Алексей Валерьевич Андреев

Последний сын

Заключение

— Ваш сын не годен для общества, — громко сказал Теллю сидящий за необъятным столом инспектор и с хлопком закрыл журнал показателей Ханнеса.

Повернувшись влево, инспектор положил его на несколько других журналов. На другом конце стола их лежали две большие стопки. Это были, согласно медкартам, нормальные дети.

Телль молчал. Он понимал, что здесь по-другому не будет, и только глазами проводил журнал сына.

— Теперь у меня к вам вопрос, — решительно продолжил инспектор. — Вы отдадите его в клинику?

Взглянув на него исподлобья, Телль покачал головой.

— Понятно. Тогда… — инспектор подбирал слова, — вы сами или мы изымем его?

К этому вопросу Телль готов был давно. Теперь предстояло ответить на него.

— Почему вы молчите? — положив ладони на стол, чуть наклонился вперед инспектор.

— Сам, — тихо выдавил из себя Телль.

— Ну вот и хорошо. Вам не придется платить за исполнение и утилизацию.

— Знаю, — тяжело бросил Телль.

— Ну вот и чудесно, — подытожил инспектор.

Его рука потянулась к кнопке для вызова следующего.

— Вы так думаете? — не сдержался Телль.

— А вы нет?

Палец инспектора нажал на кнопку, и, что бы ни ответил Телль, уже не имело никакого значения. Дверь кабинета медленно открылась, электронный голос в коридоре называл следующего из очереди.

Сунув руки в карманы плаща, Телль нащупал деньги. Он забыл про них. И про то, что ему говорила Фина, тоже забыл. Телль остановился посреди коридора. Сжимая в кармане купюры, он повернулся к двери инспектора, но, поглядев на очередь, вытащил из плаща руки и пошел к лестнице.

— Ваш пропуск, — преградил ему выход коридорный.

— Да, сейчас…

Телль стал искать пропуск. Он достал деньги, вынул платок, потом полез в карманы брюк — они оказались пустые. Телль помнил: пропуск точно был. Куда он делся?

Коридорный не спускал с Телля глаз. Проверив еще раз все карманы, тот не знал, что теперь делать. Коридорный словно того и ждал.

— Ваш пропуск упал, — кивнул он под ноги Телля.

Телль посмотрел вниз. Рядом с его ботинком лежал листок бумаги с печатью и синей полосой по диагонали. Телль поднял его, протянул коридорному.

— Лестничный марш вниз в том конце этажа, — ответил тот, показав ладонью прямо.

— Да, — согласился Телль.

Он вспомнил, что сюда поднимался именно здесь.

На выходе с этажа стоял другой коридорный. Взглянув на пропуск Телля, он быстро пробил в нем дырку.

— Можете идти.

Телль вдруг подумал, что, если бы с ним разговаривала стена, то она разговаривала бы так, как этот коридорный.

Держась за пропуск, Телль медленно спускался по лестнице. Его обгоняли другие посетители, спешили с папками работники инспекции. В своих раздумьях Телль на первом этаже чуть не миновал кабину дежурного. Тот, в ожидании, что посетитель перед выходом отдаст ему пропуск, молча наблюдал, как он прошел мимо и уперся в турникет.

Поняв, в чем дело, Телль отступил от турникета. Повернувшись к дежурному, он положил пропуск в окошко кабины. Забрав бумажку с полосой, дежурный поглядел, все ли там проставлено, нанизал ее на штырь, и только после этого выпустил Телля.

Толкнув обеими руками тяжелую деревянную дверь инспекции, Телль вырвался на улицу. Стояла весна, и воздух был весенний, но пустой. Телль не чувствовал в нем далеких запахов детства, когда цветущие на улицах сирень с акацией кружили голову. Нынешние деревья, цветы, трава не пахли.

Да и Теллю было совсем не до весны. Конечно, он знал, что ему скажут в инспекции. Иного решения Телль не ждал. Но, все же, одно дело — ожидания, опасения, а другое — когда это уже случилось. Между ними была пропасть. Теперь пропасть позади.

***

Телль шел по улице, стараясь держаться ближе к стенам зданий, где была тень. Хотелось, чтобы смена, на которую он спешил, длилась бесконечно. Хотелось с головой погрузиться в работу и не думать…

От толчка в плечо Телля развернуло. Он поднял голову — на него злобно обернулся мужчина в рабочей куртке с сумкой через плечо. Телль посмотрел на других прохожих. Оказалось, он шел не по той стороне. Здесь пешеходное движение было влево. Телль отправился к светофору, чтобы перейти проезжую часть и пойти с другими пешеходами вправо.

Тени на той стороне улицы не было. Теллю стало жарко. Снять плащ он не мог — все кругом шли в куртках и плащах, а спешить, обгоняя других, — это еще заметнее.

Часы на площади Труда без четверти девять. У Телля оставалось 15 минут, чтобы добраться до проходной фабрики, приложить пропуск, переодеться.

Пешеходам на перекрестке загорелся зеленый, но дорожные патрульные закрыли им дорогу. Машины тоже остановились. Телль понял, в чем дело, когда все вокруг подняли правую ладонь в приветствии. Мигая синими огнями, к ним стремительно приближался черный автомобиль начгора.

Когда-то вот так из-за ехавшего на работу начальника города к Фине не пропустили машину "скорой". Как знать, может, тех минут и не хватило врачам, чтобы помочь Марку появиться на свет здоровым.

Начгор с тех пор не изменился, разве только машина у него стала чернее и длиннее. А Марк бы сейчас, наверное, заканчивал школу.

Телль сжал руку, чтоб не поднять ее в приветствии, как остальные. Когда автомобиль начгора пронесся мимо, он огляделся. На него никто не обращал внимания, пешеходам должен был вот-вот загореться зеленый.

Быстро перейдя дорогу, Телль поспешил к проходной фабрики. Обычно возле нее перед началом смены стояли и разговаривали рабочие, но сейчас их уже не было. Телль успел миновать проходную прежде, чем раздался гудок на смену.

***

Двадцать пять с лишним лет шесть дней в неделю Телль стоял, как и сейчас, у конвейера. Нажимал кнопки, останавливал ящики с водой в бутылках, проверял их количество, этикетку и ставил печать Нацстандарта.

Телль не хотел думать о том, что ему предстоит сделать для Ханнеса. Понимание неизбежности этого он пытался спрятать в разные уголки своего сознания, но оно упрямо вылезало, заслоняя все остальное. Телль искал другие мысли. Он начал думать о времени, прожитом, стоя за конвейером. И — ничего Телль не мог вспомнить, кроме того мучительного дня много лет назад, когда он вышел из инспекции с таким же заключением по Марку.

Включив конвейер, тогда Телль так и остался стоять, держа руку на кнопке. Ящики с водой плыли мимо него, а он отрешенно смотрел куда-то в черную ленту. На погрузке начали ругаться, в цех прибежал старший контролер. Отдернув руку Телля от кнопки, он остановил конвейер.

— Что с ним? — спрашивал мастера старший контролер. — Кто его допустил к работе в таком состоянии?

Мастер не знал, что ответить.

— Да нормальный всегда был, — он тормошил Телля за плечо. — Тридцатый, ты чего, Тридцатый!

Телль тем временем пришел в себя, а потом несколько дней задерживался по часу-полтора после смены, отрабатывая время, проведенное в ступоре.

В тот раз он нашел себе оправдание: Марк не смог бы выжить без родителей. Когда Фина сказала Теллю об этом, стало не чтобы легче, но он хотя бы понял. А сейчас?

Телль взял из шкафчика возле щита управления бутылку с надписью "Нацвода", привычным движением свернул крышку и выпил залпом.

Его тут же вырвало. Он посмотрел на бутылку — это была вода № 11. А после десяти номеров уже шла с содой. Раньше всем рабочим на фабрике нужно было обязательно пить воду с содой. Начальство решило, что, раз они выпускают такую полезную для здоровья воду, то пусть работники ее пьют бесплатно. Когда рвать от воды с содой начало всех, приказ об обязательном питье отменили. Бутылка у Телля осталась с тех пор.

Телль знал, что, если отказаться выполнять решение инспекции или комиссии — неважно кто его принял — то тогда это сделают чужие люди. Сделают силой. А Телль просто нальет чай и даст таблетку. Если Ханнесу суждено уйти, то пусть все случится без боли, без страданий, без унижения…

Неужели лишь это он, отец, может сделать для сына? Неужели это — все? Никогда Телль не чувствовал себя таким беспомощным.

Вытерев за собой пол, он взял бутылку из ящика на конвейере. Пить очень хотелось, а до фонтанчика с водой можно было дойти только в перерыве, и то — после новостей с политинформацией. Телль собрался открыть бутылку, но громовой голос из динамика под потолком на весь цех попросил поставить ее на место.

Вернув бутылку в ящик, Телль принялся проверять этикетки на остальных, ставя печать Нацстандарта. Протяжный глухой гудок возвестил о перерыве. Телль пошел в комнату к мастеру, отметил количество проверенных ящиков, нырнул в уборную и, открыв кран, стал спускать воду. Водопроводную воду не рекомендовалось пить даже кипяченой, так как она не отвечала Нацстандарту. Считалось, что от нее заболит живот, пойдет по телу сыпь, поднимется температура.

Вода из крана чуть отдавала железом. Но она была такая холодная, как вода из родника в детстве. Телль пил и не мог напиться.

— Тридцатый, захотел заболеть что ль? — раздался сзади голос мастера.

Телль закрыл кран, вытер рукавом губы и подбородок.

— Бегом на политинформацию, — скомандовал мастер.

В светлой комнате мастера был только рабочий стол со стулом, лавки у стены, да экран телеприемника с радио. Рабочие устало плюхались на лавки, неохотно двигаясь, когда кто-то пытался сесть рядом. Телль зашел последним в комнату. Мест на лавках уже не было. Мастер из-за стола показал ему закрыть дверь. Закрыв ее, Телль сел возле на пол.

Заскрежетало радио. Все, как по команде, встали. Телль с пола под взглядом мастера поднялся последним.

"Сейчас 13.13, и вас приветствует Нацвещание!" — полилось из радио.

Негромкий голос диктора доверительным тоном рассказывал про мирную политику государства, проводить которую мешают другие страны, про угнетение соотечественников за рубежом, про готовность отразить любую агрессию, и о том, что главное — любить свою родину и быть патриотом. Все это тот же голос говорил изо дня в день много лет, менялись только какие-то мелочи. В прошлом году за рубежом погибли 37 наших соотечественников, из них от голода — восемь, были убиты 17, а покончили с собой трое. Поскольку годом ранее цифра была меньше, значит — жить там стало еще тяжелее. Потому что, в отличие от нашего государства, в других странах не заботятся о людях. Только наше государство дает человеку все необходимое для жизни, и поэтому каждый гражданин должен быть готов также отдать ему все.

Телль выпил воды столько, что захотел в туалет еще до окончания политинформации. Знаком он показал мастеру о своем желании выйти, но тот едва заметно покачал головой.

Выступление по радио заканчивалось, как обычно, словами "патриотизм — наше все". Как обычно, собравшиеся в комнате мастера дружно повторяли их. Только Телль в этот раз даже губами не пошевелил. Едва радио замолчало, все потянулись к выходу. Телль, не успев развернуться к двери, пропускал всех.

— Страна каждый день с понедельника по субботу в 13.13 слушает политинформацию. В больницах, школах, даже те, кто в дороге, останавливаются и слушают. А ты вон чего, — выглядывая на него из-за голов выходящих рабочих, громко сказал мастер.

Телль взглядом показал, что принял замечание и поспешил, куда ему очень было нужно. Где-то за час до конца смены он оставил рабочее место, что не разрешалось, снова отправившись в уборную. Она оказалась закрыта.

С работы Теллю не хотелось идти со всеми. После гудка он не сразу остановил ленту, а потом еще осматривал застывший на конвейере ящик с водой, прежде чем поставить на него печать Нацстандарта. Сняв рабочую одежду с номером 30 на спине и нагрудном кармане, Телль повесил ее в раздевалке в шкаф с тем же номером. На проходной он пропускал пришедшую на погрузку вечернюю смену.

Выйдя с фабрики, Телль по привычке бросил взгляд на кафе через дорогу. Обычно там перед сменой рабочие пили кофе или чай, а после смены — пиво. Те напитки были тоже по Нацстандарту, другого в кафе не продавалось.

Все "другое", как это называли в народе, стояло в Инторге, чтобы попасть в который, требовалось специальное разрешение. Где, кем оно выдавалось, Телль не знал и не интересовался. Цены в Инторге были такие, что его зарплаты хватило бы лишь на пару чашек кофе.

Один из сидевших за стойкой у окна в кафе рабочих махнул Теллю рукой. Поприветствовав его в ответ, Телль направился домой.

Старик

Телль словно искал повод, чтобы прийти домой поздно, когда все уснут, и его никто не встретит. Он смотрел, как обрезают, подгоняя под шаблон, деревья вдоль проезжей части. Потом Телль стоял у витрины Инторга, где между манекенами в расстегнутых рубашках навыпуск переливались разными цветами в огнях подсветки пирамиды металлических банок пива и кофе.

Когда-то Телль очень хотел купить в Инторге шоколад. Он несколько месяцев откладывал часть зарплаты ради небольшой плитки. Телль даже договорился с мастером, что даст ему деньги, тот передаст их начальнику цеха, а тот — заму по производству, у которого было разрешение на посещение Инторга. Но пока Телль копил, Нацправительство ввело запрет на все продукты и медицинские товары из зарубежья. Оказалось, они опасны для здоровья.

Еще раньше запретили всю технику из-за границы, от простых наручных часов до автомобилей. Как и мебель с детскими игрушками, они не соответствовали Нацстандарту.

Сейчас в Инторге остались только одежда да напитки. Телль не отказался бы еще раз попробовать тот кофе, которым их когда-то на работе угостил начцеха. Это было очень давно, у начцеха родился сын, и он решил отпраздновать такое событие в перерыве, после политинформации. Рабочие с наслаждением вдыхали наполнивший цех горький, густой запах. Кофе всем досталось по трети стакана, каждый растягивал свою порцию до конца перерыва. Тот кофе, купленный в Инторге, Телль до сих пор помнил. Никакой отечественный, сделанный по Нацстандарту, с ним не сравнится.

Телль зашел в гастроном Нацторга. Раньше возле таких магазинов висели огромные плакаты "Покупай наше!" Теперь плакаты сняли за ненадобностью.

Нужный Теллю кондитерский отдел был самым дальним. Занимал он всего одну витрину и стеллаж. После того, как Нацлидер посоветовал меньше есть сладкого, которое вредно для зубов, оно почти исчезло из магазинов. А на фабрике у Телля перестали выпускать сладкую газировку.

Среди скучных, однообразных пирамид из пачек печенья на полках стеллажа, коробок с леденцами, пряниками под стеклом на витрине прилавка Телль высматривал зефир.

— А нет у вас зефира? — на всякий случай спросил он выросшую за прилавком женщину-продавца.

— Нет, — ответив, продавец ждала следующий вопрос.

Телль хотел купить именно зефир, его очень любил Ханнес. Зефира в магазинах не было уже несколько месяцев.

— Дайте тогда печенье, — попросил Телль и полез в карман за деньгами.

— Какое? — подчеркнуто равнодушно спросила продавец.

— Самое сладкое, — Телль даже улыбнулся, но продавец словно не видела его.

— Я его не ем, — ответила она.

Телль вспомнил, как в этом Нацторге он несколько лет назад хотел купить конфет. На целую коробку не хватало денег, и он попросил взвесить несколько штук. Тогда продавец сказала, что у них не рынок, поэтому здесь он может купить только коробку. То была другая женщина-продавец, гораздо старше нынешней, но Теллю все они казались одинаковыми.

— Какое чаще всего покупают, то и дайте, — решил он.

— Единицу, — продавец достала из завитринья пачку с цифрой 1 на упаковке и положила ее перед Теллем.

Расплатившись, Телль отправился в бакалею. Там, наклонившись к самой витрине, вглядывался в бумажные пачки с пшеном, перловкой, горохом и манкой пожилой мужчина.

— Вы можете мне подсказать? — неожиданно выпрямившись, он повернулся к Теллю.

— Что? — растерялся Телль.

Пожилой мужчина шагнул к Теллю вплотную. От него пахло одинокой старостью.

— Я не вижу номера, — зашептал он. — Я выхожу на улицу без очков, чтобы не привлекать внимание. Но без них я плохо вижу.

— Хорошо, — согласился Телль. — Что подсказать?

— Гречку, — по-детски шепнул пожилой мужчина и добавил: — Мне только номер. Давно ее не брал — вот решил…

Телль взглянул на ценники. Сам он различал крупу по номеру, а Фина — по названию. Когда она просила мужа после работы купить пачку крупы, Телль всегда просил сказать номер.

— Смотри, — учила его Фина. — Пшено — желтые маленькие шарики. Горох — шарики побольше, желтоватые. Гречка…

— Я знаю, как они выглядят, — перебивал жену Телль. — Ты номера скажи.

Гречка стоила дороже остальных круп, и Телль с Финой ее покупали нечасто. Пачку с номером 2 среди аккуратно разложенных пачек он сейчас нашел сразу. Она лежала не второй по счету, что было бы логично, а в конце ряда круп, у края витрины.

— Номер два, — сказал Телль.

Старик шепотом спросил его, сколько она стоит. Телль помог ему отсчитать деньги.

— Дайте мне тоже "двойку", — попросил он, подождав, пока старик расплатится и заберет гречку.

Едва Телль отошел от витрины, пожилой мужчина взял его за руку.

— Послушайте, — тихо начал он. — Вы только не говорите, если вас спросят здесь, что мне помогали.

— Хорошо.

Выйдя из двери магазина, старик отпустил руку Телля и стал спускаться по ступенькам.

— Не помогайте мне, — попросил он.

— Почему?

— Я боюсь, что меня отправят в дом престарелых, — убедившись, что их никто не слышит, объяснил старик.

Телль не понимал, почему он должен знать об этом. Ведь ему не было никакого дела до пожилого мужчины.

— Моих знакомых туда отвезли, — настойчиво продолжал старик. — Мы договорились — они мне напишут. Но ни от кого не пришло письмо. Ни от кого. Их туда увезли — и все.

— Так, может, рано еще? — пожал плечами Телль.

— Больше года прошло, как увезли последнего из них. Больше года, представляете?

Телль видел тревогу старика. Но что он мог ему ответить?

— Вы просто не знаете… — сожалением произнес тот. — Таким как я, одиноким старикам, одна дорога — в дом престарелых. Даже нашим клиникам мы не нужны. Старый, изношенный материал… Уже поздно, мне пора. Боюсь не успеть до отбоя. Прощайте.

Старик медленно скрылся в темноте.

Телль поглядел на часы. У него оставалось сорок минут, чтобы добраться домой до отбоя. В голову сразу вернулось решение инспекции. Как сказать о нем Фине? Как теперь смотреть в глаза Ханнесу, разговаривать с ним, зная, что сына ждет? И зная, что ему, Теллю, предстоит сделать.

Занятый своими переживаниями, Телль не заметил, как дошел до дома. В комнате Ханнеса горел свет, а рядом, у темного окна родительской стояла Фина.

Глупо было надеяться, что сын и жена легли спать. Собравшись с духом, Телль стал подниматься по ступенькам. Ноги не слушались, дрожали, но Телль думал о том, что его ждут. И сейчас это важнее.

Дома

Едва Телль открыл дверь, Фина вышла к нему из комнаты.

— Ты поздно пришел, — сказала она. — Все плохо?

Телль снял кепку, скинул плащ, наклонился развязать шнурки. Он не мог заставить себя произнести тех слов.

— Так что? — не дождавшись ответа, снова спросила Фина.

— Ничего, — коротко ответил Телль.

— Ясно, — жена опустила голову. — Я скажу Ханнесу, что ты устал. Чтобы он ложился.

Фина открыла дверь комнаты сына. Лежавший за книжкой на диване Ханнес выглянул из-за матери.

— Папа, — помахал он рукой.

Телль кивнул в ответ, и Фина погасила у сына свет.

— Мог бы улыбнуться, — бросила она мужу. — Ханнес ведь ждал тебя.

— Нечему тут улыбаться, — не глядя на жену, произнес Телль.

Ему хотелось броситься к сыну, обнять его, но, с ощущением собственной ничтожности, невозможности ничего изменить, Телль остался в прихожей. Отодвинув мужа, Фина прошла на кухню, плотно закрыла шторы и включила свет.

— Долго будешь там стоять? — позвала она мужа.

Сев боком к столу, Телль отодвинул тарелку с макаронами. Несмотря на то, что он с ничего не ел прошлого вечера, ему было не до ужина.

— Неужели вообще никак? — не могла до конца поверить Фина.

— Никак.

— Даже за деньги?

— Я забыл про них, — глядя в пол, признался Телль.

— Ты серьезно?

— Да.

Фина не знала, что сказать на это. Она представить не могла — как можно что-то забыть, если речь идет о жизни сына. Самой, надо было самой идти в ту инспекцию. Они как специально вызвали Телля, словно знали: он все проглотит.

— А ты не спросил у них, почему сын нашего почтальона четыре раза попадался на воровстве? — с негодованием начала Фина. — Почему его посадили только после того, как он избил женщину и отнял у нее сумку с едой? И почему ему дали только два года?

Телль, не ожидавший такого от жены, отпрянул и уперся спиной в стену.

— Так он все нормативы сдал, у него значок есть.

— Этот значок разрешает красть и нападать на людей? Ты спросил, почему этого разбойника упрятали только на два года, а мы должны потерять сына?

— Да ну, прекрати.

— Ты спросил?

— Нет, — тяжело признался Телль.

Конечно, Фина понимала, что спрашивать бесполезно.

— Не будешь есть, поставь тогда в холодильник, — показав на макароны, она поднялась из-за стола и пошла в родительскую.

Телль потушил свет на кухне. Отодвинув штору, он прислонился лбом к стеклу. Уличные фонари давно погасли, было видно только бегущие по небу холодные облака.

Умывшись, Телль отправился к жене. Фина лежала на кровати спиной к нему, накрыв голову подушкой. Телль знал, что она не спит, но заговорить с ней не решился. Все и так было слишком плохо, а от одних разговоров лучше не станет.

То, что Ханнеса спасти не удастся, оказалось понятно, когда Теллю пришел вызов из инспекции. Он спрятал его от Фины, но повторный вызов почтальон вручил уже ей, да еще в присутствии коменданта дома. Телль корил себя за то, что не предупредил жену, попросив ее никому не открывать дверь.

— Как же так? — держа в руках вызов, подняла Фина на мужа потерянные глаза.

Телль не мог представить, как можно жить без Ханнеса. Кроме него, у них с Финой детей нет, и больше не будет. Им уже столько лет, что, захоти они пожениться сейчас, их брак просто не зарегистрировали бы.

Дети

Первый малыш у Фины с Теллем родился мертвым. Случилось это через год после их свадьбы. От горя Фина слегла, и Телль ухаживал за ней, бросив учебу по вечерам.

Спустя несколько лет у них появился Боб. Врачи сразу предупредили Фину: у ребенка больное сердце, лечить его нечем, и предложили забрать Боба.

Телль помнил побелевшее лицо Фины, которая ничего не смогла сказать в ответ, а только помотала головой. С той минуты она не отпускала от себя малыша, пока не вернулась из роддома с ним домой. А к Теллю за эти дни несколько раз приходили из инспекции с бумагой об отказе, которую просили подписать. Если приходили домой, Телль просто не открывал дверь. На работе было сложнее — Телль выслушивал в кабинете у мастера и уговоры, и угрозы, но неизменно говорил "нет".

Боб прожил несколько месяцев. Может быть, он прожил бы чуть дольше, но Фина боялась ходить с ним по докторам. После того, как в роддоме ей посоветовали бросить сыночка, она решила, что больше никогда не обратится ко врачам.

Фина и Телль знали, что Боб умрет. Об этом они никогда друг с другом не разговаривали, хотя все время ждали, что кто-то первым заведет такой разговор. И оба, каждый сам для себя, решили — пусть у Боба в его маленькой жизни будет только самое лучшее. Ему купили лучшую коляску, одевали в лучшую одежду, дарили лучшие игрушки. Фина старалась быть с малышом все время, а Телль бегом бежал к ним с работы. Он с женой ловили каждый вдох, каждый звук сына, и так часто, как в те дни, они больше не улыбались, не радовались никогда. Выросший без матери, Телль не мог подумать, что можно так любить человека, что этот маленький, беспомощный, теплый малыш может стать таким родным.

Боб умер во сне. Тихо, не мучаясь. Телль вернулся с работы, открыл дверь, и из квартиры на него обрушилась тишина. Он вошел в комнату, где неподвижно сидела у детской кроватки Фина. Телль опустился рядом с женой. Личико сына было таким, словно он спал дальше.

***

Фине все-таки пришлось принять помощь врачей. Так появился на свет их третий сын. Она начала рожать дома, и у нее открылось кровотечение. Телль побежал вызывать "скорую", машина задержалась в пробке, но, все же, Фину с ребенком успели спасти. У малыша не работали ножки с крошечными скрюченными пальчиками, он не переворачивался, не отзывался на протягиваемые погремушки. От назначенного в детской поликлинике массажа толку было мало, сын только кричал от боли.

Мальчика назвали Марком. Понимая, что здесь его малышу не помогут, Телль выяснил, куда отвозили детей с такими заболеваниями. Были несколько стран, где с ними специально занимались. Потом эти дети могли сами ходить, учиться в школе, а, став взрослыми, — работать. Телль написал в инспекцию Нацдетства, чтобы ему разрешили отдать сына в семью в одной из тех стран, и попросил подобрать такую семью. Прежде, чем обращение Телля рассмотрели, Нацпарламент принял закон, запрещающий отдавать детей на воспитание за рубежом, запрещающий получать там медицинскую помощь. Как утверждало Нацвещание, в тех странах приемные родители издеваются над нашими детьми, бьют их, держат на привязи, а в клиниках над ними проводят медицинские опыты.

— Тогда можно нам туда переехать с сыном? — получив вызов на прием, спросил Телль инспектора.

Тот поправил очки, чтобы лучше рассмотреть Телля. С такими вопросами в инспекцию еще не обращались.

— Ну, мы-то Марку не причиним никакого вреда, — объяснял Телль. — Никаких опытов не допустим.

Инспектор смотрел на него и ничего не отвечал.

— Мы защитим его. Мы же родители…

— Хорошо, — неожиданно для себя, произнес инспектор. — Надо написать заявление. Его рассмотрят и дадут ответ.

В ответе, который пришел через два месяца, был отказ. Изучавшая просьбу Телля комиссия свое решение объяснила тем, что заявитель хочет сбежать из страны, прикрываясь больным ребенком.

Комиссия предложила Теллю и Фине отказаться от малыша, отдав его, как было написано, "на участие в развитии медицины". Когда Телля вызвали дать ответ на это предложение в инспекцию, Фина отправилась с ним. Дальше дежурного на входе ее не пустили, сказав, что вызывали одного Телля, и пропуск только на него. Но Фина добилась того, что инспектор сам позвонил дежурному, велев пропустить ее вместо мужа. Дежурный не понимал, как это сделать. Пришедшие к нему мужчина с женщиной, хоть и значились супругами, носили разные фамилии.

— А нельзя зачеркнуть мою фамилию, а над ней или рядом вписать фамилию жены? — придумал Телль.

Дежурный ответил, что на это требуется разрешение его начальника. Того в своем кабинете было, дежурный же пост покидать не мог.

Наконец, проблему с пропуском решили. Забрав его, Фина поднялась в кабинет инспектора и бросила ему к столу бланк заявления об отказе от ребенка.

— Никогда, никогда я не отдам вам своего сына! — яростно произнесла она.

После этого Фину с Теллем поставили на учет как неблагонадежных граждан, запретив без особого разрешения выезд из города. Каждое утром им обоим приходилось отмечаться по месту жительства, у коменданта дома, а Теллю — еще и на работе.

— От тебя столько проблем, Тридцатый… Как ты их находишь? — говорил ему мастер.

Не дожидаясь очевидного решения комиссии по Марку, Фина за два месяца до срока его объявления исчезла вместе с сыном. Сказав, что жена приболела, Телль исправно отмечался, пока соседи не пожаловались на подозрительную тишину в его квартире коменданту. Тот, в соответствии со служебной инструкцией, обратился в национальную полицию и инспекцию Нацдетства. За Теллем пришли прямо к проходной. Едва он, закончив смену, вышел с фабрики, его повезли в отдел.

Допрашивали Телля до глубокой ночи, но, куда делись жена с ребенком, он действительно не знал. Ничего не добившись ни просьбами, ни угрозами, дежурный опер велел отвести Телля в камеру. Там, на высоких нарах от стены до стены, лежали бездомный, чего-то не поделившие друг с другом трое работяг да поэт с разбитым носом, которого взяли за чтение стихов на улице. Теллю, как вошедшему последним, пришлось разместиться рядом с бездомным. В камере было душно, а, когда бездомный ворочался, — становилось уж совсем тяжко. С другой стороны от Телля грустно сопел поэт.

Отпустили Телля на следующий день, ничего не сказав.

***

Фину с Марком вернули через неделю с небольшим. Их привез к зданию народного суда нацполовский фургон. Жена, держа сына на коленях, сидела за решеткой с какими-то подонками, которые всю дорогу лезли к ней, дразнили Марка. Когда Телль помогал Фине выйти из машины, они принялись оскорблять и плеваться в него. То, что Телль не отвечал, а просто стоял, спокойно глядя на них, подонков разозлило. Некоторые из них стали толкать запертую дверь, пытались дотянуться до него руками.

За попытку бегства суд отправил Фину на принудительные работы. Все заседание она не отрывала глаз от сына, который был у Телля. Когда читали приговор, Фина с сожалением улыбнулась мужу. Только перед ним и Марком она чувствовала свою вину.

Чтобы, пока Фины не будет, сидеть с сыном, Телль попросил на работе отпуск. Поначалу ему отказали, ответив, что еще не подошла очередь. Тогда Телль взял с собой на смену Марка. Поскольку постороннее лицо без надлежащего разрешения не имело права находиться на территории предприятия, на проходную вызвали непосредственного начальника Телля. Мастер решил, что проще подписать отпуск Тридцатому, чем каждый день ходить согласовывать и оформлять пропуск на его ребенка. Он ничего не сказал Теллю, но тот понял: мастер зол на него. Правда, Теллю сейчас было все равно.

Он искал новую бутылочку для Марка. Из нее было удобней кормить сына. Остававшиеся с молочной кухни стеклянные бутылочки Фина забрала с собой, когда увозила Марка, и все они разбились или треснули. А простоявшая несколько лет без дела в кухонном шкафу пластиковая искорежилась после того, как Телль в спешке налил туда только-только вскипевшее молоко. Новую стеклянную бутылочку ему тихо продали в молочной кухне, когда кто-то из родителей за ней не пришел.

Пока Фина была на принудительных работах, инспекция прислала предписание по Марку. Материнский отпуск по уходу за ребенком заканчивался, поэтому инспекция требовала решения — либо семья передает Марка ей, либо действует в соответствии с другим вариантом. Эта формулировка показалась Теллю непонятной. Когда его пригласили в инспекцию, он спросил про нее.

— Что тут непонятно? — медленно и нехотя объяснял человек, на чьей двери кабинета висела табличка "старший инспектор". — Вам предписывается избавиться от неизлечимо больного ребенка. Вы можете сделать это сами. Или — передать его нам.

— А что вы с ним будете делать? — Телль хотел выяснить, есть ли хоть какой-то шанс для сына.

— Мы — ничего, — уверенно ответил старший инспектор. — Мы только его передадим медицине.

— Для опытов? — Телль заставил себя произнести последнее слово.

Инспектору вопрос не понравился.

— Они сами определят, — сдержанно ответил он.

— Но почему сыну не могут помочь? Ведь медицина — она же чтобы спасать человека.

— Кроме вас, ваш ребенок никому не нужен, — старший инспектор не хотел это говорить. — Нужно его сердце, его кровь…

Телль был потрясен.

— Ведь это же самое настоящее убийство, — нашел он в себе силы возразить.

— Государство подходит с другой стороны к проблеме неизлечимо больных граждан.

Старший инспектор протянул руку к полке, достал оттуда книгу законов и положил на край стола перед Теллем.

— Читайте, — он назвал номер закона. — Закон принят Нацпарламентом, подписан главой государства.

Открыв нужную страницу, Телль стал читать. "В целях экономической целесообразности", "проявление гуманизма", "рекомендуется вывести из учета"… Кто это только придумал?

— Вам все понятно? — с надеждой завершить разговор спросил старший инспектор.

— Нет, — честно ответил Телль.

Старший инспектор открыл папку, на которой было написано имя и фамилия Марка. Пробежав глазами несколько страниц, он поднял глаза на Телля.

— Ваша жена когда выходит на работу в сентябре. С кем будет ребенок? Сам он дома один находиться не может — он недееспособен, да еще и мал. В обычный сад он пойти не может. Специальных садов и интернатов для таких детей у нас нет.

— Так надо сделать, — Телль считал, что проблему можно легко решить. — Они же были.

— Они были, когда у государства были на это деньги. А теперь денег нет.

— Если бы нам разрешили увезти Марка в другую страну? — попросил Телль. — Там у Фины были родственники…

— Вам уже ответили на такую просьбу. Кроме того, родственники вашей жены (причем, неизвестно — живы они или нет) находятся в стране, которая придерживается враждебной политики в отношении нашего государства.

— Тогда пусть Фина с сыном дома сидит. Нам хватит моей зарплаты, — предложил Телль.

— Не хватит. Подсчитано, что ваш заработок не позволит обеспечить семью из трех человек. Тем более — где ребенок-инвалид.

Это слово, которое никогда не произносилось дома, которого не было даже в мыслях у Фины и Телля, больно задело его.

— Тогда у вас изымут ребенка как у неимущих, — добавил старший инспектор.

Телль больше не знал, что еще сказать. Все оказалось бесполезным.

— Ваш ребенок обойдется нам дороже, чем, если его не будет. И лучше, если вы сами позаботитесь об этом.

Взглянув на блестевший у старшего инспектора на лацкане пиджака значок Нацпартии, Телль вышел из кабинета.

Он несколько дней думал о том, что ему предстояло совершить. О том, нужно ли это делать, Телль даже не спрашивал себя. Он просто понял, что, когда не станет его с Финой, о Марке никто заботиться не будет. И то, что тогда придется Марку пережить, окажется гораздо страшнее.

Предъявив предписание инспекции, Телль купил в аптечном пункте специально приготовленный для таких случаев препарат. Сладкий сироп, который лишь требовалось перелить из пузырька в бутылку, закрыв соской.

Тяжесть, свалившаяся на него за эти дни, прошла, когда Марк заснул. Телль вытер ему слюну, привычно стекшую на подушку, поправил одеяло. На смену давившей безысходности пришла жалость к маленькому мальчику, который не мог сам ходить, есть, не умел разговаривать. Но ведь — он мог расти.

Никому, кроме родителей, не будет жалко Марка. И никто, кроме них, о нем не будет помнить.

***

Принудительные работы Фины закончились в день кремации Марка. Телль встречал жену у ворот спецприемника. Увидев мужа, Фина остановилась. Она смотрела на него и ждала ответа. Опустив глаза, Телль кивнул.

Фина прошла мимо него. Догнав жену, Телль дотронулся до руки Фины, которую она отдернула и тут же спрятала в карман.

— Не в ту сторону, — почти шепотом произнес Телль.

Движение для пешеходов на этой стороне улицы было вправо, а они с женой шли влево. Но Фина даже не взглянула на стрелку указателя. Попадавшиеся навстречу прохожие отступали перед ней, удивленно оглядываясь.

Телль был на полшага позади жены. Он хотел что-то сказать — теплое, хорошее, но не находил нужных слов. Все, вертевшееся у него в голове, казалось ничтожным в сравнении с тем, что Фина переживала сейчас.

У перекрестка их остановил патрульный.

— Вам туда, — показал он жезлом на другую сторону улицы.

— Что? — не поняла его выдернутая из своих мыслей Фина.

Телль обнял жену и, едва загорелся зеленый свет, повел через дорогу. Фина по-прежнему молчала, но Телль заметил, что шаг ее стал уверенней.

— Ты мог меня хотя бы дождаться? — не поворачивая головы к мужу, сказала она. — Мне нужно было всего два дня.

— Я не хотел, чтобы ты видела, — тяжело ответил Телль.

Фина взглянула на мужа. Когда он так постарел? Он даже шел, согнувшись — словно было ему не тридцать лет, а вдвое больше.

— Хорошо. Пусть так, — приняла его слова Фина.

Они успели к самой кремации. Марк лежал в светло-сером костюмчике, который купил для него отец. Фина склонилась над сыном. Привычно вытерев ему ротик, она провела пальцами по щеке Марка. Телль, держа жену под руку, не отрываясь, смотрел на своего сыночка. Пройдет всего несколько минут, и он больше никогда его не увидит.

Когда гробик с Марком поставили в печь, Телль взял ладонь жены своей ладонью.

— Нам с тобой это просто надо пережить, — тихо сказал он.

***

Вскоре им с Финой пришло новое предписание. Специально созданная рабочая группа комиссии по вопросам материнства и детства, изучив ситуацию супругов, рекомендовала им больше не заводить детей. Как информировала комиссия, рекомендация была разработана и утверждена на основе изученной биографии супругов, их медицинских карт, а также медицинских карт их детей.

Продравшись сквозь казенный, нечеловеческий язык до смысла написанного, Телль задумался. Он знал, что были случаи принудительной стерилизации многодетных родителей, которых признали малоимущими.

— Дай! — жестко сказала Фина и, не дожидаясь, пока Телль протянет ей предписание, выдернула его из рук мужа.

Пробежав написанное, Фина порвала лист. Она рвала его до тех пор, пока документ со штампом, печатью и подписями не превратился в горстку белых клочков. Вдогонку Фина хотела еще что-то сказать, но сдержалась.

Для нее было важно другое письмо. Его из почтового ящика вытащил Телль. Конверт со штампом Нацминистерства внутренних дел предназначался Фине.

— Я знаю, что там, — сказала Фина, прежде чем открыть конверт и вытащить оттуда заполненный министерский бланк.

Она читала внимательно, долго. Закончив, Фина показала письмо мужу.

— Когда нас с Марком поймали, у меня забрали паспорт, а потом так и не отдали. И вот, — кивнула она на письмо.

В нем было всего три строки — уведомление о лишении гражданства.

— Как же теперь без паспорта? — с зарождающейся тревогой спросил Телль.

— Он всего лишь бумажка, — парировала Фина.

— Но по этой бумажке ты есть, — Телль не мог успокоиться. — Без гражданства что делать будешь?

— Слушай, сына не стало, а тут — какой-то паспорт, гражданство… Я знала, что делала. Неприятно — да, но жить можно.

Фина подошла к окну и отодвинула штору.

— Медкарта, пропуск на работу? — продолжал Телль.

— Нет, это все у меня, — глядя в окно, ответила Фина.

Она смотрела на скрывающуюся в темноте улицу. Потом открыла форточку, вдохнув наполняющий комнату холодный вечерний воздух.

— Хорошо сейчас на улице… — грустно произнесла Фина. — А Марк сам, ножками, ни разу не вышел из дома.

Она так никогда и не рассказала Теллю про то, как пыталась спасти Марка.

Ханнес

Ханнес у них появился на свет здоровым. Еще в роддоме древняя акушерка, со старушечьей грубоватостью качнув малыша на руках, сказала: "Уух, крепыш!"

Фина показала сына Теллю через несколько дней после рождения, когда врачи разрешили ей вставать. Она поднесла Ханнеса к окну. Малыш спал, закутанный пеленками, из которых торчала только макушка.

— Не тяжело тебе его держать? — спрашивал Телль, стесняясь кричать жене на четвертый этаж.

Фина мотала головой, показывая, что не понимает. Сложил руки рупором, Телль повторил вопрос.

— Нет. Он же мой, — улыбнулась Фина, прижав к себе малыша.

За нарушение рекомендаций комиссии от Телля потребовали написать объяснительную. Сделал он это механически — голова была забита другим.

На работе Телль попросил отпуск. Как и в случае с Марком, Теллю ответили, что его очередь еще не подошла. Тогда он попросил просто несколько дней, чтобы побыть с Финой и малышом, когда их выпишут. Но фабрика готовила продукцию к новогодним дням, поэтому работы было слишком много. Единственное — мастер предложил Теллю заканчивать чуть раньше, чтобы выходить из проходной сразу после гудка. Это давало целых 10 минут.

Темнело рано, иногда Фина не могла разглядеть Телля внизу под окнами, открывать которые в палате ей не разрешали. Но она слышала голос мужа и, когда он что-то спрашивал, кивала в ответ или качала головой.

Дома Телль застелил детскую кроватку, достал распашонки с пеленками. Он вытер везде пыль, перестирал одежду, вымыл полы, проверил краны, проводку и газовую плиту. Вокруг все было сделано, приготовлено, но Телль все равно искал, чем заняться. Успокоился он после того, как утеплил окна в квартире, перебрал замки в двери и вымыл этаж.

В выходной, навестив Фину с малышом, Телль поехал на кладбище. Убрав листья и сухие ветки с могильных плит, он сел на скамейку возле могил. Телль вкопал ее после смерти Боба. Когда у них был Марк, Телль с Финой приносили его сюда и рассказывали ему о братьях. Теперь Марк лежит рядом с ними.

Кто сядет на эту скамейку, когда не станет Телля с Финой? Кто вспомнит об их детках? Получится — будто не было их никогда. И любовь к детям, которая живет, пока есть Телль и Фина, — ее тоже не станет. Только это место на земле будет знать, что они жили.

Пошел снег. Телль поднял голову, и снежинки превратились в капельки на его лице.

— Боб, был такой же снег, когда я вышел с тобой гулять. Я сказал тебе, что это твой первый снег. А ты засмеялся — снежинки щекотали тебе личико, — вспоминал Телль.

Он провел рукой по могильной плите Боба. Тающий снег остался в его ладони.

— Сыночки мои, родные… Сейчас вы бы подросли, изменились…

Словно самих детей Телль гладил надгробия, смахивал с них снег, вытирал таблички с именами. Потом он еще долго сидел на скамейке, засунув в рукава озябшие руки. А снег шел сильнее, заметая его и его сыновей.

— У вас появился брат, — Телль решил сказать это перед уходом. — Ваш младший брат. Мы с мамой обязательно придем к вам вместе с ним.

***

Весной Ханнес заболел. Врачи выходили его, но из-за осложнения малыш стал хуже слышать. Полностью слух Ханнес потерял в шесть лет — после очередной простуды.

— Папа, я не слышу тебя. Говори громче! — эти слова пронзили Телля.

Он наклонился к Ханнесу, заглянул сыну в лицо.

— А так слышишь? — громко, медленно спросил Телль.

Глядя, как шевелятся губы отца, Ханнес мотал головой. Телль обнял сына и зажмурился, не выпуская наружу воющее внутри отчаяние.

Доктор, к которому носили еще Марка, считал, что у Ханнеса все само собой пройдет. Другие врачи выписывали Ханнесу одни лекарства, потом отменяли их, назначали вторые, третьи, советовали делать компрессы. Но ничего не помогало, и когда Фина говорила об этом докторам, те отвечали, что это она неправильно лечит сына.

А слухового аппарата, даже самого старого, самого простого, нигде не было.

По вечерам Фина садилась на край кровати и думала, как еще можно помочь Ханнесу. Она сидела так до глубокой ночи.

— Ничего не поделать, — от безысходности у Фины опускались руки.

Оставалось лишь смириться, принять случившееся.

Ханнес же был только рад, что ему перестали бинтовать уши, подкладывая под бинт обжигающе пахнущую мокрую марлю, из которой текло на шею. Еще стали не нужны противные, горькие, застревающие в горле таблетки. К новому своему состоянию Ханнес привык быстро, ведь он и до этого неважно слышал.

— Пап, ты перестал мне рассказывать сказки перед сном, — сказал как-то после ужина Ханнес.

От стыда Телль не знал, куда смотреть. Вышло так, что, переживая из-за недуга сына, он забыл про самого сына.

— Расскажешь? — с надеждой спросил Ханнес.

Для Телля это значило больше, чем, если б сын просто простил его.

— Обязательно, — пообещал он.

Воодушевленный Телль собирался придумать сыну самую лучшую, самую добрую сказку. Но, когда по привычке он окликнул Ханнеса, а тот, не видя его, не отозвался, Телль сдулся. Его опять накрыло отчаяние. Сказка, которую он хотел рассказать, не получалась.

— Проводив солнце, бабушка легла на кровать и закрыла глаза, — Телль сидел на полу у двери, обхватив ноги руками.

— Папа, включи свет. Я не вижу, что ты говоришь, — попросил Ганс.

Уже пробил отбой, зажигать свет было нельзя, но Телль плотно завесил окна толстыми шторами. Нажав клавишу выключателя, он снова опустился на пол. Ханнес щурился после темноты. Подождав, пока сын привыкнет к свету, Телль стал рассказывать сначала.

— Бабушка погасила свет и легла в кровать. Она долго не могла уснуть, лежала на спине с открытыми глазами.

Бабушка вспоминала, как была маленькой девочкой. Она любила играть в классики, прыгать по нарисованным на дорожке у дома квадратикам, а, когда наступало время обеда, из окна выглядывала и звала ее мама. Бабушка вспоминала свою маму, она видела, как шла с ней за руку в магазин, как мама, сев на корточки, наряжала ее в платье. Упавшие волосы закрывали маме глаза, девочка поправила их, и мама, улыбнувшись, обняла ее. Бабушка вспоминала, как она простудилась, а мама сидела у ее кровати, трогала ей лоб и поила лекарством. Как прижимала ее к себе, покачивала и говорила: "моя родная, моя любимая". Никто больше не любил ее так, как мама, и только мама могла бы сейчас любить ее, такую старую.

Бабушке очень хотелось поговорить с мамой, взять ее за руку. Но мамы уже давно не было на свете.

Расстроенный Ханнес, сдвинув брови, глядел на губы отца.

— Пап, это очень грустная сказка, — сказал он, когда Телль замолчал. — Твои сказки всегда были веселыми, и интересными.

— Даже самая одинокая, самая дряхлая бабушка когда-то была маленькой, — задумчиво продолжил Телль. — Она видела деревянные домики, которые тонули в снегу, а она шла мимо них из школы. Было уже темно, ее дорогу освещал свет окошек тех домиков. На улице был мороз, а в окнах стояли цветы. Девочка приходила домой и ждала маму.

— А где был ее папа? — вдруг спросил сын.

— Папа? — переспросил Телль. — Не было папы у девочки. Мама никогда о нем не рассказывала ей.

— Я не хочу такую сказку, — недовольный Ханнес отвернулся к стене, где висел старый гобелен с оленями.

Телль подошел к сыну, сел на край дивана и погладил Ханнеса по голове. Когда сын уснул, он лег на пол рядом.

В соседней комнате слушала мужа, думая о своих родителях, Фина. Она была еще маленькой, когда ездила с мамой к бабушке и тете Диане — сестре мамы. Фине с мамой пришлось полночи провести на вокзале в чужой стране, чтобы сесть на другой поезд, который шел в город к бабушке. Люди вокруг разговаривали на непонятном языке, и радио тоже говорило на нем. Фина их не понимала и боялась. Но не потому, что они казались ей страшными, а просто они были для нее слишком чужими. От усталости Фина чуть не плакала. Мама обняла ее и стала качать, тихо напевая. Фине хотелось спать, но она думала — а как же мама? Фина обхватила ручками ее шею, прижалась к маме и спросила: "мама, мы всегда будем вместе?"

— Да, доченька, — нежно отвечала мама.

А обратно на вокзале их встречал папа. Подхватив Фину, он стал щекотать ей личико небритой щекой.

— Папа, отпусти меня! — смеялась Фина.

Она тогда думала, что у каждого ребенка есть мама и папа. И еще Фина думала, что ее мама с папой были всегда взрослыми. А бабушка — всегда старенькой.

— Ты зачем сердце рвешь себе и нам своей сказкой? — сказала утром Фина мужу.

Телль взглянул на жену — ночью она плакала.

***

Выяснив, что врачи не подтвердили Ханнесу диагноз, Фина с Теллем решили никому не говорить про случившееся с их мальчиком. В детском саду Телль забрал документы, сказав, что отдаст сына в школу пораньше, и про часто болеющего Ханнеса там быстро забыли. Телль с Финой надеялись, что все обойдется, ведь Ханнес хорошо читал по губам, знал буквы, а со стороны вообще не отличался от обыкновенных детей.

Когда Ханнесу исполнилось семь, пришел вызов из школы.

— Надо отдать, — считал Телль.

— Как? — Фина не ожидала, что муж решит предложить такое. — Как он там сможет учиться? Ты сам подумай? Мы же его потеряем!

— Если мы его не отдадим, мы потеряем его раньше, — объяснил Телль. — Давай подождем год. Но в восемь нам придется отдать Ханнеса в школу.

Фина купила прописи, азбуку, карандаши, авторучки четырех цветов, тетрадки в клетку. Пока отец с матерью были на работе, Ханнес занимался сам. Поначалу рука не слушалась и быстро уставала выводить палочки, кружочки, крючки. Ханнес сопел, старался, и вскоре в прописи появились уже ровные, не вылезающие за образцы для обведения и строчки, знаки.

Фина узнала, какая форма будет в школе Ханнеса. Готовые пиджаки и брюки в магазине стоили дешевле, чем на пошив, но Фина сказала, что надо подбирать костюм под ребенка, а не ребенка под костюм. Она отправилась в ателье. Костюм, который там сшили для Ханнеса, получился удобный. Сыну в нем очень нравилось, однако в школе заявили, что это не форма ученика, форму надо брать только в магазине. Пришлось Теллю купить ее. Магазинная форма была некрасива, неудобна, но Ханнес видел, что другие дети тоже ходят в ней, и перестал жаловаться.

Привыкшему за два года жить дома, только рядом с родными людьми, ему было непросто оказаться среди чужих. На торжественном открытии учебного года, где собрались все ученики, учителя, родители, Ханнес чувствовал себя неуютно. Втянув голову в плечи, он молчал, с опаской озираясь по сторонам.

Ходить в школу, учиться Ханнесу нравилось. Он очень старался, писал все, что видел на доске, что диктовал классный наставник, но не мог понять, когда наставник вызывал его, склонившись над классным журналом. Когда так Ханнеса вызвали в первый раз, он догадался об этом по тому, что на него смотрели все остальные ученики. С испуга Ханнес рассказал даже больше, чем было в учебнике.

— Откуда ты это знаешь? — удивился наставник.

— Вы это рассказывали перед тем, как мы перешли к этой теме, — ответил, смутившись, Ханнес.

Наставник задумался, кивнул и поставил высшую оценку.

После того случая Ханнес попросил соседа по парте, чтобы тот всякий раз тыкал его в бок, когда Ханнеса будут вызывать к доске.

В классе он учился не лучше всех, но хорошо, шумным и озорным не был, поэтому пристально за ним в школе не следили. Телль, а чаще — Фина, исправно ходили на родительские собрания, помогали убирать закрепленный за классом участок территории, сам классный кабинет. Словом, родители делали все, чтобы сыну о них никто ничего не мог сказать осуждающего.

***

В начале третьего года учебы у Ханнеса поменялся классный наставник. Новым назначили учителя, который в школе возглавлял отделение Нацпартии, вел школьную политинформацию по вторникам перед занятиями, а также каждый год весной водил старшие классы на соревнования, где те маршировали и пели вместе с учениками других школ. Преподавал он родной язык. Каждый урок у нового наставника начинался с записи предложения, обязательно — с патриотическим содержанием. Потом это предложение разбиралось на подлежащее, сказуемое и все остальное.

Новый наставник был злой. Он злился, что его не приняли по возрасту в нацдружину, что старшие классы, отучившиеся у него, шутили при встрече с младшими "ну как, разбирали сегодня патриотизм?" Ему не нравилось, что младшие классы шумят и бегают, а старшие перестали слушаться. Его раздражали коллеги, которые не ходили на митинги, не состояли в Нацпартии или игнорировали собрания ее школьного отделения.

После первой недели учебы с новым наставником Фина решила перевести Ханнеса в другой класс. Когда она принесла заявление, оказалось, что таких родителей уже половина класса. В результате не перевели никого.

Конечно, новый наставник узнал, что от него хотят перевести учеников. И теперь каждый из них проводил у доски по половине урока, рассказывая темы, которые проходили с начала учебного года, отвечая на множество дополнительных вопросов. Новый наставник называл это "повторением".

Ханнес был готов, что его вызовут. Он правильно рассказал задание, верно ответил на дополнительные вопросы, но тут наставник встал из-за стола и шагнул к окну. Глядя в окно, он задал Ханнесу еще один вопрос. Ханнес понял это по ожиданию, с которым смотрели на него одноклассники. Он стал думать: о чем еще мог спросить наставник? По теме Ханнес ответил все. Может, его спросили по тому, что проходили ранее? Наставнику надоело ждать, и он повернулся к Ханнесу.

— Ты долго будешь молчать?

Это Ханнес прочел по губам. Он не знал, что ответить. Наставник подошел к нему вплотную. От его взгляда хотелось спрятаться.

— Иди на место, — кивнул наставник.

Ханнес нес на себе его взгляд, пока не сел за парту.

— Ну хорошо, — произнес наставник, не решив, как оценить ответ ученика.

— У тебя же высший балл был в кармане, почему ты молчал? — спросил на перемене Ханнеса сосед по парте.

— Я не слышал, что он спросил, — просто ответил Ханнес.

Одноклассник хотел еще что-то сказать, но вдруг стал испуганно-серьезным и отодвинулся от подоконника. Ханнес обернулся — на него надвигался наставник.

— Ты что, не слышишь меня? Или специально игнорируешь?

И опять Ханнес не знал, куда ему деться от этого взгляда.

— Простите. Я не слышал вас, — сказал он.

Ему на лицо попали брызги слюны. Ханнес зажмурился, а, когда открыл глаза, — рот наставника произносил слово "дисциплину".

С тех пор Ханнес на переменах старался не упускать наставника из виду. Но он ничего не мог поделать, если тот на уроке диктовал, объяснял или спрашивал, глядя в окно. У Ханнеса появились по предмету средние и плохие оценки. Наставнику казалось, что ученик их получает специально.

Однажды, выйдя из школы, он заметил Ханнеса, который уже был за школьными воротами. Наставник пошел за ним. Он звал ученика по номеру, фамилии, но ученик не останавливался и не оборачивался. Даже когда наставник уже почти догнал его, требуя объяснения, он не оглянулся.

Стоя у светофора в ожидании зеленого, Ханнес посмотрел налево — и испугался. Возникшее рядом лицо наставника было краснее красного сигнала.

— Я за тобой что, бегать должен? Почему ты не отзываешься? Я от школы за тобой шел и все время звал тебя. Ты даже не обернулся! — кипел наставник.

Брызги из его рта падали на нос, щеки Ханнеса. Не выдержав, Ханнес вытер лицо.

— Простите, я задумался, — он не чувствовал за собой никакой вины.

Наставник смотрел, как ученик, не отрывая от него глаз, шагнул на проезжую часть. В этот момент зеленый свет пешеходам уже мигал и загорался красный.

На лице наставника мелькнула тревога. Повернувшись туда, куда глядел наставник, Ханнес увидел перед собой грузовик, который из-за него не мог тронуться с места. Быстро вернувшись на тротуар, Ханнес заметил, что из кабины на него ругается, стуча кулаком по лбу, водитель.

Грузовик уехал, а взгляд классного наставника так и застыл на Ханнесе.

***

На следующий день в дневнике Ханнеса появилась запись. Родителей вызывали в школу.

Прийти Фина и Телль смогли только в субботу после короткого рабочего дня. В медкабинете, где была обычно лишь медсестра, градусники да зеленка, сгорбившись на кушетке, ждал родителей встревоженный Ханнес. Возле него стоял врач из поликлиники, а сзади на стуле сидел классный наставник.

— Сынок, оставь нас, — ласково сразу попросила Фина. — Подожди в коридоре, пожалуйста.

Наставник хотел возразить, но Фина тут же дала понять, что иначе разговора не будет.

— Хорошо, — согласился наставник. — Можешь выйти.

Ханнес не мог видеть, что он сказал.

— Тебе разрешили, — пришла на помощь сыну Фина.

Проводив Ханнеса до двери, Телль подмигнул ему.

— Ваш сын не говорил, что произошло? — спросил наставник.

— Нет, — ответила Фина, настороженно косясь на врача.

— Позвольте тогда в вашем присутствии осмотреть его, — сказал тот.

— Для чего это вам нужно? — шагнул вперед Телль.

— Мы уже вчера уже провели осмотр, — встав с кушетки, начал объяснять классный наставник. — Он был как плановый — всего класса. А сейчас просто хотим показать вам — чтобы избежать с вашей стороны к нам претензий.

— Что показать? — осторожно спросила Фина.

— Насколько хорошо слышит ваш сын. В среду — да, в среду — грузовик сигналил ему с двух метров, а он никак не отреагировал. А перед этим я шел за ним от ворот школы и звал все всю дорогу — и тоже безрезультатно, — наставник пытался расхаживать по медкабинету, но не хватало места.

Остановившись у окна, он повернулся к родителям Ханнеса.

— Вашего разрешения на осмотр не требуется.

— Не надо осмотра. Ханнес плохо слышит, — призналась Фина.

— Он вообще не слышит. И не будет слышать, — уверенно заявил врач.

Он направился к двери, но на пути его стоял Телль.

— Вы позволите? — показал на дверь врач.

— Нет, — Телль не сдвинулся с места.

Наставник поглядел в окно.

— Что ж. Сделаем заключение на основе уже имеющихся данных. И укажем отказ родителей от осмотра. Вопрос в том, как давно он не слышит? Сколько лет вы это скрывали?

***

— Я не знал, что так будет. К нам просто в класс пришел врач, подошел к каждому, посмотрел глаза, горло, послушал — и все, — сказал виновато Ханнес, когда родители вышли из медкабинета.

— Ты не сделал ничего плохого, — присев, Телль положил руки на плечи сына.

Фина повела Ханнеса домой, а Телль отправился к директору школы.

— Вы не могли не знать, — по дороге злобно шептал почти на ухо Теллю классный наставник. — Вы обманули школу. Вы обманули всех нас! Вы обманули страну!

Телль совсем не слушал его. Он думал, что ему, наверное, пришлось бы убить этого человека, если бы, кроме него, сейчас никто не знал о Ханнесе.

— Вам туда! — пропустив Телля в кабинет директору, наставник добавил: — Надеюсь, больше вас не увижу здесь.

Телль обернулся. Дверь за ним уже закрылась. Кроме директора, который тонул в огромном кресле по ту сторону длинного стола, на него смотрели Нацлидер, Нацпремьер и глава Нацобра. Даже у начальника цеха не висело столько портретов, как здесь. Телль думал, что ему предложат сесть. Сам он не решился — из-за Ханнеса.

— Ваш сын не может учиться дальше в нашей школе, — объявил директор.

Его руки лежали на столе ладонями вниз. Он как будто опирался на них.

— Почему? — Телль не удивился этим словам, но от директора хотелось услышать не только их.

— Вы сами знаете, — директор не желал разговора и надеялся, что родитель сейчас уйдет.

— Но Ханнесу нужно учиться. Он хочет учиться, и у него получается, — пытался объяснить Телль.

— Мы не имеем права учить таких детей, как ваш сын, — скрестил руки на груди директор.

— Каких "таких"? — приставив к себе стул, Телль сел.

Ему хотелось, чтобы директор произнес слово, о котором думал. Тот молчал.

— Так каких? — не отпускал Телль директора.

— Не таких, как обычные дети, — наконец, нашелся у того ответ.

— А каких?

Поправив пиджак со значком Нацпартии, директор стал уверенней.

— Пожалуйста, со всеми вопросами обратитесь в инспекцию Нацдетства. Как они решат, так мы и сделаем, — качнувшись креслом назад, сказал он.

В инспекции Телля ждали. Несмотря на отсутствие повестки, дежурный на входе ему сразу оформил пропуск.

— Вот вы опять к нам пришли, — встретил Телля из своего кресла все тот же старший инспектор. — Если вы были членом Нацпартии, с вас спросили бы строго.

— Мой сын преступник? — спросил Телль.

— Нет, — уверенно ответил старший инспектор.

— Тогда почему?

— Таков закон, — словно сочувствуя Теллю, произнес инспектор.

За эти годы он поседел, стал по-другому зачесывать волосы.

— Вообще, вы сами виноваты. Вам потери трех детей было мало? Я бы после второго уже задумался. Вас предупреждали. Вам не рекомендовали…

— Ханнес всего лишь не слышит, — не стал дослушивать Телль.

— Ваш сын относится к категории неизлечимых, — серьезно смотрел на него старший инспектор. — Неизлечимых, понимаете?

— Почему вы не подумаете о том, что, может, из таких детей вырастут ученые, которые и создадут лекарства от неизлечимых сегодня болезней? Или там…

— Да бросьте вы, — уверенно прервал инспектор. — Не вырастут. Условий обучать их нет. Средств на лечение и реабилитацию тоже. Мы окружены санкциями, в стране нет денег.

— Ну, парады военные проходят же, — пытался понять Телль. — На вооружение деньги есть.

— У нас должно быть, чем себя защищать, — объяснил очевидную вещь инспектор.

— А аппарат для слуха? — вспомнив, как его искала в аптеках и магазинах Фина, спросил Телль.

— Нашего производства — нет, — немного подумав, ответил инспектор. — А зарубежные ввозить нельзя — санкции ведь, запрещен ввоз всего.

— Эти запреты ввело само наше государство, — не выдержал Телль. — И на лечение наших детей за границей, и на ввоз лекарств оттуда. А лекарств, которые могли спасти моего Боба, у нас как не делали так и не делают.

Инспектор взглянул на него с сожалением.

— Вы для чего мне это сейчас говорите?

Телль не ответил. Он думал о другом.

— Все же, если найти где-нибудь слуховой аппарат…

— Поищите, — кивнул старый инспектор, словно пожелав Теллю удачи.

Черный рынок

На работе Теллю сказали, что слуховой аппарат можно купить на черном рынке. Считалось: там есть все. Конечно, Телль знал про черный рынок, знал даже, что он находится в парке Мира, но сам никогда там не был. Работал черный рынок только по воскресеньям.

Подойдя к парку, Телль не увидел ни торговых рядов, ни продавцов. Но, когда он вошел внутрь парка и направился по аллее, прохожие, а также сидевшие на скамейках люди начали предлагать ему кофе, сигареты, книги, чай.

Чаще всего предлагали сигареты. Но, даже если бы сейчас курение не было запрещено, — Телль не понимал, зачем употреблять эту отраву, да еще и платить за нее. Что до кофе, то он несколько раз интересовался ценой. Она казалась Теллю просто заоблачной.

Чем дальше он шел, тем больше людей ему встречалось в парке. Многие уже были не налегке, а с сумками, портфелями, у одного торговца Телль даже увидел тележку, на которой стояла в оберточной магазинной бумаге коробка.

— Швейная машинка. Заграничная. Не использовалась, — мужчина кивнул на тележку.

— А слуховой аппарат есть здесь? — Телль поднес руку к уху.

Человек с тележкой показал на левую дорожку парка.

— Тебе туда. Медицинское там.

Торговцы мебелью разворачивали сделанные из простых школьных альбомов каталоги, продавцы техники держали инструкции с иллюстрациями своих товаров. Телль, сколько ни вглядывался, — ни за кустами, ни за деревьями не стояло ни стульев, ни комодов, ни кресел. Даже маленького радиоприемника ни у кого в руках он не видел.

— Первый раз здесь? — окликнул Телля небритый человек средних лет в серой кепке, из-под которой свисали, закрывая уши, жирные волосы.

— Да, — остановился Телль.

Человек сдернул с плеча дерматиновую залатанную сумку, вытащил оттуда тетрадь.

— Я продаю книги. Вот список. Если что интересует — скажи, — он ткнул Теллю тетрадь. — Вот недавно десять книг достал…

— Нет, не надо! — оборвал его Телль.

Он хотел пойти дальше, но ему стало неловко своей грубости. Телль повернулся к торговцу книгами, который осторожно застегивал молнию сумки.

— Подскажите, а где товар у всех?

— В сумках носим, — торговец показал на свою. — Если товар большой или это техника, то договариваешься, идешь, куда скажут и забираешь. А, если это одежда, то вон…

Книготорговец кивнул на толстого мужчину в длинном пальто.

— Одежду под одежду можно надеть. У него там халат. Но одеждой и обувью тут один-два человека торгуют. И то — одним и тем же людям продают, кто давно у них берет.

— Почему это? — спросил Телль, которому было интересно слушать торговца.

— Ты со шкафом станешь по улице ходить? — тот не понял вопроса и, не дожидаясь ответа, продолжил: — А с радиоприемником? Или ты будешь прямо на улице кофе пить?

— Кофе у нас на работе, я знаю, покупали тут…

— На работе, опять же. Для себя! По-тихому. А носить сапоги по-тихому в квартире, или пальто, неразумно. Хотя, говорят, есть и такие чудаки. Поэтому — тут только тот товар, за который покупателю, если его остановят на улице, не пришьют контрабанду. Мебель собирают сами в гаражах. Технику — из запчастей, целую ее никак к нам не провезти…

— Ты чего ему поешь? — налетел на торговца книгами человек в рабочей куртке. — Сейчас окажется, что он из эндэшнков.

Не желая быть причиной конфликта, Телль тихо отправился туда, где предлагали медицинские товары.

— Витамины, биодобавки надо? — встретил его на той аллее огромный человек с крошечной сумкой на ремешке через кисть руки.

— Нет, мне нужен слуховой аппарат, — ответил, обходя его, Телль.

— Этого тут нет, — торговец раскрыл сумочку, как бы мимоходом показав лежавший там товар, достал оттуда платок и вытер им шею.

— Вообще нигде? — не хотел верить Телль.

— А смысл нам такое продавать, если его не зарегистрируют? — огромный торговец пожал плечами. — Его не разрешат носить. Дома только в нем ходить и во двор — до первого стука соседей. Не, такого у нас нет.

— Мне очень нужно, — серьезно сказал Телль.

— Я тебя понимаю. Но вряд ли мы такое достанем. На нем особо не заработаешь, а риск на всех этапах доставки.

— Мне — нужно, — Телль вытянулся почти к самому лицу огромного торговца. — Я за любые деньги куплю.

— Не. Это ты сейчас так говоришь. А потом окажется, что денег у тебя не хватит. Не будет никто этим заниматься, пойми.

Вздохнув, Телль беспомощно огляделся.

— Какие-то халаты вонючие, в которых на себя даже в зеркало смотреть — позор, а того, что действительно нужно, нет, — вдруг выпалил он.

— В халате или лифчике ты на улицу не выйдешь.

— Халат или лифчик не смогут спасти жизнь. А это вообще есть в любой аптеке, — Телль ткнул пальцем на упаковку витаминов в сумочке торговца.

— Ну, жуй аскорбинку дальше, — хмыкнул тот.

— Неужели это покупают?

— Я бы с ними не стоял.

— Как же это тогда привозят?

Огромный продавец посмотрел на Телля как на маленького мальчика.

— Ты думаешь, если нет туристов за границу, то туда никто не ездит? Везут все, кто может.

— Ни одного покупателя на всем рынке не видел, а я его вдоль почти весь прошел, — не унимался Телль.

— Ты первый раз тут, и это видно. И ты не отличишь покупателя от торговца или простого прохожего. Они тут тоже есть.

Огромный торговец хотел что-то добавить, но его мысли оборвал крик.

— Нацдружина!

Огромный торговец тут же исчез, и Телль увидел, как все, кто был в парке, бросились из него врассыпную. Спасались они, как успел понять Телль, от людей в похожих на армейские штанах и куртках, с красными повязками на рукавах. Люди те зашли в парк группами с нескольких сторон, а теперь шеренгами продвигались вглубь по аллеям. В руках некоторых были палки, лица — скрыты капюшонами. Чтобы не попасться им, торговцы бежали по газонам, прорывались через заросли кустарника, перепрыгивали забор, отделяющий парк от улицы. Тех, кому это не удалось, погромщики валили на землю, вытряхивали из сумок товар и поливали зеленкой.

Поначалу Телль остался на месте. Он не мог понять, почему должен спасаться. Однако решив, что для безопасности лучше покинуть парк, Телль направился к ближайшему выходу. Навстречу ему шли несколько человек в форме и с палками.

"Сверну — будет плохо", — мелькнуло в голове Телля.

Каждый новый шаг, сближающий его с эндешниками, был тяжелее предыдущего. Внутри все дрожало. Хотелось убежать, как остальные, но глаза, смотревшие на Телля из-под капюшонов, уже не отпускали его. Когда между ним и нацдружинниками оставалось несколько метров, взгляд Телля скользнул по красным повязкам. Эндешник, который был ближе всех к нему, прищурился. Палка в руке приподнялась от земли. Его глаза были в полуметре. Глядя в них, Телль шагнул вперед. Мимо мелькнула красным повязка, и шеренга оказалась на спиной Телля.

Он обернулся. Нацдружинники продолжали свое молчаливое, суровое шествие. На Телля никто из них не оглянулся.

Выйдя из парка, Телль остановился отдышаться. На аллее, где до появления эндешников стояли картины, скульптуры и что-то еще яркое, нацдружинники окружили несколько человек.

Один из торговцев держал какую-то рамку, эндешники стали ее отнимать. Тот отдавать рамку не хотел, тогда его ударили сзади палкой по ногам и толкнули на гравий аллеи. Нацдружинник, видимо главный, показал остальным торговцам поднять лежащего товарища, который беспомощно водил руками по земле. Наконец, он нащупал очки, надел их и потянулся к своей рамке, но главный эндешник отшвырнул ее ногой.

Поддерживая под руки товарища, торговцы побрели к выходу. Их было четверо. Шли они медленно, без конца оглядываясь на смотревших им в спину эндешников. О случившемся они говорили, как об обычном деле.

— Картину мою забрать надо, — озабоченно произнес человек, который не хотел отдавать рамку.

— Ничего, новую сделаешь, — подбодрил его торговец с веселым лицом.

— Это надо новую рамку. А на что ее покупать? Оно и так почти ничего не берут, а тут еще эти… — художник снял очки, осмотрел их и надел обратно.

— Так ты нормальные картины рисуй. Для выставок там, музеев.

— Картины пишут, — поправил художник. — А для выставок разрешение надо.

Бросив еще раз взгляд туда, откуда их прогнали, помятая компания скрылась в кафе.

Из уличных динамиков раздались позывные нацновостей. Телль посмотрел на часы. Полдень. Надо было возвращаться домой. Вытащив руки из карманов, Телль пошел через парк.

Он шагал по той самой аллее, где разогнали торговцев картинами. Рамка, которую спасал от нацдружинников художник, валялась на сером газоне. Телль остановился рассмотреть ее. Ближе к низу, внутри рамки на проволоке держался вырезанный из металла кленовый лист, а в углу было приклеено выведенное карандашом на бумаге название — "Рамка приличия".

— Чего смотришь? Нравится? Забирай! — поправляя повязку, весело крикнул проходивший мимо эндэшник.

— Это не мое, — коротко ответил Телль.

— Это теперь ничье, — махнул рукой нацдружинник.

Он спешил к остальным, которые стояли у центрального входа в парк. Телль начал считать, сколько же их было. Когда он дошел до 28, нацдружинники стали расходиться, и Телль сбился. В опустевшем парке ветер гонял по аллеям обрывки бумаги, полиэтиленовой пленки. Телль задумчиво стоял над рамкой, не зная, что с ней делать.

— Убирали бы они так за собой, а то только гадить могут, — злобно сказал вышедший с метлой на плече дворник и плюнул.

Увидев рамку, он поднял ее, повертел в руках.

— Целая. Отдам этому.

Дворник оставил метлу и, аккуратно держа рамку перед собой, куда-то ее понес.

На дорожках парка валялись разорванные пачки сигарет, высыпанный чай, акварельные краски, носовой платок, флакон духов. У выхода Телль чуть не зацепил ногой книгу. Название на обложке оказалось залито зеленкой. Телль поднял книгу и смахнул с нее мокрые камешки гравия.

— Это Джек Лондон, "Рассказы южных морей", — подошел сзади торговец, тот самый неопрятный мужчина.

— Возьмите, — протянул Телль ему книгу.

— Оставьте себе. Я ее уже не продам.

Он показал туда, где час назад стояли торговцы, ходили покупатели, а теперь одинокий дворник убирал следы погрома.

— Вы видели? Теперь вы понимаете, почему тут нет большого товара?

— Да, — тихо ответил Телль.

Продавец кивнул на книгу в его руках.

— Мой покупатель так и не пришел.

Убедившись, что зеленка высохла, Телль расстегнул плащ, сунул книгу за пазуху и отправился домой.

— Нашел? — открыв дверь, спросила мужа Фина.

— Нет, — покачал головой Телль. — Нет там этого.

— Жаль, — разочарованно произнесла Фина. — Ханнес ждал.

Телль обнял загрустившего сына.

— Ну ладно, — смирилсяХаннес.

— Я принес тебе вот что, — погладив обложку книги, Телль отдал ее сыну.

Учитель

Ханнеса вызвался учить старый математик из их школы. Фина встретила его у подъезда, когда шла с работы. Старик считал окна дома.

— Тринадцатый раз считаю, — учитель повернулся к Фине и приподнял шляпу. — Привычка у меня такая — все считать, умножать… Я к вам. Если позволите.

Он сказал, что ему не надо денег, но один из родителей должен на занятиях присутствовать. Телль предложил учителю платить хотя бы символически, но тот категорически отказался. Старик объяснил, что живет один, на жизнь ему хватает, свободного времени у него много, а вот мальчику учебу бросать нельзя.

Ханнес был рад учителю. Он тяжело переносил расставание со школой, по привычке собирал вечером к занятиям ранец, готовил форму, рано вставал. Ханнес бы и в школу пошел, но Фина, понимая, какое унижение его там ждет, откладывала ранец, прятала форму, брала сына за руку и шла с ним до своей работы. Там, обняв Ханнеса, она просила его вернуться домой, а по пути — в магазине, который уже откроется, купить хлеба, печенья, молока.

Отпуская Ханнеса одного, Фина волновалась — не обидит ли его кто по дороге, не попадет ли он, задумавшись, под машину. Успокаивалась она только, увидев вечером по дороге к дому свет в окне сына. Поэтому, когда учитель предложил заниматься с Ханнесом, у нее отлегло от сердца.

— Ну, молодой человек, начнем, — бодро говорил, потирая руки, старик.

Он ставил рядом со столом, где сидел Ханнес, стул, садился и открывал свой старый портфель.

— Сегодня давайте мы займемся… — учитель называл тему урока, а Ханнес тут же ее записывал.

Так они прозанимались почти три месяца. Старик приходил в одно и тоже время трижды в неделю. Встречала его Фина, которой с работы до дома было ближе, чем Теллю. Когда учитель входил следом за ней в квартиру, Ханнес уже ждал его у дверей своей комнаты. Так он встречал только родителей.

Телль успевал со смены на занятия учителя с сыном. Обычно он тихо появлялся в комнате и садился на полу у стены. Поначалу старого математика смущала эта привычка Телля, но он быстро принял ее.

— Если у вас есть ко мне вопросы — задавайте, — всегда говорил по окончании занятия родителям старик. — Ханнес всегда задает, а вы — как будто хотите, но не решаетесь.

У Ханнеса действительно было, о чем спросить учителя. Он спрашивал про корабли, о которых читал в книгах; про древних математиков, которые, хоть и жили давным-давно, но знали больше, чем сейчас многие взрослые; про то, почему в школе носят форму только ученики, а учителя — нет, и почему она такая неудобная.

Старик был только рад этим вопросам. Его нисколько не смущало, что они, как бы выразился классный наставник Ханнеса, оказывались совсем по теме. Сложив свои учебники на край стола, учитель откидывался на спинку стула и начинал рассказывать. Не было на свете ничего такого, чего бы он не знал.

Боясь что-то упустить, Ханнес смотрел на старика, не моргая. Тем, что рассказывал ему учитель, он потом делился с родителями. Маме с папой было известно многое, но, конечно, не все.

Однажды, когда старик, перед уходом, по обыкновению спросил Телля, есть ли у того вопрос, Телль решился.

— Мы хотели поговорить с сыном, чтобы он после уроков задавал вам вопросы только по предмету. Можно?

Улыбнувшись, учитель сделал шаг к Теллю.

— Это хорошо, что Ханнес спрашивает, интересуется. Это правильно, — уверенно сказал он.

Поправив очки, старик взял плащ.

— Или, может, задерживаясь, я вас отвлекаю от дел? — в его голосе прозвучала озабоченность.

— Нет, — покачал головой Телль. — Но, честно говоря, я бы тоже хотел быть полезным вам.

Старик поднял портфель, надел шляпу.

— Хорошо, — сказал он, взглянув на Телля. — Тогда пойдемте, проводите меня. Это недалеко, у школы.

Быстр одевшись, Телль вышел с учителем на улицу. Уже стемнело, и окна квартир, витрины магазинов, кафе пришли на помощь тусклому свету уличных фонарей. До отбоя было более двух часов, а до школы — всего минут десять.

— Я, признаться, люблю гулять в темноте, среди домов с горящими окнами. Свет в окне — жизнь, тепло, надежда. Когда я смотрю на свет окон, чувствую умиротворение, — говорил учитель.

Старик шел медленно, что для Телля оказалось неудобно. Он привык спешить — домой, на работу, заскочить в магазин. В темноте всегда смотрел под ноги, чтобы не споткнуться, а из всех окон города для него имели значение только окна его квартиры.

Телль думал о ненужности такой прогулки, о том, что лучше бы учитель попросил его отремонтировать кран или плиту в своей квартире, починить обувь, в конце концов. Для Телля это было бы понятно и правильно, но как-то обижаться или сердиться на старика, единственного, кто не отвернулся от Ханнеса, он не мог.

Через два дома должна была показаться школа.

— Вы не в ней ведь учились? — спросил старик.

— Нет, я не отсюда, — мягко ответил Телль.

— Многие взрослые, кто живет в этих домах, учились в ней. И их родители в ней учились, и их дети учатся сейчас. Дома те же, школа та же. Магазины, парикмахерская, аптека — все на том же месте. Меняются только люди.

Остановившись, учитель повернулся к дому на той стороне улицы.

— Давным-давно в том доме жила пожилая женщина с дочкой. У дочки — совсем еще девушки — было немного перекошено лицо: нос и рот чуть сдвинуты в сторону, один глаз больше другого и навыкате. Я всегда видел их с матерью вместе, слышал, как они разговаривали. Именно слыша их общение, можно было понять, что дочка — нормальный человек. Девушка правильно произносила слова, ясно выражала мысли. Прошло несколько лет — она стала совсем взрослой, ждала ребенка. У нее родилась девочка. С нормальным лицом. Эту девочку из-за матери дразнили другие дети. Она потому и не играла во дворе со всеми. И я понял, что это взрослые так называли ее мать, так говорили про нее. От них дети переняли те оскорбления. Одни смотрели на ту женщину с жалостью, другие с отвращением. А любила ее только дочка. Она пошла в нашу школу… Женщина приходила ее забирать после уроков. Девочка шла с ней, держала за руку. А кругом все смотрели на них, и хорошо, если просто молчали. Те минуты для девочки были самыми тяжелыми, но она не отпускала руку мамы.

— Что стало с ними? — Телля тронул рассказ учителя.

Старик задумчиво вздохнул.

— Девочка доучилась. В последних классах на собрания к нам приходила ее бабушка. Она сильно постарела, но была такая же полная, как раньше. А ее дочь, маму той девочки, больше не видели. И не знали ничего о ней. Сама девочка никогда о ней не рассказывала. После школы девочка уехала.

— А ее бабушка?

Учитель рукой пригласил Телля продолжить путь.

— Не знаю. Не помню, чтобы потом я ее встречал или что-то о ней слышал… Вот и школа.

В здании не горело ни одного окна. Света фонарей хватало только чтобы увидеть школьный забор.

— Дальше не надо провожать, я почти пришел, — устало сказал учитель. — Сейчас витрины погаснут, станет темнее добираться… Ну, всего вам доброго!

— До свидания, — от души пожал ему руку Телль.

Подождав, пока учитель скроется в темноте за школой, он повернулся и не спеша пошел домой.

***

Однажды пришел не учитель, а нацполиция и инспекция Нацдетства. Фина простодушно открыла дверь, думая, что это старый математик. Она не успела опомниться, как в квартиру зашли два инспектора с нацполицейским. Еще один нацпол остался на этаже.

— Учитель к вам больше не придет, — сказал первый инспектор.

Он спросил у Фины, зачем старый математик ходил к ней домой.

— Занимался с больным ребенком.

Фина поначалу не могла понять, для чего эти люди интересуются учителем. Ей казалось, что они явились из-за сына.

— С ним можно и не заниматься, — махнул рукой в сторону стоявшего в дверях детской комнаты Ханнеса второй инспектор.

Фина взглянула на своего мальчика. Ханнес, вышедший по обыкновению встречать учителя, видел, что сказал инспектор. От обиды опустив голову, он зашел в комнату и закрыл дверь.

— Вы зачем пришли? — жестко спросила Фина.

— Мы хотели поговорить… — начал первый из инспекторов.

— Не буду я с вами разговаривать, — резко перебила Фина. — Вызывайте к себе, если нужно.

— Подождите. Здесь речь не о вашем сыне. К нему же приходил учитель? — пытался объяснить первый инспектор.

Фина поглядела на нацполицейского. Тот не спускал с нее глаз.

— Тогда вам надо ждать, пока муж вернется с работы, — нашлась Фина. — Это он был в комнате с ними каждый раз, когда учитель занимался с Ханнесом.

— Долго ждать? — спросил второй инспектор.

Фина пожала плечами.

— Конец года. Они там план гонят…

Нацполицейский посмотрел на первого инспектора. Тот покачал головой. Все трое вышли из квартиры, не сказав ни слова.

Фина набрала воды в ведро, взяла тряпку и стала мыть за ними полы.

***

Телля вызвали в Нацкомитет безопасности. Телль, которому приходилось иметь дело лишь с инспекцией Нацдетства да с нацполами, не знал, что думать. Нацкомитет занимался врагами, а на врагов ни сам он, ни Фина вроде как не тянули.

Время явки по повестке было 14.00 — разгар рабочего дня, поэтому о предстоящем походе в Нацбез пришлось сообщить мастеру. Телль поначалу думал отпроситься под предлогом, что его вызвали в школу, но в конце года, когда фабрика не останавливалась, в школу могли и не отпустить. Нацбез — дело другое. И лучше пойти туда, чтобы потом не пришли оттуда.

— Что ж ты такого сделал Тридцатый? — говорил мастер, выписывая пропуск Теллю.

— Пока не знаю, — пожал тот плечами.

Огромное серое здание с большими деревянными дверями выглядело как неприступная крепость. Телль никогда не видел, чтобы туда кто-нибудь заходил или выходил, даже стоящих рядом людей там никогда не было. Подойдя к двери, он показал в глазок камеры повестку. Дверь медленно открылась. За ней сразу находилась рамка металлодетектора, которая противно запищала, едва Телль шагнул в нее.

— Что у вас там металлического?

Дежурный протянул Теллю пластиковую коробку, в которую тот положил ключи.

— Пряжка ремня еще, — сказал Телль.

— Кладите.

Когда Телль повторно прошел через рамку, она промолчала.

— Кабинет 210, это второй этаж. Лестница справа, — дежурный вернул Теллю повестку, отметив в ней время.

Внутри Нацбеза тоже было безлюдно. Ни на лестнице, ни на этаже Телль не встретил ни одного посетителя. Только дежурные сидели за столами. Протянув дежурившему у правой лестницы повестку, Телль направился к кабинету. Как ни старался он ступать тихо, шаги его раздавались на весь коридор.

На часах оставалась минута до назначенного времени. Телль хотел постучаться, но дверь сама открылась. Голос из кабинета позвал: "заходите!"

Между тяжелыми коричневыми шторами висел портрет Нацлидера. Под ним, за столом, на котором не было ничего, сидел человек.

— Первый раз здесь? Волнуетесь? Не стоит, — снисходительно произнес он.

Каждое его слово задевало Телля. Хотелось спросить, зачем он здесь, ведь он ничего не сделал.

— Мы позвали вас, чтобы вы помогли нам разобраться, — хозяин кабинета, опять снисходительно, показал на стул.

Телль сел.

— Вам? — спросил с недоверием он.

Телль весь напрягся. Руки, которые он не мог засунуть в карманы штанов, держали друг друга под свернутой курткой. Спина уперлась в спинку стула.

Но человек не услышал вопроса. Он положил на стол лист бумаги, ручку, потом еще один лист.

— Вы знакомы ведь с… — наклонившись над вторым листом, человек прочел неизвестное Теллю имя.

— Я никогда не слышал о нем, — немного покопавшись в памяти, ответил Телль.

Незнакомое имя озадачило его.

— Это тот учитель, который ходил к вам домой, — подняв глаза на Телля, пояснил хозяин кабинета.

— Да, к нам приходил учитель, заниматься с сыном, — теперь Телль догадался, что приход к ним домой нацполов с инспекторами, и его вызов сюда — связаны.

— Вы оставляли этого человека наедине с вашим ребенком?

— Они занимались в комнате сына, — ответил, как было, Телль.

— Под вашим присмотром? Вы были дома в тот момент? Или жена? — настойчиво спрашивал человек.

— Конечно! Как бы тогда учитель смог попасть к нам в квартиру?

И тут Телль понял, что сказал лишнее. Руки под плащом сжали друг друга еще сильнее. Главное, чтобы сейчас человек с той стороны стола не задал вопрос про то, почему Ханнес сам не мог ему открыть дверь. Но человека эта деталь не интересовала.

— То есть, вы находились в квартире во время занятий? Или прям в одной комнате? — уточняя, спросил он.

— Ну, с самого начала учитель сказал, что станет заниматься с сыном только в присутствии меня или жены. Кто-то из нас всегда был во время занятий рядом.

— Понятно. И ничего странного не заметили?

— Я в математике не очень, — Телль ответил так, как понял вопрос.

— Вы слышали, о чем учитель говорил с вашим сыном? Что он делал?

— Да, — Телль все хорошо помнил, но не мог уяснить, для чего все эти вопросы. — Учитель держал учебник или тетрадь и объяснял Ханнесу какие-то задачи, решения.

— Понятно.

Значит, дело таки не в Ханнесе. Телль чуть расслабился и даже сам задал вопрос.

— Что он сделал?

— Он гей.

Телль отпрянул назад. Геи — одни из тех, кого считали врагами нации. Телль беспомощно посмотрел в сторону — и столкнулся взглядом с портретом главы Нацбеза. Вокруг не было ничего, за что он мог бы зацепиться. И тогда Телль стал смотреть на свои колени.

— Значит, его признают врагом. Но почему? — не поднимая головы, спросил он.

Такого вопроса человек с той стороны стола не ожидал. Разжевывать подобные вещи, тем более — взрослому мужчине… Ну ладно.

— Нашей нации нужно здоровое потомство, сильные дети, которые вырастут, окрепнут и займут наше место. А от геев какое потомство? Они живут противоестественной половой жизнью. Они разрушают нацию.

Видя, что Телль принял его ответ, человек придвинул к нему лист бумаги с большими печатными буквами — "Протокол допроса свидетеля".

— Вам надо написать… — человек положил рядом с листом авторучку.

— Что написать? — напрягся Телль.

— Показания. Напишите, как учитель к вам приходил, что делал. Этого достаточно.

— Достаточно для чего?

Человек на той стороне стола смотрел на него и молчал. Он ждал, что Телль поймет сам. И Телль понял.

— Я не буду, — покачав головой, Телль отодвинулся вместе со стулом.

От звука царапающих пол ножек лицо человека чуть дернулось. Когда стул остановился, оно снова стало спокойным.

— А вы подумайте, — тихо сказал человек и уточнил: — О сыне подумайте.

Телль стиснул зубы. Они заскрипели.

Прощение

То, что Телль сделал, грызло его изнутри, не давало покоя. Он не знал, как ему теперь смотреть в глаза сыну. Он доходил до двери комнаты Ханнеса, но готовая открыть ее рука опускалась вниз.

— Надо просто пережить, — говорил себе Телль.

Никогда раньше сам с собой он не разговаривал.

Переживания становились все тяжелее, и только слова признания, которые рвались наружу, могли освободить переполненную совесть.

Когда Телль рассказывал Фине, его голова горела от стыда.

— Ты бы все равно ему ничем не помог, — была уверена жена.

— Но я хотя бы в этом не участвовал бы, — опустил голову Телль.

— У тебя какая была цель? Навредить старику или отвести угрозу от сына?

— Думаешь, от этого легче?

— Или ты все же что-то не то написал? — чуть наклонив голову, Фина пристально поглядела на мужа.

— Я написал — это уже "не то", — Телль смотрел на стакан с чаем, который ему налила жена. — Этот человек знал, о чем я думаю.

Есть не хотелось — кусок не лез в горло.

— Как сказать сыну? — спросила Фина. — Он ждет.

— Сказать, что учитель уехал… Нет. Это будет неправда. Собирается уехать, — ответил Телль, придвинув к себе стакан чая.

— Тогда Ханнес еще сильнее станет ждать его, чтобы проститься.

— Значит, просто сказать, что учителю запретили приходить, — решил было Телль, но, вместо того, чтобы выпить чай, отодвинул стакан.

— В школе учиться нельзя, учителю приходить домой и давать уроки — нельзя… Каково будет Ханнесу? — вопрос Фины был, в общем-то, не к мужу.

— Но сказать надо… — произнес Телль.

— Да, надо, — согласилась Фина.

На работе Телля тут же вызвал к себе мастер. Зайдя к нему, Телль увидел начальника цеха, сидевшего на месте мастера и смотревшего исподлобья.

— Зачем тебя в комитет вызывали? — угрюмо спросил начальник цеха.

— Так это не по работе, — простодушно ответил Телль.

— Но для этого пришлось отпустить тебя со смены, — не сводя глаз с Телля, мастер поставил стул возле своего стола и сел.

Телль рассказал, как было дело. Начальник цеха с мастером слушали внимательно, смотря то на него, то друг на друга.

— И это все? — спросил мастер, когда Телль замолчал.

— Все, — пожал плечами тот.

— Дурень, — хлопнул по столу начальник цеха. — Надо было договориться: ты им напишешь про учителя все, что они захотят, а они помогут с сыном тебе решить.

Телль, снова разворошивший в себе чувство стыда и вновь переживавший свой поступок, поднял на начальника цеха непонимающий взгляд.

— А… — махнул тот рукой. — Иди.

Телль еще не вышел, как они с мастером начали обсуждать услышанное.

— Я надеюсь, ты даже не подумал о таком, — сказала вечером мужу Фина.

— Нет, — уверенно выдохнул Телль. — А как Ханнес? Он знает?

— Я сказала ему, — тяжело ответила жена. — Ханнес спросил меня: "Как я смогу тогда жить, если не буду учиться?" Я объяснила, что учиться можно и самому, и не только математике. Ты только сейчас ему ничего не говори, он занимается.

— Хорошо, — согласился Телль.

Он отодвинул штору. Налив воды в стакан, сел к окну. Было видно дальнюю часть улицы, освещаемую фарами одиноких машин, фонари под окнами соседних домов, сами окна. В каждом из них была своя жизнь. Приподнявшись, Телль разглядел прохожих. Совсем недавно он сам шел по этой темной улице вместе со старым математиком.

Телль выпил воды и пошел в родительскую комнату. Фина сидела у дивана, зашивая рукав рубашки сына.

— Я должен сходить к учителю.

— Сходи, — не отрываясь от шитья, ответила Фина. — Но будь готов к тому, что тебя еще раз унизят.

***

Закончив в субботний день работу раньше, Телль отправился в школу, чтобы найти учителя. Ему сказали, что старика уволили по возрасту. Тогда Телль попросил его адрес. Адрес ему назвать отказались, но Телля это не расстроило. Наверняка старик жил в учительском доме за школой. Все учителя жили в том доме.

Зажженный в окнах свет помог найти квартиру старого математика. Она была на втором этаже. Телль увидел, как старик стоял на кухне — наверное, у плиты. Дверь в подъезд оказалась чуть приоткрыта, оттуда пробивался свет лампочки с этажа.

Схватившись за деревянный поручень перил, Телль чуть не оторвал его. Поправив поручень, Телль медленно поднялся на этаж и тихо постучал в крайнюю из четырех квартир. Дверь открылась на вытянувшуюся цепочку. Учитель поглядел, кто пришел, щелкнул снимаемой цепочкой и пригласил Телля в квартиру.

— Я на мгновение подумал, что это пришли за мной. Но потом понял: они бы так не постучали, — старик принес в комнату из кухни табурет.

— Вы ждете? — спросил Телль, провожая старика взглядом.

— Да, — кивнул, повернувшись к нему учитель.

Комнатка у него оказалась такой маленькой, что, кроме шкафа, стола, да кровати со стулом, в ней ничего не помещалось. Старик сел на табурет, оставив гостю стул.

— Я много лет хотел себе кресло, но куда его тут поставить-то? — словно извиняясь за тесноту, объяснил он.

За дверью в комнатке Телль заметил старый чемодан, стопкой связанные книги и зонт.

— Да. Мне нужно будет только обуться и накинуть плащ, — подтвердил учитель.

Телль смотрел в доски пола, думая, как лучше сказать.

— Простите. Я собирался пить чай. Составите компанию? — предложил старик.

Он вышел с табуретом на кухню и поставил на крохотный столик вторую чашку. Телль замялся.

— Я вам не предлагал чай, когда вы к нам приходили, — осторожно сказал он.

— А я бы и не стал, — старик жестом пригласил гостя в кухню.

Телль вынес туда стул. Старик налил чая в чашку Телля.

— Понимаете, я не должен был вам давать ни малейшего повода подумать такое, — продолжил он свою мысль.

— Подумать что? — не совсем понял Телль.

— Что я прихожу ради еды. Ну, или еще за чем-то.

Решимость к Теллю пришла сама собой.

— Я хотел попросить у вас прощения, — негромко, но отчетливо сказал он.

Положив ложку на стол, старый математик вздохнул.

— Не вам надо извиняться, а мне. Я своим поступком поставил вас в такое положение. Сложилась ситуация, из которой не было нормального выхода: либо мальчик бросит учиться, либо у меня могут возникнуть трудности. Но ничего нового. Вы ведь, прежде чем пришли ко мне, зашли в школу и узнали, что я больше не работаю там.

— И все же, — уверенно произнес Телль.

— Хорошо. Я вас прощаю. И знаете… Не только вы ведь сделали это. Но только вы пришли ко мне. Я тронут, — искренне сказал старик.

Телль держал чашку двумя руками.

— Сказали, что вы — гей, — тихо выдавил он.

— Нет. Но разве это имеет значение?

— Просто говорят…

— Говорят… — повторил за Теллем старый математик.

Тяжело поднявшись, он зажег конфорку под чайником.

— Если бы я был геем, я бы давно уехал. Тогда еще можно было уехать. Многие так и сделали… — старик сел боком к гостю и сложил руки на коленях. — А вообще, скажу вам, все это очень стыдно.

— Быть геем? — чашка Телля застыла на полдороги ко рту.

— Нет. Творить такое с людьми. Сейчас, чтобы сломать человеку жизнь, достаточно просто показать на него пальцем и сказать: гей. Так можно расправиться с соседом, который неприятен, с подчиненным на работе, даже с начальником. Да с кем угодно, — развел руками учитель и, поймав вопрошающий взгляд Телля добавил: — Да. И со мной.

— А как же тогда, что про них говорят?

— Я не специалист в семейных отношениях. Как видите, у меня нет ни жены, ни детей. Наверное, это дало повод.

Учитель налил себе кипятка в чашку и задумался, глядя в пол.

— Да, — кивнул он своим мыслям.

Подняв глаза на гостя, старик предложил еще чая.

— У меня есть, спасибо, — показал Телль свою чашку.

— По поводу геев, — устало начал учитель. — Вы просто подумайте сами: если люди любят друг друга, это — преступление? Разве любовь может быть преступлением? И какая разница, кто эти люди.

— Но ведь это же неправильно. Противоестественно, — последнее слово Теллю далось не без труда.

— Не стоит повторять то, что твердит Нацвещание, — махнул рукой учитель. — Подумайте сами: для вас лично кто опаснее — гей, который никого не трогает и живет сам по себе, тихой жизнью, или вор, который может вытащить деньги у вас? Или у вашей жены. Который может забраться в вашу квартиру, напасть на вашего сына.

Старик хлопнул слегка себя по колену. Взяв чайную ложку, он поглядел на нее и положил обратно на стол.

