Искры на ветру

Глава 1

Инквизитор Грегорион Нокс вышагивал по сводчатому коридору Великого Храма Троих в Энгатаре. Сейчас, незадолго до полудня, здесь было безлюдно, и гулкие шаги окованных железом сапог отдавались эхом в древних залах, помнивших ещё Эдельберта Завоевателя. Веками здесь устраивались молебны перед великими битвами, заключались династические браки и нарекались дети, позже прослывшие мудрыми правителями или жестокими тиранами.

Солнечный цвет, окрашенный цветным стеклом витражей, падал на строгое лицо инквизитора, делая его разноцветным, но, увидь его кто-то, едва ли это зрелище показалось бы ему забавным. Инквизитор был на голову выше ростом любого из своих коллег, а шириной нескладной фигуры со спины напоминал медведя, так что костюм ему приходилось шить на заказ. В Храме о Грегорионе говорили, что его тяжёлые грубые черты лица будто высечены из камня неумелым скульптором. Кто-то болтал, будто инквизитор никогда не улыбается, а иные утверждали, что однажды видели на его лице улыбку. Но и те, и другие врали.

Глаза серого стального оттенка всегда непоколебимо глядели прямо на собеседника, отчего тому становилось неловко. Поговаривали даже, что инквизитор попросту не умеет отводить взгляд. Его прямота и немногословность в общении и вовсе стали предметом шуток.

Навстречу инквизитору шла женщина с мальчишкой лет семи. Проходя мимо, она прижала сына к себе, глядя на Нокса со смесью страха и благоговения. Что-то ёкнуло в душе служителя Церкви, где-то глубоко, под толстой бронёй невозмутимости. Когда-то он и сам был таким мальчишкой, вот только некому было прижать его к себе и защитить от угроз этого неспокойного мира.

Грегор Нокс был шестым ребёнком в семье землевладельца, которому принадлежал надел в несколько акров в Южном краю неподалёку от Биргинхема, поэтому служители столичного храма традиционно считали его «южанином». После рождения мать успела лишь наречь его именем Грегор и вскоре после родов отдала душу богам. Убитый горем отец всю оставшуюся жизнь испытывал к сыну смешанные чувства.

Будущий инквизитор рос в окружении четырёх сестёр и всего одного брата, и все они, так или иначе, разделяли мнение отца, при случае называя Грегора проклятьем семьи и убийцей матери. До одиннадцати лет он влачил тоскливое существование младшего сына, ощущая себя чужим в собственной семье. Сёстры жили разгульно, неумело это скрывая, а на старшего брата, будущего наследника имения, вешались все окрестные девки.

Однажды старшая из сестёр сбежала со странствующим рыцарем. Грегор их заметил, но сестра дала ему серебряный марен за молчание. Спустя неделю её изуродованное тело выловили в реке. Кто-то умело сбрил её роскошные каштановые волосы острой бритвой и вырезал на коже демонические знаки. Такое событие не могло не привлечь внимание инквизиции Храма Троих, и дом Ноксов посетил Агемар Соррен, который при первой встрече показался мальчику стариком. С седыми прядями в чёрных волосах, покрытым шрамами лицом, одноухий и одноглазый. Он по очереди задавал вопросы каждому члену семьи, начав с отца, и до юного Грегора добрался только поздней ночью.

— Ты знаешь, кто я, мальчик? — спросил старик, закрыв дверь и не сводя с Грегора пристального взгляда единственного целого глаза. — Знаешь, зачем я здесь?

— Инквизитор, — не мешкая ответил тот. — Мою сестру убили злые люди, и вы пришли помочь. Хотите найти их. И покарать.

— Верно, но лишь отчасти. Злых людей обязательно найдут, но я пришёл сюда выяснить, не растут ли корни скверны из её семьи. Ты любил свою сестру?

— Не знаю… — честно ответил Грегор. — Но она не заслужила такого. Никто не заслужил.

Старый инквизитор на мгновение задумался. Долгие размышления — непозволительная роскошь для его профессии.

— Похоже, тебя здесь не очень-то любят.

— Я убил свою мать. Когда родился. Так мне говорят.

— В жизни не видел, чтобы младенец кого-то убил, — инквизитор улыбнулся краем покрытых рубцами губ. — Твоя мать дала тебе жизнь, отдала всю себя без остатка. Это великая жертва. Мы, инквизиторы, занимаемся тем же, жертвуем собой ради блага людей. Чтобы то, что произошло с твоей сестрой, случалось как можно реже. Ты прав. Никто не заслуживает такой участи.

— Тогда я тоже хочу стать инквизитором! — выпалил мальчик.

Грегорион едва заметно улыбнулся, вспомнив собственную детскую горячность. Тогда ему было одиннадцать, но лишь спустя годы он понял, что Агемар Соррен специально выстроил разговор таким образом. Инквизитор поговорил с отцом мальчика. Сначала тот не решался расстаться с лишней парой рабочих рук, но, стоило ему услышать, что, став инквизитором, Грегор потеряет право наследования, он с лёгкостью отпустил нелюбимого сына из дома.

Соррен отвёз Грегора в Риген, где на долгие годы домом ему стала крепость-монастырь святого Вигилия, покровителя инквизиторов. Многие века она, словно кузница, ковала вернейших служителей Церкви Троих, их карающую длань. Заготовками в этой кузнице служили мальчишки и юноши, смело ступившие на путь святого воина. Наковальней были суровые условия жизни в её стенах, молотом — тяжелые тренировки тела и духа, а в роли пылающего горна выступала боль. Именно эта боль закаляла инквизитора, делая его безжалостным орудием Церкви, несущего смерть хоть культисту, хоть магу-отступнику.

Для мальчика Агемар Соррен стал единственным настоящим другом в этом далёком от дома краю, но их дружбе было не суждено продлиться долго. Через семь лет, Агемар погиб от ран после боя с лидером демонического культа. Только тогда Грегор узнал, что «старому инквизитору» было всего тридцать девять. Только тогда он по-настоящему понял значение ходившей в монастыре поговорки: «редкий инквизитор доживает до старости, но каждый доживает до седин».

После этого случая Грегор Нокс ещё более ожесточился. Закончив обучение, он сменил имя на Грегорион и вернулся в Энгату. Первым делом он нанёс краткий визит семье, которая ожидаемо приняла его без восторга. Из-за неурожаев дела у отца шли неважно, и тот тяжело запил. Увидев сына, он не узнал его, или не пожелал узнавать, так что Грегор, не задерживаясь, отправился в Энгатар, где поступил на службу Храма. Вскоре ему стало известно, что в имении его отца случился пожар и все, находившиеся в доме, погибли. По слухам уцелела лишь одна из сестёр, но и та пропала без вести.

С тех пор минуло уже шестнадцать лет. Грегорион Нокс пережил войну, гибель близкого друга, всех родных, множество коллег-инквизиторов. В этом году ему должно было исполниться тридцать девять. Грегорион с беспокойством ждал этого года. Он запомнил это как роковой возраст инквизитора и, хоть внешне был совершенно спокоен, в глубине души его охватывало смутное беспокойство, грозившее перерасти в страх, непозволительное чувство для инквизитора.

Эти мысли грызли его душу даже сейчас, когда он ступал по блестящему мраморному полу Храма, и продолжали бы делать это и дальше, если бы путь ему не преградил почтенного вида старец с бородой, доходившей до груди, облачённый в белоснежную сутану с серебряными лентами. Его седовласую голову венчал столь же белый клобук, украшенный знаком Троих: треугольником, стороны которого пересекал круг. То был символ единства трёх богов, Холара, Тормира и Сильмарета, искусно вышитый серебряной нитью. В этом церковь строго следовала догматам «Триединого пути»: золото для правителей земных, а серебро для правителей небесных.

Инквизитор с почтением опустился на правое колено перед одним из тех немногих, перед кем он должен был это делать: главой Церкви Троих, его святейшеством патриархом Хельдериком.

— Грегорион, сын мой, — по-отечески мягко сказал патриарх. — Я ведь велел не ходить здесь в этих сапогах. Они царапают мрамор.

Хельдерик был единственным, кто умел смотреть на инквизитора сверху вниз, даже несмотря на разницу в росте.

— Желали меня видеть, Ваше святейшество, — проговорил низким голосом инквизитор, будто не услышав замечания, но после выжидающего взгляда патриарха добавил: — Прошу прощения. Я решил, дело срочное.

— Желал. И дело действительно срочное, хотя и не настолько, чтобы обсуждать его в коридоре. Идём.

Грегориону доводилось бывать в приёмной патриарха, но на этот раз Хельдерик привёл его в свою опочивальню и запер дверь изнутри. Несмотря на распахнутые окна в комнате было душно, а судя по убранству, патриарх не был избалован роскошью.

— Итак, теперь я могу говорить свободно. Ты один из вернейших слуг Церкви, сын мой. Ответственный и надёжный, способный жёстко отстаивать интересы церкви, правда, и тебе не мешало бы иногда проявлять гибкость. Надеюсь, ты понимаешь, о чём речь. Мельник Харрис из предместий…

— Был заподозрен в пособничестве демоническому культу, — железным басом проговорил Грегорион и тут же осёкся, осознав, что перебил его святейшество.

— Но лишь заподозрен, — спокойно ответил патриарх, чуть нахмурив брови. — Ты выломал дверь, когда тебе не открыли, и брат инквизиции действительно вправе так поступать на требование. Однако то была ночь, и мельник спал.

— Я намеревался застать его врасплох, чтобы он не успел ничего спрятать.

— А после выбил ему передние зубы, когда он закономерно стал этому возмущаться и покрывать тебя руганью.

— Среди ругательств были богохульства. Тем не менее, обыск состоялся. Харрис доказал свою невиновность.

— Но какой ценой? Сорванную с петель дверь церковь возместила, однако вырастить новые зубы не в силах даже искуснейший из служителей Троих.

Инквизитор опустился на колено, однако даже так оказался едва ли ниже патриарха.

— Пред ликом богов и людей, Троих и многих, — проговорил он, покорно опустив голову, — прошу ваше святейшество простить меня. Такого больше не повторится. Если желаете меня отстранить, я готов сейчас же отправиться визитатором в любой из монастырей…

— На таком наказании настаивал епископ Велерен. Но боюсь, сын мой, порой ты проявляешь чрезмерное усердие и в этой службе. Настоятель Обители праведной воли жаловался, что ты

— Первым делом братья Праведной воли повели меня в винный погреб и предложили отведать вина. Я сделал вывод, что они хотят меня напоить, а значит монастырю есть что скрывать.

— Тогда ты составил достаточно подробный отчёт, — усмехнулся патриарх Хельдерик. — В спальне течёт крыша, брат-приор обут не по уставу, а в «Триедином пути» не хватает заглавной страницы. Разумеется, настоятель дал ответ и принял меры по каждому из этих случаев, а твоя внимательность достойна похвалы… Однако ради этого ты весь день допрашивал монахов с глазу на глаз и на целые сутки остановил жизнь монастыря. Все мы служим Троим, Грегорион, однако негоже твоему рвению препятствовать праведному труду наших братьев.

— В таком случае я готов снова пойти на службу в скрипторий, ваше святейшество.

— Епископ Альвин именно это и предложил, — вздохнул патриарх. — Но на этот раз мы не будем отбирать у переписчиков хлеб. К тому же было бы наивно верить, что ты и впрямь больше никогда не нарушишь кодекс. Слишком уж хорошо я тебя знаю. Нет, отстранять тебя снова я не собираюсь. Напротив, дело, которое я собираюсь тебе поручить, требует тех качеств, которыми обладаешь именно ты. В том числе, скажем так, проявлять инициативу.

По городу разносился звонкий звук утреннего колокола. Патриарх прокашлялся и продолжил.

— Мне необходимо знать, что происходит в Вальморе. Слишком давно мы не получали сведений с острова. Пусть церковь и не держит остров в ежовых рукавицах, но совсем упускать его из виду мы не можем. Академия — дикий сад, в котором без присмотра может расцвести что угодно, от опасного вольнодумства до некромантии и демонопоклонничества.

Вероятно, патриарх ждал от Грегориона вопросов, но тот лишь невозмутимо молчал.

— Официально ты отправишься туда с инспекцией, — продолжил Хельдерик, — и маги, как подданные его величества, будут обязаны впустить тебя. Истинная же твоя цель будет куда важнее. Я не желаю обвинять никого раньше времени, но, как известно, рыба гниёт с головы. Стало быть, твоя задача — добраться до архимага Вингевельда, расспросить его обо всём, что может быть полезно.

— Не лучше отправить Ривальда? — вдруг заговорил инквизитор. — Он хороший переговорщик.

— Твоей задачей будет слушать, а не говорить. Пусть маги увидят в тебе громилу, которого недалёкий патриарх послал шпионить за ними, пусть они лгут тебе, беспечно уверенные в себе. Ты же прекрасно сумеешь распознать ложь, и понять, что именно они скрывают.

— Понимаю, ваше святейшество.

— Только, умоляю, действуй осторожно. По крайней мере, не позволяй себе вольностей, как с тем мельником. Не забывай, что маги не привыкли, что Церковь вмешивается в их дела, а значит не стоит действовать излишне ретиво. Любые конфликты с Академией обойдутся нам слишком дорого.

— Так значит, мне предстоит пересечь море, — задумчиво проговорил Грегорион.

Он уже очень давно не был на корабле. Давнее морское путешествие из Ригена в Энгату больше всего запомнилось инквизитору морской болезнью.

— Отплывёшь из Хельмара, — патриарх подошёл к кровати и извлёк из-под матраца запечатанный серебристый цилиндр. — А это тебе поможет. Внутри письмо, передашь его капитану Корваллану в тамошнем порту. Оно послужит пропуском на корабль, что отвезёт тебя в Вальмору и обратно. К тому же, там дальнейшие указания для него лично, потому тебе распечатывать послание запрещается.

— Когда я должен отправляться?

Грегориону доводилось встречаться с магами, но на этот раз предстояло в одиночку отправиться в самое их логово. Несмотря на извечную уверенность в собственных силах, порой доходившую до фанатизма, где-то в глубине души инквизитора появилась едва заметная тень волнения.

— Я даю тебе время на приведение в порядок дел и подготовку к поездке, — заключил патриарх, отпирая дверь. — Все расходы возьмёт на себя церковь. А теперь, сын мой, ты волен идти.

Инквизитор поднялся на ноги, вновь преклонил голову в знак прощания и покинул опочивальню. Коридоры были безлюдны, приближалось время обеда, и Грегорион, выйдя на улицу, направился в монастырь Святого Беренгара, что стоял совсем неподалёку от Храма. Женская и мужская части монастыря представляли собой здания, стоящие друг напротив друга, однако пищу их обитатели всё-таки принимали вместе. С ними трапезную посещали и инквизиторы, карающие длани Троих.

По пути мимо Грегориона промчались двое юношей в бурых послушнических одеждах. Смеются, торопятся, будто на всех не хватит. Молодёжь. Несколько лет назад он увидел, как стайка таких юнцов разглядывает похабные картинки. Другой бы инквизитор просто прошёл бы мимо или в порыве праведного гнева разорвал бы рисунки на мелкие кусочки. Но Грегорион поступил иначе. Он решил выяснить, кто был тем умельцем, что нарисовал этих девиц. Им оказался молодой чтец из бывших солдат, недавно вернувшийся с войны и принятый к Храму. Он рисовал и продавал рисунки охочим до женских прелестей послушникам. Узнав об этом, Грегорион явился к нему в комнату после вечерней молитвы с серьёзным разговором.

Тот умолял инквизитора никому об этом не рассказывать, ведь за такое послушника могли сурово наказать или даже изгнать, а идти ему, сироте, было некуда. Инквизитор пожалел беднягу и пообещал, что об этом случае никто не узнает, но только при условии, что горе-художник перестанет смущать неокрепшие умы и займёт свой досуг более подходящим занятием.

Чтец с радостью согласился, но вскоре среди служителей Храма Троих поползли грязные слухи о Грегорионе, мол, молоденькие послушники ему куда интереснее женщин. Хоть инквизитор и догадывался, откуда растут ноги у этих сплетен, ему не удалось выяснить наверняка, и это задевало его больше, чем само их содержание.

Обычно Грегорион приходил в трапезную немного заранее и садился за отдельным столом у стены, чтобы насладиться несколькими минутами тишины до того, как служители церкви начнут заполнять помещение. Сегодня же его задержал патриарх и там было уже полно народу. Послушники, монахи, инквизиторы — все они делили одну трапезную, но каждый занимал предназначенную для него часть. Тихо перешёптывающиеся молодые послушники сидели у входа, суровые инквизиторы — чуть поодаль, в середине трапезной. Молчаливые и отрешённые монахи же занимали места в самой глубине трапезной.

Между столами сновали девушки в бурых мантиях, чьи волосы скрывали такого же цвета платки. Для них у Церкви была уготована особая роль. Стать частью инквизиции или получить сан они не могли, но только послушнице дозволялось с благословения настоятельницы изучить искусство врачевания и сменить бурую мантию на белую, став белой сестрой Ордена Аминеи.

Те же из них, кому подобные занятия были не по душе, после пострига надевали серое и занимались тем же, чем и мужчины-монахи: молились, переписывали книги и рисовали к ним иллюстрации, пели священные гимны и участвовали в богослужениях.

Впрочем, некоторые на всю жизнь так и оставались послушницами. Они стирали одежду служителей храма, ухаживали за садами и разносили еду в трапезной, прямо как та девушка, что сейчас направлялась к столу Грегориона с миской похлёбки.

Инквизитор тяжело вздохнул. Хоть он не видел её лица, но знал её имя и знал, зачем она идёт к нему. Из-под бурого платка виднелась прядь волос мышиного цвета. Послушница поставила миску на стол, но не ушла.

— Здравствуй, Грегорион, — кротко проговорила она после недолгого молчания.

Инквизитор кивнул. Он не любил разговоров за едой и уж тем более не желал говорить с ней.

— Говорят, епископ Велерен собирается сделать из одного монастыря новую крепость для подготовки инквизиторов. Туда отправят самых умелых и опытных…

Вкрадчивый лепет девушки странным образом выделялся среди стоявшего в трапезной гомона.

— Сплетни послушнице не к лицу, — сказал инквизитор, не поворачивая головы.

— Но ведь я знаю, как ты любишь своё дело. Ты бы не хотел уезжать… А ещё… Епископ ведь духовник короля. Его величеству нездоровится, наедине он остаётся только с его преосвященством, и я слышала…

— Агна, — негромко, но строго произнёс инквизитор, — мне это не интересно.

Он взглянул на девушку и добавил:

— Спасибо.

Из другого конца трапезной донёсся громкий женский голос:

— Агна! Бегом на кухню! Еда сама себя не разнесёт!

Послушница поджала губы и, печально вздохнув, зашагала прочь.

Остаток дня Грегорион провёл за книгами и молитвами. Книги ему нужны были, чтобы получить более полное представление об Академии и магах, а молитвы — он просто привык молиться, полагая, что Трое услышат его лучше, если он чаще будет это делать. Он просил милосердного Холара смирить его дух, проявить к нему милость и даровать прощение за всех тех, кого он когда-либо несправедливо осудил. Молил Сильмарета-заступника, дабы тот указал верный путь ему и всем тем, кто ошибётся, встав у него на пути. И, наконец, обращался к Тормиру, стражу справедливости, прося справедливого суда для всех отступников и врагов рода людского, коих сокрушит его инквизиторский молот.

После вечерней молитвы Грегорион Нокс направился в арсенал. Так именовалась пристройка близ храма, где инквизиторы могли получить снаряжение для борьбы с врагами церкви. Если с культистами помогала справиться старая добрая сталь, то призванных демонов серьёзно ранить могло только серебро. Здесь же стоял стеллаж, на котором покоились склянки с освящённой водой, но инквизитор привык рассчитывать на силу оружия, считая, что возни со склянками было больше, чем пользы от них.

Служителям церкви запрещалось пользоваться клинками, поэтому они довольствовались молотами, палицами и цепами. Один из таких молотов изготовили специально для могучего Грегориона: только ему хватало сил сражаться этим оружием. По этой причине он, единственный из инквизиторов, дал оружию имя, назвав его Броннхильдом, в честь короля-праведника, что правил западными краями задолго до завоевания Энгаты Ригеном и который, по преданию, изгнал с земель Энгаты вампиров.

Грегорион любил свой молот. Он точно знал, что в нём семь фунтов и семь унций веса, а длина рукояти составляла ровно пять футов. После каждого возвращения в арсенал инквизитор чистил его до блеска. Один вид огромного Грегориона с не менее огромным оружием внушал парализующий ужас в сердца культистов, а заострённый посеребрённый край Броннхильда, стремительно летящий в их голову, обычно был последним, что они видели в своей отравленной пороком жизни.

Инквизитор взял молот с деревянной подставки, в руку легла приятная тяжесть. Он взмахнул им несколько раз и отложил в сторону. Его он обязательно возьмёт с собой: ни на что другое в таком важном задании Грегорион не мог положиться больше.

Теперь следовало позаботиться о защите. К счастью, кроме молота для Грегориона изготовили кольчугу с вкраплениями серебряных колец и пластинами на груди. Конечно, он мог бы попытаться натянуть на себя что-нибудь, предназначенное для других инквизиторов, но эта затея была обречена на провал. Однажды он на спор порвал на себе кольчугу, что была ему не по размеру. Для этого ему оказалось достаточно слегка нагнуться и напрячь спину.

Остальная одежда у него была собственной, включая тяжёлые сапоги с окованой подошвой, в которых ходить мог, наверное, только сам инквизитор. И не столько из-за тяжести, сколько из-за внушительного размера его ноги. Шлемом Грегорион не пользовался — редкий противник был достаточно рослым, чтобы ударить его по голове. Так что в путешествие он решил взять широкополую шляпу, чтобы весеннее солнце не жгло его коротко стриженные волосы медвежьего цвета. А вот и дорожный плащ. Грегорион оставил его здесь только вчера, а кто-то уже успел наступить и оставить на нём грязный отпечаток сапога. Инквизитор сел на скамью и принялся тереть плащ рукавом, как вдруг услышал знакомый женский голос:

— Очередное самоубийственное задание?

Она подошла к двери арсенала как всегда неслышно, но инквизитору было достаточно голоса, чтобы понять, кто навестил его в этот поздний час. Юная, скромная, в буром одеянии послушницы, скрадывавшем фигуру и прячущем волосы. И только Грегорион знал, что её волнистые локоны цвета красного вина, а веснушки на лице играли подобно солнечным зайчикам, когда она улыбалась.

— Здравствуй, Марта, — пробасил Грегорион, не оборачиваясь.

— Я не видела тебя за ужином и решила принести еду сюда. Но получишь ты её, как только ответишь на вопрос.

— Его святейшество отправляет меня в Вальмору.

— Это ведь так далеко… Неужели больше послать было некого?

— Патриарх мне доверяет.

— Просто мне тебя не хватает. Даже когда ты отлучаешься ненадолго, я молюсь всем богам, а теперь ты и вовсе пропадёшь на… Сколько займёт путь туда и обратно? Месяц? Больше?

Грегорион обернулся. Девушка сжимала в руках свёрток, а её карие глаза глядели прямо на него строго и пронзительно. Она была вторым человеком, после патриарха, кто мог смотреть на инквизитора подобным образом и единственной, чей взгляд мог его смутить. Он поднялся с колен и сделался в полтора раза выше девушки, но она и не думала отступать.

— Мы ведь видимся, не так ли?

— Но только украдкой. А мне хочется видеть тебя чаще. И быть рядом, — девушка смягчила выражение лица и положила руку на грудь инквизитора. — Сегодня мне приснился плохой сон. Знаешь… совсем плохой. Ужасный.

— Плохие сны — всего лишь сны, — Грегорион накрыл кисть девушки своей огромной в сравнении с её ладонью и улыбнулся.

— Так редко вижу твою улыбку, — проговорила Марта. — И каждый раз, провожая тебя, боюсь не увидеть её вновь. Помнишь ту заброшенную деревню два месяца назад?

— Культ Адского Хлада. Поклонение Глацию, повелителю Коцитоса, восьмого круга…

— Я не о том, Грег.

Из всего окружения только от Марты Грегориону было приятно слышать сокращение своего имени. Остальные если и называли его так, то только в шутку между собой, пересказывая друг другу набившие оскомину байки о нём.

— Тебя в тот раз чуть не убили, — продолжила девушка. — Когда ты вернулся, ран было столько, что хватило бы, чтобы прикончить двоих.

— Но ведь я жив…

— Но ведь ты человек, Грег! — она прижалась к широкой груди инквизитора, и он приобнял её рукой. — Ты сделан не из железа и не из камня, что бы там о тебе не болтали злые языки. Каждый раз, когда ты уезжаешь, я стираю колени в кровь у алтаря, покуда ты не вернёшься. Ты ведь знаешь… Знаешь, как дорог мне.

— Ты мне тоже. Но к чему ты ведёшь?

— Говорят, многие инквизиторы скоро останутся не у дел.

— Тоже слышал об этом.

— Мне об этом рассказала Агна. По секрету, — в голосе девушки появился холодок. — А откуда это известно тебе? Вы с ней виделись?

— Она пыталась поговорить со мной в трапезной. Предлагала замолвить слово обо мне перед епископом.

— Когда же эта змея оставит тебя в покое… — вздохнула Марта, сильнее прижавшись к Грегориону. — Ты ведь знаешь, она вьётся возле тебя, чтобы досадить мне. Надеюсь, скоро её переселят из нашей кельи. Надоело видеть её каждый день. Вся такая кроткая, послушная, аж тошно…

— По крайней мере, теперь она долго не будет мне досаждать.

— Да, наверное. И переключится на кого-нибудь другого. Помнишь ту историю с ней и сиром Гильямом? Она до сих пор хвастается синяками.

— Она получила то, чего хотела.

— Да, её всегда привлекали такие, как он. И как ты. Сильные… Но она не знает тебя, ты не такой, как Гильям Фолтрейн. Он и мизинца твоего не стоит!

Инквизитор едва заметно усмехнулся, а Марта, казалось, вложила в объятья все свои девичьи силы.

— Хочешь меня задушить, чтобы я никуда не поехал? — спросил Грегорион.

— И в мыслях не было! — девушка испуганно отпрянула от него. — Но умоляю, будь осторожен. В дальнем пути столько опасностей…

— Этот путь дальний для людей, но не для богов. Их милостью, беды обойдут меня стороной. Пусть это будет испытанием моей веры.

— Да, ты прав. Но всё же боги не желают избавить меня от ужасов, что я вижу ночами. Ужасов, которые могут тебя ждать.

— Пусть тебе снится, как я разбиваю их силой веры, — Грегорион прикоснулся губами ко лбу девушки.

— И силой Броннхильда? — Марта подняла голову и улыбнулась.

— И его силой тоже, — инквизитор вновь улыбнулся.

Девушка обняла руками его шею и их губы слились в поцелуе.

— Знаешь, — вкрадчиво прошептала она, — уже так поздно. Здесь никого не будет до самого утра. У тебя ведь есть ключ? Нас никто не побеспокоит.

— Но тебя хватятся в монастыре.

— Брось, никто не поднимет шум из-за одной послушницы…

Раздался тихий щелчок запираемой двери. Всякий, кто этой ночью, проходя мимо арсенала и заинтересовавшись доносившимися оттуда звуками, подглядел бы в замочную скважину, навсегда отбросил бы глупые слухи, ходившие о Грегорионе Ноксе.

Следующим утром инквизитор направился в хранилище, где получил увесистый мешочек монет для путешествия. Он попрощался с немногочисленными приятелями, закончил последние приготовления и отправился в монастырскую конюшню. Неуклюже передвигаясь по ней, он разбудил задремавшего конюха, и, взяв выносливую церковную лошадь, поехал в долгий путь на запад, в сторону моря.

Глава 2

Первым, что ощутил Маркус Аронтил, когда очнулся, был вкус морской воды, горький до тошноты. Он попытался открыть глаза и тут же зажмурился от яркого солнца. Превозмогая ужасную слабость, маг перевернулся на бок и ощутил щекой сухой песок. Ветер задувал его в лицо, но, по крайней мере, не было качки.

Маркус попытался встать. Он приподнялся на локтях, но его тут же стошнило морской водой. Изрядно же он наглотался. Воспоминания хлынули мутным потоком. Корабль, шторм, морское чудовище, гибель капитана — всё это слилось в жуткую и сумасбродную картину, в нечто нереальное. Могло ли такое в самом деле с ним произойти? Голова гудела, а руки и ноги едва слушались, но лежать дальше было нельзя.

Кажется, из воды его вытащил Тиберий… Значит, он тоже уцелел. Маг осторожно поднялся на ноги и осмотрелся, пытаясь сохранить равновесие. Вот, в нескольких шагах лежит кусок корабельной обшивки. Судя по всему, этот кусок дерева и послужил плотом. От него в разные стороны расходились следы. А вот прямо сюда ведёт глубокая и широкая борозда. Это волокли его, Маркуса.

Маг проследил взглядом следы, ведущие к камням неподалёку, и вздохнул с облегчением. Там, подперев голову кулаком, сидя дремал молодой парень с курчавыми чёрными волосами. Маркус зашагал к нему, то и дело кашляя и плюясь в тщетных попытках вывести солёный привкус во рту. Аэтиец встрепенулся, помотал головой, но, увидев идущего мага, устало улыбнулся. С виду он был совершенно измотан, но взгляд выражал искреннюю радость.

— Маркус! Вы, наконец, пришли в себя. Вы пролежали несколько часов, я уже опасался худшего.

— Даже не представляешь, как я рад тебя видеть, Тиберий. Теперь я навеки твой должник. Но где мы? Нас выбросило на один из Хельмовых островов?

— Нет, похоже, шторм застал нас неподалёку от берегов Энгаты.

— Почему вы решили, что мы на большой земле?

— Так сказали местные, когда пришли поживиться тем, что выбросило на берег, — Тиберий поднялся на ноги и потянулся. — Здесь неподалёку рыбацкая деревня. Остальные направились туда, а я остался ждать, пока вы очнётесь.

— Остальные?

— Да. Кроме нас выжили несколько матросов, а ещё тот старик из Анмода. Раб-нуаммарец погиб, мы видели, как его придавило балкой и потянуло ко дну. Но его хозяин, кажется, совсем не горевал, лишь прошипел мне что-то, когда я спросил его об этом. Жалкая, ничтожная жизнь спасена, — нахмурившись сказал Тиберий. — Впрочем, наивно ожидать от анмодца иного.

— Вижу, студёные воды Закатного моря понемногу вымыли из тебя идеалиста? — прокашлявшись, заметил Маркус. — Нет в этом мире справедливости. Иначе я бы сейчас проснулся в собственной кровати, а не здесь.

— Что верно, то верно, — вздохнул аэтиец. — Кстати, ещё выжила Иллерен, эльфийка. Я предлагал ей остаться здесь и подождать, однако, она предпочла добираться до деревни в одиночку. Не думаю, что эльфийская девушка найдёт поддержку среди местных жителей. Но, кажется, у неё были при себе деньги…

— А мы? Что у нас осталось? — встрепенулся маг. — Моё довольствие, видимо, пошло ко дну вместе с кораблём. Как и мои вещи.

Неожиданно для себя самого Маркус чихнул так, что в голове зазвенело.

— Пожалуй, туфли лучше высушить как следует. Крепким здоровьем я никогда не славился, и быстро подхвачу простуду или чего похуже. Уж поверьте, болеющий маг огня — не самое приятное зрелище. И не самое безопасное к тому же.

— Обыщем берег! — нашёлся Тиберий. — Наверняка, найдётся что-то, до чего местные добраться не успели. Впрочем, их, в основном, интересовало дерево. Даже пытались утащить наш плот, но он оказался слишком тяжёлым.

За следующий час Маркус и Тиберий, разделившись, тщательно прочесали пляж. Удивительно, но местные оставили нетронутыми немало любопытных вещей. Например, латунный компас с именной гравировкой капитана. Это устройство не отправилось вслед за своим владельцем лишь из-за футляра, сделанного из лёгкого и пористого дерева, подобных которому Маркус никогда не видел. Правда, крушение его не пощадило, и стрелка теперь навсегда замерла в одном направлении.

Уцелела и медная подзорная труба. Её даже можно было бы использовать по назначению, если бы не треснуло стекло и внутрь не набился ил.

Но самым полезным оказалась деревянная шкатулка с десятком монет внутри, которую совершенно случайно обнаружил Тиберий. Он присел отдохнуть на огромный кусок мачты и заметил уголок, торчащий из песка.

Этой находке Маркус обрадовался несказанно. По крайней мере, теперь им будет, на что поесть, да и пешком идти не придётся. Но тут же маг понял, что не знает, куда отправляться дальше, ведь цель его поездки могла быть абсолютно где угодно. Впрочем, вскоре он определился, что двигаться нужно в Дракенталь. Именно там он обнаружил рыжего худого мальчишку много лет назад. Не самая плохая версия, особенно когда зацепиться больше не за что.

Взвесив все за и против, было решено добраться до ближайшей деревни, чтобы, во всяком случае, перевести дух. Хоть голод уже давал о себе знать, но острый запах подгнившей рыбы, который донёс ветер, напрочь отбивал аппетит.

Не успели они покинуть песчаный пляж, как им встретился молодой паренёк с сетью, перекинутой через плечо. На вопрос, далеко ли до Хельмара, он указал рукой вдоль берега и добавил, что до города пара часов пути. Потом он спросил, не голодны ли путники и, когда те признались, что не ели ничего со вчерашнего дня, предложил им отобедать в доме его матери. Маркус с радостью согласился, хоть и посетовал, что у них с собой не так много денег.

— Бросьте! — засмеялся молодой рыбак. — Принять волшебника в доме — к хорошему улову. Все соседи завидовать будут!

— Как же ты понял, что я волшебник? — поинтересовался Маркус, полагая, что нынешний вид никак не мог его выдать.

— Так по рукам вижу, что не плотник. И говорите иначе. Да и по песку ступаете так, будто босиком в жизни никогда не ходили.

— Хехе, что верно, то верно, — усмехнулся маг.

Маркус поймал себя на мысли, что ему это даже нравится, хоть он и не мог припомнить, когда в последний раз ходил по земле без обуви. Маг даже немного расстроился, когда песок уступил земле и камням и пришлось снова надеть туфли.

— А ваш приятель? Он откуда будет?

— Я из Алестии, что в Аэтийской империи, — отозвался Тиберий.

— Видать, дальние края, я про них даже не слыхал, — наморщил лоб юноша. — Это дальше Энгатара? Или островов Миррдаэн?

— Гораздо дальше, — улыбнулся аэтиец.

Дальнейший путь прошёл в попытках Тиберия объяснить несмышлёному рыбаку, где расположена Аэтийская империя. Примерно к тому времени, когда Тиберий в своём объяснении дошёл до того, что попытался пояснить, насколько далеко отсюда Алестия, измеряя путь в расстояниях до Энгатара, они достигли рыбацкой хижины. Там их встретила женщина. Она была не стара, но полная тяжёлого труда жизнь заставила красоту молодости угасать раньше времени. Волосы выгорели на солнце, руки изрезаны сетью, а на ноге след от укуса.

Несмотря на это, она приняла гостей довольно тепло, хоть и с некоторой настороженностью. Дымящаяся рыбная похлёбка, поданная в глиняных чашках, была съедена моментально. Даже Маркус, довольно прохладно относившийся к рыбе, не смог устоять.

— Нечасто у нас бывают гости, — сказала женщина, убирая посуду. — И уж совсем редко волшебники. Вы ведь из волшебной школы по ту сторону моря, верно?

— Да. Я был там деканом факультета Огня.

— Огня! — испуганно всплеснула руками женщина. — Снова огненный маг!

— Снова? Кто же был до того? — удивился Маркус.

— Сынок, как его звали, помнишь?

— Кажется, Миранус или Миренус. Не припомню, имена у вас уж больно мудрёные.

— Мирениус, — пробормотал маг. — Наверное, это было пару месяцев назад?

— Ага. А вы откуда знаете? Вы, наверное, ещё провидец или вроде того, да? — загорелся юноша.

— Нет, просто я знал этого человека. Он был моим коллегой, — мягко проговорил Маркус и, увидев непонимание на лицах рыбаков, добавил: — Работали мы вместе. В Академии. Архимаг отправил его в отставку из-за возраста, хотя все мы понимали, что это вздор. Мирениус ещё мог дать фору многим молодым магам. Но что же он делал в ваших краях?

Женщина поджала губы, посмотрела на сына и вышла из хижины. Мальчик проводил её со вздохом.

— Мама не любит этой истории. Я его нашёл, когда из города возвращался. Прямо на дороге, чуть живого. На него будто волк напал, одежда изорвана, израненный, в крови. Ну, я его на спину подхватил и сюда. Быстро он оклемался для старика, надо сказать, вот только рассказывать, что с ним случилось, отказался наотрез. Говорит, мол, разбойники напали. Но я вам так скажу, какие тут могут быть разбойники? По этой дороге рыбаки из деревни в город только и ходят, а с нашего брата и взять нечего, разве только свежей трески. А ещё вот что скажу, пока мама не слышит, — паренёк заговорил тише. — Не мог человек такого с ним сотворить.

— В каком это смысле, — нахмурился Маркус.

— Ну, — юноша запнулся, — знаете, с него будто кожу содрать хотели. И следы такие, будто бы от спрута, но какие спруты так далеко от берега? Не, то нечисть была какая-то!

— Будет тебе, Уилл, гостей пугать, — строго прервала его мать, вернувшись в дом. — Лучше отцу сеть отнеси. Он ждать не любит, надерёт уши-то!

Побыв в хижине ещё немного и съев ещё по миске похлёбки, Маркус и Тиберий покинули гостеприимный дом и направились в Хельмар.

— Что бы это всё могло значить… — бормотал маг.

— Да мало ли, что в этих краях водится, — зевнул Тиберий. — Вдруг и в самом деле волки или разбойники. Говорит, человек такого сделать не мог? Знаете, я как-то читал одну книгу по пыточному делу, так там…

— Нет. Это как-то связано, — перебил Маркус. — Я что-то такое знал. Вертится в голове, уже вот-вот…

Рыбаки сказали, Мирениус отправился на Запад. Но сейчас важно не это. Спрут, щупальца… Тварь с щупальцами, способная справиться с умелым магом. А почему именно магом? Их притягивает магия? Они охотятся за магией? За магами? Выслеживают магов? Маркус напряг память. Голова ещё не работала как следует, но мыслил он уже куда яснее, чем когда очнулся на песке. Маг вспомнил свой собственный курс обучения, словно из в прошлой жизни. Он рассказывал об этом студентам, они не слушали, но…

— Magos venator, — проговорил, наконец, Маркус. — Похоже на него.

— Это же мой родной язык! — просиял Тиберий. — Но вы, кажется, сказали, «охотник на магов»?

— Именно. Так зовут демонических тварей, способных выследить волшебника по запаху магии, исходящему от него.

— Запаху магии? — недоумённо переспросил Тиберий.

— Эманационный след, остающийся после… Постараюсь объяснить проще: они выискивают магов и медленно убивают. Сначала ранят, оставляют без сил, а потом высасывают магическую силу, пока магический канал, который питает волшебника, не иссякнет. Похоже, Мирениус подвергся нападению подобного существа. Их единственная слабость этих демонов — они предпочитают оставаться один на один с жертвой, ведь пока тварь кормится, она уязвима.А тот парень, рыбак, вероятно, её спугнул.

— И что это значит для нас, Маркус?

— Только то, что я в большой опасности. И ты тоже, если пойдёшь со мной. Эти твари не появляются в Аталоре просто так. Сами собой могут завестись черти, бесы, даже низшие демоны, но никак не венаторы. Нет, их кто-то призывает и натравливает. Пешком идти крайне опасно. Возьму в Хельмаре повозку, и да поможет мне Сэзморил добраться до Дракенталя без происшествий.

— Звучит опасно, — поёжился Тиберий. — Но если я оставлю вас сейчас, то перестану себя уважать. Раз уж Квинт Тиберий Валериан отправился на край земли, разве он может бросить человека в беде? Это совсем не по-аэтийски! Так что я отправляюсь с вами, Маркус.

— Поверьте, я ценю это. Однако, денег у нас с вами немного. Боюсь, что придётся искать способы заработка. Впрочем, я сносно понимаю в алхимическом ремесле и травах. Очень надеюсь, что мои знания пригодятся по пути больше, чем магия, ибо ничто не привлекает венаторов так сильно, как проявления магической силы. А магия огня оставляет самый яркий след.

— Я с вами до конца, — Тиберий положил руку на сердце по аэтийскому обычаю. — Conjuncte ad finem. Вместе до конца.

— Будем надеяться, что конец наступит нескоро, Тиберий, — маг улыбнулся и постарался вложить в эту улыбку всю веру в лучшее, которая, словно крошечный уголёк, всё ещё теплилась в его душе.

* * *

Карл Эльдштерн очнулся от тревожного сна, полного путанных видений, но реальность оказалась куда хуже. Было холодно, душно и сыро. Царящий вокруг мрак разгонял лишь свет, проникавший через узкое окошко двери. Алхимик сидел на жёстком лежаке в тесной камере темницы Пламенного замка, и до сих пор не мог поверить, что это происходит наяву.

Голова болела, свежие ссадины на локтях и коленях горели, словно ожоги. Его приволокли сюда прямо в том, в чём был, так что кожаная жилетка и серая рубаха оказались запачканы о грязный пол, а почти новые коричневые штаны безнадёжно порваны. «Ублюдки, — думал старый алхимик, — напасть на старика в его собственном доме и приволочь его в эту сырую нору! И чего ради!» «Приказ Дериана Рейнара… Соучастие в преступном заговоре…» — вспомнил он слова стражника. Какой, ко всем чертям, заговор, когда ему иной раз приходится просить Рию отыскать нужную склянку… Рия! На глаза старика навернулись слёзы. Куда могли деть его племянницу, он не знал, но вознамерился во что бы то ни стало это выяснить. Он, кряхтя, поднялся на ноги, и начал что есть сил колотить по двери.

— Прекратить шум! Чего надо? — раздался грубый голос с другой стороны двери.

— Где моя племянница, ублюдок⁈ Отвечай! — Карл трясся от бессилия и злости, наполнившей каждую частичку его тела.

— Ха! Неужто дверь выломать решил, дед? Побереги силы. Сейчас сообщу, что ты очнулся. А там, глядишь, и про девчонку твою чего узнаешь. С тобой как раз хотел главный поговорить.

Какой ещё главный? Неужто Рейнар. Уж сейчас Карл Эльдштерн скажет ему всё, что думает о его стражниках, темницах и заговорах. Хотя в глубине души алхимик и понимал, что ничего серьёзного он сделать в такой ситуации не сможет, ему просто хотелось выплеснуть накипевшее. Когда за дверью вновь послышались шаги, он уже был готов наброситься с кулаками на каждого, кто войдёт в камеру. Дверь со скрипом открылась, и ринувшийся в дверной проём Карл был тут же встречен толчком в живот, от которого у него перехватило дыхание и пропало всякое желание сопротивляться.

Под противный смех старик скрючился от тупой боли и упал на холодный пол камеры.

— Доброе утро! — голос принадлежал тому же стражнику, с которым алхимик разговаривал ранее. — Ну вот, Том, я ж говорил, он кинется. Дикие люди, эти имперцы, чуть что, сразу набрасываются. А старый добрый пинок в живот мигом отрезвляет!

— Смотри не переусердствуй, Хоб. Как бы у него селезёнка не лопнула. Слыхал, что Раухель сказал? На допрос он нужен целый и невредимый. Иначе оба по шее получим.

— Да чего ему будет. Я ж легонько совсем…

Пока Карла вели куда-то по тёмному коридору, ему оставалось только бубнить проклятья на родном ригенском. В конце концов, алхимик попал в помещение, которое сложно было назвать просторным, но, во всяком случае, оно было больше его камеры. Там его усадили за деревянный стол и, велев ждать, оставили одного.

Единственным источником света здесь были пара свечей в середине стола. Дышалось здесь чуть легче, но, несомненно, это место было частью той же темницы. Карл прождал несколько минут, потирая ноющий живот, и вдруг дверь распахнулась, впустив невысокого человека. Подробнее рассмотреть его Карл смог только когда тот медленно подошёл к столу, выдвинул стул и сел напротив. Лысая голова, полное чисто выбритое лицо с маленькими глазками. Незнакомец сложил руки в замок и несколько секунд пристально глядел на алхимика, не говоря ни слова. «До чего же неприятный тип», — подумал Карл.

— Для начала прошу прощения за доставленные неудобства, — наконец нарушил молчание незнакомец, — Под этими словами я имею в виду как путешествие в замок, так и сравнительно короткую, но столь же неприятную прогулку сюда. Видите ли, обстоятельства требуют немедленных действий, а промедление — роскошь, которую я, увы, не могу себе позволить.

Лысый говорил не быстро, но и не медленно, тщательно проговаривая каждое слово.

— Какого дьявола я здесь делаю? — прохрипел старик. — И кто ты, чёрт возьми, такой?

— Для начала, хочу предложить вам это, — словно не услышав вопроса, продолжал человек. Из кармана камзола он извлёк очки с круглыми стёклами и положил на стол. — Вы человек немолодой, и я счёл нужным предоставить вам очки. Прошу вас, примерьте.

Карл схватил очки и тут же надел их. Мир вокруг заметно прояснился, однако приятнее физиономия собеседника не стала.

— Прекрасно. Теперь можно перейти непосредственно к делу. Позвольте представиться, Йоахим Раухель, командующий тайной службой лорда Дериана Рейнара. Согласно моим источникам, вы Карл Эльдштерн, алхимик, уроженец Ригенской империи и брат небезызвестного Альбрехта Эльдштерна. Верно?

Алхимику было не по себе от манеры его собеседника разговаривать. Его лицо, кажется, не выражало никаких эмоций, кроме нейтральной лёгкой улыбки самыми краешками пухлых губ, голос же при этом был мягким и спокойным.

— Вернее некуда, Раухель, — огрызнулся Эльдштерн и продолжил, передразнивая интонацию собеседника: — И я буду крайне признателен, если мне предоставят сведения о том, что, во имя всех богов, я здесь забыл. И под «здесь» я имею в виду любое место, кроме моей алхимической лавки! Вы её хоть запереть догадались?

— Не беспокойтесь. Вашему имуществу не причинят вреда, оно перешло в распоряжение лорда дракентальского и надёжно охраняется. Но вот временно или навсегда — это уже зависит от вашего желания сотрудничать. Вам известно, в чём именно вы обвиняетесь?

— Да, мне сказали те ублюдки, что ворвались в лавку. Я не считаю себя виновным в этом бардаке. Кто бы ни прикончил Алистера Рейнара, я тут не причём.

— Но мы располагаем иными сведениями, — Раухель положил на стол кипу бумаг толщиной с палец. — Вот, здесь написано, что во время вашего проживания в Аймхе вы неоднократно были уличены в сомнительных экспериментах, в том числе со смертельными ядами, которые были обнаружены в вашей лаборатории в Дракентале. Верно ли это?

— Да, но в больших дозах любое лекарство — яд. Да и какой алхимик не работает с ядами? Я виновен в том, что я алхимик?

— А здесь сказано, что не так давно вы продали ингредиенты для смертельного яда? Это верно?

— Верно. Но я понятия не имею, для чего он был им нужен.

— То есть вы не исключаете, что проданный вами яд мог попасть в замок?

— С того момента, как склянка пересекает порог моей лавки, я за неё не в ответе. Скажите лучше, где моя племянница!

— До её персоны мы ещё дойдём, — не меняя голоса, мягко перебил Йоахим Раухель и взял из кипы очередную бумагу. — Также здесь написано, что вы неоднократно высказывались против Алистера Рейнара и желали ему смерти в крепких выражениях.

— Вот это уж полная брехня! — возмутился Карл. — Я приехал сюда совсем недавно и понятия не имел о местных лордах. Не говоря уже о том, что вы бы не могли этого знать при всём желании.

— А если я скажу, что у меня есть свидетели ваших высказываний, со слов которых и была сделана эта запись? — Раухель повернул голову, обращаясь к двери. — Можете войти.

Дверь раскрылась, и в комнате оказалась высокая женщина, чья пора юности давно прошла, но она явно была с этим не согласна. Морщинистое лицо с надменным выражением покрывала пудра и румяна, справа над губой красовалась мушка, а чёрные с проседью волосы собраны в пышную причёску. Она была одета в закрытое чёрное платье, скрадывающее фигуру, а руки покрывали перчатки такого же цвета.

— Вы узнаёте эту женщину, господин Эльдштерн?

— Да как же не узнать. Её сестра была замужем за моим сыном. Одно непонятно, — процедил алхимик сквозь зубы. — Какого дьявола Ида Морнераль забыла в Дракентале?

— Я уже не вправе навестить племянницу? — обиженно отозвалась женщина. — Да только, вот незадача, она попала в беду. По твоей вине, Карл.

— Для тебя я господин Эльдштерн, змея! — алхимик вскочил со стула, но всё равно смотрел на неё снизу вверх. — И не смей даже приближаться к ней, слышишь меня!

— Вижу, вы не ладите, — спокойно сказал Раухель. — Впрочем, ваши семейные отношения меня не касаются. Я пригласил госпожу Морнераль лишь для того, чтобы сообщить, что она может помочь в нашем общем деле.

— Нет у нас никаких общих дел, — проговорил Карл с ненавистью в голосе. — Особенно с ней. Эта дрянь спит и видит, как бы добраться до наследства Эльдштернов. Кажется, теперь я понял, откуда ноги у всего этого растут. Ладно, меня ты со свету почти сжила, но до Рии тебе не добраться!

— Ты дурно на неё влияешь, Карл, — произнесла Ида Морнераль, многозначительно подняв палец. — Мало того, что увёз в такую даль, так ещё впутал в эту историю с отравлением…

— Я не имею к этому отношения!

— Неужели? Я могу ещё немало рассказать о тебе, господин Раухель прекрасный слушатель.

— Послушайте! — взмолился алхимик. — Эта женщина лгала вам. Не знаю, что вы записали с её слов, но могу поклясться, что там ложь! Всё до последнего слова!

— В любом случае, со мной девочке будет лучше. Мы вернёмся в Риген…

— Там бушует чума!

— Ох, действительно. Будет скверно, если бедняжка Рия заболеет, — Женщина хищно улыбнулась, обнажив белоснежные зубы.

— Дьявол, — обречённо промолвил алхимик. — Ты настоящий дьявол в женском обличье. Чудовище, готовое погубить родную кровь ради этих проклятых денег! Клянусь, я доберусь до тебя. Не в этой жизни, так в следующей!

— Госпожа Морнераль, полагаю, вы можете быть свободны. Вас проводят до покоев, — сказал Раухель.

Женщина с ехидной улыбкой покинула помещение, и глава тайной службы вновь обратился к алхимику.

— Теперь вы понимаете, в какой ситуации оказались, господин Эльдштерн? Но всё ещё можно изменить.

— Эта женщина… Разве вы не видите? У неё же всё на лице написано. Пощадите бедную девушку. Если вы отдадите ей Рию… Я не хочу об этом думать.

— Мне известно многое о госпоже Морнераль. Признаться, я сам не слишком доверяю её словам, — Раухель взял в руки бумагу, с которой зачитывал в последний раз. — Но мы можем сделать так, что этого свидетельства, будто бы вы государственный изменник, никогда не было.

Сказав это, он подпалил край листа о пламя свечи, но тут же потушил его.

— Вы станете лишь жертвой обстоятельств, соучастником, но невольным. Вновь станете свободным человеком, а племянница будет возвращена вам в целости и сохранности, как и ваш магазин. Ваша репутация не пострадает, обещаю.

— А Ида? Она так и будет отравлять нам жизнь? Во имя Троих, мы уехали из Аймха, чтобы не видеть её, но она добралась до нас и здесь!

— Обещаю сделать так, чтобы госпожа Морнераль вас больше не беспокоила.

Воцарилось молчание. Выражение лица Йоахима Раухеля не менялось. Карлу даже показалось, что маленькие глаза-бусины этого человека не мигают. Наконец, алхимик нарушил тишину.

— Чего вы от меня хотите?

— Я рад, что мы пришли к компромиссу. Видите ли, лорду Рейнару требуются ваши знания и опыт.

— Почему вы тогда просто не наняли меня? К чему весь этот фарс, чёрт вас дери? Мы ведь оба знаем, что к покушению я отношения не имею!

— Видите ли, дело в том, что дело, в котором вы должны нам помочь, может показаться несколько неэтичным и даже опасным.

— Чёрт вас дери, Раухель! Скажите прямо, чего хотите!

— Скажите, вам доводилось изучать драконов? Имею в виду, в алхимическом плане.

— Только в теории, — Карл удивился столь неожиданному вопросу. — Драконья кость — материал невероятно редкий и баснословно дорогой.

— Я говорю не о кости, а о плоти. Чешуя, мясо, внутренние органы. Вам известно об их алхимических свойствах?

— Исключительно из книг. Хотя и такие книги редкость, так что мои знания об этом сильно ограничены. Да и какой смысл говорить о плоти вымерших существ? Насколько мне известно, образцы забальзамированной драконьей плоти хранятся в Аркентальском университете. У вас что, завалялась пара чучел драконов?

— А если я скажу вам, что у нас имеется прекрасный свежий материал для исследований специально для такого опытного учёного, как вы? Да, вы не ослышались, труп настоящего дракона, убитого сравнительно недавно. И я надеюсь, он не испортится, пока мы здесь с вами решаем.

— Но как? Каким образом? — Карл был в ещё большем изумлении, чем когда увидел Иду Морнераль.

— Это к делу отношения не имеет. Лорд Рейнар желает, чтобы вы провели для него определённое исследование. Он гарантирует вам анонимность и обещает предоставить любые необходимые инструменты или ингредиенты.

— И что же именно от меня требуется?

Впервые за всё время разговора Раухель придвинулся ближе к алхимику и понизил голос.

— Вы когда-нибудь слышали о так называемой драконьей трансформации?

— Сложно сказать, — опасливо ответил Карл. — Подобные идеи родом с далёкого востока, где живут драконопоклонники, но… Дьявол! Я всю жизнь высоко ценил знания, но то, о чём вы говорите, настолько чудовищно и противоестественно, что сама мысль об этом ввергает меня в ужас. Насколько я знаю, всех, кто касался этих мерзких ритуалов, постигла незавидная участь. Мне даже не известно, существуют ли какие-либо записи об этом.

— Скажу без лишней скромности, что мне, не без помощи лорда Рейнара, разумеется, удалось заполучить экземпляр такой книги. И притом в прекрасном состоянии.

Карл крепко задумался. Алхимия всегда была сопряжена с определённым риском, и практикующий это высокое искусство всегда рисковал получить ожог, увечье или даже погибнуть. То, о чём говорил Раухель, было тёмной и малоизученной стороной алхимии на стыке с запретными магическими искусствами, где быстрая смерть в случае ошибки была наилучшей участью. Но пугало старика даже не это. Ошибок он не боялся и в своём мастерстве был уверен. Но он содрогался от мысли, каковы могут быть цели человека, который решил прибегнуть к столь отвратительным знаниям.

— Чтобы принять такое решение, мне нужно время. Я никогда не занимался ничем подобным, и если допущу оплошность…

— Господин Эльдштерн, — Раухель впервые за разговор позволил себе перебить собеседника, — вынужден сказать, что времени сейчас нет ни у вас, ни у меня. И только от вас зависит, что я предам огню: этот листочек со свидетельством госпожи Морнераль или бесценный экземпляр исследований запретной темы, будоражившей умы алхимиков, не побоюсь этого сказать, всего мира. Подумайте о племяннице, в конце концов.

Старик вздохнул, утёр пот со лба, скривился и нехотя проговорил:

— Хорошо. Я согласен на ваши условия. Только, прошу, не причиняйте вреда Рие.

— Мудрое решение, господин Эльдштерн.

Лист бумаги с подписью Иды Морнераль охватило пламя.

Глава 3

Инквизитор Нокс не спешил. Он почти отпустил поводья, чтобы не загнать церковную лошадь раньше времени, и благодарное животное шло простым шагом. Лишь изредка слышалось фырканье, когда случайной мухе удавалось сесть на нос или залететь в ноздрю.

Грегориону нечасто случалось уезжать так далеко от Энгатара. Его обычный день состоял из раннего пробуждения, упражнений с оружием и чтения, утренней и вечерней трапезы. Читать инквизитор любил, и церковным служащим часто доводилось видеть его в церковной библиотеке, где Нокс засиживался перед свечным огарком до поздней ночи. Догоревшая свеча означала, что пришло время отхода ко сну.

И даже в вопросах досуга он не давал себе поблажек и не ослаблял самодисциплины. Старый подслеповатый библиотекарь точно знал, когда в проёме двери появится громадная фигура Грегориона Нокса, и не давал бы никому занимать личную скамью инквизитора, укреплённую стальными скобами, если бы кто-то в принципе осмелился сесть на неё. Каждый раз, когда солнце начинало освещать окно рыжим закатным светом, он, не отрываясь от дел, слышал тяжёлые шаги, а после и короткий скрип скамьи. Когда же инквизитор заканчивал чтение, то как раз приходило время закрывать библиотеку, и час этот был одним и тем же каждый день.

Так что Грегорион, вопреки сплетням, привык занимать разум в свободное время, но сейчас ему не оставалось ничего иного, кроме как глядеть по сторонам и размышлять. Он предавался воспоминаниям о былой службе и, конечно, о послушнице Марте, что была единственным родным для него человеком, и тем единственным, что тянуло его назад.

В лицо подул прохладный ветер, облака становились всё гуще и темнее. Инквизитор нехотя дёрнул поводья, лошадь недовольно ускорила шаг. «Прости, — мысленно проговорил он, — но под дождём нам обоим придётся несладко». Грегорион не понаслышке знал, как в это время года размывает дорогу: не раз он и сам помогал вытаскивать из грязи застрявшую телегу, удивляя торговцев своей недюжинной силой.

Теперь же обозы встречались инквизитору редко. Он уже давно оставил позади Моирвен, а после сошёл с Золотого тракта, чтобы сократить путь. Грегорион миновал мрачный замок Висельное древо, вотчину дома Альвбейнов, где лорд Годерик Альвбейн предоставил ему ночлег. Следующую ночь он провёл в крепости Златое сердце, что стояла на переправе через великую реку Атер. Теперь же, в Атерланде, он мог остановиться в одной из деревень, которых было великое множество в этих плодородных землях, издревле управлявшихся домом Скайнов.

Именно такое поселение вскоре показалось, когда инквизитор преодолел небольшой травянистый холм. Первые мелкие капли дождя уже блестели на лошадиной шкуре, когда Грегорион въехал в деревушку, ловя на себе удивлённые и почтительные взгляды крестьян. Инквизицию в этих краях уважали. Конечно, боялись, но больше всё-таки уважали.

Частокола, столь обычного для более диких мест, здесь не было: жители не боялись ни разбойников, ни гоблинов. С высоты своего роста, да ещё и верхом, инквизитору было хорошо видно округу и, заметив среди красивых ухоженных домов корчму с коновязью и яслями, он поспешил туда. Ему навстречу вышел молодой улыбчивый парень, который помог расседлать лошадь и пообещал хорошенько её накормить. Грегорион попытался было дать ему монетку за труды, но тот отказался наотрез, сказав, что помогать служителю церкви для него уже великая честь. Инквизитор не стал упорствовать и отправился в корчму.

Конечно, Грегорион мог бы пойти и в часовню, она наверняка здесь была, но решил для себя, что после дороги необходимо подкрепить силы, а пища духовная может и подождать. В конце концов, он просто устал от каменных стен храма ещё в Энгатаре, хотя и не желал себе в этом признаваться.

— Право дело, бывали у нас служители церкви, но такого великана я ещё не видывал! — радостно восклицал румяный краснощёкий корчмарь с поредевшей от возраста кучерявой шевелюрой, поднося третью порцию овощной похлёбки к столу инквизитора. — Знаете, у нас считается это благостной приметой.

— Что считается? — пробасил Грегорион, не поднимая взгляда.

— Приезд служителя церкви, конечно же, храни нас Трое! Люди это любят. Да и урожай, знаете ли, богатый по осени собирают, коли священник или из инквизиции кто остановится, хотя бы даже коня напоить.

— Хм, — инквизитор отломил кусок хлеба и принялся за еду.

— А прошлым годом, не поверите, сам патриарх мимо проезжал! — не унимался корчмарь. — Так у сестры моей тыква уродилась… Что этот самый столик! Во! Вчетвером подымали!

Грегорион безмолвно продолжал трапезу.

— Ну, вы ешьте, ешьте! Наседать не буду. Но ежели что понадобится, только кликните! — быстро проговорил корчмарь и, смахнув со стола крошки, с восторженным видом удалился по своим делам.

«Беспокойный же здесь люд, — подумал Грегорион, — но церковь привечают. Это хорошо». Разделавшись с похлёбкой, он покинул заведение, кивком поблагодарив хозяина, чьего лица не покидала подобострастная улыбка. Инквизитор покинул корчму и решив, что теперь не лишним будет и в часовню заглянуть.

Высокий белокаменный храм найти было нетрудно, однако внутри оказалось пусто. Тем не менее, заброшенным он вовсе не казался: пыли не было, целые ни разу не зажжённые свечи у алтаря, купель в виде чаши с чистой свежей на вид водой. Куда же все подевались?

Тяжёлые шаги инквизитора отдавались в стенах храма гулким эхом, и если бы кто здесь и был, то непременно бы уже показался. Хмыкнув, Грегорион направился к выходу и услышал голоса и шум, доносящиеся с улицы. Он увидел спешащих куда-то людей, которые, видимо, побросали все свои дела. Там были женщины в передниках, мужики с граблями и мотыгами на плечах, даже крепкий чернобородый мужчина в кожаной заляпанной кровью робе, судя по всему, мясник. Грегорион пошёл следом и вдруг ощутил, как кто-то врезался ему в спину.

— Эй! Чего встал как истукан! — донёсся шепелявый голос.

Грегорион обернулся и сидящий на земле худой мужичок тут же изменился в лице и вскочил на ноги, увидев вышитый на груди знак инквизиции: символ троих с кулаком в центре.

— Господин инквизитор! Помилуйте! Со спины не признал! Не карайте! Всенощную отслужу, помилуйте!

— Куда это все? — Грегорион нависал над человеком, словно гора.

— Так это самое! Изловили же! Поймали!

— Кого?

— Ведьму же! Ведьму проклятую поймали! Чёртово отродье! Ох и достанется же теперь ей!

На площади посреди деревни собралась галдящая толпа. Когда инквизитор добрался до неё, то увидел вокруг чего все столпились. Трое крепких деревенских парней держали в руках концы верёвок, две из которых были привязаны к запястьям, а одна — к шее девушки с мешком на голове. Её наготу скрывали лишь жалкие лохмотья, бывшие некогда платьем, а ноги и руки покрывали синяки и ссадины. Девушка еле передвигала ноги и даже не пыталась вырваться.

Люди выкрикивали проклятья и ругательства, кое-кто даже пытался бросать камни, но таких быстро осаживали. Грегорион разглядел тучного мужчину в бело-голубых одеждах священника, с короткой ухоженной бородой, перед которым деревенский люд почтительно расступался, преклоняя головы и снимая шапки. Выйдя в середину кольца он оглядел собравшихся, воздел руки и шум тут же прекратился как по волшебству. Лишь едва слышные перешёптывания нарушали наступившую звенящую тишину.

— Добрые люди Белого Ручья! — начал священник густым, выразительным голосом. — Братья и сёстры! Все мы едины пред Троими! Все мы живём и умираем в их милости! Но есть и те, — голос его постепенно менялся, приобретая гневные интонации, — кто презрел благо богов! Те, кто извечно служит злу и пороку! Отправляет нечестивые ритуалы во имя мрачных сил, неназываемых и злокозненных! Эта женщина, — он указал на пленённую пальцем, похожим на сардельку, — пользуясь нашей добротой, творила мерзости за нашими спинами, лишила жизни доброго человека! Ввергнула чистую душу в зловонные пасти демонов! Так она отплатила нам на кров и пищу! Проклятьям и порчам её нет числа, а злые мысли сочатся из её чёрной души словно дёготь! Но теперь мы воздадим ей по заслугам!

По толпе прокатился одобрительный гул.

— Ведьма по имени Изра, порочная служительница Девяти преисподних, будет казнена на закате! Пред ликом богов и людей! Троих и многих!

Сказав это, священник сдёрнул с головы девушки мешок. Её лицо, запачканное и измождённое, выражало чистое страдание. В длинные, растрёпанные, соломенно-светлые волосы были вплетены цветы, белая черёмуха и нежно-лиловая сирень, как у невесты на деревенской свадьбе. Девушка даже не глядела на оплёвывающих и проклинающих её людей, только смотрела вниз перед собой и молчала.

Толпа вскоре разбрелась по домам, с жаром обсуждая предстоящую казнь. Грегорион Нокс же решил наведаться в местную управу, дабы выяснить обстоятельства дела.

Свет из широких окон заливал просторный светлый зал управы. За большим столом в его центре сидели двое и что-то с жаром обсуждали, но притихли, едва инквизитор открыл дверь. Один из них оказался тем самым бородатым тучным священником в бело-голубом одеянии, второго же Грегорион видел впервые. Жилистый и гладко выбритый человек средних лет с тёмными глазами чуть навыкате, он внимательно следил за приближающимся инквизитором. Его камзол был стального оттенка, расшитый мечами и молотами, символами дома Скайнов, что славились на всю Энгату искусными кузнецами.

— Чем обязаны, господин инквизитор? — осторожно, слегка сморщив лоб, спросил этот сухощавый человек, когда Грегорион подошёл достаточно близко.

— Мне нужен староста этой деревни. Или тот, кто отдал приказ о казни ведьмы.

