Бидиша

ВЕНЕЦИЯ

ПОД КОЖЕЙ ГОРОДА ЛЮБВИ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

По дороге в Венецию из аэропорта Тревизо вижу из окна автобуса массивные белоснежные дома со ставнями, аллеи, которые кажутся очень длинными, ворота, увенчанные пиками. Кругом сушь и солнце. На перекрестке замечаю молодого человека на велосипеде. Этот темноволосый ангел — настоящий пришелец с Планеты Шик: облегающие темно-коричневые брюки, пиджак чуть светлее и тоже по фигуре, оливковая рубашка, застегнутая доверху, темно-серый жилет и кожаная сумка. Успеваю разглядеть красивое узкое лицо и шапку темных волнистых волос — он словно сошел с рекламы сигар.

Я впервые в Венеции, остановиться собираюсь в палаццо, принадлежащем семье Стефании, моей лучшей подруги.

Автобус останавливается на автовокзале Пьяццале Рома, и я окунаюсь в майскую жару. Солнце кажется маслянистым, оно сочится, словно патока. Я пока мало что замечаю, кроме удушливого смрада выхлопных газов, невероятного количества автобусов да сияющего над ними солнца. Это западная часть Венеции, рядом громадная спиральная автостоянка в Трончетто, за ней — автострада, отсюда идет единственная дорога на материк. Я направляюсь к зеленому навесу — там мы уговорились встретиться с подругой Стефании Джиневрой (сама Стефания сегодня в Риме по делам). Впереди — пожилые супруги, каждому лет под семьдесят, похожие на черепах. Оба закутаны в блестящие шоколадно-коричневые меха (наденем свои деньги, невзирая на погоду!), оба в лайковых перчатках и темных очках. Они демонстративно не желают посторониться, когда я пытаюсь обогнуть их со своей тяжелой, длинной, как колбаса, спортивной сумкой. Держась за руки, они замерли, словно карточные дама и король, перегораживая мне проход.

Наконец мы с Джиневрой опознаем друг друга. Она устремляется ко мне, сочувственно расспрашивает, как прошел полет, и попутно интересуется, не желаю ли я чего-нибудь. Джиневра очень симпатичная, тоненькая и высокая, у нее длинные волосы цвета жженого сахара, густая челка, очки в черепаховой оправе, большие кисти рук и бледная сухая кожа. Восхищаюсь ее элегантностью: одежда идеально подобрана по цвету и очень ей идет — бежевые вельветовые брюки, приталенный кожаный жакет под цвет волос, зеленый шелковый шарфик. Я отдаю Джиневре свой рюкзак, а сумку-колбасу несу сама. Все это нам предстоит отвезти в квартиру Стефании в Каннареджио, на севере города.

— Здесь не так красиво, — с сожалением замечает Джиневра по-английски тихим, нежным голосом. У нее хорошее произношение и верные интонации, но некоторые фразы она выстраивает неправильно.

— Очень красиво, — лаконично отвечаю я. — Рассветы удивительные. Хотя, наверное, это звучит как штамп.

— Но я не вижу тебя… э-э… так восхищенной…

— Нет, я и правда восхищена. Просто поверить не могу, что я наконец-то здесь.

— Этот район очень туристический, — пренебрежительно бросает Джиневра. — Все цены в четыре раза выше, чем для венецианцев. Даже для остальные итальянские туристы. Когда я покупаю, надо следить, чтобы продавцы слышать мой венецианский акцент. Тогда они делают вид, что окажут тебе особую услугу, и ты не должна никому сказать про скидку… Мы можем ехать на вапоретто — водном автобусе, — а можем сделать прогулку, что ты предпочтешь?

— Давай пройдемся пешком. Я не устала.

Что вокруг меня? Множество молодых людей (ни одного прыщавого!), большие плоские здания из камня, узкие улочки, легкие пологие мосты, мрамор, плиты мостовой, колыхание сверкающей воды и повсюду сладковато-соленый запах.

— Давай свернем право… направо. Все это очень венецианское, — произносит Джиневра, пока мы идем. Она ведет меня прочь от большого белого моста, на котором толпится народ. — В Венеции нужно знать второстепенные улицы, улицы с изнанки, иначе… тут слишком много людей.

Мы сворачиваем и попадаем в темноватый узкий проулок, а через него — на маленькую безлюдную площадь, со всех сторон окруженную тихими коричневыми домами. Пересекаем ее и продолжаем путь по другому проходу.

— Стефания живет в одном из самых красивых дворцов в Венеции, на Канале Гранде, — говорит Джиневра. — Ниже этажом живут ее родители, а рядом брат ее матери — ее дядя.

— Мне нравится такая система — жить большой семьей.

— Да, в такой ситуации, если захочешь, можешь побыть в уединении, а если нет, будешь иметь компанию.

Родителей Стефании зовут Лукреция Риттер и Грегорио Бароне. Я встречалась с ними в Лондоне раза два, оба чрезвычайно элегантны. Лукреция — профессор-политолог (сейчас она на конференции в Турине), Грегорио преподает историю медицины.

Разговаривая, мы добираемся до маленькой прохладной площади, которую обрамляют дома строгого серого цвета, в тон каменным плитам под ногами. Парадные двери забраны решетками, латунные звонки и латунные таблички с выгравированными на них фамилиями — видно, семьи живут здесь подолгу. Джиневра пропускает меня вперед, мы входим и делаем короткую передышку перед восхождением по мраморной лестнице. Нижний этаж, расположенный на уровне воды в канале (ее присутствие ощущается, вода поблескивает за стеклянными дверями по другую сторону вестибюля), не освещен, в нем что-то вроде кладовки.

Вестибюль слепит белизной, мраморные ступени высоки и круты. Минуем две белые двери, которые открываются с трудом — так они тяжелы, и поднимаемся выше, на просторную площадку с застекленной крышей. Отпираем дубовые двери, они вдвое выше и шире обычных, и я вижу жилище Стефании: огромное, просторное, по всем стенам окна со ставнями, терракотовые полы, тут и там дорогая мебель, но ее немного — все массивное, основательное, отменное.

— А Стефания-то богачка… — Я ошеломлена и говорю напрямик.

— Она скромная женщина, — с улыбкой отвечает Джиневра. — Видела бы ты мебель, которая у них в… хранилище… Верхней комнате? На чердаке. Каждый предмет старинный.

— Сколько же стоит купить здесь приличное жилье? — спрашиваю я, озираясь.

— Самое малое — около четырехсот тысяч евро, а потом ты еще платишь, чтобы делать реставрацию. Венеция — один из самых дорогих городов в Италии. Реставрация стоит дорого, потому что можно приглашать только венецианцев, которые понимают эти здания.

Джиневра проводит меня в гостиную, здесь уже другая обстановка — белая кушетка, маленький письменный стол, уродливое красное кресло и полки, забитые книгами по философии и теории кино.

— Теперь я покажу самый красивый… взгляд… вид… — говорит Джиневра.

— Вид?

— Да, самый красивый вид. Сейчас мы открываем… откроем ставни…

Так мы и поступаем, и я, вдруг обессилев, буквально выпадаю из окна. Вот он, Канал Гранде, Большой канал, таким он впервые открывается передо мной: плавная дуга, подсвеченная серебристо-голубоватым млечным светом, проникающим сквозь мерцающую дымчато-синюю воду, с ломтиками бледно-розовых, темно-желтых и палевых дворцов на той стороне, с украшенной статуями церковью Сан-Эустакио — на головах у святых сидят чайки.

— Отец Стефании велел мне заказать места в ресторане на вечер для нас троих. Или ты хочешь отдохнуть? — спрашивает Джиневра.

— Нет, я с радостью поужинаю — как раз этого-то мне и хочется. Только… Мне неловко, что тебе приходится со мной возиться. Может, я отрываю тебя от дел?

— Нет, нет. Пожалуйста. Никакого труда. И, знаешь, я только что окончила университет…

— Поздравляю!

— Спасибо. Так что сейчас я свободна.

Стоило Джиневре расслабиться, и ее английский стал почти безупречным. Вечер только начинается, и мы решаем немного прогуляться перед ужином. Наш маршрут все время меняется — то мы идем по шумным улицам, где полно магазинов и кафе, то вдруг сворачиваем в проулки, где у меня застревают плечи. Начинаю замечать первые различия: вот венецианцы, они скользят бесшумно, с почти неуловимым презрением во взглядах; вот туристы, они неловкие, натыкаются на все, робко извиняются, сжимая мятые карты, от них исходит запах беспокойства и тревоги. Особенно бросается в глаза напряженность англичан. Американцы другие — они кажутся громадными (либо оплыли от жира, либо занимаются спортом), держатся они более уверенно.

Меня приводит в легкий ступор обилие красоты вокруг. Куда ни повернись, везде что-нибудь завораживающее — изящный завиток перил, мраморный свиток над дверным проемом, очертания букв на табличках с именами. Даже разводы плесени на осклизлых камнях вокруг колодцев кажутся прекрасными.

— Осторожно, тут собачье дерьмо! — вдруг вскрикивает Джиневра, хватает меня за ворот и показывает на измазанный булыжник. — В Венеции это повсюду. Нужно убирать за собакой, но некоторые старые люди этого не делают. А в Венеции много старых людей. И у всех собаки.

— А у тебя собака есть?

Она мотает головой:

— Я несколько лет наблюдаю за собакой Стефании. Неро… Ты с ним познакомишься. Но мне не нравится, когда они… наводят туалет.

— Когда они лижут себе яйца? — говорю я прямо. — И мне это не нравится. Наверное, надо научиться игнорировать это…

Поднимаемся на знаменитый мост Риальто, возвышающийся над лавчонками. Магазинчики есть и на самом мосту — крохотные ниши, до отказа набитые товаром, точно сундуки с кладами. Тут продаются часы, украшения, кашемир, кожа. Народ теснится у перил, в изумлении заглядывает вниз. В центре города, рядом с Большим каналом, все кажется сотканным из прозрачного воздуха и воды, сияющей не хуже драгоценных камней, и всё вокруг нас — деньги.

Идем на рыбный рынок, pescheria, в самую старую часть города: мокрые тени, резкие запахи, к которым привыкаешь на удивление быстро, стоячая вода шлюзов и везде колонны — белые и серые.

— Это древнее сердце Венеции, — говорит Джиневра. — Вот это здание, — показывает она, — самое первое, которое здесь появилось. Его так и называют — Номер один. У каждого из старых венецианских дворцов есть имена, по именам они и известны.

— Тебе бы надо писать историю Венеции, Джиневра.

— Нет, я не могу, — возражает она, — писать надо быстро, а я все делаю долго. Я восемь лет училась на бакалавра. В Италии такая система — ты можешь сам выбирать, когда сдавать экзамены. Наверное, поэтому мы самые старые студенты в Европе. У меня еще никогда не было работы.

— Но ты училась! И потом, двадцать шесть — ты совсем молодая.

— Может, ты и права. Нельзя быть слишком молодой, чтобы искать работу.

— А ты какое отделение заканчивала?

— Европейские языки, — говорит она с видом, означающим «да только что от них пользы?».

— Вот это да! Так ты лингвист, лучше и придумать нельзя — ведь это самые необходимые познания. Ты прекрасно говоришь по-английски… Да нет… ты же… ну перестань… — обрываю я ее протесты, — ты знаешь все трудные формы, а пользоваться можно самыми простыми.

— Когда я встречаю… встречала… тебя на вокзале, я не смогла вспомнить слово… обратное холодному.

— Это называется «антоним». Горячий. Все-таки удивительная вещь — человеческий мозг! Подсказывает «собачье дерьмо», но тормозит, когда надо сказать «холодный»! Какую работу ты бы хотела для себя?

— Ну, я люблю книги, — произносит Джиневра с неожиданным воодушевлением. — Но здесь нет… домов…

— Издательских домов, издательств? — подсказываю я.

— Да. В Италии, конечно, есть, но не в Венеции. Здесь нет бизнеса, как этот. Только магазины. Все остальное сюда привозят.

— Так уезжай. Ты же можешь перебраться в Рим или Милан. Или в Париж, или в Лондон.

— Это слишком далеко, и есть сложности с деньгами. А я нерешительна… Не думаю, что у меня найдутся силы сделать хорошую карьеру, я все время взвешиваю и… теряю работу?

— Ты хочешь сказать — упускаешь возможности?

— Да, я слишком медлительная. Я упускаю возможности.

К этому времени уже начинает темнеть, на город опускается мягкая синева. Улицы опустели. Мы снова проходим по мосту Риальто; он подсвечен так, что у меня создается впечатление, будто камни возникают из ниоткуда и парят между берегами.

— Ты заметила, как мало людей? — говорит Джиневра. — Многие приезжают в Венецию работать, но живут не в городе. Поэтому те, кого мы видим сейчас, — Джиневра кивает на группу прохожих, — это настоящие венецианцы.

— А другие — где они живут?

— В Местре. О, ты обязательно должна посетить это место. Везде машины, супермаркеты, цемент, бетон… — произносит она с иронией.

Джиневра, Грегорио (отец Стефании) и я ужинаем в «La zucca» («Тыква») — уютном ресторанчике, сверху донизу обшитом дранкой, словно хижина в горах. Стены покрыты картинами, написанными маслом, фотографиями, рисунками и старинными акварелями, изображающими тыквы.

Грегорио радостно приветствует меня. Он маленький, квадратный, очень подвижный и всегда в прекрасном настроении. У него хриплый голос, ярко-голубые, как у Стефании, глаза, лысая голова и внимательное лицо гнома, украшенное выразительными кустистыми бровями. По-английски он говорит превосходно.

Мы рассаживаемся, делаем заказ. Разговор заходит о дипломной работе Джиневры, которая была удостоена награды гуманитарного отделения венецианского университета Ка-Фоскари. Джиневра написала критическую работу о малоизвестном французском беллетристе.

— Из-под его пера вышли четыре книги о путешествиях по Италии. Жаль, их мало кто читал, а они очень интересны, потому что представляют свежую по тем временам струю в литературе о путешествиях. Это одновременно и романтическое Большое путешествие[1] молодого человека, и отражение всех новшеств девятнадцатого века, связанных с восходом капитализма.

— Тебе нужно опубликовать эту работу, — тут же говорю я, и Грегорио кивает.

— Возможно… Мой руководитель был в восторге. Он сказал, чтобы я отправила ее в Центр изучения культуры.

— Нет, нет. Ты должна на этом заработать, — говорю я.

— Но это академическая работа. Там много ссылок на другие книги. Я могу опубликовать реферат… — отвечает Джиневра с сомнением.

— Который во всем мире прочтут не больше трех человек, — строго говорит Грегорио, взмахивая рукой, словно желая продолжить: не пори чепухи, дурочка.

— Ты можешь расшифровать все ссылки, — обращаюсь я к Джиневре, — и сделать текст более понятным и доступным. Назови его «Вино и женщины в Италии».

Грегорио громко смеется и хлопает меня по спине, повторяя:

— Так! Так! «Вино и женщины в Италии»!

Поглотив потрясающий воздушный флан (пирог с начинкой из тыквы, фирменное блюдо ресторана), кроличью ножку и тирамису, я чувствую, как меня переполняют добрые чувства к Венеции. Мы ожидаем счет, по которому платит Грегорио. Ах, как приятно ужинать с родителями друзей!

Официантка немного медлительна, и мы о ней судачим.

— Если не нравится работать официанткой, так и не нужно ей становиться. Врач тебе не прописывал эту работу, — тихо говорит мне Джиневра, и я хихикаю как раз в тот момент, когда бедняжка поднимает голову, — она, конечно, сразу понимает, о чем у нас шла речь.

После ужина мы неспешно идем по прохладному темному городу. Кругом камень, черный и твердый, и всюду эхо. Грегорио расположен поболтать, он то и дело подбрасывает мне исторические фактики на один укус, горделиво приговаривая:

— А! Вот еще интересная площадь. Здесь заметно и арабское влияние, и влияние Флоренции эпохи Возрождения, ну и венецианское, конечно. Прекрасная Венеция!

По ходу замечаю, что почти все, с кем мы встречаемся, рассматривают нас не вскользь, а открыто и пристально, будто мы пудели-призеры на выставке собак.

На пути к дому Стефании минуем несколько шикарных магазинов одежды. Меня поражает элегантность вещей, выставленных в витринах, изысканность и лаконизм кроя, со вкусом уложенные складки, тонко подобранные цвета, мягкие блики кожи, если это магазин кожаных изделий.

— Новые магазины растут здесь как грибы, — обращается ко мне Джиневра, идущая рядом. — Но, по-моему, все как-то слишком безупречно… Немного буржуазно.

— А кто же мы такие, если не буржуа? — сухо осведомляюсь я.

— Однако при этом совсем не обязательно одеваться так, будто ты вдова парижского богача.

Я хихикаю, и мы неторопливо двигаемся дальше. Добравшись до серой, пахнущей металлом площади, прощаемся с Джиневрой. Она живет в пятнадцати минутах ходьбы отсюда, в другой части Венеции, по ту сторону Большого канала.

Грегорио отпирает лязгающую металлическую дверь и сопровождает меня вверх по мраморной лестнице, намереваясь показать, где живут они с Лукрецией.

Пришлось придержать челюсть, чтобы не отвалилась, когда передо мной открылся этот необозримый белый простор с мраморными полами, до блеска начищенными канделябрами, вереницей громадных ваз — черно-оранжевых и темно-синих, — модернистской лампой, напоминающей брызги расплавленного металла, пятиметровым стеклянным столом, резными скамьями, похожими на церковные, со старинным сундуком, потускневшим зеркалом в золоченой раме, с проемами, ведущими в примыкающие комнаты, и, наконец, с высокими дверями в конце, через которые приглушенно просвечивали белоснежные стены балкона.

— Пойдем, пойдем, покажу тебе кое-что, — приговаривает Грегорио, распахивая балконные двери.

Мы выходим и оказываемся прямо над Большим каналом: чернильная вода с неоново-белыми бликами света, низкий серпик месяца. Тишина, поскрипывание…

Желаем друг другу спокойной ночи, и я отправляюсь в квартиру Стефании, где внезапный приступ энергии заставляет меня распаковать и аккуратно разложить все вещи. Потом принимаю душ и ложусь. Вся комната в бледном лунном свете. Никаких звуков, только плеск воды. То, что надо для сна.

Моя любимая подруга Стефания вернулась из Рима рано утром следующего дня, и к тому времени, когда я продрала глаза, она уже готовила на кухне кофе. Мы со Стефанией познакомились в 2001 году в Лондоне, вместе учились там в магистратуре. В первый же день, когда я возилась у буфетной стойки во время вечеринки-знакомства, ко мне подошла симпатичная коренастая девушка и заговорила. После защиты наших работ она вернулась в Италию и начала снимать кино.

С гривой светлых волос ниже пояса, румяными круглыми щечками, вздернутым носом, золотистой кожей и глазами цвета бирюзы, она страшно напоминает львенка из мультика. Мы завтракаем, болтаем и глазеем в окно на бесконечные ряды черепичных крыш. Утреннее солнце льет веселый желто-розовый свет.

В последующие десять дней у нас вырабатывается целый ритуал: сначала мы пьем кофе в пастичериях (кафе-кондитерских), наблюдая, как местные жители — высокие, холеные, стройные и изысканные — выбирают лакомства из десятков выставленных в витрине. Пирожные тут крохотные, на один зуб. После этого мы встречаемся с Джиневрой и проводим день вместе — бродим, осматривая город. Кончается день аперитивом в остерии (маленький ресторанчик, что-то вроде трактира). По утрам меня будит плеск воды, звуки, доносящиеся с проплывающих мимо лодок, крики гондольеров и особый перламутровый свет. Джиневра, Стефания и ее родители говорят со мной в основном по-английски, прочие разговоры ведутся на итальянском.

Я отмечаю, что у венецианцев существует особый стиль, выдержанность, уравновешенность. Когда мы втроем держимся вместе, все, к кому бы мы ни обратились, отвечают деловито, четко, с неизменной галантностью. Есть и делать покупки здесь полагается легко, как бы мимоходом, не проявляя жадности; разговор выразительный и живой, но без грубости; вульгарность не приветствуется, а сдержанности отдадут должное. Кофе принято пить в течение дня, хорошее вино — вечером. И непременно следует хорошо одеваться, если не хотите подвергнуться остракизму.

У нас появилось свое кафе, «Caffè Rosso» на Кампо Санта-Маргерита, и свой ресторанчик, куда мы заходим поесть или пропустить по стаканчику, — «La Cantina» на Страда Нова. Мой итальянский вполне позволяет самостоятельно заказать чашечку кофе, и я понимаю примерно половину того, что слышу вокруг, но, если вдруг кто-нибудь обращается прямо ко мне, я цепенею.

В первые несколько дней все в Венеции мне кажется похожим: и мосты, и улицы, и солнечные пыльные площади, и магазины, торгующие товарами, в основном предназначенными для ублажения тела и женской души, — если это не одежда и не обувь, так сумки, шарфики, броши, белье и перчатки. Диккенс описывал Венецию завитой, извилистой, скрученной, как пружина. Неправда. На самом деле ее всю нарезали на кусочки и уложили стопками, а сверху присыпали черепичными крышами. На карте это выглядит как мягкий завиток, как тающие в море инь и ян, но стоит оказаться на тесных улицах, зажатой среди домов, и продвигаться куда-то, сворачивая наугад то влево, то вправо, чувствуешь себя мышью в ящике со старыми книгами. Здания начинают казаться все выше, монументальнее и темнее, потом они становятся плоскими и неотличимыми. Чтобы отдохнуть от этого ощущения, между двумя посещениями музеев я обычно отсиживаюсь на скамейке где-нибудь на берегу моря или на набережной Большого канала. Отмечаю оттенки: вода может звучать как смех, как звон ключей или цепи, как эхо, даже как выстрел. Иногда я не могу различить, что слышу: колокола ли это, моторы или голоса, дети или птицы, шорох волн или шорох шин, — звуки отражаются и меняются. Гудение лодочного мотора — это монотонная басовая нота глубоко в воде, а вот какой-то звук, как будто стул протащили по полу.

Однажды утром Стефания и Джиневра ведут меня в Сан-Поло. Это в центре Венеции, по другую сторону от моста Риальто (мне представляется, что это как бы другая половинка бисквита), где улицы еще у́же, с множеством церквей, извилистые, промозглые и таинственные. Прилавки на рынке за мостом пестрят дешевой одеждой, просторными футболками с надписью «Венеция», импортными кожаными кошельками, а прилавки с фруктами дразнят изнемогающих туристов сочными ломтями арбузов, коробочками клубники и половинками кокосовых орехов. Мы видим группу детей с родителями, идущих из школы, — и вот что бросается в глаза: семейная жизнь здесь на виду, к ней относятся с уважением, и это отражается на детях — шумливых, бойких, располагающих к себе. Правда, на сей раз все не так гладко: девчушка лет шести бросается прочь от группы, рыдая и всхлипывая. На ходу она сквозь слезы что-то кричит матери, которая следует за ней со смущенной, усталой улыбкой.

Стеф с усмешкой переводит мне:

— Она говорит: почему ты всегда так внимательна к гостям и никогда — ко мне?

Тесные улочки выводят нас к мастерской, закопченной и тесной. Здесь делают из кожи необыкновенную обувь, она громоздится в витрине, напоминая изысканные пирожные. Вот незатейливые золотистые башмачки в стиле восемнадцатого века, вот длинные клоунские туфли с помпонами на пятках, а вот жеманные викторианские сапожки с пуговицами на боку, все в розовых и черных брызгах. В глубине мастерской молодая женщина с вьющимися темными волосами обрабатывает пунцовый лоскут кожи: прострачивает его на швейной машинке из чугуна. Со спокойного лица не сходит легкая улыбка.

— Все это она делает сама, — говорит Джиневра, когда мы входим. — О ней рассказывают историю… Якобы, когда она была совсем юной, однажды она проснулась и сказала: «Мне нужно делать туфли… Я буду делать туфли». Она пришла в эту мастерскую и обратилась к мастеру: «Вот я. Я хочу учиться». А он, представляешь, ответил: «О, ты еще слишком мала, девочка. Уходи и подумай получше, ты ведь можешь заняться чем-то другим, например, выйди замуж, а это дело не для тебя…» Тогда она поступила на знаменитые курсы, где учат делать обувь, — лучшие курсы в Италии. И через три года снова пришла сюда, постучала в дверь и сказала мастеру: «Я научилась. Теперь ты учи меня». Она не уходила, пока он не взял ее к себе. А теперь дело принадлежит ей.

История меня задевает, но я не произношу вслух того, о чем подумала: если бы в эту дверь постучал семнадцатилетний парнишка, вдохновленный мечтой и полный энергии, мастер, пожалуй, вцепился бы в него, тряс бы его восторженно за плечи, нахваливал бы за такое решение, познакомил бы со своим отцом, дядей и всеми братьями и тут же усадил за работу без всяких трехлетних курсов.

Мы отправляемся на Кампо Санта-Маргерита, самую оживленную площадь Венеции с множеством кафе и баров. Кого только не встретишь в этой толчее: туристы, респектабельные семьи, старики и дети-сорванцы, торговцы и подсобные рабочие, толкающие перед собой грохочущие деревянные тележки с мусором. В одной лавчонке, «Pizza al Volo» («Пицца в полете»), продают пиццу на вынос, в другой предлагают табак, открытки и марки, в третьей — всякую дешевую всячину от старых школьных учебников до штепсельных вилок и носков.

В центре обнаруживаются древние и очень сухие деревья. Чайки злобно атакуют рыбные палатки, в дневное время обычно закрытые. Мимо с озабоченным видом проходит священник лет пятидесяти.

— Я вот все думаю, а так ли необходимо священникам надевать свои облачения, когда они выходят в город, — говорю я Джиневре. — Может, они это делают просто, чтобы…

— Привлечь внимание женщин?

— Ха! Да нет! Я хотела сказать, чтобы получить бесплатный кофе или что-то в этом роде.

— Я ходила в католическую школу, священники там все были старые и — фу! — морщится она. Стеф хмуро кивает в знак согласия. — Они всегда говорили: «В чем ты хочешь сознаться? Не бойся, подойди и шепни мне на ушко, расскажи мне все». А я всегда спрашивала: «А почему бы нам не пойти в эту маленькую комнатку?..»

— Исповедальню, — подсказываю я.

— Да. А почему бы нам не пойти в исповедальню? Но они всегда отвечали: «Нет, все о’кей, просто скажи все быстро, исповедальня нам ни к чему».

— Подойди и сядь ко мне на колени…

— Вот-вот. Хоть они и священники, но все равно… мужчины.

Я с пониманием киваю. Всевозможные священники, монахи-бенедиктинцы (черные рясы) и монахи-францисканцы (коричневые рясы), которых я тут встречала, на вид не блещут добродетелью и любовью, а также, сказать по правде, здоровьем и энергией. У них какая-то странная походка вприпрыжку, разве что не переходящая в бег, словно они хотят скрыться не то от судебного пристава, не то от знакомого, которому задолжали.

Венеция — еще и пристанище разнообразных чудаков. Вот вечно пьяный краснорожий моряк лет пятидесяти, говорит на диалекте и продает всякое барахло прямо с борта лодки, стоящей на якоре в одном из каналов неподалеку от музея Пегги Гуггенхейм. Одна нога в лодке, другая — на каменном бортике, он демонстрирует рамки для фото с облезлой позолотой и ржавые перочинные ножи, глаза у него слезятся от солнца. А этот парень — владелец антикварной лавки, что напротив пиццерии «Arco». Ему на вид лет тридцать пять, под два метра ростом, худющий, бледный. На нем винно-красный бархатный пиджак, зеленые бархатные брюки, струящийся белый шарф, черный жилет — тоже из бархата — и белая батистовая сорочка, но все это великолепие висит на его фигуре, будто с чужого плеча. Удлиненное, удивительно застенчивое мягкое лицо. Волосы убраны в хвост по-женски, на глаза спадает челка. Он и сам похож на экспонат лавки древностей. Парень восседает на насесте в глубине своего магазинчика, вертит в длинных пальцах кулон слоновой кости и упражняется в английском, который в его устах звучит не без изящества:

— Если эта вещица вам не нравится, я сумел бы подобрать для вас что-то более подходящее.

— Странный он какой-то, — замечаю я, когда мы выходим из магазина.

— Так он же ненормальный, — мрачно отвечает Стефания. — Он один раз вечером подошел ко мне в баре, попытался со мной заговорить и сказал — представь, он это считает нормальным: «О, меня влекут ваши глаза, они гипнотизируют, зовут меня…» И это притом, что он явно голубой. И одевается всегда, как Оскар Уайльд, иногда с цветком…

Она щелкает пальцами, подбирая нужное слово.

— На лацкане? — пытаюсь я догадаться.

— Нет, с подсолнухом на длинной…

— На длинном стебле?

— Вот-вот. В руке.

Мы пересекаем небольшой канал, идем от Кампо Санта-Маргерита к Кампо Сан-Барнаба, а оттуда — к Академии изящных искусств мимо книжных лавок Толетта: романы, роскошно изданные книги по искусству, дизайну и архитектуре, и все это великолепие лежит в витринах небрежными стопками. А внутри? Магазинчики абсолютно пусты, ни единого покупателя. Кстати, я вообще почти не вижу в Венеции, чтобы люди читали. Что-то в этом городе словно оттягивает, отвлекает человека от какой бы то ни было умственной деятельности. Как будто есть что-то неправильное в том, чтобы отгородиться от него и уткнуться в книгу.

— Чувствую себя посрамленной, — говорю я Джиневре, когда мы заглядываем в книжный. — Смотри, сколько из этих книг переводные. И сколько стараний приложено, чтобы они красиво выглядели. В Англии у нас такого нет. Очень мало кого из иностранных авторов читают в переводах.

Джиневра кивает и испускает тяжкий вздох закоренелого книжного червя.