— Мне действительно трудно понять, почему общество выступает против геев, которые никого не грабят, не убивают, но как-то спокойно воспринимает подонков, нападающих на тех, кто не может себя защитить, — продолжил учитель. — Митинги против этого отребья как-то не проходят.

Телль ничего не ответил. Он держал обеими руками пустую чашку, не решаясь ее поставить. Учитель напряженно смотрел на отражающийся в чае свет лампы.

— Вы знаете, что будет с вашим сыном? — вдруг спросил старик.

— Знаю, — Телль почему-то был готов к этому вопросу.

Учитель кивнул и встал.

— Как бы оно ни было, мальчик должен учиться, — сказал он, уходя в комнату.

Вернулся оттуда старик с книгами.

— Вот, — он положил их на стол перед Теллем. — Возьмите учебники для Ханнеса.

Телль, не выпуская чашки из рук, покосился на книги.

— Там учебник иностранного языка лежит… — увидел он год издания на корешке книги, — старый какой!

— Все верно. Я его положил. Пусть Ханнес начнет заниматься им, — старик сел на табурет.

— Но иностранного сейчас нет. А то, что мы там когда-то учили — я уже забыл все, — признался Телль.

— Я помню, как его отменили в школах, — старик положил локоть на стол. — Но, может, когда-то все изменится. Мир большой, чтобы узнать его получше, нужен язык.

Поставив чашку, Телль осторожно поднялся со стула.

— Спасибо за чай.

Старик тоже встал.

— Спасибо за то, что занимались с сыном, — с теплотой сказал Телль. — Вы приходите. Ханнес будет очень рад.

Его слова тронули старика.

— Я постараюсь, — пообещал учитель.

Выходя из квартиры, Телль повернулся к нему. Смотреть на старика было тяжело.

— Простите меня.

Старик кивнул на двери других квартир и приложил палец к губам.

— Вы только сыну не говорите, пожалуйста, про то, куда вас вызывали, и что там было. Ханнес не должен чувствовать себя виноватым из-за ошибок взрослых, — шагнув к Теллю, прошептал учитель.

— Хорошо.

Подождав, пока Телль с учебниками подмышкой спустится по лестнице, старик закрыл дверь.

— Я был у твоего учителя, — вернувшись домой, сказал сыну Телль.

— Что с ним? Когда он придет? — загорелся Ханнес.

— Он прийти не сможет пока. Но, если он скоро не уедет, — обязательно придет. Он просил тебя учиться и передал книги.

С сожалением вздохнув, Ханнес взял учебники и отнес к себе в комнату.

Учителя Телль с Ханнесом ждали каждый день. Старик так и не пришел.

Борьба с горой

Телль просидел на кровати до утра. Он поднял голову на уличный свет за отошедшем от окна краем шторы, вытер ладонью лицо. Потом осторожно, чтобы не разбудить Фину, встал, шагнул к окну и поправил штору. Свет исчез.

Опустившись на пол возле кровати, Телль вытянул ноги, расстегнул ворот рубашки. Оказывается, он забыл вчера ее переодеть.

Может, им всем троим убежать? Ханнес — не Марк, да и сам Телль будет рядом с ним и Финой. Никакого другого выхода Телль не видел.

— Давно не спишь? — вопрос Фины вернул его из раздумий.

— Да уснешь тут… — Телль поднялся с пола на кровать.

— О чем ты думаешь?

— Вот только сейчас пришло в голову, — Телль выпрямил спину. — Знаешь, я ведь никому из наших детей так и не успел сказать, что люблю их. Простых, теплых слов они не слышали от меня.

Он тяжело выдохнул. Спина снова согнулась, голова опустилась.

— Что же делать? Не может так быть, чтобы не было выхода, — сказала Фина.

— Даже интернатов нет для таких детей.

— Как нет? Я же в интернате выросла. Не может быть, — Фина привстала на локоть.

— Ты в простом приюте выросла. И — когда это было? Для больных детей нет ничего, вот что мне сказали. А, для тех, кто остался без родителей, — не знаю. Я не спрашивал. Говорят, сейчас вообще ни на что нет денег.

В прихожей из радио заиграл гимн. В рабочие дни он игрался в шесть утра, в воскресенье — в восемь.

— Если накрыться подушкой, будет не слышно, — советовал жене Телль.

Сам он так и делал.

— В детдоме каждый день начинался с пения гимна, — отвечала Фина. — Мы стояли и пели. Весь наш класс. Весь детдом. Воскресенье или каникулы — мы стояли и пели. Что мне сейчас это радио?

Когда родился Боб, Фина выдернула из приемника провода, чтобы он не будил сына. Но оказалось, отключать радио запрещалось. Тогда Телль привязал к нему подушку, и в комнатах радио стало почти не слышно. Вставать без гимна было тяжело, несколько раз Телль чуть не опоздал на работу, но потом он привык сам подниматься вовремя. Подушка закрывала радиоприемник много лет, до тех пор, пока не выяснилось, что Ханнес потерял слух. Фина тогда решила ее снять, а Телль не захотел. Видимо, его слова услышал на лестничной площадке кто-то из соседей, потому что вскоре в дверь позвонил комендант дома.

С гимном Телль уже смирился. Он подошел к окну и отодвинул штору. Залитая утренним светом улица была пуста. Когда-то они с Финой любили гулять так рано.

Телль сел обратно на кровать. Фина тронула его за плечо.

— Слушай, а давай попробуем написать Нацлидеру? Всегда, когда он общается с нацией напрямую, и его о чем-то просят, выполняется.

Повернувшись к жене, Телль внимательно посмотрел на нее.

— Ты серьезно?

— Надо попробовать, — уверенно сказала Фина.

— Можно. Но — не будет ли хуже? Не засветимся ли мы?

— Здесь все способы хороши. Я не могу потерять Ханнеса. Если ты сомневаешься — напишу сама.

— Ты даже когда в приюте была, не писала, чтобы родителей вернули, — Телль действительно сомневался.

— Там нельзя так было делать, это считалось позорным. А вот, когда я выросла, то не писала, чтобы не сообщили в институт, на работу, — призналась Фина. — Сейчас я просто не знаю, что делать. Ведь у нас с тобой больше не будет деток.

Последние слова пронзили Телля. Он часто сам об этом думал, но Фина сказала так, что Телль почувствовал, как из него вырвут самое родное, самое близкое, самое дорогое.

— Давай все хорошо обдумаем. Не хотелось бы попасться на глаза, — тихо произнес он. — В любом случае, сейчас надо идти в инспекцию.

***

Пускать в инспекцию без вызова и записи Телля не хотели. Тогда он сказал, что ему нужно уточнить сроки получения предписания. Теллю выписали пропуск в канцелярию, но она была этажом ниже кабинета участкового инспектора. Чтобы попасть к нему, Телль попросил в канцелярии разрешение, и уже с ним отправился вниз к дежурному за новым пропуском.

Ожидая у кабинета инспектора своей очереди, Телль собирался с мыслями. Ему казалось: он сейчас все объяснит, и все станет на свои места. Ведь так не должно быть, это же несправедливо. Надо просто разложить все по полочкам: Ханнесу не требуется особый уход, он может учиться, и он хочет учиться. Его недостаток меньше той пользы, которую Ханнес может принести.

Когда Телль вошел в кабинет, его уверенность улетучилась перед сидящим за столом с папками и лампой человеком со значком Нацпартии на пиджаке.

Инспектор что-то отмечал в журнале. На звук закрывшейся двери он поднял голову.

— Вы же вчера приходили, — поправив очки, сказал инспектор.

— Да. Здравствуйте… — одна рука Телля держала кепку, а другая сжимала в кармане деньги. — Я вот по поводу сына. Решения по сыну. Может быть, есть какой-то другой выход?

Телль хотел, чтобы инспектор сказал ему что-то и этим своим ответом направил его в нужное русло.

Но инспектор молча смотрел на Телля, держа руки на открытом журнале.

— Может, нужно заплатить, чтобы решение отменили… — осторожно предложил Телль. — Выкупить там…

— Что? — вдруг спросил инспектор.

Телль заметил, как тот напрягся.

— Ну, если у государства нет средств, чтобы помогать таким детям, то, может, родители сами?

— Это кто ж вам такое сказал?

В вопросе инспектора Телль услышал удивление.

— Никто, — пожал плечами Телль.

— Интересное предложение, — откинулся на спинку кресла инспектор. — Нет, ну, действительно интересное.

Телля насторожило то, как его слова были восприняты.

— Тогда… Кому писать заявление? Или вы сами можете этот вопрос решить?

— Решение комиссией уже принято, и отменить его я не могу, — невинно произнес инспектор.

Он с любопытством ждал, что теперь скажет посетитель.

— Неужели никак? — до конца не хотел верить Телль.

— Никак, — убедительно сказал инспектор. — Решение принято.

— Его можно отменить.

Инспектор поднялся с кресла. Ему надоело сидеть, да и посетитель был уже неинтересен.

— Никто решение отменять не станет. Оно задокументировано. У комиссии нет полномочий отменять его. Только принимать.

— Кто может отменить решение?

— Не знаю. Никто, наверное.

— А что мешает вам, именно вам, выбросить, сжечь, уничтожить журнал моего сына и все данные о нем? — яростно спросил Телль и убедительно добавил: — Я заплачу вам за это.

— Ваши деньги будет невозможно потратить. Все расходы госслужащих отслеживаются, — инспектор вышел из-за стола. — Я приглашаю следующего посетителя.

Его рука потянулась к кнопке вызова, но Телль перехватил ее.

— Подождите. Объясните мне вот что… — он рассказал инспектору про сына почтальона.

Выслушав, инспектор вернулся к столу. Он достал оттуда большую учетную тетрадь и начал листать ее.

— Вот. Он самый… — произнес инспектор, найдя нужную запись. — У него есть значок, он сдал все нормативы.

— И поэтому он может нападать на людей?

— Он получил свое. Мне нечего вам больше сказать, — инспектор закрыл журнал и показал Теллю на выход.

Телль чувствовал, что устал от этого, оказавшегося ненужным, разговора. Он словно боролся с горой и никак не мог сдвинуть ее с места. Телль понимал, что гору просто нужно обойти. Вот только дороги, по которой обойти эту гору, он не видел.

***

— Сколько у нас еще времени? — спросила Фина, когда вернувшийся со смены Телль рассказал ей про встречу с инспектором.

— Не знаю.

— То есть, ты не спрашивал, и это нигде не написано? — уточнила Фина.

— Не спрашивал, и нигде не написано.

— Ясно.

Фина задумалась. Когда она о чем-то серьезно думала, то всегда садилась и подолгу глядела в одну точку.

Телль в такие минуты старался не мешать жене. Сейчас он тихо переоделся и зашел в комнату Ханнеса. Сын читал. Заметив отца, он улыбнулся. Ханнес хотел что-то сказать, но Телль поднес к губам палец.

— Мама занята, — неслышно произнес он.

Усевшись на полу у двери, Телль смотрел на сына. С тех пор, как Ханнес перестал ходить в школу, больше всего времени он проводил за книгой.

Зная, что в воскресенье отец опять отправится на черный рынок искать слуховой аппарат, Ханнес накануне вечером писал ему список того, что хотел бы прочитать. Такие книги встречались только на черном рынке, в Нацкниге и книжных отделах других магазинов о них даже не слышали. Стоили они недорого: стараясь избавиться от этих книг, торговцы были только рады Теллю.

Прочитав первую книгу, которую с черного рынка принес отец, Ханнес спросил, где находятся те самые южные моря? Фина сказала, что, раз моря — южные, значит, они должны быть в южном полушарии, а заодно объяснила Ханнесу про экватор.

Телль же купил сыну в Нацкниге карту мира. Она была еще со старыми границами и поэтому шла как уцененный товар. Ханнес с восхищением развернул карту. Губы его шептали названия стран, океанов, морей, городов, а широко раскрытые глаза пытались охватить сразу все.

— Вот наша страна, да? Какая она большая! А мы здесь, да? — палец Ханнеса уперся в кружок с названием города.

— Здесь, — согласился, прочитав там, куда показывал сын, Телль.

— А вот экватор, — провела по линии на середине карты Фина. — Значит, южные моря надо искать вот тут.

Ханнес тщательно изучал часть карты, над которой пролетела ладонь Фины.

— Я нашел Соломоновы острова! — воскликнул сын.

Он посмотрел на точку с названием своего города, потом на эти острова, померил пальцами расстояние.

— Долго ехать.

— Туда не ехать, туда плыть или лететь нужно. Смотри — целый океан между нами, — Телль изучал карту вместе с сыном.

— Папа, а ты когда-нибудь бывал там? — с надеждой спросил Ханнес.

— Нет, — улыбнувшись, покачал головой Телль.

— А почему? Это ведь интересно — увидеть новое, незнакомое. Увидеть море, больших рыб. Там другие люди живут, по-другому говорят, одеваются. Даже едят, наверное, по-другому.

— Раньше я не думал об этом. А теперь не смогу, — объяснял Телль.

— Неужели ты никогда не мечтал о таком?

— Не помню этого. Я думал о теплых штанах, на которые не нужно было снизу надшивать материал, когда я из них вырастал. О новой куртке взамен старой, короткой, с надставленными рукавами.

— Когда я вырасту, я обязательно туда поплыву или полечу, — уверенно сказал Ханнес.

Заметив, что отец вдруг стал серьезным, он взял Телля за руку.

— И тебя возьму с собой, и маму. Обязательно.

— Спасибо, сынок, — Телль улыбнулся, но прогнать тяжелые мысли не смог.

— Ты поедешь? — спросил Ханнес.

— Да.

От слов Ханнеса, от его мечты, от понимания того, что ей никогда не сбыться, Теллю стало горько. Крепко обняв сына, он прижался к щекой к его волосам.

— Па-па, — позвал Ханнес. — Пусти.

Телль не слышал. Он думал о том, что никогда не придавал значения мечтам, мыслям, чувствам своего мальчика. Ханнес для него просто был рядом, рос — и все. А ведь Ханнес может грустить о своем одиночестве, переживать из-за своей глухоты, верить то, что он еще будет слышать, мечтать о далеких островах.

Сын попросил еще раз отпустить его, но Телль опомнился только, когда горячая ладонь Фины легла ему на руку. Он разжал объятия, поцеловал Ханнеса в макушку и виновато улыбнулся.

— Мама, а папа уже старый? — спросил Ханнес на следующий вечер, когда Телль еще не вернулся с работы.

— Нет конечно. Почему ты так подумал? — удивилась вопросу Фина.

Ханнес понял, что озадачил мать и решил зайти с другой стороны.

— Когда у человека начинается старость?

— Наверное, когда нет чувства того, что еще все впереди, — немного подумав, объяснила Фина. — Когда человек понимает, что у него все в прошлом. И ничего в его жизни больше не будет.

— Тогда папа старый, — решил Ханнес. — Только он об этом не говорит.

— Пока еще нет, вроде, — улыбнулась рассуждениям сына Фина. — Почему ты так решил?

— Понимаешь, мама, он живет… Ну, как будто он прощается с жизнью. Как будто она у него заканчивается.

***

Телль смотрел на неизвестные ему названия книг, имена их авторов и не понимал, откуда его сын это все знает. Даже любившей читать Фине многое было незнакомо.

— В тех книгах, которые я читаю, есть названия других книг. Я записываю их себе, — сказал Ханнес, когда отец спросил его об этом.

Иногда он играл в героев своих книг. В такие моменты Фина и Телль прикрывали дверь комнаты сына, чтобы не смущать его. Еще Ханнесу очень нравились стихи. Некоторые из них он запоминал с первого раза. Ханнес открывал у себя окно, становился возле него и, впустив в комнату свежий уличный воздух, читал наизусть любимые строки. Фина испугалась, когда, подходя к дому, увидела сына у открытого окна. Ханнес все объяснил вбежавшей в квартиру матери, она успокоилась, но попросила его больше так не делать.

— Если все закрыто, стены сжимают слова, не дают им улететь, — ответил Фине сын. — А так слова становятся свободными.

После книг Ханнес задавал вопросы. Для Телля это было порой непросто, иногда даже тяжело. Отвечая сыну, рассказывая ему, объясняя, он, сам того не замечая, начинал думать о происходящем вокруг. И все оказывалось уродливым, страшным, ненастоящим. Телль, который десятки лет жил, словно конвейер, на котором работал, теперь спрашивал себя: все вокруг — оно таким само получилось, или специально было сделано? Телль пришел к выводу, что само так выйти не могло. Возник новый вопрос: зачем все это было сделано? Вопросы мешали. Они требовали ответа, и им было все равно — стоял ли Телль в этот момент у конвейера, пил ли чай или сидел рядом с сыном.

Почему, если убийство является преступлением, если за него Нацсуд отправляет на виселицу, — почему Телля заставляют именно так поступить с сыном? Инспекция говорит: таков закон. Получается, есть закон, который гласит, что убивать — преступление, и за него надо наказывать, а есть закон, который обязывает избавляться от больных… Телль хотел завершить свою мысль словом "детей", но вспомнил пожилого мужчину, искавшего в магазине гречневую крупу. Наверное, тот старик был прав, говоря про своих исчезнувших знакомых.

Это оказалось очень непривычно и тяжело — думать. Не хватало слов, не хватало знаний, не хватало, как понял Телль, прочитанных книг. Телль мучился от того, что нехватка всего этого часто не позволяла ему найти ответы на свои вопросы и на вопросы сына. Он не боялся признаться Ханнесу в незнании, но ему становилось стыдно, — ведь столько простых, понятных, и, вместе с тем, очень важных вещей прошли мимо него.

Телль не знал, как объяснить, почему светит солнце, почему могут летать самолеты, ездить автомобили, почему по вечерам все должны смотреть Нацвещание, а на улицу после 22 часов без спецразрешения нельзя выходить. Он никогда не задумывался о том, нужно ему это знать или нет. Такие знания ничего не могли принести Теллю. Он не получал бы больше денег, не попадал бы быстрее домой с работы, не стала бы короче его смена. И Ханнеса он не мог бы спасти, наверное. И Марка. И Боба. И Карл, их самый первый ребенок, все равно бы появился на свет мертвым.

Сейчас Ханнес читал книгу, которую Телль принес ему с черного рынка в последний раз. Это был "Остров сокровищ". Фина очень просила достать его для сына, но даже на черном рынке Телль долго не мог найти такой книги. Когда "Остров сокровищ" появился, его захотели купить сразу несколько человек, что, естественно, отразилось на цене. Телль дал за книгу чуть больше, чем просил торговец.

Прядь волос, спустившись со лба, подобралась к глазам Ханнеса. Сын зачесал челку пятерней, не отрываясь от страницы. С тех пор, как Ханнес перестал ходить в школу, ему не нужно было коротко стричься, носить ужасно неудобную форму, в которой нельзя ни наклониться нормально, ни поднять руку. Теперь сын просил не водить его в парикмахерскую, пока волосы не отрастут длиннее мизинца, носил на подтяжках широкие штаны с большими карманами и рубашку без пуговиц, надевающуюся через голову.

Телль хотел спросить сына, как ему книга, но подумал, что вопрос глупый — ведь это же "Остров сокровищ". Он и сам читал его, когда был чуть постарше Ханнеса, даже кое-что оттуда помнил. Тогда такие книги уже не продавались в магазинах, но еще встречались в библиотеках.

Закрыв книгу, Ханнес посмотрел на отца.

— Ты сегодня рано, — сказал сын.

— Да. Я по тебе соскучился, — ответил Телль, и у него словно из груди на волю вылетела маленькая птица.

Какими же легкими оказались эти слова! Сколько лет Телль не мог сказать что-то простое, доброе, теплое своему сыну. Что ему мешало? Телль спрашивал себя и не мог ответить. Море раскаленной лавы бурлило в сознании, огненные волны накатывались на мысли. Вышина разрывалась раскатами грома, вспышками молний, а над всем этим стоял крик: "Сын! Сын мой!" Отчаяние поднималось выше неба, болью заполняя все вокруг.

— Папа, что с тобой? — позвал снаружи Ханнес.

Сознание потянулось на голос сына.

— Что, сынок? — спросил вернувшийся Телль.

— Ты смотришь на меня и как будто не видишь меня. С тобой все хорошо?

Телль кивнул. После вопроса Ханнеса ему действительно стало хорошо. Он никогда не думал, что его сын когда-нибудь спросит такое. Только Фина могла поинтересоваться — как Телль себя чувствует, все ли у него в порядке. Но, оказывается, он еще нужен и сыну. И сын нужен ему.

— Все хорошо, сынок, — успокаивающе сказал Телль.

Вытянув ноги, он откинул голову к стене.

— Эти слова ты говорил и раньше, но по-другому, — Ханнес внимательно смотрел на губы отца.

— Как?

— Быстрее.

— Ну, я просто устал, — вздохнул Телль.

— Ты всегда уставший. Сейчас, значит, особенно?

— Да, значит, сейчас я не просто устал, а очень сильно устал.

Ответив, Телль сорвался в пропасть своих мыслей. Как объяснить Ханнесу, что его ждет? Почему с ним нужно обязательно это сделать? Почему нельзя по-другому? От этих вопросов голова стала неподъемной, они прибивали Телля к земле.

Часы показали 20.55. Надо было включать Нацвещание. Телль медленно поднялся, механически следуя многолетней привычке.

— Пойдешь смотреть? — спросил он Ханнеса, кивнув в сторону родительской комнаты, где стоял телеприемник.

Ханнес покачал головой.

— Когда там идут картинки, я не понимаю, о чем они. А когда кто-то там говорит — скучно.

— Да, — кивнул Телль.

Он зашел в родительскую и включил телеприемник. Сразу на экране появилась заставка Нацвещания, заиграла призывно заставочная музыка. Взглянув на картинку, Телль с силой нажал кнопку. Раздался щелчок, экран погас. Телль закрыл его шторой и направился к сыну. Фина уже была там, она разговаривала с Ханнесом.

Телль хотел послушать их, но, едва он стал опускаться на пол у двери, как зазвонил домофон. Комендант дома попросил включить Нацвещание. Телль молча повесил трубку. Не отодвигая шторы, он снова нажал кнопку телеприемника. Голос ведущего Нацновостей прорывался сквозь материю, бодро рассказывая об очередном изобретении Нацлидера. Это было средство передвижения на двух колесах с цепной передачей и рулем. Все выступавшие в программе эксперты хвалили изобретение, которое, по их словам, необходимо поскорее внедрить в серийное производство, поскольку оно даст возможность простому населению иметь свой, личный транспорт.

— Чушь какая-то, — произнес Телль.

Он отодвинул штору, чтобы увидеть это изобретение, но Нацновости уже перешли к другому сюжету. Там рассказывали о недружественной политике соседней страны, угрожающей интересам нашего государства. Телль не понял: страна угрожает интересам нашего государства или ее политика. Хотя, наверное, разницы не было никакой. Телль вспомнил карту, которую они смотрели с сыном.

— Вообще, они в раз 20 меньше нас, — заметил он, показав рукой на комнату сына, где висела карта.

— Ты чего это с телевизором разговариваешь?

Телль вздрогнул. Голос Фины раздался рядом неожиданно.

— Я не слышал, как ты подошла, — оправдываясь за свои слова, сказал Телль.

— Тебя это действительно волнует? — Фина показала на телеприемник.

— Нет, просто…

— Не о том ты думаешь. Нам сына надо спасать, — бросила Фина и ушла к Ханнесу.

Телль виновато нахмурился. Не получалось думать только о сыне.

Снова выключив телеприемник, Телль попытался пальцами зацепить его корпус и вытащить из ниши в стене. Но даже маленького зазора, куда можно было бы просунуть отвертку, там не оказалось. Телль дернул штору, завесил телеприемник и лег на кровать.

Спать не хотелось, хотя предыдущую ночь он не сомкнул глаз. Было желание сбросить, стряхнуть с себя всю тяжесть пережитого, расправить крылья и взлететь. Но Телль понимал, что никуда он не взлетит, никуда не денется эта тяжесть. Он смотрел в потолок, думая, как можно спасти сына. Попробовать снова сбежать, как Фина с Марком? Поймают, и тогда точно будет еще хуже. Если Ханнеса отправить куда-нибудь? Но одного его ни в поезд, ни на самолет не посадят. Ехать с ним, а потом самому вернуться с полдороги, чтобы их здесь не хватились? Но, если Ханнеса найдут? Даже, если он доберется, как-то сможет устроиться, то все равно его глухота скоро откроется. А если его просто оставить дома? И, когда за ним придут, — отвести на чердак или на крышу.

Телль вспомнил, как в его детстве кошка, жившая в подъезде, спасала котят от пожара. Из-за брошенного кем-то окурка этаж заволокло дымом, и кошка по одному вытаскивала своих малышей за шкирку. Она спасла их всех. А он Марка спасти не смог. И Ханнеса не знает как спасти.

По пустым улицам города пронесся звук отбоя. В коридоре погас свет, в комнату тихо зашла Фина. Телль приподнялся на кровати.

— Я думала — ты спишь, — обернулась к нему жена.

— Нет, не сплю.

Опершись о колени, Телль встал.

— Ты куда? — зашептала Фина.

— Хотел пожелать сыну спокойной ночи.

— Не мешай, пусть спит.

— Тогда я просто посижу рядом с ним.

— Опять на полу?

— Мне так удобно.

Ханнес спал крепко и громко сопел. В темноте его почти не было видно. Телль откинул голову к стене. Скрестив руки на груди, он закрыл глаза. Дыхание Ханнеса успокаивало его и клонило в сон.

Письмо

Письмо, которое Фина написала Нацлидеру, называлось "Я не хочу умирать". Ответ на него из администрации главы государства пришел скоро. Это был даже не ответ, а уведомление о том, что письмо получено, и его изучат.

Фина с надеждой показала уведомление мужу, но Телль, помня свои посещения инспекции, лишь едва кивнул.

Потом от администрации Нацлидера пришло письмо, что вопросом занимается инспекция Нацдетства по месту жительства.

— Теперь они придут сюда, — со злобой сказал Телль.

Через несколько дней, вернувшись с работы, он заметил на этаже у квартиры участкового инспектора, разговаривавшего с Финой. Жена стояла перед закрытой дверью, и Телль понял: Фина ни за что не пустит инспектора внутрь. Она смотрела на конверт в его руках, из которого инспектор доставал то самое ее письмо.

— Это вы писали? — перевернув текст письма к Фине, спросил инспектор.

— Да я.

— Вот вы не хотите потерять ребенка. А если бы вам государство предложило компенсацию? Раньше ведь так и было, пока против нас не ввели санкции. Деньги у государства закончились. Давно все по-другому стало. Вот мне просто интересно, согласились бы вы на компенсацию, если бы это случилось тогда?

Телль видел, как край рта Фины дернулся. Инспектор не стал ждать ответа и задал новый вопрос.

— Почему мальчик сам не написал?

Инспектор говорил таким тоном, что Фине хотелось ударить его. Телль тоже себя сдерживал.

— Он у вас умеет читать и писать? — продолжал давить инспектор.

Фина не знала, как ему ответить.

— Умеет! — тихо подойдя к ним, бросил Телль.

Инспектор вздрогнул. Когда он повернулся к Теллю, Фина с облегчением вздохнула.

— Что вам нужно, инспектор? — обратился к нему Телль.

— Здравствуйте. Мне поручили разобраться по вашему письму. Вот оно, — инспектор показал Теллю конверт. — Хотел узнать: если мальчик умеет читать, писать — почему он сам не написал?

— Он не знает еще, — Фине потребовались силы произнести это.

— Как интересно получается.

— То есть, надо было сказать ему? Объяснить, почему он должен умереть? — спрашивал Телль.

Инспектор спокойно выдержал его взгляд.

— Вам придет ответ по почте. Всего хорошего.

Инспектор стал спускаться по лестнице. Телль и Фина смотрели, как он не спеша шагает вниз по ступенькам. Когда открылась дверь подъезда, они зашли в квартиру.

— Мам, куда ты делась? — стоял с книгой в руке в родительской комнате Ханнес.

Фина показала, что выходила встречать отца.

Телль наблюдал за удаляющимся инспектором в окно. "Ведь они придут, и не раз", — думал он.

— Нам надо сказать Ханнесу, — взяв жену за руку, произнес Телль.

— Зачем? — отшатнулась Фина от мужа.

Она не верила, что отец ее сына мог такое сказать.

— Надо, — уверенно повторил Телль. — Мы не можем защитить Ханнеса, но мы можем не врать ему.

— Чтобы он после этого каждый день ждал смерти? Жил в страхе? Мы можем, конечно, не врать и быть честными с сыном, но что ему это даст?

Телль показал на стену комнаты.

— Потише. Соседи услышат.

Фина вернулась к входной двери, закрыла ее на цепочку и на все обороты замка.

— Ты видел его, — сказала она про инспектора. — Зачем он приходил? Что хотел?

— А почему вы разговаривали на этаже? Ты его не пустила? Он хотел войти? — стал расспрашивать Телль.

— Он не говорил, что хочет зайти. Я сама к нему вышла, подумала: если что — буду кричать, меня услышат.

— Да ну… — протянул Телль. — Не вышел бы никто.

— Верно. Но они хотя бы знали.

Телль согласился. Они с Финой жили замкнуто, не общались с соседями, не ходили ни к кому в гости, никого не звали к себе. У них вообще не было ни друзей, ни хороших знакомых. С коллегами по работе их интересы и общение заканчивались сразу же за проходной. А с соседями они только здоровались. Фина боялась, что, пустив в семью чужих людей, они с Теллем станут отдавать им то время, которое могут провести со своим сыном. Тогда у них еще был Боб.

Фина прикрыла дверь в комнату Ханнеса, который был увлечен книгой, и повернулась к задумавшемуся Теллю.

— Неужели больше, чем легкую смерть, мы для нашего Ханнеса ничего не сможем сделать?

***

После смерти первого ребенка Телль хотел переехать с Финой в другой город, но им отказали. Им отказали даже в деревне. Фина, как дочь нацврагов, должна всегда быть под присмотром.

Телль знал, что жена с четырех лет росла в детском доме. Когда ее, забрав от бабушки, туда привезли, Фина сбежала через несколько дней. Нашли девочку на вокзале. Она стояла и смотрела вдаль в ожидании поезда, на том самом месте, где их с мамой когда-то встречал папа. Шел дождь, Фина промокла насквозь, но не сделала даже шага назад. Она готова была стоять там всю жизнь, веря, что с одного из вагонов сойдут родители.

Тогда Фина простудилась и заболела. Это спасло ее от наказания. Потом она несколько раз убегала на станцию. Находили Фину всегда на одном и том же месте, затаскивали в машину, привозили обратно, били, ставили в угол, не давали еды. Перестала убегать Фина, когда из-за такого ее побега наказали весь класс.

Она рассказывала, что в детдоме тяжелее всего было не поддаться, начав ненавидеть родителей.

— Они тебя бросили и смылись, — говорили Фине.

Многие воспитанники были детьми тех, кого забрали, выслали из страны или, как у Фины, — не пустили обратно. Многие отказались от своих родителей, став считать их врагами нации, и даже сменили данное при рождении имя.

Тех, кто не отказывался, выводили после занятий перед остальными воспитанниками и начинали "ломать". Так говорили сами воспитательницы.

— Ты не любишь свою родину? — спрашивала воспа.

— Люблю, — отвечал испуганный ребенок.

— А твои родители любят родину?

Если воспитанник отвечал, что любят, у него спрашивали: почему тогда родители не здесь?

— Не знаю, — не поднимая головы перед остальными детьми, говорил ребенок.

— Как думаешь, твои отец с матерью любят тебя? — спрашивали у него, разобравшись с любовью к родине.

— Наверно, — ребенок боялся произнести слово "любят".

— Если они тебя так любят, то почему ты не с ними, а здесь? Почему не они заботятся о тебе, а родина?

Когда все заканчивалось, и воспы отпускали детей, остальные били ребенка, из-за которого устраивали собрание.

У Фины после детского дома остались несколько шрамов на руках и один — над правой бровью. Она всегда молчала, когда ее вызывали. И потом ее перестали вызывать.

— Когда я вышла оттуда и поняла, что больше никогда туда не вернусь, мне стало так легко, так хорошо, что я скакала по улице от радости, — рассказывала Фина мужу. — Я радовалась, что никогда больше не увижу этих людей, не услышу их голоса, что они больше никогда не прикоснутся ко мне.

Телль знал, о чем говорила Фина. Когда он сам ребенком ходил в детский сад, в младшую группу пришел мальчик. У него была заячья губа, и дети били его за это. И Телль тоже бил.

Он помнил, как звали того мальчика. Телль часто думал о нем. Что с ним стало? Где он сейчас? Жив ли? О том мальчике Телль никогда не рассказывал Фине.

Фина почти не вспоминала о детском доме. А, если мысленно и возвращалась к нему, то словно вытаскивала из памяти что-то лишнее, ненужное, которое потом будет снова спрятано далеко-далеко и надолго забыто. Она с любовью вспоминала своих родителей, детей, прожитое с Теллем время. И все — с такой нежной грустью, что у Телля сжималось сердце. Хотелось накрыть плечи жены пледом и обнять ее. Он часто думал: как назвать то, что произошло за эти годы с Финой. Она изменилась, сам Телль стал другим. Ему не нравилось слово "постарели". Он говорил вслух и в мыслях произносил — "устали".

Каким будет их последний день вместе? Они прожили так долго семьей, что не могли теперь представить жизнь друг без друга. А ведь такой день обязательно настанет.

Телль смотрел, как Фина, сидя на полу и подобрав под себя ноги, что-то писала, положив тетрадь на кровать.

— Что пишешь? — спросил он скорее механически, чем с интересом.

— Письмо родителям, — не отрываясь, ответила Фина.

Она часто им писала. Фина рассказывала папе и маме о своих детях, о Телле, о том, что стало с детьми. Письма она отправляла на старый адрес бабушки за границей. Все они возвращались обратно.

По конвертам было видно, что их вскрывали, а по пятнам на исписанных Финой листах — что, если не читали, то держали в руках — точно.

Теллю казалось: эти письма делают только хуже их семье, родители Фины, скорее всего, уже умерли. Но сказать обо всем этом жене он не мог. Сидя, как обычно, на полу возле двери, Телль наблюдал за Финой и молчал.

Волосы ее упали на лист бумаги. Фина заправила их за ухо, что-то проговорила губами, написала, отодвинулась и посмотрела на написанное. Потом она снова склонилась над листом. Перо под ее пальцами зашуршало. Фина писала медленно, долго и вдруг, прислушавшись к тихо сидевшему Теллю, повернулась к нему.

— Я знаю: ты думаешь — я зря пишу, и нам аукнутся мои письма, — отложив авторучку, Фина вытянула затекшие ноги. — Мои мама и папа потеряли меня — своего ребенка. Я потеряла трех деток. И вот с Ханнесом… Мне нужно им рассказать. Они бы меня поняли, если бы узнали.

— Но твои же письма читают, — не отрываясь от стены, произнес Телль.

— Читают. Там нет ничего такого, о чем бы они не знали, — уверенно ответила Фина.

— Они не знают, что у нас в голове, — Телль приложил палец к виску.

Фина свернула письмо и опустила его в конверт.

— Если я перечту его, то никогда не отправлю, — с грустью сказала она.

Положив руки на колени, Фина смотрела перед собой в пол. Телль знал эту привычку жены, она была с детдомовских времен. Так — глядя в пол, со сложенными на коленях ручками, маленькая Фина часами сидела на стульчике.

— То, что пережили папа и мама, когда потеряли меня, — совсем не то, что у нас с тобой.

Говоря это, Фина чуть наклонила голову влево. Она так всегда делала, когда говорила о чем-то родном и дорогом.

— Им мучительнее от того, что они обо мне ничего не знают. Жива ли я? Есть ли у меня крыша над головой? Не голодаю ли? Не болею? Кто рядом со мной? Не обижают ли меня, не бьют? Они с этим живут. Потерять ребенка и не знать ничего о нем много-много лет… Засыпать — и думать о том, как он, где он? Просыпаться — и думать о нем… И так — каждый день. Всю жизнь. Может быть, лучше уж так, как у нас с тобой…

Теллю тяжело это было слушать. Он часто представлял себе Фину маленькой, как у нее были мама и папа. Как папа качал ее на руках, и как Фина, схватив ладошкой его указательный палец, училась ходить. Как мама кормила ее, одевала, расчесывала. И еще Телль думал о том, как Фина осталась без мамы и папы, как ждала их, как просила их вернуть.

— Ты жива. И твои родители верили в это. И ты думаешь о том, что они живы. А у нас — не будет надежды, — покачал головой Телль.

— То, что я жива — мои папа и мама не знают. А наша история с Ханнесом закроется.

Фина медленно поднялась с кровати. Взяв конверт с письмом, она посмотрела вниз на Телля.

— Может, они жили с мыслью о том, что я думала — они меня бросили. Нет — это не так, как у нас с нашими детками.

Войнушка

Когда Ханнесу было пять лет, родители отправились с ним на Парад мира, который проходил на Нацплощади. Сидя на плечах отца, Ханнес смотрел на плывущие мимо ракеты, танки, пушки, бронемашины. За техникой маршем шли колонны солдат. У каждой была своя одежда, свой головной убор. Ханнес старался запомнить, как называл разных солдат диктор, но их было слишком много, и памяти мальчика не хватало. Море зрителей махало солдатам руками, хлопало, кричало "ура".

— Тебе понравилось? — спросил Телль сына по дороге домой.

Ханнес сосредоточенно кивнул. Было видно — что-то ему не давало покоя.

— О чем ты думаешь, котик? — наклонилась к сыну Фина.

— Если это был парад мира, то зачем там шли солдаты и показывали оружие?

Телль, нахмурив брови, задумался.

— Ну, наверное, считается, что за мир надо бороться, — неуверенно произнес он.

— Брось, — вспыхнула Фина.

Ее лицо пылало то ли от гнева, то ли от стыда за слова мужа. Теллю стало неловко, а Ханнесу — любопытно. Оба смотрели на Фину, ожидая, что будет дальше. Остановившись, она взглянула на мужа с сыном и взяла себя в руки.

— Когда-нибудь на то, что творится сейчас, все посмотрят другими глазами, — спокойно сказала Фина.

— Ты о чем это? — не понял Телль.

Взяв Ханнеса за руку, Фина продолжила путь.

— Давно — тогда я еще была в средних классах — к нам в город приезжал Нацлидер. Когда нам в детдоме сказали об этом, мы месяц готовились. Рисовали плакаты, учили стихи, песни. Один мальчик из нашего класса нарисовал даже портрет Нацлидера. Воспа увидела его, закричала: "Ты что! Меня же посадят!" Забрала портрет и ушла. Мальчик долго рисовал, старался, но непохожим получился у него Нацлидер. В ночь перед приездом мы почти не спали, и, как воспы за нами ни следили, мы репетировали. В темноте, шепотом. Наутро мы все стояли в парадной форме, ждали, что нас поведут туда, где будет он. Но нас закрыли в детдоме и не выпускали. Всех. Многие из нас плакали от обиды, злились на восп. Но потом, когда я выросла, я поняла, что это не воспы нас не пустили. Они и сами хотели увидеть его, но им сказали — сидеть с нами…

Небрежно улыбнувшись своему воспоминанию, Фина крепко сжала руку сына.

— Если бы не Ханнес, я бы никогда не пришла смотреть на это, — бросила она Теллю, кивнув в сторону парада.

Оказалось, смотреть его ходили все детсадовские мальчишки.

— Мне сказали, что, чем больше солдат и оружия, тем крепче мир, — принес сын домой на следующий вечер.

Теперь, приходя из детского сада, Ханнес продолжал играть в войну, в которую играл там с другими детьми. Он забрасывал невидимыми бомбами невидимого врага под диваном, стрелял в окно, устраивал засаду, прячась под подушками. Так продолжалось до ужина, после которого Ханнес, устав и успокоившись, садился за книгу с буквами или раскладывал свои игрушки.

— Пап, купи мне пистолет, — сказал он забравшему его из сада отцу.

— Ты для этого попросил маму, чтобы я за тобой пришел? — догадался Телль.

Он говорил громко, чтобы сын хорошо его слышал сквозь шум улицы.

— Да, и еще — чтобы подольше поиграть, — признался сын.

— В войнушку? — Телль по своему детству помнил, что это — любимая игра мальчишек.

Ханнес кивнул.

— Вы друг с другом сражаетесь? Или как?

— Враг понарошку. Никто не хочет быть врагом, — с некоторым сожалением ответил Ханнес.

— Вообще никто? — удивился Телль.

— Сперва мы считалкой назначали. Потом просто. Но никто не хотел.

— Как это "просто"?

— Есть мальчики, которым мы говорили: "будете врагами". А они не хотят. Они вообще не стали играть с нами.

— И не играли?

— Ну почему же? Играли.

— Вы их заставили? Били? — сейчас Теллю это было важно знать.

Ханнес прищурил глаз и ответил как-то нехотя.

— Не особо.

Телль подумал, что, когда Ханнес только пришел в сад, его там дразнили "глухая тетеря". И сыну приходилось драться. Телль хотел было напомнить Ханнесу об этом, но не решился.

Про пистолет они, пока шли, забыли.

***

— А толстого забрали? — услышала Фина, как-то придя за Ханнесом в сад.

Это одна воспитательница спрашивала другую. Фина специально после этого зашла в группу, чтобы воспитательницы видели ее. Она думала смутить их, но воспы только холодно поздоровались.

— Как зовут того мальчика? — спросила Фина сына по дороге домой. — О котором ваши воспитательницы говорили, когда я зашла.

— Денис, но его так мало кто называет, — не понимая, зачем мама спрашивает, ответил Ханнес.

— Сынок. Я хочу тебя попросить: всегда зови Дениса по имени, и никак по-другому. Это очень важно, — ласково сказала Фина. — Я не спрашиваю, как ты называл его вчера, мне важно, чтобы ты впредь Дениса звал только по имени.

— Я его почти всегда так звал, — удивился просьбе мамы Ханнес.

— Ну вот и хорошо. Вот и зови дальше, — обняла одной рукой сына Фина. — А кто этого мальчика приводит и забирает?

— Мама приводит. А приходит за ним бабушка или папа.

— Как ты думаешь, они любят его?

— Да, — снова удивившись словам мамы, ответил Ханнес.

— Почему ты так думаешь?

— Маме грустно, когда она оставляет Дениса и уходит. А папе и бабушке его жалко, — подумав, ответил Ханнес.

— Ну вот, видишь. Даже у самого, как всем кажется, нелюбимого у вас человечка — есть люди, которые его любят. И, приводя его в сад, мама волнуется — не обидит ли кто ее мальчика, не сделает ли ему больно? И мама будет переживать за сына, чувствовать его боль, его обиду сильнее его самого.

— Откуда ты это знаешь? — глаза Ханнеса стали большими.

— Я ведь тоже мама, — наклонившись к нему, произнесла Фина.

***

— Мама, для чего мы живем? — Ханнес только что пришел из сада и сидел на кухне за столом в ожидании ужина.

— Откуда такой взрослый вопрос? — от неожиданности Фина повернулась к сыну с кастрюлей и тарелкой в руках.

Она еще в саду увидела, что сын о чем-то думает, но решила подождать, пока Ханнес сам расскажет. Фине казалось — сын просто пытается подобрать нужные слова, чтобы она его поняла.

— В детском саду нам сказали, что мы живем, чтобы служить отечеству, — объяснил Ханнес, зажав в руке ложку.

Фина наложила сыну кашу, поставила ему тарелку, дала хлеб и села рядом.

— Кто вам такое сказал?

— Приходил военный. В форме и с медалями, — ответил сын, не отрываясь от каши.

— Ты бы взял ложку правильно, — предложила Фина. — Вам в саду так разрешают ее держать?

— В саду нет. А здесь можно? — Ханнес поднял на мать глаза от тарелки.

— Можно, — кивнула Фина.

Глядя, как сын ест, она вспоминала большие сумки, с которыми выходили с работы домой детсадовские поварихи. У нее в детском доме было точно так же.

— Мам, ну скажи, — остановив ложку над тарелкой, повернул к ней голову Ханнес.

Брови Фины нахмурились, взгляд остановился на узоре клеенки стола. Подумав, Фина посмотрела на сына.

— Я думаю, что мы живем для того, чтобы оставить о себе память. Своими делами, своими поступками. Своими открытиями, изобретениями, книгами. Или своими детьми, — Фина улыбнулась краешком рта, ее ладонь мягко легла на держащую хлеб руку Ханнеса.

Вдруг лицо матери стало серьезным.

— И лучше не оставить о себе вообще никакой памяти, чем стать виновником гибели даже одного человека. Как будут вспоминать о том, после кого остались матери, у которых отняли детей?

Ханнесу показалось, что мама это сказала не ему, а кому-то другому. Он даже поглядел по сторонам, но больше никого не было.

— Мам, а кому ты это сказала?

Фина подняла Ханнеса на руки, посадила себе на колени. Она погладила сына по голове, обняла и начала тихо качать.

— Это я сама с собой.

Ханнес взял ладонь матери, провел по ней пальцами. Потом потрогал морщины на подушечках пальцев Фины и посмотрел на свои пальчики.

— У тебя такие же полосы, как у нашей уборщицы в саду, — задумчиво произнес он.

— Это просто руки часто в воде, — ответила Фина. — Помнишь, как ты сидел в ванной, и у тебя от воды тоже сморщились пальчики? Ты тогда еще подумал, что они так навсегда останутся.

— У меня после ванной они были мягкие. А у тебя твердые.

— Так ты еще маленький. А я — большая, — прислонившись губами к волосам сына, ответила Фина.

Она поцеловала его в макушку. Ханнес закинул голову и посмотрел на мать.

— А ты не болеешь? — заботливо спросил он.

— Нет, — мягко сказала Фина.

— Честно?

— Честно, — ответила Фина и, крепко прижав сына, провела носом по его голове.

Фамилия

Однажды, когда Фина пришла в детский сад за Ханнесом, его вывела к ней за руку воспитательница. Сын был красным, растрепанным, и, сжав губы, упрямо смотрел перед собой.

— Ваш сын дерется с другими детьми, — не поздоровавшись, сразу сообщила воспитательница. — Примите меры.

— Хорошо, — машинально ответила Фина.

— Ничего хорошего, поверьте.

Ханнес со злостью и обидой в глазах провожал удаляющуюся в группу воспитательницу. Такой взгляд сына не ускользнул от Фины. На вопрос, что случилось, Ханнес твердо молчал. Если бы ни отец мальчика из той же группы, Фина вряд ли бы узнала о произошедшем на самом деле.

Мужчина кричал на своего сына, тот размазывал слезы по щекам и никак не мог успокоиться. Фина помнила этого ребенка: она когда-то угощала его с другими ребятами конфетами.

— Скажи своему щенку, чтобы он не подходил к моему сыну, а то я ему голову оторву, — повернулся к Фине мужчина.

Его перекошенное лицо горело. Фина заслонила собой Ханнеса.

— Я сейчас сама тебе голову оторву, — закипела она. — Ты хоть своего сына пожалей.

Отец мальчика ничего не ответил, только бросил на Фину недовольный взгляд. Она стояла, закрывая Ханнеса, пока мужчина с мальчиком не ушли. Фина какое-то время напряженно смотрела им вслед, а потом повернулась к сыну.

— Что ж вы не поделили-то?

Хмуро поглядев на мать, Ханнес пошел к выходу. Фина поравнялась с ним. Она хотела взять сына за руку, но тот крепко зажал свои кулачки в карманах куртки. Поняв, что к случившемуся в детском саду она имеет какое-то отношение, Фина остановила сына и, присев на корточки, заглянула Ханнесу в лицо.

— Я вижу, что ты на меня обиделся. Мне надо знать, за что. Я попрошу у тебя прощения. Ведь я твоя мама.

— Тогда почему у тебя фамилия не такая, как у нас с папой? — вырвалось у Ханнеса.

Фина улыбнулась.

— Это все?

От улыбки мамы Ханнесу стало больно. Неужели она не понимает?

— Прости, родной, — Фина обняла сына.

Ханнес прижался к ней — маленький, доверчивый. Фине стало его жалко, и она едва не заплакала. Сдержало Фину то, что Ханнес не любил слез. Сам он никогда не плакал. Ей это очень нравилось в сыне.

— Давай сделаем так: я расскажу тебе, почему у меня другая фамилия, а ты расскажешь, что произошло у тебя в садике, — предложила Фина.

Ханнес охотно кивнул.

— Мне очень хотелось жить с той фамилией, которая была у моих родителей, — объясняла Фина. — Папа твой был не против. Так можно.

Она не знала, поймет ли сын ее, примет ли сказанное. Ханнес слушал внимательно и смотрел на маму, стараясь не попустить ни слова.

— И больше ничего? — осторожно спросил он, когда Фина замолчала.

Ханнес ждал чего-то большего — интересного, загадочного, даже страшного.

— Ничего, — пожала плечами Фина. — Теперь ты.

Из рассказа сына она поняла, что воспитательницы обсуждая, почему у нее другая фамилия, назвали Ханнеса неродным ей ребенком.

— Приемный, — заключила одна из воспитательниц.

Игравший рядом сын воспитательницы услышал это. Показывая на Ханнеса пальцем, он закричал: "Приемный! Приемный!"

Ханнеса дразнили до вечера. Сжав кулаки, он кидался на своих обидчиков, но те бросались в разные стороны, и Ханнес не знал, кого преследовать. Когда детей начали забирать домой, стало проще. Поймав одного из оставшихся мальчишек, Ханнес повалил обидчика и колотил до тех пор, пока воспитательница его самого не оттащила за шиворот рубашки. Это тот мальчишка ревел в раздевалке.

До прихода Фины Ханнес стоял в углу.

— Я поговорю с твоими воспитателями, — выслушав сына, решила Фина.

— Не говори с ними. Они плохие. Они злые, — просил Ханнес. — Они только вам улыбаются.

— Они не смогут разговаривать со мной так же, как с тобой. Я взрослая, я даже старше их.

— Все равно не говори с ними.

— Хорошо, не буду, — пообещала сыну Фина, подумав о том, что она уйдет на работу, а Ханнес с этими воспитательницами останется.

Видя, что плохое настроение сына никуда не делось, он недоволен собой, Фина наклонилась к нему, ласково потрепав за плечо.

— Все правильно ты сделал, — искренне сказала она.

Удивленный Ханнес отпрянул от матери.

— Ты мне говорила, что нельзя драться. И папа так говорит.

— Нельзя, — согласилась Фина. — Но иногда нужно подраться один раз, чтобы потом не драться каждый день.

***

В детдоме всем воспитанникам давали фамилию человека, в честь кого этот детдом был назван, и присваивали номер. Номер пришивался на форму, наносился на тетради, кровать, тумбочку, шкафчики в спальне, раздевалке. По номерам воспитанников и различали.

Фина завидовала тем, кто попал в детдом с рождения. Таким ребятам здесь было проще. "Изъятые на обеспечение государством у не состоявших в браке рожениц", они не успели узнать ни своей матери, ни своей фамилии. И имя им давали уже тут.

К присвоенному номеру Фина отнеслась спокойно. А на чужую, навязанную фамилию, не отзывалась. Фина не понимала, зачем ей другая фамилия, если у нее есть своя, если она — мамина и папина.

Воспитательницы говорили, что никому не позволено нарушать порядки детдома, и что они не допустят упрямства одной непослушной девчонки.

— Как твоя фамилия? — задавала вопрос воспа, занося над ее вытянутыми ручками деревянную линейку.

Фина зажмурилась в ожидании удара. Опускать руки было нельзя, за это оставляли на весь день в углу, без еды и туалета. Хотелось скорее вырасти, стать выше, сильнее этой строгой, каменной тетки, чтобы показать ей, как бить детей.

Фина хорошо помнила, как прятала от всех заплаканное лицо, как прислонялась им в угол, вдыхая запах сыреющей побелки, — лишь бы никто не видел ее слез. Чтобы не пролить на пол и не вытирать потом лужу полотенцем, Фина сжимала ножки. Намокшие колготки сразу прилипали, сандалии становились горячими и тяжелыми. Сзади хохотали, дразнились, но зато уже никто больше не пытался стянуть с нее колготки.

По ночам Фина, с головой накрывшись одеялом, шепотом повторяла свою фамилию. Противнее всего было, когда воспы, отчитывая какого-нибудь воспитанника, говорили, что он недостоин носить фамилию детского дома.

За все время там Фину не похвалили ни разу, считая трудной и своевольной. В первый год учебы она завела тетрадку, где выполняла разные задания, а потом писала под ними: "молодец", "умница", "замечательно". Еще Фина писала себе слова, которые говорила ей мама — милая, любимая, родная. Листы с этими словами приходилось мелко рвать и выбрасывать, пока никто не увидел.

Ей, наверное, с удовольствием ставили бы плохие оценки, но Фина училась так, что не было даже малейшего повода придраться. Получив аттестат, она зачеркнула в нем детдомовскую фамилию, аккуратно выведя над ней "Гумбольдт".

В заявлении на регистрацию брака Фина сразу указала, что хочет оставить свою фамилию. Потом стало неловко перед Теллем, и Фина осторожно спросила, не против ли он.

— Ведь ты так захотела. Ты же захотела за меня выйти, вот и это такое желание, — ответил Телль.

После его простых, неуклюжих слов Фина поняла, что Телль ее действительно любит. И она почувствовала себя по-настоящему счастливой, какой была когда-то с родителями.

***

Через несколько дней после свадьбы Фина, проводив мужа до проходной на смену, отправилась на вокзал.

Стоя на перроне, где она последний раз видела родителей и куда возвращалась их ждать, Фина рассказывала маме с папой про то, что вышла замуж, про Телля.

— Я обязательно приду с ним сюда, и мы вместе будем ждать вас, — пообещала она.

На обратном пути, возле билетных касс, Фина заметила, как плачущая женщина просовывала в окошко кассиру деньги.

— Продайте! Мне надо ехать! Пожалуйста!

Голос из окошка просил ее отойти и не мешать стоящим за билетами пассажирам. Зажав деньги в протянутой руке, женщина побежала к другой кассе. Небольшая очередь сочувственно отступила перед ней.

— Паспорт, — словно ни в чем не бывало, раздалось из кассы.

— У меня мама умирает, поймите… — просила женщина.

— Паспорт давайте. Без паспорта билеты не продаем.

Фине было невыносимо наблюдать горе женщины. Не зная, что делать, она протянула ей деньги, но та лишь с болью повела головой. Паспорта с собой у Фины не оказалось.

Когда объявили поезд, женщина в отчаянии бросилась к пассажирам, умоляя продать ей билет. Она металась от вагона к вагону, падая на колени перед проводниками, а потом билась в руках тащивших ее по перрону нацполов. Шедший следом за ними полицейский остановился возле застывшей, побледневшей Фины и сказал, что она будет свидетелем.

— Нами установлено, что лицо без гражданства пыталось дать взятку ответственному лицу, чтобы незаконно проникнуть в поезд, — рассказывал вызвавший Фину следователь.

Лицо без гражданства… Фине даже слышать это было неприятно. Как будто речь не о человеке, а о коробке с нитками.

— Женщина хотела купить билет. Она хотела заплатить за него деньги, — уверенно говорила Фина.

Ей казалось, что здесь достаточно просто здравого смысла, не говоря уже о человеческом сочувствии.

— У нее мама умирала, ей нужно было ехать.

Сложив руки на столе, следователь холодно глядел на Фину.

— У нее нет права свободного перемещения. Поэтому ее действия оцениваются так. Будучи лицом без гражданства, о чем она не могла не знать, она также не могла не знать о наложенных в соответствии с этим ограничениях. Она не с другой планеты.

Фине оставалось только спросить, что теперь будет с этой женщиной.

— Статья не тяжкая, поэтому, — тут следователь сделал паузу, — ничего страшного.

Фина готова была выступить в суде, но ее туда не вызвали. Дальнейшую судьбу той женщины она не знала.

Могла ли подумать тогда Фина, что через несколько лет у нее самой отберут паспорт, сделав лицом без гражданства, навсегда приковав к этому душному угрюмому городу?

Братья

Ханнес любил своих братьев. Он часто просил отца и мать рассказать ему о них. Телль больше рассказывал о Бобе, Фина — о Марке. От родителей Ханнес знал, как их не стало, но никогда не заводил разговор об этом.

У него остались игрушки, которые были у Боба и Марка. Ханнес хранил их в своей картонной коробке с крышкой. А у мамы в шкафу была детская одежда. Иногда она доставала вещи братьев, раскладывала их на кровати, потом брала каждую в руки и смотрела на нее. Когда Ханнес видел это, он думал, что лучше бы мама в эти минуты плакала.

Больше всего Ханнесу было жалко Карла — в память о нем остались только две распашонки. Незадолго до родов мама оправилась в магазин тканей, где купила ситец. Она сама раскроила распашонки, пошила их, нарезала и обшила пеленки.

Ханнес помнил, что, когда был маленьким, к ним домой пришел чужой человек. Ханнес от него спрятался в шкафу. Родители закрыли дверь в комнату сына и разговаривали с человеком в прихожей, но Ханнес все равно боялся незнакомца больше, чем темноты тесного шкафа. Сидя там, стараясь дышать тихо, не шевелиться, Ханнес дотронулся рукой до чего-то твердого и неровного. Рука сжалась, одна из неровных вещей оказалась у него в ладони. Ощупав ее, Ханнес понял, что это фигурка человека.

После того, как незнакомец ушел, родители увидели, что сына нет ни под одеялом, ни за шторами, ни под диваном. Только, когда они стали громко звать его, дверь шкафа открылась. Сын держал в руке солдатика со знаменем.

— Я нашел вот это… — показал родителям игрушку Ханнес.

— Ты прятался в шкафу от чужого дядьки? — улыбаясь, Фина присела к сыну и обняла его.

— Я искал новые игрушки, — покраснев, ответил Ханнес. — Откуда у нас это?

— Это Марка, — сказал Телль.

Веселое лицо отца стало серьезным.

— Кто он? — тревожно спросил Ханнес.

— Он твой брат, — Телль смотрел на солдатика.

— Брат? — удивился Ханнес. — А где он?

— Его больше нет.

— Почему его нет? Куда он делся? — Ханнес испуганно глядел на родителей, которые были сейчас далеко-далеко.

— Он… — начал Телль, но не смог продолжить и вышел из комнаты.

Фина погладила сына по голове. Никогда Ханнес не видел родителей такими беспомощными. Они всегда казались ему большими, а тут вдруг стали маленькими. Ему было очень жалко их.

Он несколько дней искал брата в квартире. Ханнес открывал каждый ящик, заглядывал в каждую дверь. Он проверял даже рукава маминого пальто, а однажды чуть не упал, пытаясь добраться до верхней полки антресоли. На стук качнувшегося табурета в комнату зашла мама. Увидев смотревшего с пола на открытую дверь антресоли сына, Фина взяла его на руки и подняла к той полке.

Закончив поиски, Ханнес загрустил. По вечерам он тихо сидел в своей комнате с игрушками из коробки, которую нашел в шкафу. Свои игрушки Ханнес не трогал. Воспитатели в детском саду жаловались Фине, что Ханнес стал замкнутым, почти ничего не ел, все время проводил на стульчике у окна.

— Надо ему рассказать, — предложила мужу Фина.

Телль согласился. Он несколько дней думал, как все объяснить Ханнесу, но, однажды, придя с работы, увидел, что Фина, обняв за плечо сына одной рукой, другой раскладывала перед ним игрушки братьев. А Ханнес доставал фотографии из черного конверта и рассматривал их.

Телль почувствовал облегчение от того, что Ханнесу о братьях рассказал не он. Только облегчение это было какое-то предательское.

***

И все же Ханнес нашел братьев. Ими для него стали игрушечные фигурки. Карлом стал солдатик голубого цвета в треугольной шляпе, с длинным, от пола до плеча, ружьем. Он был больше других, почти с папину ладонь. Красный солдатик-знаменосец, с которым Ханнес в руках тогда вышел из шкафа, стал Бобом.

Была еще фигурка толстяка в рабочем комбинезоне с торчащими из нагрудного кармана разводным ключом и пассатижами. Но Ханнес не дал толстяку имя Марка. У него ведь в детском саду был толстый мальчик, которого звали как угодно, только не по имени. Больше фигурок людей у Ханнеса не нашлось, и тогда Марком стал темно-зеленый резиновый ежик.

— Марк, пойдешь с нами строить дом? — обращался, наклонившись к ежику, солдатик в треугольной шляпе.

— Пойду. Где мы будем его строить? — отвечал ежик, беря лопатку.

— А меня возьмете с собой? — спрашивал Ханнес.

Он, как мог, играл младшего брата в придуманной им самим истории.

— Тебе еще рано. Ты просто будешь сидеть, смотреть, чтобы волки или медведь не пришли, — говорил Ханнесу солдатик со знаменем.

Но строить дом им мешали не волки и медведи, а толстяк в комбинезоне. Он просто рушил все, что братья успевали создать за день. Сначала они не знали, кто это делает, и думали на ветер или на животных. Потом Ханнесу пришла мысль спрятаться, подождав вечера. Когда толстяк начал ломать стены с крышей, братья выскочили и стали его бить.

На разноголосые крики Ханнеса в комнату зашел Телль. Он сел на пол возле дивана, где играл сын и, узнав в чем дело, взял избитого толстяка в руки.

— Может, он не хороший человек, — говорил Телль, разглядывая толстяка. — Но он не мог быть всегда таким. Он ведь был когда-то маленьким… И, может, его сейчас ждут дома детки — такие, как ты. И для них он — самый добрый, самый любимый, самый лучший папа на свете. И вот он придет сейчас домой — избитый, оборванный. Детям его будет больно и горько… Я вот для кого-то тоже нехороший, кому-то тоже не нравлюсь. Хотя я не разрушаю дома, и не делаю ничего такого. Просто моя походка, моя речь, мои зубы не нравятся. И я вот приду домой с разбитым лицом. Ты будешь ждать меня, а я приду таким…

Глаза Ханнеса покраснели, он отвернулся к стене. Телль погладил сына по голове.

— Не расстраивайся. Просто другому человеку тоже может быть больно. Нужно это знать.

Сын кивнул, перебирая пальцами бахрому гобелена над диваном. Телль сидел возле него, пока не услышал ровное сопение. Приподнявшись, он увидел, что Ханнес заснул, и осторожно вышел.

Потом толстый человек в комбинезоне помог строить братьям дом. Оказалось, что он — строитель, и теперь он говорил, как поставить стену, как лучше положить крышу, куда должна смотреть дверь.

***

— Мама, а какими были братья? — спросил как-то Ханнес, расставляя фигурки для игры.

Фина была готова к такому вопросу сына. Она села рядом с ним и взяла в руки солдатика со знаменем.

— Боб был спокойным. Он тихо лежал себе в кроватке. Если к нему не подходить, он так весь день мог лежать. Даже есть не просил. Тихий такой, маленький. Смотрел и улыбался. Я сейчас понимаю, что у него просто не было сил… Возьмешь его на руки, обнимешь, а он прижмется к тебе, пригреется и уснет.

Лицо Фины просветлело. Она улыбнулась своим воспоминаниям и взяла ежика.

— А Марк всегда требовал внимания. Его нельзя было ни на минуту оставлять одного — он сразу звал. И просил есть.

— Есть? — переспросил Ханнес.

— Да, есть. Он всегда был голоден, — рука Фины нежно поставила ежика и взяла большого солдатика.

Ханнес тревожно посмотрел на мать.

— Карл, когда у меня был в животике, стучал ножками. Иногда я это видела. Я лежала, и у меня животик шевелился. Иногда он ходил волнами. Я гладила живот и успокаивала малыша, — вспоминала, не сводя глаз с большого солдатика, Фина.

Ханнес чувствовал, как у матери внутри все ныло. Он не знал, что делать. Ханнес готов был забрать у нее солдатиков с ежиком и спрятать их далеко под диван.

— Мама, а ты видела волны? — вдруг спросил Ханнес.

Фина посмотрела на сына.

— Что? — брови ее нахмурились от удивления.

— Волны ты когда-нибудь видела?

— Когда я была маленькая, родители возили меня на море. Я помню, как увидела его впервые. Оно качалось и блестело на солнце… — начала, словно сказку, Фина.

Подперев голову руками, Ханнес завороженно слушал. Он готов был слушать всю ночь, но волны ласкового голоса матери убаюкали его, и Ханнес уже во сне видел это море, старого рыбака с глубокими, прожженными солнцем, продутыми ветром морщинами, огни больших кораблей вдалеке.

Морем для Ханнеса стал пол его комнаты. Перевернутый табурет превратился в корабль с мачтами — ножками, на которые Ханнес надевал паруса из листов бумаги. Капитаном был голубой солдатик с ружьем — и не только потому, что он — самый старший из братьев. В своей треугольной шляпе, кафтане он как раз и выглядел капитаном. Ежик забирался то на проножку, то на царгу табурета, смотрел вдаль и кричал вниз о том, что видел впереди. Управлял кораблем молчаливый красный солдатик. Сам Ханнес стал юнгой, который поправлял паруса, ловил и готовил рыбу, а также подавал, приносил, забирал, чистил — словом, делал все, что его просили.

Человеку в комбинезоне места на корабле не нашлось, и он, когда помог команде загрузиться, остался ждать ее на берегу.

— А что ты его с собой не взял в плавание? — весело спросила сына Фина.

— Он чужой, — быстро и серьезно ответил Ханнес.

Иногда корабль заплывал кухню или в комнату родителей. Телль, где бы ни находился, убирал ноги с пола, а Фина, которую корабль Ханнеса чаще заставал на кухне, просто просила ее объехать.

— Вижу горы! — кричал капитану с мачты Марк.

— Право руля! — командовал Карл, и Боб уводил корабль вправо.

Во время одного из таких поворотов стоявший на царге ежик упал на пол. Телль опустил ноги, быстро поднял его и поставил в табурет сыну. Ханнес развернулся. Сказав за капитана, что упавшего за борт Марка спас кит, подражая сигналам машины "скорой помощи", он стал двигать табурет в свою комнату. Там ежика положили в больницу, а толстый человек в комбинезоне надел скрученную из тетрадного листа белую в клетку накидку и принялся его лечить.

В игре Ханнеса Фина не хотела принять только то, что Карлом и Бобом оказались солдатики. Она часто думала, кем бы стали ее старшие дети, если бы выросли. Конечно, было бы хорошо, если бы они выучились и смогли как-то выбраться отсюда. А если нет?

Тогда — только не военными. Представив это, Фина покачала головой. Для нее быть военным — это как прожить всю жизнь в детском доме, где ни свободы, ни выбора, а лишь требования, которым надо подчиняться.

Всякий раз глядя на солдатика в треугольной шляпе и солдатика со знаменем, Фина вспоминала свою детдомовскую форму, особенно колготы, в которые, когда они были новые или после стирки, с трудом просовывались ноги. А через неделю носки эти колготы сами сползали к щиколотке.

— Слушай, может, какие-то другие фигурки есть, обыкновенные? Не солдатики чтобы, — предложила Фина мужу.

Телль не успел ни подумать, ни ответить, как она добавила: — Хотя, сейчас у Ханнеса такой возраст, когда все мальчики представляют себя героями и играют в героев…

В магазинах, кроме солдатиков, ничего не было. Товарищи по работе, у которых дети давно выросли, принесли Теллю деревянного, покрытого краской, человечка с книгой, а еще — пластмассового малыша с крутящимися ручками, но неподвижными ножками и головой.

— Это пупсик. Мне родители такие покупали, — улыбнулась Фина, держа пластмассового малыша на ладони.

Пупсик так никем и не стал у Ханнеса. Он все время лежал в коробке. Когда Телль спросил, почему сын не пользуется этой игрушкой, Ханнес тихо, чтобы не слышала мама, ответил: "она девчачья".

Телль начал хохотать, но, увидев, что сыну будет неловко перед матерью, прекратил веселье.

Сам он в играх Ханнеса оказался тем деревянным человечком с книжкой. Вместе с двумя солдатиками, ежиком и Ханнесом они ходили по морям, строили города, сражались против чудовищ.

А толстый человек в комбинезоне так и ждал их на берегу.

***

Навещать братьев получалось редко, но, когда в городе объявляли воскресник, и все должны были выходить на уборку территории, Телль с Финой всегда отправлялись убирать на кладбище. Ханнес ездил с ними.

Раньше родители просто сажали его возле могил братьев, и Ханнес, достав из карманов солдатиков с ежиком, тихо смотрел вместе с ними, что делают мама с папой. А теперь подросший Ханнес сам аккуратно сгребал оставшиеся с осени между могильными плитами листья и ветки, вытирал плиты. Он тихо, чтобы не слышали родители, разговаривал с братьями, спрашивал, как у них дела, рассказывал им, какие книги прочитал, делился о том, кем думает стать, когда вырастет.

— Я часто думаю, как бы мы жили вместе? Я был бы младшим братом, — сказал однажды по дороге с кладбища Ханнес.

— Не могу представить. Получалось так, что у нас был всегда один ребенок. И мы любили только его, — медленно, чтобы Ханнес мог на ходу прочитать ее слова, отвечала Фина.

— А разве моих братьев вы уже не любите? Я думал, что любите, — в этих словах Ханнеса мать уловила нотки тревоги.

— Любим. Только не можем им отдать свою любовь. И всю ее отдаем тебе.

— А как было бы, если бы они все были живы? Наверное, мы бы жили очень дружно, — глаза Ханнеса засветились.

— Было все бы по-другому, — остановившись, начала объяснять Фина. — Смотри: у родителей есть один ребенок, и они любят только его. Потом появляется второй, его тоже надо любить. Старший это понимает, и ему тяжело. Рождается третий — и его надо любить. Детям — вам — было бы тогда тяжелее. Каждому из вас пришлось бы понять: не только ты у нас, есть еще и твои братья. И они для нас такие же родные, как ты.

— А хватит на всех детей любви? — пытался понять Ханнес.

— Хватит. Ее же нельзя измерить, закрыть на ключ или запретить. Она бесконечна. Вот силы человека не бесконечны…

— А что будет, если ребенка не любят?

— Тогда он умрет, — лицо матери стало очень серьезным.

— Но вы с папой любили моих братьев. А они все равно умерли, — с трудом сказал Ханнес.

Не ответив, Фина пошла дальше, опустив голову.

— Получается — умирают все. И дети, которых любят, и дети, которых не любят, — продолжал, догнав мать, Ханнес.

— Сынок, — нашла ответ Фина. — Дети, которых не любят, от того и умирают, что их не любят.

— Но почему, если человека любят, он все равно может умереть? Почему это не спасает? — не понимал Ханнес.

— Не все болезни можно вылечить, не все травмы. Старость нельзя вылечить.

Ханнес смотрел, как брови матери нахмурились, а глаза наполнились грустью. Он взял мать за руку. Фина снова остановилась. Глаза ее заблестели.

— В детстве я мечтала, что, когда вырасту, сделаю так, чтобы каждый ребенок в мире получил подарок на новый год. Чтобы к нему домой той ночью постучал волшебник, и принес мешок игрушек или сладостей. Когда я выросла, то поняла, как это сделать, но еще поняла, что никогда это не смогу. Для этого нужно много-много денег. Их у меня нет.

— А если сказать самым богатым людям мира? — загорелся идеей Ханнес.

— Да, это было бы здорово, — Фина вздохнула, чтобы набраться сил. — Тут не то важно, какой именно подарок, а важно то, что этот подарок есть. Представляешь: в одно и то же время на земле к миллионам детей придет праздник. Разве это не чудо? Разве это не волшебство? Ведь волшебство — его мы сами придумываем, сами делаем, своими руками. Каждый человек может быть волшебником, понимаешь меня, сынок? И неправильно, чтобы это чудо для детей делали только самые богатые люди. Надо чтобы — каждый, кто может, все вместе. А мы вместо этого ссоримся, воюем…

Для Ханнеса мечта матери стала как сказка, после которой за спиной вырастают крылья. Если от отцовской сказки про бабушку было так грустно, что внутри все царапало, то слова мамы зажгли далекий свет, и к нему без устали хотелось идти.

— А, если сделать подарки самим? — спросил Ханнес, по-взрослому глядя на мать.

— На это у нас с тобой не хватит и всей жизни, — улыбнулась Фина.

Задумавшись, Ханнес посмотрел в сторону. Потом перевел взгляд на мать и чуть сдвинул брови.

— Когда я вырасту, я придумаю, как сделать так, чтобы люди не умирали. И как вернуть тех, кого уже нет, — решительно сказал он.

— Для этого надо много учиться, — ответила Фина.

— Я буду много учиться, — пообещал Ханнес.

— Хорошо, — кивнула Фина.

Она погладила щеку сына.

— Я хочу, чтобы ты не грустил, — ласково сказала мать.

Ушедший вперед Телль не слышал разговора. У выхода с кладбища он, оглянувшись, остановился.

— Что-то вы совсем отстали. Все в порядке? — спросил Телль, дождавшись жену с сыном.

— Это ты слишком быстр, — ответила, часто дыша, Фина.

Телль мог идти медленно, если только кто-то шел с ним рядом, чуть ли не плечом к плечу. Тогда он кое-как мог подстроиться под шаг спутника. Раньше они так гуляли с Финой. Телль брал ее руку, и они вдвоем до самого отбоя ходили по улицам города. Казалось, это было вчера, а ведь с тех пор прошла почти вся жизнь.

— Тяжелые мысли тут приходят. Всегда хочется поскорей покинуть это место, — Телль оглянулся напоследок на главную аллею кладбища. — Хотя здесь тихо, спокойно. И, по-своему, даже красиво.

— Не надо бояться тяжелых мыслей и бежать от них, — немного отдышавшись, уверенно сказала Фина. — Они все равно настигнут человека, только он будет не готов.

— Да я и не боюсь… — небрежно ответил Телль. — Просто не хочется здесь думать об этом.

Обман

Электричество с водой начали давать по часам. Об этом объявили по радио аккурат перед вечерними нацновостями, чтобы услышали все. С водой в городе уже такое бывало. Ее отключали днем, когда все должны находиться на работе, и ночью, когда все должны спать. Жители спасались тем, что набирали заранее тазы, банки, а также кастрюли, которые грели на плите. Поэтому сейчас к экономии воды приспособились быстро, а вот к отключению электричества оказались не готовы все. Власти города решили ограничивать его так же, как воду — днем в будни и на ночь, однако выяснилось, что не только лампочки в светильниках, утюги, пылесосы и холодильники, — еще и телеприемники не могут работать без электроэнергии. Без Нацвещания оставлять жителей никак было нельзя, поэтому электричество днем вернули. Но, с завершением ночного выпуска нацновостей, его неумолимо отключали до утреннего гимна.

Свечи на черном рынке стали главным товаром. Многие из них десятки лет ждали свой черед забытыми на верхних полках антресолей и в дальних ящиках шкафов. Покупалось все, даже слипшиеся огарки. Обычно их продавали пожилые люди, которые жались у входов в парк Мира, держась подальше от недовольных их появлением торговцев. Те, наверное, прогнали бы стариков с их огарками и осколками свечей, но боялись эндешников. Когда приходила нацдружина, старики, которых погромщики не трогали, чувствовали себя под защитой.

Продавцы свечей не расхаживали, в отличие от обычных торговцев, а молча стояли возле ограды парка, держа в руках свой товар. Вскоре к ним присоединились продавцы стеклянных банок, старой одежды, обуви, инструмента, заигранных и не очень игрушек, ложек, старых будильников, вязаных перчаток, носков, шапок. Торговцам черного рынка пришлось потесниться и пустить в парк старьевщиков, как они их презрительно называли. Тех стало столько, что из-за них на тротуаре у парка уже не хватало места простым прохожим. А спекулянтам, как их называли старьевщики, не хотелось создавать проблем городским властям и нацполиции.

Проходя по рынку, Телль нередко видел знакомые лица. От него прятал глаза младший сотрудник инспекции Нацдетства, остановившийся у торговца витаминами. Теллю кивнул мастер с работы, который покупал кофе начальнику цеха. Директор школы, где учился Ханнес, сделал вид, что не узнал Телля. Он рассматривал альбомы с фотографиями кресел и диванов.

— Ты представляешь? — рассказывал Телль дома жене.

Один раз к нему у входа в парк подошел незнакомый молодой человек в толстом пиджаке и кепке.

— Тебе нужен слуховой аппарат? — спросил он, упершись в Телля.

Тот от неожиданности замер, но, быстро поняв в чем дело, кивнул.

— Есть новый, стоит… — незнакомец сунул в руку Телля бумажку. — Если надумаешь, давай задаток, треть суммы, и жди.

— Погоди, — остановил его Телль. — Сколько ждать?

— Часа два, не больше. Но нужен задаток, — убеждал незнакомец.

— Треть от суммы это сколько? — напрягся Телль.

— Стоит аппарат полторы. Но отдам тебе за восемьсот.

Сниженная чуть ли не вполовину стоимость насторожила Телля.

— А что я тебя раньше тут не видел? — спросил он, рассматривая незнакомого торговца.

— Так раньше многих тут не было, — просто ответил тот.

— Но не с таким товаром.

— Не хочешь — не бери, — резко сказал незнакомый торговец и отступил.

На следующей неделе он уже предлагал "новые радиоприемники". Проходивший мимо Телль не обратил бы на него внимания, но обернулся на знакомый голос, который слышал на том же самом месте. Новый торговец стоял к нему спиной и рассказывал про радиоприемник высокому худому юноше в замотанном на шее длинном шарфе. Телль остановился, прислушался. Как и в случае с ним, новый торговец называл стоимость, потом сбивал ее чуть ли не вдвое и просил задаток. Наклонив к торговцу голову, худой юноша кивал. Когда юноша закивал часто, а его рука полезла в карман, Телль подошел к нему.

— Вы не покупайте у него ничего. Возможно, он жулик, — сказал Телль, глядя на нового торговца.

Торговец ответил Теллю злобным взглядом. Ни слова не сказав худому юноше, он отошел к ограде парка, где встал рядом с какими-то старьевщиками. Было видно: торговец ждал, пока Телль уйдет. Ну а тот, подтолкнув застывшего от неожиданности юношу, отправился в сам парк.

Телль рассказал о случившемся знакомому продавцу книг. Тот лишь ответил "сейчас" и исчез. Но через минуту Телля окружили с десяток торговцев.

— Где ты его видел? — спросил торговец сигаретами и кофе.

— У входа в парк.

— Это не наш. Мы там не стоим, — покачал головой продавец мебели.

— Я понял уже.

— Сколько он просил?

— За слуховой аппарат или за приемник?

— И за то, и за другое.

Телль назвал суммы.

— Ну, слуховой аппарат не может столько стоить, — объяснял, вытянув сумочку с витаминами и лекарствами на живот, большой продавец маленьких товаров. — Не будут столько людей с ним возиться за такие деньги. Стоимость товара растет на каждом этапе доставки, и в последнем звене цепочки, то есть у нас, — она самая высокая. А тут — снижение в два раза. И радиоприемник не может столько стоить. И задаток у тебя никто здесь не попросит. Если мы будем поступать так, как тот тип, то к нам никто ходить не станет. Нацдружинники не гонять, а истреблять нас начнут.

— Тогда почему он подошел именно ко мне и назвал именно то, что мне надо? Я это хочу понять.

— Значит, он ошивался тут и слышал тебя не раз, — сказал большой торговец.

— Значит, вы должны были его видеть, и представляете, кто это, — внимательно посмотрел на него Телль.

Продавец витаминов ненавязчиво оттеснил его спиной, и торговцы стали совещаться между собой. Телль слышал, о чем они говорили.

— В общем дело серьезное. Самозванцы покупателей дурят, — начал продавец витаминов.

— Много тут мутных появилось. Раньше мы знали хотя бы все друг друга в лицо.

— Пусть торгует, лишь бы делился.

— Тогда мы потеряем своих покупателей и станем такими же жуликами.

— Нацдружина тогда нас убивать начнет.

— Со всеми делиться не получится. На всех не хватит.

Телль потянул за рукав из толпы торговцев продавца книг.

— У тебя нет ничего для меня?

— Нет, — бросил тот и нырнул обратно.

Взглянув с негодованием на торговцев, поглощенных обсуждением произошедшего с ним, Телль решил больше не приходить сюда.

***

Вскоре о черном рынке заговорили все.

Нацправительство объявило о переходе с бумажных денег на карты. Когда-то оно уже хотело так сделать, но решило отказаться от затеи, сославшись на отсутствие технической базы. Правда, было понятно, что тогда пришлось бы убрать, вместе с остальными, купюры с видами присоединенных при Нацлидере территорий.

Теперь о необходимости нацкарт для расчетов заявил сам Нацлидер. Он сказал, что это сведет на нет черный рынок, а также не позволит финансировать бежавших за границу нацпредателей.

Те же самые эксперты в студии Нацвещания, несколько лет назад объяснявшие, почему не нужны карты, теперь говорили, как они необходимы. Телль со всем цехом смотрел это в перерывах в комнате мастера. Понять, что будет, хотел каждый. Народу в комнату набивалось много, лавки всем не хватало, и перед ней на полу рассаживался целый ряд. Телль тоже устраивался там, поскольку его привычное место у двери прочно занял кем-то принесенный табурет. Обычно слушали напряженно, молча, боясь пропустить что-то важное, показывая кулак опоздавшим, но сейчас, когда эксперт обмолвился о полном выведении из оборота банкнот с монетами, в комнате раздался недоуменный голос.

— А как же заначку делать?

Все переглянулись. Мастер отыскал глазами того, кто это сказал.

— Ты дурак что ль? Тут страна в опасности, а ты о заначке думаешь, — бросил он.

— Так страна все время в опасности, — поймав снисходительный взгляд мастера, спокойно ответил рабочий.

По голосу это был Сорок седьмой — оператор упаковочной линии. Кажется, его звали Виктор. Телль подумал, что, действительно, страна все время либо готовилась к войне, либо воевала. Называли это, правда, по-другому: укреплением обороноспособности и отражением агрессии. Как можно было отражать агрессию на чужой территории, Телль не понимал.

— Поговори мне тут! — рявкнул Сорок седьмому мастер.

Телль покосился на мастера. Что тот сказал бы ему, если бы узнал его мысли? Или если бы Телль произнес их вслух? Он никогда не обсуждал на работе происходящее. Случалось, спрашивали его мнение, но Телль обычно пожимал плечами или отмахивался.

— Заначка как раз для того, чтобы достать ее, когда есть надобность, — спокойно продолжал Сорок седьмой. Он спорил всегда, везде, со всеми, поэтому никто не удивился, что Сорок седьмой начал и сейчас.

Успокоившись, комната стала смотреть трансляцию дальше. Когда эксперт объяснял, как введение карт ударит по черному рынку, мастер хлопнул рукой по столу.

— Ну все. Хана барыгам! — не отводя взгляда от экрана, торжествующе произнес он.

— Точно! Понаживались на нас и хватит! — подхватила комната.

— Ага. Пусть попробуют поработать! Ходить взад-вперед раз в неделю все могут.

— Так они по дешевке теперь все отдадут, — донеслось из угла у окна.

Скажи это Сорок седьмой — на его слова никто не обратил бы внимания. А тут вся комната притихла. Головы дружно повернулись в угол. Там сидел наладчик с номером 37 на спецовке — молчаливый, тихий человек.

Глаза мастера забегали, лицо загорелось радостной мыслью, и он вылетел из комнаты. Его побег остался незамеченным. Все оживленно обсуждали, что нужно в первую очередь идти покупать на черном рынке, пока другие не разобрали. Перерыв подходил к концу, а пообедать почти никто не успел. Оглядевшись, Телль вытащил из кармана пакет с бутербродами. Развернув пакет, он взял один бутерброд, откусил его и стал медленно жевать. Запах слежавшейся за полдня вареной колбасы с хлебом оказался чужим в душной потной комнате.

— Едой пахнет, — потянул носом № 35, упаковщик соседней с Теллем линии.

Он уставился на зажатый в руке Телля бутерброд. Упаковщика дернули обратно вниз, где под пригнувшимися спинами вовсю планировался поход на рынок.

— Шел бы жрать в другом месте, — сказали оттуда.

— Не отвлекай своей едой, — попросил Телля сидевший рядом другой наладчик.

Телль в ответ только тщательнее жевал, глядя на наладчика и остальных. Если бы не эти бутерброды, никто бы не заметил его присутствия в комнате. Да и отсутствия, в общем-то, тоже. Вот так и жизнь пройдет, а что был ты, что не было — без разницы. Закончив есть, Телль стал пробираться к двери. Ему хотелось еще успеть к фонтанчику с водой.

По окончании перерыва обсуждение похода на черный рынок перенеслось в цех. Оно не стихало до конца смены. Рабочие договаривались, где будут ждать друг друга, чтобы потом вместе пойти на рынок, прикидывали, у кого из торговцев можно сбить цену, и кто этим займется.

— Ты с нами? Где встречаемся? — спросил Телля оператор его линии Ник, носивший тридцать первый номер.

Телль лишь покачал головой.

— Ты чего? Не пойдешь? — не поверил Тридцать первый.

— Не пойду, — поморщился Телль.

— Вроде ты на рынке каждый выходной бываешь. Ты же там все знаешь. Трудно помочь?

— Трудно, — не подумав, выдохнул Телль.

Тридцать первый с досадой швырнул тряпку, которой вытирал руки.

— Эх ты! А еще напарник, — злобно выдавил он.

Телль шагнул к нему вплотную.

— Никто просто так ничего там не отдаст, — произнес он отдельно каждое слово.

— Ну это ты знаешь. А мы — нет, — ждал Тридцать первый.

Теллю стало жаль его.

— Говорите тогда с теми, кто толкает товар, сделанный своими руками. Мебель там, картины, какая-то пошитая одежда. Они могут скинуть. А те, кто готовое продает — лекарства, кофе, сигареты, жвачки — они не уступят.

— Сказал бы сразу, — все еще дуясь на напарника, протянул Тридцать первый. — Чего ты начал-то?

— Просто вы ждете одного, а будет по-другому, — с сочувствием ответил Телль.

Парк

Фина давно хотела выбраться семьей в Горпарк. Каждую субботу она думала об этом и — не решалась. Вдруг там, где на выходной собираются тысячи людей из разных концов города, возникнет какая-нибудь ситуация, и про Ханнеса узнают все?

Но в это воскресенье город направлялся в другую сторону, на черный рынок. Ни Телль, ни Фина, ни Ханнес никогда еще не видели до отказа заполненных в выходной день автобусов и трамваев. Фина даже решила проверить, спросив в киоске Нацпечати у остановки, — точно ли сегодня воскресенье?

Подъехал почти пустой вагон. Ловко взобравшись по ступенькам, Ханнес сразу стал искать себе место поудобнее. Он садился у окна справа — слепило солнце, слева — мешали встречные трамваи. За кабиной водителя ничего не было видно, а обзор через вход в кабину загораживала всю дорогу болтавшая с вагоновожатой кондукторша.

Кроме Ханнеса с родителями, в вагоне ехали лишь четыре пассажира. Конечно, они с удивлением наблюдали за скачущим с места на место мальчиком. Кондукторша, пару раз оглянувшаяся на салон, видела Ханнеса, однако ничего не сказала.

— Пускай, — шепнула Фина мужу про сына.

Телль согласился.

Ныряя от солнца в тень домов, трамвай, покачиваясь, гремел по утренним улицам. Ханнес большими глазами смотрел в окно, вцепившись руками в поручень сиденья перед собой.

— Ты знаешь, я не помню, чтобы Ханнес ездил на трамвае, — повернулся Телль к жене.

— А когда мы сами на нем ездили, вспомни? — глядя в окно, шепотом ответила Фина. — Как в другой город попали.

Дома закончились. За широкой улицей начался серый кирпичный забор с выложенными посередине узорами. За забором тянули к трамваю свои ветки деревья.

— Городской парк, — объявила вагоновожатая. — Следующая конечная.

Трамвай остановился. Телль и Ханнес подали руки растерявшейся Фине.

— Я не помню тут забора, — поправив волосы, сказала она.

— А ты тут была уже? — повернулся к ней рассматривавший ворота парка Телль.

— Да. Только когда это было! Сейчас все по-другому,

Взяв руку Ханнеса, они медленно пошли к воротам, над которыми была большая вывеска с толстыми буквами: "Городской парк культуры и отдыха".

— Когда я увидел забор и не обрезанные, как на улицах, деревья, я подумал — еще одно кладбище. А то со стороны похоже на наше — только забор не железный, — Телль говорил так, чтобы Ханнес не видел это.

Телль сочувствовал Фине, которая ожидала совершенно другого и была — нет, не разочарована, а скорее растеряна. Зато Ханнесу нравилось все — сверкающие от солнца черные ворота парка, покачиваемые легким ветром макушки деревьев, возвышающееся за ними колесо обозрения.

— Мороженое! — воскликнула Фина, увидев у ворот киоск с надписью "Нацхолод".

Телль на ходу считал мелочь, но ее было недостаточно даже для двух мороженых. Тогда он вытащил из кармана брюк купюру.

— Ими же еще можно расплачиваться? — Телль положил купюру в окошко киоска.

— Конечно, — ответила оттуда продавец.

— Три мороженых, пожалуйста, — попросил Телль в окошко и улыбнулся ждавшему Ханнесу.

— Три каких?

Тут Телль задумался. В Нацторге, где он покупал продукты домой, всегда было только молочное мороженое — номер один. Телль знал, что есть еще сливочное, фруктовое. Наверное, их продавец и имела ввиду. Он повернулся к жене с сыном, чтобы узнать, какое они будут, но Фина уже успела изучить ассортимент.

— Давайте номер четыре — три штуки! — сказала она.

Из окошка высунулась рука с шоколадным пломбиром. Телль показал глазами сыну "иди бери", потом взял пломбир для Фины и себе.

— Только не спеши! — предупредила Фина Ханнеса.

Ничего вкуснее они не ели.

— А можно еще потом? — осторожно попросил Ханнес.

— Угу, — кивнул Телль, откусывая край вафельного стаканчика.

На входе в парк стояла будка. Когда Ханнес с родителями поравнялись с ней, оттуда вышла женщина.

— Вы в парк?

— В парк, — ответил, не удивившись вопросу, Телль.

— С мороженым нельзя. Доедайте тут.

— Почему это? — поинтересовалась Фина.

Закрыв от Ханнеса женщину в будке, Телль показал сыну рукой в левую от парка сторону.

— Смотри. Там уже нет домов. Там кончается город.

— Кончается город? — переспросил Ханнес.

— Да. Мы с тобой на краю города.

— А что там, дальше? — встав на цыпочки, Ханнес вытянул шею.

За зеленой полосой кустов тянулась вдаль асфальтовая полоса.

— Дорога, — сказал Телль. — Она ведет к другому городу. Возле дороги будут поля, деревни, лес. Река будет, мост через реку.

— У нас дома на карте она есть? — спросил сын.

— Думаю да.

Фине тем временем женщина из будки объясняла, почему нельзя с мороженым.

— Мусор в парке остается. С едой нельзя.

— Но оно же в вафельном стаканчике.

— Это еда. С едой нельзя. Вон почитайте правила, — женщина показала на стену будки, где они были выведены черными буквами на белом стенде.

— Хорошо, — согласилась Фина. — В парке есть где-нибудь еда?

— Кафе.

— Годится, — удовлетворенно заключила Фина и позвала Телля с сыном.

— Возьмите, — женщина из будки протянула им три маленькие карточки.

— Это что, билеты? — удивилась Фина.

— Конечно, — невозмутимо ответила женщина. — На посещение парка. Они бесплатны.

— Тогда зачем?

— Сколько зашли, столько и должны выйти.

— Понятно, — Фина спрятала билеты в задний карман брюк.

— Парк закрывается в восемь, — предупредила их женщина.

Посмотрев, не идет ли кто еще к воротам, она исчезла в будке.

Ханнеса с родителями встретили пустые скамейки по обеим сторонам главной аллеи. Возле каждой скамейка стояла урна.

— Никого, — с облегчением произнесла Фина.

— Здесь другой воздух, — заметил Ханнес.

— Да. И много лет назад здесь пахло так же, — чуть улыбнулась своим воспоминаниям Фина.

Аллея вела через мостик. Под ним блестел пруд. Справа от мостика стоял деревянный пирс, к которому веером были привязаны лодки.

— А мы можем их взять покататься? — робко спросил Ханнес.

Он остановился, посмотрел вниз на свое отражение и поднял на отца глаза в ожидании ответа.

— Наверное. Узнаем, — кивнул Телль.

Он пошел к лодкам, а Фина с сыном — дальше в парк.

— Там фонтан был с барельефами, отец туда подойдет, — сказала она Ханнесу.

— Фонтан с чем? — не понял сын.

— Барельефами.

Вытащив из сумки блокнот, Фина написала для сына незнакомое слово, а потом — что оно означает.

"На стенах фонтана вылеплены морды львов с кольцами в пасти. Такое выпуклое украшение называют барельефом", — прочел Ханнес.

— Понятно.

— Это самый центр парка, — объяснила Фина. — Там наверняка будут люди.

С края фонтана, на скамейках в тени сидели мамы с колясками. На дорожке вокруг фонтана играли малыши. На дальней скамейке что-то оживленно обсуждали трое ребят немногим старше Ханнеса.

Заметив их, Ханнес замедлил шаг и пошел как бы отдельно от матери.

Свободные скамейки оставались только на солнце. Фина села на одну из них подождать сына. Со стороны компании ребят вышел Телль. Махнув рукой Фине, он направился в ее сторону. Ребята посмотрели вслед Теллю, один из них что-то сказал друзьям, и все засмеялись.

Ханнес, не спускавший с ребят глаз, остановился. Фина видела, как любопытство на лице сына сменилось разочарованием. Задумчиво опустив голову, он побрел к скамейке.

Бежавший малыш сбоку ударился в ногу Ханнеса, шлепнулся на землю и от испуга громко заплакал. Глядя на сидящего малыша в слезах, спешащую к нему маму, Ханнес растерялся. Все, кто был в тот момент у фонтана, смотрели на него. Мать мальчика склонилась над малышом и стала его успокаивать. Показывая на Ханнеса, она что-то говорила сыну, потом взяла его на руки.

— Извините меня, — произнес Ханнес.

Бросив на него недобрый взгляд, женщина, подняла притихшего сына и понесла малыша к своим подругам на скамейке. А Ханнес остался стоять, не зная, что делать.

Большая ладонь мягко легла ему на плечо. Это мог быть только отец.

— Пойдем, сынок. Не нашел я хозяина этих лодок, — сказал Телль, когда сын повернулся к нему.

Они пошли к Фине. Ханнес краем глаза следил за ребятами на скамейке. Те не обращали на него с отцом никакого внимания, и от этого Ханнесу было легче.

Встречавшая сына с мужем на скамейке Фина ожидающее подняла брови.

— Нет никого возле лодок, — пожал плечами Телль. — Может, позже появятся.

— Вы посидите отдохнете? Или походим? — предложила Фина. — Просто здесь слишком много народу.

— Чего сидеть? Только пришли ведь, — ответил Телль.

— Походим, — согласился Ханнес, бросив украдкой взгляд на компанию ребят.

***

Они долго ходили по аллеям парка — Телль с Финой вместе, Ханнес чуть впереди. Глядя, как сын поднимает нос, чтобы глубже вдохнуть чистый свежий воздух, Фина жалела, что Ханнес не слышит, как шелестят листья, скрипят старые деревья.

Оставаясь дома одной, она часто закрывала уши. Фина хотела почувствовать, каково это — жить в полной тишине. Она поняла, что для человека, потерявшего слух, это будет сперва непривычно, потом — неудобно, но потом просто привыкаешь — и все.

— Особенность человека, — считала Фина. — Не недостаток, не уродство, а именно — особенность. Как и — если у человека нет руки или ноги, — это тоже особенность. Уродство — называть таких людей неполноценными, говорить, что они мешают и не должны жить.

Шагая по парку под руку с Теллем, она наблюдала за сыном. Сколько еще у них времени? Что еще можно сделать, чтобы, если не предотвратить, то хотя бы отдалить это? Может, просто прятать Ханнеса дома? Или отвезти куда-нибудь в лес, где нет людей, и никто его не выдаст? Сможет Ханнес там выжить?

Фина понимала, что, как ни пытайся спасти Ханнеса, результат может оказаться хуже, чем предложила им инспекция. Лес — голод, животные. Побег — погоня, поимка, Ханнеса заберут силой.

"А ведь так и выходит, что они самый безболезненный выход предлагают — нам самим сделать. Это они действительно хорошо, получается, придумали. Обложили со всех сторон", — размышляла Фина. И оказывалось, надежнее всего из возможного — просто прятать сына дома.

Устав от тяжелых мыслей, Фина решила повернуть на полянку, где стояли двое качелей. Неподалеку от них виднелись скамейки. Догнав Ханнеса, Телль позвал его туда.

Свернув с асфальтовой дорожки, они оказались на примятой траве. Ханнес, привыкший к асфальту и тротуарной плитке под ногами, водил по траве носком сандалии.

— Мягко. И нога не уходит вниз, как на песке школьной площадки.