— Он перед вами, инквизитор. Вернее сказать, мы с отцом Каспаром вместе занимаемся этим случаем. Моё имя — Джорен Скайн, сын лорда Вельмора Скайна, я поставлен следить за порядком в окрестных землях.

Сказав это, он выжидающе замолчал.

— Грегорион Нокс, королевская инквизиция Энгатара. Направляюсь на запад по поручению его святейшества патриарха Хельдерика. Пришёл ознакомиться с происшествием.

— И, безусловно, имеете на это право, — с плохо скрываемым неудовольствием проговорил Джорен — Видите ли, одна особа злоупотребила доверием добрых людей Белого ручья.

— Само её существование — это оскорбление светлейшей церкви! Самих богов, спаси нас Сильмарет! — гневно добавил священник. — Мало того, она ещё и убийца!

— Спокойнее, отец, — сказал Джорен. — Да, учитывая благие дела, что она совершала в прошлом, узнав о её нечестивых ритуалах, мы могли бы просто изгнать её. Но вот убийство… Убийца обречен на повешение. Таков закон. Это дело больше мирское, чем церковное.

— Обычно ведьм сжигают, — заметил Грегорион. — Даже если они виновны в убийстве.

— В столичных краях — возможно. Но, видите ли, мой отец запретил казнь через сожжение. Уходит слишком много дерева. Виселицу же можно собрать, разобрать и снова собрать, когда будет необходимо.

— Понимаю. Кто её жертва? — спросил инквизитор.

— Молодой парень, сын кузнеца. Кажется, они были очень близки, так что ей было несложно использовать беднягу в своих нечестивых целях.

— Кто обнаружил тело?

— Его обнаружил я, — ответил Джорен. — Вчера утром во время охоты мои люди услышали крик. Мы отправились туда и увидели истерзанное тело. Я распорядился отправить в погоню за ведьмой лучших охотников, и вскоре их псы выследили мерзавку.

— Хорошо, — произнёс инквизитор. — Тело уже предали земле?

— Похороны завтра, — Джорен настороженно поморщился.

— Я хочу увидеть убитого.

— Не думаю, что в этом есть необходимость, инквизитор… — быстро проговорил лорд.

— Именем королевской инквизиции, лорд Джорен Скайн, — спокойно, но громче, чем обычно, сказал Грегорион, чуть нависнув над столом своей массивной фигурой.

— Хорошо, — с учтивой улыбкой выдохнул Джорен. — Отец Каспар сопроводит вас.

— Я? — осипшим голосом отозвался священник. — Но мне нужно готовиться к казни, отслужить молебен и…

— Просто укажите господину инквизитору дорогу. А я тем временем займусь всем необходимым.

Отец Каспар вздохнул, после чего встал и направился к выходу. Грегорион склонил голову в знак прощания и последовал за священником. Когда они дошли до площади, где уже начали сооружать эшафот, отец Каспар остановился и утёр со лба испарину.

— Эрен, ну, кузнец то есть, покамест у себя его положил, решил, видать, напоследок с сыном побыть. А дом его там, на краю деревни, в той стороне, — священник махнул пухлой рукой в сторону ряда покосившихся домиков, выбивавшихся из общего здешнего благообразия. — В ту сторону ступай, точно не пропустишь. При нём и кузницу увидишь, храни тебя Трое… А мне в храм пора, столько всего…

Священник торопливо зашагал прочь, а Грегорион направился в указанном направлении.

Почерневшие от сырости и времени деревянные дома с выломанными или заколоченными окнами создавали впечатление, что эта часть селения давно и наглухо заброшена. Будто бы недобрая шутка какого-то божества, решившего зачем-то взять кусок глухой и давно оставленной деревеньки, потерявшейся средь болот, и приладить к аккуратному и чистому Белому ручью.

Из некоторых домов были слышны разговоры и шум. «Стало быть, не настолько эта часть и необитаема», — заключил для себя инквизитор. К тому же его всю дорогу не покидало ощущение, что за ним следят. Услышав вороньи крики вдалеке, инквизитор нащупал рукоять молота. Не то, чтобы Грегорион мог где-то его оставить или забыть, просто он уже настолько привык носить с собой это оружие, что даже не замечал кусок металла, висящий на поясе.

Вскоре ряд опирающихся друг на друга домов закончился, и инквизитор увидел за поворотом кузницу в добрых нескольких десятках шагов от прочих зданий. Грегорион знал, что кузнецы обычно работают ночами, чтобы было не так жарко, так что ничуть не удивился потухшему горну. Рядом стояла массивная наковальня, на которую опиралась тяжёлая с виду кувалда. Инквизитора посетила мысль, смог бы он сражаться такой штукой, но он тут же ответил себе, что вряд ли — она была, по меньшей мере, вдвое тяжелее Броннхильда.

Над крышей кузницы кружили вороны. Должно быть, отсюда и доносился вороний крик. Одна из птиц села на край трубы, заглянула в неё, а потом, словно испугавшись приблизившегося инквизитора, каркнула и упорхнула, подняв в воздух облачко сажи.

Тяжёлая деревянная дверь с кованой железной ручкой была не заперта, но Грегорион услышал с той стороны нечто, что не было похоже на вороний гвалт, поэтому решил постучаться. Сделав три громких удара, он прислушался. Странный звук, похожий на медвежий рёв, прекратился. Вместо него из-за двери донёсся такой же низкий густой голос.

— Проваливай! Уговор был до вечера! Скайн разрешил!

— Инквизитор Грегорион Нокс. Церковь Троих, — громко сказал инквизитор, после чего добавил. — Я не от лорда Джорена Скайна.

— Инквизитор? Каспар послал что ли? Пусть тоже к чёрту катится!

— К отцу Каспару я отношения не имею.

Послышались тяжёлые шаги, и дверь открыл широкоплечий, но на голову ниже Грегориона, черноволосый мужчина с глубоко посаженными глазами. Опухшие и наспех вытертые веки говорили о том, что этот рёв, а точнее рыдания, исходил от него. Комнату наполнял пока ещё лёгкий запах тлена и пота. И если источник второго запаха был понятен — серая холщовая рубаха мужчины была почти насквозь мокрой — то причину первого Грегорион увидел поверх головы хозяина дома. На столе в середине дома лежало тело, накрытое тряпкой.

— Зачем ты мешаешь отцу в последний раз побыть со своим сыном, инквизитор? — голос кузнеца был полон горечи. — Неужто в Ручье больше дел не нашлось? Небось, ведьму казнить пригласили, так шёл бы уж, готовился…

Он закрыл глаза, облокотился на дверной косяк и зашёлся в беззвучных рыданиях, прикрыв лицо широкой ладонью.

— Я здесь не для этого, — невозмутимо произнёс инквизитор. — Хочу разобраться.

Кузнец вдруг замолчал и пронзительно посмотрел на него, нахмурив густые чёрные как уголь брови.

— Разобраться, говоришь? Ну, заходи тогда.

Грегориону не сразу удалось убедить кузнеца дозволения снять с тела пресловутую тряпку. Конечно, полномочия позволяли ему не спрашивать на это разрешения, но остаться глухим к чужому горю он не мог. Когда же инквизитор, наконец, этого добился, его взору предстало примерно то, чего он и ожидал.

Грегорион видел немало жертв демонопоклонников. Ради своих мерзких ритуалов они вырезали на телах ещё живых людей, порой даже на своих собственных, отвратительные магические формулы и нечестивые символы. Разумеется, пытаясь вырваться, человек мешал культистам выполнять свою задачу, а потому символы зачастую были нацарапаны неаккуратно и криво, лишь отдалённо напоминая исходный замысел. Впрочем, для опытного инквизитора это проблемой не было, и жертву культа всегда можно было отличить от бедолаги, изуродованного разбойниками. Эти же каракули точно сделал не культист.

Во-первых, цвет кожи вокруг порезов никак не отличался, а значит их нанесли уже на мёртвое тело. Если бы парня изрезали при жизни, в ткани натекла бы кровь и образовался бы тёмный синяк, как вокруг глубокой раны в груди юноши. Она и послужила причиной смерти: бедняге пробили лёгкое.

Во-вторых, тот, кто это сделал, не имел совершенно никакого представления об оккультных символах. Какие-то треугольники, круги, случайные наборы букв, несколько линий крест-накрест.

— Можно уже? — осипшим голосом спросил кузнец, держа тряпку трясущимися руками.

— Я увидел достаточно, — ответил Грегорион.

Поспешно вернув покрывало на место, кузнец сел на табуретку возле стола и жестом пригласил инквизитора сделать то же самое. Он взял бутылку, стоявшую на полу, и налил в кружку полупрозрачной жидкости. Шумно выдохнув, кузнец выпил и утёр лоб рукавом.

— Что вам известно об этой девушке? Они были близки? — инквизитор решил выяснить как можно больше, раз представилась такая возможность.

— Были, — кратко ответил кузнец, и помолчав несколько секунд, добавил: — Не могла она его… Ну, не могла просто!

— Я согласен. Если она в самом деле ведьма-демонопоклонница, то не могла. Расскажите мне всё, что знаете.

— Да чего рассказывать. Изрой её звать. Появилась у нас девчонкой ещё, лет семь назад, кажется. Сирота войны. Пришла, босая, голодная, ночлега попросила. Я сперва насторожился, потом впустил. Ну, а после мы её поселили тут неподалёку в пустом доме. Там ещё ставни на окнах красные такие, сам мастерил. Как местные прознали про её ведовство, за помощью обращаться стали. А она и рада стараться: кому погадает, кому травяной настой даст от живота. Отцу Каспару спину вылечила, а лорд так и вовсе ей жизнью обязан. Он когда из города приехал, совсем плохой был. Говорят, даже кровью харкал. Так она его за неделю на ноги поставила.

— А её отношения с вашим сыном?

— Ну, дружили они шибко с Йореном. Всякое бывало. Он же без матери рос, она давненько ещё с бродячим менестрелем, сукин он пёс, сбежала. А Йор как Изру увидел, так и привязался. Дело-то молодое, да и девка она была хозяйственная, мудрая. Я уж думал через годик свадьбу… — голос кузнеца снова было задрожал, но он глубоко вздохнул и продолжил: — Нас, кузнецов-то тоже неспроста селят с краю деревни. Мол, ночами куём, с нечистой силой водимся, да только никак без нашего брата не прожить. Так что знахарки в семье, если девка хорошая, я бы не чурался, будь она хоть трижды ведьма, колдунья или ещё кто… Они с Йором в лес уходили, бывало. То грибы какие собрать, то травы. То просто за хворостом. А давеча вот ушли, и долго их не было, обычно до обеда возвращались. А потом… Приносят мне его, говорят такие вещи, мол, замучила его ведьма проклятая, за то её и повесят. Да только не верю я ни единому их слову!

Кузнец вдруг вскочил на ноги, потрясая кулаками. Лицо его покраснело от гнева, а глаза вновь сделались влажными.

— Это они всё! Скайн или священник этот, или ещё кто! Все в одной связке. Лордова морда давно к ней присматривался. То подарок какой пришлёт, то в большой дом жить зовёт! Завистью зелёной завидовал йоренову счастью, вот и… Эх, уеду я отсюда. Мне местные всё равно житья не дадут. Мол, пригрел на груди змею, дурак старый, теперь вот поплатился.

— Благодарю. Я услышал достаточно.

Грегорион встал и направился к выходу. У самой двери его окликнул осипший голос.

— Скажи, инквизитор, ты вешать умеешь?

Грегорион молча кивнул.

— Лорд может повелеть, чтобы… Ох… Если тебя поставят над ней палачом, об одном прошу, пусть не мучается, — проговорил кузнец. — Не заслужила она этого.

— Я сделаю всё, что в моих силах. Прощайте, — сказал инквизитор и покинул дом.

Глава 4

Красные ставни. Грегорион шёл вдоль ряда потемневших от времени зданий, решив во что бы то ни стало разобраться в этом происшествии. Чем больше инквизитор узнавал, тем больше у него возникало вопросов, но он был уверен, что в доме ведьмы его ждут ответы хотя бы на некоторые из них.

Осталось лишь найти красные ставни. Вот чёрные, жёлтые, снова чёрные резные, а тут сломанные… Вот они. Красные, закрытые на засов ставни маленького одноэтажного дома. Дверь не заперта, что странно. Знахарка должна была запереть дом, прежде чем отправляться в лес. Грегорион осторожно открыл скрипучую дверь и, пригнувшись, прошёл через низкий дверной проём.

Тусклый свет, пробивавшийся через захлопнутые ставни, не давал увидеть много. Связки трав на стенах, стол, даже зеркало: девушка жила скромно, должно быть чей-то подарок. Застеленная кровать в углу, под кроватью пусто. Ничего, что могло бы указывать на демонопоклонничество.

Впрочем, инквизитор не привык быстро сдаваться в таких делах. Его взгляд зацепился за большой тёмный предмет у изголовья кровати, накрытый полотенцем. Им оказался сундук, надёжно запертый на замок. Его вполне можно было бы сбить молотом, вот только потолок слишком низкий, замахиваться неудобно. Грегорион снял оружие с пояса и попытался ударить по замку, но промахнулся и лишь выбил искру из кованой крышки сундука. Ударил снова — тот же результат. «Неплохо бы его вытащить на улицу», — подумалось было ему, как в этот самый момент он услышал шорох, будто чьи-то тихие шаги, которые тут же прекратились.

Несколько мгновений инквизитор вслушивался в тишину, но ничего не услышал. Неужели происходит то, чего он в глубине души опасался, и он становится параноиком. С такой работой это неудивительно, но Грегорион считал себя достаточно стойким, чтобы сохранять здравый рассудок как минимум ещё пару десятков лет. Повесив Броннхильд на место, он взялся обеими руками за сундук и попытался поднять его, но тот оказался слишком тяжёл. Тогда инквизитор попробовал протащить его по дощатому полу. Это оказалось значительно легче. Что же всё-таки там внутри, раз он такой тяжёлый?

Угрюмо отметив для себя, что, будь потолок выше, ему не пришлось бы тащить этот кусок железа весом с наковальню, Грегорион продолжал двигать сундук. Он уже сдвинул его на несколько шагов и даже успел догадаться, что толкать его, наверное, было бы легче, как вдруг что-то ударилось об пол за его спиной. Одновременно с этим в комнате стало совсем темно: кто-то закрыл дверь и, судя по звукам, быстро запер её на засов.

Инквизитор рванулся к выходу и понял, что оказался взаперти. Вдруг он ощутил, что ему стало труднее дышать. Боязнью закрытых помещений он никогда не страдал, нет, что-то случилось с самим воздухом, он стал словно густым и удушливым как дым. В носу защекотало, а глаза резало, как от лука. Грегориона начал душить кашель.

Он схватил молот и принялся что есть силы бить по двери. Удар следовал за ударом, но проклятое дерево не поддавалось. Инквизитор начинал задыхаться. Нет, нельзя сдаваться. Ни в коем случае нельзя! Прикрывая рукавом рот и нос, Грегорион заметил тонкий луч закатного солнца, пробивающийся сквозь закрытые ставни. Вот оно. Инквизитор собрал все оставшиеся силы, замахнулся молотом и с треском выбил ставни вместе с окном. Получившаяся дыра оказалась недостаточно большой, чтобы он мог пролезть, но её хватило, чтобы высунуть голову наружу и жадно вдохнуть свежий воздух. Только сейчас инквизитор заметил, что весь дом наполнил густой чёрный дым.

Набрав воздуха, он вновь нырнул внутрь, чтобы проделать себе дорогу к свободе. Молот с треском раскрошил подоконник. Дощатая стена поддавалась хуже, но инквизитор бил сталью по дереву с маниакальным упорством, с каждым ударом раздувая в себе пламя надежды. Очередной вдох свежего воздуха из окна и вновь череда ударов. Наконец, стена треснула. Удар окованного сапога, ещё один, и ещё один. Всё-таки инквизитор слишком надышался этим удушливым дымом. Стена поддаётся, но в глазах уже мутнеет. И вот… Очередной удар, и доски с грохотом разлетелись. Инквизитор рухнул за землю в неистовом кашле.

Немного отдышавшись, Грегорион осознал, что до сих пор крепко, до хруста в пальцах, сжимает в руках молот. Он попытался подняться, облокотившись на стену проклятого дома, чуть не ставшего для него усыпальницей. Из разбитой им стены всё ещё вился едкий дым, растворяясь в воздухе. Что это было? Покушение? Кто-то заметает следы? Нет дыма без огня, подумал инквизитор, усмехнувшись про себя, и вдруг услышал чьи-то стремительно приближающиеся шаги сзади. Грегорион успел развернуться, одновременно с замахом молота.

Раздался сдавленный крик, лязг металла, и чья-то щуплая фигура оказалась на земле. С невесть откуда взявшимися силами инквизитор подскочил к лежащему человеку, держа Броннхильд наготове. Даже со слезящимися от дыма глазами он узнал того худого богобоязненного мужичка, который налетел на него сегодня на улице. Вот только вместо благоговейного страха лицо его теперь выражало мучительную боль, изо рта шла кровь, а руки сжимали бок. Скрючившись на земле от удара, он кашлял, судорожно ловил ртом воздух и в ужасе смотрел на инквизитора. Рядом валялся кинжал, который он так и не успел пустить в ход.

— Кто тебя послал? — прорычал Грегорион, схватив несчастного за грудки. — Отвечай! Или, клянусь Тормиром, ты не доживёшь до утра!

Но, видимо, удар молотом переломал человеку рёбра, так что он только негромко выл и часто дышал, не в силах вымолвить ни слова. Впрочем, продолжалось это недолго и, издав несколько нечленораздельных звуков, незадачливый убийца испустил дух. Вокруг не было ни души, только заброшенные жилища. «Дом ведьмы был не заперт: идеальная ловушка для инквизитора», — со стыдом подумал Грегорион. Его провели как мальчишку. Вычурная богобоязненность селян заставила его потерять бдительность и слишком поверить в собственную неуязвимость.

Инквизитор вспомнил, что в доме остался нужный ему сундук. Теперь ничего не мешало вытащить его на улицу. Грегорион снял засов, открыл дверь и увидел глиняный кувшин с узким горлышком, лежащий у порога. Теперь из из него струился лишь полупрозрачный дымок, так что инквизитор взял его в руки и тщательно изучил. Сосуд был горячим, но в остальном ничего примечательного. Ни надписей, ни маркировок. Быть может, самодельная бомба, которая должна была взорваться, но вместо этого задымила? Теперь уже не важно.

Некоторое время спустя Грегорион уже изучал содержимое оказавшегося на улице сундука. Всё то, что придавало ему тяжесть — какие-то куски железа, подковы, цепи — не имело ровным счётом никакого значения. Ниже располагались тряпки. Даже не одежда, а обычные обрезки ткани. Но вот дальше, на самом дне, лежали бумажки. Рецепты, заметки… Письма. Вот здесь почерк отличается, ровный, изящный. Написано что-то о страсти, сжигающей сердце, томлении в душе… Кажется, инквизитору улыбнулась удача.

Корчмарь, встретив Грегориона в своём заведении во второй раз, был немало удивлён его теперешнему виду. Покрасневшие глаза, отдышка, щепки, застрявшие в дорожном плаще и едкий запах дыма. Краснощёкий мужчина попытался было отпустить шутку, что, мол, господин инквизитор только что из самого пекла вернулся, но, наткнувшись на угрюмый взгляд Грегориона, тут же замолчал и поспешил удалиться, оставив гостя наедине с трапезой. Ел инквизитор жадно и с аппетитом. Несмотря на произошедшее, он был воодушевлён тем, что покоилось у него за пазухой.

Подкрепив силы, он направился прямиком в управу. Лорд Джорен Скайн сидел на том же месте, словно не сходил с него всё это время. Увидев инквизитора снова, он встал с места с выражением удивления на лице.

— Я полагал, что мы увидимся не раньше вечерней казни. Что привело вас сюда? — спросил он и сдержанно добавил: — Снова.

— Я осмотрел тело. Посетил дом ведьмы. У меня есть основания полагать, что она невиновна.

— В самом деле? Кто же тогда повинен в этом? — удивился Скайн и добавил будто между делом: — Вид у вас такой, словно вы споткнулись, прыгая через костёр. Что-то случилось?

— Покушение. Если я найду виновного, он понесёт суровое наказание, — ледяным тоном проговорил инквизитор, глядя прямо в глаза Джорену Скайну. — Вам ведь известно, что покушение на жизнь инквизитора — серьёзное преступление. И, судя по всему, за этим стоит тот же, кто на самом деле убил сына кузнеца.

— А вы понимаете, насколько серьёзно обвинение, которое вы, по всей видимости, предъявляете мне? — лорд Скайн сощурил глаза. — Не говоря уже о том, что оно оскорбительно в своей голословности.

— Основания есть, — Грегорион извлёк из-за пазухи небольшой кусочек бумаги с письмом. Внутри он ликовал, хотя внешне оставался абсолютно непроницаем. — Это письмо. От вас к знахарке Изре.

— Не припомню, чтобы имел хоть какую-то связь с этой ведьмой. Впрочем, дайте сюда, — он выхватил бумагу из рук инквизитора и быстро пробежался по ней глазами, иногда поднимая взгляд на собеседника.

Лицо его выражало смесь презрения с возмущением. На лбу выступила испарина, щёки покрылись багрянцем.

— Да как вы смеете, — процедил сквозь зубы Джорен Скайн, разрывая записку напополам. — Знаете, что это доказывает? Ничего!

Он порвал бумагу ещё раз.

— Кроме того, что представители церкви, по-видимому, имеют привычку к безосновательным обвинениям благородных людей. Это письмо мог написать кто угодно, оно не подписано, — разорвав письмо в последний раз, он добавил: — У этой ведьмы было полно воздыхателей.

— Но многие ли из них умели писать? — Грегорион только сейчас почувствовал, насколько на самом деле шатким было это доказательство, и попытался повернуть ситуацию в своё пользу.

— Мы не столь далеко от Атеруна, чтобы к нам совсем не заходили грамотные люди. Книжники, алхимики, послушники, волшебники, в конце концов — каждый из них мог сделать это, — лорд сделал глубокий вдох. — Что же до вас, инквизитор, то вы явно злоупотребили нашим гостеприимством и моим почтительным отношением к церкви и её служителям. Мне следовало бы написать об этом в столичный храм, но предлагаю иной выход. Вы должны понимать, что разум безутешного отца омрачён горем, и порождает немыслимый вздор. Он не может смириться со случившимся и готов обвинить кого угодно. Вы же оказались столь наивны, чтобы поверить ему. Желаете вмешиваться в наши дела? Что ж, извольте. Сегодняшним вечером вы будете палачом. Вы наденете петлю на шею ведьмы и выбьете из-под её ног подставку. Будете упорствовать и отрицать её вину — на вашей совести будет смерть невиновной. Согласитесь с обвинениями — исполните свой священный долг перед людьми и богами. Это моё желание как лорда этих земель, так что не пытайтесь покинуть деревню. В противном случае будьте уверены, что храм Троих в Энгатаре в кратчайшие сроки узнает, что вы как инквизитор выходите за рамки своих полномочий и вмешиваетесь в расследование мирских преступлений!

Грегорион Нокс давно не чувствовал себя настолько беспомощным.

— Я буду ждать в корчме, — только и смог сказать он.

— Пришлю за вами своих людей, — тонкие губы Джорена Скайна искривились в торжествующей улыбке.

Инквизитор развернулся и зашагал к выходу. Покинув управу, он направился в корчму, хотя имел стойкое желание распрощаться с этой деревней раз и навсегда. Как бы ему в похлёбку здесь яда не подсыпали. Кроме искусных мастеров по металлу Скайны издавна отличались жестокостью и упрямством. «Непреклонно иди до конца, и пусть сын отомстит за отца» — таков был их негласный девиз, которому они не изменяли веками. Ссориться с таким домом означало рано или поздно подписать себе смертный приговор. Да и если храм Энгатара получит подобную жалобу, Грегориона наверняка отстранят. Возможно даже навсегда. Одна мысль об этом беспокоила инквизитора больше, чем любые покушения.

Остаток вечера пролетел незаметно. Грегорион сидел в корчме под беззлобное ворчание хозяина заведения, сетовавшего на то, что господин инквизитор ничего не ест и не пьёт, но тот сидел и думал, стараясь примириться с неизбежным. Быть может, он и в самом деле не так тщательно разобрался в деле, как ему казалось, и пал жертвой собственной самоуверенности. Грегориону было непривычно заниматься самокопанием, обычно вверенную ему работу всегда удавалось сделать хорошо. Возможно, дело в том, что на этот раз ему вздумалось проявить инициативу там, где не следовало? Что мешало ему просто пополнить запасы, перевести дух и отправиться дальше? Но тут Грегорион Нокс сумел найти ответ. Наверное, то же, что и сподвигло его стать инквизитором. Желание сделать мир хоть немного лучше и светлее. Справедливее, правильнее в конце концов! Но правильно ли то, к чему привело его решение? В конце концов, самым неправильным сейчас было бы ослушаться лорда. Из двух зол приходится выбирать меньшее. Если бы только была возможность не выбирать вовсе…

— Просыпайтесь! Проснитесь! Слушай, а он нас не прибьёт? — задремавшего инквизитора трясли за плечо.

— Если кто и прибьёт, то это лорд Скайн, уж будь уверен.

Грегорион открыл глаза, почувствовав себя немного отдохнувшим. За ним действительно прислали людей, значит, время пришло. Когда Грегориону случалось идти наперекор собственной воле в угоду приказанию или нести наказание за проступок, он, дабы держать в руках бунтующий разум, представлял, как на его руках и ногах смыкаются кандалы, а тело опутывают цепи. Это должно было олицетворять долг, так ему было легче смириться. А смирение, как успокаивал он себя, одна из величайших добродетелей. Но сейчас, какие бы тяжёлые оковы и толстые цепи он себе не представлял, ему не удавалось унять жгущее душу чувство несправедливости, которое давало о себе знать даже под неподъёмной тяжестью долга. Всю дорогу к месту казни он ощущал себя не палачом, а преступником. Предателем собственной совести.

Лица людей в собравшейся толпе выглядели в темноте мордами кровожадных чудовищ, освещаемых светом ламп и факелов. Джорен Скайн и отец Каспар уже стояли на эшафоте. Лицо лорда приобрело хищное выражение, он довольно окинул взглядом собравшихся людей и жестом пригласил инквизитора занять место палача по ту сторону виселицы. Скайн явно подготовился к событию, прибыв в торжественных одеждах и мечом на поясе. Священник рассеянно глядел себе под ноги, но, когда лорд кивнул, он тут же начал речь.

Слова не особенно отличались от тех, что он говорил днём, вот только голос был такой, будто делает он это нехотя. Ближе к концу речи привели Изру. Выглядела она точно так же, только без мешка на голове, да к синякам с царапинами, кажется, успели добавиться новые. Ветер всколыхнул волосы цвета соломы, и ведьма подняла глаза на собравшуюся толпу. Наверное, имей она возможность, тут же испепелила бы всех вокруг одним лишь взглядом. Столько было в нём ненависти и презрения.

Что было в её глазах, когда она вдруг повернула голову в сторону Джорена Скайна, инквизитор не видел, но зато ему было видно торжествующее лицо лорда, который чуть вскинул голову и обнажил зубы в скалящейся улыбке. Отец Каспар же словно вжался в свои бело-голубые одежды. Девушка обернулась к инквизитору, и тот разглядел в её взгляде недоумение и… жалость. Да, в этих зелёных как еловая хвоя глазах явно читалась самая настоящая жалость к тому, кто должен оборвать её жизнь. Грегорион так удивился, что даже не сразу услышал, как священник велел привести приговор в исполнение.

Пока ведьма поднималась на деревянный чурбак, пока он набрасывал петлю на её шею, пока отец Каспар говорил что-то толпе, Изра не спускала с инквизитора взгляда, в котором читалась всё то же выражение. И вот, она стояла в своих лохмотьях на шатком куске дерева и смотрела Грегориону в глаза, казалось, не замечая окриков озлобленной толпы. Он никак не мог решиться выбить подставку у неё из-под ног и выполнить уготованную ему роль палача в этом отвратительном спектакле. Палача собственного чувства справедливости. Того, во что он верил все эти годы.

— Инквизитор. Прошу, быстрее. Людям завтра предстоит много работы. Вы ведь знаете, деревенские заботы, — услышал он голос Джорена Скайна и тут же ощутил, будто Изра смотрит ему прямо в душу. Туда, где покоились воспоминания о детстве и юности, обо всём, что его когда-либо радовало или печалило. Из её глаз покатилась едва заметная блестящая слеза, и всё тело Грегориона словно окаменело. Не в силах шевельнуться, он лишь молча увидел, как девушка покачнулась и опрокинула подставку собственной ногой. Верёвка заскрипела, натянулась словно струна. Тело ведьмы дёргалось и раскачивалось.

— Несмотря на то, что инквизитор не выполнил в полной мере возложенной на него обязанности, казнь преступницы состоялась, — торжественно заявил Скайн под одобрительный гул толпы. — Более того, она настолько желала искупления в смерти, что сделала всё сама. Теперь она заслуживает прощения, которое я ей и дарую пред ликом богов и людей! Троих и многих!

Эти слова отзывались эхом в голове инквизитора. Спускаясь, он был переполнен злостью и желанием поскорее покинуть это место. Но вдруг раздался треск. В воцарившейся тишине десятки взглядов устремились на эшафот, словно по команде. Послышался короткий хлопок и грохот, и Грегорион, успев отойти на несколько шагов от эшафота, обернулся. На том месте, где мгновение назад состоялась казнь, висел обрывок верёвки, а под ним лежала Изра. Трясущаяся, тяжело и судорожно дышавшая, но живая.

— Чёрт бы тебя побрал… — прорычал лорд Джорен Скайн. — Каким образом⁈ Впрочем, плевать. Я сам завершу начатое!

Он вытащил из ножен меч и направился к девушке.

— Я не позволю! — взревел Грегорион Нокс.

С неожиданной ловкостью инквизитор вскочил на эшафот, заслонив Изру собой, и теперь глядел сверху вниз на медленно пятящегося Скайна.

— Закон не позволяет повторно казнить пережившего казнь. К тому же, вы сами даровали ей своё прощение, — холодным тоном добавил Грегорион, и толпа одобрительно загудела.

— Как ты смеешь, инквизитор⁈ — злобно рявкнул лорд.

— Но… Он прав, — из-за спины Скайна донёсся дрожащий голос отца Каспара. Лорд обернулся и шагнул к нему, сжимая меч.

— Что ты сказал, Каспар? Я не имею права казнить эту девку?

— Только не повторно, — священник сглотнул. — И ваше прощение…

— Ты выжил из ума, если вздумал перечить мне. Я сын владыки Атерланда. Господина всех этих земель, включая вашу паршивую деревушку!

— Но ведь таков закон, — лоб старика покрылся градинами пота, полные щёки дрожали.

— Здесь я закон! — прокричал Джорен Скайн не своим голосом и пнул отца Каспара в живот.

От удара тот взвыл, согнулся пополам и, попятившись назад, рухнул с края эшафота. Одновременно со звуком упавшего тела до ушей инквизитора донёсся отвратительный звук ломающихся костей. Священник был неподвижен, остекленевшие глаза смотрели в чёрное ночное небо. По толпе прокатился испуганный гомон, раздался женский визг. Кто-то с криком бросился наутёк, остальные же, замерев от ужаса, ждали, что случится дальше.

— Убийство служителя церкви… — голосом полным холодной ярости начал Грегорион, снимая с пояса верный молот. — Джорен Скайн! Я, инквизитор Грегорион Нокс, пред ликом богов и людей, Троих и многих, приговариваю вас к смерти.

— Значит, ты сдохнешь вместе с ведьмой! — прокричал лорд, рванувшись к инквизитору.

Несмотря на кажущуюся неповоротливость, Грегорион увернулся от клинка и едва не поразил противника молотом, заставив того спрыгнуть с эшафота на землю и кувыркнуться, чтобы не переломать ноги. Инквизитор грузно спустился следом. Лорд тут же оказался на ногах и успел вскользь попасть мечом по спине инквизитора, но сталь лишь лязгнула по кольчуге. Он увернулся от ответного удара молотом и приготовился к новой атаке. Лорд Скайн был меньше и быстрее, поэтому наносил изматывающие удары, один за одним. Пусть кольчуга и была надёжной защитой, но парировать меч молотом было затруднительно даже для мастерски владеющего им Грегориона.

Очередной удар прошёл вскользь по груди, едва не попав в шею инквизитора. Джорен Скайн замешкался, слишком сильно уйдя в сторону, и инквизитор попал по его левой руке. Лорд пронзительно вскрикнул и пронзил Грегориона озлобленным, полным ненависти взглядом. Мгновением позже он с диким рёвом набросился на противника, хаотично нанося удары, но именно этого инквизитор и ожидал.

Очередной наскок, и голова Джорена Скайна повстречалась с Броннхильдом. Раздался глухой звук и тело отлетело в сторону. Тяжело дыша, инквизитор быстро подошёл к лорду. Кровь, сочившаяся из головы Джорена Скайна, заливала лицо и стекала по шее прямо на торжественный камзол, а изо рта, который ещё недавно торжествующе улыбался, теперь слышалось шипение и хрип. Вслепую шаря руками по земле, он пытался найти свой меч, хотя тот лежал прямо возле его ног. На мгновение Грегориону даже стало жаль беспомощного противника, но он тут же отбросил это чувство.

— Во имя богов и людей… — произнёс инквизитор и обрушил молот на голову лорда. — Троих и многих.

Короткий треск эхом разнёсся по ночной улице.

Спустя некоторое время инквизитор уже нёс на собственных плечах обессилившую девушку, чудом избежавшую смерти, в единственное место, куда он мог направиться теперь, и никто не смел преградить ему путь. Кузнец сначала не поверил своим глазам, но, выслушав всё, обнял Грегориона как родного. Последнее, что измотанный инквизитор помнил в тот вечер — это как Изра промывала и перевязывала его раны.

Следующее утро Грегорион встретил там же, в доме кузнеца. Самого его не было, как и тела его сына, а девушка принимала нехитрый завтрак из хлеба, воды и каких-то трав. Лохмотьев на ней уже не было, их заменило простое зелёное платье с красной вышивкой. Уже ослабевший запах тлена в воздухе перебивался густым травяным ароматом.

— Он отправился хоронить сына, — сказала она, хотя сидела спиной к Грегориону и не видела, что он проснулся. — Йорен заслужил достойное погребение. В отличие от лорда Скайна.

Припомнив события прошлого вечера, инквизитор ощутил подступающую тошноту.

— Ты поступил правильно. Редкое качество для инквизитора. Я позаботилась о твоих ранах, они уже должны были затянуться.

— Мне нужно уходить, — негромко сказал Грегорион.

— Как и нам с Эреном. К тому же, я вряд ли смогу дальше жить в своём доме после того, что ты с ним сделал.

— Откуда тебе известно?

— Я же ведьма, как тебе уже говорили все, кому не лень, — Изра обернулась через плечо. — Мои глаза — звери и птицы. Жаль, что несчастный Йорен пал жертвой амбиций Скайна. Я не смогла спасти его. Они убили его прямо на моих глазах, а после измывались надо мной. Впрочем, это дело былого дня.

Дверь распахнулась и в дом вошёл кузнец с лопатой на плече.

— Я похоронил его там, где ты и сказала, под деревом. Здравствуй, инквизитор, вижу, тебе уже легче.

— Хорошо. Теперь остаётся лишь уповать на волю великой Матери.

— Ты не выглядишь расстроенной, — заметил инквизитор. Он поднялся на ноги и оглядел помещение. — Где мой молот?

— Под кроватью, — коротко ответила Изра и добавила после непродолжительной паузы: — Поверь, смерть Йорена огорчает моё сердце. Но Великая мать учит, что ничто не исчезает навсегда, а лишь меняет облик. Я услышу его голос в журчании ручья и шелесте листвы, он будет развевать мои волосы потоками ветра и согревать тёплыми лучами летнего солнца.

Грегорион вернул молот на его законное место и направился к двери.

— Нам теперь здесь тоже делать нечего, — вздохнул кузнец. — Я-то не пропаду, вокруг местечек полно, кузнецу всегда работа найдётся. А Изра… Да, куда ты отправишься?

— Отныне мой дом — леса. Великая мать укажет мне путь, даст кров и пищу. Здесь меня больше ничего не держит. За добро мне отплатили злом, и пока что я вообще не хочу жить среди людей. Возможно, вернусь к ним в будущем, когда стану страшной старой ведьмой, — девушка встряхнула растрёпанными светлыми волосами и засмеялась.

Инквизитор попрощался и почти покинул дом, но у самой двери его окликнули.

— Постой, — Изра подошла к Грегориону, и тот почувствовал терпкий травяной запах. — Это тебе. В благодарность.

На её ладони лежала человеческая фигура в круге, свитая из веточек и трав, в который была продета верёвочка.

— Оберег Великой Матери, — ответила девушка на вопросительный взгляд инквизитора. — Я знаю, ты служишь другим богам, но куда бы ни занесла тебя судьба, там, где есть хотя бы один росток, хотя бы единственная травинка, Великая мать не оставит тебя. Лишь сохрани его у сердца.

— Я сохраню его, — Грегорион надел оберег на шею и заправил под рубашку, после чего добавил. — Спасибо.

— Жизнь за жизнь, — произнесла напоследок Изра.

Грегорион Нокс покидал деревню Белый ручей, ощущая душевное спокойствие. Он сумел не только сберечь невинную жизнь, он смог сохранить себя. И теперь инквизитор мог продолжить свой путь на запад, изредка подгоняя лошадь, когда вновь увидит сгущающиеся тучи.

Глава 5

Архимаг Вингевельд вот уже несколько дней как прибыл на Когг Мирр, большой остров к югу от Моранта. Вместе с двумя другими, Адд Мирром и Ромхом, они составляли то, что жители материковой Энгаты называли островами Миррдаэн. Разумеется, эти три скалистых куска суши не были одиноки, их окружало множество прочих островков, некоторые из которых представляли собой лишь скалы, торчащие из моря, а другие вполне использовались, чтобы пополнить запасы пресной воды.

Жители Миррдаэна слыли превосходными мореходами, ведь единственным сообщением с большой землёй были воды неспокойного Закатного моря с севера и Скалистого моря с востока, названного так из-за огромного количества подводных скал. Поэтому даже бережливые аккантийские торговцы, направлявшие свои гружёные пряностями и тканями суда на север, не гнушались пользоваться услугами миррдаэнских провожатых.

Вингевельд старался держаться скрытно. Матросы знали, что на корабле едет какая-то большая шишка из Академии, вот только о том, что это сам архимаг, они даже и не догадывались. Старый капитан недолюбливал магов, но серебро любил больше всего на свете, а потому за уплаченную ему сумму был готов принять на борт хоть чёрта в ступе.

Сошел он близ острова Стылый Огг, с которого на Когг Мирр вела лодочная переправа. Закутавшись в тёплый шерстяной плащ, Вингевельд стойко перенёс часовую качку на утлой лодчонке, после чего, несмотря на почтенный возраст, твёрдым шагом сошёл на берег, чуть больше, чем за пять миль до городка Вайнпорт, позаботившись, чтобы никто не мог проследить его след.

* * *

Мальв, Стигг и Аргус были гробокопателями. Они утверждали, что каждая вторая могила на вайнпортском кладбище была вырыта лично ими, и в это было несложно поверить, учитывая, что местный погост, находившийся к северу от города, имел весьма скромные размеры. Настоящий коренной житель Миррдаэна свято следовал древней традиции своих предков, и усопшие находили свой покой, разбиваясь о скалы в погребальных лодках, которые иногда поджигали, если требовалось оказать покойному особую честь. На кладбище же хоронили лишь тех, чьи предки не принадлежали к морскому народу, а таких было немного. Живым земля на островах нужна больше, чем мёртвым.

Пасмурным вечером в покосившийся дом старого Стигга постучали. На пороге оказалась сгорбленная старушка с усталыми глазами, с ног до головы замотанная в бесформенное тряпьё так, что видно было только глаза на морщинистом лице и собранные в пучок седые волосы, прикрытые капюшоном.

Она поправила подол старого испачканного платья, прокашлялась и рассказала озадаченному гробокопателю, что приехала с Большой земли проведать могилу своего давно покойного мужа. Утирая покрасневшие глаза, старушка поведала историю о том, как совсем недавно нашла записку от супруга, из которой узнала, что на смертном одре он утаил в подкладке камзола, в котором и велел себя похоронить, семейные драгоценности, в том числе и своё обручальное кольцо. Это украшение дорого ей как память, остальное же копатели вольны забрать себе в качестве уплаты.

Столь заманчивое предложение Стигг упустить никак не мог, и тут же согласился, а уже на следующее утро обошёл остальных участников своей команды, изложив им суть дела. Рыжий Аргус и молодой Мальв, крепкий малый, всего год как взявший в руки лопату, не раздумывая согласились.

— Сказала, будет ждать нас у кладбищенских ворот, — сказал Стигг, прибавив шагу. Он уже рисовал в голове заманчивые картины, как заберёт свою долю, несомненно, самую большую, причитающуюся ему по старшинству, и продаст драгоценности. Тогда, наконец, он сможет уйти на покой и больше никогда не возьмёт в руки ни лопату, ни кайло.

— Как-то уж цветасто очень выходит, — проворчал Аргус, поморщившись утреннему солнцу. — А ну как бабка надуть нас вздумала? Заберёт колечко, и будет такова. Да и с чего бы старой карге в эдакую даль тащиться? Откуда она там, говоришь? Из Гирланда?

— Хех! Тебе уж пятый десяток пошёл, а стариков, видать, плохо знаешь, — отозвался Мальв. — Матушку мою помнишь? Так её на старости лет аж в Нераль потянуло. Дедову могилу проведать. Хоть убей, говорит, а поеду. Вот и поди пойми, какая муха её укусила. Кстати, вернулась она довольная, говорит, лекари там отменные, спину ей подлатали. Да только вот померла прошлым годом. Эх, вот тоже спину сводит…

— Отлынивать удумал? Смотри, нам в этом деле нахлебников не надо, а на тебе и подавно пахать можно. Спина — она, знаешь, с непривычки болит. Покопаешь с моё, вообще забудешь, что она у тебя есть, — криво ухмыльнулся Стигг. — А вот и ворота показались. Вон она, старуха горбатая, у ограды стоит. С платочком в руке.

— Слушай, а может, мы её того, а? — встрепенулся Аргус, сбавив шаг. — Её ж не хватится никто, а мы и колечко, и всё остальное себе хапнем? А потом там же и прикопаем. Устроим воссоединение семьи, хе-хе.

— Вот ты ж жадюга, Аргус. Это ж колечко всего лишь, мелочёвка. Она ж и так всё остальное отдать обещала.

— Кому «мелочёвка», а кому крышу нечем крыть. Бабке и так немного осталось, глядишь, вообще обратно на Большую землю не доберётся. И пропадёт тогда памятное колечко ни за грош в пасти морского бога. Да и потом, вдруг карга врёт?

— А если увидит кто? — неуверенно проговорил Мальв.

— Да кому тут сдалось по кладбищу шариться? — не унимался Аргус. — Сам вспомни, сколько работали — ни души. Местные здесь не бывают, а для приезжих не сезон ещё. Те по зиме мрут, от сырости. Говорю я вам, дело верное!

— Ох. Не нравится мне это всё, — пробурчал Стигг. — Хотя, конечно, мы ничем не рискуем. Давайте сперва до места дойдём, там будет видно.

Когда гробокопатели подошли ближе, старушка смерила их всё тем же усталым взглядом. Из-под, закрывавшей её лицо, донеслась отрывистая усмешка.

— Крепкие вы, сынки, — проскрипела она. — Это славно. Быстро управимся.

— А вы, небось, торопитесь куда-то? — усмехнулся Аргус.

— Куда уж мне, — старуха махнула дрожащей рукой и засеменила в сторону могил. — Воздух здесь у вас тяжёлый. Сырой, холодный, как море…

— Это с непривычки, — сказал Аргус и переложил лопату на другое плечо. — Мы тут всю жизнь живём, и другого воздуха не знаем. Оттого у нас и кровь солонее. Море в сердце, море в душе.

— Кровь у всех одна, сынок, — вздохнула старуха.

Стигг нахмурился, но промолчал. Только из уважения к преклонным годам он не стал возражать на эту чушь. В конце концов, что эти преснокровные с Большой земли понимают? В их жилах не больше соли, чем в родниковой водице.

Нужная могила находилась на другом конце кладбища. Прохладный влажный воздух, обычный для этих мест, был сегодня особенно промозглым и пробирал до костей. Изредка доносились пронзительные крики кладбищенских воронов, и старушка едва заметно вздрагивала каждый раз, как слышала их. Аргус, видя это, лишь усмехался. Он мечтал поскорее взять в руки лопату, чтобы хоть как-то согреться, и остальные копатели молчаливо его поддерживали, потирая на ходу руки.

Всю дорогу старушка плелась впереди, останавливаясь то у одного, то у другого камня, пытаясь вспомнить нужное место. Наконец, она замерла у аккуратной могилы, которой Стигг дал бы ему не больше пяти лет. На надгробии было нацарапано что-то про троих богов и покой души, но старый гробокопатель не особенно разбирался в глупых сухопутных верованиях и никогда не обращал внимания на надгробные камни. Ведь каждому истинному представителю морского народа известно, что покой душа обретает только в непроглядной пучине, и нет для жителя Миррдаэна иного бога, кроме всемогущего солёного моря.

— Ну, за работу, парни. А вы пока здесь посидите, бабуля, отдохните на камушке.

— Ты, сынок, за меня не волнуйся. Постою я. С меня не убудет.

— Ну, дело ваше.

Лопата с лязгом вонзалась в каменистую почву. Влажные тяжёлые комья отлетали в сторону. Солнце поднималось всё выше и, несмотря на прохладную погоду, вскоре копатели уже обливались потом. Позади них выросла приличная куча земли.

— Чёрт возьми, словно навоз в свинарнике кидаем. Сыро как на дне морском, земля тяжеленная, — ворчал Аргус, смахивая рукавом пот со лба. Работали они по двое, один всегда был наверху. Когда яма глубиной стала уже больше человеческого роста, он поднял голову к серому небу, из-за которого виднелось бледное пятно солнца. — Э, Стигг! Что там? Бабка не померла ещё? А то б рядом с муженьком сразу и уложили.

Сверху показалась седая голова старого копателя.

— Задремала она. На камень присела и спит. Не добрались ещё?

— Да он, видать, в самом Пекле похоронен, — Мальв утёр лоб, опёршись на лопату, и добавил вполголоса: — Чего с бабкой-то делать будем?

— Гроб откопаем, а там посмотрим, — прошипел Стигг. — А ну как старая умом тронулась и там ничего, кроме костей, нету? Грех на душу брать ни за что? Ну уж нет.

— Я тогда её тем более тут закопаю, — процедил сквозь зубы Аргус, сдунув каплю пота с крочковатого носа. — Тут как у чёрта морского в заднице…

— Отдыхаете, сынки? — донёсся тихий голос. Стигг чуть не подпрыгнул от неожиданности: старуха стояла прямо за его спиной с хитрым прищуром. 42

— Да мы тут, бабушка, дух переводим. Очень уж глубоко муженёк ваш зарыт, — ответил он.

— Глубоко, ох глубоко. И не говори, сынок. Воля его была такая, чтоб поглубже закопали. Он всю жизнь мертвецов боялся. Боялся, что ночами они с погостов встают и по деревням ходят.

— Ну, это уж байки. Нынче трупарей и не осталось вовсе, подымать мёртвых некому, так что лежат они себе смирно по ящикам да на дне морском.

— Ох, твоя правда, сынок. Нету нынче извергов этих… Кровососы только остались, да упыри.

— Ну, те наши острова уж точно за три мили обходят. Говорят, морской воздух для них, что едкий дым, всё нутро выжигает.

— Ох, что правда, то правда. Стало быть, совсем бояться нечего.

Из ямы донёсся голос Аргуса.

— Стиииигг! Кажись, добрались. Сбрасывай верёвку, подымать будем.

Верёвка была немногим тоньше корабельного каната. Обычно копатели использовали её, чтобы опустить гроб, теперь же им предстояло проделать прямо противоположное. Стигг крепко привязал её к стоящему неподалёку деревцу, а другой конец сбросил вниз.

— Готово, крепи ящик!

— Погодь, я сперва крышку открою, проверю! — донёсся голос Аргуса. — Сбрось лом, только в меня не попади как в прошлый раз, чтоб тебя за ногу!

Снизу донёсся скрип дерева. И кряхтение копателей.

— Ну, чего там? — Стигг опустился на колени у края ямы.

— Эээ… Не видать ничерта. Скинь лампу!

Когда и лампа была спущена по верёвке, шуршание продолжилось, перемежаясь с руганью.

— Дерьмо! Нет на нём никакого камзола, только рубаха! Спроси, точно та могила-то?

— Бабушка, говорят, нету там ничего. Ты часом могилы не спутала? Может, глаза подводят иль память не та?

— Ох, сынок, негоже так про старушку! — запричитала бабка, шамкая беззубым ртом. — Вы внимательнее там поглядите. Ты б и сам туда залез, глядишь, чего б и увидел.

Стигг вновь опустился на колени, уже жалея, что согласился на эту затею.

— Говорит, то место. Погляди получше!

— Скажи этой старой карге, что она сейчас сюда сама полезет к муженьку своему, да тут и останется, — свирепо отозвался Аргус.

— Зря он так злится. Они ж злобу чувствуют, — раздался голос старушки позади. — Всё слышат и чувствуют. Сам спустись и узнаешь.

— Что ты несёшь, плесень преснокровная! Сдаётся мне, ты нас за болванов… — слова Стигга прервал мощный пинок сзади, отправивший его прямо в недра свежераскопанной могилы. Приземлившись, судя по звукам, на Мальва, он издал громкий стон и выругался.

— Ох, ведьма старая! — прорычал Стигг. — Небось, скучно стало на старости лет? Ну я тебе покажу, как шутки шутить. Вылезу — лопатой башку отрублю и здесь же закопаю!

— Очень сомневаюсь, — донеслось сверху, но это был уже не дрожащий старушечий голосок. От этого нового голоса, низкого, леденящего душу, будто бы сам воздух становился холоднее.

— Это что ещё за дьявол? — проговорил Аргус, задрав голову. На лицо ему упала снежинка, а изо рта вырвалось облачко пара. — Никак мороз в середине весны ударил?

Ледяной голос заговорил вновь, медленно произнося непонятные слова. Стигг за свою жизнь повидал всякое: стенания вдов и осиротевших детей, изувеченные и раздувшиеся от воды тела, поеденные морскими гадами. Он считал себя человеком чёрствым, которого уже ничего не сможет напугать, но почему-то именно сейчас старого гробокопателя парализовал ужас. Когда он почувствовал шевеление под ногами, то решил, что свихнулся.

— Чтоб меня… Там… Там что-то есть! — прохрипел Аргус. Он развернулся и подобрал дрожащими руками засыпанную землёй лампу. Когда он почти отряхнул её от налипших комьев грязи, за его спиной раздался жуткий вопль Мальва. Копатель немедля развернулся. Бледный словно снег Стигг, зажмурившись, вжался в земляную стену. А к другой стене Мальва прижимал тот самый иссохший мертвец, который ещё минуту назад смирно лежал в гробу.

— Уберите! Уберите его! — вопил не своим голосом Мальв, но Аргус стоял как вкопанный, не дыша, пока костяные пальцы мертвеца впивались в лицо парня, сдирая кожу. Когда они добрались до глаз, Мальв пронзительно завизжал, задёргался и замахал руками, пытаясь сбить тварь с себя. Только тогда Аргус опомнился и вцепился в костяные плечи, в попытках спасти парня. В этот момент серый череп развернулся назад и направил взгляд пустых глазниц на копателя. От ужаса Аргус вскрикнул и отпрянул, а мертвец запрыгнул на него и вцепился зубами в горло. В панике Аргус повалился на землю, пытаясь раздавить кости своим телом. Вскоре всё стихло.

Стигг, с трудом разжал глаза. Ему казалось, что прошла целая вечность, полная невыразимого ужаса. Старый гробокопатель чувствовал, что промочил штаны, ноги словно окаменели, а тело свело судорогой от напряжения и ужаса. Треснувшая лампа, заляпанная кровью, снова оказалась на земле, а рядом лежал Аргус с разорванной шеей, беззвучно шевеля губами. Вместо голоса с них срывалось только тихое сипение и хлюпанье, а под телом копателя виднелись сломанные кости.

У другой стены, запрокинув голову, сидел бездыханный Мальв. Зияющие на месте глаз тёмные провалы были направлены к небу, а сочившаяся из них кровь казалась чёрной во мраке могилы. Возле него валялся череп мертвеца с окровавленными зубами, не подавая никаких признаков жизни. Стигг неожиданно для себя самого принялся бормотать все известные ему молитвы, вспоминая всех богов, которых только мог припомнить.

Сколько раз он видел людей в гробах, погружал их на вечный покой в толщи земли. Сколько раз из потаённых глубин разума в его сны проникали тайные страхи о мертвецах, поднимающихся из могил. Не в силах оторвать взгляда от кошмара наяву, он ощущал, как мир вокруг него погружался во мрак. В разбитой лампе догорали последние капли масла…

Вингевельд стоял на краю могилы, наслаждаясь тем, что наконец выпрямил спину и сбросил смердящие тряпки, изображавшие горб. Когда снизу донёсся душераздирающий вопль Стигга, внезапно захлебнувшийся в резком и громком хрусте, ни единый мускул на лице архимага не дрогнул.

— Как и было задумано, — удовлетворённо проговорил он. Вытянув руку вперёд, Вингевельд произнёс ещё несколько понятных ему одному слов, после чего скомандовал: — Вылезайте!

Послышалось утробное хрипение. Из ямы, цепляясь за края окровавленными пальцами, один за другим показались восставшие из мёртвых копатели. Покачиваясь и рыча, они предстали перед Вингевельдом. Безглазый Мальв с чёрным от запёкшейся крови лицом, Аргус, чья голова заваливалась то на одну, то на другую сторону, болтаясь на разодранной шее, и Стигг, которому повезло меньше всех: голова была свёрнута назад, и к архимагу был обращён лишь его затылок.

— Будем считать, эксперимент удался, — улыбнулся архимаг и обратился к самому старому из гробокопателей: — Ты, поставь голову на место!

Покачивающееся тело Стигга вскинуло руки, но вместо того, чтобы вернуть голову в естественное положение, вывернуло её ещё дальше и, видимо, не рассчитав усилий, оторвало совсем, после чего тут же повалилось на землю.

— Всё как в записях магистра Мортимера, — вздохнул Вингевельд. — При декапитации тело перестаёт функционировать. Впрочем, ничего страшного. Голова не была нужна тебе при жизни, не понадобится и сейчас. Теперь пора перейти к следующему шагу. Вы, двое, спрячьтесь в этой куче земли. А прежде постарайтесь приладить эту безмозглую голову на место. Эту проблему ещё предстоит исследовать и решить…

Глава 6

Утром девятнадцатого числа Середины весны Дракентальскую долину покинули пятеро всадников на трёх лошадях. Они обошли Зуб дракона, старую наполовину развалившуюся от времени крепость к северу от Дракенталя, и стараясь не привлекать внимания, вышли на большой драконий тракт. Эрниваль из Дорема и Драм ехали на гнедой кобыле слева от серого жеребца, которого оседлали Игнат и Рия. Ещё у пещеры маг заявил, что Бьорн учил его верховой езде, и, по счастью, он действительно неплохо чувствовал себя в седле. Позади них на угольно-чёрной лошади сидел Таринор, угрюмый и погружённый в себя.

— Нам бы ходу прибавить, — опасливо проговорила девушка, обернувшись. — Раухель наверняка выслал за нами погоню.

— Мы опережаем их, по крайней мере, на полдня, — сказал Игнат. — Наверное, даже успеем перевести дух в какой-нибудь таверне. Что скажешь, Таринор? Ты ведь здешние места наверняка знаешь лучше?

— Нет… — рассеянно отозвался наёмник, — лучше идти дальше.

Мысли Таринора были устремлены в прошлое. Он вновь вспомнил то щемящее чувство утраты, от которого старался убежать добрую часть жизни, не заводя долговременных знакомств, не задерживаясь подолгу на одном месте. Не имеющий ничего, ничего не теряет, так он считал. Но не заводить друзей в этом непростом мире он просто не мог. А значит, не мог и избежать их возможной утраты.

До последних дней он уже давно не видел Бьорна. С тех самых пор, как несколько лет назад они, пожав на прощание друг другу руки, разминулись у замка Висельное древо близ Северной пущи. Таринор отправился на запад, а Бьорн на восток. И вот, после стольких лет они вновь встретились только для того, чтобы расстаться. На этот раз навсегда.

— Полдня — это не так много, — проговорил Эрниваль, — Кони уже выдыхаются. Боюсь, скоро их придётся бросить. Но до тех пор нужно пройти как можно больше.

Сказав это, он пришпорил лошадь и понёсся вперёд. Игнат постарался не отставать, хоть и держался в седле даже хуже Эрниваля с перевязанной рукой. Наёмник посмотрел на ушедших вперёд всадников. Товарищи по несчастью. Примерно так начиналась и их с Бьорном дружба, когда они оба угодили в полевой госпиталь после битвы на Руке лорда.

Наёмнику в левую руку угодила стрела из имперского арбалета, Бьорну же повезло меньше. Во время сражения он схватился с могучим противником, молодым лордом Кевином Моэном, что был вооружён огромным фамильным двуручником из воронёной стали. Меч этот звался Чёрной скорбью, и его обладатель успел сокрушить немало воинов мятежной армии, прежде чем встретился с младшим сыном лорда Асберна Талота. Бьорну повезло найти уязвимое место в доспехе, и лорд Кевин был повержен, но перед тем, как упасть, он из последних сил рубанул мечом по бедру противника.

Если бы не защита, Бьорн бы наверняка лишился ноги, но ему повезло всего лишь получить глубокую рану. И вдвойне повезло, что оруженосец одной из жертв Чёрной скорби, заметил синий плащ с белым волком и успел доставить истекающего кровью Бьорна в госпиталь. Там его и положили рядом с наёмником Таринором, телохранителем лорда Одеринга. На следующий день Эдвальд, несмотря на тяжело раненую руку, навестил победителя лорда Кевина и прямо там в госпитале, среди окровавленных тряпок и душераздирающих стонов, посвятил его в рыцари. Бьорн, не растерявший воли к жизни, произнёс клятву лёжа и сожалел, что не может преклонить колено, как полагается.

Замок Могила эльфа, принадлежавший дому Моэнов, которые были верны Эркенвальдам до конца, захватили вскоре после взятия Энгатара, причём взят он был почти без боя. Так вышло, что в замке осталась лишь юная Глория Моэн, младшая сестра бездетного лорда Кевина, последняя из своего рода. Став королём, Эдвальд Одеринг отдал Могилу эльфа верному ему дому Гвилов, чей замок, стоявший на реке Малый хлыст, был разрушен имперскими войсками. Те не стали менять название крепости, только сменили алые знамёна с чёрным мечом Моэнов на белого жеребца Гвилов на зелёном поле.

После того, как Таринор перестал служить Одерингу, он дождался, пока Бьорн залечит раны, и покинул Энгатар вместе с ним. Новоиспечённый рыцарь направлялся в родные земли повидать отца. Они добрались до Талотренда, провели там зиму, а после отправились искать приключений, чувствуя, что им обоим не по душе сидеть в промозглом замке. На юге заняться было нечем, поэтому они отплыли на корабле из Нетхендипа, чтобы причалить в Хельмаре. Спустя два года наёмничества в Атерланде и на Золотом берегу, Бьорна стала беспокоить старая рана, и он решил где-нибудь осесть. Тогда-то они и расстались у Северной пущи.

Теперь Таринора душила ту самая горечь, что была тогда, пять лет назад. Только теперь, когда Бьорн Талот испустил свой последний вздох, она нахлынула с новой силой. Наёмник осознал, что новых спутников терять он не намерен. Раз уж сам втянул ребят в передрягу, так и выкарабкиваться они будут все вместе. Стоило Таринору сказать это себе, как он тут же ощутил душевный подъём, словно глоток свежего воздуха после душного трактира. Не время предаваться унынию. Бьорн бы точно этого не одобрил. Он был таким человеком, который уж точно не хотел бы, чтобы его друг отравлял себе жизнь трауром по нему. Нет, вместо этого Таринор достанет этого Дериана Рейнара из-под земли и заставит жрать землю. Это будет не ослепляющая месть, но справедливое возмездие. Наёмник пришпорил фыркающую кобылу с твёрдым намерением догнать опередивших его.

Разумеется, из-за возможной погони они не могли позволить себе ужинать в трактирах, так что приходилось перекусывать на ходу или во время коротких привалов. Когда Таринор выгреб из сумки всё до последней крошки, было решено останавливаться неподалёку от придорожных трактиров, куда отправляли Эрниваля, чья внешность менее всех могла вызвать подозрения. Там юноша покупал необходимую снедь, и они тут же продолжали путь.

Драм от еды отказывался даже от того немногого, чем он мог подкрепиться, говоря, что раненым пища нужнее. На замечание, что ему самому тоже досталось, он лишь молчал.

— Значит, мы теперь наёмничий отряд? — проговорил Игнат, пережёвывая жёсткие сухари.

— Если угодно, можно и так, — Таринор слабо улыбнулся.

— В таком случае нам нужно название! — почти перебил его маг с такой интонацией, что стало ясно: предыдущий вопрос задавался им именно для этой фразы. — Как насчёт «Победители пламени»?

— Пламя из нас побеждаешь только ты. Выходит, мы тут ни при чём? — усмехнулся наёмник. — Тогда уж «Победители драконов» или что-то вроде.

— Драконов? — тихий голос Драма звучал удивлённо. — На нашем счету пока что лишь один дракон. И… можете считать меня трусом, но я совсем не горю желанием вновь повстречаться с таким.

— Сдалось тебе это название, Игнат. — проворчал наёмник. — Мне это напоминает глупое бахвальство рыцарских орденов. Не в обиду сказано, Эрниваль.

— Нет, ты прав, — сказал тот. — Добродетели не нужно громкое имя. А название выбирал не я. Наверное, его когда-то давно придумал магистр.

— Тогда нам впору назваться «Нищими странниками» или «Бесплатными рыцарями», — горько усмехнулся Игнат. — Наш наниматель изволил скончаться. Обещанной платы мы не получили. И даже в пещере этой ящерицы оказалось пусто, как в голове у этого болвана Рейнара. Как его там… Деривана? Добраться бы до этой башки, уж я бы…

— Зря считаешь его дураком, — заговорила Рия. — К сожалению, он далеко не глуп. Дядя неплохо разузнал о положении дел в долине, прежде чем ехать туда жить. Дериан Рейнар уже давно стал тайным правителем тех земель. Шпионы, убийцы, чёрный рынок — нити всех этих дел, о которые лорд Алистер Рейнар не желал марать руки, вели к его брату. Теперь же мой дядя попал в руки к этому, наверное, опаснейшему человеку в Энгате. И горе всем нам, что ввязались в его тёмные игры. Я бы не удивилась, если он как-то причастен к появлению дракона.

— Я бы тоже, — задумчиво сказал Таринор. — С младшим Рейнаром я встречался в замке. Он болтал о драконах, восхищался ими, видимо, много о них знает. Да и помог мне с делом охотно, даже сам лазил за книжками по лестнице, несмотря на хромоту и душащий кашель. Похоже, Дериану Рейнару было очень нужно, чтобы дракона убили, но при этом свидетелей, судя по всему, он оставлять не хотел.

— Ну, из долины мы выехали, — пожал плечами Игнат, — что он нам теперь сделает?

— Посуди сам, — ответила Рия. — Я племянница заговорщика, а на ваших руках кровь рыцарей. Если весть об этом дойдёт до короля раньше, чем мы добьёмся его аудиенции… Даже не знаю, что будет.

— Гонцов нам не обогнать, — сказал Таринор, — но, если бы Рейнар отправил их в столицу, мы бы их уже увидели. Видимо, он слишком занят похоронами безвременно почившего брата. Короче говоря, будем надеяться на лучшее, госпожа Эльдштерн.

— К дьяволу эту «госпожу», мне это обращение ещё в Империи надоело. Я Рия. Ни больше, не меньше. С дядей уехала сюда, чтобы не видеть этих жеманных фрау с натянутыми улыбками, и уж поверьте, дышать серными парами приятнее, чем видеть их напудренные рожи. Надеюсь, хотя бы у короля мне удастся добиться справедливости.

— Ты так в этом уверена?

— Хочется верить, что он не из тех, кто рубит с плеча.

— Ты даже не представляешь, насколько ты права, — мрачно проговорил наёмник.

На следующий день, когда солнце уже вошло в зенит, путники добрались до предместий городка Перекрёсток. Тогда же было принято тяжёлое решение отпустить коней и идти остаток пути пешком.

— Если нас увидят на хрипящих и обессилевших лошадях, то наверняка решат, что за нами погоня, — сказал Эрниваль. — Уверен, у лорда Рейнара и здесь найдутся глаза и уши, так что разумнее будет расседлать их, а сбрую выбросить или сжечь.

— Согласен. А то я уже задницу не чувствую, — добавил Игнат.

Остальные устали от седла не меньше, так что им ничего не оставалось, кроме как согласиться. Серого жеребца и обеих кобыл отвели подальше от дороги и принялись освобождать от седла и остального. Когда с измученного долгой дорогой без полноценного отдыха животного снимали сбрую, оно тут же валилось на бок от усталости.

— Я б сейчас тоже вздремнул, — зевнул Игнат, расстёгивая подпругу гнедой лошади. — Скоро Перекрёсток, может быть, стоит найти там таверну?