Прежде чем выйти на улицу, я обращаю внимание на удручающую деталь. В разделе итальянской литературы выставлены книги по меньшей мере сорока названий. Но среди авторов ни одной женщины. А еще утром, читая газету, я заметила: нет ни одной статьи журналиста-женщины, женских имен нет в списке штатных сотрудников, больше того — женщины не упомянуты ни в одной заметке. На всех фотографиях в газете — улыбающиеся мужчины в строгих костюмах в окружении других улыбающихся мужчин. Вспоминаю галантность, которую наблюдала здесь все последние дни, и задаюсь вопросом: может, подчеркнуто вежливое отношение к женщине — это своего рода компенсация за изоляцию в общественных делах?

Чтобы попасть из Сан-Поло к знаменитому, но, честно говоря, не вызывающему доверия мосту Академии (представьте себе мост из спичек, только из очень больших спичек), приходится совершить серию крутых поворотов и пересечь несколько каналов. Идем по узкой аллейке мимо череды магазинчиков и палаток, торгующих попсой от изобразительного искусства, и выскакиваем к основанию моста. Справа от нас Академия изящных искусств, слева — ряд непомерно дорогих кафе. Места для туристов можно опознать по кричаще-пестрым навесам, ненатурально вышколенному персоналу, напечатанным в типографии меню, а еще по тому, что на столах заранее расставлены мисочки с чипсами. Ну и, конечно, фантастические цены, фантастические настолько, что могут перейти в разряд анекдота.

Стеф, Джиневра и я поднимаемся на мост, на самый его верх. Небо и вода одного цвета — в серебристых крапинах, как старинное зеркало, цвет мягкий и приятный для глаз. Я смотрю, как плещет вода о берега Большого канала, и ощущаю, как она болезненно завораживает меня.

Я успела перезнакомиться с массой друзей и приятелей Стефании, все они как на подбор личности творческие, жизнерадостные, деятельные, открытые, подобно самой Стеф, и все весьма дружелюбно относятся ко мне. Однако заводить новые дружбы не так-то просто. Все тормозит Стеф, которая то и дело пытается переводить для меня разговор. После всех ее титанических усилий чаще всего оказывается, что обсуждаемая тема мне нисколько не интересна.

— Нет, извини, я все-таки хочу перевести это для тебя на английский, — говорит моя подруга. — Бойфренд ее сестры жить, то есть живет, в Германии, и он собирается приехать через месяц. Они хотят поехать на машине во Флоренцию или в Тоскану, вот мы это и обсуждаем.

— Понятно! — киваю я и делаю заинтересованное лицо.

— Прости, — извиняющимся тоном обращается ко мне Стеф, переведя несколько скучнейших фрагментов разговора. — Теперь мне придется говорить по-итальянски, потому что я хочу рассказать смешную историю с игрой слов.

— Вперед! — говорю я. — Рассказывай самое интересное по-итальянски.

Стефания покупает мне «шприц», здешний популярный напиток; невзирая на мои протесты, она платит практически за все. «Шприц» — полупрозрачная жидкость оранжевого цвета — подается с оливкой, и, как объяснила мне подруга, его нужно пить ранним вечером.

— Нравится? — спрашивает она.

Все взгляды устремлены на меня. Мы сидим в баре на открытом воздухе, пока сгущаются сумерки.

— Ну, как сказать… — Я издаю дебильный смешок: — Прости, не могу тебя порадовать: боюсь, по вкусу это точь-в-точь английская микстура от кашля. Так что вкус мне нравится, но пить не хочется — напоминает аптеку.

Мы рассматриваем официанта, бледного узколицего мальчика с длинными темными волосами, темными глазами и плотно сомкнутыми губами, как на портретах Элизабет Пейтон. Сходимся во мнении, что парень хорош собой, только уж очень зажатый.

— Знаешь, а он русский, не итальянский мальчик, — говорит Стефания. — И он немного выделывается, тебе не кажется? К чему эти театральные представления всякий раз, когда мы заказываем кофе?

Она расспрашивает, что я успела понять о венецианцах. Замечаю, что лондонцы, на мой взгляд, все же демократичнее и вежливее; к тому же у нас больше уважают личное пространство других людей — хотя, может быть, и из страха, что в противном случае тебя убьют. Например, я наблюдала, как венецианская леди семидесяти с лишком лет, стоя посреди вапоретто, не уступила ни пяди (буквально) двум молодым китайцам, между которыми болталась чудовищных размеров сумка. Она застыла как памятник, расставив полные ноги в модельных кожаных лодочках, даже не думая посторониться. Глаза на ее обильно накрашенном, чтобы не сказать размалеванном, лице были бесстрастно прикованы к пейзажу за окном. Парни поглядывали на нее в изумлении, но ей это было как с гуся вода.

— Не забывай, у нас маленький городок, и у людей, которые здесь живут, соответствующий менталитет. Они не любят чужих, особенно туристов, — говорит Стефания.

— Но есть и хорошее: мне кажется, в вашем городе нет ничего некрасивого, — продолжаю я, — разве что граффити в новом квартале у побережья.

— А это в основном дело рук десятилетних ребят, вообразивших, что они в Нью-Йорке. Им немного обидно жить в таком месте, как Венеция… Счет принесли, — мрачнеет подруга, глядя на меня. — Давай начинай прения.

— Ради бога, Стеф, позволь мне заплатить.

— Нет. Ты у меня в гостях.

— Что ж с того? Ты слишком дорого платишь за то, что позволила мне вторгнуться в твое личное пространство на столько дней.

— Да тут и говорить не о чем, всего пять евро.

— Вот именно! Так и позволь мне их заплатить!

— Нет, нет, Бидиша, кроме шуток…

— Кроме шуток. Вот и я о том же… Ну ладно, хорошо. Я разрешаю тебе платить за все, но через десять лет… куплю тебе машину.

Мы с Джиневрой и Стефанией плетемся обратно, по направлению к дому Стеф. Ее родители пригласили меня отужинать. Я до сих пор еще не виделась с Лукрецией, мамой Стеф. От Сан-Поло мы идем через большой белый мост рядом с вокзалом и далее движемся по основному маршруту туристов, длинной улице Листа-ди-Спанья, до самого дома. Эта часть Венеции — подделка, дешевка для наивных и доверчивых: дрянные магазины, дорогущие кафе, пункты доступа к Интернету, гостиницы не лучшего пошиба… Здесь проходит единственная прямая дорога, ведущая от вокзала к мосту Риальто, поэтому по ней идут все. Можно не спешить, мы просто вовлечены в движение толпы, а впереди нас ожидают дом и ужин. Мысль об этом кажется приятной.

— Как хорошо без машины. Я нисколько по ней не скучаю, — говорю я.

— Знаешь, как называют вождение автомобиля в Риме? — спрашивает Стеф. — Визжи и езжай!

— А ты сейчас куда? — обращаюсь я к Джиневре.

— Провожу вас до дома, а потом пойду к себе, ужинать.

— Это значит, ты делаешь крюк — всю дорогу в ту сторону с нами, а потом обратно к себе?

— Мне не трудно. Я предпочитаю быть слугой, а не господином, — отшучивается она.

— Стеф, не могу понять, а почему здесь нет бедняков, — произношу я спустя какое-то время. — Похоже, здесь вообще нет классовой системы как таковой.

— Да, верно, бедных в Венеции нет, — она переходит на итальянский. — По крайней мере, бедных в британском понимании. У нас общество нетривиальное. — И снова по-английски: — Социальные различия есть, но они очень глубоки и скрыты.

— А вы? К какому слою общества вы относитесь?

Деликатная пауза.

— С маминой стороны у нас очень, очень старая семья, поэтому у нас красивые дома, много произведений искусства.

— Твоя семья относится к аристократам?

— Да… хотя нет, — отвечает Стефания осторожно.

— К интеллигентам?

— Да… Вероятно, что-то наподобие, — соглашается моя подруга, но мне кажется, она скромничает.

Пока мы втроем пережидаем, позволяя толпе протиснуться в устье особенно узкой улочки, я замечаю высоко в стене металлические кольца. К ним когда-то привязывали лошадей. Джиневра деликатно поясняет:

— Мне кажется, что это городской миф, зародившийся где-то в семнадцатом веке. Сама подумай, как можно было водить лошадей вверх и вниз по мостам? Проходы слишком узки, лошади над каналами сталкивались бы друг с другом! И потом, лошадям нужно движение, а где бы они тренировались? Нет, лодки и пешая ходьба во все времена в Венеции были гораздо удобнее.

Мы смотрим на канал и видим, как длинная черная пустая гондола беззвучно огибает угол. Золотой завиток на конце похож на воздетый коготь дракона. Пузатый гондольер одет в черно-белую фуфайку, как у каторжника, на голове канотье, но мне почему-то кажется, что он не особо похож на хрестоматийного итальянца.

До сих пор я каталась только на трагетти — гондолах, пересекающих Большой канал за сорок центов. Я стояла в лодке, и у меня было полное ощущение, что меня переносят в пригоршне над рулонами бархата.

— Ты на такой плавала? — спрашиваю я у Стеф, когда гондола скрывается из вида.

Она морщится презрительно:

— Это не для венецианцев.

— Поездка на гондоле стоит шестьдесят евро, — замечает Джиневра, — а песни они поют неаполитанские. Ничего общего с Венецией.

— Так все это просто надувательство?

— К сожалению, да. Ты уж извини.

В тот вечер родители Стефании устроили потрясающий ужин: изящные тарелки костяного фарфора, серебряные приборы, полотняные салфетки, красное вино, печеная фасоль со сливочным маслом, нежнейшее мясо под зимним, согревающим изнутри соусом, сыры и хлеб нескольких сортов, шоколадные конфеты «Charbonnel et Walker» — мой подарок.

Что за человек Лукреция Риттер, мать Стеф? У нее очень короткие вьющиеся седые волосы, похожие на мочалку из проволоки, подтянутая жилистая фигура; белое, точно напудренное мукой лицо, широкие скулы обтянуты тонкой кожей. Выражение лица очень напряженное, чтобы не сказать чопорное, взгляд пронзительных синих глаз холоден и строг. Все в ней говорит о мудрости, проницательности и жесткости. Она бледная и сухая, как деревяшка, просоленная морем и выбеленная солнцем. Лукреция объясняется на безукоризненном английском, но интонации твердые, почти немецкие. Голос у нее резкий, надтреснутый. И притом — удачный брак явно налицо: в какой-то момент разговора (по-итальянски) Грегорио восторженно расхохотался и нежно растрепал Лукреции волосы. Лукреция заметила, что я на них смотрю, и на скулах у нее выступил румянец — холодные розы на снегу.

Мы со Стеф отправляемся погулять с собакой — после такого ужина нужно размяться. Знакомлюсь с Неро, властелином этого семейства: черная длинноносая псина средней величины. Стефания нашла его в Милане: кто-то запихнул щенка в мусорный контейнер, а она вытащила. Хотя Неро и купается в роскоши (надо видеть, как во время ужина его морда с блаженно прикрытыми глазами покоилась на коленях у Грегорио), он сохранил все замашки уличного пса. Пронзительно тявкая, он несколько раз наскакивает на меня, после чего успокаивается.

Грегорио выходит проводить нас на лестницу и — очевидно, из общих соображений — решает объяснить мне, как добраться до вокзала.

— Видишь мост?

— А, да.

— Не ходи по нему. Иди в другую сторону. По дороге на железнодорожный вокзал нет моста. Если видишь мосты, беги прочь!

— С удовольствием займусь марафоном. Полезно для ног, учитывая, сколько здесь мостов.

— Кстати! А ты знаешь, что марафон в Венеции на самом деле называют «Вверх и вниз по мостам»? Очень сложный маршрут.

Мы прекращаем разговор, так как Неро уже внизу у дверей и активно рвется на улицу.

Выходные проходят в полнейшем спокойствии. Я пытаюсь перенимать невозмутимость, изящество, основательность, стиль и вежливую непреклонность во всем. Мне известно расхожее представление о сердечных, благородных, но вспыльчивых итальянцах, однако суть их сердечности — не в слепом благодушии, а в жизнерадостном отношении к соблюдению этикета, ответственном — к сохранению семьи и традиций и в оптимистичной надежде на то, что ничто не будет меняться со временем. Нужно хорошо выглядеть, прилично себя вести и четко осознавать свое положение в обществе (что касается меня, то я — молодая благополучная женщина, подруга единственной и неглупой дочери из старой семьи с устоями).

Как-то днем я писала в гостиной свои заметки и услышала голоса на лестничной площадке.

— Я хочу познакомить тебя со своей подругой, — говорит кому-то Стеф по-итальянски.

Едва я успела закрыть тетрадку и подняться, как в комнату, улыбаясь, вошел высокий, совсем юный стройный красавец: весь золотистый, с рыжеватыми волосами и нежным румянцем. Голубоглазый херувимчик с открытым улыбчивым лицом…

— О, привет! — говорю я уверенно и — надеюсь — очень приветливо.

— Привет, — отвечает он на приторно-правильном английском и одаривает меня ответной улыбкой.

Просторные джинсы, тесная маечка, полные губы… Может, он?.. Но парнишка буквально лучится чистотой и непорочностью.

Обмениваемся рукопожатием — тока не пробегает. После его ухода Стефания рассказывает, что зовут его Ренато, что ему шестнадцать, почти семнадцать, и это один из двух ее двоюродных братьев.

— Подозреваю, что он слегка голубоват, по крайней мере, недавно он жаловался мне, что не может выбрать, куда пойти учиться — на биолога или на модельера. А раз мы были у них в гостях, ему тогда было лет семь или восемь, так он от нас убежал, а потом вернулся с накрашенными губами…

— В женской одежде и напевая песенку?

— Точно. Если он гей, надеюсь, он уедет отсюда. В Венеции ему может прийтись туго.

— И ведь такой красавчик… — вздыхаю я.

В последний день перед моим отъездом нас охватывает потребность увидеть море. Мы отправляемся на самый юг города и бродим по длинной мраморной набережной Дзаттере, глядя на воду, горящую на солнце, точно голограмма. Напротив — остров Джудекка с тремя белыми равноудаленными друг от друга церквями и низкой линией горизонта.

Под конец прогулки добираемся до большой деревянной платформы, выступающей в море, — плавучей лодочной пристани. Мы со Стеф нежимся, лежа на деревянном настиле и ощущая, как в паре метров под нами шевелится море.

Наконец, часа через два, заставляем себя встать — нам предстоит встреча с дядей Стефании, промышленным дизайнером. Гламурный просторный офис увешан дизайнерскими и архитектурными чертежами, эскизами, на демонстрационных столах — макеты. Не похоже, что здесь кипит работа; может, сотрудники за столами и трудятся изо всех сил, но с таким видом, будто попивают кофе в буфете. Дядя — высокий, радушный, в синем костюме, ему лет шестьдесят или около того. У него белая кожа и острый нос, седые волосы безукоризненно причесаны.

Происходит церемония знакомства с чередой глянцевых, вежливых, сине-костюмных мужчин.

— Мы с моей английской подругой решили навестить дядю, — поясняет им Стефания по-итальянски.

— О, вы вместе учитесь? — участливо вопрошает один из мужчин.

— Нет! Нам уже двадцать пять и двадцать шесть лет, — в голосе Стеф слышно удивление.

— Вы англичанка? — спрашивает меня мужчина по-итальянски.

— Да, — отвечаю я.

— Приятно с вами познакомиться, — произносит он на чопорно-правильном английском.

— И мне приятно познакомиться с вами.

Их здесь учат, что «приятно» — очень английское слово, думаю я.

— Вы страдаете от морской болезни? — звучит вопрос.

— Э-э… Нет…

Так вот и получилось, что мы оказались на холодном, как лед, катере в двухчасовой поездке по промышленной части лагуны в обществе тридцати горластых подростков двенадцати-тринадцати лет (школьная экскурсия). Вообще-то это интересно («Мне нравится эта индустриальная панорама», как выразилась Стеф), и я не без любопытства рассматриваю серые фабрики и ангары, над которыми возвышаются металлические трубы, выкашливающие горячий черный дым. Понятное дело, в моем путеводителе по Венеции таких картинок нет. Впервые вижу, что венецианские воды могут быть не похожи на солнечную пастель: стоячая, маслянистая и грязная субстанция лениво кренится к неестественно темному небосклону.

Когда мы выходим из катера на берег, дядюшка Стеф приглашает нас в чиккетерию — кафе-закусочную — и покупает нам напитки и что-то пожевать. Я, получив свою воду плюс две жутко соленые штуки с анчоусами и маринованными огурчиками (называется это ачьюге), жую и посматриваю по сторонам, пока Стеф с дядей ведут чинную беседу на семейные темы. Здесь, в чиккетерии, я укрепляюсь в мысли, что Венеция выдерживает четкую границу между образом для туристов и собой настоящей, причем вторая живее и не так угодлива. Такие вот кафе-закусочные — только для венецианцев; тут требуется умение поддержать дружеский разговор с барменом за стойкой, досконально знающим свои вина, равно как и умение ориентироваться в подаваемых закусках, не заглядывая в меню и не тыча пальцем в витрину. Здесь неуместны заикания туристов на ломаном языке и неуверенные, заискивающие улыбочки типа «сами мы не местные». Бизнесмены с желтыми портфелями забегают сюда, едят и пьют стоя и так же быстро убегают. Все цивилизованно, все внешне любезны — до тех пор, пока соблюдаются правила.

Мне пришло в голову, что Венеция напоминает оживший роман Джейн Остин. Те же контрасты — внешняя элегантность, за которой часто скрывается корысть, но при этом — подлинная тонкость и щепетильность в отношениях, благопристойный ритм повседневного общения, уважение к старшим, симпатичные традиции, позволяющие поддерживать статус-кво, и… как я начала подозревать, — полное бесправие женщин, которое компенсируется признанием их достоинств: красоты, живости и обаяния.

На этом месте мои остинианские размышления прерываются: к нам присоединяется Джиневра, и мы отправляемся на поиски писчей бумаги для дневников, которые договорились вести. В «Il Prato» на Калле делле Остреге, между Академией и Сан-Марко, имеется почтовая бумага цвета увядшей мяты (бледно-голубая), китайская синяя (ярко-синяя с зеленоватым оттенком), бумага цвета лососины, шафранная, блеклая ржаво-красная, а к ней — футляры, пеналы, рамки для фотографий разного цвета, тисненые карточки для письма с одним инициалом благородного синего или кроваво-красного цвета, красный или золотистый сургуч, ручки из перьев и из стекла, бесконечные ряды тетрадей и блокнотов, широкие листы для завертывания подарков и изготовления рамок…

Мы с Джиневрой обсуждаем размер блокнота (он должен быть не слишком большой и не слишком маленький), а также стоит ли брать блокнот с линованной бумагой. Наконец я выкладываю свои приобретения у кассы. Кассирше нравятся мои кольца, и она мне об этом говорит. Я, улыбаясь, снимаю их с пальцев и протягиваю ей. Здесь это не принято, догадываюсь я по тому, какими потрясенными взглядами обмениваются люди вокруг. Кассирша примеряет кольца, взмахивая рукой, и оканчивается все, к моему удовольствию, существенной скидкой.

В мой последний вечер родители Стефании заказывают столик в «Mistra» — известном рыбном ресторане в богатой, пентхаусной, части острова Джудекка. Уговариваем Джиневру пойти с нами, хотя она и упорствует:

— Подождите… Мне надо подумать… Да нет, у меня нет никаких особых планов на вечер, дело не в том… Не люблю я сюрпризов… Ну ладно, приду.

Уже начинает темнеть, когда мы садимся на вапоретто, которое доставит нас на остров. Вокруг низкое серое небо и многие мили тихой воды, пронзенной частоколом шестов для привязывания лодок, — ни дать ни взять сломанные карандаши. Джудекка — интересное место, здесь просторнее, современнее, богаче и… зауряднее, чем в основной части Венеции. Ресторан — огромное помещение, окна во все стены, но при этом уютные деревянные столы и стулья. Кроме нас ужинают еще две-три небольшие компании.

Рассаживаемся. Лукреция и Грегорио в торцах стола, мы — трое великовозрастных детей — по длинным сторонам. О заказе заранее позаботился шеф — давний друг семьи (могло ли быть иначе?). Мы с удовольствием балуем себя деликатесами. Нам подают нежнейшие анчоусы, сельдь, свежую лососину, треску под терпким сметанным соусом, овощи, запеченные на гриле, чуть-чуть черной икры, домашнего приготовления пасту, которая легкой шапочкой возвышается на тарелке («В Англии макароны несъедобные, — гневно говорят мне, — как будто ешь клей»), — все превосходно, все безупречно. Легкий десерт в конце, «чтобы только рот подсластить», и вина как раз в меру.

Непонятно почему, но мы обсуждаем сексуальные домогательства в среде преподавателей и сходимся во мнении, что они распространены повсеместно и что это застарелая проблема, о которой стараются не говорить вслух.

— Я сорок лет преподаю, — слышу я от Грегорио, который не любит слишком серьезных разговоров, какой бы ни была тема, — и многократно наблюдал романы между преподавателями и студентками, но настоящую любовь? Amore vero? Никогда! Ну, может, один раз. И на моей памяти тридцать или сорок случаев домогательства, причем всякий раз, когда студентка пыталась пожаловаться, преподаватель говорил: «Что? Да ничего же не было! Ты просто все немного не так поняла». Или: «Да ладно, у тебя же выпускные экзамены на носу, зачем тебе неприятности, неужели хочешь сама все себе испортить?» В результате им удавалось отговорить от жалоб. Правда, я помню я один случай, когда у моего коллеги была студентка, очень симпатичная девушка, просто красавица, но училась слабо. Так вот однажды она спросила у него: «Какая у меня оценка за сочинение?» Так он потом мне рассказывал: «Написала-то она на двойку — но с такой попкой? Пятерка! Конечно, пятерка!»

Тем временем я краем глаза замечаю, что в полупустом ресторане появился нарушитель спокойствия. К тому же англичанин. Подозреваю, что Бог прислал его сюда, для того чтобы окончательно дискредитировать нас, англичан, во всеобщем мнении. Он ликующе кричит «Давай, давай!» во всю мощь нетвердого, пьяного голоса, когда официант — очевидно, новичок, совсем еще юный и неуклюжий от смущения — разбивает бокал. Юноша, подавленный, молчит. Красный до ушей, с пухлыми губами, он совсем не похож на итальянца. В начале вечера, когда он обслуживал нас, родители Стефании спросили, откуда он.

— Из Молдавии.

— О, Молдавия! Я был знаком с одной молдаванкой! — радостно воскликнул Грегорио. — Ее звали Катрина… Карина… Каролина… не могу вспомнить. Назовите какие-нибудь женские молдавские имена на букву «К».

— Я не знаю, — застенчивый официант зарделся как маков цвет.

— Кара… Кьяра… нет, не то…

— Если вспомните, — сухо произнес официант, — обязательно позовите меня.

— Ну и ну! — только и сказала я, когда он отошел.

А подвыпивший англичанин совсем разошелся, он уже вылез из-за стола и начал пританцовывать под мелодию танго. Коротенький толстяк не первой молодости, на вид биржевой маклер, одежда дорогая, но мятая рубаха вылезает из брюк, лицо красное. Хозяин ресторана на всякий случай прибежал в зал, но пока все же держится на расстоянии, наблюдая за гостем с жутковатой улыбкой. Прислонившись к стойке, за которой румяный официант наводит блеск на ножи (очевидно, чтобы справиться с волнением), шеф потирает виски. Мой соотечественник перекликается со своим спутником — темноволосым худым типом, довольно симпатичным, — тот хмуро вжался в стул и, кажется, готов сквозь землю провалиться. Тем не менее он мужественно отвечает на реплики своего друга и улыбается его шуткам.

Внезапно хулиган направляется к пианино, которое стоит у дверей, поднимает крышку и начинает наигрывать простенькие мотивчики. Получается громко. Родители Стефании к этому моменту уже расплатились, и мы собираемся уходить. Хочешь не хочешь, приходится продвигаться к дверям. Мы с Лукрецией, не желая того, все же встречаемся с пьяным глазами.

— Не волнуйтесь, мы не будем петь песенки про немцев! — кричит англичанин.

— Я не немка, — очень тихо отвечает Лукреция, сохраняя спокойную, чуть насмешливую улыбку.

— Да? А откуда же вы? — орет он, продолжая изо всех сил лупить по клавишам.

— Угадайте, — отвечает Лукреция ледяным шепотом.

Пьяный отворачивается от нее и начинает подбирать детскую песенку. Остальные посетители ресторана — венецианцы — потрясенно молчат, они, как мне кажется, вообще не в состоянии понять, что происходит.

— Так откуда же вы все-таки? — кричит пьяный, не глядя на Лукрецию.

— А вы как думаете? — вкрадчиво спрашивает мать моей подруги. Мне кажется, что она играет с ним, как паук «черная вдова», предвкушающий сытный обед. — Ну же, примените дедукцию.

— Ну, не знаю! — весело пожимает плечами англичанин.

— Угадайте, — говорит она.

— Угадайте, — поддерживаю ее я.

— Угадайте, угадайте, — произносим мы вместе.

— Угадай, угадай, — радостно напевает он, наигрывая романтическую мелодию, но при этом горланя неприличную песню.

Но и теперь ничего не происходит, наказания не последовало. Этот человек ведет себя мерзко, хамски, оскорбительно, но все делают вид, будто в этом нет ничего особенного. Никто не дает ему понять, что его поведение предосудительно. Он так и вернется домой, уверенный, что провел отличный вечерок.

Последний штрих к картинке венецианской дипломатии: хозяин ресторана подходит к нам и не то прощается, не то теснит нас из зала. При этом он улыбается, вздыхая, виновато разводит руки и едва заметно пожимает плечами. Пытаюсь поделиться возмущением с Грегорио, тот сочувственно кивает, но из лучших побуждений советует мне не думать об этом. Лукреция снова холодна и непроницаема. Джиневра и Стефания отлучались в туалет и вообще ничего не заметили.

В молчании идем к остановке вапоретто. На улице холодно, я кутаюсь в шаль. Наконец меня прорывает, и я поворачиваюсь к Грегорио:

— Простите, но я все еще злюсь. Ненавижу хамов!

— Забудь, забудь, выбрось из головы, — ласково отвечает он и похлопывает меня по спине.

— Один негодяй терроризирует весь ресторан, и никто ему слова не скажет, но, если я вдруг нечаянно уроню вилку, все повернутся в мою сторону, все осудят.

— Забудь, дорогая, не думай об этом…

Но я не могу не думать, так что в вапоретто отсаживаюсь от всех и принимаюсь возиться со своим фотоаппаратом.

— Бидиша! — вдруг окликает меня Грегорио. — Мы готовы!

Поднимаю голову: они с Лукрецией сидят в обнимку и позируют, поглядывая на мой аппарат. Что с ними поделаешь! Рассмеявшись, я делаю два кадра: на одном они склонили головы друг к другу, широко улыбаясь, на другом сползли вниз по сиденью и уронили головы, делая вид, будто спят.

Я полагала, что вечер на этом окончен, но не тут-то было: родители Стеф — настоящие гедонисты, они считают, что напоследок мы просто обязаны выпить вместе в знаменитом изысканном кафе «Florian» на площади Сан-Марко. Уже совсем стемнело, и Венеция — сэндвич между одинаково синими слоями неба и моря. На площади толпы людей, золотые огни; уличные торговцы продают неправдоподобно безупречные розы; звучит музыка; ритмично повторяющиеся тени сводчатых окон, галерей и колонн тоже создают свою мелодию. Собор Святого Марка горбится массивной тенью в глубине площади — огромный, шишковатый, округлый, как статуя Будды.

Грегорио и Лукреция знакомы с владельцами кафе, и меня это совсем не удивляет. Нас проводят мимо столиков для туристов, расположенных на улице, и предлагают занять лучшие места в баре. Внутри кафе похоже на шкатулку — стенные росписи отражаются в зеркалах, изящные овальные столики и затянутые бархатом сиденья.

Наша тесная группка расположилась среди бутылок и драпировок, среди мрамора и денег. Мы искоса наблюдаем за двумя неряшливо одетыми иностранцами — австралийцы? американцы из глубинки? — которые пьют пиво, оседлав барные табуреты и выставив на всеобщее обозрение дорожные башмаки, покрытые грязью.

— Как это мило, — шепчет Лукреция на ухо Грегорио по-итальянски, кивая в их сторону. — Они заполнили собой весь бар.

Бармен Марино из тех, кого невозможно представить за другим делом, он словно родился с шейкером в руках. Следует добавить, он из тех, у кого есть и жена, и дети, но при этом он наверняка гей. Высокий, мертвенно-бледный, Марино явно уделяет себе много внимания: волосы тщательно уложены, усики коротко подстрижены, холеное лицо, маникюр, единственное изысканное кольцо на мизинце. На нем униформа — белый пиджак, белая сорочка, белый галстук и узкие черные брюки. За стойкой, позади сияющих бокалов, прикреплены два флажка, на каждом вышита буква «М». Один флажок идентифицирует Марино, другой — второго бармена (и, я уверена, тайного спутника жизни Марино), которого зовут Марко. Делюсь догадкой со Стефанией. Она, подмигнув мне, возражает с преувеличенно-возмущенным видом:

— В Венеции гомосексуалистов нет!

Марино предлагает отведать «Беллини» — все соглашаются, что идея недурна. «Беллини» подают с тончайшими бисквитами на серебряном подносике. Оркестр на улице у кафе жарит наперегонки с другими оркестрами по всей площади, особенно с тем, что расположен напротив, у не менее знаменитого «Caffè Quadri». Грегорио поясняет, что итальянские музыканты стали слишком дороги, поэтому кафе заключают дешевые контракты с оркестрами из Восточной Европы. Им здесь платят по минимуму, будь они хоть консерваторские профессора.

В знак благодарности Грегорио и Лукреции мы с Джиневрой и Стефанией дружно настаиваем на том, что оплатим счет (астрономический). Они сдаются под нашим напором:

— Хорошо, хорошо! Мы старички. Пусть молодежь платит.