— Можешь разуться и ходить здесь босиком, — предложила Фина.

Она с Теллем сели на скамейку, а Ханнес забрался на качели.

— Здесь хорошо, — раскинулся на скамейке, вытянув вперед ноги, Телль.

— Пойду тоже покачаюсь. Ты не хочешь? — повернулась к нему Фина.

— Что? — не понял поначалу Телль. — Нет, я не хочу.

Расслабившись в тени на свежем воздухе, он задремал. Фина сняла туфли, положила в них носки и направилась к качелям.

— Мама, ты застрянешь! — донесся до Телля веселый голос сына.

Телль открыл глаза. Фина возвращалась к нему на скамейку. Она смотрела себе под ноги и виновато улыбалась.

— Ты чего? — как спросонья спросил Телль.

— Спи.

Усевшись рядом, Фина беззвучно рассмеялась. Потом вытянула босые ноги и пошевелила пальцами.

— Я уж не помню, когда босиком ходила… Так здорово!

К пустым качелям подошли два мальчика. Один — как Ханнес по возрасту, второй — лет пяти. Коротко подстриженный младший был одет в легкую куртку и выцветшие штаны на вырост. Ботинки слегка болтались на его ногах, держась на черном и коричневом шнурках. У старшего, без конца зачесывавшего падающую на глаза челку, из-под пиджака с залатанными рукавами виднелась рубашка, которая была глубоко заправлена в брюки.

Телль с Финой внимательно следили за мальчиками.

— Братья, — шепнула Фина мужу.

Подсадив младшего на качели, старший мальчик принялся их раскачивать. Он долго и медленно водил качели в стороны, а, когда попытался качать с силой, младший кричал "не надо!"

Ханнес тоже следил за ними. Старший мальчик стоял к нему лицом, и Ханнес мог видеть, что он говорил.

— Дай я теперь покатаюсь, — попросил старший мальчик.

— Не дам!

— Тогда я тебя сейчас как раскачаю!

Старший мальчик поднял высоко качели, а его брат вцепился в поручни, чтобы не упасть.

— Нет! Не надо!

— Тогда слезай! — чуть ослабил руку старший.

— Нет! — всеми силами старался удержаться на сиденье младший.

Старший мальчик снял пиджак, повесил его на опору качелей, и стал подтягивать выше закатанные рукава рубашки. Младший вжался в сиденье.

— Садись сюда, — предложил Ханнес, соскочив со своего места.

Старший мальчик отпустил качели. Он подошел к Ханнесу и посмотрел на него в упор.

— А ты? — спросил мальчик, взявшись за поручень.

— Я уже качался сегодня, — улыбнулся Ханнес.

Усевшись, мальчик осторожно оттолкнулся, поглядывая на Ханнеса. Тот тоже глядел на него. Поняв, что никакого подвоха тут нет, мальчик начал с силой раскачиваться.

— Я Мартин, — Ханнес успел увидеть, что сказал его новый знакомый, пролетая мимо.

Качели отнесли Мартина назад. Он показал Ханнесу на младшего мальчика.

— А это мой брат Мик.

— Брат, — улыбнулся Ханнес.

— Ага, брат, — кивнул Мартин, взлетая вверх. — Тебя как зовут?

Ханнес не видел Мартина и не мог прочитать вопроса. Раскачавшись выше головы Ханнеса, новый знакомый вдруг выпрыгнул с качелей. Ловко приземлившись на корточки, он отряхнул руки и обернулся.

— Так как тебя зовут? Я не понял, — спросил Мартин.

— Ловко у тебя получилось прыгнуть! — восхищенно сказал Ханнес и назвал свое имя.

Мартин вернулся на качели.

— Мы сюда почти каждый день приходим, — похвалился он.

Младшему мальчику надоело качаться одному, и он решил напомнить о себе.

— Останови качели! — попросил Мик.

Мартин не ответил. Брат повторил громче, но Мартин, подмигнув Ханнесу, снова сделал вид, что не слышит.

— Останови, или я буду кричать! — требовал Мик.

— Да хоть оборись, — не поворачивая головы, ответил Мартин.

— Давай я подойду к нему, — предложил Ханнес.

— Да подойди, — начал раскачиваться Мартин.

Фина посмотрела на мужа. Телль внимательно следил за происходящим, скрестив руки и чуть нахмурившись.

— Ханнесу друзья нужны. Мы, к сожалению, их не заменим, — тихо сказала ему Фина.

— Да и не надо нам их заменять. Мы — родители, а друзья — это друзья.

Телль повернулся к Фине, неловко улыбнулся ей, а потом перевел взгляд на вытоптанную перед собой траву.

— Просто пока я вижу, что нужды в Ханнесе, как в друге, тут нет. Только как в няньке.

— Они сами разберутся. Ты не лезь, — предупредила Фина.

— Я и не думал даже.

***

Глядя на сына у качелей, Телль вспомнил, как когда-то в короткий рабочий день перед праздником они с Финой пришли вдвоем за сыном в школу. Ханнес попросил родителей немного погулять в школьном дворе. На спортивной площадке гоняли мяч несколько ребят.

— Я пойду с ними поиграю, — сказав родителям, сын направился к ребятам.

Приглядевшись к игравшим на площадке, Телль не увидел среди них никого из класса сына. Даже из параллельных с Ханнесом классов там никого не было.

— Не возьмут, — заключил Телль.

— Так надо предупредить Ханнеса, — Фина напряженно смотрела на площадку, к которой приближался сын.

— Мы ему только помешаем сейчас.

— Это если до кулаков не дойдет.

— Нет, не будет здесь этого, — знающе произнес Телль.

Остановившись у площадки, Ханнес попросил ребят взять его в игру. Никто ему не отвечал, даже проходившие мимо. Один из них отмахнулся, другой мотнул головой.

— Вот скажи: зачем ему сейчас такое разочарование? — не сводя с сына глаз, спросила мужа Фина.

— В последнее время мы и так бережем его от всего. Ханнес растет и не живет нормальной жизнью, он не знает ее.

— Разве в этом заключается нормальная жизнь? — показала на площадку Фина. — Ты неправ. Мы не знаем, как сложится жизнь Ханнеса, но, пока мы рядом, то пусть вокруг него будет только светлое — доброта, забота, любовь. А не обиды, боль и разочарования.

Тем временем Ханнес зашел на площадку. Телль с Финой услышали, как пробегавший мальчишка крикнул ему: "Не мешай!" Еще один мальчик оттолкнул его в спину. Ханнес не упал, а только сделал шаг вперед. С площадки уходить он не собирался.

— Надо вмешиваться, — сказала Фина.

Она решительно пошла к площадке.

Игра остановилась. Взяв мяч, старший из ребят подскочил к Ханнесу.

— Зачем ты вылез на поле?

— Я хочу играть с вами, — простодушно ответил Ханнес.

— Ты здесь учишься? — кивнул старший мальчик на школу.

— Да. Первый класс.

— Тогда понятно… Давай мы доиграем, а потом ты с нами, — предложил старший мальчик.

Ханнес согласился. Он вышел за площадку, встав у ее края. Он стоял долго, но игра все не заканчивалась. Фина тоже ждала, остановившись метрах в десяти позади сына. Заметив ее, игравшие начали оглядываться на наблюдавшую за ними взрослую женщину. Следом за ребятами оглянулся и Ханнес.

— Пойдем, сынок, — протянула ему руку Фина.

Ханнес взял руку мамы и пошел с ней, опустив голову. Некоторые ребята видели, что он уходит, но ничего не сказали. Игра продолжалась.

Сочувствуя расстроенному Ханнесу, Телль шагнул навстречу сыну. Ему самому было неприятно, что так получилось.

— Тебе ребята обидное сказали? — спросил Телль.

— Нет, — не поднимая глаз, покачал головой Ханнес. — Просто они специально не обращали на меня внимания. Поэтому я ушел. Зачем мне такие друзья?

Телль обнял сына, а потом поднял его над головой, как во времена, когда Ханнес был маленьким.

— Папа, ты что! Отпусти! — засмеялся от неожиданности Ханнес.

— Ну вот, — удовлетворенно сказал Телль, ставя сына на землю. — А кто тебя еще так поднимет?

***

Сейчас за Ханнеса было спокойно. Поначалу Телль хотел сказать сыну, что новый знакомый его просто использует, но, увидев, с каким интересом Ханнес слушал Мартина, с какой заботой обращался с Миком, передумал.

А Мартин рассказывал Ханнесу, как они с братом каждый день пролезают в парк через дырку в кирпичной ограде. Если ее заделают, то они станут, как прежде, лазить через забор. Как сидел с Миком три года, когда тот родился, и не мог ходить в школу, потому что матери пришлось работать. Теперь он — самый старший в своем классе. Как давно они с другом Петером выбрали себе это место в парке, где им никто не мешал. Они здесь сложили шалаш, а потом тот шалаш снесли, поставив качели со скамейками.

Теллю было любопытно, где отец этого мальчика, почему Мартин не приходит в парк со своим старым другом Петером, и почему они приходят сюда с Миком не через ворота. Может, им так ближе, а может, их не пускают такие женщины в будках? Ханнес же не задавал никаких вопросов. Ему и без таких деталей было слишком интересно.

— Давай оставим их и немного походим, — предложила Фина. — У них тут все будет нормально.

— Давай, — согласился Телль.

Он показал на ноги жены.

— Ты босиком хочешь пойти?

Фина спохватилась и стала надевать носки.

— Забыла, представляешь?

Телль поднялся со скамейки. Дождавшись, пока Мартин отвлечется на брата, отец показал рукой Ханнесу, чтобы тот оставался здесь, а они с матерью погуляют. Ханнес понял и кивнул.

На аллее не было никого. Держась за руки, Телль с Финой медленно пошли по асфальтовой тропинке, закрытой от солнца густой листвой высоких деревьев.

— Смотри, неба не видно, — подняла голову Фина.

— Даже маленького лучика нет, — удивился Телль. — Куда ведет эта аллея?

— Я не знаю. Я даже не знаю, ходила ли я по ней или нет.

Телль оглянулся. Надо было запомнить, куда повернуть с аллеи, чтобы выйти на полянку, где остался Ханнес. Из зеленых кустов торчала вверх высохшая серая ветка. Телль подумал, что можно было бы привязать к ней на время их прогулки с Финой ленточку или платок, но решил не привлекать внимания тех, кто пойдет по этой аллее.

— Только давай недалеко, а то потеряемся, — сказала Фина.

— Хорошо.

В конце аллеи был поворот к мостику. Возле него Фина остановилась, предложив вернуться и посмотреть, как там Ханнес. Телль взял жену под руку с другой стороны, и они так же неспешно отправились обратно.

— Сколько мы так с тобой так не гуляли? — спросила Фина.

— Давно, — Телль ответил так, словно он пытается, но не может вспомнить.

На самом деле он хорошо помнил. Когда Фина начала вставать и есть после потери Карла, он брал ее за руку, выводил на улицу, и они подолгу катались на трамвае или гуляли в центре города. Домой возвращались затемно. Телль не хотел, чтобы Фина видела те улочки, по которым ходила, вынашивая Карла. В центре, среди горящих вывесок и витрин, Телль надеялся, что жена отвлечется от тяжести потери. Он заводил ее в кафе, покупал мороженое — Телль помнил даже, как Фина первый раз тогда улыбнулась. Им мороженое полили сиропом. Телль никогда не видел такого. Он в недоумении смотрел то на удалявшегося официанта, то на залитые коричневым сиропом белые шарики. "Ешь. Это вкусно", — сказала ему Фина. Краешки ее рта чуть дернулись и растянулись.

Телль взглянул на жену. Фина сейчас тоже что-то вспоминала. "Хорошо бы — не о Карле", — подумал Телль.

— Не ходила я тут. Не помню я ни этой аллеи, ни мостика, к которому она сворачивает, — сказала задумчиво Фина.

Телль искал глазами ту самую высохшую ветку. Он опасался, что не увидит или уже миновал ее, но вот серая палка показалась над зеленой листвой кустарника. Телль успокоился.

— Может, зайти посмотреть, как там Ханнес?

— Посмотри, — сказала Фина. — Я подожду.

Телль тихо подошел к полянке. Ханнес с новыми знакомыми разговаривали на скамейке. Телля они не заметили. Убедившись, что у них все нормально, тот вернулся к Фине.

— Пойдем в ту сторону до конца? — сразу спросил он.

Но Фина ждала от мужа другого.

— Ты не сказал: у Ханнеса там все в порядке?

— Все в порядке.

— Что они там делают?

— Разговаривали о чем-то, — пожал плечами Телль.

Они дошли до главной аллеи парка. На ней тоже никого не было — только вдалеке, у фонтана, виднелись люди. Телль с Финой повернули назад, незаметно заглянули к Ханнесу и направились дальше, к мостику.

— Ты не устала? — спросил Телль.

— Нет. Но скоро нам надо будет перекусить. Или хотя бы покормить Ханнеса, — Фина кивнула на указатель с надписью "кафе". — К тому же, сейчас самое пекло начинается, а Ханнес на поляне под солнцем.

— Давай дадим ему еще хотя бы полчаса, — попросил Телль.

— Тогда где-нибудь посидим. Я не устала, но меня на потом может не хватить.

— На этой аллее я скамеек не видел.

Телль не упомянул про скамейки, которые остались на поляне, где играл с ребятами Ханнес. Он не хотел, чтобы они с Финой сели там, — сын стал бы невольно оглядываться на них. Да и горячо, наверное, на этих скамейках сейчас — тень оттуда ушла.

— Ты знаешь, где то кафе? — спросил Телль, подумав про указатель. — Давай я провожу тебя к нему, и ты нас там подождешь.

— А Ханнес? Ты дорогу к нему найдешь?

Фина забеспокоилась было, но Телль на середине мостика показал на видневшуюся слева за кустами коричневую крышу с трубой.

— Вон оно.

— Вижу. Давай я дальше сама, а ты иди к Ханнесу. Буду ждать вас в кафе или у входа, если оно окажется закрытым, — предупредила Фина.

Телль вернулся на поляну к сыну. Ханнес стоял на качелях сзади Мика и, чуть приседая, несильно раскачивал их. На вторых качелях высоко взлетал Мартин.

Увидев отца одного, Ханнес перестал раскачиваться. Мик поднял голову и вопрошающе поглядел на него. Но Ханнес не обращал на Мика внимания.

Убедившись, что сын заметил его, Телль медленно пошел к аллее. Ханнес спрыгнул с качелей.

— Мартин, мне надо идти.

— Не ходи, там какой-то дядька, — продолжая раскачиваться, крикнул Мартин.

Ханнес не смог разобрать, что он сказал, и посмотрел на Мика.

— Не ходи, там какой-то дядька, — повторил тот.

— Это мой отец, — улыбнулся Ханнес.

Мартин быстро остановил качели. Подойдя к Ханнесу, он протянул ему руку.

— Мы всегда здесь, — серьезно сказал Мартин.

Ханнес пожал руку Мартину, потом — подошедшему Мику, и пошел к ждавшему его отцу.

— Ты придешь сюда снова? — крикнул Мартин.

Но Ханнес уже был спиной к нему.

— Придешь? — крикнул Мартин снова.

Телль видел, как Мартин, не дождавшись ответа, вернулся на качели. А Мик еще стоял и смотрел вслед Ханнесу.

***

— Как ты? — поправляя сыну волосы, спросил на аллее Телль.

— Мы играли. Было здорово, — Ханнес был мокрым и горячим от солнца.

— Давай, ты поешь, а потом уже вернешься к ребятам, — предложил Телль, вытирая лицо сына платком.

— Не хочу есть, — мотнул головой Ханнес.

— Мама ждет нас в кафе. Давай к ней, а там решим.

Фина сидела на открытой площадке за столиком под навесом, держась рукой за стоявшую посередине салфетницу.

— Хотела подвинуть ее к себе, а она приклеена, — сказала Фина, когда Телль с Ханнесом, с шумом отодвинув стулья, сели рядом.

— У нас в кафе напротив работы солонки так приклеили, — ухмыльнулся Телль.

Он огляделся. Остальные столики были пусты. У входа в само кафе висел белый лист. На нем, кроме слова "прейскурант", издали ничего нельзя было разобрать.

— Пойду почитаю, что там, — сказал Телль.

— Я про воду забыла, — спохватилась Фина.

Она достала из сумки маленькую бутылку, но не успела протянуть ее Ханнесу, как рядом выросла официантка — девушка в белой рубашке и черном фартуке.

— Добрый день. У нас со своими напитками нельзя.

— Это вода, — возразил не успевший отойти к прейскуранту Телль.

Не став спорить, Фина вышла за ограду кафе и оттуда рукой позвала Ханнеса. Пока они пили, Телль пытался изучить прейскурант.

— А номер пять мороженое — это что? — повернулся он к официантке.

— Крем-брюле, — ответила девушка. — Будете заказывать?

— Нет пока. Дайте я сперва все посмотрю.

Подошедший Ханнес тоже стал читать прейскурант.

— Что бы ты хотел? — спросил, тронув его за плечо, отец.

— А можно еще мороженого?

— Конечно, — решительно сказал Телль и шагнул внутрь кафе.

Он заказал Ханнесу крем-брюле, а Фине — кофе. Ему самому хотелось шашлык, тяжелый, сочный запах которого наполнял помещение. Но, посчитав оставшиеся деньги, Телль понял, что у него даже на стакан чая не хватало.

— А ты почему сидишь без всего? — помешивая кофе ложкой, спросила мужа Фина.

— Да как-то оно и не хочется, — не нашел другого ответа Телль.

С каждым движением ложки мороженого у Ханнеса становилось все меньше. Он пытался есть медленнее, но это не помогало. Взяв из креманки последний кусочек, Ханнес соскреб разводы мороженого со стен и со дна, а потом держал ложку во рту, пока на ней оставался вкус мороженого.

— Еще хочешь? — с сочувствием спросил Телль.

Фина строго посмотрела на мужа.

— Зачем ты его дразнишь? — не шевеля губами, сказала она.

— Да можно и в другой раз, — борясь с желанием, ответил Ханнес.

Отодвинувшись к спинке стула, Ханнес глядел на пустую креманку и что-то шептал себе, загибая пальцы.

— Получается, у нас пять вкусов мороженого? — посчитал он.

— Я знаю шесть, если белый пломбир еще взять, — добавила Фина.

— Когда я вырасту, то научусь делать такое мороженое, которого сейчас нет, — вдохновенно сказал Ханнес.

По-доброму взглянув на сына, Фина улыбнулась. А вот Телль не мог поднять глаз от стола.

Озабоченность отца не ускользнула от Ханнеса. Кивком головы он спросил мать, что это с папой. Изобразив гримасой тяжелое лицо Телля, Фина легонько толкнула мужа в плечо.

— Очнись!

Телль выпрямился и вздохнул. Ему всегда не хватало легкости, чтобы быстро подхватить настроение семьи.

— Попила кофе? Пойдем тогда, — обратился он к жене.

Подмигнув сыну, Фина встала из-за столика. Телль тоже поднялся.

Ханнес поднес к носу креманку.

— Пахнет еще, — тихо сказал он и пошел за родителями.

***

Когда от кафе остались видны только крыша с вывеской, Телль повернулся к Фине и показал большим пальцем назад.

— Ты обратила внимание, что там никого, кроме нас не было? А ведь уже разгар дня.

— Ничего удивительного, — бросила Фина. — С такими-то ценами.

— Я не об этом. Все на черном рынке просто.

— Люди у фонтана как-то тоже сюда не спешили.

Ханнес остановился в ожидании родителей на середине мостика. Он чуть наклонился через перила, увидел свое отражение в воде и помахал ему рукой.

— Мы по той же дороге идем? — спросил Ханнес.

— Да, — кивнул Телль.

— Ты про этот рынок сейчас говоришь больше, чем, когда там бывал, — заметила Фина. — Может, нужно сходить и посмотреть, что там?

— Не пойду, — уверенно ответил Телль. — Мне просто интересно, что из этого выйдет.

— Тебе больше говорить не о чем? — неожиданно спросила Фина.

Телль не ответил. Ему казалось, сейчас любой ответ был бы неправильным. Да и Фина его не требовала.

— О чем вы разговариваете? — обернулся к ним Ханнес.

— Вот сейчас как раз мы молчали, — сказала Фина.

Ханнес, остановившись, внимательно посмотрел на родителей.

— Вы не поссорились?

— Неет, — удивилась вопросу Фина.

Телль, улыбнувшись сыну, покачал головой.

Удовлетворенный ответом, Ханнес бодро зашагал дальше.

— Наконец-то ты улыбнулся, — отметила Фина мужу.

— Я иногда думаю: кем бы он стал, когда вырос? — произнес Телль. — Не могу представить Ханнеса взрослым.

— Трудно угадать, — не сразу ответила Фина. — Мне кажется, у него все бы получилось.

Возле куста с торчащей серой веткой Ханнес остановился.

— Можно я загляну на качели? — с надеждой спросил он.

— Иди, — разрешил Телль.

Ханнес прыгнул за куст и побежал на полянку.

— Ты не сказал, где мы будем его ждать, — заметила Фина.

Телль предложил чуть постоять, а потом тоже пойти на полянку — на скамейки. Там они увидели одного Ханнеса, который сидел на неподвижных качелях.

Фина наклонилась к сыну.

— Не было ребят?

Ханнес покачал головой.

— Давай подождем их здесь. Или поищем у фонтана, а потом сюда вернемся, — нашлась Фина. — Может, они тоже есть пошли. Выше нос!

Телль тем временем старался как-то пристроиться на другие качели. Он пробовал забраться на них сзади, сесть спереди, но ничего и не могло получиться, потому что качели были меньше его. Увидев неуклюжие попытки отца, Ханнес улыбнулся.

— Пап, ты просто вырос из них! — громко сказал он.

— Нет, это качели такие маленькие…

Одна нога протиснувшегося боком между подвесами Телля зависла над сиденьем. Вторая осталась стоять за спинкой качелей.

Ханнес засмеялся. Взглянув на мужа, Фина развела руками.

— Ты еще застрянь здесь! Вот так и пойдешь на работу.

Увидев, что сказала мама, Ханнес засмеялся еще сильнее. Осторожно высвободив туловище, Телль готовился оттолкнуться свободной ногой, чтобы вытащить вторую.

— Штаны не порви! — предупредила Фина. — А то в моих на работу идти придется!

Она шутила для Ханнеса, но сын вдруг перестал смеяться. Он внимательно посмотрел на отца, подошел к нему и протянул руку.

Лицо Фины стало серьезным. Она тоже подошла к Теллю. Фина взяла его за ту же руку, что и Ханнес, и вдвоем с сыном они помогли ему выбраться.

— Давно не качался на качелях, хотел вот попробовать, — оправдывался Телль.

Поправив рубашку, он побрел к аллее. Фина обняла сына за плечо, и они направились следом за Теллем.

На выходе из парка Ханнес остановился.

— Мы сюда еще приедем? — спросил он, оглядываясь на горячую от солнца аллею.

— Конечно, родной! — взяла сына за руку Фина.

Потом она с Теллем потом вспоминала тот день как самый счастливый из тех, которые они прожили с Ханнесом.

В следующий раз Ханнес смог поехать в парк только через три недели. Мартина с братом он там не нашел.

Книги

— Слушай, ты был прав, — встретил в понедельник Телля у проходной Тридцать первый. — Они еще и цены подняли, глядя, сколько народу пришло.

Телль понимающе кивнул.

— Знаешь, что там творилось? — угрюмо спросил Тридцать первый.

Телль знал. По дороге из парка они с Финой и сыном видели уставших, сдувшихся, злых людей. Некоторые были помятыми, словно после стирки. Только по одному их внешнему виду Телль догадался, откуда эти люди возвращались, и что там произошло.

— Я туда даже подойти не смог… — переодеваясь, продолжал Тридцать первый. — Из тех, кто там побывал, — ни одного с покупками. "Все слишком дорого, давка", — говорили они.

Захлопнув шкафчик для одежды, Телль посмотрел на выставленную рабочую обувь Тридцать первого.

— Они снизят цены до обычных. Им нужно продать.

— Слушай, давай как-нибудь все же вместе туда сходим, — уцепился за его слова Тридцать первый.

— Некогда мне, — словно извиняясь, ответил Телль.

Он уже договорился пойти на черный рынок с Ханнесом. Сын давно пытался выяснить, какие там есть книги, но у отца не получалось запомнить незнакомые названия. Телль пробовал записывать их, только делал это стоя, положив тетрадку на руку. Потом он не мог разобрать свой почерк.

— Надо было раньше с Ханнесом за книгами идти. Нашел время… — не понимала Фина.

— Кто туда теперь пойдет после этого? — уверенно бросил Телль.

— Тогда я с вами, — тут же решила Фина. — Я тоже хочу быть все время с сыном.

Она испугалась: вдруг Телль скажет "нет". Фина даже не знала, почему так подумала.

— Пошли конечно, — согласился Телль. — Может, себе что посмотришь. Я не про книги. Там много другого.

— Да я бы книги посмотрела.

Но следующее воскресенье у Фины оказалось рабочим днем. К ним на предприятие приехал начокруга.

— Поэтому все должны быть на местах, — объясняла мужу Фина. — Там и начгор у нас будет, и все.

— Давай в другой раз тогда сходим, — предложил Телль.

Фина покачала головой.

— В другой раз приедет кто-то другой, может — на твою фабрику. Не надо менять свои планы из-за чужих людей. Решили идти — идите.

В воскресенье Фина ушла рано, оставив на столе в тарелках пшенную кашу с подсолнечным маслом. Телль дождался, пока сын проснется, они позавтракали и отправились на рынок.

Всю дорогу Телля не отпускало чувство того, что Фина должна была пойти с ними.

***

— Сын, — остановил Телль Ханнеса на повороте к площади, где был парк.

Встав так, чтобы мальчик хорошо видел, что он будет говорить, Телль медленно и четко произнес: "смотри сейчас внимательно". Насторожившийся Ханнес кивнул.

— Если мы сейчас увидим толпу людей у рынка, то пойдем назад. Потому что мы туда просто не попадем. Если там будет свободно — держись все время рядом со мной. Никуда не отходи от меня, ничего не поднимай и не бери ни у кого, что бы тебе ни давали.

— Хорошо, я все понял, — кивнул Ханнес.

— Самое главное — будь всегда рядом. Чтобы я мог дотянуться до тебя, — Телль дотронулся до плеча сына.

— Хорошо.

Но никакой толпы у парка не оказалось. Старьевщики стояли на своем месте. Мимо них по двое прохаживались нацдружинники. Увидев людей с красными повязками на рукавах и в форме, Ханнес тревогой поглядел на отца.

— Это так… Для порядка, — пояснил Телль.

В самом парке народу было немногим больше, чем в прежние воскресные дни. Покупатели разглядывали развешанные на спинках скамеек альбомы мебели, смотрели инструкции бытовой техники. Вдали, под самодельными табличками с красным крестом, выстроились очереди.

— Там медицинское продают, — сказал отец вглядывавшемуся в ту сторону Ханнесу. — Пойдем, посмотрим ближе.

Теллю хотелось выяснить, что могло собрать столько покупателей. К продавцам подступиться было невозможно, при этом некоторые в очереди даже сами не знали, за чем стоят.

— Антибиотики, — показал Теллю упаковку вышедший из толпы мужчина.

— Цеф…

Телль не успел дочитать. Мужчина спрятал упаковку в сумку и, держа ее перед собой, стал пробираться к выходу.

— Видишь, на что тут спрос, — к Теллю сзади подошел большой торговец витаминами. — Наши-то антибиотики, которые в аптеках, — не помогают.

— А что ж ты этим не торгуешь? — поинтересовался Телль.

— А никто этим из нас не торгует. Мы — воон где, — большой торговец кивнул на почти безлюдную часть аллеи.

Действительно, там стояли все знакомые Теллю продавцы медицинских изделий и препаратов.

— Тогда кто антибиотики продает? — хотел понять Телль.

Большой торговец ухмыльнулся. Он посмотрел на Телля, потом — на Ханнеса, стоявшего чуть сзади отца.

— Твой? — спросил про Ханнеса торговец.

— Мой.

— Эндешников у парка видел? — продолжил торговец.

— Видел.

— Ну вот, — теперь большой продавец кивнул туда, где разбирали антибиотики.

— У них есть то, что мне нужно? — спросил уже Телль.

— Не знаю. Мы с ними не общаемся.

Позвав сына, Телль снова отправился к очередям. Крепко держа Ханнеса за руку, он сумел протиснуться к продававшим антибиотики людям. Их было двое. Каждый из них одной рукой вытаскивал из большой коробки упаковку стеклянных флаконов, а второй — забирал деньги, быстро отсчитывая сдачу.

Ханнес не знал, что спрашивал у этих людей отец, но оба они уверенно качали головой, отвечая "нет" и "не будет".

Выбравшись из толпы, Телль остановился, чтобы отдышаться. Ханнесу стало жаль отца, впустую бегающего от торговцев к торговцам.

— Пап, ты слуховой аппарат искал? — понимающе спросил сын.

— Да.

— Я привык уже. Не надо.

— Надо сынок. Очень надо, — тяжело ответил Телль.

Дальше шли молча. На Телля наваливались мысли о сыне, а Ханнес смотрел на птиц, суетившихся у ног бросавшего им крошки хлеба мужчины. Этот человек не был похож на торговца, скорее — просто прохожий. Пока неповоротливые голуби расхаживали у его ног, клюя крошку за крошкой, юркие воробьи пытались выхватить самые большие куски и упрыгать с ними.

— Какие смелые! — засмеялся Ханнес.

Серьезное лицо отца стало добрым. Телль улыбнулся — впервые, как они с сыном пришли на рынок.

— Интересно тебе здесь?

— Да, — широко раскрыв глаза, убедительно ответил Ханнес. — Я ведь никогда тут не был.

Увидев знакомого продавца сигарет и кофе, Телль спросил у него про книготорговца.

— В прошлый раз он у забора стоял, там давка началась, — продавец показал в сторону ограды, отделявшей парк от улицы. — Сумка у него свалилась, он наклонился ее поднять, на него какая-то бабка упала. Они оба за забор в кусты упали. С ногой у него что-то, встать не мог. "Скорая" его вместе с другими забрала.

— А с книгами что?

— Их потом или выбросили, или забрал кто-то. Я не знаю. Они никому не нужны. Их никто не берет.

— А сейчас кто тут с книгами стоит тогда?

— Да вон, сынок его или муж дочери.

Показав на скучавшего типа в коричневом плаще с картонной коробкой на веревке через шею, продавец перевел взгляд на Ханнеса.

— Сигареты, молодой человек? Кофе? Чай?

— Молодой человек со мной, — ответил Телль, потянув сына к новому продавцу книг.

Заметив приближающихся покупателей, тот повернулся к ним, выставив вперед коробку, в которой корешками вверх лежали книги. Ханнес стал читать их названия. Ничего для себя интересного он не нашел.

— Что у тебя есть, кроме этого? — показал на коробку Телль.

Покопавшись в ней, новый продавец вытащил засаленную тетрадь и протянул Теллю.

— Вот.

Это была тетрадь прежнего торговца. На разлинованных в колонки страницах аккуратно столбиками были записаны авторы, названия, цена. Строки с проданными книгами зачеркивались. Увидев среди зачеркнутого то, что он брал для Ханнеса, Телль передал тетрадь сыну. Ханнес сразу погрузился в ее содержание.

— Откуда у тебя эта тетрадь? — спросил Телль нового торговца.

— Тестя, — брезгливо взглянув на нее, ответил продавец.

— А сам он где?

— В больнице.

Телль уже понял, что тот не хочет говорить о тесте, но решил задать последний вопрос.

— Когда вернется?

— Не знаю… Там такой счет придет за его лечение… — раздраженно ответил новый торговец и посмотрел на Ханнеса. — Нашел что-нибудь?

Видя, что мальчик даже не поднял голову от строк в тетради, торговец слегка дернул его за руку.

— Нашел?

Ханнес оторвался от списка, взглянул на торговца, а потом, вопросительно, на отца. Телль подмигнул сыну, и тот опять погрузился в список.

— Когда найдет, он скажет, — спокойно ответил Телль.

— Он что, глухой?

— Он не слышит, — поправил Телль.

— Тогда возьми ему вот эту книгу, — торговец протянул Теллю толстое издание — неплотное и без букв на обложке.

Телль раскрыл книгу. На страницах были только ряды рельефных кружочков.

— Мой сын не слышит, а не слепой.

Отправив в коробку издание, Телль позвал Ханнеса, дотронувшись до его локтя.

— Нашел что-нибудь?

— Да. Подержи.

Ханнес передал отцу список. Достав ручку с обрезанной в блокнот тетрадью, он принялся записывать названия. Глядя, как под почерком сына заканчивается уже вторая страница, Телль озадаченно тер небритую щеку. С каждой записанной Ханнесом книгой глаза торговца становились больше.

— Вот… — закончил свой список Ханнес. — "Король Матиуш на необитаемом острове". Наверное, это интересно. А "Король Матиуш Первый" — это начало?

— Не знаю, — пожал плечами продавец.

Ханнес протянул список отцу. Тот, пробежав взглядом, передал его торговцу.

— Не, у меня сейчас точно столько нет, — улыбнулся продавец.

— Давай что есть, — попросил Телль. — А много есть?

— Сейчас погляжу. Постойте тут.

Новый торговец исчез в кустах за скамейкой. Телль с сыном переглянулись. Ханнес полагал, что продавец принесет хотя бы половину списка. Когда тот вышел, держа в руках всего пять книг, Ханнес сдулся. А Телль был доволен: денег, взятых им на книги, теперь точно хватит.

— Все, что с собой, — торговец показал корешки с названиями.

— Сколько ты за них хочешь? — спросил Телль.

Торговец неторопливо стал называть стоимость каждой книги. Оказалось, что "Морской волк" был у него дороже остальных четырех, вместе взятых.

— Ты давай по тетради цены называй, — сурово предупредил Телль.

Продавец спрятал тетрадь за спину.

— Цены тестя. Но с книгами стою я. И лечение тестя оплачивать мне, — в его голосе звучали обида и вызов.

Телль рассердился.

— Книги не твои, а его. Он по всему городу их собирает. И вообще: у тебя много покупателей что ль? Ты хоть одну книгу сегодня продал?

Ни слова не говоря, продавец раскрыл перед Теллем тетрадь. Тот сам нашел цены выбранных книг. Рассчитавшись, Телль сложил их по одной в сумку.

***

На выходе из парка Телля окликнули по фабричному номеру. Он с досадой повернулся и, конечно же, увидел Тридцать первого. Тот стоял с двумя другими рабочими из цеха.

— Ты ж говорил: не пойдешь! — прищурился Ник.

Заметив краем глаза, что Ханнесу неловко, Телль виновато пожал плечами.

— Передумал. Потом времени, может, не будет.

— Купили что? — показал Ник на сумку у Ханнеса.

— Книги сыну, — просто ответил Телль.

— Книги? — удивился Ник. — Я бритву электрическую себе искал.

Ник надеялся, что Тридцатый поинтересуется, нашел ли он бритву, но Телль тронул Ханнеса за руку, и они пошли дальше.

— Вы домой? — крикнул Ник.

— Да, нам пора уже, — не останавливаясь, ответил Телль.

— Тогда нам по пути.

Ник с товарищами зашагали рядом.

— На работе ты, тут — тоже ты, — проворчал Телль.

— Ага. Скоро в гости жди, — весело отозвался Ник.

— Мы все придем, — подхватил один из его товарищей.

Телль решил не поддерживать разговор. Тридцать первого ему, действительно, и на работе хватало.

— Это твой сын? — Ник выглянул из-за Телля на Ханнеса. — Хоть посмотреть, какой он у тебя.

Ханнес не видел, что говорил Тридцать первый. Телля это немного успокоило. На всякий случай, если Тридцать первый вдруг заинтересуется книгами, Телль забрал у сына сумку.

Повернув на узкую и безлюдную Праздничную, шеренга чуть не столкнулась с патрульными. Неожиданно увидев перед собой превосходящую числом компанию, один из полицейских сделал шаг назад. Второй, который уже прошел было мимо, вернулся к растерявшемуся напарнику.

— Стойте! Национальная полиция! — крикнул он в спину компании.

Ник с другими рабочими остановились и повернулись к полицейским. Телль схватил сына за руку. Кивнув назад, он беззвучно попросил Ханнеса повернуться.

— Почему вас так много? Вы из НД? Где повязки? — сразу обрушился с вопросами старший патрульный.

— Мы не нацдружина, — ответил Телль. — Мы работаем вместе.

Он знал, что теперь нацполы прилипнут именно к нему. Но молчать и долго думать, как Ник с товарищами, в момент, когда нужен быстрый ответ, было еще хуже.

Старший нацпол окинул взглядом всю компанию.

— Что вас так много? Больше трех человек не надо собираться.

— Почему? — без удивления спросил Телль.

— Новое положение о безопасности, — сказал старший нацпол и показал на сумку Телля. — Что там у тебя?

— Книги, — Телль вытащил их из сумки.

— Это которые запрещенные?

— Нет, обыкновенные книги. Для сына, — Телль ждал еще вопросов.

Нацпол поглядел на Ханнеса. Тот тоже смотрел на него. Полицейский перевел взгляд на Телля.

— Обыкновенные — и с черного рынка?

— Так все, что есть в книжных, прочитали! — подхватил вдруг Ник.

Нацпол смерил его серьезным взглядом.

— У тебя документы есть, шутник?

— Ееесть, — уверенно протянул Ник.

— Тогда показывай.

— Зачем? — Ник изменился в лице.

— Для удостоверения твоей личности.

— У меня нет собой. Я не ношу, — оправдывался Ник. — Они дома.

— Тогда пойдешь в отдел, — показал на него пальцем первый нацпол и обратился к двум другим рабочим. — А у вас?

Пока те объяснялись, второй полицейский рукой потребовал у Телля книги. Тот протянул их, и нацпол, прищурившись, прошел по названиям.

— Это про животных, это приключения, — помогал ему Телль. — А это сказка.

— Что за "Уди-вительный волшебник из страны ноль три"? — полицейский вытянул ту книгу из стопки. — Код что ль какой?

Старший нацпол повернулся от Ника с товарищами и снисходительно посмотрел на напарника.

— Какой код, это ж про врачей! Ноль три! Телефон неотложки!

— Про врачей что ль? — разочарованно протянул второй полицейский.

— Да, — механически ответил Телль.

— А чего автор не наш?

— Так модно сейчас.

— Про нас книги нету?

— Не принесли, — искренне ответил Телль.

— В следующий раз купи, — убедительно попросил полицейский, возвращая Теллю "Удивительного волшебника из страны Оз".

— Хорошо, — согласился Телль.

— Я повел этих. Догоняй, — сказал старший нацпол напарнику.

Повернувшись к Нику с товарищами, он рукой показал им идти впереди него. Ник бросил на Телля недоумевающий взгляд.

— Давай, давай, — тихо подгонял его полицейский.

Второй нацпол проводил их глазами и вернулся к книгам.

— А вот тут мне название не нравится, — вытянул он "Короля Матиуша Первого".

Полицейский раскрыл книгу, прочел титульный лист. Поджав губы, он пролистал ее до оглавления и громко захлопнул.

— Мне название не нравится.

Полицейский ушел, сжимая книгу за спиной в руках. Телль с сыном смотрели ему вслед. Пройдя квартал, нацпол остановился на углу, взглянул еще раз на книгу и бросил ее в урну.

Дождавшись, пока тот скроется за поворотом, Телль быстро пошел к урне. Убедившись, что полицейский не вернется, он поднял книгу. Сзади на обложке к ней прилип плевок. Телля чуть не вырвало. Он попросил у Ханнеса лист блокнота, снял плевок, вытер это место еще одним листом. Затем Телль завернул книгу в платок и положил в сумку к другим.

— Дома вытрем еще.

Вернулись они раньше Фины. Телль первым делом взял тряпку, намочил ее одеколоном и со всех сторон протер обложку "Короля Матиуша". Выбросив ту тряпку, он взял другую и, тоже смочив одеколоном, снова прошелся по книге.

— Ну вот, забирай, — протянул Телль сыну "Короля Матиуша".

Телль отправился на кухню готовить обед. Вскоре к нему зашел сын.

— Пап, ты можешь все книги вытереть?

— Все? — удивился Телль.

Книги стояли на полке в прихожей той стопкой, какой он их и принес.

— Просто… — Ханнес нахмурил брови, — они были в руках чужих людей.

День рождения

Путь Телля на работу и с работы за долгое время на "Нацводе" сложился в годы. Телль знал, когда лучше выйти из дома, когда — с проходной, когда перед пешеходным переходом на улицах загорался зеленый свет. И теперь он пользовался этим своим опытом, чтобы хоть на несколько минут побыть подольше рядом с Ханнесом.

Вот и сейчас Телль спешил со смены, подходя секунда в секунду к загорающемуся зеленым светофору, ловко на быстром шаге обгоняя прохожих. Перейдя проезжую часть, он уже запрыгнул на тротуар, как один из стоявших у будки нацполиции патрульных свистнул, жестом показав ему остановиться. Телль замер, не успев даже подумать, в чем дело.

— Пожалуйста, приведите свой внешний вид в порядок, — подошел к нему патрульный.

— Хорошо, поправлю, — Телль хотел было идти дальше, но патрульный взял его за плечо.

— Не спешите. Поправьте воротник, рубашку.

Второй полицейский, прикрыв дверь будки, направился к ним. Понимая, что спор, тем более — уже с двумя нацполами, только займет время и неизвестно чем закончится, Телль стал заправляться.

— Кому-то это надо же! — вырвалось у него.

— Гражданин нашей страны должен выглядеть так, чтобы мог своим видом подавать пример иностранным туристам, — ответил заученной фразой первый патрульный.

— Так их же перестали к нам пускать, — удивленно поглядел на него напарник.

— Кто-то, может, не уехал еще, — нашелся первый патрульный.

— Я все поправил, я пойду, — сказал Телль.

Патрульные уже забыли про него, лениво обсуждая друг с другом иностранных туристов.

Вынужденное общение с нацполами, а также потерянные на "приведение в порядок" минуты отвлекли Телля, сосредоточенного исключительно на пути домой. Телль сердился на себя за то, что дал повод прицепиться к нему, да еще и из-за одежды. Ведь он специально одевался всегда как положено.

Телль не понимал Фину, к которой на улице не раз из-за брюк придирались полицейские. Однако он никогда ничего не говорил жене. Фина со времен детдома ненавидела одинаковую одежду. Отличавшиеся друг от друга только цветом, юбки, в которых ходили все женщины в городе, она не носила. Лишь переступив свою проходную, Фина вынужденно надевала форму, снимая ее по окончании смены.

В один из выходных Телль собрался в кино с женой и сыном. На первом же перекрестке Фину, почти как его сейчас, остановил полицейский. Спросив, далеко ли Фина живет, нацпол велел ей вернуться домой и переодеться. Телль, чтобы не стоять возле полицейского, отправился с Ханнесом следом за женой. Фина окликнула их сразу за углом. Переодеваться она даже не думала.

— Пойдем другой дорогой, — попросила Фина.

В кино они не успели. А идти в театр на спектакль для детей Ханнес не захотел. Маленьким он очень боялся больших, с человеческий рост, кукол. Тогда Фина и Телль решили погулять с сыном по городу просто так.

***

Сегодня дома Телля ждал празднично накрытый стол с тортом, на котором горели — он посчитал — 25 свечей.

— Что за праздник у нас? — удивленно смотрел Телль на встречавших его жену с сыном.

— Сегодня Карлу исполнилось бы 25 лет, — сказала Фина. — Он был бы совсем взрослый.

У Телля кольнуло внутри. Он действительно забыл, что сегодня такой день.

— Прости. Я… — Телль не мог произнести это слово — "забыл".

— Ничего, — сочувственно ответила Фина. — Я мать, я должна помнить.

— А я — отец, — сказал не столько жене, сколько сам себе, Телль.

— Все верно, — согласилась с ним Фина.

Ханнес принес из своей комнаты стул для матери, а сам сел на табурет со стороны окна.

— Я сейчас, — сказала Фина и вышла из кухни.

Телль слышал, как закрылась дверь родительской, скрипнул шкаф. Ханнес придвинулся к отцу.

— Пап, если Карл родился мертвым, то он уже был мертвым? — прошептал он Теллю в самое ухо.

— Да, — кивнул отец.

— А почему тогда мама говорит про день рождения Карла? Он же умер к тому времени, как родился.

— Мама отмечает день, когда Карл появился на свет. Он же появился на свет, он родился, — как мог, объяснял Телль. — Только родился — мертвым.

Фина вышла на кухню в платье, которое она надевала в дни рождения и на новый год.

— Задувай свечи, — сказала она Ханнесу.

Сын придвинул к себе большую плоскую тарелку с тортом и начал дуть, осторожно поворачивая ее. Когда остались гореть четыре свечи, Ханнес вспомнил о сидевших рядом родителях. Смутившись, он предложил им задуть эти свечи. Мать отказалась, покачав головой.

— Задувай уж до конца, раз начал, — ответил Телль. — Здесь наша помощь тебе не нужна.

Ханнес то ли не понял, то ли не прочитал слова отца, а вот Фине сказанное совсем не понравилось. Чуть поджав губы, она взглянула на мужа так, словно тот был чужим человеком.

Телль налил себе воды.

— Я кому чай делала? — забрав у мужа стакан, Фина поставила ему чашку, из которой шел пар.

Ханнес, задувший все свечи, теперь рассматривал торт. Мама иногда сама пекла торты — простые, песочного цвета, в несколько коржей, с густым сладким кремом между ними. А этот был белый-белый, с розочками, листочками, светло-коричневыми завитками по краю. В Нацхлебе он стоял в витрине выше остальных тортов — на специальной подставке. Всякий раз заходя в магазин, Ханнес устремлялся к нему и стоял, смотрел, пока мама была в очереди за хлебом. Когда они шли в отдел за печеньем или пряниками, сын показывал на тот торт Фине. Ханнес боялся, что его когда-нибудь купят, и он больше не увидит этого торта в магазине.

— Давай я разрежу, — Фина взяла нож.

Подвинув к ней тарелку с тортом, Ханнес внимательно наблюдал, как мать аккуратно делит его на равные части.

— Это Ханнес ходил, сам покупал, — сказала Фина мужу, поддев кусок лопаткой и аккуратно кладя его на блюдце. — Он давно этот торт выбрал.

Телль посмотрел на сына. Довольный тем, что он сделал, Ханнес ждал похвалы отца. Телль с улыбкой потрепал его по голове.

— Тогда тебе самый большой кусок. В честь брата.

Ханнесу было очень вкусно. Правда, сын стеснялся показывать это. Он ел, опустив голову почти к самому блюдцу. Закончив с куском, Ханнес собрал на ложку с блюдца все крошки и отправил их в рот.

Фина в задумчивости глядела на сложенные сыном на краю стола у стены свечи, вытащенные из отрезанных кусков.

— Для меня Карл всегда был первым ребенком, — тихо произнесла она. — Нашим старшим мальчиком.

Медленно поднявшись, Фина вышла из кухни, ничего не сказав. Кусок торта так и лежал целым в ее блюдце.

Ханнес непонимающе взглянул на отца. Он давно уже выпил свой чай, а теперь сидел, решая: идти ли к себе в комнату или подождать, когда ему предложат еще торта.

— Возьми, — сказал сыну Телль. — А поешь — я помою посуду.

— Я пойду, у мамы спрошу.

В родительской на диване были разложены распашонки, которые когда-то Фина сшила для Карла. Сама она сидела на полу перед ними, нежно гладя их рукой.

— Мам, почему ты не стала торт? — спросил тихо вошедший Ханнес. — Ведь я же его купил для всех нас, а ем только я, и папа чуть-чуть.

— Я попробую, — пообещала Фина.

Поднявшись, она достала с верхней полки шкафа зеленую папку на белых завязках. Ханнес видел эту папку несколько раз. В ней мама хранила документы. Отложив в сторону все, что там находилось, Фина показала Ханнесу оставшийся на дне папки выцветший лист.

— Вот. Эту бумажку мне принесли вместо Карла.

Фина опустилась на диван. Ханнес аккуратно, чтобы не задеть распашонки брата, сел рядом с ними.

"Р ебенок родился без признаков сердечной деятельности", — прочитала Фина.

— А я ведь чувствовала, как бьется его сердце. И оно билось.

— Мама, — Ханнес обнял Фину и, жалея, стал гладить ее по голове.

Но для матери сейчас Ханнеса словно не было рядом. Фина видела, как принявшая у нее роды врач сказала: "мальчик", — и отдала ребенка медсестре, которая тут же ушла с ним.

— Покажите мне малыша, — просила Фина. — Почему он не кричал?

Ей никто не ответил. Врач лишь покачала головой.

Когда Фину выписывали, санитарка вынесла из морга завернутое в простыню тельце.

— Забираете? — бросила она свой вопрос ставшему вдвое меньше Теллю.

— Карл был здоровым. Он был совершенно здоровым, — шептала сейчас, глядя перед собой, Фина.

Стоявшая перед ней в палате врач говорила, что так случается, что ничего страшного, что у Фины еще будут дети.

— Вы так говорите, как будто это обшить новую пеленку, — каждое слово Фине давалось с болью. — Мне нужен был этот малыш, этого малыша у меня больше не будет.

Выход

После письма Нацлидеру Фина подала в суд на отмену решения комиссии. Первые заседания она пропускала, из-за чего те переносились. Потом, перед решающим слушанием, Фина до поздней ночи готовила речь, однако ее простые, проникновенные слова судей не убедили. Жалобу отклонили, но Фина теперь знала, как действовать дальше. Не полагаясь на совершенно беспомощных адвокатов, которые присутствовали лишь для проформы, она сама подала жалобу в инстанцию выше. Как и прежде, Фина не являлась на назначенные заседания, добившись несколько раз их переносов. Когда этот суд тоже оставил решение комиссии в силе, Фина подала в верховную инстанцию. И вот теперь она держала в руках окончательный отказ.

— Я знала, что ничего не будет, — с сожалением сказала Фина. — Мы просто выиграли два года для нашего сына. Жаль, что за это время ничего не изменилось.

Она разорвала решение верховной инстанции и хотела его выбросить, но Телль протянул руку.

— Дай, я порву мелко, а то Ханнес еще найдет, прочитает…

Телль с Финой договорились просто ничего дальше не делать. Им пришло одно предписание, второе. Телль рвал их сразу возле почтового ящика, клал в карман и бросал в урну где-нибудь на улице. Туда же отправлялись сменившие предписания вызовы Телля в инспекцию.

За ним пришли на работу, как раз к началу перерыва. Рядом с мастером стоял юноша в фуражке и форме инспекции, которая была ему немного велика. Телль сразу все понял. Он молча взял протянутую повестку, где уже стояла подпись мастера, вытер руки тряпкой, достал из ящичка сверток с бутербродами и направился к выходу.

Юноша в фуражке всю дорогу не спускал с Телля глаз, при этом не говорил ни слова. Только когда они уже были в здании инспекции, поднялись на знакомый этаж, подошли к знакомой двери, Телль услышал его голос.

— Подождите здесь, я доложу, — сказал юноша и, постучав, зашел в кабинет.

Телль прислонился к стене. Достав из кармана обед, он стал медленно есть. Из кабинета вышел юноша в фуражке. Телля он заметил не сразу. Повернувшись к нему, юноша распахнул дверь, всем своим видом показав, что Теллю нужно войти.

Телль доедал бутерброд. Юноша стоял, держа дверь открытой.

Закончив жевать, Телль завернул оставшиеся бутерброды. Он спрятал их в карман, вынул оттуда платок, вытер рот, руки, потом сложил платок, убрал его, и только после этого пошел в кабинет. Телля сразу же пронзил строгий взгляд старшего инспектора. Он стоял впереди своего стола, — видимо, хотел отправиться за Теллем сам.

— Почему вы до сих пор не выполнили предписание? — спросил инспектор.

Он не мог вернуться за свой стол, потому что не мог повернуться спиной к Теллю.

— Отвечайте! — не выдержал его молчания старший инспектор.

— Вы уже очки носите, — заметил Телль.

— А вы уже третий год нас за нос водите. Думаете, что-то поменяется?

И все-таки он был еще прежним, этот старший инспектор.

— Хотелось бы, — честно ответил Телль. — У вас есть дети?

— Двое. Внуку год уже, — как-то по-хорошему ответил инспектор, но тут же спохватился. — Вы разжалобить нас хотите?

— Просто, может, вы так поймете.

— Как и везде, у нас есть плановые показатели. Вы на своей работе должны ведь выполнять план?

— Плановые показатели? По детям? — Телль не хотел в такое верить.

Теперь старший инспектор повернулся к нему спиной. Дойдя до своего кресла, он достал из стола толстую папку и положил ее перед собой. Ладони инспектора легли по обе стороны папки.

— Мы изучали вашу историю и, знаете, не нашли документа о том, что вам разрешено иметь детей. Его у вас не было.

— Не было, — согласился Телль.

После того, как его брак с Финой зарегистрировали, им приходило предписание сдать анализы и пройти медосмотры. Фина сразу разорвала его, сказав, что не станет жить так, как от нее хотят.

— Слуховой аппарат вы не нашли? — словно напоследок спросил инспектор.

— Нет.

— Вот вам последнее предписание с датой проверки исполнения, — протянув Теллю документ, решительно сказал старший инспектор.

— Почтой пришлете.

Телль сунул руки в карманы и вышел из кабинета, чувствуя, как на него наваливается молчание старшего инспектора.

***

Почтальон в сопровождении коменданта дома принес предписание через два дня. Едва Телль, собравшись на работу, открыл дверь квартиры, ему протянули конверт с печатью инспекции Нацдетства.

— Вам документ, — сказал почтальон. — Подпишитесь за получение.

Из-за Телля выглянула Фина. Она сразу столкнулась с недовольным взглядом коменданта.

— Сейчас, за ручкой схожу, — сообразил Телль.

Он хотел уже шагнуть обратно в квартиру, но почтальон быстро вытащил из сумки авторучку и снял с нее колпачок.

— Возьмите, — сказал он.

От грохота двери за спиной Телль вздрогнул. Он оглянулся — Фины не было, а на половике белела пыль штукатурки. Комендант с захлопнувшейся двери не сводил глаз. Почтальон тем временем проверил авторучку на какой-то бумажке.

Тишина после грохота была невыносима. Она давила отовсюду. Чтобы вырваться, Теллю пришлось взять авторучку и расписаться. Его сразу отпустило.

— Спасибо, — забрав авторучку, почтальон положил в руку Телля конверт.

Тишина рассеялась. Телль услышал легкие шаги почтальона вниз по лестнице.

— Скажи жене, чтобы не хлопала так, — лениво произнес комендант, показав пальцем на дверь. — Штукатурка слетит — за ремонт сниму с вас.

Дождавшись, пока тот уйдет, Телль спрятал письмо в карман пиджака и тихо постучал в дверь. Фина не отозвалась.

— Они ушли, — шепнул Телль.

Фина не отвечала. Он постучал еще раз. Фина вышла. Не обращая внимания на мужа, она стала спускаться по лестнице. Телль закрыл брошенную женой дверь и догнал Фину. Он хотел взять ее за руку, но жена сложила ладонь в кулак, крепко прижав его туловищу.

— Я на работу опаздываю, — холодно бросила Фина.

— Пока не опаздываем, — сказал Телль.

Выходя с женой на работу, обычно он открывал дверь подъезда. Сейчас Фина нажала кнопку замка сама.

— Ты же видела: они нас просто подловили, — наконец поравнялся с ней Телль.

Фина остановилась.

— Дело не в них. Зачем ты взял это письмо?

Телль тронул ее руку. Ему хотелось, чтобы они пошли вместе, но Фина не шелохнулась. Тогда он тоже остановился, спрятав ладонь в карман.

— Сейчас не брать уже было нельзя. К тому же, там ведь сроки написаны. Мы хоть их узнаем.

Выслушав мужа, Фина продолжила путь. Телль шагал следом за ней. Так они дошли до угла, где дальше Фине нужно было прямо через перекресток, а Теллю — налево. Он остановился в ожидании своего сигнала светофора. На то, что сейчас жена скажет ему, как обычно на этом месте, "до вечера", Телль не надеялся. Действительно — Фина не повернула головы. Телль с грустью смотрел, как она переходит проезжую часть.

Но даже с таким настроением Фины ее присутствие рядом делало Телля сильнее. Теперь же он остался один с этим письмом. Письмо росло, оно уже было больше кармана, в котором лежало. Скоро оно станет больше самого Телля, заполнив все вокруг.

***

Чтобы забыть о письме, да и об остальном, всю дорогу до проходной Телль пел. Он пел про себя, даже не шевеля губами. Мелодии и слова наполняли его голову, не оставляя места ничему другому. Голова гудела от песен, голоса здоровавшихся с ним рабочих доносились словно издалека, а сам Телль отвечал им, как будто откуда-то со стороны.

Зайдя в туалет, он открыл кран умывальника, набрал в ладони воды и опустил в них лицо. Голова начала остывать, Телль почувствовал привычный металлический запах. Оставив этот запах на полотенце, Телль стал переодеваться. Снимая пиджак, он зацепил конверт во внутреннем кармане.

Письмо вернулось. Оно снова стало расти. Телль, беспомощно оглядевшись и не найдя поддержки, подумал о Фине. Вдруг до него дошло, что жена сейчас тоже переживает из-за письма. Теллю в эти минуты даже легче: он может открыть его, прочесть — и все станет ясно. Тревога уйдет, он будет знать, сколько у них времени, как надо действовать. А Фина узнает это только вечером, до которого еще — Телль посмотрел на свисающий над выходом из цеха циферблат — целый рабочий день. Девять часов ей не находить себе места, думая о письме, о сыне, о том, что предстоит сделать!

Телль решил: только с Финой он откроет конверт.

— Нам осталось всего девять часов, родная. Мы встретимся и все узнаем, — тихо сказал он.

Весь день Телль разговаривал с женой, успокаивал ее, просил подождать, считал каждый час до конца смены. В перерыв он пошел к начцеха, пока тот был в столовой, взял на столе телефонный аппарат и стал набирать номер, который Фина ему когда-то вышила на платке на всякий случай. После первых цифр в трубке все время шли гудки, но Телль упрямо крутил диск, смахивая рукавом стекающие на брови капли пота. Он несколько раз проверял номер на платке, смотрел — в порядке ли сам телефон. Все было правильно, все работало, однако номер почему-то никак не набирался.

— Ага! Кому звонишь, Тридцатый?

От голоса сзади Телль вздрогнул. Он оглянулся — в двери стоял, уперев руки в бока, довольный мастер.

— На работу жене? — чуть улыбаясь, мастер пристально смотрел на Телля. — Отсюда ты только по заводу можешь позвонить.

Телль поднялся со стола начцеха, положил трубку и направился из кабинета, сопровождаемый взглядом мастера.

— А я смотрю, тебя нет нигде. Пошел искать, — слышал Телль за спиной всю дорогу. — Тут старые телефоны. В главном корпусе в приемной — новый, и в сбыте. Там кнопки на них. Когда разрешат телефоны дома, я с кнопками поставлю. Мне нравится — удобно.

Вернувшись на свое место, Телль бросил взгляд на циферблат над выходом. Оставалось еще четыре часа.

— Меньше половины, — удовлетворенно произнес Телль.

Чем ближе был конец смены, тем чаще он смотрел на часы.

— Скоро, уже совсем скоро, родная.

Последний час тянулся бесконечно. Телль чувствовал, что устал от ожидания, но сигнал о конце смены должен придать ему сил.

— Помнишь, как мы первый раз договорились встретиться? Пошел дождь, ты подумала, что я не приду. Зонта у тебя не было, и ты сидела на работе. А я пришел. Я тогда ждал часа три или четыре. И ты пришла. Сегодня тебе пришлось ждать больше…

— Что ты там шепчешь? — раздался над самым ухом голос мастера.

Телль повернулся к нему. За головой мастера были видны часы. Оставались минуты, и если б не мастер, Телль мог бы уже пойти в раздевалку.

— Ты весь день — мне уж все сказали — смотришь на часы и разговариваешь. С часами что ль?

— Да. С телефоном ведь не получилось.

Мастер усмехнулся.

Когда он подходил к двери своей комнаты, Тридцатый пронесся мимо него к раздевалке. Но сигнала об окончании работы мастер не слышал. Он посмотрел на часы — до завершения смены были еще две минуты. Мастер хмыкнул, подумав, что ни слова не скажет, если сейчас Тридцатый нарвется на начцеха и получит хорошую взбучку.

***

Фина ждала Телля с работы у подъезда. Он заметил жену сразу, как только вывернул на свою улицу. Стоя так, чтобы Ханнес не мог видеть ее из окна, Фина смотрела на приближавшегося мужа.

— Давно тут? — спросил Телль.

Наконец-то он рядом с Финой, и она ждала его.

— Я не знаю… Кажется, нет, — чуть пожала плечами Фина.

Радость мужа, о причинах которой ей размышлять было некогда, показалась Фине неуместной.

— Ты письмо читал? — спросила она, внимательно глядя на Телля. — Я весь день думала об этом письме. Ты не открывал его?

— Нет. Без тебя не стал, — Телль почувствовал, как тревога жены передается ему.

— Хорошо, — удовлетворенно кивнула Фина. — Давай, когда Ханнес уснет, все посмотрим и решим.

— Он, наверно, нас уже заждался, — Телль поднял голову на окно сына. — Пошли?

Телль открыл дверь. Когда Фина вошла в подъезд, он взял ее за руку. Так они поднялись на этаж. Пропустив Фину в квартиру, Телль ждал на лестничной площадке, пока она разуется. Громоздкие грубые туфли снимались тяжело. Фина одной рукой оперлась о стену, чтобы другой высвободить заклеенные пластырем натертые ноги.

На включенный в прихожей свет из своей комнаты вышел Ханнес.

— Мама! — удивленно воскликнул он. — А я ждал, что папа первым придет.

— Я здесь, сынок! — Телль шагнул в прихожую, махнув Ханнесу рукой.

На столе в кухне стояли три чашки с чаем. Ханнес осторожно взял одну из них.

— Уже остыли. Я увидел, как папа идет домой и пошел ставить чайник. Было еще светло.

Фина вопросительно взглянула на мужа.

— Я смотрел на окна и не заметил тебя, — оправдывался Телль.

— Я не был вот прям у самого окна. Я был, — Ханнес вытянул руку, — еще дальше, чем, если так.

Переодевшись в домашнее, Фина прошла к сыну на кухню.

— Спасибо за чай, родной! Я очень хотела пить! — проведя рукой по голове сына, она взяла чашку.

Ханнес сел на табурет у стола.

— Я думал, мы будем вместе чай пить, — чуть двигая свою чашку, произнес он.

— Будем! Давай только чайник нагреем и сделаем еще! — бодро предложила Фина.

Взгляд ее зацепил висевший за открытой дверью кухни фартук. Сама Фина фартука не надевала со времен детского дома. Она очень удивилась, когда сын принес его из школы, купив там на благотворительной ярмарке, где собирали деньги на помощь голодающим детям какой-то африканской страны. Фартук сшили на уроках труда старшие ученицы. Увидев его, Ханнес решил сделать маме подарок. В школе учили, что еду на кухне надо готовить всегда в фартуке, а его у мамы никогда не было.

Поставив на плиту макароны, Фина вытащила из-под стола табурет и села рядом с сыном.

— Ты хотел ужин приготовить нам? — улыбнулась она, показав на фартук.

— Да. Я открыл ящик, где стоят крупы, но так и не решил, что лучше, — пожал плечами сын.

— Почему?

— Ты говоришь, что манная каша лучше, папа любит — которая в банке под номером три, а я хотел макароны, — Ханнес выглядел озадаченным.

— Ну и сварил бы макароны, — подхватила Фина.

— А если бы вы не стали? — осторожно спросил сын.

— Мы же с работы только пришли. Еще как бы стали! — воскликнула Фина.

Воспрянув духом, Ханнес выпрямился. Фина положила ладонь на руку сына.

— Все, что бы ты ни делал, о чем бы ни думал и что бы ни говорил, мне очень важно. И папе тоже.

— А что папа все не идет к нам? — вспомнил вдруг сын.

Взглянув на него, Фина встала и быстро вышла из кухни. В родительской было темно. Фина включила свет. Дверь стукнулась о ноги сидевшего на полу у стены Телля и поплыла обратно.

— Ты чего сидишь здесь, еще и в темноте? — не поняла Фина.

— Думаю, — пожал печами Телль.

— А письмо где?

Телль кивнул на кровать, где лежал запечатанный конверт. Фина спрятала его под подушку.

— Потом. Договорились же.

Подойдя к мужу, она протянула ему руки, чтобы помочь подняться.

— Макароны убежали, — вошел Ханнес. — Я их выключил и накрыл крышкой.

— Отлично! — похвалила его Фина. — Тогда доставай колбасный сыр.

Когда все сели за стол, она положила ладони по обе стороны тарелки и торжественно посмотрела на сына.

— Если бы не Ханнес, мы бы остались без ужина. Спасибо тебе, родной!

— Пожалуйста!

Довольный Ханнес наклонился к своей порции. Поев первым, Телль сидел теперь, наблюдая за сыном.

— Папа? — остановив вилку у рта, спросил Ханнес.

— Не отвлекай его, — строго сказала мужу Фина. — Поел — иди в комнату.

— Я лучше сделаю чай и помою посуду.

Телль встал из-за стола, зажег конфорку под чайником, а потом повернулся к раковине и открыл кран.

— Чашки ополосни, — Фина поставила ему со стола три чашки от чая, который к их приходу делал Ханнес.

— Вот ты зря меня подняла со стола, когда Ханнес ел, — сказал негромко Телль, ополаскивая вымытую кастрюлю. — Все дни без него, кроме воскресенья. Хочется смотреть, как сын ест, спит, читает, как он думает, радуется.

Убрав кастрюлю, Телль быстро вымыл чашки и протянул их жене.

— На тот момент самым важным было то, что Ханнес ест, — осторожно, чтобы сын не видел, ответила Фина. — Мешать, глазея на него, не надо.

Телль понимал, что жена не хотела его обидеть своими словами. И все же они задели Телля. Было так, словно он провел рукой по некрашеному дощатому забору.

— У нас нет печенья? — как издалека раздался голос сына.

— Было, — сходу вспомнила Фина. — "Шахматное".

— "Шахматное" я съел, пока вас не было, — признался Ханнес.

— Тогда давай просто так чай попьем. Не успела я сегодня ничего вкусненького купить… — сказала Фина. — Забыла.

Стоя позади жены, возле мойки, Телль наблюдал, как Ханнес медленно пил чай, обхватив чашку ладонями. Когда сын, чувствуя взгляд, поднимал голову к отцу, тот сразу переводил глаза на свою чашку на столе, из которой лениво поднимался пар.

— Пап, ты что чай не пьешь?

— Горячий, — Телль обрадовался, что сын обратился к нему.

— У меня не горячий.

— У тебя что там, вода льется? — забеспокоившись, Фина заглянула за мужа. — Закрой кран.

Тонкая струйка воды лилась в раковину. Фина давно еще рассказывала, как в детском доме их учили беречь воду и свет, наказывая, если что-то горело попусту или проливалось лишнее. Жена до сих пор не могла избавиться от вбитой привычки их экономить, ненавидя ее, как и все остальное, вынесенное из детдома.

Телль повернул кран.

— Спасибо, — Ханнес отодвинул пустую чашку. — Мне с вами посидеть?

Фина видела, что сын уже устал, и чуть качнула головой.

Ханнес отправился в свою комнату. Телль хотел было пойти за ним, но Фина взяла его за руку.

— Не надо, — мягко сказала она. — Дай все же Ханнесу побыть одному. Чашки я сама помою.

Сев на табурет, Телль уставился на свой чай. Фина готовила суп на следующие дни.

— О чем думаешь? — небрежно спросила она мужа.

— Да о чем тут другом можно думать? — Телль не поднимал глаз от узора на клеенке стола.

— Слушай: тяжело, да. Но не надо этой тяжестью мешать жить другим. Не нагнетай, — попросила Фина.

— Хорошо, не буду.

Телль порой слышал от жены такие слова, которые, кроме нее, вокруг никто не произносил. По Нацвещанию часто дикторы рассказывали, как в других странах народ "угнетают", а слово "нагнетают", как ему казалось, говорила только Фина. Телль связывал это с тем, что она много читала — особенно раньше, когда не так уставала, когда не было детей, и когда еще можно было найти разные книги. Сейчас Фина перед сном иногда открывала что-то из прочитанного Ханнесом. Как правило, надолго ее не хватало, и наутро книга оказывалась в сумке. На работе Фина старалась читать в перерыве, но, случалось, что политинформация и обязательная, как для сидячего работника, производственная гимнастика занимали все отведенное на обед время.

Телль подошел к комнате сына. Дверь была чуть приоткрыта. Телль увидел, что Ханнес читал. Голова его была скрыта за книгой, ноги свисали с дивана. Приглядевшись, Телль узнал обложку "Принца и нищего". Ханнес читал его уже четвертый или пятый раз.

— Ты чего тут стоишь? — раздавшийся сзади голос Фины напугал Телля.

— Просто.

Радио в коридоре объявило время — 20.55. Надо было включать Нацвещание. Фина зашла в родительскую спальню и повернула выключатель телеприемника. Дождавшись, пока засветится экран, она настроила громкость, чтобы не было совсем тихо, после чего закрыла дверь в комнату.

— Пошли, переберешь пшено, — шепнула Фина мужу. — Я завтра кашу утром сварю — и нам на завтрак, и Ханнесу на весь день.

Несмотря на то, что сын не мог слышать родителей, разговаривали они негромко.

— Ты видел, какую Ханнес книгу читает? — спросила Фина.

Сложив руки под столом, чтобы не мешать мужу, она смотрела на поглощенного перебиранием крупы Телля.

— Да, про принца и нищего, — сказал тот, не отрываясь от дела.

В отличие от жены, Теллю это занятие нравилось. Он сосредоточенно выбирал пальцем, а потом отодвигал в сторону от желтых зернышек темные и шелуху.

— Это была одна из первых книг, которую я прочитала после детдома. "Принц и нищий" стоял у нас в библиотеке, но без начала. Кто-то его вырвал, много страниц. Я не брала эту книгу специально — ждала, когда смогу открыть целую, — вспоминала Фина.

Во взгляде ее мелькнуло сожаление.

— Неужели тебе не интересно было читать?

— Что? — подняв голову, переспросил Телль. — Нет.

Фина с досадой вздохнула и отвернулась, не желая сейчас видеть Телля. Двадцать восемь лет этот человек был ее мужем, но иногда он казался совершенно чужим. В такие моменты Фина спрашивала себя: как они могли столько прожить вместе?

Отряхнув пальцы, Телль удовлетворенно смотрел на собравшуюся горстку мусора. Фина взяла кастрюлю и аккуратно ссыпала туда хорошее пшено.

Потом она заглянула к сыну. Ханнес уже спал. Руки его лежали вдоль тела, а на груди с каждым вдохом поднималась раскрытая книга. Фина осторожно убрала ее, поправила сыну одело, погасила в комнате свет и закрыла дверь.

Телль хотел выключить телеприемник.

— Не надо, — шепнула Фина, показав на стену, за которой были соседи.

Достав из-под подушки конверт, она положила его перед мужем.

— Что ж… — Телль вскрыл конверт, медленно прочел документ и передал его жене.

Фина тоже читала медленно, возвращалась к уже пройденному, останавливалась.

"В случае неисполнения предписания в срок ребенок будет изъят из семьи с последующей передачей в институт развития человека"… — закончила она вслух.

Опустив руку с документом, Фина задумалась.

— Может, у сына будет шанс выжить, если его заберут? — стремясь зацепиться хоть за что-то, она посмотрела на мужа. — Ты знаешь кого-то, кто отдал туда своего ребенка?

— Нет. Оттуда еще никто не возвращался. И никаких вестей.

— Почему?

Телль не знал, что ответить. Он чувствовал, как его ум уперся в стену. Эта стена была прямо в его голове, во лбу.

— Почему ты молчишь? — требовательно спросила Фина. — Почему ты боишься принять решение?

— Нет здесь хорошего решения, — слова давались Теллю с трудом. — Тут — либо мы, либо они. Инспекции тоже нужно план выполнять.

Фина взглянула на мужа так, будто он сказал какую-то гадость. Телль согласился с женой. Даже, несмотря на то, что сам он такое ну никак не мог придумать, все же — именно он произнес эти слова.

— А если сказать, что сын умер? — подумав, осторожно предложила Фина. — Даже можем сделать похороны, а сына спрячем в квартире? Пусть он не выходит на улицу, не подходит к окнам…

— Будет протокол с опознанием, — Теллю казалось странным, почему Фина об этом не подумала.

— Кому опознавать-то? Кто Ханнеса помнит в лицо? Соседи только.

— Соседи его услышат и скажут.

— Я поговорю с ним, он будет тихо разговаривать.

— Сколько он будет жить такой жизнью?

— Зато живой, — уверенно подытожила Фина.

Телль безнадежно покачал головой. Его руки легли на колени.

— Тело нужно опознать, потом будет заключение со справкой, кремация. То есть, кого-то придется опознавать, вскрывать, сжигать. Понимаешь?

— Вскрывать? Это они Марка… — ужаснулась своей догадке Фина.

— Я не видел.

Фина подошла к окну, отодвинула штору. Кроме ее отражения в стекле и светящейся комнатной лампочки, там ничего не было видно. Фина открыла форточку.

Телль выключил свет, чтобы светящееся окно не бросалось в глаза с улицы. За силуэтом жены блестели в темном небе звезды.

— Я им сына живой не отдам, — уверенно сказала Фина. — Пусть попробуют войти. Пусть дверь ломают. Я буду ждать их.

— Для Ханнеса это закончится так же. Только нас на его глазах… — Телль не договорил.

— Должен же быть какой-то выход, — обратилась Фина к кому-то за окном.

Она смотрела в ночь, словно ждала оттуда ответа.

Телль сидел на неудобной кровати, не зная, что сказать Фине. Если выход был, то — за стеной, в которую уперся его ум. Дальше нее он уже не мог думать никак.

Тяжело вздохнув, Фина отступила от окна.

— Они вынуждают нас становиться убийцами собственных детей и жить с этим, — с безысходностью произнесла она.

Разговор

Телль долго стоял у комнаты сына, не в силах туда войти. За дверью в темноте, чтобы Ханнес не заметил его, он думал, как все рассказать своему мальчику.

Фина еще утром предупредила, что задержится на работе. Телль решил этим воспользоваться и поговорить с Ханнесом. До сына сейчас оставался один шаг. И Телль не знал, как этот шаг сделать.

Все, что приходило ему в голову, оказывалось ничтожным. Ни объяснения, ни оправдания он не видел. Открыть Ханнесу другой вариант? Сказать, что, если не Телль, то — чужие люди? Но результат ведь одинаков. Нет выхода.

Если Ханнес сейчас узнает, то как он будет с этим жить? Каждый день ждать смерти? Чем станут для него эти дни? Которых, получается, не так много осталось. Телль с Финой сделают все, чтобы отвлечь Ханнеса от мыслей о смерти, но здесь и одной минуты достаточно. Такая минута непременно возникнет.

Или не сказать? Для Ханнеса тот день будет таким же. Он уйдет, так ничего и не узнав. Лучше? Телль покачал головой. Мало того, что он отнимет жизнь у сына, он еще сделает это обманом.

— Папа, — позвал его сын.

Ханнес включил свет в коридоре.

— Ты давно тут стоишь?

— Нет, — Телль не мог поднять глаз на сына, — мне надо…

Ханнес взял его за руку.

— Заходи, заходи.

Сын ждал, что Телль по обыкновению сядет у двери. Но Телль встал под светильник, чтобы Ханнес хорошо видел его лицо.

— Сын, — Телль не узнал свой голос.

Он взглянул на Ханнеса. Тот сидел на кровати, внимательно смотрел на отца и ждал.

— Сынок.

В это слово Телль вложил всю нежность, всю любовь к Ханнесу, о которых молчал долгие годы.

— Мне надо сказать тебе тяжелую вещь. Нам… Нам не разрешают иметь больного ребенка. Мы должны будем…. — Телль подбирал слова, — расстаться.

— Вы меня отдадите? — тревожно спросил Ханнес.

Телль не был готов к такому вопросу.

— Нет, что ты! — испуганно воскликнул он.

— Я умру?

Спросить об этом Ханнесу было проще.

— Да, сынок, — Телль проглотил комок в горле.

— Так лучше. Только… Я не хочу, чтобы это было больно и долго, — попросил Ханнес.

Телль шагнул к сыну. Сев на стул напротив него, он положил руку на колено Ханнеса.

— Это не будет больно и долго. Ты просто уснешь.

— Также, как Марк?

У Телля закололо внутри.

— Да.

— Я каждую ночь засыпаю.

— Я скажу тебе — когда.

Ханнес задумался.

— Меня просто не будет и все?

— Да.

— Как это?

— Как сейчас только без тебя, — Теллю невозможно было представить то, что он сказал.

— А я? А со мной что?

— Ничего, — о том, что тело Ханнеса сожгут, отец сказать не смог.

Как ни было сейчас тяжело Теллю, он хотел, чтобы сын спрашивал еще и еще. Телль понимал: после того, как закончится их разговор, Ханнес станет думать о словах отца. Ему придется это пережить.

Может, все же не стоило ничего рассказывать сыну?

Ханнес смотрел куда-то мимо Телля. Брови его сдвинулись.

— В некоторых книгах, которые ты мне приносил, я читал, что человек после смерти попадает в другой мир и живет там, — задумчиво произнес он.

— Как без нас ты будешь там? — Телль спросил больше себя, чем сына.

Ханнес чуть улыбнулся.

— Тяжело представить, как тут все будет без меня, — он окинул взглядом комнату, посмотрел на окно. — Как вы будете без меня.

Чувство разлуки заныло в Телле от этих слов.

— Я не знаю, сможешь ли ты нас простить, но — прости нас.

Телль нахмурился.

— Как это все… — с силой произнес он.

Ханнес обнял отца.

— Ничего, папа.

Телль прижал к себе сына. Чувствуя, как бьется его сердце, Телль думал о том, сколько раз он невольно обижал своего мальчика. Сколько раз он был несправедлив, жесток к нему! Каждый случай Телль потом долго переживал. И каждый случай он помнил. Телль часто спрашивал себя: как могло такое случиться? Если он любит сына, то почему он так поступал с ним?

Если бы все можно было вернуть…

И лишь сейчас Телль понял, что столько лет он скупился на простые теплые слова для сына. Слова о том, как Ханнес ему дорог. Сколько раз он мог обнять своего мальчика, погладить по голове! Что мешало ему? Почему Телль стеснялся своих чувств?

А оказалось — ни одно ласковое слово, ни одно объятие, ни один любящий взгляд не могут быть лишними.

Теперь что ни делай — всего мало. Потому что поздно.

И чувство вины перед Ханнесом, с которым Телль научился жить, стало открытой, кровоточащей раной.

— Папа, — тихо звал сын. — Па-па.

Телль открыл глаза, отпустил Ханнеса и, отступив на полшага, взглянул на него.

— Что, сын?

— А вы… — Ханнес на секунду замялся, — не можете меня спасти?

— Я не знаю как, — тяжело признался Телль.

— Давай тогда я подумаю.

Ханнес лег на диван и отвернулся к стене. Телль беспомощно смотрел на сына. Он был готов уйти, как только Ханнес попросит. Но сын ничего не говорил. Он просто лежал, глядел в стену и тихо дышал.

В голове Телля горело. Все мысли, которые были только о сыне, мелькали в этом пламени. А как же море? Как же те самые острова, о которых Ханнес читал, куда хотел отправиться в путешествие?

Открылась входная дверь. В прихожую тихо вошла Фина. Телль слышал ее, но не тронулся с места.

Заглянув в комнату к Ханнесу, Фина догадалась, что произошло.

— Родной мой, — сев с края дивана, она провела рукой по волосам сына.

Ханнес повернулся к матери. Его лицо никогда не было таким серьезным.

— Выйди, — строго сказала Фина мужу.

***

Сидя на неудобной кровати, Телль ждал жену в родительской комнате. Фины не было уже вечность. Уже закончились новости по Нацвещанию, на улице погасли фонари.

Телль вспоминал, как маленький Ханнес подбегал к нему и со словами "на" протягивал ручки. "На меня, возьми меня", — хотел сказать он. Маленький такой, доверчивый, ласковый. Стоило ли приводить его в мир, чтобы так все закончилось?

В голову Теллю лезла мысль, что ему Фина не простит сказанного Ханнесу. Теллю эта мысль казалась ненужной, неуместной. Он стряхивал ее, но потом, поняв, как сейчас тяжело и горько жене, принял.

— Что сын? — Телль вскочил с кровати навстречу открывшейся двери.

— Уснул, — машинально ответила Фина. Бросив в мужа полный отчаяния и злости взгляд, она спросила: — Ты зачем рассказал Ханнесу?

— Мы должны быть честными перед ним, — искренне ответил Телль.

— "Мы должны"… Ты не о Ханнесе беспокоился, а о себе. Думал бы ты о сыне — никогда бы так не сказал. "Сын не должен страдать", — вот как думал бы ты тогда.

У Фины от гнева стало другое лицо — с глазами, похожими на иголки.

— Выключи эту гадость, — кивнула она в сторону телеприемника, не отпуская мужа взглядом.

От этого взгляда у Телля резало глаза. Стараясь не смотреть на жену, он шагнул к телеприемнику, нащупал рукой выключатель и повернул его.

— Что нам даст эта честность? — отчаяние Фины сменилось укором. — Что сын теперь будет ждать смерти? Бояться? Мучиться? Ты спроси себя: Ханнесу это нужно?

Тяжесть от разговора с Ханнесом камнем тянула Телля вниз, а от слов Фины еще было и трудно дышать.

— Ты не смог сказать сыну, что сдал учителя, который приходил к нему, но сказал вот об этом. Как?

— История с учителем не касалась Ханнеса… — собрав все силы, начал Телль, но Фина оборвала его.

— Она тебя касалась.

Телль безнадежно кивнул. Фина вздохнула и с сожалением покачала головой.

— Я не думала, что ты так сделаешь.

В наступившей после этих слов тишине стало еще хуже.

Фина села с другой стороны кровати. Сложив руки на коленях, она смотрела перед собой.

— Как нам теперь оставлять Ханнеса одного? А если он с собой что-то сделает? — спрашивала Фина.

Телль готов был разорвать себя на части. Как же он об этом не подумал! Что он за отец, если не в состоянии защитить сына от своей собственной глупости? Какой теперь толк от его честности?

— Тебе, наверное, станет тогда легче? — продолжала Фина. — Может, ты хочешь, чтобы все закончилось именно так?

Страшная, стыдная мысль, которая исподтишка приходила сама собой, которую Телль зарывал глубоко-глубоко и затаптывал, забрасывал сверху всем, что только было в голове, вдруг оказалась как на ладони.

— Нет, — отрекся от нее Телль.

Прежде всего, он сказал это для самого себя.

Фина ничего не ответила. Встав к окну, она плотнее закрыла штору. Потом, обхватив плечи, повернулась к мужу.

— Я поговорила с Ханнесом, — руки Фины опустились вниз и сомкнулись пальцами. — Рассказала, как мы все эти годы бились за него. Чтобы он знал — нам не все равно… И про то, как уехала с Марком, рассказала.

Она на секунду замолчала, посмотрев вниз, и уверенно подняла голову.

— Еще я сказала Ханнесу, что смерть, это просто как переехать в другое место, только — ничего с собой не взяв. Тяжела она для тех, кто остается, а для того, кто уходит, — нет.

— А Ханнес что сказал?

Фина взглянула в сторону мужа.

— Зачем тебе это? — небрежно спросила она. — Ты свое дело сделал.

Травма

После того разговора Фина по пути с работы перестала заходить в магазины. Она возвращалась домой немногим раньше, чем прежде, а покупать продукты приходилось Теллю. И еще — теперь Фина перед сном сидела с Ханнесом, пока тот не засыпал. Она рисовала ему картинки к книжкам, придумывала разные истории. Однажды Ханнес попросил нарисовать дом, где мама, когда была маленькой, жила с родителями. Фина хорошо помнила ту огромную кирпичную коробку в девять этажей, с железной дорогой под боком, мост через которую начинался чуть ли не от самого дома.

Фина с родителями жила на последнем этаже. И лучше всего она помнила небо за окном. Когда Фина смотрела на него, ей хотелось научиться летать — как птицы, как самолеты, которые она там видела. В небе им ничего не мешало. Там не было домов, деревьев, машин, а только облака — большие, мягкие, белее снега зимой. Перед закатом девочка двигала к окну табурет, забиралась на него и, сложив ручки подоконнике, ждала, когда ляжет спать большое красное солнце.

В один вечер Фина нарисовала сыну дом, в другой — квартиру со своей кроваткой в комнате, шкафчиком для игрушек, откуда торчали лапы серого мишки, большим зеркалом в прихожей. Потом несколько вечеров она рисовала то, что видела из окна той своей комнаты. На первом листе у Фины получился закат, на втором — пышные облака, на третьем — ясное, чистое небо. Еще она нарисовала тучи с дождем, на которые смотрит маленькая девочка на табурете. У нее были два хвостика на голове и длинное платье в клеточку с рукавами-фонариками.

— Мама, это ты? — догадался Ханнес, показав на девочку.

Фина кивнула. Сын попросил ее нарисовать еще что-нибудь из детства. Фина согласилась и задумалась. Она представила маму с папой, возвращающихся к ней на том самом вокзале. Тогда бы в ее жизни не было детского дома, длившихся часами унижений, наказаний, злых воспитателей. С родителями жизнь Фины сложилась бы по-другому, но встретила бы она Телля? Не став дальше думать, Фина взяла самый большой лист.

Мама у нее получилась сразу — с большими темными глазами и толстой длинной косой. Отца Фина рисовала долго, несколько раз стирая его фигуру ластиком. Потом она решила отдельно сделать потрет папы. И снова что-то не получалось. Несколько раз, покачав головой, Фина откладывала лист с наброском и брала новый.

***

На работе она хотела взять отпуск, но ей отказали, ответив, что по графику очередь придет только следующей весной. На другой день в перерыве Фине на ногу в столовой упала со стойки самообслуживания небольшая кастрюля только что сваренного супа.

От боли в горящей ноге Фина зажмурилась. Ее посадили на стул, о чем-то спрашивали, что-то советовали, но Фина ничего не слышала. Она не могла думать, смотреть, разговаривать. Была только эта боль.

Чтобы Фина своей ногой не отвлекала других от обеда, к ней не стали вызывать фельдшера, а отвели в медпункт. Осмотрев ожог и посиневший от удара подъем ступни, фельдшер сказал, что перелома, скорее всего, нет. Но, чтобы убедиться в этом, он дал Фине направление на рентген в поликлинику. Еще он обещал, что там ей нормально обработают ожог. Сам фельдшер только наложил на него повязку.

— На неотложку не надейся. У тебя не тот случай, чтобы они бесплатно приехали. А предприятие за вызов "скорой" платить не будет. У тебя высчитают, — видя, что Фина сидит в ожидании машины, объяснил он.

По пути к поликлинике повязка с ноги Фины съехала. Нога горела и ныла, особенно, когда на нее приходилось наступать. Добравшись до регистратуры, Фина заняла очередь, а сама села отдохнуть на скамейке рядом. Когда подошел ее черед, Фина тремя прыжками оказалась у окошка и протянула направление.

— У нас нет рентгена, это в больницу нужно, — ответили ей в регистратуре.

Больница стояла рядом, но туда надо было еще как-то дойти. Фина сняла повязку с ожога, чтобы та не терла ногу. От усталости она хромала еще сильнее.

Здание больницы соседствовало с поликлиникой, но корпус с приемным отделением находился за административным корпусом, а сам вход в приемное — с дальнего конца. Там выяснилось, что рентгеновский аппарат давно не работает. Больных отправляли в окружную больницу.

— Раз вы к нам пришли сами, значит, и туда доберетесь. Перевозка у нас только для тяжелых, — медсестра протянула Фине вместе с направлением клочок бумаги с номером трамвая до окружной больницы.

Фина устало посмотрела на написанное. Хотелось бросить эту бумажку вместе с больницами, поликлиникой, работой и поехать домой. Там покой, там можно лечь, отдохнуть, там нет всех этих людей. И там Ханнес один. Но справка из больницы, которую ей вручат после осмотра с рентгеном, даст возможность несколько дней не ходить на работу, а значит — побыть с Ханнесом.

Сидя в трамвае у первой двери, Фина думала о сыне. Ханнес расстроится, увидев ее с такой ногой. Чем он сейчас занят? Читает или рисует? Может, кушает?

Нужная остановка оказалась конечной. Кондуктор помогла Фине подняться с сиденья и спуститься по ступенькам.

— Тебе туда, — кондуктор показала рукой на ворота, за которыми стояло серое здание со множеством окон.

Фина никогда не была здесь. Ее хотели сюда привезти, когда рождался Марк, но передумали, побоявшись, что не успеют.

Долго Фине пришлось просидеть в коридоре, прежде чем из кабинета вышла медсестра. Она взяла направление, сказала ждать и исчезла в кабинете. Фина закрыла глаза. Скорее бы уже домой.

Мимо прогремела каталка. Фина увидела свисавшую с нее руку в спецовке.

— Там второй еще, — донеслось до Фины.

Из кабинета, возле которого она сидела, выскочил врач и побежал к выходу.

— Откуда их? — спросила Фина у оставшейся возле двери медсестры.

— С Нацводы или с Нацпива. Откуда-то оттуда, — ответила та, не отрываясь от входа в отделение, где ставили на каталку носилки со вторым пациентом.

Фина подскочила. Ногу вновь обожгло, но Фина не обратила на нее внимания. Она смотрела на приближавшегося человека на каталке.

Такая же серая куртка, такие же серые штаны… Обувь? Нет, это не Телль. В руках толкавших каталку Фина увидела серую кепку с эмблемой — не такую, как у ее мужа.

Фина без сил опустилась на скамейку и снова закрыла глаза. Очнулась она от громкого голоса над головой.

— Что, опять они к нам посылают? — вернувшийся дежурный врач держал ее направление.

Окинув пациентку взглядом, чуть задержавшемся на ноге, он рукой пригласил Фину в кабинет.

— Давайте взглянем, что там у вас, — показав на кушетку, произнес дежурный врач.

Когда Фина легла, ей стало легче. Дежурный врач склонился над затухающей ногой.

— Здесь больно? А так? А, когда раньше смотрели, было тут больно? А с этой стороны? — выпрямившись, он вздохнул и показал медсестре, чтобы та обработала ожог. — Отек большой — из-за того, что тебя сюда пригнали. А так нет тут ничего страшного. Полежишь до конца недели и — вперед.

Подойдя к умывальнику, врач стал мыть руки.

— Вообще, к нам привозят, если что-то серьезное. Тебя могли и по месту глянуть. Там бы все и сделали.

— У них рентгена нет, — ответила Фина.

— Рентгена? — удивился врач. — Они что, без рентгена не могут ушиб увидеть?

Он еще раз склонился над ступней Фины.

— Сильный ушиб.

Спрятав руки в карманы халата, врач встал у стола, за которым медсестра заполняла журнал приема.

— Освобождение от работы тебе должны дать в поликлинике по месту жительства, — говорил он Фине. — Там и будешь наблюдаться. Кто там у них хирург?

Врач наклонил голову в сторону медсестры. Что та ответила, Фина не расслышала.

— А, точно, — скучно произнес врач. — Этот выпишет все подряд, что только есть в аптеках.

Широко зевнув, он провел рукой по лицу и лениво продолжил.

— Все не бери. Можешь вообще самое дешевое брать, оно все одинаково у нас. Только названия разные.

Из больницы Фина вернулась поздно. На повороте к дому ее ждали уже не знавшие, что думать, муж с сыном. Разглядев в темноте хромающую Фину, они, ни слова не говоря, бросились к ней, взяли под руки и осторожно повели к подъезду. Ханнес открыл дверь, а Телль, подняв жену так, чтобы ее больная нога ни за что не зацепилась, медленно понес Фину по лестнице.

В квартире Телль с сыном сняли с нее верхнюю одежду и бережно уложили на кровать. От усталости Фина не могла говорить. Она только чуть улыбнулась мужу. Когда Ханнес принес матери чай, та уже спала.

Телль посмотрел на забинтованную ногу жены, потом на часы. Аптека уже была закрыта. Он достал из сумки Фины больничную справку, прочел ее и положил обратно.

Выключив в комнате свет, Телль вышел на кухню. Ханнес ждал его там.

— С мамой ведь ничего страшного? — поспешил спросить сын.

— Ничего страшного. Сейчас мама больше устала.

Ханнес сел за стол и положил голову на руки.

— Все будет хорошо, — легонько тронул его за локоть отец. — Мама будет дома лечиться, так что ты помогай ей. А сейчас — спать. Тебе надо хорошо отдохнуть и набраться сил.

Телль отправился стелить себе на полу в комнате сына. Ханнес же пошел умываться. Устав за вечер от ожидания и тревоги за мать, он уснул быстро.

***

Как прошел вчерашний день, Фина не помнила. Между ним и ее сознанием в голове был будто какой-то теплый шар, то ли голубой, то ли серый.

На краю кровати, рядом со здоровой ногой, сидел, погруженный в книгу, Ханнес. Челка свисала у него со лба, сын дул на нее, зачесывал рукой, но она спадала снова. Фине было не видно, что он так увлеченно читает. Она чуть приподняла голову. Уловив это движение, Ханнес посмотрел на мать.

— Мама, — негромко, но радостно произнес он.

— Что, родной?

Губы Фины еле шевелились, но по ее ласковому взгляду Ханнес понял смысл слов.

— Доброе утро, мама, — улыбнулся он.

Когда Ханнес принес чай, Фина стояла, опершись на стул, смотрела на отдохнувшую ногу и шевелила пальцами.

— Надо идти в поликлинику, — ответила она на немой вопрос сына.

— Я с тобой, — быстро сказал Ханнес, продолжая держать чашку с чаем.

Туфля для ступни, с которой еще не сошел отек, оказалась мала. Ханнес взял ботинок отца, но тот был тяжел даже для здоровой ноги Фины. Пришлось прибинтовать к ступне тапок Телля — единственное, что сейчас подходило матери.

Спустившись вниз, Фина уже устала. Пока она отдыхала, держась за дверь подъезда, Ханнес принес из дома стул. Если бы Фина от удивления не села на него, то села бы на асфальт. Но, увидев, как серьезен и решительно настроен сын, она не стала шутить, а, отдохнув, протянула ему руку, чтобы подняться.

Шли долго. Ханнес в одной руке нес стул, другой поддерживал мать. По дороге в поликлинику Фина садилась отдыхать несколько раз. Когда сын давал ей руку, помогая, она смущалась.

В поликлинике им пришлось ждать около часа. Не потому, что было много народа — просто попали Фина с Ханнесом как раз к началу политинформации. Когда врачи вернулись в свои кабинеты, возле них уже собралось достаточно народу. Фина была первая к хирургу, но из открывшейся двери позвали только что подошедшего полного мужчину в костюме.

— Здравствуйте, судья! — Фина слышала, как сдвинулся стул врача.

Приняв этого пациента, доктор сам проводил его из кабинета. Подождав, пока тот повернет к регистратуре, он окинул взглядом остальных больных.

— Кто там следующий, проходите, — бросил доктор и пошел к своему столу.

Ханнес остался ждать мать в коридоре. Сидя на стуле, он смотрел в окно, когда ему постучали по плечу. Ханнес поднял голову. На него сурово глядел сверху незнакомый человек. Он был так близко, что Ханнес, вытянув шею, мог носом коснуться края его куртки.

— Ты что, не слышишь? — спросил человек и, не дожидаясь ответа мальчика, перешел к делу. — Уступи место — жене стоять тяжело.

Ханнес видел, что на него смотрели все. Поднявшись, он встал рядом, но человек в куртке отодвинул стул, закрыв его спиной. Ханнес обошел человека в куртке, встав по другую сторону от стула, где уже сидела женщина с рукой в гипсе.

— Почему ты не слушаешь, что тебе говорят? — подошел к нему человек в куртке. — Тебя попросили отойти и не стоять над душой.

Его рука с торчащим указательным пальцем показывала в сторону, куда должен был отойти мальчишка. Все в коридоре не сводили с Ханнеса глаз и ждали.

— Но это мой стул. Я принес его для мамы, — сказал он через силу.

— Ничего с ним не будет, — давил человек в куртке.

Дверь кабинета открылась. Оттуда медленно вышла Фина. Из ее рук вылетел полностью исписанный лист. Ханнес бросился поднять его, потом взял мать под руку и повел к выходу. Фина похлопала сына по руке, показав назад.

— А стул?

Заметив, как изменилось лицо сына, Фина остановилась и губами спросила, что случилось.