— Нельзя, — отрезал Таринор. — Я бы и сам с радостью свалился прямо рядом с бедными лошадьми. Мне тоже хочется спать, но ещё больше мне хочется не попасться людям Рейнаров.

Перекрёсток возник давным-давно, как несколько постоялых дворов на пересечении трактов, и теперь представлял собой целый городок, где путник мог найти кров, пищу и лошадь и тысячу необходимых мелочей. Это место было под личным контролем короля, и торговать здесь категорически запрещалось, чтобы товары добирались до столицы.

Пройдя шумный Перекрёсток, соблазнявший множеством вывесок, что обещали усталому путешественнику мягкую кровать, горячую похлёбку и холодное пиво, участники свежеиспечённого наёмничьего отряда не давали друг другу уснуть разговорами, историями из жизни и простенькими дорожными играми вроде «угадай, о чём думаю». Впрочем, неудивительно, что объектом мыслей была уютная кровать, кружка пива или добротный кусок мяса, а потому играть было не слишком интересно.

Зато за разговорами им удалось узнать больше друг о друге. Оказалось, что отец Эрниваля всю жизнь стыдился сына, рождённого вне брака. Рия же увлеклась алхимией вопреки воле родителей, которые, считали возню со склянками неподобающим для приличной девушки занятием и стремились воспитать её в духе благородства. Игнат и Таринор решили, как только выдастся свободное время, непременно поднять по паре кружек за Бьорна, их общего друга, а до тех пор вспоминать его лишь добрым словом.

Первое время, когда Игнат вернулся в Дракенталь после отчисления, Бьорн нередко давал кров худому рыжему юноше, а взамен каждый вечер получал ворох свежих слухов с шумных городских улиц. Таким образом, Бьорну часто удавалось арестовывать воров и прочих тёмных личностей, до которых без него страже и дела не было. Игнат же со своими способностями мог не опасаться, что его подкараулят в тёмном переулке. Хотя несколько раз ему всё же доставалось.

К вечеру Таринор, от усталости начинавший засыпать на ходу, принял решение впервые за время пути устроить полноценный привал на ночь, и никто не пытался с ним спорить. Этой ночью наёмнику даже сны не снились, зато наутро, когда его разбудил Драм, он понял, что уже давно не спал так крепко.

Неподалёку от места, где они спали, остановилась запряжённая белой лошадью телега. Правивший ей юноша в бурой накидке с капюшоном спрыгнул с облучка и зашагал к ним. Сердце Таринора забилось быстрее, а рука легла на рукоять меча, но, когда незнакомец снял капюшон, наёмник тут же успокоился. Голова юноши была выбрита с двух сторон, осталась лишь полоса коротких русых волос, шедших от лба к затылку. Так стригли монастырских послушников в знак того, что теперь их бытие так же поделено на две части. И только им решать, вернуться ли в мир со всеми его искусами или же посвятить остаток жизни праведному служению богам в качестве монаха.

Незнакомец представился Рутвеном. Он возвращался из монастыря, что стоял неподалёку, в столичный храм Троих и предложил подвезти путников, если им по пути. Обернувшись, Таринор увидел сразу четыре умоляющих взгляда, поэтому ему ничего не оставалось, кроме как согласиться.

Послушник оказался улыбчивым и добродушным парнем. Он говорил, мол, епископ Велерен терпеть не может опаздывающих обозов и хорошо бы добраться до темноты. Стоило ему это сказать, как Эрниваль удивлённо вскинул свои светлые брови.

— Велерен? Так звали моего отца, правда, когда я видел его в последний раз, он ещё не был епископом.

— У его преосвященства есть сын? — удивился Рутвен.

— Увы, внебрачный, — ответил Эрниваль, — дитя греха. Отец тогда едва получил сан и едва не лишился его, но патриарх Хельдерик лично простил ему это прегрешение. Наверное, когда я покинул дом, он был только рад. Интересно, как он отнесётся к моему возвращению?

— Боги милостивы, и людям стоило бы у них этому поучиться. Ну, стало быть, вместе в храм отправимся, — улыбнулся Рутвен и слегка встряхнул вожжами, отчего лошадь ускорила шаг. — Вот так, Аминея, вот так, — ласково добавил парень.

— Твою кобылу зовут Аминея? — удивился Эрниваль. — Как богиню милосердия?

— Ага, — отозвался через плечо послушник. — Она у меня добрая, смирная, и я с ней так же обхожусь. Животное, оно ж чувствует, когда к нему с добротой, с душой. Прежний хозяин, говорят, рыцарем был, сёк её нещадно. Дурной был человек, не иначе, вон сколько шрамов ей оставил, и спина, и бока. Потом храму её продал, с тех пор мы с ней и ездим до Перекрёстка и обратно, потихоньку, не торопясь.

— А ты её, значит, не стегаешь? — спросил Таринор.

— Видишь где-то в повозке кнут? — ответил тот с беззлобным укором. — Нет, она меня и без этого понимает. На ласку лаской отвечает, потому и Аминея.

— Может, она потому и смирная такая, что до этого её секли нещадно? — предположил наёмник. — Вот она и поняла разницу в сравнении.

— Может и так. Да только я всё равно верю, что добрым словом можно добиться многого.

— Тогда уж добрым словом и кнутом. Не будь у неё прежде жестокого хозяина, не оценила б она твоего ласкового обращения.

— Даже если бы и так, то у меня всё равно бы на неё рука не поднялась. Пришлось бы храму кого-то другого отправлять за припасами. Я давно, ещё когда в послушники не пошёл, решил для себя, что на свете и без того достаточно злодейств, ни к чему ещё и мне их преумножать. Отец мой псарём был в Гримхолде, натаскивал охотничьих собак для лорда Гримвуда. Я в детстве на это насмотрелся, да его дело продолжать не захотел. Попросил отдать меня в ученики к отцу Хольгу, тамошнему священнику. А тот больше прочих богов почитал Холара Милосердного, да Аминею, вот и меня наставлял в том же русле, — послушник вздохнул и оглянулся. — Грешно говорить, а всё же неправильно это, когда лорды и рыцари в храме молятся, чтобы боги помогали их клинкам проливать кровь. Я ещё мальчишкой видел, как в храме Гримхолда молились сам лорд и двое его сыновей, собираясь на войну. В следующий раз в храм пришли только его сыновья, без отца. Один без руки, другой целый, но с проседью, а ведь им было не больше, чем мне сейчас. Да, боги помогли им, и в той битве они одержали победу. Но я видел по их глазам, что цена этой победы оказалась слишком высока.

— Эх, Рутвен, — вздохнул Таринор с улыбкой. — Побольше бы миру таких, как ты.

До предместий Энгатара добрались к вечеру, путников на дороге стало гораздо больше. По левую руку навстречу им двигались купеческие обозы, пустые крестьянские телеги, королевские патрули в красных плащах с золотыми полосами, даже неспешно покачивавшийся в седле внушительного вида инквизитор, что смерил путников оценивающим взглядом и отправился дальше своей дорогой. Тракт близ столицы кипел жизнью не хуже оживлённой городской улицы.

По обеим сторонам от дороги виднелись обширные, ещё не засеянные, поля, а немного в отдалении мерно вращались лопасти мельниц и темнели крыши деревенских домов, от которых в небо уходили тонкие струйки сизого дыма. Всё это невольно наводило на мысль, что в этом краю не могло случиться совершенно ничего плохого, и сами силы мироздания не нарушили бы идиллию здешних мест.

Однако Таринор запомнил эти земли иначе. Выжженные поля, заваленные телами места побоищ, крики кружащего над ними воронья. Калеки и беженцы, стремящиеся в город-крепость, где им никто не был рад, но где они могли получить хотя бы иллюзию безопасности. Семь лет назад они с Бьорном ушли отсюда, теперь же он вернулся один. Но пасторальный пейзаж, который он ныне наблюдал на этих некогда опустошённых землях, вселял в душу надежду, что, даже самое мрачное время проходит, и даже на пепелище могут зацвести цветы. Жаль только, что мёртвых уже не вернуть из могил. И на этих полях с мягкой травой, по которым теперь беззаботно бегают босоногие крестьянские дети, когда-то в муках умирали те, кого Таринор когда-то знал.

Начинало темнеть, а вдалеке на севере уже виднелись стены Энгатара, столицы всей Энгаты, самого крупного и населённого её города. Таринор помнил, как в войну Короны городские ворота были отворены гвардейцами по приказу Вельмора Скайна, бывшего тогда командующим замковой стражи, а врата Чёрного замка Вельмор открыл лично. Что произошло дальше — известно всему королевству и наверняка осталось в летописях: через некоторое время Одеринг показался на балконе королевских покоев с отрубленной головой короля Эркенвальда, окончив тем самым войну Короны.

Вельмору Скайну был пожалован титул «Спаситель Энгаты», но сразу после победы он был вынужден вернуться в Кованый шпиль, свой родовой замок, где скоропостижно скончался его старший брат-лорд. Король освободил командующего от должности, чтобы тот мог занять место лорда Скайна, но Вельмор, как поговаривают, был не особенно этим доволен. Но ещё большее недовольство вызвало то, что, хоть он сделал всё возможное, чтобы его сын занял место командующего, эта честь была дарована гораздо менее знатному Дэйну Кавигеру. Говорят, Вельмор Скайн так и не простил королю этого, затаив обиду.

По мере приближения к исполинским городским стенам дорога становилась всё шире, а людей на ней всё больше. Таринор даже подумал, что, здесь им бояться совершенно нечего, даже если погоня настигла бы их прямо сейчас. Толпа была настолько пёстрой и разнородной, что они легко бы в ней затерялись. Такого разнообразия людей из разных краёв мира не всегда найдёшь и в оживлённом портовом городе. Наёмник видел имперцев из Ригена, неральцев, эльфов и гномов, шумных разодетых аккантийцев, смуглокожих анмодцев, которые даже здесь не расставались со своими широкими плоскими шляпами из панцирей огромных жуков, и многих других, чьё происхождение он не мог определить беглым взглядом.

— Немало здесь народу, — проговорил Таринор. — Не лучше въехать через другие врата?

— Повезло вам, что встретили меня, — усмехнулся послушник Рутвен. — Вы не местные, а потому не знаете, что по вечерам впускают только через Королевские врата. Пошли бы к Мучным или Южным, стража погнала бы вас прочь. Оттуда выезжают крестьяне из предместий и торговцы.

Таринору было нечего возразить. Всё-таки в тот единственный раз, когда он посещал столицу, пропускной режим работал несколько иным образом.

Наконец, миновав разделение дороги, они подъехали к широкому каменному мосту через канал, на другой стороне которого находился один из трёх входов в город, огромные, по крайней мере, в три человеческих роста врата, что звались Королевскими. По обе стороны от них возвышались широкие круглые башни с красными знамёнами, на которых красовался вставший на дыбы грифон. Даже случайно брошенный взгляд невольно заставлял задуматься о величии тех мастеров, что некогда создали это неприступное укрепление. Эти исполинские ворота закрывались лишь в случае нападения на город, и потому Таринор уже видел их закрытыми. В то время, когда под Энгатаром стояло войско Одеринга, Королевские врата были закрыты толстой решёткой.

Проезжая под аркой барбакана, наёмник увидел зубцы этой решётки и поёжился. Они напоминали зубы огромного зверя, готового в любую секунду захлопнуть свою неприступную пасть.

— И куда нам теперь? — поинтересовался Игнат, глазея по сторонам. — Здесь, похоже, ещё больший муравейник, чем в Дракентале.

Таринор мысленно согласился. Ведь действительно, дракентальские улицы могли показаться пустынными в сравнении с оживлённой жизнью столицы.

— Итак, вот и Энгатар, Рия, — сказал он. — Денег у нас считай, что нет, так что, если твой «старый друг семьи» нас не выручит, то нам впору садиться на угол Висельной улицы с протянутой рукой. Эрниваль как раз покалечен. Если бы не был так молод, сошёл бы за ветерана войны.

— Я всегда держу своё слово, наёмник, — Рия чуть вздёрнула подбородок. — Нам стоит лишь добраться до банка. Переведём дух, а потом отправимся в замок просить аудиенции.

— Если, нас вообще туда пустят, — проворчал Таринор, почёсывая изрядно отросшую щетину, грозившую со дня на день перейти в бороду. — Мы сейчас похожи на бродяг. Особенно по запаху.

— Я уверена, нам помогут и с этим.

— Что же это за такой благодетель? Никак сам владелец банка. Ответишь «да», и я буду спокоен.

— Не совсем. Но кое-какие связи и возможности он имеет.

— Ты говоришь не о банке «Феннс и Драйберг»? — неожиданно спросил Эрниваль.

— Именно о нём, — гордо ответила Рия. — Наслышан?

— В какой-то мере, да. Магистр упоминал. У него были некоторые проблемы с этим заведением. Вроде он брал ссуду под залог, но не учёл, кажется, проценты или что-то в этом духе. Я не силён в математике и банковском деле… Говоря кратко, мы тогда разместились в монастыре неподалёку отсюда, и туда приезжал некий гном, сказавший, что он от банка «Феннс и Драйберг». Даже бумаги показал. Потом они долго о чём-то разговаривали с магистром в его покоях. А после он ушёл. Магистр после того вышел из покоев, держась за спину и прихрамывая. Мы просили дозволения догнать и проучить наглеца, посмевшего поднять руку на главу ордена, но магистр не позволил.

— Что ж, никому не хочется терять свои деньги, — сказала Рия, загадочно улыбнувшись.

Таринор, Драм, Игнат и Рия слезли с обоза и попрощались с Эрнивалем, который вместе с послушником отправился дальше в Храм Троих. Рутвен предложил Драму пойти вместе с ними, чтобы лекари осмотрели его раны, но эльф отказался.

— Обязательно посетите храм! Вам наверняка будет нужна крыша над головой, уверен, я смогу выхлопотать место для вас, — последнее, что они услышали от Эрниваля, прежде чем телега скрылась за углом.

— Надеюсь, идти в храм нам не придётся, вот только… — смутилась Рия. — Только я не знаю, где находится банк. Я ведь здесь впервые.

— Тогда нам лучше поторопиться. Вряд ли нас примут посреди ночи, — вздохнул Таринор.

Он попытался спросить дорогу у стражников возле городских ворот, но те лишь велели ему проваливать.

— Этот город будто бы помнит меня, — проворчал наёмник. — Помнит и ненавидит.

По счастью, Рия заприметила вычурно одетого мужчину в чёрно-золотом камзоле и чулках, который прогуливался с миловидной спутницей в сопровождении пары слуг. Велев подождать, она подошла к ним и что-то сказала, отчего лицо мужчины озарила улыбка. Они разговаривали совсем недолго, и вскоре девушка уже вернулась.

— Нам туда, — указала она в сторону, куда уходила мощёная дорога, — потом дойти до моста святого Готфрида и, не заходя на него, повернуть налево.

— Что же ты им такого сказала? — удивился Таринор. Сам он, конечно, после всех передряг выглядел совсем уж бродягой, но и Рия совсем не походила на благородную девицу, вышедшую на вечернюю прогулку. Запачканные и изорванные края платья, грязные волосы и покрасневшее от солнца лицо — она напоминала куклу, которую по недосмотру уронили, и она целый день пролежала на улице. Странно, что эти щёголи обошлись с ней так приветливо, да ещё и показали дорогу.

— Не «что», а «как», — усмехнулась девушка. — Они из Ригена, так что я просто обратилась к ним по-ригенски. К слову, они остановились в торговом доме, через реку от банка, и предложили заглянуть, если что понадобится.

Таринор вспомнил, как на стоянках Одеринг в сердцах говорил, что при его правлении на этих землях не будет ни одного имперца. Наверное, это не касалось банков и купцов.

— Если б они ещё денег дали, я бы даже начал верить в людскую доброту, — усмехнулся наёмник, но тут же замолчал, когда Рия продемонстрировала блестящую серебряную монетку с изображением имперского орла.

— Впрочем, думаю, она нам не понадобится, — с улыбкой произнесла девушка и добавила: — Идёмте.

С этими словами Рия отправилась в указанном направлении. Таринор со спутниками лишь переглянулись, пожали плечами и пошли следом. Через пару пройденных кварталов они добрались до перекрёстка, неподалёку от которого стояла мрачного вида часовенка. Вдруг по городу прокатился густой колокольный звон, настолько громкий и неожиданный, что путники вздрогнули. Но доносился он совсем не из часовни. Наёмник повернул голову вправо, откуда доносился звук, и увидел величественное здание Храма Троих, возвышавшееся над черепичными крышами.

Помнится, семь лет назад, он даже не обратил на него внимание, когда они с Эдвальдом осторожно шли по городским улицам с отрядом. Гарнизон города сдался, но никто не мешал кому-нибудь из осаждённых засесть в одном из брошенных домов и, прицелившись, всадить в лидера мятежников арбалетный болт. Собственно, так почти и произошло, но жизнь будущего короля спас острый глаз одного из рыцарей, который успел прикрыть своего господина щитом.

Таринор вспомнил неудачливого стрелка. Вспомнил, как его бездыханное тело выволокли на улицу и как Эдвальд велел своим воинам изрубить его на куски и бросить их в грязь. И ведь то был даже не солдат, почти мальчишка. Наверное, добыл где-то арбалет и попытался «послужить своему королю»…

— Таринор? Эй, всё в порядке? — голос Игната вырвал наёмника из захлестнувших воспоминаний.

— А, что такое?

— Ты замедлил шаг, а потом остановился и замер, уставившись куда-то.

Наёмник вдруг осознал, что действительно неотрывно глядит в одно из окон дома возле дороги.

— Наверное, на меня так колокольный звон подействовал, — попытался отшутиться он. — Далеко ещё?

— Почти добрались. Вон, гляди.

И Таринор действительно увидел мост из светло-серого камня, перекинутый через канал. Перед ним по краям дороги на деревянных столбах возвышалась пара ламп, которые седой фонарщик зажигал свечой на длинном шесте. Такие же уличные фонари уже горели по ту сторону канала, за которым начинался Верхний город — ближайший к замку район, где стояла ратуша и дворец правосудия, жили купцы и состоятельные горожане. Яркие огоньки были рассыпались по нему, как звёзды по ночному небу.

По мосту прогуливались люди, а некоторые просто глядели в воду, опёршись на ограждения. Таринор же, глядя на него, вспомнил, как именно здесь им с отрядом пришлось столкнуться с последним ожесточённым сопротивлением остатка имперских сил столицы.

Последние верные Эркенвальдам войска встали на той стороне канала, ощетинившись пиками и мечами. Их вёл сир Уоррен Гленморт, тогдашний командующий королевской гвардией, огромный как медведь и столь же свирепый рыцарь, вооружённый боевым молотом. С ним было ещё двое гвардейцев и три десятка солдат, готовых отдать жизнь за короля.

К несчастью для них, на стороне захватчиков был значительный численный перевес, так что судьба последних защитников ригенской династии была предрешена. В тот день камни моста святого Готфрида залила кровь, а воды канала под ним стали алыми, как знамя Одеринга, что взвилось над городом пару часов спустя.

Глава 7

Наконец, путь подошёл к концу, и взгляду усталых путников предстало величественное здание несомненно имперской постройки. На коньках многоскатной крыши, покрытой синей черепицей, красовались железные шпили, выкрашенные чёрным дёгтем. Стрельчатые окна второго этажа закрывали витражи из жёлтого и зелёного стекла, а у самого входа на столбе горел фонарь, освещавший кованную вывеску над дверью, которую в ясный день, должно быть, видно издали. Буквы на ней оказались сделаны искусно и витиевато, на имперский манер, но надпись «Fenns und Dreiberg» всё же угадывалась.

Слова «банк» на вывеске не было. «Наверное, — подумал Таринор, — имя заведения должно было говорить само за себя.» Так ли это на самом деле или нет, он не знал. Дел с банками наёмник не имел, и на то было две причины. Во-первых, он искренне полагал, что деньги нужны для того, чтобы их тратить, а не хранить. А во-вторых, сумм, достаточных для того, чтобы положить их в банк, у него отродясь не водилось.

За дверью оказался просторный коридор, по обе стороны которого стояли скамьи. В конце под огромным круглым витражом стоял длинный мраморный стол, похоже, вырезанный из цельного куска мрамора. За ним сидел, уткнувшись в бумаги, неприметный старичок, который терялся на его фоне, и больше в помещении никого не было.

Рия пошла вперёд, попросив остальных подождать на скамьях. Она окликнула старичка, и тот поднял свои уставшие глаза, казавшиеся огромными через массивные линзы очков, которые Таринору было видно даже со скамейки. Их разговор наёмник не слышал, поэтому принялся разглядывать витраж за спиной старика.

Разноцветные стёкла складывались в причудливую картину. В центре — весы в равновесии, на одной чаше которых изображалась золотая монета, а на другой — корона. «Деньги правят миром, — подумал наёмник. — Что ж, должно быть, банкиры подошли к пониманию жизни ближе, чем все церковники и мыслители вместе взятые.» Кованые прутья внизу витража складывались в надпись, должно быть, на ригенском, «Ordnung und Puenktlichkeit», значения которой Таринор не знал.

— Таринор, подойди-ка сюда! — окликнула наёмника Рия.

Банковский работник поправил очки и смерил наёмника брезгливым взглядом. Наверняка уставшее и небритое лицо Таринора сильно отличалось от тех, что привыкли видеть в этом заведении.

— Этот господин говорит, что я не смогу получить сегодня денег, — продолжала девушка, — а значит не смогу заплатить тебе.

— Да плевать уже, — прохрипел Таринор. — Днём раньше, днём позже. Всё, что мне сейчас нужно — это кровать. Стол или скамейка тоже сойдут, или даже залитый гадостью пол в таверне.

— Нет, всё не так просто, — лицо девушки озаряла едва заметная улыбка. — Господин главный счетовод, пожалуйста, поясните моему другу детали. Повторите то, что сказали мне.

Старичок вздохнул, протёр очки, и принялся быстро и монотонно бубнить, словно читал по бумаге:

— Леди утверждает, что является Риенной Эльдштерн, дочерью Мартина Эльдштерна, и внучкой известного мага Альбрехта Эльдштерна, а также внучатой племянницей его брата Карла Эльдштерна. Однако, к сожалению, она не может предоставить никаких доказательств истинности своих слов.

— Какие вам нужны доказательства? – зевнул Таринор.

— Таковыми могли бы послужить задокументированная фамильная реликвия либо же подпись Карла Эльдштерна, непосредственного держателя ценностей в нашем банке. Либо же свидетельство лица, заслуживающего доверия банка «Феннс и Драйберг».

— Увы, — продолжила Рия, — сейчас мы не располагаем ни тем, ни другим, ни третьим, а значит, неизвестно, когда я смогу тебе заплатить.

Последняя фраза ошарашила наёмника, словно бы его огрели лопатой по спине. Ладони превратились в кулаки, а полный злости взгляд был устремлён то на испуганного счетовода, то на улыбающуюся девушку. И чему, чёрт побери, она улыбается?

— Неужели ничего нельзя сделать? — обречённо спросил Таринор. — Неужто у вас не записано никаких примет? Цвета волос, глаз? Хоть чего-то, чтобы человек мог получить своё без всех этих проволочек?

— Видите надпись за моей спиной? — спокойно проговорил счетовод. — Вы, должно быть, не сильны в ригенском, но она означает «Порядок и пунктуальность», основные принципы банка «Феннс и Драйберг». Мы прекращаем работу после вечернего колокола, так что, разговаривая с вами, я уже нарушаю второй принцип. Но нарушить первый меня не заставит ничто в этом мире. Порядок есть порядок!

— Так. Послушайте-ка, — наёмник стремился сохранить спокойствие голоса. — Последние несколько дней были для меня и моих компаньонов сущим адом. Эта девушка нас наняла, чтобы мы сопроводили её до Энгатара, где она обещала нам плату. Я более чем уверен, что она и сама сможет подтвердить свою принадлежность к семье этих, как их там… Чем её закорючка на бумаге будет хуже? Спросите её о чём-то, о чём может знать только член её семьи. Дайте денег под расписку, в конце концов!

— А теперь послушайте вы, — старичок встал, при этом оставшись наёмнику по грудь. — Здесь вам не лавка менялы, а уважаемый ригенский банк с многолетней историей. Пока не доказано обратное, и она, и вы просто случайные прохожие. Под честное слово денег мы не даём, а попрошайничать вы можете в другом месте! У нас тут не богадельня!

— Да чтоб вас черти драли! — воскликнул Таринор, стукнув по столу кулаком. Он вновь ощущал отвратительное парализующее бессилие, но на этот раз не перед всемогущей судьбой, а перед неповоротливой бюрократической машиной. И ещё неизвестно, какая из этих двух сил страшнее и беспощаднее. — В моих карманах пусто, в животе тоже. Я сделал свою работу, делайте и вы свою!

— А для таких как вы мы вызываем охрану! — просипел старичок, потрясая костлявым кулаком.

— О, вы ведь не имеете в виду городскую стражу? — загадочно произнесла Рия.

— Нет! У нас есть прекрасный способ обойтись без них! — с этими словами счетовод обратился куда-то в сторону коридора. — Господин Велендгрим!

Послышались размеренные тяжёлые шаги, и через несколько секунд из коридора вышел внушительного вида гном в коричневом бархатном дублете, зелёных штанах в красную полоску. В ширину он казался, больше, чем в высоту, носил аккуратную короткую стрижку, и чёрную с проседью бороду, заплетённую в несколько кос, скреплённых серебряными кольцами. Кулаки гнома напоминали булавы и выглядели способными дробить камни. В целом вид у него был заспанный и оттого недовольный.

— Проблемы, Клаус? — пробасил гном.

— Пожалуйста, сопроводите этих господ к выходу, — с плохо скрываемым злорадством проговорил старичок. — А этому вот господину, — он указал на Таринора, — разъясните правила приличия, принятые в столице в целом и в нашем банке в частности!

Гном подскочил к наёмнику с неожиданной прытью и сурово поглядел на него снизу-вверх из-под густых бровей.

— Эй, парень, буянить будешь в кабаке. Дорогу показать или сам разыщешь?

Таринору подумалось, что, если бы гном был одного с ним ростом, то непременно взял его за грудки. К счастью, тот едва доставал наёмнику до середины груди.

— Напугать меня решил, гном? — парировал наёмник. — Мы всего лишь до смерти устали и хотим получить причитающуюся нам плату.

Драм и Игнат уже стояли позади, готовые прийти на помощь, если дела пойдут ещё хуже.

— Те, кого я пугаю, живут грустно и недолго, долговязый. Так что пошёл вон отсюда, пока ноги целы. Или твоим друзьям-задохликам придётся тебя волочить. А вздумаете втроём на одного лезть — все вместе отсюда покатитесь!

— Не очень-то приветлив банк «Феннс и Драйберг» к посетителям, — неожиданно послышался голос Рии, стоявшей чуть в стороне. Гном не заметил девушку, когда рванул к наёмнику, ей даже пришлось отойти, чтобы не быть сбитой с ног.

— А вас и вовсе никто не спрашивал, — бородач развернулся к девушке многозначительно потрясая пальцем. — И разве матушка вам не рассказывала, что вмешиваться в мужской разговор…

На этой фразе он осёкся. Прищурился, протёр глаза и раскрыл рот, словно увидел привидение.

— Чтоб мне провалиться на этом самом месте, — ошарашенно проговорил он. — Рия? Это в самом деле ты?

— Если только ты знаешь какую-нибудь другую Рию Эльдштерн, дядюшка Дунгар, — улыбнулась девушка, сложив руки на груди.

— Чтоб мне бороду оторвало! Рия! — от радости гном вскинул густые брови и раскинул руки в стороны. — Маленькая Рия!

Громогласно хохоча, он обнял девушку, приподнял её и покружил вокруг себя.

— Выросла-то как! Как родители? Как старина Карл поживает?

Судя по лицу счетовода, он был удивлён происходящему не меньше, чем сам Таринор. По лицам Драма и Игната было ясно, что они тоже не вполне поняли, что происходит.

— Дядя Дунгар, я тебе всё расскажу, но сначала я и мои спутники хотели бы отдохнуть после дороги. И не мешало бы уладить все возникшие вопросы с вашим уважаемым заведением, господин главный счетовод.

Старик вопросительно посмотрел на гнома.

— Клаус, дай госпоже Эльдштерн всё, что она просит.

— Но так ведь правила… — удивлённо просипел старичок. — Мы должны установить личность…

— Установили уже, — добродушно пробасил гном. — Я правила знаю не меньше твоего. Тебе нужно заверение доверенного лица банка? Мне банк достаточно доверяет? Так вот моё заверение: чтоб мне провалиться на этом самом месте, если это не малышка Рия Эльдштерн. Я ж её вот такой ещё знал! И всю её родню в придачу!

— Но её хранилище в Ригене… Нужно послать запрос…

— Так посылай! Мне тебя всему учить? Клянусь бородой, когда господин Драйберг вернётся, я обязательно ему сообщу, как ты обращаешься с уважаемыми клиентами!

Старичок что-то проворчал себе под нос и принялся рыться в бумагах.

— Когда будут сведения — сообщу непременно, — пробубнил он. — Можете быть свободны.

— А мы пока пройдём в зал для особых гостей. Ну, чего стоите как истуканы? — гном обратился к Таринору, Драму и Игнату. — Друзья Рии — мои друзья.

Он привёл всех в просторную комнату, где был диван, несколько кресел и широкий дубовый стол. Бесцеремонно смахнув со стола бумаги, он хотел было усесться, как вдруг встрепенулся и попросил его подождать. Вернулся гном уже с выпивкой и угощением и с неожиданной ловкостью накрыл на стол, после чего принялся жать всем руки.

— Чуть не забыл представиться как полагается. Дунгар Велендгрим, специалист по трудным клиентам банка «Феннс и Драйберг». И большой друг семьи Эльдштерн. А теперь милости прошу к столу. Здесь всё по высшему разряду. Аккантийский фарфор, шёлковая скатерть из самого Анмода. А харчи наши, местные, но, думаю, не побрезгуете, — усмехнулся гном. — Вчера нас посетил очень состоятельный клиент и закатил такой банкет, что я до сих пор сытый. Боялся уж, что придётся выбросить столько еды, но вы нагрянули очень вовремя.

Уставший наёмничий отряд, забыв о приличиях, прямо-таки набросился на еду. Первым не выдержал Драм, с жадностью оторвавший ногу от половины запечённой в чесноке курицы. Не отставали от него и Таринор с Игнатом, и даже Рия уплетала угощение в совсем не свойственной леди манере.

— Видал я разных эльфов, но впервые вижу, чтобы остроухий лопал с таким аппетитом, — Дунгар ухмыльнулся в усы. — Как бы твои друзья наш банк не объели, Рия, хе-хе. Ты сама-то здесь какими судьбами? Да ещё и без старика Карла. Или старый алхимик первым делом решил навестить столичные лавки, нежели старого друга? Я ведь и обидеться могу.

— Дядя Карл в темнице Пламенного замка, — ответила девушка, проглотив еду. — Я была бы там же, если бы гвардейцы не взяли меня с собой для опознания этих людей. Они наёмники, дядя, но я обязана им свободой, а возможно и жизнью.

— Это ещё что за новости? — гном нахмурил кустистые брови. — Что стряслось? Мне эта история уже с самого начала не нравится.

— Лорда Алистера Рейнара убили, а дядю Карла обвиняют в участии в заговоре. Таринора, Игната и Драма он нанял убить дракона, вот только новый лорд, похоже, решил им не платить, а просто избавиться.

— Дракона? А говорили, будто бы их всех истребили.

— Я своими глазами видела огромную драконью тушу. А потом они отбились от командующего гвардии и замковых стражников, что приехали с ним.

— И теперь у лорда Дракенталя появился вполне законный способ нас прикончить, — вздохнул Таринор, отпив вина. — Нам пришлось уносить ноги без остановок на сон и еду.

— Ох, — Дунгар положил широкую ладонь на плечо Рии. — Девочка моя, и как же тебя угораздило… Эта политика, не к столу будет сказано, воняет похлеще выгребной ямы. Стоит туда только раз сунуться и уже заляпался дерьмом. Сколько уже Карлу-то, лет шестьдесят? Темница-то здоровья совсем не добавляет…

— Вот поэтому мы и отправились сюда, — сказала Рия, отпивая из кружки. — В нашем деле только король может помочь восстановить справедливость.

— Король? Ох и намаетесь вы. Однорукого нынче интересует лишь его собственный зад. День и ночь следит, чтобы он с трона не слетел. Поговаривают, на кровавую корону есть немало претендентов. Лояльных королю домов остаётся не так много, и тут ещё вы с Рейнарами нагрянете… У престола с ними всегда были натянутые отношения, а если уж лорд Алистер изволил преставиться, то такое начнётся, ох!

— Его убил брат, — утерев рот, сказал Таринор. — И королю стоит об этом знать.

— Что ты! — глаза Дунгара округлились. — Серьёзное обвинение. Очень. И если оно голословное, Однорукий вас и слушать не станет. Чем же вы собираетесь подкрепить свои слова?

— Эдвальд послушает меня, — ответил Таринор. — Хоть мне совсем не хочется его видеть, но, во всяком случае, он меня выслушает. А поверит или нет — там и узнаем.

— Эдвальд? Ты либо очень непростой человек, наёмник, что так запросто называешь короля по имени, либо тронулся умом. С чего б ему тебя слушать? Ты, конечно, парень не робкого десятка, я таких уважаю, но для Однорукого этого будет маловато. Ежели ты, конечно, не лорд какой или посол иностранный.

— Скажем так, я его старый знакомый, — неохотно ответил наёмник.

— Ох и не знаю, что вы такое задумали… Но, чёрт возьми, Карла нужно вызволять, а я староват для штурма Пламенного замка в одиночку, — печально улыбнулся гном. — Если это единственный наш шанс, то да поможет тебе Гвиннбальдр.

Наёмник устало вздохнул. Отчасти потому, что сам осознавал всю призрачность успеха этого мероприятия, а отчасти и потому, что разговоры о богах за последние несколько дней уже набили оскомину. Дальнейшие разговоры ушли в область воспоминаний Дунгара и Рии, так что Таринор и Игнат больше слушали, чем говорили, а Драм так и вовсе не проронил ни слова. Гном упомянул несколько забавных историй из её детства и юности Карла Эльдштерна, а на удивлённые взгляды добавил, что был знаком с Карлом и его братом ещё когда те, как он выразился, пешком под стол ходили.

— Карл всегда был такой, серьёзный что ли, — с теплотой проговорил Дунгар, — а вот Альбрехт нет. У него всегда друзья, гулянки. Ну, и магией владел. Тоже повлияло, думаю. Оттого-то Карл ему всегда завидовал, по нему видно было, хоть сам он скорее удавится, чем признается в этом. Когда знаешь человека всю жизнь, видишь его насквозь. К слову, я ведь ещё прежнего хозяина банка знал, Манфреда Драйберга, редкого ума был человек, скажу я вам! А ныне делами заправляет его сын — Юргент. Парень смекалистый, унаследовал отцовскую деловую хватку, но и ко мне обращается, как к старшему товарищу. И немудрено, с банком управиться непросто. У банка ведь, считай, две головы: одна в Ольгерене, там здание ещё больше и красивее, чем тут, а другая здесь, в Энгатаре, так что Юргент мотается туда-сюда, советуется, контролирует. Вот и сейчас он в отъезде, а меня оставил за старшего. То есть формально управитель здесь Клаус, но если по правде, то я.

Время за разговорами прошло незаметно, и наёмник с друзьями успели вдоволь наесться. Игната сморило, и он уснул прямо за столом. Драм боролся со сном как мог, но гном сказал, чтобы тот не мучился и чувствовал себя как дома, так что эльф положил голову на скатерть и тоже задремал. Рию Дунгар отвёл на второй этаж, как только усталая девушка начала клевать носом.

— А ты чего? Не устал совсем с дороги? — участливо спросил гном, оставшись наедине с Таринором. Он опустошил очередную кружку и довольно крякнул.

— Устал, конечно. Как к городу подъезжали, думал, рухну спать прямо на мостовой, а теперь вот сон как рукой сняло.

— Это потому что вина совсем не пил. Славная штука, скажу я тебе, настоящее аккантийское. Уж я-то в этом понимаю. Кстати, я при всех спрашивать не стал, но теперь, думаю, можно. Скажи-ка, откуда короля знаешь? Молодость бурная?

— Можно и так сказать. Я спас ему жизнь в годы войны, потом был его телохранителем, дошёл с ним до самого Энгатара.

— Вот оно как… То-то вижу, ты смурной какой-то. Небось, воспоминания мучают?

— Ага. Иду по этим улицам, а перед глазами картины из прошлого…

— Послушай, Таринор, — гном отставил в сторону кружку. — Мне почти полторы сотни лет. Думаешь, всё это время я жил припеваючи? Да если б надо мной довлело всё моё прошлое, то, уж на что гномы крепки, а я б давно сломался. Груз былого даже нашего брата не щадит, сам таких знаю. Мне думается так: если случилось дерьмо, перешагни его и иди дальше.

— А если уже в него вляпался? — усмехнулся Таринор. — Что тогда?

— Ладно, скажу иначе. Память — она как колодец, в который ты падаешь с ведром в руке. Дурные воспоминания — камни в этом ведре. Некоторые совсем мелкие, другие покрупнее. Чем их больше, тем сложнее удержаться на плаву, а если их станет слишком много, тебя и вовсе утянет на дно. Что надо сделать?

— Выбросить камни?

— Вот именно. Дай им утонуть, осесть на самом дне памяти. Совсем ты от них не избавишься — что случилось, то случилось — но по крайней мере не утопнешь сам. Да, я не мастер метафор, в академиях не учился. Но суть, думаю, донёс.

— Знаешь, мне многое приходилось терять, Дунгар. Семью, любимых, собственный дом. Скажи, гномы воюют меж собой?

— Давно уже нет. Да и что нам делить? Все издавна по своим анклавам, а если что и было то, наверное, больше с эльфами… Гном гному как брат. Если и приходится по морде дать, так только в назидание. Нынче, конечно, не все так думают, да и разногласий хватает, но чтобы прямо воевать, такого нет.

— В том-то и дело, — вздохнул наёмник. — А вот людям лишь повод дай. За землю, за веру, за деньги, за власть. Наверное, нет того, что человек не мог бы счесть поводом для войны. Тогда я был молод. Мечтал о славе, приключениях, как многие мальчишки, наверное. Потому и пошёл в наёмники, а потом и на войну попал. Сейчас вспоминаю и смешно становится, каким болваном был.

— Зато судьба свела с самим будущим королём, — заметил Дунгар. — Многие сочли бы это за удачу.

— Потому что они понятия не имели, что он был за человек. Старшего брата Эдвальда убили в самом начале войны, в собственной постели прямо перед битвой, которую его войско потом проиграло. Тогда-то в будущем короле проснулась паранойя, и дальше она лишь росла. А год спустя я попал к нему в телохранители.

— Как же так вышло?

Таринор решил, что, раз уж завели тему, то можно и поговорить со старым гномом по душам. Он рассказал о «Чёрных вдоводелах», о крысиной роте и о том, как Эдвальду покалечили руку под Лейдераном.

— Нынче все говорят, будто бы королю отрубили руку, — добавил наёмник, — но тогда его лишь ранили. Вот только рана оказалась настолько тяжёлой, что пришлось отрезать кисть.

— Как же так вышло? Ты был рядом?

— Ага. В крысиной роте. Мы должны были связать королевские силы боем, а Эдвальд с конницей ударить с фланга. Собственно, так оно и вышло, рыцари врубились в пехоту на три ряда вглубь вот только потом завязли и не смогли вовремя выйти. Эдвальда я тогда заприметил сразу: в красной накидке с золотым грифоном, позолотой на доспехе. Он рубился как безумный, пока не стащили с седла. Не знаю, что именно случилось, но хорошо помню тот момент, когда увидел его: он лежит на земле, а его белоснежный скакун, вставший на дыбы, со всего маху опускает копыто на его руку в латной перчатке. В следующее мгновение её сплющило, как блин, а Эдвальд взвыл так жутко, что сумел привлечь к себе внимание даже в той мясорубке. Над ним тут же возник здоровенный детина, готовый разрубить пополам его позолоченный шлем.

— И тут появляешься ты?

— Ага. Зашёл сбоку, ткнул засранца в ногу, а следом в брюхо, и защищал Эдвальда, пока не подоспели остальные. Потом помог увести будущего короля в полевой госпиталь. Чтобы снять перчатку, послали за кузнецом, металл пришлось разрезать. От боли Эдвальд стиснул зубы так, что я думал, они раскрошатся.

— А под перчаткой всё было совсем скверно? — спросил Дунгар, поморщившись.

— Ещё как. Земля там была каменистая, и похоже, удар свежеподкованного копыта пришёлся как раз на камень. Рука оказалась как между молотом и наковальней. Пальцы раздробило, они превратились в фарш с костями. То ещё было зрелище. Лекари в один голос настаивали на ампутации пальцев, но Эдвальд был непреклонен. Велел промыть и перевязать, должно быть, верил, что заживёт. Перестал верить он только когда началась гангрена и пришлось отрезать уже всю кисть. Так что тяжелейшее ранение Эдвальду нанёс его собственный конь.

— Вот оно, значит как. Да уж, а ведь король мог бы сейчас быть на коне. Буквально. Он ведь если по городу ездит, то только в повозке. Кто из горожан постарше, те потешаются, мол, нынче не разобрать, то ли король проехал, то ли королева, то ли ещё кто. А вот прежде ездили как положено — в седле, с гордо поднятой головой, как подобает правителю. Чтобы все сразу видели: едет король.

— Попробовали б они одной рукой управиться со стременами, — усмехнулся Таринор.

— Вот вот… — вздохнул гном. — Ишь как получается. Кони вершат судьбу целой страны. А если бы копыто угодило в голову? Да и ты ему удачно подвернулся. Славно, что оговорил тех «вдоводелов».

— Не так уж и оговорил. Эти ублюдки любили похваляться на привале, как грабили деревни близ Одерхолда после первого разгрома Эдвальда, так что его не пришлось долго убеждать отправить их на виселицу. Слишком свежи были в нём воспоминания о прошлом годе.

— Ты говорил о его паранойе? Как же это проявлялось? Заставлял тебя пробовать питьё?

— Нет, — махнул рукой Таринор, — этим занимался другой человек. Я же караулил сон Эдвальда, когда у его полевого шатра и так дежурил отряд солдат. С тех пор, как он сделал меня телохранителем, я постоянно был рядом. И даже в королевские покои Эдвальд ворвался не в одиночку, хоть об этом не написано ни в одной хронике, и не говорят в народе.

— Не может быть! Неужто там был ты?

— Верно. Городские врата открыли без боя, и Эдвальду сообщили, что ворота замка откроют, как только он подойдёт к его стенам.

— Я бы счёл это уловкой, — буркнул гном.

— Как и я, — согласился Таринор, — но Эдвальд был одержим местью. Несмотря на отрубленную руку, он возглавил отряд, и мы стали пробиваться к замку. Когда же мы добрались до рва, и перед нами опустился мост, за ним нас встретил лично Вельмор Скайн. Он прошёл с нами до ворот замка и отдал приказ открыть их, впустив наш отряд внутрь. Ну, а потом Одеринг показался на балконе с отрубленной головой Альберта Эркенвальда в руках, и война окончилась. Вот только никто по-настоящему не знает, что тогда произошло.

— Никто, кроме тебя, верно? — гном приподнял густую бровь.

— В собственных покоях короля не оказалось, и Эдвальд понял, где его стоит искать. Дверь в покои королевы была не заперта. Альберт уже понимал, что для него всё кончено, и когда мы вошли, он просто сидел на кровати. До того я видел короля лишь однажды, на переговорах под Энгатаром. Худощавый такой, с уставшим взглядом. Так вот, когда мы попали в замок, а это было через неделю спустя, он, казалось, иссох ещё больше. Глаза впали, лицо стало серым, как камень, которым мостят улицы. Если б я не видел его раньше, ни за что бы не поверил, что передо мной сам король и имперский наместник, брат ригенского императора.

— И потом будущий король убил бывшего.

— Так говорят, верно. Уверен, так же написано и в хрониках. Но это не совсем правда. Я ведь был рядом с Эдвальдом на каждом военном совете все эти месяцы, что войско шло до столицы, и на каждом из них он говорил, что сохранит королю жизнь. Эдвальд хотел захватить Альберта Эркенвальда, а потом выдать его империи взамен на вывод войск из Энгаты и освобождение пленных. «Окончим войну ценой жизни брата императора», эти слова я слышал нередко и всегда был с ними согласен.

— Звучит действительно разумно, — гном задумчиво отхлебнул из кружки.

— Но Одеринг извратил её значение по-своему, как было угодно ему. Никогда не задумывался, что фразы «ценой своей жизни» и «ценой своей смерти», по сути, означают одно и то же? Вот и тогда в разуме Эдвальда жажда мести уравняла жизнь и смерть. Уже в покоях он вдруг сказал, что Эркенвальд заслуживает смерти, и что только так можно покончить с имперским владычеством раз и навсегда. Он хотел отрубить ему голову, но с одной рукой сделать этого не мог. Понимаешь, что это значило?

— Уж не хочешь ли ты сказать…

— Да. Он приказал мне убить Альберта Эркенвальда. Когда я попытался отказаться, сослался на его собственные слова, на то, что он обрекает на гибель родных и множество верных ему людей, Эдвальд пропустил эти мимо ушей. В тот момент его ослепила жажда мести. Мне же ничего не оставалось, кроме как подчиниться. Как сейчас помню: Альберт Эркенвальд стоит передо мной на коленях, у меня кровь в жилах застыла, а в ушах только настойчивое «Убей его». Будто это я был обречён, а не король.

Таринор замолчал, но и Дунгар не вымолвил ни слова. Кружка застыла в дюйме от его губ, а сам он завороженно ждал продолжения рассказа.

— Я замахнулся, ударил и голова короля покатилась к ногам Эдвальда. Ну, а дальше всем всё известно, он схватил её за волосы и отправился на балкон показать всем, что война окончена. Когда об этом прознали имперцы, они казнили пленных. Король поддался мести и обрёк на смерть сотни людей.

— Его тоже можно понять, Таринор, — наконец сказал гном. — Эркенвальд убил его сестру, Мерайю…

— Её убили роды. А три раза до того дети рождались мёртвыми. Я, конечно, не повитуха, но сомневаюсь, что королева вообще была способна родить.

— В замке говорили, король изводил её ревностью.

— Разве на то не было оснований? Его жена родила рыжего мальчишку. Или об этом в замке не говорят?

— О чём там только не говорят, — вздохнул Дунгар, — я сам общался с повитухой, что принимала роды. Когда она увидела цвет волос ребёнка, её будто молнией пришибло. Страшнее, говорит, ей ни до, ни после не было. К слову, король хотел назвать сына Эдельбертом, в честь своего давнего предка-завоевателя, и его приближённые об этом прекрасно знали. Конечно, дети гибнут при рождении, такое не редкость, но в таком случае их всё же нарекают задуманным именем… Вот только тот ребёнок оказался погребён безымянным. Видать, у короля были серьёзные основания нарушить такую традицию. Не думаю, что дело в приписываемом ему безумии.

— Вот видишь, — сказал Таринор. — Недаром Эркенвальд приказал лорда островов Миррдаэн выдать сына для казни. К слову, что та повитуха говорила насчёт короны? Болтают, мол, король убил ей дитя.

— Байка, разумеется, — пожал плечами гном. — И притом байка глупая, ведь короны на нём тогда вообще не было. Король надевает её только по случаю, но откуда голытьбе об этом знать? Кто-то ляпнул, другой подхватил и понеслось…

— К тому же, если бы он действительно хотел убить младенца, наверняка справился бы и собственными руками.

— Даже представлять такое не хочу… — скривился гном. — Но всё же, сделай он иной выбор, жену можно было спасти.

— Может и так, Дунгар, — печально произнёс Таринор. — Эдвальд ещё говорил, что в Одерхолде живы остались бы и мать, и дитя. Но, думается мне, от горя он переоценивал мастерство тамошних повитух, а лекари Чёрного замка сделали всё, что могли. Всё-таки речь о королеве, а не о кухонной девке. Да и на переговорах король Альберт клялся, что они сделали всё возможное. Я видел, как слёзы стояли в его глазах, когда он об этом говорил. Понимаю, это может тебя не убедить, как не убедило тех, кто был на тех переговорах, так что расскажу тебе ещё кое-что. До сих пор об этом знали всего двое, я и Эдвальд. Нам двоим довелось услышать последние слова короля.

— Что же он такого сказал? — от любопытства гном нахмурил брови, приоткрыл рот и даже чуть привстал со скамьи.

— Он повторял эти слова с того момента, как мы вошли в покои. И даже когда я уже занёс меч над шеей короля, за мгновение до его смерти, я услышал шёпот: «Прости меня, Мерайя.» — такими были последние слова Альберта Эркенвальда. Его смерть обрекла на гибель сотни заложников, многих из которых я знал. Отличные были парни… Да и потом, хоть король и не был безгрешным, но точно не заслужил остаться в истории чудовищем. В конце концов, ошибка Альберта стоила двух жизней, а то, что устроил Эдвальд, унесло куда больше.

Гном молча взглянул на стол и пригладил бороду, обдумывая сказанное наёмником. После этого он снова взглянул на Таринора, вздохнул и промолвил:

— Ты выполнял приказ. И виноват не больше, чем меч, который отсёк бывшему королю голову. Так или иначе, Эркенвальд уже был обречён. Единственное, что ты мог сделать — это составить ему компанию, но вряд ли ты этого хотел.

— Твоя правда, Дунгар. Этого я не хотел совсем. И всё же тот день не даёт мне покоя. Мог ли я что-то изменить и выбрать меньшее из двух зол? И какое зло было меньшим на самом деле?

— Вот чего я не люблю, Таринор, так это моральные дилеммы и философские споры. Невозможно всегда поступать правильно, уж поверь мне. Слишком часто в этом мире платят жизнью за честь и идеалы. И слишком редко это бывает оправданным.

— Не спорю. В общем, после этого я ушёл со службы.

— Так просто? Взял и ушёл?

— Я ведь не рыцарь, в вечном служении не клялся. Война закончилась, а я не хотел больше быть мечом в руках Однорукого. На военных собраниях Эдвальд часто говорил о долге перед страной, о независимости, о наследии предков, но только в тот самый момент в покоях королевы мне стало ясно, что вся эта война, все эти смерти были лишь ради того, чтобы один человек мог отомстить другому и отнять у него власть.

— Не слишком ты был сообразителен, — беззлобно заметил Дунгар. — Обычно войны ради того и затевают.

— Я был молод и глуп. Верил, что Эдвальд действительно ищет справедливости и что он имеет на то полное право. По-хорошему, всё должно было стать ясно уже после битвы на Руке лорда, когда он решил пойти на столицу, вместо того чтобы идти отбивать у имперцев собственный замок. А ведь там в заложниках держали Эрвина, его племянника. В итоге, когда имперцы в Одерхолде узнали, что король обезглавлен, они жестоко убили несчастного парня. Позже кого-то из них, конечно, выследили и казнили, но Эрвина Одеринга это к жизни не вернуло. Таким вот человеком был его величество в годы войны, а теперь, столько лет спустя мне приходится обращаться к нему за помощью. Успокаивает только то, что дело того стоит: Рейнары должны мне целое состояние.

— Так и знал, что дело тут не просто в желании помочь бедной девушке, — усмехнулся гном. — Ну что ж, я могу лишь пожелать тебе удачи. Король сейчас уж точно не тот человек, о котором ты рассказал. У меня есть кое-какие связи при дворе, и они говорят о бледной тени былого Эдвальда Одеринга. Будто бы он теперь помутился умом. И паранойя, о которой ты говорил, похоже, с годами только усилилась. Его величество не ляжет спать, пока не убедится, что у двери дюжина стражников не караулит. Окна в его спальне закрыты на стальной засов. К тому же стал набожным до ужаса.

— Вот уж что действительно не похоже на Эдвальда. Сколько его помню, он проклинал епископа Одерхолда, что предал его в начале войны, а заодно и всех прочих церковников.

— Если б ты из-за такого проиграл битву, тоже бы проклинал. Говорят, первым его королевским приказом было повесить того епископа перед столичным Храмом, где тот скрывался. Я в те годы в Ригене был, так что точно не скажу.

— Не таким был первый его приказ, — улыбнулся Таринор. — Первым делом он приказал мне молчать о том, что произошло в покоях королевы в тот день. И, похоже, спустя семь лет я, наконец, его нарушил. Даже как-то полегчало.

— Предлагаю за это выпить!

Гном наполнил обе кружки, и они с наёмником с удовольствием пригубили ароматную алую жидкость.

— И впрямь неплохое вино, — заметил Таринор. — Как по мне, правда, кисловатое.

— Эх, чего б понимал… — махнул рукой Дунгар. — Ну так вот, про короля-то. Он нынче каждый день исповедника требует, всё кается в чём-то. С женой, говорят, вовсе спать перестал, а ведь у него только дочь, сыновей нет. Да и не только с женой, вообще ни с кем! Увеселительных мероприятий не проводит, даже на охоту ездить перестал. Не так давно был его день рождения, так он даже вшивой пирушки не закатил! Проторчал весь день в Храме за молитвой. Тьфу! Вот при Эркенвальдах, помнится, такие пиры случались, столы разве что не ломились от кушаний…

— Наверное, такие праздники стоят немалых денег.

— Это ты верно подметил. Скажу по секрету: корона задолжала нашему банку круглую сумму ещё при Эркенвальдах. Теперь же этот долг унаследовал Эдвальд Одеринг, вот только возвращать его не очень-то собирается. Юргент Драйберг этим вопросом уже всерьёз обеспокоен, собственно, потому и отправился в Риген. Как бы скандала не случилось или, чего доброго, новой войны… Налоги растут год от года, уж не знаю, куда у них деньги деваются. Да и кто у них нынче при казне? Явос Таммарен! Вот в Высокий дом-то, я чую, и уходят энгатские денежки, а оттуда на юг, к купцам, обвешанным золотом. Чёрт знает, что творится… — гном провёл ладонью по лицу. — Ладно, тебе всё же стоит прикорнуть с дороги, Таринор. Завтра будем вас с Рией в порядок приводить, а то в таком виде ко двору точно не пустят.

Наёмник не стал спорить. Поблагодарив гнома, он устроился на одной из скамей и почти сразу провалился в забытье.

…жуткое трёхглавое чудовище вновь нависло над ним. Оно клацало зубами, рыло землю когтями и било лапами, стремясь не то схватить, не то раздавить наёмника. Драконья голова плюнула огнём, заставив Таринора в страхе прикрыть лицо рукой. Тут же раздался оглушительный звериный рык. Наёмник убрал от лица руку и увидел, что на месте одного глаза у драконьей морды зияет рана, а сама морда рычит и пытается поймать что-то пастью. Таринор пригляделся: вокруг Зверя летала маленькая птичка, которая ловко уворачивалась от огненных плевков и острых зубов дракона. Две другие головы её будто совсем не замечали. Вдруг птичка камнем ринулась на оставшийся драконий глаз и тут же взвилась ввысь, оставив голову яростно реветь. Полностью ослепнув и обезумев от боли, драконья морда бешено билась из стороны в сторону, изрыгая пламя. Когда Зверя заволокло дымом, наёмник, наконец, погрузился в спокойный сон.

Глава 8

Дорога до Хельмара прошла для инквизитора спокойно. После случая в Белом ручье он дал себе зарок не останавливаться в поселениях дольше, чем требовалось, чтобы отдохнуть и пополнить запасы. Изредка встречные просили его о благословении, и он не отказывал, хотя и знал, что инквизитор полномочиями благословлять не наделён. Грегорион был не против этих безобидных житейских суеверий, полагая, что они лишь дают людям душевный покой и укрепляют лояльность к церкви.

В Атеруне он оставил лошадь в местном храме и взял лодку, чтобы преодолеть остаток пути по реке. Берега Атера были усеяны сёлами и деревнями, а местные издавна промышляли речным извозом, переправляя путников на другой берег или до следующего поселения. Так Грегорион и перебирался от деревни к деревне, останавливаясь на ночлег у местных, которые неизменно были рады пустить служителя церкви на постой и с удовольствием угощали. Инквизитор был неприхотлив в еде, но в эту поездку, наверное, успел распробовать всю кухню Атерланда — от рагу с кроликом до похлёбки с раками. Так прошёл весь путь до самого устья Атера.

Грегорион попросил лодочника высадить его за пару миль до Хельмара, на что тот удивлённо переспросил, действительно ли господин инквизитор желает нести весь свой скарб на себе. Тот взглянул на свою увесистую сумку и подтвердил своим слова, добавив, что хочет размять ноги. Выбравшись из лодки, он тут же по щиколотку увяз в мокром песке и, попрощавшись с лодочником, побрёл вдоль берега навстречу клонившему к горизонту солнцу.

На острове по правую руку от него расположилась древняя крепость Хельмгард, средоточие знаний всех западных земель. За этими стенами кипели многолетние исследования и совершались великие открытия, но Грегорион помнил и об их мрачном прошлом. Именно здесь когда-то давно зародилось богопротивное искусство некромантии, но, хоть это навсегда осталось тёмным пятном на истории университета, книжники с тех пор не переставали нести свет знаний по всей Энгате.

«Самый яркий свет, порождает самую чёрную тень,» — сказал когда-то Агемар Соррен, ворчливый наставник Грегориона, когда разговор зашёл о тех временах. Вспомнив о нём, инквизитор невольно улыбнулся и печально вздохнул. Вид Хельмгарда вдруг напомнил Грегориону крепость-монастырь Святого Вигилия, где прошла его юность, а потому он решил ускорить шаг, чтобы не тяготиться воспоминаниями.

В город инквизитора впустили без лишних вопросов. Даже в столь отдалённой части Энгаты церковь Троих имела влияние, пусть и не настолько сильное, как в землях близ столицы. Стражники встретили его усталым взглядом, но всё же не отказались объяснить, как пройти к порту.

— Точно не заблудитесь, там одна дорога, отсюда и до порта, она так и называется «портовый путь». Просто идите под горку в сторону берега и никуда не сворачивайте. А можете и по запаху, оттуда смолой и рыбой несёт за милю, — закончил рыжий стражник. — В жаркий день вонища стоит, будто из…

Он хотел сказать ещё что-то, но взгляд Грегориона заставил его замолчать на полуслове.

— Не заблужусь, — произнёс инквизитор и зашагал прочь.

И действительно, направившись к закату, вскоре он увидел вдалеке верхушки мачт. Чем ближе к порту, тем ниже и беднее становились здания, некоторые из них и вовсе были выстроены из обломков лодок или из глины и соломы, как в бедных деревнях. Несмотря на вечернее время, на улицах Хельмара встречалось немало прохожих. Кто-то из них не обращал на инквизитора абсолютно никакого внимания, спеша по своим делам, другие же провожали его ленивыми взглядами, облокотившись на стены или сидя у дороги. Многие из них носили лохмотья, но не испытывали видимых неудобств, несмотря на холодный ветер, дувший с моря. Мимо пляшущей походкой шагали босоногие матросы, проносились шумные школяры из Хельмгарда. Торговцы сворачивали уличные прилавки, закидывая на плечи мешки и сумки, тут и там бегали оборванные дети. Среди всей этой пестроты Грегориону было немного не по себе. Он явно не вписывался в местный колорит, хотя и его дорожный плащ тоже был далеко не безупречно чист.

Вскоре инквизитор добрался до причалов и всё вокруг потонуло в скрипе корабельного дерева, криках чаек и шуме прибоя. Теперь следовало спросить кого-нибудь о капитане Корваллане, наверняка о нём здесь кто-нибудь да слышал. Вот только у кого? Точно не у лежащего в грязной луже матроса, о которого Грегорион едва не споткнулся и не у тощего, как угорь, темнокожего типа с густой чёрной бородой, облокотившегося на стену кабака. Поймав взгляд инквизитора, он вдруг широко улыбнулся, обнажив жёлтые зубы, и сказал что-то на незнакомом языке, который показался Грегориону смесью шипения и плевков. Мимо прошли хмурые матросы. Они тащили втроём бухту каната, взвалив её на плечи. За ними прошмыгнул жующий что-то оборванец с обезглавленной чайкой в руке. Едва не врезавшись в инквизитора, он смерил его пустым взглядом и побрёл дальше.

Нокс решил пройти чуть ближе к кораблям, и тут удача ему улыбнулась. На тюке у причала сидел одноглазый человек средних лет с короткой жёсткой бородой и русыми волосами. По сравнению с прочими, кого успел увидеть Грегорион, этот, по крайней мере, был одет в чистое и не выглядел так, будто вот-вот рухнет без чувств. Приблизившись, инквизитор заметил, что этот человек внимательно глядит на него единственным целым глазом из-под кустистой брови. Второй глаз был словно выжжен и затянут кожей, а вниз от него по щеке спускался широкий шрам.

— Занятно, — прохрипел он, убрав волосы со лба, когда инквизитор подошёл достаточно близко. В его словах слышался едва уловимый незнакомый инквизитору акцент: — Нечасто здесь встретишь кого-то из столицы. Да ещё и инквизитора. Никак, приехал на морских дев поглазеть?

— Я ищу капитана Корваллана, — сказал инквизитор.

— Э, нет, обожди-ка, так дело не пойдёт, — прервал его мужчина. — Хоть ты и не местный, но знай, в этих краях принято сперва представляться. Там, откуда я родом, за такое обхождение подвешивают на крюк за рёбра.

Грегорион ничего на это не ответил, продолжая прямо глядеть на одноглазого незнакомца. Тот покосился на молот, висящий на поясе инквизитора, и криво ухмыльнулся.

— Только не говори, что собрался размозжить мне голову этой штукой. Я Финн Длинные руки, здешний лоцман, и если тебе нужно на Вальмору или Миррдаэн, или ещё к какому дьяволу на рога, то лучшего лоцмана ты в этой дыре не сыщешь.

— Грегорион Нокс, инквизитор. Я ищу капитана Корваллана.

— Ну, вот теперь можно и разговоры разговаривать, Грегорион. Знаю я этого пройдоху. За каким же дьяволом он тебе понадобился? Уж не поверю, что ты просто решил навестить старого друга. Не похож ты на его друга, у тебя пальцы все на месте, да и зубов больше половины.

— У меня к нему поручение, — проговорил инквизитор, после чего добавил: — От церкви Троих.

— Судя по твоему тону, мне следует наложить в штаны и пасть ниц перед именем великой церкви, — Финн зашёлся скрипучим смехом. — Ну да ладно, не кипятись. Знаю я, где искать этого пса шелудивого. И скажу, так уж и быть. За небольшую плату. Только не надо на меня так смотреть, всем нужно на что-то жить и хоть иногда смачивать горло славным коггенпортским элем.

— А если я откажусь? — спросил инквизитор.

— Тогда можешь спросить у кого-то ещё, но, уверяю, этот кто-то не отведёт тебя к Корваллану дешевле, чем это сделаю я. Две монетки-то всего! Решать тебе.

Финн Длинные руки симпатии не вызывал, но солнце уже наполовину опустилось в море, а Грегориону не хотелось бродить по незнакомым местам в темноте. Так что он, недолго думая, потянулся за кошельком.

— Свежеотчеканенные, столичные, — Финн попробовал монету на зуб. — Может, ещё марен-другой подкинешь, а я тебя кружкой эля угощу?

— Ты обещал меня отвести.

— Безусловно! И от своих слов не отказываюсь. Просто кружечка эля ещё никому не повредила, даже инквизитору, — лоцман подмигнул и махнул рукой. — Ладно, идём. Сегодня Корваллан может быть только в одном месте.

Сказав это, лоцман направился в сторону от причала, ступая сапогами прямо в грязные лужи. Неожиданно для самого себя инквизитор решил спросить его:

— Здесь не жалуют церковь Троих?

— Что верно, то верно, инквизитор. Не жалуют. А знаешь, почему? Да потому что здесь у людей один бог — море. Вы учите смирению, море учит, что жизнь — вечная борьба. Оно кормит нас, даёт нам жизнь, но будешь щёлкать клювом — вмиг заберёт её, — проговорил Финн. — Кажется, среди сухопутных богов есть кто-то, ответственный за моря?

— Верно. Ульдмар. Бог морей и мореходов. Сын Сильмарета и Атрины, брат…

— Брат, сват, это всё равно, — перебил Финн. — Здесь и на Миррдаэне живут морские люди, для них эти имена ничего не значат. Даже для тех, кто всю жизнь прожил на берегу, не зная большой воды. Они знают только одно божество, и имя ему море. Ведь море — бог не только мореходов, но и рыбаков, прядильщиков сетей, ныряльщиков, паромщиков и всех тех, кто хоть раз вдохнул солёный морской ветер. Тех, чья кровь солона как морская вода. Слыхал, как на Миррдаэне порой зовут восточных жителей вроде вас? Преснокровные. Если ваш Ульдмар действительно морское божество, то мы славим и его. Но не его единственного. Там, — лоцман указал пальцем назад, в сторону порта, откуда сквозь шум набегающих волн слышались чаячьи крики, — целый мир. Боги этого мира гневаются, если не получают дары, но смелых и щедрых вознаграждают попутным ветром и богатым уловом.

— Говоришь, как священник, — заметил Грегорион.

— Это вам, преснокровным, нужны старики в рясах, чтобы говорить с вашими богами. А нас море слышит и так. Можно сказать, все мы священники морского бога. Мы все можем познать его милость и гнев, если будем относиться к нему без должного уважения. Вот, например, совсем недавно был шторм. Обычно старики своими больными костями чуют шторма за неделю, а то и за две, а тут он за сутки налетел — и снова ясно. Это море гневается от того, что всё больше кораблей пользуются этими иноземными псами, заклинателями погоды! Если море что-то делает, значит так оно и нужно. И нечего ветер вспять поворачивать да тучи разгонять. За что боролись, на то и напоролись. Сами виноваты…

Дальше Грегорион лоцмана не слушал. Речь Финна превратилась в неразборчивое ворчание, но он не останавливался, а инквизитор не отставал. Наконец, повернув за угол, Финн остановился перед деревянным строением, которое Грегорион мог бы принять за сарай, если бы не крики, песни и шум, доносившиеся изнутри.