Покинув «Florian», мы неторопливо движемся на север. Стефания показывает мне роскошные торговые улицы, разбегающиеся от площади. Здесь можно найти любую торговую марку. Цен на витринах нет, только манекены в шелках и кашемире. На улицах даже в этот час полно туристов. Забавная мешанина: семьи с детьми, любители искусства, туристы-мечтатели с рюкзачками за спиной, группки молодежи… Выделяются шикарные богатые пары — они здесь, чтобы потратить деньги.

Пересекаем многолюдную Кампо Сан-Бартоломео и выходим к мосту Риальто. Вблизи моста тоже кафе, бары и магазины, но подешевле, хотя в Венеции нет ничего по-настоящему дешевого. Отсюда уже недалеко до дома. Снова узкие улочки, снова ресторанчики — в них жизнь никогда не замирает, а вот пастичерии закрыты.

За это время я научилась узнавать поворот к дому Стефании — на этом углу расположено маленькое ателье мужской одежды. Каждый раз, проходя мимо ателье по утрам, я плотоядно вглядываюсь в витрины, пока мрачные взгляды владельца не заставляют меня убыстрять шаги. Похоже, этот человек дорожит исключительно мужской атмосферой своего заведения — только для носителей XY-хромосом. А жаль, потому что я получаю удовольствие, бегло оглядывая выставленные в витрине образцы. Мне нравится чувственное сочетание цвета (в одном наряде заключен целый спектр красок — от слоновой кости до золотисто-красноватой охры) и безупречной точности кроя.

Не успели мы отойти от ателье, как натыкаемся на кузена Стефании, симпатягу Ренато, и его родителей. Семейство вышло прогуляться перед сном. Происходит оживленный обмен репликами, дядюшка Стефании любезно поворачивается ко мне и спрашивает что-то по-итальянски. От неожиданности я таращусь на него как овца.

— Папа, она ни слова не понимает из того, что ты говоришь, — обращается Ренато к отцу тоже по-итальянски.

Самое обидное, что я как раз все поняла. Неловкость замечена, происходит заминка, пока мы приводим в порядок выражение лиц.

— Говорят, вы сегодня хорошо провели время в доках? — слегка запинаясь, произносит дядя Стефании, на сей раз по-английски.

— О, да. Там было очень интересно, — вежливо ответствую я, после чего повисает пауза.

Следующее утро проходит в суете. Стефания с Джиневрой отвозят меня на Пьяццале Рома и сажают в автобус. Снова неизбежная перепалка, потому что, пока я изучала расписание, Стефания успела сбегать и купить билет и теперь не желает брать за него деньги.

— Так нечестно! Умоляю, возьми деньги!

— Почему это? — Моя подруга настроена по-боевому. — Это твой последний день, дай мне заплатить.

— Может, ты не заметила, но и в другие дни тоже платила ты. Стефи, будь это пустяковина вроде пирожного, но автобусный билет…

— Вот именно, Бидиша. Это всего лишь автобусный билет, так что не все ли равно?

— Мне не все равно, потому что ты продолжаешь платить за все. Противные вы, девчонки!

Я целую их на прощание и забираюсь в автобус.

— Венеция всегда ждет тебя, — кричит вслед Стефания.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Прошло семь недель, на протяжении которых выяснилось, что я постоянно вспоминаю Венецию. Чем-то это напоминало галлюцинации, возможно, оркестрованные Малером, в которых поблескивающая вода, горбатые мостики и мосты, многослойные пирожные, дорогие сыры, наряды и красивые люди перемешались в единое целое. Вряд ли это можно назвать воскрешением в памяти интересных впечатлений — тут что-то другое, потому что Венеция не подходит под определение «интересна» в тривиальном смысле. Скорее она — покой и отрада, которые до сих пор отзываются во мне, хоть я понимаю, что эти качества суть прямое следствие консерватизма города, его застылости во времени. Венеция — полная противоположность Лондону, а в Лондоне я прожила всю свою жизнь и потому хорошо знаю, что большая часть крупных западных городов — Нью-Йорк, Париж, Берлин — ничем от него принципиально не отличаются. Моя душа требует другого — мне хочется окунуться в иную жизнь, где вещи, ценимые мною прежде (назову богатство и роскошь как самые очевидные примеры), предстают во всей своей никчемности, где истинно британские чувствительность и уязвимость в полной мере уравновешивают безмятежность и благодушие моих итальянских друзей. Но все эти рассуждения лишь помогают понять, что же на самом деле манит меня: Венеция прекрасна, прекрасна настолько, что вызывает привыкание, и, увидев ее однажды, хочешь вернуться. В какой-то момент, рассуждаю я, можно, наверное, объесться Венецией до тошноты — но я не могу представить себя в такой ситуации. И я принимаю решение: подкопить деньжат и перебраться в Венецию на несколько месяцев. Отправиться можно будет уже в конце июля.

Джиневра отдыхает в Сардинии, Грегорио с Лукрецией опять на каких-то конференциях, но Стефания в пределах досягаемости, и я с восторгом предвкушаю скорую встречу с ней. Сейчас она со съемочной группой в Падуе, сорок минут отсюда на поезде. Так что в день приезда в Венецию я наслаждаюсь блаженством одиночества.

На улице под сорок градусов, жарковато для прогулок, и я отсиживаюсь в тени на балконе. Вижу, как бегут по своим делам венецианцы. Темный загар у всех, и никто не обливается потом на солнце. И нет никого в шортах, бейсболках или сандалиях (туристы не в счет).

Мне нравятся шесты для гондол, торчащие из воды. Есть просто бурые струганые бревна, есть в красную и белую полосочку, как леденцы. Разглядываю проплывающие мимо суда: длинные торговые, с контейнерами груза на палубах и обветренной командой; легкие прогулочные лодки в обшивке из стекловолокна; водные такси с богатыми туристами и их багажом на борту; вапоретто, битком набитые пассажирами, многие стоят, пытаясь фотографировать здания по берегам, туристы слишком увлечены своими камерами, чтобы замечать реальную жизнь. Вообще, по сравнению с апрелем туристов заметно больше. Над Большим каналом, то и дело пикируя к воде, хрипло орут чайки; пищат сотни мелких птиц, быстрых, как взмах клинка, — они стайками проносятся в воздухе.

На одном вапоретто замечаю крупного мужчину, загорелого, лицо блестит от пота, с массивным животом. Он держит под мышкой рыженькую собачонку, похожую на кожаный кошелек ростом, фактурой и цветом. Собачонка изнемогает от зноя, язык свесился набок, как ярко-розовый ярлычок на одежде.

Когда солнце начинает клониться к горизонту, я отправляюсь на прогулку. Заглядываю в неприметную пастичерию на исхоженной туристами улице между домом Стефании и вокзалом, сразу за фруктовыми и овощными палатками, и застаю скандал в самом разгаре. Постепенно у меня создается впечатление, что я попала на хорошо срежиссированный спектакль: стороны громко обмениваются «любезностями», не забывая пускать в ход жестикуляцию, но при этом, мне кажется, втайне наслаждаются происходящим. Каждый из спорщиков, когда не кричит, спокойно опирается о прилавок, выслушивая реплики партнера. Начинаю понимать, в чем суть: парень, итальянец, попросил разрешения воспользоваться удобствами, но ему объяснили, что туалета в пастичерии нет. Управляющий одной рукой почти обнимая парня (но при этом он умудряется не дотрагиваться до него), пытается препроводить его к выходу. Остальные работники перекидываются репликами и веселятся как дети, бросающие в фонтан монетки. Прочие посетители попивают свои эспрессо, едят свои пастине (крошечные пирожные) и с удовольствием лицезреют действо.

Я втискиваюсь внутрь.

— Нет, до чего мы дошли? — горестно вопрошает парень и с негодованием трясет сложенными в щепоть пальцами. — Я поддержал ваше дело, я поел у вас, я заплатил два евро, а теперь всего-навсего хочу у вас пописать — и вы мне отказываете!

— Синьор! Не принимайте это так близко к сердцу! Я ничего не имею против вас… Но у нас нет удобств на этот случай, только подсобное помещение для персонала.

— Но вы… вы так беспардонно бросили мне в лицо отказ, когда я попросил об одолжении!

Каждая сторона охотно и со смаком ведет свою партию. В сущности, они даже не кричат, а повышают голоса ради публики, на которую играют. Парень проявляет настойчивость, но всем уже понятно, что к священному стульчаку персонала он допущен не будет. И все же ему позволяется достичь накала страстей, выражающегося в громкости и скорости речи, прежде чем десница Божья приводит его в чувство. В роли десницы выступает молодая официантка — белокожая, долговязая, с короткими обесцвеченными волосами и в заляпанных очках. Она выплывает из подсобки, встает у кассы, кулак упирается в бедро, локоть в сторону. Другой рукой она царственным жестом указывает на выход. Глядя на парня сверху вниз (по крайней мере, так кажется), она вкрадчиво, но властно произносит:

— Синьор, достаточно. Если вы потрудитесь выйти отсюда и пройти буквально два шага по улице, то слева увидите отличный общественный туалет, способный удовлетворить любые… ваши потребности.

Речь официантки производит такое впечатление, будто в помещении кафе внезапно вспыхивает ослепительный свет. Все на миг замирают, замолкают, только переглядываются. А потом — общий взрыв восхищенного хохота.

Парню, признавшему поражение, нечего сказать, он не то что выходит, а как-то незаметно выползает бочком. Восторженные посетители, отсмеявшись, снова поворачиваются к официантке, словно предвкушая второй акт. Остальные сотрудники пастичерии одобрительно хихикают, кое-кто аплодирует, а сама девица, которая в момент своего триумфа была неприступна и решительна, как Боадицея[2], опускает подбородок, отнимает кулак от бедра и от души смеется вместе со всеми. Атмосфера разряжена, в воздухе витают шуточки, та же официантка подходит обслужить меня. Я, как всегда, тяну, затрудняясь с выбором пирожного. Мы смотрим друг на друга и улыбаемся: я — с восхищением, она — с самоиронией.

— Простите, — говорит она, — но если кое-кто зарывается и не может остановиться, я просто должна что-то сказать!

В Венеции я собираюсь снимать жилье. В этом я полагаюсь на Стефанию. Я безропотно доверяю ей как талантливому организатору, и к тому же лучший способ подыскать жилье в Венеции — личные связи; они тут решают все, в противном случае готовьтесь, что вас обдерут как американских магнатов, очаровавшихся старинными палаццо во время музыкальных, художественных, архитектурных и прочих фестивалей.

Агент по сдаче квартир в аренду, живая дама по имени Мариетта, — этакая сексапильная белочка: тонкие каштановые волосы, смуглая кожа, светло-карие глаза и скрипучий смех. К сожалению, квартира, которую она нам показала, для меня слишком велика, слишком красива и слишком шикарно обставлена. Квартира была похожа на богатый сельский дом где-нибудь в Корнуолле — высокая кровать застлана изумительным лоскутным покрывалом, на кофейном столике — стопка журналов по дизайну, а балкон — как широкая терраса, опоясывающая здание по периметру. Хозяйка, равнодушная женщина слегка за пятьдесят, производит впечатление — модный черный лен, коралловая помада, превосходная стрижка (посещает парикмахера не реже двух раз в неделю, прикидываю я). Она осматривает меня с головы до пят и бледно улыбается, после чего принимает решение, что готова удостоить меня чести вносить за квартиру арендную плату, превышающую тысячу сто евро за месяц.

— Типичная богатая венецианка, одна из многих, — с негодованием объясняет Стефания, когда мы уходим. — Такие держат, скажем, по дюжине квартир и сдают их внаем. Можешь мне поверить, она в жизни ни одного дня не работала.

Со вторым агентом, Тицианой, у нас назначена встреча на маленькой площади, где стоит ее дом. Стефи звонит, а я укрываюсь от солнца под навесом магазина, торгующего декоративными штучками из дерева. На витрине смятый пиджак, не настоящий, а из дерева; нежная хрупкая орхидея — тоже из дерева. А как вам понравятся надеванные женские чулки, вялой кучкой опавшие на пол, — из дерева, разумеется… По мне, такой прикол интересно увидеть разок, но не более того. Тициана выходит из дома и плавно скользит нам навстречу, на ходу приветливо протягивая руки. Ее улыбка раскрывается над нами, как роскошный балдахин. Я сразу проникаюсь к ней симпатией: широкое умное лицо, бледно-голубые глаза, развевающиеся светлые волосы, пряди волос падают на лоб. Тициана чем-то напоминает русалку: на ней лимонно-желтая маечка и зеленая юбка в деревенском стиле, на загорелых ногах золотистые шлепанцы. Мы отправляемся смотреть квартиру — вторую в этот день. По дороге Тициана низким голосом тихонько делится со Стеф какими-то семейными сплетнями.

Вторая квартира разительно отличается от первой. «Спартанская», — заранее предупредила Тициана. Но даже жители Спарты, как мне представляется, не отказались бы от ровного пола и, наверное, предпочли, чтобы двери закрывались плотно. Перед нами нечто, сооруженное из покоробленных, перекошенных досок, вместо двери — косая дыра, за ней пол неожиданно резко идет под откос. Обстановка — миниатюрный холодильник, столик с одним стулом, плита прячется за дверцей шкафа, ванна с резиновым шлангом, который надо натягивать на кран, чтобы принять душ. Спальня размером с одиночную камеру, голый матрас на простом деревянном каркасе. Ни тебе постельного белья, ни тарелок, ни ножей, ни дверей между комнатами. Эта квартирка переоборудована под жилье специально, чтобы приносить доход и без того богатым людям… Что-то в подобной скаредности есть мерзкое и непристойное. Хозяева обставили жилье всем самым дешевым, самим убогим из того, что удалось найти… Восемьсот пятьдесят евро в месяц.

И наконец, последняя квартира, которую мы собираемся посмотреть, расположена в шумном, многолюдном районе в центре, напротив Санта-Мария Глориоза деи Фрари — большой коричневой церкви в Сан-Поло, напоминающей амбар. Перед церковью по просторной площади снуют приезжие и венецианцы. Обращаю внимание на уличного музыканта с мандолиной и пару кафе для туристов с одним-двумя столиками на улице. Соттопортего — низкая деревянная арка, ведет к кампьелло — небольшой площади, за которой виднеется подножие широкого белого моста; мост высится, вызывая ассоциации с глазурью на торте.

— Почему туристы считают, что позволительно сидеть на ступенях моста? — вопрошает Стефания по-итальянски, ни к кому конкретно не обращаясь, и Тициана негодующе кивает, соглашаясь с ней. — Ну скажи, ты бы уселась на мостовую посреди Лондона? — Это уже обращено ко мне.

Меня же приводит в бешенство мой итальянский: все сказанное я понимаю без всякого напряжения, но когда я сама хочу сказать что-то или кто-то задает мне вопрос, особенно неожиданный, слова застревают у меня во рту, и я выхожу из себя, пытаясь выплюнуть их по одному, как апельсиновые зернышки.

Мы направляемся к кампьелло, и я понимаю, что мне здесь ужасно нравится. Крошечная площадь с коричневыми плитами мостовой, маленький газетный киоск, старый колодец с отверстием, забранным решеткой, а в домах — антикварный магазин, магазин товаров для творчества под навевающим мысли о Древней Греции названием «Artemisia» и книжная лавка. Вверх возносятся стены цвета лососины, на окнах квартир коричневые ставни. Дом побогаче украшен черными с золотом решетками; он прячется за горгульями и пиками, на нем вырезанный из камня семейный гербовой щит. Я не могу разглядеть, как именно называется эта кампьелло, потому что табличка на стене совсем стерлась. Вбок от площади отходит узкий проулок, упирающийся в зеленую, покрытую тиной воду, — место, явно не подходящее для прогулок при луне.

Тициана барабанит в дверь, замечаю номер — 2571. Из-за двери отвечает резкий женский голос. Его обладательница не впускает нас до тех пор, пока не выслушивает наши развернутые биографии и клятвенные заверения в том, что мы не являемся преступниками. После этого она широко распахивает дверь и заключает нас в свои объятия, которые сопровождаются радостными криками. Мы, все трое, хихикаем и переглядываемся. Нам нравится эта шальная девчонка. Одета она в микроскопический топик и шортики-стрейч, меньше которых я в жизни не видела. Кроме нее тут проживают еще три девушки, все студентки.

Квартирка подходит мне идеально: каменная кухня без окон, на кухне плита, разделочный стол и несколько табуреток; каменная ванная комната приблизительно два на три метра тоже без окон, оборудована она душевой кабиной. Узкая, почти вертикальная лестница со ступеньками-перекладинами ведет в отдельную комнату. В комнате дощатый пол, в угол задвинута односпальная кровать, рядом с ней дешевый шкаф, у противоположной стены симпатичный диван-кровать. Два высоких окна (сейчас они закрыты ставнями) выходят на кампьелло. Для Венеции тут дешево — 800 евро в месяц, в эту сумму входят все коммунальные счета, да к тому предоставляются постельное белье, одеяла, швабры, посуда и даже запас электрических лампочек, о мешках для мусора я и не говорю.

Мы выходим на улицу под причитания девушки, которая машет нам чуть не со слезами и обещает передать в мое пользование все свои стиральные порошки и прочие моющие средства, кое-какие съестные припасы, кофе, а также все шампуни и мыла, на какие я положу глаз. Сама она собирается съезжать.

— Это то, что нужно. Идеально! Спасибо, Стеф. Спасибо, Тициана, — твержу я, ликуя.

До меня доносится громкий птичий щебет. Я задираю голову. На подоконнике третьего этажа «моего» дома замечаю большущие птичьи клетки в окружении корзинок с розовыми и ярко-алыми цветами. Мне так радостно видеть все это — счастье просто переполняет меня.

Тициана прощается, сдержанно улыбаясь: ей еще предстоит проработать все детали. Она обещает позвонить Стефании позже.

— Идем. Покажу тебе, как отсюда выйти к Кампо Санта-Маргерита, — обращается ко мне Стеф. — Ты выбрала чудесное место, здесь все в пяти минутах ходьбы.

— Я так благодарна тебе за все, что ты для меня делаешь! Следовало бы сказать это раньше.

— О, тебе помогать непросто, — ласково отвечает Стефания. — Но… стоит тебе отказаться от моей помощи, и все усложневается.

— Усложняется, — поправляю я ее. — Да, ты права, — бормочу я себе под нос.

Заодно мы решаем обследовать окрестности. Вне сомнения, доминирует колоссальное коричневое здание церкви Фрари. По сравнению с ней церковь Сан-Рокко и резное здание скуолы того же названия, расположенные рядом, кажутся игрушками. Площадь очень красива, хотя немного тесноватая и гулкая. Здесь много молодежи. Вообще, место более живое и не такое чопорное, как район богатых семей, где живет Стефания. Сразу за Скуолой Сан-Рокко видим, как женщина с девочкой лет пяти сидят и едят мороженое, изучая карту. Разговаривают они на смеси испанского и американского английского.

— Ну ты смешная, мамуля! — весело восклицает девочка.

— Ты тоже смешная, — нежно отвечает женщина.

Девочке чем-то не нравятся грязновато-серые голуби; их тут целая стая, они топочут вокруг, клюют крошки. Малышка вскакивает и пытается отогнать птиц, машет на них руками.

— Мамуля, ну посмотри же, — испуганно зовет она на помощь.

— Не бойся.

— Мам, ты что, не можешь их поймать или убить? Убери их отсюда как-нибудь!

Мы со Стефанией идем дальше и поворачиваем налево перед пастичерией «Tonolo», минуем антикварную лавку того парня, что, по словам Стефании, любит разгуливать с подсолнухом в руках а-ля Оскар Уайльд. Он и сейчас у себя, выглядывает изнутри. Проходим мимо церкви Сан-Панталоне — вид у здания такой, будто его строили из полосок необработанной фанеры. Очередной мост, и мы оказываемся в хорошо знакомых местах. Несколько парней — похоже, студентов — выходят из обшарпанного бара возле узкого прохода. Мы тоже решаем зайти в бар.

— Как поживает твой кузен Ренато? — спрашиваю я Стефанию, эти ребята мне чем-то его напомнили.

— А! Скоро уезжает на год в Америку. Хорошо, что он едет сейчас, пока молодой, так что сможет освоить язык как следует.

К тому же, говорит ее взгляд, там у него будет больше возможностей разобраться со своей сексуальной ориентацией, чем в Венеции.

Мы вынуждены прервать разговор, поскольку к нам пристает нищий. Смуглый, тощий, похожий на мавра, он держит картонку с надписью. На нем синяя каскетка и рубаха. Стефания отдает ему всю мелочь, около пятидесяти центов. Нищий недоволен, смотрит на монетки с отвращением:

— У вас что, не найдется ничего посущественнее? На это ничего не купишь. Посмотри сама, это же ерунда. Что я могу сделать с этими пятьюдесятью центами? Самый дешевый хлеб — не дешевле евро.

— Ты что, серьезно? — отвечает Стеф. — Я тебе отдала все, что у меня было. И ничего больше ты не получишь, так что иди своей дорогой.

Нищий подходит еще ближе к нашему столику, опирается о него бедром и продолжает приставать к моей подруге:

— Я есть хочу. Я подошел к тебе, попросил о помощи, и что я получил? Вот это? Нехорошо, слишком мало.

— Продал бы свою шапку, — бурчу я под нос по-английски.

Он поворачивается ко мне и протягивает руку.

— Поразительно, — бормочет Стефания.

Я начинаю перетряхивать убогое содержимое своего кошелька. Ни одна из нас не захватила с собой денег.

— Нет, Бидиша, не делай этого, не нужно, — говорит Стеф.

Нищий не отстает. В конце концов я тоже даю ему полтинник, и он удаляется.

— Можно подумать, что он и впрямь купит себе сэндвич, — грустно замечаю я.

Вечером мы празднуем удачное завершение квартирных поисков — ужинаем в итальянско-арабском ресторане с Марой и Бьянкой, подругами Стеф, обе они занимаются архитектурным дизайном. За соседним столом семейный праздник. Там собралось человек двадцать, представлены все возраста — от восьмидесятилетней бабули до младенца трех месяцев от роду, — плюс песик Лоренцо, с которым нам приходится познакомиться. Ресторанчик скромный — «настоящий», не для туристов. Столы стоят вдоль канала. Это создает особую ауру — бархатно-синяя жаркая ночь, ни ветерка, внизу беззвучно колышется вода.

Мара — очень темпераментная, с неправильными, резкими чертами лица, торчащими вперед зубами и короткими черными волосами. На ней очки в прямоугольной оправе. Бьянка не менее энергична и поразительно хороша собой: печальные акварельно-голубые глаза мадонны, а лицо нежное, почти английское — пока она не поворачивается ко мне боком. Профиль у нее плоский, длинный, с крупным перебитым носом, точно с портрета дожа эпохи Ренессанса.

Разговор идет о том, что летом приходится держать окна нараспашку, так что, похоже, учитывая венецианскую скученность, здесь все слышат, что делается у соседей. Мара рассказывает мне по-английски:

— Мой бойфренд наполовину швейцарец, и иногда по вечерам я прошу его почитать вслух что-нибудь по-немецки. Один раз он вот так читал мне, и вдруг мы услышали на верхнем этаже шум — ну, ты понимаешь… — Она многозначительно округляет глаза. — Мы слушали какое-то время, а потом я говорю Дарио: «Нам по тридцать лет, и чем мы занимаемся в постели? Читаем немецкую книгу. А им там по сорок пять…» И после этого у нас было два раза.

Бьянка пренебрежительно фыркает и лаконично комментирует:

— Но оба раза по две минуты.

У нее имеется наготове похожая история о немолодых соседях, которые занимаются этим, «как два средних размеров буйвола». Рассказывая, Бянка хрюкает, пыхтит, сопит и рычит, пока мы не разражаемся хохотом, привлекая доброжелательное внимание семьи за соседним столом. Там тем временем развлекаются с малышом: его снимают с дедушкиного плеча, передают из рук в руки и, высоко подняв, демонстрируют собравшимся, будто ценный лот на аукционе.

По дороге домой я смотрю на луну, висящую низко в небе. Сегодня она темно-оранжево-красная — полыхающий неон без намека на белизну. Мы долго стоим во дворике рядом с домом Стеф: происходит обычная церемония — Стеф и я уговариваем Мару и Бьянку подняться пропустить по рюмочке на сон грядущий. Девушки изображают нерешительность, они не хотят нас стеснять, это обсуждается. Наконец, по прошествии некоторого времени (хватило бы и половины его, чтобы уступить, соблюдая все правила приличия), мы вчетвером поднимаемся наверх.

В квартире у Стеф мы распахиваем балконные двери, наливаем себе портвейн со льдом и сидим, любуясь Большим каналом — безмолвным колышущимся мраком с дрожащими огоньками.

— О, между прочим, помните того русского красавчика? — спрашивает Мара. — Официанта? Он теперь работает в замечательном месте, ночном баре «Postali». Один раз он выглядел очень усталым. Я ему сказала об этом, а он отвечает: «Ах нет, видите ли, мне много о чем приходится думать, я все время думаю». Я говорю: «Да что вы, и о чем же это вы думаете?» А он отвечает: «Я думаю о сигаретах, о разных сортах сигарет».

Стеф, Мара, Бьянка и я обмениваемся разочарованными взглядами.

— Что ж, прощай, красавчик, — заключает Стеф.

— Да уж, бывает, покажется, что шкаф очень красив. А откроешь его, увидишь, что внутри, и больше не захочешь открывать, — говорю я.

— А знаешь, — обращается ко мне Стеф, — в Венеции сейчас появилось движение, началось это года полтора назад, когда мальчики из богатых семей уходят из дому, живут на улице с собаками, просят милостыню.

— Но почему?

— А просто так, без всякой причины. Из-за апатии. Социальной подоплеки нет никакой, — резко говорит она. — Они не антикапиталисты. Они клянчат у меня деньги, а я отвечаю: «Почему? Мы одного возраста. Вы можете работать».

— Они не больны. Нет никаких препятствий, которые бы помешали им работать, — добавляет Мара.

— Присмотришься к такому, а на нем джинсы «Дизель», новенькие кроссовки и мобильник, — говорит Стеф.

— И что они отвечают, если им откажешь? — спрашиваю я.

Она это показывает: угрюмо и небрежно пожимает плечами, словно так истомлена, что даже ответить лень.

Портвейн выпит, мы со Стеф провожаем Мару и Бьянку и выходим на короткую прогулку. На обратном пути нам попадается огромный черный чемодан с ярлычком авиакомпании на ручке. Он стоит посреди тротуара, хозяина не видно. Нам в голову приходят мысли о террористах. Окрестные дома погружены во мрак и тишину, поблизости нет ни одной гостиницы.

— Может, надо куда-то позвонить? — рассуждает Стефания.

— Возможно. В девяти случаях из десяти оказывается, что кто-то просто оставил часть багажа внизу, пока затаскивает наверх другие чемоданы. Но десятый-то случай из десяти… может, мы спасем мир.

На наше счастье, мы видим частного охранника, идущего по улице. Он в бежевой военизированной форме с множеством ремешков, пряжек и прочих атрибутов. Лицом он похож на русского: у него очень светлая, незагорелая кожа, полные изогнутые губы и толстый нос. Заметив нас, мужчина хмурится и делает вид, что спешит, он почти переходит на бег, втянув голову в плечи.

— Простите, синьор, — решительно окликает его Стефания. — Вы не знаете, кому принадлежит этот чемодан?

— Не знаю, — поспешно кричит мужчина в ответ, даже не взглянув на подозрительный чемодан.

— Не проходил ли здесь кто-нибудь в последние четверть часа, кто мог бы оставить…

— Не знаю.

— Что вы посоветуете сделать?

— Я не знаю! — кричит мужчина во весь голос, определенно подразумевая: «Мне дела нет до вашего чемодана, идите к черту».

Он удаляется, гордо задрав подбородок, но эхо его крика все еще блуждает по улочкам. Мы стоим и смотрим ему вслед.

— Почему он не остановился? — огорчается Стефания. — Ведь я же женщина!

— Этот тип не слишком-то похож на рыцаря, Стеф. Скорее наоборот.

В конечном счете звоним в полицейский участок, и полицейские радуются, что нашлось хоть какое-то дело. Они осыпают нас такими шумными благодарностями, что нам кажется: сейчас прибегут сюда наперегонки, а потом будут вальсировать, унося этот таинственный чемодан.

Съемная квартира освободится только через неделю, а пока я продолжаю жить в палаццо. Сплю в кабинете, на антикварной кровати-лодке. На улице тяжко, солнце после четырех такое же ослепительное, как в полдень. Венеция пахнет горячими солеными камнями. С балкона мне видны миллионы туристов на Большом канале. Разбитые и вымотанные уже к двум часам дня, они стремятся к воде, в изнеможении плюхаются на ступени, где они есть. Вода здесь как декорация, и благодаря ей все становится похожим на превосходно отрепетированную комическую пантомиму, даже перевозка преступника, которую я наблюдала из окна. Впрочем, это больше напоминало кадры из фильма Лукино Висконти: белый полицейский катер, охранники в мрачных синих униформах, осужденный в ярко-оранжевом, бросающемся в глаза арестантском комбинезоне. За полицейским катером следовал катер «скорой помощи», тоже оранжевый, в тон арестантской робе.

Иду прогуляться и обращаю внимание на поразительную женщину лет тридцати пяти. Высокая, как топ-модель, ноги бесконечной длины, ярко-алые туфли на шпильках, белая льняная мини-юбка и черная блузка. Женщина умильно болтает с крохотным терьером, а тот уселся на мостовую, постукивает хвостиком и горделиво смотрит на нее и на остальных пять сотен человек, которым они с хозяйкой перегородили дорогу. На Риальто я подсмотрела еще такую сценку: симпатичный ребенок в прогулочной коляске уронил игрушку, тянется, но не может достать. Пожилая, но безупречно ухоженная синьора, облаченная в траур, заметила, что игрушка упала ей под ноги, но просто переступила через нее, не глядя ни на игрушку, ни на ребенка. Она демонстративно высоко поднимает колени и сумку, избегая контакта с игрушкой, и идет себе дальше. При этом она не может удержаться от улыбки, а точнее, от мрачной торжествующей гримасы.