Ханнес жестом попросил мать подождать его. Фина видела, как сын, миновав кабинет хирурга, остановился у окна. Там, на их стуле сидела какая-то женщина с забинтованной рукой.

— Я бы хотел забрать наш стул, — с этими словами, которые слышала даже Фина, Ханнес взялся за спинку стула, потянув его к себе.

Мужчина в куртке успел подать женщине руку, и та встала. Держа стул перед собой, Ханнес вернулся к матери. Убедившись, что у сына все в порядке, Фина решила его ни о чем не спрашивать.

— Как ты себя чувствуешь? Что сказал врач? — обратился на улице к матери Ханнес.

— Мне дали несколько дней на лечение. Я буду дома, с тобой, — Фина улыбнулась и достала лист, с которым вышла из кабинета врача. — Пойдем в аптеку.

Аптека была им по пути. Ханнес у входа поставил матери стул. Держа Фину за руки, он помог ей сесть. Уставшая Фина тяжело дышала и смотрела на больную ногу. Сын взял лист с назначенными лекарствами, но их оказалось в списке столько, что Ханнес развел руками.

— Дай, — потянулась к листу Фина.

Прочитав его, она покачала головой. Поднявшись с помощью сына, Фина попросила Ханнеса подождать ее у входа. Сама же, не без труда поднявшись на ступеньку аптеки, вошла внутрь.

Вернулась Фина быстро. В руках у нее был тот же лист с назначениями и два тюбика разной длины.

— Ну вот, — сказала она. — А бинт у нас есть.

Когда Фина с Ханнесом добрались домой, было уже почти три часа. Заведя мать в квартиру, сын пошел за оставленным между этажами стулом. Вытащив в прихожей из карманов плаща тюбики с лекарством, Фина от усталости выронила их. Вернувшийся Ханнес тут же поставил матери стул, помог ей сесть и положил тюбики в руки. Фина видела, что их поход у сына тоже забрал силы. С трудом сняв с ее здоровой ноги ботинок, Ханнес теперь никак не мог отвязать тапок. Узел не поддавался.

"Хороший мой. Родной", — тихо говорила Фина, глядя на копошащегося внизу Ханнеса. Даже, если не принимать в расчет, что Ханнес ей сын, он — добрый и хороший человек, отзывчивый и старательный. Может быть, то, что предстоит ему, — действительно наименее плохой выход из всех? Как он сумеет выжить среди всего этого, оставшись без родителей?

Наконец Ханнес развязал узел. Аккуратно разбинтовав ногу матери, он снял тапок и проводил мать в комнату. Потом принес кувшин с водой, таз, мыло, полотенце.

Умывшись, Фина вытянулась на кровати. Она закрыла глаза, сразу провалившись в забытье. Когда Фина очнулась, на нее смотрел Ханнес. Сын сидел рядом на стуле, держа на коленях маленький пластмассовый поднос с чаем.

— Спасибо, родной, — вся благодарность Фины не смогла уместиться в этих словах.

Она привстала на локоть, взяла чашку и осторожно отпила. Чай был еще теплый. Поставив чашку, Фина погладила сына по руке.

— Ты иди, отдохни. Мне ничего сейчас не нужно. Оставь поднос на стуле и иди…

Ханнес ушел, и вскоре Фина услышала его сопение. Сама она пробовала если не заснуть, то хотя бы отвлечься, но, о чем бы она ни начинала думать, мысли приводили ее к сыну. После того, как Телль рассказал ему все, Фина боялась спросить Ханнеса — думает ли он о том, что его ждет. Наверняка же думает. Как ему помочь? Только исчезнуть, улететь…

На память пришел случай, как семья или несколько друзей хотели угнать из страны самолет. После той истории мальчишки в детдоме сгоняли девочек на пол, обставляли стульями, говоря, что это самолет, а потом впрыгивали к ним с криками, что они захвачены, и сейчас их будут убивать. Другие мальчишки начинали освобождать заложниц. Для участников игры все заканчивалось смирным тихим сидением на стульях до самого отбоя под надзором вооруженной ремнем воспитательницы.

Чем закончилась настоящая история с самолетом, Фина не помнила. Но ей казалось, что сбежать на нем — это единственный выход.

Когда Телль пришел с работы, жена стояла на кухне и варила суп. Ханнес еще спал. Воодушевленная идеей, Фина сразу рассказала мужу свой план. Оказалось, про случай с самолетом Телль знал.

— Наша противовоздушная оборона сбила его, не дав ему уйти за границу, — глаза Телля застыли на краешке тарелки, рука сама медленно размешивала горячий суп. — Нацвещание тогда говорило, что экипаж и пассажиры вызвали огонь на себя, решив погибнуть героями и не предать страну, сбежав с той семьей.

— Ты можешь предложить что-то лучше? — Фина села рядом, вытянув больную ногу.

— Как нога? — чуть наклонившись вбок и посмотрев на нее, спросил Телль.

— Ты не уходи от разговора. Нормально нога, — напирала Фина.

Телль положил ложку в миску. Ладонь его нашла коробок спичек на столе, оставленный Финой.

— Аэропорта у нас нет. Придется ехать в другой город. Да и был бы аэропорт — самолету не хватило бы топлива до границы. Значит, надо туда, где граница недалеко.

Рассуждение давалось Теллю непросто. Он помогал себе спичками, которые вытаскивал из коробка, раскладывая за тарелкой по одной.

— Тебя из города не выпустят. Значит, нам ехать без тебя.

— Ну и что, — бросила Фина.

Телль замолчал, показав паузой, что хотел бы продолжить.

— Потом: как нам сделать так, чтобы самолет полетел, куда мы скажем? Оружия у нас нет, в самолет даже с кухонным ножом не пустят, — в пальцах Телля застряла спичка.

— У вас же будет чемодан или рюкзак с собой? Вот и скажите, что там бомба, и она сработает, если самолет не полетит, куда вы скажете, — подперев рукой голову, Фина ждала ответа мужа.

— Так другие люди… Они же испугаются. А там еще дети если будут…

— У них есть свои родители, они должны о них думать, — заметила Фина, но поняв, что с Теллем это не аргумент, продолжила: — С ними ничего не случится. Если у тебя есть вариант лучше — говори.

Рука Телля сжала поднятую из миски ложку. Капли супа побежали с нее по тыльной стороне ладони.

— Нет тут ничего лучше, — признался Телль, не поднимая глаз от клеток клеенки на столе.

— О, папа пришел!

В дверях кухни стоял заспанный Ханнес. Телль улыбнулся сыну. Ханнес спросил отца, почему тот грустный.

— С работы, — пожал плечами Телль.

Ханнес обратил внимание на мать, которая до сих пор не повернулась к нему, а сидела, спрятав голову в плечи. Телль взглянул на Фину. Губы у нее поджались, глаза бегали в ожидании нагоняя.

— Ты зачем встала? — легонько постучал пальцем по спине матери Ханнес. — Тебе лежать надо.

Подмигнув мужу, Фина сделала виноватое лицо и поднялась, оперевшись о стол. Сын помог ей дойти до кровати, а затем вернулся в кухню к Теллю.

— Не слушается, — развел руками Ханнес и сел рядом с отцом ужинать.

***

На работе Фины, куда Телль отнес справку из больницы, сперва настороженно отнеслись к ее травме. Ведь в столовую Фина ходила редко, а тут все случилось как раз именно там, вдобавок — после отказа в отпуске. Однако убедившись, что вины Фины тут нет, произошедшее посчитали несчастным случаем, не связанным с производством.

Просыпалась Фина в эти дни поздно и нехотя. Во сне было все по-другому — родители рядом, сыновья, незнакомые места, другие люди. А, самое главное, если там что-то случалось нехорошее, Фина понимала — это всего лишь сон.

Открыв глаза, она подолгу лежала, глядя, как солнечный свет заливает потолок и стену комнаты. Телль, уходя, приоткрывал штору, чтобы Фина не просыпалась в полумраке. Он старался по утрам все делать тихо, боясь разбудить жену. Телль даже обмотал тряпкой сбоку каркас кровати, чтобы о него не скрежетала сетка, когда он вставал.

Поначалу Фине было дико от того, что не надо подниматься до рассвета, спешить на работу и, оставив там все силы, возвращаться к сыну с мужем. Получалось: на тех, кто ее ждет, кто ей дорог, кто нужен ей, в день выходило каких-то три или четыре часа, а остальное забирала работа. Так она забирала годы Фины, ее жизнь.

Разве для этого она выходила замуж за Телля, рожала детей? Смотря на жизнь не в потоке дня, а со стороны, как остановившийся пешеход разглядывает проезжающие мимо машины, Фина понимала, что все устроено не так, все неправильно. Знания, опыт, накопленные веками, в итоге стали важнее самого человека. Не они служат человеку, а человек им. Для созданных заводов, магазинов, инспекций жизнь работников стала топливом, питающим их деятельность. Человек вынужденно отдает им время, здоровье, силы, которые, если бы имел возможность, посвящал бы дорогим людям и своему любимому делу.

Потом, когда у человека почти уже нет сил, здоровья, а времени осталось мало, его отправляют, а по сути — выбрасывают на "заслуженный отдых". На смену же состарившемуся поколению приходят другие — молодые, здоровые, сильные. Их со школы начинают готовить, чтобы они затем сами себя принесли в жертву, сознательно шагнув во взрослый мир после училища, института, а, иной раз — прямо с ученической скамьи. И конца этому пожиранию жизней не будет.

Жизнь, одна-единственная жизнь — она на самом деле важнее и дороже всего, что придумал человек. Можно построить дом, собрать машину, можно написать картину, сшить платье, но человека так сделать нельзя. Получится лишь бездушая кукла.

И человека одного другим заменить невозможно, разные они. Фина знала это по сыновьям. Никто из них не был для нее заменой своему умершему брату.

Поправлялась Фина медленно. То ли сказались ее скитания в тот день по поликлиникам и больницам, то ли усталость, — отек со ступни не сходил. Место ожога покрылось коркой, а еще оно жутко чесалось.

Ханнес в эти дни старался все время быть полезным матери. Он готовил еду, обрабатывал ногу — так, как говорила ему Фина, делал перевязку. Мазь от ожога закончилась быстро, и Ханнес сам пошел в аптеку за новым тюбиком. Пока сына не было, Фина, волнуясь, ждала его у окна. Успокоилась она только, когда Ханнес показался на их улице.

Днем, пока Ханнес читал в своей комнате, Фина закончила портрет отца. Папа у нее, наконец, получился таким, каким она его запомнила — и нос, и глаза, и даже борода рыжая с сединой, завивающаяся назад, к шее.

Поставив рисунок к спинке кровати, Фина отодвинулась, посмотрела на него, потом отошла к двери и взглянула на свою работу оттуда.

— Ну вот, — с облегчением произнесла она.

Фина взяла портрет и на здоровой ноге поскакала в комнату сына.

***

В один из дней Фина проснулась, почувствовав, что на нее смотрят. Она приоткрыла глаза — конечно, это был Ханнес. Руки его обнимали кружку с чаем для матери. Фина улыбнулась сыну.

— Здравствуй, родной! Ты меня ждешь?

— Да. Я хотел узнать… — Ханнес в сомнении опустил голову, но потом решительно взглянул на мать. — Сколько у меня еще времени?

Фину обожгло внутри. Она знала, что Ханнес когда-нибудь об этом спросит. Фина приподнялась на кровати и вытерла рукой сон с лица.

— Время есть, — словно вспомнив, сказала она. — Не день и не два.

— Мне важно точно знать — сколько? — просил ответа сын.

— Я хочу спасти тебя… — пыталась оправдаться Фина, но Ханнес, закрыв глаза, покачал головой.

— Мама. Сколько? — четко и уверенно потребовал ответа он.

Фина оттолкнулась от кровати. Она встала прежде, чем Ханнес подал ей руку. Достав из шкафа предписание, Фина протянула его сыну.

Ханнес читал предписание медленно. Губы его шевелились, глаза иногда возвращались к прочитанному, останавливались. Потом он свернул документ и положил на кровать.

— Понятно, — произнес тихо Ханнес, глядя перед собой.

Фине было больно дышать, больно думать, больно двигаться, но больнее всего — смотреть на сына. От горя, отчаяния и бессилия хотелось сгореть.

— Мама, — теплая ладонь сына гладила ей руку. — Мама, не плачь.

Фина не могла сказать сыну, что она чувствует. Только подкатившая к горлу вина вырвалась наружу.

— Прости нас, сынок.

Ханнес обнял ладони матери своими ладонями.

— Не говори так. Вы самые лучшие родители на свете. Самые честные, самые любящие.

— Ты меня успокаиваешь, — улыбнулась Фина и провела рукой по волосам сына.

— Нет, — твердо произнес Ханнес. — Я думаю: вы должны знать это.

— Спасибо, — с сердцем сказала Фина.

Ханнес полностью отодвинул штору. Фина зажмурилась от наполнившего комнату солнца. Поднявшись на цыпочки, сын открыл форточку и втянул носом воздух. Потом он переставил стул на другую от кровати сторону, чтобы солнце не мешало ему видеть слов матери.

— Я много думал, после того, как вы мне сказали… — Ханнес поправил себя: — Как отец сказал… Я и так не очень хотел расти — слишком у взрослых все неправильно. Не у вас, моих родителей, а — вообще.

Повернувшись к окну, он посмотрел на синее, без единого облачка, небо.

— Мне просто хочется увидеть самому — я много читал, как люди летали, но не знаю, каково это… И море еще, — глаза Ханнеса зажглись мечтой.

— А что тебе приготовить вкусного? — Фина не знала, как отдать сыну всю свою любовь, нежность, заботу.

— Блинчики, — не задумываясь, ответил Ханнес, — с творогом.

— А еще?

— Подумать надо. Ты только ничего не делай, пока не поправишься.

— Договорились.

Ханнес переставил стул, чтобы тот не мешал матери.

— Вот больше всего мне хочется, чтобы у вас с папой все было хорошо, — руки его, задержавшись на спинке стула, чуть приподняли его. — Больше всего-всего.

"Без тебя?" — едва не вырвалось у Фины. Но она сдержалась, поняв, что эти слова могут болью отозваться в ее сыне.

***

Вечером Фина рассказала Теллю про свой разговор с Ханнесом.

— Чтобы поехать на море, нужны деньги, — думая, где их взять, произнесла Фина.

— У нас должно хватить, — посчитав про себя, ответил Телль.

Фина лишь покосилась на мужа и вернулась к своим размышлениям.

— Да нет, тут билеты в оба конца, еще там на что-то жить… Получится много.

— Должно хватить, — уверенно сказал Телль и, немного смущаясь, добавил: — Я тут собирал…

Теперь Фина глядела на него другими глазами.

Она знала, что у Телля была привычка запасать самое нужное, но к деньгам муж так не относился. Одно время у них не то чтобы оказались лишние деньги — их просто не на что было потратить, и скопившуюся сумму они положили в Нацсбербанк. Сделали это Фина с Теллем после того, как трехлетний Ханнес, играя, забрался в шкаф родительской комнаты, нашел там деньги и разрезал все купюры ножницами, чтобы их стало больше.

Годами Телль добавлял на свой вклад то, что у них с женой оставалось с зарплат, пока Нацвещание не объявило о замораживании банковских счетов граждан. Объяснялось это экономическим кризисом из-за введенных в отношении страны санкций.

— Опять у них кто-то виноват, — прошептала тогда со злостью Фина.

Телль прикинул, что они с женой смогли бы сделать на пропавшие деньги. Выходила где-то половина машины, хотя, конечно, никто бы ему не дал разрешения на покупку даже этой половины. Или пятьдесят пылесосов, или девяносто утюгов. А уж гладильными досками можно было бы заставить всю квартиру — в сложенном виде. Другой вопрос: где взять хотя бы одну такую доску. Еще Телль подсчитал, что на эти деньги его семье можно было спокойно прожить почти год, не работая.

О деньгах тех Телль вспомнил, когда узнал про слуховой аппарат. За такую сумму его взялся бы искать любой торговец на черном рынке.

Не доверяя больше банку, Телль прятал понемногу со своей зарплаты в шкафу среди старых вещей Фины, которые она давно не надевала, храня как память. Сколько у него там скопилось, Телль знал приблизительно. Учитывая, что цены росли, а зарплата — нет, получалось не очень.

Ни слова не говоря, он распахнул шкаф. Доставая купюры из карманов и рукавов платьев Фины, Телль складывал их на стул перед женой.

— Вот. Больше нет, — и Телль закрыл шкаф.

Фина смотрела то на деньги, то на мужа.

— Ты думаешь, их примут? — с опаской спросила она.

— Должны, — пожал Телль плечами. — По Нацвещанию ничего про это не говорили.

— Попробуй без Нацвещания жить и думать, — строго сказала Фина.

Телль взглянул на горку купюр.

— Ну, столько денег сразу не возьмут, наверно. По чуть-чуть если.

— А на слуховой аппарат не хватит здесь? — осторожно поинтересовалась Фина. — Сумма ведь приличная.

— Конечно хватит, — уверенно произнес муж. — Только его некому достать.

— То ты так думаешь, а как оно на самом деле — мы не знаем.

На работе Телль слышал разговоры, что черного рынка уже нет. Правда, в цехе никто сам этого не видел. Дождавшись выходного, Телль отправился на рынок пораньше, пока Ханнес спал. Уже в автобусе он обратил внимание, что не было тех людей, которые обычно ехали на рынок в такое время. Дорога к парку тоже оказалась безлюдна, а у входа появился столб с табличкой "торговля заприщина".

В самом парке не было никого. Пустые скамейки, замершие голые деревья, и ни одного листочка на застывших дорожках, ни одной валяющейся ветки.

Из будки дворников к Теллю вышел незнакомый человек. Назвавшись смотрителем, он сказал, что, если тот пришел на черный рынок, то здесь его уже нет несколько недель, а где сейчас торговцы — он не знает.

— Здесь даже дворники все другие теперь, — добавил смотритель.

Следы торговцев Телль решил искать во дворах домов по соседству с парком. Он успел выяснить, что, когда продавцов выгнали из парка, они пытались встать на прилегающих к нему улицах, но нацполиция быстро убрала их и оттуда.

Телль ходил с расспросами по дворам, пока его не остановили вызванные бдительными жильцами нацполы.

В отделе полиции Теллю до вечера пришлось отвечать на одни и те же вопросы. Под конец он даже сам стал сомневаться в том, как его зовут. Несколько раз полицейские просили Телля снять с руки часы и внимательно рассматривали их. Вывернув у него все карманы, тщательно проверив подкладку плаща, они не нашли у него ни денег для покупки товаров на черном рынке, ни самих товаров, ни чего-то еще запрещенного. Но просто так Телля отпустить не могли, поэтому ему выписали штраф за пребывание на улице в неположенное время.

— Это самое маленькое, чем ты можешь отделаться, — объяснили ему.

Телль взглянул на свои часы. До начала неположенного времени оставалось еще достаточно.

— Ты не успеешь вернуться, — предупредил оформлявший его нацпол. — Просто ты можешь выйти сейчас или будешь спорить?

Когда Телль подходил к своему дому, свет был только в одном окне. Это его ждала Фина.

— Ханнес чуть-чуть не досидел до тебя, уснул, — с порога сказала она. — У тебя все нормально? Где ты был?

Билеты

На работе Телль выпросил отпуск чуть раньше графика, и в перерыв, высидев политинформацию, пошел в райуправу за разрешением покинуть город. Из пяти окошек приема работали четыре. Возле них не было никого. Телль шагнул к четвертому.

— Давайте ваши документы и билеты, — из-под окошка выдвинулся ящик.

— Мы не покупали билеты еще, — ответил в ящик Телль.

— Приходите с билетами. Нужны билеты туда и обратно на каждого участника поездки и заявление с указанием населенного пункта, где будете жить.

Ящик задвинулся.

После работы Телль повернул на железнодорожный вокзал за билетами. Вся очередь — человек двенадцать — стояла в одну кассу. Была открыта и другая, но, когда Телль спросил, почему там никого нет, ему ответили: та касса — только для военных и нацполиции.

Глядя на стоящих перед ним, Телль обратил внимание, что лишь два-три человека были одеты так же, как он, остальные — в форме разных учреждений. Когда они, получив билеты, отходили от кассы, то, в отличие от одетых обычно, не рассматривали их, а сразу убирали.

— Мне три билета… — склонился Телль к окошку, когда подошел его черед.

Не успел Телль сказать, куда ему нужно ехать, как женщина-кассир, не поднимая на него головы, попросила документы и разрешение.

— Разрешение? — не поверил услышанному Телль.

Кассир удивленно поглядела на него поверх надетых на нос очков.

— Да. Из городской управы или района города.

Телль молча отошел от кассы и отправился домой. Фина с сыном ждали его с билетами. Ханнес, поняв, что отец вернулся ни с чем, понурил голову.

— Но другие же как-то купили. Значит, у них есть разрешение? — поразмыслив, Фина предположила, что его можно получить на работе.

Когда Телль об этом сказал мастеру в цехе, тот помотал головой.

— Да никогда мы ничего не выписывали.

Тогда в перерыв Телль снова решил пойти в райуправу.

— Ты второй день подряд убегаешь, — заметил мастер.

— Ну, надо мне! — развел руками Телль.

В районной управе на этот раз работали все окна. Возле трех из них были люди. Когда Телль подошел к свободному окошку, голос оттуда попросил его перейти к другому окну. Не споря, Телль стал ждать, какое из принимающих окон освободится быстрее. Им оказалось то самое, где у него вчера спрашивали билеты. Времени выбирать у Телля не было, и он уверенно шагнул к окошку.

— Мне нужно разрешение на выезд из города — для моей семьи. Вот документы, — сказал Телль, положив их в ящик.

Из окошка ему ничего не ответили. Ящик задвинулся. Телль ждал, смотря то на часы над выходом, то на само окошко. Тут дверь управы открылась, и, толкаясь, в помещение с шумом протиснулись несколько детей. Посчитать их было невозможно, потому что дети сразу стали бегать, скакать, прятаться друг от друга за посетителями. Следом за детворой, крепко держа еще одного ребенка, вошла толстая женщина с убранными под платок длинными волосами.

Она стала ловить детей, но рук ее на всех не хватало. Как только ей попадался один, женщина отпускала того ребенка, которого держала другой рукой. Тот, почувствовав волю, сразу пускался вскачь. Один из бегавших детей врезался в Телля и отлетел бы, если бы Телль его не поймал. Съехавшая на глаза ребенка шапка закрывала лицо чуть ли не до носа, красная куртка висела мешком, руки утонули в рукавах. Было видно, что одежда досталась ему от кого-то постарше.

— Женщина, успокойте своих детей! — грохнул с потолка голос.

Дети мигом притихли и застыли. Озираясь, они пытаясь понять, откуда был этот голос. Женщина наконец собрала их и встала позади Телля.

— Что я вам говорила! Не баловаться, — шептала она, поправляя на каждом ребенке одежду.

Едва Телль успел сосчитать детей — их оказалось шестеро, как из-под окошка с шумом выдвинулся ящик. В нем вместе с документами лежало разрешение со всеми печатями. Там были указаны лишь Телль и Ханнес. Перевернув разрешение, Телль постучал в окошко.

— Так я на трех человек просил разрешение. На жену дать забыли.

— Вы можете ехать с сыном, — раздался голос из окошка. — Ваша жена останется.

— Почему? — опешил Телль.

— Она не гражданка, у нее нет паспорта. Она не может ехать.

Это был тот самый вчерашний голос. Телль прильнул к стеклу, пытаясь разглядеть за ним говорившего, но там отразилось лишь его настороженное лицо.

— Разве не вы вчера мне сказали, что сперва надо купить билет?

— Не могли вам такое сказать, — спокойно ответил голос.

Телль убрал документы с разрешением и, бросив взгляд на ждущую, пока он отойдет от окна, женщину с шестью детьми, вышел из управы.

Возвращаясь с перерыва, он размышлял, что делать дальше. С одной стороны, человек за окном, который вчера зачем-то уже обманул его, мог снова сказать неправду. Но ведь паспорта у Фины действительно не было.

Вечером Телль снова отправился на вокзал. В кассе, к которой он встал, сидела девушка. Видно было, что работает она недавно. Она тратила на каждого пассажира чуть больше времени, чем обычный опытный кассир, общающийся сухо и только по делу. Когда Телль обратился к ней со своим вопросом, девушка взяла у себя с края стола книгу с закладками. Перебрав их, она открыла нужную страницу.

"Продажа билетов производится только на основании выданного разрешения. Разрешение покинуть город лицам без гражданства можно получить на основании письменного обращения в министерство внутренних дел", — громко прочиталаона.

— Ясно, — ответил Телль.

Ждать ответа от министерства уже не было времени.

— Но там могут и отказать, — добавила, закрыв книгу, девушка-кассир. — Будете брать на себя и сына?

Телль покачал головой.

***

— Ну не могло так получиться, чтобы нас просто взяли и решили отпустить. Нужно было брать тебе билеты, — говорила Теллю дома Фина. — Ехать все равно надо.

Видя, что муж колеблется, она сама пошла с сыном на вокзал. Мест в плацкарте уже почти не оставалось, и Фине пришлось согласиться на верхние боковые полки: одну — в середине вагона, вторую — ближе к купе проводников.

— Поезд проходящий. Через три месяца откроется продажа билетов на прямой поезд, — предупредила девушка в кассе.

— Спасибо. Нам надо сейчас, — ответила Фина.

Пока мать покупала билеты, Ханнес рассматривал спускающиеся с потолка на толстых цепях четыре огромные люстры. В каждой почему-то горело только два из шести светильников. В самом верху, на выступе одной из подпиравших высоченный потолок колонн, сидели воробьи. Едва гревшийся у зеленой батареи пассажир с тележкой раскрыл свой сверток с хлебом, они слетели к нему и стали прыгать рядом, нетерпеливо ожидая, когда упадет на пол крошка. Воробьи хватали крошки, соревнуясь друг с другом за кусок побольше. Как только еда закончилась, они исчезли.

Забрав билеты, Фина позвала Ханнеса на перрон. Она привычно остановилась на том самом месте, где когда-то ждала папу с мамой, — под четвертым от выхода фонарем. Сколько раз Фина сюда приходила после детдома — уже не только из-за родителей, а ради ощущения свободы. Ради того, что она теперь может стоять здесь, сколько хочет, и никто не будет ее отсюда тащить, выкручивая руки. Фонари, столбы, забор, навес над перроном, плитка под ногами — ничего тут не изменилось, разве только время легло на забор слоями черной блестящей краски.

— Вот отсюда вы поедете с отцом, — повернулась Фина к сыну.

— А ты? — Ханнес до сих пор не верил, что мама не поедет с ними.

— А я буду ждать вас здесь.

Только ждать их Фина будет по-другому, не так, как родителей. Тогда ей очень хотелось, чтобы мама и папа приехали. Сейчас же нужно спасать сына, а значит ему нужно сбежать, покинуть страну. И Фина будет ждать, надеяться, что у Телля с Ханнесом все получится. И она знает, что в этом случае больше их никогда не увидит.

Фина посмотрела на своего мальчика так, словно прощалась с ним.

— Ты что, мама? — не понял ее взгляда Ханнес.

— Пойдем родной, — вздохнула она. — Нам еще в поликлинику.

В поликлинике Фину выписали на работу.

— А нельзя мне еще побыть дома, — Фина хотела сказать "с сыном", но подумала, что доктор ее не поймет, — хотя бы два дня?

Врач перестал писать на листке и поднял глаза на пациентку.

— У вас нет показаний, вы полностью выздоровели.

— Даже, если мне это очень нужно? — устало спросила женщина.

— Есть срок лечения. Чтобы его продлить, нужны основания. В вашем случае их нет. Это все зафиксировано.

Пациентка то ли не понимала его, то ли не хотела понимать, но она не уходила, а сидела, словно не зная, что делать. Врач положил ручку, поднял со стола бумажку, на которой писал, и показал ее женщине.

— Вот.

Ни слова не сказав, пациентка обреченно вышла из кабинета. Врач попросил медсестру позвать следующего.

***

На работе Фине первые дни пришлось привыкать к тому, что она делала много-много лет. Фина смотрела на свои расчеты, графики, чертежи, и не понимала, как могла отдать этому столько времени. Все казалось ей мелкой, ненужной возней. Нога прошла и не беспокоила, но ступала ею Фина осторожно. Чтобы не опаздывать на смену, она выходила на пять минут раньше обычного.

Когда Фина возвращалась, Телль уже был дома. Разогрев для жены еду, он занимался с сыном. В один из дней они с Ханнесом разложили на полу карту, когда-то купленную в книжном, и просидели за ней допоздна. Они изучали маршрут, запоминали станции, читали в старых учебниках Ханнеса про города, через которые им предстояло ехать. Подготовку к путешествию незадолго до полуночи прервала настойчивая просьба Фины.

— Дай Ханнесу отдохнуть. И сам ложись.

На следующий вечер ту карту Фина увидела у сына на стене. Телль втыкал в нее флажки, которые вырезал и наклеивал на головки булавок Ханнес.

— Вот как мы поедем! — показал маме на флажки радостный сын.

После тех своих слов Телль старался быть ближе к Ханнесу. Он не мог простить себе время, когда задерживался в кафе после работы, когда смотрел Нацвещание, а сын играл сам в своей комнате, когда не брал его с собой в выходной в магазины за продуктами.

— Я сильный, я помогу тебе, — говорил, подавая отцу рюкзак, Ханнес.

— Сынок, там в очередях придется стоять. Ты быстро устанешь, — отвечал Телль, думая, что так лучше.

А надо было просто сходить с Ханнесом, купить, что можно, в овощном или бакалее, отнести все домой и идти в следующий магазин. Только понял это Телль поздно, когда каждой минуты с сыном ему стало мало.

Теперь Телль ловил каждый взгляд, каждое движение Ханнеса. Когда сын читал или рисовал, он тихо заходил к нему, садился и смотрел на сына. Телль хотел было перенести родительскую постель в комнату Ханнеса, чтобы слышать ночью его дыхание, как он ворочается, разговаривает во сне, но Фина отговорила мужа.

— Мы будем мешать ему. Опять ты не о сыне, а о себе думаешь, — сказала она.

В дорогу Фина напекла блинчиков, сварила яиц, потушила картошки с луком.

— Куда столько еды? — глаза Телля стали большими, когда он увидел собранную женой сумку.

— Вам два дня в поезде ехать. На станциях пирожки бегать искать будете?

Выходило у Телля с Ханнесом по рюкзаку на каждого и еще одна сумка с едой. Ее взялась нести Фина. Телль два раза просил жену отдать ему сумку. Он не понимал упрямства Фины, не соглашавшейся ни в какую.

Когда дошли до остановки, Телль показал сыну на приближающийся трамвай.

— Смотри, а поезд — это будто много-много трамваев, соединенных друг с другом, — как мог, объяснил отец.

Ханнес кивнул. Конечно, он хорошо представлял себе поезд, ведь в учебниках, да и в простых книжках картинки поезда были. Но на картинке — это одно, а тут — даже не просто увидеть своими глазами, — тут ехать в нем.

Дорога на вокзал получилось тихой и грустной. Телль испытывал вину за то, что Фина остается, а он едет. Ему не хотелось бросать жену в одиночестве. Ханнес весь был в предвкушении путешествия. Погрузившись взглядом в окно трамвая, он уже представлял себя в поезде. А Фина смотрела на Ханнеса и думала: как сын с мужем будут без нее? Получится ли спасти их мальчика? Все ли Телль для этого сделает? Она нисколько не сомневалась в муже, но все же лучше матери никто не чувствует и не понимает своего ребенка.

— Мама? — спросил Ханнес, видя, что Фина не может оторвать от него глаз.

Фина не ответила, только улыбнулась. Ханнес вновь стал смотреть в окно, но вскоре опять повернулся на взгляд матери.

— Что? — не понимая, спросил он.

— Ничего, сынок, — покачала головой Фина.

Народу на вокзале оказалось столько, что пройти среди этой толпы можно было только поодиночке. Собравшиеся ждали, когда объявят посадку на поезд в столицу, о котором сообщалось на табло.

Ханнес со времен школьных построений не был среди такого количества людей. Растерявшись, он беспомощно переводил взгляд с одного незнакомого человека на другого. Ханнес чувствовал гул, чувствовал движение толпы в этом до отказа заполненном зале, но не мог понять его.

Фина быстро сообразила, что, когда объявят столичный поезд, и вся толпа ринется к нему, Ханнес окажется у нее на пути. Быстро схватив его за руку, она повела сына на перрон.

— Мы не видим тут табло, — Телль отставал, протискиваясь со своим рюкзаком и сумкой с едой, которую он таки забрал у Фины, когда та сходила с трамвая.

Фине некогда было отвечать. К тому же, она сама чувствовала себя неуютно в толпе, поэтому старалась избегать участия во всяких демонстрациях, митингах, собраниях.

Оказавшись на перроне, Фина глубоко вздохнула. Дождавшись Телля, она кивнула в сторону пути, где должен был остановиться их состав. Они успели дойти туда прежде, чем разрешили посадку на поезд до столицы, и хлынувшая к нему из вокзала толпа рассыпалась по перрону.

Ханнес не мог оторвать глаз от состава, сверкающего окнами бесконечных вагонов, возле которых выстроились очереди пассажиров. Каждый вагон был как этаж дома. Если их поставить один на другой, то как раз получится дом. И этот дом может ездить!

— А наш поезд когда будет? — Ханнес вспомнил, зачем он здесь с родителями.

— Сейчас этот уйдет, — Фина кивнула на столичный состав, — и подъедет наш.

Довольный ответом, Ханнес стал смотреть на готовящийся к отправлению поезд. Возле него остались несколько провожающих. Когда состав медленно поплыл, они замахали руками тем, кто был в вагонах. Дождавшись, пока поезд уедет, провожающие пошли обратно в вокзал.

Теперь на перроне, кроме Ханнеса с родителями, не было никого.

— Наш поезд будет стоять две минуты, — повернулась к мужу Фина.

— Так мало? — удивился Телль.

— Может быть, это последние две минуты, когда мы вместе, — глаза Фины стали грустными.

— Да ну, хватит тебе, — простодушно ответил Телль.

Он хотел только, чтобы Фина не волновалась.

Фина строго взглянула на мужа.

— Не забывай — зачем ты туда едешь.

Поняв, что жена не заплачет, Телль улыбнулся.

— Я не хочу, чтобы вы возвращались, — взяв мужа за руку, негромко продолжила Фина. — Вернее, хочу, но это не нужно. Если получится — бегите.

— Как ты без нас будешь? — с чувством вины спросил Телль.

— Справлюсь, — спокойно и уверенно ответила Фина. — Главное — не забыть отмечаться у коменданта. А то в розыск объявят, тогда и вас дергать начнут. Сына береги. И сам будь осторожен, знаю я тебя…

Фину прервал донесшийся издали гудок поезда. Она с мужем посмотрели в ту сторону — по сверкающим от солнца рельсам к ним устало полз тепловоз. Приближаясь, он становился больше и больше. Ханнес глядел на него, открыв рот, не моргая.

Поезд остановился, тут же готовый тронуться. Со всего состава открылась дверь только одного вагона. Оттуда никто не вышел.

— Садитесь, — Фина подошла к вагону.

— С нами больше никто не едет? — огляделся Ханнес.

— Береги сына! — Фина быстро обняла мужа и прижала к себе мальчика. — Слушайся отца. Смотри за ним.

Ханнес проворно забрался по ступенькам и направился к ближайшему окну, чтобы увидеть мать. Телль, поднявшись в вагон, махнул рукой жене.

— Следи, чтобы Ханнес хорошо чистил зубы. Сам не забывай бриться. Обязательно горячий завтрак. Каша с молоком…

Голос из громкоговорителя заглушил ее слова. Поезд тихо поехал. Фина пошла рядом с окном, из которого на нее смотрели сын с мужем. Потом она отстала и скрылась из вида.

Дорога

Когда вокзал за окном сменился сплошным серым забором, Телль повел сына на его место. Второе сиденье на нижней полке оказалось свободным, а первое занимала сухонькая старушка в платке, из-под которого торчали только круглый нос да подпиравший его подбородок.

— Здравствуйте! — сказали ей Телль с Ханнесом.

Старушка, как-то испуганно взглянув на них, тоже поздоровалась. Она помещалась на половине своего сиденья, держа в руках под столиком какой-то мешочек.

— Твое место — верхнее, но пока ты можешь сидеть здесь, — показал Ханнесу на сиденье по другую сторону от откидного столика Телль и, угадав, о чем спросит сын, добавил: — Пока все спать не лягут.

Ханнес кивнул и стал смотреть в окно. Телль, положив его рюкзак на верхнюю полку, пошел к своему месту.

Под ним на нижней полке лежал, развернув газету, полный мужчина средних лет, в очках, с маленьким чемоданом в ногах. Увидев нового попутчика, он отложил чтение и привстал.

— У вас нет свежих газет? — бодро обратился он к Теллю.

— Неет, — растерянно ответил тот.

— Жаль, — разочарованно сказал мужчина с нижней полки.

Оценив нового попутчика взглядом, он закрылся газетой. Газеты у него оттопыривали карманы плаща, висевшего за головой, выглядывали из-за чемодана. Телль подумал, что сосед накупил их специально в дорогу, но под боком у него оказались "Нацправда" и "Нацтруд" аж трехдневной давности.

Телль огляделся. Сесть было негде. Все нижние полки вокруг оказались заняты отдыхающими пассажирами. К себе наверх лезть было рановато. Телль, поставив туда сумку с едой, а рюкзак положив еще выше, на полку для матрасов, вернулся к сыну. Одна из нижних полок там была не застелена. Девушка, занимавшая ее, сидела у столика, поджав ноги и погрузившись в книгу. Взглянув на книгу, Телль подумал, что стоило, наверное, сыну в дорогу тоже взять почитать.

Но пока Ханнес был поглощен видами за окном. Поезд, спотыкаясь, бежал мимо серых заборов с дымящими за ними трубами, мимо клумбы с выложенной из цветов надписью "Слава труду", мимо серых коробок домов с черными окнами. Вот он проехал по мосту, под который вниз медленно уходила вереница грузовиков. Вот мелькнуло трамвайное кольцо с остановившимися на перерыв вагонами.

— Папа это наш город? — повернулся сын к Теллю. — Большой какой!

Заборы, улицы, здания за окном вдруг сменились полем, которое от поезда отделяла высохшая полоса дороги.

— Билеты ваши, — подошел к Теллю с Ханнесом проводник.

Телль протянул ему билеты.

— Постель брать будете? — спросил проводник, пряча билеты в свою папку.

— Постель? — переспросил Телль.

— На матрасах без простыни лежать нельзя. Подушкой без наволочки тоже нельзя пользоваться, — объяснил проводник и обратился к старушке. — А ты опять на голой полке будешь спать?

Старушка подняла на него глаза.

— Мне ночью выходить, — спешно ответила она.

— Ты и вчера вечером так говорила, а едешь до сих пор, — проводник чуть наклонился к ней, облокотившись на полку, где предстояло спать Ханнесу. — Что у тебя в билете? Тебе до самого конца ехать, а ты все выходить собираешься.

Не тратя больше времени на старушку, он повернулся к Теллю.

— Так. Билеты, постель… — говорил проводник себе, показывая в сторону Телля пальцем. — Чай… Чай желаете?

Телль покачал головой.

— Пока нет.

— Мне кипяточку можно, внучек? — вытащив из-под стола кружку, старушка протянула ее проводнику.

— Бабуся, — не оборачиваясь к ней, нехотя начал тот. — Я не разношу воду. Я разношу чай. А воду ты сама можешь пойти и налить себе.

Проводник ушел. Ханнес, все это время не отрывавший взгляда от окна, посмотрел на отца и глазами спросил: "что это было?"

— Билеты проверили, предложили чай, — неслышно ответил Телль. — Ты есть не хочешь?

Отказавшись, Ханнес повернулся к окну. Там пустые, унылые поля сменялись растерявшими листья, застывшими от холода деревьями. Иногда мимо проплывали маленькие домики с трубой на крыше, откуда лениво поднимался к серому небу дымок, здания станций с большими буквами названий и неизменными часами, торчащими из стены.

Старушка достала из мешочка еду. Она жевала быстро, стуча челюстями так, что читавшая девушка, оторвавшись от книги, с любопытством глядела на нее. Поев, старушка высыпала в ладонь крошки из мешочка, отправила их в рот и вытерла крючковатыми пальцами края губ. Потом она схватилась за свою кружку на столе.

— Внучек, внучек! Принеси бабушке кипяточку! — сказала старушка сидевшему напротив мальчику, все время глядевшему в окно.

Ханнес краем глаза заметил двигающуюся к нему кружку. Как он понял, бабушка что-то говорила именно ему, но разобрать ее слов Ханнес не мог. Ему казалось, что она просто открывала и закрывала рот.

Ханнес с недоумением взглянул на отца. Тот улыбнулся в ответ — значит, все было в порядке.

— Я принесу, — сказал Телль.

Взяв старушечью кружку, он, пошатываясь, пошел за кипятком.

Когда Телль последний раз ездил на поезде, вагоны были зеленого цвета, а полки в них — синего. Теперь вагоны были серые с красной полосой, а полки — коричневые и мягкие. Но водонагреватель возле купе проводника стоял такой же, как раньше. Телль запомнил его как самое теплое место в вагоне, где еще можно было бесплатно достать попить.

Пока он набирал воду, из своего купе вышел проводник. Взглянув на кружку в руках Телля, он ухмыльнулся.

— Ты со вчерашнего дня уже третий, кто сюда подходит с этой кружкой.

— Понятно, — ответил Телль.

Обратно он шел медленно, стараясь не расплескать кипяток, не отводя глаз от болтающейся в кружке воды.

— Такой большой, а папа за тебя ходит… — услышал Телль.

Оторвавшись от кружки, он увидел повернувшегося к нему с ожиданием сына. Ханнес показал отцу глазами в сторону старушки и чуть пожал плечами.

— Ай-яй-яй, — вцепившись в Ханнеса взглядом, укоризненно качала та головой.

Вспомнив ожог Фины, Телль быстро подошел к столику.

— Если мальчик, — поставив кружку перед старушкой, он кивнул на сына, — расплескает кипяток и обожжется, то вы с ним поедете в больницу?

— Зачем больница? Не облился он, — не моргнула глазом старушка.

Телль подумал про пожилого мужчину с палочкой, когда-то попросившего его помочь выбрать крупу в магазине. Эта бабка ведь старше того мужчины. Но его уже, может, нет в живых, а у нее даже сил на поезде ездить хватает. Да она и самого Телля переживет! Не просто так она разъезжает. Наверняка спасается, наверняка за ней приходили. Напобирается в одном городе, сядет в поезд, поедет в другой. Хотя… Где она разрешение возьмет на выезд? Кто ей билеты продаст?

— Куда вы едете, интересно? — размышляя, спросил старушку Телль.

— Тебе-то зачем, сынок, это знать? — как-то бодро ответила та. — К сестре еду. Детей ее проведать.

Поднявшись, Телль показал Ханнесу на место, с которого встал.

— Подожди меня здесь, — неслышно попросил он и пошел за постелью.

Проводник как раз заканчивал пить чай.

— Ну что там бабка? — весело встретил он Телля.

— Да ничего, — пожал тот плечами.

— Два комплекта, — протянув Теллю постельное белье, проводник показал в сторону, где сидела старушка. — Она вон на тебя смотрит.

Телль обернулся. Бабка даже ноги выставила в проход, чтобы ей было удобнее наблюдать за ним.

Постелив у себя полке, Телль позвалХаннеса. Он решил положить его на свое место, а сам — устроиться над старушкой. "Здесь тебе теплее будет", — объяснил он сыну, когда тот забрался к нему наверх. Но поменяться местами не разрешил проводник.

— Пассажиры должны занимать места, согласно указанным в билете. У тебя это место, у малого твоего — то. Что я могу поделать?

— Ладно. Ляжешь над бабкой, — сказал Телль сыну.

— Я так и не понял, что она мне говорила, — шепнул Ханнес.

— Ничего важного. Сейчас надо поесть.

Телль достал сумку с едой.

— Почему ты говоришь бабушке "вы", а проводник — "ты"? — неожиданно спросил сын.

— Ты следил что ль? — удивленно взглянул на него Телль.

— Ну так…

Телль заметил, что мужчина снизу отложил газету, дожидаясь, когда они с Ханнесом уйдут. Сняв сына со своей полки, Телль отнес Ханнеса на его место. Потом он сходил за ботинками сына, заодно захватив сумку с едой.

Устроившись с края полки, где читала книгу девушка, Телль достал блинчики Фины, чай и попросил сына развернуться к нему. Есть им пришлось, сидя ногами в проходе. Пару раз Телль убирал ноги, пропуская проходивших мимо людей, но ему бы больше не понравилось, если бы бабка попросила у Ханнеса чая или блинчика.

Ханнесу есть на коленках оказалось непривычно и, честно говоря, не очень удобно. Зато у него перед глазами не было старушки, которая все время смотрела на них с отцом, пока они ужинали.

Едва Ханнес закончил с едой, Телль показал ему на вторую полку.

— Давай наверх, отдыхать.

Сын стал разуваться. Когда он полез на свое место, Телль решил ему помочь.

— Я сам! — неожиданно громко сказал Ханнес.

Старушка вздрогнула. Другие пассажиры, отложив свои дела, выглянули на голос мальчика. Стараясь закрыть от них сына, Телль прислонился к полке. Ханнес лежал на боку, чуть поджав ноги, смотрел на отца и улыбался.

— Как тебе здесь? — спросил его Телль.

— Мне нравится. Здесь у каждого свое место, — ответил сын шепотом.

"Отдыхай", — показал ему Телль.

Убедившись, что у сына все нормально, он пошел к своей полке. Сосед снизу отодвинул край очередной газеты, узнал его, после чего вновь погрузился в чтение.

Полка Теллю оказалась мала. Поджав ноги, он повернулся к стене и забылся. Разбудил его Ханнес.

— Папа! — тряс он за плечо отца. — Мы едем в обратную сторону!

Телль поглядел в окно. Столбы приближались и исчезали за оконной рамой. А раньше они выскакивали из-за нее, оставаясь позади убегающего от них поезда. Да, теперь Телль ехал лицом к движению. Соскочив с полки, он бросился к проводнику.

— Мы ж полчаса на станции стояли. Поменяли локомотив и поехали по другой ветке дальше, — объяснил тот, зевая.

Телль успокоился. Показав сыну, что все в порядке, он полез к себе наверх. В этот раз заснул Телль не сразу и долго ворочался.

***

Утром, когда Телль пошел умываться, нижняя полка под еще спящим Ханнесом оказалась пуста. Решив обосноваться там до появления нового пассажира, Телль выставил из нее столик. Сложив на него еду из сумки, Телль сел на бабкино место и поглядел в окно. Поля, редкие деревья, хмурое небо — все то же самое. Интересно, где они сейчас проезжают?

Оторвавшись от окна, Телль увидел, что за ним, свесив голову со своей полки, наблюдает Ханнес.

— Спи! — губами сказал отец.

Сын мотнул головой и быстро спустился на свое сиденье. Есть он не хотел, умыться решил чуть позже. Ханнесу было интересно посмотреть, что там за окном.

Телль заправил постель сына, потом свою. У соседа снизу съехала с полки газета. Ее край был прижат к простыни соседской ногой, остальная часть покачивалась над полом. Телль взял газету, сложил и протянул хозяину.

— Вы возьмите, почитайте, — предложил тот.

— Спасибо, — не ожидал Телль.

Скатав газету трубочкой, он вернулся к сыну. Конечно, читать Телль не собирался. Газету он взял на всякий случай: завернуть в нее что-нибудь или положить сверху. На прессу Телль не тратил время даже тогда, когда всех работников Нацводы заставляли выписывать минимум два издания. Все чтение Телля ограничивалось изучением программы передач Нацвещания. Самые интересные трансляции он обводил ручкой или ставил рядом синий треугольник.

— Хоть какой-то толк есть от того, что ты не любишь читать, — похвалила его так Фина.

Ей в почтовый ящик приходил журнал по шитью и вязанию. На работе у себя Фина говорила, что этого достаточно, ведь главные издания — Нацправительства и Нацпартии — выписывает муж. В доказательство она показывала квитанции Телля об оплате подписки.

Сын смотрел в окно, когда Телль сел напротив.

— Что это у тебя? — спросил Ханнес, увидев на столике трубочку из газеты.

Телль раскрутил ее и положил перед сыном. Взяв газету, Ханнес сразу обратил внимание на рисунок справа внизу страницы. На нем был изображен тощий старик с кривыми ногами и узкой бородой, в пиджаке с засученными рукавами и высокой шляпе. За спиной он прятал надетые на пальцы рук ракеты. Рисунок назывался "Давний друг".

— Пап, что это? — не понял Ханнес.

— Карикатура, — пожал плечами Телль.

Сын не понял это слово. Тогда отец карандашом написал на краю страницы: "рисунок где художник смеется над тем что рисует называется карикатура".

— И что тут смешного? — поднял с рисунка на Телля глаза сын.

— Не знаю. Мне не смешно, — ответил отец.

Ханнес честно пытался читать эту газету. Он начинал то одну страницу, то другую, но хватило его только на то, чтобы рассмотреть фотографии. Не найдя себе ничего интересного, Ханнес стал делать из газеты кораблик. Увидев на одном из бортов лицо Нацлидера, Телль молча попросил у сына кораблик, развернул его и сложил газету Нацлидером внутрь.

Ханнес с недоумением посмотрел на отца. Тот, жестом попросив сына чуть подождать, быстро сделал из газеты пароход с двумя трубами.

— Вот это да! — только и смог произнести пораженный Ханнес.

Пароход был удивителен, но более удивительным казалось, что отец умел это.

— В морской бой играешь? — спросил сын, уже зная ответ.

— Последний раз играл с твоей мамой, — пожал плечами Телль.

Ханнес вытащил из рюкзака тетрадку, вырвал лист и протянул его отцу. Чтобы не было недоразумений, они решили еще на одном листе писать друг для друга ходы, тут же отвечая на них.

Телль не поддавался, но выиграть никак не получалось. Устав, он предложил поесть.

— Ты просто подряд стреляешь по клеткам, а корабли ставишь как попало, — объяснил Ханнес.

Ему и самому было неловко за такой результат.

После еды Телль заметно повеселел. Проверив, чтобы Нацлидер оставался на тыльной стороне газеты, он разделил ее надвое, потом надвое каждую из этих частей, потом еще надвое каждый получившийся листок. Положив один из них перед собой, Телль стал делать из него кораблик.

Вскоре перед Ханнесом вырос целый бумажный флот. Корабли были разные — от самого простого — такого же, какой сперва сделал Ханнес, до лодки с двумя корпусами.

— Откуда ты это умеешь? — сын теперь глядел на Телля другими глазами.

— Я тоже ведь был таким, как ты сейчас, — ответил отец.

— Научи! — попросил его Ханнес.

Развернув пароход с двумя трубами, Телль положил этот лист перед сыном. Затем он написал ему в тетрадке: "складывай по линиям сгиба". К вечеру Ханнес уже делал все корабли сам, а его тетрадка сильно похудела.

Иногда он отвлекался на желтые колючие поля, мимо которых несся их поезд. Заметив там какую-нибудь одинокую лошадь или коров, Ханнес делал большие глаза и переводил взгляд на отца, чтобы тот разделил его радость.

***

На большой станции с красивым серым вокзалом девушка и пассажиры, занимавшие полки рядом с ней, вышли. Их место тут же заняла семья — девочка лет четырех с родителями и бабушкой, мамой ее мамы. Появились они, принеся с улицы осеннюю прохладу, когда Телль с Ханнесом ужинали.

Бабушке сразу постелили внизу. Она легла, а девочка с родителями, дождавшись, пока тронется поезд, стали есть запеченную в фольге курицу. Как Ханнес сыт ни был, оторваться от ее запаха он не мог. Видя, что сын не сводит глаз с куриной ножки в руках девочки, Телль предложил ему сыграть в морской бой. Сын не захотел.

После еды мама вытерла дочке рот, ручки и посадила ее к окну. Папа стал стелить на верхней полке. Девочке быстро наскучило смотреть на огни в темноте за холодным стеклом. Она открыла книжку с картонными негнущимися страницами, потом попросилась наверх. Выглядывая с верхней полки из-за матраса, она стала играть с бабушкой в прятки, смеясь и стуча ножками о стенку.

Увидев кораблики Ханнеса, девочка захотела вниз. Когда папа ее туда перенес, она потянулась к корабликам, но тут поезд качнуло, и только рука мамы удержала девочку от падения.

— У тебя есть свои игрушки, Дарина.

Мама вытащила дочери из сумки нарядную куклу, а за ней — расческу, зеркальце и бант.

— Не хочу, — ответила девочка.

Отодвинув куклу, она подошла к столику с корабликами Ханнеса.

Ханнес внимательно следил за ней. Видя, как девочка смотрит на его флот, он понял, что та выбирает лучший кораблик, но никак не может выбрать. Тогда Ханнес протянул ей пароход с двумя трубами. Девочка помотала головой.

— Я хочу все, я не хочу этот.

Ханнес взглянул на отца.

"Все просит", — беззвучно подтвердил Телль. Он положил руку на край стола — между флотом сына и девочкой.

Забрав дочку от чужих игрушек, мама снова попыталась увлечь ее куклой.

— Не хочу куклю, хочу колаблики! — тянула девочка руку в сторону бумажного флота.

Отец посадил ее на верхнюю полку.

— Папа, сделай мне такие колабли! — попросила его девочка.

— Вы ее спать положите, она устала уже, спать ей надо, — сказала из своего угла бабушка.

— Дарина, давай завтра приедем, купим альбом, и я тебе все сделаю, — не столько обещал, сколько уговаривал отец.

— Я не хочу завтла, я хочу сейчас! — взмахнула кулачками девочка.

Телль посмотрел на сына, сын — на него, и они вместе собрали корабли со столика. Сложив флот Ханнеса в сумку с едой, Телль решил отнести ее к себе, а сыну показал, чтобы тот лез отдыхать.

Закинув на свою полку сумку, Телль вытер глаза, уставшие от режущего света ламп на потолке.

— Нет, ну вы только посмотрите на них! — неожиданно воскликнул его сосед снизу, взмахнув газетой. — Они будут еще указывать, что нам делать!

Телль наклонился, чтобы понять — не ему ли сосед это сказал? Тот, похоже, не нуждался в конкретном собеседнике, но, поймав взгляд Телля, обратился уже к нему.

— Не хотите почитать?

Телль подумал, что из этой газеты можно сделать восемь корабликов для той девочки. Он протянул было руку, но сосед снизу отложил газету и сел, опустив ноги в тапочки.

— Вот как разговаривать с теми, кто толкает нас к войне! — воскликнул он, разведя руками.

— Это вы про недавнее выступление ихнева секретаря? — кивнув на фото в газете, спросил пассажир с левой нижней полки.

— Ну конечно, — соседа Телля удивило, что можно было подумать о ком-то еще.

— Они считают, что за океаном их не достать, — подхватил, привстав на локоть, мужчина с правой верхней полки.

— Вы слишком упрощаете, — несколько свысока не согласился с ним сосед Телля. — Там тоже неглупые люди сидят, и они знают, что говорят.

Он поправил висящий на крючке у изголовья длинный, почти до пола, плащ, провел по нему рукой. Телль увидел на лацкане значок Нацпартии.

— Эй, аккуратней нельзя? — донесся со стороны, где был Ханнес, раздраженный голос.

Телль повернул голову. Отец девочки поправлял под матрас, где лежала бабушка, простынь, которую нечаянно сдвинул Ханнес, забираясь на свою полку.

Ханнес был спиной к мужчине и не мог знать, что к нему обращались. Телль быстро подошел к сыну, накрыл его, а сам сел вниз. Глядя в отражение окна, он ждал, когда отец девочки полезет к себе. Саму девочку мама положила у стены на нижней полке и легла рядом. Поцеловав дочь, она гладила ее по голове.

Как только отец девочки перестал ворочаться, Телль тихо направился к своему месту. Он расправлял постель, собираясь ложиться, и тут девочка захныкала.

— Опять! — вскочил, хлопнув рукой по полке, сосед Телля. — Да что ж там такое?

Он выглянул в проход.

— Девочка маленькая, — пожал плечами Телль.

— Это я понял уже. Она же не одна едет?

— С родителями и бабушкой.

— Вот почему они не могут успокоить ребенка? — разводил руками сосед Телля. — То читать невозможно было, теперь уснуть как?

— Девочка сейчас уснет. Она сильно устала, потому и плачет, — объяснял Телль, но его никто не слушал.

Все стали обсуждать чужих детей, своих, себя маленьких. Телль забрался наверх, лег лицом к стене и накрылся с головой — не потому, что было холодно, а просто, чтобы не участвовать в этом разговоре.

— А у моего брата двое своих и четверо приемных детей, — шептал голос за его спиной. — Так, вы знаете, ему платили за каждого приемного по четыреста в месяц. Я тогда получал четыреста пятьдесят. Так брат говорил, что ему даже работать не надо.

— Приемные? Из детдома? — спросил сосед Телля.

— Ну да.

— Значит, дети нацпредателей, — заключил сосед Телля. — С ними надо внимательнее и осторожнее. Яблоко от яблони…

— Не, там все нормально. Там родители в аварии погибли или отказались. Политических не было. Брат специально брал их растить, чтоб деньги получать. Сейчас, говорит, уже бы не взял. Там, вроде, сейчас уже не платят за них.

— И как они теперь? Хватает им? — спросил пассажир с левой нижней полки.

— Ну, дети все выросли. Свои остались, приемные уехали. Когда им 18 исполнилось, на них перестали деньги давать. Если только в институт или там куда-то еще не поступят. А кому там поступать?

— Ясно.

— Они, как уехали, так больше и не общаются. Брат про них не узнавал, те сами не пишут. Сколько лет прошло, а что с ними, где они…

— А родные дети брата не узнавали про них?

— Нет, — произнес с сожалением голос с полки за спиной Телля.

— Ясно.

Как только разговор прекратился, Телль заснул. Разбудил его храп снизу. Он занял все место в голове, не давая ни спать, ни думать. Даже двигаться стало тяжело. С трудом перевернувшись, Телль выглянул на своего соседа снизу — его оказалось очень хорошо видно под светом луны. Сосед лежал на спине с приоткрытым ртом, откуда и вырывался храп. Телль постучал костяшками пальцев о низ своей полки. Рот соседа закрылся, сам он, вздохнув, повернулся набок.

Телль долго ворочался. Он хотел спать дальше, но подушка была маленькой, полка — короткой, а голова — заполнена тяжестью. Телль мучился-мучился, но потом провалился в сон. Он открыл глаза, когда уже рассвело. Поезд бежал по мосту через овраг, усеянный бумагой, консервными банками, обрывками одежды и другим мусором. Телль выглянул в сторону сына. Ноги отца девочки вылезли с верхней полки в проход.

Телль спустился на пол. Проснувшиеся попутчики занимались своими делами. Ханнес лежал на спине и смотрел в окно.

— Доброе утро, сынок! Как ты? — спросил Телль.

Ханнес показал, что все нормально, но слезать вниз не захотел.

— Еще полежу, — попросил он.

Телль пошел умываться. Когда он вернулся, одно из сидений под Ханнесом заняла бабушка девочки. Сама внучка устроилась на ее постели и расчесывала куклу. Телль сел по другую сторону столика.

— А у меня вот что есть, — показала ему девочка зеркальце.

Она была отдохнувшей, доброй, полной сил. Телль улыбнулся девочке. Мама ее еще спала, или, может, просто лежала с закрытыми глазами. Отец зевал на своей полке.

Сверху выглянул Ханнес. Уступив ему место, Телль кивнул сыну в сторону туалета, а сам пошарил рукой под сиденьем в поисках его ботинок. Спустившийся Ханнес показал отцу на сиденье, занятое бабушкой девочки. Ботинки были под ним.

— Разрешите, — попросил бабушку Телль.

Поставив сыну обувь, он принес сумку с едой. Свое питье у них закончилось, нужно было сходить за кипятком. Телль подумал, что, если бабушка так и не встанет, им с Ханнесом придется завтракать по очереди.

Наконец со своей полки слез отец девочки. Потянувшись, он взял полотенце и направился к уборной. Поскольку там уже умывался Ханнес, Телль стал вполглаза следить за мужчиной. Не хотелось бы, чтобы он что-то сказал сыну, как вчера вечером.

Тем временем поднялась мама девочки. Она обняла дочку и посадила ее к себе на колени.

— Выспалась ты у меня, отдохнула, — качала мама свою девочку.

Уступив место вернувшемуся Ханнесу, Телль взял его кружку.

— Пойду воды принесу.

— А себе? — сын достал из сумки кружку отца.

— Потом себе.

Расчесав девочку, мама наскоро расчесалась сама.

— Ты уже ходила туда? — спросила она бабушку, показав в сторону туалета.

— Да я потом, — махнула та рукой.

— Потом все пойдут, — настаивала мама девочки. — Иди, займи нам очередь.

Облокотившись о столик, бабушка тяжело поднялась. Принесший воду Телль сел вместо нее напротив сына.

— Так, — потерев руки, он стал выкладывать еду из сумки. — Что там у нас осталось?

Осталось у них три яйца от десятка, который сварила в дорогу Фина, помятый помидор да три огурца с подсохшим хлебом. Ханнес ел, склонившись над столом, чтобы не крошить на брюки. Так его научили еще в детском саду. Телль сидел прямо, держа одной рукой кружку, а второй — кусок посыпанного солью хлеба. Вода в вагоне оказалась совсем не такой, какую выпускали на фабрике. Она была теплой, тяжелой, но, при этом, вкусной.

— Я тоже есть хочу, — сказала маме девочка, глядя на Ханнеса.

— Пошли умоемся, пописаем, и будем есть, — шепнула ей мама.

Она попросила мужа застелить стол, пока они с дочкой будут умываться. Возле двери уборной их ждала бабушка.

Рядом с Теллем остановился проходивший мимо с полотенцем на шее сосед с нижней полки.

— Ваш? — показал он на Ханнеса.

— Мой, — напрягся Телль.

Телль не хотел, чтобы сосед о чем-нибудь спрашивал сына. Но тот, уже забыв про Ханнеса, смотрел на собравшихся у туалета людей.

— Мда, — задумчиво произнес сосед. — Всем нужно в одно время.

Он направился в другой конец вагона. Туалет возле купе проводника оказался закрыт. Телль видел, как, безуспешно подергав его ручку, сосед вернулся на свое место.

Позавтракав, Ханнес отодвинул пустую кружку и вздохнул.

— Наелся? — спросил Телль.

— Ну так… — покачал головой сын. — Каши хочется.

— Приедем — сделаем, — подмигнул отец.

— Долго еще нам? — положил голову на ладони Ханнес.

— К обеду как раз будем. Ты полезай, отдохни пока, — Телль показал наверх. — Не знаю, когда мы найдем, где остановиться.

Семья напротив них тоже завтракала. Девочка сперва сидела на коленях у отца. Но тому было неудобно брать еду, и тогда он посадил дочь рядом. Мама постелила ей полотенце на колени. Девочка съела кусок хлеба, а надкусанной котлетой дразнила Ханнеса, вертя ее на маленькой вилке.

— Не балуйся, Дарина, — попросила мама.

Не успела она договорить, как котлета рухнула с вилки на полотенце. Отец бросил на дочь гневный взгляд.

— Тебя ж просили не баловаться! — сказал он набитым ртом.

Девочка отсела от отца к маме и показала Ханнесу язык.

Телль с сыном переглянулись. Телль снова предложил Ханнесу залезть наверх. Тот согласился.

***

Ханнес тихо лежал на своей полке, пока за окном далеко впереди не показались дома с трубами заводов.

— Пап, — кивнул он на приближающийся город.

Телль поглядел на часы.

— По времени — подъезжаем.

Сняв с самого верха рюкзак сына, Телль пошел к себе за вещами. Сосед уже убрал постель, спрятал газеты в чемодан, выставил столик и устроился на сиденье, над которым висел его плащ со значком. Когда Телль надел куртку, сосед внимательно посмотрел на него.

— Вот вы — не партийный человек?

— Что? — от неожиданности переспросил Телль.

— В партии состоите?

— Нет, — растерянно ответил Телль, не понимая, к чему вопрос.

— Это хорошо! — сказал сосед прежде, чем Телль машинально согласился. — Это честно! А то тенденция такая пошла или, как нынче принято говорить, "мода", — значок не носить партийный.

Телль уже было вздохнул с облегчением, но сосед, оказывается, еще не отпустил его.

— А что ж вы, если не секрет, в партию не вступили?

Пристальный взгляд соседа требовал ответа. Телль хмыкнул, чем удивил навязчивого собеседника.

— Меня не взяли. Сказали, что нет образования, — признался он.

— Серьезно? — еще больше удивился сосед.

— Серьезно.

Это Фине несколько раз предлагали вступить в Нацпартию. Впервые — сразу после того, как она, выпустившись из детского дома, пошла на завод, чтобы потом ее взяли на рабочий факультет института. Фина всегда отвечала, что не думала об этом, что не готова, что вступит позже. В конце концов, от нее отстали.

А вот Телль в юности даже хотел стать партийным. Ведь в партии, думал он, собрались лучшие люди, у которых есть возможность делать больше полезного, нужного для других, чем у простых граждан. Теллю хотелось быть полезным и нужным.

— Какая тебе партия, деревня! Ты же пишешь с детскими ошибками! А считать, поди, вообще не умеешь, — сказали Теллю в первичной парторганизации.

Потом он узнал, что состоявшим в Нацпартии несколько раз в год давали паек, для них в городе был специальный магазин. Члену партии со стажем можно было купить машину или получить участок земли за городом, а в отпуск — поехать на курорт. Даже сейчас у них остались привилегии. Они бесплатно выписывали партийную газету и могли отправиться за счет партии на ее съезд в столицу.

Одетая бабушка девочки Дарины прошла с сумками мимо Телля к выходу задолго до того, как надевший фуражку проводник объявил по вагону, что они подъезжают к конечной станции.

Поезд тихо полз мимо серой бетонной стены, за которой торчали, подпирая небо, зеленые башни элеватора. Потом с обеих сторон, заслонив собой все, потянулись бесконечными вереницами коричневые бункерные вагоны, круглые черные цистерны, грязно-белые рефрижераторы. Миновав их, состав оказался на перроне, а за черными прутьями забора стала видна площадь с памятником. Ее закрыл вокзал серого цвета, у которого были большие окна с широкой белоснежной каймой. Оставив вокзал далеко позади, поезд миновал лестницы пешеходного моста, прополз еще немного, качнулся назад и остановился.

Телль махнул рукой сыну.

— Рано вы, — сказал ему сосед. — Еще не все. Сразу видно — давно на поезде не ездили.

Из вагона никто не выходил. Глядя, как проводник ведет обратно бабушку девочки Дарины, Телль показал Ханнесу, чтобы тот оставался на месте.

— Транспортная полиция, — объявил проводник. — Приготовьте документы на проверку, билеты, разрешение на выезд из города, где зарегистрированы.

Телль понял, почему на больших станциях у вагонов стояли нацполы, и почему все так долго выходили. Взяв свой рюкзак, он пошел к сыну. Проводник заметил это, но ничего не сказал.

В тамбуре раздался топот, открылась дверь, и вошли несколько нацполов. Проверка была быстрой. Когда очередь дошла до Телля с Ханнесом, нацпол, просмотрев все, что они приготовили, спросил про цель поездки.

— Сыну море показать, — честно ответил Телль.

Ханнес смотрел то на отца, то на полицейского.

— Хм, — усмехнулся нацпол. — Без моря жить что ль нельзя? Были здесь уже?

— Нет.

— Где собираетесь жить здесь?

— В пансионате, — неожиданно для себя произнес это слово Телль.

Нацпол отдал ему документы.

— Обратного билета только нет, — заметил он.

— Мы самолетом, — сказав это, Телль увидел, как загорелись глаза сына.

Нацпол попросил у него еще раз билет.

— В вашем городе нет аэропорта.

— В соседнем есть. Мы до него долетим, а там поездом два часа, — объяснил Телль.

— Ладно, — бросил нацпол и пошел дальше.

Как только полицейские покинули вагон, проводник объявил, что можно выходить. Телль с сыном оказались в очереди за девочкой Дариной. Пока они шли к выходу, мама ей все время показывала на кого-то за окном.

— Вон дедушка, видишь? — говорила она, подсаживая дочь на сиденье.

Не успела девочка спуститься со ступенек вагона, как ее, подхватив на руки, закружил мужчина с усами. Бережно опустив внучку, он пожал руку отцу девочки, обнял ее маму и улыбнулся бабушке.

— Опоздали на полчаса, — сказал дедушка.

Ханнес смотрел, как они шли с перрона. Впереди — дедушка с внучкой, за ними пыталась поспеть бабушка, а следом, о чем-то разговаривая, неспешно шагали родители девочки.

— Да… — задумчиво произнес Ханнес. — Девочка наглая.

"Она маленькая еще", — написал ему отец.

— Маленькая и наглая, — уточнил Ханнес.

Телль встал перед ним, чтобы сын его хорошо видел.

— Тут девочка не при чем. Она просто маленькая. Плохих детей не бывает, пойми, сынок. Бывают плохие родители, плохие учителя, воспитатели. Какими они детей вырастят, такими дети и станут.

— Разве родители эту девочку не любят?

— Любят, — был уверен отец. — Просто воспитывают неправильно.

Ханнес улыбнулся.

— Вы с мамой — хорошие родители, — с сердцем сказал он и, пока Телль не успел ответить, выпалил: — Но девочка все равно наглая.

— Ты просто устал, — положил ему руку на плечо отец.

Станция заканчивалась небом. В конце соседней платформы лежало, накрытое старым одеялом, тело. Ханнес издали смотрел туда, не решаясь подойти.

— Мальчишка, чуть побольше тебя, — услышал Телль сзади.

Возле них остановился обходчик.

— Полез на вагон, ну его током… — развел он руками. — Нашел где играть.

Телль взглянул на сына. Тот понял, что случилось.

— Зачем играть на вагонах, если есть море? — спросил Ханнес, когда они с отцом вышли с вокзала.

— Наверное, море уже надоело. Всю жизнь ведь на море. Оно никуда не денется от них.

— Кстати, где оно? Мы его так и не увидели, — недоумевающе огляделся Ханнес.

Телль потрепал его по голове.

— Найдем!

Но для начала им надо было найти, где остановиться.

Море

Цены в гостинице оказались слишком высокими. Растерянно поглядев на них, Телль вышел на улицу, когда его тихо окликнула мывшая в гостиничном холле полы женщина. Озираясь по сторонам, она взяла Телля под руку и предложила комнату в своем доме.

— Это в начале косы, где лиман. До моря — спуститься вниз.

Просила она почти втрое меньше, чем в гостинице, обещая, к тому же, еду — за небольшую доплату.

Телль взглянул на сына. Тот ждал ответа от него. Телль согласился.

— Только я часам к трем освобожусь, — кивнула уборщица на гостиницу. — Хотите в парке меня подождите, хотите — к дому идите.

Телль попросил уборщицу нарисовать в тетради Ханнеса, как добраться до ее дома.

— С рюкзаками за спиной не сильно расхаживайте. Особенно по набережной. Сейчас не сезон, многие сидят без заработка, — предупредила та. — Ступайте, мне работать надо.

Проводив ее глазами, Телль посмотрел на нарисованную схему, потом на сына.

— Ждем или пойдем?

— Мы в поезде сидели. И тут ждать еще. Пойдем! — решительно предложил Ханнес.

Широкие улицы с засохшими до весны клумбами пересекались с узкими, где едва могли бы разминуться встретившиеся машины. Телль по прохожим старался угадать, по какой стороне им нужно идти с сыном. Но он быстро понял, что такого, как у них в городе, здесь нет. Люди спокойно шли навстречу друг другу, проходили мимо или останавливались, разговаривали. Правда, их было очень мало, а на некоторых улочках — вообще никого.

Еще Телля удивили дома. Небольшие, не выше четырех этажей, и каждый не похож на другой. Единственное, угловые дома были со шпилями и башнями: круглыми, квадратными, высокими, низкими, с часами, колоннами или без всего этого. К ним вплотную, стена к стене, стояли дома либо такой же этажности, либо пониже, некоторые — с арками. Стены домов были либо бледно-зеленого, либо бледно-желтого, либо грязно-белого цвета. Ну, или совсем без штукатурки, если из красного кирпича.

За ветками деревьев показалось море. Белыми гребешками волн накатывая на пустой берег, оно качалось, сливаясь вдали с неприветливым небом.

— Ух ты! — воскликнул восторженно Ханнес.

Телль, до того видевший море только на фотографиях да картинках, смотрел на него огромными глазами.

Он вспомнил слова Фины о том, что каждый человек в жизни должен увидеть море. Фине родители успели его показать. С ними она там была три или четыре раза. Фина рассказывала, как они жили в комнате с высокими светлыми стенами, и у горевшего по вечерам плафона всегда кружились мошки. А однажды она ездила на море только с папой. Он накрывал ее одеялом по вечерам, целовал в лоб и, дождавшись, пока дочка заснет, уходил куда-то. Как потом поняла Фина, он ночевал в заводском санатории, где подселить ребенка ему не разрешили. Тогда папа снял для Фины комнатку в домике рядом. Одна она не боялась, потому что, как только открывала глаза утром, папа был уже возле ее кровати. Он тихо сидел и читал книгу. Он всегда был с книгой, если не занят.

В памяти Фины море осталось ярким, со сверкающими от солнца волнами. Теллю стало неловко за то, что он сейчас любуется им, а жена — там, в тяжелом, угрюмом городе. Он всю жизнь прожил без моря, и ничего. Вот Фина… Как ей, наверное, было больно, что она не может ехать!

Ханнес, остановившись, с силой втянул воздух.

— Пап, ты чувствуешь, какой воздух здесь?

Телль кивнул. Он сам не мог им надышаться.

Когда они нашли нужный дом, вернувшаяся с работы хозяйка ждала их у окна квартиры.

— Заблудились что ль? — выйдя к ним, спросила она.

— Просто не спешили, — ответил Телль.

Хозяйка показала им идти за ней. Поднявшись по ступенькам, женщина толкнула дверь своей квартиры, единственной на всем этаже.

— Входите. Разувайтесь.

Оставив ботинки в крохотной прихожей, где, чтобы развернуться, пришлось снять рюкзаки, Телль с сыном сразу оказались в большой, но слабо освещенной комнате. Нет, не комнате — кухне: с плитой, холодильником, умывальником, шкафом с посудой. Из кухни они вышли в коридор с голой лампочкой под потолком и тремя закрытыми дверями по разные стороны.

Хозяйка обернулась.

— Вот ваша комната, — открыла она одну из тех дверей.

Запах долго запертого помещения хлынул оттуда. Телль зашел в комнату и осмотрелся. Два небольших окошка, кровать возле них, другая кровать — у стены, рядом со шкафом. Два стула, тумбочка и лампочка на проводе, как в коридорчике за дверью.

— Если нужен столик, я принесу. Если окна открываете, то тушите свет или шторы задергивайте, — объясняла хозяйка.

— Как мне к вам обращаться? — спросил Телль.

— Нина меня зовут.

Хозяйка ушла в комнату напротив. Телль заметил там накрытый скатертью стол с вазой свежих цветов посередине. Над столом опускался старый плафон, а в конце комнаты стоял шкаф с зеркалом. В отражении хозяйка увидела взгляд Телля.

— Это сына комната, — женщина отвела глаза.

— Мы не помешаем ему? — не из вежливости, а с участием спросил Телль.

— Нет, все в порядке, — заверила хозяйка и кивнула на дверь третьей комнаты. — А я вот здесь.

Вскоре она позвала Телля с Ханнесом в кухню обедать. Хозяйка налила им суп, разогрела тушеные овощи с картошкой, а мальчику положила еще и добавки.

— Вот пить у меня нечего, кроме воды, — с сожалением сказала она.

Пообедав, Телль не стал дожидаться сына, а, показав Ханнесу рукой, чтобы тот спокойно доедал, пошел в свою комнату и вынес хозяйке деньги.

— Вот, возьмите. Сразу за проживание и еду.

Хозяйка взглянула на него, потом на деньги.

— Да, так будет лучше, — подумав, сказала она. — Вы на берег с собой ничего не берите. Ни денег, ни документов. Если в город пойдете, все деньги тоже не берите. И проверяйте — закрыто ли окно, когда будете выходить из комнаты.

Заметив настороженное лицо сына, Телль моргнул ему, что все в порядке.

Убрав за собой и Ханнесом посуду в раковину, он хотел помыть ее, но хозяйка попросила оставить тарелки. Быстро ополоснув их, она ушла к себе и вернулась со связкой ключей для Телля. Прежде чем отдать их новому постояльцу, хозяйка показала ему каждый в отдельности.

— Входной ключ, ключ от квартиры и от комнаты — вот.

***

Разложив вещи, Телль с сыном отправились к морю. За домами его не было видно, поэтому им сперва пришлось выйти к началу улицы, а там спуститься по дороге мимо спокойного лимана. У берега дорога сворачивала вправо и убегала в даль косы, отделяя море с прибрежным песком от зарослей с мелководным заливом.

По песку идти оказалось непросто. Ботинки проваливались все время назад. Телль протянул сыну ладонь, чтобы шагать вместе, но Ханнес покачал головой. Подойдя к самому краю берега, он раскинул руки, словно намереваясь обнять море с небом и ветром, раздувающим полы его куртки.

— Вот оно! — донеслись до Телля слова сына.

Ханнес ловил глазами каждую волну, провожал каждую чайку, летящую над ними. Волны ложились у его ботинок, оставляя пену на ровном мокром песке. Ханнес поднял руки, взмахнул ими и подпрыгнул высоко, как только мог.

— Так хочется улететь туда! — улыбаясь от понимания невозможного, сказал он.

Телль тоже не мог оторваться от моря. Ничего больше он в жизни не видел. Даже небо у них в городе казалось ему из окна не таким бесконечным за трубами и крышами домов. Сейчас оно тонуло в синей дали, а жалкое тусклое солнце из последних сил цеплялось слабыми лучами за волны, чтобы не исчезнуть в неумолимо притягивающей его бездне. Телль чувствовал, как по спине ползет страх от ощущения того, что он оказался на самом краю земли, перед лицом огромного, непостижимого.

"Жаль, что Ханнес не знает, как оно шумит", — подумал Телль про море.

Потом они пошли по берегу. Быстро отстав, Телль вдруг услышал, как сын начал читать стихи. Он читал громко, проговаривая, проживая каждое слово. Вырвавшиеся на свободу строки сражались с ветром и волнами, трясли небо, качали море.

Телль никогда не видел сына таким. Казалось, Ханнес сейчас поднимется в небо и полетит…

Эх, если бы сын действительно мог летать!

Песчаный берег заканчивался каменной насыпью, поддерживающей полоску дороги между морем и лиманом. Ловко взобравшись на один из камней, Ханнес помахал отцу рукой. Телль еще был далеко от него. Он шел медленно, расстегнув куртку и тяжело дыша.

Низкая серая туча закрывала сдавшееся морю солнце. Маленькие волны разбивались о камни насыпи. Брызги прыгнули на брюки и ботинки Ханнеса. Попытавшись поймать их ладонью, сын засмеялся.

Телль опустился на песок, немного не дойдя до насыпи. Вдали, где-то за тонувшим солнцем, была другая земля. Телль вспомнил, как дома они с сыном изучали по карте, какие там страны. Как живут в них люди? Есть ли там место таким, как его сын?

Ханнес спрыгнул с камней. Подбежав к отцу, он протянул ему руку. Телль взялся за нее и, поднявшись на ноги, заправился.

— Да, это не по городу ходить. Из дома на работу и с работы домой, — оправдывался он.

Телль обнял сына за плечи, и они не спеша пошли обратно.

— Ты помнишь, где нам поворачивать домой? — немного озабоченно спросил Ханнес.

Телль легонько похлопал его по плечу: волноваться незачем.

Когда они вышли с берега на дорогу, уже стемнело. Телль взял сына за руку. Ветер гнал тучи по черному небу. Только один огонек светился далеко-далеко в море.

— Пап, что там? — заметив его, шепотом спросил Ханнес.

Телль посмотрел, куда показывал сын.

— Корабль, наверное.

Но Ханнес не мог разглядеть, что отец сказал.

Хозяйка ждала их с фонарем на краю улицы.

— Я думала, вы заблудились, или что-то еще.

Хотя приготовленный ужин давно остыл, Телль с Ханнесом были рады и такому, съев все.

Телль устал так, что уснул, забыв снять носки. Их с его ног стащил Ханнес, который и выключил свет в комнате.

Лодка

Телль выспался. Какое-то время он просто лежал с открытыми глазами, наслаждаясь своим отдохнувшим состоянием. Спешить было некуда, пока сын не проснется. Можно даже вообще никуда не ходить и лежать так весь день. Другое дело — не за этим они сюда приехали.

Лениво поднявшись с кровати, Телль пошел умываться. Когда он выходил из ванной, внимание его привлекло глухое потрескивание. Телль выключил в ванной свет, и оно прекратилось. Телль снова щелкнул клавишей выключателя. Свет загорелся, а внутри выключателя тихо затрещало.

Хозяйка уже ушла на работу, оставив на столе в кухне грубым почерком написанную записку. Прочтя ее, Телль снял с плиты накрытый кухонным полотенцем, чтобы не остыл, завтрак.

Из комнаты заспанный, довольный показался Ханнес. Ему снилось море и тот огонек, который они видели вчера вечером.

— Это, скорее всего, пограничный корабль, — предположил Телль.

На улице было ясно и холодно. Солнце блестело в застывшем зеркалом море. Телль с Ханнесом решили отправиться по берегу в другую сторону, где над песком грядой возвышался обрыв. На глинистой стене его встречались выложенные ракушками слова — в основном, ругательства. Телль старался идти так, чтобы сын не мог их рассмотреть.

Вскоре они добрались до рыбачьей стоянки, о которой говорила хозяйка. Там сейчас стояли всего две лодки, остальные еще перед рассветом вышли в море. Некоторые из них было видно с берега.

— А они нас возьмут, если мы попросимся? — с надеждой спросил Ханнес.

Отец пожал плечами.

— Чужих они не берут. Примета такая, — объяснила им за обедом хозяйка.

Поев, отец с сыном хотели идти встречать лодки, но тут Телль вспомнил про выключатель. Попросив Ханнеса немного подождать, он постучал в комнату хозяйки. Та крикнула "заходите". Телль, шагнув за порог, сразу спросил инструмент.

— Сломали что? — бросила хозяйка.

На столе у нее была открытая коробка с нитками, в руках — платье, в котором она убирала в гостинице.

— Хотел поправить выключатель в ванной и туалете, чтобы не трещал, — сказал Телль.

— А, так это с лета, с предыдущих постояльцев осталось, — махнула рукой хозяйка. — Мальчишка у них маленький, не доставал до выключателя и прыгал, хлопая по нему. Ладно. Как-нибудь сама посмотрю.

— Все же электричество, — возразил Телль. — Там просто поправить, скорей всего.

В комнате у хозяйки мебели было немногим больше, чем у них с Ханнесом. Подушка на застеленной покрывалом кровати стояла углом вверх. Над самой кроватью был прибит старый ковер. Над столом висел портрет юноши в школьной форме.

Закрыв коробку с нитками, хозяйка взглянула на Телля.

— Сколько возьмешь за это?

— Ничего, — ответил опешивший Телль.

— Давай, вы идите куда собирались, а я найду инструмент и положу его на кухне. Завтра сделаешь, как проснешься. Два месяца ничего не было, один день подождать можно.

— Хорошо, — согласился Телль.

Они с сыном отправились встречать рыбаков. Ханнес насчитал двадцать лодок, вернувшихся с моря. Дети, собравшиеся на стоянке, подбегали к каждой, вытаскивали на берег, помогали разгрузиться. Некоторым ребятам рыбаки протягивали из своих корзин рыбу, других просто трепали по голове.

— Вам сколько? — подбежал к Теллю с Ханнесом один из младших ребятишек, помогавших рыбакам.

— Что? — не понял Телль.

Ханнес вопросительно посмотрел на мальчишку.

— Рыбы сколько брать будете? — сложив для убедительности перед собой ладони, снова спросил тот.

Телль с Ханнесом переглянулись. Отец покачал головой, сын пожал плечами. Мальчишка махнул рукой и убежал к товарищам перетаскивать улов.

Ханнесу нравилось смотреть на рыбаков. Они с отцом каждый день приходили на стоянку ждать возвращение лодок с моря. Вставать рано, чтобы проводить их, у Телля с Ханнесом не получалось. Даже хозяйка просыпалась на работу позже, чем уходили рыбаки. Когда выдавались очень хорошие дни, они платили рыбой за работу помогавшим им мальчишкам, младшие из которых тут же бежали предлагать ее Теллю.

Раз он решился купить у них. Дома хозяйка спросила, где Телль взял рыбу, а, когда узнала, то даже не стала интересоваться ценой.

— Я приготовила вашу рыбу, — сказала она вернувшимся с вечерней прогулки отцу с мальчиком. — С кашей очень вкусно.

Утром, пока Ханнес умывался, хозяйка вошла в комнату к Теллю. Тот заправлял кровать.

— Твой сын не слышит?

Почувствовав ее взгляд, Телль выпрямился.

— Да, он почти ничего не слышит.

— Что с ним будет? Таких же непригодными считают.

Телля задело это слово. Смяв подушку в руках, он обернулся и исподлобья посмотрел на хозяйку.

— Не злись, — вздохнула та. — Я ничего плохого сыну твоему не хочу.

— Хорошего ничего не будет, — скупо ответил Телль, положив подушку на кровать.

На стоянке он обратил внимание на лодку, которую никто никогда не брал. И вот, пока Ханнес наблюдал за рыбаками, Телль обошел эту лодку со всех сторон, попробовал днище.

— Нравится?

Перед ним стоял, опустив руки в карманы, молодой рыбак. Телль не помнил его среди других рыбаков, но одет тот был так же, как они.

— Отдам недорого.

Молодой рыбак назвал цену, и это действительно оказалось недорого. Телль пообещал принести деньги к вечеру, а рыбак — прийти с веслами.

Хозяйка удивилась тому, что постояльцы вернулись намного раньше обычного.

— Да мы сейчас опять пойдем, — ответил ей Телль.

— Тогда давайте и поужинаете раньше, — предложила хозяйка.

Она пошла накрывать стол. Сказав сыну, чтобы тот помыл руки и ждал на кухне, Телль стал готовиться в дорогу. Примерно представляя себе, сколько придется плыть, он рассовал по карманам куртки сухари, оставшиеся еще с поезда. Документы с деньгами Телль решил не брать — так, если поймают, убедительнее будут его слова, что они с сыном заблудились.

***

На стоянке их уже ждал с веслами молодой рыбак. Получив деньги, он тут же ушел. Телль попросил сына помочь ему перевернуть лодку и вытолкать ее к воде.

— Мы что, прямо сейчас поплывем? — удивился Ханнес.

Кивнув в ответ, Телль огляделся. Никого не было ни на берегу, ни в море. Ханнес где-то успел найти спасательный круг. Сложив в лодку весла, Телль помог сыну забраться в нее. Потом он подал Ханнесу спасательный круг и, вытолкав лодку полностью на воду, неловко перелез через борт.

— Ну что, — поставив весла, сказал Телль, — попробуем!

Ханнес счастливо улыбнулся отцу и погладил рукой море.

Телль греб неумело, но решительно. Он видел, как все дальше и дальше становился берег, как над деревьями за обрывом показались крыши домов, а далеко справа, за набережной, засверкал огнями вечерний город.

В застеливших небо облаках пряталась луна. Вокруг было темно, лишь шлепки весел нарушали тишину. Не переставая работать веслами, Телль думал о том, когда же скроется из виду этот город с его огнями. Ханнес тихо сидел сзади, высоко подняв воротник куртки и держась руками за края бортов.

— Пап, тут вода, — вдруг сказал он, показывая себе под ноги.

Телль присмотрелся. Вода скрывала ботинки сына уже наполовину. Отец показал, чтобы Ханнес перебрался на нос лодки, но заливать ее от этого не перестало. Слыша, как сын ладонями пытается вычерпать воду, Телль сильнее налегал на весла. Грести становилось все труднее. Когда ботинки Телля полностью оказались в воде, он повернулся к сыну и надел на него спасательный круг.

— Папа, а ты? — испуганно спросил Ханнес.

Отец подбадривающе похлопал его по плечу. Оставив весла, Телль тоже стал вычерпывать воду. Вдвоем с сыном у них даже получилось: казалось, лодка перестала наполняться. Ханнес, выпрямив спину, тяжело выдохнул от усталости.

Телль бросил взгляд на оставшиеся на берегу огоньки. Они были такие же далекие и маленькие, как тот, который он с сыном видел в море в первый свой вечер здесь. Телль развернул потяжелевшую лодку к берегу. Сделав несколько гребков, он снова принялся черпать воду. Телль решил, что, если им не удастся добраться до берега, то они хотя бы приблизятся к нему.

Ханнес сидел в спасательном круге, крепко обхватив его руками.

— Мы утонем? — тихо спросил мальчик.

Склонившись к Ханнесу так, чтобы сын видел его лицо, Телль уверенно покачал головой. Он вернулся к веслам, вычерпнул воды и снова стал грести. Телль греб изо всех сил, но берег не приближался, а лодка наполнялась все больше.

— Ничего, — говорил Телль, решительно отправляя за борт воду.

До утра у него сил хватит. А там их увидят, помогут.

Издалека со стороны моря послышался рокот мотора. Телль приподнялся. Пробежавший по воде луч прожектора врезался в глаза.

— Эй, на лодке, какого вы сюда заплыли? — вдруг раздался резкий голос громкоговорителя.

Телль ждал, что судно подойдет к ним, но звук мотора не приближался. Прожектор застыл на них с Ханнесом.

— Похоже, вам и впрямь помощь нужна! — отчетливо произнес кто-то сзади.

Обернувшись, Телль увидел над самой водой свет плывущего в их сторону фонаря. Фонарь висел на носу лодки, где, насколько понял Телль, был один человек. Как только та лодка подошла совсем близко, луч прожектора погас. Человек поднял фонарь, и Телль узнал старого рыбака, который обычно приходил из моря после остальных. Ханнес всегда ждал его лодку. Когда она причаливала к берегу, это означало, что вернулись все.

— А, это вы, — рыбак тоже узнал мужчину с мальчиком, каждый день смотревших на стоянке, как разгружаются лодки. — Что ж вас угораздило на ночную прогулку-то?

Поставив фонарь, он ухватился рукой за борт лодки Телля и подтянул к ней свою.

— Давай малого сюда.

Дрожавший от холода Ханнес никак не мог снять с себя спасательный круг. Телль стащил его с сына, поднял Ханнеса и передал рыбаку. Тот осторожно положил мальчика в свою лодку, сразу накрыв курткой.

— Лезь, — повернулся старый рыбак к Теллю. — Ток весла с кругом захвати.

Когда Телль перебрался к нему, рыбак взял фонарь и наклонился к тонувшей лодке.

— Понятно, — он легонько оттолкнулся от нее веслом. — Сами взяли или кто посоветовал?

— Купили, — ответил Телль, обматывая своей курткой ноги сына.

— Ясно, — бросил старый рыбак и стал запускать мотор.

***

У берега, на краю дороги, по которой Телль с Ханнесом каждый раз спускались к морю, их ждала машина "скорой помощи". Пока врач осматривал мальчика, рыбак развел костер.

— Пусть здесь и посидят. Ногами к огню, — подошел к нему фельдшер. — Все нормально у них. Ноги только промочили.

— А как же переохлаждение? — взглянул на него рыбак.

— Это из-за мокрых ног-то? Ну, заболеют если, — фельдшер поднял брови и повторил, — если заболеют — то тогда уж к нам. А так мы сейчас все, что нужно, сделали.

Телль принес к костру из "скорой" закутанного в куртки сына. Ханнес спал. Взяв несколько веток, Телль положил их в огонь.

Посмотрев вслед тяжело поднимавшейся по дороге машине с медиками, старый рыбак покачал головой.

— Другого от них не ждал, — произнес он и отправился на обрыв собрать еще веток.

Глядя на пламя, Телль думал, что было бы неправильно, если бы для них с Ханнесом все закончилось здесь. Ханнес должен увидеть мать. И Фина должна дождаться сына. Сам Телль скучал по ней, ведь он до этого только раз за все прожитые вместе годы надолго расставался с женой. Тогда Фина пыталась спасти Марка.

— Они приехали сейчас, потому что их вызвали пограничники, — сложив ветки, старый рыбак опустился по ту сторону костра. — А когда у меня жена слегла, я их до ночи звал. Каждый час ходил к ним. Мне говорили, что никого нет, все на вызовах, ждите. Потом я узнал, что всех врачей просто отправили по участкам — это было как раз перед выборами. А у нас на участке не было тогда своего врача. Не дождались мы никого.

Рыбак махнул рукой. По грубым заплатам на его штанах, швам на свитере Телль понял, что зашивать одежду старику приходится самому.

— Моей жене врачи спасли жизнь. И сыну, — накрыв Ханнеса получше, Телль добавил: — Другому сыну.

Старый рыбак пожал плечами. Потом он принес с лодки мешок, вытащил оттуда флягу и протянул ее Теллю.

— Вода, — сказал старик.

Пока Телль пил, рыбак не спускал с него глаз.

— Вы Нинины? — спросил он, забирая воду.

— Что?

— У Нины живете?

— Да.

Старик одобрительно кивнул.

— Она хорошая, — помолчав немного, он продолжил: — Одна сына подняла. Муж от нее ушел, когда сын был еще совсем маленьким. Поехал искать работу в большой город. Больше о нем ничего не слышали. Нина долго ждала его. Брала сына на руки, выходила к дороге и стояла.

Рыбак повернулся к морю.

— Что вас туда понесло-то?

— Уплыть хотели, — признался Телль.

Старик нахмурился. Отец мальчика не шутил.

— Тогда вам повезло. Вы живы.

Телль с досадой бросил ветку в огонь. Им бы повезло, если бы они с сыном добрались до другого берега. Теперь же — ему жить, а Ханнесу… Выход тут только один…

— Поможете нам отсюда уплыть? — решился Телль.

Старый рыбак безнадежно покачал головой.

— Нельзя отсюда уплыть.

— Мне сына спасать надо, — просил Телль.

Рыбак подошел к Ханнесу.

— А что с ним? — наклонился он над спящим мальчиком.

— Он не слышит.

— Понятно, — с сочувствием сказал старик.

Подкладывая в костер ломающиеся в руках ветки, он смотрел на пламя и думал.

— Нет, — после долгого молчания ответил рыбак.

Телль видел, что старику непросто далось это слово.

— Мне не жалко. Мне и терять нечего, я один. Но вы… Мы просто не доплывем. Мне ваша жизнь не нужна.

К их костру бежала по дороге хозяйка. Рыбак поднялся ей навстречу.

— Нина! Вот, вышел пораньше, а тут твои, — показал старик рукой на Телля и Ханнеса.

— Нашла вас наконец, — остановившись, хозяйка наклонилась, чтобы отдышаться. — Как вы? Что с мальчиком?

***

Ханнес проснулся ближе к обеду. Он лежал у себя в постели, под двумя одеялами. В ногах кололо и щекотало. Ханнес вытащил их — они оказались в теплых шерстяных носках.

Отец сидя спал на своей кровати, откинувшись к стене.

— Папа, — позвал Ханнес.

Телль вскочил, но увидев, что у сына все в порядке, опустился обратно на кровать.

— Как ты, сынок? Ты бы не вставал.

Сев на стуле возле Ханнеса, Телль потрогал ему лоб.

— Да все хорошо! — улыбнулся сын.

— Я вижу, — согласился Телль.

— Есть хочется, — потянулся Ханнес.

Проснувшаяся поздно хозяйка не успела сделать им завтрак, сразу поспешив на работу. Разогрев сковородку, Телль поджарил лук и залил его яйцами. Съев тарелку, сын попросил еще. Телль поставил перед ним свою половину яичницы.

— Нет, это твое, — покачал головой Ханнес, отодвинув тарелку отца.

— Ешь, я еще сделаю.

— Тогда я помогу.

Сын начал было чистить лук, но вскоре уже ничего не мог видеть из-за слез и рези в глазах. Телль подвел Ханнеса к раковине. Включив воду, он стал умывать сыну лицо.

— Сам! — недовольно крикнул Ханнес.

Телль затрясся от смеха. Когда у Ханнеса все прошло, в его тарелке была новая яичница.

Поев, сын пошел в комнату. Телль стал убирать со стола и мыть посуду. Вернувшись, он увидел, что Ханнес смотрит в окно на улицу.

— Папа, — тихо позвал сын.

Подошедший Телль опустился перед ним на корточки.

— Давай сегодня далеко не пойдем, — предложил сын.

— Я думал, мы вообще проведем день дома, — удивился отец.