— Итак, вот и пришли. «Солёный угорь», излюбленное место пребывания капитана Корваллана в любое время дня и ночи, пока он на суше. Лучше тебе зажмуриться, инквизитор, внутри царство пьянства и порока, а ты вроде как человек церковный.

Сказав это, Финн широко ухмыльнулся, довольный собственной шуткой.

— Я повидал многое, — ответил Грегорион и открыл дверь.

В нос ему тут же ударила смесь самых разных отвратительных запахов, среди которых отчётливо выделялись выдохшееся пиво, пот и рвота. Вместе с душным воздухом они били по обонянию кислой вонью, но огромное количество людей внутри, казалось, совсем не замечало этого. Не обратили они внимания и на вошедшего инквизитора с бородатым лоцманом, выглядывающим из-за его спины. Люди сидели за столами, стояли возле них, а некоторые даже валялись под ними. Мужчины самой разной внешности, вульгарно одетые женщины, молодые и старые, их объединяло лишь одно — кружки с выпивкой в руках и весёлое, беззаботное выражение лиц. Кто-то даже колотил кого-то у барной стойки, зажав его голову под мышкой, но общего весёлого настроения это не меняло. Рядом с ухом инквизитора вдребезги разбилась прилетевшая в дверной косяк бутылка, но он не повёл и глазом.

— Кто из них? — громко спросил он через плечо, чтобы Финн мог его услышать среди стоящего в помещении шума.

— Дай-ка приглядеться… А, вон он сидит!

Лоцман указал крючковатым пальцем туда, где в объятиях троих девушек за столом в широком кресле развалился эльф, одетый в зелёный расшитый серебряной нитью камзол. Он носил аккуратную шкиперскую бородку, а одна из девушек крутила тонким пальчиком его чёрные, как смола, волосы, собранные в хвост на затылке. Эльф что-то увлечённо им рассказывал и при этом весело размахивал кувшином вина, то и дело выплёскивая его содержимое на пол.

— Это капитан Корваллан? — недоумённо спросил инквизитор.

— Ага. Удивлён? Это он, эльфийская задница, собственной персоной!

Инквизитору нечасто приходилось видеть эльфов. Но даже те немногие, кого он видел производили впечатление и возвышенных, умудрённых жизнью существ, глядящих на всех сквозь призму прожитых лет. Этот эльф даже близко не был похож на них. Пробравшись к нужному столу, Грегорион навис над капитаном.

— Эй, каланча, свет загораживаешь! — слегка заплетающимся языком проговорил тот.

— Капитан Корваллан. У меня к вам послание от верховного…

— Да хоть от чёрта лысого!

Эту фразу девицы встретили громким хихиканьем.

— Если уж ты знаешь, кто я такой, то ты знаешь, что обо мне говорят. Когда я на суше, тогда я в «угреее»! А раз уж в «угре», то и на-ве-се-ле! — добавил нараспев капитан.

— Я от патриарха Хельдерика! — гаркнул инквизитор, но его голос словно потонул во всеобщем гуле. Тем не менее, на эльфа эти слова произвели впечатление. Он изменился в лице и поставил кувшин на стол.

— О как! Старик решил вспомнить о моём существовании. Что же ему нужно от меня на этот раз… Так, девочки, помогите-ка мне встать! — эльф попытался было подняться из своего полулежачего положения, но Грегорион подхватил его под руки и направился к выходу. Только вытащив капитана на улицу, он поставил его на землю.

— Это что ещё такое, а? Финн, чёрт бородатый, ты здесь какого дьявола делаешь?

— Просто делаю свою работу, — ухмыльнулся тот. — Я ведь лоцман. Вот и провёл человека за плату мимо опасных рифов хельмарских трущоб. Кажется, у него к тебе дело, и настроен он ну очень серьёзно.

— Да, слыхал уже. А теперь подробнее. Кто ты такой, чего надо и какой леший тебя связывает с Хельдериком? И пошустрее, прошу, девочки скучают!

— Я Грегорион Нокс, инквизитор церкви Троих. Патриарх отправил меня к вам, капитан Корваллан.

— Яснее не стало, — поморщился эльф. — По какому делу-то? Все долги я ему, помнится, раздал.

— Он велел передать это, — инквизитор протянул эльфу маленький серебристый цилиндр.

— Спрут меня раздери! Давненько я такого не получал от бородатого. С тех пор как… Впрочем, плевать. Даже интересно, что там.

С этими словами он сломал печать и извлёк из цилиндра маленький свиток. По мере того, как не совсем трезвые карие глаза эльфа спускались к низу бумаги, он несколько раз менялся в лице. Корваллан то морщил лоб, то хмурился, то бросал быстрый взгляд на Грегориона, с недоверием приподнимая одну бровь. Потом он бегло перечитал записку ещё раз, свернул её и вложил обратно.

— И чего ж это церковь забыла на Вальморе? — прищурился он, пряча цилиндр за пазуху.

— Я думал, послание от его святейшества прояснит дело, — нахмурился инквизитор. — К тому же, у нас лишние уши, — добавил он, покосившись на Финна.

— Эх, как бы мне ни хотелось с вами согласиться, инквизитор, но эти уши сейчас не лишние, — вздохнул Корваллан. — Если мы собираемся на Закатный остров, нам понадобится лоцман. И с горечью должен признать, что лучше этого морского пса своё дело не знает никто. Из тех, кто на этой неделе в порту, разумеется. А дело, как я понимаю, срочное. Так что, Финн, ты нанят.

— Вот знал я, что не зря господину инквизитору помог, — улыбнулся Финн. — Когда же выступаем, капитан?

— Разумеется, завтра, — невозмутимо сказал Корваллан. — Не могу же я оставить девочек одних.

— Дело срочное, капитан, — проговорил Грегорион.

— Верно, мой долговязый друг. Но, как ты мог заметить, я пьян. А пьяным в плаванье нельзя, — эльф многозначительно поднял палец. — Посему предлагаю вам, господа, присоединиться ко мне в моём сегодняшнем приключении в баре «Солёный угорь»!

— Я найду ночлег в городе, — инквизитор развернулся и собрался было уйти, как вдруг эльф схватил его за рукав.

— Послушайте меня, инквизитор Нокс, — серьёзно проговорил он. — Согласно этому письму, с настоящего момента вы под моей оцвет… отсвец… короче говоря, я за вас отвечаю. К тому же, раз вы отправляетесь на моём судне, я делаю вас частью команды. А раз так, то я приказываю вам, инквизитор Нокс, сейчас же отправиться за мой стол и составить нам компанию.

Грегорион снова нахмурился, но был вынужден признать, что в словах эльфа было здравое зерно. Города он не знает, а памятуя о происшествии в Белом ручье, он решил, что лучше остаться здесь. Даже несмотря на запах и шум.

— Хорошо, капитан.

— Вот и славно. Господа, прошу! — Корваллан открыл дверь и направился за свой стол. — Руфус! Три пинты коггена!

Остаток вечера прошёл в «Угре». И угаре. Инквизитор редко пил спиртное, а потому долго отказывался от предложения попробовать коггенпортский эль, но Корваллан настаивал, и Грегорион решил, что проще будет согласиться с ним, иначе эльф не уймётся. Инквизитор заметил, что напиток довольно вкусный, на что ухмыляющийся Финн заказал ещё порцию, которая была опустошена ещё быстрее, чем первая. Чем дальше, тем менее отчётливыми становились картины того вечера. Судя по обрывочным воспоминаниям, Грегорион вытворял такое, что, расскажи ему об этом кто-то, ни за что бы не поверил. Увы, кое-что из этого он и сам помнил достаточно хорошо. Как боролся на руках с каким-то матросом и случайно вывихнул ему плечо; как на спор выпивал на скорость огромную кружку эля в две пинты; как пытался жонглировать молотом, и как Финн пытался допрыгнуть до него, когда тот застрял в потолке. Светловолосая девушка из корваллановской «свиты» весь вечер строила ему глазки, а он не знал, куда деть смущённый взгляд. В конце концов, алкоголь медленно, но верно выводил сознание из-под железного контроля инквизитора…

Проснувшись, первым делом Грегорион ощутил звон в голове и желание осушить целую бочку воды. Он открыл глаза и обнаружил себя лежащим на деревянном полу в тесной комнатёнке. Рядом с ним стоял кувшин с прозрачной, как слеза, водой, который тут же был опустошён инквизитором в несколько огромных глотков. Испустив вздох облегчения, инквизитор огляделся, и тут же дыхание его замерло. Рядом с ним стояла кровать, на которой, отвернувшись к стене, лежала полностью обнажённая светловолосая девушка, та самая, что накануне оказывала ему знаки внимания. На душе у инквизитора тут же сделалось гадко, он вспомнил Марту, и его лицо исказилось в отвращении к самому себе. Пошатывающейся походкой Грегорион вышел из комнаты и поднялся по лестнице, что оказалась за ней. Оказавшись наверху, он услышал шум волн. По одну сторону от него раскинулось бескрайнее море до горизонта, по другую — шумный порт Хельмара. Выходит, вчера он как-то оказался на корабле. Это объясняло нетвёрдый шаг, по крайней мере, отчасти.

— О! Наш танцор-громила проснулся! — послышался весёлый голос Корваллана. Эльф приближался бодрым шагом, но Грегорион встретил его хмурым взглядом. — Как же господину инквизитору спалось? Как ему понравилась каюта?

— Там… — начал было Грегорион, но осёкся, не узнавая свой осипший голос.

— Сломалась кровать? Не беда! — засмеялся эльф.

— Я про девушку, — смутившись проговорил инквизитор.

— А, ты про Грету? Прекрасный цветок побережья, не так ли? — усмехнулся эльф. — У вас, инквизитор, определённо имеется вкус.

— Я не должен был этого делать. Меня ждут в Энгатаре.

— О, понимаю, любовные узы. Но разве держащему дома розовый куст, запрещено нюхать полевые цветы? — подмигнул Корваллан.

— Ох… — Грегорион провёл ладонью по лицу. — И почему у меня всё болит? Нас избили?

— А вы разве ничего не помните, господин инквизитор? — прищурился эльф. — Надо же! Всё было весело и достаточно мирно, пока вы, Грегорион Нокс, не пустились в пляс. Но и здесь можно было бы остановиться, пока вы не упали на один из столов, за которым сидел Весстон Кулак. Он этому, разумеется, не обрадовался, как и его дружки. И их дружки тоже… Но, как вы понимаете, судя по тому, что мы имеем возможность сейчас стоять здесь и вести беседу, с этой неприятностью мы благополучно справились.

— Но не без приключений! — перебил невесть откуда появившийся Финн с пьяненькой улыбкой во все оставшиеся зубы. — Мы-то ушли, но вот вы, инквизитор, заявили, что «Грегорион Нокс никогда не бежит от битвы!»

Говоря это, Лоцман потряс воображаемым молотом в руке.

— И ринулись прямо на Весстона, выкрикивавшего что-то про ваших родственников. Спросите, чем всё кончилось? Весстон Кулак ещё нескоро сможет передвигаться на своих двоих. И оскорблять чью-либо матушку тоже. Ну, а вам, господин инквизитор, точно заказан вход в «Солёный угорь».

— Не думал туда возвращаться, — буркнул Грегорион. — На обратном пути я…

Вдруг из-за его спины донёсся сонный женский голос:

— А Элейн с Нирой уже ушли?

Обернувшись, инквизитор увидел ту светловолосую девушку. Она уже успела одеться, хотя не сказать, чтобы её наряд имел целью прикрыть хоть что-то.

— Привет, Грег, — улыбнулась девушка. — Вижу, тебе не слишком сильно досталось вчера, чего не скажешь о Весстоне. Знатно же ты его отделал!

— Моё имя Грегорион, — мрачно отозвался инквизитор.

— Ага, знаю. А Грегом тебя только Марта называет.

Глаза инквизитора округлились в изумлении.

— Ты ведь сам рассказывал. Не помнишь? Полночи распинался, как её любишь и скучаешь по ней. Что только ей позволяешь стричь тебе волосы и всё в таком духе. Я даже не помню, как уснула от твоих рассказов.

— Так значит мы не… — замялся инквизитор.

— Нет, дорогой. Мы «не», — с укоризной проговорила девушка. — Между прочим, даже обидно. Ну да будет, мне пора. Эти чертовки ушли без меня!

После этих слов девушка убежала в порт.

— Когда мы отправляемся? — с облегчением спросил Грегорион. — Мне нужно привести себя в подобающий вид.

— Да, умыться можешь в капитанской, — улыбаясь ответил эльф. — Вот тебе ключ. Вниз, направо и прямо. Команда собирается, скоро отбываем.

Тяжело шагая, инквизитор скрылся в недрах корабля.

— Ишь какой этот Грегорион Нокс, такую девушку упустил, эх! — присвистнул Финн. — Да мне б её…

— Я ведь не рассказал ему всего, что было вчера, — хитро улыбнулся эльф, растянув улыбку до самых острых ушей.

— То есть он ничего не помнит?

— Да.

— И про то, как они…

— Да. Тише, он может услышать.

— Хм, — лоцман недоумённо почесал подбородок. — И что, не будем ему рассказывать?

— Не-а, — по-ребячески хихикнул эльф и зашагал к носу корабля, держа руки за спиной.

Глава 9

События последних дней изрядно измотали Таринора, поэтому он даже не видел снов. Когда же он проснулся, Дунгара в комнате не было, Игнат ещё спал, а вот Драм уже нет. Он неподвижно сидел за столом на том же месте, где и вчера, задумчиво водя пальцем по одному из своих клинков.

— Борешься с искушением? — зевнул наёмник.

— Сна мне уже достаточно, — со вздохом ответил эльф, подняв взгляд от клинка, — теперь я жду, пока проснутся остальные. Или мне стоило прогуляться по городу и кого-нибудь прирезать?

— Не принимай близко к сердцу, я просто дурачусь. Если что в этом дерьмовом мире и помогает не свихнуться, так это чувство юмора. Рад видеть, что и ты его не лишён. И приучи уже себя спать, как мы, иначе так и придётся просыпаться посреди ночи, а потом ждать и скучать.

Таринор поднялся со скамьи потянулся и по телу разлилось невероятно приятное чувство. С улицы раздался переливчатый колокольный звон.

— Взять хотя бы меня. Вот что значит привычка, друг мой! Тебе, жителю подземелья, не понять, что значит вставать вместе с солнцем. За годы наёмничьей жизни настолько привык просыпаться с рассветом, что и теперь успел как раз к утреннему колоколу. Пока остальные дрыхнут, я уже на ногах. Вот он — залог выживания на тракте.

— Сейчас полдень, — заметил Драм и добавил, сдерживая улыбку: — Но что я, житель подземелья, могу в этом понимать.

Наёмник, желавший что-то добавить к предыдущей фразе, многозначительно подняв палец, осёкся на полуслове.

— Ладно, пусть так. Дунгара не видел?

— Он уже дважды приходил. Ждал, пока ты проснёшься. Наверное, был уверен в твоей привычке не меньше, чем ты сам, — ответил эльф и беззвучно засмеялся, прикрывая рот рукой.

— Ага, смотри со смеху не лопни, — проворчал Таринор и направился к выходу.

Счетовод по-прежнему сидел за тем же длинным мраморным столом, будто и не покидал его со вчерашнего дня. Он был сдержанно учтив и подсказал, где искать Дунгара.

Гном обнаружился в небольшой, до приятно обставленной комнате на втором этаже банка. Здесь было всё, что нужно для уюта: широкая кровать, занимавшая значительную часть помещения, камин, закрытый железной заслонкой с узором из мелких дырочек, мохнатая белая шкура на полу у кровати и большое окно, у которого стоял массивный письменный стол, за которым и сидел Дунгар. Когда Таринор вошёл, гном держал в руках какую-то бумагу и внимательно разглядывал её вооружённым моноклем глазом.

— О! Проснулся, наконец! — воскликнул Дунгар. — А я тут, видишь ли, со скуки делами занимаюсь. Проверяю, достаточно ли шрифт в договоре мелкий, хе-хе.

— Когда-нибудь расскажу, как меня однажды знатно накололи с этим мелким шрифтом, — мрачно усмехнулся Таринор.

— Да брось. Шучу я, — усмехнулся гном, пряча бумагу в ящик стола. — Клаус проводил ревизию, почерк у него бисерный, вот я и проверяю. А что до договоров, банк «Феннс и Драйберг» никогда не обманывает клиентов, если, конечно, те сами этого не захотят. Ну да ладно, перейдём к делам насущным. Я с утра уже успел пообщаться с нужными людьми. В общем, его величество примет вас с Рией не позже, чем через три дня.

— Да чтоб его! — выругался Таринор и провёл ладонью по лицу. — Целых три дня…

— Тем лучше для нас. За это время как раз успеем привести тебя в порядок. С Рией не всё так плохо, но вот с тобой придётся повозиться.

— Повозиться?

— Ещё как. Давно себя в зеркало видел? А мылся когда в последний раз? Брился? То-то же. К счастью для тебя, в Энгатаре проживает гном, который знает лучших брадобреев и портных города. И имя ему Дунгар Велендгрим.

— Ты не похож на того, кто регулярно посещает брадобрея, — усмехнулся Таринор.

— А ты думаешь, я себе сам косы в бороде заплетаю? — хитро прищурился гном. — Но туда тебе пока рано. Я слишком уважаю мастера Тиссена, чтобы заставлять его копаться в твоих немытых космах. Нет, первым делом — в баню. Сегодня как раз мужской день, так что хватаем твоих друзей под мышку — и вперёд, отскабливать дорожную грязь.

— И Драма тоже? Разве с ним не будет проблем?

— Эх, Таринор, — укоризненно проговорил Дунгар, вылезая из-за стола, — вот сразу видно, не местный. Здесь, в столице плевать, тёмный эльф ты или чёрт рогатый. Ну пошепчутся за спиной — что с того-то? К тому же, в том месте, куда отправимся мы, на нас не посмеют даже косо посмотреть. Ну, будет нам языком чесать, идём будить рыжего…

Игнат встретил предложение похода в баню с горячим интересом. Парень говорил, что в последний раз подобное заведение посещал ещё во время учёбы в Академии, но то были просто общественные купальни, куда их водили раз в несколько дней. Но с тех пор, как он вернулся на большую землю, всегда мылся только в кадке или реке. Драм же был от этой идеи не в восторге, но гном проявил невероятное красноречие: «Энгатар славится своими банями на всю страну, — говорил он. — Не посетить одну из них будет преступлением!» Эльф сопротивлялся недолго. В конце концов, иначе ему бы пришлось весь день просидеть в банке.

Но Энгатар славился не только своими банями. Всё-таки не даром этот город звался столицей королевства и считался местом, где есть совершенно всё. На двух его больших рынках, крестьянском и «шёлковом», можно было отыскать практически всё: от свежей репы до баснословно дорогого паучьего шёлка этельдиар. Лавки и мастерские предлагали не меньшее изобилие. Разнообразное оружие и доспехи, изящные ювелирные украшения и костюмы любых цветов и размеров — всё это ограничивалось лишь суммой, которую заказчик готов заплатить за мастерство.

У Игната разбегались глаза. Он жадно пожирал взглядом буквально всё, что встречалось на пути. Город кипел жизнью. Людской поток тёк по тесным улицам, словно кровь по венам, и был столь же важен для жизни города.

— Снял бы ты уже свой капюшон, — добродушно сказал Драму гном. — Погода нынче радует.

— Поэтому и не снимаю, — ответил тот. — Солнце сожжёт кожу.

— Придётся привыкнуть, раз уж собираешься жить на земле, — добавил Таринор. — К тому же, гляди, оно за облако зашло.

— И всем плевать на твои знаки, уверяю, — улыбнулся Дунгар.

Драм нерешительно взялся за края капюшона и, сделав глубокий вдох, снял его, подставляя белые волосы солнечным лучам.

— Вот видишь, ничего страшного не случилось, — похлопал его по спине гном.

— О! Красный дом! — юноша указал пальцем на здание с алыми занавесками на окнах, на двери которого красовалось изображение разноцветной птахи.

— Ага, — подтвердил Дунгар, — Это «Райская птичка», недешёвое заведение, но девочки там, скажу я вам, отменные. Быть может, заглянем туда немного позже.

У двери заведения стояла светловолосая девушка с острыми ушками, чьё броское платье, расшитое цветами и птицами, открывало любому желающему её плоский живот и стройные бёдра. Когда Драм проходил мимо, она подскочила к нему, провела ладонью по груди и схватила за руку, которую эльф тут же резко отдёрнул. «Gnathellir!» — прозвучало ему вслед.

— Похоже, наш подземный друг не любитель подобных мест, — усмехнулся Дунгар.

— Это что, была эльфийка? — с жаром спросил Игнат.

— Только наполовину, — ответил Дунгар, — хоть и притворяется чистокровной. Так привлекает больше клиентов. Но Энгатар — «город дюжины борделей», здесь можно найти девок на любой вкус. Хоть эльфийскую, хоть ригенскую, хоть из самого Нуаммара.

— А что она сказала? — не унимался юноша. — Что-то по-эльфийски, да? Ты же должен знать, Драм. Что это значит, «гнат элир»?

— «Gnathellir» означает «любитель задниц», — усмехнувшись, ответил за него гном. — И нетрудно догадаться, чьи именно задницы она имела в виду, учитывая, что наш остроухий друг ей отказал. Можно сказать, оскорбил в лучших чувствах!

— Она… Она мне кое-кого напомнила, — сказал Драм, обернувшись через плечо.

— Да шучу я. Эта девка не стоит оправданий. В конце концов, ты для неё прежде всего ходячий кошель, который сорвался с крючка. Ты бы стал извиняться перед карманником, которого поймал за руку?

— Значит «гнат элир»… — задумчиво проговорил Игнат. — «Любитель…» Выходит, «гнат» — «любитель»? Почти как «Игнат»! Я, стало быть, любитель! Осталось узнать, как по-эльфийски будут «красивые девушки».

Услышав это, Драм и Дунгар переглянулись, не сговариваясь. В следующее мгновение эльф прикрыл рот рукой, сдерживая смех, гном же расхохотался в голос.

— Эй, что смешного? — нахмурился Игнат. — Ну да, нравятся мне красивые девушки.

— Лучше ты ему скажи, — сквозь смех выдавил гном, толкая эльфа в бок

— «Gnath» означает «задница», — ответил Драм с улыбкой, после чего засмеялся и Таринор.

— Врёшь! — нахмурился Игнат.

— Клянусь именем дома Дирен.

Несколько секунд маг молчал, насупившись, после чего, наконец, выпалил:

— Да ну вас к чёрту с вашими языками! Я не эльф, и плевать, что там у них это означает.

— Справедливости ради, иногда ты бываешь редкостной задницей, — заметил Таринор. — Но кто из нас без греха? Драм вон вообще плесень ест. Ну да ладно, хватит об этом. Так говоришь, Дунгар, здесь дюжина борделей?

— Было, пока пару лет назад не открыли «Храм двоих». Теперь их тринадцать.

— Вот так название. И что же, церковь ничего против не имеет? — спросил Таринор, глядя на шпили Храма Троих вдалеке.

Он был ещё величественнее дракентальского и возвышался над крышами домов, словно суровый надсмотрщик. Если колокола храма слышно по всему городу, то, интересно, каково это, предаваться утехам под колокольный звон?

— Хо-хо! Не только не имеет, но, по секрету, является чуть ли не главным его спонсором, — ответил Дунгар. — Говорят, там иногда бывают даже епископы.

— Похоже, в борьбе с мирскими соблазнами церковь терпит сокрушительное поражение.

— Можно посмотреть на это и с другой стороны. Как говорил Блаженный Аврелий: «Бордели вымывают из города похоть, равно как каналы вымывают из него грязь». Представь, что было бы, не будь здесь красных домов? Приличным девушкам пришлось бы сидеть по домам за семью замками, а главным занятием палача стало бы отрубание причиндалов. Мне жаль и девчонок, и палачей, так что я убеждён, что бордели так же необходимы городу, как отхожие места. В конце концов, туда ведь точно так же ходят справить естественную нужду.

Путь до бань, о которых рассказывал Дунгар, оказался неблизким, но когда они всё же добрались, Игнат остановился, раскрыв рот.

— Вот мы и пришли, — провозгласил гном. — Узрите же, «Купальни святой Фриды», лучшие бани Энгаты!

Заведение занимало обширное здание рядом с каналом и возвышалось над окружающими домами за счёт высокого каменного фундамента. Как сказал Дунгар, «Купальни святой Фриды», одни из немногих бань города, не закрывались даже зимой.

— Никогда не слышал ни о какой святой Фриде, — недоумённо проговорил Таринор, глядя на серый дым, валящий из четырёх труб, что торчали из покрытой рыжей черепицей крыши.

— Жил бы в Энгатаре, наверняка бы слышал, — ответил Дунгар. — Она покровительница банщиков и брадобреев.

— Странное дело. Никогда не встречал брадобреев-женщин. У церкви есть святые на все случаи жизни? Мне бы не помешала помощь того, кто покровительствует королевским аудиенциям.

— Скорее всего, и такой найдётся, — пожал плечами гном. — Ну, хватит глазеть, идёмте.

Внутри было заметно теплее, чем на улице. Там их встретил коренастый, напоминающий сложением гнома, лысый мужчина в лёгкой белой рубахе и роскошными чёрными усами. Дунгара он сразу же поприветствовал по имени, остальных удостоил учтивым кивком головы.

— Свободна моя любимая кадка? — задорно спросил гном, подмигнув.

— Для вас — безусловно, — ответил усатый. — Через четверть часа будет готово.

— Ну, добро. Ах да, и вот этого господина следует отдраить до скрипа. Через три дня он предстанет перед его величеством.

— О! Велите пригласить брадобрея?

— Не, брадобрея посетим позже. А вот что можешь сделать, так это, когда в полотенца переоденемся, взять шмотки этих парней и отправить с ними человека в ближайшую одёжную лавку. Пусть купит там что-нибудь по размеру. Не идти же чистым в грязных портках.

— А что прикажете делать с их одеждой?

— Как им угодно будет, — ответил Дунгар, обернувшись на остальных.

— Мои тряпки можете сжечь, — пожал плечами Игнат. — Они уже порядком поизносились.

— Стёганка мне лет семь служит и прослужит ещё столько же, — сказал Таринор. — Её б почистить. А ты что скажешь, Драм?

— Постирайте и сохраните, — коротко ответил эльф. — Моя одежда — то немногое, что осталось от дома. Не хочу её терять.

Усатый учтиво кивнул и велел следовать за ним. В комнате для переодевания оказалось ещё теплее, видимо, чтобы посетители охотнее избавлялись от одежды. Наконец, облачившись в полотенце, Дунгар открыл следующую дверь.

— Ну, вот она, моя любимая кадка.

«Кадкой» на деле оказался круглый выложенный мрамором бассейн в полу с деревянными дощечками для сидения по краям. Находился он в такой же круглой комнате, каменные стены которой переходили в купол потолка.

— Ох халтурят, засранцы! — усмехнулся Дунгар. — Тут же замёрзнуть можно.

Несмотря на то, что здесь и без того было жарко, гном схватил ковшик, зачерпнул воды из бочки и плеснул в углубление стены, где лежали раскалённые камни. Таринору доводилось бывать в похожем заведении в Гирланде, но то были общественные бани, где приходилось тесниться с десятками потных тел.

Следующие несколько часов показались усталому наёмнику настоящим раем. Приглашённые банщики тёрли и скоблили его, покрывали кожу душистой мыльной пеной и натирали волосы ароматными травяными смесями. Таринор потерял счёт времени, а когда всё закончилось, с удовольствием развалился в бассейне.

— Сейчас бы ещё холодного пива… — мечтательно протянул он.

— Выпьем ещё, — махнул рукой Дунгар. — Нужно ещё успеть к портному. Он принимает заказы до захода солнца. К тому же, у нас дело срочное.

— Я думал, одёжка у нас уже есть.

— Брось, это чтобы было в чём дойти обратно. Нет, для королевского приёма тебе понадобится дублет, туфли и, наверное, шляпа.

— Шляпа-то зачем? — недоумённо спросил наёмник.

— Чтобы снять её в знак уважения, разумеется, — прищурившись, ответил гном.

— Да, как-то я об этом не подумал, — задумчиво проговорил Таринор, окунувшись и обратился к Драму с Игнатом: — А вам здесь как?

— Непривычно, — коротко ответил Драм. — В подземье, неподалёку от города Аруннаир, есть источники, подогреваемые жаром самой земли. Похожее место. Я там бывал лишь однажды, но мне не понравилось. Слишком жарко. Ещё жарче, чем здесь.

— А вот мне бы там понравилось, — сказал Игнат, потянувшись с хрустом. — Мне и здесь неплохо. В Академии говорили, в моих жилах течёт жидкий огонь.

— Слушай, парниша, раз уж ты маг, подогрей-ка камешки? — попросил Дунгар, почесав бороду. — Плеснём в последний раз, да будем собираться.

Игнат вскочил с места и подошёл к выемке в стене, после чего хрустнул пальцами и выставил руки перед собой, будто хотел погреть ладони. Остальные внимательно наблюдали за магом до тех пор, пока он не сказал:

— Вроде готово!

— А теперь плесни-ка из ковшика, — зевнул гном.

Игнат набрал воды, но как только он выплеснул её в выемку, раздался страшный треск и шипение и в следующее мгновение один из камней разлетелся на множество мелких осколков, один из которых угодил в лампу на стене. К счастью, кроме светильника никто не пострадал.

— Да чтоб тебя леший дрючил! — вскрикнул от неожиданности Дунгар и, под виноватым взглядом Игната, добродушно добавил: — Видать, старые камни положили. Трещинами пошли, пора менять. Ну, чего встали? Обмываемся, да на выход. Там нас уже новые шмотки должны ждать.

Облачившись в новую одежду и выйдя на прохладный уличный воздух, Таринор подумал, что уже очень давно не чувствовал себя таким освежённым.

— Ну, теперь за мной, мерку снимать, — махнул рукой Дунгар и бодро зашагал вдоль канала.

Портным оказался высокий и изящный эльф по имени Бринель. Едва прозвенел колокольчик, приделанный ко входной двери, он вынырнул из-за шкафов с портновскими принадлежностями и добродушно поприветствовал Дунгара. Пока он внимательно разглядывал Таринора, задумчиво зажав кончик тонкого пальца губами, наёмник не мог не заметить морщины на его лице. Таринору нечасто доводилось встречать эльфов, а эльфа с морщинами от возраста он и вовсе видел впервые. Страшно подумать, сколько ему лет. Две сотни? Три? И сколько же из них он занимается своим ремеслом? Размышления прервал сам портной, учтиво обратившись к наёмнику чуть скрипучим, но не растерявшим присущей эльфами певучести, голосом:

— Будьте так добры, молодой человек, снять сапоги и встать вот на эту табуретку.

Таринор ожидал, что всё займёт не менее часа, но эльф снимал мерку так точно и быстро, что на всё ушло не более десяти минут. Мастер Бринель орудовал длинной верёвочкой, на которой через равные промежутки были завязаны узелки, и записывал все измерения в книжку, лежащую на столе. Когда дело было сделано, он сделал шаг назад и, вежливо склонив голову, предложил наёмнику обуться.

— Ты не говорил, что твой портной эльф, — заметил Таринор, когда они вышли из лавки.

— Неужто для тебя это важно? — нахмурился Дунгар.

— Не то, чтобы очень, но… Наверняка его услуги стоят немало.

— А то! Мастер Бринель самый дорогой портной в городе. И самый умелый, разумеется.

— Но расплатиться я смогу только когда…

— О! Об этом не беспокойся! — перебил гном. — Если в твоих силах сделать так, чтобы Однорукий выслушал малышку Рию и вызволил старину Карла из темницы, я на это дело не пожалею и собственной бороды. А от похода в баню и пары красивых тряпок, уж поверь, не обеднею. К тому же, мне в последнее время мало с кем доводится прошвырнуться, выпить и поесть. Так бывает, когда у тебя в долгах полгорода. Да и ребята вы, вижу, неплохие, а уж я в этом разбираюсь.

— Откуда ж у тебя такое богатство, если не секрет?

— Да по молодости занесла меня судьба в наёмничий отряд…

— Неужели, — оживился Таринор. — Ты был наёмником?

— Нет, вьючной кобылой, — сварливо ответил Дунгар. — Ну, а кем же ещё? Или, думаешь, ростом не вышел?

— Вовсе не хотел обидеть, это я от неожиданности.

— В общем, если коротко, то занимался я этим ремеслом довольно долго, успел скопить кое-какую сумму, сдружиться с Манфредом Драйбергом и положить деньги в его банк под неплохой процент. Когда я покидал анклав Ингманд, что на севере Ригена, мой папаша рвал и метал. Говорил, что, мотаясь по миру, старость себе не обеспечить. На мой вопрос, что, если мне это всё же удастся, он ответил, что в таком случае съест собственную бороду.

— И как ему борода на вкус? — весело спросил Игнат.

— О, уверен, он бы сдержал слово, если б его не завалило в шахте вместе с братом… Ну да ладно, давно это было. Матушка пережила его лет на пятьдесят, я ей помогал до самой смерти, а потом перебрался сюда, в Энгатар.

— Кажется, ты навёл меня на мысль, как распорядиться с деньгами Рейнара, когда я их, наконец, получу, — Таринор задумчиво почесал подбородок. — Однако как ведь бывает переменчива судьба. Увидев тебя на улице, я бы ни за что не поверил, что ты когда-то был наёмником. Одет богато, с опрятной бородой…

— Судьба способна на такое, что нам не привидится в самых смелых мечтах, — ответил Дунгар. — К слову, мастер Бринель когда-то был наёмником, охотником за головами.

Услышав это, все трое удивлённо переглянулись и замедлили шаг. Гном это заметил и добавил с улыбкой:

— А как вы хотели? Эльфы живут по три сотни лет. Представляешь, какая тоска — пару сотен лет заниматься одним и тем же? Кто знает, чем через сотню лет станет Драм? Или хотя бы ты через десятой-другой? Не собираешься же ты скакать с мечом наперевес до седин?

Таринор задумался. Он никогда не помышлял о своём далёком будущем. Наверное, потому что ему чаще приходилось заботиться о том, как не помереть с голоду в будущем не столь отдалённом. Или потому, что его внутренний взор обычно был обращён в прошлое.

В банке их ждала скучающая Рия. Её гном пообещал отвести в баню завтра, когда будет женский день, а пока велел собираться, чтобы снять мерку для платья и прикупить некоторые женские мелочи. Когда же они вернулись, Дунгар накрыл стол с душистыми аккантийскими грушами, утренним хлебом и сыром, от одного островатого аромата которого урчало в животе.

После трапезы все уснули сытыми и довольными, а наёмник с гномом снова остались за столом вдвоём.

— Послушай, Дунгар, — негромко сказал Таринор, отпив из бокала, — там, в банях, ты ведь не решил в самом деле, что дело было в камнях и Игнат не при чём?

— Разумеется, — ответил гном, пригладив усы. — Мальчишка раскалил камни почти докрасна. Немудрено, что один из них не выдержал и разлетелся, едва на него попала холодная вода.

— Но зачем тогда соврал?

— А зачем, по-твоему, он это сделал?

— Понятия не имею, — пожал плечами Таринор. — Должно быть, потому что плохо контролирует свои силы.

— Да нет же! — тихо засмеялся Дунгар. — Парень нас впечатлить хотел, быть полезным. Ну, и, действительно, немного не рассчитал.

— Интересно, что бы ты сказал, угоди тебе раскалённым осколком в бок.

— Сказал бы абсолютно то же самое.

Лицо гнома вдруг сделалось совершенно серьёзным. Он придвинулся к наёмнику, облокотившись на руку.

— Право на ошибку есть у каждого, — продолжал он. — Ну, наорал бы я там на него, поносил бы последними словами или дал бы подзатыльник. Кому бы от того стало лучше?

— Ну да, вряд ли осколки снова собрались в камень.

— Да и не в камне дело. Научись прощать других, Таринор. И тогда, возможно, когда-нибудь сумеешь простить себя самого.

Глава 10

На следующий день Таринор проснулся в более привычное для себя время, и в этот раз колокол, чей звон разносился по городу, действительно был утренним. Дунгара в банке не было, он повёл Рию в бани. Когда же они вернулись, гном наскоро позавтракал вместе со всеми и объявил, что теперь пора Таринору навестить брадобрея. Драму и Игнату идти с ними было вовсе не обязательно, но они предпочли прогулку по городу бесцельному сидению в четырёх стенах.

В отличии от бань, цирюльня оказалась неподалёку от банка, всего через пару улиц. Старший брадобрей, хозяин заведения, вопреки ожиданиям, совершенно лысый и гладко выбритый мужчина с суровым взглядом, оглядев Таринора, покачал головой, вздохнул и указал на стул с низкой спинкой.

— Волосы укоротить, бороду долой, — сказал Дунгар, пока брадобрей накидывал на наёмника покрывало и подбирал подходящий инструмент.

— С огурцом? — спросил он, деловито точа бритву о натянутый ремень.

Таринор нечасто обращался к услугам брадобреев, предпочитая аккуратно срезать излишне отрастающую бороду острым ножом, но он прекрасно понимал, о чём речь. Буквально в двух шагах, на соседнем стуле как раз брили пожилого мужчину. Молодой парень ловко орудовал бритвой, засунув клиенту палец в рот, чтобы натянуть кожу на дряблой щеке и тщательно её выбрить. Тот сидел с совершенно равнодушным взглядом, но у Таринора от такого зрелища к горлу подкатил ком.

— С огурцом, — согласился Дунгар, видя реакцию наёмника. — Да чтобы посвежее. За деньгами не постою, мастер Тиссен, сам знаешь. А мы, — гном хитро подмигнул Драму и Игнату, — пожалуй, воздухом подышим.

Вскоре они поняли, что имел в виду Дунгар. Он повёл их в ближайший трактир, где и предполагалось дождаться Таринора.

— Дело это не быстрое, так что часок у нас есть, — сказал гном и втянул носом аромат янтарного напитка, наполнявшего кружку до краёв. — Могримбарская медовуха. Немного в столице мест, где её подают. И ещё меньше, где не разбавляют. К счастью, одно из них тут, неподалёку.

— Ух, сладкая какая! Мне нравится, — утёр рот Игнат. — А почему мы не сходили сюда все вместе до цирюльни?

— Выпивка разжижает кровь. Не хотелось бы, чтобы Таринор, одолев дракона, помер от пары порезов в цирюльне. Нет, разумеется, мастер Тиссен один из лучших брадобреев столицы, но ведь у каждого случаются ошибки.

— Это точно, — согласился маг и снова отпил из кружки. — А ваша… э-э… племянница, Рия, расскажите о ней?

— Хе-хе, глянулась девчонка? Могу понять.

— Мне просто любопытно, — смущённо проговорил Игнат.

— Да чего рассказывать? Лет ей, кажется, не больше двадцати. Ну, как тебе, примерно. Но натерпелась она за эти годы знатно. Потеряла родителей, теперь вот дядьку в темницу упекли. Если б я верил в проклятья и прочую чушь, решил бы, что на неё кто-то порчу навёл…

— Не, это я уже от Карла слышал, — перебил Игнат. — Мы с Драмом в Дракентале были у него в лавке. Я хотел узнать, что ей нравится, ну, может любимые цвета или, скажем, цветы.

Гном взлохматил рыжие волосы мага и расхохотался.

— Не, хитрость явно не твой конёк, парень. Я мало что знаю, всё-таки с десяток лет её не видел. Ну, что знаю, расскажу. Помнится, любила она простые цветы, ромашки там, лютики. Они же в городе жили, был у них сад, а там мальвы, гвоздики, розовые кусты по самые плечи. В общем, для неё всё это привычным было, не интересным. А вот полевые цветы видела нечасто, потому они и нравились больше.

— Но букет полевых цветов — это как-то… Скучно.

— Ну, тут уж сам решай, — усмехнулся гном. — Моё дело рассказать, а ты пораскинь мозгами.

Оставшееся время прошло за безобидной болтовнёй. Игнат рассказывал забавные истории из Академии, и так увлёкся, что случайно смахнул рукой кружку с остатками медовухи.

— Эх, руки-крюки! — раздосадовано проговорил маг, глядя, как золотистая жидкость тонкими струйками растекается по дощатому полу.

— Не беда, — похлопал его по плечу гном, — нам всё равно уже пора. Но я начинаю беспокоиться за нашего бледного друга. Сердце разрывается, глядя как мы наслаждаемся божественным напитком, а он засыхает заживо.

— Я не любитель выпивки, — коротко сказал Драм.

— Если боишься выболтать страшный секрет, то напрасно, — приободрил его Дунгар. — Я могила. Но дело хозяйское. Знавал я одного остроухого, он тоже капли в рот не брал, а потом как-то сорвался и порезал двоих бедняг на лоскуты. Так что поди знай, что тут будет хуже. Ну, идёмте. Таринора наверняка не узнать.

Когда они возвращались в цирюльню, из её дверей вышли двое коротко стриженных эльфов. Увидев Драма, они на мгновение замерли, после чего поспешно прошли мимо, оживлённо о чём-то переговариваясь. Когда они отошли на несколько шагов, Драм вдруг резко обернулся, а его лицо исказила злоба.

— Эй, что стряслось? — спросил Дунгар. — Они тебе что-то сказали?

— Не мне, друг другу, — ответил тот. — Думали, я не слышу.

Драм прошипел что-то на своём языке, сделал шаг, но гном потянул его за рукав.

— Эй, не стоят они того. Или ты собираешься кидаться на каждого бестолкового эльфа в этом городе?

— Они сравнили etheldiar с животными! А ещё сказали что-то о моём лице! Клянусь, будь мои клинки с собой…

— Устроил бы резню? — укоризненно спросил Дунгар. — И подтвердил бы тем самым их слова?

— Мой народ выживает во мраке подземелий, а они живут под солнцем в изобилии и богатстве! Как они смеют…

— Эти-то? Брось. Знаешь, что они делали в цирюльне? Волосы свои продавали. Потому и стрижены по-солдатски, хе-хе.

— Эльфы продают волосы? — удивился Игнат.

— Ещё как продают. Отращивают, а потом продают. Половина лысеющих богатеев Энгаты ходят в париках, сделанных из эльфийских волос, а другая половина не признаётся в этом. Для местных эльфов торговать собственной шевелюрой — обычное дело. В основном для молодёжи, у них волос особенно мягкий, чистый шёлк. Многие остроухие живут тут не слишком богато, так что лишняя монетка не повредит.

— Почему бы им не заняться ремеслом? — спросил маг. — Как тому портному.

— Ремесленники платят налог. А эльфы-ремесленники — платят вдвое больше. Немногие потянут такие условия, только самые умелые и искусные. А если учесть, что налог на подмастерья-эльфа также увеличен, немногие мастера хотят брать их в ученики. Вот и приходится остроухим тут перебиваться случайным заработком и собственными волосами торговать. Так что если они и злословят, то больше от обиды на собственную жизнь.

Услышав это, Драм поостыл. Он сделал глубокий вдох и поглядел вслед паре эльфов. Но теперь в его взгляде злоба уступила жалости.

— То-то же, — сказал Дунгар, открывая дверь. — Пойдёмте взглянем на нашего красавца.

Если бы Игнат увидел Таринора в новом облике где-нибудь среди прохожих, он бы ни за что его не узнал. От спутанных косм не осталось и следа, вместо них красовалась аккуратная причёска, а чисто выбритый наёмник хрустел огурцом, сидя на стуле, пока брадобрей вносил в неё последние штрихи. Сосредоточенно нахмурив брови, он отстригал невидимые постороннему глазу волоски крохотными ножницами, казавшимися слишком маленькими для его руки. Наконец, когда последний локон упал на засыпанный волосами пол, брадобрей отложил ножницы в сторону, утёр лоб и широко улыбнулся.

— Готово, Таринор, принимай работу, — похлопал он наёмника по плечу и протянул ему серебряное зеркальце на витой ручке.

— Ну, нечто такое я себе и представлял, — задумчиво проговорил Таринор. — И спасибо, что уши на месте.

Брадобрей повернулся к вошедшим:

— У твоего друга, Дунгар, язык поострее моих бритв будет. Даже жаль, что пришлось попросить его помолчать, но иначе от смеха у меня бы дёрнулась рука и я бы точно отчекрыжил ему ухо.

— Отлично справился, не придраться! — развёл руками гном. — Вот теперь не стыдно на приём хоть к энгатскому королю, хоть к аккантийскому провенту, хоть к ригенскому императору.

— Если я случайно не отрезал ему красноречие, — усмехнулся брадобрей, — будь уверен, всё получится, о чём бы не попросили.

Покинув цирюльню, компания не отправилась обратно в банк. Вместо этого Дунгар предложил отобедать в одном заведении, которое ему очень рекомендовали, но посетить которое он до сих пор не находил ни времени, ни повода. На поверку оно оказалось добротной ригенской харчевней неподалёку от моста святого Готфрида, где улыбчивая блондинка в пышном платье с дутыми рукавами подала на стол четыре миски густого наваристого супа, столько же кружек золотистого пшеничного пива, а посередине, между всего этого поставила широкое блюдо с огромным карпом, запечённым в сметане.

— Ну и похлёбка, — изумлённо сказал Игнат. — Такая густая, даже ложка стоит!

— Это айнтопф, — многозначительно заметил Дунгар, подняв указательный палец. — Суп, сваренный в одном котле. Помнится, наш отрядный повар готовил его так, что после одной такой миски сил хватало на день пути. Воплощение слова «сытный» — вот что такое айнтопф.

— Единственное хорошее, что имперцы принесли в Энгату… — задумчиво проговорил Таринор, помешивая суп ложкой. Поймав на себе укоризненный взгляд гнома, он поспешил добавить: — Так говорят.

— Брехню говорят, — буркнул Дунгар, зачерпнул ложку айнтопфа с горкой, подул на неё и отправил в рот. — Знаете, что творилось здесь до Ригена?

Ответом ему был вопросительный взгляд трёх пар глаз.

— Бардак, самый настоящий хаос, — ответил на собственный вопрос гном. — Десятки королевств рвали Энгату на части, страна пожирала сама себя, люди гибли почём зря. А потом приплыл Эдельберт…

— И сколько же людей погибло при завоевании?

— Я понимаю, к чему ты клонишь, но всё же под единой властью Ригена страна перестала быть кипящим котлом. А все те бунты и восстания, что случались после, были и близко не столь разрушительными, как прежде, когда целые дома с вековой историей уходили в небытие. Та война была как прижигание, необходимое, чтобы Энгата не истекла кровью. Благодаря ей впервые за долгое время наступил какой-никакой мир.

— Стало быть, та война была благом? — спросил наёмник.

— Выходит, что так, — пожал плечами гном. — В какой-то мере.

— Но потом случилось восстания Одеринга, и теперь, того и гляди, империя устроит новое завоевание. А дальше всё повторится по-новой, — вздохнул Таринор. — Думается мне, каждый завоеватель считал, что затевает войну, которая положит конец всем войнам, а люди заживут мирно и счастливо под его мудрым правлением. Но даже если предположить, что он и в самом деле так мудр и справедлив, как о себе думает, рано или поздно ему на смену придут жадные и глупые преемники, которые вновь ввергнут подвластные ему земли в кровавую мясорубку. Нет, в войне, которая положит конец всем войнам, должны погибнуть вообще все. Но тогда едва ли её можно будет назвать благом.

— Стало быть, ты тоже считаешь, что имперцы не принесли в Энгату ничего хорошего? — прищурившись спросил Дунгар.

— Разумеется, я так не думаю. Нет в нашем мире высшего блага, которое было бы одинаково благим для всех. Да зла, как такового тоже нет. Уверен, когда Дериан Рейнар укокошил собственного брата, он тоже считал, что действует во благо. Никто не хочет считать себя злодеем, каждый оправдывается, как может.

— Скверно, должно быть, жить в таком мире, Таринор, — усмехнулся Дунгар. — Ни белого, ни чёрного, только оттенки серого. Тоска ведь.

— Зато это позволяет мне смотреть на вещи здраво… А вообще, такие разговоры лучше оставить дряхлым философам, у которых не осталось других развлечений и радостей в жизни, кроме болтовни о высоких материях. Я готов согласиться только с тем, что супец этот и вправду хорош. И за него я могу поблагодарить имперцев совершенно искренне. Если что в этом мире ближе всего и подходит к высшему благу, то это красивые женщины и вкусная еда.

— Ну, почему же? — заговорил вдруг Игнат. — А как же все те несчастные куры, рыбы и свиньи, которых зарезали ради этого?

— Да ты и сам своего рода философ, как я погляжу, — засмеялся Таринор. — Но если переживать о судьбе каждой живой твари на свете, наверняка можно свихнуться. Я предпочту здоровую голову и сытый желудок.

— К слову о радостях жизни, — заметил гном после того, как допил кружку и утёр усы рукавом, — не желаете навестить «Райскую птичку»? Тот красный дом, мимо которого проходили вчера? На сегодня дел всё равно не осталось, костюм будет готов только завтра.

Драм от предложения отказался наотрез, чему Таринор не особенно удивился, но вот неохотный отказ Игната удивил его гораздо больше.

— Что ж, — пожал плечами гном, — дело ваше. Дорогу к банку не забыли? Не вести же вас обратно за руку, к тому же, нам совсем в другую сторону.

— Верно, не будем терять времени. К тому же скоро полуденный колокол, — добавил наёмник и загадочно улыбнулся.

* * *

Наверное, нигде столь неизменно радушно не встречали Таринора, как в красных домах. Приём в трактирах и постоялых дворах иной раз зависел от настроения хозяина заведения и от того, как он относится к наёмничьему ремеслу. О деревнях и говорить нечего: там традиционно относились с недоверием ко всем пришлым. Рыцари и лорды, в свою очередь, относились к безродному наёмнику немногим лучше, чем к дерьму, прилипшему к подошве сапога.

И только распахнув двери красного дома можно было не сомневаться, что с порога увидишь приветливые улыбки и ласковое обхождение, которое заставляло, пусть на короткое время, но забыть обо всём том, что творится по ту сторону алых занавесок. Разумеется, Таринор понимал причины всего этого, но уже давно решил для себя, что порой лучше улыбка за деньги, чем бесплатный плевок в спину.

Когда Дунгар пересёк порог «Райской птички», он тут же направился к немолодой женщине с чёрными как уголь волосами и покровительственным взглядом. Завидев его, она широко улыбнулась и хлопнула в ладоши, оповестив всех вокруг о том, что «прибыл господин Велендгрим». Дунгар о чём-то договорился с ней, украдкой указывая пальцем на наёмника, и спустя несколько минут Таринора уже куда-то вели под руки двое девушек. Одна из них — та светловолосая полукровка, что приставала к Драму на улице, вторую же, медно-рыжую, он видел впервые, но она ничуть не уступала ни лицом, ни фигурой.

Следующие несколько часов он провёл в совсем другом мире, где нет ни жадных старост, ни вероломных лордов, ни заносчивых рыцарей. И лишь где-то на задворках сознания, одурманенного вином и ласками, оставалось сожаление о том, что он больше никогда не разделит таких вот простых и в то же время бесценных удовольствий с Бьорном. Не выпьет и не поболтает с ним по душам, не назовёт его «милорд» и не получит в ответ беззлобную колкость…

Но даже эти обрывки печальных мыслей не могли испортить впечатления от времени, проведённого в красном доме. Выйдя из такой уютной приватной комнатки в малый холл на втором этаже, Таринор увидел Дунгара, развалившегося в кресле. В одной руке гном сжимал бокал вина, в другой — необъятную грудь заливисто хохочущей пышнотелой красотки с кудрявыми угольно-чёрными волосами.

— О, а мы почти поспорили, когда же ты вернёшься, — весело воскликнул гном. — Садись-ка рядом, хлебни винца. Вид у тебя, надо сказать, усталый.

— Я, кажется, задремал, — с улыбкой проговорил наёмник.

— Только не говори, что заставил девчонок скучать!

— Вовсе нет! — усмехнулся Таринор, наполняя себе бокал. — Сначала они вымыли меня в большой кадке, натёрли каким-то цветочным мылом, а потом… Потом им удалось знатно меня утомить. Но, будто бы этого было мало, светленькая сказала, что после основного блюда мне полагается десерт. Велели лечь на живот, принялись мять и гладить мне спину…

— Должно быть, вы им очень понравились, — бархатным голосом произнесла пышная девушка. — Сладкая Бернадетта и Анариэль нечасто предлагают гостям массаж.

— Они всё расспрашивали меня о шрамах, а потом… Потом я уснул. Проснулся, их уже не было. Видели их?

— Да, выпорхнули с полчаса назад, — ответил Дунгар и добавил, отхлебнув из бокала: — Хихикали. А как твои впечатления?

Таринор развалился в глубоком кресле, отпил сладкого и алого, как рубин, вина и мечтательно поглядел на потолок, украшенный изображением невероятных птиц самых разных цветов.

— Могу сказать одно: Драм с Игнатом сами не знают, чего потеряли. Я даже не подозревал, что ногами можно вытворять такое…

— Хе-хе, я надеялся, что не ошибся с выбором для тебя. Тогда, на улице, ты так посмотрел на красотку Анариэль, что я сразу догадался: тебе по душе худощавые девицы. Ну, а меня, как видишь, больше тянет в плаванье по тёплым волнам…

Сказав это, Дунгар засмеялся и уткнулся лицом в пышную девичью грудь, отчего её хозяйка заразительно засмеялась.

— Ну, а что до твоего рыжего друга, — благодушно продолжил гном, долив вина в бокал, — парнишка явно положил глаз на малышку Рию.

— Игнат? Ты так думаешь?

— Не думаю, знаю. И знаю почти наверняка. Пока мастер Тиссен выскабливал твоё лицо, малец выспрашивал меня о её предпочтениях, потом и сюда идти отказался. Наверняка что-то задумал. Нарвать букет цветов или подарить какую-нибудь безделушку…

— Безделушку? Сомневаюсь. У него ж в кармане ни гроша.

— Ну уж не стоит недооценивать его изобретательность, — хитро прищурился Дунгар. — Голова у него работает будь здоров. Помяни моё слово, этот малец тебя ещё ох как удивит.

Докончив бутылку вина, гном и наёмник сердечно попрощались с этим райским уголком и вернулись в банк.

* * *

Следующий день прошёл спокойно и скучно. Дунгар с усмешкой заявил, что ему всё-таки нужно иногда работать, а потому разослал нескольких мальчишек с поручениями и засел за бумаги у себя в кабинете. Наёмнику и остальным же пришлось как-то убивать время, которое, как и всегда при ожидании, тянулось мучительно долго.

Таринор растянулся на скамье, подложив руки под голову, Драм задумчиво глядел в окно. По просьбе Рии гном раздобыл спицы и немного пряжи, и теперь девушка молча сидела в углу, пытаясь вспомнить навыки, которым её когда-то учила мама. Игнат же откинулся на спинку стула и принялся балансировать на задних ножках, стараясь не упасть.

— Слушай, Таринор, — осторожно начал он, — а можно завтра с вами?

— Куда с нами?

— Ну… — нерешительно протянул юноша. — В замок.

— И думать забудь, — отрезал наёмник. — Что тебе там делать?

— Хочу поближе взглянуть на эту каменную громадину. А ещё увидеть поближе тот самый трон. Только представь, сколько он видел королевских задниц! А уж сколько задниц ради него надрали…

— Даже если бы я хотел взять тебя с собой, Дунгар договорился о двоих просителях. Нас с Рией. Тебя даже не пустят за ворота, понимаешь?

— Эх, жаль, конечно… — вздохнул Игнат, украдкой взглянув на Рию. — Но ты, как вижу, и сам не горишь желанием туда идти.

— Правильно видишь, — буркнул Таринор. — В том замке закончилась война и моя прежняя жизнь. Мне даже глядеть на него неприятно.

— Понимаю. Наверное, я испытывал бы то же самое при взгляде на чернокаменную арку в Академии, что высосала из меня силы. Чёрт, даже сейчас вспоминаю, и мурашки по телу.

— Да уж, — Таринор провёл рукой по непривычно гладкому подбородку, — раньше я служил Одерингу, и это привело меня в Чёрный замок. Теперь же, — он обратился к девушке, — я служу тебе, Рия, и это снова ведёт меня туда. Если бы я верил в судьбу, то решил бы, что это она… Послушай, Рия, можешь мне пообещать, что после этого приёма я получу свою плату? Ни в коем случае не хочу обидеть вас с Дунгаром, но могут пройти месяцы, пока король вытащит из Дериана Рейнара причитающееся мне золото. До тех пор мне бы хотелось покинуть город, а для этого нужно на что-то жить.

— Банк сможет выдать это не раньше, чем придёт ответ из Ригена, — ответила Рия. — Но, если настаиваешь, я могу попросить дядю Дунгара одолжить пятьдесят маренов серебром.

— Было бы славно… Постой, — нахмурился Таринор, — речь ведь шла о сотне?

— Разве? — девушка вскинула брови. — Тогда попрошу одолжить сотню.

— Вот поэтому я стараюсь заключать письменный договор, — проворчал наёмник.

— Ты получишь своё, Таринор, — мягко сказала Рия. — Я всегда держу слово. Надеюсь лишь, что король выслушает меня и поймёт. Подобные преступления не должны оставаться безнаказанными!

— Когда-то и я так думал. А потом мне встретился один однорукий лорд, который на собственном примере доказал мне обратное. И случилось это в том самом замке.

— Но ведь… Ведь где искать справедливости, как ни у короля?

Наёмник заметил, что кулаки девушки сжались.

— Кто-то считает, что высшая справедливость — это боги, — пожал плечами Таринор, — а священники — проводники их воли. И знаешь, я когда-то тоже верил во всё это, будто бы справедливости стоит искать где-то наверху. А потом я понял, что никакой справедливости нет вовсе, а идеалы предназначены для идеального мира, которым наш, увы, не является. Ты можешь верить во что угодно, придумать для себя какие угодно принципы, но что в этом проку, если остальные на них плевать хотели?

— Но как же иначе? У каждого человека должны быть идеалы, — нерешительно ответила Рия. — Иначе он как, хм…

Девушка запнулась, пытаясь подобрать подходящее сравнение.

— Как неградуированная реторта. Или как повар без поваренной книги.

— Вот про реторту я вообще ничего не понял, — проговорил Таринор. — А насчёт повара — хороший повар помнит многие рецепты наизусть и меняет их по мере надобности.

— Ладно, тогда как моряк без карты, — сказала девушка, всем своим видом показывая, что уж на это наёмник не найдёт ответа.

— Хорошо, с этим сложнее. Но люди — не корабли. Да и потом, что, если карта не верна? Слепо верить ей и напороться на скалы? Судоходная карта верна только для одного маршрута, так и идеалы, которые подходят для одной жизненной колизии, могут вдребезги разбиться о другую.

— Но разве у тебя, Таринор, нет идеалов? Ведь ты мог послать меня ко всем чертям и уйти, избежав проблем. К тому же, тебе так не нравится этот город.

— Не слишком ли много вопросов? — наёмник приподнял бровь. — Нет у меня никаких идеалов. Разве что некоторые принципы. И один из них: помогать, если тебе помогут в ответ. Да, я мог бросить тебя у той пещеры, но мне нужны деньги. Чёрт побери, да весь этот мир вращается вокруг денег и власти. Эти два жернова перемалывают всё: людей, любовь, даже эти твои идеалы!

Таринор, сам того не заметив, повысил голос и привстал со скамьи. Поймав на себе исполненный любопытства взгляд Драма, он сделал глубокий вдох и продолжил, но уже спокойнее:

— Знаешь, почему я ушёл с королевской службы? Я ведь мог, что называется, устроиться при дворе, пробиться наверх. Да потому что мне просто было противно даже думать о том, что в один прекрасный день я стану таким же, как король. Готовым ради власти и мести идти по трупам без жалости к врагам и друзьям. И прикрывать это знаешь, чем?

— Идеалами? — несмело предположила Рия.

— Именно, — ответил Таринор. — Красивыми словами о чести, справедливости и одним богам известно, чем ещё. Самое важное, чему меня научила жизнь — это то, что громче всех об идеалах говорят либо негодяи, либо дураки. Первые сами в идеалы не верят, а только прикрывается ими ради собственных целей. Другие же, идеалисты, искренне следуют и верят в идеалы, но это приводит к тому, что те самые негодяи их используют.

— Кажется, я тебя понимаю, — неуверенно сказала Рия.

— Вот потому-то у меня и нет идеалов, только собственные решения, разные в каждой ситуации, и голова на плечах. И, заметь, мне до сих пор удаётся сохранить её на своём месте.

— Твоя правда, — вздохнула девушка. — Я скучаю по дяде. Он тоже всегда мог доходчиво объяснить. Наверное, в молодости он был чем-то похож на тебя, Таринор.

— Сомневаюсь, — усмехнулся наёмник. — Не замечал у себя тяги к склянкам, если только в них не налито что-то горячительное. Постараюсь приложить всё своё красноречие, чтобы его величество оторвал задницу от трона и дал Дериану Рейнару такого пинка, от которого он тут же побежит выпускать твоего дядю из темницы.

— Надеюсь. Он был для меня всем с тех пор, как родителей не стало. Если король откажет, я даже не знаю, что и делать. Дядя Карл — последний мой кровный родственник.

— Неужели никого не осталось? — вмешался Игнат, перестав качаться на стуле.

— Ну, есть ещё тётя Ида, — с неудовольствием сказала Рия, — но эта женщина меня никогда не любила. Да и мне она не нравилась. Судя по тому, как она отзывалась о дяде и обо мне, когда приезжала в гости, её первым распоряжением, получи она надо мной опеку, было бы отправить меня в женский монастырь или и того хуже, в школу для девушек где-нибудь в Ригене, где учат приветливо улыбаться, вести хозяйство и быть идеальной женой в тени мужа. Даже думать противно. С самых первых дней нашего знакомства она настаивала, чтобы я обращалась к ней не иначе как «госпожа Морнераль». О каких родственных узах тут может идти речь? Нет, о ней я не хочу даже думать.

Глава 11

Маркус Аронтил не мог не заметить, что в последнее время ему сопутствует странное везение. Эта неведомая и бесконечно могучая сила сначала ввергала его в самые ужасные беды, но после помогала преодолеть их самым неожиданным образом.

Когда они добрались до Хельмара, сначала им с Тиберием повезло в том, что стражник, что не желал пускать их в город, изменил своё мнение, когда Маркус демонстративно запустил поток пламени до вершины караульной башни. Потом удача улыбнулась путникам, сведя их с торговцем пряностями в местном торговом дворе, добродушным и громогласным толстяком, обожавшим «диковинки», к коим относил и магов, и аэтийцев. Увидев, как Маркус потянулся за деньгами, он тут же замахал руками и заявил, чтобы тот немедленно убрал серебро и что он и без того будет несказанно рад такой необычной компании.

Торговый обоз Брюммера Ганта, а именно так звали грузного торговца, отправлялся в столицу, поэтому Маркус согласился проделать часть пути с ним, а после разделения трактов предстояло найти того, кто довезёт их до Дракенталя. Но то будет ещё нескоро, а значит нечего беспокоиться заранее. К сожалению, торговый двор в тот день оказался переполнен, так что провести ночь пришлось в гостинице, выложив значительную часть найденного на берегу серебра.

Впрочем, и Маркус, и Тиберий расстались с деньгами без сожаления. Во-первых, обоим жутко хотелось помыться, поесть и вздремнуть. А во-вторых, как сказал господин Гант, пользоваться деньгами им придётся ещё нескоро.

Но по-настоящему Маркус поверил в это лишь на следующее утро, когда, позавтракав, они с Тиберием направились в торговый двор, где загружали торговый обоз. Три телеги загружали столь ароматными тюками, что крепкий душистый запах ударил в нос ещё до того, как маг их увидел. Головокружительная смесь лаванды, ванили, апельсиновой цедры, корицы и одним богам известно, чего ещё, переносил Маркуса в дальние края, о которых он читал в «О странах и странствиях» на корабле. Вспомнив о том, что эта книга теперь покоится на морском дне, маг слегка погрустнел, но печальные мысли тут же нарушил появившийся на ступенях торгового дома Брюммер Гант.

— Маркус! Невероятно рад вас видеть! — благодушно провозгласил он, раскинув руки, в одной из которых сжимал небольшой скипетр, украшенный жемчугом, а в другой — тёмную бутылку в тканевой оплётке.

— Доброе утро, господин Гант, — куда более сдержанно ответил Маркус, подняв ладонь в знак приветствия. — Надеюсь, мы не опоздали?

— Северяне! Ранние пташки! — расхохотался торговец. — Я собирался отправиться за пару часов до полудня, но в этот раз рабочие оказались расторопнее, так что можем выехать и пораньше. Но тем и лучше! Меня безумно утомляет сидеть на одном месте!

Внешний вид Брюммера Ганта никак не мог сказать о нём как о лёгком на подъём человеке: он был гордым обладателем целых трёх подбородков. Первый из них походил на бугорок, поросший короткой, но густой чёрной бородой. Второй окружал его, словно воротник, а вместе с третьим, что скрывался за краем алого камзола с чёрным меховым подбоем, они заменяли богачу шею. Маркус невольно улыбнулся собственной мысли о том, что в такой камзол поместилось бы трое таких, как он.