Я захожу в супермаркет «Billa» неподалеку от дома Стеф и покупаю разные продукты, ощущая себя местной жительницей. Подхожу к кассе и вижу, что ко мне направляется стройный парень, курносый, губастый, с приветливыми темными глазами и длинными волнистыми волосами медового цвета. Он неуверенно улыбается мне, словно сомневаясь, узнала ли я его. В руках у него огромный арбуз, а рядом идет его мама; она немолодая, в сарафане и тоже дружелюбно улыбается.

— Чао, Ренато, — небрежно здороваюсь я.

— Хелло, — отвечает он по-английски певучим голосом. — Ты остановилась у Стефании?

— Нет, ее родители в отъезде, и я сейчас живу у них. Симпатичный арбуз.

Он смеется:

— Ну да, весит, подожди-ка… — Ренато читает наклейку, — восемь кило!

— Здорово, — восторгаюсь я.

Мы потихоньку двигаемся вместе с очередью. Стоящая впереди женщина принимает меня — как приятно! — за итальянку и спрашивает, не присмотрю ли я за ее тележкой, пока она сбегает в зал за чем-то, что забыла купить. Я с большим удовольствием придерживаю ее тележку, как бы показывая, что имею к ней отношение.

— Посмотри на меня, — поворачиваюсь я к Ренато. — Я теперь настоящая венецианка. До такой степени, что другие венецианки даже доверяют мне свои покупки.

Он опять смеется. Какая же я обаятельная.

— Стефания говорила, ты скоро уезжаешь в Америку? — спрашиваю я.

— Да, на один год. Я буду там заканчивать учебу.

— Нервничаешь?

Длинный прерывистый вздох: «Все меня об этом спрашивают. И нервничаю, и нет».

— Волнуешься, но не боишься, а предвкушаешь…

— Да!

— Что ж, мне кажется, это отличная идея. Освоишь язык в совершенстве. Хотя, знаешь, английский у тебя и сейчас прекрасный.

Мать Ренато что-то говорит ему, потом мне, указывая на тележку.

— Нам надо подтолкнуть тележку той дамы, а то перед нами пустое пространство, — поясняет он.

— Так нужно? — спрашиваю я, как мне кажется позже, преувеличенно игриво.

— Да! — подтверждает он. — Она тебе потом скажет спасибо.

Ренато поудобнее перехватывает свой гигантский арбуз.

— Таким убить можно, — замечаю я.

— Из окна…

— Да, если просто выронить его кому-нибудь на голову.

Он прижимает арбуз к животу, а я прикладываю к нему руку.

— Я беременный, — говорит он.

— Да, — строгим тоном произношу я. — Думаю, срок примерно девять месяцев.

Возвращается венецианка и забирает свою тележку.

— Добрый день, — здоровается кассир, когда подходит моя очередь.

— Добрый день, — старательно грассирую я и прошу два пластиковых мешка (по пять центов штука). Позже оказывается, что мне достаточно одного, и я продаю второй Ренато и его матери. Только потом мне приходит в голову, что нужно было не продавать, а просто отдать им пакет. Мы вместе выходим из супермаркета, непринужденно разговаривая, я то и дело спотыкаюсь в своих вьетнамках, он изнемогает под тяжестью арбуза, провисающего в сумке, как пушечное ядро.

— Здесь я с вами попрощаюсь, — чопорно обращаюсь к своим спутникам у дверей квартиры родителей Стефании.

— О’кей. Приятного аппетита за обедом.

— И вам.

Мы, все трое, долго обмениваемся «чао».

Готовлю себе на обед большущий салат с кониной, а потом весь вечер сижу на балконе. Небо не плоское, а куполообразное, как в потолок в соборе, — вверху густая синева, по краям — линялая перламутровая голубизна. Между восемью и девятью часами небо начинает меняться, приобретая глубокий серо-фиолетовый оттенок, а огни над Большим каналом разгораются ярче, напоминая золотые и серебряные звезды. Чтобы отгонять комаров, зажигаю желтую ароматическую свечу с цитронеллой. Мошкара вьется, как спутанные мотки ниток. К половине первого ночи канал совсем темный, стоит тишина, разговоры на другом берегу эхом разносятся по воде.

Сегодня, пока мы стояли в очереди в супермаркете, Ренато спросил меня:

— Для чего ты приехала в Венецию на целых три месяца?

— На четыре. Мне надо писать, — кратко ответила я.

Правда же заключается в том, что мне нужно закончить роман, который настолько слаб, что, перечитывая первые главы, я неизменно погружаюсь в глубокий сон. Причем сплю я столько часов, сколько глав прочитала: если останавливаюсь на пятой главе, просыпаюсь через пять часов, если шесть — через шесть, ну и так далее.

— Ты ищет вдохновения? — спросил Ренато.

— Вдохновения и покоя.

— Венеция — подходящее место для этого. Только здесь слишком жарко. Ты уже была на пляже?

— Нет. К черту! Никаких пляжей! Слишком много народу, толчея, шум…

— Нет, ничего подобного. Есть и другие пляжи. Людей совсем мало. Песок, море, природа…

— Может быть. Но еще есть одна беда — я боюсь воды, — призналась я.

— Так вот в чем дело! Не волнуйся, за семнадцать лет я еще ни разу не видел, чтобы кто-нибудь свалился в воду и утонул.

— Семнадцать лет — не такой уж долгий срок, — стояла я на своем.

— Может, ты будешь первым человеком, кто утонет на моих глазах, — засмеялся он, подтрунивая надо мной.

Этот разговор был банальным, ни о чем, да к тому же его затрудняли жалкие всплески моей восторженности. Однако приятные воспоминания остались на весь вечер, ведь мы болтали так непосредственно, так непринужденно… В Лондоне такое, думаю, невозможно: случайно встретить в очереди малознакомого парнишку и так естественно начать разговор — не бог весть какой остроумный, но все-таки. Хотя тут опять возникают аналогии с Джейн Остин — а что, разве нет? Согласно неписаным правилам непременно следует проявить любезность по отношению к двоюродному брату лучшей подруги, тем более когда пользуешься гостеприимством ее семьи.

Стефания возвращается поздно вечером после долгого совещания, на котором обсуждался бюджет фильма, и мы выводим Неро на прогулку перед сном. Многие собаки в Венеции без ума от него — стройного черного беспородного красавца. Самого Неро интересуют лишь некоторые, прочих он не удостаивает своим вниманием. Стеф рассказывает, как однажды они с родителями взяли его с собой на отдых. Там им заинтересовалась соседская собака, которую Неро «просто использовал как сексуальную игрушку». Он возвращался домой ближе к ночи, совершенно вымотанный после целого дня развлечений. Случившийся роман, если воспользоваться эвфемизмом, привел к тому, что две человеческие семьи подружились, а сучка забеременела. Спустя год Стефания и ее родители съездили туда посмотреть на потомство — у всех щенков, как выразилась моя подруга, «было лицо Неро и тело другой собаки».

На Страда Нова нашего Неро нежно облизывает и обцеловывает снежно-белая с рыжеватыми подпалинами колли, очень живая и, судя по всему, умная. Она кладет лапу на голову пса, а потом начинает носиться вокруг него. Хозяева колли — приветливая парочка: молчаливый улыбчивый блондин в черной майке, смазливый, как порнозвезда, в джинсах в обтяжку, с ним высокая загорелая красавица в брюках и ярко-желтом топике для езды на велосипеде — крашеная блондинка с лукавыми сияющими глазами цвета морской волны. Оба яркие, что он, что она. Может, они снимаются вдвоем, изображая тренеров по аэробике. По тому, как дружелюбно держится женщина, я догадываюсь, что дружба Неро с белоснежной собакой началась не сегодня.

На обратном пути нам, однако, приходится защищать Неро от печально известной в окрестностях «собаки-монстра» (выражение Стеф), помеси бульдога, бладхаунда и ротвейлера. Этот колосс, заприметив нас с расстояния в триста метров, застывает, ощетинивается от ушей до хвоста и начинает лаять низко, с почти человеческим выражением. Глаза его — как отверстия двух ружейных стволов.

— Знаешь, я сегодня гуляла по рынку Риальто и думала о том, как легко было бы прожить вот так всю жизнь, — говорю я Стеф, после того как нам удается удрать. — Я здесь уже четыре дня и за это время не прочла ни одной газеты и ни разу не послушала новости.

— Да, иногда Венеция похожа на раковину, — размышляет Стеф. — Если посмотреть на людей, проживших здесь всю свою жизнь, обнаружишь, что они полностью отгорожены от внешнего мира.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

До меня доходит, что я и вправду надолго переселилась в Венецию, только когда мы со Стефанией отправляемся на встречу с Тицианой, для окончательного обсуждения всех деталей моего переезда. С собой мы берем Неро. Он вжимается в стены домов, точнее, в узкую полосу тени. Дом Тицианы — на солнечной стороне, трехэтажный; внутри медового цвета половицы и изящные старинные вещицы. Все втроем мы поднимаемся на крышу-террасу, где благоухают гардении, вьются почти тропические лианы и растут фруктовые деревца. Садимся и принимаемся за дело, а Неро тем временем осваивается под присмотром Коко — огромной дряхлой немецкой овчарки Тицианы. Коко ходит за нами по пятам, точнее, с трудом ковыляет, кряхтя при каждом шаге, но, тем не менее, злобно поглядывая на нас из глубины своей пышной шубы. Неро выступает важно, горделиво.

— Неро всегда очень волнуется, когда мы сюда идем, — улыбается мне Стеф. — Он, наверное, думает: «О, Коко пригласила меня на вечеринку! Коко будет меня принимать!»

Стефания и Тициана обсуждают что-то относительно моего жилья, и я понимаю почти все. Потом Тициана обращается непосредственно ко мне, и я, как всегда, тушуюсь. Кажется, она что-то спрашивает. Я молчу и таращусь на нее, затем на Стеф.

— Ты готова переехать в понедельник? — переводит моя подруга.

— Она, что, вообще ничего не понимает? — спрашивает Тициана по-итальянски с обескураженным видом — и эти слова мне не надо переводить. Что ж, вот вам и обратная сторона ее искренности: Тициана, оказывается, не умеет скрывать свои негативные эмоции.

Пока Стеф стряпает дипломатичный ответ, я ухожу глубоко-глубоко в себя и сижу там, как угрюмый гном на берегу реки.

Вскоре меня подзывают кивком головы, и я отдаю Тициане деньги (плату за месяц и задаток). Она пишет расписку и дает мне инструкции на ломаном, но с недурным произношением английском. Я выразительно моргаю, делаю все, чего от меня ждут, но при этом чувствую себя заключенной в горячий пузырь смущения.

Под конец Тициана спрашивает меня по-итальянски:

— Ты все поняла?

Я говорю, что поняла, но ее это, похоже, не убеждает.

Разговор продолжается, и Тициана рассказывает смешную историю. Она обращается и ко мне, и к Стеф, но я опять ничего не понимаю. После того как они отсмеялись, Тициана переводит: каждое утро ей на крыльцо кладут левоцентристскую газету, но сама она покупает другую, крайне левую, которая, если бы другие жильцы дома увидели ее, привела бы их в шок. Она изображает реакцию: делает испуганное лицо, таращит глаза, открывает рот и прижимается всем телом к стене, словно пытаясь укрыться от пропаганды красных мятежников, развернутой на газетных страницах.

Выходим мы все вместе, с обеими собаками. Спускаемся по широкой мраморной лестнице — я любуюсь мраморными стенами, покрытыми гобеленами. Стефания тактично уходит вперед.

— Спасибо тебе за все, — говорю я Тициане по-итальянски.

— Да брось, ерунда все это, — приветливо отвечает она, касаясь моей руки.

— Я понимаю гораздо больше, чем могу сказать.

— Конечно, само собой. Когда начинаешь, всегда трудно.

— У тебя, видимо, способности к языкам и хороший слух, — медленно и внятно произношу я по-английски, дотронувшись до мочки своего уха.

— Да, — уверенно отвечает она, тоже по-английски. — Например, американцы. Они вообще не могут учить языки.

На Кампо Санто-Стефано Тициана с нами прощается, и мы со Стеф шагаем домой. Солнце стоит высоко, все итальянцы попрятались — время обеда. На улицах только приезжие, но их великое множество.

— Тициана симпатичная, правда? — говорит Стефания, отпирая дверь родительской квартиры.

— Я приготовлю обед. Да, она очень приятная. Мне она очень нравится.

— Но быть агентом по операциям с недвижимостью…

— Это меня удивило. В Англии риелторы ужасно противные. Все их ненавидят.

— Да и здесь то же самое, они отвратительны. Но есть риелторы и… риелторы.

— Это верно.

Имеется в виду, что Тициана — агент для избранного общества, в котором все друг другу приходятся добрыми друзьями. Мы идем в кухню, и я принимаюсь за готовку.

— Тициана ведет дело вдвоем с подругой. Но тебе не кажется, что она заслуживает большего? Под конец дня от такой поганой работы свихнуться можно, — говорит Стеф.

— Но ей, кажется, это нравится, — нерешительно возражаю я. — И у нее прекрасно получается. Побывав у нее дома, можно точно сказать, что она человек образованный и с хорошим вкусом. — Я пожимаю плечами. — Может, она нашла для себя подходящую нишу в жизни. И потом, она еще молодая. Если бы хотела, могла бы поменять профессию.

— Молодая? Ну, нет!

— Сколько ей? Сорок?

— Что? Ты с ума сошла! У нее… то есть ей по меньшей мере пятьдесят пять. Она была замужем за богатым человеком, бизнесменом. А потом муж… э… терял… потерял бизнес, а потом она потеряла мужа. И в сорок лет ей пришлось все начинать сначала. Она не хочет заводить роман, потому что вечно занята работой… и потом, она уже бабушка.

— Не может быть! Она так молодо выглядит! — говорю я, не в силах поверить Стеф. — И такая красивая…

— Да нет, Бидиша, — ворчит она. — Уж не так молодо она выглядит. На мой взгляд. Сравни хотя бы с моей мамой…

Я преодолеваю искушение сказать ей правду: «Твоя мама выглядит так, будто ей сто восемь лет».

Тициана пригласила нас на светскую вечеринку в роскошный отель «Metropole» на Рива дельи Скьявони, с видом на море. До вечера еще далеко, и мы успеваем совершить пробежку до Каннареджио, вдоль параллельных каналов в северной части города. На Фондамента Нуове любуемся валами бирюзовой прозрачной воды, светящимся, как драгоценные камни. За жарким маревом просматривается остров-кладбище, Сан-Микеле. Кажется, что он качается, движется, похожий издалека на нарисованный на горизонте рай. Вижу высокие могучие ели и яркую зелень на фоне кирпичных стен.

— Впервые в жизни мне страшно захотелось оказаться на кладбище, — шучу я, обращаясь к Стеф.

Пробежка продолжается. Дорогу нам перегораживают столы ресторанчика на открытом воздухе. Мы лавируем между ними; официанты, ловко уворачиваясь от нас, скользят, как фигуристы, держа подносы на головой.

В конце набережной — больница. Мне делается стыдно: бегают тут, выставляя напоказ свое здоровье, в то время как на берегу собрались люди в инвалидных колясках, ожидающие санитарного катера.

Вернувшись домой и торопливо приняв душ, мы начинаем готовиться к большой ночи. Брутальности и пьянства не предполагается, как и любых других излишеств — даже излишка веселья. Это было бы неприлично.

Покидая дом, сталкиваемся с дядюшкой Стефании, но сразу объясняем, что очень спешим, так как приглашены на коктейль.

— О! Великолепно! — Он отвешивает нам шутливый поклон и уступает дорогу. — Коктейль, это я понимаю! Да кто я такой, чтобы вас задерживать? Жалкий бизнесмен, мелкая сошка. И где же, позвольте поинтересоваться, ваш прием?

— В «Метрополе», разумеется, — отвечает Стеф.

— А! Конечно, конечно. Прекрасно понимаю. Проходите, прошу вас. Отправляйтесь на свой элегантный прием.

Мы спускаемся к Сан-Марко в толпе людей; кто-то спешит домой ужинать, кто-то вышел из дому, чтобы выпить вина с друзьями, тут и там веселятся компании молодежи — по крайней мере, нет опасности, что здесь тебя ограбит какой-нибудь семилетка.

Стеф рассказывает, что ее дядя в совершенстве владеет французским, как и многие люди его возраста (Стефании не обязательно добавлять: и его класса).

— До нашествия англосаксов французский был здесь общепринятым языком, в первую очередь учили именно его. Так что, если когда-нибудь возникнут языковые затруднения, имей в виду…

— Ясно.

На улице влажно, и минут через десять мы обе чувствуем, что спим на ходу, как лунатики. Мало-помалу я начинаю ориентироваться: различаю, какой конец Страда Нова ведет к вокзалу, а какой — к Риальто и Сан-Марко; что находится по обе стороны моста Риальто; направление от Риальто к Академии; созвездие магазинов модных фирм («Фретте», «Прада», «Феррагамо», «Гуччи»); узнаю некоторые повороты.

— Стеф, а почему Джиневра не пошла с нами? Она ведь вернулась из поездки.

— Джиневра сказала, что мы можем звонить ей в любое время и она составит нам компанию, только не на концерт, не на вечеринку, не в бар и не на коктейль. Так что, ты понимаешь…

— Просто великолепно! Давай пригласим ее, мы бы могли сидеть дома и… делать птичек-оригами или складывать головоломку из кусочков. Чем она сейчас вообще занимается? Если она закончила учебу в апреле…

— Ничем.

— Буквально? В смысле, вот она встает утром и — что делает? Книжку читает?

— Сидит в Интернете. Я ей говорю — может, ты хочешь заняться прессой? У меня есть подруга в Милане, поезжай к ней, выпейте кофе, поговорите, она тебе посоветует, что делать, чего избегать. Но Джиневра отказывается.

— Но почему?

— Не знаю. — Стеф помолчала, а потом мрачно добавила: — Мне все время кажется, что она убьет себя. Это мой кошмар. Мне позвонят ночью и скажут: «Джиневра покончила с собой».

— Не думаю, что она склонна к депрессии, — возражаю я.

— Но она всегда отвечает по телефону «Pronto-o-oh…»[3] таким унылым, депрессивным голосом. А ведь у нее иронический склад ума, хорошее чувство юмора, образование, культура…

— Может, она просто ленивая? — гадаю я. — Лень может казаться депрессией тем, кто не ленив.

— Да… Мама называет ее Большая Ленивая Джиневра, — признает Стефания.

— Ха! В лицо или за глаза?

— Только за глаза.

По пути мы встречаем Мару. Меня знакомят с ее родителями, они очень похожи, как близнецы, — маленькие толстячки; простые, приветливые, скромные люди. Социальная разница между ними и родителями Стеф сразу бросается в глаза. Стеф как-то говорила мне, что Мара стесняется своих родителей, потому что они необразованные и держат магазин. Она первая в семье продолжила образование после школы. Мы, все пятеро, жалуемся на жару; отец Мары, промокая шею сложенным хлопчатобумажным носовым платком, рассуждает о жестокости сирокко. Это наводит меня на мысль про Ашенбаха[4], и я едва ли не чувствую запах дезинфекции. На самом деле описанная Манном вспышка холеры случилась не в Венеции, а в Палермо.

«Metropole», по словам Стефании, — отель для богатых американцев, но при нем есть клуб, существующий под покровительством богатых венецианцев. Мы пересекаем холодный как лед вестибюль, восхищаясь декором, — темное дерево и розовый мрамор. По вестибюлю навстречу нам шествует разодетая в пух и прах пожилая дама; метрдотель, официанты, младшие официанты, помощники официантов, каждая регистраторша у стойки, каждая горничная, носильщики — все обращают на нее внимание и желают ей доброго вечера. Не иначе, особо важная персона, владелица платиновой карты.

Проходим в ресторан на открытой веранде — он утопает в белом жасмине, белых лилиях и гардениях, сияют белые свечи, горит золото. С другой стороны — сад с мощеными дорожками, круглыми каменными скамейками и белым восьмиугольным шатром. Оркестр играет джаз (цивилизованный джаз, не эксцентричный), подают шипучее просекко[5] в высоких стаканах. Передо мной толпа изысканно одетых, деликатных людей среднего возраста. Мужчины все как один загорелые брюнеты; на них тончайшие сорочки, коричневые кожаные сандалии и точно такие же, в тон, брючные ремни, льняные костюмы (как вариант — легкие твидовые брюки или шорты). Умеренная желто-коричневая гамма настолько хороша, что у меня сохнет во рту и хочется пить. Женщины невероятно эффектны. Они не просто шикарны, они природные красавицы, все до единой, и все ведут беседы между собой, щебечут сердечно и доверительно.

На коктейле, кроме мужчин, женщин и детей, присутствуют собаки. Мимо нас, преисполненный чувства собственного достоинства, проплывает степенный далматинец.

— У Бьянки собака такой же породы, — говорит мне Мара. — Он в очень плохой форме. Такой жирный, что думали, он беременный, но это не так. Сейчас он очень большой, похож на корову.

— Мара огорчается, ей не везет с мужчинами, — неожиданно подает реплику Стефи.

— Да, у меня проблемы с Дарио, — спокойно реагирует Мара.

— Будь сильной, — советую я.

— Но это так трудно, — говорит Мара. — Найти подходящего парня — все равно что найти подходящие джинсы. Приходится примерить сто двадцать семь пар, пока подберешь, что надо.

— Мы, женщины, не должны превращаться в гостиницу с постелью и завтраком, — отрезает Стеф.

Предыдущий бойфренд Мары, рассказывает мне подруга, был известный историк, умный, глубокий, высокообразованный человек, которому безумно нравилось высказывать свое мнение по разным поводам в газетах (когда его об этом просили). Он ввел Мару в мир званых обедов, познакомил ее с другими умными мужчинами, которым нравилось собираться и вести разговоры о правосудии, равенстве, о демократических свободах и тому подобном. Надо признать, демагогами они были отменными. Мара встречались с ним полгода, на протяжении которых он а) изменял ей и б) пользовался ею как приходящей няней, прося (и часто) посидеть с его сыном.

— А вот подходящего мужчину для тебя, — говорит мне Стеф, — трудновато найти. Думаю, идеальным был бы очень старый, очень богатый…

— Ой, и чтобы он был импотентом, пожалуйста!

Стеф пропускает мою реплику мимо ушей:

— …но добрый. Чтобы он давал денег на твои проекты, много денег. И чтобы быстро умер.

— Ну, тогда счастье будет мне гарантировано, — торжественно заключаю я.

От этой захватывающей темы нас отвлекает появление Тицианы.

— Благодарю за чудесный вечер, — произношу я по-итальянски. — Я только сегодня это выучила.

Тициана приседает от неожиданности:

— Ты сказала это совсем без акцента!

— Да, я теперь настоящая венецианская девчонка, — улыбаюсь я.

Стефания натыкается в толпе гостей на старого друга (мужского пола). Он передвигается на костылях.

— Что с твоей ногой? — интересуется она.

— Сломал ее о скрижаль Моисея! — шутит он.

— А как твоя большая любовь? Что с ней?

— А, да, большая любовь… Большая любовь длилась год, а теперь всё. — Он смеется и грустно пожимает плечами, прежде чем отойти.

— Видела? — тут же оборачивается ко мне Стеф. — Он хороший парень.

— И чего ты хочешь от меня? Чтобы я брала его голыми руками, пока он слаб, хромает и подавлен?

Под конец всех приглашают на концерт экспериментальной музыки в здании «Telecom Italia», бывшем монастыре. Мы гуськом входим в четырехугольный внутренний двор-клуатр и восхищенно оглядываемся, осматривая песочно-желтые стены в три этажа высотой, с арками. В проемах арок мерцают лимонно-желтые свечи. Всего здесь двести или триста человек; кто садится, кто опирается о колонну, кто охлаждает пятки, прижимая их к мрамору. Музыка представляет собой запись голоса какого-то парня — он вроде бы едет в поезде и бормочет что-то себе под нос под перестук колес. Одновременно с этим к микрофонам подходят четыре грузных дядьки из приюта для престарелых буддистов (по крайней мере, так они выглядят) в мешковине-бусах-египетских крестах-сандалиях. Они пилят кусок струны скрипичным смычком, сначала осторожно, потом изо всех сил мнут кусок фольги, сыплют на жестяной поднос чечевицу или фасоль — и так далее в том же духе. Оглядываюсь на слушателей. Многие позевывают, но удивительно — никто не смеется. Ко мне наклоняется Мара.

— Это экспериментальная музыка, — признает она. — Но разговорная часть, на мой взгляд, очень интересная и очень забавная.

— Я давно хотела это увидеть, — строго говорит Стефания после концерта, будто отчитывая меня. — Композитор очень известный. Он уже старый человек, а не просто мальчишка, который шумит без всякого смысла. Он создал что-то по-настоящему интересное и, мне кажется, важное.

Наша культурная программа этим не исчерпывается — Стеф припасла билеты на современный балет. Представление дают в Арсенале — окруженном водой, безлюдном и пустынном. Это единственное место в Венеции, где ощущается простор: старая крепость, мощенные светлым камнем широкие дорожки, массивные стрельчатые мосты. Место проведения спектакля — Кордери дель Арсенале — часть старого кораблестроительного комплекса, где когда-то плели корабельные канаты. Среди высоких темных колонн бродят потные венецианцы в нарядной одежде.

Посмотрим, что же собой представляет культурная публика Венеции… Здесь только взрослые, и, удивительно, все не умеют себя вести. Сидят с самодовольным видом, кашляют, топают ногами, болтают без умолку, то и дело оглядываются, без всякого стеснения встают, снова садятся, не прерывая разговора. Возвышения для сцены нет, обширная площадка просто выгорожена черными матами. По площадке с отрешенным видом бродит женщина — бледная, вся в черном, она вышагивает из конца в конец довольно долго. Фигура ее — как единый кусок черной веревки. Зрителей это зрелище не впечатляет. Наблюдая за женщиной, они начинают болтать, как школьники на уроке:

— Ой, мне страшно.

— Она идет сначала так, а потом вот так.

— Где другие артисты? Танцевать-то будут?

— О нет, опять? Только не это!

— А мне кажется, я улавливаю в этом рисунок.

— Не могу понять, что вообще делают эти люди. Кажется, это часть танца… ах, нет, они ищут свои места.

— Мамочка, а куда мы пойдем ужинать?

На пути домой я вижу свой самый любимый венецианский мост — между Рива ди Ка ди Дио и Рива Сан-Бьяджо. Мне он представляется сделанным из сахара: белоснежный, совершенно плоский, этот неправдоподобный мост словно спустился сюда из космоса. Инопланетный объект — а за ним ничего, кроме моря, которое в этот вечер, в половине десятого, кобальтово-синее, точно пейзаж, написанный маслом. А небо того же тона, самую чуточку светлее, встречается с ним, образуя протяженную, едва различимую линию.

У моста Риальто Стефания предлагает зайти в остерию. Мы садимся за столик на берегу Большого канала — в этом месте нет ни перил, ни ограды. Я замечаю, что на меня смотрит женщина. Взгляд спокойный, неназойливый. Ей лет пятьдесят с небольшим, выглядит она замечательно. Свежее бледное лицо без макияжа, короткие светлые волосы; на ней отглаженная мужская рубаха в голубую и белую полоску, холщовые брюки и сандалии на веревочной подошве. Она сидит у самого входа, держа в руке стаканчик красного вина. Я физически ощущаю, как от нее веет прохладой и почти крахмальной чистотой.

Ну и ну! Официантка оказывается давнишней подружкой Мары и Стеф. Она берет с нас всего-навсего три евро — за три высоких бокала просекко, сыр и хлеб. Мы уже собираемся выходить, когда женщина, которая смотрела на меня, встает и подходит.

— Извините, — обращается она ко мне по-итальянски, — я только хотела сказать, что на вас очень красивое платье.

— Спасибо, — вежливо отвечаю я. Это платье — мое любимое. Честно говоря, оно у меня единственное: из однотонного коричневато-желтого шелка, до колен, с длинными рукавами и тоненькой золотой каймой. Его сшила мне мама.

— Такой изысканный цвет и покрой, и на вас сидит просто восхитительно. Вы его приобрели в Венеции? — спрашивает женщина.

— Нет, это платье из Индии, — отвечает за меня Стеф, глядя на женщину с любезно-непроницаемым видом — она так умеет.

— А! Сшито на заказ. Разумеется, это видно. У меня когда-то было похожее платье. Бледно-розовое с золотой оторочкой.

Мы дружески прощаемся и уже за пределами остерии обмениваемся со Стеф хитрыми улыбками.

— Какая милая синьора, — произносит Стеф.

— Ага.

— Из богемы, судя по всему.

— Да, наверное.

— Такая приветливая.

— Очень приветливая и элегантная. Учительница рисования совершает Большое путешествие, — высказываю я предположение.

— Да нет, она, конечно, венецианка. Это ясно по ее произношению. Но наверняка учительница рисования.

— Пожалуй, — я начинаю смеяться.

— И что-то мне подсказывает, что она, наверное, лесбиянка, — невыразительно бросает Стеф.

— Да, наверняка лесбиянка! — смеюсь я.

Что ж, Венеция может официально не признавать, что здесь имеются гомосексуалисты, но… в таком случае тут кошмарное количество людей, скрывающих свою ориентацию.

Я все больше влюбляюсь в Венецию. Здесь можно не спать всю ночь, перекочевывая со спектакля на выставку, здесь никогда не проголодаешься — там выпьешь бокал шампанского, там перехватишь кусочек хлеба с сыром или мясную фрикадельку (уна польпетта — какое аппетитное, пухлое словечко!) — и везде будешь наслаждаться теплой атмосферой, но главное — абсолютной, беспримесной радостью просто от того, что живешь на свете. Вести культурную жизнь в Венеции означает, что люди начинают такие вот ночные выходы с четырнадцати лет и продолжают в том же духе до девяноста и более.