— Нет. Когда я еще увижу море?

Слова эти поразили Телля. Он готов был броситься к сыну, схватить его и унести далеко-далеко. Но Телля хватило лишь на виноватую улыбку. Похлопав сына по плечу, он отправился готовить обед к приходу хозяйки. Все же, она ночью сбилась с ног, разыскивая их.

Хозяйка пришла немногим позже обычного. Спросив, как мальчик, она принялась доставать на стол пузырьки, таблетки, горчичники.

— На всякий случай, — объяснила хозяйка.

Заметив на плите кастрюлю со сковородкой, она осторожно приподняла их крышки.

— Что там у вас получилось?

То ли жареная с луком картошка была действительно такой вкусной, то ли просто хозяйка давно не пробовала еду, приготовленную не ею самой, — ела она с удовольствием.

— Ну, уж посуду давай я помою, — медленно поднявшись из-за стола, хозяйка стала складывать в раковину тарелки.

— Нина, — Телль впервые назвал ее по имени. — Мне нужно спасти сына. Помогите нам уплыть отсюда.

Хозяйка оставила тарелку. Вытерев руки, она опустилась на стул, скользнула взглядом по скатерти стола и наткнулась на ноги Телля. Нина понимала, что ему очень нужен ее ответ. О том, чтобы помочь мальчику, она уже думала.

— Я не знаю, как это сделать, — беспомощно призналась Нина.

— Неужели никто не может переплыть это море? — не верил Телль.

— Могут, но никто не позволит, — глядя перед собой, говорила Нина. — Они будут стрелять. А потом принесут венок на похороны. Скажут, что исполняли свой долг и украдкой сунут денег.

— Я тоже могу дать денег. У меня есть.

Нина взглянула на Телля так, словно тот сказал лишнее.

— Кто из-за денег согласится — первый тебя и сдаст, — ей было странно, что этот взрослый мужчина не понимает столь простые вещи. — Тут нужен тот, кто хочет помочь, а не заработать.

Руки Нины перебирали бахрому скатерти стола.

— Я хочу помочь тебе и твоему сыну. Но я знаю, что это невозможно, — с болью сказала она. — Тот рыбак, который вас спас, — и он ничего бы не сделал.

Поднявшись, Телль задвинул стул.

— Тогда не нужно больше об этом говорить, — попросил он и пошел к сыну.

***

Телль специально вышел из комнаты одеваться на прогулку, когда хозяйка была у себя. Их с сыном высохшая обувь стояла на своем месте.

День выдался ясный. В небе одиноко стояло тяжелое холодное солнце. Море лениво качалось, поглаживая маленькими волнами берег, по которому расхаживала стайка чаек. От ночного костра уже ничего не осталось, — видимо, старый рыбак засыпал его песком.

Ханнес вглядывался в тихую, спокойную даль. Ни одной лодки, ни одной птицы он там не видел.

— Где бы мы сейчас были, если б получилось уплыть?

Телль пожал плечами. Сказать, что никуда бы они не уплыли, он не мог.

Сын разгладил ботинком песок.

— Папа, — убедившись, что отец слушает его, Ханнес продолжил: — Я не хочу, чтобы вы меня спасали.

— Как? — не понял Телль. — Почему?

Он наклонился к сыну — Ханнес не шутил. Телль подумал, что это все из-за него. Его неудачи, неумелость, невезение принесли сыну разочарование в нем. Телль вспомнил, как еще до школы они дома с Ханнесом собирали самолет. Сын подавал детали, а Телль терпеливо и долго склеивал их. Самолет получился весь заляпанный, со следами пальцев. А когда другой самолет Ханнес склеивал с мамой, тот вышел чистым, аккуратным, и наклейки на нем получились ровные.

Телль знал: это очень больно — разочароваться в родителях. Рано или поздно такое происходит у всех детей, когда те подрастают. Он сам когда-то разочаровался в отце. И, хотя Телль простил его, он уже не мог относиться к отцу, как раньше. Появилась какая-то жалость к нему.

Теперь Телль сам отец, и вот настал черед его сына. Тут сложилось несколько причин: сын вырос, Телль — ошибся, ну а Ханнес эту ошибку увидел и понял.

— Сынок. Не получилось в этот раз, получится в другой, — попробовал объяснить Телль. — Я сам впервые был в лодке… Может быть, в порту нас возьмут на корабль.

Ханнес покачал головой.

— Нет, — произнес он, глядя отцу в глаза. — Тут дело не в тебе. Просто — ты из-за меня погибнешь. Я не хочу этого.

Он повернулся к морю, вздохнул и вытер лицо ладонью.

— Ночью мы чуть не утонули. Потому что спасали меня. Если б меня не спасали — ничего бы не было.

Телль положил руку на плечо сына. Он хотел что-то сказать, но Ханнес прижал его ладонь своей.

— Я решил. Одна смерть лучше двух или трех. Это ведь простая математика. Не хочу, чтобы с тобой и мамой что-то случилось.

Рука Ханнеса скользнула вниз. Он опустил голову. Подумав, найдя слова, Ханнес решительно взглянул на отца.

— Если вы будете меня спасать, я сделаю так, что вам не придется это делать, — с силой сказал сын.

Неимоверная тяжесть навалилась на Телля.

— И как нам с этим жить? Мы твои родители, — только и смог произнести он.

Но Ханнес уже медленно, спрятав руки в карманы, шел вдоль края берега, зачерпывая ботинками песок. Потом сын остановился подождать Телля. Взгляд его застыл на пуговице отцовской куртки.

— Я понял: все будет так же. Так же будет вставать солнце, идти день, наступать ночь. Так же будет капать дождь, ездить машины. И вы — так же будете ходить на работу, работать там весь день, возвращаться домой. Ужинать, завтракать, на работе — обедать. Смотреть Нацвещание. Все у вас будет так же. Сейчас вы думаете обо мне, и потом тоже будете думать. Вспоминать меня будете. Только я вас уже не буду ждать.

— Хорошо, — глухо, не своим голосом, ответил Телль.

Если бы Ханнес его слышал сейчас, он ни за что не поверил бы отцу.

Домой они отправились, когда стало совсем темно. Выйдя с берега к дороге, Ханнес посмотрел на небо.

— Какое оно холодное! Сколько звезд!

Он начал считать их, сбился, начал снова.

— Нет, их слишком много.

Хозяйка

На следующий день, когда после обеда Телль убирал со стола за собой и сыном, в квартиру позвонили. Хозяйка открыла дверь. Поправив форму, в кухню из прихожей шагнул нацпол. Он раньше уже приходил к хозяйке — Телль с Ханнесом встретили его возле дома. Проводив тогда нацпола, Нина заметила их из окна. Она рассказала Теллю, что это у нее был участковый.

— Спрашивал: у меня ли вы живете и надолго ли? Обычное дело.

Сейчас участковый глядел только на Телля.

— Обедать будешь? — предложила нацполу Нина.

— Нет, я уже, — сказал он, по-прежнему не сводя глаз с постояльца. — В этот раз, Нина, я к твоим гостям.

Телль кивнул.

— У вас в комнате поговорим?

— Там мальчик отдыхает. Говорите здесь, — хозяйка выставила участковому стул и ушла к себе.

Поставив стул спинкой вперед, нацпол сел перед Теллем.

— Ты можешь описать того, кто взял у тебя деньги за эту лодку? — перешел он сразу к делу.

Пока Телль рассказывал, нацпол внимательно смотрел на него. Потом он задумался, уставившись в пол.

— Давай так, — решил участковый. — Я забуду про твое приключение на лодке, а ты забудешь, что ее вообще брал.

Телль согласился.

— Тогда все, — участковый встал. — Вам еще дня три тут?

— Все? — не поверил Телль.

Участковый подошел к накрытому в углу белой кружевной накидкой телеприемнику. Постучав по нему, он повернулся к постояльцу.

— Никак не починит, — сказав это зачем-то, полицейский ушел.

Телль позвал сына. Они стали одеваться к морю.

— Я с вами выйду, по своим делам, — бросила Нина.

Направилась она в другую сторону, а вечером после ужина положила перед Теллем деньги, которые тот отдал за лодку. Телль хотел спросить, откуда хозяйка взяла их, но Нина покачала головой.

— Надо было мне сказать, — произнесла она с укором.

Телль чувствовал себя виноватым.

— Оставьте деньги себе, — предложил он.

— А что мне с ними делать? Они вас чуть не погубили.

Подвинув деньги в сторону Телля, хозяйка пошла из кухни.

— Нина! — окликнул ее Телль.

Хозяйка остановилась.

— Ты называешь меня по имени, когда спрашиваешь о важном. А так все: хозяйка, хозяйка, — усмехнулась она.

Теллю перед ней стало совсем неловко.

— Ладно тебе, — Нина зажгла газ под чайником и села на стул у стены. — Говори, что хотел.

— В порту же есть корабли? — несмело спросил Телль.

— Опять ты за свое, — вздохнула Нина. — Есть. Но через границу они не ходят. А иностранные не заходят к нам давно.

Она поставила перед Теллем чашку с заваркой, налила ему кипятка, потом себе.

— Тебе тяжело принять то, что ждет твоего сына. У нас на улице есть семья, у них второй ребенок родился больным. Я знаю, что будет.

***

Утром дверь в комнату напротив оказалась приоткрыта. Хозяйка, стоя на коленях, мыла под столом пол.

— Каждый свой выходной убираю здесь, — заметив вышедшего умываться Телля, она поправила волосы. — Вдруг сын вернется, а тут что-то не так.

Закончив мыть, Нина подождала Телля в кухне.

— Хотела попросить тебя, — сказала она. — Если будет время.

Нина вернулась к пустующей комнате, открыла дверь и пропустила туда Телля.

— Посмотри, все ли тут нормально по мужской работе? Выключатель, кровать подтянуть, если нужно. А то у меня самой сил не хватит, просить же кого попало — не хочу.

— Хорошо, — согласился Телль.

Он решил заняться комнатой тотчас, ведь Ханнес еще спал.

Работы там особо не оказалось. Было видно, что комната ухожена: ни пылинки на окне и тумбочке, чистое белье на кровати, скатерть на столе, свежие цветы в вазе. Телль пощелкал выключателем, проверил — не шатаются ли стул с кроватью. Попросив хозяйку открыть шкаф, он встал сбоку, чтобы не смотреть внутрь, и послушал, не скрипят ли его двери. Телль обратил внимание, что зеркало на средней двери не так давно меняли.

— Ну, я бы только ножки стола подкрутил. И все, — сказал он в итоге.

— Дай я вазу тогда уберу. Инструмент нужен?

— Не, я так. А то вырву еще, — с этими словами Телль сел на корточки и полез рукой под стол.

Нина поставила цветы на подоконник. Обхватив ладонями плечи, она наблюдала, как Телль одну за другой крепко затягивает ножки стола.

— Чем сын ваш занимается? — решил между делом спросить он.

— Сын был летчиком, — Нина чуть улыбнулась на удивленный взгляд Телля. — Да, не моряком, как все тут, а — летчиком. Он все время, когда был маленький, хотел улететь к заходящему солнцу — узнать, что там, за закатом. Вот и стал — военным летчиком. Когда сын приезжал домой, вся округа приходила на него смотреть. Девушки не выходили замуж, ждали его. А потом та война, помнишь? Он там был…

Несколько лет назад сын поехал в ту самую страну по турпутевке. Не знаю, чем думали те, кто ему ее давал?.. Странно оно: мы к ним с войной, а они нас как туристов потом приглашают. Тогда пять лет всего ведь прошло. И он поехал. Тогда это еще было можно — поехать за границу, и корабли под разными флагами к нам заходили в порт.

Сын оказался в том самом городе, который бомбил. Там стена памяти, на ней — фотографии дней войны. На одной были убитые дети. Сын рассказывал: их сложили в два ряда. На фотографии стояла дата. В тот день был его вылет.

Из поездки сын вернулся другим. Ушел со службы, сжег все свои военные фото, куда-то дел награды. Каждый день он вспоминал тех детей на фотографии, спрашивал меня, как ему жить. Три года назад сын ушел. Три года, один месяц и четыре дня…

Я жду, что он вернется.

Телль, давно закончивший со столом, остался сидеть на полу. Он старался не шевелиться, боясь неуклюже прервать тяжелые, но родные Нине воспоминания.

— Когда у меня никто не живет, — кивнула Нина на комнату для постояльцев, — приду с работы и жду его в той комнате у окна. Оттуда хорошо улицу видно. Сижу, смотрю, а как стемнеет, иду делами заниматься… В гостинице платят немного, поэтому приходится мне вот брать постояльцев. С мая по сентябрь отбоя нет, а сейчас тяжело кого-то найти. Да и не столько из-за денег я сдаю комнату. Мне поговорить тогда есть с кем. Когда никого нет, я с сыном, сама с собой разговариваю.

Нина вернула на стол вазу с цветами. Теллю было жаль эту женщину, но он не знал, что сказать ей. Любое слово могло сделать только больнее.

— Надо завтракать, — вздохнув, вернулась из воспоминаний Нина. — А потом: вы на море, я на рынок. Можно так весь день простоять, только толку от этого? Ничего уже не изменишь.

***

Накануне отъезда Телль проснулся от стука распахнувшейся форточки. Ворвавшийся в комнату ветер поднял к потолку шторку, раскачал лампочку. Закрыв форточку на завертку, Телль поглядел в окно. Ветер гнал по улице пыль, давно упавшие листья, гнул деревья.

В кухне на столе лежала записка ушедшей на работу хозяйки: "на море шторм!"

— Мы шторма еще тут не видели, — сказал за завтраком воодушевленный Ханнес.

Когда они с отцом вышли из дома, вокруг было так, словно наступили сумерки. Край дороги оказался засыпан принесенным ветром с берега песком. Суровое небо давило море, которое вырывалось из-под тяжести туч, бросаясь волнами на берег.

От рева и ветра закладывало уши. Песчинки обжигали лицо. Встав на самом краю бушующей стихии, возле растекающейся по песку белой пены, Ханнес вскинул руки.

— Вот это да! — крикнул он.

Телль едва смог расслышать его слова.

Идти по берегу к стоянке лодок было опасно. Море там уже подступило к краю обрыва, раз за разом оставляя на его стене пену. Ханнес показал отцу, что можно забраться на сам обрыв и пройти по нему. Взяв Телля за руку, он быстро повел его по высохшей траве, переступая выпирающие корни деревьев.

От рыбачьей стоянки остались только торчащие из песка столбы. Рыбаки успели убрать свои лодки, следы которых вели от берега по разделяющей обрыв песчаной дороге вверх к домам.

— Не хочет море вас отпускать, сердится, — сказала Теллю с мальчиком за обедом Нина. — Вы, если снова пойдете к нему, то далеко не уходите.

Но море уже стихло, словно устав после утреннего разгула.

— Каждый раз оно разное. Сколько ни смотри на него — все равно мало, — признался Ханнес, остановившись у края берега.

— Придем еще завтра сюда, перед отъездом? — предложил Телль.

Сын сделал отпечаток ботинка на мокром песке.

— Тогда будет еще тяжелее уезжать. Когда мы тут днем, когда море — вот оно, все перед тобой, — не хочется его оставлять. Так бы обнял его и забрал с собой. А если расставаться, то пусть уж — когда стемнеет.

Телль вытащил из кармана две монетки и протянул одну сыну.

— Это зачем? — рассматривая монету, спросил Ханнес.

— Чтобы мы сюда вернулись, — объяснил отец.

Ханнес посмотрел на него, но ничего не сказал. Он отошел назад, разбежался, и брошенная монета упала далеко в воду. Телль тоже бросил в море монету, потом — еще одну.

— Это — за маму.

Проводив глазами улетающих к лиману чаек, сын стал ждать заката, не отрываясь от медленно спускающегося к воде солнца. Телль хотел спросить Ханнеса, о чем тот думает. Вряд ли это были мысли о предстоящем — слишком сильным и вдохновенным для них выглядел мальчик. А, может, он действительно так принял неизбежное?

Сын словно понял отца.

— Хочу запомнить, как заходит солнце, — сказал Ханнес. — В нашем городе такого не увидишь.

Когда большое уставшее солнце погрузилось в засыпающее море, и желтое зарево заката исчезло в надвигающейся тьме, Телль позвал сына домой.

К ужину хозяйка испекла пирог. На столе стояли две большие бутылки, внутри которых было что-то густое красное со светлыми маленькими косточками.

— Томатный сок, — сказала Нина. — Сама делала. Одна для вас сейчас, другую с собой возьмете в дорогу.

— А вы как же? — спросил Телль.

— У меня еще есть, — ответила хозяйка. — Сыну в начале осени приготовила. Он любит томатный сок.

Утром она ждала Телля и Ханнеса на кухне с завтраком.

— Я отпросилась на работе. Хочу проводить вас.

Из дома вышли затемно. Когда Нина и Телль с сыном повернули с улочки на дорогу, Ханнес остановился. Он оглянулся на море, но там только блестела дорожка света, уходящая к далекой ясной луне.

— Надо было вам, наверное, город сходить посмотреть, — сказала Нина. — Не догадалась я предложить вам.

— Ничего, — отозвался Телль. — Город мы и у себя увидим. А моря у нас нет.

Дорога от моря выходила к широкой улице с фонарями, клумбами и скамейками.

— Вон наш консервный завод, — кивнула Нина на показавшееся в предрассветной мгле длинное двухэтажное здание, — вот рынок слева. А это, за тем домом, — Нацрыба виднеется. Будете мимо ехать.

Автобус уже ждала очередь из десятка человек. Нина спросила, кто последний, и встала за ним.

— Сын всегда меня поправлял: не последний, а — крайний, — тихо сказала она Теллю. — Вот, мы пришли. Это первый автобус люди ждут. Он прямо до аэропорта идет.

Из-за поворота, заваливаясь набок, лениво выехал белый с голубыми полосами автобус. Передняя дверь со скрипом открылась. Очередь ожила. Пассажиры забирались в автобус по одному, расплачивались с водителем, занимали места. Нина повернулась к Ханнесу и взяла его за плечи.

— Ну, держись, сынок!

— Спасибо! Буду, — поняв ее слова, Ханнес улыбнулся.

— Хороший он у тебя, — взглянув в глаза Теллю, Нина призналась: — Вот бы вас еще увидеть.

Телль хотел ей ответить, но его уже из автобуса звал сын.

— Спасибо вам! — только успел сказать Телль.

Коснувшись ладони Нины, он шагнул на ступеньку. Автобус, лязгнув дверями, дернулся вперед и медленно поехал. Нина помахала Теллю с Ханнесом рукой.

Глядя, как их увозит автобус, она подумала, что, наверное, смогла бы оставить у себя этого мужчину и мальчика насовсем. Если бы их не ждали дома. А Нина хорошо знала, что такое ждать.

Поправив платок, она медленно пошла на работу.

Возвращение

Аэропорт был конечной остановкой автобуса, который подъехал к ней заполненным до отказа. Водитель не сразу смог открыть двери из-за прижатых к ним пассажиров.

— Эти люди все с нами полетят? — шепнул на ухо отцу Ханнес.

Они с отцом вышли из автобуса последними.

— У кого вещи — полетят. Кто без вещей — на работу пришли. Работают они тут, — ответил Телль.

В две открытые кассы выстроилась вереница с чемоданами, сумками, рюкзаками.

— Здесь одна очередь, — объяснила Теллю стоявшая в ней последней женщина.

Ханнес обратил внимание, что в руках у нее была только маленькая сумка.

Очередь шла быстро, и вскоре Телль, склонившись над окошком кассы, попросил два билета у окна.

— У окна — это вы из дома будете смотреть, а в самолете у нас — иллюминаторы, — поправила его кассирша. — Вам что, на разных рядах билеты?

— Нет, нам рядом, — ответил смутившийся Телль.

Взяв деньги, кассирша положила перед ним билеты. Проверив их, Телль направился к сыну, изучавшему информационный стенд.

— Нам теперь на регистрацию, сдать багаж и ждать посадку, — сказал все прочитавший Ханнес.

— Погоди, — Телль тоже стал читать правила.

— Пап, ты никогда не летал на самолете? — шепотом спросил сын.

— Даже близко не видел, — признался отец.

— Тогда просто надо делать, как другие, — предложил Ханнес.

Лучше бы, конечно, сынок поехал с матерью, думал Телль. Фина и на море бывала, и на самолете летала, причем не раз. А так получается — он вместе с сыном открывает мир, в свои-то годы. Ну и, конечно, самое главное, почему должна была лететь Фина, — она мать. Мать никто не заменит. Скорее всего, она бы что-нибудь придумала.

Телль сидел в зале ожидания на холодном металлическом кресле в окружении других пассажиров. Он хотел было занять место Ханнесу, но тот пошел к окну — смотреть на два стоявших возле аэровокзала самолета. На свободное место тут же опустился мужчина с газетой. Он напомнил Теллю соседа с нижней полки в поезде. Телль решил, что, если сын захочет сесть, он встанет и посадит его на свое кресло.

Напротив Телля сидели родители с мальчиком лет трех. Малыш был на коленях у папы. Мама дала ему конфету, но конфета оказалась мятной. Мальчик ее выплюнул. Рядом, держась за руки, тихо разговаривали юноша и девушка. Девушка, счастливо улыбаясь, склонилась к плечу своего спутника. Было видно, что она любит этого молодого человека. А тот просто разрешает себя любить. Спиной к ним закинула седую голову пожилая женщина. За ней сидели, думая каждая о своем, девушка с матерью. Как показалось Теллю, взрослая дочь стеснялась мамы. Одинокий строго одетый старик, положив руки на колени, смотрел перед собой отсутствующим взглядом. Сзади Телля оживленно обсуждали свой предстоящий отпуск несколько мужчин с одной работы.

Глядя на этих людей, Телль не понимал, как смог бы рисковать их жизнью, пытаясь угнать самолет. Он не знал и не хотел думать, хорошие ли они все или нет, добрые или злые, — важно то, что перед ним они ни в чем не виноваты. И Телль был благодарен сыну, который своим решением освободил его от необходимости ставить их жизнь под удар. Скорее всего, они все погибли бы.

Ханнес позвал отца кивком головы.

— На каком из них мы полетим? — спросил он, разглядывая самолеты.

— Думаю, который ближе к нам, — показал рукой Телль.

— Интересно, — задумчиво улыбнулся сын, — это не страшно?

— Люди давно летают, — пожал Телль плечами.

— Летают птицы. У нас крыльев нет.

— Ну, человек должен ведь чему-то научиться. Или, получается, люди зря столько времени живут на земле? — ответил Телль.

Но, подумав о том, что ждет его сына, он понял: зря.

***

Самолет оторвался от земли, и у Ханнеса захватило дух. Он с восхищением смотрел за окно, раз за разом трогая за руку Телля.

— Папа, внизу город! Папа, посмотри, какие облака! А если на них спрыгнуть?

Облака напомнили Теллю снег. В последние годы у них в городе его почти не было. Когда Ханнесу шел второй годик, в ту зиму как раз выпало много снега. В один из дней Фина тепло одела сыночка, закутала ему личико шарфом, и они пошли на улицу. Под окнами дома, где тогда рос непослушный орех, Фина слепила маленького снеговика, которого назвали Сашенькой. Они вернулись домой, а Сашенька так и осталась под деревом. Фина с Ханнесом смотрели на нее из окна — маленькую, одинокую. Через несколько дней Сашенька растаяла. Ханнес, не найдя ее, расстроился. Телль стал лепить другого снеговика, но это была уже не Сашенька.

Сейчас он с особенной нежностью думал о своем сыне, о том, каким Ханнес был маленьким. Телль отдал бы все на свете, чтобы прожить заново каждую секунду того времени. Искренний, ласковый малыш, удивлявшийся и радовавшийся каждой мелочи, каждый день открывавший для себя что-то новое. Как жаль, что таким Ханнес уже никогда не будет.

Стук по сиденью сына вернул Телля из воспоминаний. Он посмотрел назад. Ханнес тоже выглянул за спинку кресла, по которому с досады бил ногой мальчик лет шести. Мальчика пыталась одернуть мама, но тот капризничал и повторял, что хочет сидеть у окна, а не у стены.

Телль предложил Ханнесу поменяться местами.

— Пап, ты не у окна, — отказался сын.

Вскоре мальчику то ли надоело стучать по креслу, то ли маме удалось отвлечь его, — по крайней мере, он затих.

Телль хотел бы заснуть. Но вместо этого в голову лезли мысли о том, что он так и не смог спасти сына. Даже больше: он сам чуть не погубил его. К тому же, кроме той лодки, Телль ничего не попробовал.

Объявление о скорой посадке стало для него облегчением. Теперь Теллю нужно было сосредоточиться на другом. Предстояло выяснить, как добраться от аэропорта до вокзала, чтобы попасть на поезд.

Самолет чуть наклонился. За окном Телль увидел бесконечный город с аккуратными рядами коробок домов, широкими полосами улиц и извилистой лентой реки. Часть города ковром застилал дым гигантских труб. Ханнес тоже обратил внимание на этот ковер.

— Там же людям неба не видно, — сказал он отцу. — Как они под ним живут?

— Дым из труб идет не всегда. И не всегда он идет в одну сторону, — пояснил Телль.

— Все равно, — не принял слов отца Ханнес.

Приземлившись, самолет еще не успел остановиться, как между кресел в проходе выстроилась очередь желающих поскорее выйти.

— Не будем спешить, — решил Телль.

Мальчик, который сидел за ними, подбежал к освободившемуся на другом ряду месту у окна и прилип с стеклу. Мама звала сына, но тот лишь отмахивался.

Спустившись по трапу, Ханнес махнул тому мальчику рукой. У дверей похожего на пирамиду аэровокзала он остановился, чтобы еще раз посмотреть на самолет.

— Мне казалось раньше, что на самолете могут летать только счастливые люди, — негромко сказал отцу Ханнес. — А там были обыкновенные.

***

Оставив сына в зале прилета, Телль отправился искать справочное бюро, чтобы узнать, как доехать до железнодорожного вокзала. Когда отец, почти полчаса простояв у окошка с надписью "закрыто на 5 минут", вернулся ни с чем, Ханнес показал ему на висевшую в зале схему движения городского транспорта. Сам он в ней уже полностью разобрался.

— Пап, тут все просто, — объяснял Ханнес. — Нам нужно отсюда доехать автобусом до станции метро. Видишь, она буквой М обозначена. Метро как раз идет до нашего вокзала. Нам только нужно выйти на автобусную остановку.

К остановке их привели указатели. Полупустой автобус уехал прямо на глазах. Пока ждали следующий, Телль и Ханнес немного замерзли. Сын грел руки паром изо рта, провожая вылетающие из-за здания аэропорта самолеты.

— Пап, смотри, наш полетел, — сказал Ханнес, кивнув на очередной из них. — Я его номер узнал.

Сиденья в подошедшем автобусе оказались холодными. Едва коснувшись своего, Ханнес вскочил. Весь путь он ехал стоя, не желая садиться ни в какую. За окном все было серое — дорога, деревья по ее краям, небо. Изредка в эту унылую картину врывались, проносясь мимо, белые и черные машины. Вдруг за деревьями выросли большие дома. Ханнес понял, что начался город.

Они с отцом вышли на остановке, возле которой была буква М и ведущие под землю ступеньки.

— Нам туда, — решительно сказал Ханнес, потянув отца за собой вниз.

Стоя на эскалаторе, он с любопытством смотрел по сторонам. Конечно, Ханнес знал про метро. Из школьных учебников, книг и даже передач Нацвещания он имел представление о турникетах, эскалаторе, о самих подземных поездах. Вот только про запах, который был здесь, он нигде не встречал.

— Пахнет тут интересно, — поделился с отцом Ханнес.

Телль кивнул. Запах был вроде простой, но, чем именно пахло, он объяснить не мог. Впрочем, запах тот никак не мешал Теллю. Другое дело — шум. Вокруг не просто шумело, как у него в цеху. Здесь шум был везде, казалось, это шумит сам тяжелый воздух. И хуже всего то, что Ханнес не может его слышать. Поэтому Теллю надо быть осторожным вдвойне.

С воем вынырнувший из темноты туннеля поезд прервал тревожные размышления. Схватив сына за руку, Телль быстро отошел от края платформы. Ханнес сердито посмотрел на отца.

— Пап, я не маленький мальчик, — неслышно произнес он.

Показав сыну, чтобы тот простил его, Телль зашел следом за ним в вагон. Хотя свободных мест там было предостаточно, Ханнес решил не садиться. Насколько понял Телль, стоя сын лучше чувствовал движение поезда.

— Смотри, как за поручень держится. Сразу видно — не здешний, — услышал слева от себя Телль.

— Поди до вокзала едет, — отозвался другой голос.

Двое сидевших за спиной Ханнеса подростков лениво обсуждали его. Слова их не таили никакой угрозы, но Теллю они, как отцу, естественно, не понравились.

— Вам чего, ребят? — спросил Телль.

— Ничего, — как ни в чем не бывало, ответили те.

Бросив на подростков недобрый взгляд, Телль встал так, чтобы закрыть от них ни о чем не догадывавшегося сына. Когда по вагону объявили, что следующая станция — вокзал, он незаметно тронул Ханнеса за руку.

На вокзальной станции их встречала целая толпа. Едва Ханнес с отцом вышли, она быстро заполнила все вагоны. Вместо только что уехавших людей сразу подходили другие, и Теллю пришлось местами даже протискиваться между ними. Он боялся потерять из вида сына, который даже с рюкзаком на спине ловко пробирался вперед в этом потоке. Несколько раз Ханнес останавливался, чтобы дождаться отца. Еле успевавший за ним Телль перевел дух, только шагнув на ступеньку эскалатора.

Выбравшись из метро на улицу, Телль никак не мог надышаться. Рубашка под курткой взмокла. Телль достал платок, вытер глаза, лицо, шею. Как люди ездят каждый день в этом метро?

Вокзал был через дорогу. Теперь им с сыном осталось сделать последний шаг, чтобы попасть домой. Миновав проезжую часть, Телль подошел к двери с надписью "вход" и решительно толкнул ее. Он сразу направился в кассу, а сын остановился смотреть расписание.

— Пап, наш поезд скоро, — быстро выяснил Ханнес.

Впереди Телля было человек семь. Все они брали билеты на ближайшие поезда. Когда подошла очередь Телля, он закопался в поисках разрешения на выезд из своего города.

— Сейчас. Оно у меня было, — оправдывался Телль перед застывшим лицом кассирши.

Ханнес видел, как стоявшие за отцом люди бросали на него недовольные взгляды. Но прежде, чем кто-то из них успел что-либо сказать, Телль вытащил лист с разрешением.

— Вот, пожалуйста, — он просунул разрешение кассирше в окошко.

На платформе уже стоял их поезд. Телль поспешил к нему, но двери всех вагонов оказались закрыты.

— Папа, еще минут сорок до отправления, — объяснил сын.

Ханнес предложил пойти посмотреть на другие поезда. Теллю, честно говоря, этого не хотелось. Он не желал больше никаких приключений и был готов хоть сутки сидеть в вагоне в ожидании отъезда.

— Ну пошли, — все же согласился Телль, поправив свой рюкзак.

Они насчитали пятнадцать путей, упиравшихся в широкий перрон. На некоторых стояли, словно отдыхая, поезда. Были они из разных уголков страны, и Ханнес, если бы перед ним оказалась карта, без труда нашел бы все эти города.

— Ни одного грузового поезда здесь, — заметил он. — Даже ни одного вагона.

— Для них отдельные станции, — ответил ему отец.

В буфете, куда они заглянули, Телль сразу обратил внимание на бутылки воды. Это была вода с его фабрики, но каждая бутылка стоила здесь как их с сыном проезд на метро.

— Пап, у нас есть пить? — спросил Ханнес. — Только не сок, сок маме привезем.

Воду, которую брали с собой в дорогу, они уже выпили.

— Дорого что-то, — признался Телль. — Пошли, посмотрим, может тут фонтанчики есть.

На выходе из буфета их остановил наряд нацполиции. Спросив документы и поинтересовавшись, куда Телль с Ханнесом едут, нацполы проверили у них рюкзаки.

— Что в бутылке? — показал на нее один из полицейских.

— Томатный сок, — ответил Телль.

Нацпол взял бутылку, повертел в руках, откупорил, понюхал. Посмотрев на Телля, полицейский вернул сок.

— Я после них пить его не буду, — шепотом заявил Ханнес, когда нацполы ушли.

Посадку в поезд уже разрешили. Телль с сыном опять оказались на боковых местах, но вместе. У Телля был билет на нижнюю полку, у Ханнеса — на верхнюю. Из-за холода в вагоне они решили пока не снимать курток.

— А интересно получилось, — положив руки на столик, начал Телль. — На поезде ехали, на самолете летели, на автобусе, на метро. Даже на эскалаторе. На корабле только не плыли.

— На лодке плыли, — уточнил Ханнес.

Телль согласился — даже с тем, о чем сын сейчас не сказал ни слова.

— Поездили на всем, на чем только можно. Осталось в космос полететь, — развеселился Ханнес.

— И на подводной лодке, — подхватил Телль.

— Да!

Веселое настроение сына быстро сменилось усталостью. Ханнес потянулся, зевнул, прикрыв рот ладонью, и облокотился на столик.

— Скоро поедем?

— По времени — вот-вот, — посмотрев на часы, ответил Телль.

— Тогда, может, пожрем? — потирая руки, предложил сын.

— Давай!

Телль выставил кружки для кипятка, выложил приготовленный Ниной в дорогу обед — аккуратно разложенную на куски хлеба яичницу с луком.

И вот поезд тронулся, оставляя на перроне тревогу, напряжение, которые сопровождали Телля во время всей их с сыном поездки. Впереди был дом — единственное на свете место, где они с Ханнесом нужны, где их любят. Там их ждала Фина.

Встреча

Фина шла за поездом, пока не выбилась из сил, а потом еще долго смотрела ему вслед. На обратном пути она достала, чтобы расплатиться в трамвае, одну из купюр, которые ей на всякий случай оставил Телль.

— Мы принимаем только карты, — сказала кондуктор.

Карты у Фины с собой не было. Она даже подумала, не забрал ли ее ненароком на море муж. Нет, карта осталась дома, сама же Фина поехала на вокзал без нее, взяв только сумку с едой.

— Ну, где карта? — торопила кондуктор. — Мне других пассажиров тоже надо обилечивать.

— У меня нет карты. Возьмите, пожалуйста, деньги, — тихо, чтобы не привлекать к себе внимания, попросила Фина.

— Не нужны мне ваши деньги. У меня вот, — кондуктор протянула к ней электронный терминал. — Он деньги не читает.

Чувствуя на себе взгляд всего вагона, Фина раздраженно вздохнула.

— Почему вы не хотите взять эту купюру? Вам не нравится, что там напечатано? Вам не нравится политика нашего государства? Вы что, против Нацлидера?

Кондуктор оглянулась. Теперь вагон смотрел на нее.

— Что ты такое несешь! Давай свои деньги.

Она аккуратно взяла протянутую Финой купюру, быстро отсчитала сдачу.

— Вот видишь, — Фина тоже перешла на ты, — я твои деньги беру спокойно.

Выйдя на своей остановке, она с отвращением бросила скомканный билет в урну.

Оставшись одна, Фина быстро нагнала отставание в производственном графике, которое у нее появилось из-за болезни. Она засиживалась на рабочем месте допоздна, а домой приходила только ночевать. Непривычно было в стенах квартиры без мужа и сына. Чем ближе становилась ночь, тем острее воспринималась разлука. Страшные мысли не давали заснуть. Фина боролась с ними, просила, чтобы у Телля с Ханнесом все получилось и, в конце концов, проваливалась в сон. Через три-четыре часа ей уже приходилось просыпаться на работу под звуки снова ставшего пыткой гимна.

Фине обязательно нужно было занять себя чем-то, особенно — в приближающийся выходной. Она решила проверить всю одежду, ненужную отнести к мусорке, порвавшуюся или протеревшуюся — зашить. Разбирая вещи, Фина нашла конверт с пластинкой, которую ей когда-то подарил муж. Они с Теллем тогда хотели купить проигрыватель. Муж записался в очередь в магазин Нацэлектротехника, и раз в неделю, когда поступал товар, приходил туда отмечаться. Ходил он долго, но очередь почему-то не двигалась.

Проигрыватель у них так и не появился, пластинка эта ни разу не звучала. Положив ее на колени, Фина стала читать на конверте названия записанных песен. Многие из них пела ей мама. Телль потому и купил эту пластинку. Еще он давным-давно, до рождения Марка, достал для Фины билет на концерт артиста, который исполнял те самые песни.

Артист этот первый раз приезжал в их город. За билетами на его выступление у касс Нацконцерта занимали очередь с вечера. Телль стоял всю ночь, номер на ладони у него был 304. К окошку кассы Телль подошел лишь к полудню. Больше одного билета на руки там уже не продавали.

Телль, конечно, думал пойти с Финой — ведь они, кроме кино в молодости, вместе нигде не были. Но, купив только один билет, он порадовался, что тратить придется в два раза меньше: попасть на концерт с женой стоило больше половины его заработка.

В тот день Телль отпросился со смены за полчаса до окончания. Он хотел встретить жену у ее проходной и проводить до концертного зала. Фина вышла в нарядном платье, которое она утром положила в свою сумку, чтобы переодеться после работы. Взяв мужа под локоть, Фина взглянула на часы.

— У нас час и десять минут.

Телль прикинул, сколько времени займет дорога.

— Успеем, — уверенно ответил он. — Средним шагом если, то за сорок минут дойдем.

У ступенек концертного зала Телль остановился. Шагнув на нижнюю, Фина попросила у него свою сумку. Достав оттуда билет, она задержала сумку в руках.

— У меня в платье нет карманов, а тут деньги на обратную дорогу.

— Я тебя подожду. С сумкой тебя, может, не пустят.

— Что ты будешь делать эти два часа?

— Ждать тебя.

Из распахнутых дверей донесся первый звонок. Фина взглянула на мужа и стала быстро подниматься по ступенькам, обеими руками держа билет. Дождавшись, пока она скроется внутри, Телль перешел на другую сторону улицы.

Сердце Фины стучало так, что его могли слышать другие зрители. Яркий, огромный зал оказался полон подчеркнуто прилично выглядевшей публики. Вместо бешенных оваций артиста ждали сдержанные дружные аплодисменты. Фина тоже хлопала.

Артист вышел на сцену и начал благодарить Нацлидера.

Тот самый голос, который пел мамины, родные песни, сейчас хвалил человека, по чьей вине Фина осталась без мамы. Без ее любви, нежности, заботы. Никто не называл ее доченькой, никто не говорил ей «родная». Отец больше не брал ее на руки, не качал, не подбрасывал вверх…

Фина встала и вышла из зала.

Весь концерт она простояла в фойе у окна, глядя на ждавшего ее на другой стороне улицы Телля. Муж сперва неспешно ходил туда-сюда, потом пошел дождь, и он спрятался под крышу остановки, выглядывая иногда на концертный зал. Фине было больно смотреть на Телля. Хотелось выйти к мужу и провести эти полтора часа рядом с ним, медленно гуляя по улицам. Но она не могла признаться Теллю, что ушла с концерта. Слишком много Телль отдал сил и времени, чтобы Фина попала туда.

От отчаяния, от жалости к мужу, Фина заплакала.

Она едва дождалась, пока концерт закончится. Выбежав на улицу, Фина сразу оказалась в объятиях Телля. Тот сиял. Крепко держа руку Фины, всю дорогу до дома он радостно рассказывал жене, как к концу выступления к ступеням здания начали подъезжать машины, как те, кто не смог купить билет, караулили артиста у другого выхода, как хозяину кафе напротив выписали штраф за продажу цветов без разрешения. Фина улыбалась, отвечала, переспрашивала, но внутри ее грызло чувство вины.

Несколько раз она хотела все рассказать мужу. И, сделай Фина это, — ей стало бы легче. Но как же тогда Телль? Зачем причинять ему боль? Думая об этом, она сильнее обнимала рукой плечо мужа.

Успокоилась Фина, лишь войдя в квартиру. Даже не успокоилась, а отвлеклась: нужно было разогреть ужин, потом — приготовить что-то на завтра, помыть все, убрать. И только перед сном, когда боль переживаний уже притупилась, зашивая рабочую рубашку мужа, она стала тихо напевать одну из песен мамы.

Телль замер, боясь дышать, боясь пошевелиться. Песен от жены он не слышал с тех пор, как не стало Карла. Когда Фина ждала их первого малыша, она гладила живот, рассказывала сказки сыночку и пела.

Фина замолкла, продолжая думать о чем-то своем. Телль не хотел мешать жене, поэтому просто смотрел на нее, ничего не говоря.

— Я часто вспоминаю родителей, — не отрываясь от шитья, начала рассказывать Фина. — Я ведь про них ничего и не знаю с тех пор, как их не пустили обратно. Я думаю, они пытались ко мне вернуться. Я уверена. Не может быть, чтобы они потеряли меня и ничего не делали. Может, их убили на границе, может, их поймали и отправили в лагерь…

Она сложила рубашку. Убрав коробку с нитками, Фина открыла ящик тумбочки. Взяв оттуда большую стопку писем, она села на диван и стала раскладывать их.

— Вот. Все они вернулись. Сколько лет я писала за границу тете, к которой поехали мама с папой… Все здесь.

Телль знал историю этих писем. Многие из них он сам вытаскивал из почтового ящика и отдавал Фине. Но Телль не думал, что писем окажется столько много. Жена при нем никогда не брала их из ящика все вместе. Она могла читать какое-то одно письмо. Когда Телль заставал Фину за таким чтением, он осторожно выходил из комнаты. Ему казалось, что нельзя забирать у жены минуты, в которые она может хотя бы мыслями побыть рядом с родителями.

Сейчас Телль уже дошел до двери, как его остановил голос Фины.

— Куда ты?

Телль замялся, чувствуя вину за то, что отвлек жену.

— Да я чайник хотел поставить, — не оборачиваясь, сказал он.

Тяжело поднявшись с кровати, Фина аккуратно положила стопку писем в тумбочку.

— Пойдем.

Фина набрала воду, чтобы вскипятить чайник. Тут Телль вспомнил, что забыл купить жене букет на концерт.

— Хотел, чтобы ты подарила. Он ведь поет песни твоей мамы.

— Не нужно, — отрезала Фина. — Там и без меня хватало, кому дарить.

Телль с недоумением посмотрел на жену. Ему показалось, что Фина подумала о чем-то стыдном и неприятном. Но расспрашивать Телль не стал. Фина сама все расскажет, когда пройдет время. Но она так и не смогла признаться мужу, что случилось.

А артиста того вскоре арестовали. Это стало новостью дня в трансляциях Нацвещания. В театре, которым ему дали руководить, пропали деньги. Нацминкульт выделил их на ремонт здания, ремонт не сделали, денег не нашли. Вся страна смотрела, как ее любимец сидел в наручниках на допросе, обвиняемый в присвоении государственных средств.

И это было посильнее, чем, если бы сказали, что он нацпредатель. Даже, признайся в том он сам, не все бы поверили. А тут — самый настоящий вор, тыривший на пару с пристроенной в тот же театр женой государственные деньги. Причем, тыривший в то время, когда стране на всем приходилось экономить. Куда делись эти деньги, артист не знал. Он говорил, что они ему не нужны, что у него и так все есть. Но по документам, которые Нацвещание показывало крупным планом, деньги театру поступили.

Из телепрограммы исчезли его выступления, перестали звучать по радио его песни. Если артист появлялся на экране, то — выходящим из камеры на допрос. Он постарел, похудел, согнулся, став просто жалким, хотя никто этого человека в только что обожавшей его стране и не жалел.

Произошедшее с артистом обсуждали везде. На работе, в магазине, на остановке, в трамвае, на почте, куда Фина зашла купить конверт.

— Конечно, он с женой и взял эти деньги. Все им мало!

— Не подумаешь ведь. Всегда улыбался, вежливый такой, культурный. А как пел!

— Пел про нас, а сам думал, как у нас деньги украсть.

В разговорах звучала разная сумма пропавших денег. Также рассказывали про устроенных артистом в свой театр детей, которых у него на самом деле не было, родителей жены, которые уже не могли работать в силу своего возраста.

Только раз Фина слышала то, что заставило ее вздрогнуть.

— Просто нельзя быть больше любимым, чем Нацлидер, — сказал в утреннем воскресном трамвае какой-то мужчина в очках.

И гудевший по обыкновению негодованием вагон затих. Рассмотреть того пассажира Фина не успела — подошла их с Теллем остановка.

Суд дал артисту восемь лет. Наверное, он уже давно вышел.

Но был и другой артист. Актер старой школы, всю жизнь отдавший театру, он отказался вступать в Нацпартию, а после выгнал с репетиции пришедших с разрешением от Нацминкульта каких-то чиновников.

Об этом Фине рассказал инженер из одного с ней отдела, который видел все своими глазами. Он специально приехал в столицу на спектакль с тем актером, но даже трудившийся в театре родственник не помог ему с билетами. Единственное, что мог сделать родственник, — привел его в зал перед репетицией, посадил куда-то чуть ли не под кресла, и строго-настрого запретил высовываться. Старый актер появился на сцене первым. Окинув зал внимательным взглядом, он глубоко вздохнул, словно желая набрать побольше того воздуха. Тем временем вышла остальная труппа.

Репетиция шла полным ходом, как старый актер одним движением руки остановил ее, прислушался к пустым рядам зала и громыхнул.

— Выходите!

Инженер почувствовал, как по всему телу пробежали мурашки. Он зажмурился от страха, но решил сидеть, пока его не выволокут за шиворот. Наконец из передних рядов поднялись, расправляя плащи, двое.

— Вон! — показал им рукой актер.

— Но у нас есть разрешение… — доставал из портфеля бланк с печатями и подписями один из прятавшихся. — Мы из министерства культуры…

— Пошли вон! В стране, где нет культуры, не может быть такого министерства!

Согнувшись под тяжестью гнева актера, те двое вышли из ряда в проход.

— Можно нам все же остаться? — виновато попросил один из них.

— Мы можем поспособствовать вашему приему в партию, — нашелся второй.

— В гробу я видел вашу партию. В жизни не вступлю.

Потом старый актер просто исчез, и ничего о нем больше не слышали. Имя его через несколько лет вернулось на афиши перед премьерой нового "Гамлета". Постановка была сделана под молодого и, как считалось, очень талантливого артиста. Коллега Фины шепотом сказал, что этот артист — то ли племянник главы Нацминкульта, то ли кем-то еще ему приходится.

Увидеть возвращение на сцену старого актера хотели все, кто хоть мало-мальски любил театр. Правда, успевшие побывать на спектакле утверждали, что его там не было.

Постановка так и шла — без старого актера, но с его именем в афише. Все стало ясно после слов главы Нацминкульта. Хваля спектакль, он назвал Йорика лучшей ролью старого актера.

Говорили, что тот отказался играть в пьесе министра культуры, назвав ее чудовищно бездарной. В пьесе этой его утвердили на роль Нацлидера.

***

Тяжелее всего в дни разлуки Фине приходилось от того, что не с кем было поговорить. Это острее почувствовалось, когда все домашние дела, которые хоть как-то отвлекали, оказались переделаны.

Выключив свет в комнате, Фина садилась у окна и подолгу смотрела на вечернюю улицу. Пойдут ли еще по ней Телль с Ханнесом? Фина пыталась представить: как они сейчас, все ли у них хорошо? Ей хотелось верить, что с мужем и сыном все нормально. Так было спокойнее.

Точно так же Фина много-много лет думала о своих родителях. Она не только писала им письма, она часто разговаривала с ними — и про себя, и вслух, когда оставалась одна. Фине казалось, что она даже знала, чем мама с папой могли быть в тот момент заняты. И пусть ей уже больше лет, чем им тогда, — для Фины родители так и остались молодыми.

— Я очень хотела, чтобы папа и мама знали тебя, чтобы они увидели наших деток, — тихо говорила Фина, глядя на стоявшую на тумбочке фотокарточку мужа. — Они бы нянчили их, играли с ними. Мои родители очень хорошие. Они добрые. Я помню, как ты сказал, что никогда не имел настоящих друзей. С ними вы стали бы друзьями.

В субботу после работы Фина пошла на вокзал. Если Телль и Ханнес возвращались с моря поездом, то они должны были приехать сейчас. Поезд опоздал на два часа. Фина прождала их на перроне, на том же месте, где когда-то ждала родителей. Тогда она смотрела на все прибывающие поезда, а сейчас ей был нужен только один. К тому времени, когда он, наконец, подъехал, Фина успела замерзнуть. Она стояла, боясь пошевелиться. Любое, даже самое маленькое, движение кололо холодом.

Фина глазами встречала и провожала каждого из проходивших мимо пассажиров. Телля с Ханнесом не было. Может, она просто не увидела их? Нет, Фина не могла их пропустить, стоя здесь. И они не могли пройти мимо, не заметив ее. Значит, не приехали.

Фина повернулась. Холод пронзил ее со всех сторон. Медленно ступая неслушающимися ногами, Фина пошла на вокзал греться. У нее еще было целое завтра.

Воскресным днем Фина стояла на привычном месте. Одевшись теплее, она теперь могла так ждать до самой ночи. Но этот поезд пришел вовремя.

В дверях третьего вагона показался Телль. Фина сразу узнала его сутулую фигуру. Спустившись, Телль протянул руку Ханнесу, но тот быстро слез сам.

Судьба словно пошутила над Финой. Много лет назад, стоя здесь, она хотела, чтобы мама с папой приехали, но родители так и не появились. А сейчас, когда ей нужно, чтобы сын с мужем спаслись, они радостные шли Фине навстречу.

Значит, теперь уже ничего не изменить.

Отчаяние обожгло Фину. Смотреть на сына, которого скоро не станет, ее последнего сына, было больно. Наверно, вообще не стоило никого рожать, зная, что детей ждет такое.

Фина вспомнила, как, покормив, прижимала к себе своего ребеночка, этот крошечный комочек жизни, и качала его. Словно чувствуя вновь любовь прильнувшего к ней беззащитного существа, такого теплого и родного, нуждающегося в ней больше всего на свете, она подумала, что только ради тех минут уже стоило быть матерью.

Другое дело: нужна ли самим детям такая жизнь? Согласились бы на нее Марк, Боб, осознавая, что с ними? Согласился бы Ханнес?

— Здравствуй! У тебя все хорошо? Ты грустная, — подходя к жене, говорил Телль.

Фина слышала его, как через стену. Она сделала шаг навстречу, но слабость накрыла ее.

— Как же долго вас не было, — призналась она мужу.

Обняв сына, Фина прижалась к нему.

— Мама, — держал ее Ханнес. — Как ты? У тебя все хорошо?

— Теперь да, — собралась с силами Фина.

Телль всматривался в лицо жены. Пока их не было, Фина изменилась. Еще она выглядела уставшей.

Дома Телля с Ханнесом ждал горячий пирог, который Фина испекла утром. Она не то чтобы совсем не верила в их спасение, а просто подумала: если муж с сыном вернутся, надо же чем-то обоих кормить. Едва Фина разрезала пирог, Ханнес набросился на свой кусок. Телль ел не спеша и больше смотрел на жену, чем в свою тарелку.

Нет, все-таки Фина не изменилась за эти недели. Как она прожила их в одиночестве? В отличие от Телля, для общительной, открытой Фины, оставаться одной было испытанием. Отсюда, наверное, и усталость. Ничего, теперь они вместе.

— Странно, — говорил матери Ханнес. — Там город меньше нашего намного, а есть аэропорт, самолеты. У нас этого нет.

— У моря города немного другие, — отвечала, гладя руку сына, Фина.

Когда Телль рассказал о том, как они жили у Нины, жена задумалась.

— Она бы вас оставила у себя, — сказала Фина. — Надо было попросить.

— Да ну, там нацпол следил за нами, — не согласился Телль.

— Думаю, она нашла бы выход из этой ситуации.

Телль решил: надо попытаться снова уехать. Он даже договорился на работе, что его отпустят. Но разрешения на выезд в городской управе ему больше не дали.

— Раз в год. В этом году вы уже ездили.

Хорошо, что он не успел поделиться с Финой о своих планах. Сам Телль привык к неудачам, но вот для жены это стало бы еще одним ударом. Он жалел Фину, поэтому до сих пор не мог ей рассказать о своем разговоре с Ханнесом и о том, какое сын принял решение. Понимал Телль, что и молчать нельзя, тем более — дней у них оставалось все меньше.

Рассказал Фине сам Ханнес. Он видел, что отцу не хватает духа, а мать скоро не будет находить себе места. Фина слушала сына, не отводя глаз, хотя от стыда и бессилия ей хотелось зажмуриться, и не прерывая, хотя слова Ханнеса рвали ей сердце.

— Вы можете не принимать решение этой инспекции или комиссии. Но есть и мое решение. И оно — такое, — закончил сын.

Мать опустила взгляд. Ханнес подумал, что она смирилась, но Фина смотрела на него уже по-другому. В ее глазах сын видел гнев.

— Ответь сам себе: ты согласился бы умереть, не будь этого решения?

— Конечно нет, — Ханнес, чуть улыбнувшись, взял Фину за руку. — Мам, не сердись на меня.

— Я не на тебя сержусь, — покачала головой мать. — Ты один здесь молодец.

Нет, сын не сдался. Ханнес просто хочет спасти ее с Теллем. И он знает, что сделать это можно только так.

— Ты даже не представляешь, какой у нас замечательный сын! — сказала Фина мужу, дождавшись, пока Ханнес заснет.

Своим тугим, неповоротливым умом Телль понял, что за разговор у них был.

Детский мир

Телль с Финой отдавали себе отчет в том, сколько у них остается дней. Они понимали, что и Ханнес это знает, но спросить про такое у него не могли. На работу по утрам родители выходили с тяжелым сердцем. Шли молча, и каждый переживал об оставшемся дома сыне.

— Как ты думаешь, Ханнес действительно спит, когда мы уходим? — не выдержала однажды Фина.

Телль остановился. Опустив руки в карманы, он сосредоточенно нахмурился.

— Да, — подумав немного, уверенно кивнул Телль.

Фину ответ мужа не успокоил.

— Почему ты так считаешь?

— Сын бы вышел из комнаты или начал читать, а для этого — включил бы свет.

— Почему ты не думаешь, что он просто лежит, дожидаясь, пока мы уйдем, чтобы нам было спокойнее? А мы ведь его оставляем на весь день. Весь день он один на один с мыслями о том, что его ждет! Получается, сколько дней Ханнес проводит так? Мы должны быть с ним рядом, но, вместо этого, идем на работу. Нужна такой ценой эта работа?

— Ты сама говорила, что у Ханнеса должно быть свое время, когда он может побыть один… — начал Телль.

— Верно. Но ты сам посчитай, сколько у нас из-за работы остается времени на сына? Не знаю, как ты, а я захожу в кабинет и сразу забываю обо всем, кроме того, что у меня на столе. А в конце дня, спохватившись, бегу домой. Получается, в нашей жизни работа важнее всего.

Фина была права абсолютно. Но как по-другому — ни она, ни Телль не представляли. Бросить работу? Хорошо, — а на что потом жить? Да, работа затягивала. Да, она забирала время, жизнь, но она еще и отвлекала. В этом трудно признаться, но невозможно, просто невозможно думать только о том, что будет с Ханнесом.

И все же Телль понимал: пройдет время, и они с Финой станут горько жалеть об этих прожитых не рядом с сыном часах, которые за столько лет сложились в годы.

На перекрестке, где их пути расходились, Фина повернулась к мужу.

— Все-таки они знают, что делают. Чем дольше тянется время, тем тяжелее нам. А быстро исполнил их решение — и все сразу закончилось. Они это знают. Одно одинаково: что ждать до последнего, что сделать все быстро, — все равно с этим жить.

Вздохнув, Фина пошла своей дорогой.

— До вечера! — крикнул жене Телль.

Фина словно не слышала его. Глядя ей вслед, Телль думал, что, наверное, сейчас от него нужны были какие-то другие слова.

***

Фина договорилась с Ханнесом, что после работы они пойдут в магазин посмотреть домашних животных.

— Думаешь, уместно сейчас кого-то покупать сыну? — с сомнением спросил Телль жену.

— Ханнес и так жил без многого из того, что было у других ребят, — в голосе Фины звучало сожаление. — Мы очень виноваты перед ним. Тут уже что ни делай — всего мало.

Ханнесу было четыре годика, когда он попросил у мамы котенка или маленькую собачку. Фина хотела купить щенка, однако это оказалось не так просто. Даже на хомяка и морскую свинку требовалось разрешение. Оно продавалось в инспекции по домашним животным, сокращенно — домжив. Там записывали будущую кличку питомца, а потом проверяли, как он отзывается на нее.

Делалось это для того, чтобы граждане (из любви, конечно) не называли своих песиков, котиков и особенно хомячков в честь Нацлидера. Давно еще у коллеги Фины был кобель с такой кличкой — большой, породистый. Как заметила Фина, это отличало кобеля от того, в честь кого его назвали. Коллега гордилась своим псом и пугала им играющих у нее под окнами детей. После соседской жалобы на кличку пса у коллеги изъяли.

Вдобавок, за домашнего питомца нужно было платить налог. А владельцам собак и кошек начисляли еще за уборку территории, поэтому этих животных мало кто держал. Проще всего было завести хомяка или рыбок: не шумели, не лазили на окна, и выгуливать их не требовалось. Вот только никого из них маленький Ханнес не хотел.

Раньше, в годы своей юности, Телль запросто бы нашел сыну щенка на улице. Но теперь, когда объявленная Нацлидером война с бродячими животными давно выиграна, они остались только в магазинах Нацприроды или отделе зоотоваров Детского мира, который все называли живым уголком.

Туда Фина как раз и собиралась с Ханнесом. Они решили, что сын будет ждать ее у аптеки, где он покупал матери мазь от ожога. Аптека та находилась как раз по дороге к Детскому миру.

Едва закончилась смена, Фина пулей выскочила из проходной. Про ногу, осторожность, она даже думала. Ей главное было поскорей добраться до аптеки. Сын, конечно, говорит, что уже большой, но вдруг он ключи потерял или не вообще не смог закрыть дверь квартиры? К тому же вечер, все с работы идут, стемнело — мало ли?

Возле аптеки Ханнеса не оказалось. Мысль о том, что могло случиться нехорошее, начала расти в голове Фины. Быстро в уме перебрав варианты, она зашла в саму аптеку. Ханнес стоял спиной к матери, спокойно разглядывая витрину.

Напряжение отпустило Фину. Выдохнув, она оперлась о дверной косяк и устало наклонила голову набок. Ханнес, увидев, что аптекарь смотрит в сторону двери, обернулся.

— Мама, привет! — сынрадостно махнул рукой.

— Давно меня ждешь, родной?

От нежности, с которой мать обратилась к нему, Ханнесу стало неловко.

— Я думал, ты придешь позже, и решил посмотреть тут… — оправдывался он, стесняясь наблюдавшего за ними аптекаря.

Фина кивком головы позвала сына к двери. Они вышли на улицу и не спеша направились к Детскому миру.

— Ты о чем-то говорил с продавцом в аптеке? — спросила мать, остановившись так, чтобы сын видел ее лицо под светом фонаря.

— Да. Про слуховой аппарат. Оказывается, их никогда не продавали в аптеках. Все делалось через поликлиники, — сказал Ханнес. — Как я понял.

— А что ты смотрел, когда я пришла? — дойдя до другого фонаря, снова остановилась Фина.

— Соски для малышей, — Ханнес едва не рассмеялся. — Такие забавные. У меня такая же была?

— Да, и не одна, — ответила Фина и показала на фонарь. — Тебе хорошо видно с таким светом?

— Хорошо.

Детский мир сверкал желтыми гирляндами. С краю длинной-предлинной витрины стояли большие и маленькие манекены в военной форме. Рядом с ними были игрушечные танки, самолеты, а сзади — государственный флаг. Ханнес разглядывал солдатиков у ног манекенов, а Фина искала глазами игрушки или одежду для девочек. Они прошли вдоль всей витрины, но там дальше были куклы в форме военных медсестер и в рабочих комбинезонах.

Сын ловко проскочил во вращающуюся дверь магазина, а Фину, у которой ремень сумки зацепился за широкую дверную ручку, обогнали другие покупатели.

Ханнес не заметил, что мать отстала. Столько всего для детей он еще никогда не видел. Последний раз Ханнес был здесь с матерью перед своим вторым учебным годом. Тогда он ничего, кроме школьных принадлежностей, не запомнил. Сейчас у него разбегались глаза, Ханнес не знал, в какой отдел идти. Хотелось посмотреть и конструкторы, и настольные игры, и мячи, и книги с учебниками, и в живой уголок попасть. Ханнес остановился в раздумье. Его тут же крепко схватили за плечо.

Человек в черной форме с желтой надписью "охрана" потянул Ханнеса назад. Как понял Ханнес, перед этим тот что-то успел сказать ему. Охранник повел мальчика к выходу, но путь им преградила Фина.

Она видела, как охранник просил сына остановиться.

— Мальчик, постой! — звал тот. — Где твои родители?

Мальчик даже не повернулся. Тогда охранник и бросился к нему.

— Куда вы его ведете? — с подчеркнутым спокойствием спросила Фина.

— Детям без сопровождения родителей в магазине нельзя! — не останавливаясь, ответил охранник.

Он хотел обойти женщину, но Фина снова перекрыла ему дорогу.

— Этот мальчик — мой сын. Отпустите его, — попросила она.

Охранник остановился. Ханнес смотрел на мать и пожимал плечами, не понимая, в чем дело.

— Откуда я могу знать, что он ваш сын? Вы не вместе зашли, — не выпуская мальчика, переключился на Фину охранник.

— А откуда я могу знать, что вы — охрана? Может, вы — бандит и специально уводите ребенка, — пристально глядя на охранника, Фина сейчас, казалось, не замечала сына.

— Внимательнее надо быть, мамаша… — поучающе начал охранник, но Фина не дала ему договорить.

— Вот я и проявляю внимательность. Кто вы?

Проходившие мимо покупатели начали оглядываться на них. Отпустив Ханнеса, охранник отошел чуть в сторону.

— Не я эту инструкцию придумал, — ворчал он, оправдываясь. — Дети — они, если тут одни, — шумят, хватают игрушки. Бегают тут, падают, разбиваются.

Но Фина уже забыла про охранника. Обняв одной рукой сына, она шла с ним к живому уголку.

— Мам, ты прости меня, — с чувством маленькой вины шепнул Ханнес.

Вместо ответа Фина взъерошила ему волосы.

***

Ханнес долго смотрел на стоявшую среди канареек, попугайчиков и прочих комнатных птиц клетку с голубями.

— Почему они здесь? Они же дикие птицы, — повернулся он к матери.

— Это не дикие голуби. Смотри, у них перья даже на лапках, — показала Фина.

— Я давно хотел, чтобы у меня была такая птица. Настоящая. Не попугай. Даже имя придумал ей — Ангел, — признался сын, отойдя от клетки.

— Почему Ангел? — удивленно спросила Фина.

— Она же с крыльями, — улыбнулся Ханнес.

Было странно, что мама не поняла такой простой вещи.

— Потом, когда меня не станет, чтобы вы выпустили ее, и она улетела, — добавил Ханнес.

Посмотрев на мать, он понял: не нужно было это говорить. Но Фина справилась со словами сына.

— Эти голуби не смогут жить на воле, — объяснила она. — Они выросли в неволе и привыкли к ней.

— Да, я вот что действительно хотел… — как бы извиняясь, сказал Ханнес. — Блокнот. Простой, обыкновенный блокнот.

Фину просьба озадачила. Не потому, что ее трудно было выполнить, просто — всего лишь блокнот…

— А как же голубь? — спросила она.

— Нет, — решительно ответил Ханнес. — Если это домашние голуби, то — нет.

Фина подумала, что, будь здесь дикие птицы, она купила бы их всех. А потом они с сыном на улице сразу бы открыли клетки и выпустили птиц на волю. Фина не сомневалась: Ханнес сам бы предложил сделать так.

— Блокнот, — повторила она его просьбу. — Пойдем, купим самый лучший.

— Самый удобный, — уточнил сын.

— Это одно и то же.

— Верно.

По пути из живого уголка Ханнес увидел идущего навстречу одноклассника.

Это был тот самый одноклассник, который единственный решил не уходить из кабинета, когда в школе объявили учебную тревогу. Учитель сказал детям оставить все на месте, быстро выйти в коридор и построиться. Тот мальчик стал собирать учебник с тетрадкой, но ему не разрешили. Мальчика хотели вывести за руку, а он тогда вцепился в стол и стал кричать. Ханнесу самому было до слез жалко оставлять только-только начатые тетради с новым портфелем — ведь им никто не объяснил, что тревога учебная. Многие из его класса плакали тогда, стоя в коридоре в колонне по двое. Выглядывавшие на этот плач дети постарше смеялись и дразнили их.

Сейчас Ханнес хотел сделать вид, что не узнал одноклассника. Он готовился пройти мимо, но одноклассник, радостно вскинув руки, подскочил к нему.

— Эй, привет! Мне купят щенка! У нас в классе началась военная подготовка, и я лучше всех стреляю, разбираю и собираю автомат!

Чтобы успеть прочесть то, что говорил одноклассник, Ханнес сделал шаг назад.

Шедший рядом с мальчиком отец молча утянул его за руку. Фина посмотрела им вслед, потом повернулась к сыну.

— Учились вместе, а мальчик не помнит, как тебя зовут.

— Он меня никогда по имени не называл, — пожал плечами Ханнес.

— Странно, — сказала Фина, снова оглянувшись. — Еще странно, что он не спросил, как ты.

В центре книжного отдела, где и были блокноты, висел большой плакат Нацлидера. Под ним виднелись следы ценника, который кто-то правильно додумался снять. Продавец, молодая женщина с короткой стрижкой, старалась за прилавком стоять так, чтобы не заслонять собой Нацлидера. Покосившись на плакат, Ханнес повернулся к нему боком.

— Не бойся, он не кусается, — бодро сказала Ханнесу продавец.

— Точно. Съедает целиком, — мрачно отреагировала Фина.

Продавец взглянула на нее исподлобья. Приняв взгляд, Фина ухмыльнулась. Ханнес, который не придал значения сказанному продавцом и не видел ответа матери, попросил коричневый блокнот с полки внизу.

— Могу предложить другой блокнот — с ручкой в комплекте, он по той же цене, — продавец положила его на прилавок.

Фина посмотрела на сына. Тот покачал головой.

— Нет, спасибо, — ответила продавцу Фина.

— Тогда возьмите блокнот с нашим флагом на обложке. Он с ежедневником.

— Нам именно коричневый блокнот, пожалуйста, — не спускала глаз с продавца Фина.

Та наконец вытащила один из коричневых блокнотов, а вместе с ним — блестящую тонкую металлическую авторучку.

— К этому блокноту хорошо подойдет вот такая ручка.

— Спасибо, нам только блокнот.

Продавец назвала цену. Расплатившись, Фина забрала покупку и напоследок еще раз посмотрела на продавца.

У выхода из магазина их ждал Телль.

— Тут кабина для фото есть. Пойдемте сфотографируемся, — сразу предложил он.

— Кабина? — Фина повернулась к сыну. — Пойдем, посмотрим?

Глаза Ханнеса загорелись любопытством. Спрятав блокнот в карман, он кивнул матери.

Возле фотоавтомата никого не было. Фина отодвинула штору и заглянула внутрь.

— Интересно, мы там можем все уместиться? Как думаешь, сын?

Ханнес зашел в кабину. Там оказалось вращающееся, с короткой спинкой, сиденье. Устроившись на нем, Ханнес осмотрелся.

— Можем, конечно, — уверенно сказал он.

— Мне кажется — нет, — сомневалась Фина. — В одежде, с сумкой…

— Вон крючки для одежды, — показал Ханнес.

— Все равно.

— Поместимся. Можно даже попробовать.

Тем временем прочитавший инструкцию Телль принес два жетона.

— Вот, — он протянул их сыну.

Фина отодвинула сиденье. Втроем они легко поместились в кабине. А потом, дома после ужина, смеялись, рассматривая получившиеся фотографии.

Мороженое

В аптеках Нацздоровья, которые иначе как НЗ в народе никто не называл, то, что было нужно для исполнения предписания инспекции, не продавалось. Телль обошел все в округе. Хождение отнимало время, которое он мог провести с сыном, поэтому Телль злился.

— Ну, нет, значит — нет, — сказала ему Фина. — И ничего тогда не надо делать.

— У нас срок просто, — ответил озабоченный Телль.

— И что? Ты про это со мной не разговаривай. Я здесь не буду тебе помогать. Ты все сейчас делаешь для того, чтобы сына не стало. Скоты из инспекции по детству, или как она там, исполняют свое решение твоими руками. Если ты не понимаешь такой очевидной вещи, то совсем от них не отличаешься.

После этих слов Фина вышла из комнаты, закрыв дверь. Телль понурил голову. Он чувствовал, как за эти дни стал чужим для Фины. Для нее все, что Телль говорил, делал, оказывалось плохим и неправильным.

Телль принимал обвинения жены, ее упреки. Он знал, что на самом деле Фина так не думает. Просто ей сейчас тяжелее всего. К тому же, Фина не хочет понять и не может смириться с тем, что тут действительно ничего нельзя сделать.

Важно, чтобы сын не видел настроения матери, не почувствовал его. Ханнес и так изменился, стал уходить в себя. Иной раз Теллю казалось — общение с родителями тяготит сына. Может, он стал ощущать себя взрослым, а, может, — все из-за переживаний о том, что ему предстоит, о том, что родители не в силах спасти его? Простит сын их?

После смены Телль решил заглянуть в аптеку Нацздоровья в другой стороне от фабрики. Туда он еще не заходил.

— Вам нужна аптека не НЗ, — объяснил, посмотрев на предписание, фармацевт.

— Какая? — не понял Телль.

— Которая называется не "Нацздоровье". Такие есть. Они просто с номером.

Уже шагая по улице, Телль подумал, что, наверное, нужно было спросить, где здесь ближайшая такая аптека.

Память подсказала идти к железнодорожному вокзалу. Напротив него Телль увидел на первом этаже коричневого дома вывеску "аптечный пункт № 17". Сколько раз он проходил мимо, но никогда не обращал на нее внимания. А ведь и для Марка он покупал в аптечном пункте. Телль тогда не придал названию никакого значения. Тем более, что здание с тем аптечным пунктом потом снесли.

Телль открыл дверь, шагнул к прилавку и молча положил предписание. Женщина — аптекарь, прочитав его, куда-то ушла. Вернулась она с коробочкой в руке.

— Есть у нас такой препарат, — она показала коробочку Теллю. — Это одна доза. Обычно ее достаточно.

— Дайте еще две.

Аптекарь подняла к глазам предписание.

— Здесь указан только один человек.

— А что нам делать без сына? — спросил не столько у нее, сколько у себя, Телль.

Аптекарь не услышала его. Положив рядом предписание инспекции, она оформляла на бланке с номером продажу препарата. Потом, проверив инструкцию, закрыла коробочку и поставила ее перед Теллем.

— Десять пятьдесят.

Телль не шелохнулся. Взгляд его застыл на коробке.

— Десять пятьдесят, — повторила аптекарь.

Коробку с препаратом она убрала в бумажный пакет. Отдав деньги, Телль теперь смотрел на этот пакет. Забрать его он не мог. Рука вдруг стала слишком тяжелой, сердце горело.

— Возьмите, — аптекарь протянула ему пакет.

Телль поднял на нее глаза. "Забрать пакет — это еще ничего не значит", — мелькнуло в голове. Взяв его, Телль быстро вышел из аптеки.

На улице Телль остановился. Все же — почему он взял этот пакет? Кто ему сказал так сделать? Там, в аптеке, в голове — это был не его голос. Сам бы Телль никогда такое не подумал.

Как пакет нести домой?

Телль поглядел на часы. Времени было уже много. Смяв пакет, Телль засунул его в карман куртки.

Дорога домой была долгой. Ноги не шли, в голове тяжестью висел вопрос: зачем он это делает? Ответа Телль не находил. Все оказывалось лишь попытками оправдания, все было не то. Телль злился на себя, но злость гасла в безысходности, а ее место заполнялось усталостью.

Захотелось все бросить прямо сейчас и выпить купленное в аптеке. Чем ближе подходил Телль к дому, тем больше становилась эта мысль. Телль представлял, как Фина скажет ему, что он бегает от семьи в трудной ситуации, что он не хочет решать проблему, что его все устраивает.

Сжимавшая сверток рука вырвала его из кармана. Телль размахнулся и уже хотел разбить покупку об асфальт, но, увидев свою тень, вынужденно опустил руку. Все, кто был на улице, смотрели на него в этот момент. Обогнавшие Телля прохожие, шедшие сзади него, шагающие по противоположной стороне — все. Переложив сверток в другой карман, Телль пошел дальше. Улица тут же про него забыла.

Дома Фина уже начала волноваться. Она не отходила от окна, пока не увидела в желтом свете фонарей привычно сутулую фигуру мужа.

— Что ты так долго? — спросила она, открыв дверь. — Опять искал?

— Опять, — ответил, тяжело дыша после лестницы, Телль.

Фина скользнула взглядом по оттопыренному карману куртки мужа, но ничего не сказала.

Переодевшись, Телль сразу убрал коробку в шкаф на кухне.

— Я думала, ты не найдешь, — разочарованно произнесла Фина.

Вилка Телля легла на стол рядом с тарелкой макарон. Он отодвинулся от ужина.

— У вокзала оказалась с номером.

— Я знала про эту аптеку, — поставив на сушилку вымытую тарелку, призналась Фина. — Просто там у вокзала есть ведь Нацздоровье. И я думала, зачем там две аптеки?

Телль повернулся на табурете, сев боком к столу.

— На этой "аптечный пункт" написано. В чем разница — не знаю.

Достав из шкафа коробочку, Фина вытащила оттуда пузырек и поднесла его к свету.

— Как витамины прям, — сказала она, рассматривая сквозь коричневое стекло гремящие желтые шарики. — Где это делают?

Фина стала читать инструкцию.

— Здесь написано, что препарат прошел проверку, — она поставила пузырек и внимательно посмотрела на Телля. — Ты понимаешь, что это значит?

— Да, — Телль подумал про старика, который просил его помочь выбрать крупу в магазине.

Сев по другую сторону стола, Фина отодвинула от себя пузырек с коробкой.

— У нас на работе у начсклада я видела такие желтые шарики. И было их столько же, — сжав ладони, сказала она. — Начсклада в перерыв ходила за ними для отца. Она говорила, что у него отказали ноги, и он все время кричит от боли.

Телль задумчиво кивнул, глядя на ручку конфорки.

— Для Марка был в пузырьке сироп, — не отводя от нее глаз, произнес он.

Вздохнув, Телль поднялся с табурета.

— Ты куда? — остановила его Фина.

— К сыну. Я до сих пор не заглянул к Ханнесу.

— Не мешай ему, он занят.

— Что он делает?

— Пишет что-то в блокнот. Когда видит меня, закрывает его.

— Весь вечер?

— Каждый вечер. Сегодня просто дольше обычного.

— Ханнес большой уже, — пожал Телль плечами. — У него должны быть свои дела, свои секреты.

Фина исподлобья взглянула на мужа. Рука ее, лежавшая на столе, разжалась. Пальцы звонко ударились о пузырек. Тот стукнулся о пол и шумно покатился под шкаф. Телль вскочил от неожиданности. Быстро подняв пузырек, он сунул его в карман брюк, после чего спокойно сел обратно. Фина с досады прикусила губы.

"Надо было со всей дури об стену", — подумала она.

— Лучше б ты его не нашел.

Упрек жены повис над Теллем. Пока он не стал совсем невыносимым, нужно было сказать Фине.

— У нас есть сроки, — Телль не мог поднять глаз от клеенки на столе. — Если мы в них не уложимся, будет только хуже. В первую очередь Ханнесу.

Фина старалась думать не о том, что натворил муж, а о том, как спасти сына.

— Если сделать так, чтобы Ханнес просто заснул? Не навсегда. Если не весь пузырек выпить, а — половину, треть? А потом, когда Ханнес проснется, просто спрятать его.

— Я тебе говорил уже, там опознание будет, — хмуро ответил Телль. — Там коменданта позовут и соседей — понятыми. И на кремации они будут.

— Не вырвешься, действительно, — тяжело согласилась Фина.

— Сын сам все решил…

Тут Фина вспыхнула.

— Тебе так легче, верно? Спросить с себя нечего.

— Легче, — признался Телль, обожженный стыдом этой правды.

— Лучше б ты не нашел ту аптеку.

Поднявшись, Фина оперлась руками о стол и наклонилась к мужу.

— Для меня — это ты сделаешь. Не инспекция, а ты.

Телль беспомощно молчал. Фина бросила на него безжалостный взгляд.

— Как и с Марком.

***

Заснуть Фина в тот вечер так и не смогла. К ставшим привычными переживаниям за сына добавилось чувство вины из-за сказанных мужу слов. Телль, конечно, простит ее, но как же жестока она с ним! В раскаянии Фина гладила подушку, которой во сне накрыл голову муж, и неслышно просила у него прощения.

Днем Фине удалось отпроситься с работы пораньше. По пути она купила мороженого, апельсиновый сок, но Ханнеса дома не оказалось. Фину словно пронзило молнией. Придя в себя, она посмотрела под диваном, в шкафу и пошла искать на улицу. Спросить, видел ли кто ее мальчика, было не у кого.

Фина не сомневалась, что Ханнес решил пройтись, но она знала, как часто бесследно исчезали люди. Обычно это были старики, инвалиды, оставшиеся без родителей дети. Взрослые здоровые люди тоже пропадали, но потом они появлялись с клеймом геев или нацпредателей в газетах, передачах Нацвещания.

Началось все давно. В доме, где Фина поселилась по распределению после института, в дальнем подъезде жил слепой старик. Каждым ранним утром старик в одном и том же пиджаке выходил на прогулку со своей собакой. Когда с ним здоровались, он поворачивался на голос, улыбался и снимал шляпу.

— Почему вы так рано гуляете всегда? — спросила его как-то Фина.

— В это время меньше всего шума, — узнав ее, ответил старик.

Однажды он не вернулся с прогулки. Собаку его тоже больше никто не видел. Через несколько дней в квартиру старика заселился переехавший из села юноша, как потом выяснилось — племянник какого-то чиновника Нацжилинспекции, в ведении которой находился дом.

Фина часто думала о слепом старике. Остальным было жалко не его, а собаку.

В поисках сына Фина обошла дом, заглянула на школьный двор, посмотрела в близлежащих магазинах. Ханнеса нигде не оказалось. Может, он пошел ей навстречу к работе? Тогда Ханнес наверняка бы заметил мать, даже с другой стороны улицы. Библиотека? Нет. Кино? Что там сейчас идет?.. Нет. Встречать отца? Зная, что мать возвращается домой раньше Телля, сын предупредил бы ее.

Если с сыном ничего не случилось, а Фина в это верила, то он, скорее всего, где-то сидит. Нужно было найти его до того, как народ заполнит улицы, возвращаясь с работы. Любой окрик со стороны, который Ханнес не заметит, может стать роковым.

Нашла сына Фина на скамейке в скверике у нацпочты. У ног Ханнеса скакали воробьи, хватая с земли крошки. На правой коленке Ханнеса листами вниз лежал открытый блокнот. Фина подошла сбоку, села рядом и положила ладонь на руку сына.

— Тебе не холодно сидеть?

— Нет. Только на воздухе спать хочется. Когда сажусь, сразу прямо тянет в сон.

— Давно ты тут?

— После обеда. Такое солнце было горячее… Я каждый день здесь. Кормлю птиц, рисую их, — запустив руку в карман куртки, Ханнес вытащил остатки хлеба. — Домой до вас прихожу, чтобы вы не волновались. Сегодня просто увлекся.

— Сегодня я вернулась раньше. Захожу домой, а тебя нет, — Фина опустила глаза. — Я испугалась, что ты совсем ушел.

Сев на корточки перед матерью, Ханнес обнял ее ладони.

— Я не ушел бы. Я знаю, что тогда вам будет хуже. Вы только не ссорьтесь с папой и не обижайтесь друг на друга из-за меня. Пожалуйста.

Значит, сын все понимает, что у них происходит. Фине стало стыдно за себя с Теллем. Но еще больше ей было жалко своего мальчика.

— Не плачь, мам, — чуть сжал Ханнес ее руки.

— Я не плачу.

Фина моргнула, уронив слезу с ресниц.

— Я слишком хорошо знаю твоего отца. Ему было бы проще, если б ты ушел, — призналась она. — Конечно, отец этого не хочет и никогда не скажет об этом даже самому себе. Но он понимает, что тогда ему ничего не пришлось бы делать.

— Почему? — Ханнесу казалось, что мать несправедлива к Теллю.

— Он не привык принимать решения. Или боится — не знаю. Он их только исполняет.

Ханнес заметил разочарование на лице матери.

— Как вы тогда поженились? — хотел понять он.

— Я предложила, — просто ответила Фина.

Глаза сына стали большими от удивления.

— А он?

— А он пошел и все сделал.

Фина хотела попросить блокнот сына, но вспомнила, что у нее есть свой. Достав его, она стала писать историю своей свадьбы с Теллем. Выходившие из-под ее пера красивые буквы Ханнес схватывал сразу.

"Отец занял очередь в ЗАГС в три часа ночи. ЗАГС открывался в девять утра, а у меня в восемь начиналась смена. Я пришла на нее, разложила чертежи, и мне надо было уже бежать к ЗАГСу. Отец был там уже, в кабинете регистрации. Я забежала туда и сразу села на стул напротив него. Я думала, что не успею. Но получилось так, что отец, когда занимал ночью очередь, оказался вторым".

Дочитав до конца, Ханнес улыбнулся.

— Кто-то должен выносить на сцену пианино, чтобы артист играл на нем. Папа думает — это тяжелее.

В словах сына Фина узнала Телля.

— Артисты играют на рояле, — поправила она.

Фина не стала говорить Ханнесу о том, что, когда их с Теллем расписали, каждый из них пошел на свою работу. По-другому было нельзя.

— А я мороженое купила, — вспомнила Фина. — Тебе, отцу, всем нам. Оно дома.

— Такое, как тогда, в парке? — с надеждой спросил сын.

Фина замялась.

— Нет, — нерешительно произнесла она. — В магазинах у нас такое мороженое не продают. Я купила сливочное.

— Сливочное? — прищурился Ханнес. — Сливочное я тоже люблю. А я думал к вашему приходу сделать яичницу.

— Знаешь что, — засветилась Фина. — А пойдем сейчас в кафе поедим мороженое.

— Кафе? — переспросил сын.

Фина с улыбкой кивнула. До конца рабочего дня оставалось больше часа. Ханнес подал матери руки, и Фина поднялась со скамейки.

Конечно, лучшие кафе были в центре города. В округе же хорошим считалось заведение со странным названием "За нас!" Если не брать рабочие столовые с их пирожками с повидлом, плюшками да компотами, это кафе было единственным, которое могло предложить детям что-то еще, кроме сушек и сладкого чая. Фина шутила, когда проходила мимо, называя его то "За нос", то "Занос".

Кафе располагалось в том же здании, где и Нацторг, только сбоку. Из открытых дверей доносился запах настоящего кофе. Фина остановилась и, закрыв глаза, вдохнула его. Такой кофе она не пила много лет. Тот кофе, который иногда появлялся у них на работе, был всего лишь лучше, чем ничего.

Фина решила занять столик у окна. Предложив сыну сесть, она положила сумку на стул и отправилась читать меню. Оказавшись в незнакомой обстановке, Ханнес мял в руках шапку, озираясь по сторонам. Под потолком медленно крутились лопасти вентиляторов. Девушка в белом фартуке и шапочке вытирала тряпкой клеенку на соседнем столе. В углу, не отпуская пальцами чашку, читал газету худой военный. А из окна виднелась улица, по которой всегда возвращался с работы отец.

Убиравшая стол девушка подняла глаза на Ханнеса и улыбнулась. Смущенный ее вниманием, Ханнес перевел взгляд на военного. Он никогда не думал, что человек в форме может просто вот так сидеть, ничего не делая. Еще со времен детсада в представлении Ханнеса военный должен всегда пребывать в готовности защитить страну, ведь не дремлющие враги могут напасть на нее в любой момент. В садике, играя в солдат, Ханнес с другими детьми даже назначали часового на тихий час. Это было опасно, ведь, если неспящего часового замечал воспитатель, тот получал скакалкой или отправлялся в угол. А еще они с ребятами договорились нести по очереди каждый у себя дома караул по ночам, но там их быстро победили родители.

Фина вернулась к сыну с листком меню.

— Вот, — положила она меню перед Ханнесом. — Я решила взять себе кофе, а тебе — пломбир в шариках. Давай выберем, какой пломбир.

— Кофе? — сморщился Ханнес, вспомнив кофейный напиток, который им давали в садике, а потом в школе. — Как ты его будешь пить? Он же вонючий и противный.

— Нет, — уверенно ответила Фина, — здесь другой кофе. Настоящий.

— Пломбир с шоколадом, — выбрал Ханнес.

— Кофе и два мороженых, получается, — подытожила Фина, но, поглядев на сына, прищурилась и уточнила: — Три мороженых.

— Третье — для отца? — не понял мать сын.

— Для тебя!

— Тогда второе мне можно с сиропом?

— Конечно! — весело сказала Фина и отправилась за кофе с мороженым.

Ханнес повернулся к окну. На улице уже стемнело. В стекле Ханнес увидел свое отражение, а над ним — свет лампочки. Свет этот отражался сквозь следы чьих-то пальцев и на стоявшей посередине стола солонке.

В кафе зашли несколько человек, как понял Ханнес — рабочие после смены. Закинув одежду на вешалки, двое из компании пошли делать заказ, а оставшиеся стали сдвигать столы и стулья. Гремели они так, что военный, сложив газету, строго посмотрел в их сторону. Вытиравшая столы девушка вздрогнула.

Фина, осторожно неся разнос, несколько раз оглянулась на шумную компанию.

— Что там они? — чувствуя возникшее напряжение, спросил сын.

— Не обращай внимания, — ответила, как о чем-то незначительном, Фина.

Другие посетители кафе словно услышали ее совет и спокойно вернулись к своим делам.

На разносе матери оказалось только два мороженых.

— Второе для тебя я потом заберу. А то оно растает, — объяснила Фина.

Ханнес с довольным видом взял мороженое и воткнул в него ложку. Он хотел отломить большой кусок, но, бросив взгляд на мать, осторожно поскреб кончиком ложки по краю ближнего шарика. Фина одобрительно моргнула.

К ним с набитой салфетницей подошла вытиравшая столы девушка в фартуке.

— Вам положить салфетки?

— Если можно, — ответила, сделав глоток, Фина.

Девушка оставила салфетницу возле солонки на середине стола.

Воспользовавшись тем, что мать отвлеклась, разошедшийся Ханнес успел съесть половину порции. Фина, которая даже не начала свое мороженое, попросила его не спешить. Сама она наслаждалась кофе. Чашка была небольшая, и Фина пила его маленькими глотками, чтобы растянуть удовольствие.

— Спасибо! — шепотом сказал сын, отодвинув пустую креманку.

— Как тебе? — спросила Фина.

— Здорово!

— Сейчас я тоже попробую… — Фина протянула сыну чек. — Пойди, возьми себе второе. Только на ходу не ешь.

Взяв чек, Ханнес ушел. Фина стала наблюдать за ним. По пути сын обратил внимание на что-то среди одежды на вешалке, где разделась компания рабочих. Он долго стоял у раздаточной, прежде чем к нему вышел оттуда человек. Взглянув на чек, человек вынес мороженое и поставил его перед Ханнесом.

Возвращаясь, сын опять внимательно посмотрел на что-то среди одежды на вешалке. Он даже остановился и сделал шаг к ней. Один из рабочих заметил любопытство Ханнеса, но ничего не сказал, а только, откинувшись на стуле, проследил, куда дальше пойдет мальчик с мороженым.

— Что ты там увидел? — встретила сына вопросом Фина.

— Ме-та-лло-фон, — по слогам произнес Ханнес. — У нас в садике такие были. Они лежали рядом с игрушками, но нам никогда не разрешали их трогать.

— Наверное, этот металлофон рабочий купил домой в подарок сыну или дочке, — задумчиво сказала Фина.

Она выглянула из-за закрывавшего обзор Ханнеса на компанию. Рабочие что-то негромко обсуждали, стуча вилками о тарелки и гремя стаканами.

— Не мог он его сегодня купить. Он сюда с другими пришел сразу после смены, — поправила себя Фина.

— Значит вчера купил, — подсказал сын. — Или позавчера.

Он вместе со стулом вплотную подвинулся к столу, склонился над мороженым и лизнул его.

— Это еще вкуснее! — светящимися от счастья глазами посмотрел на мать Ханнес.

Фина сняла с кончика носа сына каплю сиропа. Попробовав ее, мать значительно кивнула.

— Очень вкусно.

Фине хотелось еще заказать себе кофе. Тем более, что сын вовсю был занят мороженым. Интересно, где они взяли этот кофе? Просто так его достать невозможно, а здесь он еще и стоит недорого. Другого ответа, кроме того, что у кафе откуда-то есть большой запас такого кофе, Фина не находила. Решив взять еще одну чашку, она уже поднялась со стула, как заметила возвращавшегося к своей компании от стойки бара рабочего. В каждой руке он держал по бутылке.

Не желая давать ни малейшего повода той компании, Фина села на место. Скорее всего, эти люди — с той же фабрики, что и Телль. Может быть, муж вместе с ними в одном цехе работает.

— О чем ты думаешь, мама? — заметив грусть на лице Фины, оторвался Ханнес от мороженого.

— Я вот смотрю на этих людей, ведь их ждут дома дети, — тихо, но внятно начала Фина. — Каждый ребенок хочет, чтобы папа принес ему что-то вкусное, поиграл с ним, почитал книгу или рассказал сказку. А папа приходит пьяный, без денег. И хорошо, если просто ложится спать, а не устраивает скандал. Для окружающих он всего лишь — мерзкий пьяница, а для ребенка — папа. Каким бы он ни был, ребенок все равно его любит, для него он — самый лучший папа на свете, самый родной…

Наевшемуся Ханнесу было лень размышлять над тем, что сказала мать. Своего отца он ни разу не видел пьяным.

Когда они с Финой, направляясь к выходу, проходили мимо вешалки, Ханнес показал матери на торчавшую из кармана одной куртки коробку с металлофоном. Фина кивнула.

— Хорошо, если ее никто не украдет, — ответила она сыну.

Фине очень хотелось, чтобы ребенок, которому купили этот металлофон, получил свой подарок сегодня вечером.

***

Утром Ханнес проснулся с больным горлом. Вытащив у него градусник, на котором показывало 38, Телль вопросительно посмотрел на Фину.

— Надо сбить температуру и вызвать врача, — сказала она, спокойно приняв его взгляд.

Телль перед работой отправился в поликлинику. Карточку Ханнеса в регистратуре не нашли.

— Он снят с учета, — посмотрев в журнал, развели руками в регистратуре.

— Что? — не поверил услышанному Телль. — Почему?

— Тут не указано. Участковый врач снимал. Надо у него спрашивать.

Прием у участкового начинался через четыре часа. Телль растерянно взглянул на свои часы. Он еще успевал на работу, но надо было предупредить Фину. Телль быстрым шагом добрался до дома и, не отдышавшись толком, выпалил ждавшей его или врача жене, что из поликлиники помощи не будет.

— Ясно, — махнула рукой Фина.

Она разбавила в стакане настойку календулы. Пока Ханнес полоскал горло, мать расписала до вечера ему лечение. Затем вытащила из шкафа таблетки, навела еще полоскание. Уточнив у сына, все ли он понял, что и как надо делать, Фина стала одеваться на работу.

— Я постараюсь прийти рано, — поцеловав перед выходом сына в щеку, сказала она.

Сидеть с Ханнесом Фину не отпустили, объяснив, что горит годовой план, но разрешили уходить пораньше, при условии выполнения увеличенной дневной нормы. К такому раскладу Фина была готова. Не пойдя на перерыв с политинформацией, к сыну она вернулась уже в половине пятого. Ханнесу стало лучше. Он сделал все, что написала ему в лечении мать.

— Ну вот. Еще пару дней, и будешь как новенький, — обрадовалась Фина.

— Как новенький — это значит: смогу слышать, — пошутил Ханнес.

— Почти как новенький, — быстро поправилась Фина.

Лучше бы сын этого не говорил. Вернее: лучше бы она этого не говорила. Заметив печаль на лице матери, Ханнес положил руку ей на колено и улыбнулся.

— Я поправлюсь, мама, — пообещал он.

Фина потрогала сыну лоб.

— Не горячий? — с надеждой спросил сын.

— Нет.

Сын взял руку матери и прижал ее к себе.

— Ты уж прости меня, — виновато сказал он. — Не думал, что заболею.

— Ты еще не совсем взрослый, — с нежностью ответила Фина.

Телль после смены отправился в поликлинику. Участковая, уже завершив к тому времени прием, что-то писала в кабинете, склонившись над толстой тетрадью. Телль сел на кушетку для пациентов. Врач не обращала на него внимания. Закончив писать, она закрыла тетрадь, на обложке которой был наклеен белый квадрат с большими красными буквами, и подняла голову на Телля.

— Что вы хотели?

— Почему моего сына сняли с учета? Как так получилось? — рассказав историю с карточкой, спросил Телль.

— Это я, чтобы не забыть, — спокойно глядя на него, объяснила участковая. — У меня строгая отчетность.

— Но ведь мой сын жив, — не мог понять Телль.

— И что? Предписание никто отменять не станет. Если я вовремя не сниму его с учета, то, в лучшем случае, останусь без премии. Или вообще лишусь работы. А ее сейчас столько, что я могу забыть.

— Моему сыну ваша помощь сейчас нужна. Он заболел.

— Горло? — уверенно спросила участковая. — Делайте компресс, полоскание. Соблюдайте постельный режим, обильное питье. Сейчас антибиотики выпишу.

Взяв маленький квадратный лист бумаги, она стала быстро писать на нем.

— Сына осмотреть надо…

Участковая, протягивая рецепт, перебила Телля.

— Я что, за время своей работы детей с простудой не видела? Ничего нового там нет.

Телль выдернул у нее из рук листок. На улице он хотел выкинуть его, но решил все же показать на всякий случай дома жене.

— А что еще она могла выписать? — развернув скомканный рецепт, сказала Фина. — Только время зря потратил.

Она вернула лист мужу.

— Ну, кто же знал? — пожал плечами Телль.

Снова смяв рецепт, он бросил его в ведро для мусора.

Проверка

Стук в дверь раздался в голове спящего Телля. Сознание вышло из сна, и он понял, что стук настоящий. Телль на цыпочках подошел к двери.

— Только не говорите, что вас нет дома! — крикнули с той стороны.

Вставшая следом за мужем Фина узнала по этой шутке коменданта.

— Может, они за Ханнесом, — шепотом предупредила она Телля.

Тот покачал головой.

— Время проверки подошло.

После побега с Марком к ним раз в полгода приходили с проверкой как к неблагонадежным. Инспектор отдела по профилактике экстремизма национальной полиции в сопровождении двух простых нацполов с участка и поднятого ими коменданта заявлялись в половине пятого утра.

— Запрещенные вещи, техника, валюта, незарегистрированные животные есть? — с порога задавал дежурный вопрос нацпол.

Непрошенных гостей Телль принимал молча. Он пропускал их в квартиру и смотрел, что они делали, не отходя ни на шаг. На все вопросы всегда отвечала Фина. К Теллю за эти годы обратились только один раз.

— Почему вы все время молчите? — решил как-то поинтересоваться инспектор.

— Не о чем говорить с вами. Я вас сюда не звал, — угрюмо ответил Телль.

— Ты поаккуратней. Мы все-таки при исполнении, — лениво предупредил его старший нацпол.

Телль исподлобья посмотрел на него. Полицейский в ответ только зевнул.

Первые несколько лет их проверяли одни и те же нацполы и инспектор. Потом каждый раз стали приходить новые. У пятого по счету инспектора, оказавшемся не таким суровым, как прежний, Фина решила спросить про его предшественника.

— Скажем так, пошел на повышение, — ответил новый инспектор, подняв глаза вверх.

Последние годы проверяющие больше всего времени уделяли комнате Ханнеса, осматривая его книги. Они сверяли каждую со своим списком, потом переписывали названия и авторов. Ханнес, разбуженный матерью после стука в дверь, все это время терпеливо ждал на стуле. Однажды его спросили, откуда он узнает про такие книги, которые не проходят в школе.

— Из других книг, — честно ответил Ханнес.

Нацпол тогда посмотрел на инспектора. Тот хмыкнул.

— Логично.

В этот раз Фина не успела разбудить сына. Она вообще за всеми событиями забыла про проверку.

— Что вы хотите сейчас найти? — Фина скрестила руки так, что локти чуть выдались вперед.