Тем не менее, господин Гант принимал самое деятельное участие в погрузке, ревностно провожая взглядом каждый полный ароматами тюк, каждый пахучий мешочек и благоухающий свёрток. И если рабочие не то, что швыряли, но даже опускали поклажу недостаточно аккуратно, тут же бледнел и едва не набрасывался на них с кулаками, отчего смешной лиловый шаперон едва не слетал с его головы, а многочисленные золотые и серебряные браслеты на руках громко и недовольно звенели. Маркус не мог осудить торговца за это, ведь каждая горсть специй была драгоценна, а сколько стоил весь обоз — об этом магу и думать было страшно.

Но вот всё закончилось, и обоз тронулся под приглушённые понукания возницы. Крытая повозка, в которой ехали Брюммер Гант, Маркус и Тиберий, внутри была обита мягким пунцовым бархатом, такого же цвета были и шёлковые занавеси на окнах, окрашивающие свет утреннего солнца. Маг любил этот цвет, но здесь даже ему казалось, что его слишком много. Он ощущал себя будто бы в стенах красного дома, где ему не доводилось бывать уже очень давно. С другой стороны, это навевало мысли о юности, так что Маркус невольно улыбнулся, глядя в окно.

— Вижу, вам по душе наша скромная обитель на следующие неделю-другую? — весело проговорил торговец.

— Да?.. — неожиданный вопрос вернул Маркуса в реальность. — Конечно, разумеется, господин Гант.

— Ох, будет вам с этим «господином», Маркус! — махнул тот пухлой рукой. — Зовите меня просто Брюммер. Вам может показаться, что вы передо мной в долгу, однако это мне следует благодарить вас, ведь иначе я был бы обречён проделать весь предстоящий путь в одиночестве.

— Разве вы не говорили, что к нам присоединятся наёмники? — заметил Тиберий.

— Конечно, говорил, — вздохнул торговец, — но вы, верно, плохо знакомы с этой породой. У них на уме лишь деньги, бабы, да война. Грех осуждать, без денег у них не было бы баб, а без войны — денег, но говорить об этом постоянно… Я зову наёмничьих командиров в свой экипаж лишь тогда, когда скука становится совершенно невыносимой. Тогда стук колёс становится сродни изощрённой пытке, и я согласен даже выслушивать военные байки, постепенно напиваясь до беспамятства. К слову…

Гант перевалился всем телом, потянувшись к другому концу своего сидения, и извлёк из-под подушки три серебряных кубка и бутылку вроде той, что держал поутру.

— Предлагаю начать путешествие с хорошего, — широко улыбнулся он и облизнул мясистые губы, — а что может быть лучше вина из Лукредо! Сладкое, как поцелуй любимой, и крепкое, как затрещина от самого дьявола… Ох, я вам обязательно расскажу, как однажды выпивал со священником, а поутру он попросил прочитать проповедь вместо него. Да простят меня боги за то, что я там наговорил!

Гант расхохотался и наполнил кубки. Бутылка оказалась больше, чем казалось на первый взгляд и оскудела лишь тогда, когда солнце перестало светить в окно, спрятавшись за крышей повозки. Тогда же один из пары слуг, что захватил с собой торговец, подал обед прямо в экипаж. На широком серебряном блюде с позолотой по краям покоились крохотные румяные тушки перепелов, покрытые чем-то густым и золотистым, точно жидкий янтарь.

— Будьте моими гостями, угощайтесь! — проговорил торговец, пытаясь завязать широкий передник там, где должна быть шея, — Повар в торговом доме Хельмара оказался столь искусен, что я не мог не захватить в дорогу его замечательных перепёлок.

Сказав это, он ловко схватил одну из тушек пальцами и принялся деловито объедать мясо с крохотных косточек.

— А чем они покрыты? — Маркус осторожно взял перепёлку за ножку и понюхал.

— Соус… — отозвался Гант. — Мёд и, кажется, апельсин. Может быть, что-то ещё, но повар предпочёл оставить это своим личным секретом. Могу его понять. О боги, от одной мысли, что ещё нескоро доведётся такое попробовать, в жилах стынет кровь!

Маркус сделал укус и действительно ощутил душистый медово-цитрусовый вкус, который на удивление хорошо подходил к нежному перепелиному мясу. Его примеру последовал Тиберий и тоже не был разочарован.

Когда птичьи тушки сменились горкой крохотных косточек, Гант постучал кулаком по стенке сзади себя, и блюдо забрали. Но вскоре ему на смену принесли десерт: пышный яблочный пирог, от которого исходил необыкновенный аромат. Маркус определил его как запах корицы, что было неудивительно: кто как не торговец специями мог позволить себе есть пироги с яблоком и корицей когда вздумается?

Маг ожидал, что Гант будет неспеша наслаждаться десертом весь оставшийся день, однако вскоре они с Тиберием уже изумлённо наблюдали, как пирог стремительно исчезает. Торговец отправлял в рот кусок за куском, то и дело сочувственно предлагая гостям попробовать хоть кусочек, но каждый раз ответом ему был вежливый отказ. Маг и аэтиец полностью насытились ещё перепелами, хоть и съели каждый вдвое меньше, чем торговец.

Когда пирог иссяк, пришла пора следующей бутыли вина, которую участливо подали слуги.

— Ну, вот теперь и поговорить можно, — Брюммер Гант испустил полный блаженства вздох и потянулся, развалившись на подушках. — Предлагаю растянуть эту бутылочку до ужина, а там уже и поглядим. К вечеру должны будем добраться до одного совсем недурного постоялого двора…

При слове «ужин» Маркус и Тиберий переглянулись, и каждый из них понимал, что подумал другой. После столь обильной трапезы одна мысль о еде вызывала дурноту.

Вскоре, на одном из перекрёстков к обозу действительно присоединились наёмники, которые выглядели довольно необычно, как показалось Маркусу. Их было семеро, каждый носил узкополую шляпу с пышным павлиньим пером и зелёный плащ с изображением меча, обвитого шипастым стеблем. Тот же из них, что восседал на белом жеребце и представился Айденом, капитаном наёмничьего отряда «Терновые клинки», носил сразу три пера на шляпе и золотую окантовку на плаще. Его лицо было по-юношески безупречным: ни шрамов, ни даже морщин, и на первый взгляд он вовсе не производил впечатление, будто способен командовать этими суровыми людьми.

— Какая пёстрая компания, — задумчиво проговорил маг, поглядывая в окно через полупрозрачную занавеску.

От сладкого вина сознание приятно помутнело, и хотелось поговорить. Ради этого комментария обычно учтивый Маркус даже перебил Тиберия, который рассказывал об устройстве высшей школы в Алестии, где он учился. Впрочем, аэтиец был этому нисколько не возмущён, а воспользовался паузой, чтобы промочить горло, ведь он уже почти полчаса непрерывно говорил.

— Разве что для местных, — мягко заметил Гант, — если вам доведётся побывать в Акканте или даже в моих родных краях, Эхлаане, то вряд ли что-нибудь в Энгате сумеет смутить вас своей пестротой. Скажу по опыту, лучше умелый воин, который одевается как шут, чем бестолковый шут, что пытается выдать себя за воина. И уверяю, пока люди капитана Айдена безупречно знают своё дело, пусть хоть целого павлина на голову наденут, мне будет совершенно плевать.

— А не слишком ли их капитан молод? — спросил Тиберий, отхлебнув из кубка. — Остальные наёмники выглядят куда как более суровыми ребятами.

— Для эльфа — возможно, — хитро прищурился торговец, — но он старше нас всех вместе взятых, воевал от Энгаты до Акканты, так что опыта ему не занимать. Вы, разумеется, из чужих краёв и бываете здесь нечасто, но его репутация говорит сама за себя. Для меня достаточно уже того, что его услугами регулярно пользуется лорд Атеруна, а Вельмор Скайн — не тот человек, который поступится качеством ради цены.

— Удивительно видеть эльфа наёмником, — усмехнулся Маркус. — Впрочем, один мой друг-эльф держит таверну в порту Вальморы, так что стоит ли удивляться.

— Признаться, когда судьба столкнула меня с ним впервые, я тоже сомневался. Не привык, знаете ли, тратить деньги без гарантий. Сдался я лишь когда он заверил, что лично сопроводит мой обоз в столицу и сделает значительную скидку, но и тогда сомнения меня не покидали. Но потом мы проезжали мимо Северной пущи…

Брюммер Гант наполнил кубок, тут же наполовину опустошил его, довольно крякнув, и продолжил:

— Там на нас напали эльфы.

— Неужели! — изумился Тиберий.

— Клянусь золотыми зубами провента Лукредо! Уж не знаю, за какой надобностью им специи, но как только в это самое окно влетела стрела, меня прошиб холодный пот! И вонзилась она, кстати, в ту самую подушку, на которой вы, Маркус, сейчас сидите.

Нервно улыбнувшись, маг вытащил из-под себя бархатную подушку и отложил в сторону.

— О боги, как же я перепугался. На улице послышались крики, лязг, грохот… А потом всё стихло. Когда кто-то открыл снаружи дверь, я, простите, был готов обделаться, но то оказался капитан Айден. С брызгами крови на лице, широкой улыбкой и гордостью в глазах. Он пригласил меня выйти и посмотреть, что опасность миновала, и, хоть я и отнекивался, но этот эльф оказался красноречив, как дьявол! Разумеется, от увиденного зрелища, меня вывернуло, но я оказался настолько впечатлён, что по прибытии в столицу не только выплатил ему полную сумму, но и щедро добавил сверху. Пусть никто не скажет, что Брюммер Гант не умеет быть благодарным!

— Похоже, эти наёмники действительно знают своё дело, — вздохнул Маркус. — Надеюсь, нам не придётся убедиться в этом лично.

Ему не особенно нравились истории о кровопролитии, пусть даже они заканчивались хорошо. Опустевший кубок он поставил на пол, от сладкого вина во рту появлялся противный кислый привкус.

— Из тех, с кем мне приходилось работать — эти лучше прочих, — согласился Гант. — Видите ли, услуги «Терновых клинков» высоко ценятся, а потому не всегда удаётся их нанять, не говоря уже о том, чтобы нас сопровождал сам капитан Айден. Смею предположить, в этот раз удача на моей стороне, к тому же я приобрёл столь любопытных попутчиков. Вы, Тиберий, помнится, говорили о школе?..

К вечеру обоз добрался до постоялого двора, где восторженный Гант уничтожил целое блюдо варёных раков со сладкой горчицей, с удовольствием запив всё это пятью пинтами пшеничного пива под изумлённые взгляды Маркуса и Тиберия, которые ограничились парой мисок похлёбки. В те нечастые минуты, когда торговец переводил дух и отвлекался от еды, он сочувственно смотрел на попутчиков, и снисходительно приговаривал, что аппетит к ним ещё придёт.

Следующая неделя в сознании Маркуса слилась в один бесконечно тянущийся и совершенно невыносимый пир. С тяжестью в животе он засыпал, она же сопровождала его сразу после пробуждения, но страшнее было то, что однажды поутру маг заметил, как туника стала жать ему в поясе. «Мало мне седины, не хватает только растолстеть!» — с ужасом подумал он и зарёкся с этих пор объедаться, даже по большой просьбе торговца, который, похоже, видел какую-то особый знак расположения в том, чтобы откармливать гостей на убой.

Действительно, Брюммер Гант с удивительной нежностью советовал «попробовать вот это, а ещё вот это, а если вы пропустите вот эту штуку, то, уверяю, не сможете простить себе до конца жизни!» Невероятное разнообразие кушаний объединяло только то, что они так или иначе были сладкими. Медовые соусы, ягодная глазурь, подслащенное тесто и молодое вино, сохранившее виноградную сладость — один запах всего этого уже к концу первой недели вызывал у Маркуса тошноту, и он ограничивался лишь парой кусочков.

Тиберию, впрочем, поездка давалась куда как легче. Рассказчик нашёл своего слушателя, а уж рассказать Тиберию было о чём. Но, в конце концов, и этот источник иссяк, а Брюммер Гант оказался ненасытен не только по части еды, поэтому тут же принялся за Маркуса, который сначала стушевался, но потом с удовольствием отметил, что когда торговец увлечён историей, то не настаивает, чтобы собеседник попробовал «ещё кусочек».

Так очередным вечером они добрались до очередной таверны. Как печально сказал Гант, на этом участке пути «приличных заведений» не сыскать, так что будем довольствоваться тем, что есть, к тому же в этой таверне ему уже останавливаться доводилось. Выбирать не приходилось: если в полдень стоял штиль, то теперь, после заката, промозглый западный ветер, проникавший через окна экипажа, заставлял Маркуса ёжиться. Качающаяся под фонарём вывеска в форме раскидистого дуба, выкрашенная белой краской, во всяком случае обещала тёплый ночлег и горячий ужин. Оставалось надеяться только, что здесь подают что-нибудь не слишком сладкое. Маркус был готов хлебать пересоленный суп и ужаренное до состояния подошвы мясо, только бы там не было ни капли чёртового мёда или ягод.

Черноусый хозяин таверны встретил Ганта радушной улыбкой. По счастью, заведение пустовало, так что место, как он заверил, найдётся всем. Вечер коротали за беседой у очага, где Маркус с удовольствием грел руки, а Тиберий с не меньшей радостью играл с наёмниками в карты.

Он учился карточному делу всё время пути, а наёмники, игравшие обычно на деньги, жалели юношу и не принимали от него ставок. Но именно сегодня Тиберий поверил в собственные умения настолько, что впервые решился сыграть всерьёз. Разумеется, благоразумия он не растерял и просить у Маркуса обнаруженные после кораблекрушения деньги не стал. Вместо этого поставил неисправный латунный компас капитана де Болье, найденный после кораблекрушения. Маркус поначалу был против, но всё же согласился, что эту штуку всё равно рано или поздно пришлось бы продать.

Маркус не мог назвать себя набожным человеком, но, когда на ужин трактирщик объявил жаркое из ягнёнка, он искренне поблагодарил богов. Не веря удаче, он даже подошёл к нему и уточнил вполголоса, нет ли в рецепте мёда, на что получил удивлённый ответ, что для мёда ещё не сезон. Удивительно, но Брюммер Гант ничуть не расстроился, а, кажется, напротив, был весьма доволен. Должно быть, даже ему приелись все эти сладости.

К ночи «Белый дуб» наполнился весёлыми хмельными песнями, которые то и дело прерывало зычное «Уилл!», когда наёмники требовали еды или выпивки. Пухлая рука Ганта щедро рассыпала серебро, так что черноусый трактирщик был рад услужить, но в конце концов даже он, утомившись, опрокинулся на табуретку за барной стойкой.

Наёмники затянули грустный напев на незнакомом Маркусу языке, а Гант невпопад подпевал им, утирая глаза рукавом и приговаривая: «Знают, засранцы… Знают, чем пронять…» Закончив петь, одни зевающие наёмники стали подниматься на второй этаж, другие же, крепко напившиеся, беспробудно уснули прямо за столами, а радостный Тиберий продемонстрировал магу горсть серебра в мешочке.

— Гляди, Маркус! Парни говорят, со мной играть больше не станут. Карта так и идёт! Игра оказалась куда проще, чем я думал… Доберёмся до Дракенталя, обязательно вас угощу! — судя по расплывшейся улыбке, вино как следует дало аэтийцу в голову.

— Иди-ка спать, Тиберий, — мягко, но настойчиво сказал маг, — уверяю, сейчас тебе лучше всего выспаться.

В этот вечер Маркусу совсем не хотелось ни вина, ни пива, а тяжесть в животе стала совсем невыносимой. В выделенной им с Тиберием комнате спало ещё двое наёмников. В прошлые ночи магу помогало уснуть снотворное действие вина, но сегодня он был совершенно трезв и ему пришлось в полной мере столкнуться с громогласным храпом и невыносимым смрадом немытых ног.

Когда Маркус осознал, что не помогает даже открытое окно, он решился на последний отчаянный шаг. Маг вышел на улицу и забрался в экипаж. Кучер уже давно уснул в углу таверны под пение наёмников, так что остановить мага было некому. Свежесть ночной прохлады показалась ему настоящим раем, а шум сверчков убаюкивал куда лучше клокочущего храпа на два голоса.

Маркус обложился подушками и быстро погрузился в сладкую дрёму под негромкий шум ветра. Ему не раз снился тот самый рыжеволосый парень, но теперь сон принёс не тот образ, что обычно. Не испуганного мальчишку, дрожащего перед чернокаменной громадой, а статного юношу со смелым лицом и глазами, полными огня. Маркус не раз представлял, как сейчас мог выглядеть Игнат и, наверное, именно таким он и должен стать.

Но вдруг образ потерял очертания. Яркие краски пламени потускнели, а сонный разум наполнил холод. «Должно быть сейчас ещё слишком прохладно для ночёвки на улице…» — смутно пронеслось в голове мага. Он поёжился и плотнее прижал к себе подушку, но становилось только хуже. Разум отказывался просыпаться, из последних сил цепляясь за сон, но холод становился всё более реальным. Он стискивал сердце ледяной хваткой, мешая ему биться, остужал кровь, разливался по венам, окутывал всё тело склизким леденящим коконом. Холод вырывался из сна, становясь всё более реальным, и Маркус почувствовал удушье.

Ужасная, невозможная мысль острой бритвой пронзила сознание: это не сон. Маг распахнул глаза, дёрнулся, но не смог пошевелиться. Всё его тело было оплетено холодными скользкими путами, а перед лицом застыло два алых пульсирующих огонька.

Маркус попытался вскрикнуть, но тут же обнаружил, что его рот плотно пережат студенистой плотью. От отчаяния он впился в неё зубами, но в ответ ощутил, как холод острой иглой проникает в самое сердце. Но всё же он не разжимал хватку. Мерзкий ихор попадал на язык, но отвратительное нечто не ослабляло объятий. Маг начинал вновь терять сознание, но вдруг в голове возник смутный образ рыжеволосого парнишки…

Страх не увидеть его вновь превратился в злость, а злость в решительность. Невероятным усилием воли маг собрал последнее оставшееся тепло и, нащупав опутавшую его тело скользкую массу, вцепился в неё пальцами и направил через них огненную ярость.

Раздалось оглушительное шипение. Тварь тут же разжала путы, стала метаться по экипажу, биться о стенки, а Маркус, воспользовавшись моментом, прыгнул к дверце и выпал на улицу. Глубокий вдох придал сил, а чьи-то руки помогли встать.

— Маркус⁈ Это вы? Что случилось? Кто там?

Капитан наёмников осыпал мага градом вопросов, а его мутный, растерянный взгляд ещё находился во власти вина.

— Я позову на помощь… — сказал он и ринулся было ко входу в таверну, как вдруг застыл в изумлении.

Из болтающейся дверцы качающегося экипажа выпала на землю шипящая тёмная масса. Когда же она выползла из тени на свет, то тут же с клокочущим звуком взмыла в воздух.

— Что… Что это, мать его, такое⁈ — побледнел эльф, пятясь к фонарю.

— Позовите… Помощь… — прохрипел Маркус, тяжело дыша.

— Все спят. Пьяные вусмерть. Я даже не смогу их…

Эльф не успел договорить, как что-то молниеносно, словно хлыст, пронеслось мимо его лица.

— Дьявол! — прорычал наёмник, выхватывая из сапога кинжал. — Ну давай, только попробуй…

Неуловимое нечто не заставило себя долго ждать. Сотканное из самой тьмы, шипящее, как тысяча змей, оно выплыло на свет и, на мгновение зависнув над эльфом, выбросило тонкие щупальца, обхватив его голову. Раздался глухой вопль. Капитан наёмников хаотично махал перед собой кинжалом и иногда даже попадал, но на смену отсечённым конечностям тварь тут же выбрасывала другие.

Маркус собрался с силами и, стараясь не упасть, сделал широкий пасс руками, концентрируя мощь в руках, а после резко выбросил вперёд обе руки. Сорвавшееся с кончиков его пальцев пламя разрезало ночной мрак и врезалось в чудовище ослепительным потоком.

Щупальца отскочили от эльфа, словно порвавшиеся струны, а воздух наполнился отвратительным запахом палёной плоти. Капитан наёмников утёр рукавом покрытое кровью лицо и ринулся на тварь, воспользовавшись её секундным замешательством. Сверкнуло лезвие наёмничьего кинжала, сталь прошла сквозь клубок судорожно извивающихся отростков, как сквозь масло, и тварь рухнула на землю комком чёрной плоти.

Эльф замахнулся было, чтобы прикончить её, как вдруг чудовище извергло сгусток чёрной жижи прямо в его лицо. Наёмник выронил оружие, пытаясь счистить густую смолянистую массу, но ему удалось только освободить рот, откуда донёсся душераздирающий вопль.

Тварь выбросила щупальца в сторону, пытаясь утянуть прочь искалеченное тело, но на неё обрушился поток самого жаркого пламени, на которое только был способен сейчас Маркус. Ярость и отвращение, воплощённые в огне, вырывались из его ладоней, испаряя чёрную кровь чудовища и превращая щупальца в пепел.

Вскоре всё было кончено. Обессиленный Маркус упал на землю, а подскочивший к останкам эльф принялся остервенело рубить скрюченные дымящиеся щупальца. Лишь когда все они рассыпались в прах, капитан Айден успокоился и сел рядом.

Молчание продлилось недолго, и первым его нарушил тяжело дышавший эльф.

— Вот тебе и сходил отлить…

— Слава вашему пузырю, — отозвался Маркус, неподвижно глядя на чёрную золу, оставшуюся от твари, — если бы не вы… Не хочу думать.

— Что это хоть было?

— Венатор. Демон. Охотник на магов.

— Да помогут нам боги… — выдохнул капитан Айден. — И часто такое с вами?

— Впервые. По крайней мере, теперь я знаю, что их можно убить.

— Если у твари есть кровь, убить её можно, — проговорил эльф.

Он провёл рукой по израненному лицу и растёр густую маслянистую жидкость пальцами.

— Не отравлюсь?

— Смыть не помешает, — ответил маг. — И обработать раны тоже… Ох! Неужели вам не больно?

Маркус только сейчас разглядел, насколько не повезло капитану Айдену. По его красивому эльфийскому лицу будто прошлась буря крохотных лезвий: кожа на нём была изрезана и свисала маленькими лоскутками, недоставало кончика носа и половины правого уха, а из порванной губы тонкой струйкой текла кровь.

— Больно будет завтра, когда совсем протрезвею, — ухмыльнулся эльф. — Этот… Охотник. Он ведь пришёл за вами? Не сочтите трусом, но мне бы не хотелось встретиться с такой тварью вновь.

— За мной, — согласился Маркус. — Кое-кто пустил их по следу огненных магов. Наверняка он выслеживал меня не первый день, но напасть решился только сейчас, когда я оказался один. Прошлые ночи мы спали вповалку, а сегодня мне захотелось свежего воздуха на свою голову.

— Ещё бы, вы ведь сегодня почти не пили, — усмехнулся эльф. — Впрочем, если б вы не притронулись к выпивке в первый же день, я бы сразу насторожился. Не доверяю я трезвенникам.

— Просто меня уже тошнит от сладкого вина.

— Охотно верю. Но после такого… Я пойду и снова напьюсь. Надеюсь, этих тварей вокруг больше нет.

— Скорее всего. Венаторы одиночки.

Кряхтя, эльф поднялся на ноги и пошёл в таверну, но в дверях столкнулся с бледным трактирщиком.

— Это… Оно… Оно ушло? — проговорил он дрожащими губами.

— Похоже на то. Вон, глядите, — капитан Айден кивком указал на кучку дымящегося пепла.

— Я… Я в-видел через окно… Ох… П-простите, прошу, простите, я… я не знал… Если бы я знал, я бы непременно…

— Всё позади, — сказал Маркус, поднимаясь на ноги. — Эта тварь приходила за мной. Завтра мы уйдём, и вас больше не потревожат…

— Прошлый тоже так говорил, — прошептал трактирщик, вжавшись в дверь.

— Кто говорил так? Когда?

— Такой же маг, как вы… Такой вежливый был, помог очаг разжечь, а потом… Т-точно такая же тварь…

— Он остался жив?

Трактирщик кивнул, испуганно глядя то на Маркуса, то на капитана Айдена. Задрожали даже его пышные усы.

— Его звали Мирениус? — вздохнул маг, уже предполагая, каким будет ответ.

— Вы знакомы?

— Были когда-то. И на него напали, когда он был на улице?

— Н-не помню… Он пришёл днём, а вечером потребовал целый кувшин вина…

— Мирениус? Вина? Удивительно, — задумчиво проговорил Маркус. — Он был убеждённым трезвенником. Даже на юбилее архимага пить отказался.

— Но он его не пил, господин! — поспешил добавить трактирщик. — Совсем не пил! Я как его увидел впервые… У меня-то глаз намётан… Вся одежда в пятнах, будто окатили чем, и волосы грязные, неопрятные. Попросил кувшин и на улицу вышел. Я гляжу в окно, а он вино себе на голову льёт, как воду из ушата! Ну, думаю, чудной человек, но моё дело малое. Платят — и на том спасибо… А потом на него та тварь налетела! О боги, до чего же гадкая! В таверне-то из постояльцев никого, я дочке тут же в погреб велел нестись…

— А у тебя, значит, и дочка имеется? — горько усмехнулся капитан Айден. — И нам не сказал.

Вернувший было обычный цвет лица трактирщик вновь побледнел, когда понял, что проговорился.

— Что за отец не станет прятать дочку от наёмничьего отряда, разгорячённого вином? — нашёлся он. — Но я вас умоляю, своим не говорите. Дочка у меня одна, а ваши люди…

— Ладно, чёрт с тобой, — махнул рукой эльф, — но завтра мои парни похмеляются бесплатно, усёк?

— Боги мне свидетели, добрый господин! Всем бы такими сговорчивыми быть…

— Так что с той тварью? — перебил Маркус. — Что с Мирениусом?

— Одолел он её, — выдохнул трактирщик. — Дотла спалил, а потом спать отправился, как ни в чём не бывало… Я тогда ещё решил, что раз оно так, то лучше бы его упросить здесь остаться, а он отказался наотрез. Мол, они за магами по пятам следуют. И за ним, стало быть, тоже. А потом он своей дорогой отправился. Ох… Знаете, негоже так говорить, но… Знай я, что вы тоже из волшебников… Я б вас на порог не пустил. Будет с меня уже…

— Могу понять, — вздохнул Маркус.

Возбуждённый разум мага работал как кузнечный горн, догадки в нём взрывались, как кусочки угля, поднимая снопы раскалённых мыслей. Мирениус всегда был чистюлей, капли в рот не брал. Зачем ему было обливаться вином? Что Маркус помнил о венаторах? Они демоны, охотники, выслеживают жертву, точно ищейки, вынюхивают… Запахи. Вино могло отбивать запах. После первого нападения Мирениуса могла посетить такая догадка, но тварь напала сразу после того, как он опрокинул на себя кувшин вина. Значит, это не сработало… Или не сработало именно на этого демона? Ведь венаторы тоже действуют по-разному. Кто-то нападает из засады, кто-то пытается высосать жизненную силу во сне… Но, похоже, кое-что общее у них есть: они все одиночки и предпочитают разбираться с жертвой один на один. Значит не стоит оставаться одному. Это поможет, по крайней мере, отчасти.

— Жаль, что я плевал на общую демонологию в юные годы… — тихо проговорил вслух Маркус и добавил: — Пожалуй, эту ночь мне лучше провести в таверне. Если вы, конечно, не против.

Трактирщик хотел было что-то возразить, но пронзительный взгляд эльфийских глаз капитана Айдена с окровавленным лицом не дал ему сказать ничего иного, кроме «конечно, господин, пожалуйте в комнату».

Наутро Маркуса ждал неприятный разговор. Он проснулся один на втором этаже и, спускаясь, уже предполагал, как будет объяснять всё это Брюммеру Ганту и остальным. Ещё с лестницы он увидел наёмников, Тиберия и грузного торговца, собравшихся вокруг капитана Айдена, который что-то с воодушевлением им рассказывал. Трактирщик с беспокойным видом помешивал содержимое котелка над очагом. На очередном шаге ступенька предательски заскрипела, и эльф обернулся. Его обезображенное лицо озаряла улыбка.

— А вот и он! — провозгласил он. — Счастливец сегодняшней ночи. Боги благоволят вам, Маркус. Стоило мне промедлить хоть немного, та пума наверняка разорвала бы вас на лоскуты! К счастью, нам обоим повезло больше, чем могло бы. И всё же она была здоровенной… Вы разглядели её лучше, Маркус. Какой она была?

— Пума?.. — недоумённо проговорил маг, но тут же нашёлся: — Да… Да, здоровенная тварь с вот такими когтями… Если бы не вы, капитан, мы бы сейчас не разговаривали. Предлагаю выпить за вас и моё чудесное спасение!

Наёмники встретили предложение с восторгом, а Брюммер Гант, осушив кубок, восторженно заохал.

— В одиночку справиться с пумой… Это ведь настоящий лев! Ну, хоть и горный, а всё же лев… Не думал, что они забредают так далеко!

— Нынешней весной в предгорьях мало дичи, вот они и шастают, где попало, — улыбнулся эльф. — Думаю, после того как я её подранил, она навсегда забудет дорогу в эти края. А скорее всего и вовсе заползла куда-нибудь да сдохла.

— Знаете, капитан, я долго размышлял, а всё же работать я буду только с вами. Тот, кто не жалеет себя ради других, заслуживает моего доверия как никто другой!

— Отрадно слышать, господин Гант! — эльф поднял кубок. — Ну, за господина Ганта! Человека, щедрее которого на свет ещё не рождалось!

Когда вино было выпито, капитан Айден предложил Маркусу подышать воздухом.

— Пусть это теперь будет нашей маленькой тайной, — подмигнул он магу, когда они оказались на улице.

— Благодарю, но… Зачем это вам? Зачем выгораживать меня?

— О вас речи не было, Маркус. Просто не хочу нервировать господина Ганта. Он человек впечатлительный, не стоит ему знать о таких вещах. Его торговые маршруты останутся неизменными, а сопровождать его будут мои люди.

— Но ваше лицо… Неужели оно того стоило?

— Ну, если бы я сказал правду, моё лицо пострадало бы ни за что. Я лишь извлёк из всего этого выгоду. Когда тебе платит такой человек, как Брюммер Гант, плевать, что у тебя с лицом.

Маркусу оставалось лишь согласиться. На том месте, где прошлой ночью чернели сожжённые останки демона, теперь почти ничего не было. Должно быть, трактирщик позаботился. К счастью, он тоже всё понимал и держал язык за зубами.

Остаток совместного с Брюммером Гантом пути прошёл в том же праздном настроении, что и прежде. Горы разнообразных кушаний и льющееся рекой вино, которое теперь даже казалось Маркусу не столь противным.

Пару беззаботных дней спустя, они добрались до развилки. У самого деревянного столба, что разделял дорогу надвое, Маркус и Тиберий сердечно попрощались с торговцем и спрыгнули с обоза. Господин Гант дал им с собой увесистый мешок, куда щедрой рукой уложил пару пирогов, засахаренные фрукты и бутылку сладкого вина из Лукредо.

Раны на лице капитана Айдена превратились в болезненные на вид рубцы, а на месте кончика носа осталась тёмная корочка запёкшейся крови. Кивнув на прощание, он прихлестнул коня, чтобы нагнать обоз и поднял за собой облако дорожной пыли.

Маркус и Тиберий стояли у столба, глядя вслед торговому обозу. Маг хотел было что-то сказать, как вдруг первым молчание нарушил аэтиец.

— Это ведь была не пума?

Маркус удивлённо посмотрел на Тиберия, но тот лишь повторил вопрос.

— Не пума, — с неохотой согласился маг. — Той ночью на меня напал венатор, а капитан Айден помог с ним справиться.

— Во всяком случае, этих тварей можно убить, — слабо улыбнулся аэтиец.

— Он сказал так же. Послушай, Тиберий, я не хочу, чтобы с тобой случилось то же, что с капитаном, или ещё хуже… Я вновь предлагаю нам разойтись. Деньги у тебя остались. Догони обоз, отправляйся в столицу, там будет безопаснее, чем со мной.

— И я вновь откажусь, Маркус, — твёрдо ответил тот. — И вновь повторю: Conjuncte ad finem. Вместе до конца.

Маг вздохнул и не стал спорить.

— Тогда идём. Надеюсь, до темноты набредём на постоялый двор или деревеньку. А если повезёт, то наткнёмся на обоз. Совсем не хочется проверять, сколько отсюда шагов до Дракенталя.

Глава 12

Наконец, наступил день королевского приёма. С утра Дунгар повёл Таринора к портному за новым костюмом. Мастер Бринель, как и прежде, встретил их учтивой улыбкой и пригласил наёмника переодеться за ширму, а когда Таринор облачился в обновку, поставил высокое серебряное зеркало, которое, должно быть, стоило целое состояние.

Наёмник с трудом мог узнать себя в отражении. На голове красовался пышный чёрный берет, единственным достоинством которого, как казалось Таринору, было то, что он снимет его сразу же, как предстанет перед королём. Поверх белой рубашки с серебряной вышивкой и дутыми рукавами на запястьях наёмник надел кроваво-красный шерстяной жилет с пушистой меховой оторочкой из рыжего лисьего меха. Красно-чёрные полосатые штаны были настолько узкими, что, казалось, стоит присесть, они тут же расползутся по швам в самом неподходящем месте. Единственным, что ему по-настоящему понравилось, были туфли из мягкой бархатной кожи. Они были сшиты так точно по ноге наёмника, что он совершенно их не чувствовал.

— Ну, что скажешь? — спросил Дунгар.

— Выгляжу как лавочник, — вздохнул Таринор.

— Уверяю, далеко не каждому лавочнику по карману и половина того, что на тебе сейчас надето.

— Тогда на зажиточного лавочника, — парировал наёмник. — Сколько же красного…

— Ты бы предпочёл надеть серое, как монах? Красный и золотой — цвета королевского дома. Ему наверняка это польстит.

— Где же тогда золотой?

— А вот носить все цвета вместе тебе не по рангу. Такое может и оскорбить.

— Насколько я помню Эдвальда, он плевать хотел на весь этот официоз.

— Время меняет людей, Таринор. И, насколько мне известно из надёжных источников, короля оно тоже изменило.

— Меняет ли? По мне так оно просто открывает в человеке то, что прежде было скрыто. Но я уже устал от философии, так что наплевать. Если этот наряд поможет убедить Эдвальда помочь, то хоть шутовской колпак на голову натягивайте.

— Вот такой настрой мне нравится, — усмехнулся Дунгар, похлопав широкой ладонью Таринора по плечу, отчего у того съехал на бок берет. — Ну, мастер Кельдайн, постарался ты на славу. В тебе я, конечно, нисколько не сомневался, опасался лишь, что срок слишком мал.

— О, что вы, господин Велендгрим, — учтиво улыбнулся портной, — однажды я получил заказ от её величества королевы Мередит с требованием сшить роскошное платье к следующему утру. Мне пришлось задействовать всех подмастерьев, в кратчайший срок добыть дорогие материалы и, простите, поднять на уши весь город. Чего стоили одни розовые жемчужины и паучий шёлк! А сколько ушло золотой нити…

— Но вы успели? — спросил Таринор, поправляя берет.

— Разумеется! — воскликнул эльф. — Подобные заказы могут или обессмертить имя мастера, или швырнуть его в грязь. Я не мог подвести королеву, и я не подвёл. В платье, что я отдал наутро, было не стыдно предстать даже перед мраморным троном Халантира! Увы, она надела его лишь однажды, на праздник в честь собственных именин.

— Разве ей не понравилось?

— Что вы! Если бы её величество осталась недовольна, мы бы с вами сейчас не разговаривали. Эльфу в этом городе очень легко потерять место, руки и даже голову. Нет, просто среди людских королев так принято. Теперь платье хранится в ожидании, пока его отдадут какой-нибудь фрейлине, но для меня будет невероятной честью, если оно когда-то достанется юной принцессе Мерайе…

По возвращении в банк Дунгар устроил завтрак на скорую руку, за которым Таринор, снедаемый беспокойством, попросил немного горячительного. Гном предложил вишнёвую наливку из собственных запасов, и наёмник, без раздумий согласился. Кроваво-красная жидкость наполнила маленький металлический стаканчик, больше напоминавший напёрсток, и была проглочена одним махом. Напиток обжёг горло, но вскоре по телу разлилось приятное спокойствие и тепло.

— Полегчало? — участливо поинтересовался Дунгар.

— Вполне, — кивнул наёмник, — но ещё от пары глотков я бы не отказался.

— А вот налегать не советую. Половины этой бутылки тебе хватит, чтобы послать короля и королеву к чёртовой матери прямо в тронном зале, но сейчас перед нами такой задачи нет. К тому же с минуты на минуту прибудет экипаж.

— Экипаж?

— На королевский приём пешком не ходят, — серьёзно сказал гном. — Пойду проведаю Рию, она уже должна переодеться, а ты топай к остальным и жди.

Таринор вернулся в зал для особых гостей, где скучали Драм с Игнатом. Маг сетовал, что не может тоже поехать в замок, но пожелал наёмнику удачи и взял с него честное слово запомнить всё в подробностях, а потом рассказать.

Вскоре после прибытия племянницы Дунгар раздобыл ей простое, но опрятное платье на смену пыльной и грязной одежде, в которой она добиралась сюда бессонными ночами. В нём она выглядела весьма мило и вполне могла сойти за дочь состоятельного торговца. Теперь же, когда Рия появилась в дверном проёме, Игнат от изумления раскрыл рот так, что Таринору пришлось ткнуть его локтем в бок.

Девушка была облачена в шерстное платье изумрудного цвета, сверху целомудренно доходившее почти до ключиц, где из-под него выглядывал край белоснежной льняной рубашки. Ряд серебряных пуговок спускался оттуда до самого малинового подола, скрывающего ноги. Такие же тёмно-малиновые рукава плотно облегали запястья, а на талии лежал чёрный кожаный ремешок с серебряной пряжкой.

Смущённо опущенную голову Рии украшал белый платок, закреплённый кожаным обручем и ниспадавший на плечи. В руках она крутила маленький блестящий предмет.

— Ну как вам? — торжествующе спросил Дунгар. — Ни дать, ни взять — лордская дочка!

Таринор и Игнат согласно кивнули, Драм же ограничился улыбкой и одобрительным взглядом.

— Дядя, — негромко сказала Рия, — ты слишком туго затянул пояс, а от платка ужасно чешется лоб. А брошь вообще кошмар. Ну, сам погляди!

На ладони девушки лежала металлическая роза, покрытая красным лаком.

— Мало того, что каждая пуговица — маленькая роза, — продолжала она, — так ты ещё и предлагаешь приколоть эту штуку на грудь. Сам ведь знаешь, как я не люблю эти цветы. Да и платье жалко, потянет ткань…

— Единственное, чего я теперь опасаюсь, — усмехнулся Дунгар, — королева может затаить на тебя обиду, если увидит. А что до броши — плевать. Прицеплю на дублет и стану кадрить милых толстушек из ригенского торгового дома.

Гном расхохотался, и в этот момент за его спиной возник высокий худощавый парень, возвестивший о том, что экипаж прибыл.

— А знаете, — Дунгар почесал подбородок, — поеду-ка я с вами. Прослежу, чтобы вы не перепутали дверь в тронный зал с дверью в уборную.

— Чуть не забыл, — хлопнул себя по лбу Таринор и ринулся к сумке.

Вернулся он, держа в руках что-то, завёрнутое в грязные тряпки, пропитанные чем-то тёмным

— Это ещё что? — спросил гном.

— Драконий коготь. Чтобы подкрепить наши слова, если король станет расспрашивать, что мы делали в долине.

— Отнимут же, — с сомнением в голосе протянул Дунгар, но махнул рукой, — Ладно, чёрт с ним. Идёмте, пока не пришлось тащиться в замок пешком.

У входа в банк стояла крытая карета, запряжённая парой белоснежных кобыл. Таринор вспомнил любовь Эдвальда к белым лошадям и вздохнул с облегчением. Ему уже столько раз говорили о том, как король изменился, что он уже и не знал, чего ожидать, но эта деталь немного успокоила.

Когда Дунгар кряхтя взобрался в карету и уместился на обитое мягким войлоком сидение, экипаж мягко тронулся. Таринор отодвинул занавеску от окна, в котором проносился город: дома, лавки, расступившиеся к краям улицы прохожие. Так вот как чувствуют себя важные птицы, чиновники с задранными носами и чистыми рукавами и придворные дамы, густо краснеющие от слова «задница».

Экипаж въехал на мост святого Готфрида и замедлил ход, а потом и вовсе остановился. Таринор увидел в окно множество людей, собравшихся вокруг немолодого мужчины с выбритой головой и пылающим взглядом. Он что-то воодушевлённо вещал и размахивал руками так, что рукава его мантии едва не хлестали по носу тех, кто подошёл слишком близко.

Дунгар постучал по стенке кареты и отодвинул деревянную задвижку.

— Эй, чего встали? — громко спросил он.

— Проповедь тут! — послышался хриплый голос кучера. — Сейчас расступятся, проедем.

— Чёрт бы этих фанатиков подрал! — проворчал гном, резко толкнув задвижку обратно. — Если сегодня опоздаем, попадём в замок не раньше конца следующей недели.

— И часто здесь так? — поинтересовался Таринор.

— На мосту? Или в городе? А, впрочем, всё одно. В последний год такое. Как Однорукий в веру ударился, так они и обнаглели. Страже, говорят, велено их не трогать и сборища не разгонять. Но что, спрашивается, будет, если устроить такое на каждом мосту и перекрёстке? Чёрт-те что!

— Неужели они не уступают даже тем, кто следует в замок? — с тревогой в голосе спросила Рия. — Нам нельзя медлить, нельзя опоздать! Я и так все эти дни была как на иголках! Сейчас выйду и…

— Не мни платье, девочка. Подожди здесь.

Сказав это, Дунгар открыл дверь ногой и спрыгнул на мощёный камень моста. Несколько мгновений спустя с улицы послышался зычный голос гнома. Даже приглушённый стенками кареты он звучал достаточно громко, чтобы Таринор разобрал те самые слова, от которых обычные пассажиры подобных экипажей, наверняка лишились бы чувств.

Вскоре Дунгар вернулся, и карета двинулась вновь. Вид у гнома был торжествующий. В окне проплыли растерянные лица горожан, среди которых самым недовольным выглядел лысый проповедник, нахмуривший брови так, что они выглядели сросшимися.

— Быстро разобрался, — усмехнулся Таринор. — Что ж ты такого сказал? Не уверен, что сумел всё расслышать.

— Ничего особенного, — ответил гном. — Сказал, что, если они не расступятся, сюда приедет рыцарь королевской гвардии Фолтрейн с дюжиной вооружённых ребят и разгонит голодранцев к чёртовой матери, а кого-нибудь даже к ней и отправит. Ну, и одного особо ретивого горлопана швырнул в воду через ограду моста…

— Погоди, ты сказал Фолтрейн? — оживился Таринор. — Гильям Фолтрейн?

— Ну да. Местная голытьба от этого имени икать начинает. Знает, что этот никакой божьей кары не испугается. А ты никак знаешь его?

— К сожалению, — мрачно ответил наёмник. — Верно ты сказал, богов он не боится. Не то, чтобы я был набожным, но всё же… не таким, как он.

— Рассказывай, раз уж начал, — Дунгар подался вперёд, положив локти на бёдра. — Едем всё равно небыстро.

Таринор вздохнул и начал рассказ.

— Фолтрейн командовал «крысиной ротой», той самой, куда я попал, когда выбрался из петли. И был этим не сказать, чтобы особенно доволен. Бился он, конечно, как зверь, да и в общении был не лучше, хоть и имел некое представление о справедливости. Часто говорил, что если ты что и заслужил, то оно твоё по праву. Иногда говорил о своём старшем брате, который недостоин будущего наследства и титула лорда. Он называл его «размазнёй».

— Да, говорят, он до сих пор в обиде на собственного отца, — проговорил гном. — И даже ни разу не навещал его с тех пор, как сделался рыцарем гвардии. Мне этого, конечно, не понять. Старику, должно быть, и так недолго осталось. И долго ты у него служил?

— Не слишком. Но достаточно, чтобы понять, что он за человек. В войне Гильям Фолтрейн находил какое-то извращённое удовольствие, а особенно любил «славную поживу».

— Это ещё что?

Таринор ответил не сразу, бросив короткий взгляд на Рию, но перед исполненным любопытства взглядом гнома молчать не стал.

— Так он называл тех несчастных девушек, которым не повезло оказаться в домах, когда в деревню после битвы врывался его отряд. Одной из таких хватило смелости полоснуть сира Гильяма по щеке кухонным ножом, когда он разрывал её платье.

— Так вот откуда тот шрам! — всплеснул руками Дунгар. — Не поверишь, какие ходят чудные слухи о том, где Фолтрейн его получил. Держу пари, половину из них он пустил самолично. Должно быть, с той девушкой он обошёлся совсем не по-рыцарски.

— Совсем, — вздохнул Таринор. — Он рассвирепел и принялся жестоко её избивать. Руками, ногами, рукоятью меча… Клянусь, я никогда не видел, чтобы мужчина так яростно бил женщину, ни до, ни после. Он словно вошёл в раж, как на поле боя и это было просто… чудовищно. В том доме нас, «крысюков», было четверо, включая меня, но едва ли кто-то из нас посмел бы остановить его.

— Бедная девушка, — прошептала Рия побледневшими губами. — Она… умерла?

— Когда он уходил, она, кажется, была ещё жива. Лежала на полу и судорожно дышала. Чёрт… Я будто снова оказался в том проклятом доме! Уже на улице сир Гильям объявил, что его ранил прятавшийся в подполе имперский дезертир, и приказал запереть и поджечь дом. Так никто и не узнал, что щёку ему распорол не вражеский меч, а простая крестьянка.

— Я, конечно, и без того знал, что сир Гильям Фолтрейн не ангел, но это… — Дунгар задумчиво почесал голову и отвернулся к окну.

Таринор последовал его примеру. По ту сторону прозрачного стекла уже сменяли друг друга здания самой богатой части Энгатара, где жили чиновники и богачи. Вот грузное белокаменное здание ратуши, где заседал городской совет, снимавший с королевских плеч непосильную ношу управления столичными делами. Неподалёку от неё перед каменным изваянием Тормира стоял дворец правосудия, а рядом с ним неприметный, но аккуратный дом с алыми занавесками на окнах. Наёмник усмехнулся про себя. Но, в конце концов, и судебные работники заслуживают неправедного отдыха после праведного труда.

Экипаж ускорил ход. Дорога сделалась совсем ровной, а значит Чёрный замок был уже совсем близко. Таринор попытался увидеть его в окно, но разглядел только мрачную громаду стен, окружавших королевскую крепость. Когда он попал сюда впервые семь лет назад, ему показалось, что её башни будто бы растут из гор, а окружающиеся их стены ничуть не уступают в прочности скалам, с которыми сливались.

Эдвальд как-то обмолвился, что Чёрный замок возвёл могучий герой древности, Тарн Стоунридж. И будто бы сделал это в одиночку за тридцать лет и три года. Конечно, глядя на эту мрачную громаду, Таринор ни за что бы не поверил, что её смог выстроить один человек, пусть даже у него ушла бы на это целая сотня лет.

Говорил Эдвальд и о замковых подземельях, которые якобы уходили в подземные ходы и вели в сокрытые в горах долины. Он опасался, что Альберт Эркенвальд воспользуется ими, чтобы сбежать, но бывший король либо не знал о них, либо до последнего верил в неприступность замка. Ведь история не помнит о том, что Чёрный замок когда-либо был взят.

Звук колёс изменился. Экипаж въехал на мост через широкий ров, заполненный водой, которая подступала вплотную к стенам, завешанным красными знамёнами с золотым грифоном. Таринор вспомнил, как этот мост опустился перед ними семь лет назад. Как по ту сторону их ждал Вельмор Скайн, тогдашний командующий гвардией. И как, выйдя вперёд, он преклонил колено, положил свой меч к ногам предводителя мятежной армии. «Добро пожаловать в Чёрный замок, ваше величество», — сказал он тогда, и Эдвальд расплылся в торжествующей улыбке человека, близкого к своей цели как никогда. Это был первый раз, когда к нему обратились таким образом.

Преодолев мост, проехав под поднятой железной решёткой, экипаж проехал по двору и, когда послышалось глухое «тпру-у!», карета остановилась у открытых ворот, что вели в холл замка.

— Ну, вот и приехали, — выдохнул Дунгар. — Нас, наверное, уже ждут в холле.

Врата из тёмного дерева, высотой в полтора человеческих роста, были окованы причудливым орнаментом из толстых прутьев потемневшего металла и выглядели так, будто действительно родом из древних незапамятных времён. Стоявший между створами невысокий полноватый мужчина производил забавное впечатление.

С невозмутимым видом он представился королевским распорядителем приёмов, принял из рук Дунгара бумаги и тщательно изучил их, поднимая взгляд то на Рию, то на Таринора. Тот самый взгляд, в котором высокомерие смешивалось с брезгливостью, что наёмник ужасно не любил.

Наконец, не сказав ни слова, он отдал бумаги гному и коротко попросил следовать за ним. Дверь в тронный зал, украшенная золотыми грифонами, находилась напротив входа в холл. Распорядитель довёл просителей до центра холла и ушёл, а их в свою очередь тут же перехватила молодая улыбчивая девушка в красном платье с голубым бантом из шёлковой ленты, повязанным на плече. Светлые волосы девушки были собраны в два пучка по бокам головы, которые покрывала чёрная сетка с жемчужинами. Таринор не особенно разбирался в женской одежде, но, по виду, её наряд ничуть не уступал тому, что носила Рия.

— Катарина, свет моих глаз! — поприветствовал Дунгар и поцеловал руку девушки в учтивом поклоне. — Позвольте представить вас друг другу. Риенна Эльдштерн, внучатая племянница моего старинного друга Карла Эльдштерна, выдающегося алхимика. Таринор, доблестный солдат и бывший телохранитель лорда Эдвальда Одеринга, ныне его величества.

Судя по виду Рии, она была смущена не меньше Таринора.

— А эта очаровательная дама — Катарина Роймер, фрейлина её высочества принцессы Мерайи. Именно она помогла нам устроить эту аудиенцию, на которую, надеемся, мы не опоздали.

Девушка протянула Таринору руку и тот начал было тянуть свою для рукопожатия, но вовремя спохватился и поцеловал её, как того требовали правила придворного этикета. От кожи девушки приятно пахло ванилью и, кажется, лимоном, а палец украшало серебряное кольцо, украшенное звездой с четырьмя лучами.

Когда Дунгар назвал фамилию девушки, она показалась наёмнику смутно знакомой, но только теперь, увидев кольцо, он вспомнил, почему. Именно под своим знаменем, белой звездой на синем поле, Роймеры выступали на стороне короля против мятежников. От мысли, что он, возможно, убил кого-то из её родственников, Таринору стало ужасно неловко.

— Вовсе нет, вы как раз вовремя, — прощебетала девушка. — Проситель перед вами, как раз скоро должны закончить. Славно, что это епископ Элфрик из Одерхолда. После приёма служителей церкви его величество обычно в хорошем расположении духа. Было бы скверно, если бы на его месте был кто-нибудь из городского казначейства. Его величество совсем не любит казначейских дел…

Всё время, пока фрейлина говорила, с её лица не сходила улыбка. Таринор подумал, что это, должно быть, тяжкий труд — улыбаться целый день. Во всяком случае, у него самого от этого очень быстро начинали ныть скулы.

Наконец, её воркование прервал звук открывающейся двери в тронный зал. Когда оттуда вышел сухопарый мужчина в просторной сутане с вышитым знаком Троих, лицо девушки приобрело испуганное выражение, и она заговорила очень быстро.

— Его величество уделяет мало внимания спискам просителей, поэтому наверняка попросит вас представиться… Ох, чуть не забыла! Когда предстанете перед его величеством, вы, — фрейлина обратилась к Таринору, — обязательно преклоните колено, а вы, — взглянула она на Рию, — чуть присядьте и, взяв края платья кончиками пальцев…

— Я умею делать реверанс, — перебила её Рия.

Фрейлина осеклась и едва было нахмурилась, но тут же вернула учтивую улыбку на лицо.

— В таком случае, прошу, — сказала она, взмахнув руками в сторону двери в тронный зал.

Вспомнив о драконьем когте в самый последний момент, Таринор оставил свёрток Дунгару и, глубоко вздохнул, направился в тёмный коридор по ту сторону ворот, сожалея, что не выпросил у гнома ещё пару глотков вишнёвой наливки. Позади слышались несмелые шаги Рии, и наёмник мог понять её волнение, хотя оно было совсем другого рода, нежели его собственное.

Вскоре коридор кончился, и взору просителей предстал тронный зал Чёрного замка, поражая своим грандиозным величием.

Пол устилала широкая красная ковровая дорожка с золотой окантовкой, а толстые колонны, наполовину утопленные в стены, тянулись к своду, подобно исполинским деревьям. С одной стороны зала эти колонны чередовались с огромными окнами, свет из которых освещал золотых грифонов на алых полотнах, висевших на стене между колоннами с другой стороны.

Ниже королевских гербов висели такие же, но поменьше с символами других домов лордов-владетелей, по одному на каждой колонне. Среди полотен был и гарпун с короной на оранжевом фоне, герб Русвортов, и скайновские меч и молот на сером, и множество других. Заметил наёмник и золотого дракона на чёрном фоне, фамильный знак Рейнаров, навевавший нехорошие мысли. Ниже ютились щиты с гербами вассалов великих домов Энгаты. Кого-то из них господин возвысил из рыцарских, кто-то заработал дворянский титул богатством, а некоторые дома происходили из побочных ветвей великого рода.

Быть может, не уйди Таринор со службы, когда-нибудь здесь висел бы щит и с его гербом. Но ему больше верилось, что рано или поздно повесили бы его самого, только не здесь, а где-то в лесу на сосне.

Нависавшие над окнами и знамёнами галереи с изящными резными перилами пустовали, с потолка свисали массивные круглые подсвечники на цепях, а впереди, в самом конце зала, стену разрезал узкий витраж. Когда Таринор посещал это место в последний раз, там красовался золотой орёл Эркенвальдов, окружённый чёрным стеклом, подобно полю герба. Теперь же там красовался всё тот же герб нынешней королевской семьи, сложенный из красного и жёлтого стекла, отчего в зале становилось немного светлее.

Под витражом возвышался массивный постамент из тёмного камня, на вершине которого стояло каменное кресло, к которому вёл ряд ступеней, изготовленные из того же материала. Таринор узнал об этом ещё во время похода от самого Эдвальда Одеринга. И чем ближе они подходили к столице, тем мечтательнее становились слова лорда.

Он говорил, что трон Энгаты выточили из цельного куска камня сотни лет назад, ещё до установления имперского владычества, а восседали на нём лорды Стоунриджи, древний род, выбивший эльфов с этих земель. Во время имперского завоевания Эдельбертом Эркенвальдом, почти три столетия назад, в осаждённом Чёрном замке случился пожар, и старый лорд Роберт Стоунридж потерял всех родственников. Огонь пожрал его жену, братьев, и даже детей, будто бы в насмешку пощадив самого лорда. Крепость он был вынужден сдать, но при этом отказался присягнуть на верность Эдельберту, сказав, что предпочтёт умереть стоя, чем прожить оставшуюся жизнь на коленях. Роберт был обезглавлен, и род Стоунриджей прервался навсегда.

Эдвальд ещё упоминал, что и трон, и постамент искусно украшены изображениями битв, но тогда, семь лет назад, Таринору было некогда это проверять, а сейчас разглядеть что-то он не мог и подавно.

По обе стороны от трона стояли рыцари гвардии. Согласно стародавнему обычаю, пока король восседает на престоле, командующий гвардией несёт службу справа от трона. Слева же находится один из семи оставшихся гвардейцев, по одному на каждый день недели.

Сейчас по правую руку от короля с невозмутимым видом стоял темноволосый молодой человек в позолоченных доспехах с выгравированной короной на груди и красном плаще, ниспадающим с плеча. В знак преданности рыцари гвардии носили плащ того же цвета, что и фон герба сюзерена, на котором красовался гвардейский герб, перекрещенные мечи над короной. Лишь на щит им дозволялось наносить символику собственного дома. Очевидно, этот человек — Дэйн Кавигер, нынешний командующий королевской гвардией: символы на его плаще были золотыми, в отличие от белых мечей и короны у другого гвардейца. Несмотря на прошедшие годы Дэйн остался почти тем же юношей, каким его запомнил Таринор.

Лицо второго рыцаря показалось наёмнику болезненно знакомым. Оплывшие черты, глубокий шрам на щеке и длинные чёрные волосы, зачёсанные набок. Чем ближе наёмник подходил, тем больше убеждался в том, что второй гвардеец был Гильямом Фолтрейном, правда слегка располневшим за сытые годы королевской службы. Он без всякого интереса следил за приближающимися просителями и, похоже, совсем не узнавал Таринора, больше задерживая ленивый взгляд рыбьих глаз на Рие.

Наёмнику, конечно, было не по себе, но до неё ему точно было далеко. Девушка семенила следом, отставая на полшага, бледная, как покойник, и даже румяна уже не могли этого скрыть. Казалось, Рия совсем не замечала окружающего, и появись сейчас перед ней бездонная пропасть, она безропотно шагнула бы туда. Таринор стал всерьёз опасаться, как бы она не рухнула в обморок прямо в тронном зале.

Но вот до подножья трона оставалось около десятка шагов, и путь им преградило четверо стражников. Ковровая дорожка также подошла к концу, а значит следовало остановиться, приклонить колено и снять с головы этот несуразный берет. Рия же сделала неуклюжий реверанс, чуть не потеряв равновесия, но устояла на ногах.

Едва войдя в зал, Таринор старался не смотреть на трон пристально, чтобы ненароком не встретиться с королём взглядом раньше времени. Теперь же, когда наёмник поднялся на ноги и ему волей-неволей пришлось поднять глаза, он увидел то, отчего побледнел уже сам.

На троне восседал исхудавший человек с проседью в сальных, давно не стриженных волосах тёмно-русого цвета, запущенной бородой и тяжёлым подозрительным взглядом впалых глаз. Алая с золотом мантия сидела на нём, словно халат на старике, да и корона будто бы стала велика: крылья золотого орла наползали на самые брови, а его хвост упирался в переносицу. Король так глубоко погрузился в каменное кресло, как если бы стал с ним единым целым, наклонив голову будто в полудрёме. Левая рука лежала на подлокотнике, а то, что осталось от правой, покоилось на колене, скрытое длинным рукавом.

— Его Величество Эдвальд Первый из дома Одерингов, король Энгаты!

Торжественный голос герольда нарушил тишину, но Таринору с трудом верилось в эти слова. Эдвальд выглядел так, словно стал не на семь, а на двадцать семь лет старше.

— Ваше величество! — неожиданно заговорила Рия. — Я Риенна Эльдштерн, дочь Мартина Эльдштерна из Аймха. Пришла воззвать к вашему милосердию. Лорд Рейнар заточил моего дядю в тюрьму Пламенного замка по ложному обвинению.

Несколько секунд лицо короля было непроницаемо. Таринор даже подумал, что холодные ночи в замке лишили его слуха, но вскоре с вершины трона раздался скрипучий голос, едва ли похожий на тот, что помнил наёмник.

— Риена… Так звали одну из моих сестёр… Назови своего спутника, Риена Эльдштерн, — король смотрел не на просителей, а куда-то вперёд, поверх их голов.

— Это наёмник, что сопровождал меня по дороге сюда, оберегая от…

— Мне не интересны его заслуги, — раздражённо перебил король. — Назови его имя или же пусть назовётся сам.

— Я скажу, — тихо проговорил Таринор.

— Не надо… — попыталась остановить его Рия.

— Он ведь именно этого и хочет, — процедил сквозь зубы наёмник, после чего громко продолжил: — Я Таринор, наёмник. Семь лет назад я верой и правдой служил вам телохранителем. Теперь же прошу у вас… помощи.

Слова разнеслись по залу раскатистым эхом и потонули в тишине. Командующий гвардией удивлённо взглянул на Таринора, а на лице Гильяма Фолтрейна появилась кривая ухмылка. Наёмник слышал даже собственное сердцебиение.

Король нахмурился и вопросительно взглянул на герольда. Тот, сощурившись, провёл пальцем по бумаге и кивнул в ответ, после чего его величество с видимым усилием поднялся с места, прижимая пустой рукав ближе к телу. Наёмник уже решил было, что сейчас прозвучит приказ и клинок прищурившегося стражника, на гарде которого тот держал руку, окажется в его, Таринора, груди по самую гарду. Однако тишину вновь нарушил голос Эдвальда Одеринга.

— Опустите оружие и отойдите! — мечи тут же скрылись в ножнах, а сами стражники сделали два шага в сторону. — Они пришли без оружия, негоже и нам бряцать мечом.

Король осторожно спускался по ступеням, стараясь не наступить на собственную алую мантию. Он прихрамывал на правую ногу и не сводил тяжёлого взгляда серых глаз с наёмника. Остановившись на предпоследней ступени, он заговорил вновь:

— Да, теперь вижу ясно, — бурые с проседью брови короля приподнялись. — Таринор Северянин должен был когда-нибудь вновь появиться в этих стенах. И, наконец, я дождался этого дня.

— Вы ждали нас, ваше величество? — удивилась Рия.

— Не тебя. Его, — король указал пальцем с длинным ногтем на наёмника. — С этим человеком мне предстоит разговор. И от его итогов будет зависеть, внемлю ли я прошению юной Риены Эльдштерн.

Глава 13

Таринор не знал, что и сказать. Он шёл сюда в полной уверенности, что за эти семь лет король забыл о его существовании и, если он откажет в помощи Рие, то наёмнику придётся напомнить о себе, рассказав какой-нибудь факт, известный лишь им двоим. Но того, что Эдвальд Одеринг не только помнит его, но и ждал его прихода, наёмник точно не предполагал. Как не предполагал и того, что его величество станет изъясняться в такой странной манере.

— Ваше величество, я здесь лишь для сопровождения Риенны. Прийти сюда было именно её желанием. Позвольте рассказать ей, в чём ей требуется помощь…

— Она её получит! — перебил король. — Или же нет. Зависит от тебя. Мы побеседуем наедине.

— Ваше величество? — наёмник не верил своим ушам.

Кажется, Эдвальд действительно выжил из ума, как о нём говорят. Но, к сожалению, пока на его голове этот кусок золота, его воля — закон. Ослушаться королевского приказа в тронном зале означало мгновенно лишиться головы, а пожить Таринору ещё хотелось.

В этот самый момент, когда от напряжения, казалось, затвердел сам воздух, по тронному залу разнёсся пронзительный звон колокольчика. Наёмник огляделся, но никого не увидел и взглянул на Рию. Девушка пожала плечами, и Таринор хотел было что-то сказать, как вдруг ощутил крепкий шлепок по заднице.

От неожиданности наёмник подскочил на месте и обернулся: позади никого не было. И только когда он повернул голову обратно, увидел удивительно маленького человечка, ростом ему по пояс или чуть выше, целующего руку Рии в изящном полупоклоне.

По первому взгляду Таринор принял его за ребёнка, но, когда тот отстранился от девичьей руки, взору наёмника открылось морщинистое лицо, поросшие густыми бакенбардами щёки и непропорционально большой мясистый нос с красными прожилками, и это впечатление исчезло без следа.

Карлик был одет в костюм, до смешного напоминавший тот, что сшили для Таринора, вот только рукава и штанины были, наверное, вдвое короче. Он носил маленькие изящные туфли с загнутыми кверху носами, в одной руке сжимал жезл с навершием в виде собачьей головы, сжимающей в зубах серебряный колокольчик, а другая рука оканчивалась причудливой перчаткой. Покрытая красным бархатом на ладони, с внешней стороны она была сплошь расшита золотой нитью, благодаря чему, одна эта деталь одежды карлика, должно быть, стоила дороже, чем всё, что было на наёмнике.

Головного убора на человечке не было, а ото лба поднималась гладкая залысина, отвоевав у чёрных кучерявых волос место почти до самой макушки. Он насмешливо взглянул на Таринора маленькими хитрыми глазками и состроил гримасу, после чего низко поклонился королю, отведя жезл в сторону, отчего колокольчик вновь задорно зазвенел.

Наёмник изумился не столько появлению странного карлика, сколько реакции короля на происходящее. Его величество улыбался как дитя и хлопал в ладоши, пока тот не распрямился и не встал по правую руку от него. При этом карлик стоял с Эдвальдом на одной ступеньке, что удивило Таринора ещё больше. Кто же он, чёрт возьми, такой?

— Да простят мне боги эту шалость, — усмехнулся король. — Видеть, как люди впервые встречаются с мои шутом, особенно во время приёмов — одно из немногих удовольствий, которые я себе позволяю. Клянусь, порой их реакция меня смешит больше, чем его выходки, и вы исключением не стали. Гордись Таринор, тебя облагодетельствовала правая рука короля Энгаты.

Наёмник давно не испытывал столько степеней удивления за столь короткий срок, как за последние полчаса, и только что достиг новой. Король не только впал в набожность, но и завёл шута? Что дальше? Он превратится в дракона и вознесётся к облакам? Таринор с содроганием поймал себя на мысли, что с большим удовольствием встретился бы со «старым» Эдвальдом.

Наёмник бегло взглянул на гвардейцев. Если Кавигер с трудом сдерживал улыбку, глядя на ужимки карлика-шута, то Фолтрейн смотрел на это с холодным отвращением. Таринор помнил это взгляд, как помнил и то, что обычно он не сулил ничего хорошего.

— Ну, довольно, Тилль, ступай, — махнул рукой король, преодолевая последнюю ступень. — Юную Риену Эльдштерн разместят в гостевой зале, ей будет оказан тёплый приём. А ты, Таринор, пойдёшь со мной.

Сказав это, он неспеша побрёл к двери возле одной из колонн, а один из стражников незамедлительно отправился следом.