Мы добираемся до бара в парижском стиле совсем рядом с моей новой квартиркой, на Рио Марин. Там встречаем еще одну подружку Стефании. Отмечаю, что у нее странная манера пожимать руку: она сжимает мою ладонь изо всех сил и, подняв руку вверх на несколько сантиметров, разжимает пальцы, так что моя рука падает. С ней ее друг — противный тип, настоящий собственник: обхватив девушку обеими руками за талию, он держит ее крепко, не давая встать. Нам ему представляют, но парню явно нет до нас никакого дела.

За стойкой бара трудится красивый, но глупый русский юноша, и Мара, изнемогающая без мужского внимания, отправляется с ним поболтать. Вот их разговор в дословном изложении.

— Я впервые проработал здесь целую неделю, — говорит он. — Обычно я работаю только изредка.

— О нет, это не может быть правдой, — обольстительно воркует Мара.

— Это правда. — Парень явно озадачен.

— Но каждый раз, как я сюда захожу, ты здесь.

— А, — отвечает он, еще более заинтригованный.

— Так может, это судьба? — предполагает Мара.

— Не знаю, — говорит он совершенно честно: он действительно этого не знает.

Мара оставляет его в покое и со вздохом падает в кресло.

— Не заинтересовался, — говорит она с заметным облегчением. — К тому же он глуп.

— Ну, Мара, мы ведь и так это знали, — мягко произносит Стеф.

После бара идем посмотреть на «мой» дом — он за углом, на кампьелло, — и долго стоим, пытаясь определить, какое окно мое. Я делаю глубокий вдох.

— Просто проверяю, не пахнет ли здесь водорослями, как в некоторых районах Венеции. Если запах есть, буду напоминать себе, что он совершенно естественный. Или представлять, что пахнет чем-нибудь другим, — объясняю я.

— Ах! Чудное благоухание фиалок! — восклицает Мара. — Какой тонкий у них аромат!

На следующее утро мы со Стефанией и ее парнем Бруно собираемся на пляж (Бруно должен присоединиться к нам по дороге). День солнечный, жаркий, ветреный. Бросается в глаза, что в городе много упитанных детей со всего света. Слышу, как особенно тучный мальчишка-американец лет восьми тонким голосом окликает отца:

— Папа, может, присядем? Мне надо отдышаться!

— Конечно, — отвечает отец, — давай присядем, отдышись.

Удивительно, еще только десять утра, парнишке всего восемь лет, чем же он занимался всю неделю — на гору взбирался или махал киркой в рудниках?

Не меньше и пожилых людей, не только туристов. Венецианцы, как обычно, выходят за покупками на Страда Нова. Прилавки с овощами открываются рано. Где-то на уровне коленей дедушек и бабушек носятся внуки. Дети достаточно вольно чувствуют себя в Венеции, где нет опасности, что их может сбить машина.

Мы со Стефанией останавливаемся, разглядывая витрину, а Неро, которого мы взяли с собой, в этот момент пытается обнюхать пушистую собачонку ростом с наперсток. Та, пронзительно взвизгнув (похоже на детскую игрушку с пищиком), взлетает на руки хозяину. Владелец собачки и его жена в панике вертят свое сокровище, сжимают, дуют на шерстку, ища следы повреждений. Они на грани истерики. Мы со Стеф обмениваемся взглядами. Неро спокойно стоит рядом с нами.

— Извините. Мне очень неловко, следовало бы лучше за ним смотреть, — обращается Стефания к мужчине. — Что там, есть кровь?

— К счастью, нет! О чем вы только думаете! Вашей собаке необходим намордник!

— Но моя собака не нападала на вашу. Неро просто хотел познакомиться. Если вы уверены, что с вашей собакой все в порядке… Все равно, извините, надеюсь, все обошлось. Что с этим поделаешь, ведь собаки… этим все сказано.

Но мужчина явно настроен на борьбу. Красный как рак, в майке, обтягивающей живот, и отутюженных брюках из полиэстера. Его супруга помалкивает. Она очень смуглая, высокая, с фигурой, похожей на луковицу. Ярко-алая помада, легинсы с ярким, каким-то тропическим рисунком и маечка с золотой аппликацией. Собачонка — из тех крошечных невротичных существ, которых можно задушить одной рукой.

— Этим не все сказано, — злобно шипит мужчина на Стефанию. — Ваша собака представляет угрозу, это необходимо пресечь!

— Но почему? Вы же видели, к вашей собачке наш пес даже не прикоснулся. Когда он был щенком, ему приходилось сталкиваться с агрессией более взрослых и крупных собак. Это естественно.

— Ваша собака уже не щенок!

Мужчина продолжает кричать, брызжа слюной. Собачонку он держит перед собой, у самого лица, как редкостный брильянт. Псинка подыгрывает хозяину: изображает, что насмерть перепугана, скулит, учащенно дышит, нервно озирается, будто наш Неро прячется в засаде с ножом и вилкой в лапах и уже облизывается, заправляя за ошейник салфетку. По мужчине видно, что вряд ли он будет счастлив (если он вообще способен на это), если мы не наденем на Неро намордник, не свяжем ему лапы, а еще лучше — не забьем до смерти камнями на площади Святых Апостолов перед толпой улюлюкающих венецианцев.

Наконец он предъявляет нам свой главный козырь:

— Я — должностное лицо, и не разговаривайте со мной в таком тоне. Лучше предъявите ваши документы, и еще посмотрим, в чью пользу будет разрешена проблема.

— Вы должностное лицо? — переспрашивает Стеф. — Отлично. Давайте пойдем в полицейский участок и во всем разберемся там. Я с вами совершенно согласна — это лучшее, что мы можем сделать.

— Нет… ни к чему идти в полицию, — произносит мужчина, захваченный врасплох. — Достаточно того, что я посмотрю ваши документы. Вы не имеет права так со мной разговаривать!

Не без труда дотянувшись до заднего кармана брюк, он извлекает какое-то удостоверение и сует его в лицо Стеф.

— Нет-нет, я настаиваю, — говорит она. — Если я сделала что-то не так, то хочу нести за это ответственность в полном объеме. Так что идемте вместе с нашими собаками в участок и там во всем разберемся.

Блефующий мужчина отнекивается, он и испуган, и разозлен, руки ласкают собачонку, которая поглядывает на нас с мукой в глазах. Прорычав, что Стеф не стоит того, чтобы с ней разговаривать, он отступает, бормоча что-то под нос и все еще осматривая своего малыша.

— Нет, серьезно, Бидиша, люди в этом городе все больше сходят с ума — куда мы катимся? — встряхивает Стеф головой.

Мы идем дальше, посматривая по сторонам.

— Поверить не могу, — заговаривает Стеф после долгого молчания; гнев и возмущение сочатся из нее по каплям. — Этот мужчина из той породы людей, с которыми нужно держать ухо востро, иначе они превратят твою жизнь в ад. Я хочу сказать, что за черт, мы же все-таки не в какой-нибудь мафиозной сицилийской деревне! А это что такое — «я должностное лицо»! Небось чистит каналы вокруг полицейского участка ежедневно в четыре утра. Мне жаль его жену, ей приходится целыми днями глотать это дерьмо. Если уж не стесняется так распаляться на публике, можешь представить, каков он в домашней обстановке.

Бруно, друг Стефании, уже поджидает нас в условленном месте, и мы все вместе отправляемся на причал. Бруно высокий, привлекательный, у него резкое моложавое лицо, с которого не сходит задумчивое выражение; плечи напряжены. Он режиссер документального кино, постоянно в разъездах. Предупредительный и любезный, Бруно держится очень открыто и с какой-то мальчишеской неловкостью. Я познакомилась с ним несколько лет назад, когда он неожиданно прилетел из Колумбии — сделал Стефании сюрприз в День святого Валентина. Их связывает настоящее чувство: они вместе вот уже десять лет, еще со времен, когда были подростками. Стефания скромно говорит: «Мы сцеплены».

— Думаю, мне надо сменить профессию и стать… не знаю, как это называется… человеком, к мнению которого прислушиваются, психологом, — весело рассказывает она, пока мы идем, — потому что на прошлой неделе я уговорила одну мою подругу в первый раз надеть бикини. У нее восхитительная фигура, так зачем ее скрывать? А она вместо этого носит какой-то черный кошмар в стиле пятидесятых — фу! Я хочу сказать — он шерстяной, только представь! А потом я уговорила ее пойти на пляж.

Стеф имеет в виду меня, но я на всякий случай молчу.

— А если у тебя случится нервный срыв или припадок, ты сможешь вернуться, — продолжает она, поворачиваясь ко мне. — Бруно приготовил для тебя подарок — лосьон с полной защитой от солнца.

— Я купил его в тропиках, — говорит Бруно, показывая мне флакон.

— Потому что я знаю, ты фанатично боишься солнца, — добавляет Стеф.

Что ж, это правда.

Выливаю на руку немного лосьона: это непрозрачная эмульсия, как белила. Я наношу его густым слоем заранее, не дожидаясь, пока мы отправимся на Лидо[6]. Прохожие получают удовольствие, наблюдая за красивой парой — Стеф и Бруно, — при которой находится их подруга, похожая не то на белого клоуна, не то на мима.

Минуем большую пастичерию, благоухающую корицей. В витринах выставлены коробки пропитанных амаретто бисквитов, завернутые в тонкую бумагу длинные батоны (они тоже здесь продаются), миндаль в сахаре и еще что-то в целлофане и пышных украшениях из лент. Очень подозрительно: все слишком преувеличенное, чтобы быть настоящим.

Стефания замечает, что я разглядываю витрину, и говорит:

— Скоро ты будешь легко отличать настоящие пастичерии от тех, что предназначены для туристов.

— Ненастоящие — те, в которых все выставлено напоказ, — объясняет Бруно. — Туристы хотят видеть, что здесь есть. Они не верят владельцу на слово, а многие и не понимают, что он говорит. Венеция, конечно, всегда была такой, но кое-что изменилось даже на моей памяти. Теперь у нас туристы круглый год, нет мертвого сезона. Поэтому все для них. Взгляни-ка.

Прямо посреди Страда Нова сидит группа туристов-подростков, человек сорок. У них нет никаких причин сидеть тут, но они все же сидят, смотрят перед собой и глотают пыль, поднимаемую прохожими. Я вздрагиваю, вспомнив, сколько раз Неро испражнялся при мне на камни мостовой.

Мы обгоняем двоих англичан примерно нашего возраста, пока не располневших, но рыхлых, уже потерявших форму. Мертвенно бледные, обнаженные по пояс, они бредут с бутылками пива в руке.

— Наденьте рубашки, — бурчит Бруно себе под нос.

— Здесь запрещено снимать рубашки? — спрашиваю полушутя.

— Конечно. Штраф сто евро. Это же город. Никто здесь не желает любоваться на голые тела, да еще такие.

Мы пересекаем один из больших мостов, ведущих к вокзалу. С одной стороны он не такой крутой, благодаря чему на него можно вкатить багаж. Бруно обращается к Стефании по-английски:

— Расскажи Бидише историю человека-монеты.

— А! — восклицает Стефания; они с Бруно расплываются в улыбках. — Представляешь, каждый день на этом мосту стоял человек и просил денег. Он сгибался вот так… — Подруга скрючивается, подгибает ноги. — «Moneta, moneta, — скрежещет она противным голосом, — moneta, per favore, moneta, moneta». Он больше ни слова не говорил, только это. И он был, ну, как сказать… знаменит — знаменитый человек-монета. У него была одна нога.

— Нет, две ноги, но одна была хорошая, а вторая — плохая, — поправляет ее Бруно.

— Да, одна хорошая, другая плохая. Однажды человек-монета почему-то не пришел на это место, а на стене рядом с мостом появились два больших листа желтой бумаги. На одном листе был нарисован человек-монета, весь согнутый, у его лица было написано: «Moneta, moneta, per favore, moneta…»

— И… — подбадриваю я.

— А на втором… — Тут уже они с Бруно хохочут во весь голос. — А на втором тот же человек, но с веселой улыбкой на лице, и он танцевал на двух здоровых ногах; рядом был нарисован чемодан, человек-монета уезжал на каникулы!

Мы останавливаемся, и я тоже смеюсь, представив рисунки.

— Наверное, кто-то наблюдал за человеком-монетой, рисовал его исподтишка и ночью повесил плакаты на стену, — удается выговорить Бруно.

— А человек-монета? — спрашиваю я.

— Его больше никто никогда не видел!

Мы успеваем на большой белый катер, идущий к Лидо. Все вокруг залито желтым солнечным светом, на катере заняты почти все места. Море сегодня темно-синее, во всем своем блеске и великолепии, с очень четкими серебряными и золотыми линиями на поверхности — как будто в воду бросили сеть из хрусталя.

На горизонте появляется Лидо. Китч, как и любой другой пляж в мире. Низкие здания персикового и малинового цвета, и повсюду, насколько хватает глаз, припаркованы машины. Странно их видеть, они только помогают осознать, как мало я скучаю по Лондону, — на самом деле, я тут и не вспомнила его ни разу.

— Здесь хороший пляж. Мы выбрали его, потому что он цивилизованный, на нем можно встретить и популярных людей, людей из высших слоев общества и из рабочего класса, — объясняют Бруно и Стефания.

Я пока не могу различить представителей разных классов, а уж в купальниках и плавках тем более все одинаковы.

К пляжу идем по длинной дорожке, вокруг песок. Все кажется девственно чистым, даже камни, которыми вымощены дорожки, — очевидно, до такого состояния их отдраивает песок. Пляж огромный, на нем душевые кабинки, кабинки для переодевания, туалеты — все удобства. Везде группы раскованных подростков; вижу волейбольную площадку, там несколько ребятишек уговаривают мужчину достать с дерева застрявший в ветках мяч. Мужчина с силой бьет другим мячом по ветвям. Дерево сотрясается, и оба мяча падают на землю. Восторженные крики — дань благодарности герою дня.

Через каждые несколько метров — импровизированные павильончики, в которых дети устроили что-то вроде распродажи всякого барахла, разложив товары на пляжных полотенцах и изображая владельцев магазинов. Мы посматриваем на ходу на всю эту мелочь. Последнее полотенце нас заинтересовало. На нем — груда бус ручной работы всевозможных расцветок — яркие, в африканском стиле, азиатские коричневые, красно-оранжевые деревянные; массивные браслеты выглядят так, будто слеплены из конфет, есть даже стекло, имитирующее нефрит и кораллы. Хозяева — два загорелых десятилетних крепыша, они сидят на складных стульях, не оставляющих сомнений в их особом статусе. Элегантная дама поднимает коралловую с белым ритуальную мандалу и спрашивает о ней.

— Эти бусы из Китая, стоят тридцать евро, — солидно басит один из мальчишек, не глядя на потенциальную покупательницу.

Все, кто слышит это, не могут удержаться от хохота, и мальчишка бросает взгляд исподлобья на собравшихся. Пересмеиваясь, мы проходим мимо.

— Один раз я видел, как девочка устроила такой прилавок! — рассказывает Бруно. — Там было много всего, и среди прочего — два пакетика: «Пакет с сюрпризом для девочек» и «Пакет с сюрпризом для мальчиков». Я уверен, что в эти пакеты девчонка положила все самое худшее, что у нее было!

Стоит жара, но ветер делает ее вполне сносной. Совсем рядом вода, похожая на синий туман. Стефания и Бруно находят, что сегодня на пляже многолюдно, но мне пляж кажется совсем пустым — воображение рисовало скопление лоснящихся полуголых тел, кишащих, словно одноклеточные организмы в капле воды под микроскопом.

Перед нами ряд чистеньких, белых с голубым, деревянных домиков, в каждом — стол, стул, деревянный настил, крючки для одежды и шторка, за которой можно переодеться.

— Это стоит очень дорого, — поясняет Бруно, — так что мы снимаем такой домик вскладчину, семей на двадцать. Это удобно и, кроме того, способствует общению. Мы знаем друг друга долгие годы. Видим, как растут дети.

За разговорами мы добираемся до последнего домика в ряду — он стоит перпендикулярно линии воды — и обнаруживаем девчушку в розовом купальнике, занятую постройкой города из песка. Она никак на нас не реагирует, но и не мешает любоваться ее работой. Вот она выкапывает ямку, которая быстро наполняется водой, потом вынимает пакет с симпатичными пластмассовыми фигурками кошек и собак разных пород. Они так здорово сделаны, что мы, не сговариваясь, опускаемся на колени и начинаем задавать вопросы: сколько всего у нее фигурок? все ли они разные? живут ли ее кошечки и собачки вместе или отдельно? Девочка держится очень спокойно, она подробно рассказывает о том, что собирается еще сделать, демонстрирует, что уже построено. Выясняется, что для кошек и собак предусмотрены разные места, где они спят, умываются, плавают и едят.

Сбоку к нам подходит женщина лет семидесяти, очень прямая, аристократически бледная, элегантная и красивая. На ней цельный черный купальник; гладкие седые волосы завязаны на затылке шелковым шарфом от Hermes[7]. Длинное лицо, широкая улыбка коралловых губ, внимательные яркие глаза. Мы все знакомимся — дама приходится девочке бабушкой, зовут даму Анна. Она говорит о том, какая теплая сегодня вода и какие яркие, великолепные краски. Анна угощает меня вишнями (еще одно замечательное слово: чиледжие), и я успеваю отрицательно мотнуть головой, прежде чем мои спутники переведут ее слова. Она мягко произносит:

— О, вы понимаете по-итальянски!

Мы улыбаемся друг другу. Добрая, родственная душа.

Сначала Бруно, потом Стефания заходят за занавеску и переодеваются — Бруно в шорты, Стеф в белое треугольное бикини. Я приехала на пляж в шортах и полотняной рубашке и переодеваться не собираюсь — рубашка скрывает темную, мрачную татуировку в тюремном стиле, покрывающую мою левую руку от плеча до запястья; о существовании этой татуировки я глубоко сожалею.

Девочка продолжает играть со своими кошечками и собачками, она очень сосредоточенна.

— Сколько тебе лет? — спрашивает Бруно.

— Всего пять, — отвечает она твердо.

— Но пять — это же много! Стефании было пять лет, когда она впервые сюда приехала.

— Я самая маленькая на пляже.

Мы берем полотенца, прощаемся с Анной и умной девочкой и идем к воде.

— Ну, Бидиша, как ты себя чувствуешь? Нервный срыв не начнется? — спрашивает Стеф.

— Нет, совсем нет. Когда ты говорила про пляж, я представляла что-то вроде Дантова ада, но здесь гораздо лучше.

Мы устраиваемся близко к морю — так, что нас отделяют от остальных не менее шести метров пустого песка. Стефания и Бруно болтают, лежа на спине, пока я методично покрываю все тело лосьоном.

— Ты добиваешься максимальной защиты, — одобрительно комментирует Бруно. — Это очень предусмотрительно. Лично я тоже мажусь — банановым маслом!

Наступает блаженная тишина, мы молча впитываем солнце. Через полчаса или около того Стеф и Бруно идут окунуться. Они стоят у кромки воды, осматриваются, болтают; море окутано серебряной дымкой жары. Потом они заходят в воду по колено, по пояс. Навстречу катится ласковая круглая волна, и они ныряют в нее вниз головой, как дельфины. На поверхность они выныривают уже далеко от берега, отфыркиваются, и я вижу, как Бруно делает мощный рывок, оказывается рядом со Стеф и целует ее в щеку. Теперь они плывут обратно. Солнце стоит у меня над головой, оно просто льется мне на голову, как яичный желток.

Сквозь темные очки я наблюдаю за группой женщин, всем примерно лет по шестьдесят. На них бикини, орехово-смуглая кожа блестит от масла для загара. Женщины сидят, подогнув ноги, на разноцветных шезлонгах под закрытым, покосившимся зонтом. Одна из них сосредоточенно пришивает что-то толстой красной ниткой, с силой проталкивая иглу, — не иначе как штопает брезент или чинит парус для яхты. Другая подсмеивается над собой:

— Посмотрите на меня: у меня есть это… — Она хлопает себя по животу. — И еще вот это… — Хлопок по бедрам. — И кому какое дело? Вот такая я, не нравится — не берите!

С этими словами она опрокидывается на спину и с улыбкой отдается воле солнца.

Через пару часов наша тройка решает, что пора уходить. Возвращаемся к домику переодеться. Там — новая женщина, сказочная сорокалетняя красавица в леопардовой раскраски бикини. На ней очки в черепаховой оправе, как у Софи Лорен. При взгляде на них я вспоминаю, что на днях кинодива выступала в какой-то телевизионной программе. Стефания кричала: «Нет, ты подумай, ей восемьдесят пять! Последний приличный фильм с ней вышел еще в пятидесятые! И вообще, на самом деле она — мужик!» Красавица в бикини приехала сюда с дочерью-подростком и друзьями дочери. Все девчонки сложены, как Артемида, все мальчики напоминают мне Пана. Мы перездоровались, ребята с любопытством поглядывают на меня. Я предполагала, что в Италии сумею «слиться с фоном», но сейчас понимаю, что мне для этого недостает итальянской легкости, уверенности в себе.

На обратном пути к причалу мы проходим мимо отеля и частного пляжа, где Лукино Висконти снимал «Смерть в Венеции». За прошедшие десятилетия отель поизносился, его пастельные краски приглушены серым. Лидо — очень тихое место. На катере я, свесившись за борт, смотрю, как белая пена цепляется за воду, потом отделяется, исчезает, вновь поднимается и вновь цепляется.

Приближаясь к Венеции, мы начинаем различать мосты, площадь Сан-Марко, остроконечную башню колокольни. Город не давит — а такие вещи умел видеть Тёрнер[8], — постепенно возникая из ничего, он словно создан из ледяной пыли и… рисовой бумаги.

Стефания, Бруно и я выходим на берег и по узкому переулку проникаем в глубь каменной серо-коричневой Венеции. Стефания предлагает зайти в крошечную пастичерию с темно-розовыми мраморными стойками и рядами стеклянных банок, как из лаборатории сумасшедшего ученого, заполненных сладостями. Воздух прогрет и пахнет базиликом и сахаром.

— У них здесь бывает вкуснейшая пиццетта[9], но они сказали, что только по воскресеньям, — разочарованно вздыхает Стефания, переговорив с владельцами. — Я хотела тебя угостить.

Вместо пиццетты она берет себе сырный рогалик, а я выбираю пирожок с зелеными оливками и съедаю его, прислонившись к стойке. Мне кажется, что даже в костях у меня горит солнце.

— Принято заходить в подобные заведения после пляжа, это традиция, — объясняет Бруно, и я лениво киваю, наслаждаясь пирожком; произнести хоть слово выше моих сил.

Спустя время я настаиваю на том, чтобы заплатить за всех, — хочу таким образом поблагодарить за изумительный день. Мои друзья сопротивляются, но я чувствую, что так будет правильно; все их протесты — не что иное, как часть принятого этикета. Мне надо и дальше развивать интуицию, чтобы безошибочно понимать, когда нужно платить самой, а когда позволить, чтобы за тебя платили, когда настаивать, а когда уступить, когда протестовать, а когда — шептать слова благодарности.

Стеф уже поднялась к себе, а я до часу ночи сижу на балконе ее родителей. Небо угольно-черное и золотое по краям, Большой канал кажется зеленым, как бутылочное стекло. Начинается мелкий частый дождь, он падает так тихо, так изящно, что я поначалу его не замечаю. На канал опускается странный серый туман. Теперь все вокруг окрашено в темные, с металлическим отблеском серые, зеленые, серебристые и черные тона. Вапоретто и водные такси все еще курсируют, но кажется, что они с трудом прокладывают себе путь, так как вода сплавилась в монолитную лакрично-черную массу, изнутри которой исходит непонятная мощь. Вдалеке, в направлении вокзала, вода начинает морщиться, сминаться и укладываться тонкими, глубокими, матово-зелеными складками. Дождь усиливается, но при этом становится еще мельче, поверхность воды делается матовой, четкие отражения превращаются в янтарные мазки. Здания стали тусклыми, кажется, что они впитывают воду как губки, окна в доме напротив, по другую сторону канала, непроницаемо черные. Золотые и белые огни тают в воде. Пора в постель.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Мой переезд и возвращение родителей Стефании совпали просто идеально. Стеф и Бруно в Падуе, так что в свой последний вечер в палаццо я в одиночку бегу трусцой по Фондамента Нуове, напротив острова-кладбища. Пейзаж блеклый и бесцветный, вода кажется вырезанной из куска соли. Перед больницей я сворачиваю направо и попадаю в бесчисленную череду внутренних двориков. Дворики сменяются скрытыми от посторонних глаз садиками, тупиками и причудливо вьющимися дорожками. Я бегу то вниз, то вверх по белым каменным мостам, по красным кирпичным мостам, по тонким черным железным мостам, по коричневым деревянным мостам, мимо скрипучих лодок, вдоль каналов, где вода отвратительно смердит, пахнет солью, камышами или тухлой рыбой; иногда она наводит жуть мертвой неподвижностью. Я пытаюсь вырулить на юг города, поближе к Джардини ди Кастелло, городскому парку, садам, с посыпанными гравием хрусткими дорожками, белыми статуями; за ним, правее, расположены павильоны Биеннале. Я пробегаю мимо парня, сидящего со щенком. Щенок совсем маленький, породистый, шоколадного цвета. Мягкие кости, блестящая гладкая шерстка, смышленая любопытная физиономия (я имею в виду щенка), несоразмерно большие лапы и очаровательно неуклюжая манера бегать вприпрыжку, плюс то, как он плюхается на землю, провожая взглядом прохожих, — словом, чудо, а не щенок. Конечно, неслыханное дело — приставать с ласками к чужой собаке в Венеции, поэтому я не распускаю руки, но щенок поднимается и бежит за мной, игриво тыкая носом в лодыжки, пока хозяин не зовет его назад.

Спускаясь по мосту, я на секунду пугаюсь собственной тени, внезапно упавшей на ступени впереди, и вижу, как две девочки-француженки лет девяти-десяти, чистенькие, в одинаковых белых хлопчатобумажных платьицах, с промытыми и расчесанными волосами, играют в «делай, что я скажу».

— Ну, теперь делай! — командует одна по-французски.

Вторая три раза прыгает вправо.

— Раз, два, три, — считает она вслух, тоже на французском.

Я бегу мимо. Они смотрят на меня и улыбаются.

— Бонджорно, — кричат они мне вдогонку с прекрасным произношением. Я уже немного убежала вперед, когда слышу их. Преодолев приступ скованности, оглядываюсь и кричу в ответ:

— Бонджорно!

Девочки сияют.

— Грацие! — грассируют они, и я в полном восторге резво скачу дальше. Как все было элегантно, трогательно, благовоспитанно!

Время от времени я обгоняю людей, которые вышли на вечерний моцион, но на меня обращают внимание только хорошо одетые мужчины в возрасте — они останавливаются, отпуская себе под нос реплики вроде «фу, нашла где топать», и я готова понять их — венецианцы настолько неторопливы, что зрелище человека, занимающегося физическими упражнениями, кажется им никчемным, абсурдным. Они указывают на меня друзьям, заглядывают мне в глаза в надежде обнаружить признаки безумия, пока я плюхаю мимо них, пылая от смущения, как аварийный маячок.

Наконец я добираюсь до парка и бреду, пытаясь отдышаться. Воды канала Сан-Марко справа от меня. Солнце клонится к горизонту, и все становится золотым — брусчатка, вода, небо, окна гостиниц. Слышу колокольный звон, вижу церковь Сан-Джорджо Маджоре, как-то заносчиво и неприветливо проплывающую в отдалении на своем острове; церковь утопает в пышной, маскирующей зелени. Море — полоса металлической сетки, от него поднимается в воздух жаркий молочно-белый парок.

К тому времени, как я достигаю центра парка, уже темнеет, и статуи кажутся уж слишком живыми — вот-вот начнут вертеть головами и смотреть мне вслед. Кроны деревьев полны пульсирующим стрекотом — это цикады, они шумят, как фанаты на рок-концерте. Павильоны, когда в них нет выставок, всегда кажутся зловещими. Они вырастают передо мной среди листвы и темного гравия. Павильон Великобритании — массивный имперский замок в викторианских тонах, зеленом и грязновато-красном. Возле детской площадки вижу три деревянные цыганские кибитки, огромные, ярко разукрашенные, у каждой имеется лесенка в три ступеньки и расписанное розами крыльцо под навесом. Вокруг — жизнь: взрослые и дети, худые и смуглые; кто-то начинает разводить костры. Мужчины чистят зубы над фонтанчиками питьевой воды. Только сейчас я понимаю, что они настоящие, что передо мной не театральная труппа, изображающая цыган. Обитатели кибиток настороженно поглядывают на меня, пока я пробегаю мимо, словно опасаясь, что я их выдам. Я смотрю перед собой, на них не заглядываюсь.

Развернувшись в сторону Сан-Марко, бегу мимо торговцев сувенирами, которые закончили дневные труды и грузят свои раскладные столики на шаткие тележки. На воде покачаются прогулочные катера, читаю названия: «Афина» и «Диана» написано на борту самых больших. С борта меня разглядывают — это не пассажиры, а члены команды в щеголеватых белых формах и фуражках. Один из них, перегнувшись через поручни, насмешливо кричит мне вдогонку:

— Быстрей! Быстрей!

Его товарищ громко хохочет.

Я приближаюсь к громаднейшему отелю, он справа от меня, его рестораны, выходящие к воде, переполнены раскрасневшимися посетителями.