— Не найти, а осмотреть, — поправил ее нацпол. — Что-нибудь запрещенное законом, незарегистрированные животные есть в квартире?

Пока проверяли кухню и родительскую, Фина подняла сына. Голова Ханнеса была чугунной, он попросил мать не включать в комнате свет.

Когда к нему заглянули, Ханнес сидел на диване и смотрел в пол, приходя в себя. Вдохнув спертый воздух комнаты, нацпол сморщился.

— Болеет что ль? — кивнул он хозяйке в сторону мальчика.

— Да, простыл, — с сожалением ответила Фина.

— Тогда отведите его в другую комнату, а здесь откройте форточку, — попросил остановившийся у двери инспектор.

Набросив на плечи сына одеяло, Фина пошла с ним на кухню — поить чаем. Телль открыл форточку, застелил диван, который нацполы отодвинули от стены, осмотрели и поставили обратно. Перебрав учебники с тетрадями Ханнеса, младший полицейский вытащил верхний ящик стола. Он нашел там старую карту, ту самую, принесенную из книжного Теллем. Не решившийся зайти в комнату инспектор протянул за ней руку.

— Давно она у вас? — развернув карту, спросил инспектор.

— Давно, — заглянула в карту подошедшая Фина.

— Почему тогда в предыдущих отчетах про нее ничего не было?

Инспектор ждал ответа от Телля. Тот пожал плечами. Инспектор перевел взгляд на Фину, которая только развела руками.

— Купите мальчику современную карту. С сегодняшними границами, — сложив карту, инспектор спрятал ее в карман пальто. — Он в каком классе?

— В четвертом, — неожиданно для себя выпалила Фина.

Начали проверять книги. Поставив их стопками на столе Ханнеса, старший нацпол показывал по одной инспектору, а тот сверял ее со своим списком. Второй полицейский заносил название книги в свой блокнот. Долгая монотонная процедура была остановлена инспектором, когда прозвучало: "Остров сокровищ", Р.Л. Стивенсон". Движением пальцев попросив книгу, инспектор стал медленно ее листать.

— Вот эту книгу, — поднял он в руке "Остров сокровищ", — я у вас заберу. Ее автор гей.

— Что? — не поверила своим ушам Фина.

Украдкой взглянув на нацполов, инспектор повторил сказанное. Фина обернулась на ждавшего в кухне Ханнеса. "Остров сокровищ" был одной из любимых его книг.

— Я тогда скажу сыну, что вы возьмете ее почитать? — нашлась Фина.

— Скажите.

Глазами проводив хозяйку до кухни, старший нацпол обратился к инспектору.

— Я составлю тогда акт об изъятии запрещенной литературы.

Телль, до того момента незаметно сидевший у окна, поднялся со стула.

— Не нужно, — отмахнулся от слов нацпола инспектор. — Там, скорей всего, не подтвердится. Но проверить надо.

Он поглядел на Телля. Тот, напрягшись, ждал.

— И на карту акта тоже не нужно, — специально для него добавил инспектор.

— Тогда все? — неуверенно поинтересовался старший нацпол.

— Радио, телевизор проверили?

— Так еще рано, — пожал плечами нацпол, — там ничего еще нет.

— Вы проверили? Они работают?

— Да, — нацпол показал на Телля. — Он их включал. На радио огонек загорелся, и оно зашипело. А на телевизоре на экране таблица.

— А звук?

— Пищало.

Инспектор еще раз взглянул на Телля.

— Пожалуй, тогда все.

Инспектору хотелось, чтобы Телль сел на место. Так было бы спокойнее. Еще ему не нравилось, что тот за время проверки не произнес ни слова. Если бы он просто молчал, инспектор не обратил бы на это внимания, но он ведь молчал специально.

"Зато, хоть не зря сходили", — думал инспектор. Он давно хотел найти для сына книгу про пиратов.

Младший нацпол подошел к Теллю с бумагой и протянул авторучку.

— Подпишите.

— Тут ничего нет, — посмотрел на лист Телль.

— Я потом сам заполню, — торопил нацпол. — Нам еще по двум адресам надо успеть.

Раньше проверка к ним приходила с уже заполненным на специальном бланке актом. В нем оставалось только вписать про найденные нарушения или их отсутствие и поставить подписи.

— А хоть что это будет за документ? — громко от двери комнаты спросила Фина.

Немного подумав, младший нацпол написал сверху листа: "Акт проверки". Внизу он поставил дату.

— У нас бланки закончились, — объяснил полицейский, снова протянув Теллю лист с авторучкой.

— Про книгу и карту вы тут не напишете? — простодушно спросил тот.

— На них акт об изъятии составлять надо, — громко вздохнув, вмешался инспектор. — Для этого нужны понятые. Оно ни вам не надо, ни у нас времени на это нет.

Поставив подпись, Телль вернулся на свой стул. Когда нацпол поднес лист Фине, та покачала головой.

— Я не знаю, что вы туда впишете.

— Тогда мы вас вызовем, когда оформим проверку, как надо, — сказал старший нацпол.

Инспектор кивнул в подтверждение его слов. Подумав, что лучше она это время проведет с сыном, Фина взяла авторучку.

— Все тогда? — убрав подписанную бумагу в папку, спросил младший нацпол старшего.

Старший посмотрел на инспектора.

— Да, — бросил тот и не спеша вышел из квартиры.

Нацполы послушно последовали за ним.

Закрыв за проверяющими дверь, Фина попросила мужа вымыть полы с хлоркой, а сама пошла на кухню делать завтрак. Ханнес вытащил из-за спины тот самый коричневый блокнот.

— Не хотел, чтобы они его смотрели, — ответил он на немой вопрос матери.

— Там что-то не то? — не без удивления спросила Фина.

— Нет. Просто это не их дело.

План

Днем, отвлекаясь на разные дела, Теллю и Фине было легче пережить осознание надвигающейся беды. Но каждая ночь становилась невыносимым испытанием. Телль, которому то, что предстояло сделать, раньше казалось далеким, теперь не мог заснуть. От страшных, неподъемных мыслей было некуда деться. Понимание собственного бессилия, острое чувство вины разрывали на части. Хотелось умереть.

Лучше бы он и умер.

Как с этим жить?

Иногда приходила мысль, что, если этого не сделать, Ханнесу будет только хуже. В такие мгновенья Телль бил себя по голове. Слишком отвратительным казалось оправдание.

Телль лежал с открытыми глазами. Он знал, что Фина рядом тоже не спит, чувствовал, как ей сейчас больно. Но Фина не произносила ни слова, только один раз она тяжело вздохнула. Сам Телль боялся заговорить с ней.

— Что же нам делать? — вдруг вырвалось у Фины.

Телль не отозвался. Он подумал, что жена сказала это не ему, а — вообще.

— Я не знаю, как быть, — продолжила Фина. — Мы не можем потерять Ханнеса.

Фина не думала о том, как ей станет плохо без сына. Она не могла смириться с тем, что самого Ханнеса не будет. Что он не сможет дышать, видеть, смеяться, разговаривать. Не сможет рисовать, читать книги, думать, мечтать. Что он не вырастет, не станет взрослым. Что у него не будет своей семьи, своих детей. Что он больше не полетит на самолете, не съест мороженого.

И самое страшное: сын не сможет чувствовать, что его любят. Его никто не обнимет, не погладит по голове, не скажет ласковых слов, не защитит…

Они и сейчас не могут защитить Ханнеса. Чего тогда стоит любовь родителей? Чего стоит сама семья, если оно вот так выходит? Чего стоит жизнь?

— А ведь я просила их. Писала им: я потеряла трех сыновей, оставьте мне четвертого. Мне ответили: ничего, все мы когда-нибудь умрем.

Когда нельзя убежать, нужно драться. Фина знала это еще с детского дома. Значит, придется драться. Даже с Теллем, если он начнет мешать.

Или уйти. Всей семьей. Навсегда.

Фина села на кровати и повернулась к мужу.

— Ты не спишь. Ты не можешь сейчас спать.

— Не сплю, — признался Телль.

— Скажи, что нам делать? Мне важно, что ты думаешь.

— Я не слышал о таком, чтобы предписание инспекции не исполнили, — растерянно отвечал Телль.

Он не решился напомнить Фине, что люди, которым так пришлось расстаться с сыном, жили в соседнем с ними доме. В той семье было трое детей, отец их работал крановщиком на грузовой станции, мать — на Нацхлебе. Ребята учились в одной с Ханнесом школе. Заболел у них средний ребенок. Он похудел и не мог ходить. Сперва папа выносил его на улицу, сажал на стул, который ставил старший мальчик, укутывал одеялом. Отец хотел сделать скамейку у подъезда, но ему не разрешили. А потом Телль видел, как тело мальчика погрузили в катафалк.

У Телля в цехе оператор четвертой линии остался так без дочки. Больше детей у него с женой не было. Потом умерла жена — там и времени прошло немного. Телль рассказывал об этом Фине.

Оператор с его цеха, крановщик с женой — они смогли пережить произошедшее. Да и сам Телль с Финой тоже, после Марка… Только вот грызло, не давало покоя то, что они, родители, вынуждены делать это. Как говорил начальник инспекции Нацдетства — "убирать за собой".

— Если бы инспекция забирала больных детей, — было бы, хотя бы, честно, — вылезло у Телля.

— Она готова их забрать. Но об этом нет речи. Скажи: почему мы должны убить сына?

Фина впервые назвала это так, как оно и есть на самом деле.

"Почему мы должны убить сына?" — пронзительным эхом отозвалось в голове Телля.

— Мы не должны. Нам выбора не оставляют, — словно пытаясь убежать от этих слов, забормотал он.

— Чушь!

— Так мы спасем сына…

— Хватит! — хлопнув рукой о матрас, Фина вскочила. — Как ты можешь такое нести! Ханнес вообще не должен умирать! Ни от наших рук, ни от чьих других, понимаешь! Он должен жить!

Ум Телля снова уперся в стену.

Фина ходила по комнате — от окна к двери и обратно. Это было похоже на волка в клетке, которого они с Ханнесом видели, когда в город приезжал зверинец.

— Я вижу костюмы депутатов Нацпарламента, — Фина ткнула пальцем в сторону телеприемника. — Каждый такой костюм стоит больше всего, что у нас есть в квартире. И эти скоты говорят, что у государства нет денег на лечение больных детей? Почему их нету? Откуда эти санкции? Почему мы окружены врагами? Почему все нас не любят? Так не бывает, что только мы одни хорошие, а кругом все, все до единого — сволочи.

Фина остановилась. Телль не мог в темноте разглядеть лица жены, но ее гневное дыхание доносилось до него.

— Почему ты все время молчишь? — обратилась Фина к мужу.

Шагнув к окну, она отдернула штору. Телль опустил голову.

В комнате стало тихо. Телль чувствовал, что Фина ждет от него ответа.

— Я не знаю, — признался он. — Я не вижу здесь нормального выхода. Проще умереть всем.

— А бороться не пробовал?

— Как? — обреченно спросил Телль.

Фина кивнула головой. Теперь ей было все понятно.

— Я решение приняла, — твердо сказала Фина. — Надеюсь, ты не встанешь у меня на пути.

***

После той ночи каждый знал, что делать. Сразу стало спокойней — и Теллю и, как он видел, Фине.

Не застав как-то вечером после работы жену с сыном дома, Телль достал из кладовки молоток, осмотрел кухонные ножи. Ножи сперва он хотел убрать так, чтобы в нужный момент они сразу оказались под рукой, но все же вернул их обратно в ящик стола. Ни Фина, ни Ханнес ничего не должны заподозрить. Вместо ножей Телль приготовил две отвертки, наточив их наконечники. Отвертки с молотком он сложил в кладовке отдельно от остального инструмента.

Топор бы… Комендант вряд ли его даст. А Теллю иметь дома топор было запрещено.

На следующий день в перерыв он отправился в Нацхозторг, где купил небольшой металлический ковш с деревянной ручкой. Его Телль пока оставил на работе в камере хранения.

Фина понимала: муж что-то задумал.

— Чтобы помочь тебе, я должна это знать, — сказала она Теллю.

Телль замялся. Если жена не примет его план, то других вариантов у него нет.

— Послушай, мы же семья, — просила Фина. — Мы столько лет прожили вместе — ради чего? Чтобы в самый трудный момент каждый тянул одеяло на себя?

— Вот ты сама мне говорила не мешать… — начал было Телль, но Фина тут же перебила его.

— Я просила тебя не становиться у меня на пути. Ты же сейчас тянешь одеяло на себя. Это разные вещи.

Телль согласился. Сев спиной к двери, чтобы Ханнес, если подойдет к комнате, не смог увидеть его слов, он сразу перешел к сути своего плана.

— Тут один выход. Сделать так, чтобы вас не искали.

— Почему "вас"? — насторожилась Фина.

— Мне нужно будет остаться, чтобы все сделать.

Фина попросила мужа поделиться замыслом во всех подробностях. Она внимательно слушала и, когда Телль закончил, задумалась.

— А если нам не ждать, когда явится инспекция? Мы уйдем втроем на несколько дней раньше, а тут уж тогда пусть все летит, — предложила Фина.

Телль в сомнении почесал лоб.

— Когда они разберут здесь все, то никого не найдут. И поймут, что тут никого не было. Нас начнут искать. Поэтому нужно, чтобы тут остались люди.

— Тогда это плохой план, — отрезала Фина.

— Я знал, что ты так скажешь, — сдулся Телль.

— Ты должен идти вместе с нами. Только так.

Телль с сожалением покачал головой.

— Я вообще предлагаю ничего не делать, — уверенно сказала Фина. — Ты точно знаешь, что Ханнеса заберут силой? Ты с таким сталкивался? У нас не тот случай.

Вдруг Фина посмотрела туда, где дверь, и улыбнулась.

— Заходи к нам, родной. Я думала, ты спишь.

— Можно я с вами книгу почитаю?

Услышав голос сына, Телль обернулся. Зажмурив от света один глаз, Ханнес держал в руке "Волшебника из страны Оз".

— Конечно, — сказала Фина.

Она принесла из детской комнаты стул и поставила его прямо под лампочкой. Ханнес протер глаза.

— Не мог что-то уснуть. Жарко.

— Умойся и приходи читать нам, — попросила его мать.

Ханнес читал громко, выразительно. Теллю поначалу было почему-то неловко за сына, но потом он с головой погрузился в историю девочки Дороти. Воображение рисовало закрученный вихрем дом, человечков в шляпах с колокольчиками, соломенное пугало на шесте посреди кукурузного поля.

В стену забарабанили соседи. Выдернутый из страны жевунов, Телль дернулся было ответить на стук, но Фина незаметно для Ханнеса рукой вцепилась в мужа.

— Не мешай, — чуть приоткрыв рот, процедила она.

Вернуться в книгу Телль не смог. Слушая сына, он ждал нового стука в стену или в дверь квартиры.

Ханнес начал уставать на глазах. Он сбивался со строк, путал слова, возвращался к ним, и читал одно предложение несколько раз. Когда сын стал засыпать, Фина аккуратно убрала у него книгу, а самого Ханнеса Телль отнес на диван. Да, это был уже не тот малыш, которого Телль легко сажал к себе на плечи, часами гуляя так по городу.

Оставив дверь у сына открытой, чтобы ему не было жарко, Телль пошел обратно в родительскую. Фина сидела в задумчивости на стуле Ханнеса.

— Ты говоришь, что можно ничего не делать, и ничего не будет. Но у них ведь план, понимаешь? — Телль решил вернуться к разговору с женой.

Фина подняла на него измученные глаза.

— Мы должны быть готовы к самому плохому развитию событий. Но это — крайний вариант, — объяснила она. — Надо просто тихо делать свое дело, и все.

— Это какое? — не понял, что имела ввиду жена, Телль.

— Жить.

***

Утро началось с прихода коменданта вместе с пожаловавшимися ему на шум соседями.

— Что за избу-читальню устроили? Ночью надо спать. Или не спать, если молодые, — комендант был в своем духе.

Выслушав его, Телль кивнул и закрыл дверь. Недовольные соседи сразу стали выговаривать коменданту, что тот ничего не смог сделать.

— Я сказал, как должен был. Вам что, на работу не надо? — отвечал тот.

— А ты их жалеешь, — шепнула мужу про соседей Фина. — Хочешь, чтобы в тот момент их дома не было. Ну-ну.

Ханнес читал родителям каждый вечер. Фина предложила перенести чтение в его комнату, стена которой выходила на лестницу в подъезде. Ханнесу мама объяснила просто: когда он станет засыпать, отцу не нужно будет на руках тащить его из родительской на диван.

— Ты ведь уже не маленький, — потрепала Фина сына по голове.

— Почитай нам свою любимую книгу, — предложил Ханнесу Телль.

Фина с упреком посмотрела на мужа. Зачем он напомнил?

— Мама отдала ее дяде, который приходил с полицейскими, — спокойно объяснил сын.

На следующий вечер Телль, явившись позже обычного, принес "Остров сокровищ". В той же книге была еще "Черная стрела".

— Спасиибо! — воскликнул изумленный Ханнес.

Фина почувствовала зависть от того, что такой подарок сделал Телль, а не она.

Ханнес, как сидел на кухне, — сразу открыл "Черную стрелу" и стал глотать одну страницу за другой. Фина показала мужу, что принесет ему ужин в комнату.

— Где ты достал такую книгу? — спросила она, когда Телль отставил на тумбочку опустевшую тарелку.

— Моего напарника товарищ со второго цеха продал. Ходили к нему домой за ней.

— Интересно, откуда у него?

— Я не спрашивал. Он сказал только, что есть ненужные книги, а о чем они — не знает. Он мне показал их, я сразу взял эту, — Телль кивнул в сторону кухни, где читал сын.

— А другие?

— На другие денег не хватило.

— Что, такая дорогая?

— Ну, бумажных денег, — уточнил Телль, потерев пальцы друг о друга.

Спать Ханнес лег в обнимку с книгой. От чтения он смог оторваться только после того, как мать напомнила ему, что ей с отцом завтра надо рано вставать.

Полностью оправившись от простуды, Ханнес каждый вечер встречал мать со смены в скверике у нацпочты. Темнело рано, и Фина опасалась за сына, но он с закрытыми глазами мог пройти от дома к скверику, а, если надо — даже к проходной ее работы.

— Ты только на скамейке не сиди. Холодно, — просила мать.

Когда Фина видела идущего навстречу сыночка, — улыбающегося, в синей шапке с помпоном, в короткой синей курточке, у нее сжималось сердце. Неужели ничего нельзя сделать? Ну не бывает так. Не бывает!

Однажды Ханнес протянул матери желтый кленовый лист. Где он только нашел его — деревья стояли голые, а всю опавшую листву давно убрали. Фина вспомнила, как гуляла в парке с маленьким Ханнесом на руках. Подняв тогда со скамейки огромный лист каштана, она дала его сыну. Ханнес схватился за стебель, и тут налетевший ветер стал вырывать лист из крошечного кулачка. Сын изо всех сил держал стебель. Он устал, но так и не отпустил лист.

Фине очень хотелось, чтобы Ханнес опять стал таким маленьким.

— Мама, ну что ты! Не плачь! — просил, обнимая ее, сын.

— Я не плачу, — проведя перчаткой по глазам, успокоилась Фина.

Этот кленовый лист она принесла домой.

Кафе

Фине нужно было сделать для сына что-то такое же важное, как и Телль.

— Мы пойдем в самое лучшее кафе в городе, — придумала она.

— С папой вместе?

— Конечно!

В лучшее кафе города их не пустили. Перегородивший вход швейцар сказал, что мест нет. Телль показал ему рукой на пустые столики в окне.

— Они заказаны, — швейцар даже не повернул головы в ту сторону.

— Там не стоят таблички "заказано", — возразила, шагнув к нему, Фина.

Швейцар остался невозмутим. Ткнув пальцем в белой перчатке на брюки Фины, он заявил, что такая одежда не подходит для посещения их заведения.

Когда они пошли от кафе, Ханнес оглянулся. Швейцар уже забыл про их существование. Спрятав руки за спиной, выпятив грудь, он смотрел вперед и казался еще солиднее.

— Лучшее кафе… — усмехнулся Телль. — Потому что лучше там не бывать!

— Ничего. У нас есть "За нас!" — сказала Фина и повернулась к сыну. — Ну что, родной. Пойдем в кафе "За нас!" или поищем здесь другое?

— Пойдем, конечно! Там такое мороженое! — загорелся Ханнес.

— Я думаю, лучше тут поискать. А то придем туда, а там тоже закрыто. И возвращаться сюда поздно, — рассуждал Телль.

— Тогда в другой день сходим, — уверенно ответила Фина.

По дороге Ханнес разглядывал разные вывески с витринами, здания, в пустых окнах которых горел желтый свет. Количеством зажженных окон эти здания только и отличались друг от друга.

— Нравится тебе? — спросила Ханнеса мать.

— Нет, если честно, — поморщился тот. — Все одно и то же.

— На той стороне будет кафе "Минутка". Можем туда заглянуть, — предложил Телль.

"Минутка" стояла у Гражданской площади за фонтаном, который никогда не работал. Все столики в кафе оказались заняты.

— То ли кафе маленькое, то ли людей здесь слишком много, — сказала, окинув помещение взглядом, Фина.

— Это народ с работы просто. Сейчас схлынет, — объяснил Телль.

Вскоре мимо них прошел к выходу, доедая пирожок, молодой человек в похожей на школьную форме.

— Студент, — проводила его взглядом Фина.

Телль пошел за меню, а она с Ханнесом заняли столик студента. Фина отодвинула на середину пустую тарелку и стакан, где, судя по запаху, был яблочный сок. Ханнес глазами показал матери на свисающую с потолка липкую ленту с мухами.

— Пересядем, — решительно поднялась со стула Фина.

Когда Телль вернулся с листом меню, за столиком никого не было. Растерянно посмотрев по сторонам, он даже не знал, что думать, но тут из-за угла стены вышел Ханнес. Увидев сына, Телль развел руками.

— Мы нашли место лучше, — подойдя к отцу, объяснил тот.

Телль направился за сыном. Зал кафе сворачивал направо, где помещались всего два столика, один из которых занимала Фина. В ожидании мужа с сыном она придвинула к своему столику от соседнего стул для Телля.

— Мороженое здесь только пломбир, как и везде. Есть пирожные и сок, яблочный и томатный, — Телль положил перед Финой меню.

Прочитав его, Фина передала лист сыну.

— Давай попробуем пирожные, — предложила она. — Грибы в корзиночке, картошку и заварное.

Ханнес уверенно кивнул.

— Раньше такие в каждом хлебном продавались, — заметил Телль про пирожные.

— То было раньше. А мы — сейчас здесь, — ответила Фина.

К ним подошла официантка.

— Нам по два пирожных, — показала ей в меню на названия Фина. — Яблочный сок, кофе… А ты что будешь?

— Ничего не хочу, — отмахнулся Телль.

— И один чай еще, — добавила Фина.

Когда официантка ушла, она недовольно посмотрела на мужа.

— Мы тут не ради тебя, — сказала Фина так, чтобы не мог понять сын.

Телль послушно кивнул. Ханнес рисовал в своем блокноте узор, который был на застилавшей столик скатерти. Закончив рисунок, он посмотрел на него и остался доволен работой.

— Сколько мы с тобой не были в кафе вместе? — положила ладонь на руку мужа Фина.

— А вы тоже в кафе ходили? — удивленно поднял брови Ханнес.

— Давно очень, — коротко ответил Телль.

— Куда еще людям деться? От дома до работы и обратно. И так всю жизнь. Кафе, кино, танцы, просто погулять по городу — это хоть что-то другое, — объясняла сыну Фина.

Прошло четверть часа, а заказ еще не принесли. Тогда Фина сама отправилась за ним. Вернулась она быстро и с полным разносом.

— Не успевает официантка. Там еще компания какая-то.

Телль осторожно посмотрел за угол.

— Эндешники, — сурово произнес он.

Ханнес не знал, с какого пирожного начать. Больше всего ему хотелось попробовать корзиночку с грибами, но уж очень она была красивая. Ханнес выбрал картошку — как самое маленькое пирожное. Проглотив последний ее кусок, он понял, что наелся.

— Ничего, посиди немного, отдохни, — посоветовала, взглянув на сына, Фина.

Сама она, положив себе на блюдце картошку, пока пила кофе. Телль, быстро справившись с одним из заварных, теперь смотрел на корзиночку.

— Ты же вроде ничего не хотел? — прищурилась Фина.

Ей хотелось, чтобы муж ответил: "так уже ужинать пора", или что-то в этом духе. Но Телль был слишком тяжел для шуток.

Из основной части зала донеслись позывные Нацвещания. Телль снова выглянул туда. Сделав громче звук радиоприемника, висевшего почти у потолка, чтобы до него не добрались посетители, официантка спрыгнула со стула. Начался выпуск новостей.

Стук вилок, звон чашек, скрежет ножек стульев, тихий гул голосов за столиками — все утонуло в бодром голосе диктора. Фина разочарованно уронила голову на грудь. Из кафе "За нас!" они с Ханнесом ушли до начала новостей, которые потом всю дорогу до дома звенели из динамиков на уличных столбах.

А сейчас расслабилась на минуту, даже так — на "Минутку", и — принимай теперь то, от чего хочется бежать. Может, расслабилась Фина потому, что пришла сюда с семьей, может — потому, что портрета Нацлидера в кафе не висело… Хотя, кто повесит его портрет в кафе с таким названием? Вот в "За нас!" он точно был.

Фина отшатнулась от своих мыслей. Не хватало еще про портреты думать! Они и так уже с ногами залезли в ее жизнь, нигде от этого Нацвещания не спрятаться. Даже в фойе театров с музеями обязательно работает радио.

Конечно, Ханнес здесь не нужен. Он будет думать о своем и только мешать.

Поставив чашку, Фина посмотрела на сына. Ханнес крутил на столе блюдце с корзиночкой, прикидывая, как лучше подступить к пирожному.

Чтобы не слышать радио, Фина закрыла уши. Телль с сыном с недоумением поглядели на нее.

— Не могу я это слушать, — призналась Фина.

***

Когда они возвращались с прогулки, на этаже их ждал участковый инспектор. Увидев Телля, инспектор взглянул на часы.

— Пятьдесят семь минут уже тут.

Фина остановилась на ступеньках, задержав Ханнеса за руку. Инспектор шагнул к Теллю, протянув ему сложенный лист бумаги.

— Напоминаю вам о решении инспекции, — сказав это, он поглядел вниз на мальчика.

Телль встал так, чтобы инспектор не мог видеть сына.

— Прежде, чем что-то ответить мне, знайте: я при исполнении и действую от имени государства.

— Дайте сыну хотя бы встретить новый год, — попросил Телль. — Все равно праздники, никто не работает.

— У нас план. И закон. Закон, понимаете? Вы все время хотите по-своему.

Шагнув к ступенькам, инспектор стал спускаться. Фина двинулась ему навстречу. Она хотела потянуть за собой Ханнеса, но тот остался стоять. Инспектор медленно прошел мимо него, не отрывая от мальчика глаз.

Ханнес спокойно смотрел на инспектора. Когда чужой человек скрылся из вида, он поднялся к родителям. Телль открыл квартиру. Врученный инспектором документ он тут же порвал на мелкие клочки, смыв в унитазе.

Ни Телль, ни Фина не говорили ни слова. Ханнес чувствовал, что человек с лестницы находится у них дома. И он тут главный, он мешает родителям, мешает ему. Ханнес ни о чем не спрашивал отца с матерью. Открыв форточку в своей комнате, он взял книгу, но читать никак не получалось. Заметив на кухне свет, Ханнес пошел ужинать.

Он сел на табурет между родителями. Придвинув к себе тарелку с картошкой, Ханнес краем глаза видел, как тяжело рука отца поднимает вилку. Ханнес перевел взгляд на мать. Фина словно ждала этого. Сразу воспрянув духом, она подмигнула сыну.

— Прям хоть одеваться и опять идти гулять. Так хорошо было!

— Пошли, — подхватил Ханнес. — Поем только. Ведь такой картошки в кафе нет.

Сын склонился над тарелкой. Разломив у себя вилкой картофелину, Фина поднесла один из кусочков ко рту и нечаянно увидела в нерешительности застывшего над своей порцией Телля.

— Ты тоже ешь давай, — кивнула Фина на тарелку мужу. — Тебе пирожного не будет.

Крепко сжимая вилку, Телль погрузился в пахнущую подсолнечным маслом, еще горячую картошку.

Вечер был спасен.

Воскресник

На воскресник по случаю выполнения страной годового плана со всех экранов и динамиков звал сам Нацлидер.

— Такие мероприятия, на которые люди выходят по своей воле в едином порыве, подчеркивают сплоченность нации, ее решимость противостоять любым испытаниям. Мы должны двигаться вперед, к новым подвигам и победам!

— Каким победам? — не понимал Телль. — Над кем? Кого мы хотим победить?

Фина не слушала его.

— Стареет, — задумчиво произнесла она. — Скорее бы.

— Ты о чем? — повернулся к жене Телль.

Фина знала, что, если скажет негромко, то ее, кроме мужа, никто не услышит.

— Вперед ногами.

До сих пор ей не давал покоя случай в соседнем подъезде. На инженера, но не простого, как Фина, а чуть ли не главного на своем заводе, написал донос сын. Сын хотел жениться и привел жить в квартиру невесту. Инженер был против. Тогда сын сообщил, что отец каждый вечер ругает политику Нацлидера, а также его самого. Невеста сына подписала ту бумагу.

Инженера обвинили в подготовке покушения. Показания против него дали и коллеги с работы, и соседи по дому. Фину с Теллем тоже вызывали. Но знакомы с инженером они не были, видели его раз в месяц, а потому ничего о нем вообще сказать не могли.

Вместо высокого, полноватого, с зачесанными назад черным волосами, Фина на суде увидела другого человека — сломленного, поседевшего, потерянного. На вопросы судьи сидевший в клетке инженер отвечал тихо. Поскольку задние ряды ничего не слышали, судье пришлось успокаивать их недовольный гул. Вину инженер признал.

Просить прощение перед Нацлидером, народом, страной за свое преступление он отказался, обреченно покачав головой.

Сын его с невесткой и сейчас живут в той квартире. Детей у них нет. Соседи, те самые, которые оговаривали инженера, обходят их стороной.

В муже своем Фина была уверена. Но что из разговоров в квартире слышат стены, она знать не могла.

— Пойдешь? — кивнув на телеприемник, где показывали, как в стране готовятся к воскреснику, спросила Фина.

— Надо, — пожал Телль плечами в знак того, что деваться некуда.

— Эти скоты воруют нашу жизнь, — сказала ему Фина.

— Ну, а ведь не пойдешь — они узнают, и будет хуже.

— Они рассчитывают на то, что каждый так думает. Понимаешь?

Воскресным утром Телль, проснувшись, начал бриться. Фина поняла, что, все-таки, он уходит.

— Ну а что делать? — посмотрев в зеркало на отражение жены, сказал Телль. — Они же сюда придут.

От стыда за мужа Фина опустила глаза.

— Значит, ты не пойдешь? — спросил Телль.

— Я хочу это время провести с сыном, — сдержанно ответила Фина.

— Можно его взять с собой, — рассуждал, не отвлекаясь от бриться, Телль. — У нас многие с детьми придут. Если ты Ханнеса с собой возьмешь…

— Нет, — отрезала Фина.

Телль не хотел оставлять жену и сына. Вернее: ему не хотелось, чтобы они оставались дома. Лучше, конечно, если они пойдут к Фине на воскресник. Ну, или комендант им работу найдет. Хотя, зная Фину, Телль верил, что, возникни какая-то ситуация, жена примет верное решение.

— Я постараюсь недолго, — пообещал он.

Закрыв за мужем дверь, Фина встала у окна, чтобы посмотреть, как Телль идет по улице. Она решила дождаться, пока сын проснется, испечь с ним пирожки, а потом идти встречать Телля. Но в планы вмешался комендант. Проверив все квартиры, он стал звонить к Фине.

— Выходите. У меня показывает, что кто-то дома.

Фина не отвечала.

— Выходите. Можете работать на улице, у меня как раз для вас новая метла. Или можете красить стены в подъезде. Или придет нацдружина. Как видите, у вас есть выбор.

Связываться с эндешниками Фина не хотела. Ответив, что ее ждут на работе, она пошла будить сына. Уже проснувшийся Ханнес смотрел в окно на убирающих улицу людей.

— Воскресник? — спросил он мать.

Фина кивнула. Покормив сына, наскоро перехватив бутерброд с чаем, она оделась и выскочила с непонимающим такой спешки Ханнесом на улицу.

Оказалось, комендант ее ждал у подъезда. Увидев Фину, он что-то пометил в своей тетради. Здороваться с комендантом Фина не стала. Она хотела взять сына за руку, но руки Ханнес спрятал в карманах. Он шагал вровень с матерью и, при желании, мог легко оторваться от нее.

Из динамиков на столбах рвалась бодрая музыка, которая гремела на каждой демонстрации, каждом митинге.

— Мам, мы к тебе? — решился спросить Ханнес, когда они с матерью уже были далеко от дома.

Фина заметила, что ноги сами по привычке несут ее на работу.

— Нет, — остановилась она. — Что-то я устала.

Отдышавшись, Фина предложила Ханнесу пойти к отцу. Может, она с сыном увидит, как Телль убирает территорию рядом с фабрикой.

— Мы поможем ему? — с готовностью спросил Ханнес.

— Посмотрим, — неуверенно ответила Фина. Говорить сыну, что она думает об этом воскреснике и тех, кто решил его устроить, забрав выходной день, ей не хотелось.

На улицах было полно эндешников. Фина даже предположить не могла, что их так много. С одинаковыми плакатами с одной и той же ошибкой "Все на воскрестник!" и "Сделаем город чище", они расхаживали группами по три-четыре человека, следя, чтобы никто в этот день не отлынивал от общего дела. Оказавшимся в парках они тут же давали в руки метлы и грабли, стоявшие на остановке пассажиры под их присмотром мыли автобусы с трамваями, перед тем, как в них сесть, а покупателям в магазинах ничего не продавали, пока они не вытрут там пыль или не помоют окна.

Фина на окрики эндешников неизменно отвечала, что опаздывает на воскресник на работе. Только когда впереди показались башни ворот Нацводы, она сбавила шаг. На перекрестке, в ожидании зеленого сигнала светофора, Ханнес быстро завязал болтавшийся на ботинке шнурок.

— Мам, — выпрямившись, начал он. — Почему нацдружинники сами не убирают?

Фина оглянулась. Эндешники стояли неподалеку, но не настолько, чтобы слышать Ханнеса. К тому же, они оживленно обсуждали что-то свое.

— Если они начнут убирать, воскресники станут не нужны.

Смысл сказанного матерью Ханнес не совсем понял. Но времени просить объяснить уже не было: загорелся зеленый свет, и Фина быстро зашагала по переходу. Остановилась она только у ворот фабрики. Уходящий в обе стороны от них тротуар заметали рабочие. Телля среди них не оказалось.

— Когда у вас закончится этот воскресник? — обратилась Фина к одному из рабочих.

Не отрывая глаз от метлы, тот пожал плечами.

Ханнес предложил матери обойти фабрику. Фина ответила, что за это время Телль может выйти из ворот, и они тогда разминутся с ним.

— Надо попросить тех, кто у ворот метет. Если отец выйдет — пусть они ему скажут, чтобы подождал нас, — решил Ханнес.

— Вряд ли они его знают.

— Они же вместе работают, — удивился Ханнес словам матери.

Над забором фабрики возвышались, завернутые полиэтиленом, ящики с бутылками воды. Ящики эти даже сами были как забор.

— Сколько их много! — удивился Ханнес.

Фина кивнула.

— И здесь ведь есть труд моего отца, — глядя на ящики, произнес сын.

К ним шел немолодой грузный человек в форме Нацводы с двумя полосами на рукавах. У простых рабочих, как успел заметить Ханнес, полос на рукавах не было.

— Не стойте здесь! — после этих слов человек показал рукой на другую сторону дороги.

Фина спросила у него про время окончания воскресника.

— Как все сделаем, — бросил тот.

Ханнесу, видевшему, что говорил полосатый человек, как он говорил, захотелось плюнуть полным ртом на вычищенный тротуар. Только ведь — не полосатый убирал эту асфальтовую дорожку, а простые рабочие, которые, как и отец, по своей воле никогда бы не пришли сюда в выходной день. Тогда Ханнес повернулся к нему спиной, чтобы полосатого больше никогда не было в его жизни. Слишком дорого время, и тратить его на таких людей нельзя.

На той стороне, куда им показал отойти полосатый, на первом этаже дома было кафе. Как поняла Фина, это то самое кафе, где Телль раньше сидел за чашкой чая после работы или перед сменой. В надежде подождать мужа там, Фина перешла дорогу, но на дверях висела табличка "закрыто". В окне Фина увидела поднятые на столы стулья.

— Оттуда очень хорошо видно ворота фабрики и проходную, — сказал Ханнес, показав на их отражение матери.

Из проходной вышли несколько человек в обычной уличной одежде. За ними показался Телль в своей куртке. Заметив мужа в отражении стекла, Фина позвала Ханнеса, и они отправились Теллю навстречу. Тот, не ожидавший здесь жены с сыном, обнял их.

— Что вас так мало вышло? — спросила Фина.

— Кто все сделал, сказали — можно идти. Свою линию я вымыл, — ответил Телль и, чуть подтолкнув сына вперед, шепнул: — Пойдем отсюда скорее.

— Слушай, — взяв мужа за рукав, Фина кивнула в сторону фабрики. — Что у вас так много продукции на территории стоит? Ящики прям выше забора.

— Склады забиты. Больше ставить некуда. А снаружи — мальчишки таскать начнут.

Фина напоследок еще раз взглянула на вереницу ящиков над забором.

— План выполнили так, — поняла Фина.

— Да, — хмуро ответил Телль. — Сейчас решают, чтобы часть зарплаты нам продукцией отдавать. Говорят, иначе мы просто встанем.

Телль замолчал. Не хотел он об этом рассказывать жене. И не рассказал бы, если бы Фина не увидела все своими глазами.

— Куда мы теперь пойдем? — обернулся к родителям шедший чуть впереди Ханнес.

Фина чувствовала, что устала. Хотелось где-нибудь посидеть, отдохнуть. Она уже не успевала за сыном.

— Может, домой? — предположил Телль. — Кто пирожки хотел печь?

— Домой? — разочарованно протянул Ханнес.

— Нет, — отрезала Фина. — Только не домой. Домой мы еще успеем.

Глядя, как обрадовавшийся сын ускакал вперед, она улыбнулась.

— Тяжело Ханнесу в четырех стенах. И с нами ему уже непросто. Книги отвлекают Ханнеса, но не спасают.

— От чего не спасают? — с недоумением посмотрел на жену Телль.

Фина вздохнула. По-другому ответить она не могла и надеялась, что Телль ее поймет.

— Ханнес вырос.

Тот день

Фина оторвала лист календаря на стене. Двадцать пятое декабря.

— У меня два дня еще, — бодро сказал тихо подошедший сзади Ханнес.

Фина опустила голову. Ей хотелось, чтобы сын не говорил так, но просить его об этом она не могла. Поняв, что сделал матери больно, Ханнес обнял ее.

— Мам, не расстраивайся.

— Ну как не расстраиваться? — стараясь держаться, Фина вытерла выступившие слезы.

Неужели пройдет всего два дня, и она больше никогда не услышит голос Ханнеса? Его руки уже не обнимут ее, как сейчас, а веселые, большие глаза навсегда закроются?

Поднимавшееся внутри отчаяние диким воем рвалось наружу. Чтобы не закричать, Фина зажмурилась.

Ей было жалко сына, жалко себя с Теллем. Как они без Ханнеса? Ведь он — единственная радость в их жизни, ее смысл. Потеряв Ханнеса, они останутся без всего. Придется жить только одним прошлым, воспоминаниями. И никому, никому они с Теллем не будут нужны.

Нет, нет, — конечно Фина не отдаст сына. Пусть только сунутся! Пусть хоть весь мир придет за ним!

— Мам, ну что ты?

Ханнес, прижав к себе мать, покачивал ее, словно малышку. Фина затихла, стараясь дышать неслышно. Она вспомнила, как много-много лет назад ее качала на руках мама. Фина иногда просила Телля покачать ее, но так нежно, так бережно, как у мамы, у него не получалось.

— Ты как арбузы разгружаешь, — шутила Фина.

А когда ей, маленькой, папа чесал спину и голову, Фина всегда засыпала.

Никто не любил ее так, как родители, никто не понимал ее так. И Ханнеса никто не будет так любить, так беречь и понимать, как она с Теллем.

— Помнишь, в первом классе на праздник ты приколола мне к рубашке значок с Нацлидером? — крепко держа мать, говорил Ханнес. — Ты ненавидела этот значок, который вас заставляли носить еще в детском доме, называла его "знак стада". Но ты приколола его мне, и я пошел с ним в школу. Тогда я думал: как ты, говоря одно, делаешь совсем другое? Я не понимал, не знал, что думать. Было очень обидно, что ты такая. А потом я понял: ты сделала это для меня. Чтобы в школе мне ничего не было, если я приду без значка.

Щека Фины легла на волосы сына. Сдавшись перед любовью и нежностью матери, Ханнес снова стал маленьким. Он вспоминал, как Фина водила его в детский сад. Как в первый свой день в саду Ханнес подумал, что мама оставила там его навсегда, и, когда она вернулась за ним после работы, заплакал. Сев перед сыном на корточки, Фина вытерла ему платком слезы.

— Я никогда тебя не брошу. Никогда!

Голос матери Ханнес и запомнил таким, произносящим эти слова.

Тогда мама была большая. Сейчас он уже почти догнал ее, всего на полголовы осталось вырасти.

Уткнувшись лбом в холодное стекло, Ханнес ждал, когда мать выйдет из подъезда на работу. Он часто так провожал ее у окна. Но сейчас внизу был другой человек, который шел, словно в темноте, или не понимая куда. Фина всегда шагала легко, уверенно, а тут, если бы не куртка и неизменные брюки матери, Ханнес не узнал бы ее.

Он сполз лбом по стеклу, облокотился на подоконник. Прошла вечность, прежде чем мать скрылась за поворотом. Ханнес посмотрел на часы. До начала работы матери оставалось двадцать три минуты.

"Не успеет", — подумал Ханнес. Все из-за него.

Он отправился на кухню пить чай. За столом, упершись взглядом в сахарницу, сидел отец.

— Сын… — Телль встал.

— Да, пап, завтра у меня последний день, — понимая, о чем хочет поговорить отец, опередил его Ханнес.

Теллю стало легче от того, что не нужно было произносить эти слова.

— Как ты?

Ханнес усмехнулся.

— Скорее бы уж, если честно.

— Что? — Телль не хотел верить словам сына.

— Я мучаю вас, — с сожалением сказал Ханнес.

— Нет. Ты нас не мучаешь.

— Ну, я хотел сказать, что вам из-за меня плохо, — поправился Ханнес.

Телль тяжело покачал головой. Говорить об этом не было сил. Сочувственно взглянув на отца, Ханнес налил им обоим чай и сел напротив.

— Ты чего не на работе? — размешивая сахар, спросил он.

— Нам сказали, что можно позже приходить. Линии все равно стоят, — пальцы вытянутых на столе ладоней Телля легко шлепнули по клеенчатой скатерти.

— То есть: ты на работе, но не работаешь?

Телль кивнул.

— Что вы там делаете тогда?

Отец пожал плечами.

— Ремонтируем. Проверяем. Или просто сидим.

Ханнес опускал печенье по одному в чашку и, доставая ложкой, сразу съедал. Если бы это видела Фина, она попросила бы сына так не делать, но Телль в детстве тоже любил размачивать сухари в кружке. Мачеха за это ругала Телля, грозила выгнать его из-за стола, а отец молча смотрел на них обоих и хмурился.

Сам Телль только однажды спросил Ханнеса, зачем тот кладет в чай печенье.

— Мне так нравится, — немного смутившись, ответил сын.

Отодвинув опустевшую чашку, Ханнес положил голову на руку и стал наблюдать за отцом, который завтракал.

— Ты ждешь меня? — закончив бутерброд с маргарином, догадался Телль.

— Я с тобой пойду, — решительно сказал Ханнес.

— Куда? — удивился Телль.

— Просто.

На улице оказалось холодно. Изо рта шел пар, покалывало лицо. Сделав несколько шагов от подъезда, Ханнес остановился. Закрыв от удовольствия глаза, он вдохнул морозный воздух.

— Снега бы сейчас, — мечтательно произнес Ханнес.

Телль обратил внимание, что сын вышел без перчаток.

— Давай принесу, — предложил он.

— У меня карманы, — спрятал в них руки Ханнес. — А вот ты как?

Он показал на поджатые к рукавам кулаки отца.

— Нормально. И у меня тоже карманы, — хлопнул по ним Телль.

Ханнес пошел по левому от дороги тротуару. Положив ему руку на плечо, Телль остановил сына, показав на другую сторону.

— Я всегда хотел пройти от дома здесь, — объяснил Ханнес.

— Хорошо, — согласился Телль.

Со стороны, по которой они шли, улица с домами казалась не то чтобы незнакомой, а такой, словно Телль давно не был здесь и вот вернулся.

Шагавшие навстречу прохожие удивленно смотрели на него с сыном. Некоторые останавливались, провожая их взглядом. Сам Телль уже перестал озираться и уверенно шел справа от Ханнеса. Для него было бы лучше, если б сын шагал быстрее, но торопить Ханнеса, разглядывающего привычный мир с другой стороны, Телль не стал.

— Пап, я дальше с тобой не пойду, — сказал Ханнес, когда они оказались на перекрестке, где Телль поворачивал к себе на фабрику.

Отец насупился. Куда направится сын после того, как они расстанутся, Телль не подумал.

— Что будешь делать?

— В сквере своем посижу, — немного растерянно ответил сын. — Потом маму встречу. Она говорила, что может прийти пораньше…

— Холодно сидеть в сквере, — заметил Телль. — Ключи есть?

В куртке у Ханнеса ключей не было. Пошарив в карманах брюк, он покачал головой. Телль протянул сыну свои ключи.

— Возьми. Вдруг домой решишь пойти.

Ханнес опустил ключи в карман куртки.

— Еще вот что, — Телль оставил это напоследок, как самое важное. — Ты иди не так, как мы с тобой сейчас шли, а так, как все.

Поняв, что отец имел ввиду, Ханнес поджал губы.

— Как все — неинтересно.

После этих слов сын пошел дальше. Телль смотрел за ним, пока Ханнеса не заслонили лица прохожих. На отца он не оглянулся.

***

Для себя Ханнес давно все решил. Единственное — было жаль родителей, и это останавливало его. Сейчас уже останавливаться времени нет.

Ханнес подумал о том, как первый раз пошел в школу. Он никогда не видел столько много детей, съежился и все время оглядывался по сторонам. Тогда мама, взяв его за руку, сказала: "не бойся".

Повторив ее слова, Ханнес посмотрел на светофор и шагнул на проезжую часть.

На визг тормозов обернулась вся улица. Грузовик остановился в считанных сантиметрах от мальчика. Выскочивший из кабины водитель бросился к нему.

— Ты куда прешь? Что, слепой?

Ханнес, не моргая, смотрел на едва не боднувший его бампер.

— Что молчишь? Разговаривать не умеешь?

Мальчишка и ухом не повел. Разозлившийся водитель, схватив Ханнеса за плечи, с силой тряхнул его. Бросив на водителя недоуменный взгляд, Ханнес вырвался, прыгнул на тротуар и, ни слова не говоря, быстро пошел прочь.

С каждым шагом мысли в голове подскакивали, а после сразу рассыпались. Ханнес не мог ухватиться ни за одну из них. Нужно было остановиться, успокоиться, а для этого — дойти до безопасного места. Только где оно? Дом. Лишь дома Ханнес чувствовал, что никому не мешает. И ему не мешает никто.

Но сейчас Ханнес уже был далеко от дома. Позади остались сквер, где он ждал маму, ее работа. Погруженный в себя, Ханнес едва не налетел на неспешный патруль нацполов.

— Ты чего не по той стороне идешь? — вытянув вперед руку, остановил его один из полицейских.

Ханнес не мог сообразить, что ответить. Моргая от неожиданности, он переводил взгляд с одного полицейского на другого.

— Кто там сигналил? — кивнул туда, откуда шел Ханнес, второй нацпол.

— Не знаю, — ответил Ханнес, не вдаваясь в вопрос.

— Перейди, — полицейский показал ему на другую сторону улицы. — И иди, как все.

Ханнес послушно миновал проезжую часть на зеленый сигнал светофора. Если бы он попал под машину, то родителям бы пришел штраф. Значит, хорошо, что закончилось так. Почему он раньше об этом не подумал?

Вообще, Ханнес не для того вышел на улицу с отцом. Хотелось увидеть небо, подышать воздухом, просто пройтись. Ханнес обрадовался бы даже лицам людей, окажись они другими. Ни разу не встречал он улыбок у прохожих. Ни разу не видел, чтобы взрослые ходили по городу просто так.

Ведь есть же такой мир, где деревья растут не одинаково? Где разные дома, где человек может пойти, поехать, куда захочет, и каждый день приносит ему радость? В том мире Ханнесу наверняка бы нашлось место. Только вот — отсюда не вырваться никак.

Домов, прохожих на улицах, по которым шел Ханнес, становилось все меньше, а серые заборы и коробки цехов с большими окнами были все длиннее. Изучив по карте весь город, он знал, где находится, но никогда сюда не отправился бы на прогулку.

Ясная улица, Утренняя, Весенняя, Жемчужная… Почему именно эти унылые улицы надо было так назвать?

На Солнечной блестели под морозным солнцем трамвайные рельсы. Ханнес пошел рядом с ними, надеясь, что скоро покажется и остановка. Вскоре он вдалеке увидел ее белые таблички. На остановке не было ни одного человека — ни в одну, ни в другую сторону.

Неожиданно справа вырос и лениво обогнал Ханнеса почти пустой вагон с цифрой 4 на заднем окне. "Четверка", как раз тот трамвай, на котором ездил он с родителями. Вагон остановился под белой табличкой и, немного отдохнув, побежал дальше. Никто из него не вышел.

Когда Ханнес добрался до остановки, то почувствовал, что устал. Он посмотрел на ее название — "улица Спокойная". Кроме четвертого, тут ходили еще третий и шестнадцатый маршруты.

Шатаясь, подъехал другой трамвай. Это был шестнадцатый. Несмотря на то, что он не доезжал две остановки до нужной Ханнесу, захотелось сесть в него и отправиться хоть на край света. Ханнес подошел вагону. Двери расхлопнулись. За ними стояла, придерживая сумку на груди, кондуктор. Она не отрывала глаз от Ханнеса, и по ее взгляду тот понял, что в вагон ему подняться не удастся.

Когда трамвай увез кондукторшу, Ханнес даже вздохнул с облегчением. Он приготовился уже идти пешком, как вдруг со всех сторон из проходных заводов хлынули рабочие. Остановка быстро заполнилась ими. Утонувший в этой усталой толпе, Ханнес даже не увидел номер нового трамвая. Толпа дружно ринулась в распахнувшиеся двери вагонов и буквально внесла туда мальчика.

Трамвай набился так, что Ханнес не мог пошевелиться. Лицо уперлось в чью-то спину в облезлой дерматиновой куртке. К плечу больно прижался чей-то локоть. От запаха пота резало глаза, дышать было невозможно. Когда на остановках в вагон врывался свежий воздух, Ханнес жадно глотал доходившие до него остатки.

— Подскажите: какой это номер? — спросил он пытавшегося протиснуться мимо к выходу рабочего.

— Тройка, — ответил рабочий, взглянув на мальчика так, будто тот был здесь лишним.

Ханнес посчитал, сколько проехал остановок. Через одну ему выходить. Вот как это сделать — Ханнес не понимал. Людей в вагоне меньше не становилось.

Он уже смирился с тем, что поедет дальше, но, едва открылись двери, поток, занесший Ханнеса в трамвай, оттуда его и вынес.

"Только не упасть", — успел подумать Ханнес, послушно толпе перебирая ногами.

Перейдя с платформы на тротуар, он оглянулся на задержавшийся на остановке трамвай. Оба вагона опустели сразу наполовину. Ханнес заметил, что сидений в них не было. Вдруг у второго вагона дверь кабины водителя отодвинулась. Оттуда вышла кондуктор. Поправив сумку, она начала проверять билеты у оставшихся пассажиров.

Дождавшись, пока нехотя тронувшийся с остановки трамвай станет меньше спичечной головки, Ханнес направился домой.

Мысль о том, что люди так ездят на работу и обратно каждый день, не давала ему покоя.

***

Фина уже была дома, когда Ханнес вернулся. Услышав, как открывается дверь, она подошла к ней, ожидая, что там будут муж с сыном. Увидев лишь Ханнеса, Фина удивилась.

— Где отец?

— На работе, — удивился вопросу Ханнес.

От матери не ускользнули покрасневшие от холода руки сына. Она помогла ему снять куртку.

— Замерз? — теплые ладони Фины обожгли щеки Ханнеса.

— Немного.

— Я была уверена, что ты с отцом. Подумала еще: хорошо будет, если вы куда-нибудь поедете.

Ханнес устало выдохнул.

— Если честно, я бы уехал отсюда насовсем.

— Так давай я посажу тебя в грузовик, и ты уедешь на нем далеко-далеко, — спешно предложила Фина.

— Нет, — отрезал Ханнес. — Я отцу уже говорил. Мне ваши жизни не нужны.

Фина не стала спорить. Она прекрасно понимала, что путешествие Ханнеса закончится с первым же встреченным нацполом.

Налив сыну горячего чая, Фина положила перед ним на стол плитку шоколада. Глаза Ханнеса загорелись.

— Настоящий?

Фина кивнула.

Сын осторожно, чтобы не порвать, раскрыл обертку. Разломав плитку на полоски, он подвинул ее к матери.

— Нет. Это тебе, — улыбнулась Фина.

— Я так не хочу, — Ханнес знал, как мама любит сладкое.

Ладонь Фины легла на клеенку рядом с рукой сына.

— Очень хочется сделать для тебя что-то важное, — Фина подбирала слова, чтобы Ханнес понял. — Просто… Если б ты знал, каково оно: когда ты хочешь сделать многое, чувствуешь, что у тебя есть силы совершить это, но знаешь, что, на самом деле, не можешь ничего.

Ханнес опустил глаза на чашку.

— Ну, хорошо, — через силу согласился он.

Не поднимая взгляда, сын взял полоску плитки. Держа кончиками пальцев, он откусил ее край и стал медленно жевать.

Фине было неловко перед сыном. Она поднялась, чтобы выйти с кухни.

— Мам, ты куда? — остановил ее Ханнес.

Пальцы сына положили на стол недоеденную полоску.

— Да я… — начала Фина, но ничего не смогла придумать.

Она вернулась на табурет, взяла руку сына и поцеловала вымазанные шоколадом пальцы.

Съев еще одну полоску, довольный Ханнес сложил остальное в блюдце. Вымыл руки, убрал блюдце с шоколадом в холодильник.

— Это потом.

Обняв мать, сын сказал ей "спасибо" и пошел к себе.

Фина посмотрела на разглаженную на столе обертку от шоколада. На красном фоне золотыми буквами было написано "Победа". Сдвинув ладонью обертку со стола, Фина смяла ее в кулаке. Опомнившись, она отделила от бумаги фольгу и накрыла ею шоколад в холодильнике. Бросив бумажную обертку в мусор, Фина наскоро помыла чашки, после чего отправилась к сыну.

Дверь в комнату Ханнеса оказалась закрыта. От неожиданности Фина постучала в нее. Ханнес лежал на диване, смотря в потолок. Фина впервые видела, чтобы сын ничем не был занят.

— О чем ты думаешь, сынок?

Приподнявшись, Ханнес сел спиной к стене. Брови его по-взрослому сдвинулись, лицо стало серьезным.

— Я много думал про себя. Про то, что со мной стало бы. Я был бы, как вы, — всю жизнь работал, не поднимая головы. Появилась бы семья, дети, и вся моя радость была бы в них. Как у вас. А для себя — для себя уже ничего… Мне так не нужно.

— За эти месяцы ты стал старше нас, — поняла Фина.

Ханнес вздохнул. Слова давались ему с трудом.

— Я не прожил того, что вы. Но я видел море. Я летел в небе. Меня любишь ты и папа. Мне этого довольно. Мне не страшно. И вас оставлять не страшно — вы ведь вместе.

— Ты это говоришь, чтобы нам не так было больно? — с сожалением спросила Фина.

— Нет. Я просто понимаю, что для остальных я хуже всех. Хуже любого здорового человека. Таким, какой я есть, я нужен только вам. А вы не вечные.

Во взгляде сына Фина уловила жалость к ней с Теллем. Да. Сын действительно стал старше их. Она хотела как-то подбодрить его, но Ханнес опередил мать.

— Зато, — Ханнес сделал паузу, — я вас никогда не увижу старыми.

***

Тихо постучал своим стуком Телль.

— Что ты так долго? — с недоумением спросила Фина.

— Грузиться пришлось, — чуть нахмурился от неприятного воспоминания Телль. — Машин двадцать было. Военных. Загружать их согнали всех.

Быстро приняв душ, надев домашнее, он зашел в комнату к жене с сыном и сел на табурет у стены. Фину удивило, что муж не устроился на полу рядом с дверью, как обычно. У Телля ныла спина.

— Я думала, мы пойдем гулять, — растерянно произнесла Фина.

— Там темно уже, — Телль не хотел признаваться, что устал. — Давайте завтра с утра.

Фина взглянула на сына.

— Может, останемся дома и не будем ни на что отвлекаться? — поддержал тот отца.

Фина согласилась. Сын попросил конверт с семейными фотографиями. Фина давно хотела купить альбом для них, но снимков для альбома было немного. Достав черный конверт, Фина вытащила оттуда фотокарточки и стала вместе с Ханнесом их рассматривать.

— Я, — смеялся Ханнес, показывая на сидящего на большом стуле малыша с флажком в руке.

Лицо Фины просветлело.

— Здесь тебе год и четыре месяца.

Это самая первая его фотография. Взглянув на написанную на задней стороне снимка дату, Ханнес задумался.

— Да, год и четыре, получается, — посчитал он.

Фина молча протянула один из снимков мужу. По желтым разводам на обратной стороне Телль сразу узнал фото. Его сделали очень давно, когда он только приехал в город. Несуразные штаны, галстук, шляпа, — из всего, на что Телль променял надоевшую армейскую форму, лишь рубашка подходила ему. Фина, привыкшая к детдомовской строгости и одинаковости, сразу обратила на него внимание.

— Таким ты для меня всегда и останешься, — кивнула она на фото мужу.

Телль отдал ей снимок, который осторожно, обеими руками, тут же взял Ханнес.

— Каждый раз смотрю и не могу принять, что папа был молодым. Мне кажется: он всегда был, как сейчас.

— Ты вот по возрасту ближе ко мне такому, — Телль показал на фотографию, — чем я сейчас.

Фина, не моргая, смотрела на фото маленького Ханнеса. Если бы он не рос, если бы он остался тем малышом!

Аккуратно задвинув все снимки в конверт, Ханнес положил его возле матери. Фина убрала конверт в шкаф.

— Пойду ужин готовить, — она подмигнула сыну. — Помогать будешь?

— Да!

— Приходи.

Фина отправилась на кухню. Ханнес словно ждал этого.

— Пап! — позвал он.

Телль, который смотрел на сына, но думал о своем, вопрошающе кивнул ему.

— Как это будет? — шепотом, чтобы не слышала мать, спросил Ханнес.

Телль сразу понял, о чем говорил сын.

— Никак, — решительно начал он. — Я…

— Пап, — перебил его Ханнес. — Мы ведь обо всем договорились. Зачем ты?

— Да, договорились, — согласился Телль.

Не нужно, чтобы сын догадался.

— Я должен буду что-то выпить, так?

"Да", — показал глазами Телль.

— Вы только не заходите, когда это будет, — попросил Ханнес.

В двери комнаты появилась Фина. Она махнула рукой сыну, позвав его на кухню, и посмотрела на мужа.

— О чем говорили?

— Да так… — пожал плечами Телль.

— Ясно, — заключила Фина.

Телль пошел следом за ней и сыном. Он сразу полез в холодильник.

— Во! Откуда у нас шоколад?

— После работы купила в нацторге.

За шоколадом Фина стояла в очереди почти два часа. Давали по одной плитке в руки. После Фины шоколада хватило только шести покупателям. Остальная вереница, человек сорок — те, кто уместился в помещении магазина, уныло разбрелась.

Отвернув кончик фольги от блюдца, Телль сунул туда нос.

— Это не тебе! — строго сказала Фина.

— Я только понюхать, — оправдался Телль.

Поставив блюдце на место, он захлопнул холодильник.

— Сейчас приготовится, жди.

Поужинав, Телль прислонился спиной к стене. Он слушал, о чем негромко говорили Фина с Ханнесом, но после горячей каши с луком было уютно, тепло и клонило в сон. Телль раз за разом ронял голову в забытьи. Потом сознание включалось, словно лампочка. Выдернутый из сна, озираясь широко раскрытыми глазами, он пытался понять, что происходит.

Ханнес кивал матери на Телля и улыбался. Подождав, когда муж в очередной раз придет в себя, Фина легонько похлопала его по руке.

— Иди спать!

Телль хотел что-то сказать жене с сыном, но голова была слишком тяжелая.

— Завтра, — смог только произнести он. — Все завтра.

Фина сочувственной улыбкой проводила мужа из кухни. Когда Телль ушел, она, вздохнув, начала убирать со стола.

— Мам, давай я помою посуду, — предложил Ханнес.

Фина уступила ему место у мойки. Вытерев стол, она смотрела, как сын намыливал тарелки с ложками, ополаскивал их и складывал рядом с раковиной. Делал он это медленно, но старательно, прикусив от усердия нижнюю губу. Стряхнув капли с последней вымытой чашки, Ханнес повернулся к матери и, довольный, показал свою работу.

— Ну все, сынок. Надо отдыхать.

— Я не устал, — решительно сказал Ханнес.

— Все дела не переделаешь.

Ханнес послушно отправился к себе. Вытерев, Фина убрала помытую сыном посуду. Теперь на кухне было точно все. Фина пошла к Ханнесу. Сын стоял в темноте у окна и смотрел на небо. Звезды начинались уже над крышами домов, сверкая маленькими точками по всему черному холодному небу. В нем беспомощно замерзала унылая луна. Не было ни одной тучи, которая накрыла и согрела бы ее.

— Посмотри, красиво как, — прошептал Ханнес, когда мать встала рядом с ним. — Такое небо было на море.

— Красиво, — согласилась Фина.

Не в силах оторваться от неба, Ханнес не видел ее слов. Потом, до конца жизни Фина будет жалеть, что в этот момент не взяла сына и не уехала с ним.

Ладонь ее легла на руку Ханнеса. Сын повернулся к Фине. Луна освещала лицо матери, и Ханнес мог рассмотреть, что она скажет.

— Можно мне с тобой побыть? — попросила Фина.

— Конечно, мама.

Они долго стояли, глядя, как засыпают с гаснущими окнами дома, а звезды зовут в пугающую неизвестностью тьму.

Ханнес, чувствовавший поначалу, что может так провести всю ночь, устало опустился на диван. Фина открыла форточку. Ночной декабрьский холод наполнил душную комнату. Ханнес укрылся одеялом.

— Включи лампу, — попросил он.

Завесив окно, Фина зажгла лампу. Ханнес подвинулся на диване, мать села с края.

— Мам, скажи мне: когда человек умирает, куда девается его сознание? — вдруг спросил сын.

Вздохнув от тяжести неожиданного вопроса, Фина нахмурилась в раздумье, но не нашла ответа.

— Я не знаю. Никто не знает. Умершие люди ведь не могут об этом сказать, — призналась она.

Слова сына поселили в Фине тревогу.

— Почему ты решил спросить об этом сейчас?

Ханнес пожал плечами.

— Просто говорят: потерял сознание, а потом пришел в себя. Пришел в себя, значит — сознание вернулось. А если не вернулось, то куда оно делось?

— Да, — согласилась Фина, — значит, действительно, оно куда-то девается.

— Мне однажды приснилось, что я умер. И умер я во сне: мне было так хорошо, и я просто не захотел просыпаться, — Ханнес улыбнулся.

— Давно этот сон был? — внимательно посмотрев на сына, спросила Фина.

Ханнес не придал значения ее взгляду и вопросу.

— Давно. Но я его помню… Просто, если все так с сознанием, то, когда я умру, — я попаду в другое место и там встречусь со своими братьями.

— Встретишься с братьями? — удивленно переспросила Фина.

— Ну да, — спокойно, со знанием того, что он говорит, отвечал Ханнес. — C Марком, Бобом и Карлом. И буду им как старший брат.

Фина слышала, как из родительской комнаты в уборную прошуршал Телль. Потом он остановился у двери сына и распахнул ее.

— Вы чего здесь? — щурясь от света лампы, заспанным голосом спросил Телль.

— Сейчас ляжем, — успокоила мужа Фина.

— Папа! — помахал отцу рукой Ханнес.

Когда Телль ушел, Фина наклонилась к сыну.

— Ты спи. Я с тобой еще немного посижу, — поправив ему одеяло, сказала она.

Ханнес закрыл глаза. Погасив лампу, Фина вернулась на диван.

— Мама, — прошептал Ханнес, — дай я набок лягу.

Фина отодвинулась на самый край. Ханнес повернулся, подтянул одеяло к шее и поджал ноги.

Слушая спокойное дыхание сына, Фина осторожно поднялась с дивана.

Нет, не отдаст она своего мальчика. Пусть делают, что хотят. Не отдаст.

Фина долго не могла заснуть. Она лежала на спине, стараясь не ворочаться, чтобы не разбудить мужа. Вдруг из коридора донеслись легкие шаги Ханнеса. Фина, подумала, что, может, ей это показалось, но щелкнул выключатель, и в щель между дверью и полом она увидела свет на кухне.

Сын наливал из чайника воду в свою чашку.

— Пить хочу, — объяснил Ханнес вышедшей к нему матери.

Кивнув сыну, Фина вернулась в постель. Ханнес иногда так вставал среди ночи, и она сейчас не придала этому значения.

Снилось Фине, как она смотрела с Ханнесом в ночное небо за окном. Но потом сын открыл окно, встал на подоконник, шагнул вперед и исчез.

Сын

Телль уже проснулся, когда в квартиру постучали. Он вскочил, как ошпаренный, и бросился к двери, пытаясь сообразить, кто может быть там. У Ханнеса еще один день! Или это какая-то проверка? Или что-то еще?

Постучали снова. Встав боком у двери, Телль прислушался. С той стороны кто-то сопел и переминался с ноги на ногу. Из комнаты вышла встревоженная Фина.

— Точно дома? — спросил голос за дверью.

Видимо, получив ответ, человек начал стучать сильнее.

— Что нужно? — не выдержал Телль.

— Национальная полиция. У нас распоряжение инспекции по Ханнесу Хансену.

Когда голос за дверью назвал имя Ханнеса, у Телля обожгло спину. Бросив решительный взгляд на мужа, Фина отправилась к сыну.

Телль достал из шкафа молоток с отверткой.

— Что нужно? — громко повторил он. — Сегодня воскресенье. У нас время до завтра.

— Есть решение сдвинуть срок исполнения на день вперед, — объявил голос за дверью. — Во избежание эксцессов с вашей стороны.

— У нас время до завтра, — рука Телля крепко сжала молоток.

Из комнаты сына медленно вышла Фина.

— Открой им, — через силу сказала она. — Ханнеса больше нет.

Огонь, горевший внутри Телля, погас.

***

Фина держала руку сына и гладила Ханнеса по голове. Когда в комнату вошли нацполы, она подняла на них опустошенные глаза.

— Довольны?

— Чем? — устало ответил старший полицейский.

Фина больше не произнесла ни слова, а младший нацпол отправился вызывать медбригаду.

Телль стоял, прислонившись к распахнутой двери комнаты, и, не отрываясь, смотрел на сына. Может, сейчас его мальчик откроет глаза, улыбнется, а потом, приподнявшись, спросит, что делают здесь чужие дяди?

Приехавший врач, осмотрев Ханнеса, повернулся к старшему нацполу и кивнул ему. Другому полицейскому он передал найденную у Ханнеса бумажку. Когда нацпол развернул ее, Телль узнал лист из школьной тетради сына. Прочтя написанное там, полицейский исподлобья посмотрел сперва на Телля, потом на Фину.

— Сам, — шепнул младший нацпол старшему. — Как оформлять? Доведение?

Старший полицейский забрал у него бумажку. Пробежав по ней взглядом, он разорвал лист на мелкие клочки и сунул их в карман.

— Оформляй как обычно. Результат тот же.

Попросив коменданта позвать соседей, нацполы о чем-то тихо спрашивали врача, записывая его ответы. По комнате, где, не отпуская руки сына, неподвижно сидела Фина, все время кто-то ходил, выходил из нее, заходил.

Посыльный из инспекции принес документ, который Телль с Финой должны были подписать. Фина сделала это механически, не глядя чиркнув ручкой под напечатанными буквами. Телль документ взял сам, но взгляд его не сдвинулся со слов "подписка о неразглашении".

— Так надо, — доверительно произнес посыльный.

— Кому? — поднял на него глаза Телль.

— Это форма такая. Надо подписать. А то придется делать вскрытие, заводить дело, — тот показал на нацполов, и Телль понял, что он вовсе не какой-то простой посыльный.

Еще Телль понял, зачем вся возня этих людей в квартире, в которой даже по отдельности никогда не было столько народу.

— Ей сделают укол, чтобы она уснула и пришла в себя, — кивнул в сторону Фины "посыльный". — А вам придется сопровождать мальчика. Надо оформить его будет.

Фина не противилась уколу. Она даже не повернулась ту в сторону. Но, когда Телль, намереваясь отвести Фину в другую комнату, взял жену за руку, Фина высвободила ее, покачав головой.

Нацполы, врач, остальные с ожиданием смотрели на Фину. Как только она стала засыпать, Телль осторожно поднял ее и отнес на кровать в родительскую. Ему самому не хотелось, чтобы на Фину глядели как на то, что мешает.

Когда он вернулся к сыну, накрытый Ханнес лежал на носилках. Два человека в белом подняли их. Остальные, кто был в комнате, расступились. Проводив носилки взглядом, Телль пошел за ними, но его остановил "посыльный".

— Документы мальчика с собой возьмите.

Уже в морге, сверяя документы с бумагами инспекции из папки, на которой были имя и фамилия Ханнеса, "посыльный" остановился на годе его рождения. Заглянув в лист с датой принятого комиссией решения, он удивленно поднял брови.

— Три года… — "посыльный" большими глазами посмотрел на совсем потерянного Телля.

— Заключение мы вам отдадим завтра. После обеда приходите, — подошел к Теллю дежурный врач.

Телль поднял на него непонимающий взгляд.

— А мой сын? Что с ним?

— Он же умер.

Впервые сказанное о Ханнесе, это слово пронзило Телля. В голове все перевернулось. Понимание того, что случилось, тяжелым камнем рухнуло на его.

— Надо было мне вместо сына… — в бессильным отчаянии глухо произнес Телль.

— Не морочьте себе голову. У вас нет показаний, — оглядев его с ног до головы, сказал врач.

Телль смотрел на него и не понимал этих слов.

"Посыльный" кивком головы попросил врача уйти. Потом шагнул к Теллю.

— Понимаю ваше горе. Но таков закон.

— Таких законов не должно быть, — уверенно сказал Телль.

— Вы аккуратней все-таки, — спокойно предупредил "посыльный".

— Не за что мне здесь держаться, — Телль говорил не столько ему, сколько себе.

— Жена?

Телль стал еще мрачнее. Взяв себя в руки, он окинул взглядом холодный коридор морга.

— Даже здесь не отпускаете.

— Я тут, потому что у меня своя работа.

Все фразы "посыльный" произносил одинаково. Телль подумал: а настоящий ли это человек?

Снова подошедший дежурный врач, взглянув на Телля, протянул "посыльному" заполненный бланк. "Посыльный" аккуратно положил этот лист в папку Ханнеса, закрыл ее и убрал в сумку на плече.

— Вы можете отдать тело мальчика в институт, — сказал он Теллю. — Получите документ, по которому будете на год освобождены от платы за жилье, воду, газ и все остальное.

— Нет.

— Хорошо. Здесь уже воля ваша.

Поправив на плече сумку, "посыльный" ушел.

Телль остался один посреди кафельного коридора. Люди в белых халатах не обращали на него никакого внимания, даже когда им приходилось обходить Телля. Только поняв, что он уже ничем не сможет помочь сыну, Телль отправился домой.

***

Фина сидела на диване сына, обнимая подушку Ханнеса. Взглянув на Телля, она поднялась и показала ему пустой пузырек от тех самых желтых шариков из аптечного пункта.

— Как это могло оказаться у Ханнеса?

Взгляд Телля застыл на пузырьке.

— Отвечай! — в отчаянии Фина готова была убить мужа.

— Не знаю, — через боль произнес Телль.

Фина вспомнила, как Ханнес пил воду на кухне. Скорее всего, он и вышел, чтобы запить эти проклятые драже. Бессильно опустившись на диван, Фина закрыла голову руками.

Телль сел на пол. Комната без сына стала пустой. Даже, если она окажется заполнена битком, — все это будут чужие люди. Ханнес уже никогда сюда не войдет. Не сядет на диван, не раскроет книгу.

Что делать дальше, Телль не знал. Жизнь закончилась. Только мучительное чувство вины осталось перед сыном. До конца дней своих Телль будет думать о том, что не смог его уберечь. О том, что не говорил сыну, как любит его, как Ханнес ему дорог.

И ничего уже ни исправить, ни вернуть.

Если бы у них с Финой мог еще быть ребенок, то Телль сказал бы, что нужно начинать сначала. Но, получается, начинать — только им, без Ханнеса? Неправильно это. Нельзя оставить Ханнеса, зачеркнуть все, прожитое с ним.

Зря он об этом подумал. Не будет у него с Финой больше детей.

От сидения на полу ныла спина. Боль отвлекала Телля, он старался не шевелиться, чтобы Фина не обратила на него внимание. Телль боялся, что жена попросит оставить ее одну.

В тяжелой тишине прошла ночь. Фина так и просидела ее на диване. Она то неподвижно смотрела перед собой, чуть наклонив голову набок, то гладила, целовала, прижимала к себе подушку, на которой еще день назад отдыхал сын.

Едва за окном в утренней темноте появились первые огни, Фина отложила подушку, бережно расправила ее и вышла из комнаты, не взглянув на мужа. Она достала из шкафа светлую рубашку Ханнеса, сняла с вешалки его новые брюки. Сын даже не успел их надеть… Взяв с полки расческу, Фина аккуратно сложила все в сумку.

— Куда они отвезли Ханнеса? — одевшись, спросила она мужа.

— В морг, — у Телля не хватило духа смотреть жене в глаза.

— Собирайся, — уверенно сказала Фина и бросила мужу свитер.

***

Под фонарем у подъезда стоял комендант с нацполом — одним их тех, которые недавно приходили к Теллю и Фине с проверкой. Комендант повернул голову на открывшуюся дверь. Увидев Фину с мужем, он показал на них полицейскому.

— Вот они.

— Значит, это вы… — сказал полицейский, узнав Телля. — Вам медзаключение выдали?

— Нет, — ответил Телль так, будто его заставляли общаться с нацполом.

— Возьмите медзаключение, и давайте мы с учета снимем умершего, — попросив об этом Фину, нацпол перевел взгляд на Телля. — А к вам есть вопрос.

— Мне некогда.

— Лучше его решить сейчас. И спокойно займетесь делами. Пойдемте.

Не зная, что думать, Фина не отрывала от мужа глаз. Тот ей в ответ чуть пожал плечами. Выходившие на работу из подъезда соседи смотрели то на них, то на нацпола с комендантом.

В участке нацпол сразу положил на стол перед Теллем те самые отвертку и молоток, которые Телль приготовил, когда в дверь квартиры стучали.

— Ваше?

Рассеянный взгляд Телля остановился на инструментах. После того, что случилось, Телль даже не вспомнил про них.

— Да.

— Что вы ими собирались делать?

Не отрываясь от Телля, полицейский ждал ответа.

— Звонок хотел починить, — быстро сообразив, равнодушно ответил Телль. — Давно не работает.

Врать было противно, но другого выхода он не видел. Сказать нацполу правду, это значит — не проститься с сыном. И Фина останется одна.

— Ранним утром в выходной собирались ремонтировать?

Телль спокойно принял вопрос.

— Инструмент с вечера собирал. Пассатижи, изоленту еще нужно найти.

— Странно, что инструмент у вас в разных местах, — заметил нацпол.

Телль пожал плечами.

Полицейский взял отвертку.

— Кончик наточен, — нацпол потрогал его пальцем. — Зачем?

Телль посмотрел на отвертку.

— Там винтики маленькие. Наконечник в шлиц не войдет.

Положив перед ним лист, полицейский попросил все написать в объяснении. Телль не хотел ничего писать, но, поняв, что у нацпола это займет больше времени, взял авторучку. Медленно выходившие из-под пера буквы получались корявые, но Телль старался, чтобы все было понятно, и ничего не пришлось исправлять и переписывать.

— Вы прям как мой сын за домашним заданием, — заметил нацпол.

Рука Телля остановилась. Взгляд застыл на строках.

Телль подумал, что Ханнес тоже мог бы сейчас делать домашние задания. Когда сын садился за уроки в своей комнате, он всегда ставил стопкой учебники с тетрадками слева. Оттуда Ханнес брал по одному учебнику и тетради, выполнял задание и откладывал направо. Делать так посоветовала Фина. Для Ханнеса это оказалось очень удобно. Стопка слева уменьшалась, справа — росла, и, когда на нее ложился последний учебник, отправлялась в портфель.

Сыну нравилось учиться. Только вот учиться ему не дали. А потом и не дали жить.

Сделав над собой усилие, Телль продолжил писать. Как ни переполняло горе, воспоминания о сыне были слишком дороги, чтобы уходить в них при чужих людях.

Со вздохом поставив подпись, Телль подвинул лист к полицейскому. Тот склонился над ним и стал читать, постукивая авторучкой по столу.

— Много бумажной работы? — покосился Телль на мозоль у ногтя на среднем пальце нацпола.

— Даже не представляете, — покачал тот головой. — Поэтому ваши отвертки с молотками ну совсем ни к чему мне.

Дочитав объяснение, полицейский попросил Телля поставить дату напротив подписи.

— Характеристика ваша с работы мне нужна. С места жительства сам возьму.

— Все?

— Можете идти. Жду медзаключения.

— Я заберу? — Телль показал на молоток и отвертку.

— Рано. Отказное будет, тогда заберете.

***

В зале крематория Телль стоял чуть позади жены, чтобы подхватить Фину, если ей будет плохо. В последний раз они смотрели на сына.

Ханнес стал каким-то маленьким. Он лежал в красном гробу в рубашке и брюках, которые для него собрала Фина. Лицо сына было спокойное, казалось, он спит, и ему снится что-то хорошее. Может, Ханнес действительно встретился с братьями?

Фина обняла своего мальчика, поцеловала его лоб.

— Прости нас, родной, — неслышно сказала она.

Телль прикоснулся к сложенным на груди ладоням сына. Всегда теплые, родные, сейчас это были руки другого человека. Телль склонился к лицу Ханнеса.

— Зачем же ты, сынок, это сделал! — шептал он, гладя волосы своего ребенка.

Упавшая из глаз Телля слеза побежала со щеки Ханнеса вниз.

— Зачем ты это сделал! — тихо сокрушался отец.

Когда гроб с Ханнесом накрыли крышкой, Телль бессильно уронил голову.

— Остановитесь! Ему будет больно, прекратите! — глядя, как гроб задвигают в печь, просила Фина.

Никто ее не слушал.

Словно ища поддержки, Фина взглядом блуждала по залу, пока не остановилась на окне. Там большими белыми хлопьями медленно опускался снег. Сынок очень любил такую погоду…

Вынесший урну с прахом Ханнеса человек попросил справку "о наличии места для захоронения". Телль протянул справку. Человек, внимательно прочитав ее, передал ему урну.

Фина смотрела на то, что осталось от ее сына. Глаза, волосы, пальцы, шея Ханнеса — все это было вот тут, в деревянном сосуде с крышкой. В нем уместились мысли, слова сына, его взгляд, улыбка, каждый прожитый им день. И ее с Теллем дни.

Бережно взяв у мужа урну, Фина прижала ее к груди и пошла из крематория. Телль тоже хотел идти, но нужно было дождаться квитанции об оплате услуг.

Квитанция смутила Телля. В ней гроб значился как картонный, а урна — пластиковая. Но Телль точно знал, он сам видел, что они из дерева. Когда Телль спросил, почему так оказалось, его упрекнули.

— Странно в скорбный момент думать о таком! Урну приносите, глянем. А гроб мы уже проверить никак не сможем.

Конечно, Телль ничего не принес. Он и сам бы того не сделал, но еще больше — не мог себе представить, как будет забирать у жены урну, чем объяснит это.

Фина ждала на остановке. Всю дорогу до кладбища она глядела в окно автобуса, обнимая урну с сыном. Телль стоял возле ее сиденья, закрывая собой Фину с Ханнесом от любопытства других пассажиров. На просьбы, попытки постесниться он не отвечал, а, когда его начинали толкать, только крепче сжимал поручни. В голове, тяжелой от горя и духоты, было лишь одно: доехать. Незадолго до кладбища половина автобуса вышла. Телль, поправив накрывавший урну платок, устало сел на освободившееся позади жены сиденье. Будь это кладбище не так далеко от крематория, он отправился бы туда пешком.

Когда Телль, спустившись из автобуса, подал Фине руку, на них обратили внимание все оставшиеся в салоне пассажиры и вся остановка. За свою жизнь Фина знала только двух человек, которые подавали женщине руку при выходе из транспорта. Вторым был ее сын Ханнес.

Телль взял жену под локоть. Они медленно пошли туда, где покоились трое их сыновей, где сейчас предстояло предать земле четвертого. Пройдет время, и прах кого-то из них, Телля или Фины, оставшийся из супругов тоже принесет сюда. А его самого закопают в общей могиле дома престарелых или другом месте. Похоронить здесь будет уже некому.

Приходя к сыновьям на кладбище, Телль всегда разговаривал с ними. В этот раз он не смог произнести ни слова, душили слезы. Все их с Финой будущее, все надежды, все, ради чего хотелось жить, — оказалось здесь, превратившись в три надгробия с именами и новый могильный холм из мерзлой непослушной земли.

Телль опустился на колени перед сыновьями. Сняв шапку, он склонил голову и попросил у детей прощения. Фина тихо стояла позади мужа, вытирая платком глаза.

Поставив лопату у соседнего надгробия, к ней подошел рабочий.

— Хозяйка, — он старался говорить так, чтобы его не слышал Телль. — Вам тут еще нужно место. Мы сделаем ограду с запасом — для вас с мужем. Чтобы потом вы лежали все вместе.

Фина повернулась. Поняв, что хотел рабочий, она согласилась. Тот сказал, сколько это будет стоить, и Фина, достав остававшиеся у нее купюры, отдала их ему, не считая.

— Спасибо, матушка! — рабочий спешно спрятал деньги за пазуху.

Матушка… Слово, неуместно сказанное, да еще чужим человеком, покоробило Фину. Глядя на могилу Ханнеса, она с горечью подумала, что мамой теперь ее никто не назовет.

С кладбища Фина и Телль, не сказав ни слова друг другу, пошли в разные стороны. Фина отправилась домой, в комнату сына, к его вещам, книгам, игрушкам. Телль не знал, как возвращаться туда. Он не мог принять того, что Ханнес уже никогда не сядет на свой диван, не возьмет свою чашку. Он не мог принять, что все это осталось, а сына больше нет.

Весь день бродил Телль по незнакомым улицам. Прохожие обгоняли его, спеша куда-то по делам. Телль смотрел на этих людей: никто из них не знает, что был на свете такой мальчик Ханнес.

Даже, расскажи Телль о сыне каждому прохожему, им было бы все равно. Имя Ханнеса забылось бы сразу, а вскоре — и его история. Просто у людей есть своя жизнь. Кроме родителей, Ханнес никому не нужен. И Телль с Финой, кроме как друг другу, тоже никому не нужны.

Уже стемнело, когда Телль добрался до дома. В окне Ханнеса горел свет. Это могла быть только Фина. Хорошо, что она не сидела там в темноте. Услышав открывающуюся дверь, Фина вышла из комнаты навстречу Теллю. Оказалось, она убрала и расставила у сына все так, словно Ханнес должен был вот-вот вернуться.

После

Несколько дней Фина и Телль молчали. Еда, которую приносил жене Телль, оставалась нетронутой. Он хотел, чтобы Фина поела хоть чуть-чуть, но та лишь качала головой. Отодвинув тарелку в этот раз, она беспомощно подняла глаза на мужа.

— Поговори со мной, — попросила Фина.

С тех пор, как они остались одни, это были ее первые слова.

Телль сел рядом с Финой, взял руку жены, но ничего не смог сказать.

— Знаешь, почему убийство — самое страшное, что может сделать человек? — спросила Фина, глядя в никуда, и, не дожидаясь ответа, продолжила. — Его нельзя исправить. Украденное можно вернуть, за оскорбление можно попросить прощение, предательство можно искупить. А тут уже ничего не сделаешь.

Чувство вины, ни на мгновенье не отпускавшее Телля, загорелось с новой силой. Он убрал ладонь с руки жены.

— Я бы не смог, — глухо признался Телль. — Это не как с Марком. И он, и Ханнес, — они оба моих сына, но это — не то.

— Когда мы только поженились, я боялась, что дети, которые у нас с тобой будут, вырастут. Что тогда они станут жить сами по себе, и, если что-то случится, мы уже не сможем им помочь. Я думала — это будет самое страшное в моей жизни… Когда Ханнес был крошечный, я часто говорила ему: "я не хочу, чтобы ты рос". Я хотела, чтобы он навсегда остался маленьким и нашим.

Фина провела рукой по волосам мужа. Они были такие же мягкие, как у Ханнеса.

— Раньше мы росли вместе с Ханнесом, а теперь начнем стареть. Быстро и необратимо. Мы словно сорвались со скалы, на которую взбирались всю жизнь.

— Я так и не сказал сыну того, что должен был, — признался Телль.

Это несказанное останется с ним до самого конца.

— Мы действительно жили те дни, как будто ничего не должно случиться, — согласилась Фина.

— Кто мог знать?

Вырвавшиеся у Телля слова отчаяния не то чтобы обидели Фину, но лучше, если бы он их не произносил. Повернувшись к мужу, Фина взглянула на него с укором.

— Не говори так. Мы родители. Мы должны были это знать.

Как после всего случившегося ходить на работу, Фина не представляла. Это казалось таким чужим, далеким и ненужным. Но Телль был уверен, что работа поможет.

— Поможет чему? — не хотела понимать Фина. — Пережить потерю сына? Как?

Телль одевал жену и за руку вел ее до проходной, а потом бежал к себе на фабрику.

— Ну, вам не впервой, справитесь, — как мог, сочувствовал ему мастер.

После смены Телль ездил на кладбище к детям. Возле могилы Ханнеса он стоял дольше всего. Однажды Телль подумал, что сын обязательно спросил бы его, почему он все время приходит сюда один, без мамы.

— Мама не может принять, что тебя нет. Она ждет, когда ты вернешься домой, — тихо ответил сыну Телль.

Возвращался он поздно. Фина, волнуясь за мужа, высматривала его из окна. Как-то Телль не успел до отбоя и попал в отдел полиции. Отпустили его только, когда пошел первый трамвай, вручив квитанцию о штрафе. Фина просидела у окна всю ночь. Увидев бредущего по тротуару Телля, она положила голову на подоконник и уснула. После того случая Фина не выдержала.

— Зачем ты рвешь себе сердце? Хочешь там остаться? — сказала она вечером мужу, хотя тот вернулся с кладбища раньше обычного.

Телль молчал, повесив голову.

— Ты думаешь: почему я не хожу с тобой туда? — продолжала Фина. — Ты думаешь об этом, но не хочешь спрашивать…

— Нет, — собравшись с духом, возразил Телль, — одному как-то там…

Он начал подбирать нужное слово, но Фина не стала ждать.

— Ханнес со мной. Сынок встречает меня у двери, когда я снимаю пальто в коридоре. Когда я захожу к нему в комнату, Ханнес читает на диване или рисует. На кухне он пьет чай из своей любимой чашки с мишкой. А, когда в ванной журчит вода, я вижу, как Ханнес пускает там кораблики.

Прижав руки к груди, Фина пронзительно посмотрела на мужа.

— Мои дети здесь, со мной, а не на кладбище. Понимаешь?

***

Перестав, по выражению Фины, пропадать на кладбище, Телль не находил себе места от тоски, отчаяния и боли. Не зная, что делать, после смены он отправился к дому учителя Ханнеса. В окне кухни, где когда-то готовил чай старый математик, Телль увидел другого человека. И человек тот показался ему знакомым.

Ломая голову над тем, где он мог встретить его, Телль незаметно добрел до школы. В больших пустых окнах отражалась темнота улицы. Точно! В школе Телль и видел этого человека. Он тоже был учителем. Кажется, истории или чего-то такого.

Почему именно он сейчас живет в той квартире? Всю дорогу домой этот вопрос не давал Теллю покоя, отодвинув остальное.

— Думаю, историк и донес на учителя Ханнеса, — сразу и как-то мимоходом предположила Фина, с которой Телль поделился увиденным. — Донес из-за квартиры.

Телль склонялся к тому, что историк ждал своей очереди на жилье и просто заселился в освободившуюся квартиру. Спорить с мужем Фина не стала. Школа, старый математик — все это было для нее далеко. Фина опустилась на табурет у стола, по привычке бросив взгляд туда, где обычно сидел Ханнес.

— Ты знаешь, — обратилась она к мужу. — Ханнес давно как-то меня спросил: "Мама, а папа у нас уже старый?" Я удивилась этому вопросу. "Нет еще. Почему ты так подумал?" Ему казалось, что ты разучился мечтать.

Телль задумчиво кивнул. Ханнес был прав.

— Ты ему что ответила?

Вопрос Телля прозвучал как из другой жизни. Из жизни, где нет Ханнеса.

— Что ты не старый, — широко раскрытые глаза Фины смотрели в пол.

Из комнаты донеслись позывные Нацвещания. Там говорили, что их округ показал лучший результат в стране по снижению детской заболеваемости. А их город по итогам года оказался одним из лидеров по этому показателю.

Фина закрыла двери комнаты и кухни, чтобы не слышать трансляции.

— Они отняли у меня почти все. Сперва родителей, потом бабушку. Просто вырвали меня из ее рук, сказав, что она слишком старая и не сможет обо мне позаботиться… А потом забрали и детей. Остался только ты, — Фина погладила небритую щеку мужа. — Старенькие мы с тобой становимся. И будем одни с этой старостью.

Включив газ под чайником, Фина достала из шкафчика две чашки. Взяв третью, Ханнеса, она с тоской посмотрела на нее и бережно поставила обратно.

— Когда одного из нас не станет, второй не сможет, — тихо произнесла Фина. — Что с ним будет?

Телль знал ответ. Глядя, как наполняется кипятком чашка, он думал, что для Фины услышать его сейчас оказалось бы слишком. Лучше, если из них двоих останется он, Телль. Он готов, он знает, что его ждет. А еще лучше — если они уйдут вместе.

Телль молчал. Все свои сознательные годы он собирался жить, делая все ради завтрашнего дня. Но вот она, почти прожитая жизнь, а завтрашний день, ради которого Телль все делал, так и не наступил, и уже не наступит. Его дети, его молодость, молодость его жены — это уже вчера.

***

Приходя с работы домой, Фина в детской комнате раскладывала на диване вещи, игрушки, книги Ханнеса, его рисунки, и подолгу смотрела на них. Она брала в руки карандаши Ханнеса, разглаживала на коленях его платок, листала его школьные тетради.

Возвращался с фабрики Телль, и Фина шла разогревать ужин. Как-то, наложив в тарелку каши, она, задумавшись, поставила ее для сына, но, увидев пустой стул, передвинула эту порцию к мужу.

— А себе? — спросил Телль, не поднимая ложку со стола.

— Не хочу, — тихо бросила Фина.

Она пошла в родительскую комнату. Осторожно встав из-за стола, Телль отправился за ней. Фина стояла у окна в темноте, глядя на прохожих на улице.

— Хорошо, что ты дома, и не надо тебя ждать, — сказала она мужу.

— Включить свет?

— Не нужно, — мягко ответила Фина.

Она села на стул, Телль — на пол возле двери.

— Ребенком я думала: что такое счастье? Каким оно для меня будет? У меня было четверо деток. Четверо сыночков. С ними я была счастлива. Когда я думаю о своих детях, мне тепло. Но я их уже не обниму, не прижму к себе, не поцелую… — Фина вздохнула, набравшись сил, и повернулась к Теллю. — Интересно, какими бы они стали? Как бы они выглядели сейчас, чем бы занимались? Что они бы любили? Кто из них остался бы с нами, а кто — стал жить отдельно?

— А вдруг из них выросли бы не такие люди, которыми бы мы хотели, чтобы они стали? — осторожно спросил Телль. — И нам было бы тяжело и больно за них…

Фина не могла разглядеть лица мужа, но она не поверила ему.

— Я знаю, почему ты так говоришь. Тебе так проще пережить это, верно?

Фина хотела услышать ответ, но даже дыхания Телля не было слышно.

— Да и мне, наверное, тоже… — задумчиво продолжила она. — Но я уверена: нам не было бы стыдно за наших детей. Мы с тобой делали все, чтобы дети стали хорошими людьми. Мы им смогли бы объяснить, что хорошо, а что плохо. Что стыдно, а что — настоящее… Мы с тобой — не плохие родители.

— Мы не смогли спасти сына, — заметил жене Телль. — Того, что мы сделали, оказалось мало.

Включив свет, Фина уселась на полу рядом с мужем.

— Может быть, если бы у нас была дочка, все сложилось по-другому. Когда мне было лет десять-двенадцать, я думала, что вырасту, и у меня будет девочка. Тогда мне оставалось только думать о хорошем. Я представляла, как стану ее одевать, расчесывать, завязывать бантики. Как пойду гулять с ней за ручку, учить с ней буквы. Я покупала бы ей подарки и смотрела, как она радуется. Я думала, что никогда не отдам свою дочку в сад, а в школу буду водить и забирать сама. И никто моего ребенка никогда не обидит.

— Почему твоего? — не понял Телль. — Нашего.

Улыбнувшись краешком рта, Фина покачала головой.

— Я тебя тогда еще не знала. Представляешь, было такое время.

Телль поднялся и протянул ей руку.

— Давай возьмем малыша из детского дома, — предложил он.

Теллю действительно казалось, что это выход. Он помнил рассказ Фины, как в детдоме, где она росла, дети ждали, когда их заберут новые родители. Фина не хотела ненастоящих маму с папой, но ее никому и не предлагали отдать на воспитание. Вместе другими, как их называли воспы, выродками, Фину закрывали в дальней комнате. А, чтобы выродки не плакали и не кричали, у дверей комнаты сидели с ремнем или какой-нибудь палкой две надзирательницы.

Фина лишь взглянула на протянутую мужем руку.

— Не смогу я. Не будет он мне родным. Не мой он. Как бы я ни любила его — не мой он будет, — призналась Фина. — Да и не дадут нам его взять. Ненадежные мы.

Телль сдулся. Действительно, с их историей воспитывать малыша ему с Финой никто не позволит.

— Не знаю, как мы с тобой сможем без ребенка. Пусто… Жить не хочется, — Телль не предполагал, что когда-нибудь произнесет такие слова. — Было бы правильным умереть нам с тобой. Вместе.

— Я думала об этом. Но кто же будет помнить о наших детях, когда нас не станет? С человеком уходит его история. Наша история — это наши сыновья. Не станет нас, и никакой памяти о том, что мы жили, что у нас были четыре сыночка, не останется. Нельзя нам сейчас умирать. Умрет наша любовь к ним. Пока мы живы — она живет. И еще, — Фина кивнула на телеприемник, — наша смерть окажется их победой.

Телль был не согласен с женой. Но он не хотел ее мучить, проще было терпеть самому.

И, все-таки, в одну из ночей он открыл конфорки плиты, усевшись на полу рядом.

Почувствовав запах, Фина проснулась и зашла на кухню. Не говоря ни слова, она выключила газ, открыла форточку. Склонившись над мужем, Фина проверила, в порядке ли он, помогла ему подняться и провела в комнату. Телль тяжело дышал. Он смотрел перед собой, ничего не видя.

— Не для этого сын так поступил, — в голосе Фины звучали сочувствие и разочарование.

Она не ожидала, что Телль, поддерживавший ее все дни, сам пойдет на такое.