Наёмник не посмел возразить. Пока он шёл, за ним по пятам следовал другой стражник, едва не наступая на пятки. В конце концов, они оказались в просторном кабинете. В похожем помещении, припомнил Таринор, принимал лорд Алистер Рейнар, вот только драконьих черепов на стенах не было, вместо них лишь алые полотнища со всё тем же вышитым грифоном. Стражники покинули комнату лишь тогда, когда вошёл высокий, на голову выше всех присутствующих, гладко выбритый рыцарь гвардии, в кольчуге и пластинах. В руках он держал широкий меч, но ножен на поясе не было.

— Пусть тебя не смущает присутствие сира Гримуальда Гвила. Несколько лет назад он лишился слуха, а потому незаменим как телохранитель при разговорах наедине.

Сир Гримуальд неподвижно встал у двери, глядя прямо в стену напротив. Теперь он больше походил на деревянный манекен, облачённый в декоративный доспех, и лишь едва заметно вздымающаяся грудь напоминала о том, что это живой человек.

— Но не обманывайся его отстранённостью. Одно резкое движение — и он доберётся до тебя в долю секунды. Присаживайся.

Король и наёмник заняли места за противоположными сторонами стола. Эдвальд мягко опустился в обитое красным бархатом кресло с резными деревянными подлокотниками, Таринор же уселся на не слишком удобный стул. Его взгляд проскользнул по убранству кабинета, пока не остановился на короне, которая странным образом приковала к себе внимание.

Наёмник помнил её такой, какой увидел впервые семь лет назад: забрызганной кровью, слегка погнутой от падения на каменный пол. Теперь же Таринор оказался достаточно близко, чтобы в деталях разглядеть золотого орла, что раскинул крылья на изрезанном морщинами лбу Эдвальда Одеринга.

Камни на груди золотой птицы, как когда-то узнал наёмник, обозначали земли в составе королевства, подчинённые великим лордам, а её голова, стоило королю сесть на трон, всегда была обращена на восток, в сторону Ригена.

В годы войны Эдвальд не раз говорил, что, несмотря на свою ненависть к имперской символике, ему нравится та идея объединения, что несёт в себе эта корона.

— Прежде чем я расскажу, почему я ожидал тебя, Таринор, — вкрадчиво заговорил король, — ты поведаешь мне, что за дело привело тебя и эту юную особу в мой замок.

— Мы были в Дракентале. Я и мой отряд, — Таринор старался выбирать выражения и двигаться как можно меньше. Кто знает, что на уме у короля? Одно его слово, жест или кивок головы, и сир Гримуальд пустит оружие в ход.

— Лорд Алистер Рейнар нанял нас для убийства, кхм…

Таринор понимал, что слово, которое он собирается сказать, прозвучит ужасно неправдоподобно, но всё же, набрав воздуха в грудь, выдохнул:

—…дракона.

— Дракона? В самом деле? — король удивлённо вскинул брови и откинулся в кресле. — Неужели в долине ещё сохранились драконы?

— Как выяснилось, да. И чтобы не быть голословным, я принёс драконий коготь. Любой книжник или знающий алхимик подтвердит его подлинность, как и то, что коготь этот свежий, а не из чьих-то старых запасов. Я оставил свёрток с ним Дунгару Велендгриму, гному, что ожидает нас с госпожой Эльдштерн у входа в тронный зал. Если велите принести свёрток сюда, увидите всё сами.

Король поджал губы и недоверчиво прищурился, после чего позвал молодого пажа и вполголоса велел ему отправиться в холл, забрать у гнома драконий коготь и принести сюда. Юноша не особенно удивился такой просьбе, видимо, ему было не впервой слышать подобные странности от короля, и покинул кабинет. Но вот по возвращении его лицо выражало искренний интерес.

Его величество развернул тряпки, и комната наполнилась резким запахом, исходившем от остатков плоти, срезанных наёмником вместе с когтем. Несмотря на это, король тут же принялся внимательно изучать диковинку. Он взвесил коготь на ладони, повертел его в руках, понюхал и даже лизнул кончиком языка, отчего Таринор ощутил приступ тошноты. Удовлетворив любопытство, Эдвальд замотал коготь обратно и вернул наёмнику.

— Допустим, я тебе верю, — осторожно произнёс король, провожая взглядом уходящего пажа. — Слишком много удивительного происходит в последнее время, чтобы не поверить в возвращение драконов.

— Боюсь, об их возвращении говорить рано. После гибели дракона я осмотрел пещеру. Она была совершенно пуста, вряд ли чудище жило там долгое время, а ведь, насколько мне известно, драконы живут веками. Мне кажется, ящера туда как бы… подселили. Возможно, откуда-то привезли, или же в дело пошло колдовство. В любом случае, рассказать я хотел не совсем об этом.

— Тебе известна цена королевского времени, Таринор? — король нахмурился и слегка подался вперёд, отчего по спине наёмника пробежал холодок.

— Да, ваше величество. Я как раз хотел перейти к сути. Когда мы выполнили работу, к пещере прибыли рыцари Рейнаров во главе с командующим гвардии. Они привезли госпожу Эльдштерн связанной, чтобы она опознала моих спутников, а после напали на нас. С нами был Бьорн Талот, он служил командующим городской стражей Дракенталя, и…

— Я помню юного Талота! — просиял король и снова откинулся на спинку кресла. — Помню, как посвятил его в рыцари в лекарском шатре у переправы. Боги жестоко наказали меня за ту победу… Я был слишком слеп, чтобы увидеть, и слишком глух, чтобы услышать, поэтому… Они лишили меня руки… Такова была цена…

По мере того, как Эдвальд говорил, его речь становилась всё менее разборчивой, пока, наконец, его взгляд не сделался совершенно пустым. Несколько секунд он молчал, глядя куда-то в стену, и Таринор решил, что стоит продолжить рассказ.

— Они сказали, что лорд Алистер Рейнар убит, а его брат Дериан приказал избавиться от нас. Велели Бьорну не мешать им, но он принял нашу сторону и… — к горлу Таринора подкатил ком, —…погиб от рук Девина Карра, командующего гвардией Рейнаров. Нам удалось убить Карра и двоих рыцарей, что были с ним. Один сбежал, а одного мы оставили в живых.

— Ты всё так же мягкосердечен, Таринор… — проговорил король, будто бы сквозь сон.

Таринор продолжил, надеясь, что его величество не впал в забытье, а действительно слушает:

— От него и от госпожи Эльдштерн мы и узнали то, что позволило нам составить полную картину. Дериан Рейнар убил своего брата, лорда Алистера Рейнара, обвинив алхимика Карла Эльдштерна в причастности к заговору и захватив его в плен. Обвинение заведомо ложное, поэтому госпожа Эльдштерн взывает к королевской справедливости и просит вас призвать Дериана Рейнара к ответу. Я же в свою очередь прошу взыскать с дома Рейнаров причитающееся мне по договору с покойным Алистером Рейнаром.

— Договору? — король словно очнулся ото сна.

— Мы заключили с ним письменное соглашение на убийство дракона. В нём говорится о пяти сотнях золотых монет, но я согласен на соответствующую сумму в серебре.

— Лорд Алистер никогда не был скуп, но обещать наёмнику такую сумму…

— Желаете увидеть договор?..

Сказав это, Таринор мысленно хлопнул себя по лбу: за всеми приготовлениями он забыл взять с собой чёртову бумагу.

—…договор сейчас в банке. Если дадите время…

— Нет, никакого времени! — неожиданно воскликнул король. — Ты не настолько глуп, чтобы лгать в такую минуту. Однако третьего дня я получил письмо от лорда Дериана Рейнара…

Таринор вздрогнул, внутри всё похолодело. Слишком долго они ждали аудиенции. Проклятье! Король же невозмутимо продолжал:

—…в котором говорится о безвременной кончине его брата от рук заговорщиков, в числе которых ригенский алхимик Карл Эльдштерн. А теперь ты приходишь с его племянницей просить справедливости. Допустим, согласно договору, тебе действительно причитается означенная сумма, к тому же, раз вы с лордом Алистером скреплены соглашением, его брат не имел права отдавать приказ на твоё убийство. Но откуда же мне знать, что дядя той милой девушки заточен несправедливо? Обвинить Дериана Рейнара в убийстве собственного брата — серьёзный шаг. Есть ли у неё доказательства?

— Разве что честное слово… — смутился наёмник.

Конечно, в душе об обрадовался уже тому, что король готов принять его сторону и стребовать с дома Рейнаров пять сотен золотых. Своей цели он достиг и мог бы прямо сейчас поблагодарить Эдвальда и покинуть злосчастный замок, но… Дунгар столько всего сделал для них, а Рия все эти дни выглядела такой несчастной, что наплевать на всё было бы просто невероятным свинством. Таринор почти ощутил себя законченной сволочью. Нет, нужно срочно что-то придумать. Король сверлил его тяжелым взглядом исподлобья, впившись пальцами левой руки в подлокотник кресла. Вдруг наёмник вспомнил о словах того бедняги, которому сохранил жизнь. Доказательство более чем призрачное, но иного выхода он сейчас не видел:

— Эльфийка, что жила в замке Рейнаров. Дериан Рейнар приказал убить её, но перед смертью она выкрикивала слово на своём языке. Nedrevir, что значит «братоубийца». В городе немало эльфов. Спросите любого, и он подтвердит.

Король задумчиво погладил бороду и отвёл снова помутневший взгляд.

— Это очень серьёзное обвинение, Таринор. Но я знаю, о ком ты говоришь. Лиристель была кузиной короля Майгелета, и вряд ли Дериан Рейнар об этом не знал. И на её убийство его могли толкнуть только самые крайние меры…

— Так значит вы мне верите? — осторожно спросил наёмник.

— Пока ещё рано говорить об этом. Но… Дериан Рейнар должен ответить, по какому праву он лишил жизни близкую родственницу халантирского короля.

В душе Таринор ликовал настолько, что с трудом сдерживал торжествующую улыбку. Даже стул показался ему вполне удобным, а сир Гримуальд с мечом в руках — не таким уж и грозным. Да и король на поверку не настолько выжил из ума, как о нём все говорят…

— Однако! — его величество неожиданно поднялся с места. — За эту помощь ты выполнишь моё поручение.

Даже эти слова не испортили наёмнику настроения. Он даже постарался сделать как можно более заинтересованное лицо.

— Да, всё так, как и должно быть… — король принялся шагать по кабинету из стороны в сторону. — Твоё лицо являлось мне во снах…

— Простите, ваше величество, — смущённо проговорил Таринор. — Моё лицо?

— Я видел его! — вдруг Эдвальд Одеринг остановился, устремив взгляд в никуда. Через несколько мгновений он оказался возле наёмника и наклонился настолько близко, что тот почуял неприятный запах королевского дыхания. От короля смердело старостью.

— О да, я видел твоё лицо! Как и многое другое! Вера открыла мне глаза, позволила узреть истину. Я вижу, что все мы лишь искры, что летят из-под молота судьбы. Орудия, подвластного одним лишь богам… Всю свою жизнь я шёл им наперекор, не внимал их знакам и предостережениям… И вот к чему это привело меня!

Резким движением король сдёрнул рукав левой руки, обнажив гладкую, как колено, культю. Таринор поморщился от такого зрелища. Кажется, слухи о помешательстве короля не такие уж и слухи.

— По счастью, боги свели меня с епископом Велереном, моим духовным наставником и исповедником…

Таринор стал, наверное, ещё более недвижным, чем сир Гримуальд у двери. Он глядел на короля и не смел вымолвить ни слова. «Вот те раз! — подумалось наёмнику. — Отец Эрниваля — исповедник самого короля! Воистину мир — до ужаса тесное место…» Его величество тем временем продолжал, всё более распаляясь:

…из всей Церкви он — честнейший и бескорыстнейший человек. Только ему я могу доверить самые горькие тайны своей несчастной души, да смилостивятся над ней боги…

Эдвальд Одеринг трясся всем телом и воздевал руки к потолку, корона едва держалась на его голове, а серые глаза исступлённо глядели в никуда. Когда король, взывая ко всемогущим богам, перешёл на крик, а из уголка его рта на пол стекла тонкая струйка слюны, в комнату ворвался тот самый паж в сопровождении ещё нескольких слуг.

Они осторожно усадили судорожно дёргающегося короля в кресло, а паж влил ему в дрожащие губы содержимое маленькой склянки из тёмного стекла. Минуту спустя, когда его величество перестал трястись, а его взгляд снова приобрёл осмысленность, слуги ушли, а подле короля остался только паж.

— Милостивые боги… — Эдвальд утёр мокрый лоб рукавом. — К сожалению, божественная истина имеет свою цену. И цена эта немалая…

— Вы, кажется, говорили о каком-то поручении для меня, — впервые за последние несколько минут наёмник осмелился заговорить.

— Ты… — король тяжело дышал, а взгляд его был усталым. Он растёкся в кресле, будто все его мускулы разом расслабились, и с трудом двигал губами. — Верно… Я отправляю тебя в Моирвен, к Джойберту Майвену, шурину… моего покойного брата… Лорду Тимбермарка…

Его величество немного перевёл дух и заговорил немного более связно:

— Я видел сон, как лоза оплетает розу. Как на месте сада вырастает лес. И то, что сделал Дериан Рейнар… Это не может быть совпадением. Боги показывают мне истину. Эльфы опутали лорда Майвена липкой паутиной лжи, но мне открыта истина… Я потребую от него явиться ко двору. Ты доставишь к нему письмо с королевской печатью, и он не посмеет отказаться.

— Так значит… Нужно просто передать письмо? — Таринор несколько опешил.

— И привести лорда Майвена в столицу! Сопроводишь его лично! Такова воля богов. Но помни, что предатели повсюду, — добавил король, понизив голос. — Они могут подстерегать тебя на пути к цели. Когда ты едешь по тракту, принимаешь пищу или даже спишь! Быть может, они прямо сейчас подслушивают наш разговор… Но справишься. Я знаю, потому как видел именно твоё лицо. Ты вручишь послание, выполнишь божественную волю и послужишь на благо страны. Моё сердце болит за каждого жителя Энгаты, я не могу допустить, чтобы эти земли пали в пучину порока и скверны. Порой… Порой эта корона становится слишком тяжела, Таринор. И если бы тогда, семь лет назад, я знал…

Король осёкся на полуслове и замолчал. Наёмник догадывался, что тот хотел сказать, и не стал переспрашивать. Нет, всё-таки слухи не врали. И если боги как-то и повлияли на Эдвальда Одеринга, то они, скорее, лишили его рассудка, чем показали истину. Однако Таринору слишком хотелось дальше носить голову на плечах, поэтому он постарался прогнать эти мысли из головы, чтобы ненароком не оговориться.

— Стало быть, от этого зависит ваше решение о помощи Риенне, ваше величество?

— Верно.

Наёмника не покидало дурное предчувствие. Он не любил безвыходных ситуаций и предложений, от которых нельзя было отказаться. Но это было именно такое предложение, поэтому Таринор ощущал, что попал между молотом и наковальней. Эдвальд выглядел совершенно отрешённым, но пока на его голове покоилось то, что делает слова законом, спорить с ним было равносильно игре с огнём.

— И вы уговорите Рейнара отпустить алхимика? И стребуете с него мои деньги?

— Даю слово короля, — иссохшее бледное лицо на мгновение сделалось суровым, напомнив того самого Эдвальда, которого наёмник когда-то знал.

Таринор тяжело вздохнул. Он понимал, что не в его положении торговаться, но всё же позволил себе небольшую просьбу:

— Мне понадобится снаряжение и припасы, то, что может понадобиться в пути, если столкнёмся с опасностью или непогодой…

— Арсенал к твоим услугам.

— А ещё… Некоторая денежная сумма, — наёмник постарался, чтобы просьба звучала как можно более невинно.

— Я выделю деньги. Когда речь идёт о божественной воле, золото и серебро — лишь прах.

Когда Таринор покидал кабинет, его величество выглядел умиротворённым и совершенно измождённым. Наёмник даже на мгновение подумал, что этот разговор дался королю тяжелее, чем ему самому. Оставалось лишь надеяться, что Эдвальд действительно запомнит всё, о чём они говорили в кабинете, но его состояние заставляло сильно в этом сомневаться.

Обратно в холл Таринора сопроводил тот же стражник, но на полпути их догнал один из слуг. Он уточнил, куда доставить королевское письмо, пропуск в арсенал и денежное довольствие, и только тогда наёмник действительно вздохнул с облегчением.

Рия и Дунгар уже ждали его в холле. Девушку, конечно, впечатлил оказанный ей приём, однако она была раздосадована тем, что ей не дали сказать ни слова. Впрочем, когда наёмник рассказал об условиях короля, она неожиданно обняла его прямо в холле Чёрного замка.

— Рано меня благодарить, — говорил удивлённый Таринор, косясь на удивлённые лица придворных.

— Да будет тебе, ворчун! — засмеялся гном, хлопая наёмника по плечу. — Дай девочке порадоваться. И, раз такое дело, сегодня вечером с меня выпивка.

Едва перешагнув порог банка, Дунгар замер, а улыбка моментально исчезла с его лица. Гном нахмурился и несколько раз шумно втянул воздух.

— Дым, — коротко сказал он и ринулся вперёд.

Навстречу ему выбежал взъерошенный Клаус, красный, как варёный рак.

— Господин Велендгрим! Славно, что вы вернулись! Я говорил им! Они не слушали! Совсем не слушали! — счетовод многозначительно потрясал пальцем и говорил с таким негодованием, что очки еле держались на его носу. — А беловолосый ещё и угрожал! Шипел что-то! Я настоятельно советую, господин Велендгрим, настоятельно…

— Да уймись ты! — перебил его гном. — Сейчас разберёмся. Они у себя?

Счетовод замолчал и кивнул.

— Ладно, мог бы и не спрашивать, — проворчал Дунгар и толкнул дверь в комнату для особо важных гостей.

Окна были распахнуты, но из-за безветренной погоды дым не уходил на улицу, а растворялся в помещении равномерной сизой дымкой. Растерянный Драм прикрывал спину усердно копошащегося у стола Игната, а его лицо выглядело бледнее обычного.

— Вот, поглядите сами! Всё в дыму! — причитал Клаус, выглядывая из-за спины наёмника.

— Подождите! — растерянно проговорил эльф, подняв руки перед собой. — Ещё рано…

— Что вы тут устроили, чёрт вас дери⁈ — гаркнул Дунгар, пытаясь разогнать дым руками.

— Секунду! Кхе! Уже почти… — донёсся голос Игната, — Вот! Готово!

Маг медленно развернулся. Его рубашка была распахнута, а в ладонях, сложенных лодочкой, лежало что-то маленькое, чего из-за дыма не получалось разглядеть. На столе стояла едва горящая свеча в подсвечнике, но, к счастью, ничего не горело.

— Я долго ждал, чтобы вы ушли, — с виноватой улыбкой проговорил маг, — хотел сделать сюрприз. Господин Дунгар, я честно пытался всё аккуратно сделать, боялся стол попортить. Драм предложил положить побольше мокрых полотенец, а они как вспыхнут…

— Не думал, что они загорятся так легко, — проговорил Драм, опустив голову.

Маг и эльф выглядели, будто нашкодившие мальчишки, и Таринор, глядя на них, с трудом подавил смешок.

— Ох чтоб вас… — гном провёл ладонью по лицу. — Мокрые полотенца… напомни, Драм, сколько тебе годков?

— Семьдесят два, — проговорил тот.

— А ума до сих пор не набрался, — укоризненно заметил Дунгар и вновь обратился к Игнату: — Ну, дальше что?

— Потом догадался, что можно на ложке держать и вилкой орудовать, — сказал маг с некой гордостью. — Мы уже окна открыли, а дым всё не уходил. Потом в коридор просачиваться стал, тот, в очках, засуетился, кричать начал, отвлекать, а я боялся не успеть, пока вернётесь. Вот я и попросил Драма, чтоб тот его не пускал…

Дунгар тяжело вздохнул и едва не закашлялся

— Давайте-ка выйдем лучше отсюда, пока не надышались. Дверь в комнату подоприте, а ты, Клаус, входную открой, чтоб сквозняк всё вытянул. А ты, Игнат, хоть покажи, чего ради весь этот кавардак.

Уже в коридоре гном пригляделся к ладоням юноши и удивлённо вскинул брови, увидев металлическую ромашку размером едва ли с четверть ладони. Выпуклая середина цветка была тщательно разделена на крохотные участки, сходящиеся к центру, а каждый лепесток был аккуратно отделён от других.

— Борода Дугматора… — выдохнул Дунгар. — Даже про зарубки на кончиках лепестков не забыл! И всё это чёртовой вилкой на ложке? Погоди, это что, олово? Где ты взял столько олова?

— Пришлось пораскинуть мозгами, — с улыбкой ответил Игнат, запахивая рубашку, на которой не было ни единой пуговицы. — Сами ведь говорили.

Секундное замешательство гнома сменилось широкой улыбкой.

— Тогда, думаю, это должен увидеть тот человек, для которого ты старался, — подмигнул он и отступил в сторону.

Веснушчатые щёки Игната мгновенно залил румянец. Рия глядела на него не понимающим взглядом, но когда она увидела протянутую ладонь с оловянной ромашкой, пришёл её черед смущаться.

— Надеюсь, в замке всё прошло хорошо, — дрожащим от волнения голосом проговорил маг, — а если и нет… Мы обязательно что-нибудь придумаем и вызволим старика Карла. А пока вот… Решил, такой небольшой подарок поднимет тебе настроение. Ты, говорят, любишь такие цветы, да и…

Договорить он не успел. Рия приблизилась и оставила жаркий поцелуй на щеке. Смущённо прошептав «спасибо», она убежала на второй этаж, сжимая в руке подарок.

— Да ты просто дамский угодник, — Дунгар ткнул мага локтем в бок. — Ну, а теперь пора и отдохнуть, благо, заслужили. Клаус, отправь за мальчишками, пусть ноги разминают. Им сегодня предстоит часто бегать в трактир за холодным пивом.

Глава 14

В тот самый миг, когда его величество покинул тронный зал вместе с одним из просителей, а вторую просительницу увели в гостевую залу, карлик-шут остался наедине с парой гвардейцев, охранявших трон.

— Что вы скажете, досточтимые рыцари, если я сей же час вскарабкаюсь на этот жутко неудобный каменный стул? — спросил он, пританцовывая на месте и гримасничая.

— Я переломаю твои кривые ноги, — тут же ответил сир Гильям Фолтрейн ледяным тоном. — А потом засуну этот чёртов колокольчик тебе в задницу.

— Ах, сколько раз я это слышал от вас! — засмеялся карлик. — Ещё немного, и начну бояться поворачиваться к вам спиной.

— Не я же шлёпнул того наёмника, а девушку удостоил только поцелуем в руку, — парировал рыцарь.

— Но как можно иначе, сир Гильям⁈ — всплеснул руками шут. — Прилюдно шлёпнуть девушку благородных кровей, да ещё в тронном зале на глазах его величества⁈ Удивительно слышать подобное от рыцаря. Наверное, за такое поведение вы и получили такой прекрасный шрам. Оскорбили даму, а её поклонник отплатил вам. Или же то была сама дама?

Услышав это, Фолтрейн сначала побледнел, а потом начал багроветь от гнева.

— Захлопни свою грязную пасть… — процедил он сквозь зубы.

Но шут и не думал замолчать. Напротив, нащупав больное место, он вцепился в него мёртвой хваткой.

— Сир Гильям Фолтрейн, славный муж, несдержан был и груб… — нараспев говорил карлик, и его скрипучий голос эхом разносился по тронному залу. — Хоть мог руками вырвать он с корнями старый дуб…

Шут то кружился на одной ноге, то замирал в изящной позе, становясь пародией на древние статуи. Он украдкой поглядывал на Фолтрейна, наслаждаясь его испепеляющим взглядом, а по залу разливался задорный звон колокольчика.

— Но раз случилась с ним беда, и не помог клинок. На деву юную залеееез…

Рука рыцаря легла на рукоять меча. Карлик это заметил и, набрав побольше воздуха в грудь, выпалил на весь тронный зал:

— Но справиться не смог!

С галереи донеслись смущённые девичьи смешки. Задрав голову, карлик успел заметить только как за дверью скрылись две тени.

— Ну всё, сучонок! — взревел Фолтрейн и выдернул меч.

Он успел сделать несколько шагов вниз по ступеням, как вдруг его остановил звонкий голос командующего.

— Сир Гильям! Разве рыцарю королевской гвардии дозволено обнажать в стенах замка меч иначе как для защиты его величества и его семьи?

— Ты слышал, что он сказал, Дэйн⁈ — прорычал Фолтрейн, обернувшись.

— Он ведь шут, — улыбнулся в ответ Кавигер. — В этом его роль при дворе — зубоскалить и шутить. Убийство шута — дурной знак, не говоря уже о том, что король называет его своей правой рукой. Подумай, что ты собираешься сделать.

Гильям Фолтрейн сжал губы так, что они побелели, сжал кулак до хруста, глубоко вздохнул и вернул оружие в ножны, шумно выпустив воздух через нос.

— Интересно, если разрубить тебя на двух уродливых коротышек, — проговорил он, со злобной улыбкой глядя на шута, — они получатся вдвое менее или более уродливыми? Когда-нибудь я это проверю, а пока что благодари сира Дэйна.

Карлик немедленно воспользовался предложением и отвесил низкий поклон:

— Благодарю вас, сир командующий, — проговорил он, — однако в том не было нужды. Уверен, я сумел бы сбежать от сира Гильяма даже на своих коротких ножках.

— Уймись, Тилль, — уже строже сказал Дэйн Кавигер, — его величество велел тебе идти, так ступай. Король скоро вернётся и примет других просителей.

На прощание шут учтиво склонил голову, разведя руки в сторону, и скрылся за дверью под звон колокольчика. Задерживаться в тронном зале надолго Тилль всё равно не собирался, ему предстояло ещё много дел, ведь сир Дэйн был прав лишь отчасти. Кроме зубоскальства и шутовства, карлик строил рожи стражникам, вгонял фрейлин в краску похабными песнями и изводил придворных менестрелей ужасающе фальшивой игрой на лютне и деревянной флейте, которыми на самом деле владел в совершенстве.

И хоть за подобные выходки Тилль нередко выслушивал проклятия и получал подзатыльники, наказать его по-настоящему имел право лишь король, но этой привилегией он не пользовался с того самого дня, когда карлик впервые пересёк врата Чёрного замка.

Случилось это в пору, когда весь Энгатар, от последнего пропойцы до патриарха, от нищего до богача, от карманников до верховного судьи и уважаемых членов городского совета, с удовольствием забывали о правилах и порядках. Город вставал с ног на голову: украшенные гирляндами и фонарями улицы наводняли музыканты и фокусники, жители особняков верхнего города развлекались карнавалами, а из фонтана на храмовой площади било сладкое молодое вино, которое кружками черпали и монастырский настоятель, и распутница из красного дома. Лишь в это чудесное время горожанин, будь он беден или богат, безроден или родовит, мог позабыть о титулах и, надев одну маску, хоть ненадолго сбросить другую, которую человек носит от колыбели до могилы.

Разгул и веселье охватывали страну за неделю до начала зимы и, спустя великое множество представлений и карнавалов, достигал пика в последний день осени, который носил незатейливое название День дурака. Именно тогда происходило главное событие праздника, которое горожане ожидали с нетерпением, обсуждая, споря и делая ставки, кому же в этом году достанется почётное звание Короля дураков.

Полный титул счастливца звучал как «Дураков повелитель и порядков хулитель, господин бесчинств весёлых и глупостей забавных властелин», причём зачитывал этот список сомнительных званий ни кто иной, как верховный судья города, который обычно был вовсе не прочь присоединиться к всеобщему празднеству и относился к возложенной на него ответственности достаточно серьёзно.

В разные годы короли относились к празднованию Дня дурака по-разному. Кто-то не гнушался самолично пуститься в пляс на глазах подданных, а кто-то, как, например, Эйермунд Святой, которому не посчастливилось родиться именно в этот день, и вовсе запрещали все дурачества на городских улицах, а введённый им запрет на выборы Епископа дураков, действовал и поныне.

Эдвальд Одеринг никогда не отличался весёлым нравом, а после потери руки и восшествия на престол его характер, как многие отмечали, год от года становился только хуже. Тем удивительнее было для придворных его желание посетить празднество в честь Дня дурака на второй год правления. Именно там он впервые увидел носатого карлика в резном колпаке, изображавшим корону, и в красной рубахе, правый рукав которой был короче левого. При этом восседал он на деревянном кресле, поразительно похожем на каменный трон Энгаты.

«Король едет! Смотрите! Король!» — этот возглас собравшийся на храмовой площади весёлый и беззаботный люд понял не сразу. Сначала они хохотали, показывая пальцем на карлика, и только потом, увидев, наконец, короля со стражей, ехавших верхом, толпа утихла и расступилась.

Хоть Эдвальд не славился чувством юмора, но дураком не был, и сразу сообразил, что означал короткий рукав. На площади повисла гнетущая тишина. Король Энгаты и король дураков, правитель и жестокая пародия на него глядели друг на друга, пока молчание, к всеобщему удивлению, не нарушил карлик.

— Не пристало мне занимать трон в присутствии его величества! — прокричал он на всю площадь, после чего вскочил и распростёр руки в сторону Эдвальда: — Прошу, ваше величество, садитесь! А чтобы вам было удобнее, я нагрел его, так что теперь он жарче вашего брачного ложа!

Толпа замерла в ужасе. Горожане ещё не особенно хорошо знали привычки и нрав короля, но все до единого были уверены, что за такое оскорбление он сейчас же отдаст приказ схватить карлика. Однако вместо этого, совершенно неожиданно даже для сопровождающей его свиты, Эдвальд Одеринг рассмеялся. Он хохотал в полной тишине под прицелом сотен изумлённых глаз, пока к нему не присоединились сначала придворные, ехавшие рядом, потом стражники, а потом волна смеха стремительно распространилась по площади.

Потом его величество уехал, а праздник продолжился. Короля дураков от пуза накормили пирогами и искупали в фонтане с вином, а после собирались женить на свинье, потому что у каждого короля должна быть королева. Увы, бедное животное было так возмущено нацепленными на него платьем и рыжим париком, что с душераздирающим визгом сбежало из-под венца, опрокинув алтарь, сколоченный из кусков пивных бочек.

«Куда же ты, любовь моя!» — восклицал карлик под оглушительный хохот толпы. Впрочем, долго горевать ему не пришлось, ведь вскоре смешливая стайка девиц подняла его над головами и под одобрительные возгласы горожан утащила безутешного короля в один из красных домов.

Проснувшись поутру в окружении женских тел, вчерашний король дураков увидел перед собой королевского посланника, который зачитал ему приглашение ко двору. Два часа спустя карлик, вымывшись и приодевшись, предстал перед его величеством.

На вопрос короля о его имени и возрасте, карлик ответил, что его зовут Тилль-подкидыш из Кожевенного переулка, куда его младенцем подкинули под дверь башмачника Руперта, в чьей мастерской он и живёт по сей день, а лет ему никак не меньше двух, но едва ли больше сотни. Тогда его величество предложил карлику стать придворным шутом, предупредив, однако, что должность эта, хоть и почётная, но всё же ответственная и непростая.

Тилль согласился, не раздумывая, упомянув, правда, что мастеру Руперту будет не хватать его ловких рук. Взглянув на продемонстрированные ему несуразные короткие пальцы, король усмехнулся и сказал, что мастер Руперт получит десять кошелей серебра, по одному за каждый палец бесценного помощника.

Так Тилль-подкидыш из Кожевенного переулка стал Тиллем-шутом из Чёрного замка и с первого же дня приступил к возложенным на него обязанностям, приобретя среди придворных как друзей, так и врагов. Среди последних были и весьма влиятельные, как, например, фрейлина королевы, горделивая и заносчивая леди Рослин Гвил, которой шут однажды во время обеда принёс птичье гнездо, заявив, что та ненароком сбила его, когда слишком высоко задрала нос.

Доставалось от шута и завистливым слугам, и хамоватым пажам, и, разумеется, сиру Гильяму Фолтрейну. С первого дня рыцарь относился к карлику с брезгливым отвращением, которое со временем переросло в ненависть, но, когда чаша его терпения была почти переполнена, судьба сыграла очередную злую шутку. Тилль получил своеобразное повышение по службе.

В то утро шут деловито возвращался с псарни с мешком собачьего дерьма, чтобы, притаившись где-нибудь, вывалить его прямо на голову прыщавого пажа. Злобный мальчишка считал невероятно смешным отвешивать карлику пинка при встрече и смеяться, что тот не сможет догнать его из-за коротких ножек. Но коварную месть пришлось отложить: за шутом послал его величество.

На тот момент Тилль вот уже полгода как служил при дворе. Стояла поздняя весна, и из сада в кабинет его величества доносились нежные цветочные ароматы. Король повторил тогда фразу, которую сказал однажды на вопрос о том, зачем ему шут:

— Чтобы быть дураком, не нужно никаких особенных талантов, но, чтобы быть дураком выдающимся, нужен недюжинный ум.

Именно такой ум разглядел его величество в Тилле. Карлику хватало смелости говорить о пороках придворных, бить в самые гнилые места двора, причём делать это хлёстко, честно и не только без какой-либо выгоды для себя, но и порой подвергая себя опасности. Чтобы ещё больше обезопасить шута, король при всём дворе даровал ему ироничный титул своей «правой руки», заявив о том, что теперь королевская длань сумеет дотянутся до каждого в замке. Карлик же предложил вдобавок изготовить для него расшитую золотой нитью перчатку, на что король согласился без раздумий.

Но главную задачу король озвучил наедине с шутом в своём кабинете тем весенним утром. Тиллю надлежало тщательно следить за принцессой Мерайей и докладывать обо всём, что тот сочтёт нужным. Королевская дочь была на пороге брачного возраста и его величество охватило беспокойство за неё.

То был очередной этап развивающейся паранойи короля, но поначалу Тилль не придал этому внимания, с почтением приняв новые обязанности. Впрочем, в них было мало интересного.

Мерайя стала принцессой в тот самый момент, как её отец принял в Храме троих титул короля Энгаты. Девочке было всего девять, она выросла на историях о знаменитых принцессах, а потому встретила этот подарок судьбы с невероятным восторгом. Впрочем, она очень скоро узнала, что жизнь принцессы не так сладка, как говорят сказки.

Первым испытанием стала большая поездка по стране, занявшая почти целый год. Королю следовало объехать свои владения и познакомиться с теми лордами, кого прежде он никогда не видел. Эдвальд, привычный к подобному, легко переносил тяготы пути, чего не сказать было о жене и дочери, что отправились с ним, ведь каждый в Энгате желал засвидетельствовать почтение новым королеве и принцессе. Увы, но морской путь к островам Миррдаэн девочка не помнила из-за лихорадки, а пришла в себя она уже в стенах Солёной скалы, замка Русвортов. Эдвальд щедро наградил придворных лекарей своего тестя и, переждав зиму, королевский кортеж отплыл со свитой к западному берегу Энгаты.

Вернувшись в Чёрный замок, Мерайя спросила отца, можно ли ей вернуться «домой, в Одерхолд», на что тот ответил ей, что теперь её дом здесь, а в туда она может возвращаться на зиму.

В жизни девочки поменялось практически всё. Подруги детства, дочери придворных, остались в Одерхолде, а с новыми она сходилась неохотно. К тому же она вошла в тот возраст, когда юной леди надлежало овладевать огромным множеством наук и навыков, в числе которых как шитьё, танцы, пение и игра на музыкальных инструментах, так и география, история и иностранные языки.

Последние давались Мерайе особенно непросто. Часто она отказывалась от уроков под предлогом головной боли или слабости, которые со временем научилась изображать в совершенстве и могла побледнеть буквально в мгновение ока по одному лишь велению мысли. Придворные же, зная о тяжёлой болезни, что принцесса перенесла в детстве, не смели спорить и покорно удалялись.

Тилль, наблюдавший за этим, всегда только усмехался, как ловко у неё получалось дурить учителей. Чаще всего принцесса проделывала такое, когда занятие проходило в саду, чтобы просто погулять. Тогда шут, дождавшись, пока скроется раздосадованный учитель выдавал себя и предлагал принцессе пирожное, украдкой стянутое с кухни, тихонько играл на лютне, флейте или ходил на руках. Мерайя воспринимала его как милого чудака, который всегда появляется кстати, что и было нужно шуту. И, что было особенно важно, даже не подозревала, что за ней тут и там наблюдает пара внимательных глаз и не менее внимательных ушей.

Вот и теперь Тилль отправился не куда-нибудь, а в королевский сад, утопающий в цветах и ароматах. Шут наизусть знал расписание занятий принцессы. Прежде в это время она занималась эльфийским, но придворный маг Рейквин вот уже месяц как уехал из замка, поэтому сейчас ей предстоял урок ригенского.

Карлик притаился за живой изгородью из густого плюща и стал наблюдать. Забавно, насколько принцесса изменилась за эти годы. Из болезненной девочки она превратилась в милую девушку шестнадцати лет, унаследовавшую от матери лишь шелковистые волосы цвета осеннего клёна. В остальном же, по словам короля, принцесса походила на его покойную сестру, и, если эти слова были правдивы, то Тиллю охотно верилось в молву о красоте былой королевы.

Мерайя была одета в платье цветом точь-в-точь как небо сегодняшним ясным весенним днём, а из волос, тщательно собранных в плотную причёску по бокам головы, как всегда, торчал спадающий на висок локон, который девушка то и дело накручивала на палец в минуты волнения и раздумий. Иногда, впрочем, вместо этого она крутила на пальце золотой перстень, который ей подарили на десятилетние именины и который едва ли не каждый год приходилось отдавать ювелиру, чтобы тот подгонял украшение под быстро растущую руку девушки.

Принцесса и теперь теребила перстень пальцами другой руки, со скучающим видом опираясь плечом на деревянную ограду беседки, а седовласый учитель с острым носом, на котором едва держались очки, задавал ей вопросы, то и дело сверяясь с толстой книгой в переплёте из чёрной кожи.

Учитель, судя по говору, был уроженцем Ригена, и Тилль видел его впервые. С одной стороны неудивительно, что носитель сумеет лучше разъяснить тонкости родного языка. С другой же это показалось шуту странным, ведь его величество питал особую и вполне объяснимую неприязнь к имперцам. Прежде он даже не допускал их ко двору, а теперь уроки не только стали вдвое чаще, но и его дочь учит самый настоящий ригенец?

Тилль не мог не заметить, насколько изменились привычки короля в последние пару лет. Он стал буквально другим человеком, мрачным и подозрительным, но в то же время ужасно внушаемым. Шут не раз замечал, как в минуты замешательства его величество был склонен соглашаться с чужим мнением. Быть может, и теперь кто-то надоумил его, что принцессе необходимо углублённое изучение языка Ригенской империи?

— Итак, ваше высочество, — старик поправил очки и прокашлялся, — раз уж магистр Илберн обучил вас основам, мы можем перейти к новой теме. Глаголы долженствования. Да будет вам известно, что в ригенском языке слово «должен» выражается двумя способами…

Имперец указал узловатым пальцем в страницу книги и продолжил:

— Глаголы «muessen» и «sollen» сходны по значению, однако между ними есть значительное отличие, ведь первый обозначает нечто, вызванное чувством долга или собственным желанием, а второе относится, скорее, к исполнению некой посторонней воли. Взять, к примеру, фразу «принцесса должна выйти замуж». Какой из глаголов выберет ваше высочество?

Принцесса со вздохом ткнула пальчиком в бумагу, и на лице имперца появилась снисходительная улыбка.

— Ваше высочество, должно быть, ошибается, — мягко сказал он. — Согласно правилам, здесь следует применить глагол muessen, чтобы получилось die Prinzessin muss heiraten…

— Но если желание о замужестве исходит не от самой принцессы, то будет именно sollen, — скучающим голосом произнесла Мерайя.

— Простите, ваше высочество, но, полагаю, книга описывает некую абстракцию, и делает это исключительно в целях продемонстрировать…

— Продемонстрировать, что каждая принцесса спит и видит, как бы поскорее выскочить замуж? Если ваша книга говорит о всех принцессах разом, то эта книга дурацкая.

— При всём уважении, ваше высочество, — воскликнул старик, поправив очки, — это лучшее пособие по изучению ригенского языка, не говоря уже о том, что я потратил многие годы, составляя и дорабатывая его! По этой книге я обучал леди Мирану Рейнар, юного Тибальта Майвена и даже его императорское высочество, принца Гюнтера Эркенвальда, который когда-нибудь станет императором Ригена!

— Да хоть чёрта лысого! — топнула ногой принцесса, и Тилль с трудом сдержал смешок, прикрыв рот ладонью. Он сам украдкой научил её высочество этому ругательству, и теперь испытывал гордость за то, что она сумела столь метко его применить.

— Вы не желаете продолжать урок, ваше высочество? — строго спросил имперец, вставая с места. — В таком случае я буду вынужден доложить об этом королеве.

— Желаю, — вдруг смущённо проговорила Мерайя. — Прошу прощения, не знаю, что на меня нашло. Моё поведение недостойно. Если вам угодно, чтобы принцесса в книге искренне желала выйти замуж, пусть так.

Тилль наблюдал за этим с удивлением. В девушке будто вспыхнуло пламя, которое тут же окатили из ушата, оставив лишь едва тлеющие угли, шипящие от бессилия. Имперец повеселел. Ученица успешно справлялась с заданиями, но только шут отчётливо видел, каких трудов ей стоило изображать интерес: кожа на пальце вокруг кольца натёрлась до красноты, и всё же принцесса продолжала улыбаться и послушно отвечать на вопросы. Неужели так подействовало на неё одно лишь упоминание королевы? Прежде такого не случалось.

Впрочем, стоило карлику оглядеться, как он сам ответил на свой вопрос. Взглянув на галерею, нависавшую над садом, он успел заметить рыжие волосы и край зелёного платья, а вскоре и услышал шаги их обладательницы.

Королева Мередит одна из немногих при дворе не выказывала к шуту ни симпатии, ни злобы, предпочитая его просто не замечать. Самое большее, на что Тилль мог рассчитывать, — это мимолётный безразличный взгляд, будто бы королева считала шута недостойным даже малой толики своего презрения.

В народе королева слыла как самой прекрасной женщиной на свете, так и самой большой в мире стервой, и за последние годы Тилль убедился, насколько правдивы обе эти оценки. Первое время пребывания в замке он пытался развеселить или хотя бы задеть её самыми разнообразными выходками. Разумеется, поступать с королевой так же, как с остальными придворными, он права не имел, вместо этого отыгрываясь на тех, к кому Мередит испытывала симпатию или неприязнь. Но ничто из этого не привело ни к какой реакции, кроме того самого взгляда полного безразличия.

Лишь однажды шут добился желаемого. Как-то он сказал Тоби, знакомому поварёнку из замковой кухни, что королева настолько холодна, что он порой удивлялся, как его величество вообще смог зачать с ней дочь и ничего себе не отморозить. Тоби хохотал взахлёб и через несколько дней об этой шутке знал весь замок. А потом Тилль узнал, что во время очередного похода на рынок поварёнка жестоко избили, ограбили и отрезали ему язык. Конечно, это могло быть совпадением, мало ли что происходит в большом городе, если бы следующим утром шут не обнаружил перед дверью своих покоев окровавленный шёлковый свёрток. Развернув его, Тилль увидел кусок мяса, в котором с ужасом узнал человеческий язык, а в пропитанной кровью ткани — шёлковый платок королевы. С тех пор все шутки карлика о её величестве не уходили дальше его собственных мыслей.

Королева Мередит неспешно шагала, сложив вместе плотно обтянутые рукавами руки, а подол платья позади неё скользил зелёными волнами. Шёлковый пояс с золотой пряжкой стягивал изящную талию, а тонкая золотая диадема с холодными каплями изумрудов скрепляла разделённые на пряди волосы цвета закатного солнца. У неё было лицо женщины, чья красота совсем недавно преодолела свою наивысшую точку и теперь медленно, но неотвратимо угасала, однако даже теперь лишь безумец не признал бы её прекраснейшей из обитательниц Чёрного замка.

Обычно её сопровождали или фрейлины, или личные стражники дома Русвортов, или и те, и другие, но на сей раз королева вышла в сад одна. Когда она остановилась у беседки, старик-имперец вскочил с места так резво, будто внезапно помолодел на полсотни лет.

— Приветствую, ваше величество, мы как раз заканчиваем урок, — проговорил он, вложив, наверное, всё подобострастие, на которое был способен. — Смею заметить, ваша дочь проявляет завидное умение в овладении ригенским языком. Если вам угодно присутствовать…

— На сегодня урок окончен, — ответила королева. — Оставьте нас, мастер Виттенберг.

Старик хотел было сказать что-то ещё, но вместо этого почтительно склонил голову и поспешил удалиться, едва не забыв на столе книгу. Королева проводила его взглядом и опустилась на скамью беседки рядом с принцессой.

— Ты всё видела, матушка? — тихо спросила принцесса.

— Видела и слышала. Не помню, чтобы тебе нанимали учителя сквернословия.

— Я услышала это по пути в храм на прошлой неделе! — тут же нашлась Мерайя. — Экипаж ехал мимо лавки, и кто-то бранил лавочника за несвежую рыбу. «Чёрта лысого я у тебя куплю, а не угря!» — так оно и было.

Тилль восхищённо усмехнулся про себя: так ловко врать он принцессу не учил.

— Пусть так, — вздохнула королева, — но принцессе не пристало выражаться, как портовой девке…

Шут еле слышно хихикнул от мысли, откуда её величеству известно, как выражаются портовые девки, и он больно ущипнул себя за нос, чтобы сбить смешок. Выдавать себя было нельзя.

—…и мне больше интересно, что именно вызвало у тебя такое негодование?

Мерайя молчала, отведя глаза, но всё-таки сдалась под выжидающим взглядом королевы.

— Матушка… — неуверенно начала принцесса, — Обязательно ли принцессе выходить замуж?

— Но как же иначе ты родишь дитя? — не было похоже, что этот вопрос удивил королеву. — Всякая добродетельная девушка должна сочетаться браком пред ликом богов и людей.

— Да, я помню, матушка Фрида часто читала мне «Триединый путь». В качестве наказания.

— Эта книга — проводник божественной мудрости. Бесценный дар богов смертным, переданный через святого Готфрида, — возразила королева и добавила с лёгкой улыбкой: — Но написана так нудно, что я в своё время её тоже терпеть не могла.

Мерайя хихикнула и перестала терзать перстень.

— Но разве в этом единственное предназначение принцессы? Рожать мужу детей?

— Быть матерью — счастье. Когда ты родилась, не было на свете женщины счастливее меня…

— У Алибет, служанки, что меняет мне простыни, семеро детей, — перебила принцесса. — Она совсем не выглядит счастливой, скорее, усталой и растолстевшей. А однажды, когда у неё заболела спина, она вполголоса кляла за это собственных дочерей.

— Уверяю, дорогая моя, с тобой такого не случится. К твоим услугам лучшие лекари и повара мира. К тому же, тебе вовсе не придётся менять простыни и надрывать спину. Да и семерых детей от тебя не требуется. Достаточно будет, если ты подаришь мужу нескольких здоровых сыновей.

— Значит, всё-таки в этом моё предназначение? Рожать сыновей? — печально вздохнула принцесса. — Мне просто хочется… Хочется быть счастливой. По-настоящему счастливой.

Королева улыбнулась и придвинулась ближе к дочери, приобняв её за худенькие плечи, а обычно беспощадный взгляд её тёмных зелёных глаз сделался вдруг удивительно мягким. Тилль настолько редко видел подобные эмоции на лице королевы, что эта улыбка показалась чем-то неправильным

— Пойми, Мерайя, наш мир полон зла и опасностей, и лишь принцессы ограждены почти от всех них, поэтому они самые счастливые девушки в мире. Отцы берегут их, как зеницу ока; менестрели слагают песни об их красоте, а рыцари посвящают им победы. Помнишь турнир в честь твоих именин в десять лет? Сир Болдвин Гримвуд выбил сира Оуэна Мэйса из седла и…

— И объявил на всё ристалище, что посвящает эту победу мне, — Мерайя закончила фразу за мать. — Боги! В тот момент я думала, мои щёки сгорят от смущения. Он же был совсем старик, а ты велела мне бросить ему тот венок с ленточками.

— Так уж устроены мужчины: они будут делать для тебя всё до тех пор, пока думают, что могут что-нибудь от тебя получить. Так, например, можно выменять благосклонность на преданность, улыбку и обходительность на помощь в трудный час, а уж если ты подаришь мужчине сына, то он даст тебе всё, что угодно. Разумеется, в пределах его возможностей. Именно поэтому мы с отцом стремимся выбрать для тебя подходящую партию. Того, кто сможет дать тебе всё, о чём ты мечтаешь.

Но королеве было невдомёк о чём действительно мечтает её дочь. Иногда во время уроков истории верховный книжник, магистр Илберн, заводил речь о выдающихся женщинах: о королеве Лире Рейнар, что укрощала драконов; о леди Ангасте, которая, встав во главе войска, отбила возлюбленного, захваченного в плен эльфами, или, наконец, о Кэйлинн Русворт, её дальней родственнице, что в молодости получила прозвище «Королева пиратов», прошла через множество приключений и сумела дожить до девяноста девяти лет. Такие истории Мерайя слушала, затаив дыхание, с восхищением и блеском в глазах.

Сейчас же, хоть девушка и улыбалась, слушая слова матери, но её взгляд был печален. Да, принцесса действительно превосходно научилась изображать интерес, и лишь тот, кто постоянно и внимательно наблюдал за ней, мог понять, что на самом деле таится в её маленьком сердечке.

— Почему же тогда ты не родила отцу сына? — спросила принцесса, и королева ответила незамедлительно, будто ожидала такой вопрос.

— Такова воля богов, дитя моё.

* * *

Королева поцеловала дочь в лоб на прощание и покинула сад. По пути она повстречала верховного книжника, спешившего на урок к принцессе, и перекинулась с ним парой ничего не значащих фраз. «Пухлощёкая свинья,» — подумала она, проводив его взглядом. Подобные краткие и, как правило, не слишком лестные прозвища у королевы Мередит были припасены почти для каждого жителя Чёрного замка. Верховный казначей Явос Таммарен был «седой крысой», сир Гильям Фолтрейн звался «псом с мёртвыми глазами», а многочисленные слуги и служанки, сновавшие по замку, вызывали у королевы мысли о мышах или назойливых насекомых.

Карлик-шут же был для неё не более, чем мелкой уродливой собачонкой. Она едва ли считала его человеческим существом и просто смирилась с тем, что Эдвальд отчего-то считал его выходки забавными.

Не было у неё прозвища лишь для одного человека, и именно его она дожидалась в своих покоях, глядя, как солнце прячется за горизонтом. Король, наверное, полагал, что оказал услугу, поселив её здесь, ведь закатное солнце должно было скрашивать тоску по дому. Вот только Мередит никогда не скучала ни по островам Миррдаэн, ни по морю, ни по закату. Даже покинув промозглый замок, где она родилась и провела первые восемнадцать лет жизни, королева никак не могла согреться. Не помогали ни горячие ванны, ни разогретое вино, ни шерстяные платья, ни даже супружеская постель, которую в последние годы супруг вовсе перестал делить с ней.

«Боюсь, я ничем не могу вам помочь. Похоже, вы привезли с собой холод своей родины,» — беззлобно сказал верховный книжник, за что и получил своё прозвище. Она нередко ловила себя на мысли, что завидует его вечно покрытому испариной лбу. Её раздражало, что этот болван смеет потеть, когда она, королева, дрожит от холода…

Она поёжилась от порыва ветра, неожиданно ворвавшегося в окно и, наконец, услышала звук открывающейся двери. Гость вошёл без стука. Он знал, что его ждут, и беспрепятственно прошёл мимо стражей дома Русвортов, беспрекословно верных лишь королеве.

— Добрый вечер, ваше величество, — проговорил гость, осторожно закрыв за собой дверь. — Прошу прощения, что заставил ждать. Ваш муж…

— Исповедь выдалась непростой, ваше преосвященство? — перебила его королева и обернулась.

Велерен, епископ Энгатара и личный исповедник короля, стоял у входа в просторном белом облачении, на котором серебряной нитью были вышиты символы Триединства, круги в треугольниках. Такой же символ, но запечатлённый в металле, венчал епископский посох. Хоть Велерен и разменял шестой десяток, но его возраст можно было угадать только когда лицо приобретало усталое выражение. И сейчас оно было именно таким.

— Когда исповедь подошла к концу, его величество прихлопнул комара на щеке и невероятно расстроился. Дрожащими руками он собрал то, что осталось от насекомого и попросил это похоронить. Даже потребовал прочитать молитву, чтобы «несчастная душа обрела покой».

— На какой день назначены похороны? — усмехнулась королева. — Уверена, на кладбище святого Беренгара найдётся место для крохотной могилы.

— Вижу, вы в прекрасном расположении духа, ваше величество, — губы епископа тронула слабая улыбка, — тем неприятнее будет весть, что я вам принёс.

— Только не говорите, что Эдвальд вновь хочет, чтобы я сопровождала его на всенощном бдении?

— Нет, дело несколько в другом. Помните, вы велели мне внушить королю отправить сира Дэйна Кавигера в Моирвен?

— И вы говорили, что Эдвальд вам внял. Он передумал?

— Не совсем. Сегодня королевской аудиенции удостоилась юная особа из Ригена, а сопровождал её некий Таринор, наёмник, что, по словам его величества, спас ему жизнь в годы восстания. В тот самый день, когда он… — епископ запнулся, подбирая слова, — получил увечье.

— Продолжайте, ваше преосвященство, — холодно сказала королева.

— Его величество поговорил с этим наёмником наедине и в ходе разговора пожелал отправить в Моирвен его вместо сира Дэйна.

— Чёрт бы его побрал…

Королева отвернулась к окну и окинула взглядом расстилающийся внизу город. Уличные фонари и окна домов то тут, то там вспыхивали крошечными огоньками, словно звёзды на темнеющем вечернем небе. Мередит вздрогнула и потёрла плечи холодными ладонями.

— Эдвальд говорит, в последнее время его всё чаще посещают видения. Кто знает, может, с королём во сне действительно говорят боги? — усмехнулся епископ.

— Я бы поверила в это, если бы не знала, что именно вызывает эти видения. К слову, боюсь, указанную вами дозу придётся увеличить. Он всё чаще отказывается от еды, а вчера Кавигер едва не заметил, как служанка подливает средство в вино. Рано или поздно сир командующий может начать что-то подозревать, и сомневаюсь, что он поверит, будто это лекарство от мигрени.

— Однако король отмечает, что мигрени стали мучить его гораздо реже, — улыбнулся епископ. — Но увеличивать дозу не стоит. Мы ведь не хотим, чтобы его величество заболел или, чего хуже, умер прежде срока. Проблески былого упрямства — не более чем вспышки пламени в затухающем костре. Всё должно быть рассчитано точно, если вы всё ещё желаете осуществить задуманное.

— Больше всего на свете, ваше преосвященство. Больше всего на свете.

— В таком случае, всё идёт по плану. Эдвальд всё больше и больше полагается на мои слова, и я в одном шаге от облачения патриарха. Вы получили ответ от ригенского императора?

— На днях. Он одобрил помолвку Мерайи с его внуком Альбертом и предложил сыграть свадьбу осенью. Как считаете, успеем ли мы обработать Эдвальда в достаточной мере?

— Вспомните, с какой ненавистью его величество относился к имперцам прежде, а теперь он одобрил учителя ригенского языка для своей дочери. Думаю, к осени он будет совершенно безвольным. Знаете, я нахожу некий символизм в том, что на троне Энгаты вновь будут сидеть Альберт Эркенвальд и Мерайя Одеринг.

— Император Густав тоже нашёл это совпадение забавным, — заметила королева. — Я почти завидую своей дочери. У неё будет всё, чего она пожелает…

— Вы ещё не думали, чем займётесь после?

— Уж точно не вернусь в отчий дом. После того, как на земли Энгаты придут мир и процветание, а мой муж тихо скончается в своей постели, я отправлюсь в долину Авенто, что в Акканте.

— Но почему туда?

— Там находится монастырь Скорбящих святых, где я, безутешная вдова, и проведу остаток дней. По крайней мере, так скажу отцу. На самом же деле из тех краёв родом моё любимое вино. Куплю виллу и проведу счастливую жизнь под тёплым солнцем в окружении красивых мужчин.

— И вы всецело этого заслуживаете, ваше величество. К слову, позвольте узнать, подействовал ли тот отвар, что вы просили?

— Полагаю, что да, ваше преосвященство, — королева погладила себя по плоскому животу. — Ваши средства как всегда действенны, хоть и отвратительны на вкус.

— Никогда не думал, что дружба с главой гильдии алхимиков может быть столь полезной.

— К счастью, Эдвальд всё реже разделяет со мной ложе, и, быть может, вскоре мне не придётся пить эту гадость. С прошлого раза минуло уже больше месяца, и надеюсь, что он был последним.

— А если вы понесёте от одного из тех загорелых аккантийцев?

Королева замолчала и задумалась. Бросив взгляд на позолоченное зеркало, украшенное изумрудами по кругу, она оглядела себя и печально вздохнула.

— Ваше преосвященство, может ли ваш друг сделать средство, которое раз и навсегда избавит меня от сомнительного счастья материнства?

— Неужели вы…

— Я долго размышляла об этом и пришла к мысли, что одного ребёнка с меня довольно. Боги жестоки. Они не только возложили продолжение рода людского на хрупкие женские плечи, но и сопроводили это изощрённой пыткой длиной в девять месяцев, во время которых дети высасывают из женщины красоту и молодость, а завершается всё, будто бы этого мало, ужасающей пыткой.

— Помогая вам избавляться от нежеланных детей, я и так беру на душу тяжкий грех, ваше величество, — нахмурился епископ.

Королева взглянула в окно и печально вздохнула.

— В последнее время мой муж всё чаще посещает замковую усыпальницу. И всё чаще посылает за мной, чтобы я его сопроводила.

— Его величество упоминает об этом на исповеди. Он иногда навещает сестру.

— И вот мы идём по длинному коридору, освещённому лампами, мимо каменных гробов, табличек с ригенскими именами: Густавы, Гюнтеры, Эдельберты… Потом Эдвальд останавливается у гроба, на котором написано «Мерайя Эркенвальд (Одеринг)», возлагает свежие цветы на гранитную плиту и долго стоит, глядя на высеченное из камня лицо своей сестры, что украшает стену над гробом. Иногда он молчит, иногда еле слышно плачет и просит за что-то прощения. Всё это время я нахожусь позади. Знаете, о чём я думаю в такие моменты?

Епископ ответил лишь вопросительным взглядом.

— Если моя жизнь оборвётся прежде жизни Эдвальда, едва ли он станет посещать мою могилу так же часто. Мне всегда было жаль его сестру. Несчастная девушка с несчастной судьбой. На долю Мерайи Одеринг выпало столько ужасов, что я содрогаюсь от одной мысли когда-нибудь разделить её участь.

— Понимаю, ваше величество, — кивнул епископ. — Я спрошу у мастера Геллуса, что можно сделать.

— Благодарю вас, — улыбнулась королева. — Полагаю, на этом нашу сегодняшнюю встречу можно закончить, к тому же меня уже клонит в сон.

— Усталость естественна, ваше величество. Едва ли кто-то из королев сделал в своё время столько для процветания государства, сколько делаете вы.

— Мы оба, ваше преосвященство. И да воздастся нам по делам нашим.

Глава 15

Путешествие до Вальморы прошло для Грегориона спокойно, хоть то и дело омрачалось приступами морской болезни. Финн откровенно посмеивался над инквизитором, приговаривая, что как бы ни был силён преснокровный, море ему всё же не по зубам. Корваллан же подобного вслух не говорил, но глядя на его лицо, инквизитор понимал, что он полностью согласен с одноглазым лоцманом.

Судно эльфа носило имя «Морской гуляка» и название это как нельзя лучше подходило к характеру капитана. В свободную минуту, а у эльфа таких минут было немало, ибо матросы прекрасно знали свою работу, он с удовольствием рассказывал о своих похождениях, морских и портовых. И спроси кто у инквизитора, чем живёт капитан Корваллан, он не решился бы рассказать и половины из услышанного. В свете заходящего солнца порт Вальморы окрашивался рыжим цветом, а вершины горной гряды вдалеке казались объятыми пламенем.

— Вот поэтому Морант и называют Закатным островом, — капитан подошёл к инквизитору, стоявшему у носа корабля. — Это имя дали ему эльфы ещё чёрт знает когда. Всё-таки, не лишены были мои предки чувства прекрасного.

— Они были мудры, — коротко ответил Грегорион.

— Ещё как. А вот я куда проще, — вздохнул Корваллан и продолжил уже нараспев. — Мне б только ром в бутылке был, да дев прелестных громкий смех.

— Это и есть академия? — инквизитор указал на остроконечные шпили вдали.

— Именно. Магическая академия Вальморы. Собственно, из-за неё это место зовётся городом магов. Хотя по мне так обычный городишко, разве только чудаков в халатах побольше, чем в прочих. И пожары случаются почаще, это уже огненным колдунам спасибо. Да, кстати, вы знаете, как пройти в Академию, господин инквизитор?

— Думаю, найду путь.

— Слушайте, это вам не порт Хельмара, здесь чревато спрашивать дорогу вот так у первого встречного. К тому же, Хельдерик поручил мне доставить вас в Академию, а значит, Финн будет вам провожатым.

— Чего-чего? — лоцман вынырнул из-за спины капитана. — Я что-то пропустил?

— Не делай вид, что не подслушивал и не знаешь, о чём идёт речь, пройдоха. Отведёшь нашего долговязого приятеля к воротам Академии. Это, — эльф извлёк из-за пазухи тот самый цилиндрик, — будет вашим пропуском, инквизитор. Церковь здесь хоть и не привечают, но всё же с ней считаются, зная, как тесно она связана с короной. И пусть за глаза маги говорят что угодно, но вас они проводят всюду и покажут всё, что попросите, от трапезных до отхожих мест. «Гуляка» будет ждать вас в порту ровно сутки. Если не вернётесь за это время, — эльф сделал паузу и улыбнулся. — В общем, не думаю, что нам придётся обдумывать этот вариант развития событий.

Причалив, с судна спустили мостик, и нога инквизитора впервые в жизни ступила на землю Закатного острова. Финн повёл его через порт, но в процессе решил, что неплохо бы промочить горло, ведь на «Морском гуляке», вопреки названию, действовал железный сухой закон, и в этом отношении Корваллан был беспощаден даже по отношению к самому себе. Увидев заведение под вывеской с намалёванным пузатым драконом, лоцман, недолго думая, принял решение забежать, «буквально на минуту».

Внутри трактир был плотно набит людьми. Трактирщика на месте не было — судя по выжидающему виду сидящих у стойки матросов, он отправился в погреб. И в самом деле, вскоре из-за дверцы вынырнула худощавая фигура с грузом бутылок на плече. Коротко стриженные русые волосы никак не скрывали острые уши трактирщика, а его щетина грозила через несколько дней превратиться в бороду.

— Ишь ты, и тут эльфы, — усмехнулся лоцман, приближаясь к бару. — Глядишь, выживут они нас из этих земель, господин Нокс. Придётся учиться жить в лесах, да лопухом от комарья отмахиваться. Трактирщик! А плесни-ка нам чего на свой вкус, чем обычно здесь потчуют.

— Коггенпортский эль, местное вино. — устало проговорил эльф.

Выдавив из себя улыбку, он придвинул матросам кружки, взял деньги и облокотился на барную стойку:

— Две кружки, я полагаю?

— Мой приятель не пьёт, — широко и ехидно ухмыльнулся Финн, — а вот я, пожалуй, кружечку коггенпортского опрокину. Чесслово, господин инквизитор, в горле пересохло. С самого Хельмара ни капли, а припрятать выпивку на судне — себе дороже: Корваллан лютует. Раз меня пьяного в трюме на воде и сухарях продержал, покуда на берег не сошли. Сам был виноват, каюсь. Мы тогда, кажется, в Акканту путь держали, так я там чуть к небесной гавани не причалил. Уж девы морские привиделись, звали меня за собой. Да только я не такой дурак. Откуда им в трюме-то взяться? Ну, за Море и капитана Корваллана!

Грегориону ещё на корабле рассказали об этой старой традиции: первую кружку на берегу моряк должен выпивать за морского бога, а вторую за своего капитана. Но раз уж, лоцман ограничился одной, тосты пришлось совместить. Сердечно поблагодарив эльфа-трактирщика, Финн бодрой походкой направился к выходу. Всю дорогу до Академии лоцман нахваливал местный воздух.

— На островах дух такой, — Финн шумно вдохнул носом. — До костей пробирает. Будто самим морем дышишь. Солёный, холодный, густой. Ей богу, эти маги знали, где селиться. Я б и сам тут осел, да только колдунов недолюбливаю. Один из них увёл у меня бабу в Коггенпорте, сволочь бородатая. Ну да ладно, кто старое помянет, тому глаз вон, а я такой роскоши себе позволить не могу.

Лоцман подмигнул Грегориону единственным целым глазом и громко засмеялся.

Проходя мимо самых разных людей из самых разных концов земли, инквизитор думал, как же, всё-таки, велик мир. Его собственное давнее путешествие в Ригенскую империю было теперь чем-то далёким, словно нереальным. Долгое время его миром был столичный храм Троих, город и окрестные поселения. В общем-то, на жизнь Грегорион не жаловался, но только сейчас в его голове появились мысли, что, возможно, служба в инквизиции — это не единственный доступный ему жизненный путь. В памяти всплыло лицо Марты. И вдруг Грегориону пришло в голову, что эта милая девушка и есть та причина, по которой он столь долгое время прозябал на одном месте, и это место казалось ему, в общем-то, сносным. И он понял, что, не будь Марты, церковные будни быстро бы ему опротивели. По возвращении нужно сказать ей обо всём, что лежит на душе. И уехать. Да, уехать подальше, возможно даже в Риген, выбрать имперскую провинцию поспокойнее, где можно провести остаток дней. И вырастить детей. Грегорион впервые за многие годы задумался о семье и детях, а ведь он был уже не молод. Особенно для инквизитора. В памяти вновь мелькнула страшная поговорка: «Редкий инквизитор доживает до старости, но каждый доживает до седин».