Поворачиваю на пьяцца как раз в тот момент, когда небо становится темно-синим и зажигаются уличные огни. Площадь Сан-Марко — воплощение надежности: темное золото, бронза, огромный квадратный двор с дорогими магазинами, суетливые кафе, голуби, уличные торговцы, венецианцы и туристы. Стеф как-то говорила мне, что невозможно сравнивать Лондон и Венецию с расовой точки зрения, поскольку в Венецию нет иммиграции, но кое-что я все же замечаю: уличные торговцы-африканцы торгуют поддельными сумками «Луи Вьюттон» и «Прада» прямо у входа (милая подробность) в настоящие фирменные магазины тех же брендов. Официанты и продавцы сувениров — преимущественно шриланкийцы, я вижу, как под конец дня они собираются вместе. Вспоминаю, как на пляже от одной группы отдыхающих к другой бродили парни из Бангладеш, предлагая ремни, поддельные часы «Ролекс» и нейлоновые саронги на вешалках. Японки работают официантками, нянями и уборщицами. Стефания утверждает, что иммигранты здесь — часть «серого рынка», они находятся на полулегальном положении и ведут «дерьмовую жизнь», либо устраиваясь прислугой, либо торгуя вразнос.

Я выбегаю на середину площади, распугивая ленивых голубей. Краем глаза замечаю, как неведомо откуда появляется группа странноватых подростков (сколько им лет — по шестнадцать-семнадцать?). Все очкастые, с рюкзаками и сумками, в руках держат тетради. Подростки встают в кружок, в середине учитель, и начинают петь религиозный гимн на латыни. Звучат тенора, альты и сопрано — баса ни у кого нет. Пение крепнет, мелодия льется — плавная, чистая. Я просто не могу не остановиться, да и все, кто есть на площади, даже дети, подтягиваются на звуки. Одна из подростков, очаровательная девушка с кукурузно-желтыми волосами по пояс, в длинной мормонской юбке, оглядывается и улыбается мне, продолжая петь. Я чуть заметно киваю. Песня заканчивается. Смеясь и пожимая плечами, подростки-хористы размыкают круг и расходятся. Каких-нибудь десять секунд — и они растворяются в толпе.

Падает ночь. Я заблудилась и оказалась на юге, в холодной и темной жилой части района Дорсодуро. Вижу белую церковь Анцоло Рафаэль (архангела Рафаила), рядом — статуя святого Товия. Я узнаю ангела, мальчика с рыбиной и собачонку, описанных в книге Сэлли Викерс[10] «Ангел мисс Гарнет». У этой церкви интересные пропорции, она очень плоская, большая, квадратная, как упаковочный ящик, и стоит под углом к прочим зданиям. Кажется, будто кто-то торопливо приткнул ее сюда в надежде, что никто не заметит.

Впечатление такое, будто я одна во всем городе. Пробегаю по длинным темным аллеям мимо церквей, коричневых, черных и белых, затем вниз и вверх по пустынным каналам. Продолжаю двигаться на север и никого не встречаю. Только по одному мосту идет худой человек с контрабасом. Черный, как гроб, футляр на двух колесиках выше и втрое толще владельца. Я уже готова была спросить, не помочь ли ему тащить инструмент по ступенькам, когда заметила на внешней стороне футляра полоску материи. Стало понятно, что музыкант сможет перекинуть матерчатую ручку через плечо и, взвалив контрабас на спину, тащить его, как Иисус, несущий свой крест.

Рядом с домом Стефании из синей тьмы выступает молодой шриланкиец. Он идет мне навстречу, очень крепкий, плотный, угрожающего вида. Каждый раз, когда я меняю направление бега, он смеется и меняет свое. Наконец игра ему надоедает, он прибавляет шагу и энергично движется прямиком ко мне. Поравнявшись со мной, он толкает меня всем телом, и я спотыкаюсь. «Чао», — шипит он мне в ухо и, резко повернувшись, испаряется. Я продолжаю путь, все мышцы окостенели, не ноги, а ходули.

У мужского ателье на углу я сворачиваю к дому. Там я сдираю с себя всю одежду и долго стою под душем. Позже, когда я рассказала Стефании о поющих ребятах на площади, она ничуть не удивилась. Христианские протестантские школы из Америки часто привозят сюда свои хоры на музыкальные конкурсы и устраивают импровизированные представления.

— Имперская экспансия на площадях, — говорит она и задается вопросом, насколько быстро сбежались бы полицейские, если бы на площадь вышла группа певцов-мусульман, прославляющих имя Аллаха.

На следующий день, упаковав вещи, я выхожу на короткую прогулку до Кампо Санти-Джованни э Паоло. Тамошняя церковь кажется мне сооруженной из отдельных круглых коричневых башен, соединенных вместе на манер бисквитных шоколадных рулетиков. Все магазины закрыты (обычное дело по утрам в понедельник и ежедневно в обеденные часы), и я разглядываю витрины сувенирных лавочек, где продают стекло и маски. Стефания говорит, что знаменитый ежегодный карнавал — это забава для туристов и что в магазинах продают бледные копии настоящих масок, их тысячами штампуют где-нибудь в Пекине. Хорошо, если в Венеции осталась хоть одна мастерская, где делают настоящие карнавальные маски. Действительно, в витринах какие-то жуткие подделки: олово под серебро, якобы хрустальные бокалы из пластмассы, дешевые украшения для платьев.

Когда Лукреция возвращается из Лондона, где она была на конференции, мы накрываем стол на балконе, зажигаем ароматические свечи для отпугивания комаров и блаженствуем, поглощая приготовленный Стефанией ужин: рисовая лапша с соусом песто, пресный хлеб с травами, ароматные кабачки со сладким перцем, а потом — вот блаженство! — потрясающее мороженое из «Il Gelatone» на Страда Нова. Сорта выбраны такие: йогурт, грейпфрут, йогурт с кунжутом, земляника (богатейшего темно-розового цвета), лимонный лед и — бог мой! — две глыбы замороженных взбитых сливок в вафлях.

По мнению Лукреции, мне необходимо сходить в Ка’Пезаро, музей в белом здании с резным фасадом и множеством колонн, мы видим его с балкона. Там, говорит Лукреция, размещают многие экспонаты прошедших биеннале, а на верхнем этаже — коллекция японского искусства.

— В Венеции с давних времен ценят и любят искусство, это традиция, — обращается ко мне Лукреция. — Здесь были школы — связанные с церквями, разумеется. Называются скуоле. Скуола — это гильдия или мастерская, не та школа, где учат детей.

— Я знаю, совсем рядом с моей квартирой есть Скуола Сан-Рокко, — отвечаю я.

— Раньше муниципальные власти заказывали и приобретали работы венецианских художников с целью поддержать их. Сейчас этого, возможно, и нет, но как только открывается какая-то выставка, вся Венеция идет посмотреть. Для нас это своего рода культурная и общественная обязанность.

— Я помню, говорила с одним англичанином, и он спросил меня, знаю ли я какого-то определенного художника-венецианца, а я не знала, — вступает Стефания. Она хмурится: — Ужасный человек, чудовище! Типичный англичанин, уверенный, что ему все известно про чужую страну.

Разговор уходит в сторону, и мне так и не удается услышать более подробного описания кошмарности того типа.

Вместо этого мы обсуждаем мой переезд. Я должна встретиться с Тицианой, которая проводит меня в квартиру и поможет устроиться. Лукреция сообщает кое-какие важные сведения о моем агенте: у нее, оказывается, очень старая мать, за которой приходится ухаживать; Тициана — словенка, хотя и выросла в Италии; у нее есть дочь Елена; Елене тридцать один год, и у нее недавно был роман с гондольером, от которого родился ребенок; сейчас у Елены отношения с юристом, и все признают, что этот союз куда надежнее и больше обещает, хотя я не совсем понимаю, почему именно, — лично мне куда чаще встречались дурные люди среди юристов, чем среди гондольеров.

В конце ужина мне предоставляется случай наблюдать яркое проявление щепетильности и такта в североитальянском понимании, а именно: Стеф и Лукреция буквально давят на меня, уговаривая доесть пасту. Я отказываюсь. Они продолжают уговоры, уверяя, что обе наелись так, что не способны проглотить ни кусочка, если я не соглашусь, остатки придется выбросить в мусорное ведро, да к тому же паста «не такой уж деликатес, чтобы делить на троих каждую крошку». В конце концов я уступаю и выгребаю на свою тарелку последнюю пригоршню. Выдержав точно выверенную паузу, Лукреция бросает на меня многозначительный взгляд, прикрывает на миг глаза, подвигает к себе к себе бадью, в которой лежала паста, и, скорбно в нее заглянув, начинает царапать по стенкам зубцом вилки, соскребая и отправляя в рот налипшие частички базилика, — а я при этом сижу с основательной горкой лапши на тарелке. Я сбита с толку и смущена, понимая, что допустила промах, и начинаю настаивать, чтобы Лукреция взяла себе половину. Дважды она наотрез отказывается, будто и не понимает, о чем я говорю, но на третий раз… охотно соглашается. Не в силах удержаться от причитаний: «Зачем же вы так меня уговаривали? Я бы ни за что не забрала себе все, если бы знала, что вы не наелись. Дайте сюда вашу тарелку», — я отделяю львиную долю пасты и перекладываю ее на тарелку Лукреции. Стефания вмиг понимает мои терзания. Ухмыляясь, она произносит:

— От имени всего итальянского народа обращаюсь к тебе: не напрягайся ты так!

День переезда серый, холодный. Низко над Сан-Эустакио громоздится мрачная темная туча. Это здание, если я еще не говорила, скорее похоже на шкатулку со статуэтками, чем на церковь; статуи в нишах, статуи на колоннах, статуи в особых альковах и даже торчат на крыше, как фигурки на свадебном торте. Лукреция появляется в спальном одеянии, но выглядит в нем, словно только что закончила примерку в ателье Коко Шанель: клетчатая фланелевая ночная сорочка до колен и телесного цвета шлепанцы «Биркенсток». Ее белые ноги безупречны, будто вырезаны из бука. По-видимому, мой психологический дискомфорт виден невооруженным взглядом, поскольку, стоит мне показаться на кухне, как Лукреция тут же удаляется, предложив мне не стесняться и брать из холодильника все, что захочу.

— Я только выпью чашку чаю, — осторожно произношу я.

— Как хочешь, — отвечает она и исчезает.

Стефания сегодня специально уезжает в Падую пораньше, чтобы успеть вовремя вернуться и помочь мне. Забыв про завтрак, я возвращаюсь в кабинет убрать постель и переодеться. Слышу, как лает на лестнице Неро, он провожает Стефанию. Иногда он лает без причины. «Ну, ты лаешь?!» — извечный вопрос. Даже у собак случаются моменты экзистенциальной тревоги и сомнений.

Лукреция, воспользовавшись тем, что меня на кухне нет, возвращается. Она как раз заканчивает свою овсянку, когда я снова вхожу, чтобы вымыть чашку из-под чая. Что бы Стефания ни говорила о своих родителях («Знаешь, по-моему, они любят друг друга, но при этом все время спорят и ссорятся, что бы ни делали»), я слышу неподдельную любовь в их голосах, когда они говорят друг о друге. Лукреция дважды в течение десяти минут сообщает мне, что Грегорио сегодня возвращается с конференции из Бразилии. Тут звонит телефон, и она вскакивает:

— Вот! Это Грегорио, надеюсь!

Да и Грегорио в мой первый приезд в Венецию то и дело вспоминал жену, пока мы гуляли по площади Сан-Марко:

— «Florian» — хорошее местечко. Я захаживаю туда по вечерам с Лукрецией.

В этом застенчивом «с Лукрецией» звучала нота нежности, другие слова и не требовались.

Лукреция и я выходим, чтобы встретить Грегорио, вынести мусор и выгулять собаку. Страда Нова заставлена прилавками с овощами и фруктами, туристы придерживаются левой стороны улицы. Неро очень оживлен, и Лукреция смеется:

— Ко всем сукам его тянет вожделение, а к кобелям — желание подраться.

Мне приходится попросить всего два раза и выдержать небольшую дискуссию, прежде чем она благосклонно соглашается отдать мне тот мешок с мусором, что потяжелее. По пути мы встречаем шриланкийцев, везущих мусор на тележке, и спрашиваем, не возьмут ли они и наши мешки, но получаем решительный отказ:

— У нас сегодня нет лодки, только тележка, а толкать ее тяжело. Лишний груз нам ни к чему.

Наконец они уступают и соглашаются взять один мешок, набитый бумажными отходами.

Идем обратно и получаем едкое замечание от человека, который чуть не падает, наткнувшись в толпе на Неро.

— Ну и как прикажете передвигаться в таких условиях? — ядовито выплевывает он в лицо Лукреции.

Лукреция равнодушно пожимает плечами. Она совсем не слабая физически, но кажется хрупкой. Это из-за ее шелестящего, бесцветного голоса и характерной быстрой походки, будто она все время мерзнет и хочет согреться.

Неро все более воодушевляется по мере того, как мы приближаемся к остановке вапоретто у Ка д’Оро. Грегорио мы видим издалека. Он поджидает нас с веселым видом — ни дать ни взять заводная сова в темно-синем блейзере и брюках из хлопчатобумажного твила. Остатки аккуратно постриженных волос торчат у него над ушами, как два белых хохолка. Рядом с ним стоят большой синий чемодан на колесиках (в тон пиджаку) и дорожная холщовая сумка цвета охры (в тон брюкам). Неро, не обращая внимания на весь этот лоск, подпрыгивает, вертится, кувыркается, катается по земле, потягивается, кланяется, снова скачет — и так далее. Я медлю в нерешительности. Лукреция устремляется вперед, они с Грегорио целуются, обнимаются и сразу быстрыми шагами направляются к дому. В какой-то момент Грегорио спохватывается. Затормозив, он поворачивается ко мне и вежливо прикасается губами к моей щеке.

— Я был на конференции в Бразилии, — говорит он.

— Да, — киваю я, намереваясь откланяться, но родители Стефании так резво бегут впереди, что мне никак не удается улучить момент, чтобы попрощаться.

— Конференция проходила в третьем по величине городе Бразилии, — роняет Грегорио через плечо. — Просто ужасно! Каждый раз, когда мы просили показать нам город, организаторы говорили: «Зачем? Это ни к чему. Ведь вы устали от заседаний, возвращайтесь в отель и спите. Мы пришлем за вами машину». Они не позволяли нам никуда пойти. Нас всем обеспечивали, не давали ни за что платить. И я подхватил простуду. Потому что везде были кондиционеры. И в машине, и в гостинице, да еще двенадцать часов в автобусе, все вместе.

— Кондиционеры — лучший способ подцепить любую заразу, — говорю я, отметив, что за все время, пока Грегорио рассказывал, Лукреция ни разу не обернулась.

— Да, ужасно, — грустно произносит Грегорио.

Перед тем как они собираются бегом — уже в прямом смысле — забраться на последний мост, чтобы дать собаке размяться, я останавливаюсь и наконец объявляю, что иду прогуляться.

— Отлично! — радостно восклицает Грегорио, но потом, вспомнив о приличиях, добавляет: — Да, Бидиша, мы обедаем в… Лукреция?

— В час, — цедит Лукреция, не разжимая зубов. — Приходи, если хочешь.

— Нет-нет, спасибо, — оживленно чирикаю я и с дурацкой улыбкой хлопаю себя по животу. — Я перехвачу чего-нибудь в городе, если проголодаюсь.

Обменявшись вежливыми словами, мы расходимся в разные стороны. Я пешком дохожу до новостроек, отсюда видны полоса мрачного моря и промышленные ангары. Застройка здесь очень плотная, симметрия соблюдается даже в мелочах, дома стоят упорядоченно и близко друг к другу. Здесь нет ставней, балконов, нет двориков и скамеек, нет ни мусора, ни толп (точнее, толп престарелых туристов, любующихся чайками). Нет также детских игровых площадок и совсем нет зелени. Как рассказывала мне Стефания, в этом районе живут бедняки и/или представители рабочего класса.

Я вижу молодую женщину, которая пытается перейти мост с коляской, ребенком, которого она умудряется держать за руку, и трехколесным велосипедом: черные джинсы в обтяжку, ярко-розовые шпильки, белая укороченная куртка, тугой хвост. Красавица, разумеется. Забавно, в Лондоне ее приняли бы за рок-звезду, но здесь — дело другое. В Венеции ценятся сдержанность, строгость, главное — не бросаться в глаза и показать, что ты чужд вульгарным тенденциям.

Я перехожу мост у причала Ферровиа и отправляюсь в «свой» район. Церковь Санта-Мария Глориоза деи Фрари напоминает бисквитное печенье «Бурбон» — она, напомню, теплого коричневого цвета и совершенно плоская. На Кампо деи Фрари кого только нет: туристы, бизнесмены, семьи, маленькие дети, школьники и студенты; высокие цветные дома заботливо смотрят на них сверху. Здесь почти нет магазинов и ресторанов для туристов, разве только неприветливый мрачный магазин писчебумажных товаров, где можно найти какие-то сувениры, несколько кафешек да лавочка, в которой продают репродукции гравюр с видами Венеции. Ныряю в «свой» проулок и радуюсь тому. Теперь я знаю уже три маршрута отсюда: одна улочка идет к мосту Риальто через Кампо Сан-Поло, другая — к Кампо Сан-Маргерита, а оттуда — к Дзаттере или к Академии и дальше, к Сан-Марко. По третьей можно попасть на Пьяццале Рома, откуда уходит автобус в аэропорт, а через мост Ферровиа я попаду к дому Стеф.

Возвращаюсь в палаццо, мои вещи пока находятся там. Лукреция и Грегорио сидят за кухонным столом и едят черешню в теплом дружеском молчании. Я просовываю голову в дверь, чтобы поздороваться, и чувствую себя незваным гостем. На лице Лукреции, я заметила это давно, никогда не появляется непроизвольной улыбки; Грегорио, напротив, всегда улыбается.

— Ну вот, я все упаковала и готова к отъезду, — говорю я громко и радостно. — Стеф договорилась с Тицианой, та будет ждать меня в полчетвертого возле церкви Фрари.

— Прости, — говорит Лукреция, — я так устала, ничего, если ты пойдешь одна?

— Конечно! Тяжелую сумку мы со Стеф отнесем вечером, а те, что полегче, я заберу сейчас.

Грегорио вскакивает, вытирая рот салфеткой:

— Что? Ты нас покидаешь? Мы идем с тобой!

Лукреция, застыв, пронзает его взглядами, которых он не замечает.

— Не нужно, это совершенно ни к чему, — блею я.

— Нет, нужно, — говорит он. — А потом мы можем выпить кофе в Кампо Сан-Поло.

Лукреция еще раз бросает на него взгляд. Грегорио заметно падает духом и замирает наполовину сидя, наполовину стоя.

— Мы выпьем кофе, когда вернется Стеф, — нахожусь я.

— Мы не хотим тебе надоедать, — произносит Лукреция.

Я не могу понять, говорит ли она искренне или, наоборот, так поднаторела в двуличии — по-английски, — что подразумевает нечто противоположное: «Мы не хотим, чтобы ты нам надоедала».

От меня требуется сохранить улыбку, когда я выхожу, таща на себе ноутбук в сумке через плечо, рюкзак, книги и полотенца, засунутые в бумажный пакет, и мешок с бельем, приготовленным в стирку. Это самые мучительные сорок минут в моей жизни. Мало того что я, обливаясь потом, тащусь к Фрари, так еще не даю туристам возможности сделать хорошие кадры у церкви, потому что мои расставленные повсюду сумки загораживают вид.

Тициана подходит сзади и легко касается моего плеча. Если я похожа на оплавленную сальную свечу, то она выглядит, будто гуляла у реки и рвала альпийские цветы. Отмечаю, что Тициана предпочитает радужные, чистые цвета. К моему великому облегчению, она берет самый тяжелый мешок и за руку тащит меня к дому. По пути она говорит, что мы должны разговаривать по-итальянски.

— Боюсь, тогда нам понадобится переводчик, — кряхчу я, правда, по-итальянски.

— Почему это?

— Потому что я ничего не понимаю.

Все эти фразы я разучила заранее.

— Да брось ты. Ты очень хорошо говоришь. А Лукреция? Где она?

— Она сегодня… как бы это сказать… — Я изображаю на лице усталость.

— А Стефания?

— В Падуе. — Делаю вид, что печатаю на машинке.

— А, понятно. Ну, идем.

Мы переходим мост и оказываемся на площади. Я поднимаю глаза и обнаруживаю, что табличку с названием подновили: Кампьелло Ка’Дзен — теперь она легко читается. «Маленькая площадь дворца Дзен» — так я перевожу это название. Бурно радуясь, пытаюсь объяснить Тициане, что выражение «Стань как дзен!» в течение нескольких лет было нашим со Стеф девизом, но у меня ничего не получается. Тициана вручает мне ключи от квартиры.

— Мои ключи, — киваю я, — кьяве, — повторяю по-итальянски.

— Да. Их тут два, так что…

— Я отдам один Стефании, на всякий случай.

Мы проходим, открываем первую дверь, номер 2571. Квартира прибрана, все в идеальном порядке. Владелец, должно быть, моряк: все стены увешаны картинами и фотографиями кораблей, еще здесь есть морская карта лагуны, испещренная чернильными пометками, касающимися координат и сведений о погоде. На первом этаже, конечно, глупо рассчитывать на вид из окна, но из спальни видна вся улица: антикварные и книжные магазины, мастерская керамики и магазин художественных принадлежностей.

Тициана торопливо открывает один шкаф за другим, объясняет мне, где что лежит.

— Это моя первая квартира, — говорю я, но использую неправильное слово: «примеро».

— Примо. Примеро — по-испански.

— Ясно… В Лондоне я живу с матерью.

— Но в Италии это нормально. Дети и родители живут вместе.

Нам нужно сделать ксерокопию моего паспорта, чтобы в полиции знали, где я живу. Выходим. Тициана рекомендует несколько кафе и баров, дает последние наставления — владелец предпочитает наличные, платить надо по десятым числам каждого месяца. Он сожалеет, что не нашел времени отремонтировать одну из стен, и я не должна обращать внимания на то, что с нее сыплется штукатурка.

Прощаясь, Тициана говорит:

— Я уверена, что ты прекрасно говоришь по-итальянски, только перестань стесняться. На скольких еще языках ты говоришь?

Отвечаю ей.

— Так держать! — Она целует меня в щеку. — Надеюсь скоро увидеться с тобой и Стеф. Выпьем вместе кофе или вина. Или я вас приглашу куда-нибудь.

Я остаюсь одна в своих «примо» апартаментах. Звонит Стефания: ее родители, наверняка движимые чувством облегчения оттого, что я наконец-то выкатилась от них, приглашают меня в тот же вечер, чтобы отпраздновать мое официальное (заверенное полицией) водворение в Венеции в качестве временно проживающей.

Позже план меняется: ужин переносится из квартиры родителей Стеф в остерию «La Cantina». Мы со Стеф встречаемся раньше, занимаем места на открытом воздухе. Через два столика от нас сидит Тициана с двумя подружками и своей собакой Коко. Обмениваемся приветствиями и поцелуями. Старший официант сообщает нам, какие блюда подаются в этот вечер. На стол перед нами он кладет меню.

— В остерии вроде этой все зависит от шефа, — шепчет мне Стеф и переводит названия блюд: — Это семга, а это… — она затрудняется, — ну, тот, что всегда с Санта-Клаусом…

— Олень, — подсказываю я и чувствую, как рот наполняется слюной.

— Да, так. А вот это — голубь. Ниже… то же, что Бемби…

— Такой же маленький, как Бемби? — спрашиваю я, не понимая, что она хочет сказать. — Детеныш? Может быть, ты имеешь в виду его маму?

— Нет, нет, Бемби, малыш Бемби…

Оставив Бемби в покое, Стеф пытается сделать заказ, но официант говорит:

— Собственно, ваши родители уже звонили Марчелло, — шеф-повару, догадываюсь я, — и сказали, что вы будете есть.

Мы с подругой хохочем, когда появляются и сами виновники нашего веселья. Солнце уже зашло, на улице темно, горят огни.

Походит Марчелло, шеф, засвидетельствовать нам свое почтение. Это маленький круглый человек с круглой лысой головой и круглым лицом снеговика. Держится он уверенно, как профессионал, но приветливо.

— Марчелло, мы в твоих руках, — говорит Грегорио.

Грегорио пытается решить, какое вино мы будем пить, но потом предоставляет Марчелло право выбора. Вино приносят — хорошее красное, — Марчелло сам откупоривает бутылку и усиленно его расхваливает, а мы тем временем шутим по этому поводу.

— Марчелло, каков диапазон цен? Ты меня не грабишь? За сколько ты его приобрел и сколько возьмешь с меня? Я не уверен, что могу доверять твоему выбору, — смеется Грегорио. — Ты нас тут принимаешь всего-то лет пятнадцать или двадцать, еще не успел изучить наши вкусы. Расскажи мне об этом вине, посмотрим, что ты знаешь.

— Себестоимость бутылки — три евро, а покупал я за десять, — говорит Марчелло; в глазах у него лукавые искорки. — И уж конечно, цена утроилась, пока вино добиралось до этого стола!

Что мы ели: на закуску копченую семгу с красным луком, помидорами и зеленью; затем принесли сложное блюдо с голубями и олениной, в качестве гарнира — кабачки и морковь, в качестве приправы — горчица. Потом принесли разнообразные сыры, один из которых был совсем жидким, а на вкус горьковатым. Под конец — граппа для Грегорио в стаканчике с запотевшими стенками.

Остерия расположена напротив церкви в греческом стиле.

— Взгляните только на эту церковь, — произносит Грегорио в какой-то момент, явно решив, что я все понимаю по-итальянски, а значит, пора прекращать лингвистические уступки в виде английского. — Какие колонны! Подумать только, ведь это монолитные каменные глыбы — и такие прямые. Мастер, высекавший их, не пользовался никакими механизмами. Нет, это потрясающе! Лукреция, ты не смотришь.

— Я смотрю, Грегорио, — раздраженно отвечает Лукреция. — Я не в восторге от этой церкви, — говорит она мне по-английски, — потому что мне приходилось ходить в нее, когда я росла.

Грегорио достает ручку и начинает чертить что-то на салфетке. Когда места на ней почти не остается, он берет мою.

— Христианские церкви в плане выглядят вот так — у них форма креста. У греческих церквей все стороны креста равны. Думаю, в этом содержится аполлоническое начало, гармоничность.

Слушая его, я киваю.

Грегорио описывает мне изумительную архитектуру отеля, который он видел в Бразилии.

— Так приятно сталкиваться с тем, за чем стоит идея, — говорит он и неожиданно сменяет тему: — Мне всегда хотелось пожить в отеле постоянным клиентом. В Бразилии я несколько раз спрашивал управляющего, сколько это может стоить, и с каждым разом цена становилась все ниже и ниже.

— Стирать не надо, — мечтательно говорю я.

— И каждое утро, когда спускаешься в вестибюль, чувствуешь себя важной персоной: «Ах! Доброе утро, сэр!»

— У вас есть для меня сообщения? — подхватываю я, делая вид, будто держу гостиничного служащего за ворот. — А почта? Проверьте, пожалуйста, и распорядитесь, чтобы мне подали автомобиль.

Мы смеемся, Грегорио хлопает меня по спине. В присутствии мужа Лукреция становится тише воды ниже травы, а он всегда оживлен.

Какое-то время мы сидим молча и разглядываем публику.

— Мы живем, как в семнадцатом веке, — говорит Лукреция. — Потому что всюду ходим пешком, потому что вынуждены ограничивать развитие новых районов, потому что город законсервирован. Здесь есть несколько старинных семей, чьи родословные можно проследить вплоть до Римской империи. Самое главное то, что венецианцам нравится идея Венеции, и они хотят сохранить ее навсегда.

— Это прекрасно, — соглашаюсь я (моя стандартная фраза), — но вам не кажется, что в этом кроется опасность? Чем занимаются венецианцы? Целыми днями ходят по магазинам или по рынку, заходят в разные церкви, сидят в кафе, кого-то ждут, просто смотрят по сторонам…

— Одна моя приятельница, — поддерживает меня Стефания, — называет Венецию золотой клеткой, которую не хочется покидать. Когда она здесь, то даже прогулка по Интернету кажется ей тяжким трудом. И она сказала замечательную фразу: «Знаешь, я бы сравнила Венецию с собственной мамой. Я могу ее критиковать, осуждать, но, по правде говоря, все это ее не задевает. Ничто ее не берет».

Мы уже заканчиваем ужин, когда мимо нас, плавно покачиваясь, проплывает пузатый африканец в длинном, до пят, одеянии, охристо-желтом, с коричневыми и оранжевыми узорами.

— Мустафа! — взволнованно окликает его Грегорио. — Мустафа! Мустафа — мой друг, — поясняет он мне.

У Мустафы плоское грубое лицо. Мне он напоминает английского пастора: маленькие глазки и маленький рот, короткий нос, очень темная кожа и маловатая для его тела вытянутая голова. Он держит в руках два полных, но не тяжелых на вид черных мешка для мусора. К нам он подходит с приторно вежливой улыбкой.

— У тебя найдется «браслет дружбы» для нашей гостьи? Она из Англии, приехала на четыре месяца, — говорит ему Грегорио.

— Да, конечно, — отвечает Мустафа; итальянский у него ясный, с приятным акцентом.

Я по-настоящему заинтригована. Слабо верится, что Мустафа может быть другом родителей Стеф. Скорее он для них — некая дань новым веяниям, объект для помощи и покровительства. Не могу представить себе, чем он может заниматься. Сосед? Учитель? Уличный торговец? Друг друзей? Художник?

Тем временем он сует руку в один из мешков и вытягивает два ярких браслета.

— Это цвета флага свободы, — говорит он, протягивая их мне. — Берите, берите. Это подарок. Всем вам. — Он достает еще браслеты и раздает Лукреции, Грегорио и Стеф.

При разговоре замечаю, что Мустафа говорит неправильно, не изменяя окончаний слов. Его приглашают за стол, он садится на краешек стула и держится очень прямо, не откидывается, не расслабляется. У меня такое чувство, что он был бы рад слинять отсюда, пока о нем не узнали лишнего. Мы обсуждаем «браслеты дружбы» и уточняем значение разных цветов. Лукреция помогает надеть браслеты Грегорио и Стефании. Я сама завязываю свой — не туго, поскольку не собираюсь носить его, «пока не отвалится» (дома я пристраиваю его на решетку входной двери как некий охранный амулет).