— Нам придется учиться жить без Ханнеса, — сейчас для Фины было важно, что муж ее слышит и понимает. — И жить — ради него. Ради того, что он сделал это для нас.

Телль молчал. Ему было стыдно. Стыдно за свой поступок, за неудачу. За то, что не смог спасти сына. За то, что хотел забрать жизнь жены. И никуда из этого бесконечного стыда ему не деться.

— Переживешь, — Фина поняла мысли мужа. — Мы вместе переживем, я не сержусь на тебя.

Она положила руку на плечо Телля.

— Нам придется учиться жить без сына, — твердо повторила Фина.

После об этом случае они никогда не говорили. И Телль больше ничего такого сделать не пытался.

Переезд

Телль искал цветы, чтобы принести их на могилы детей. В субботу после смены он обошел всю округу, но цены в цветочных отделах магазинов были такие, что Телль мог позволить себе купить только одну розу или полторы гвоздики. Ему предлагали искусственные цветы.

— Стоят они дешево, а мертвым все равно, — сказала продавщица.

Но Теллю было не все равно. Он решил взять одну розу — для Фины. Давно не дарил он цветов жене. Фина их очень любила. Прикрыв цветок от холода и ветра полою куртки, Телль бережно нес его по улице. Он думал, что жена обрадуется розе, но Фина только горько улыбнулась.

— Спасибо тебе! — она прижала цветок к груди.

Когда Фина наполняла кувшин водой, чтобы поставить туда розу, Телль увидел на тумбочке в прихожей распечатанный конверт. Там было предписание покинуть квартиру с формулировкой "в связи с сокращением числа проживающих". Объяснялось это тем, что квартиросъемщики больше детей иметь не могут, а потому двухкомнатная по нормам им уже не положена.

Стоя на пороге ванной, Фина глядела на предписание в руках мужа. Вода из ее кувшина тихо лилась на пол.

— Вот. Из двери торчало, — безнадежно произнесла Фина.

Телль, скорее всего, попросту разорвал бы такое письмо или выбросил. Но комендант знал, что Фина возвращается с работы раньше мужа. Тем самым он избавил себя от необходимости приносить предписание лично.

Освободить квартиру нужно было к вечеру воскресенья. Взамен супругам предлагалась однокомнатная в доме неподалеку от места работы Фины. Полчаса пути пешком с вещами. Ордер на вселение лежал у коменданта.

— Я начала уже, — Фина кивнула мужу на сложенную в рюкзаки одежду.

Все детское она решила убрать в чемоданы, чтобы не помялось и не поломалось.

Нацвещание показывало встречу Нацлидера с детьми в каком-то маленьком городе. Нацлидер жал им руки, обнимал, смеялся, говорил, что они — будущее страны, что они должны гордиться ее историей. Телль хотел выключить телеприемник или хотя бы убрать звук, но Фина предложила просто перейти в комнату сына.

Собирая вещи Ханнеса, она нашла коричневый блокнот, купленный в Детском мире. Ручкой на обложке были выведены буквы "дневник".

— Я не смогу это прочесть, — не в силах смотреть на блокнот, Фина протянула его мужу.

Блокнот Телль убрал в карман рубашки. Когда он, наклонившись над рюкзаком, составлял туда посуду, блокнот выпал и распахнулся на полу. На открывшейся первой странице аккуратным почерком Ханнеса было написано: "наша семья". Ниже, в столбик: "папа Телль, мама Фина, старшие братья — Карл, Боб, Марк и я, Ханнес". Сын сделал эту запись вечером, когда у него появился тот блокнот. На других страницах были видны портреты. Судя по подписям внизу, Ханнес рисовал братьев, пытаясь представить их уже взрослыми. Телль отнес блокнот к другим вещам сына, решив больше не заглядывать в него.

Фина посмотрела на распахнутый опустевший шкаф. Ханнес в нем хранил свои игрушки, учебники и книги. Там лежала его одежда.

— Кто-то ведь сюда переедет, — вздохнула Фина.

— Какая разница, — Теллю это было безразлично.

Прикрыв двери шкафа, Фина подошла окну. Она повернулась к мужу, подложив ладони между собой и подоконником.

— Однажды, сбежав из детдома, я отправилась не на вокзал, а туда, где жила с папой и мамой. Нашу квартиру заняли соседи. Тетка в халате с тазом белья вышла на наш балкон — я узнала ее. Она заметила меня, попросила подождать, сказала, что даст конфетку. Схватила за руку и отдала нацполам. Я им объясняла, что это наша квартира. Соседка говорила, что мои родители — враги, а она с мужем туда переехала законно.

Телль нахмурился. Он сразу подумал про старого математика, приходившего к Ханнесу.

На ночь Фина осталась в комнате сына. Заснуть она даже не пыталась. За отведенные до утра часы предстояло заново прожить все прошедшие тут годы. Фина не боялась переезжать. Новое жилье — не новая жизнь, это всего лишь смена ее декораций. Просто — тяжело так взять и оставить все. Слишком много было прожито и пережито в этой квартире, которую завтра они покидали навсегда. Здесь Фина ждала Карла, здесь качала на руках Боба, здесь жил Марк и рос Ханнес. И трех ее сыновей не стало здесь.

За окном было темно, только звезды горели в небе. Фина последний раз отсюда смотрела на небо, на пустую улицу, по которой ходила четверть с лишним века, на черные силуэты спящих домов.

Стоя в темноте у окна, Фина всегда открывала форточку, с наслаждением вдыхая ночную прохладу. Но сейчас она хотела запомнить запах комнаты сына.

Слышно, как в ванной зажурчала вода. Это пошел умываться Телль. После он заглянул к Фине. Поняв, что жена тоже не спит, Телль включил свет и спросил карандаш. Удивившись просьбе, Фина протянула мужу авторучку. Телль недоверчиво взял ручку, но быстро решив, что и она сойдет, стал писать на стене у пола в углу комнаты.

Каждую букву Телль обвел несколько раз. И, все же, надпись не бросалась в глаза. Заметить ее можно было только присев на корточки. "Здесь жили…" — дальше шли годы, с какого по какой Телль с Финой жили в этой квартире, их имена, имена их детей с датами рождения и смерти.

— Зачем ты? — растроганно спросила Фина. — Новым жильцам не будет никакого дела до тех, кто тут жил перед ними.

— Если здесь станет играть ребенок, он увидит. Он будет знать, будет спрашивать. Он будет помнить.

— Если не закрасят.

Телль почесал голову. Другого ничего придумать он не мог.

Утром пришел принимать квартиру комендант. Первым делом проверив дверные замки, он покрутил краны, пощелкал выключателями, зажег плиту. Потом комендант осмотрел мебель. Нужно было убедиться, что она не поломана, что шкафы с кроватью не откручивали от пола и не двигали.

— Кровать годная, — заключил он. — А диван, может, поменяем.

— Давайте тогда этот диван мы заберем? — предложила Фина.

Комендант недоверчиво покосился на нее.

— Куда? В одну комнату? К тому же он у меня вот, в описи, — комендант протянул к Фине лист. — Чемоданы отодвиньте, я пол под ними гляну.

Напоследок он полез смотреть под ванную.

— Надо все проверить. А то, может, вы тут бомбу оставите после себя.

— Дурак что ль? — негромко в детской комнате сказала Фина.

— Ну, дурак — не дурак, а дело свое знаю, — отряхнув колени, невозмутимо ответил комендант. — Потому столько лет тут и служу.

Характеристику Теллю с Финой на новое место жительства он написал неплохую. Даже, можно сказать, справедливую, поскольку супруги действительно не были гостеприимными.

— Все собрали? — торопил комендант. — Это что?

Его палец показал на розу на кухонном столе. Фина вытащила ее из кувшина и вылила оттуда воду.

Последний раз Телль окинул взглядом квартиру. Отрывной календарь на стене в коридоре с того дня, как не стало Ханнеса, был нетронутым.

Прощаясь с комнатой сына, Фина провела рукой по подоконнику, где Ханнес любил расставлять игрушки и где ждал возвращавшихся с работы родителей, по столу, за которым он занимался, с грустью посмотрела на диван.

Все. Скоро тут поселится другой человек. Будет спать на этом диване, хранить в этом шкафу свои вещи, сидеть за этим столом. И ему не будет никакого дела до того, что столько лет здесь жил Ханнес.

Положив розу на подоконник, Фина тихо закрыла дверь. Взяв чемодан с рюкзаком, она вышла из квартиры.

На улице Фина по привычке оглянулась и посмотрела на окно детской комнаты. Ханнеса в нем не было.

***

Квартира, в которую они перебрались, оказалась на четвертом этаже одной из высоток, стоящих кучей в той части города и, кроме номера, друг от друга не ничем не отличающихся. Комендант дома, молча забрав у новых жильцов ордер с характеристикой, отдал им ключи. Едва супруги переступили порог, в дверь позвонили. Давно не слышавшая звонка, Фина вздрогнула от его жужжания и с беспокойством поглядела на мужа. Телль щелкнул замком. К ним по-хозяйски шагнул полицейский с широким лицом и выдающимся подбородком. Представившись участковым, он попросил документы.

— Пойду отмечу вас, — сказал нацпол. — Через пятнадцать минут можете забрать. Я в первом подъезде на первом этаже живу, дверь сразу справа от лестничного марша.

Когда ботинки участкового застучали по ступенькам, Телль вошел в небольшую комнату. Все было, как у них в старой квартире: такой же коричневый полированный шкаф, двуспальная кровать с тумбочкой, телеприемник, стул. Единственное, здесь в комнате стоял стол, а над ним висел портрет Нацлидера. Телль сразу снял его и положил на шкаф. Задвинув под стол, поставив рядом с ним рюкзаки с чемоданами, которые занимали почти всю маленькую прихожую, он отправился к участковому за своим паспортом и видом на жительство Фины.

— Все, отметил вас, — вернул ему документы участковый. — Портрет только на место повесьте.

Возвращение Нацлидера на гвоздь Фина встретила неодобрительно. Телль показал ей на окна дома напротив.

— Похоже, оттуда увидели. Уже донесли.

Фина выглянула в окно. Вся соседняя высотка, казалось, смотрела сейчас на нее. Фина искала хоть кусочек неба или краешек улицы, но ничего, кроме той высотки, видно не было.

"Значит, и солнечным лучам сюда не добраться", — поняв это, Фина от безысходности опустила голову. Отняв у нее сына, они выкинули ее из квартиры, где жила память о Ханнесе, а теперь оставили без неба и солнца. Что от них еще ей ждать? Телль?

Фина завесила шторами окна. В квартире сразу стало темно. Фина нажала выключатель. Желтый свет загоревшейся под потолком лампочки наполнил комнату.

— Пусть так, — сказала Фина.

Сняв портрет Нацлидера, она поставила его между ножкой стола и стеной.

Настойчиво задребезжал звонок. В приоткрытую Теллем дверь комендант просил экономить электричество и не включать освещение, когда на улице светло.

— Как ему не лень прийти сюда? — проводив коменданта взглядом, проворчал Телль.

Прежде, чем отодвинуть шторы, нужно было повесить портрет обратно. Брезгливо взглянув на него, Фина повернулась к мужу.

— Хочешь, вешай ты. Я не буду.

С портретом Телль решил сделать так. Вернувшись с работы, он первым делом закрывал шторы и убирал его. А по утрам вешал обратно.

— Однажды с этим попадемся, — глядя, как муж в очередной раз снимает с гвоздя Нацлидера, задумчиво произнесла Фина.

Телль в ответ лишь ухмыльнулся.

Чемоданы с рюкзаками долго стояли неразобранными. Фина доставала оттуда вещи и посуду только по мере необходимости. Чемодан с детскими вещами она велела мужу положить на шкаф. Телль думал, что Фина сразу же разберет его или возьмет хотя бы фотографии.

— Погоди. Привыкнуть надо, — говорила ему жена. — Чужое все тут.

Выходя из подъезда, Фина чувствовала со всех сторон пристальные взгляды. Даже когда во дворе никого не было, она знала, что за ней наблюдают. Даже сказанное здесь шепотом слово сразу поднималось вверх, и его слышали в каждой квартире. Фина попросила мужа не разговаривать во дворе, а дома — говорить тихо и только при закрытой форточке.

Самой ей в новом жилище было невыносимо. В старой квартире Фина часами задумчиво сидела у окна, глядя на плывущие в вечернем небе облака. А тут она оказалась зажата между телеприемником с его неизменным Нацвещанием и домом напротив. При незадернутых шторах Фина старалась не подходить к окну. Ей было одинаково неприятно смотреть на чужую жизнь в квартирах того дома и понимать, что оттуда на нее тоже смотрят.

Прячась от этого, Фина закрывалась на кухне с книгой. Все книги — свои и Ханнеса — она уже читала не по одному разу, какие-то даже знала наизусть. Сейчас Фина часто останавливалась посреди страницы, вспоминая, как о том, что там написано, рассказывал Ханнес, или как она сама в молодости жадно глотала эти строки.

После работы Фина всегда ждала мужа на остановке. Идти до дома одной сквозь чащу высоток она не то что бы не решалась — просто для нее лучше было стоять часами на морозе, чем провести минуту в бетонном улье, да еще когда рядом никого нет.

Но долго ждать Телля не приходилось. Он сам спешил к жене, выскакивая из трамвая в числе первых. Подойдя к Фине, Телль обязательно трогал ее ладони — не замерзли ли? В перчатках, которые носила Фина, было холодно, а надевать рукавицы она не хотела ни в какую. Их Фина не любила сильнее, чем юбки. Подаренные давно Теллем варежки так и лежали новыми.

Поужинав, помыв посуду, Телль садился у окна. Он смотрел в него подолгу, но — не с любопытством, а как-то обреченно.

— Что ты там нашел? — не понимала мужа Фина.

— Ведь как-то люди живут? — глядя на окна дома напротив, задумчиво отвечал Телль. — И многие, если не счастливы, то хотя бы довольны.

— У них, наверное, не все отняли.

Девочка и соседи

Среди десятков людей, чью жизнь Телль видел из окна на новом месте, были мальчик лет трех и худенькая девочка, по возрасту — второй или третий класс школы. Они жили в подъезде напротив, мальчик — на третьем этаже, девочка — на первом.

С мальчиком всегда была немолодая женщина, наверное бабушка. Она каждый вечер варила картошку, затем чистила ее горячую, а мальчик сидел рядом и ждал. Когда бабушка смотрела Нацвещание или занималась своими делами, он что-нибудь строил из разноцветных кубиков. Малыш складывал их на полу, на столе, но больше всего ему нравилось делать это на стуле, который он потом осторожно двигал по полу. Кроме кубиков и двух машинок, игрушек у мальчика не было.

Девочка на первом этаже все время сидела у окна. Она не вставала, не ходила, она сидела так до тех пор, пока мама или папа не переносили ее на диван. Там девочка читала перед сном, а иногда сразу засыпала. Окно кухни в той квартире по вечерам закрывали шторой. Зашторить окно в своей комнате девочка не разрешала, как ни просили ее каждый раз родители.

В доме напротив Телль видел и других детей. Но к остальным у него не возникло такого чувства, как к этим мальчику с девочкой. Теллю было важно знать, что у них все в порядке. Что они дома, что о них есть, кому заботиться. Придя с работы, Телль, раздвигая шторы, сразу бросал взгляд на их окна и не мог успокоиться, если у девочки ни в комнате, ни на кухне не горел свет. Но свет вскоре появлялся, а, вместе с ним, — девочка, которую папа приносил на диван.

Телль не хотел рассказывать жене об этих детях. Особенно о девочке. Ему казалось: Фина ответила бы, что у девочки есть родители.

Как-то, подходя засветло к своему подъезду, Телль заметил ее у окна и помахал рукой. Девочка ничего не ответила. Телль подумал, что это правильно, ведь она же его не знает. Но теперь он каждый раз, когда с улицы видел девочку, махал ей.

"Это хорошо, что она живет на первом этаже, — говорил себе Телль. — Так девочке лучше видно двор, людей".

Кто-нибудь сейчас думает о его сыне? Кто-нибудь думал о Ханнесе, когда он был жив? Старый математик да, может быть, братья, с которыми сын играл тогда в парке. Но учителя больше нет, а те братья про Ханнеса наверняка забыли.

— Ты уже познакомиться тут успел? — спросила Фина, когда муж, шагая с ней по двору, поприветствовал кого-то в доме напротив.

Телль пытался объяснить, что это он просто так, и не стоит обращать внимания. Но Фина слишком хорошо знала мужа.

— Там девочка, — признался Телль.

Рассказав все Фине, он ждал, что жена станет его упрекать. Но Фина, кивнув головой, чуть улыбнулась.

В другой раз, проходя с Теллем мимо окна девочки, она остановилась, тоже помахав ей. А позже в темноте из кухни смотрела, как мама бережно отнесла дочку со стула на диван. Накрыв ей ноги теплым одеялом, женщина села рядом. Они долго разговаривали, потом мама обняла девочку и вышла из комнаты, выключив свет.

— Больше у тебя знакомых тут нет? — однажды по дороге на работу, минуя окна квартиры девочки, невзначай поинтересовалась у мужа Фина.

— Нет.

Телль не обманывал. Мальчик ведь, даже когда впервые увидел Телля, не обратил на него внимания. Было это на следующий день после снегопада, из-за которого всех раньше обычного отпустили с работы. Город заметало. Машины, трамваи, автобусы с трудом пробирались по занесенным улицам. Телль не смог влезть в переполненный заснеженный вагон и отправился домой пешком.

Путь показался ему бесконечным. Тротуары улиц сливались под снегом с проезжей частью. Несколько раз Телль проваливался на нее ботинком. К кварталу высотных домов, где они теперь жили с Финой, Телль вышел на закате.

Довольный тем, что жена не стала дожидаться его на остановке, он брел мимо домов, светящихся всеми окнами. Почти у каждого кто-то стоял и смотрел на засыпаемую снегом одинокую темную фигуру Телля.

От усталости Теллю было тяжело поднять голову. Но, сделав усилие, он взглянул на окно, у которого вот уже несколько часов ждала его Фина.

— Опять ты меня встречаешь, — нежность, с которой произнес Телль эти слова, не могла скрыть чувство вины.

— Да. И боюсь, что когда-нибудь ты не придешь, — грустно ответила Фина.

Утром за окном был другой мир. Люди выходили во двор, осторожно, недоверчиво ступая по снегу. Несмотря на сохранившуюся со вчерашнего дня усталость, Телль предложил жене прогулку.

— Там такая погода! Чего нам сидеть в четырех стенах?

Смотревшая до этого в задумчивой печали на улицу, Фина воспряла. Быстро одевшись, она положила перед мужем высохшие за ночь на батарее брюки, свитер и майку.

Во дворе Телль и встретил того мальчика. Его на старых санках катала бабушка. Когда она, остановившись отдохнуть, разговорилась с соседкой, малыш насыпал на сиденье санок горку снега и возил ее.

Девочку вынес из подъезда папа. Зачерпнув горсть снега, он положил его на ладони дочери. Телль первый раз увидел, как девочка улыбается. Фина тоже смотрела на нее, и как-то даже по-доброму.

Вышла мама с санками. Они были новые, яркие, и все игравшие во дворе дети теперь глядели только на них. Мама постелила одеяло на санки. Бережно усадив в них дочь, папа накрыл ей ноги и осторожно повез по вытоптанной с утра тропинке.

Телль машинально отправился за ними следом, но Фина попросила его пойти в другую сторону.

— Давай не будем им мешать, — сказала она.

Не успела Фина с мужем свернуть за дом, как сзади раздался смех. Так искренне, так чисто мог смеяться только ребенок. Телль обернулся. Санки лежали на боку. Свалившаяся с них девочка загребала обеими руками снег и, хохоча, бросала его в отца, пытавшегося поднять дочь.

Перчатка Фины дотронулась до плеча мужа.

— Пойдем…

К весне девочка поправилась и смогла ходить. Телль наблюдал, как она неуверенно, держась за стул, делала шаги от окна до дивана в своей комнате. Потом девочка стала появляться на кухне, а, вскоре, возвращавшийся со смены Телль заметил ее во дворе с папой. Дочь держала отца под руку, и они медленно направлялись от своего подъезда ему навстречу. Тихо улыбаясь своему счастью, девочка прошла мимо Телля, не поднимая глаз.

От радости Телль хотел обнять, закружить, раскачать ее вместе с папой. Он готов был сейчас обнять весь мир.

— Ты видела? — вбежав в квартиру, бросился Телль к жене.

Фина выглянула в окно. Посмотрев на удаляющихся отца с дочкой, она с облегчением вздохнула. Словно какая-то важная, не дающая покоя проблема оказалась решена.

Теллю было неловко признаться, но после этого он перестал переживать за девочку, пристально следить за ней. А она вернулась в школу и иногда во дворе или по дороге к остановке сталкивалась с Теллем. Здороваться девочка стеснялась, но всегда смотрела на него как на хорошего знакомого. Телль в ответ, улыбаясь, едва заметно кивал головой.

***

Телль с Финой жили по соседству с пожилыми супругами-выселенцами, занимавшими так же, как и они, однокомнатную квартиру, и семьей с шумным мальчишкой пяти или шести лет. Он всегда бегал по вечерам, не хотел ложиться спать, а отец ему кричал: "Антон, Антон!" Обитателей четвертой квартиры на этаже Телль с Финой никогда не видели. Но, судя по коврику у двери и иногда горевшему по вечерам свету в окнах, там кто-то жил.

Не сказать, что старики-выселенцы понравились Фине. Ей скорее было жаль их. Пройдет пятнадцать лет, и она сама с Теллем станут такими. Общительная, в отличие от тяжелого, нелюдимого мужа, Фина часто разговаривала со стариками, встречая их по пути со смены. Оказалось, пожилые супруги тоже работали: он — сторожем, она — вахтером на проходной консервного завода Нацрезерв.

— Раньше был плотником, но — возраст… — разводил руками старик.

Всю жизнь они с женой прожили в деревне. У супругов там был свой дом. Когда у них рождался ребенок, они строили для него новую комнату. Сын с дочкой давно выросли и уехали, теперь у них свои дети.

— Они вас не навещают? — догадалась Фина.

Старушка махнула рукой.

— Что вы! Дочка на другом конце страны живет, она за военного вышла. А для сына мы — деревня.

Старик сердито взглянул на нее, но та отмахнулась.

— Он, единственное, помог нам тут получить квартиру, — уже теплее сказала старушка. — Машину дал, рабочих, они вещи погрузили и занесли. Он начальником стал. Партийный человек.

Деревня, где они жили, оказалась на пути строительства какой-то очень важной дороги. Все дома снесли, молодых с родителями переселили в город, а куда дели живших в деревне одиноких стариков, супруги не знали.

— Непросто тут. Своего ничего нет, — сетовал пожилой сосед Фины. — В деревне мы бы прожили без пенсии, а тут работать приходится.

— А что с пенсией? — не поняла Фина.

— Говорят: нет денег, — пожал плечами старик.

Супругам о себе Фина особо не рассказывала. Их она спрашивала про то, какой в округе лучший продуктовый магазин, где можно купить хозяйственные товары. Мужа Фина уже не ждала на остановке, как в первые месяцы после переезда. Она немного привыкла к своей квартире, к дому напротив, из-за которого не было видно неба.

— Ты чего с ними разговариваешь? Ты не знаешь этих людей, — предупреждал Телль.

— Мы с тобой сами такими будем. И от нас тоже станут отворачиваться те, кто моложе.

Слова жены смягчили Телля. Он начал здороваться с пожилыми супругами.

— Что же с ними будет, когда они не смогут работать? На что они будут жить? — история стариков не давала Фине покоя.

— У них есть дети. Должны помочь, — уверенно сказал Телль. — Вот нам с тобой помочь некому.

Фина шагнула к окну, отодвинула шторы, но, словно в стену, уперлась в дом напротив. Опустив голову, она вернулась к столу. Глаза беспомощно скользили по комнате в надежде хоть за что-нибудь зацепиться.

— Может, нам будет легче, если мы повесим детские фотографии? — показал на стену над кроватью Телль.

Фина бросила взгляд туда, где до вечера висел Нацлидер. Снова подойдя к окну, зашторила его.

— Нет, — сказала она так, что Телль все понял.

Все внутри у него загорелось стыдом. Как он мог предложить такое? И даже не просто мог, а предложил!

Фина знала, о чем сейчас думал муж.

— Ничего, — поддержала она Телля. — Ты хотел это сделать для меня.

Телль был благодарен жене за ее слова, хотя легче ему не стало. Он снова принял неправильное решение. Слишком много он делает в жизни ошибок. И эти ошибки не исправить. Именно его, Телля, неправильные решения привели к смерти Ханнеса. Ведь надо было просто попроситься остаться там, на море. И каждое решение, принятое потом, оказывалось хуже предыдущего. Даже за такую мелочь, как забытую на полу в прихожей заточенную отвертку, пришлось оправдываться.

И пусть Фина хоть тысячу раз простит его за эти ошибки, Телль себе их не простит никогда.

***

Приходя с работы до мужа, Фина теперь сама снимала портрет Нацлидера. Потом брала со шкафа чемодан, клала его на табурет, доставала оттуда вещи и фотографии Ханнеса. Она смотрела на сына, гладила его изображение, раскладывала его одежду, целовала прядь его волос, которые успела срезать до того, как Ханнеса забрали.

В новых стенах боль потери притупилась, но тоска, которая рвалась из Фины, не находила выхода. За окном вместо неба заслоняла все собою серая бетонная коробка, а жить чужой жизнью, глядя в вечерние окна, Фина не могла.

Даже вырванным из другого мира пожилым супругам было в новых условиях легче, чем ей с Теллем. Старики не мучились. Фине пришлось привыкать еще и к тому, что в этой квартире просто нет места для сына. Как Ханнес бы здесь жил — Фина не представляла. Для нее сын остался там, дома. Место, где сейчас жила Фина с мужем, она никогда не сможет так назвать.

"Эта квартира", — каждый раз говорила Фина.

С часто встречающимися на этаже или на улице мальчиком Антоном и его родителями она просто здоровалась. Сперва сдержанно, держа в уме ночную беготню соседского малыша, сопровождаемую окриками отца, затем осторожно — после того, как поймала на себе взгляды главы семейства. Жена называла его Романом. Этот Роман смотрел на Фину так, словно жалел, что она была уже не в подходящем для него возрасте.

Фине такое не нравилось. Ей было неловко даже не столько за себя, сколько за Телля, жену соседа и его сына, при которых это происходило.

"Тебе не стыдно?" — хотелось бросить в лицо Романа.

С пожилыми супругами он здоровался снисходительно, что тоже коробило Фину.

— Да ладно, молодой еще, — спокойно отвечали старики на ее безмолвное возмущение.

Возвращаясь в субботу со смены, Телль часто видел идущих на остановку молодую соседку с сыном. Они отправлялись к ее родителям, жившим в другом конце города. Вскоре уходил и сам Роман. Дома он появлялся только в воскресенье утром, а после обеда шел встречать жену с Антоном.

Как-то Роман нагрянул поздно вечером. Обычно он хлопал дверью, а тут — открыл тихо, так же тихо закрыв. Фина не придала этому никакого значения, пока не услышала за стеной в соседской спальне женские стоны и вскрики. С трудом сделав глоток чая, Телль сердито поставил кружку на стол. Когда стоны повторились, он несколько раз стукнул кулаком в стену.

— Разве ж так можно! — покачала головой Фина.

Телль хотел ей возразить, но Фина опередила его.

— Я не о тебе.

Наутро с этажа донесся голос коменданта. Он выговаривал Роману за то, что тот привел на ночь постороннего человека. Быстро умывшись, Телль шагнул к двери.

— Не ходи, — попросила Фина мужа.

— Пусть знает, — как-то мрачно ответил Телль.

На площадке, кроме коменданта с папкой в руках и загораживавшего дверь в свою квартиру Романа, стояли одетые на улицу пожилые супруги.

— Вы что-нибудь видели? Слышали? — прервав разговор с Романом, повернулся комендант к Теллю.

— Нет, — уверенно парировал тот.

— А вы? — через голову Телля спросил комендант выглянувшую Фину.

— Что? — Фина вытянула шею, чтобы лучше видеть его из-за спины мужа.

— Понятно, — вздохнул комендант, опустив папку.

— Значит, акт составлять не будете? — осторожно поинтересовался Роман.

— В другой раз, — пообещал комендант.

Нажав кнопку лифта, он легонько хлопнул себя по бедру папкой.

Дождавшись, когда комендант зайдет в лифт, Роман обратился к Теллю, ткнув пальцем в сторону пожилых соседей.

— Они сегодня на меня стучат, а завтра напишут донос на вас. Старость свою задницу так прикрывает.

— Все мы будем старыми, — невозмутимо ответил Телль.

Он специально стоял на этаже, пока не разошлись остальные. Пожилые супруги, которые все это время молчали, поехали на лифте после коменданта, а Роман вернулся к себе.

— Это не они, — сказала Фина, когда муж закрыл дверь.

— Ты о чем? — не понял Телль.

— Не старики донесли коменданту.

Фина позвала мужа в комнату, чтобы их не было слышно ни из коридора, ни из соседской спальни.

— С квартирой стариков у него нет общих стен, — объяснила Фина.

— Ну, заметили, может…

Фина покачала головой.

— Не они. Оно им не нужно. Это… — она кивнула на квартиру, жильцов которой никогда не видели.

Фина была довольна мужем. И тем, что он ничего не рассказал коменданту, и тем, как он ответил Роману. А вот Телль переживал из-за своего обмана. Почему он соврал коменданту, понять Телль не мог. Но был уверен: Фина точно сделала бы так.

— Все правильно ты, — зная, что творится сейчас в голове Телля, сказала она. — Жена его и ребенок тут не при чем, а последствия коснутся их тоже. Теперь этот тип хорошо подумает, прежде чем класть на простыни, которые стирает его жена…

Продолжать Фина не стала. Наполнив чайник и поставив его на плиту, она села напротив Телля.

— В детдоме, — глаза ее прищурились, — у нас одна половина были стукачами, а другая половина их била. Воспы хотели, чтобы стучали все.

Особенно доставалось мальчишке, которого все звали Буч. То ли имя у него такое, то ли прозвище, Фина не знала, она была в младшей группе. Воспы секли его ремнем и хворостинами, запирали в чулане, привязывали к стулу, лишали пищи. Однажды из-за Буча, не выдавшего сбежавших в магазин за консервами товарищей, всех старших воспитанников на день оставили без еды. За это вся старшая группа его избила. Даже те, на кого он не донес, участвовали в этом. Потом Буч неделю лежал в изоляторе медпункта. К нему не пришел никто. Кое-как выпустившись из детского дома, Буч исчез. Вспоминая о нем, воспы не сулили ему ничего хорошего. Фина училась последний год, когда Буч явился в детдом. В форме, со значком нацпартии, он почтительно разговаривал с когда-то лупившими его воспами и обнимал таскавшую его за ухо заведующую. Увидев это, Фина от досады чуть не заплакала. Ведь, как и многие воспитанники, она хотела стать похожей на Буча. Даже сейчас Фине было противно вспоминать его в форме.

Налив чай, положив себе с мужем каши, она по старой привычке выглянула в окно.

— Не поймешь, какая погода, — разочарованно произнесла Фина. — Ничего не видно.

На улице, заметив пожилых супругов, Телль, поздоровавшись, шагнул к ним.

— Почему вы не сказали соседу, что это не вы сообщили коменданту про… — Телль поморщился, — бабу?

Старик остановился. Перевесив располневшую от сложенных продуктов сумку из одной руки в другую, он внимательно посмотрел на Телля.

— Пусть знает, что мы тоже что-то можем. Он-то считал, что мы — никудышные старики с деревни. Видите, вы тоже: то просто здоровались с нами, а тут впервые сами подошли и завели разговор.

— Да, — Теллю оставалось лишь согласиться, — вы правы.

Пожилая соседка глядела на него добрыми, усталыми глазами.

— У тебя это не высокомерие. Это недоверие, и оно понятно, — сказала она.

Неловко улыбнувшись, Телль кивнул. Слова женщины, чье имя он до сих пор не знал и даже не догадался спросить у Фины, тронули его. Весь оставшийся путь до дома были перед ним лица этих стариков, выжженные деревенским солнцем, обветренные, изрезанные морщинами. С одной стороны, Телль чувствовал благодарность старикам за их человеческое отношение, с другой — они еще оставались для него малознакомыми, чужими людьми. Телль пытался представить их жизнь — тихую, тяжелую, в которой были только дети и труд. Как они закончат свой век? Что будет с тем из них, кто останется?

Теллю, всегда переживавшему только за близких людей, думавшему и заботившемуся только о них, впервые стало жаль кого-то другого, кого-то со стороны.

— Что с тобой? — спросила Фина мужа, когда тот зашел в квартиру.

Отодвинув занавеску на кухне, чтобы посмотреть — не идут ли внизу пожилые супруги, Телль рассказал о встрече с ними.

— Мы раньше с тобой не такими были. До тех пор, пока не перебрались сюда. Там, — Телль показал в сторону, где остался их дом, — мы годами не знали, кто живет рядом. Даже не задумывались об этом, не интересовались. Видели и видели — все. А теперь в нашей жизни появились другие люди. Мы говорим о них, думаем, нам даже больно за них.

— Раньше у нас был сын.

Другого ответа Фина и не нашла бы. Телль — тоже.

Чистка

После того, как Нацвещание показало занятие Нацлидера гимнастикой, она пришла в каждый дом. Вместе с размахивающими с экрана руками и ногами чемпионами ее теперь по утрам должны были делать все. За отлынивавшими жильцами следили коменданты, акты с предупреждениями выходившим на работу или учебу до того, как заканчивалась трансляция гимнастики, сыпались один за другим. Нововведение не могло сразу вписаться в привычный ритм жизни людей, обернувшись массовыми опозданиями. Пока доктора и спортсмены рассказывали по Нацвещанию о пользе гимнастики, выполнение производственных планов на предприятиях оказалось под угрозой срыва.

Виновных в отставаниях от графика нашли быстро. Выяснилось, что это был целый заговор — для подрыва экономики страны. Во главе его стояли замминистра национального хозяйства, несколько известных и неизвестных экономистов и какие-то чиновники министерства. На отстающих предприятиях начались чистки.

В списках причастных к заговору оказалась пара человек с Нацводы. Замдиректора по производству организовал избыточный выпуск продукции, а начсклада систематически задерживал отгрузку. Все это чуть не привело к остановке предприятия.

На проходной фабрики устроили сбор подписей под требованием наказать виновных. Раньше такое обычно делали в цехах после политинформации. Телль, пользуясь тем, что возле стола мастера собиралась толпа, отдыхал в стороне на стуле. Сейчас подписные листы протягивали каждому, кто выходил со смены. Попытка сбора подписей в начале рабочего дня стала причиной очередей на проходной и все тех же опозданий.

Подписывались быстро, мимоходом. Лишь однажды Телль видел, как задали вопрос. Рабочий из другого цеха поинтересовался, зачем нужна его подпись, если и так ясно, что это вредители. Державший папку с листами перед турникетом человек ответить не мог. Рабочий ждал, идущие позади него остановились.

— Давай проходи уже! — нетерпеливо крикнул кто-то в образовавшейся толпе.

Задавший вопрос рабочий под натиском остальных быстро миновал турникет и выскочил из дверей проходной на улицу. Человек с подписями лишь проводил его недоуменным взглядом.

Когда Теллю протягивали подписной лист, он всякий раз бросал на ходу: "уже". Дело было не только в нежелании подписывать. Телль не хотел тратить ни секунды времени на чтение петиции и выслушивание навязчивых просьб ознакомиться с ней. Сейчас, с наступлением весенней погоды, он возвращался со смены улицами, по которым нравилось гулять Ханнесу. Шагая по ним, Телль вспоминал, как ходил здесь с сыном.

Ханнеса не просто не хватало. В жизни Телля стало меньше на одного человека из тех, кто любит его, кому он дорог и кому нужен. Теперь у него есть только Фина. Не будет ее — он окажется совсем один. Не с кем поговорить. Некого обнять. И даже просто рядом — никого.

Или одна останется Фина.

Теллю было безумно жаль жену. Все, что появлялось у Фины, жизнь отнимала. Сперва, дразня, приоткрывала краешек счастья, безжалостно затем забирая самое дорогое — родителей, бабушку, четырех сыновей. Самых любимых людей. Единственных любимых. Если можно вернуть хотя бы одного из них, Телль, не задумываясь, отдал бы за это свою жизнь.

Он видел, что Фина, приходя с работы раньше его, брала чемодан с детскими вещами. Телль потом часто поправлял чемодан, сдвигая его ближе к стене, когда жены не было в комнате.

— Каким ты помнишь нашего Ханнеса? — спросила однажды Фина.

В слова эти она вложила всю нежность, всю тепло, которые больше никогда не сможет отдать своему мальчику.

У Телля сразу навернулись слезы. Встав к жене спиной, он поднял лицо к потолку.

— Ласковым и очень одиноким, — голос дрогнул, но Теллю удалось взять себя в руки. — Он сидит у окна и смотрит на улицу. А я открыл дверь комнаты и гляжу на него. Волосы на затылке у Ханнеса непослушные, торчат в разные стороны.

Фину тронул рассказ мужа. Она очень любила гладить сына по голове. Волосы у него были мягкие, густые. Часто, подойдя сзади, Фина обнимала Ханнеса, целовала его в макушку и проводила ему по волосам кончиком носа. Сын смеялся.

— Мама, отпусти меня!

Смех Ханнеса, легкий и звонкий, Фина словно слышала сейчас.

— Как-то, — лицо ее просветлело от дорогого воспоминания, — сидит Ханнес за столом в кухне, строит дом из кубиков. И вот — дом разваливается, один из кубиков падает в тарелку с остывающими макаронами. Ханнес говорит: "котлета". И хохочет.

Грустно усмехнувшись, Фина взглянула на мужа.

— Это была твоя тарелка.

Телль кивнул. Он не знал той истории. Фина подошла к окну и встала за задернутой шторой. Положив ладони на подоконник, она уперлась лбом в холодное стекло. По тропинкам двора под унылым светом фонарей прогуливались люди.

— Я тоже запомнила Ханнеса у окна, — тихо продолжила Фина. — Только я стою на улице, а он смотрит на меня из своей комнаты, один… Даже со всей нашей заботой и любовью мы не могли заменить Ханнесу друзей, дать ему то, что ему в таком возрасте было нужно.

***

Первый весенний дождь застал Телля на выходе с фабрики. Одни рабочие сразу побежали под навес трамвайной остановки, другие остались ждать, когда закончит лить, на проходной.

Телль не спешил домой. Фина, у которой на работе нагоняли квартальный план, вернется поздно, а идти в пустую квартиру, где его никто не ждет, было тяжело. Подняв воротник куртки, спрятав руки в карманы, Телль шагнул под дождь и отправился в другую сторону.

Придавленный безнадежным небом вымокший город, с его тонувшими в лужах пустыми улицами и голыми скользкими деревьями на краях тротуаров, казался жалким. В такую погоду нравилось гулять Фине. Она говорила, что в эти часы в городе нет случайных людей, все они остались дома или ждут где-нибудь, пока закончится дождь. А дождь Фина любила. Телль, можно сказать, тоже, но только из окна. Мокнуть под ним ему было не очень приятно.

Куда Телль шел, зачем — он не знал и даже не задумывался об этом. Оказавшись на площади железнодорожного вокзала, он остановился у аптечного пункта, где покупал те самые желтые шарики. Вытерев ладонью лицо, несколько минут Телль неподвижно смотрел на табличку с названием. Решившись, он поднялся по ступенькам, толкнул дверь и шагнул внутрь.

— Иду к вам! — сразу предупредил его звонкий голос за витриной.

К прилавку вышла молоденькая девушка-фармацевт. Белый рабочий халат был велик ей, а шапочка, чтобы не съезжать на лоб, крепилась к волосам заколкой.

— Я вас слушаю, — сказала девушка.

Телль молчал. Перед ним стоял другой человек. Та аптекарша была его возраста, может, чуть младше. А тут — совсем девочка.

Неужели эта девочка продает то, что отняло жизнь сына?

— Вы здесь работаете? — глухо спросил Телль.

— Третий месяц, — девочка глядела на него большими глазами. — Вам подсказать что?

— Нет, спасибо, — только и смог ответить Телль.

Девочка застряла в его голове. Телль не мог принять того, что ей приходится этим заниматься. Она ведь обязана знать, что продает. И она знает… Лучше бы в аптеке была та фармацевт, у которой он покупал эти шарики. Все правильно: он покупал, он. И здесь не ее вина. Телль пошел за ними, Телль купил их, Телль принес их домой.

С такими мыслями он миновал свой поворот, оказавшись не на той стороне улицы. Слева навстречу у самой стены дома двигалась колонна. Впереди шел вооруженный человек в военном плаще. Еще один шагал сбоку от колонны. Глядя на них, Телль остановился.

— С дороги! — крикнул ему первый военный.

Шедшие колонной по двое люди подняли на Телля скрытые капюшонами плащей головы. И Телль, отходя к краю проезжей части, увидел детские лица.

— Не смотреть! Не поворачиваться! — раздалось сбоку от колонны.

Их было одиннадцать пар, державшихся за руки. Дети шли быстро, хлюпая башмаками по серому небу в лужах. Как понял Телль, вели их со стороны здания городской комендатуры к вокзалу. Вели по улице, где не ходит транспорт, и специально в дождь, когда почти нет прохожих.

— Видишь: непослушных детей ведут, — донесся до Телля шепот, когда колонна с замыкающим ее третьим военным переходила дорогу.

С балкона второго этажа выглядывала женщина с мальчиком на руках.

— А куда их ведут? — спросил, испугавшись шепота женщины, мальчик.

Женщина не ответила. Поставив малыша на пол, она потянула его за руку домой, но мальчик не двинулся с места.

— Куда их ведут? — громко и настойчиво повторил он.

Дождь только что прекратился, и слова ребенка повисли в мокрой тишине улицы. Женщина силой потянула мальчика с балкона домой, тот заплакал. Тогда она схватила его, быстро запихнув в комнату. Дверь балкона закрылась, на улице вновь стало тихо.

Глядя на удаляющуюся колонну детей, Телль вспомнил, как в классе Ханнеса перестал учиться мальчик, назвавший слова Нацлидера глупостью. Это случилось на уроке патриотического воспитания. Наставник спросил учеников, в чем смысл высказывания Нацлидера "патриотизм — наше все". Один из мальчиков, которых подняли для ответа, сказал, что не понимает его. "Почему?" — спросил наставник. "Мне кажется, что это глупость", — признался ученик. "Но ведь это сказал наш лидер!" — наставник поднял указательный палец. "Ну и что. Разве он не может сказать глупости?" — пожал плечами мальчик. Наставник подошел к нему, взял за руку и вывел из класса. До конца занятия остальные ученики сидели сами по себе. Мальчик больше не пришел — ни на следующий урок, ни на следующий день. Ханнес еще долго его ждал, возвращался с занятий тревожным и грустным. "Не было твоего товарища?" — Фина не знала даже имени одноклассника. Ханнес только мотал головой.

Может, сейчас тот мальчик шагал в колонне? Телль успел заметить в ней нескольких ребят такого же возраста, как его сын. Хотя, столько времени прошло…

Но почему там не было маленьких детей? Не совсем малышей, а — лет пяти-восьми? Судя по росту, даже с высокими капюшонами плащей, шедшие ребята, если и младше Ханнеса, то ненамного.

"Где остальные?" — Теллю хотелось броситься за колонной, но та уже скрылась из вида.

Разбитый отчаянием и мрачными мыслями, он повернул домой. Про детей Телль решил не рассказывать жене.

Он полагал, что Фина к тому времени вернулась с работы, однако свет в окнах квартиры не горел. Постояв немного во дворе, Телль отправился навстречу жене. Фину он увидел за остановкой, жена собиралась переходить дорогу.

— Я думала, ты давно пришел, — улыбнувшись мужу глазами, она взяла его за руку.

— Что там одному делать, в этих стенах? — подавленно ответил Телль.

***

Объявленная чистка рядов от геев, предателей и других нежелательных элементов коснулась сына пожилых соседей. После того, как фамилия сына оказалась в списках, его членство в партии было сразу приостановлено. Забрав ребенка, от него ушла к своим родителям жена, а самого его на работе отстранили от исполнения обязанностей.

Фина видела, как пожилая соседка переживает за сына. Женщина даже поехала к нему, но тот не открыл ей дверь.

— Партия разберется, он не виноват, это ошибка, — твердила соседка.

Стоявший рядом с ней муж кивал опущенной головой.

Фине хотелось сказать, что тут не ошибка, а результат банального поиска крайних, но она боялась такими словами ранить стариков.

— Вам сейчас важно не остаться без работы и не заболеть, — с заботою произнесла Фина.

На почтовом ящике квартиры стариков и на их двери мелом было написано слово "геи". Пожилой сосед молча вытер надписи, но следующим вечером они появились снова, только на двери кто-то вывел уже "предатили".

Фина пошла к коменданту, хотя Телль отговаривал ее от этого.

— А если бы так с моими родителями поступали? — пронзительно взглянула она на мужа.

От коменданта Фина вернулась ни с чем.

— Он видел надписи, но не знает, кто это.

— Что ж он их не стер, если видел? — недовольный безрезультатным походом жены, спросил Телль.

— Потому что не знает, кто написал, — для Фины это было очевидно.

Сборы подписей с требованием привлечь виновных к ответственности сменились в стране митингами. Простые трудовые коллективы, известные актеры, спортсмены, ученые, писатели призывали по Нацвещанию, со страниц газет объединиться вокруг Нацлидера в борьбе с притаившимися внутренними врагами и для противостояния внешним.

В митингах участвовали все организации, которые только есть в городе. Сперва, по обыкновению, на площадь Свободы согнали профсоюзы. За ними настала очередь педагогов, потом, в воскресенье, когда не работали поликлиники, а в больницах находились лишь дежурные врачи, — медиков. После поддерживать Нацлидера и протестовать против врагов шли работники торговли, науки, искусства, пищепрома. Избежать похода на митинг Телль не смог. Отметившись на месте у мастера за свое участие, он попытался незаметно покинуть площадь, но был возвращен дежурившими повсюду вокруг нее нацполами.

Телль ненавидел себя за малодушие. Хоть никаких плакатов он не держал, не кричал с толпой "под суд", даже невольная причастность к травле не сделавших ему ничего плохого людей была противна. Придя домой, Телль сердито и виновато молчал.

— Зато всего раз сходил, — утешила его Фина. — Состоял бы в профсоюзе — еще и как член профсоюза там побывал бы.

Завтра на площадь Свободы предстояло ехать самой Фине. Из-за этого смену им на предприятии сократили на два часа. Но, чтобы выполнить дневной план, Фине пришлось задержаться. Когда она вышла из проходной, заказные автобусы уже увезли всех с работы на митинг.

Фине ничего не оставалось, как отправиться домой. Конечно, она могла бы добраться до площади пешком или подъехать несколько остановок на общественном транспорте, но, в лучшем случае, успела бы к середине этого митинга. А туда ей не хотелось вообще. Фина знала, что у нее спросят, почему она не поехала со всеми. "Доделывала план", — таким будет ее объяснение.

На почтовом ящике пожилых супругов опять вывели: "геи". Достав платок, Фина стерла надпись, смахнула следы мела. Привычно взбираясь по лестнице, она перед своим этажом услышала, как кто-то быстро зашел в квартиру, щелкнув замком. Фину это насторожило. Увидев на двери стариков написанное "пред", она все поняла.

Фина поднялась на пол-этажа выше и притаилась. Вскоре тихо повернулся замок, на полу хрустнула плитка, а о дерматиновую обивку двери зашуршал мел.

Бесшумно спустившись, Фина остановилась на нижней ступеньке лестницы, чтобы не наступить на плитку. Мужчина в рабочем костюме и кепке заканчивал надпись на двери пожилых соседей.

— Так геи или предатели? — неожиданно даже для себя произнесла Фина.

Мужчина застыл. Рука его опустилась. Он медленно повернулся на голос.

— Ага, — Фина узнала отца мальчика Антона.

Ни слова не говоря, тот равнодушно смотрел на нее, выжидая, что будет дальше.

— Кто бы говорил про предательство, — кивнула Фина на надпись.

Сосед молчал, не отводя взгляда.

— Сам сотрешь? — спросила Фина и, не дожидаясь ответа, добавила: — Лучше сам.

Говорить ему "вы" она не могла.

Сосед достал из кармана тряпку, одним движением убрал надпись и нырнул к себе, оставив на двери стариков разводы мела. Намочив платок, Фина принялась мыть ее. Она уже заканчивала, когда из лифта на этаж вышли пожилые супруги.

— Зря вы. Мы бы сами, — поздоровавшись, сказал старик.

— Мне это неприятно видеть, — смутившись, что ее заметили, Фина мяла в руке мокрый платок.

Она хотела поинтересоваться у супругов: как их сын, как дела у них самих, но не решилась. Старики в эти дни стали замкнутыми и, казалось, избегали общения. Первыми они в разговор не вступали, на вопросы отвечали односложно, сами ничего не спрашивали.

Не увидев в один из вечеров свет в окне пожилых супругов, обеспокоенная Фина подошла к их двери и прислушалась. В квартире было тихо. Фина нажала звонок. Ей никто не открыл. Постояв немного, Фина вернулась домой, не зная, что и думать.

— На митинге, может, — пожал плечами Телль.

Покачав головой, Фина показала на часы.

— Поздно уже. И у них он уже был.

В вечерних новостях говорили о погоде, когда Фина услышала открывшийся на этаже лифт. Она осторожно выглянула из квартиры. Пожилые супруги стояли у своей двери, спиной к Фине. Старик доставал ключ, а жена, опершись о стену, поправляла ногой половик у порога.

— Вернулись, — с облегчением сказала Фина разбиравшему постель Теллю.

— Хорошо, — как-то безучастно бросил тот.

Почувствовав недовольный взгляд жены, Телль поднял на нее глаза и через силу улыбнулся. Просто в тот момент он вспоминал, как Фина стелила Ханнесу диван, пока сын ужинал. Жена заботливо разгладила простынь, подбила подушку и, развернув, расправила одеяло.

— Мама, я сам! — просил вошедший в комнату сын, но Фина категорически покачала головой.

— Мне так приятно для тебя делать что-то нужное, — ласково объяснила она. — Позволь мне, пожалуйста.

— Стелю вот… Поздно ведь, — оправдывался сейчас Телль.

Ему не хотелось своими воспоминаниями рвать жене сердце.

***

Пожилых супругов Фина заметила на следующий день по дороге со смены. Они тоже шли с работы, медленно приближаясь к повороту в квартал больших домов. Перейдя улицу, Фина сделала несколько шагов навстречу старикам и остановилась.

— Как вы? — убедившись, что за ними никто не наблюдает, доверительно спросила она. — Вас вчера долго не было.

— Нас вызывали на допрос, — тяжело начала соседка.

Старик дернул ее за руку, но она отмахнулась.

— А ведь мы лет десять его не видели. Только когда по телевизору показывали, мы на него смотрели. Даже когда сюда перебирались, он сам не пришел. Только людей прислал и машину.

Фина внимательно смотрела на пожилую женщину.

— Вы будете писать куда-нибудь за него?

— Нет.

Фине показалось, что соседка испугалась вопроса.

— По-вашему, ваш сын может быть виноват?

— Мы не знаем, — старик словно заступился за жену. — Это уж там разберутся.

— Ну, а сердце что говорит?

— Что оно может говорить? — растерянно вздохнула пожилая женщина. — У него своя семья. Внучку мы даже никогда не видели.

Фина обратила внимание, что соседка ни разу в разговоре не произнесла слова "сын". Нет, это не страх за себя у них, это обида. Обида за прожитые без сына годы, за внучку, растущую без них.

Но ведь, когда про их сына только стало известно, соседка твердила, что он не виноват. Да, именно так: он не виноват. Сыном пожилая женщина его и тогда не называла.

Или, все-таки, страх?

Фина с сомнением глядела вслед старикам. Они уже подходили к дому. Как бы ни спешила Фина к себе, обгонять пожилых супругов после разговора с ними было стыдно.

Страх гадок, в обиде есть гордость. Поэтому — пусть будет обида, решила Фина.

Невольно возник вопрос: а Ханнес поступил бы так? Фина с мужем делали все, чтобы он вырос хорошим, порядочным человеком. Но ведь и старики-соседи тоже не растили своего сына негодяем. По ним же видно.

Любовь к сыну и обида на него разрывали стариков. Отца — меньше, мать — сильнее. По крайней мере, так казалось со стороны.

Больше с пожилыми соседями об их сыне Фина не разговаривала. Как писали городские газеты, он во всем признался. А узнав, что жена подала на развод и смену фамилии, заявил о ее причастности к своему преступлению. По его словам, она все знала.

После этого пожилая соседка слегла. Ей стало плохо на полпути с работы. Женщина остановилась, держась за сердце. Старик помог жене дойти до остановки, посадил на скамейку и попросил прохожих вызывать "скорую". Та приехала не сразу. Когда фельдшер подошел к пожилой женщине, она лежала на скамейке, тяжело дыша.

Старик стоял рядом с женой, не сводя с нее глаз. Столько тепла, жалости и тревоги было в его взгляде! Они ведь прожили вместе всю жизнь. Работали, растили детей, и вот теперь его жену увозят в больницу. Как она там будет без него?

Женщину отнесли в машину "скорой помощи". Муж поехал с ней. Фина видела, как старик, сев возле жены, взял ее за руку. Маленькая сухая ладонь утонула в огромном, с выступающими венами, шершавом кулаке, и дверь "скорой" закрылась.

Встретив пожилого соседа через несколько дней, Фина не сразу узнала его. Старик будто нес на спине непосильную тяжесть. Поймав потерянный взгляд соседа, Фина, поздоровавшись, с участием спросила про жену. Старик что-то хотел сказать, но внутри у него все заклокотало, и он в горе только махнул рукой.

Наутро его супруга умерла в больнице. С другого конца страны с двумя мальчиками, чуть старше Ханнеса, приехала дочь пожилой женщины. Она взяла на себя и старика, и похороны. Мальчишки помогали матери, как могли. Ходили в магазин за едой, гуляли с дедом, взяв его с обеих сторон под руки, выносили мусор. Глядя на них, Фина думала, что они могли бы стать с ее Ханнесом хорошими друзьями. Как-то братья вдвоем тащили тяжелую сумку, из которой сверху торчал хлеб, а сбоку выпирала картошка и банки консервов. Фина открыла ребятам дверь подъезда.

— Спасибо, — сказали братья.

— Как звали вашу бабушку?

За месяцы, которые Фина прожила по соседству, она так и не спросила имя у пожилой женщины. Только сейчас это стало для нее важным.

— Вера, — ответил мальчик постарше.

— А дедушку — Павел, — добавил второй.

Дочь Веры до последнего ждала брата, но тот не пришел проститься с матерью. Через несколько дней после похорон дочь с мальчиками уехали, взяв дедушку с собой. С тех пор, как не стало жены, старик не произнес ни слова.

А волнения в стране закончились выступлением Нацлидера. Он говорил о победе над внутренними врагами, отмечал ее роль в сплочении общества перед лицом внешних сил и заявил о готовности страны противостоять эти силам.

"Благодарю общество за поддержку, за проявление гражданской позиции. Идя навстречу воле народа, я принял решение участвовать в выборах главы государства", — неслось с экрана.

— Неожиданно, — холодно произнесла Фина.

Выдержав паузу Нацлидер добавил, что прощает совершивших ошибку.

"Возвращайтесь домой, к семьям", — закончил он.

И те же самые люди, которые все эти дни, которые еще утром с экранов и из динамиков до истерики требовали давить нацврагов, как клопов, теперь проникновенно заговорили о гуманизме, о том, как важно простить оступившегося человека, дав ему еще один шанс. Но, прежде всего, конечно, они наперебой твердили про мудрость и великодушие Нацлидера.

Слушать все это Фине было противно.

Вместе с другими прощенными вернулся домой и сын пожилых супругов. Только дома его больше никто не ждал. А у родителей ему никто не открыл дверь.

Выборы

Столы для сбора подписей в поддержку выдвижения Нацлидера поставили поначалу прямо в проходной Нацводы. Но это привело к толчее, и тогда фабричных активистов пустили по цехам.

Один из них подошел к Теллю. Тот, покосившись на лист с подписями, даже не стал отрываться от работы.

— Ты чего? — не понял активист. — Подписывай!

Телль повернулся к нему. Посмотрев активисту в глаза, он покачал головой. Активист хмыкнул.

— Не хочешь — не надо. Наберем без тебя. Просто будем знать, что ты не подписал.

— Ты чего цех позоришь? — начцеха тут же сам нашел Телля. — Один такой на всю фабрику!

— Зачем подписывать, если не хочу? — спокойно спросил Телль.

— Что? К начкадрам, быстро!

Мастер сзади толкнул Телля в плечо. Всю дорогу до управления кадров он выговаривал в спину Теллю, что из-за него теперь у цеха начнутся проблемы.

— Вот для чего тебе оно было нужно, Тридцатый? — с упреком спрашивал мастер.

Телль и сам спрашивал себя об этом. Он вполне представлял, что его ждет. Самым сложным будет отвечать на вопросы. Их обязательно зададут.

В кабинет начкадров мастера и Телля пригласили не сразу. В ожидании у закрытой двери мастер не знал, куда деть руки. Он то потирал их, то прятал за спиной, то опускал в карманы, то барабанил пальцами по брюкам. Вот, наконец, дверь кабинета открылась. Выслушав не своим голосом поведавшего о произошедшем мастера, начкадров кивнул.

— Я в курсе, — он показал на лист с жирной надписью "докладная". — Действительно, необычная ситуация.

Начкадров посмотрел на мастера. Тот сразу спрятал глаза в пол, потом искоса взглянул на провинившегося рабочего. Повернувшись к рабочему, начкадров встретился с ним взглядом и, на секунду задержавшись на спецовке с номером 30, обратился к мастеру.

— Объяснительную брали?

— Неет, — потряс головой тот.

— И не надо, — заключил начкадров, с интересом наблюдая, как захлопали глаза мастера. — Имеет право. У нас же свободная страна. К тому же — он не подписал против.

— Как? — изумился мастер.

Начкадров вздохнул. Приближался обед.

— Его голос не имеет никакого значения. Как и мой, как и ваш, — если это будет один голос. Мы напишем, что фабрика поддержала выдвижение единодушно. Вот упадет с вашей головы волос, вы это заметите?

— Ну, если выдернуть… — попытался рассуждать мастер, но начкадров его перебил.

— Я не про выдернуть. Вы разницу понимаете?

— Нет, — быстро мотнул головой мастер.

— Оба свободны. Возвращайтесь к работе, — начкадров надоело это общение.

Мастер выскочил из кабинета и чуть ли не вприпрыжку понесся о коридору.

— Повезло нам, — остановившись у выхода, шепнул он Теллю. — Но ты…

Вечером Фина призналась, что у себя на работе она поставила такую подпись.

— Получается, я испортила весь лист. Ведь я не имею права голоса, — добавила она.

— Ты подписала, — настаивал Телль.

— Все равно это ничего не решит, — уверенно парировала Фина.

Телль взглянул на нее исподлобья.

— А для тебя?

— И для меня.

Помолчав, Телль опустился на стул и положил ладони на колени. Так он делал, когда готовился сказать что-то важное.

— Отец говорил мне, что к его шестнадцати годам у страны пять раз менялись рководители. "Тебе уже шестнадцать, и я желаю тебе увидеть другого", — сказал он. Да, это было как раз, когда мне стало шестнадцать лет. Сейчас мне скоро пятьдесят, а другого я так и не увижу… На следующий день отец ушел на работу и не вернулся. Мачеха донесла на него.

— Про мачеху ты это мне никогда не рассказывал, — растерянно произнесла Фина.

— Мне не хочется вспоминать — тяжело. Да и противно, — Телль посмотрел в пол. — Я тогда не понимал: что она вообще связалась с отцом. Он был пьяницей, грустным и безобидным. Это после смерти матери он стал пить, моей матери… Встретил мачеху. Она была из деревни, приехала в город, жить негде. Ну, отец ее и позвал к себе. Потом дети пошли, стало тесно в двух комнатах… Не нужен ей был мой отец — даже если б не пил… Несколько дней я ждал его, но, когда понял, что он не вернется, собрал вещи и уехал на первом поезде.

— Неужели тебе никого не хотелось увидеть с тех пор? Брата, сестер? — с каким-то отчаянием спросила Фина.

— Нет, — твердо ответил Телль. — Я чужой им. Мешал там только. Мачеха и на меня бы донесла. А, может, она и сделала это, только я успел уехать.

— Жаль, что ты раньше никогда об этом не рассказывал.

— Наверное. Но знала б ты, как мне неприятно об этом говорить, — с трудом признался Телль. — А еще, знаешь, я совсем не помню лица матери. Мне очень за это…

Телль оборвался.

— Мы столько лет вместе, а ты мне никогда об этом не говорил, — сокрушенно покачала головой Фина. — Столько лет ты молчал! Это было в тебе, когда сидел со мной на кухне, когда говорил со мной, когда обнимал меня, когда шагал со мной по улице. Все эти годы оно, оказывается, было в тебе. Как мне теперь с тобой жить?

Телль видел: Фину не просто задело, ее ранило то, что она не все знала о муже.

— Прости, — больше ничего он сказать не мог.

— Прощу, — после короткой борьбы внутри согласилась Фина. — Только след останется. Тут ничего не поделаешь.

***

Город вместе со всей страной готовился к выборам главы государства. Как обычно, все вокруг украшалось портретами Нацлидера. Он смотрел из окна каждого магазина, каждой парикмахерской, висел на проходной каждого предприятия, каждой школы, каждого учреждения. Вот на плакате Нацлидер обнял ребенка лет шести. Вот он среди детей, которые внимательно его слушают, а под изображением надпись: "выбирай свое будущее".

С экранов Нацвещания, которые, к тому же, поставили во всех магазинах и на всех площадях, Нацлидер не сходил. Каждая передача начиналась с информации о том, что он сегодня сделал. Нацлидер представил свою новую книгу стихов. Нацлидер пилотировал новый истребитель. Нацлидер выиграл в шахматы у гроссмейстера, готовящегося к борьбе за титул чемпиона мира. Нацлидер подарил коляску семье, где родился четвертый ребенок.

— Что? — услышав про коляску, удивилась Фина.

Телль или не понял, или не обратил внимания.

Даже когда пилоты умудрились посадить без единого пострадавшего на поле возле столицы полный пассажиров самолет, в двигатель которого попала птица, славили не их, а Нацлидера — за мудрое решение дать летчикам звание героев нации.

— Ты погляди… — начал Телль, но Фина перебила его.

— Я не хочу об этом говорить. Мы сами это создали. Его не было бы, если бы мы на него не обращали внимание.

Раньше Фина никогда не ходила на выборы.

— Не буду я делать им явку, — всякий раз упрямо отвечала она мужу, когда тот звал ее на избирательный участок.

Отказ голосовать оборачивался штрафом, который у Фины аккуратно высчитывали из зарплаты. А потом, без паспорта, Фине уже и нельзя было голосовать.

Телль удивлялся: как, оставшись без гражданства, жена не лишилась работы.

— Меня бы сразу уволили, — говорил он.

Фина слушала мужа с улыбкой. Неужели он не понимает?

— Запомни, — решила она однажды объяснить Теллю. — Держать такого работника как я, то есть — человека без гражданства, им выгодно. Ни жаловаться, ни просить он не станет. Он принимает любые условия.

— У всех так, — не удивившись, ответил Телль.

— Права граждан закреплены нашей конституцией, — сказала Фина и, увидев иронию в глазах мужа, твердо закончила: — которую никто не отменял.

В день голосования гимн раздался в семь утра. Он рвался за окном из уличных динамиков, тряс радиоприемник на стене в коридоре. Вскочивший от привычных звуков Телль непонимающе смотрел на часы.

— Чего это?

— Так выборы же, — ухмыльнулась Фина.

Осторожно отодвинув штору, она наткнулась на дом напротив и быстро задернула ее.

— Вот и найдешь хорошее в том, что у меня отняли паспорт, — повернувшись спиной к окну, задумчиво произнесла Фина.

— Ты о чем? — не понял Телль.

— О том, что мне не придется участвовать в этом.

Телль и сам бы не пошел на участок, но тогда к нему с урной для бюллетеней явились бы на дом, а потом обязательно высчитали стоимость визита из зарплаты.

— Зачем эти выборы, когда и так понятно, кого выберут? — одеваясь, злился Телль. — Они же денег стоят. Можно было бы столько слуховых аппаратов купить! Сын был бы жив.

Фина сурово взглянула на мужа.

— Не нужно Ханнеса здесь упоминать, — попросила она, — рядом с ними.

Паузой отгородив сына от всего остального, Фина продолжила.

— Насчет голосования. Там важно и самому чувствовать себя избранным, и чтобы те, кто проголосовал, понимали: это именно их решение, их выбор. А не прихоть одного подонка.

Сделав большие глаза, Телль кивнул на стену с соседской квартирой. Но Фина словно не заметила этого.

— Неважно, что подонок считает себя нацлидером. Важно то, что его считает таковым большинство. Вот что действительно плохо.

Бросив эти слова, Фина вышла на кухню. Телль слышал, как она поставила греть чайник.

— Приходи быстрее, — грустным, одиноким голосом попросила Фина.

— Я скоро, — уверенно пообещал Телль и вышел из квартиры.

***

Избирательный участок располагался в спрятанной среди серых коробок домов школе. Это была не та школа, где учился Ханнес, но, увидев табличку медкабинета, Телль вспомнил, как врач с классным наставником хотели осмотреть сына. Стиснув зубы, он прошел мимо медкабинета в спортзал, где стояли столы для регистрации избирателей и кабинки для голосования.

Телль расписался за явку. В бюллетене, который он получил, кроме Нацлидера, никого не было. Зайдя в кабинку, Телль разорвал бюллетень и, аккуратно сложив обрывки, направился к урне. Дежурившие возле нее наблюдатели остановили его. Подскочивший нацпол схватил Телля за рукав и вывел в коридор. Он держал Телля, пока не подошел секретарь избирательной комиссии. Так было у него написано на приколотой слева на груди бирке.

— Вы порвали бюллетень.

— Я не хочу голосовать.

— Вы обязаны.

Телль улыбнулся. Сказать "нет" оказалось легко.

— Чего ты улыбаешься? — с вызовом спросил нацпол.

— Просто, — ответил и ему, и своим мыслям Телль.

Он посмотрел на полицейского. Тот еще был в зимней форме. Телль тихо хмыкнул.

— Из-за вас на участке цифры явки не совпадут с числом бюллетеней в урне, — объяснял секретарь избиркома. — Вы постойте, подумайте.

Нацпол принес стул. Сев на него, он перекрыл Теллю дорогу к выходу.

Других, как их называли на участке — нарушителей, полицейский отводил туда же, за свой стул, и оставлял, ничего не объясняя. К вечеру таких набралось человек шесть. И все, кроме Телля, решили, что лучше-таки проголосовать как надо, а затем пойти домой, нежели стоять вот так до конца выборов в назидание остальным, в ожидании наверняка чего-то плохого.

Телль тоже хотел домой. Он знал, что Фина уже ждет его у окна. Хотя бы ради нее надо было… Нет. Вот что действительно надо было — явиться сюда перед закрытием, чтобы не стоять так весь день. Приходившие на участок избиратели бросали на Телля взгляды, сразу все понимая.

Сам он смотрел на разложенные на скатерти устроенного в вестибюле буфета пирожные, пироги, печенье. Телль собирался купить их для жены. Фина любила такую выпечку и всегда просила мужа принести что-нибудь с избирательного участка. Пироги там были вкуснее, чем в магазине, а стоили намного дешевле. Особенно Фине нравились с картошкой и луком.

Сейчас пироги почти разобрали. Остались несколько штук с капустой, повидлом да горохом. Кофе тоже уже не было, только чай. Секретарь избирательной комиссии заметил, что Телль не сводит с буфета глаз. Отойдя к столу комиссии, секретарь вернулся оттуда с бюллетенем.

— Вот вам новый бюллетень, — он протянул его Теллю. — Проголосуйте и идите, купите себе…

Взглянув на секретаря, как на помеху своим мыслям, Телль ничего не ответил.

В вестибюле мелькнуло лицо Фины. Телль решил, что это ему показалось, но Фина махнула мужу рукой. Дальше ее не пускали. Она разговаривала с другими охранявшими участок нацполами, потом один из них позвал председателя избирательной комиссии. Что-то объяснив Фине, тот направился к Теллю.

— По какой причине вы отказываетесь голосовать?

— Не хочу.

Телль старался отвечать спокойно. Получалось не очень.

— Почему не хотите?

— Не хочу и все.

— Ваша супруга здесь. Исполните свой гражданский долг и возвращайтесь спокойно с ней домой.

Телль поднял взгляд поверх председателя. Встретившись глазами с женой, он покачал головой.

— Как знаете, — бросил председатель.

Пробившие восемь вечера часы возвестили об окончании голосования. Председатель снова подошел к Теллю.

— Ну что ж. Вам дали шанс, и вы им не воспользовались. Мы сами проголосовали за вас.

— Это сделали вы, а не я, — ответил Телль.

Карауливший весь день Телля полицейский повел его в отдел.

***

Телль понимал, что история на участке закрыта только для самого избиркома, из полиции его просто так не отпустят. А ведь чего проще было бросить в урну целый бюллетень, даже без своей отметки в нем. Теперь же — ладно сам, своей глупостью он это заслужил, но Фине-то оно — за что?

Фина упорно следовала за мужем, хотя тот не раз показывал, чтобы она шла домой.

— Принимайте с избирательного участка, — едва переступив порог отдела полиции, сказал приведший Телля нацпол.

— Вы? — узнав Телля, воскликнул вышедший навстречу участковый.

— Знаешь его?

— Нормальный, — пожал плечами участковый. — А что он?

— Чего у нас там из висяков? — услышала Фина, прежде чем дежурный закрыл перед ней дверь.

Больше часа Фина стояла возле нее на ступеньках. Ничего, кроме дребезжащего несколько раз телефона, из отдела не доносилось. Вдруг дверь со скрежетом открылась, и вышел участковый.

— Заберите мужа.

Испуганная Фина шагнула в желтое от света лампочек помещение. На скамье, согнувшись, сидел Телль. Голова его была опущена вниз, руки поджаты к животу.

— Что с ним? — внутри Фины все упало.

Дежурный нацпол пожал плечами.

Услышав голос жены, Телль с трудом встал. Нижняя губа у него была разбита, над верхней запеклась кровь. Когда Телль шагнул к Фине, она поняла, что муж терпит боль. Дежурный и участковый провожали его пристальными взглядами. К ним присоединился, вытирая руки бумажными листами, оперуполномоченный.

— Ничего не взял? — показав на Телля, без надежды спросил дежурный.

— Да ну его, — опер бросил скомканный лист в урну. — Тупой и упрямый.

— И за это надо бить? — жестко спросила Фина. — Это ведь вы его.

Телль загородил жену от опера, но Фина шагнула в сторону, ожидая ответа.

— А не надо попадать к нам, — угрюмо произнес оперуполномоченный. — Почему он нормально, как все, не проголосовал? Даже объяснить не смог.

— И за это бить? — повторила Фина.

— Вы можете подать жалобу на действия полиции, — сказал участковый.

— Хорошо. Кому?

— Нам.

— До отбоя осталось совсем немного, — показал на часы опер. — Успеете — значит успеете. Не успеете…

Не дослушав его, Фина взяла мужа под руку и повела из отдела. Оказавшись от него на приличном расстоянии, она замедлила шаг.

— Пошли спокойно, — предложила Фина. — Как ты?

Теллю было больно разжать слипшиеся от запекшейся крови губы, но не ответить жене он не мог.

— В порядке.

— Хочу сказать тебе, — Фина не скрывала тревоги, — что я знаю достаточно случаев, когда попавший к нацполам человек или не выходил от них совсем или признавался во всех мыслимых и немыслимых преступлениях. Примерный отец семейства, в жизни даже на собаку не повышавший голос, признавался в шпионаже, заговоре. Даже в людоедстве признавались.

— Они посмотрели, что у меня было с полицией, и сказали, что на вредителя я не тяну, а вот кражи… — медленно, стараясь не шевелить губами, объяснял Телль. — Там у них в отделе кто-то оборудование украл и еще… Я спросил: как я мог совершить кражу, если я этого не делал? Ну вот…

Заметив полицейскую машину у подъезда, Фина дернула мужа за рукав.

— Они не будут всю ночь ждать, — еле слышно прошептал Телль.

— Хорошо бы.

Притаившись между стеной дома и палисадником, Фина взглянула на дом напротив. В каждой квартире горел экран телеприемника.

— Если включат фары, ложись, — предупредил Телль.

Дверь полицейской машины открылась. Вылезший оттуда нацпол отошел на середину дороги, повернулся к дому и, пальцем посчитав этажи, произнес: "у них свет". Он быстро вернулся в автомобиль, тот с ревом завелся и дернулся. Телль с Финой едва успели спрятаться от скользнувшего над ними света фар.

Когда нацполы умчались, Фина встала с корточек, а затем помогла подняться мужу. Было видно, что Теллю больно, но он терпел.

— Ты все правильно сделал, — поддержала его Фина. — Я ждала бы тебя столько, сколько бы пришлось. Ведь я знала, где ты.

— Я пирожки не купил, — стараясь не улыбаться, виновато сказал Телль.

— Пусть подавятся ими. Пойдем домой.

***

Всю ночь Нацвещание вело трансляцию с подсчета явки и голосов. К утру Нацизбирком объявил окончательные цифры. Оказалось, на выборы пришли 100,8 процента избирателей, и Нацлидер набрал 100,2 процента поддержки.

"Это самый высокий результат за все время избрания Нацлидера. Наш народ продемонстрировал абсолютное доверие главе государства и поддержке его курса", — сказал диктор.

Политологи в студии Нацвещания отмечали, что такие результаты возможны только в по-настоящему свободном и сильном государстве, а приглашенные экономисты прогнозировали в связи с этим укрепление национальной валюты.

Потом популярный писатель-сатирик долго высмеивал выборы в других странах, где глупое население не знает, что ему делать сразу с несколькими кандидатами. В итоге ни один из них не набирает и половины голосов, поэтому приходится голосовать заново.

"А вы знаете, чем заканчиваются такие выборы? — стал комментировать выступление сатирика один из политологов. — Расколом общества. По итогам нового голосования один из двух оставшихся кандидатов набирает, скажем, 50,1 процента голосов, а его оппонент — 49,9 процента. Сторонники проигравшего выходят на улицы протестовать. Происходят беспорядки, столкновения с полицией, льется кровь".

"По счастью, нам это незнакомо. В нашей стране нет проигравших!" — подытожил ведущий эфира.

Зачитываемые поздравления от глав иностранных государств, как ни старались дикторы, были скучными и однообразными. После них, то ли специально, то ли так получилось, показали салют, который устроили в столице в честь победы Нацлидера.

В местных новостях говорили, что по явке город продемонстрировал один из самых высоких результатов в стране, а само голосование прошло четко и без инцидентов.

— Ну конечно! — подхватила из кухни Фина.

Увидев спину мужа, она сразу хотела вызвать "скорую помощь", но Телль отговорил ее.

— Эти скоты знают, что ты не пойдешь ко врачам, — заметила Фина. — У них на то и расчет.

В стране объявили выходной, а, дабы население провело его с пользой, в этот день решили устроить митинги. У Телля, как и у Фины, собирали всех на работе, чтобы колоннами вывести на главную городскую площадь.

— Опять ты! — обходя построившихся рабочих, воскликнул, остановившись возле Телля, начцеха. — Отмечал победу что ль?

Решив, что с таким лицом нельзя идти на митинг, где можно попасться на глаза начальству или, еще хуже, руководству города, Телля отправили домой. Вслед ему глядел весь строй.

— Знал бы — тож мордой о стол треснулся, — тихо произнес кто-то.

— Он у меня в воскресенье за это выйдет, — услышав это, пообещал начцеха.

Телль поехал не домой, а на кладбище. По дороге он купил большой букет недавно сорванных весенних цветов. Разделив его на четыре части, Телль положил цветы на могилы детей и сел рядом.

Добравшись по площади в рядах своей колонны, украшенной портретами Нацлидера, флагами, транспарантами, Фина смотрела, как на трамваях с табличками "заказной" на митинг привозят людей.

"Если такой праздник, если такая радость, то почему люди не выходят сами, а их надо сгонять?" — озираясь, думала Фина.

Столько людей она никогда еще не видела. Даже огромная площадь не могла вместить такого количества народу. Митингующими оказались забиты все прилегающие улицы. Фина чувствовала, что тонет в этом людском море. Дышать было тяжело. Тело словно не принадлежало ей. Фина не могла сама ни пошевелить рукой, ни сделать шага — это получалось только вместе с поглотившей ее толпой.

Выступавшие с далекой сцены говорили, по сути, одно и то же, а море подхватывало их слова.

— Тем, кто не поддерживает курс Нацлидера, не место среди нас! — сказанное очередным оратором было для Фины, как брошенный спасательный круг.

Послушавшись, она стала выбираться из толпы. Это оказалось невероятно трудно. Толпа упиралась, давила, толкалась. Фина терпела все и готова была терпеть дальше, только конца этому морю она не видела. А силы покидали ее. Фина уже готовилась смириться, но, сделав шаг, пошатнулась. Ее повело влево. Фина уткнулась сразу в двух мужчин. Те с недоумением посмотрели на нее.

— Простите, — устало произнесла Фина.

Тут она поняла, что почти выбралась. Пришедшие на митинг люди здесь стояли не вплотную друг другу, а поодиночке или маленькими группами, за ними виднелась шеренга полицейского оцепления. Опустив голову и держась за лоб, Фина направилась туда шатающейся походкой. Один из полицейских шагнул к ней.

— Вам плохо? — спросил он, взяв Фину под локоть.

— Спасибо. Все в порядке, — не поднимая головы, ответила Фина.

— Давай к "скорой" ее, — предложил из шеренги другой нацпол.

— Здесь всего три машины, и они стоят на других участках.

— Тогда просто до остановки доведи.

— Спасибо. Я сама, — с усилием чуть улыбнулась Фина.

Немного отдохнув на скамейке остановки, она села в автобус, который шел до кладбища. Заплатив за проезд, Фина поняла — денег на обратную дорогу с собой у нее нет. Она ведь специально не взяла на митинг ничего лишнего. Но особо Фина не переживала. Она почему-то была уверена, что, приехав к детям, встретит там мужа.

Его согнутую спину Фина заметила сразу. Телль, не отрываясь, смотрел на маленькое фото Ханнеса на надгробии. Неслышно подойдя к мужу, Фина села возле него.

— Я знала, что ты здесь.

— Первая весна без Ханнеса, — задумчиво произнес Телль.

— Да, — грустно согласилась Фина. — Первая.

Она с болью посмотрела на своего мальчика. Ханнес был такой взрослый, такой серьезный.

— Как мы живем без него? — тихо вырвалось у Фины.

— Пройдет еще лет двадцать, и мы тоже будем лежать здесь. С Ханнесом, с другими нашими детьми… — ответил ей Телль. — Только нужно, чтобы один из нас лежал с одной стороны от них, а другой — с другой. Чтобы мы могли защитить их хотя бы после смерти.

— Двадцать лет… — горько сказала Фина. — Еще двадцать лет… Если бы уместить их в один день!

Предатели

После выборов сразу выросли цены. Подорожало абсолютно все, от спичек до автомобилей. Даже Нацлидер, выступая по Нацвещанию, сказал, что возмущен, и потребовал разобраться. Против роста цен по всей стране начались митинги. Конечно, они не собирали столько народу, сколько в поддержку Нацлидера, но и людей на них не привозили. Туда шли сами.

Фина ни на одном из этих митингов не была, хотя участвовавших в них специально отпускали чуть раньше с работы. Фина не видела в таких протестах смысла: они ничего не дадут, никто цены снижать не станет. Вопрос лишь в том, кого назовут виновником.

И еще, Фина не верила этим митингам, считая их ненастоящими. Хотелось понять, зачем они нужны государству? Чтобы дать народу выпустить пар, заодно сказав: "мы с вами"? Слишком просто.

Гуляя по вечерам с Теллем, она делилась своими мыслями.

— Смотри: если меня не станет, ни на какие сделки не иди с теми, кто представляет власть или говорит от имени государства, — предупреждала Фина. — Ни на какие! Я сейчас даже не про историю наших деток говорю. Вспомни наши вклады в Нацбанке. Я всю жизнь старалась держаться подальше от государства, особенно от его затей, и только раз вынуждена была прибегнуть к его помощи. В итоге — что? Государство, которое не просто обещало, а гарантировало сохранность наших денег, лишь развело руками. Никакой ответственности на самом деле оно не несет, как захочет — так и сделает.

Расслабленный вечерним воздухом, от которого клонило в сон, Телль, тем не менее, слушал жену внимательно. Он хорошо помнил, как со своей сберкнижкой в четыре утра отправился к дверям Нацбанка, и то оказался там не первым. Пять часов ожидания — ради того, чтобы услышать: "денег нет, не стойте". Конечно, Телль все сделает, как просит Фина.

"Если меня не станет", — эти ее слова не давали покоя. Почему Фина их сказала?

Мысль о том, что он может потерять жену, которая осталась единственным близким ему человеком, приводила в отчаяние. Как ее не станет? Как может ее не стать — такой родной, любимой? Телль не задумывался о том, что окажется один, да он и не боялся бы этого. Фину, Фину было жалко. Жалко до боли, которая мучила, сжимала, забирала все силы.

— Скажи что-нибудь. Ты все время молчишь, — просила мужа Фина.

— Я не молчу, — вырвавшись из терзавших его мыслей, оправдывался Телль, — я слушаю.

— Но я уже давно ничего не говорю.

Телль нежно обнял жену за плечо. Выйдя из квартала больших домов, они оказались на краю города. Там, за железнодорожной веткой, начиналось поле. Оно тянулось до самого неба. Затухающее вечернее солнце медленно опускалось на ветки одинокого дерева, скатывалось с него и тонуло в свежей юной траве.

Для Фины сейчас во всем мире не было ничего, кроме этого заката. Она смотрела на него, затаив дыхание, боясь упустить каждое его мгновение. Телль старался не шевелиться, чтобы невольно не помешать жене. Он видел, как тяжело ей в новой квартире, где невозможно дышать полной грудью, где все давит. Сейчас Фина казалась ему счастливой, вернее даже — свободной. Бетонные стены, работа, Нацвещание, выборы, митинги, ограничения, запреты — ничего этого здесь не было.

Телль подумал: как же все-таки мало у них в жизни таких закатов. А то, от чего нужно бежать, что хочется навсегда забыть, — оно рядом, оно везде, и оно каждый день. За годы с Финой Телль ни разу не смог защитить жену от всего этого. Он даже не знал как. Может, надо было просто показать ей закат?

Проводив солнце, Фина положила голову на плечо мужа.

— Давай будем сюда приходить каждый вечер, — предложил Телль.

— Знаешь, — тихо начала Фина, — я всегда хотела, чтобы из окна моей квартиры можно было наблюдать заход солнца. Когда родители взяли меня на море, я впервые увидела его. Тогда я испугалась, что солнце такое больше, красное, что оно утонет. А потом, в детдоме, где мы речку глубиной по колено видели-то всего два раза, я вспоминала тот закат и поняла, как это красиво.

Телль с Финой медленно возвращались домой. Сейчас, после заката, им даже серые коробки домов казались не такими унылыми.

***

Прощенные Нацлидером вредители, нацпредатели исчезли. Никто о них не говорил, не вспоминал вслух. У Телля на фабрике словно никогда не было зама по производству и начальника склада, хотя они вернулись на свои места после того, как всех простили. Но настал день, и они просто не вышли на работу.

На фабрике тихо обсуждали, как директор, только-только скопив на машину, не успел даже подать заявление для разрешения на ее покупку. У него уже не хватало денег. Одни этому украдкой радовались, другие сочувствовали директору, но большинству, в том числе Теллю, было все равно. После истории с нацполами он, как сказал мастер, стал еще больше сам по себе. На митинги против роста цен его и не звали.

С участковым, с которым Телль сталкивался чуть ли не ежедневно, он здороваться перестал. Тот сперва недоумевал, а затем как-то взял и спросил уже миновавшего его Телля напрямую.

— Эй, ты чего не здороваешься? Раньше-то здоровался.

От слов в спину Телль остановился. Участковый не тронулся с места, ожидая, пока тот повернется.

— Чего не здороваешься, говорю?

Телль заставил себя смотреть в глаза участковому.

— Раньше меня ваши товарищи не били, — уверенно сказал он.

— Так а я причем?

— Вы там были.

— Ясно, — раздраженно кивнул участковый. — Ну смотри.

— Буду смотреть, — принял его слова Телль.

Квартира пожилых соседей оставалась пустой. На двери ее снова появилась надпись: "здесь жили родители вредитиля". Роман заканчивал ее как раз, когда Фина выходила из лифта. Он повернулся на грохот открывшихся дверей, и Фина заметила на рукаве соседа повязку нацдружинника.

"Ну, что ты мне теперь скажешь?" — глядел на Фину Роман.

Сказал ему комендант.

— Здесь станут жить другие люди. Так что не к месту твоя надпись.

Роман, переполняемый гордостью за свою причастность к нацдружине, даже не отпирался.

Без повязки он на улицу не выходил. В магазин по вечерам после работы сосед отправлялся специально, чтобы все ее видели. Надевая ее и в выходной, Роман за руку с сыном гулял по кварталу. Повязка была всегда чистой, выглаженной. За этим сосед следил сам. Когда маленький Антон взял повязку поиграть, отец отнял ее, отругал мальчика и наорал на жену за то, что она не смотрит за сыном. Все это Фине хорошо было слышно через стену.

— Ммда, — протянула она, следующим утром столкнувшись на этаже с соседом.

— Слышь, че те надо? — сразу бросил вызов Роман.

Фина подняла брови, но отвечать не стала. "Вот еще! Пусть позлится", — сказала себе она. На самом деле даже думать о таком ничтожестве — это придать ему значимости.

Но, вместе с тем, Фина понимала, что при малейшей возможности сосед попытается осложнить ей с Теллем жизнь. И, рано или поздно, эта возможность у него появится.

Через несколько дней, вернувшись с работы, Фина увидела на своей двери слово "предатили". Сомнений не было.

— Написано тем же самым почерком. Да и кому еще тут писать, как не этому, — дождавшись мужа, кивнула она на квартиру Романа.

— Да, — согласился Телль.

— Ладно. Мела у меня нет… — Фина взяла нож и вышла на лестничную площадку.

Телль бросился за ней следом.

— Я не буду никого резать, — успокоила мужа Фина.

Видя, что Телль не совсем ее понимает, она коснулась острием соседской двери.

— Взяла первое, подвернувшее под руку… — объяснила Фина. — С людьми надо говорить на их языке. Вот я и напишу "мразь".

— Вернись. Не надо, — попросил Телль.

— Почему это?

— Там мальчик с мамой, которые нам с тобой ничего не сделали.

Фина посмотрела на мужа с сожалением. Зайдя домой, она положила нож на стол и покачала головой.

— Ты оглядываешься на его сына, но, будь уверен, он бы на твоего не оглянулся.

— Не оглянулся, — согласился Телль.

— Мне интересно: будь с нами Ханнес, и появись такой сосед, и такая надпись на двери — что бы ты сделал? Думаю, что ничего.

***

Когда Телль сказал соседу, чтобы тот не писал на их двери, Роман ответил, что это не он.

— Больше некому, — уточнил Телль.

— Ну ты видел, что это я?

Наглый взгляд соседа смутил Телля.

— А старикам тоже не вы? — показал он на дверь пожилых супругов.

Роман специально не отвечал Теллю. Он стоял и ждал, пока тот уйдет. Поняв это, Телль решил не уходить. Неизвестно, чем бы закончилось их молчаливое противостояние, если бы не выглянула Фина.

— Пойдем, — позвала она мужа.

Под ухмылку соседа Телль зашел в квартиру.

— Ты чего на него свое время тратишь? Зачем с ним вообще разговариваешь? — негодовала Фина. — Еще, поди, и "вы" ему говоришь. Он ведь в лицо тебе плюет.

— Пока только в спину…

— Нет. В лицо.

Фина хотела выложить жене Романа про то, как тот приводил на ночь женщину. Но Телль попросил не делать этого.

— Ты или разобьешь семью, тогда два человека станут несчастными — мальчик и его мама. Или они помирятся, а ты станешь крайней, потому что ты хотела разбить семью.

— Опять ты мне мешаешь… — гнев Фины переключился на мужа. — Получается: жена его будет жить в обмане, а этот подонок станет делать, что хочет?.. Ты не посчитал нужным скрывать от Ханнеса, что его ждет. "Мы должны быть честными перед ним", — так ты говорил, верно?

Упрек Фины ноющей болью застрял внутри Телля. Если б он не сказал тогда сыну! Как мучился Ханнес, как переживал после тех его слов! Как тяжело было ему принять такое решение! Маленький мужественный человек…

Остыв, Фина уверенно взглянула на Телля.

— Знаешь, что я придумала? Не стирать надпись.

— Как? — только и смог от неожиданности произнести Телль.

— Поглядим, что он сделает, — делилась своими мыслями Фина. — Мне интересно. Ведь он специально пишет, чтобы мы стирали, он так борется с нами. А мы не будем.

Несколько дней надпись оставалась нетронутой. Но потом дверь оказалась исписана полностью. Тем же почерком было опять выведено слово "предатили", а еще, по несколько раз, — "воры", "враги" и "вредитили". Поглядев исподлобья на все это, Телль взял тряпку.

— Нет, — сурово остановила его Фина. — Оставь.

Едва закончился по Нацвещанию выпуск новостей, как настойчиво зажужжал звонок. Зажмурившись от сверлящего голову звука, Телль повернул замок. На пороге стоял комендант.

— Вы бы помыли, — кивнув на дверь, предложил он.

Из-за мужа выглянула Фина.

— А вы бы сказали этому типу, чтоб он так не делал, — показала она на квартиру соседа.

Комендант позвонил ему в дверь. Роман выскочил быстро.

— Сын только заснул, — зашипел он.

Но злоба его разбилась о невозмутимость коменданта.

— Вообще, у нас нет предателей. Мы их победили всех, — сказав это, комендант ткнул на исписанную дверь. — Надо вымыть.

***

Других предателей государство нашло быстро. Ими вдруг стали ближайшие соседи.

"Они предали историческую, вековую дружбу ради подачек наших оппонентов", — заявил Нацлидер. Как именно предали, он не объяснил.

Теперь все выпуски Нацвещания начинались с того, что в соседней стране притесняют ту часть населения, которая говорит на одном языке с гражданами возглавляемого Нацлилером государства.

— Гражданами, — иронично отозвалась лишенная гражданства Фина.

В эти дни она внимательно и с тревогой слушала выпуски новостей. В одном из них известный ученый назвал ошибкой то, что "наши исторические земли" когда-то отошли соседней стране. Его слова про ошибку подхватили все.

В городах опять пошли митинги. На них в этот раз требовали вернуть отданную когда-то территорию, а в ту страну — ввести войска. Фину на работе впервые попросили нарисовать плакат к митингу.

— Чтоб на нем та территория была… Ну, которая наша, — объяснял ей председатель профкома.

— Что, плакаты пока такие еще не напечатали? — язвительно спросила Фина.

Слова ее задели предпрофкома.

— Давай только не умничать. Попросили — сделай.

— У меня просто много работы, я не успею нарисовать, — предупредила Фина.

— Ну, к другому разу тогда.

Чтобы не участвовать в митингах и не рисовать никакие плакаты, Фина взяла на себя часть нормы тех, кто из этих митингов не вылезал. На работе ей приходилось задерживаться, порой — подолгу. Телль терпеливо дожидался Фину возле проходной, в надежде, что хотя бы раз после ее смены они отправятся провожать солнце.

— Прости, сил нет, — от усталости не поднимая головы, признавалась Фина.

По дороге она садилась на скамейку остановки и, отдыхая, с тоской смотрела в ту сторону, где за домами начинался закат. Телль видел, как Фину тянет туда, но нужно было поскорее добраться до дома, чтобы включить телеприемник, сделать громче радио.

— Что-то случится, — говорила Фина мужу. — Оно все не просто так, само по себе происходит, а делается специально.

Телль и сам понимал это. У него на фабрике каждый день в перерыве проходили собрания, где обсуждали только что закончившийся выпуск новостей. Все как один говорили про соседнюю страну, а про рост цен никто не вспоминал, словно его и не было. Чтобы не находиться среди этого кипения гнева, Телль оставался на рабочем месте, где в тишине спокойно жевал свои бутерброды.

Митинги в стране стали стихийными. Разговор двух человек в парке или на улице уже через полчаса превращался в клокочущую толпу, которую обходили и нацдружинники, и нацполы. Люди не понимали, почему бездействует Нацлидер, возмущались, злились.

Небольшие митинги возникали перед сменой и у проходной фабрики. Телль, когда шел мимо, всегда опасался, что его позовут присоединиться. Слыша слова ораторов, он отворачивался.

— Слушай, а ты что про это думаешь? — поинтересовался у Телля напарник.

Тридцать первый тоже не участвовал ни в митингах, ни в собраниях в перерыве. Только, в отличие от Телля, не уходил, а стоял и смотрел на все со стороны.

— Зачем тебе? — с недоверием спросил Телль.

Фина каждый вечер просила мужа, чтобы он ни с кем не обсуждал происходящее и нигде ничего не говорил. Конечно, все это было не в характере Телля, но Фина боялась, что его специально начнут дергать, а тогда он заведется.

Тридцать первый не отступал, настаивая на ответе.

— Ведь что-то ты думаешь? Не может быть такого, чтобы не думал.

Телль небрежно взглянул на него.

— Лучше чтоб ничего не было, — нашел он такие слова.

***

Волнения в городах оказались столь сильными, что пришлось выступить Нацлилеру. Он сказал, что не имеет права вмешиваться в дела другого государства, однако, если проживающее на "исторически нашей" территории население попросит помощи, то — поддержит его и возьмет под защиту.

После слов Нацлидера там как-то сразу началось восстание. Восстанием произошедшее первым назвало Нацвещание, которое с утра до ночи говорило теперь только о нем. Повстанцы освобождали один населенный пункт за другим, а отступавшие правительственные войска везде перед отходом проводили карательные операции.

— У них форма, как у нашей армии, — заметил Телль, кивая на повстанцев в телеприемнике. — Помнишь, с Ханнесом когда на парад ходили? Такую же видели. Только у этих знаков отличия нет… И техника у них такая же.

— Пожалуйста, никому не говори это. И не отвечай, если тебе об этом скажут, — попросила Фина.

— Хорошо, — чтобы успокоить жену, согласился Телль.

На экране командиры повстанцев показывали корреспонденту Нацвещания могилы закопанных наспех расстрелянных мирных жителей, рассказывали о повешенных детях.

"Их убили за то, что они говорили на другом языке. На нашем с вами языке", — резюмировал в конце своего репортажа корреспондент Нацвещания.

Страна взорвалась от гнева и возмущения. К разбитым на улицах палатках, где записывали добровольцев, выстраивались очереди. Рядом собирали одежду и обувь для населения восставших территорий. Нацбанк открыл специальный счет помощи, на который каждый должен был перечислить, сколько может.

Сразу переведя туда небольшую сумму, Фина посоветовала мужу сделать то же самое.

— Еще чего! — недовольно покосился на жену Телль. — Зачем это нужно?

— Чтоб вопросов не возникло, — объясняла Фина очевидные для нее вещи. — Понимаешь: то, сколько мы можем им отдать, на нас никак не отразится. Когда вокруг творится такое, не надо привлекать к себе внимание.

— Не хочу, чтобы на мои деньги убивали людей, — твердо произнес Телль.

Наивные слова мужа разозлили Фину.

— Не говори глупости. Еще от тебя слышать их не хватало.

Те слова она припомнила Теллю после того, как Нацвещание невольно раскрыло, откуда взялось у восставших обмундирование и техника с оружием.

"Наше государство оказывает всяческую помощь сражающимся за свободу повстанцам", — сказал диктор в сюжете о формировании колонны грузовиков с медикаментами и продовольствием для восставших.

— Все ясно тогда. Вопрос: как все это через границу пропускают? — размышляла Фина. — Значит, уже нет никакой границы…

Вздохнув, она печально покачала головой.

— Чтобы понять, что там на самом деле происходит, надо поглядеть на это с другой стороны, — задумчиво сказала себе Фина. — А как?

Отложив свои мысли, она повернулась к мужу.

— Слышал про колонну с продовольствием? Вода с фабрики, на которой ты работаешь, отправится туда, где убивают людей. И пить ее станут те, кто убивает.