Высокие решетчатые врата не могли не внушать уважения к создавшим их мастерам. Символ Академии, окружённый изображениями магов, сцен магических битв и стихийных заклинаний, воплощённые в металле, завораживали и притягивали взгляд. Остановившись, и оглядев всю композицию, Финн восхищённо выругался.

Сразу же после этого с одной из башенок, высившихся по обе стороны от ворот, выглянул старик в серебристом балахоне. Увидев его, инквизитор решил, что он спустится по лестнице, однако тот, к изумлению, просто спрыгнул вниз. Но вместо того, чтобы переломать себе ноги о брусчатку, старик взмахнул руками, и инквизитора вместе с лоцманом обдало порывом ветра. Воздушный поток, подхвативший травинки и немного дорожной пыли, смягчил падение настолько, что маг мягко опустился на землю возле Грегориона.

— Добро пожаловать в Академию Вальморы, — радушно произнёс старик. — Вы пришли навестить одного из учеников?

— Я здесь по поручению Патриарха Хельдерика, — инквизитор продемонстрировал цилиндрик с эмблемой церкви. — Для инспекции.

— О! — старик изменился в лице, округлив глаза. — Дело серьёзное, но не помню, чтобы заместитель Леврайд предупреждала меня об этом.

— Вы не пропустите меня?

— Что вы, разумеется, пропустим. Но о вашем прибытии будет доложено заместителю архимага, — сказав это, маг поспешно достал из складок балахона ключ с прикреплённой к него тонкой металлической цепочкой и направился к тяжёлому замку, скреплявшему створки ворот.

Финн пожелал удачи и сказал, что возвращается на корабль. С этого момента инквизитор оказался совершенно один в месте полном волшебников, которые, очевидно, были ему не рады. Проходя по холлу, он ловил на себе взгляды, полные недоумения, подозрений и откровенной злобы. Ни для кого не было секретом, что именно церкви Академия обязана своему теперешнему изолированному положению. После восстания Моршада многие лорды были готовы избавиться от магов навсегда, к чему их и подталкивали священники. Если бы не Архимагистр Геллерт, Энгата совсем лишилась бы волшебников.

Многие называли Морант «краем света», и для жителей Энгаты Закатный остров вполне подходил на эту роль. Во всяком случае, ни один из мореплавателей, отправившихся дальше на запад, ещё не обнаружил большой земли. Теперь, спустя много лет после отделения от Хельмгарда, Академия гордилась своей формальной независимостью от королевства и очень не любила вмешательства в её внутренние дела. В особенности со стороны церкви. Разумеется, в стенах Академии никто бы не позволил практиковать некромантию или демонологию, но не из-за церковного запрета, а по причине внутренних академических правил. Впрочем, и к ним церковь приложила руку ещё в те времена, когда волшебников обучали на континенте. Однако Год чёрных костей показал, что правила эти не особенно соблюдались.

Маг в серебристой одежде привёл Грегориона на третий этаж к одному из кабинетов, на двери которого висела деревянная табличка «Беата Леврайд, заместитель архимага Вингевельда». Старик приоткрыл дверь, проскользнул внутрь и, не пробыв там и полминуты, жестом пригласил инквизитора войти.

Заместителем оказалась юная девушка невысокого роста. Она стояла у окна спиной к вошедшим. Её голубое платье с кожаным поясом показалось инквизитору излишне свободным, так как не скрывало плеч и рук, но, похоже, магам была свойственна подобная вольность в одежде. Изящные руки, сцепленные за спиной, покрывали белые перчатки, а в длинных светлых, почти белых, волосах виднелась серебряная брошь с голубым камнем. Когда девушка повернулась, Грегорион увидел её голубые глаза, от взгляда которых ему показалось, что в комнате слишком прохладно.

— Приветствую, инквизитор, — заговорила она учтивым спокойным голосом. — Чем мы обязаны столь неожиданному визиту представителя церкви?

— Для начала, я собирался просто осмотреть учебные классы и комнаты преподавателей, — ответил Грегорион.

— Сожалею, но правила Академии запрещают посторонним находиться в её стенах без сопровождения.

— Вы сопроводите меня?

— Нет, что вы, — губы Беаты Леврайд тронула едва заметная улыбка. — Мельгиор проводит вас, — она перевела взгляд на старика, что привёл инквизитора. — Полагаю, вы не откажетесь послужить провожатым для нашего гостя, магистр.

— Для меня это честь, госпожа Леврайд, — маг почтительно склонил голову. — К тому же, я порядком засиделся в этой башне.

— Прекрасно. В таком случае не смею более вас задерживать, инквизитор, — Грегорион почувствовал приказной тон в этой нарочито вежливой, но будто прогоняющей фразе, с таким холодом она была произнесена.

Следующие пару часов старый Мельгиор увлечённо водил инквизитора по этажам, лестницам и кабинетам Акалемии, попутно рассказывая о её прошлом. Удивительно, как его память вмещала всю её историю от основания колдовской школы Хельмом Буревестником до Архимага Вингевельда, нынешнего руководителя заведения. Грегорион также узнал о том, что сейчас факультеты воды и воздуха находятся на особом счету, ведь архимаг Вингевельд, будучи магом стихии воды, сумел изучить также добавить к ней элементы искусства управления воздухом.

— И это значит, что он стал ледяным волшебником! — с гордостью сказал маг. — Подумать только, сразу две стихии! У меня ушли многие годы на овладение одним лишь воздухом, а Вингевельд — талант, сумевший обуздать силу льда!

— Значит, остальные факультеты теперь не в чести? — спросил инквизитор, ощутив странный интерес к темам, которые служителя церкви интересовать не должны.

— Как бы сказать, — вздохнул старик. — Факультеты воды и воздуха относятся к архимагу благосклоннее прочих, но вот земля, например, — стихия упрямая, а её адепты лишены гибкости ума. Декан земли Гвидбен так вообще открыто заявляла, что в гробу видала эти перемены

— Какие перемены?

— Архимаг многое изменил здесь. И изменил к лучшему, как мне кажется. В мою молодость студенты занимались лишь магией и ничем кроме. И теперь я не способен ни к чему, кроме волшбы, в мои-то годы. С подачи Архимага же появились светские занятия, изучение истории, законов. Не буду всё перечислять, да и не припомню всего, но, как мне недавно сказал Вилеон, декан факультета Воздуха, мой старый друг, нынешних студентов хоть на королевский трон усаживай. При лордских дворах нет такой науки, как теперь здесь, в Академии, так и с Хельмгардом сравняться недолго. Говорят, скоро здесь и не-маги обучаться смогут, хотя по мне так это ненужное дело. Иначе Академия будет уже не Академия вовсе…

— А огонь? — Грегориону показалось, что за время хождения по коридорам и залам студенты в оранжевых и красных одеждах встречались ему реже остальных.

— Огонь… — старик поморщился, словно это слово было ему неприятно. — Огненные маги — вечная головная боль для всех нас. Чтобы овладеть этой силой, нужно иметь стальную волю. Таким был, скажем, Арфарион, что был архимагом в годы моей молодости. То был человек старой закалки, старых нравов. Суровый, но справедливый, словно сам Хельм Буревестник воплотился в нём. Он был способен управлять той огромной силой, что струилась по его венам, и одновременно держать Академию под контролем. Нынешние же огненные маги… — старик оглянулся, словно опасаясь быть услышанным, хотя вокруг никого не было: они шли по совершенно пустому коридору. — Они сумасбродны, несдержанны. Дай им волю, спалят это место дотла. Радует хоть, что их становится меньше. Некоторые не доживают до конца обучения, многих отчисляют и лишают магии, но, что важнее, их просто перестали набирать, как я заметил. А недавно Маркуса Аронтила, декана огня, сослали на материк.

— Его сослал архимаг?

— Больше некому. Но вот зачем, не знаю. Я с ним не особенно общался, странный он тип. Часто сбегал в порт в один кабак, где, как говорят, напивался до чёртиков. И это, спрашивается, декан факультета Огня? Это, спрашивается, маг из Академии? Тьфу! А с десяток или чуть больше лет назад он притащил сюда мальчишку оборванца, как говорили, с талантом к магии. Ох и головной боли было с этим сорванцом! С ним не могли совладать. В том числе и потому, что за этим дьяволёнком всегда стоял Аронтил, выгораживал его. Я тогда был помоложе, работал в архивах, но наслышан о его выходках изрядно. Однажды поганец устроил пожар и спалил половину гостиной! Тогда-то терпение Архимага лопнуло, и он вышвырнул мальчишку. Но дело в том, что в день отчисления Аронтил взял в архивах одну вещь, посох «Бушующее пламя». По сути, безделица, экспонат музейный. Лежал в архиве годами, пылью покрывался, прямо как я, хе-хе. Взять-то он взял, а вот вернуть — до сих пор не вернул. Пяток лет уж минуло, а полка и поныне пустует. Я тот день хорошо помню, он горем убитый пришёл, мрачнее тучи. Ещё решил, помнится, что он снова с похмелья. Записал на него эту палку, а он что-то бубнил про «подарок ученику». Я так и понял, что это для того сорванца, а вот о том, что его отчисляют тогда не знал. А знал бы, ни за что не отдал, собственность Академии, как-никак. Так что уплыло «Бушующее пламя» куда-то вместе с мальчишкой. Я об этом сразу к Архимагу, а он и бровью не повёл, мол, мало ли у нас посохов.

— Эта вещь представляла ценность?

— Не сказать даже, что ценность. Стоил он не больше, чем дерево, из которого его сделали. В нём так никто и применения не нашёл, кроме как яблоки с ветвей сшибать. Так что прозвание своё он получил скорее, в шутку, за бесполезность. Кажется, кто-то из стародавних магов привёз эту палку из дальнего странствия как сувенир. Дело было так давно, что и записей об этом не осталось. Но всё же — собственность Академии должна оставаться в Академии. Не удивился бы, если б узнал, что Аронтила отправили посох искать. Поделом ему, пьянице.

Тем временем коридор приближался к концу. Старый маг успел провести Грегориона по всем четырём крыльям Академии, показать внутренний двор и учебные комнаты. Нигде чуткий глаз инквизитора не приметил ничего подозрительного, всюду царила обычная академическая рутина. Грегорион даже подумал, что, будь он знаком с обычаями магов лучше, ему было бы легче увидеть те странности или нарушения, найти которые он был послан. Его мысли прервал старик Мельгиор, остановившись перед массивной дубовой дверью с золотой табличкой.

— А это кабинет архимага Вингевельда. Здесь он работает и принимает посетителей. Разумеется, когда не в отъезде, а сейчас тут закрыто.

Внезапная мысль пронзила разум инквизитора. Он вспомнил, слова патриарха: «цель твоего визита — архимаг Вингевельд». А раз сам архимаг в отъезде, не лишним будет осмотреть его кабинет.

— Могу ли я войти? — поинтересовался инквизитор.

— Разумеется, нет, — Мельгиор выглядел изумлённым. — Никому не разрешается входить в покои архимага.

— Мне было поручено провести полную инспекцию. И покуда этот кабинет является частью Академии, я должен его увидеть.

— Но ведь запрещено, — колебался маг. — Не я придумывал эти правила, поймите.

— В таком случае это будет расценено как препятствование проведению инспекции. У Академии могут быть проблемы, когда сюда нагрянет два десятка моих коллег с целью обнюхать каждый угол.

Хоть Грегорион прекрасно осознавал, что никто не отправит на край света отряд инквизиторов, но в то же время и понимал, что без блефа здесь не обойтись. Поручение патриарха должно быть выполнено. К тому же, он рассуждал, что если скрывать нечего, то нечего и бояться.

— Хорошо, — с видимым неудовольствием проговорил волшебник. — Я спрошу у госпожи Леврайд дозволение впустить вас сюда. Ждите здесь.

С этими словами старик подпрыгнул и, подхваченный потоком воздуха, быстро понёсся по коридору прочь.

Инквизитор остался один на один с дверью. Золотая табличка поблескивала в свете настенных ламп, но в остальном дверь была самой обычной. Дерево с чуть ржавыми шляпками гвоздей, чёрное железное кольцо, служившее ручкой… Но замочной скважины, к удивлению инквизитора, не было. Или дверь не заперта, или замком служит колдовство, решил Грегорион. Или же она закрыта на засов изнутри, а архимаг покинул кабинет через окно. После того, как инквизитор увидел мага воздуха, без труда спрыгнувшего с привратной башни, эта версия не казалась ему такой уж невероятной.

В этот же момент ему подумалось, что ему, возможно, и в самом деле не позволят осмотреть эту комнату, сославшись на то, что архимаг магически запер дверь перед отъездом, и кроме него открыть её никто не в состоянии. А проверить это инквизитор не сможет никак. Останется лишь поверить на слово и вернуться в Энгатар ни с чем. Он уже представил, как говорит его святейшеству, что подвёл его, и как тот разочаровывается в инквизиторе. Нет, нельзя. В конце концов, он инквизитор церкви Троих, он имеет полное право находиться в любом из помещений Академии. Запрещать ему вход куда-либо просто неправомерно, а то, что для этого приходится спрашивать «разрешение» даже не у самого архимага — так и вовсе оскорбительно!

Переполненный возмущением инквизитор взялся за дверное кольцо. И тут же отдёрнул руку, ощутив пронизывающий холод, пробравший пальцы до самых костей. «Колдовство, — поморщился инквизитор, взглянув на ладонь, покрытую инеем. — Никогда с таким не сталкивался. Неужели маги научились придавать предметам волшебные свойства?» Этот мороз не был похож на зимнюю стужу, он проникал сразу глубоко в плоть, от него мгновенно сводило мышцы и ломило кости. Грегорион обмотал другую руку рукавом и изо всех сил потянул за кольцо, упёршись ногой. Теперь вытерпеть холод удалось на несколько мгновений дольше, но кольцо вновь пришлось выпустить. Рукав примёрз к металлу, и обледеневшая ткань порвалась, оставив на ручке промёрзший до белизны затвердевший лоскут, однако на этот раз дверь немного поддалась.

Она не выглядела чрезмерно тяжёлой, но, как подумал инквизитор, тяжести ей могла добавлять всё та же магия. Если бы можно было потянуть на себя дверь подольше, думал Грегорион, то её наверняка удалось бы открыть. Но здравый смысл подсказывал, что для этого ему придётся отморозить до черноты обе руки и извести на лоскуты всю одежду. Безвыходность ситуации злила инквизитора, и его рука по привычке легла на рукоять молота. И тут Грегориона осенило: Броннхильд! У молота достаточно длинная рукоять, её можно просунуть через кольцо. Этого должно хватить, чтобы открыть дверь настолько, чтобы можно было протиснуться внутрь. Оставалось надеяться, что проклятый холод не слишком быстро пройдёт по оружию. Хоть в металле молота и была доля отражающей магию серебряной стали, но с колдовством подобной силы инквизитор сталкивался впервые.

Как можно осторожнее он продел через кольцо рукоять, на которой тут же появился иней. Не теряя времени, Грегорион схватился руками за оба конца молота, упёрся ногой в стену и что есть сил потянул на себя. С утробным гулом дверь начала поддаваться. Молот задрожал, сопротивляясь магическому холоду. Увидев, как узоры на рукояти схватываются льдом, инквизитор принялся тянуть сильнее. В дверной проём уже можно было просунуть руку, но было необходимо открыть дверь настолько, чтобы не касаться её. В противном случае Грегорион рисковал застрять и замёрзнуть насмерть. Он переставал чувствовать руки, а молот дрожал всё сильнее. Чёртова дверь открывалась слишком медленно. Чувствуя, как холод начинает пронизывать всё тело, и увидев вырывающийся изо рта пар, Грегорион стиснул зубы и взмолился святому Вигилию.

И вот, когда проём был уже почти достаточным, что-то громко лязгнуло, а служитель церкви оказался на полу. Неужели кольцо не выдержало и оторвалось? Грегорион поднялся и взглянул на дверь. Кольцо было невредимо, но дверь открылась достаточно широко.

Неподалёку лежал кусок обледеневшей рукоятки Броннхильда, а у стены обнаружилась вторая часть молота, покрытая неровным слоем белого льда. Грегорион впустил было в сердце горечь утраты, но тут же осекся. Пусть молот, казавшийся несокрушимым, и уничтожен, но он, в конце концов, лишь инструмент, орудие. «Ты славно послужил мне, друг Броннхильд, — подумал Грегорион, — тебя обязательно перекуют, когда вернёмся домой».

Он попытался встать, но, опёршись на руку, тут же ощутил острую боль: ладони покрылись паутиной трещин, словно кожаные ремни суровой зимой. Из них сочилась кровь, но решимость инквизитора была по-прежнему крепка. Он поднялся на ноги и аккуратно боком прошёл через образовавшийся дверной проём

Каково же было разочарование Грегориона, когда внутри кабинета, куда он попал с таким трудом, не обнаружилось ничего примечательного. Чего ради было так надёжно запирать дверь? Самый обыкновенный рабочий кабинет, напоминавший даже приёмную залу патриарха Хельдерика. Кипа бумаг на столе, книжный шкаф с разнообразными фолиантами, кресло… Но что это укрыто холщовой тканью у стены напротив окна?

Грегорион сдёрнул тряпку и отошёл на шаг. Его взору предстала изрезанная узорами арка, сделанная не то из камня, не то из металла. В разъёмы по краям были вставлены синие и прозрачные кристаллы. Инквизитору уже водилось видеть подобные конструкции в логовах демонопоклонников, колдунов-самоучек и прочих отщепенцев от волшебного ремесла. И он мог поклясться, что эта конструкция являет собой не что иное, как попытку создания устойчивого портала.

Грегорион подошёл поближе к столу и разглядел клочок бумаги, торчащий из стопки книг. Вытащив его, инквизитор увидел, что это ни что иное, как вырванная страница. Грегорион поморщился и тяжело вздохнул. Для него книги всегда были великой ценностью, а их порча — ужасным кощунством. Но сейчас негодование переборол интерес к символам, выведенным на бумаге чернилами. Инквизитор нахмурился. Перевёрнутый треугольник, вписанный в круг, стрелы Шимаруна, гексаграммы метамировой связи и многие другие знаки, значения которых Грегорион не знал. Но и того, что было ему знакомо из книг, хватило, чтобы понять: архимаг Вингевельд если и не занимается, то, как минимум, интересуется некромантией.

От внезапного осознания инквизитора передёрнуло, а в душе его вспыхнул праведный гнев. Подобную мерзость надлежало искоренить самым безжалостным образом. Некромантия — преступление против самой жизни. Взгляд инквизитора задержался на небольшом настенном зеркале, откуда на него смотрело его собственное усталое лицо с нахмуренными бровями и сжатыми в линию губами. Но самое страшное было то, что гущу тёмных «медвежьих» волос у висков прорезали седые пряди. Грегорион выдернул пару волосков и повертел их в пальцах. Вот он и дожил до седин. Наверное, это из-за проклятой двери. Инквизитор до сих пор ощущал внутри холод, словно окруживший сердце ледяной оправой, но времени жалеть себя не было. Необходимо немедленно вернуться в Энгатар.

— Вижу, вам пришёлся по нраву кабинет архимага. Настолько, что вы решили самовольно проникнуть сюда.

Инквизитор обернулся. У двери стояла ни кто иная, как Беата Леврайд. На лице её была вежливая улыбка, но хищно сверкавшие глаза не оставляли сомнений в её истинных эмоциях.

— Удивительно, что вам удалось преодолеть защитное заклятье. Его автор — сам господин Вингевельд, мастер ледяной магии. Немногим волшебникам удаётся оставить в истории след, создав собственное заклинание… Однако перейдём к делу. Ваше пребывание в этой комнате крайне нежелательно, господин инквизитор.

— Я имею право находиться здесь, — ответил Грегорион. — Как уполномоченный церковью и лично патриархом Хельдериком.

— Патриарх Хельдерик имеет здесь столько же власти, сколько и вы. А вы её здесь не имеете вовсе. То, что вы выжили после преодоления защитных чар, конечно, вызывает некоторое уважение, но это не даёт вам ничего. К тому же, как я вижу, бесследно воздействие заклятия для вас не прошло, — добавила Беата Леврайд взглянула на волосы инквизитора.

— Как вы объясните это? — Грегорион кивнул в сторону портала.

— Несмотря на то, что я не обязана ничего объяснять, всё же скажу, что для архимага обладание действующим постоянным порталом — дело совершенно обыденное. Мартин Арценфельдт из магического университета, что в Ригенской империи, имеет такой же. Архимаг в отъезде и время от времени ему требуются некоторые вещи, которые я имею возможность переправлять через этот портал. Сейчас он настроен только в одну сторону и большую часть времени не работает. Так что насчёт магических выбросов можете не волноваться. Академия не пострадает.

Бледное лицо волшебницы выражало всё ту же учтивость, но с каждой минутой это выражение становилось всё более натянутым.

— А это? — Грегорион поднял страницу с символами. — Некромантия в Энгате запрещена. Или закон королевства тоже не имеет власти в этих стенах?

— Разве это доказывает занятие некромантией? — заместитель архимага подняла бровь. — В архивах инквизиции наверняка имеются книги по демонологии, однако никто и не думает обвинить вас в служении нижним мирам.

— Тем не менее, я обязан доложить об этом. Прошу дать мне уйти, — Грегорион сделал шаг вперёд.

— Боюсь, я не могу вам этого позволить, — с этими словами Беата Леврайд взмахнула рукой, и ноги инквизитора сковал лёд, не дав ступить ни шагу.

— Нападение на инквизитора карается смертью, — злобно процедил Грегорион.

Руки потянулись к рукояти молота, но инквизитор тут же вспомнил, что оружия больше нет. Остро осознав свою беспомощность, он пришёл в ярость.

— Полагаю, это обломки вашего молота валяются у двери. Вы безоружны, инквизитор, — выражение лица Беаты вменилось на оскал.

— Вера — оружие праведного! — прорычал Грегорион и, что было сил, дёрнул ногами, после чего почувствовал, будто сотня игл впивается в стопу.

— Не пытайтесь сломать магический лёд. Это лишь усилит боль, — Леврайд уже направляла пассы руками в сторону портала. Оглянувшись, инквизитор увидел, как кристаллы засветились, от них поползли серебристые нити, сплетающиеся в центре арки, словно паутина. Грегорион вновь попытался высвободиться и почувствовал, что лёд поддаётся. Судя по нарастающему пульсирующему гулу, портал за его спиной набирал силу.

— Вы только увеличиваете свои страдания, инквизитор, — Леврайд не отрывалась от портала, что дало Грегориону возможность очередным рывком сломать лёд. Волшебница обернулась на громкий треск, могучая рука инквизитора тут же прижала её к стене за шею. Второй рукой Грегорион поймал её ладони, отчего девушка издала сдавленный стон сквозь стиснутые зубы.

— И что же вы намерены делать, служитель церкви? — голос Беаты Леврайд стал сдавленным, она с трудом дышала. — Сломаете мне… кха… шею? Убьёте… женщину?

— Обезврежу. И покину это проклятое место.

— Тогда… Нужно было… Раньше… — прохрипела Леврайд и, вдохнув так глубоко, как она могла в этом положении, дунула прямо в лицо инквизитору. В тот же момент Грегорион почувствовал жуткую боль. Зрение помутилось, в глаза словно впился лёд, а голову будто сжали тисками. Он тут же выпустил волшебницу из рук и потянулся к лицу, но ощутил на месте глаз лишь ледяную корку.

— Чёртов фанатик! — раздался хриплый голос Леврайд. Инквизитор царапал лёд на лице, пытался его счистить, но всё было тщетно и лишь усиливало боль. В порыве ярости он стал махал руками, чтобы сломать чёртовой колдунье шею. Рука напоролась на что-то, раздался звон стекла. Потом он налетел на стол, едва не упав, как вдруг услышал резкий голос волшебницы: — Сюда, свинопас!

Грегорион ринулся в сторону ненавистного голоса, и вдруг пол исчез у него из-под ног, будто он выпал из окна. На мгновение он подумал, что так оно и случилось, вот только воздух вокруг был неподвижен, словно бы он завис на месте. Откуда-то донеслось приглушённое «Прощай, земляной червь!», а сознание инквизитора начало мутиться, пока совсем не угасло.

— Видимо мне предстоит самому догадаться, что означает этот подарок от Беаты, — сквозь головную боль Грегорион услышал спокойный холодный голос. — Кажется, я не давал указания отправлять ко мне инквизиторов. Поднимите его.

Инквизитор почувствовал, как чьи-то руки подхватили его и поставили на ноги. Он непременно бы упал снова, если бы его не держали крепко и, кажется, со всех сторон. Ледяная корка отвалилась и больше не сковывала глаза. Взгляд понемногу прояснялся, а кожа ощущала ледяной ветер.

— Как твоё имя, инквизитор?

— Гре… Грегорион, — распирающая голову изнутри боль мешала даже думать.

— Зачем ты пришёл в академию, Грегорион? — голос звучал словно через толщу воды.

— Мне нужно было увидеть архимага. Я… уполномочен…

— Полагаю, церковь заинтересовалась делами Академии? Что ж, если тебе нужен архимаг, то я к твоим услугам.

Титаническим усилием инквизитор поднял голову и сфокусировал зрение. Его взгляду предстал седовласый старик с худым вытянутым лицом. Голубые глаза глядели пристально и невозмутимо, а уголки губ были приподняты в лёгкой улыбке.

— Итак, полагаю, ты был в моём кабинете?

Ответом стал кивок.

— И, разумеется, видел мои записи. Если же нет, то ты, определённо, не самый внимательный инквизитор.

— Видел… — промычал Грегорион, борясь с болью.

— Вижу, тебя потрепала моя ученица. Или же охранные чары? Хотя, думаю, и то, и другое, судя по этой седой пряди в волосах. Вытягивание тепла и жизни сопряжено с обесцвечиванием волос и кожи, а также ослабляет сопротивляемость тела магии. Впрочем, не стану утруждать себя объяснением деталей. Сейчас это совсем ни к чему.

— Вы… Некромант, — Грегорион попытался выпрямиться, глядя на мага.

— А ты чертовски проницательный инквизитор, — ответил Вингевельд. — Не стану спорить с представителем церкви. Спрошу лишь, что ты собираешься делать теперь, Грегорион?

— Именем Церкви… — начал было инквизитор, но тут же осёкся, услышав странное шипение у себя за спиной.

— Желаешь меня арестовать? — лицо Вингевельда по-прежнему выражало спокойствие и уверенность. — Но прежде спроси себя, хватит ли сил? Разверните его.

То, что держало инквизитора на ногах, заставило его повернуться. Взгляду Грегориона предстала ужасающая картина, от которой в жилах стыла кровь, а сердце замирало. По меньшей мере, полсотни отвратительных мертвецов стояли и глядели на него своими мёртвыми глазами. У некоторых из них на месте глаз лишь зияли чёрные провалы глазниц, а иные были лишены челюстей. Одетые и нагие, мужчины и женщины, они покачивались и издавали омерзительный хрип или шипение. Четверо из них, как только сейчас заметил инквизитор, поддерживали его на ногах. От ужаса и омерзения невесть откуда взялась сила, и инквизитор отшатнулся назад, вырвавшись из костлявых хваток.

— Впечатляет. Понимаю, — раздался голос архимага.

— Ты чудовище, — проговорил инквизитор, трясясь в бессильной злобе.

— Я? Нет. Чудовища те, кто ради собственной выгоды готовы поставить под удар целые страны, пролить реки крови ради мести, написать целые книги, полные лживых слов, и надеть кандалы на всех, кто способен их носить! Я же предлагаю иной путь. Присоединяйся ко мне, инквизитор.

— Став очередным умертвием? Никогда.

— Я сохраню тебе жизнь. Я сохраняю жизнь достойным и не желаю проливать кровь тех, кто этого не заслуживает. Ты храбр и силён. Твои хозяева лживы и слабы. Строя новый мир, я предлагаю тебе стать не камнем в его фундаменте, но его строителем!

— А все они? Их жизнь ты не сохранил.

— Эти люди давно мертвы. А некоторые из них, несмотря на живую плоть, были мертвы внутри. Только подумай! Мёртвые, которые строят лучший мир для живых! Энгата станет величайшей страной! Падут лишь те, кто встанет на пути её становления.

— Это кощунственно…

— Как предсказуемо. Когда у церковников заканчиваются доводы, они говорят о кощунственности, — вздохнул маг. — Полагаю, это означает, что ты отвергаешь моё предложение, инквизитор?

Грегорион лишь злобно посмотрел на архимага. В его взгляде, отчаянном и свирепом, читалась лишь непреклонная воля и готовность стоять до конца. Он тяжело дышал и был готов встретить судьбу.

— Что ж, — тихо произнёс Вингевельд, взмахнул рукой, и выросший прямо перед инквизитором ледяной шип вонзился в его могучую грудь. Грегорион ощутил ужасную, всепоглощающую боль, изо рта потекла горячая кровь. Ноги больше не слушались, он начал падать.

— Всю жизнь ты стоял на коленях, так хотя бы встреть смерть на ногах.

Голос архимага звучал для инквизитора словно издалека. Падать он перестал, ощутив, как толща льда сковала его тело до пояса. Стекавшая изо рта кровь окрашивала ледяную глыбу красным, а по телу расползался холод. Грегорион уже не чувствовал ни ног, ни рук, ни даже боли.

Мир медленно растворялся в холодной темноте. Последняя мысль в угасающем сознании Грегориона Нокса была о девушке, оставшейся в далёком Энгатаре. Он знал, что она молилась за него каждый день. И понимал, что никогда больше её не увидит.

Глава 16

Маркус Аронтил не привык долго ходить пешком. Разумеется, живя на острове, он не сидел в башне безвылазно, и постоянно перемещался из одной части Академии в другую, к тому же нередко выбирался в порт, находившийся в полумиле от её стен, да и, бывало, прогуливался по отвесным утёсам острова. Но вот длинные переходы, подобные тому, что сейчас, давались ему с трудом.

Шагавший рядом Тиберий на первый взгляд уставшим не выглядел. Всякий раз, как маг обращался к нему, тот отвечал с неизменной жизнерадостной улыбкой, но стоило аэтийцу отвернуться, как она тут же слетала с его лица, но только внимательный взгляд опытного преподавателя мог это заметить.

— А ты неплохо справляешься с пешими переходами, друг мой, — попытался приободрить Маркус, — но не хочешь ли отдохнуть? Я могу понести поклажу.

— В детстве дядя рассказывал, как они в легионе за день преодолевали десятки миль, да ещё и в полной выкладке, — ответил Тиберий, поудобнее положив мешок с припасами на спину. — Кираса, шлем, оружие и принадлежности для лагеря… При всём уважении, если я скину поклажу на вас, то мой покойный дядя наверняка явится мне во сне и скажет, что я позорю дом Валерианов.

С обозом Брюммера Ганта они расстались в полдень, а сейчас солнце уже касалось жёлтым боком далёких гор на западе. Если им не посчастливится найти ночлег, то придётся идти всю ночь. Маркус предпочёл бы это ночёвке на земле хотя бы потому, что так венатору будет сложнее застигнуть их врасплох. Этим же вечером удача показала свою двойственную натуру. Найти постоялый двор им повезло, вот только хозяин, смерив усталых путников самодовольным взглядом, запросил столько, что магу пришлось отдать половину найденного после кораблекрушения серебра. Ему совсем не хотелось обращаться к тем деньгам, что Тиберий выиграл у наёмников, но такими темпами дело дойдёт и до них.

Комнатушка оказалась тесной и с одной единственной кроватью, так что Тиберий вызвался лечь на полу, а Маркус не стал с ним спорить. Всю ночь маг ворочался и то и дело просыпался, прислушиваясь к шорохам и вглядываясь в ночной мрак.

На следующее утро, через полмили от постоялого двора их догнала телега, гружёная бочками. Правивший ей улыбчивый старичок ловко остановил двух лошадей и спросил, куда путники направляются. Услышав слово «Дракенталь», он крякнул и предложил поехать с ним. Долго уговаривать после вчерашнего Маркуса и Тиберия не пришлось.

— Лошадёнки-то они не шибко разговорчивые, да и слушать толком не приучены, всё знай себе фыркают да ржут. А вы, погляжу, люди приличные. Я сперва даже подумал, из зажиточных, а потом встрепенулся: где ж то видано, чтобы зажиточный человек да пешком тракт топтал? Эх, дурень старый! Даже имён не спросил! Вы уж простите, коли обидел…

Моросил мелкий дождь, но Маркуса это не беспокоило. Он с удовольствием нежился в полудрёме, пока старичок, найдя благодарные уши в лице Тиберия, выкладывал тому, кажется, историю всей его долгой жизни.

Добравшись к вечеру до замка Алый брод, старичок, сославшись на скверную память, вдруг заявил, что ему немного в другую сторону, в Брэннов холм, чем немало озадачил путников. Впрочем, он тут же искупил свою забывчивость сполна, отведя их в таверну близ замка. Там старик перекинулся с хозяином парой слов, после чего последний сказал, что они могут переночевать всего за марен серебром с каждого.

Исчез внезапный благодетель так же внезапно, как и появился на тракте, и обескураженные путники даже не успели его поблагодарить.

Следующим утром Маркусу удалось найти извозчика, что обещал «домчать до Дракенталя» к вечеру. Но тут же на его глазах он принялся ругаться с другим, который назвал его брехуном.

— До Дракенталя почти сорок миль ходу! Как ты собрался их к вечеру пройти?

— Сорок миль в день — пустяки!

— Это в ваших худосочных ригенских милях пустяки, а Энгатская миля в полтора раза длиннее, морда имперская!

Когда между извозчиками едва не завязалась драка, мага отвёл в сторону молодой гном. То, что он молод, было понятно по бороде, что едва доходила до груди. Он предложил отправиться в Дракенталь с ним, при этом предложил цену ниже той, что была у обоих спорщиков.

Отправлялись они под звуки проклятий, которые бросали вслед извозчики, потиравшие ушибленные бока.

— Я как раз искал попутчиков, чтобы не ехать порожняком, — бросил гном через плечо. — Заодно какая-никакая компания. К вечеру, конечно, мы не доберёмся, но я знаю славную таверну за десяток миль до города. Энгатских миль, разумеется.

— Что за имперская миля? — спросил Маркус. — Впервые слышу.

— Ригенская мера, — ответил гном. — Говорят, изрядно с ними путаницы было в прежние годы, а нынче снова началось. С тех пор, как однорукий на трон взошёл.

Тиберий пояснил, что в Риген миля пришла не откуда-то, а из Аэтийской империи, где она попросту означала расстояние в три с половиной тысячи футов. Дальше он принялся рассказывать о мерах дневного конного и пешего перехода, веса и объёма, а Маркус погрузился в собственные мысли.

Он не особенно задумывался и о том, что он будет делать, когда найдёт Игната. Вот встретит он его оборванного на улицах Дракенталя, и дальше что? В Академию он его не увезёт, осесть в городе им тоже негде, а влиятельных друзей на материке завести за свою затворническую жизнь он не успел. «Вот так и посвящай себя знаниям», — усмехнулся он про себя. Впрочем, можно попытаться устроиться на службу какому-нибудь лорду или просто знатному вельможе. В конце концов, у Маркуса были неплохие познания в алхимии, из чего тоже можно извлечь выгоду. «Нет, не пропадём», — думал маг.

Гном добродушно говорил о торговле, о семейной шахте, о том, как после Дракенталя поедет дальше на юг, в подгорный анклав Могримбар, где его дожидается жена, которая славно готовит рыбную похлёбку. Тиберий от этих историй был в восторге, даже кое-что записал.

Маркус поймал себя на мысли, что завидует молодому гному. Ведь у него самого не было ни жены, к которой он мог бы вернуться, ни, судя по всему, дома. Во всяком случае, душу грела мысль, что Алессия позаботится об Огоньке. Маг скучал по рыжему разбойнику. Особенно унылыми вечерами, когда за окном шёл ненавистный дождь, кот засыпал у него на коленях, свернувшись в клубок, и при одном взгляде на умиротворённую мордашку и зажмуренные от уюта глаза становилось уютнее. Все эти тёплые мысли отгоняли тревогу и беспокойство о проклятых венаторах.

— Бывали когда-нибудь на Золотом берегу? — вдруг спросил гном.

— Я? — растерялся Маркус. — А Хельмар — это Золотой берег?

— А как же иначе, — усмехнулся гном через плечо. — Значит, не были, раз спрашиваете. Не много потеряли, надо сказать. Золотой берег зря носит своё название. Он солёный, холодный, тоскливый — какой угодно, только не золотой. Настоящее золото можно получить только так, снабжая заморскими товарами тех, кому лень самим ехать за ними. Вот и я собираюсь подбить братьев туда что-нибудь возить. Пока, правда, не придумал, что именно, но соберёмся в три головы, чего-нибудь да родим…

* * *

К городским воротам обоз подъехал на следующий день, когда полуденное солнце лишило стоящих у врат стражников теней. Вид городских стен показался Тиберию угрюмым, а чёрные знамёна с золотым драконом, так и вовсе угрожающими. Об этом он сказал Маркусу, едва завидев их издали. Гном же на это заметил, что, стоит южному гостю узнать это место поближе, как он тут же переменит своё мнение.

— Этот город — жемчужина Драконьей долины. Он как славное вино: следует распробовать, прежде чем делать выводы. Ну, бывайте!

Гном хлестнул лошадь и отправился дальше на юг, маг и аэтиец же побрели к воротам.

— Добро пожаловать в Дракенталь, — голос привратника звучал хрипло, и аэтиец со свойственной ему простотой посоветовал ему принимать отвар матрикарии трижды в день. На угрюмый недоумевающий взгляд стражника Маркус поспешил добавить, что его спутник имел в виду обычную ромашку, а вовсе не вознамерился отравить прихворавшего беднягу.

— Ишь, умники выискались, — проворчал стражник. — Всякая собака советы давать горазда… Иностранцев нынче и так пруд пруди, как бы чего с вами не вышло-то. Эльфов-то уж погнали поганой метлой, глядишь и за иноземцев возьмутся.

— Чем же вам эльфы не угодили? — удивился Маркус.

— Так вы не слышали разве? Девка эльфийская с сообщниками лорда Алистера Рейнара траванула. Вот братец его как лордом стал, так эльфов из города и погнал, да и распоряжение страже всей дал, чтоб в город их не пущать да на погромы против них глаза закрывать. Нынче вы их тут никак не сыщите. Разве только в темнице или на виселице, ха! — стражник захохотал, и смех перешёл в кашель.

— Надо же, какие дела творятся, — проговорил Маркус, едва они пересекли ворота. — Сидишь полжизни в башне и не знаешь ничего, а на большой земле эльфы лордов травят.

— По мне так людям следует жить с людьми, а эльфам с эльфами, — сказал на это Тиберий.

— У вас в Аэции, я полагаю, так и есть, друг мой, — ответил маг. — Насколько мне известно из книг, конечно. Сам я там никогда не был. Но ведь в ваших краях хватает и стран, и народов. Взять тот же Анмод.

— Не пойму, к чему вы клоните, Маркус.

— А к тому, что житель Анмода отличается от аэтийца куда как сильнее, чем энгатец от эльфа. Во всяком случае, в вопросах понимания мира. Те эльфы, что живут с людьми бок о бок, принимают наши порядки и обычаи, очеловечиваются. Помнишь Айдена, капитана наёмников? Его выдавали только острые уши. Смогут ли анмодцы сделать то же самое, поселившись в Аэции?

— Думаю, нет, — ответил Тиберий после некоторого размышления. — Когда-то они взбунтовались против Аэтийской империи именно из-за своей неуживчивости. Наши порядки так и не прижились на анмодской почве.

— Думаешь, почему так? — прищурился маг.

— Они просто, ну, другие. Империя несла просвещение, порядок… Добро.

— Нет, друг мой. Просто вы пришли к ним со своими порядками, чтобы разрушить их собственные многовековые устои, а эльфы, те, что живут среди людей, пришли к нам сами, чтобы принять наш образ жизни. Мы их не завоёвывали, не принуждали. Они сами выбрали такую жизнь. Вот и вся разница. Я читал хроники. Это проблема всех империй с глубокой древности. Со своим уставом да в чужой монастырь, — сказал Маркус и добавил с улыбкой. — Иногда лучше держать своё добро при себе, чтобы оно не вернулось к тебе злом.

— Но разве люди Энгаты не истребили эльфов? Не согнали их с собственных земель и не уничтожили леса? Если Аэтийская империя несла просвещение, то что несли эльфам люди здесь?

— Полагаю, этот вопрос слишком непрост, чтобы обсуждать его на пустой желудок, — уклончиво ответил Маркус, понимая, что на этом поле ему не победить.

— В таком случае предлагаю отыскать местный термополий! — вдруг воскликнул аэтиец. — Иными словами, нам бы подкрепиться с дороги, друг мой. Таверны и придорожные трактиры — это, конечно, неплохо, но я так давно не был в настоящем городе! К тому же, упомянуть иноземную кухню — долг каждого писателя-путешественника.

— Но есть ли у нас на то возможность? — спросил маг.

В его кармане уже давно позвякивали две монетки и совсем недалёк был тот час, когда звенеть там будет совсем нечему.

— Пришла пора воспользоваться плодами моей удачи, Маркус, — широко улыбнулся аэтиец. — Я угощаю.

И совсем немного времени спустя Маркус Аронтил и Тиберий уже пересекли порог постоялого двора «Дракон и слеза». Ещё не заходя внутрь, любой прохожий мог понять, что в этом ухоженном каменном здании, с двери которого качалась отполированная до блеска вывеска с изображением золотого дракона, роняющего голубую слезу, располагается заведение не из дешёвых.

Внутреннее убранство лишь усиливало впечатление. Чучела животных на стенах должны были напоминать о любви дракентальцев к охоте. Или о том, что город был основан любителями поохотиться на более крупную дичь, но чучел драконов хозяин достать не сумел. Резные столы и стулья из красного дерева, покрытые лаком. Белоснежные шёлковые скатерти, которые Маркус видел только по большим праздникам в Академии. Пол устилали ковры, по которым магу было даже жалко ступать своими потрёпанными и нечищеными с дороги сапогами.

Музыканты в дальнем углу играли негромкую, но приятную и ненавязчивую музыку, в которой переплетались звуки лютни, скрипки и чего-то духового, неизвестного магу. Едва перешагнув порог, Маркус и Тиберий поймали на себе удивлённые взгляды немногочисленных гостей, которые тут же вернулись к своим делам. Это напомнило магу, как сильно они в своих переживших кораблекрушение и долгую дорогу одеждах выбиваются из этого ансамбля роскоши. Вдруг на их пути вырос здоровенный детина, на голову выше Маркуса и вдвое его шире с чёрными, как уголь, волосами до плеч и суровым взглядом.

— Добрый день. Что-то не так? — взволнованно спросил Маркус. — Мы с другом собирались пообедать.

— Вы не так, — отрезал здоровяк. — Таких тут не любят. В двух кварталах отсюда есть подходящее вам заведение.

— Вероятно, вы говорите о нашем внешнем виде, — попытался объяснить маг. — Видите ли, мы только что с дороги…

— Вам объяснить иначе? — здоровяк шумно выдохнул носом, но к нему тут же подскочил полноватый человечек в бархатном камзоле и приглаженными волосами. Рядом с громилой он казался совсем крошечным.

— Гаэлон? В чём дело? — быстро проговорил он.

— Да вот, оборванцы притащились. Такие грязные, что прилипли бы к стене, если бы я их туда швырнул.

— Вы нас неправильно поняли, — как можно мягче начал Тиберий. — Видите ли, если бы этот господин позволил нам объясниться, то услышал бы, что я — путешественник из города Алестия, что в Аэтийской империи. А мой спутник — Маркус Аронтил, декан огня в Академии Вальморы.

— Но вы так одеты… — в глазах человечка читалась брезгливость.

— Нам довелось пережить кораблекрушение близ Хельмара. Все наши вещи пошли ко дну, поэтому сюда добирались в чём пришлось. Мы проделали долгий путь и ужасно устали, однако если вы окажете нам достойное гостеприимство, мы оплатим за него в полном объёме.

С этими словами Тиберий взвесил на руках мешочек, полный монет, отчего человечек изменился в лице.

— Невероятная история, господа! Невероятная! — лепетал он. — Что ж, у нас, несомненно, найдётся место для вас. Гаэлон, ты свободен.

Громила ушёл с недовольным видом, что-то бормоча себе под нос, а Маркуса и Тиберия проводили к столику в углу.

— Полагаю, нас усадили сюда, чтобы не смущать состоятельных посетителей, — усмехнулся маг. — Ну, их тоже можно понять. Кажется, я никогда не чувствовал себя таким грязным. Всё бы отдал за тёплую ванную.

— Это можно устроить, — улыбнулся Тиберий. — Но сначала отведаем местной кухни.

Минуту спустя появился долговязый и тощий как щепка юноша.

— Добро пожаловать в «Дракон и слеза», моё имя Виффорд, — отрапортовал он. — Чего изволите?

— Послушай-ка, Виффорд, а этот Гаэлон, он у вас случаем не эльф? — негромко спросил Маркус.

— С чего это вы взяли? — спросил парень, стараясь не потерять учтивой улыбки.

— Я знаю, у вас в городе нынче эльфам несладко. Но у меня на Вальморе был друг из их народа, так что, поверь, я отличу городского эльфа, если увижу. К тому же, когда ваш вышибала почесал голову, я заметил его ухо.

— Видите ли, в наше заведение не заходят те, кто устраивает эльфийские погромы, эти развлечения для городского дна. Посетители могут относиться к эльфам как угодно, главное — пусть не создают проблем. Иначе Гаэлон не только укажет им на дверь, но и с удовольствием вышвырнет их в неё. К слову, эльф он лишь наполовину.

— Какое счастье, что мы собирались всего лишь пообедать, — улыбнулся Маркус. — Итак, Тиберий, предлагаю составить заказ тебе, всё же прийти сюда было твоей идеей.

— С удовольствием, но с начала позвольте узнать, — Тиберий откинулся на спинку стула, — откуда у вашего заведения столь чудное название?

— О! — Виффорд расплылся в улыбке. — Вы не первый, кто спрашивает. Должно быть, вам, как иностранцу, это неизвестно, но голубая перевязь, перекрывающая герб, в Энгате называется «слезой» и означает, что его обладатель — незаконнорожденный отпрыск благородного лорда.

— Рождён не по закону?

— Появился на свет вне брака, — поправил его юноша. — Он не простолюдин, нет, но наследовать вотчину сможет, только если его король уравняет его права с законными наследниками.

— И как же это связано с вами?

— Наш постоялый двор появился благодаря Ривальду Рейнару, сыну лорда Альдеона Рейнара, а точнее, благодаря его связи с прекрасной девушкой из южных стран по имени Бьянка. По истории, что дошла до наших дней, очаровательная иностранка, дочь аккантийского купца, пленила сердце Ривальда Рейнара во время путешествия в Акканту. Их страсть оказалась столь сильна, что Рейнар убедил её сбежать с ним в Энгату в тайне от её отца, что они и сделали одной безлунной ночью. Некоторое время она была служанкой в Пламенном замке, но вскоре боги подарили ей дитя, столь же светловолосое, как Рейнары, и смуглокожее, подобно жителям жаркой Акканты.

Виффорд говорил без единой запинки. Должно быть, ему нередко приходилось рассказывать эту историю посетителям.

— Ребёнку дали имя Альдо, — продолжал он, — в честь Альдора Рейнара — деда Ривальда. Узнав об этом, лорд Альдеон не позволил простолюдинке с ребёнком от его сына остаться в замке. Увы, но, хоть Бьянка и получала серебро из замка и вовсе не бедствовала, ей было запрещено видеться с возлюбленным, и для неё это было куда хуже бедности. Иногда, несмотря на запрет, он всё равно навещал её, особенно когда после смерти отца, он сам стал лордом Драконьей долины, но в юные двадцать четыре года его постигла смерть от болезни. С тех пор Бьянка растила ребёнка одна и решила сделать из своего дома постоялый двор, который назывался просто «Дом Бьянки». На смертном одре она рассказала сыну правду о его происхождении, и тот решил сменить название на «Дракон и слеза». Ведь будь у него герб, он выглядел бы именно как золотой дракон Рейнаров с голубой перевязью или «дракон со слезой».

— Удивительная история, — восхищённо проговорил Тиберий. — Я непременно должен это записать. У вас не найдётся бумаги и пера?

— Я принесу их вместе с заказом, — добродушно ответил Виффорд. — Признаться, вы первый, кто столь трепетно отнёсся к этой истории.

Путешественники провели в стенах «Дракона и слезы» довольно долгое и приятное время. Стол ломился от небольших порций самых разных блюд, которые Тиберий решил попробовать. К тому же, он вознамерился отведать каждый напиток, что здесь подавали, от мятного отвара «Девичье утро» до крепчайшей могримбарской серебряной водки. К счастью для него же, он решил остановиться, когда традиционный дракентальский огненный эль продрал горло так, что аэтиец закашлялся.

— А ведь Виффорд предупреждал, что там много перца, — Маркус протянул Тиберию кружку молока, которую предусмотрительно подали с острой выпивкой.

— Да, кхе, похоже, кхе, на этом я закончу, кхе-кхе, знакомство с дракентальской кухней… — на глазах аэтийца выступили слёзы, а лицо покраснело. — Чувствую себя… Кха! Чувствую себя огнедышащим драконом…

— Я, конечно, тоже устал от сладостей, но не стоит вот так сразу пускаться во все тяжкие, друг мой.

Только влив в себя две полные кружки молока Тиберий смог перевести дух.

— Ох… Пожалуй, на сегодня с острым стоит закончить. Аэтийская медицина решительно осуждает излишне перчёные блюда, а я сегодня и без того нарушил практически все её запреты… В наших краях подобного, конечно, не готовят. Знаете, Маркус, как бы ни были искусны здешние кулинары, но я всё равно порой тоскую по родным местам. А больше всего мне не хватает гарума. Эх, всё, что сейчас на столе, отдал бы за одну единственную ложечку…

— Что же это за чудесное блюдо, которое стоит всех этих кушаний? — усмехнулся маг, отправив в рот ложку мясного рагу.

— О, это потрясающий соус, украшение аэтийской кухни! Правда, чужестранцы способны оценить его вкус ровно до тех пор, пока не узнают, из чего он готовится.

— Неужели всё настолько плохо? Как же его делают?

— Не уверен, что стоит рассказывать об этом сейчас…

— Брось, Тиберий! Я столько дней давился сладостями, а теперь наслаждаюсь этим вкуснейшим рагу. Вряд ли что-то в этом мире способно испортить мне аппетит.

— Хорошо, — с неохотой сказал аэтиец и после недолгой паузы продолжил: — Сначала рыбью кровь и внутренности складывают в бочку и оставляют на несколько месяцев…

Продолжить Тиберий не успел. Мгновенно позеленевший Маркус многозначительно поднял указательный палец и с явным трудом проглотил то, что ещё несколько секунд назад с таким удовольствием отправил в рот. Немного отдышавшись, маг поборол позыв исторгнуть всё обратно, и, сделав глубокий вдох, проговорил:

— Забудь, что я сказал. А я постараюсь забыть то, что сказал ты.

Впрочем, вскоре аппетит к магу вернулся, вот только вопросов о кухне Аэтийской империи он больше не задавал. Когда пришла пора оплачивать счёт, Тиберий просто высыпал добрую половину мешочка в руку Виффорда, сказав, что разницу тот может оставить себе. Радостный юноша убежал, попросив немного подождать. Вернулся он уже далеко не столь радостный.

— Прошу меня простить, господа… Возникло недоразумение… В общем, с вами хотят поговорить, — смущённо пробормотал он. Через некоторое время появился тот самый маленький человечек, что встретил их у входа, и вид у него был недовольный.

— Я оказал вам услугу, вошёл в ваше положение, поверив вашим россказням, — усы его подрагивали от возмущения. — И вот как вы мне отплатили⁈

— Разве там недостаточная сумма? — Тиберий был уже немного навеселе и глупо улыбался. — У меня есть ещё, только скажите…

— Достаточная. Чтобы упечь вас за решётку!

Сказав это, человечек высыпал горсть монет на стол, взял одну из них и стал царапать по ней ногтем. На металле остались тонкие следы, а на стол посыпалась серебристая стружка.

— Вы подсунули мне фальшивку! Никогда ещё в стенах этого заведения никто не позволял себе подобной дерзости!

— Не может быть. Я ведь выиграл их в карты, — бормотал Тиберий. — Те наёмники…

— Похоже, они тебя обманули, — с горечью сказал Маркус. — В любом случае, ты не виноват. Это страшное недоразумение…

— Ах, значит, он не виноват! — вспыхнул усатый. — Слушайте, допустим вы действительно те, за кого себя выдаёте. В таком случае у нас есть два пути. Либо вы оплачиваете всё это настоящими деньгами, и больше я никогда не вижу вас на пороге моего заведения, либо я зову стражу!

— Но ведь… У нас больше ничего нет, — в глазах Тиберия читалась обречённость.

Даже на корабле в ту злополучную ночь, даже на берегу после крушения Маркус не видел аэтийца таким раздавленным. Он достал из кармана последние два марена. Серебряные кружки со звоном ударились о стол.

— Это даже не смешно, — вздохнул усатый. — Что ж, дело ваше… Гаэлон! Проследи, чтобы они никуда не ушли! Я за стражей!

Прибывшие вскоре стражники хмуро окинули двоих усталых испуганных людей опытным взглядом. Они уже собирались было схватить обоих под руки и увести, как вдруг Тиберий заявил, что виноват лишь он один. Что он пригласил друга сюда и хотел его угостить, и что оплачивал заказанную снедь тоже он. Владелец постоялого двора не стал спорить. Очевидно, он желал лишь поскорее выставить за дверь Маркуса, Тиберия и, по-видимому, стражников, пачкавших ковры и всем своим небритым видом оскорблявших атмосферу богатства. Маг проводил Тиберия до самых стен тюрьмы Пламенного замка, безуспешно умоляя стражников понять и войти в положение, но те оказались глухи к мольбам.

— И что же теперь делать, — Маркус задал этот вопрос вслух и обращён он был не то к стражнику, закрывающему дверь тюрьмы, не то к этому проклятому несправедливому миру.

— Что, что… — проворчал тот. — Ты, отец, будто не знаешь, как тут дела делаются. Либо залог вноси, либо забирай своего друга, когда он помрёт. У нас ямы и так уж полны. Того и гляди, дерьмо через край польётся.

Сказав это, стражник противно захохотал.

«Откуда у меня деньги на залог…» — думал маг, бредя вдоль замковой стены. Заработать их быстро не удастся. Мысль о воровстве ему претила, да и староват он для таких дел и, скорее, присоединится к Тиберию, чем поможет ему. С другой стороны, план поработать алхимиком оставался в силе. И маг решил, что начать стоит с самого денежного, как ему казалось, варианта. Маркус Аронтил отправился прямиком в Пламенный замок.

Стража на воротах согласилась впустить мага лишь когда он зажёг пламя на ладони и назвал свой полный академический титул. Впустив Маркуса в холл, ему велели ждать. Вокруг было удручающе пусто, если не считать стражников, столь неподвижных, что их вполне можно было принять за элемент обстановки. Впрочем, некоторое время спустя к магу всё же подошёл неизвестно откуда явившийся старичок в чёрном бархатном камзоле.

— Моё имя Орвальд Эшхарт, я кастелян Пламенного замка и верный слуга его светлости Лорда Алис… — он запнулся, но тут же продолжил: — Лорда Дериана Рейнара. Чем могу помочь?

— Я Маркус Аронтил, декан огня из Академии Вальморы, — ответил маг и добавил: — Не смотрите на мой внешний вид. Я прибыл издалека, и дорога была тяжёлой.

— Не припомню, чтобы его светлость назначал встречу кому-то по имени Маркус Аронтил. Лорд Дериан Рейнар сегодня, кажется, вовсе никого не принимает.

— Я пришёл узнать, не требуются ли его светлости услуги алхимика? Я весьма искусен в этом деле, также готов послужить придворным магом некоторое время. «Видите ли, мне нужны деньги,» — хотел было добавить Маркус, но вовремя спохватился, опасаясь, что его не примут всерьёз.

— Его светлости сейчас нездоровится, потому он никого не принимает, как я уже сказал. К сожалению, я могу лишь советовать вам прийти позже.

— Насколько позже?

— Возможно, завтра. А может и через неделю.

— Но это слишком поздно, — Маркус чувствовал, как земля уходит у него из-под ног.

— До свидания, господин Аронтил.

В этот самый момент, когда маг, дрожа от бессилия, уже был готов развернуться к выходу, откуда ни возьмись появился человек в зелёном камзоле. Он был невысок ростом, полноват и лыс. Маленькие глазки внимательно изучали мага, заставив того смутиться.

— Орвальд, вы свободны, — сказал он, — а с вами, господин Аронтил, мне бы ещё хотелось поговорить. Я Йоахим Раухель, глава тайной стражи лорда Рейнара. Полагаю, вы не откажетесь побеседовать у меня в кабинете. Вы, кажется, говорили о том, что разбираетесь в алхимии?

Человек говорил мягко и участливо. Отчего-то его хотелось слушать и соглашаться с каждым словом.

— Верно.

— Тогда пройдёмте.

Кабинет Йоахима Раухеля напомнил Маркусу кабинет Архимага, разве только книг в шкафу было поменьше. Жестом пригласив мага сесть в удобное на вид кресло, глава тайной стражи устроился за столом.

— Итак, вы алхимик, — Раухель соединил пальцы перед собой, — а также огненный маг. Можете продемонстрировать своё магическое мастерство здесь? Только, прошу, осторожнее. Мне бы не хотелось восстанавливать ценные документы. К тому же напомню, что за дверью дежурит несколько вооружённых людей с крайне нервной реакцией на огонь.

— Пожалуйста, — ответил Маркус. Он вскинул руку, и пламя от свечи на столе взвилось вверх пламенным потоком. Маг опустил руку и огонь исчез, оставив лишь тонкую струйку дыма. Тогда он щёлкнул пальцами и не успевший остыть фитиль вновь оказался объят пламенем.

— Весьма и весьма впечатляет. Демонстрировать алхимический талант просить не стану. У меня здесь просто нет ни реторт, ни горелок, словом, ничего необходимого для этого. Но я знаю, где есть. И я готов вам помочь, если вы поможете мне.

— Я вас слушаю.

— Видите ли, господин Аронтил, — Раухель откинулся в кресле, — наш алхимик в данный момент работает над важнейшим делом для лорда Дериана Рейнара, которое находится под моим личным контролем. Суть дела вам знать не обязательно, однако ему не помешает помощь. И эту помощь, я полагаю, способны оказать вы, значительно ускорив его работу.

— Но как я смогу помочь, если не знаю сути?

— От вас будет требоваться лишь некоторые манипуляции с реагентами. Я не сведущ в алхимическом деле, уж простите, потому не могу сообщить вам подробностей, как бы мне ни хотелось. Но смысл в том, что требуется от вас немногое. Взамен же вы сможете получить столь необходимые вам деньги. Вы, кажется, что-то говорили о залоге? Ваш друг попал в беду?

— Да, мы сидели в постоялом дворе «Дракон и слеза», и он не смог заплатить.

— О! Прекрасное заведение, — улыбнулся Раухель, — хоть, на мой вкус, и немного напыщенное. К слову, вы знаете, что вышибала там полуэльф? Это я помог подыскать хозяину столь замечательного сотрудника. Взамен я иногда трапезничаю там на очень приятных условиях… Вот только не припомню, чтобы они звали стражу, если кто-то не смог заплатить. Быть может, дело имеет чуть более щекотливый оборот? Скажем, речь о фальшивом серебре.

— Откуда вам…

— О, мне доложили об этом сразу же, как он оказался в этих стенах. Видите ли, я давно иду по следу этих неуловимых фальшивомонетчиков, и рад любой, даже самой косвенной зацепке. К слову, вам известно, что за подделку изделий королевского монетного двора варят заживо?

Маркус побледнел.

— О нет, вы не совсем верно поняли, — поспешил он добавить. — По пути сюда мой друг играл в карты с наёмниками и выиграл это серебро у них.

— Полагаю, играть прежде он не умел, — вздохнул Раухель. — Они вызвались его научить, а потом ему стало удивительным образом везти. И, полагаю, перед этим он проиграл что-нибудь ценное?

— Но как…

— Это обычное дело, господин Аронтил. Судя по всему, вашего друга подставили, и мы оба это прекрасно понимаем. Но как всё повернётся, если допустить, что вы лжёте?

Эти слова подействовали на Маркуса так, словно его окатили холодной водой. Он и не помнил, когда его обвиняли во лжи, и сейчас это звучало просто возмутительно.

— Да, в самом деле, вдруг вы говорите неправду в надежде, что я войду в положение и выпущу вашего друга на поруки? Ни в коем случае не желаю вас оскорбить, но, понимаете ли, иногда стоит провести такой мысленный эксперимент. Допустить, что человек лжёт. Порой это помогает шире взглянуть на ситуацию, и многое встаёт на свои места. Дело в том, что я знаю, кто в этом городе связан с фальшивомонетчиками. И когда этот кто-то легко опознает вас обоих, ваша участь окажется весьма незавидной.

Маркус сидел, не находя ни слова. Он пребывал в совершенной растерянности и просто размяк в кресле.

— В таком случае я выхода не вижу, — обречённо проговорил он.

— Прекрасно, — неожиданно сказал Раухель. — Во всяком случае, теперь я вижу, что вы не связаны с местными мастерами. Однако вы говорили о наёмниках. У них был предводитель?

Капитан Айден помог Маркусу той ночью и было бы неправильно выдавать его, но… Всё же Тиберий оказался в темнице по вине одного из его людей. Наверняка эльф будет благодарен, если ему удастся избавиться от такого негодяя в рядах его отряда. Недолго мешкая, маг назвал имя капитана, а Раухель тут же перенёс его на бумагу, уточнив также, откуда они вышли и куда направлялись.

— Благодарю вас, — проговорил глава тайной службы, пряча бумагу в стол. — Но вы ведь понимаете, что я не могу отпустить вашего друга прямо сейчас. К тому же, вам наверняка не помешает пища и крыша над головой, а также моё личное обещание, что аэтиец покинет темницу живым и невредимым. Итак, вы готовы выслушать условия?

Ответить Маркусу было нечего, поэтому он просто молча кивнул.

— Я рад, что мы можем перейти к делу, господин Аронтил. Вас поселят в замке под моей личной защитой и предоставят трёхразовое питание. Раз в день, думаю, это будет утро, вам будут приносить список с поручениями на день. Синтезировать то, смешать это, в общем, как умелый алхимик вы разберётесь. Оборудование и необходимые материалы будут предоставлены по вашему требованию. Как только вы выполните свою роль, и работа нашего человека будет закончена, я распоряжусь выпустить вашего друга из тюрьмы. Также мы дополнительно оплатим вашу работу, ведь любой труд должен быть вознаграждён. Но хочу сразу предупредить, — чуть нахмурился Раухель, — что попытки саботировать нашу работу будут наказываться. Наше сотрудничество прекратится, а я более не смогу гарантировать безопасность вашего друга.

— Согласен. Я принимаю ваши условия, — ответил маг, добавив про себя. — Это лучший выбор из возможных.

— Прекрасно, господин Аронтил, прекрасно. Вас проводят обратно в холл, а после Орвальд покажет ваше новое жилище.

Этим вечером Маркус хорошенько вымылся и переоделся. Выделенная ему небольшая комнатка с маленьким окошком, столом и кроватью пахла пылью. От ужина он отказался, сославшись на отсутствие аппетита. И есть ему действительно не хотелось. Упав на кровать, он подумал, что как ни крути, а в заключении оказались они оба, разве что его камера, наверное, чуть более удобная. А ведь ещё нужно найти Игната. Жив ли он? Маркус перевернулся на бок. Ну, конечно, жив. Что за вздор! Такой нигде не пропадёт.

А бедняга Тиберий? Убеди он его пойти своей дорогой там, на берегу, ничего бы этого не случилось. Убеди он его отправиться в столицу, всё было бы иначе. Маркус понимал, что не виноват в этом напрямую, но, похоже, теперь в их совместных злоключениях чаша весов качнулась в сторону Тиберия. Оставалось лишь надеяться, что парень выдержит всё это.

Засыпая, маг старался думать, что всё, что ни делается, то к лучшему. Вот только оглядываясь назад, он увидел лишь череду несчастий, перемежаемую редкими проблесками удачных случайностей. Впрочем, кому как не огненному магу необходимо сохранять в сердце огонь надежды? Маркус вытянул руку и зажёг в ней пламя. Тепло огня всегда его успокаивало. Завтра предстоит первый день на новой службе, так что лучше выспаться хорошенько. С этими мыслями маг погасил огонь на ладони и уснул.

Глава 17

Таринор покидал столицу в задумчивом настроении. Он надеялся без приключений добраться до Моирвена, куда его отправил король, а потом вернуться обратно и спокойно дождаться, пока его величество вытрясет из лорда Рейнара долг. После этого он собирался поселиться где-нибудь в предместьях, спрятать меч под кровать, растолстеть и прожить долгую и беззаботную жизнь.

Впрочем, теперь он сомневался, что ему удастся совершить всё в точности как задумано, поскольку всё пошло не по плану с самого начала. Сначала Игнат чуть ли на коленях упросил взять его с собой, иначе он, по собственным словам, или помрёт или что-нибудь спалит со скуки. Потом Дунгар, опорожнив очередную кружку пива, вдруг заявил, что засиделся в столице и просто не может не воспользоваться подвернувшимся случаем. Рия, в свою очередь, сказала, что не отпустит дядю одного и отправляется с ним, при этом украдкой поглядывая на Игната. Когда Таринор обречённо взглянул на Драма, тому уже ничего не нужно было говорить.