— Мустафа, что еще ты нам покажешь? Новые компакт-диски? — спрашивает Грегорио.

Ага, Мустафа приторговывает компакт-дисками. Из мешка появляется стопка пиратских дисков с обложками, отпечатанными на лазерном принтере. Родители дают Стефании выбрать. Она выбирает сначала один, потом другой, третий, четвертый — все самые новые. Мустафа сидит с непроницаемым видом и ничего не говорит, лишь осторожно посматривает то влево, то вправо.

— Ты один из первых людей, приехавших в Венецию из Африки. Не так ли? — спрашивает Лукреция.

Мустафа явно не хочет отвечать, да он, собственно, и не обязан. Лукреция повторяет вопрос. Мустафа говорит, что долго жил в Брешии, прежде чем переехать в Венецию. А вообще он родом из Сенегала, его семья и сейчас там. Он говорит еще что-то, но я его не понимаю.

— У него тринадцать детей от трех разных женщин, — шепчет мне Грегорио. — Он сам об этом сказал.

Я поражена функциональностью этого общения. Все довольны, все сияют, царит праздничное настроение: какая радость, с нами друг семьи. Но вот развлечение окончено, Мустафе суют деньги за диски (он отнекивается, не хочет назначать цену, говорит, что будет рад, сколько бы ни дали, отчего цена, естественно, только возрастает) и теряют к нему всякий интерес. Бросив напоследок небрежное «Чао!», Стефания, Грегорио и Лукреция равнодушно отворачиваются, Мустафа покорно встает и отправляется восвояси.

— Он чудесный человек, — говорит Лукреция, не глядя ему вслед.

— Да, он чудесный человек, — кивает Стефания, — такой приветливый, славный. И красивый, — добавляет она со снисходительной улыбкой.

— О да, конечно, конечно, — подхватывает Лукреция. — Очень красивый. — Она распрямляет плечи, демонстрируя безупречную осанку. — Мустафа приносит удачу, — обращается она ко мне. — Он всегда появляется так внезапно. В день, когда он подарил мне первый «браслет дружбы», я узнала, что моя племянница в Южной Америке ждет ребенка. Браслет окончательно рассыпался, когда Сандро, младенцу, исполнился год. Второй браслет, подаренный мне Мустафой, сломался в день, когда я приняла участие в конкурсе научных работ, — и я выиграла.

— Я помню, мама, еще тебе помогала, — говорит Стефания. — Снимала две ксерокопии с твоей заявки.

Наконец с едой покончено, мы сыты и очень довольны. Когда мы встаем из-за стола, подходит Тициана, чтобы поздороваться и попрощаться.

— Тициана, — говорит Стефания, — Бидиша не может поверить, что ты бабушка.

— Да брось! — восклицает Тициана язвительно.

— Нет, правда, — настаиваю я с улыбкой.

— На самом деле даже детский доктор не поверил, что я не мама. Он думал, я что-то скрываю! Я только повторяла: «Нет, я ему не мать, я бабушка, прошу, поверьте мне!»

Мы знакомимся с ее спутницами, двумя одинаковыми soignée[11] в шелках, мехах и драгоценностях.

— Такая молоденькая, и уже опубликовано четыре книги! — восклицает одна по-итальянски, элегантно улыбаясь, после того как нас всех друг другу представили.

— Нет, нет, всего две, — поправляю я с нервным смешком.

— О, всего две, — поддразнивает она.

— Они переведены на итальянский? Можем мы их почитать? — спрашивает вторая дама.

— Нет, только на… — И я наугад перечисляю несколько языков, итальянские названия которых вспоминаю.

Дамы мило улыбаются и покидают нас.

— Как мне не нравится этот тип людей, — немедленно говорит Стеф. — Мы, конечно, венецианцы, но совершенно разные. Они ничего не делают, но при этом думают: мы — цвет Венеции. А под этим понимается: мы — цвет Италии, мы — цвет всего мира.

После ужина идем в палаццо, чтобы взять на прогулку Неро. Это грубая ошибка — Лукреция и Грегорио разложили подарки, привезенные для Стефании из Лондона и Бразилии. Подарки заняли весь стол, чего тут только нет: засахаренные фрукты в красивой коробочке; целая гора оригинальных, в стиле серфингистов, пляжных шлепанцев — оранжевых, желтых, с резиновыми полосками крест-накрест и квадратными подошвами; вазы и кувшинчики из высушенных плодов и бесчисленные свертки из синей бумаги со звездочками с другими сувенирами. Все трое устремляются к столу, начинают разглядывать подарки, восклицая, хохоча, поднимая одну вещицу за другой, заставляя Стеф примерять шлепанцы, наперебой рассказывая об удивительных вещах, виденных в поездках, расспрашивая, чего бы ей еще хотелось. Внезапно меня охватывает острый приступ тоски по дому. Я пячусь назад, пока не оказываюсь у самой двери, отворачиваюсь и смотрю на лестницу. Я прекрасно знаю, что моя мамочка делает для меня то же самое, когда возвращается из своих поездок — подарков бывает еще больше! стол еще длиннее! шлепанцы еще разнообразнее! — но только не в присутствии гостей.

Наконец (проходит довольно много времени) Грегорио вспоминает о хороших манерах:

— Эй! Бидиша! — громко окликая, идет он ко мне. — А это тебе!

У него в руках пара самых дешевых, самых уродских, похожих на ортопедическую обувь шлепанцев из серой резины. Страшнее я в жизни не видела. Они явно мне велики, так что у меня есть предлог, чтобы отказаться, и я делаю это сверхпредупредительно и вежливо. Ни Стефания, ни Грегорио, ни Лукреция не настаивают на своем.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Я устраиваю себе постель в новом жилище и крепко сплю до тех пор, пока меня не будит криком голосистый дядька, продавец газет на кампьелло. Киоск, где он продает газеты, похож на остроконечную шляпу из театрального реквизита. Сходство усиливают черная кайма и развешенные рядами издания. Продавца, как я улавливаю, хотя и не сразу, из многочисленных приветствий, обращенных к нему, зовут Массимо. Мужчина в деловом костюме, покупая газету, весело говорит:

— А! Ну что! Вроде грядет смещение президента — что ты на это скажешь?

Расплатившись, он отбывает, хлопнув Массимо по спине. Один и тот же ритуал повторяется каждый день.

Массимо на вид лет сорок, он среднего роста, крепкий и коренастый, на загривке лежит грязно-каштановый хвост жирных волос. Лицо у него красное и мясистое, будто слепленное из глины. Дополняют портрет небольшие карие глаза-запятые и маленький плотно сжатый рот. Вероятно, подростком он был хорош, но длилось это недолго — месяцев шесть.

Голос у Массимо громогласный, и он охотно им пользуется.

Его униформа, даже в такую жару: джинсы, простая крестьянская рубаха, жилетка-сафари и тяжелые сапоги.

Расхаживая по кампьелло перед своим киоском, продавец поднимает глаза, и наши взгляды случайно встречаются. Не разжимая рта, я обозначаю улыбку — достаточно дружелюбную, но и пристойно-осторожную. После паузы он посылает мне еще более скупую и еще более пристойную улыбку, в которой присутствует дополнительный оттенок пародийности.

День проходит в заботах. Я переставляю мебель, снимаю со стен картины с кораблями — их так много, что они зрительно уменьшают квартиру (в ссылку отправлено почти всё, кроме мореходной карты), — и одновременно внимательно прислушиваюсь к жизни Венеции: хлопанье дверей, чьи-то шаги, смех, разговоры, пение на кампьелло. Должно быть, где-то рядом дают уроки музыки, потому что до меня доносятся звуки пианино, скрипки, гобоя. Потом раздается младенческий плач — неожиданно басовитые, скрипучие короткие вопли повторяются через выдержанные промежутки, как автомобильная сирена. К звукам присоединяются голоса молодой парочки — эти двое болтают без умолку спокойными, приветливыми голосами. Целый день проводят на кампьелло и владельцы антикварного магазина. Они громко сплетничают у входа, восседая на стульях, выставленных на продажу, или просто развалившись на ступенях. Парней двое или трое — как мне кажется, самовлюбленные придурки с модными стрижками лет по двадцать с небольшим, все долговязые и тощие в венецианском стиле. У одного из них собака — здоровый, молчаливый угрожающе-черный волкодав.

Я замечаю, как в течение дня меняется пульс маленькой площади: рано утром здесь снуют туристы, терпеливо исследующие город по карте, в одной толпе с ними идут бизнесмены, большинство из них направляются на Ферровиа или Пьяццале Рома, дети бегут в школу, домашние хозяйки торопятся на рынок. Поздним утром публика другая — студенты университета и… снова туристы — молодые парочки. Солнце в зените — время отдыха: площадь пустеет, разве что забредет окончательно сомлевший от жары турист. Под вечер молодые венецианцы идут с работы, многие заходят выпить «шприц». Туристов нет — они отмачивают в ванне усталые ноги в гостиничных номерах.

Кое-кто из прохожих, поднимая голову, видит, как я навожу у себя порядок, ведь в Венеции принято рассматривать здания. Происходит мгновенный обмен взглядами, и это меня немного смущает. Парни из антикварного магазина тоже не прочь заглянуть в мое окно. Взгляды у них недружелюбные, неприятные, но не только по отношению ко мне. Стоит симпатичной девушке показаться на кампьелло (а такое случается двести раз на дню), как они тут же прекращают разговоры, застывают и, ухмыляясь во весь рот, бесцеремонно провожают ее глазами. Заметив это, девушки сжимают зубы, опускают голову и торопятся покинуть площадь. Делаю выводы: молодые лоботрясы из антикварного магазина, продавец газет Массимо и бледный приземистый парень, который держит книжную лавку, вместе образуют внушительную компанию, целое братство.

В течение дня я слышу, как грохочут по камням тележки мусорщика, почтальона и разносчиков всякого рода товаров и уведомлений. На рассвете раздается ритмичное шуршание — мою площадь подметают.

Еще я слышу неумолчное птичье пение над собой. Клеток много, и они близко, так что все тонет в оглушительном посвистывании, щебете, чириканье и резких щелчках. Иногда звучит бесконечная трель на одной ноте — электрический звонок.

У меня в комнате прохладно и не слишком солнечно, хотя света хватает. От проникновения палящих лучей частично спасают другие дома.

Колокола деи Фрари отбивают каждый час и каждые полчаса. Получасовой бой — количество ударов, соответствующее полному часу, плюс один удар более высокого тона. Слышен также глухой перезвон к церковным службам, доносящийся издалека. Примерно в шесть начинается месса, и колокола звонят во всех церквях Венеции; над городом плывет восхитительный, богатый звук.

На другой день я тщательно одеваюсь (в Венеции это обязательно), собираясь зайти в книжный магазин «Einaudi’s»[12]. Когда я открываю дверь, тренькает колокольчик. Три человека у прилавка как один поднимают голову и удивленно смотрят на меня. Я отвечаю им смелым взором и подхожу к полкам. Начинаю рассматривать книги, стоя к прилавку спиной. Молчание. В какой-то момент я малодушно поворачиваюсь — оказывается, они все еще дырявят меня взглядом. Тут до меня доходит, что все книги на полках выглядят одинаково, — я попала не в магазин, это офис издательства. Как ни странно, смятения я не испытываю. Подсчитываю… вот ужас — на каждые двадцать авторов-мужчин только одна автор-женщина. Замечаю несколько книг Антонии Байетт[13]. Ко мне подходит женщина, спрашивает, не нужна ли помощь. К счастью, я быстро собираюсь с мыслями. Спрашиваю, переведены ли на итальянский «Рассказы с Матиссом»[14]. Женщина выражает готовность помочь и делает вид, что ищет книгу в каталоге, а я делаю вид, что для меня это очень, очень важно. Но когда спустя некоторое время мне удается достойно уйти, от дикого смущения по всему телу бегают мурашки.

Ноги сами ведут меня к кампьелло, пересекаю площадь под взглядами братства и иду дальше в поисках еды. Решаю пойти в Дзаттере, в южную часть города. От солнца я совершенно вареная, не освежает даже близость моря, которое ослепительно сверкает. В Дзаттере я захожу в супермаркет и плачу непомерные деньги — пятьдесят евро — за продукты, которых, надеюсь, хватит на неделю: банка с плавающими в ней шариками моцареллы, йогурт, обезжиренное молоко, свежая морковь, листья салата, еще какие-то овощи и кусочек копченой оленины. Чудовищные цены, не удивительно, что все венецианцы такие стройные.

На обратном пути обращаю внимание, что в Венеции никто не носит этническую одежду (Мустафа — исключение). Здесь не встретишь ни пестрых узорчатых тканей, ни экзотических украшений типа «а это я привезла из дальнего путешествия»; африканское, индийское, японское влияние, привычное в Лондоне, не то что не ощущается — отсутствует. Царит итальянский стиль, и только он. Весь день ощущаю, как прохожие бросают на меня неприязненные взгляды — сначала на мой индийский узорчатый топ, а потом уже на мою физиономию.

Обливаясь потом, я пытаюсь выбраться к дому. Когда я выползаю из двадцатого (не меньше) проулка в надежде разглядеть впереди верхушку Фрари, меня догоняет (бегом) красивый парень примерно моего возраста. Похоже, француз. На мягком английском он спрашивает, не знаю ли я, где здесь поблизости супермаркет. Ага, еще один проголодавшийся оптимист! Парень высокий, подтянутый; оливковая кожа, волнистые темные волосы небрежно собраны в хвост, свободная синяя рубаха. Многие девчонки были бы от него без ума — но только не я. Почему? Да потому что, закончив объяснения, я в изнеможении прислоняюсь к стене, и он в эту минуту спрашивает:

— Может, вам нужна помощь… или?..

На этом «или» сделано ударение. Парень явно надеется, что я откажусь от его помощи, настолько явно, что выглядит почти испуганным, ожидая мой ответ. Я с улыбкой машу рукой — мол, спасибо, ничего не нужно, а сама думаю: «И зачем ты спросил, если у тебя на лице написано, что помогать ты совсем не хочешь? Мог бы и промолчать… Или уж сказал бы честно: „Я хочу показаться воспитанным мальчиком, но не желаю ничего предпринять, чтобы подтвердить это впечатление“».

Бреду дальше. По пути разгадываю тайну Мустафы, к которому так неравнодушны Грегорио и Лукреция. Африканец не случайно появляется, будто по волшебству, скорее всего, он живет где-то рядом. Его голос слышен по утрам и вечерам, когда он проходит по площади. Дважды я натыкалась на него у Риальто, на моей стороне, — Мустафа плавно скользил сквозь толпу в своем бурнусе.

Дома я разбираю покупки и с особым пристрастием рассматриваю оленину, которая как-то странно пахнет и выглядит. Мясо темное, похожее на печень. Заинтригованная, ищу в словаре слово «cuore». Увы, я ошиблась: «cuore» означает не «копченый», как я решила (по созвучию с английским «cured»), а «сердце». Подумать только, я купила сердце Бемби! Пытаюсь его приготовить: склизкое, жесткое, все в пленках, вонючее и соленое — это несъедобно.

Снова выхожу на улицу — как раз перед началом мессы в церкви Фрари. Величественные и гулкие, как у «Bauhaus»[15], обертоны органа проникают сквозь стены, музыка внушает мне благоговейный трепет. Неудивительно, что все говорят о страхе Божьем, если такая музыка — его лейтмотив. Внутри церкви темнота, подсвеченная красным. Открыта боковая дверь, но привратник не пропускает туристов, указывая на табличку: «Месса. Вход туристам воспрещен». Хорошо одетые пожилые итальянцы входят парами, как в Ноев ковчег. Прячась за их спинами, я проскальзываю внутрь. Церковь просторная, темная. С потолка на цепях низко свисают лампы красного стекла с зажженными свечами. Здесь можно устроить отличную вечеринку с коктейлями, проскальзывает крамольная мысль. Места для певчих — золотисто-коричневые, деревянные, с затейливой резьбой — пока пусты, но скамьи для прихожан перед алтарем, украшением которого является картина Тициана «Ассунта» («Вознесение Богоматери»), постепенно заполняются. Я вижу двух совсем молоденьких (лет по восемнадцать) монахов-бенедиктинцев в черных рясах с белыми поясами. Они ведут подготовку к службе, зажигают свечи, выносят большую Библию, отмечают нужное место закладкой из золотой парчи, проверяют микрофон. В этом грандиозном здании юноши кажутся детьми, готовящими сцену для школьного утренника. Зная, что изначально Санта-Мария Глориозо деи Фрари была францисканской, а не бенедиктинской церковью, а в расположенных за ней монастырских постройках давным-давно разместились государственные архивы, делаю предположение, что монахи, должно быть, приходят (приплывают?) сюда из Сан-Джорджо Маджоре, собора, расположенного на одноименном острове. А может, они вообще из другого города и здесь в гостях. Допустим, постигают азы богословия и сдают что-то вроде зачета…

Мощно звучит орган. Он не волнует, а скорее как тараном прошибает душу. Мой взгляд блуждает по церкви. Один из монахов поднимает голову и примечает меня. У него хорошее, правильное, чистое лицо. Темные коротко стриженные волосы вьются, кожа покрыта загаром. Мне, как всегда, жарко, я потею и небрежно обмахиваюсь молитвенником. Наши глаза встречаются на долгие две секунды. В глазах юноши осторожный, но живой интерес. Я опускаю голову и адресую удивленную улыбку собственным коленкам. Вот это да… На лице у юного служителя церкви так явно читаются томление, скука и… полное отсутствие призвания (осмелюсь добавить — какое расточительство!), что у меня возникает искушение шагнуть, взять его за руку и прошептать: «Бедняжка, что ты тут делаешь? Давай я уведу тебя подальше отсюда».

Покидаю храм. Двигаюсь бегом/шагом/ползком через мост Риальто (он битком набит людьми), затем иду вниз через площадь Сан-Марко (то же плюс голуби), сворачиваю к побережью, перехожу через мот Рива деи Сете Мартири и топаю дальше — к парку у Биеннале и Сант’Элене, зоне баскетбольных площадок и высоченных деревьев, которая, откровенно говоря, напоминает Бронкс. Это единственное место в Венеции, где может увидеть, как играют рожденные здесь афроитальянцы и италоазиаты второго поколения.

Венеция в этот вечер готовится к Феста дель Реденторе, историческому празднику в честь избавления от чумы в Средние века. Праздник пышный — с фейерверками и понтонным мостом, который возводят между Дзаттере и церковью Реденторе на острове Джудекка. По берегу вдоль всего района Сан-Марко — сотни сгрудившихся у кромки воды катеров, лодок, яхт, переполненных пассажирами. Люди навеселе, многие танцуют, повсюду развешаны разноцветные флажки, прямо на улицах накрыты длинные столы; угощение готовят целыми семьями — шипит мясо на решетках, льется вино из пузатых бутылей, вокруг носятся дети.

Половина парка оцеплена, так как в павильонах Биеннале идет монтаж экспозиции. Я бреду к морю, стараясь держаться в тени белокаменных стен с балконами. Море покрыто знойной дымкой, пахнет солью. Опять поражают краски — льдисто-голубой пенный прибой, солнце, свет. Там и сям группки подтянутых полицейских (молодые ребята) держатся вместе, оживленно болтая. Похоже, эти красавцы борются с преступностью в перерывах между кинопробами и кастингами модельных агентств.

Вечером я покупаю в пиццерии у Фрари до смешного огромную пиццу. Пицца самая простая, с помидорами и сыром, тонкая, как бумага, но она еле протискивается в дверной проем, остается зазор в какой-то миллиметр! Снаружи у пиццерии всегда толпа — приезжие, дети, местные. Там можно быстро перекусить, купив кусок пиццы. Как правило, пиццу с удовольствием уминают, сидя у церковной ограды. Пока моя пицца печется, я жду у стойки. Морщинистый венецианец, облаченный в лен, пожилой и какой-то дерганый, покупает по куску пиццы себе и супруге. Любой кусок здесь стоит полтора евро. Старик раздраженно сетует, что куски неодинакового размера, что его обделили, что жене достался больший кусок. Та делает вид, будто не слышит его; на губах дамы играет загадочная улыбка. В конце концов старик заставляет девушку поменять кусок на другой. Она обслуживает его без споров, молча, посматривая на него с жалостью.

Теперь я иду в соседнее кафе-мороженое, джелатерию «Millevogllie» («Тысяча капризов»), чтобы удовлетворить свой «сахарный психоз». Девица за стойкой раздражена и не скрывает этого. Из колеи ее выбила пара ультрамодных молодых китайцев, которые хотят попробовать по шарику каждого сорта, но при этом ни слова по-итальянски они не знают. Надо видеть, как она возводит к небу глаза, что-то неодобрительно бормочет, смотрит на китайцев едва ли не с отвращением, пока те тычат пальцами в витрину. Наконец она привстает на цыпочки, вздыхает и демонстративно громко повторяет заказ на итальянском, при этом бросая на меня извиняющиеся взгляды, как если бы я была соучастницей ее игры.

Китайцы обслужены. Девица поворачивается ко мне со вздохом облегчения, как бы говоря: «Ох уж эти иностранцы, от них одна морока». Я заказываю два шарика со йогуртовым вкусом, один тирамису и еще один ореховый. Расплачиваясь, обращаюсь к ней с полувопросительной интонацией:

— Мой итальянский не так уж плох, правда?

Поразительно, как обычное для продавцов приветливое оживление мгновенно испаряется, стоит попытаться завести разговор на общие темы.

— Ваш итальянский? Нет, он не плох, — говорит она любезно. — Я вас понимаю.

И бодренько дает мне отмашку — не задерживай.

Назавтра начинаются трудовые будни, но от работы меня отрывает мамин звонок. Удивительно, но на сей раз она заставляет меня страдать, хотя обычно (всегда!) моя мамочка — самый понимающий, самый тонкий и тактичный человек в мире. Только не сегодня! Разволновавшись оттого, что мы не созванивались в течение аж двух суток (сорок восемь часов), мама позвонила Стеф на мобильник и спросила, все ли у меня в порядке. С ума сойти: мне опять тринадцать лет!

— Мамуля! Стефания решит, что мы с тобой сумасшедшие. Я меньше всего хотела кого-то здесь напрягать, а теперь бедной Стефи приходится нянчиться не только со мной, но еще и с тобой!

— Понимаю, Мин (мое детское прозвище), прости, — сокрушенно говорит мама.

Примерно через час звонят в дверь. Звонок настойчивый, резкий — от неожиданности я подпрыгиваю и тут же слышу вопль:

— Бидиша!

Пулей лечу к двери, открываю. О нет, только не это! — за дверью Стеф со своей матерью, первая взирает на меня встревоженно, вторая холодно и сурово. К тому же обе они отшатываются, увидев, в каком я виде: татуировки, серые шорты, серая майка (и то, и другое сильно измято), пыльные ноги, даже волосы под мышками в пыли, будто в пудре. Эта квартира ужасно пыльная — венецианская проблема. Один влажный день, и весь город наполняется мельчайшими частицами прилипчивого серого ила.

Стою перед ними растерянная, униженная — неотесанная деревенщина.

— Господи! Стеф!

— У тебя все в порядке? — произносится с подчеркнутым упреком.

— Да, да, все нормально, все хорошо. Мне очень жаль, что мама тебе позвонила. Так неудобно! — мямлю смущенно, потому что понимаю: виновата, разумеется, не мама, а я сама.

— Да ничего страшного, — отвечает Стеф, — моя мама делала так сотни раз.

— Да, — ледяным тоном подтверждает беспощадная Лукреция. За все время она не шевельнулась и, кажется, даже не моргнула.

— Но я звонила тебе вчера, наверное, сто раз, — наступает Стеф.

— Разве ты вчера не уезжала?

— Я вернулась в одиннадцать, тут были фейерверки по поводу Феста дель Реденторе… Я думала: «О нет, она отключила телефон…» — но тут звонит твоя мама… Так что мы шли сюда, ожидая узнать, что ты умерла.

— Нет, у меня все отлично, простите меня. — Я окаменела от стыда, не в силах поднять глаза на подругу, в довершение всего у меня вдруг вырывается мерзкий, подобострастный смешок.

— Почему же ты мне не позвонила? — спрашивает Стеф. Она не на шутку раздосадована.

Тут вступает Лукреция и начинает (справедливо) меня отчитывать.

— Конечно, ничего страшного в этом нет. Но если ваша мама звонит нам и она взволнованна, мы просто обязаны что-то предпринять.

— Я понимаю и прошу прощения. Больше такого не повторится. — Именно эти слова, как я осознаю только сейчас, следовало сказать с самого начала.

Теперь Стеф по-итальянски отчитывает свою мать, а мне говорит:

— Бидиша, пойми, мы просто беспокоились о тебе. Звони мне, о’кей?

Я приглашаю их войти, но они отказываются, так как с ними Неро и он устал (я вижу, как он распластался за дверью). Стефания по-прежнему обращается ко мне со смесью суровости и нежности, теперь она отчитывает меня за то, что я не позвонила ей после разговора с мамой.

Когда они ушли, я реву от стыда и бессилия, а потом звоню маме:

— Привет, мамочка. Я просто подумала, что тебе будет интересно: только что у меня были Лукреция и Стеф. Они колотили в дверь и устроили мне разнос. Представляешь, какой позор?

— Ох, Мин, бедная моя, я так тебе сочувствую. Но зачем они приходили?

— Потому что разволновались из-за меня. Точнее, беспокоилась Стеф. Лукреция была раздражена. Они теперь как мои венецианские родители, буду плохо себя вести — накажут и отправят домой.

На другой день меня мучит раскаяние, и я договариваюсь встретиться с подругой на мосту по дороге к вокзалу, на ее стороне. С верхней точки моста я вижу Стефанию издали — картинка из каталога Эмилио Пуччи: наряд из черного льна, зеленые шлепанцы, а рядом — обмякший от жары и усталости Неро. Мы идем в магазин мобильной связи «Vodafone», расположенный рядом с многолюдной, в мишурном блеске Кампо Сан-Маркуола.

Для меня это страшноватый и даже, я бы сказала, растлевающий, в моральном смысле, опыт: сверкающий стерильной чистотой салон, весь серебряно-красный, в фирменных цветах, в штате исключительно красотки, которые к тому же тараторят как пулеметы. Все они трехметрового роста, все загорелые и устрашающе деловитые. Униформа — облегающие черные брючки и подчеркивающие фигуру красные рубашки поло, в вырезе между грудей — о, господи! — огромные связки ключей, что выглядит очень пикантно. Предстать перед ними с моими куцыми строчками итальянских фраз? Никаких шансов, да меня тут просто распнут через десять секунд.

Выручает Стефания. Она ведет переговоры от моего имени: приобретает итальянскую СИМ-карту, сообщает им мой адрес и попутно объясняет мне, сколько нужно платить. Вокруг нас, куда ни падает взгляд, мобильники итальянского дизайна: телефон плюс фотокамера и видео, доступ в Интернет, GPS — и все это в элегантных черных тельцах, совсем тонких.

— Ты осознаешь, что мы являемся свидетелями гибели человеческой цивилизации? — еле слышно шепчу я Стеф.

Она утвердительно кивает со скорбным видом. Вокруг нас — истекающие слюной молодые люди, они рассматривают телефоны и наперебой спешат расстаться с деньгами.

— Стеф, эти водафоновские тетки просто ужас наводят. Без тебя мне бы нипочем не справиться. Спасибо тебе огромное, я твоя должница — как всегда, — говорю я, когда мы выбираемся из магазина.

— Знаешь, что я сказала той длинной девице на прощание? «Бросается в глаза, что у вас сегодня трудный день, так что спасибо вам и до свидания», — произносит Стеф с хулиганской усмешкой.

Я фыркаю: этот «последний поцелуй» — классика венецианского стиля: ядовитая отповедь в изысканно-вежливой форме, изящный способ указать продавщице, чтобы впредь была терпеливее и любезнее с клиентами.

Перед тем как разойтись по домам, мы наведываемся в пастичерию «Dal Mas» рядом с вокзалом, на Листа-ди-Спанья, чтобы продегустировать тамошние сладости, запивая их кофе со сливками. Главное правило поведения здесь — вбежать, глотнуть и так же быстро выбежать, облизываясь на ходу. Примечание: дама за прилавком у них очень милая, но обслуживающий персонал никогда не улыбается. Еще примечание: когда пьешь кофе, считается непристойным рассматривать что-либо вокруг себя. Нельзя смотреть не других посетителей и на обслугу. Нельзя восторгаться декором. Нельзя читать газету. Нельзя разглядывать себя в зеркале. Нельзя сутулиться. Нельзя опускать голову. Надо держаться легко и непринужденно. Надо смотреть на своих друзей (предполагается, что ты должен быть здесь с друзьями) или в крайнем случае уставиться в потолок.

Выйдя на улицу, нос к носу сталкиваемся с Грегорио, который выглядит очень модным и стильным (насколько это возможно при его комплекции и росте). Он в белоснежных твиловых брюках и свободном льняном пиджаке. В руке сжимает сложенный белый носовой платок.

— Грегори! — с ласковой насмешкой окликает его Стеф по-английски. — Грегори! Куда направляешься?

— Погулять и за хлебом, — отвечает он и, улыбаясь, здоровается со мной. — Мне нравится твой наряд — очень красивые цвета, — слышу я.

На мне кремовая рубашка-размахайка и темно-розовые льняные штаны.

— Я выгляжу как мороженое, — говорю по-итальянски.

Он смеется.

— Забери собаку, — Стефания протягивает отцу конец поводка.

— Сегодня вечером мне придется еще раз погулять с Неро, иначе он будет слишком активен. Про Неро ведь можно сказать «он»? Или нужно говорить «it» — оно? — спрашивает Грегорио.

— Да, можно. Если, конечно, вы не собаконенавистник.

Грегорио вытирает лоб платком.