Фина пристально смотрела на Телля, но не в ожидании ответа, — ей важно было, чтобы муж понял. Телль напрягся, словно защищаясь от сказанного.

— Я узнаю, — пообещал он.

И утром, дождавшись, когда мастер пойдет мимо, Телль спросил его — будет ли их вода в колонне помощи повстанцам.

— Конечно, — не останавливаясь, уверенно бросил мастер.

Руки Телля бессильно повисли. Глаза растерянно смотрели мастеру вслед. Весь день Телль был как оглушенный, с одним-единственным вопросом в голове.

Как теперь здесь работать?

К концу смены дала о себе знать усталость. Она отвлекла от тяжелых раздумий, и стало ясно: ведь, на самом деле, мастер лишь подтвердил то, о чем Телль догадывался и чего не желал принять.

Подлая, гадкая мысль забралась в голову. Можно, оказывается, совсем не переживать об этом, если не думать. Можно спокойно жить, когда где-то рядом убивают людей, а ты хоть как-то, но причастен к этому убийству. И можно жить, забывая о случившемся по твоей вине с сыном.

Чтобы признаться Фине, что она была права, потребуются силы. А домой Телль возвращался разбитым. Не заметив сидевшую в ожидании его на остановке Фину, он прошел мимо, но жена окликнула Телля и, догнав, взяла под руку.

— У тебя все хорошо? — с сомнением спросила Фина.

Для того, чтобы ответить, Телль выпрямился, проглотив вместе со всеми переживаниями комок в горле.

— Все так, как ты говорила, — глядя в глаза жене, произнес он. — Нашу воду везут туда.

Думая об этом весь день, Телль поэтому не уточнил жене, куда именно везут воду, а Фина не сразу поняла, что муж имел ввиду.

— Столько значения ты этому придаешь, — хоть Фина знала мужа, но все равно удивлялась. — А ведь, по большому счету, ничего не случилось.

— Не случилось, — согласившись, тяжело повторил Телль.

Доброволец

В добровольцы у Телля на работе записался весь цех.

— Тридцатый, мы тебя тоже записали, — бодро сообщил ему мастер.

— Как? — пронзило Телля. — Зачем?

— Потому что все записались, — убежденно ответил мастер. — А как же?

Отпрянув в возмущении, Телль бросился из цеха к управлению фабрики. Туда, в отдел кадров, как он решил, и отнесли заявления. Мастер крикнул, пытаясь остановить его, но Телль не слушал.

С грохотом промчавшись по коридору, он рванул дверь с нужной табличкой и влетел в кабинет. Там никого не оказалось. Растерянно обведя пустые столы, Телль в сомнении пошел к соседней двери. Постучавшись, он распахнул ее. Все, сидевшие внутри, дружно подняли на него головы. Телль спросил про список.

— Это не к нам.

— А к кому?

— Не знаем.

Закрыв дверь, Телль увидел злобное лицо мастера.

— Вернись на место и делай свои дела в перерыве!

Телль не шелохнулся. Выпустив пар, мастер сам заглянул в отдел кадров.

— Видишь, никого? — сказал он уже мягче. — В дальнем углу сидит специалист по военному учету. Номер не помню. Списки у него.

С трудом высидев в перерыве новости с политинформацией, Телль снова отправился к отделу кадров. На этот раз дверь кабинета была закрыта. Телль решил ждать. Время уже поджимало, когда в кабинет один за другим стали заходить люди. Они рассаживались за свои столы, но дальний стол оставался пустым.

Телль не отрывал от него глаз. Он готов был ждать, сколько нужно, — главное, чтобы списки никуда не передали и не отнесли. Ну и еще — чтобы мастер не явился сюда за ним. У Телля есть где-то четверть часа, прежде чем мастер хватится его.

Наконец к столу подошел невысокий, с большой лысиной, человек в сером пиджаке с номером на нагрудном кармане. Повесив пиджак на спинку стула, он пригладил остатки волос, надел нарукавники.

Телль уверенно шагнул к нему, назвав свой цех, номер и фамилию.

— Вычеркните меня из списка. Я свое согласие не давал.

Впервые в жизни Телль просил за себя.

— Хорошо, — спокойно сказал человек в нарукавниках.

Достав из стола папку, он выложил оттуда исписанный лист. Телль узнал круглый почерк мастера. Палец человека заскользил вниз по списку. Дойдя до номера с фамилией Телля, палец остановился. Человек взял линейку и, положив ее на буквы, аккуратно зачеркнул ручкой всю строку.

— Спасибо вам, — тепло сказал Телль.

Хоть радоваться тут было особо нечему — он, считай, забрал свое — но дышать стало действительно легче.

Через несколько дней тот же самый человек в нарукавниках вместе с мастером подошел к Теллю и передал ему повестку из военкомата.

— Что это? — не веря своим глазам, спросил Телль.

— Повестка. Вам.

— Как? — Телль поднял на человека в нарукавниках непонимающий взгляд. — Но вы же сами меня вычеркнули. Я видел.

— Вычеркнул, — согласившись, кивнул тот. — И не я вас вызвал.

Согнувшись над повесткой, Телль несколько раз, по буквам прочитал свое имя и фамилию. Весь день он думал о том, как такое могло получиться. "Ошибка", — с какой стороны Телль ни подходил к ситуации, по-другому он никак объяснить это не мог.

— Они не ошибаются, — поглядев на повестку, с сожалением сказала Фина.

Телль не спорил. Он сам это прекрасно понимал. Но, все же, надеялся до последнего.

***

— Никакой ошибки нет, — ответил, заглянув в протянутый Теллем паспорт, человек в военкомате.

Его стол занимал чуть ли не половину кабинета. В отличие от служащих, которых Телль успел заметить здесь в коридорах, этот человек был не в военной форме.

Какое-то время они с Теллем молча смотрели друг на друга. Человек за столом ждал вопросов, Телль ждал объяснений.

— Там вы принесете стране больше пользы, чем здесь, — не желая тратить времени сверх необходимого, сказал человек за столом.

— Я служил, но это было очень давно… — начал Телль.

— То, что вы проходили службу, лучше для вас, — убедительно ответил человек за столом.

— Вам ведь нужны добровольцы…

— Вот и будете добровольцем.

— Почему меня не спросили?

— А зачем? — подчеркнуто равнодушно бросил человек за столом.

— У меня жена. Мы не молоды. И мы одни.

— Были бы вы один — сидели бы дома.

Человек выложил на стол две папки. На одной, потолще, Телль увидел фамилию Фины, на другой — свою.

— Можете посмотреть, — предложил человек за столом.

О себе ничего нового Телль из папки не узнал. Другое дело — там было абсолютно все. Каждое его попадание в полицию (в большинстве случаев — за то, что не успевал вернуться домой до отбоя), каждая проверка нацполами квартиры, даже каждое неоткрывание двери коменданту. На отчете о поездке с Ханнесом на море взгляд Телля остановился.

"Жалоб от хозяйки квартиры не поступало, правонарушений не замечено", — прочел про себя Телль.

История смерти Марка и Ханнеса с описанием диагнозов сыновей уместилась на одной странице.

"Это все, что они оставили для себя от моих детей", — с горечью подумал Телль.

Какие у сыновей были глаза, что любили мальчики, как дороги они были Теллю с Финой — никого не интересовало.

В деле Фины оказались фотографии ее родителей. Телль узнал их сразу — по портретам, которые жена рисовала по памяти. У самой Фины не осталось ни одного изображения папы и мамы после того, как ее забрали от бабушки. С другой страницы на Телля взглядом замученного в неволе зверька смотрела девочка лет одиннадцати с тугими-претугими косами, в толстом коричневом платье с черным фартуком. Это была Фина. И небольшой шрам над левой бровью, еле видный сейчас, на фото оказался совсем свежим.

С тяжелым чувством закрыв папку жены, Телль медленно вернул ее на стол. Человек с той стороны молча наблюдал за ним все это время и, кажется, ни разу не моргнул.

***

Выйдя из военкомата, Телль понял, что самое трудное ему еще предстоит. Фина, скорее всего, уже встречает его на остановке. Она сильная, сколько Телль знал жену — она всегда была сильной, но и у нее однажды не выдержит сердце.

Фине стало все ясно, едва согнувшийся муж рассеянно ступил с подножки трамвая. Готовая к этому, Фина не питала никаких иллюзий, но, все же, ожидаемая плохая новость — такая же плохая, как и неожиданная.

— Добрались-таки они до тебя, — разочарованно произнесла Фина.

Телль кивнул. Растерянный и беспомощный, он не мог поднять на жену глаз. Фина взяла мужа под руку.

Во дворе надевший форму сосед проводил очередное собрание, больше похожее на маленький митинг. Обычно его выступления заканчивались хождениями других дворовых активистов по квартирам с просьбой дать какие-нибудь вещи, а лучше — деньги для помощи населению освобождаемых территорий. Как настойчиво активисты ни звонили в дверь, Фина никогда не открывала. "Не комендант? Ну и ладно", — говорила она.

Увидев Фину с мужем, сосед прервал свою громкую мысль.

— Опять мимо проходите?

Головы собравшихся повернулись к Теллю с Финой.

Скажи Роман такое днем раньше — Фина даже не обратила бы внимания. Но сейчас, сурово посмотрев на соседа, она двинулась в его сторону. Догнав жену, Телль обнял ее за плечи.

— Не нужно тратить время, — мягко попросил он.

Фина вроде успокоилась, потом отвлеклась на домашние дела, но, когда вернувшийся к себе сосед стал орать на супругу, вспыхнула и стукнула ему в стену.

— Ты чего? — выскочил из комнаты Телль.

Фина была в бешенстве.

— Вот почему должен идти ты? Мне непонятно. Ты ж стар для всего этого. А такие, как этот, — Фина снова стукнула кулаком по стене, — дома сидят, баб водят…

— Не надо, — снова просил Телль.

— Надо, Телль, — яростно посмотрела на мужа Фина. — Ты сейчас скажешь, что там ребенок маленький, верно?

— Верно.

— Лучше, все же, если его папочку заберут, и он не вернется. Он ни семью мучить не будет, ни соседям гадить. А иначе вырастет сын с таким папой… Вот сейчас он ходит со своей сворой и радуется войне. Получается: он радуется тому, что убивают таких детей, как его сын. Что убивают таких, как он сам. Но, раз он за войну, то почему он здесь? Почему вместо него должен идти ты?

— Призвали меня, — спокойно сказал Телль.

— Это не ответ.

— Это ответ, который дадут тебе везде.

— Значит, ты с этим согласен.

Телль не стал отвечать. Он не видел смысла спорить с женой, потому что почти во всем Фина была права. Только вот идти воевать не нужно ни соседу, ни Теллю — вообще никому.

Звонок в дверь вернул Телля из размышлений.

— Опять эти, — сурово произнесла Фина.

— Спросить у них денег? — кивнул на дверь Телль. — Или одежду какую-нибудь? Я имею теперь право.

— Еще и шутишь, — грустно заметила Фина. — Ведь ты меня одну оставляешь.

— Не я.

— Ну да, добровольцем-то?

— Ты сама повестку видела.

Опустившись на стул, Фина нахмурилась. Она долго сидела, задумчиво глядя в одну точку на полу. Телль, прислонившись к косяку, все это время смотрел на жену, которую, хоть он и был все годы рядом, не смог уберечь от бед и невзгод. Взяв со стола чашку с остывшим чаем, Фина подняла на Телля голову.

— Если с тобой что-то случится, как мне жить без тебя?

***

— Теперь и папа меня оставляет. Одну, — сказала Фина, стоя перед могилами сыновей.

Положивший к ним цветы Телль отвернулся, чтобы жена на видела его лица. Украдкой вытерев глаза, он заметил, как из подъехавшего к кварталу по ту сторону дороги маленького автобуса вышли военные. Достав из автобуса венки, урну, они понесли их к вырытой могиле. За урной шли женщина в черном платке и мужчина в темном костюме.

Осторожно тронув жену за руку, Телль кивнул ей на те похороны. Фина посмотрела на них, потом на мужа. Она ничего не сказала, но слова тут были не нужны. Телль опустил голову.

— Пойдем другой дорогой, — попрощавшись с детьми, тихо предложила Фина.

В ту сторону, где сейчас хоронили, она старалась не смотреть. У ворот кладбища стояли военные, никого не пуская внутрь.

— Нельзя сейчас. Подождите полчаса, — говорил собравшимся у входа младший офицер, ничего не объясняя.

— А как же они? — показала на Телля с Финой женщина с тряпичной сумкой.

Офицер — как успел заметить Телль, это был младший лейтенант — проводил их с Финой недовольным взглядом.

— У меня приказ: не впускать, — ответил он женщине.

Потом, приходя на кладбище без Телля, Фина увидит рядом с той могилой еще несколько свежих захоронений. На них будут только таблички с фамилией, инициалами, годом рождения и датой смерти. Все это — ребята девятнадцати-двадцати лет, умершие в одни и те же дни.

На работе у Фины начотдела, который отвечал за явку на митинг в честь победы Нацлидера на выборах, похоронил ушедшего добровольцем сына. После того, как Нацвещание рассказало о сожженных карателями детях, тот бросил институт, отправившись на помощь восставшим. Как он погиб, отец не говорил, но Фина видела, что начотдела был не только подавлен, но и разочарован. Собрав с коллегами небольшую сумму наличными, Фина положила перед ним на стол конверт с деньгами. Начотдела отрешенно посмотрел на него, ничего не сказав. Он отправился домой со смены, а конверт так и остался на столе. На следующий день начотдела на работе не появился. Сообщили, что он сошел с ума.

Узнав об этом, Фина подумала, почему с ней и Теллем не произошло такого. Наверное, ее закалили годы в детдоме, где каждый день нужно быть готовым к худшему. И Теллю жилось не легче. Хотя, неизвестно еще, какой у Фины с мужем окажется старость. Пережитое может дать знать о себе, когда человек совсем беззащитен. Только вот будет ли она у них, старость?

По Нацвещанию каждый день в новостях шли репортажи с места боев. В одном из них, пока голос за кадром говорил про отбитую восставшими атаку карательных формирований, понесших большие потери, на экране показали у развороченной бронемашины раненого чужого солдата. Он неподвижно лежал на боку, лицо у него было черным от гари и крови. Склонившийся над солдатом человек с автоматом дал ему воды из бутылки.

"Как тебя зовут? Откуда ты?" — спрашивал человек с автоматом.

Раненный тихо назвал свое имя. Он умирал. Человек с автоматом поставил возле него бутылку, и Телль заметил на ней эмблему фабрики. Фина ее тоже увидела. Тяжелым взглядом посмотрела она на мужа, но ничего не сказала.

Саму Фину не отпускали глаза мужчины, убегавшего из поселка от обстрела вместе с другими мирными жителями. Он был в домашних тапках на босу ногу, в майке. С ужасом, горем и растерянностью мужчина смотрел из телеприемника на Фину, а на руках у него была маленькая девочка в окровавленном на животе платьице.

— Так не может быть! За что? За что? — сокрушалась Фина. — Жили себе люди, растили детей… Зачем?

Неужели мы, пройдя столько войн, так ничего и не поняли? И неужели Телль будет там, где творится такое?

— Зачем тебе надо туда идти? — в отчаянии бросила она мужу. — Что ты там будешь делать?

— Не знаю, — честно ответил Телль.

На проводы, которые ему устроили в цехе, он не пришел.

Прощание

Фина каждый вечер спрашивала мужа, когда его отправляют.

— Пока неизвестно, — всякий раз бодро отвечал Телль, неизменно добавляя: — может, и никогда.

Спрятать рюкзак с собранными вещами ему все же не удалось. Фина нашла его в шкафу под зимней одеждой, доставая чистое постельное белье. Выдернув рюкзак из шкафа на пол, она с укором глядела на мужа и ждала ответа.

— Это я заранее… — начал Телль, но Фина уверенно перебила его.

— Так когда?

— Сегодня.

— Сегодня воскресенье, — не поверив, уточнила Фина.

— Сегодня, — повторил Телль.

Рука Фины, державшая белье, опустилась. В ставших большими глазах блеснуло горе.

— И давно ты знаешь? — с трудом сдерживаясь, спросила Фина.

— Три дня.

— Почему ты раньше мне не сказал об этом?

— Ты бы ни одной ночи не спала.

— Я и так почти не спала.

Фина поглядела на рюкзак под ногами.

— Здесь все?

— Зубную щетку и бритву осталось.

— Теплые вещи взял?

— Да, — кивнул Телль, — и свитер, и носки.

— Значит, надолго, собираешься, — заключила Фина.

— Ну, как получится, — Телль пытался уйти от серьезности. — Может, послезавтра уже вернусь.

— А, может, и никогда. Сам себе ответь: что ты там будешь делать?

— Слушай, ну давай не сейчас, — попросил Телль.

— А когда? Когда я тебя больше не увижу?

Телль с чувством вины и жалостью посмотрел на жену.

— Да что со мной случится-то?

Но Фина словно не слышала его.

— Ну что ж, — смирилась она. — Когда поезд?

— Вечером, в восемь.

***

В автобусе до вокзала Телль с Финой ехали молча, держась за руки. Так, держась друг за друга, они прожили всю жизнь, и теперь их ладони должны были разжаться.

— Ты знаешь, я много думала — каким он будет, наш последний день вместе, — спустившись из автобуса, негромко сказала Фина. — Ведь все когда-нибудь бывает последний раз. Может, мы сегодня с тобой последний раз проснулись вместе, вместе сидели за столом, ехали на автобусе. И последний раз ты мне подал сейчас руку. А теперь это наши последние минуты вместе, останутся последние слова и последний взгляд.

Чтобы не заплакать, она поглядела на небо. Далеко-далеко за желтыми неподвижными облаками начинался закат.

— Иной раз просто невыносимо, — призналась Фина. — А поднимешь голову, посмотришь на небо вечернее — и понимаешь, что не все, наверное, так плохо.

— Не все, — согласился Телль.

Увидев, что муж нахмурился, Фина остановилась.

— С тобой все в порядке? — заботливо спросила она.

Телль повернулся к Фине.

— Я хотел попросить у тебя прощения, — собравшись с духом, сказал он. — Получилось, что я твою жизнь сломал. Был бы не я рядом с тобой, все сложилось бы у тебя по-другому. Не такой, как я, тебе нужен.

— Да ну… — небрежно ответила Фина. — Был бы нужен другой — был бы другой.

На обычно людном вокзале лишь несколько человек стояли у одной работающей кассы. Миновав их, Фина вышла на пустой перрон. Оглянувшись на мужа, который был на полшага позади, она направилась к тому самому фонарному столбу.

— Вот здесь я ждала маму и папу. После детдома, как была в выпускной форме с жалким букетиком, сразу пришла сюда и простояла до темноты. Каждый день ждала их тут, пока не встретилась с тобой. Здесь я и буду встречать тебя.

Фина смотрела на мужа, стараясь запомнить каждый сантиметр его лица.

— Ты тут береги себя, одна ведь остаешься… — с нежностью глядя на жену, произнес Телль. — Как ты тут будешь?

— Это ты себя береги. Со мной все будет в порядке, — Фина убедительно положила руку на плечо мужа.

Она подняла глаза, но небо, в котором всегда есть если не спасение, то хотя бы надежда, закрывал козырек платформы. Беспомощно оглядевшись по сторонам, Фина вздохнула.

— Раньше у меня был свой мир, я жила только детьми и тобой. Он заслонял все остальное. Теперь стены этого мира разрушены, и я вижу, что за ними… Хоть мой мир разрушен, но он не стерт. Его никак не восстановить, буду жить в таком мире. На новый уже нет времени.

Неслышно подъехал поезд. Теперь нужно было сказать что-то очень важное — то, о чем они никогда еще не говорили друг другу.

Фина прижалась к мужу и заплакала. Телль обнял ее.

— Не надо, — мягко шептал он, гладя жену по голове.

— Я больше тебя никогда не увижу, — с болью произнесла Фина. — Как мне без тебя?

— Ну… Я не знаю. Ты только не плачь, — крепче обнял жену Телль.

— Не буду.

Согласившись, Фина достала платок, вытерла глаза.

— Представляешь, у нас могло быть четверо детей, — она нашла в себе силы улыбнуться. — Четверо сыновей. И мне их надо было любить вчетверо сильнее. Я смогла бы.

— Смогла, — поддержал жену Телль. — Ты сильная.

— И у старшего были бы уже свои дети.

— У Карла?

— Да.

— Мы бы с тобой были уже бабушка и дедушка, — подхватил Телль. — Представляешь: ты — дедушка, а я — бабушка…

— Наоборот, — тепло поправила Фина.

— А, ну да! Я дедушка, ты бабушка.

Телль поднялся по ступенькам вагона и обернулся. Фина махнула ему рукой. Телль с улыбкой помахал жене в ответ. Ему стало легче от того, что они так простились, — расставшись счастливыми.

Поезд тронулся с места. Телль, смотревший на Фину из-за спины проводника, с каждым мгновеньем становился все дальше, меньше, а потом совсем исчез в красно-серой полосе убегающих вагонов.

— Нет, родной, — покачав головой, сказала Фина. — Все же у нас был бы только один ребенок. Больше мы бы не потянули. Или — нас бы заставили с ними расстаться.

Поезд давно скрылся из вида, а она все стояла и глядела на пустые рельсы. Что теперь от нее осталось, когда у нее забрали последнего родного человека?

Невыносимая, ледяная тоска накрыла Фину. Хотелось выть, кричать, плакать. Но, как бы тяжело сейчас ни было, Фина понимала, что поддаваться чувствам нельзя. Она должна дождаться мужа.

Одна

Первые дни Фина не находила себе места. Даже такой маленькой квартиры, вдруг оказавшейся пустой и холодной, ей стало много.

Все было не как в тот раз, когда Телль с Ханнесом отправились на море. Тогда Фине хотелось, чтобы они ехали. Тогда было нужно, чтобы они ехали. И тогда Фина понимала, что они, к сожалению, вернутся, не сумев спастись.

А теперь…

Фина спрашивала себя: зачем Телль ушел, зачем оставил ее одну? Может, ему уже невыносимо жить с ней, жить с грузом потерь?

Письма, которые Фина писала мужу, складывались в ящик стола. Куда их отправлять, она не знала, а от Телля не было ничего.

"Еще, наверное, рано", — думала Фина.

Этим она себя и успокаивала.

После работы Фина, дойдя до остановки, садилась на скамейку. Может быть, из остановившегося трамвая спустится Телль? Увидит ее, помашет рукой и, улыбнувшись, шагнет навстречу?

Но трамваи уезжали, вышедшие из них люди проходили мимо, а Телля не было. Фина ждала, пока не начинало темнеть, и потом, дома, до поздней ночи всматривалась из окна в пустой двор.

Перед сном, когда она оказывалась наедине со своими переживаниями, становилось особенно тяжело. Если Фина не засыпала сразу, мысли о муже, Ханнесе, других сыновьях, о родителях, бабушке мучили ее до самого рассвета. И труднее всего было принять уход Телля.

— Тридцать лет мы с тобой знакомы, — говорила она мужу, словно тот был рядом. — Ни с детками, ни с мамой и папой я не прожила столько, сколько с тобой… Где ты сейчас?

Фина просила мужа, чтобы он пришел к ней хотя бы во сне — таким, каким она впервые его встретила. Но Телль ей не снился.

Она вспоминала случавшиеся с мужем ссоры. В одной из них Телль заявил, что хорошо бы ему умереть прямо сейчас, чтобы Фина до конца своих дней жила с этим.

— Ты сказал тогда, что я накричу, а потом веду себя так, как будто меня же и обидели, — тихо в темноте говорила Фина, лежа на кровати с открытыми глазами. — Ты сказал, что я не чувствую боли другого человека, его обиды… Я попросила у тебя прощения, а ты мотал головой и злился… Простил ли ты меня? Простишь когда-нибудь?

Следующим вечером Фина пошла к фабрике мужа. Смена там уже закончилась, и некоторые рабочие сидели в кафе напротив. Фина смотрела на них через стекло витрины. Наверняка кто-то из этих людей, если не работал рядом с Теллем, то хотя бы знал его. За то, что они вот так спокойно о чем-то разговаривали, медленно потягивая пиво из полулитровых банок, разжевывая соленые сушки, Фина их ненавидела. Хотелось разбить окно и, вытащив всех за шиворот на улицу, заглянуть каждому в глаза.

Хотя, в чем вина этих рабочих? Фине стало неловко за свое чувство. Отвернувшись от витрины, она медленно пошла прочь.

По дороге Фина представляла, что у каждого из сидевших в кафе рабочих есть тот, кто сейчас ждет его дома. Это ее теперь некому встречать… И, все же, только там, в их c Теллем квартире, Фина могла говорить с оставившим ее мужем, не оглядываясь ни на кого. Нет, она не боялась — просто была противна сама мысль, что кто-то чужой начнет на улице ее слушать.

А ведь как много всего она не сказала мужу, пока тот был рядом!

— Ну вот, я дома, — тихо произнесла Фина, открыв дверь квартиры.

Фина смирилась с ней, став по привычке называть домом.

Вымыв руки, она взглянула на полку под зеркалом. Там, где всегда лежала бритва мужа, было пусто. И зубная щетка в стаканчике осталась одна.

Выключив в ванной свет, Фина из окна кухни смотрела в ту сторону, куда она последний раз шла вместе с Теллем. По выщербленной асфальтовой дорожке спешила из магазина с сумкой та самая девочка, за которую переживал муж. Она с зимы подросла и уже не казалась маленькой и слабой.

"Телль бы обрадовался, увидев ее", — решила Фина.

Проводив взглядом девочку до подъезда, она задумчиво взяла с подоконника пузатую, чуть треснутую чашку, из которой пил муж. Сколько раз Фина просила выбросить ее!

— Нельзя жить среди поломанных вещей! — убеждала она Телля. — Это ведь ломает твое сознание, твои мысли.

Телль всегда соглашался, но все равно продолжал пить из старой треснутой чашки.

Фина поставила чашку на стол.

— Осталась.

Как теперь ее выбросить? Эта чашка тоже будет ждать Телля.

— Никогда не думала, что тебя так может не хватать, — говорила мужу Фина. — Даже предположить не могла, что когда-нибудь тебя не будет рядом… Помнишь, я спрашивала: как ты думаешь, кого из нас первым не станет? Ты отвечал, что, если мы умрем вместе, это будет правильно. А сейчас, случись что с тобой, — мне скажут нескоро. И тебе, если будет, кому тебе сказать… Я очень боялась, что тебя не станет раньше меня. Думала: как смогу без тебя? Смогу ли?.. Сколько дней я уже не слышу твоего голоса, твоих шагов, твоего дыхания. Даже не знаю — жив ли ты? Просто верю в это.

Фине становилось легче, когда она разговаривала с Теллем. Она делилась с ним всем — рассказывала, что многие поезда перестали ходить, что в городе теперь военные патрули, а появившиеся было на улицах увечные попрошайки в оборванной военной форме внезапно исчезли.

— Знаешь, Ханнес наш немного не дожил, — глядя на происходящее вокруг, с горечью убедилась Фина. — Сейчас бы до него никому не было дела.

***

После того, как Нацдилер объявил по Нацвещанию, что готов присоединить восставшие территории соседней страны, везде начались митинги за их присоединение.

У Фины собрание в актовом зале устроили сразу по окончанию смены. А, чтобы никто не ушел домой, — заранее закрыли проходную. Зная про это, Фина решила отсидеться в кабинете, завалив себя ненужной работой. Едва она разложила ее на столе, как, распахнув дверь, влетел новый начотдела.

— Давай скорей на собрание, вот-вот начнется!

— Я хотела бы поработать…

— Потом! — бросил новый начотдела и, выпустив Фину из кабинета, закрыл его.

Фина послушно отправилась в актовый зал. Он уже был битком, стулья пришлось ставить в проходах между рядами и вдоль стены, но места все равно всем не хватало. Встав возле второго от сцены окна, Фина обратила внимание, что оказалась единственной из женщин, которая не сидела.

Хоть им и не жалели аплодисментов, желающих выступить с трибуны набралось немного. "Наша земля, забрать, присоединить", — ничего другого никто не говорил. Чувствуя неимоверный стыд, Фина не могла оторвать глаз от кончиков своих рабочих туфель. Затем проводивший собрание замдиректора по кадрам и воспитательной работе начал поднимать сидевших в зале, требуя от них высказаться. Фина уже совсем не знала, куда ей деться. Лицо горело. Казалось, что она снова в детдоме.

— Инженер 37, теперь вы скажите нам, — показал на нее рукой замдиректора. — Что вы скажете?

Вопрос холодом обдал Фину. Она растерянно взглянула на свой номер на спецовке, обвела глазами зал. В памяти всплыло лицо воспы, со скакалкой наготове ждавшей от маленькой Фины, когда та выдаст укравших из столовки печенье. Но сейчас Фина уже не маленькая. Сбросив страх, она уверенно посмотрела на тех, кто сидел в президиуме на сцене.

— Меня еще родители учили, что нельзя брать чужое.

В президиуме переглянулись.

— Чего? — замдиректора сделал вид, что не расслышал.

Стараясь не волноваться, Фина набрала больше воздуха.

— Меня учили, что нельзя брать чужое, — повторила она.

Отпрянув от прохладной стены, Фина спиной почувствовала наступившую после ее слов тишину. От устремленных на нее взглядов всего зала стало не по себе. Стоявшие рядом коллеги отодвинулись. Из передних рядов кто-то крикнул "позор", раздался свист, другие крики, и Фина на секунду даже решила, что сейчас ее, как в детдоме, начнут бить.

Мысли Фины утонули в гуле негодования. Рядом с головой пролетел плевок. Под скандирование "позор" она пошла из зала, не обращая внимания на подступающие к ней перекошенные злобой лица, горящие яростью глаза. У самых дверей кто-то больно толкнул ее в спину.

В коридоре Фина скинула с себя спецовку, скомкав номером внутрь. Надо было это сделать сразу с окончанием смены. Тогда, может, и обошлось бы. Вспыхнувшая мгновенно ненависть четырех сотен людей потрясла Фину. Но она сто, тысячу, миллион раз была права. Нельзя брать чужое. Даже в детдоме за такое били.

Фина не жалела о своих словах. После них она могла бы вообще уйти с работы, и никто не задержал бы ее. Но такой уход стал бы подарком всем им. Фина остановилась у окна напротив своего кабинета, положив ладони на подоконник. За бетонным забором с проволокой дрожали от ветра листья тополей, проплывали кузова грузовиков, а за ними мимо домов с одинаковыми окнами шли вправо пешеходы.

Фина вспоминала, как давно, на воскреснике, она сажала те тополя. Деревца были маленькие, тонкие. Потом их макушки показались из-за забора, а теперь их уже не увидишь из окна — так они высоко.

Вдруг Фина поняла, что она прожила свою жизнь, глядя на мир из окна. И видела лишь то, что было видно оттуда.

Она попыталась открыть окно, но закрашенный шпингалет не поддался. Тогда Фина дотянулась до форточки, дернула ее, и на цыпочках стала вдыхать запах улицы. Внизу потянулись из актового зала переодеваться к себе в мастерские рабочие.

Сзади сквозняком хлопнула дверь. Фина быстро закрыла форточку и, оглядевшись, пошла к себе в кабинет. Там на ее месте уже сидел новый начотдела. Он молча протянул Фине приказ об увольнении за нарушение трудовой дисциплины. Фина прочла его и вернула.

— Я ничего не нарушала.

— Хорошо, — сказал начотдела и ушел.

Коллеги тотчас стали сторониться Фины. Даже за дверями проходной никто не обратился к ней, не сказал "до свиданья".

На следующий день Фину уже не пустили на работу.

***

Фине тяжело было принять то, что, после стольких лет, отданных этой работе, она оказалась не у дел. Первое время Фина по привычке шла к своей проходной, но останавливалась через дорогу от нее, глядя на заходивших в двери людей. Фина даже немного завидовала им, но категорически не хотела себе в том признаваться. Саму ее нигде на работу не брали, куда бы она ни обращалась.

"Нет мест. Возраст. Не подходите", — говорили ей.

Отвлечься, забыться Фине стало не на что. Одиночество с каждым днем давило сильнее. И вокруг — все не то, все не так, все мешало. Не зная, куда себя деть, Фина иной раз спрашивала: зачем она на собрании сказала те слова? Неужели никак нельзя было обойтись без них?

Постоянно думая над произошедшем, Фина снова и снова приходила к выводу: нельзя. Смолчи она тогда — осталась бы до конца жизни со своим стыдом, а уж солгать…

То, что сейчас, — надо просто пережить, как бы невыносимо оно ни было.

Кроме как с мужем, Фина целыми днями ни с кем не разговаривала, слыша человеческую речь только по Нацвещанию.

С каким бы удовольствием она выдернула шнур телеприемника вместе с розеткой! Останавливало Фину лишь то, что, может, по Нацвещанию будут вести о Телле.

Дальше думать про мужа на войне было страшно. Она переживала за родного, единственного близкого человека, который попал на сторону лжи, подлости, и который, получается, сражается за это. Неужели он убивает людей, защищающих свою землю, свой дом, ничего плохого ему не сделавших? И, каким бы Телль хорошим, добрым ни был для Фины, они окажутся правы, если убьют его.

— Как же так вышло, родной мой! — сокрушалась Фина. — Как же так?

Вокзал

Чтобы вернуться в нормальную жизнь, нужно было придумать себе дело. Но, чтобы придумать его, нужна свободная голова. Отвлечься же от своих мыслей Фина не могла. Она просто не знала как.

Еще у соседей все время кашлял заболевший ребенок. В кухне Фине это было особенно слышно. Когда мальчик захныкал из-за горького лекарства, и на него стал орать отец, Фина не выдержала. Быстро одевшись, она выскочила из квартиры на улицу.

Уже стемнело, во дворе не было никого. Взглянув на окно соседской комнаты, где лежал больной мальчик, Фина поняла, что сейчас повела себя, как Телль. Сама бы она стукнула соседям в стену, чтобы те вели себя тише.

Фине стало жалко малыша — и потому, что он болеет, и потому, что у него такой отец.

Только вот ее детей никто не пожалел.

Фина подняла голову. Как ни заслоняли, как ни прятали огромные дома от нее мир, все-таки до неба им было не добраться. Конечно, что могли, они сделали — вытянувшись изо всех сил, оставили Фине от черной бесконечной вышины лишь маленький кусок. Но и в нем точками светились звезды. Может быть, именно в эти мгновенья на них глядит Телль?

"Как ты там? Думаешь ты обо мне? Есть ли у тебя там хоть немного времени вспомнить меня?" — спрашивала его Фина.

Утром она отправилась к дому, где с мужем они прожили столько лет. Раньше Фина была уверена, что никогда туда не вернется, даже близко не подойдет к той квартире. Ведь именно там не стало Ханнеса. И там она потеряла двух других сыновей.

Тоска по мужу, одиночество, неприкаянность вели сейчас туда Фину. Вот фонарь, на который любили смотреть Телль с маленьким Ханнесом. Каждый вечер Телль брал сына на руки и подносил к окну.

— Смотри, огонёк, — показывая на тот фонарь, говорил он.

— Анёк, — повторял Ханнес.

Тогда ему было полтора годика.

Чтобы за листьями деревьев увидеть свои окна, Фина шагнула с тротуара на проезжую часть. В кухне под открытой форточкой стояла герань. Герань, которую Фину по утрам заставляли поливать в детдоме, шлепая по рукам линейкой за каждую пролитую на подоконник каплю. У нее дома такого цветка не было бы никогда.

В один миг для Фины эта квартира стала чужой. Перейдя на другую сторону улицы, она последний раз взглянула на окна, — чтобы больше никогда к ним не возвращаться.

Вышедший из подъезда комендант заметил Фину, но сделал вид, что ее не знает.

К дому направлялась женщина в сером костюме. Раньше Фина ее не видела. Может, это она живет теперь в той квартире? В руке у прохожей была большая сетка, откуда торчали хлеб с молоком. Женщина остановилась, вытащила уже начатую булку и откусила ее.

Фина сразу почувствовала голод. Захотелось не просто безвкусной, безликой магазинщины, а родного, теплого, домашнего — как пирожки, которые для нее готовила бабушка. Сама Фина часто пекла пирожки мужу и сыну. Хоть Ханнесу с Теллем они очень нравились, особенно с капустой, но такие, как бабушкины, у нее никогда не получались…

В этот раз пирожки выдались на славу. Фина даже обрадовалась, только вот разделить радость было не с кем. Она смотрела на полные кастрюли пирожков, не зная, что с ними делать. Фине их хватило бы на неделю, если не больше.

Завернув одну из кастрюль с пирожками в теплое полотенце, она поставила ее в сумку и отправилась на улицу. Фина хотела поначалу раздать пирожки прохожим, но те несколько человек, которым она успела предложить их, или шарахались от нее или проходили мимо, ускоряя шаг. Заметив, как за ней наблюдает нацпол, Фина поняла, что надо уходить.

"На вокзале их обязательно кто-нибудь возьмет", — решила она. Действительно, тем, кто покидает дом, близких, родных людей, ее пирожки нужнее.

Нацполицейский у вокзала лишь покосился на сумку Фины. Внутри здания было душно, и все, кроме тех, кто стоял за билетами, спрятались в тени навеса платформы на перроне. Остановившись там у своего столба, Фина стала высматривать, к кому можно подойти с пирожками. Предлагать всем подряд она больше не хотела.

В ее сторону шел молодой военный с женой и дочкой. Девочку он держал в одной руке, другую крепко обхватила супруга.

Глядя на них, Фина вспомнила, как провожала мужа. Стало жалко всех — и Телля, и себя, и девочку, которую нес папа-военный, и его жену, и его самого. Увидит ли еще дочка папу? Увидит ли Фина своего мужа?

Оставив печальные мысли, она шагнула к военному.

— Возьмите пирожков в дорогу, — просто предложила Фина. — С капустой, картошкой.

Военный остановился, опустил девочку на землю и полез в карман.

— Хм… Не те штаны. Есть у тебя деньги, Клара? — спросил он жену. — Дай я куплю пирожков — и вам, и себе.

— Сколько они стоят? — спросила Фину жена военного, доставая из своей сумки карточку.

Фина замотала головой.

— Нисколько. Я не продаю, я угощаю. Вы скажите, сколько вам нужно.

Военный попросил три пирожка с картошкой и три — с капустой.

— Чтобы каждому, — добавил он, сразу вручив один из них дочке.

— Теплый, — взяв пирожок двумя ручками, улыбнулась девочка.

Поблагодарив Фину, военный с женой и дочкой медленно пошли дальше. Фина смотрела на них. Ей очень хотелось, чтобы этот человек в форме вернулся к своей семье оттуда, куда сейчас уезжает.

— Простите, вы пирожки раздаете?

Занятая своими мыслями, Фина вздрогнула. Возле нее стоял немолодой мужчина в пиджаке, который казался старше его самого. Чуть сзади из-за мужчины осторожно выглядывала женская голова в давно вышедшей из моды шляпке.

— Возьмите, — Фина достала два пирожка.

Взяв их, мужчина протянул другую руку.

— А можно еще? — неуверенно попросил он.

— Конечно, — Фина вытащила еще два пирожка. — Возьмите жене.

— Она… — начал было мужчина, но оборвавшись, взял пирожки и отступил к ждавшей его женщине.

— Спасибо вам, — сказала та.

Она быстро начала есть, словно догоняя уже вовсю жующего мужа.

Глядя на эту пару, Фина достала себе тоже пирожок. Но, откусив раз, поняла, что больше не осилит, и теперь держала его в руке, не зная, куда деть. Справившийся со своими пирожками мужчина не спускал с него глаз.

— Простите, вы не будете? — наконец спросил он.

— Нет, — Фина даже растерялась от такого вопроса.

— Тогда можно? — показал на пирожок мужчина.

Фина машинально протянула ему свой пирожок. Мужчина сразу разделил его пополам, отдав жене неначатую часть. Фине стало неприятно, что люди едят ее объедки.

— Забирайте все! — решила она, хлопнув по кастрюле.

— А можно? — не поверила женщина.

Обрадовавшись, что кому-то нужна ее помощь, Фина достала оставшиеся пирожки. Женщина принялась складывать их в свою сумку под восторженный взгляд мужа.

— Спасибо вам большое, — благодарность мужчины не могла уместиться в эти слова. — А вы еще придете?

— Завтра, — пообещала Фина. — У меня осталась целая кастрюля пирожков.

— Спасибо! — с сердцем сказала женщина. — Вы для нас — просто ангел.

— Я — нет, мои дети ангелы, — нашлась Фина.

— Много их у вас?

— Четверо, — тепло ответила Фина.

— Здорово! А у меня был один…

Женщина хотела еще что-то сказать, но ее спутник показал на торчащие из стены вокзала часы.

— Пора нам, — бросил он и отправился к выходу с перрона.

Женщина, попрощавшись с Финой взглядом, пошла за ним. По пути она пару раз оглянулась, словно боясь оставлять Фину.

"Что они делали здесь? Непохожи на встречающих или приехавших, — думала Фина ей вслед. — Да и жена ли ему эта женщина?"

Искать ответы на вопросы она не стала. Чувство сделанного большого дела и радость от этого закружили Фину. Впервые после расставания с Теллем она оказалась нужной.

На следующий день Фина встала раньше обычного. Разогрев пирожки, она сразу поспешила на вокзал, чтобы успеть к отправлению утреннего поезда в столицу.

Отъезжающих, провожающих в самом вокзале и на платформе было столько, что Фина немного растерялась. Ее пирожков не хватит даже на один вагон, а тут целого вагона пирожков мало.

Пробираясь, порой с трудом, между ожидающими поезд, Фина выбирала тех, кто не занят, и к кому можно подойти. Как правило, это были одинокие пассажиры. Не каждый из них принимал ее угощение. Одни просто качали головой, другие, поблагодарив, отказывались. Находились даже такие, кто вообще не считал нужным отвечать Фине.

Но, все же, бравших пирожки людей было больше. Фина не дошла и до половины поезда, а в кастрюле у нее остались только две штуки. Эти пирожки она хотела отдать той, вчерашней паре. Фина знала, что они придут. Скорее всего, они уже где-то здесь — просто в такой толпе их разве найдешь?

Едва Фина повернула обратно, ее остановил человек в форме работника Национальной железной дороги.

— Здесь нельзя торговать.

— Я не торгую, — небрежно улыбнулась Фина.

— А что вы делаете?

— Угощаю, — Фина полезла в кастрюлю. — Возьмите пирожок?

Ее предложение не смутило нацжэдэшника.

— Я на работе. Покиньте перрон. Вы никуда не едете, никого не провожаете.

— Хорошо, — послушно сказала Фина.

Нацжэдэшник следовал за ней, пока она не вышла из здания вокзала в город. Там уже стояли в ожидании Фины вчерашние супруги (по крайней мере, так она для себя их называла).

— Мы вас здесь встречаем. Туда даже не заходили, — приветливо улыбнувшись Фине, показала на двери вокзала женщина. — Там мы вас бы не нашли.

— Вот, — Фина достала оставшиеся пирожки.

Мужчину их количество огорчило.

— Ну ладно, — смирившись, тихо сказал он себе.

— Муж просто с зимы без работы, — кивнув на супруга, объяснила Фине женщина. — А меня сразу после выборов сократили. Не можем ничего найти.

Фина не стала спрашивать, что тогда они делают на вокзале. Мало ли, — может, кому-то вещи нужно донести или дорогу показать. Она достала из сумки карандаш с маленьким блокнотом, написала на странице адрес и, вырвав ее, протянула женщине.

— Если вам будет нужна помощь — я живу вот…

На вокзале, где Фина привлекла к себе внимание, ей пока не нужно было появляться.

***

В дверь позвонили рано утром, еще только-только начало светать. Фина сперва подумала, что это во сне, но, когда зажужжало снова, вскочила с кровати и бросилась к двери. Разозлившись, она даже не спросила кто там, не посмотрела в глазок. Было только одно желание: чтобы прекратили звонить.

Фина с силой распахнула дверь. На пороге стояли двое в форме, за ними — разбуженный, не поднимающий глаз комендант. Фина все поняла сразу.

— Собирайся, — сказали ей. — Вещи не нужны.

Фина слышала, как в квартире напротив легко скрипнули полы. Кто-то подошел к двери и затих. Один из пришедших тихо ударил по ней кулаком. Раздалось шарканье удаляющихся шагов, снова скрипнула половица.

Воду, аккуратно выключаемую ровно с отбоем, еще не дали. Фина умылась, поливая себе в руку из чайника. Расчесавшись, она окинула взглядом комнату, открыла шкаф. Чемодан с детскими вещами теперь стоял там. Телль найдет его, когда вернется. Фина достала из шкафа кофту, которую не надевала много лет, стесняясь кажущейся полноты.

— Э, ты скоро? — спросил в квартиру один из пришедших.

— Да, — бросила Фина, поправляя кофту.

Она надела любимый берет, повязала на шею платок и вышла. Закрыв квартиру, Фина посмотрела на явившихся за ней.

— Пойдемте, — сказала она.

Когда все стали заходить в лифт, из квартиры напротив осторожно высунулась голова соседки.

На улице Фина хотела взглянуть на свои окна, но ее сразу затолкали в открытую заднюю дверь фургона. Едва Фина села, как оказалась в полной темноте. Фургон тронулся, и она чуть не свалилась с места, успев упереться руками в сиденье.

Ехали медленно, долго. Фина не знала даже, куда ее везут. Она понимала, что вряд ли вернется домой. Фине хотелось жить, хотелось дождаться мужа, хранить память о детях. Ведь, если не будет ее, если не станет Телля, то кто вспомнит, кто узнает о Ханнесе, о Марке, о Бобе, о Карле? Получится — словно не было их. И Телля не было. И ее самой. Только, о них с Теллем поговорят и забудут, а о детках даже не вспомнят.

К тому же, хотелось узнать, что будет потом, после Нацлидера. Не вечный же он.

Фургон резко остановился. Фина опять едва не упала. С грохотом открылась дверь, от брызнувшего света стало больно глазам. Фина зажмурилась.

— Вылазь.

Фина замешкалась. Ее за руки вытащили из фургона и, велев смотреть только под ноги, повели по ступенькам в здание, потом — по длинному темному коридору.

— Стой.

Фина осторожно подняла голову. Она долго стояла возле обитой дерматином двери. Кто-то был позади Фины. Она слышала его дыхание, но оглянуться не решалась. К нему подошел еще один человек. Фину отвели в ярко освещенный кабинет, обыскали, забрав ключ от квартиры, сфотографировали, не дав поправить волосы, и вернули к дерматиновой двери.

Возле нее Фина опять потеряла счет времени. Наконец с другого конца коридора показался человек в форме. Тот, кто был позади Фины, встал по стойке "смирно". Пришедший молча открыл дверь и исчез за ней.

Фина утешала себя тем, что всю жизнь возле этой двери она стоять не будет. Вот только — сколько продлится ее жизнь? Наверное, тот, кто за этой дверью, скажет, почему ее сюда привезли, и что ее ждет.

— Заводи! — раздался из-за двери голос.

В кабинете, куда завели Фину, не было окон. Горела только настольная лампа. Свет ее бил прямо в глаза Фине, она не могла рассмотреть, сколько человек за этой лампой.

— Посади ее, — сказал из-за лампы тот же голос.

Тяжелая ладонь толкнула Фину вперед, и она стукнулась коленями об оказавшийся под ногами табурет. Ладонь легла ей на плечо, опустив на этот табурет.

— Оставь, — сказал стоявшему позади Фины голос за лампой.

Фина слышала, как тот вышел из кабинета. За спиной у нее теперь никого не было, и от этого стало немного легче. Фина, щурясь, пыталась разглядеть человека за лампой. Как она поняла, он там был один.

— Зачем ты на вокзале ошивалась? — сразу спросил человек.

— Пирожки раздавала, — как есть, ответила Фина.

— Или собирала сведения?

— Какие сведения? — Фину уколола мысль, что ее принимают за шпиона.

— Вот ты и скажешь, какие и зачем.

— Я не знаю, что сказать.

— Времени с тобой разговаривать нет. Не скажешь, изобью.

Взяв лампу со стола, человек приблизил ее к лицу Фины.

Фина отвернулась и зажмурилась. По спине пробежали мурашки, левое плечо чуть дернулось.

— Смотреть прямо!

Едва Фина повернула голову обратно, раздался шлепок. Левая щека загорелась. Человек в ожидании наклонился к Фине вместе с лампой. От ее света щеку жгло еще сильнее. Фина сжалась и опустила голову.

— Не надо бить, — тихо попросила она. — Я скажу.

— Говори тогда.

— Что нужно сказать?

От нового удара на глазах Фины выступили слезы. Она закрылась руками, как когда-то в детдоме, но больше ударов не последовало.

— Старая ссука. Я тебя в камеру к ждущей расстрел шпане отправлю.

Фина провела рукой по месту удара. Она не чувствовала его. Но то, как назвал ее человек с лампой, было намного больнее.

— Вам нужна правда или признание? — смогла выдавить из себя Фина.

— Это одно и то же.

Фина не знала, что сказать. Ей было стыдно за свою беспомощность перед этой неумолимой властью, этой грубостью и силой.

Вернувшись за стол, человек чуть опустил лампу от Фины.

— Не смотреть на меня, — предупредил он.

Фина послушно склонила голову.

— Имя?

— Афина Гумбольдт.

— Где зарегистрирована?

Фина назвала свой адрес.

Человек поднял трубку телефона и проверил.

— Почему Афина? Там записана Фина.

— Меня родители назвали так, — собравшись с духом, ответила Фина. — Их заставили изменить мое имя. Но они меня всегда звали Афиной.

Человек нажал кнопку, и звонок засверлил голову Фины. За спиной открылась дверь, раздались знакомые шаги. Та же тяжелая рука подняла ее с табурета.

— Пусть ждет в коридоре, — скомандовал вошедшему человек за лампой.

Фину вывели в темноту, сказав стоять лицом к стене. Она успела заметить в дальнем конце коридора небольшое окошко, в которое прорывался дневной свет. Щека еще горела. Из памяти вылез зажатый в кулаке детдомовской воспы ремень у лица Фины, он обжигал кожу на ее руках, плечах, шее. Потом Фину до вечера заперли в темной кладовке. Туда каждый день отправляли кого-то из воспитанников. Фина помнила их крики, стук в запертую дверь — чем сильнее они кричали, тем меньше длилось заточение. Фина не кричала. Она даже не боялась мышей — только, чтобы не наступить на них в темноте, залезла на большую деревянную полку. Было сыро, холодно. Фина свернулась клубочком и ждала. А потом заснула.

Там, в детдоме, она знала, что ее выпустят, ведь каждый вечер им устраивали перекличку, проверяя, не сбежал ли кто.

Фине хотелось в туалет. Сперва она терпела, а потом уже захотелось так сильно, что Фина не могла нормально стоять. Она несколько раз обращалась к конвоиру отвести ее в туалет, но тот даже не поворачивал головы. Не в силах больше терпеть, Фина осторожно пошла к единственной во всем коридоре приоткрытой двери, которая была чуть меньше всех остальных.

— Стой! — ринулся за ней конвоир.

Схватив Фину за шиворот, он дернул ее назад и оттащил обратно к кабинету. Там конвоир встряхнул ее, поставил к стене, после чего шагнул в полумрак на свое место.

Фина скрестила ноги, стараясь не двигаться. От боли внизу сгибало пополам. Закрыв глаза, она отпустила эту жгучую боль. Стало горячо, мокрые штанины сразу прилипли к бедрам. Фина тихо заплакала. Все повторялось, как много лет назад, в детдоме. И плакать надо было так же, чтоб никто не знал.

Сколько еще прошло времени, Фина не понимала. Ей казалось, что за окошком вдали коридора уже наступил вечер. Стоять было тяжело. Фина повернулась спиной к стене и прислонилась к ней, чтобы не упасть.

— Лицом к стене! — раздался голос конвоира.

Фина не шелохнулась, смирившись с тем, что будет дальше. Конвоир молча развернул ее обратно, больно придавив головой к стене. Но долго так стоять Фина не могла. Она собиралась опять повернуться, и тут дребезжащий звонок впился ей в висок. Дверь кабинета открылась, желтый луч лампы выскочил в коридор.

— Состав получается другой, но возиться времени нет, — донеслось до Фины. — Свидетелей полно, их показаний больше, чем достаточно. Признание не нужно.

Схватив Фину за плечо, конвоир втолкнул ее в кабинет. Фина видела, как рука человека за лампой положила трубку телефона. На столе перед ним был лист бумаги. Рука опустилась на лист и подвинула его к Фине.

— Читай.

От усталости строки расплывались перед глазами. Чтобы понять некоторые предложения, Фине приходилось читать их по несколько раз. Это был донос на нее с работы. Многое в нем оказалось выдумано, но Фина понимала, что никакого значения оно не имеет. Большинство тех, чьи фамилии стояли под заявлением, Фина не знала, а вот с десятком подписавшихся она работала долгие-долгие годы. С горечью покачав головой, Фина положила лист на стол.

— Личность и все остальное про тебя подтвердилось, — произнес человек за лампой. — В квартире у тебя ничего не нашли.

Он дважды нажал на звонок. После этого в кабинет пришли сразу двое.

— Забирайте. Все, — сказал им человек за лампой.

Взяв Фину под руки, те двое повели ее по коридору, вниз по лестнице, снова по коридору, потом толкнули в какую-то дверь и отпустили, оставив в полной темноте. Поняв, что она одна, Фина опустилась на пол. Он был холодный и пах хлоркой. Фина ни о чем не могла думать, хотелось только спать. Едва она забылась, как лязгнула дверь. Яркий свет ударил в глаза.

— Вставай!

В комнату зашли несколько человек.

— Лицом к стене.

Фина повернулась к стене. "Что вам сейчас от меня надо?" — подумала она, закрыв глаза.

Один из вошедших снял с нее берет и велел отдать ему платок с кофтой.

— Поделим, — услышала Фина.

— Брюки с туфлями себе возьмешь, — недовольно бросил второй голос.

— Они старые.

— И что?

В комнату зашел еще кто-то. Все остальные за спиной Фины сразу затихли.

— Именем государства: за измену, саботаж, убийство… — громко начал читать новый голос.

"Все, значит", — сказала себе Фина.

Один из стоявших позади направился к ней. Фина только успела подумать про Ханнеса, как у ее головы что-то щелкнуло, и раздался грохот.

Папаша

За свои два с лишним месяца на войне Телль не увидел ни одного батальона, ни одного взвода из местных жителей. Всю работу, которую Нацвещание называло восстанием, выполняли войска Нацармии. Добровольческие соединения, в самом деле составленные почти полностью из прибывших сюда по зову сердца сражаться со "сжигающими детей извергами", в основном занимались тем, что контролировали уже захваченные территории или удерживали занятые ушедшей дальше Нацармией позиции.

Армейские добровольцев не любили.

— Мы работаем, а вся слава вам. Вы только под ногами путаетесь, — говорили они.

Действительно, корреспонденты Нацвещания снимали и записывали исключительно добровольцев, а потом в новостях рассказывали, как те сражаются за свободу братского народа. Перед выпусками новостей добровольцы, бросив все дела, садились смотреть телеприемник, в надежде увидеть там себя, или обступали радио.

Военным добровольцы в ответ тыкали на то, что тех сюда пригнали, а они здесь по своей воле и готовы сражаться даже голыми руками. Правда, делать это им приходилось в основном после таких споров с солдатами. Телль в драках не участвовал, разнимать их, как другие немолодые добровольцы, не бросался. Он вообще ни с кем здесь не сдружился, хотя и особняком не держался.

В отличие от боевых товарищей, Телль не испытывал ненависти к тем, с кем они воевали. Он даже в мыслях не называл их врагами. Для него это были просто люди, сражающиеся за страну, в которой они жили, где был их дом, работа, семья. Вот зачем он сюда пришел? Что он здесь делает? Не проходило дня, чтобы Телль не задавался этим вопросом.

У воевавших под видом восставших армейских тоже не было ненависти к противнику, как они сами его называли. Военные просто выполняли то, что им приказали.

Командовал добровольческим батальоном Телля настоящий капитан, в настоящей форме с погонами и настоящими наградами, которые он носил всегда. У капитана была цель: сделать вверенных ему бойцов ничуть не хуже солдат регулярной армии.

Добровольцы знали, как обращаться с оружием, ведь почти все они в свое время прошли воинскую службу. Только вот для служивших давно, в том числе для Телля, многое из нынешнего вооружения оказалось новым.

Пулемет, который сейчас лежал перед Теллем, был в два раза больше привычного. Телль приложил ладонь к патрону — по длине он почти такой же.

— Что ты меряешь? Пулемет никогда не встречал? — подошел сзади комбат.

Увидев возрастного бойца, он удивился.

— Из местных? — с каким-то пренебрежением спросил командир.

— Прибыл добровольцем, товарищ капитан.

— Папаша, тебе-то это зачем?

На лице командира мелькнуло сожаление. Телль подумал, что тот ненамного старше его Карла.

— Выбора не было, товарищ капитан.

— Добровольцем — и не было выбора?

— Так точно, товарищ капитан.

Командир нахмурился.

— Папаш, здесь настоящая война. Помни это.

Прозвище приклеилось к Теллю. Иначе как Папашей в батальоне его никто не называл, хотя из бойцов далеко не все по возрасту годились ему в сыновья. Были и почти ровесники.

— Папаша, ты не так целишься.

— Папаш, когда держишь пулемет, вторую руку сюда.

Теллю не нравилось, когда его так звали.

— Какой я тебе папаша? — недовольно спрашивал он.

— Ну извини, на Батю ты не тянешь, — по-дружески хлопнув Телля по плечу, объяснил раз и навсегда его напарник по пулеметному расчету, Макс третий.

***

Телль ждал письма от Фины. Сам он отправил ей уже несколько, он писал жене каждую неделю, но в ответ не получил еще ничего. Телля это беспокоило, хотя он понимал, что отсюда его письма Фине или придут совсем поздно или не придут вообще.

Конечно, ему сейчас легче, чем жене. Там, где Телль, каждый день — за два, а то и за три прожитых. У Фины дни тянутся медленно, а вечера просто бесконечны. Зачем он ее бросил? Надо было не соглашаться, а дальше — будь что будет. Все равно без сына им осталось только доживать. Тут самое главное — чтобы вместе, каждый день, каждую минуту. А он… А он здесь.

В батальоне Телля, как и в любом другом, состоящим из добровольцев, были несколько местных. Чем они занимались до войны, у них особо не спрашивали, но тем, почему они решили сражаться против своих, интересовался почти каждый.

— Они мне не свои, — отвечал тот, у которого на левом кармане формы был номер 01.

В подробности он не вдавался.

Про другого все знали, что его разыскивала полиция за нападения на прохожих в парке. Третий местный примкнул к добровольцам позже остальных.

— Я на этой земле всю жизнь. Я за тех, чья она, — объяснял он.

Его так и стали звать — Земляк.

Поскольку в других добровольческих батальонах было максимум по двое местных, командиру Телля не нравилось, что у него их "слишком много".

— Они ж предатели. А предатель хуже врага, — считал он.

— Почему они предатели, товарищ капитан? — спросил Телль.

Впервые он обратился к командиру. Тот не ожидал такого вопроса, да еще и от Папаши, от которого вообще ничего не ждал.

— Товарищ капитан. Может, они не служили в армии и не приносили присягу. А, если не приносили, то не могли ей изменить, — рассуждал Телль. — А, если не изменяли, то какие они предатели?

— Логично, — отметил командир. — А ты, Папаша…

Не договорив, что он имел ввиду, капитан ухмыльнулся и пошел к себе.

"Работать" с пленными добровольцам не полагалось. По инструкции, о пленном нужно было тут же доложить своему командиру, а тот сообщал о нем армейским и обеспечивал его передачу в руки военных. Простых пленных держали здесь, на занятой территории, в подвалах административных зданий. В соседнем городке под них отвели библиотеку, выкинув оттуда все книги. Пленных, которые считались важными, отправляли в глубокий тыл. Когда кто-то наивно поинтересовался, где это, командир ничего не ответил. Телль понял — увозили их через границу или что там от нее осталось. Легко раненые пленные приравнивались к здоровым, а вот судьбу тяжелых решал командир подразделения. Так было в инструкции.

Как-то бойцы батальона в оставленном неприятелем селе вытащили из одного дома солдата с забинтованной головой и без сознания, а, вместе с ним, прятавшего его хозяина.

— Гражданского в город, в комендатуру, — не поднимая головы от своего донесения, сказал командир. — Пленного осмотреть.

Батальонный медик склонился над раненным.

— Там серьезно. Здесь мы ему не поможем, — медик капитану говорил тихо, но его слова слышали все.

— В расход, — решил командир. — Желающие есть?

Никто не отозвался. Все стояли и ждали приказа.

Командир оторвался от писанины. Обводя взглядом своих бойцов, он задержался на Папаше. Телль глаз не отвел, решив для себя, что не станет расстреливать пленного, пусть его тоже тогда расстреливают.

— Давайте я.

Телль узнал голос Ноль первого. Тот вышел к командиру.

— Я могу.

Посмотрев на него исподлобья, комбат кивнул головой.

— Что ж, я так и думал… Выполняй!

— Стойте! — вырвалось у Телля.

Командир повернулся к Папаше, словно зная, что тот скажет.

— Товарищ капитан. Это не война. Это убийство, — уверенно произнес Телль.

— Война — это и есть убийство, Папаша, — спокойно объяснил командир.

— Мы же люди! — с укором произнес Телль. — Люди мы или нет?

Ноль первый подошел к раненному и выстрелил.

***

Телль снова спрашивал себя: что он здесь делает? Может, не приди он сюда, тот раненый пленный остался бы жив. Не приди они сюда со своим миром, была бы жива та девочка на руках у отца. Тысячи людей были бы живы.

Раньше Телль не понимал, зачем нужна война. Почему в мирное время убившего одного человека называли преступником, судили, вешали, а того, кто убил на войне десять человек, награждают, считая героем?

Теперь Телль ненавидел войну. И еще больше — тех, кто ее начал. Ведь они не просто устроили бойню — никому, кроме них, не нужную, — они сами в ней не участвуют. Они живут — спокойно едят, пьют, спят, пока другие из-за них гибнут. Или остаются без крыши над головой, не зная, куда идти.

Телль разбирал вещи убитого пленного. В кармане у него он нашел фотокарточку женщины с девочкой. На оборотной стороне детской рукой было написано: "Папа, вернись живым!"

В батальоне Телля каждый хранил фотокарточки из дома. Родители, жена, дети. Кто-то взял с собой сюда фото друзей. Надписи на обратной стороне фотокарточек были на таком же языке, такими же буквами, как и на фото из кармана убитого пленного.

Телль достал снимок, где он стоял с Финой и Ханнесом. Он никому его здесь не показывал. Положив свое фото рядом со снимком, принадлежавшим убитому солдату, Телль долго смотрел на эти карточки.

Они, добровольцы, совершенно не знали тех, с кем отправились сражаться. А оказалось, что многие люди в этой стране разговаривали на одном с ними языке. И люди здесь отмечали такие же праздники, варили такую же еду, так же грустили, радовались, так же сильно любили своих детей. И боль, горе они чувствовали так же. И у людей этих оказалась такая же кровь. И мучились, и умирали они так же.

Они были совсем не такими, какими их показывали по Нацвещанию — злыми, жадными, дремучими.

И тогда — как вышло, что одни хорошие люди отправились убивать других хороших людей? Что надо было сделать с ними такого, чтобы они оказались способны на это?

Среди людей, которые здесь окружали Телля, он не встретил ни одного законченного негодяя. Тот же Ноль первый спокойно работал до войны столяром на мебельном комбинате. Добрый и отзывчивый, он всегда помогал Теллю, который не мог до конца разобраться с новым оружием, рассказывал ему о своей жене, показывал ее фото.

— Зачем ты его застрелил? — не мог простить ему Телль убитого пленного.

— Я их ненавижу. Ненавижу, понимаешь? — убедившись, что Телль услышал его, Ноль первый продолжил. — Эту власть, которая довела страну, этих депутатов… Раньше я мог спокойно купить с зарплаты себе холодильник, а в последние годы даже на пару ботинок приходилось откладывать.

— Но этот солдат тебе что плохого сделал? Ты ведь его не знал даже.

— Он воюет за них.

Для Телля это был не ответ.

— Если тебе прикажут меня расстрелять? — спросил он.

— Ну и что? Это же приказ.

— Приказ… — повторил Телль. — Скажи: если твоя жена, твои родители погибнут от снаряда наших, именно наших войск, то тогда на чьей стороне ты будешь, Влад? Ты сам знаешь, кто обстреливает ваши города, села… На чьей ты стороне будешь: тех, кого ненавидишь, или тех, кто убил твоих родных?

— Я всегда на своей стороне, — твердо ответил Ноль первый. — А вот ты что здесь делаешь, если так думаешь? Понятно, если б ты был армейским, но доброволец и с такими мыслями…

— Влад, я такой же доброволец, как ты — предатель.

— Я для всех предатель.

— А на самом деле? Для себя?

Ноль первый усмехнулся.

— Странно, что ты вообще со мной разговариваешь. Зовешь по имени… Меня последний раз по имени называли дома.

— Но это же твое имя.

Ноль первый повернул к Теллю голову.

— Папаш, тут война. Тут все по-другому. И мы другие.

Телль долго думал над этими словами Ноль первого. Конечно, тот был прав. А Телль смотрел на происходящее взглядом из мирной жизни. Но ведь именно там, в мирной жизни, остались его лучшие дни — с Ханнесом, с Финой. Там остались они у Ноль первого, капитана и всех, кто оказался в этой войне.

— Ты бы держался от него подальше, Папаша, — посоветовал Теллю про Ноль первого командир.

— Почему, товарищ капитан?

— Ты же сам все видел.

— Вы про пленного?

— Да.

— Товарищ капитан. Застрелить раненого пленного сказали вы.

Командир тяжело взглянул на Телля.

— Папаша, он так же и тебя убьет.

— А вы так же прикажете ему это сделать.

Командир ничего не ответил. Но никаких сомнений на этот счет ни у него, ни у Телля не было.

Городок

В городке, где, наконец, остановился батальон, бойцов разместили по пустым квартирам. Есть они ходили в столовую единственной местной школы. Ни учителей, ни учеников там не было.

Контакты добровольцев с населением не то чтобы запрещались, скорее не приветствовались.

— По мере необходимости, — предупреждал командир выстроившихся в шеренгу бойцов. — А лучше никак.

— Какие же мы тогда освободители? — спросил кто-то с того конца шеренги.

— А вот такие, — ответил командир.

В квартире, куда поселили Телля, в большой комнате на обоях были невыцветшие прямоугольники — следы висевших фотографий. Хозяева забрали все, что могло рассказать о них, но в шкафу на кухне остались крупы, сахар, а в кладовке — несколько банок с компотом и вареньем. Взяв одну из них, Телль увидел наклеенный на крышке кусок пластыря с датой. Варенье было сделано девятнадцатого июня.

Девятнадцатого июня жившие здесь люди еще не собирались никуда бежать…

Телль поставил банку с вареньем на место. Аккуратно сложенное на полке шифоньера постельное белье он даже не доставал. Раз вышло так, что он уже вторгся в чужую жизнь, не нужно в ней еще и все переворачивать.

— Кто здесь жил? — спросил Телль у приведшего его в эту квартиру старосты.

Тот лишь пожал плечами.

Соседка из квартиры напротив старалась не попадаться на глаза Теллю. Он понял и принял это, но один раз, увидев, как та возвращается домой с неподъемной сумкой, догнал пожилую женщину, предложив помощь.

— Как-нибудь сама, — неохотно ответила соседка.

— Но вам же тяжело, я же вижу, — Телль ухватился за ее сумку. — Давайте.

Соседка остановилась.

— Руки убери, — спокойно попросила она, даже не посмотрев в сторону Телля.

Тот молча отступил. Пожилая женщина медленно пошла дальше.

— Ее сын с невесткой и внучкой сбежали, — рассказал Теллю староста, когда тот спросил о соседке. — А бабка осталась, вроде как приглядывать за квартирой. Она так мне говорила. А что она?

— Ничего. Просто интересно, — ответил Телль.

— Ты говори, если что. Мы разом к ней постояльцев направим. Я знаю, как она к нам относится.

По дороге на рынок, где Телль хотел обменять свои гражданские брюки хотя бы на десяток яиц, он услышал, минуя какое-то двухэтажное здание, глухие крики из подвального этажа. Телль прислушался. Человек кричал от боли. У дверей здания стоял часовой, а на входе висела табличка "народная милиция".

Часовой одними глазами следил за Теллем и, когда тот пригнулся, чтобы заглянуть в темные зарешеченные окна подвала, громко сказал: "комендатура в здании городской управы".

На рынке штаны Телля оказались никому не нужны. Другие из батальона за курицу, сало, картошку предлагали там обувь, одежду, швейные машинки, утюги, посуду. А когда из квартир, где их поселили, они вынесли все, то принялись красть у торговцев продукты или просто отбирать их. Каждый день на рынке стоял крик, иногда стреляли.

Прибегавшая на выстрелы народная милиция задерживала только торгующих. Капитан из квартиры, которую он занимал, совсем не показывался. Староста на жалобы приходивших к нему продавщиц лишь разводил руками.

— Где ваш начальник? — остановила на улице Телля женщина в старом грязном фартуке, надетом на теплый свитер.

Телль узнал торговку рыбой. Он сказал, что не видел командира несколько дней. К торговке рыбой подошли еще женщины с рынка.

— Веди нас к нему.

Взглянув на продавщиц, Телль понял, что ждать помощи им больше неоткуда.

За столом во дворе дома, где жил командир, играли в карты трое из батальона и местные. Увидев Телля с женщинами, один из бойцов присвистнул. Все оторвались от карт, молча наблюдая, как Папаша с торгашками заходят в подъезд.

Остановившись у двери занятой комбатом квартиры, Телль прислушался. Внутри было тихо.

Звонок не работал. Телль постучал — тишина. Он постучал еще, сильнее, но никто не отозвался.

— Будем ждать, — с безысходностью произнесла одна из женщин.

— Товарищ капитан! — громко сказал Телль, снова стукнув по двери кулаком.

Дверь открылась. Запах пота с прокисшей водкой вывалился из квартиры. За ним показалось смятое заросшее лицо комбата.

— Папаша… — узнав Телля, не совсем своим голосом устало выдавил командир. — Чего тебе?

— Не мне, — Телль старался не дышать. — Им…

Он показал на стоявших позади него женщин.

Сил охватить взглядом их всех у капитана не было. Бросив "сейчас", он закрыл дверь. Раздался звук падающей в ванную воды. Вскоре дверь распахнулась, и комбат вышел к продавщицам как новенький, в чистой, свежей форме.

Сразу обступив его, женщины громко наперебой стали рассказывать, как их грабят добровольцы. Капитан зажмурился от крика.

— А где ваш староста? Почему он не пришел? — поняв, в чем дело, спросил командир.

Телль прислонился лбом к стеклу окна между этажами. Мимо дома по дорожке шла женщина с девочкой за руку. Телль подумал: если бы он жил здесь, то остался бы, когда сюда пришла война? Скорее всего, тут их квартира стояла бы теперь пустая. Или, взломав замок, в ней поселился какой-нибудь доброволец.

В этой стране с Ханнесом бы не случилось того, что произошло. И с Марком. Ханнес сейчас бы ходил в школу — в другом городе, далеко от войны. Они всей семьей уехали бы отсюда.

Люди, говорящие на одном с Теллем языке, газеты, вывески магазинов, — а остальное до войны здесь было по-другому, не так, как в его стране. В его стране… Она уж точно не его страна. Ни самого Телля, ни Фины, ни детей. Их просто там держали. На самом деле, это страна одного человека. Все в ней принадлежит ему — каждая иголка, каждая спичка, каждая жизнь. Стоит ему лишь захотеть.

Как все будет после него? Как станут жить люди, которых десятки лет растили и готовили только для того, чтобы они прислуживали Нацлидеру?

И еще — им ведь придется отвечать за то, что они пришли сюда, на эту землю. За то, что они тут наделали. Нужно будет просить прощения. Конечно, со временем, все простится, многое забудется, но куда деть тысячи убитых людей? Тысячи людей, которые могли жить. И у каждого из них есть имя, фамилия, своя история.

Отвечать придется. И все виновные, как один, примутся говорить, что они не знали, что их заставляли, что они всего лишь выполняли приказ.

Телль тоже виновен. Он пришел сюда, он здесь, с оружием в руках. Ему тоже отвечать. И так будет честно.

Оторвавшись от окна, он спустился на этаж.

— Я же говорил: не все к нам хорошо относятся, — объяснял комбату запыхавшийся староста. — Не все за нас.

— За нас или за вас? — покосившись на него, спросил капитан.

— Разве мы не вместе? — не понял его староста.

— Нет. Не вместе, — отрезал капитан и пообещал: — Я найду решение.

С портфелем, в котором глухо звенели бутылки, он отправился к начальнику народной милиции.

***

Утром на главной площади городка к фонарному столбу привязали двух никому не известных ребят в разодранной, грязной, окровавленной военной форме. На их лицах не было живого места, у одного полностью заплыли глаза. Над ребятами повесили табличкой с надписью "мародеры" белый лист фанеры, когда-то служивший задней стенкой кухонного шкафа.

К привязанным, которых охранял годящийся им в отцы боец народной милиции, сразу подошли прохожие. Маленькая старуха с сумкой плюнула в того, кто мог видеть, а потом замахнулась на него своей палкой.

"Неужели это и есть решение командира?" — подумал Телль.

Тогда он будет стоять возле ребят до тех пор, пока их не заберут отсюда, и не позволит никому ничего сделать им.

Милиционер, довольный тем, что не один охраняет наказанных за мародерство, не умолкал. Он рассказывал Теллю, что отопление в городке дадут нескоро, а, может, не дадут совсем, что поэтому спальные мешки такие дорогие и их сразу разбирают, что школа неизвестно когда заработает, так как сперва там не скорректировали учебный план, а теперь холодно.

Телль почти не слушал милиционера. Он смотрел на привязанных ребят, думая об их родителях, которые любят их, ждут, переживают за них. Для которых они всегда дети. И сейчас их дети стоят у столба, избитые, с веревкой на шее. В батальоне Телля много ребят такого же возраста. Которых тоже ждут дома, которых так же любят. У его напарника Макса третьего осталась одна мать. Она старенькая, и он у нее поздний ребенок. Макс пишет ей каждый день. И, когда пишет, шепчет нежные, теплые слова: родная, любимая. У Саши дочка только начала ходить, он часто достает из кармана ее фото, смотрит, скучает. А второй Макс хотел жениться…

Зачем они сюда пришли? Сюда, где их ненавидят, где их могут убить, — оттуда, где их любили. Разве правильно то, что им придется стрелять в таких же, как они сами, ребят?

Как потом им смотреть в глаза своим матерям, своим женам, своим детям? Какими они вернутся домой? Да и — вернутся ли?

Те, кто остался дома, все равно их будут любить, ждать. Потому что любовь родного человека — не к солдату, пришедшему в чужую страну, а к сыну и папе, которого забрали на войну. Теллю хотелось позвать сюда всех, кто остался у этих ребят дома. Чтобы они пришли, взяли каждого из них за руку и увели домой.

Но такого никогда не случится. Ведь чувства матерей, жен, детей, ответная любовь этих ребят к ним — оно не имеет ничего общего с тем, что здесь.

— Не они это, — вырвала Телля из раздумий продавщица рыбы, внимательно рассматривавшая ребят у столба. — Зачем же вы их?

Продавщица взглянула на Телля так, словно это он отнял у нее на рынке товар, а потом привязал к столбу невиновных.

Около полудня на площадь пришли несколько добровольцев. Кивнув Папаше, они хотели приблизиться к привязанным, но Телль крикнул им отойти.

— Ты что, Папаша? — удивился один из пришедших. — Мы ничего им не сделаем.

Телль встал между привязанными к столбу и добровольцами. Те не отступали. Сзади из добровольцев кто-то бросил в пленников камешек.

— Я сказал отойти! — Телль решительно поднял автомат.

— Папаш, ты что, в своих стрелять будешь? — не верил главный из пришедших.

— Буду.

— Они же враги, — показал на пленников доброволец.

— Кому? — уверенно спросил Телль. — Их дома ждут так же, как нас.

— Знаешь что, Папаш? Иди ты!

Ругаясь, оглядываясь на Телля, недовольные добровольцы удалились.

— Что ты творишь? Кто тебя вообще здесь поставил? — подскочил милиционер, который в момент перепалки Телля с добровольцами куда-то исчез.

— Им пить надо, — взглянув на слепящее глаза солнце, сказал Телль про пленных милиционеру.

— Мне на это инструкций не давали, — сквозь зубы ответил тот.

— А сам как думаешь?

— Мало ли что я думаю!

Телль пожалел, что не захватил с собой фляжку. Неподалеку был магазин, и он отправился туда. Возвращаясь с бутылкой воды, Телль увидел, как милиционер не пускал к пленнику с заплывшими глазами женщину.

— Сынок! — кричала та. — Сыночек мой!

Солдат поднял на ее голос голову.

— Нельзя! — изо всех сил держал женщину милиционер.

— Это мой сын! — плакала женщина. — Зачем его привязали? Зачем его били?

— Они на рынке отнимали продукты.

— Ничего он не отнимал, он в армии был, его в армию забрали, — защищала мать своего мальчика.

Вырвавшись от милиционера, она бросилась к сыну.

— Саша, родной мой.

Женщина хотела прижаться к нему, но, боясь сделать больно, только легко гладила сына по ладони.

Телль тем временем отгонял любопытных прохожих.

— Не стойте тут, идите своей дорогой, — негромко просил он.

— Что же они с тобой сделали… — с горечью произнесла мать. — Тебе надо в больницу.

Она повернулась к совсем потерявшемуся милиционеру.

— Где у вас главный?

— Мам! — разбитые ссохшиеся губы солдата разорвались. — Не надо.

Говорить ему было тяжело, язык не слушался.

— За нас ждут выкуп. Или нас поменяют. Все хорошо будет, мам.

— Дайте ему попить, — Телль протянул женщине бутылку воды.

Мать намочила платок, приложила его к губам сына, а потом осторожно вытерла кровь с подбородка.

— Где ваш главный? — решительно спросила она милиционера.

— Где всегда, — как-то безразлично для происходящего ответил тот.

Женщина дотронулась до руки сына и побежала в здание народной милиции.

Телль смотрел за ней, пока она не скрылась из вида. Потом он хотел попить воды, но, спохватившись, шагнул во второму пленнику и поднес бутылку к его губам.

— Обойдусь, — отвернувшись от бутылки, сказал солдат.

Это было первое слово, которое Телль от него услышал.

Стемнело. На площади зажглись фонари, только тот, под которым держали пленников, не работал. Милиционер сел возле солдат, прислонился спиной к столбу и устало выдохнул.

— Военные вас должны забрать. Скорей бы уж.

Теллю, весь день проведшему на ногах, тоже хотелось сесть. Но отдыхать, когда рядом привязанные ребята не в состоянии даже нормально пошевелиться, он не мог.

Ослепляя фарами, подъехала машина.

— Это за ними, — вскочил милиционер.

Из машины выпрыгнули трое армейских. Ни слова не сказав, они мимоходом сунули милиционеру какую-то бумагу, быстро отвязали пленников и потащили их в машину. Телль заметил, что номера на ней были черные.

— Куда их теперь? — по-свойски поинтересовался милиционер.

Никто ему не ответил.

Когда военные уехали, милиционер потянулся и громко зевнул.

— Все. Теперь можно идти.

В бумагу, которую ему дали, он даже не заглянул.

— Пошли что ль? — позвал милиционер.

— Подожди, — Телль подумал про мать пленного солдата.

— Чего ждать? — спросил милиционер.

Махнув на Телля рукой, он ушел.

Телль остался один. Он ждал до тех пор, пока не наступил комендантский час и не погасли фонари. Дальше стоять не было смысла. Женщина не вернулась.

Конец

Утром Телля вызвали к командиру. Когда Телль вошел, капитан стоял у окна и крутил в руках бумажку.

— Папаша, — не отрываясь от окна, начал он. — Я вчера два раза за тобой посылал. Два. Хотел сам идти, но решил, что лучше утром тебе сказать.

Командир повернулся. По его серьезному взгляду Телль сразу понял — будет что-то плохое.

— Твоя жена погибла.

Телль ждал все, что угодно, только не это.

— Донесение пришло из штаба. Там похоронка и квитанция о расходах на похороны, на имя Телля Хансена. Это ведь ты?

— Я, — растерянно глядя на него, ответил Телль. — Как это случилось? Почему?

— Сообщали, что убита диверсантами выстрелом в затылок.

Придавленный этими словами, Телль вышел, не сказав ни слова. Спускаясь по лестнице, он стал думать, как так произошло. Слишком неправильно все получалось. Он на войне, он жив, а Фины, оставшейся в мирной жизни, нет. Так не должно, так не может быть! И — какие диверсанты? Почему в затылок?

Не желая принять услышанное, Телль вернулся к командиру.

— Товарищ капитан, я не верю вам, — решительно бросил Телль.

Комбат тяжело поднял голову с подоконника.

— Смысл врать? — устало спросил он. — Поезжай в штаб, если хочешь. Там тебе дадут все документы. Заодно от меня отвезешь.

Капитан подвинул в сторону Телля конверт.

Конверт этот Телль показал водителю, когда забирался в автобус до города, где располагался штаб. Денег на билет у него не было, да и билетов уже не осталось. Водитель, молча скользнув взглядом по автомату Телля, сразу закрыл за ним дверь. Переполненный автобус тронулся, оставив с десяток человек дожидаться следующего.

Всю дорогу Телль думал только о Фине. Неужели ее действительно больше нет? За время, что Телль здесь, он не получил от жены ни одного письма. Хотя бы старое, отправленное два месяца назад, уже должно было к нему прийти. Другие-то в батальоне письма получали.

Неверие сменилось сомнением, которое перешло в тревогу. Когда Телль добрался до штаба, он был уже готов ко всему.

— Эй! — окликнули его из двора соседнего здания. — Помоги загрузить.

За дырявым забором стоял маленький человек в форме.

— Мне некогда, — сказал Телль, заметив, что у того нет оружия.

— Очень надо, пожалуйста. В штабе все равно обед.

Телль остановился.

— Тут всего десять минут, — человек показал на грузовик у здания. — Просто я один не справлюсь.

За грузовиком, у входа в подвал, кучей лежали тела убитых. Все они были в военной одежде, в крови, босые.

— Вот, — кивнул на них позвавший Телля человек. — Вытащили и бросили. А сами обедать ушли.

— Пленные? — спросил Телль.

— Тут и дезертиры.

Надев автомат так, чтобы он не мешал, Телль потянул лежавшее сверху тело. Это оказался юноша, убитый выстрелом в затылок. Позвавший Телля помочь человек подхватил тело за ноги, и они подняли его в кузов машины.

Второй, большой мужчина, был неимоверно тяжелым. Его пришлось брать вдвоем с одной стороны, положить сперва в грузовик туловище, а уже потом занести ноги. Подтащив тело ближе к кабине, Телль с позвавшим его сели тут же отдохнуть.

— Мне ботинки обещали, — отдышавшись немного, сказал человек и кивнул на босые ноги убитого. — Хорошие у них ботинки. В следующий раз пока ботинки не отдадут — не заберу тела.

Среди убитых Телль узнал солдата, привязанного вчера к столбу и отказавшегося пить. Второго пленника, за которым пришла мать, здесь не было.

Всех этих людей застрелили в затылок. У некоторых не хватало безымянного пальца на правой руке. Погрузив с Теллем последнего, человек вытащил из кармана бумагу.

— Восемь… Мне написали про семерых, — глядя на сложенные в кузове тела, он задумался. — Ладно. Разберусь.

Человек закрыл борт кузова, после чего залез в кабину. Достав из свертка жареную, пахнущую чесноком колбасу, он разломал ее и протянул половину Теллю. Тот покачал головой.

— Как знаешь, — бросил человек, заводя грузовик.

В штабе дальше КПП Телля не пустили. Забрав у него переданное комбатом донесение, дежурный офицер позвонил кому-то, и Теллю принесли вскрытый конверт. В нем лежали три листа.

Внутри Телля все задрожало. Он развернул первый лист. Это было извещение о смерти Фины.

***

Дежурный офицер что-то говорил Теллю, но тот не слышал. Кто-то сзади взял его под руку и вывел на улицу. На звук сигналившей у ворот КПП машины Телль пришел в себя.

Все дни, недели, месяцы, проведенные здесь, он жил только мыслями о Фине. Телль представлял свое возвращение к ней, думал, что они больше никогда не расстанутся.

Теперь жизнь закончилась. В сознании было лишь то, что ничего, ничего нельзя сделать.

Если бы он не уехал, Фина была бы жива. Если бы он не уехал!

Телль зажмурился от разрывавшей изнутри боли. Не хотелось, чтобы его горе видел этот чужой, ненавистный мир, которому оно безразлично.

В приложенной к квитанции записке сообщалось, что компенсация расходов на погребение Фины будет удержана из его жалования по месту работы. Телль смял ее вместе с квитанцией и выбросил.

Он прочел еще раз написанное в извещении. Выстрелом в затылок… Эти слова не давали Теллю покоя. Выстрелом в затылок. Так же, как были убиты те пленные.

Телль не знал, что ему делать. Найти того, кто убил Фину? Найдет — и что? Убьет его, потом второго, третьего, четвертого — и так можно до бесконечности. Только Фину это не вернет. И она точно не хотела бы, чтобы Телль его искал. Фине было важно, чтобы Телль вырвался отсюда.

У блокпоста на выезде из города его ждал посыльный из штаба, который не давал уехать без Телля возвращавшемуся почти пустым автобусу.

— В батальон надо попасть как можно скорее, — вручив Теллю сумку с письмами для бойцов и конвертом для командира, посыльный повернулся к водителю. — Гони без остановок до самой конечной. Понял?

Водитель кивнул. Дверь автобуса закрылась. Посыльный сказал поднимать шлагбаум. Пассажиры, занявшие все первые ряды, постоянно оборачивались на сидевшего сзади с автоматом и почтовой сумкой человека, взгляд которого застыл на фотокарточке в руках.

"Родная моя, любимая", — беззвучно повторял Телль.

Теперь эта фотография — все, что у него осталось от стольких лет жизни с Финой. И все, что осталось от Фины с Ханнесом.

Телль поднял глаза. За окном мимо плыли танки, бронемашины, грузовики с солдатами. Фина, веселая, добрая, светлая, в жизни никому не сделавшая зла, — ведь она лучше их всех. Почему эти танки, созданные убивать, целы? Почему живы эти солдаты, почему жив он, взявший в руки оружие?

За чем он сейчас едет?

На автостанцию Телля пришел встречать командир. Вытерпев неспешно спускавшихся из автобуса пассажиров, он сходу спросил про переданную штабом сумку.

Проверив, застегнут ли карман, в котором спрятана фотография, Телль рассеянно поглядел на левое плечо. Сумки не было. Отодвинув Телля, капитан вбежал в автобус. Сумка лежала на одном из сидений последнего ряда — там, где ее и забыл Телль. Вытащив из сумки конверт, комбат недоверчиво поглядел на бойца.

— В порядке? — спросил капитан и, не нуждаясь в ответе, продолжил: — Отправляйся отдохнуть, вечером выступаем. Сейчас у меня каждый боец на счету. Все письма, отпуска — потом.

Крепко держа конверт, комбат побежал по своим делам, а Телль остался стоять у автобуса. Куда идти, что делать — он не понимал. Он вообще не понимал, как теперь жить.

Водитель, открыв переднюю дверь, грыз на ступеньках семечки.

— Весь город из-за вас бежит, — выговаривал он Теллю. — Стой тут ваши армейские — те не пошли б сюда прорываться… Сейчас вот третий рейс буду делать. Потом еще два.

У автобуса с вещами, кто что мог унести, собирались люди.

— Не, с козой не возьму, — стряхнув со штанов шелуху от семечек, по-хозяйски заявил пожилой женщине водитель. — Ты б еще корову привела!

— Нет у меня коровы, — оправдывалась женщина. — Никого нет, только коза. Не могу я ее оставить.

— Тогда с ней и оставайся.

Телль пожалел, что у него не оказалось денег. Будь в кармане хотя бы четверть зарплаты с фабрики — водитель и козу бы взял в автобус, и даже корове нашел бы место.

Где-то совсем неподалеку грохнул выстрел. Разрезав коротким свистом неторопливое людское ожидание, за автобусом бахнула мина. Он качнулся, брызнув стеклами. Телль и некоторые из собиравшихся уехать людей легли на землю, остальные бросились врассыпную. Смирно стоявшая у пожилой женщины коза выдернула из руки хозяйки веревку и поскакала. Женщина побежала за ней.

— Птичка, вернись! — кричала она. — Птичка!

Раздался новый взрыв, уже дальше. Потом еще один, и все затихло. Поняв, что обстрел закончился, люди быстро стали заполнять автобус.

Приготовив автомат, Телль всматривался в сторону, откуда стреляли. Там могли быть только свои.

Набитый в спешке автобус уехал, открыв Теллю крохотное здание автостанции, часть которого взрывом вывернуло наизнанку.

На соседней улице, прямо посередине дороги, лежала отправившаяся искать козу женщина. Кто-то накрыл ей голову одеялом. Возле хозяйки, словно ожидая, что та уведет ее домой, стояла коза.

Стреляли действительно свои. Найдя оставленный военными миномет, бойцы батальона решили проверить, как он работает, чтобы потом не подвел в бою.

— Ну подумаешь, бабку убили! — пожимал плечами Макс третий. — На войне ж не без потерь.

Телль смотрел на него исподлобья. Жаль, что его напарник сейчас не вспомнил о своей матери.

— Доложите, что противник обстрелял наши позиции, — распорядился командир. — Погибла мирная жительница.

От ненависти к происходящему у Телля пылало в голове. Как же они так могут?..

Самое правильное сейчас — прекратить то, что здесь творится. Чтобы люди перестали стрелять, перестали убивать, мучить друг друга. Чтобы мирные жители вернулись в свои дома. Только вот те, кто может тут все прекратить, — они никогда этого не сделают. Ведь здесь нет ни их самих, ни тех, кто им дорог.

В силах Телля лишь перестать стрелять самому.

Уставший, разбитый он открыл дверь квартиры. Чужой ковер на полу, чужая чашка, чужой душ. А правильно если, то — Телль здесь чужой. В этой квартире, в этом городе, в этой стране.

Сложив аккуратно в рюкзак свои вещи, Телль поставил его в коридоре в угол. Рюкзак не должен мешать хозяевам, когда те вернутся. Они непременно вернутся. Фотографию с женой и сыном Телль положил сверху рюкзака, но, немного подумав, спрятал ее в нагрудный карман. Туда же он сунул свои документы.

Все приготовив, Телль посмотрел на часы. У него еще было немного времени. Он уселся на пол, прислонился головой к стене и закрыл глаза.

***

Позиция, которую для Телля с напарником выбрал командир, была очень хорошая. Когда к ним выйдут чужие солдаты, то окажутся как на ладони. Напарник, Макс третий, к середине ночи заснул, перегорев от нетерпения дождаться врага. Телль слышал его тихое, ровное дыхание.

Сам он все это время думал о Фине. Телль вспоминал их прощание на вокзале. Как Фина хотела, чтобы он спасся! Для нее это было важнее, чем, если Телль просто останется жив. Сейчас, пока не занялся рассвет, он еще может скрыться. Всего пара километров, полчаса отделяют его от другой жизни.

Получится не только спастись самому. Если Телль встретит чужих солдат, то и они не попадут в засаду, и у него в батальоне никто не погибнет, потому что не будет боя.

Война на том не закончится, но останутся в живых несколько десятков людей. Это больше, чем жизнь одного Телля.

Убедившись, что напарник крепко спит, Телль тихо поднялся. Когда начало светать, он был уже довольно далеко. Шел осторожно, то и дело оглядываясь назад. Никто его не преследовал.

Телль знал, что тропинка, по которой он шагал, оставалась единственной не заминированной дорогой на этом участке, и встреча с чужими солдатами неминуема. Нужно только заметить их раньше, чем они увидят его.

Дойдя до поля, Телль остановился. Вот здесь он и встретит их. Телль сел у края поля на упавшее высохшее дерево. Хотелось немного отдохнуть. Он снял ботинки. Ногам стало легко, свободно. Горевшая после быстрого шага голова остывала.

Фина бы обрадовалась, узнай она, что Телль сумел выбраться. Но, подумав об этом, он лишь с горечью покачал головой. Для него нет никакой разницы, где жить — ведь Фины рядом не будет. Телль беспомощно посмотрел на небо. Серое, безмолвное, равнодушное, оно такое же, как все вокруг.

С того конца поля показались чужие солдаты. Фигурки становились все больше и больше. Заметив Телля, солдаты залегли. Тогда он, встав с дерева, поднял вверх руки. Телль хотел крикнуть солдатам, но те были еще далеко и не могли его услышать. Держа в одной поднятой руке автомат, в другой — ботинки, Телль медленно направился к ним.

— Вас засада ждет, — оставив по пути автомат на серой колючей траве, Телль подошел настолько, что кричать уже не было необходимости.

Солдаты молча смотрели на него через прицелы. Наконец один из них поднялся. Не отрываясь от Телля, он вытащил из гранаты чеку, положил ее в карман и, сжав гранату в ладони, пошел ему навстречу.

Приняв взгляд солдата, Телль не отводил глаз, пока тот приближался. Как бы его ни тянуло посмотреть на гранату, Телль понимал, что этого делать нельзя. Солдат остановился в нескольких шагах от Телля. Ничего не говоря, он все так же упрямо, уверенно глядел на него.

— Там, впереди, вас ждут. Не нужно вам идти туда, — повторил Телль.

Было очень важно, чтобы ему поверили. И для этого пришлось глубоко-глубоко спрятать чувство вины, рвущееся наружу.

Но солдату оказалось мало сказанных Теллем слов. Он даже не шелохнулся.

Они так и стояли, безмолвно глядя друга на друга, пока Телль не понял, что хотел, что ждал вышедший к нему солдат. Ждал именно от него, Телля. Которому оставалось только уйти.

И Телль, повернувшись, быстро пошел обратно. По пути, сбавив шаг, он достал из нагрудного кармана фотографию с Финой и Ханнесом. Телль провел по снимку рукой, словно погладив родных, дорогих ему людей, а после переложил фото в боковой карман куртки. Наверное, Фина простила бы его.

Дойдя до своего автомата, Телль отпустил болтавшиеся под рукой ботинки. Больше они ему были не нужны.

Проводив Телля взглядом в спину, солдат поставил чеку гранаты на место и пошел к своим. Они уже вернулись к лесу, когда сзади раздался выстрел. Оглянувшись, солдаты увидели, как пришедший предупредить их человек повис грудью на дуле автомата и вместе с ним повалился на землю.

Эпилог

Телля нашли через несколько дней, когда его батальон начал продвигаться вперед. Он был разут, рядом лежал автомат, валялись ботинки. В рапорте командир написал, что Телль погиб при столкновении с врагом, отправившись в разведку.

Из штаба командованию операцией сообщили о добровольце, который в одиночку принял бой с превосходящими силами прорывавшегося к городу противника, отстреливался до последнего патрона и был убит, отказавшись сдаться.

После того, как командующий операцией рассказал привезенным репортерам Нацвещания про героическую гибель бойца добровольческого батальона, о Телле узнала вся страна. Его посмертно представили к награде, которую, как говорило Нацвещание, получат жена и сын героя.

На Нацводе едва началась смена, когда начальник цеха вызвал к себе мастера. Он положил перед ним на стол газету с портретом Телля на первой полосе.

— Ты видел? — показал начцеха на фотографию.

Взяв газету, мастер поднял на начальника удивленные глаза.

— Так это же…

— Да! Я вспоминал и не мог вспомнить, какой у него номер. Надо поднять личное дело. Устроим уголок памяти на его рабочем месте. Из горуправы нам пришло предложение сделать табличку на стене фабрики, что он здесь трудился в такие-то годы. Займись этим.

Мастер кивнул и пошел в цех показывать газету.

— Кто б мог подумать! — удивленно бросил он, вглядываясь в портрет.

Без сомнения, это был их Тридцатый.

Content

Алексей Валерьевич Андреев
Последний сын

Заключение

Старик

Дома

Дети

Ханнес

Черный рынок

Учитель

Прощение

Борьба с горой

Письмо

Войнушка

Фамилия

Братья

Обман

Парк

Книги

День рождения

Выход

Разговор

Травма

Билеты

Дорога

Море

Лодка

Хозяйка

Возвращение

Встреча

Детский мир

Мороженое

Проверка

План

Кафе

Воскресник

Тот день

Сын

После

Переезд

Девочка и соседи

Чистка

Выборы

Предатели

Доброволец

Прощание

Одна

Вокзал

Папаша

Городок

Конец

Эпилог