Когда гном в очередной раз собрался отправить мальчишку за выпивкой, в банк заглянул Эрниваль. Узнав о том, что Таринор ни много ни мало обязан парню жизнью, Дунгар предложил ему поехать с ними, но, к облегчению наёмника, он отказался. «Я слишком давно не видел отца, — пояснил он, — да и руке досталось. На меня рухнули двое рыцарей, но, слава богам, кости выдержали. Через неделю буду как новенький. Вернётесь, приходите в Храм Троих. Уверяю, подобного вы ещё не видели!»

Вот только Таринор совсем не горел желанием принимать это предложение. Напротив, лишь когда позади остались все эти нагромождения домов, запутанные улочки, мосты, лавки и, самое главное, та самая громада, храма, ежедневно заливавшая город колокольным звоном, на душе у наёмника стало чуточку легче. И даже скверная погода не могла этому помешать.

Тяжёлые, похожие на огромные синяки, тучи заволокли небо над предместьями Энгатара, но, когда Дунгар предложил вернуться и переждать непогоду, Таринор отказался наотрез. Вместо этого он сказал, что лучше побыстрее добраться до постоялого двора или таверны, коих в этих краях в избытке. Дождя ещё не было, но мощные порывы ветра уже его предвещали, а лошади шли с неохотой. Когда пятеро всадников на трёх лошадях отошли от предместий на добрую милю, небо рассекла вспышка молнии и раздался первый неожиданный раскат грома. Драм вздрогнул.

— Словно сами боги гневаются на жителей поверхности… — проговорил он. — И как вам не страшно жить здесь?

— А я думал, ты уже убедился, что есть на поверхности вещи и пострашнее, чем погода, — мрачно усмехнулся Таринор. — Меня больше беспокоит мысль о том, что нас могут увидеть те, кто нас видеть не должен. Конечно, мы теперь птицы важные, посланники самого короля, но об осторожности забывать не следует.

— Я соскучился по хорошей драке, — сказал Дунгар, ёрзая в седле. — А ты нас мимо самого интересного провести хочешь?

— Дядя Дунгар, — Укоризненно проговорила Рия. — Для нас действительно будет лучше лишний раз не попадаться на глаза. Кто знает, кого Рейнар может отправить за нами. Вдруг это будет какой-нибудь эльф охотник за головами? Мы погибнем прежде, чем увидим его.

— Ну-ну! Я ведь тоже не пальцем деланный! — подмигнул гном. — Тем более, что настоящих эльфов нынче, кроме как в лесах, не сыскать. Разве только халантирских, но им до нас и дела нет. У нас, видите ли, навоз на дорогах недостаточно изысканно пахнет и мухи летают не столь изящно, как в их благословенном краю.

— Много знаете об эльфах? — с интересом спросил Игнат. Он сидел позади Таринора и никак не мог занять достаточно удобное положение.

— Ну, много не много, а знаю. Как-никак, старый Дунгар Велендгрим пятнадцатый десяток на свете живёт, — гном улыбнулся в усы. — Те, что в Халантире, про них и говорить нечего. Представь любого самого надменного и чванливого лорда, который с тобой одним воздухом дышать не станет, если у тебя нет хотя бы рыцарского титула. А теперь представь такого же, только в десять раз хуже. Вот это и будет примерно половина от эльфийского вельможи из Халантира. Вы, люди, для них что говорящие крысы, а мы, гномы, грязь под ногтями.

— До чего мерзкое сравнение, — поморщился Драм. — А я ещё считал этельдиар надменными.

— Ну, может я и слегка преувеличил, но суть ясна. Будь их воля, они б людей извели под корень, это уж точно. Вот только плодовитость подкачала, потому их и мало. Считают себя наследниками древних эльфов, когда лес простирался от Золотого берега до самой Бурой степи. А по мне так они не наследники, а ошмётки. Прошлое, конечно, забывать нельзя, но будешь за него цепляться, и оно не пустит тебя в будущее, — говоря это, гном бросил хитрый взгляд на наёмника. — Но пусть они и гордецы, но совсем не дураки. Хитрости им не занимать. Сталкивают людские страны лбами и смотрят, что получится. Низко, конечно, как по мне, и подло, но так уж устроена политика. И, как показала история, это работает.

— А что же лесные эльфы? — спросил Игнат.

— Лесные… — проворчал гном. — Эти совсем другие, конечно. Для них люди и гномы — это что-то вроде волков для фермера. Да только вместо овец у них деревья, да лесное зверьё. Уловил суть, парень?

— Значит, они так и сидят у себя безвылазно?

— Ну, не так, чтобы совсем безвылазно. Свели меня как-то боги с одним таким в давнюю пору наёмничества. Компания у нас тогда собралась, конечно, разношёрстная. Отщепенец на отщепенце и негодяем погоняет. Тогда в Энгате время было непростое, смутное. Лорды меж собой воевали, наёмники были в чести, да и платили прилично. В общем, на хлеб с маслом заработать было можно, а если ещё и руки из правильного места, то можно на этот хлеб ещё смело добрый кусок ветчины положить. Я именно таким и был, рукастым, мастеровитым. Не хочу хвастаться, но весь отряд моей заточке мечей нарадоваться не мог, а уж как я доспехи чинил! Но был среди нас один, которому мои доспехи и даром не сдались. Эльф, как раз из лесных.

— Это как его угораздило? — усмехнулся Таринор.

— Хочешь верь, хочешь нет. Топали мы как-то из столицы, путь в Атерун держали, ну и устроили привал в прилеске близ Северной пущи. И тут он выходит на опушку и в отряд просится. Мол, следил за нами несколько дней, вот и решил присоединиться. И говорит, знаешь, на ломаном-ломаном энгатском, вроде «моя твоя хотеть вместе воевать». Чего ему в лесах не сиделось, спросите? Вот тут и начинается самое интересное. Нам он как сумел объяснил, что нарушил чего-то, то ли обет, то ли закон лесной какой-то. И теперь, значится, ему позарез нужно вину искупить, а сделать это надлежит только через славные битвы. Я так и не понял, то ли ему славной смертью помереть надо было, то ли сколько-то врагов нарубить…

В этот момент наёмник заприметил вдалеке таверну, а на нос ему капнула одна из первых редких дождевых капель. За ней последовала ещё одна, и вот уже противная мелкая морось грозила промочить его до нитки.

— Предлагаю продолжить в тепле и под крышей, — указал он вперёд. — Дело к дождю, потом и вечер не за горами, а там и заночевать можно. Благо, теперь деньги позволяют.

Спорить никто не посмел. Кони перешли в галоп и быстро домчали путников до таверны. Вверив скакунов в руки конюха, компания отправилась вовнутрь, где Дунгар поспешил занять самый широкий стол. Усевшись поудобнее, гном потянулся и продолжил рассказ.

— Короче говоря, как начался бой, у нас глаза на лоб полезли. Этот остроухий сбрасывает с себя всю одёжку, даже портки, и остаётся в чём мать родила. Хватает меч и несётся в самую мясорубку. Те разбойники, псы шелудивые, рты поразевали, опешили, мы их и порезали без труда. А как всё закончилось, тот эльф принялся у трупов уши отрезать. Причём не у всех, а только у тех, кого сам зарубил. Это, говорит, у них вроде как обычай такой. Он потом как уши резать закончил, аккуратно их на верёвочку нанизал, а потом её как ожерелье носил и вообще никогда не снимал. Даже когда в бою всё с себя скидывал, украшения своего не бросал. И даже когда ушей стало так много, что и верёвки не видать, а вонища от них по всему лагерю была такая, что наш командир велел ему спать поодаль, даже тогда он её не снимал. Такой вот был лесной эльф. Странный, конечно. У общего костра не сидел, всегда в сторонке что-то жевал, бормотал чего-то. Но рубился за троих, этого не отнять. И говорил ещё, будто его боги хранят или духи леса, не помню уже, потому он и невредимый выходит всегда. Но я-то знал, что это противников от его голой задницы оторопь брала, хе-хе. Но, стоит отдать ему должное, боец был ценный. Звали его как-то мудрёно и длинно, так что мы называли его просто — Чудилой.

— И что же с ним стало? — спросил Таринор, выискивая взглядом трактирщика.

— А что с ним могло стать? Стрелу арбалетную получил. И не одну: в пузо, грудь и горло. Уж не знаю, какая из них его убила, но нашли мы его уже мёртвым. Похоронили, конечно, как он и завещал: прикопали под деревом, а рядом уши его драгоценные положили. Эх… Видать, тот арбалетчик Скайнов про лесных богов слыхом не слыхивал, вот и продырявил бедолагу, наплевав на их защиту.

В этот момент к столу подлетела румяная пышная трактирщица. Дунгар смерил её восхищённым взглядом и пригладил усы.

— Чего пожевать изволите, добрые господа? — добродушно спросила она.

— Для начала, красавица, принеси нам похлёбки из раков, — облизнулся гном. — Слыхал я, в этих краях её готовят преотличнейше. А ещё, думаю, никто не откажется от бараньих рёбрышек. Остальное пусть сами выбирают, а то на вкус и цвет, как говорится…

— Я б от кружки молока не отказался, — задумчиво проговорил Таринор. — Или даже просто воды с мёдом.

— Пить бросаешь? — усмехнулся Игнат.

— Вроде того. И тебе бы не мешало, драконоборец похмельный. Драм, что насчёт тебя?

— Соглашусь на стакан воды, — равнодушно ответил эльф.

— Неужто не голодный совсем? — спросил наёмник. — Смотри, путь не то, чтобы дальний, но всё же ехать придётся порядочно. Ты ведь не отказываешься от похлёбки и рёбрышек?

— Не отказываюсь, — интонация эльфа явно не говорила об аппетите.

— Что-то на тебе совсем лица нет. Случилось чего? — поинтересовался Таринор, подкладывая под себя плащ.

— Нести всё сразу? — бесцеремонно спросила трактирщица.

— А и неси, душа моя! — махнул рукой гном. — Я вот голоден как волк, мои спутники, думаю, тоже. Да, и к рёбрышкам будь добра каши перловой.

Широко улыбнувшись гному, трактирщица удалилась, а наёмник вновь обратился к эльфу.

— Давай рассказывай, что тебя гложет?

— Я думаю о снах, — отвечал тот. — В последние дни снится один и тот же сон, снова и снова. В нём я сначала долго падаю в огромную паутину, вот-вот упаду и увязну, но потом меня что-то подхватывает и возносит высоко-высоко к облакам. И луна кажется такой огромной… Не знаю, что это значит, но, когда просыпаюсь, всё это кажется чем-то важным, необходимым.

— Ишь ты, — присвистнул гном. — эдак можно и умом тронуться. Мне вот вчера приснилось, что я в шутовском колпаке езжу верхом на свинье. Какой только чуши не приснится…

— Мне кажется, это сны от Селименоры. В них всё в серебряных тонах и эта огромная луна. Богиня будто даёт мне знак. Возможно, мне следовало пойти в Лунное пристанище вместо того, чтобы отправляться с вами.

— Чтобы тебя прирезали первые встречные ублюдки, которым не понравится вид твоего лица, — заметил Таринор.

— Я могу о себе позаботиться.

— Слушай, Драм, я тебе обещаю, как только всё это закончится, если захочешь, лично тебя в Пристанище отведу. И будешь ты там спать спокойно, сны мучить не будут, боги являться перестанут… — последние слова наёмник проговорил с улыбкой на лице.

Прибывшая похлёбка и впрямь оказалась весьма недурной. Сытная, наваристая, без скрипящего на зубах песка, который наёмник однажды имел неудовольствие найти в раковом супе, что подавали в трактире близ Гирланда. Утолив первый голод, компания спокойно и обстоятельно принялась за рёбрышки.

— Я смотрю, ты здесь не впервые? — спросил жующий наёмник у Дунгара.

— А то ж! — одним махом очистив ребро от мяса, ответил гном. — Бывал здесь и не раз. Считай, Энгату вдоль и поперёк объехать успел, все хорошие места знаю. Знаю и плохие, где пиво разбавляют или мясо с душком. А уж сколько раз мне спьяну в рыло прилетало — и не счесть! Гордиться тут нечем, конечно, наш бородатый брат уж очень несдержан во хмелю. Я вот остепенился, а вот молодёжь гномья будто спит и видит, как бы в кабацкую драку ввязаться. Таким и самому по котелку настучать лишним не будет.

— Недавно мне встретился один гном, вот только он был не молодым и уж точно не походил на того, кто ищет драки, — вздохнул Таринор.

— Кто ж это был?

— Вспомнить бы. Эти ваши имена… Кажется, Агдаз Кригг. Крупный такой, рыжебородый.

— Ха! Крупный? — воскликнул Дунгар. — Когда я в последний раз видел старину Кригга, он был жирным, как боров!

— Значит, вы знакомы?

— А как же. Не сказал бы, что мы такие уж хорошие друзья, но в лавке этого старьёвщика порой можно было найти интересные штуки. Опять же, если судьба занесла тебя в славный Могримбар и захотелось захватить диковинный сувенир на память, то лучше места не сыскать. Чем же нынче занимается старый толстяк? И где ты его встретить умудрился?

— В одном трактире на Золотом тракте. У бедняги не было денег, и он попытался впарить мне браслет работы тёмных эльфов. Я вежливо отказался и взял только монетку из какой-то дальней страны.

— Ну-ка показывай, — с интересом попросил Дунгар. Таринор извлёк монету из сумки и протянул гному. Тот повертел её в руках, усмехнулся и вернул наёмнику. — Уж не знаю, что за страна чеканит такие чудны́е деньги, но Кригг обманщиком никогда не был, так что я б ему поверил. А что до браслета — правильно, что не взял. Агдаз порой сам не догадывается, что продаёт. Ну их, эти подземные штуковины, вдруг она заколдована или ещё что-нибудь.

— Да, Драм сказал мне то же самое, — ответил наёмник, пряча монету обратно. — Надеюсь, что Агдаз добрался до дома в целости. Чудаковатый, по правде говоря, дядька. Дом есть, а всё же не сидится на месте, путешествует. Был бы у меня дом, я б только там и сидел.

— От тебя иных слов я и не ожидал, — гном улыбнулся в усы. — Но путешествия — не самое плохое занятие, что он мог себе найти. Не всю ж жизнь торчать в лавке. Слушай, как насчёт наведаться как-нибудь в Могримбар? Увидимся с Агдазом, угощу вас местной медовухой. Пробовал когда-нибудь? Отменная штука, рекомендую.

— Так и поступим, — улыбнулся наёмник, но тут же вздохнул. — Сразу, как разберёмся с лордом Майвеном и всей этой историей с Рейнарами. Слово короля, оно, конечно, закон. Вот только король велел сопроводить лорда в столицу лично. А если тот сошлётся на слабое здоровье? Мол, сможет отправиться только через пару недель. Тогда нам придётся торчать в Моирвене. Я там однажды бывал, гиблый городишко, прямо у Северной пущи стоит. Говорят, местные с эльфами на короткой ноге.

— Разве это плохо? — спросил Игнат. — Во всяком случае, не воюют.

— Ага, остроухие даже к ним на ярмарки приезжают. Уж не знаю, чем торгуют, наверное, дичью или ягодами, да только слухи недобрые об этом соседстве ходят. Опять же, люди там пропадают. Поговаривают, что в лес далеко зашли, вот их эльфы и утаскивают.

— Не завидую я тогда бедолагам, — с горечью сказал гном. — Знаешь, что эльфы делают с пленными? Или с теми, кто их законы лесные нарушает? Дерево из них выращивают. Задницей на саженец садят и своим колдовством жизнь из человека дереву передают. Оно вырастает за считанные минуты, а от бедняги, разумеется, почти ничего не остаётся. Страшное дело. Да и в искусстве пыток эти лесные поднаторели. Мне как-то об этом рассказывали. Никогда б не подумал так использовать муравейники…

— Этельдиар известны пытки, о которых эльфы поверхности и не догадываются. — Вмешался Драм. — Gvaur’adessiraid возвели причинение боли в ранг искусства.

— Не стану спорить, друг мой, — гном улыбнулся в усы. — В Подземье не совался, с ваши братом не знался. Как-нибудь обязательно расскажешь.

За трапезой наёмник краем глаза замечал, как сидящая за другим столом компания о чём-то оживлённо переговаривалась и то и дело оборачивалась. Теперь же один из них направлялся прямо к столу Таринора. Это был чернобородый детина в чистой, хоть и потрёпанной белой рубахе. Вместо обуви на ногах он носил какие-то пыльные обмотки, но примечательнее всего был его взгляд. В нём читалось абсолютное спокойствие и смирение, будто этому человеку всё равно на то, что происходит вокруг, и он готов принять всё, что может и не может случиться. Наёмнику сначала показалось, что бородач пьян, но его походка была слишком ровной.

— Мир вам, друзья! — все обернулись на по-юношески высокий голос человека. — Если вы держите путь в Моирвен, то нам по пути. Позволите сопровождать вас в дороге?

— И тебе не хворать, — удивлённо ответил Таринор. — Скажи хоть для начала, кто таков будешь. И какое тебе дело, куда мы едем?

— У служителей Великой матери нет имён, для неё мы все едины. Я решил, что вы тоже услышали зов, глас деревьев и трав.

— Разве мы похожи на паломников? — недоумённо спросила Рия. — И что ещё за мать?

— Великая мать даёт жизнь и силу древам и тварям земным. Мы видели белый сон. Грядёт холод и смерть, что покроет мир, очищая его. А после придёт новая зелёная пора. Старшие сыны Великой матери зовут, и мы повинуемся зову.

— Знаешь, мужик, — начал Игнат. — То, что вы увидели во сне — это обычное ежегодное дело, «зима» называется. И скажу тебе по секрету, что в лесу зимовать — не лучшая мысль. Вы б лучше дом себе выстроили тёплый, как раз времени ещё полно. А мы по своим делам направляемся, по мирским, так сказать. И зовов никаких не слышали.

— Понимаю, — так же благодушно ответил человек. — Но вам бы следовало готовиться. Эта зима станет последней зимой для многих. Грядёт смерть, равных которой не было и не будет. Мы видели тысячеликое древо, оно кричит, объятое ужасом… Лишь старшие сыны могут уберечь мир от гибели. Те, кого вы зовёте эльфами.

— Думаешь, они ждут вас с распростёртыми объятьями? — Таринор поднял бровь. После рассказов Дунгара у наёмника почти не было сомнений в судьбе тех несчастных, чей путь пересечётся с лесными эльфами.

— Старшие сыны служат Великой матери, как и мы. Нам нечего с ними делить. Они ждут всех, кто готов помочь им спасти саму жизнь.

— Ты говоришь об Иллании? — вдруг раздался голос Драма. — Это очень на неё похоже. К тому же людям она известна и под именем Великая мать.

— Ей не нужно имя. Она сама жизнь. Её милостью кружится извечный цикл: расти, цвести и умереть, чтобы возродиться вновь.

— В любом случае, не думаю, что нам по пути, — заключил Таринор. — В лес нам идти без надобности, а на своём пути обойдёмся без попутчиков.

Бородатый ничего не ответил, но немного погрустнел. Он вернулся за свой стол тем же небыстрым шагом.

— Это что ещё за сектанты-эльфопоклонники? — спросил тихим голосом Таринор.

— Ну, каждый сходит с ума по-своему. Кто-то дерётся, сняв портки, а кто-то вон, эльфам поклоняется, — улыбнулся Дунгар. — Эти ладно хоть неприятностей не ищут и не создают. Помолятся своим кустам тихонько, отвара травяного хлебнут, посмотрят интересные сны и дальше пойдут. Королю до них дела нет, да и эльфам, в общем-то тоже. Что остроухие с ними сделают, только их великой мамке и ведомо.

Остаток трапезы прошёл под непринуждённую беседу и рассказы старого гнома. Таринор слушал краем уха, обдумывая события последних дней. Выходило так, что чем больше он старался избегать участи инструмента исполнения воли сильных мира сего, тем больше он этим инструментом становился. Нет, он, конечно, ничего не имел против работы на лордов, тем более что платили они обычно изрядно, но теперь он ощущал себя в настоящей паутине заговоров.

Промелькнула шальная мысль вернуться на службу королю. Вроде как Эдвальд стал совсем другим человеком. Что, если предложить ему? Да и осесть можно будет, даже если с Рейнаром ничего не выйдет. Спокойствие, дом в столице, с деньгами проблем не будет… Вот только это будет означать вновь перестать быть хозяином собственной жизни. С другой стороны, был ли он этим самым хозяином? Обстоятельства вновь и вновь загоняли его в угол, откуда ему приходилось раз за разом выбираться ценой многих усилий. В общем, это стоит тщательно обдумать в более спокойной обстановке. А сейчас нужно просто как следует наесться и от души выспаться.

Так, спустя ещё три дня, прерываясь на недолгий отдых и останавливаясь на ночлег в придорожных заведениях, где можно было, как говорил Дунгар, «перекусить с размахом», компания добралась до предместий Моирвена.

Говорили, будто бы этот город, выстроили на месте старинного эльфийского поселения, полностью истреблённого в былые годы, поэтому он стоит на эльфийских костях. Впрочем, если бы кто спросил самого наёмника, что он может рассказать об этом месте, то тот бы ответил, что Моирвен такой тесный и неказистый потому, что зажат между рекой и лесом. И, в общем-то, это всё, что ему было известно об этой земле.

Ничего выдающегося город из себя не представлял. С ним не было связано эпохальных битв или осад, он не славился искусными мастерами или выдающимися воинами. Моирвен просто стоял на реке Атер к западу от столицы. Несмотря на то, что предки семей, владеющих землями близ Северной пущи, некогда были непримиримыми борцами с эльфами, вырубали леса и уничтожали лесной народ сотнями и тысячами, сейчас от них остались лишь легенды и летописи.

Поколения за поколениями Майвены рождались и умирали в стенах замка Майвгард, избегая большой политики, пока, наконец, Селия Майвен не стала женой Эрмонда Одеринга, родного брата будущего короля Энгаты. Впрочем, даже когда Эдвальд завладел короной, для дома Майвенов мало что изменилось. К тому же в начале войны Эрмонда убили в собственной постели, а жена его, став вдовой, вернулась в родовой замок. Почему же именно сейчас король заподозрил Джойберта Майвена в ереси и чуть ли не в измене, наёмник не понимал.

Солнце клонилось к закату. Подъезжая к городским воротам, наёмник разглядывал знамя Майвенов, висевшее над ними. На ветхом с виду полотне, чья левая сторона была жёлтой, а правая — зелёной, красовался раскрытый бутон алой розы в окружении кольца из пяти шипов, будто выраставших друг из друга. Быть может, эти шипы или их количество что-то символизировали, но наёмнику это известно не было. Не знал он и о том, что должен означать герб в целом. Если гарпуны, мечи, короны и звери на прочих виденных им гербах давали ясно понять, какие качества ценятся в том или ином доме, то роза в окружении шипов наводила на мысль об обидчивой недотроге.

Глава 18

Добравшись, наконец, до ворот, Таринор поприветствовал часовых и рассказал о цели своего прибытия. Один из них, тот, что постарше, зевнул, почесал небритый подбородок и, смерив наёмника скучающим взглядом, ответил:

— Вам, наверное, на праздник нужно. Там кого только нету…

— Праздник? — поинтересовался Таринор. — И что же празднуют?

— Так известно, что: именины маленького лорда Рейнара, он лорду Майвену племянник родный.

— Стало быть, лорд Майвен там? Укажешь дорогу?

— Отчего же не указать, — снова зевнул часовой. — Поезжайте вокруг стен по северной стороне, точно не пропустите, там огорожено. И, раз уж такое дело, вы если начальника стражи увидите, скажите ему, мол, старый Джером на восточных вратах службу исправно несёт, за порядком следит. Ему б к сестре на недельку уехать…

— Это ты-то исправно следишь, Джер? — усмехнулся другой стражник. — Ты ж спишь по полсмены.

— Придержи язык, мальчишка, — огрызнулся старик. — Доживи на моих лет, потом и говори. У меня третью неделю кости в ноге ломит, а службу я не бросаю. А ведь оно у меня примета плохая: коли левую ногу ломит — жди беды. В прошлый раз жена померла, в этот раз уж и не знаю, что станется… И ведь ничего, не бросаю службу! Вот съезжу к сестре — та меня мигом вылечит! Она ж у меня травы ведает, у эльфов училась…

Оставив ворчливый спор привратников позади, компания направила коней в указанном направлении вдоль увитой плющом городской стены. Вообще, назвать её таким образом можно было лишь с натяжкой. Такими стенами, чуть выше человеческого роста, мог обнести своё имение состоятельный фермер, но местным, похоже, её вполне хватало. Выглядели эти стены старыми. Не древними и величественными, как стены Энгатара или, если угодно, Дракенталя, а именно старыми. Кое-где не хватало кирпичей, где-то они попросту разрушились от времени. Тут и там висела ползучая лоза, выгрызшая себе место между раскрошившейся кладкой.

Даже сам воздух был каким-то… странным. Наёмник не мог объяснить это, но дышать ему было чуть тяжелее, чем по пути сюда, да и лошади то и дело фыркали. Был ли в этом повинен лес, темневший по правую руку от них, или дело было в некоем дурном предчувствии, что не покидало его всю дорогу, Таринор не знал. Некоторое время спустя показалась деревянная ограда, окружавшая столы и флаги на шестах, за которой почти сразу начинался лес. Подъехав чуть ближе, стало видно жонглёров и нелепо наряженных шутов, стала слышна музыка. У деревянных ворот ограды стояла пара сурового вида людей в кольчугах, с алебардами. Облачены они были в знакомые наёмнику белые накидки с зелёным глазом.

— Вечер добрый, господа. Никак торжество сторожите? — приветливо обратился Таринор.

— А тебе какое дело? — бросил один из них, смерив компанию взглядом. — Приглашение имеется?

— А как же, — наёмник показал письмо с печатью.

— Ишь ты, королевская, — нахмурился стражник и недоверчиво взглянул на Таринора. — Ну, проходите.

— Нам бы лорда Джоберта Майвена. Дело к нему. Королевской важности, — наёмник потряс письмом для эффекта.

— Он вон там сидит, — стражник махнул рукой в сторону дальнего стола. — В деревянной короне. Рядом с эльфом.

На этих словах наёмник впал в ступор.

— С кем, с кем? — переспросил он.

— С эльфом. Ну, остроухим, из лесного народа. Посол ихний, лорд его на праздник пригласил. И охраны с ним вон, шестеро рыл. Стоят, не шевелятся, точно статуи. Их счастье, что комарья ещё нет. Я б тогда поглядел, как они караул несут, хе-хе.

— Вряд ли лесных эльфов можно испугать комарами, — улыбнулся наёмник. — Скажи лучше, где можно привязать лошадей?

— Эй, Уилл! Отведи коней к коновязи! — гаркнул стражник в сторону, после чего вновь обратился к наёмнику: — А вы спешивайтесь да проходите.

Компания шла вдоль столов, стараясь не сбить с ног снующих туда-сюда шутов и прислугу. Игнат со снисходительной усмешкой глядел на жонглёров огнём.

— Лучше бы им не знать, кто я, — вполголоса проговорил Драм, как можно сильнее надвинув капюшон.

— Не любишь шумных праздников? — спросил Таринор. — Вряд ли этим людям будет до тебя дело.

— Не людям. Эльфам.

— Думаешь, им не плевать.

— Этим не плевать. Они не городские эльфы, забывшие свои корни. Они помнят всё.

Во главе длинного стола на изящном деревянном кресле восседал грузный бородатый мужчина с кудрявыми чёрными волосами. Голову его венчала деревянная корона, на деле представлявшая из себя венок из ветвей, а зелёный камзол был расшит розами и шипами. По правую руку от него сидел эльф, одетый в простую белую накидку без каких-либо украшений, чьи волосы были скреплены кожаным ремешком. По левую же руку — пухлый мальчуган с прилизанной шевелюрой масляного цвета и смутно знакомыми наёмнику чертами лица.

— Лорд Джойберт Майвен, — наёмник склонил голову в знак почтения. — Прошу прощения, что приходится отрывать вас от празднества, но у меня срочное послание от его величества Эдвальда Одеринга.

— Эдвальд! — воскликнул лорд. — Любопытно. Я слушаю.

— Письмо. Он передал это в письме.

Нетерпеливо разорвав конверт пухлыми руками, мужчина принялся читать. И чем ниже опускался его взгляд, тем сильнее хмурились его брови. Закончив, он взглянул на Таринора недовольными глазами. Лорд Майвен побагровел и брезгливо отодвинул от себя бумагу.

— Это письмо… Это просто… Возмутительно! — лорд говорил сбивчиво, стараясь подбирать слова. — Если бы не печать, я бы решил, что это подделка! Должно быть, разум его величества и впрямь так плох, как говорят… Но раз уж ему угодно призвать меня к ответу за… По-видимому, одному ему известные прегрешения, то пусть будет так. Можете подождать в городе или передать его величеству, что я предстану перед ним, но отправлюсь не раньше следующей недели, когда закончатся именины юного лорда Рейнара.

— Вы сказали лорда Рейнара? — вновь пришёл черёд Таринору удивляться.

— Юный Марис Рейнар, — лорд Майвен кивнул в сторону пухлого мальчика, что сидел слева от него и с интересом разглядывал Драма большими тёмно-зелёными глазами. — Это его десятые именины. Говорят, его величество сделался набожным? Что ж, именины — праздник благодарности богам и негоже прерывать их подобным образом. К тому же Дериан Рейнар отправил своих детей сюда по причине тяжёлой болезни своего брата, и я не собираюсь ещё больше омрачать события.

— В таком случае, прошу меня простить, но это придётся сделать мне, — сердце наёмника заколотилось, но он считал себя обязанным сказать об этом. — Лорд Алистер Рейнар умер. Разве вы не получали известий об этом?

— Дядя Алистер! — губы мальчика задрожали, он потянул лорда Майвена за рукав. — дядя Джойберт, он говорит про дядю Алистера?

— О, боги… — лорд провёл рукой по лицу. — Надеюсь, юная Мирана сумеет найти слова поддержки для своего братца. Неужели лорда Алистера поразил тот же недуг, которым страдает его брат?

Наёмник замялся. Его так и подмывало сказать правду, но глядя на готового расплакаться пухлощёкого Мариса, он решил поступить иначе:

— Похоже на то.

— Раз уж вы здесь по королевскому приказу, то оставайтесь, — вздохнул лорд Майвен. — Можете сесть в дальнем конце стола, там как раз есть место. Скажете, что вы королевский посланник, вам дадут стулья и кубки. Поглядите представление, выпейте вина, только молю, никому не говорите о лорде Алистере.

Игнат и Дунгар решили не терять времени и отправились к караулящему бочки долговязому парню, а Рия, Драм и Таринор неспеша побрели к указанным им местам. Чем дальше от лорда, тем менее знатными были гости. Несколько столов были сдвинуты так, что образовывали нечто вроде подковы, при этом ближе всех к лорду сидели члены благородных домов Тимбермарка, носившие свои цвета и гербы на плащах. Чуть дальше начинались рыцари в цветах своих сюзеренов, и совсем далеко начиналось разномастное сборище безземельных рыцарей и вельмож. Возможно, в будущем их запомнят, как родоначальников собственного дома, но пока что они были не более чем прислужниками настоящих хозяев этого мира, лезущими из кожи вон, чтобы заслужить расположение господина.

— Ну, что скажешь? — шепнул Таринор Драму.

— Тот эльф за столом несколько раз бросил взгляд в мою сторону. Наверняка что-то подозревает, — тихо ответил тот. — Те двое, что в стороне от стола, уже несколько минут переговариваются о чём-то, держа пальцы на рукояти клинка. Они стоят группами: двое у входа, двое неподалёку от стола и ещё двое вон там. На каждом панцирь из тонких деревянных чешуек. А ещё ветер сменился. На северный.

— Звучит как паранойя, Драм, — улыбнулся наёмник. — Это ведь охрана посла, так что неудивительно, что они держат оружие наготове, да и доспехам удивляться не стоит. Это ведь детский праздник, в конце концов. Вряд ли твои опасения оправданы.

— У богов всегда на всё свои планы, Таринор. И в нашем мире паранойей это не объяснить, — тихо вздохнул эльф, остановился и посмотрел на наёмника. — Ты и сам это знаешь.

Таринору стало не по себе. Король ведь упоминал об эльфах. Что, если это не пустые опасения? Дериан Рейнар отослал своих детей, чтобы они не стали свидетелями того, как он убьёт своего брата и ту эльфийку… Дьявол! Дети Рейнара-эльфоубийцы здесь. Рядом с эльфами. Рука наёмника легла на рукоять меча.

— Дорогие гости! — добродушный голос лорда Джойберта Майвена заставил Таринора обернуться. — В этот светлый день я пригласил вас, дабы отпраздновать именины сына моего хорошего друга и родственника, Дериана Рейнара. Здесь собрались благороднейшие люди Тимбермарка, а кроме того, наши добрые соседи, эльфы Северной пущи, и их посол, Феалентир Белолистный. Забудем же былые обиды. Выпьем за Мариса Рейнара! Выпьем за дружбу между эльфами и людьми!

Стол охватили аплодисменты. Люди поднимали бокалы за процветание дома Майвенов и за здравие юного Мариса. Этот пухлый мальчуган когда-нибудь станет лордом Рейнаром, и лучше всего было начинать завоёвывать его расположение уже сейчас.

— Теперь же я передаю слово нашему дорогому гостю, послу Феалентиру!

Сказав это, лорд заметил, что Таринор и остальные так и не заняли свои места. Когда он опускался обратно на кресло, его улыбка сделалась натянутой. Дунгар и Игнат вернулись повеселевшими, держа в руках полные кубки вина, но настороженный взгляд наёмника заставил их замолчать.

— Подобно листьям, влекомым ветрами, — начал эльф спокойным, но громким голосом, — мы откликнулись на призыв лорда Джойберта принять участие в празднестве. Наш народ уважает священный обычай гостеприимства, однако недавно он был вероломно нарушен. Жизнь нашей сестры, Лиристели из Халантира, оборвалась прежде срока и виной тому Дериан Рейнар.

Тишину нарушили изумлённые шепотки. Судя по лицам, гости не совсем понимали, о чём говорит посол лесного народа.

— Всякая жизнь бесценна, — продолжал эльф, — и искупить её можно лишь другой жизнью. За кровь нашей сестры дом Рейнаров заплатит собственной.

После этих слов молчание воцарилось вновь, но на этот раз потому, что каждый из гостей потерял от услышанного дар речи. Эльф же обратил взгляд к оцепеневшему Марису и добавил:

— Вы отдадите нам этого ребёнка, как того требует справедливость.

— Пусть Дериан Рейнар, по-вашему, и виновен, — поднялся лорд Майвен, нахмурив кустистые брови, — но это не даёт вам права угрожать расправой ребёнку. На его собственном празднике и к тому же будучи моими гостями! Я лорд Джойберт Майвен, владыка Тимбермарка, потомок Арреда Беспощадного, и я не намерен терпеть подобной наглости. Многие годы люди Моирвена и эльфы Северной пущи поддерживали хрупкий мир, но теперь вы решили вбить клин между нами? Немедленно покиньте праздник! Сир Кеннет, отведите детей в замок.

Из толпы вышел усатый мужчина с чёрной розой на зелёном нагруднике. Он молча взял Мариса за пухлую руку и повёл прочь, а миловидная девушка лет шестнадцати встала из-за стола и последовала за ними. Остроносая, с волосами того же масляного оттенка и взволнованным взглядом, похоже, его сестра, Мирана Рейнар. Несколько стражников закрыли их собой, выставив вперёд алебарды.

— В таком случае, вы выбираете путь крови. — спокойно проговорил эльф, после чего выкрикнул: — An graev!

Всё произошло так быстро, что многочисленные гости не успели и ахнуть. Феалентир отпрыгнул в сторону. Эльфы, а их было не больше семи, как и говорил Драм, обнажили короткие и до поры незаметные клинки, которые тут же вонзились в незащищённые шеи стражей, что стояли у ограды. Мгновениями позже землю обагрила кровь тех, кому не посчастливилось находиться поблизости от них. Безоружные гости, сбились вокруг стола, как испуганные овцы и лишь несколько стражников отделяли их от печальной участи. Благородные дамы в испачканных пролитым вином платьях дрожали, не в силах даже плакать от ужаса, а их спутники пытались сохранить последние остатки самообладания. Некоторые вооружились столовыми приборами, серебряными двузубыми вилками и ножами, но едва ли это могло бы их спасти, реши эльфы расправиться с ними прямо сейчас. Но те почему-то замерли, обступив испуганных людей, глубоко в толпе которых оказались зажаты Таринор со спутниками.

— Не надейтесь запугать меня! — вскрикнул лорд, потрясая пухлым кулаком. — Скоро здесь будет сотня вооружённых до зубов бойцов, и тогда вам, ублюдкам, не поздоровится. Несколько эльфов против доброй половины стражи Моирвена. Кто кого, а?

— Мы здесь тоже не одни, — улыбнулся Феалентир и добавил: — Аэгелат!

Один из эльфов, с пятном чужой крови на груди, взял в руки рожок, что висел на плече, и с силой дунул в него. От огласившего округу гулкого звука из леса поднялась стая птиц. Впрочем, вскоре наёмник увидел, что причиной тому был вовсе не звук. Из-за густых ветвей десятками стали выходить люди, каждый из которых сжимал в руках по дубине и направлялся в сторону ограды.

— Это не те ли оборванцы, что встретились нам в трактире? — шепнула Рия, и, приглядевшись, Таринор понял, что она права. Вот куда отправлялись те паломники и вот зачем они были нужны эльфам.

— Драм, Игнат? — наёмник негромко обратился к стоявшим рядом магу и эльфу. — Что думаете?

— Совсем рядом горит очаг, — прошептал маг и улыбнулся. — Нам повезло. Эльфам — нет. И оборванцам тоже. Пусть подойдут чуть ближе… Тебе, Рия, лучше тебе держаться в стороне. И вам тоже, господин Дунгар. Господин Дунгар? Не вижу его нигде…

Наёмник огляделся: гном действительно пропал. В этот же момент со стороны донёсся вопль. Толпа в страхе расступилась, и Таринор увидел, как Дунгар выворачивает руку лежащего на земле эльфа, встав широким сапогом ему на шею.

— А ну назад, черти остроухие! — взревел гном. — Я сломаю ему либо руку, либо шею. Вам решать! Если дорога его жизнь, валите отсюда, пока целы!

Эльфы и оборванцы с дубинами были готовы ринуться на гнома, но Феалентир жестом велел им оставаться на месте.

— А, маленький грязный землекоп, — улыбнулся он. — Не заметил тебя в толпе. Ваш рост всегда был столько же короток, как и ум. Эта земля жаждет людской крови.Убьёшь моего брата — я с удовольствием утолю её жажду. Отдадите мальчишку — и никто больше не пострадает.

— Вижу, у тебя острый язык, — огрызнулся Дунгар и плюнул на землю. — Ну а у меня как раз задница небритая. С ублюдками, что убивают детей, я переговоров не веду.

После этих слов раздался отвратительный хруст. Лежащий на земле эльф пару раз судорожно дёрнулся и обмяк. Улыбка сползла с лица Феалентира, уступив оскалу холодной ярости. Он простёр руку вперёд, и скомандовал полным ненависти голосом:

— Убить их, братья!

По толпе оборванцев прокатился рёв, и они тут же понеслись прямиком к столам, потрясая дубьём. Их лица напоминали звериные оскалы, а тех, кто спотыкался, затаптывали бегущие следом. Однако добраться до испуганных гостей они не успели: огромное облако пламени обратило ярость хищника в животный ужас.

— Уходите! Уводите детей! — прокричал через плечо Таринор, выхватывая оружие.

Меч Бьорна удобно лежал в руке, но наёмнику вовсе не хотелось умирать ради того, чтобы опробовать его в бою. Драм ринулся вперёд, подобно стремительной тени и с ходу взрезал шею эльфу, чью одежду охватило пламя. Гости побежали назад, в панике мешая друг другу. Музыканты побросали инструменты, а акробаты ловко перемахивали через столы и стулья. Тучный лорд Джойберт Майвен неуклюже перевалился через ограду и припустил с необычайной для такого человека скоростью, немногим уступая куда более молодым и стройным гостям.

Вышедшие из леса оборванцы катались по земле, сбивая огонь, но некоторым всё же удалось совладать с ужасом, и они со звериным рыком понеслись дальше. Один из уцелевших эльфов вступил в смертельный поединок с Драмом, другие же догнали стражников во главе с сиром Кеннетом, что уводили маленького Мариса и его сестру. Увы, удача оказалась не на стороне рыцаря и эльфийский клинок сумел молниеносно поразить его в уязвимую подмышку.

Таринор успел это заметить и подоспел в несколько прыжков. Острый клинок легко пронзил ничем не защищённую спину эльфа, но при этом наёмник сам едва успел увернуться от лезвия, полоснувшего ему по носу.

— Дьявол! — вскрикнул он, и увидел, как подскочивший Драм вспорол эльфу брюхо.

Увы, в горячке боя наёмник не заметил, как оборванцы оббежали ограду, и теперь его друзей, юных Рейнаров, пару стражников и нескольких гостей окружали со всех сторон. Расправившись с очередным противником, Таринор поспешил увести детей к столам. Там же вскоре оказался и Дунгар.

— Проворные, как черти! — кряхтел он, отходя за спину наёмника. — И эти ещё… С дубьём…

Гном подволакивал ногу и прижимал одной рукой другую к груди. Из-под пальцев сочилась кровь.

— Дядя Дунгар! — воскликнула Рия. — Тебя ранили!

— Плевать! Ох зря я топор с собой не взял, сейчас бы головёшки только полетели…

Огненное облако вновь обдало толпу, но на сей раз поразило немногих. Феалентир что-то скомандовал, оборванцы остановились и отошли на десяток шагов. Таринор увидел Игната. Маг пятился назад неровными шагами, опираясь на посох. Он тяжело дышал и утирал разбитую губу.

— Будь они чуть дальше… — сказал он, сплюнув кровь. — Зубы, кажется, целы, но по голове прилетело будь здоров… Если сейчас соберутся в кучку, тогда можно…

— Нет времени! — крикнул Таринор и принялся переворачивать стол, создавая импровизированную баррикаду. — Помогите!

На землю посыпалась серебряная посуда и раздался громкий голос Феалентира.

— Среди вас огненный маг, противоестественное создание, — в его словах звучало презрение. — К тому же один из наших падших братьев-этельдиар, а также пожиратель камней.

— Ох только дай до тебя добраться, скотина… — процедил Дунгар.

Уцелевшие стражники, выставили перед собой алебарды. Их зелёные плащи покрывала кровь и пыль, но они были готовы в любой момент отразить очередную атаку.

— Дети убийцы Дериана Рейнара пойдут с нами, — донёсся голос Феалентира. — Остальные воссоединятся с Великой матерью в бесконечном круговороте жизни.

— Они… Убили его… — всхлипывал Марис Рейнар, испуганно прижимаясь к сестре. — Они убили сира Кеннета…

Мирана гладила его по голове и молча глядела на Таринора большими голубыми глазами, полными отчаяния.

— Русоволосой девушке мы оставим жизнь, если она согласится пойти с нами, — продолжал эльф. — Она ещё не запятнала себя нечестивыми деяниями и чиста перед Великой матерью.

— Я алхимик, это достаточно нечестиво? — огрызнулась Рия.

— В таком случае, ты умрёшь вместе с ними, — злобно проговорил Феалентир, после чего скомандовал: — В бой, младшие братья!

Вот только «братья» не особенно торопились атаковать. Те из них, кто решился идти вперёд, приближались медленно и нерешительно, косясь на очаг, откуда в любой момент могло вырваться всепожирающее пламя. Конечно, вряд ли Игнат мог действовать столь же умело, что в самом начале — он сидел рядом и боролся с тошнотой после удара по голове — но, к счастью, оборванцы этого не знали.Таринор выглянул из-за стола и, увидев ту же картину, решил нанести очередной удар по их боевому духу.

— Кажется, твои ребята смело бегут только женщин и стариков резать, — усмехнулся он. — Сюда уже бежит стража. До вечера никто из вас не доживёт!

— Действительно. Земля уже чувствует топот их ног. Но разве ты не видишь, где мы находимся? — вкрадчиво спросил эльф. — За моей спиной лес, а лес — это великая сила!

Сказав это, посол сбросил накидку и остался в одних штанах, а его кожа оказалась покрыта причудливыми символами, похожими на чёрные шрамы, будто чья-то умела рука вывела их пером на теле эльфа. Они сплетались друг с другом, как виноградная лоза, пересекали грудь и обвивали руки.

— Ilvar’dessir… — изумлённо прошептал Драм. — Он черпает магию из самой природы…

Феалентир прокричал что-то на эльфийском, воздел руки, и тут же добрая часть оборванцев упала замертво под изумлённые взгляды остальных. Глаза и символы на теле эльфа засияли ярко-зелёным, а землю вокруг него разорвали плотные тонкие стебли, вроде лозы винограда или хмеля. Уцепившись за ноги, они начали стремительно оплетать его тело, становясь всё толще. Остатки толпы побросали дубины и в ужасе ринулись наутёк, но эльф простёр к ним руки и те, кто не успел убежать достаточно далеко, та же рухнули на землю, как подкошенные.

— Я полон жизни. Жизни многих людей! И я напою землю человеческой кровью!

Голос Феалентира стал громче и ниже. Почти всё его тело покрыла плотная паутина стеблей, которые сплетались вокруг головы в нечто вроде короны. Его ноги превратились в древесные стволы, на несколько футов возвышая его над окружающими, а оставшиеся эльфы бросили оружие и пали ниц. Вдруг посол сделал шаг вперёд, вырвав одну из ног с корнем и рассыпав вокруг комья земли. Он простёр вперёд руку, что оканчивалась узловатыми когтями из перекрученных меж собой ветвей, и легко отшвырнул стол, оставив людей беззащитными.

Игнат приподнялся на посохе, после чего, сделав глубокий вдох, поднял из очага поток пламени и направил его в сторону того, чем стал Феалентир. Однако того защитила мгновенно выросшая на пути огня стена из сплетённых между собой корней и стеблей. Поток ударился об неё, рассыпался тысячей искр и обжёг корни до черноты, но эльф остался невредим.

— Я неуязвим для твоей жалкой магии! На моей стороне — сила самой жизни! Неиссякаемый источник, что питает этот мир!

После этих слов из земли стремительно вырвалось множество стеблей лозы, которые мгновенно оплели руки Игната и стражников, не дав им и шанса воспользоваться оружием, после чего потянули их вниз. Увидев это, Драм вскочил на соседний стол и тут же прыгнул в сторону эльфа, однако был сбит на лету лозой, словно хлыстом. Когда он оказался на земле, стебли быстро связали его руки и обвились вокруг шеи. Тем временем Дунгар держал на руках Рию, а вокруг его тела уже сплетались корни. Лицо гнома покраснело, но стиснутые зубы говорили о том, что он скорее умрёт, чем отпустит девушку. Таринор же стоял на столе и стремительно обрубал ростки вокруг себя, едва они подбирались ближе.

Марис и Мирана застыли в окружении стеблей и корней, что извивались вокруг них, будто десятки змей, готовых наброситься в любой момент.

— Я чувствую ваш страх, — в голосе Феалентира слышался скрип дерева и шелест стеблей. — Вы увидите, как все они умрут ради вас, а потом я заберу ваши жизни. Из тебя, мальчишка получится куст ежевики, а из твоей сестры — прелестная осина…

Таринор перепрыгнул на другой стол. Он решил, что, если ему удастся добежать до эльфа, хватит единственного удара, чтобы всё закончилось. Прыжок, взмах меча! Ещё одна лоза летит вниз, брызгая терпким соком. И ещё одна. Вот едва удалось увернуться, а эльф снова что-то говорит. Он уже близко, остаётся всего пара прыжков… И вдруг наёмник сам того не ожидая ударил подбородком землю, а в следующее же мгновение что-то схватило его за ноги и стремительно утянуло вверх.

— Ловить тебя столь же увлекательно, как охотиться на мелкого, глупого, но уверенного в себе зверька, — лицо эльфа оказалось прямо напротив наёмника, висящего вниз головой. — Я медленно разорву тебя на части, кусок за куском…

Что-то острое пронзило ноги Таринора, словно множество гвоздей, одновременно пронзивших плоть до самых костей. Собрав последние силы измождённого тела, наёмник испустил дикий крик, уцепился за шею эльфа и из последних сил вонзил клинок глубоко в его грудь. Феалентир взревел, его лицо исказила гримаса, а светящиеся глаза потускнели. Стиснув зубы, он прохрипел:

— Это ещё не конец, человек…

Услышав эти слова, наёмник ощутил острую боль в груди. Дыхание перехватило. Он опустил взгляд и увидел ветку, пронзившую его, словно копьё. Ткань вокруг неё окрасилась алым и пятно стремительно росло. Таринор кашлянул и ощутил вкус крови во рту.

— Я заберу тебя с собой… — хрипел Феалентир. — Корни задушат твоих спутников, а эльфы… Эльфы вновь станут… Хозяевами… Этих… Земель…

После этих слов боль стала сильнее. Сотня ростков пыталась разорвать его грудь изнутри, с хрустом ломали рёбра, пронзали сердце и лёгкие. Наёмник уцепился за рукоять меча, попытался вытащить его, нанести ещё один удар, но руки уже не слушались.

«Значит… Вот как я умру… Не худшая смерть… — пронеслось в угасающем разуме. — Вот только… Ребят… жаль…»

Мир вокруг залил слепящий свет. Наверное, тот самый, что ждёт праведников после смерти.

«А я-то думал, гореть мне в Аду…»

* * *

Прибывшие стражники перебили оставшихся эльфов и наверняка прирезали бы и Драма, если бы не хриплый крик Игната.

— Свой! Он с нами!

— В самом деле? Вас не разберёшь… — пробурчал стражник.

— А вас не дождёшься… — Игнат потирал руки с ободранной до крови кожей на запястьях. — Таринор! Где Таринор!

— Они были там, но теперь…

Драм указал на место, где теперь лежала груда сухих веток и корней. Древесные узы, что прижимали их к земле, тоже высохли и рассыпались. Стражник раскидал ветки рукоятью алебарды, хмыкнул и заключил:

— Ничего, только хворост.

— Этот чёртов хворост… Мне чуть… Чуть шею не сломал, — ворчал гном, кашляя… — Вовремя ты их спалил, Игнат.

— Это был не я… — пробормотал маг. — Я даже тел не вижу. Ни Таринора, ни того эльфа. Что произошло?

— Не знаю, — ответила Рия. — Кажется, эта тварь схватила Таринора, он воткнул в неё меч, а потом вспыхнул яркий свет и ничего. А вы? — девушка обратилась к стражникам. — Вы что-нибудь видели?

— Только вспышку. Чуть не ослепли, так ярко было.

— Остаётся только догадываться, что эльфийский колдун сделал с Таринором… — грустно проговорил Драм.

— Проклятье! — прокричал Игнат. — Я спалю этот чёртов лес дотла! Испепелю каждого поганого эльфа в нём!

Тлевший неподалёку очаг вспыхнул столбом пламени. Воздух вокруг мага раскалился, как в бане, а сухая лоза начала тлеть и загорелась.

— Уничтожу! — эти слова Игнат прокричал словно бы не своим голосом, а стражники вокруг в страхе отступили от него. — Обращу всё в пепел! Всё вокруг!

— Игнат! — Рия бросилась к магу, но тот, казалось, не замечал ничего вокруг.

Дунгар не успел её остановить и лишь успел протянуть руку и выкрикнуть: «Стой!», но она уже крепко обняла его.

— Игнат! Игнат, послушай! Мы с тобой! Я с тобой! Ты всех нас погубишь! Не надо! Прошу!

Дыхание юноши стало тяжелее, а воздух вокруг слегка остыл. Порыв ветра показался ему ледяным. Игнат обнаружил себя в круге выжженной земли, а Рия обнимала его, шепча: «не надо, Игнат, я с тобой». На руках у девушки краснели ожоги. Маг осознал, что произошло, и сердце сдавила горечь сожаления. Игнат упал на колени. Он почти никогда не плакал. Ещё с тех пор, как его исключили из Академии. Но сейчас солёная капля предательски текла по его щеке. Он упал на колени и ударил кулаком по земле.

— Мы вернёмся в Энгатар, — проговорил он дрожащим голосом. — Если грядёт война с эльфами, я хочу участвовать. И горе тем остроухим ублюдкам, что встанут у меня на пути. Даже если мне суждено сгореть самому, превращая их армии в пепел, так тому и быть.

— Я с тобой, — твёрдо сказал Драм. — Я обязан Таринору жизнью, как и ты. Он бы сделал для нас то же самое.

— Тогда нам бы поторопиться, — вздохнул гном. — Если эти засранцы настолько осмелели, то времени терять нельзя. Нужно поговорить с лордом Майвеном. И срочно отправить письмо в столицу. Лучше всего соколом.

— Лорд сейчас очень плох, — виновато проговорил стражник. — У него неладно с сердцем, а тут такое потрясение. Ему бы отлежаться…

— Мать твою дери! — побагровел гном, сжав кулаки. — Не видишь, что случилось⁈ Война, мальчик! Началась война.

Глава 19

Эпилог

— Я, Эдвальд Первый из дома Одерингов, король Энгаты, владыка Хартланда, лорд Чёрного замка и Одерхолда, пред ликом богов и людей, Троих и многих, объявляю служителя богов Хельдерика лишённым сана Патриарха церкви Троих. Отныне Епископ Велерен наделён саном Патриарха, да благословенен будет путь его! Пред ликом богов и людей, Троих и многих.

Когда рассветное солнце окрасило рыжим самый высокий из шпилей храма Троих, который в народе шутливо называли иглой Сильмарета, сделав его похожим на раскалённую иглу, жителей Энгатара, как и всегда, разбудил утренний колокол. Вот только этим утром он был не одинок в своей песне.

Сначала к нему присоединились его братья по храмовой колокольне, старший из которых и старейший из всех в городе, бронзовый великан, которого звонари прозвали «Большим Эдом», был отлит по личному указу Эдельберта Завоевателя в честь избрания первого патриарха Энгаты. Ныне он, позеленев от времени, но не растеряв былого умения, оглашал город низким утробным звуком всякий раз, когда очередной епископ получал высочайший церковный сан.

Не отставали и другие колокола столицы. Радостно зазвенела часовня монастыря Святого Беренгара, стоявшего близ одноимённого моста. Ей чистым высоким голосом подпевала звонница церкви пречистой Аминеи, что печально взирала с холма на трущобы Висельной улицы. Не отставал и колокол храма святого Эйермунда неподалёку от ратуши, самый молодой из всех, рождённый в монастырских тиглях всего каких-то пятьдесят лет назад. Строгим баритоном звучал колокол часовни при дворце правосудия, к которому тут же присоединился звонкий, но слегка нестройный тенор из колокольни храма святого Ульриха, чей звонарь только что проснулся.

Лишь один божий дом во всём городе не смел издать ни звука. Звонить в Скорбящий, колокол церкви святого Готфрида, дозволялось лишь в случае смерти члена королевской семьи. Но тогда он на целую неделю становился единоличным владыкой погружённой в траур столицы и ни один другой колокол, даже тот, что возвещал о наступлении утра, полудня и вечера, не мог это оспорить.

В иные года человек мог прожить жизнь, ни разу так и не услышав печального голоса Скорбящего, но большинство из ныне живущих в столице хорошо помнило, когда он звонил в последний раз. В тот год умерла королева Мерайя из дома Одерингов. В тот год началась война, а мир изменился навсегда.

На площади перед храмом Троих собралось великое множество людей всех профессий и достатка. Ремесленники толкали локтями лавочников, рыбаки спорили с гончарами за право оказаться ближе к знаменательному событию. Однако подойти совсем близко им не позволяла стража, плотной стеной вставшая между площадью и храмом. Наконец, массивные двери храма распахнулись и взору горожан предстал новый патриарх. В отличие от прежнего он был чуть приземистее и шире, а те, кто стоял ближе всех, могли разглядеть его крупные и грубоватые черты лица. Такое лицо куда больше подошло бы плотнику или торговцу колбасами, но сейчас отсутствие аристократических черт шло ему только на пользу. Велерен умел делать выражение лица таким, чтобы расположить к себе чернь.

Он поправил сползавший с головы белоснежный клобук, но, чтобы никто этого не заподозрил, простёр руку вперёд, и толпа, осенённая божественной милостью, взорвалась ликованием. Он воздел патриарший посох, и половина из собравшихся упала на колени. Когда же патриарх произнёс благословение, некоторые стали биться в религиозном экстазе. Эти истово верующие остались на площади даже когда и патриарх, и король покинули храм. Даже когда люд разошёлся по домам, они исступлённо давили камни протёртыми в кровь коленями, потому как страже было велено их не трогать.

Низложенный патриарх Хельдерик же незаметно покинул здание вскоре после окончания церемонии. Он укоротил бороду, облачился в простую неприметную одежду, и теперь никто не смог бы его узнать в нём одного из самых могущественных людей королевства, которым он был ещё вчера. Куда он направился после, тоже никто не знал.

Патриарх Велерен этим же вечером по обыкновению находился в королевской опочивальне, где Эдвальд Одеринг как обычно исповедовался ему во всех прегрешениях.

— Ваш поступок исполнен мудростью, достойной истинно верующего, ваше величество. Вера и Корона должны опираться друг на друга, на этом зиждется государство. Верность богам и своему королю — качества, присущие истинному жителю Энгаты.

— Служа богам, Велерен, от ваших слов я обретаю душевный покой, — умиротворённо ответил король. — Но сегодня я получил это.

Он взял со стола лист бумаги и протянул патриарху.

— Прочтите. Это письмо от лорда Хостера Форрина, владыки Восточного предела, прибыло утром с гонцом, пока мы были в храме. Эльфы встали лагерем на берегу Альбы. Это может означать только одно.

Закончив чтение, Велерен помрачнел.

— Грядут трудные времена, ваше величество, но боги милостивы. Вы прислушались к ним и вверили Церкви столь необходимые сейчас широкие полномочия. Теперь необходимо собрать армии, созвать союзников из ближайших земель, Тимбермарка и Драконьей долины, а также, разумеется, лордов Хартланда, что веками верно служили вашему дому.

— Моирвен вот-вот окажется под атакой, — безжизненно ответил Эдвальд. — Я не успел уберечь лорда Майвена от коварной дружбы эльфов. Дракенталь же погряз в интригах. Лорд Алистер убит в результате заговора, как утверждает его брат, Дериан Рейнар. Однако мне рассказали, что именно он убил Алистера, пролил родную кровь, запятнав себя братоубийством.

— Уж не тот ли наёмник рассказал вам эту нелепицу? — поморщился Велерен. — Рейнары наши ценные союзники. Нельзя допускать, чтобы досужие сплетни рушили их связь с Короной.

— Да… Действительно… Вы правы, как и всегда, ваше преосвященство.

— Простите, ваше величество, но «святейшество», — осторожно поправил тот.

— Да, верно… — растерянно улыбнулся король. — Разумеется, ваше святейшество.

Остаток вечера прошёл как обычно, Эдвальд рассказывал о своих пустячных грехах, а Велерен сравнивал его с Эйермундом Святым. Правда, при этом он ни разу не напоминал о том, что на склоне лет Эйермунд так полюбил карать грешников, что в конце концов, приговорил к смерти собственную семью, включая себя. К счастью, взойти на костёр успел лишь сам фанатичный король. Его супруга осталась в живых, а его сын впоследствии благополучно правил.

У Эдвальда Одеринга же была одна единственная дочь, принцесса Мерайя, в которой он души не чаял и назвал в честь столь любимой им сестры. Правда, эта любовь в последнее время приняла странную форму: его величество запретил как дочери, так и жене покидать свою часть замка, позволяя лишь короткие прогулки по саду. Живя совсем поблизости, он мог не видеть их целыми днями, но при этом искренне считал такую «заботу» высшим проявлением любви.

По пути в покои королевы патриарху встретился карлик-шут, который, смерив его удивлённым взглядом, состроил глумливую гримасу и изобразил нарочито неуклюжий поклон.

— Церкви золото к лицу, словно честность подлецу! — проговорил шут нараспев и зашагал прочь, оглашая коридор звоном колокольчика на конце жезла.

Велерен не придал этому значения: не пристало патриарху обращать внимания на подобную бессмыслицу. Да и, в конце концов, чего ещё ожидать от дурака, кроме как глупостей?

Вот и покои её величества. Привычные к подобным визитам стражники встретили патриарха учтивым поклоном, а один из них объявил королеве о его приходе.

— Вижу, всё выходит как нельзя лучше, ваше святейшество, — проговорила Мередит, когда дверь за гостем закрылась.

Она стояла у окна с бокалом вина, а на столе рядом блестел серебряный кувшин. Судя по голосу королевы, Велерен решил, что кувшин опустел уже по крайней мере наполовину.

— За исключением войны, — ответил патриарх. — Халантир стягивает войска к границе, стало быть, грядёт большая война. Отчего-то именно сейчас проклятые эльфы решили расквитаться с людьми за былое. Воистину их народ невероятно злопамятен.

— Это помешает нашим планам?

— Наши планы подобного не предусматривали, а значит придётся внести изменения. Судя по всему, лесные эльфы в стороне не останутся, а потому войска придётся разделить, чтобы не потерять Тимбермарк.

— Признаться, я не сведуща в военном деле, но… Разве у нас недостаточно сил, Велерен? — королева сделала глоток и обернулась. — Церковь имеет власть над рыцарскими орденами. Вы можете собрать огромную армию в мгновение ока.

Патриарх вздохнул.

— Любая армия имеет обыкновение питаться золотом, — пояснил он, — а казна, королевства, как мы с вами оба знаем, переживает не лучшие времена.

Королева на мгновение задумалась и поставила вино на стол.

— А если обратиться за помощью к Ригену? Император одобрил помолвку, стало быть, он практически наш родственник. Полагаю, он не откажет.

— В ваших словах действительно есть смысл, — ответил патриарх, — Но, что, если помолвки будет недостаточно? Память Ригена о войне ещё свежа, они могут потребовать уступить некоторые земли.

— В таком случае, мы уступим, — не задумываясь ответила королева.

— Но, ваше величество… — осторожно проговорил патриарх. — Как к этому отнесутся лорды? Это наверняка вызовет недовольство.

— У лорда Форрина земель больше, чем у любого другого дома, больше, чем он может контролировать. Так что не беда, если их часть перейдёт во владение какого-нибудь имперского ленника. К тому же, поправьте меня, если путь эльфийской армии пролегает не прямиком через Форкасл? Быть может, вскоре от дома Форринов и вовсе останутся одни воспоминания. В конце концов, если задуманное нами осуществится, мне будет глубоко плевать на недовольство каких-то там лордов.

Теперь пришёл черёд патриарха задуматься. С тоской глядя на кувшин, он понял, что с удовольствием выпил бы сейчас сухого красного вина. Наконец, собравшись с мыслями, он дал ответ.

— Ваши слова на редкость жестоки, однако… Склонен согласиться. Возможность получить помощь от Ригена ценна настолько, что торг неуместен. Полагаю, в ином случае потери окажутся неизмеримо большими.

— От политики у меня всегда начинает болеть голова, Велерен, — поморщилась королева и одним глотком опорожнила бокал. — К слову, о больной голове: как состояние моего супруга?

— К счастью, в его случае всё под контролем. Сегодня он с лёгкостью согласился со мной, когда я просто представил противоположную точку зрения. Однако от Кавигера всё же нужно будет избавиться как можно скорее. Разумеется, непросто отослать куда-нибудь командующего гвардией, но он всё ещё может стать нам помехой.

— Помнится, так же вы говорили и о бывшем патриархе. Как его звали? Медрик?

— Насколько я знаю, низложенный патриарх уже покинул город. Ох, видели бы вы лицо Хельдерика, когда король снял клобук с его головы… Впрочем, мне ещё предстоит провести некоторые реформы. Прежде всего церкви нужна армия. Пусть и немногочисленная, но верная исключительно патриарху. Займусь этим с завтрашнего же дня, а теперь прошу меня извинить.

Велерен учтиво поклонился и развернулся к выходу, но у самой двери королева окликнула его:

— Постойте. Сегодня ночью Эдвальд собирался навестить меня. Разве вы не говорили, что ваше средство сводит плотские желания на нет?

— Судя по всему, не до конца, — ответил патриарх. — Должно быть, его величество верует столь горячо и истово, что церковное торжество разжигает в нём страсть. Помнится, король Эйермунд был таким же, но не беспокойтесь, пламя погаснет в нём прежде, чем успеет вам навредить.

— В таком случае, вы знаете, что делать.

— Отвар будет на вашем столе завтра утром, ваше величество.

Дверь за патриархом закрылась, а с улицы вновь донеслось колокольное ликование. Её величество наполнила бокал, подошла к окну и несколько неосторожно сделала глоток, отчего капля сорвалась вниз и оставила на ковре алое пятнышко. Но королеве Мередит было плевать на ковёр, на этот замок и на весь проклятый город, что раскинулся внизу. Облизнув терпкие на вкус губы, она зловеще улыбнувшись собственным мыслям.

*****

@New_fantasy_and_fantastic_live канал новинок жанров Фэнтези и Фантастики в телеграме

https://t.me/New_fantasy_and_fantastic_live Подписывайтесь и не пожалеете. Только свежайшие новинки жанров фэнтези и фантастики для Вас..

*****

Если вам понравилось произведение, вы можете поддержать автора подпиской, наградой или лайком.

Content

Искры на ветру

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19