— Раньше некоторые продукты, особенно тяжелые, можно было заказать по телефону, и работники магазина доставляли их на дом. Хлеб, пасту, растительное масло, муку… Для тех, кто живет на расстоянии трех мостов или еще ближе, доставка была бесплатной. Ты просто звонил и говорил: «Алло, здравствуйте, мне нужно три кило пасты и три кило риса. Срочно, пожалуйста. У меня вечером гости». Теперь они этого не делают, после того как открылся супермаркет «Billa».

Расставшись с Грегорио, мы со Стеф звоним Джиневре и договариваемся вместе поужинать в «La zucca». Вечером по пути туда я на секунду выскальзываю из шлепанцев и ступаю на мостовую босыми ногами: округлые, как человеческие спины, камни отдают тепло. Быстренько забегаю в церковь Кьеза Сан-Панталоне на Кампо Сан-Панталон — здесь сказочный аромат: пахнет ладаном, пропитавшим старое дерево. В церкви потрясающее распятие, очень одухотворенное: страдающий Иисус, высеченный из шоколадного цвета мрамора; набедренная повязка почти сорвана порывом мраморного ветра, волосы развеваются, лицо красивое и отрешенное, тело в прекрасной спортивной форме. Затем, в Капелла дель Кьодо, рассматриваю великолепную «Коронацию» Антонио Виварини и Джованни д’Алеманьи, очень старую, 1444 года, всю в золотых нимбах.

На улице я издали вижу Джиневру. Сегодня она выглядит стильно, но… чуть мужеподобно, как модель Ива Сен-Лорана. Она в черной полотняной блузе (рукава по локоть) и таких же черных брюках, на ногах сандалии «Биркенсток». Умные, удлиненные кошачьи глаза подведены карандашом; линия чуть расплылась от жары.

— Ты сегодня прекрасно выглядишь, Джиневра, — говорю я.

— Как всегда, — добавляет Стефания, догоняя нас.

— Да что вы, нет, — стенает Джиневра. — Вот когда увидите меня в десятый раз в одной одежде, вы так не подумаете.

— Ой, брось… — стонем мы ей в тон.

Джиневра у нас, оказывается, настоящий ослик Иа. Я поймала себя на том, что меня раздражают ее странные прикосновения — влажные и холодные, как будто у нее нарушена терморегуляция. Всякий раз, когда она до меня дотрагивается, я вздрагиваю, будто мне плеснули за шиворот холодной воды.

Мы идем в сторону ресторана, пробиваясь сквозь стену плотного влажного воздуха. На улицах людно. Мой дом недалеко, замечаю я.

«Тыква» переполнена посетителями, в ней жарко, как в сауне. Перед нашим приходом, видимо, разыгралась какая-то драма с участием персонала: официантка взволнована, красные пятна проступают сквозь светлый тональный крем. Она бежит на кухню, оттуда доносятся рыдания, за ней устремляются еще две девушки из персонала, после чего официантка появляется вновь, но уже улыбаясь (щеки горят по-прежнему). Тайна…

Стефания и Джиневра расспрашивают, как я устроилась на новом месте, и соглашаются, что квартирка у меня симпатичная.

— Да, место неплохое, — соглашаюсь я. — Единственное — уж очень пыльно. Пыль повсюду. Я даже во рту ее ощущаю. И еще я убила с десяток комаров, но это несерьезно.

— Не хочу тебя пугать, но сейчас у нас появились комары, разносящие желтую лихорадку, а вот несколько лет назад… Помнишь, Джиневра? — говорит Стефания.

— Но я не знаю, о чем ты хочешь рассказать, — жалобно отвечает та.

— У нас поселились комары-самцы. — Стефания машет пальцами, изображая комариные крылышки. — И они были ужасно тупые. Такие тупые, что целыми днями сидели на стене. — На лице подруги появляется идиотская восторженность, как у глуповатого ребенка, уставившегося в телевизор. Понимаю, что эта восторженность деланая. — Сидели себе, а потом умирали, — закончила она.

— Какая мрачная экзистенциальная аллегория, — говорю я.

— Да! Я помню, в детстве у нас вся стена была черная от них.

— А я вот не помню такого, — печально бросает Джиневра.

Стефания и Джиневра разговаривают между собой. Они обсуждают местное скандальное происшествие, оно связано, насколько я понимаю, с большим белым катером, одним из тех, которые ходят к Лидо. На днях катер столкнулся с рыбацкой лодкой. В лодке находились мужчина, женщина и ребенок. Женщина выпала за борт, ударилась головой и утонула. Тело ее не найдено до сих пор, хотя лагуну перекрыли и прочесали с водолазами. Мужчину взяли под арест, потому что буквально на следующий день, на Реденторе, его видели с молодой девицей — он как ни в чем не бывало пил, распевал песни и веселился. Кроме того выяснилось, что в прошлом он участвовал в вооруженных ограблениях банков.

— Он убил ее и все обставил как несчастный случай, — уверенно говорит Стеф.

— Как ему удалось устроить, что тело исчезло? — сомневается Джиневра.

— Расчет на течение. Или он привязал камни.

— Пока сидел в этой лодчонке?

— Да.

— На глазах у ребенка?

— Да!

— Ты уверена? — Джиневра всплескивает руками и пищит тоненько: — Мамочка! Папочка! — имитируя детский крик.

— И что самое удивительное, — обращается Стеф ко мне на английском, — местные газеты… нет, они дерьмовые, конечно… описывают все это как роман: «Вы, наверное, думаете, что в праздничную ночь этот человек сидел дома один, в темноте, скорбя об ужасной утрате, вспоминая жуткую сцену, свидетелем которой оказался? Ничего подобного! Он гулял и веселился!»

Мы едим. Я начинаю с легкой овощной лазаньи, за которой следует вителло тоннато — нежная телятина под майонезным соусом с тунцом. Это блюдо здесь — гвоздь сезона. Потом десерт: густой шоколадный мусс. Часов в десять, закончив ужин, мы выходим во все еще влажную ночь.

— Ну, Бидиша, веди нас на Кампо Санта-Маргерита, — говорит Стеф. И у меня получается! Нахожу дорогу без проблем.

На Санта-Маргерита, как всегда, кипит жизнь. Садимся за столик в «Caffè Rosso», в самом центре. Стеф говорит, что они с Бруно на выходные собираются в кемпинг нудистов в Хорватию. Мы с Джиневрой в шоке. Стеф обороняется, наша инфантильность ее прямо-таки тревожит:

— Там же прекрасное море! И у них что-то вроде правила: там, где природа особенно красива, люди обнажают тело.

Мы с Джиневрой по-дурацки хихикаем.

— Ну что вы смеетесь? Я вас вообще не понимаю, — огрызается Стефания, начиная сердиться.

— Почему обязательно нужно раздеваться? Какая от этого польза? Нагота ничуть не более подлинна, чем тело в одежде. И никакой особой цельности в этом нет. Неправда, что человек становится свободным, скинув с себя тряпки. Скорее наоборот, — протестую я, пытаясь обосновать свою позицию.

— Нагой ты становишься частью природы, как животное, — говорит Стефания.

— Вот уж не стала бы задаваться такой целью, — отвечаю я резко. — Если бы меня окружали голые люди, я бы начала их рассматривать, даже против собственной воли. И что в этом хорошего?

— Но ты же спортсменка. Тебе нравятся хорошо сложенные тела.

— Не в такой ситуации!

— Ночи в Хорватии прохладные, — неожиданно говорит Стеф, и от этих слов мы с Джиневрой закатываемся совсем уж ребячливым смехом.

— Шляпа, шарфик, теплые перчатки — и ничего более, — удается выговорить Джиневре, пока я завываю от хохота. — А если идешь в супермаркет — только сумка.

Стеф злится не на шутку.

— Вы обе закоснели, так нельзя. Мы отлично проведем время. Мои родители много раз отдыхали в нудистских кемпингах, когда я росла. Там все прилично и цивилизованно. Если повезет, поселимся между двумя немецкими семьями, немцы очень вежливые, это вам не итальянцы, которые болтают без умолку и целыми днями готовят пасту… Нет, конечно, не все итальянские семьи такие, но… А если нам понадобятся продукты, мы съездим на машине в город.

— Голые? — немедленно предполагаю я, и мы с Джиневрой снова заливаемся.

По пути домой мы, все втроем, обсуждаем вопросы моего быта…

— Могла бы сходить на рынок Риальто, — говорит Стефания.

— Не люблю рынки по некоторым соображениям.

— Почему?

— На рынках я ощущаю себя домохозяйкой, — отвечаю я, — и мне это не нравится.

— А кем ты себя ощущаешь в супермаркетах? — невозмутимо спрашивает она.

Мы уже готовы распрощаться и разойтись, когда замечаем маленькую, похожую на девочку монахиню лет семидесяти. Она проворно семенит мимо нас, в темноте колышутся накрахмаленные складки ее одеяния длиной по колено. С ней школьник, смирный худенький мальчик, которому не больше двенадцати.

— Смотрите, белая, — шепчет Стеф, имея в виду платье монашки. — Наверное, возвращается в монастырь.

Кроме монахинь-цистерцианок в белых одеяниях бывают еще какие-то, одетые в серое, но у «белых» скверная репутация в Италии, где почти каждый помнит, как в школе докучала или даже била розгами именно такая монахиня.

Вот уже десять дней я ни с кем не вижусь, но однажды вечером вожусь на кухне и вдруг слышу:

— Бидиша…

Кто-то свистящим шепотом призывает меня сквозь щель почтового ящика, напугав чуть не до смерти. Это Мара, жизнерадостная подружка Стефании, та, что с торчащими вперед зубами. Она поджидает меня за дверью, а с ней еще восемь человек, которые собираются пойти чего-нибудь выпить и хотят знать, не присоединюсь ли я к ним. Я польщена и тронута и, конечно, отвечаю согласием. Выхожу и тупо здороваюсь с каждым за руку: Дарио, приятель Мары, вспоминаю, что он любит читать ей по-немецки; Бьянка, чьи престарелые соседи делают это шумно, как буйволы; две девушки-испанки, с которыми Мара вместе училась; два испанских парня и еще кто-то в ассортименте. Рукопожатиями (и временем, которое они заняли) удалось благополучно привести в ступор всю компанию. Мы отправляемся в ближайшее кафе. За стаканчиком одна из девушек рассказывает какую-то веселую историю, Мара переводит для меня. Выясняется, что у приятеля девушки есть дядя и тетя, которым за семьдесят, и они пригласили молодую пару на ужин, чтобы поговорить про их помолвку. Дядя с тетей весьма либеральны.

— Несмотря на преклонные годы, они задали ребятам массу интимных вопросов, — переводит Мара. — Они сказали, что в свою брачную ночь занимались любовью семь раз.

— Семь раз? О боже! Complimenti! — выдыхаю я.

Сама не знаю, почему это меня так поразило: чего ждать в брачную ночь от темпераментной молодой пары, хоть и принадлежавшей к куда более скованному поколению? Чтобы они на кровати в карты играли?

Я признательна друзьям Стефании за то радушие, с которым они относятся ко мне. Они предлагают свою дружбу ненавязчиво, но при этом с полной готовностью поддержать, в сущности, совершенно чужого им человека. Мне это кажется почти чудом по контрасту (как я сейчас понимаю) с обособленностью лондонцев. И как тут разобраться? Поистине разителен контраст между образованными, внимательными и тонкими людьми, с которыми я знакомлюсь через семью своей подруги, и теми убийственными комментариями, что долетают до моих ушей, когда я гуляю по улицам одна.

Через несколько дней после возвращения Стеф из кемпинга я приглашена на ужин к Лукреции и Грегорио. Перед ужином совершаю прогулку до Дзаттере. Солнце садится. Теплый, фарфорово-синий свет. Море кобальтово-синее, в матовом свечении. Высокая вода плещется о камни, отражая бесчисленные огни — то дальние, мигающие, то теплые близкие. Я покупаю большую упаковку мороженого в «Тысяче капризов», как бы в знак того, что прошу прощения за инцидент с маминым звонком.

Свет в гостиной приглушен, Стеф и Грегорио расставляют на столе грубые глиняные тарелки — интересный контраст с тонкими серебряными вилками и длинными свечами в изящных канделябрах. Лукреция на кухне.

— Простите, что я пропала из виду, — робко говорю ей. — Вот, я принесла на десерт.

Подхалимаж сработал, Лукреция ласково кивает:

— Прекрасно. Ничего страшного, только больше не пропадай.

Выясняется, что она благосклонно относится к подношениям. Только тут до меня доходит, что и раньше следовало бы что-нибудь приносить к столу, — этого от меня ждали. Я испытываю облегчение — предотвращен очередной прокол в области отношений. Помогать мне все же не позволяют — предложено сесть на стул и наблюдать, как Стеф, Лукреция и Грегорио снуют вокруг. Всякий раз, как Лукреция просит мужа сделать что-нибудь, раздается крик Стеф:

— Ты унижаешь мужчину!

Знакомлюсь с другими гостями: итальянец по имени Гильермо, бывший студент Лукреции; он бледный, короткий и плотный, с лысиной, хотя молодой; одет неопрятно, скверно; работает в Лондоне, в Сити. С ним Клодия, испанка, его подруга, высокая и очень худая, весьма учтивая, спокойная, но при этом не зажатая. Она тоже сейчас живет в Лондоне. Рукопожатия у обоих слабые, вялые.

Стою рядом с Клодией на балконе. Мы любуемся видом. Кажется, будто дом слегка покачивается. Суши не видно — только черная вода, черное небо и огни.

— Ты здесь живешь? — спрашивает Клодия по-английски.

— Нет, приехала отдохнуть на три-четыре месяца. А ты?

— Я из Мадрида, но последние четыре года провела в Лондоне, а теперь… не знаю. Встретила вот Гильермо, и он расположен остаться. Но, признаться, Лондон не мой город.

— Нет? А как насчет Венеции?

— Ах, Венеция… — Мы обмениваемся понимающими улыбками. — Я могла быть очень счастливой здесь.

На балкон выходит Гильермо, он садится и вступает в разговор. Его английский очень правильный, но с резким акцентом:

— По-моему, погуляв два дня по Венеции, можно узнать больше, чем за четыре года в Лондоне. Для этого надо просто заблудиться. Оказавшись в новом городе, я никогда не беру с собой карту, просто иду куда придется и смотрю по сторонам. Я безумно люблю историю, и так ее понимаешь гораздо лучше…

Клодия слушает его (а он говорит еще довольно долго) уважительно и, что меня поражает больше всего, не проявляя признаков нетерпения. Я бы так не смогла. Глядя в темноту, я погружаюсь в свои мысли. Очевидно, в какой-то момент Гильермо задает мне вопрос. Когда молчание затягивается, я, опомнившись, произношу что-то нейтральное.

— Но на мой взгляд, — тут же откликается Гильермо, будто и не заметив моей оплошности, — так говорить о Венеции — значит неверно ее воспринимать. Я встречал за то время, пока живу в Лондоне, многих людей, которые говорят, что приехали сюда поучить язык, найти работу, но даже за три-четыре года ничего не добиваются. На самом деле они приезжают развлечься, потрясти кредитными картами «Visa» или дорожными чеками «American Express», а если спросишь, где вы их взяли, они отвечают: о, мне это папа подарил. В Венецию, наоборот, можно приехать и духовно вырасти. Здесь можно расширить свое сознание за два дня сильнее, чем расширишь его за четыре года в Лондоне, именно это я и хотел сказать.

«И ты, видимо, искренне полагаешь, что я расширила свое сознание, слушая твои откровения?» — так и подмывает меня спросить, но вслух я произношу другое:

— Интересная точка зрения. Никогда не приходило в голову.

— А для меня это очевидно. Не то чтобы я не люблю Лондон. Я его люблю.

— А я нет, — смеется Клодия. — Вот почему мы в Венеции. По-моему, нам требуется кое-что обсудить.

— Я хочу детей, — объявляет Гильермо таким тоном, будто делает заказ в окошке автокафе.

— А я не уверена, — обращается ко мне Клодия. — Замужество — да. Дети — не знаю.

Но погодите — у Гильермо еще осталась премудрость, которой он жаждет поделиться.

— Проблема Клодии, — говорит он, — состоит в том, что она только что защитилась и ищет работу. Когда у нее будет работа, Лондон ей начнет нравиться.

Клодия округляет глаза и мотает головой: ни за что. Всех зовут к столу. Мы выключаем верхний свет и зажигаем на балконе свечи с цитронеллой.

Грегорио смеется:

— Туристы с вапоретто будут смотреть на нас и вздыхать: вот бедняжки, у них в этих древних палаццо даже электричества нет!

Сразу покончим с описанием меню, чтобы к нему больше не возвращаться: просекко, очень сухое и шипучее; ризотто из пшеницы с креветками и нежной фасоли; копченый окорок с дыней; ростбиф под розмарином с помидорами гриль, печеным пастернаком и цветной капустой; три сорта сыра — один мягкий с плесенью, два потверже; какие-то особые виды хлеба; под конец — мороженое. Я ем до тех пор, пока не чувствую, что больше ничего не проглочу. Закончив есть, я испытываю полное удовлетворение. Единственное, что меня немного напрягает, — это преувеличенная учтивость хозяев, которые по десять раз спрашивают, не хочешь ли ты добавки, кофе, чая и т. д. Представьте, что бы со мной было, если бы я каждый раз отвечала «да».

Тон вечеру задает Грегорио, начав разговор на университетские темы:

— В моем отделе есть одна очень интересная, умная женщина, моя коллега. Есть еще одна женщина, тоже очень интересная и умная, она занимает должность выше моей. Но заведует отделом профессор-мужчина, очень старый, ему лет сто. Он сидит весь день у двери и спит. Когда студент выходит после занятия: «Ах! Профессор! Здравствуйте!» — он вскакивает: «Ах! Студент! Здравствуйте, здравствуйте!» — кланяется, садится и снова погружается в дремоту, опираясь о свою трость. Именно в этом и заключается работа заведующего.

Я сижу на резной церковной скамье между Гильермо и Клодией. Напротив нас на стульях стиля Луи XIV (резные спинки, бледно-розовая с золотом парча) — Грегорио, Стеф (мы сидим с ней лицом к лицу) и Лукреция.

— Лукреция, я хотела спросить вас о «Смерти в Венеции». Что это за сирокко, о котором там все говорят? — спрашиваю я.

— Юго-восточный ветер. Иногда считают его юго-западным, но я думаю, все-таки юго-восточный. Хотя, возможно, это зависит от того, где находишься. Он приходит сюда из Ливии. Сирокко — арабское слово. Ветер дует по всей Италии и сначала бывает очень сухим, это ветер пустыни. Затем, постепенно, он становится очень влажным и очень сильным.

— Ветер, что дует сейчас, — это сирокко, — добавляет Грегорио.

— Он гонит к берегу воду из моря, — говорит Лукреция.

— Я это заметила. Сегодня в Дзаттере вода была очень высокой, — вставляю я глубокомысленно.

— Мне не нравится образ Венеции, представленный в «Смерти в Венеции», — хмурится Стеф. — Как будто здесь нет ничего, кроме распада и разложения.

— Я просто помешана на этом шедевре, — говорю я. — Не на книге, на фильме.

— Дирк Богард[16] был геем, — замечает Лукреция со злорадной усмешкой, прибавив по-итальянски: — И главным педерастом в этом фильме.

Бедный старина Дирк…

Мы говорим по-английски, поскольку он доступен всем присутствующим: Лукреция и Стефания прекрасно владеют английским, Грегорио знает еще испанский, Клодия и Гильермо также свободно изъясняются на английском.

— Прошу меня простить, — внезапно говорит Лукреция, глядя на меня. — Я так некрасиво порезала этот сыр.

Я смотрю на свою тарелку и понимаю: она имеет в виду, что это я плохо отрезала кусок от головки сыра, а она вынуждена была повторить оставленную мной кривую линию. Покраснев, я открыто признаюсь в своем упущении и прошу извинения, добавив мысленно: «Хотя это всего-навсего кусок сыра!» Стеф пронзает мать убийственными взглядами, пока Грегорио обучает меня правильно резать сыр. Надо прижать кусок ладонью и отрезать вдоль плоской длинной стороны, а не с короткой или наискосок — иначе последнему едоку достанется только корка. Меня это поражает — хватать рукой весь кусок? Ведь это негигиенично! Куда удобнее нарезать сыр с торца. Однако вслух я ничего не говорю и прилежно затверживаю урок.

Разговор заходит о работе в разных странах, и Стефания ворчит:

— Мне не нравится англосаксонский образ жизни. В Лондоне царит дух соперничества.

— А мне нравится Лондон, потому что нравится работа в Сити. — Это, разумеется, Гильермо. — Я всегда хотел работать в Сити. Еще в детстве, когда меня спрашивали, кем я хочу стать, я отвечал: министром финансов! Я собирал монеты и складывал их столбиками — никаких бумажных денег, только монеты, чтобы складывать их столбиками.

Как только Гильермо открывал рот, все остальные за столом замолкали и вскоре начинали клевать носом. Тоска зеленая.

— Когда я приехал в Лондон в первый раз, я надеялся получить работу в банке, — продолжает он. — Но вместо этого пришлось поработать в ресторане аэропорта Хитроу! При заполнении анкеты я покривил душой. «Сколько раз вы были в Англии?» — «Шесть». А на самом деле три. «Предыдущее место работы?» — «Заместитель администратора в ресторане, Милан». А я был официантом в деревне рядом с моим домом. Я получил работу, и что? Все остальные в этом ресторане были индийцами. Утром я ехал в автобусе еще с двадцатью парнями и был единственным белым среди них. Даже водитель был индиец. Но, должен сказать, восемь их них стали моими друзьями. В Сити я завел только двух друзей.

Никто не произносит ни слова. После короткой паузы Гильермо спасает положение, продолжив свой монолог:

— Сейчас в Италии появилась новая профессия: независимый финансовый консультант. Независимым финансовым консультантом может стать любой. Это просто смешно. По крайней мере, на мой взгляд. Я был знаком с одним человеком — с женщиной, собственно говоря. Она была художницей, а потом я услышал, что теперь она НФК! Я уверен, моя знакомая — прекрасный художник, но какое отношение она имеет к финансам? Не подумайте только, что я что-то имею против художников, у меня у самого брат художник, и неплохой. Но деньги я бы ему не доверил. А как по-другому к этому относится?

Смотрю на Грегорио. Он сполз куда-то вниз, рот у него приоткрыт, глаза опущены, ногой он почесывает распростертого на полу, сраженного жарой Неро. Лукреция взирает на Гильермо с холодной улыбкой. Она пытается вставить какую-то невообразимую банальность, чтобы вежливо перебить Гильермо.

— В Каннареджио сейчас все вверх дном, потому что принято наконец решение реконструировать супермаркет «Billa». Атмосфера там напряженная, почти как после войны, немного напоминает Югославию, — говорит она, но я не улавливаю связи между супермаркетом и Югославией.

— Сама идея супермаркетов пришла к нам совсем недавно. Это совсем не то, что в Лондоне, — вставляет Стефания.

О, только не это! Достаточно было упомянуть Лондон, чтобы Гильермо вновь навострил уши:

— В Лондоне с этим большие проблемы. Чтобы ехать за город, нужна машина, а в самом городе есть места, где невозможно купить даже самое необходимое, — говорит он.

Я мямлю:

— Да, все самые большие супермаркеты у нас в пригородах.

Лукреция:

— Можно же пойти в продовольственный отдел в «Хэрродс»[17]…

Стеф:

— Есть хороший супермаркет в Хендоне.

Я:

— Хендон — это тоже пригород.

Лукреция (взмахивая рукой, будто отгоняя кошку):

— О, кто согласится жить в Хендоне, не считая евреев?

— Вы не должны так говорить, — мгновенно реагирую я.

Она, однако, противится:

— Всякий раз, как я бываю в Хендоне, вижу, что там полно…

Она делает жест, как бы натягивая парик, и я в шоке издаю короткий смешок.

Ужин закончен. Стефания с родителями играют с псом. Моя подруга, наклонившись над Неро, тянет его за уши, затем набрасывает на него свою юбку с ярким тропическим принтом, как пелерину.

— Мы немного фанатично относимся к этой собаке, — говорит Лукреция извиняющимся тоном, впрочем, не настолько извиняющимся, чтобы возня прекратилась.

— Я заметила, что, когда мы гуляем с Неро по улицам, от него часто шарахаются молодые японки, туристки. Может быть, японцы считают собак нечистыми? — замечает Стеф.

— Индийцы считали собак нечистыми, потому что собаки были в основном бродячими и разносили заразу. Только недавно их стали держать в качестве домашних питомцев, — высказываюсь я.

— Они ненавидят собак, зато обожают коров, — с усмешкой произносит Гильермо. Я спрашиваю себя, что бы сейчас сказали его восемь индийских друзей.

— Японкам непривычно видеть девушку с большой собакой. Такая девушка кажется им сильной, — предполагает Лукреция, — а их приучают всего опасаться.

— Еще я заметила, что многие молодые японки прикрывают рукой рот, когда смеются, — продолжает Стеф. — Они это делают, чтобы казаться скромными?

— В Италии многие старые женщины тоже так делают, — говорит Лукреция. — А еще они делают вид, будто боятся собак, хотя на самом деле им плевать.

— Это может означать только одно: «Ах, сильный мужчина, спаси меня, пожалуйста!» — комментирует Стеф.

После этого вечер быстро завершается.

— Чао, Бидди, — внезапно произносит Грегорио, вставая и открывая дверь. Я начинаю понимать, что итальянское «чао» звучит бесповоротно — тебе дают понять, что прием окончен. После этого оттягивать момент прощания уже немыслимо.

Стефания объявляет, что проводит меня до половины пути. На больших улицах все еще многолюдно, но не так, как днем. Переходим Риальто, район не освещен, все лавки закрыты. Мне неловко, что из-за меня подруге приходится куда-то тащиться, поэтому я повторяю на каждом шагу: «Может, попрощаемся здесь?» — чтобы дать ей возможность повернуть к дому. Стеф истолковывает это неправильно и спрашивает:

— В чем дело, ты хочешь поскорее остаться одна?

Ох, как часто чрезмерная вежливость становится причиной крушения дружбы представителей разных культур, высокопарно думаю я.

— Ну что, Бидиша, — улыбается Стеф, — тебе пришлось поскучать сегодня вечером.

— Нет, что ты! В смысле, мне лично было скучно. Но мне показалось, что Гильермо — это… э-э… интересное явление. Представь на минуту, что у них будут дети. Понравится ли им изо дня в день слушать за завтраком лекции Мистера Всезнайки?

— Считай, что это было исследование в области социальной антропологии, — подводит итог Стеф. — Интересно знакомиться с людьми из другого мира. Ты и сама убедилась, что он ведет совершенно иную жизнь, чем мы. К тому же он бывший мамин ученик, а ученики всегда отличаются от своих бывших учителей.

— Да, и все хотят показать, как они выросли. Ну, а как твой нудистский кемпинг? Как все было?

— Это было прекрасно, — вздыхает Стефи. — Прекрасное море. А в ресторанах и супермаркете все одеты. Итальянцев было немного. В основном немцы и голландцы. Но я сожгла себе спину.

— О, прости! — Я всю дорогу шла, обняв ее за плечи.

— Нет, нет, не здесь. Намного ниже.

— Ты имеешь в виду попу!

— Да. Больно садиться. А еще грудь. На мне сейчас бикини из обожженной кожи.

Кончается тем, что она идет со мной до моего дома.

В тот же вечер, позднее, Лукреция и Грегорио забирают автомобиль со стоянки в Трончетто и отправляются за город на уик-энд. Это похоже на приступ клаустрофобии. Я вспоминаю рассказ Джиневры. На днях в Академии изящных искусств ее остановила перепуганная молодая француженка, лихорадочно искавшая выход. Как выяснилось, она имела в виду не выход из музея, а выход из… всей Венеции: «Ну там, где стоят все машины…»

— Нетрудно представить, какой видят Венецию приезжие, — комментировала Джиневра. — Маленькая бутылка, из которой есть только один выход.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Стефания уже не раз рассказывала мне о некоем парне, продавце солнечных очков. Она-де доверяет только ему, когда покупает очки, к тому же, по ее мнению, он может заинтересовать меня как местный персонаж. У парня маленький магазинчик рядом с Кампо Сан-Бартоломео — это у моста Риальто со стороны Стеф. В яркий, солнечный день мы решаем нанести ему визит.

Когда мы вошли, парень занимался с покупателем. Рассматриваю его: высокий и худощавый, с короткой стрижкой, очень чистая светлая кожа, одет стильно и модно. Его грациозная живость типична для севера Италии — именно в такой мягкой манере здесь принято общаться с людьми.

Обслуживая клиента (человека среднего возраста в превосходнейшем легком костюме; «Браво, сэр!» — мысленно аплодирую я ему), парень бормочет:

— А теперь, синьор, я положу ваши очки в футляр, чтобы защитить их от ударов и царапин. А сюда я кладу ваш рецепт, и, если вы дадите мне еще минутку, я выведу окончательную сумму…

Между делом он приветственно машет рукой Стефании.

Я сажусь перед стопкой журналов «Vogue» и осматриваюсь. Салон стильный, очки нескольких наимоднейших фирм выставлены на изогнутых, как ветви дерева, металлических конструкциях. В венецианских магазинах принято обращаться к хозяину, чтобы тот показал товар. Это не всегда удобно, так как приходится доверять вкусу и эстетическим представлениям другого человека. Короче говоря, вам дозволяется увидеть лишь то, что пожелает показать хозяин. Тратить в магазинах большие деньги? Это бы ладно, но только не на две версии одного и того же (например, два джемпера одинаковой вязки, только разной расцветки). Бывает, что продавцы предлагают и вовсе не сопоставимые вещи — скажем, легкую майку из хлопка и теплые шерстяные носки.

Наконец, дядька откланивается, и парень полностью сосредоточивает внимание на Стеф. Она, поздоровавшись, представляет меня: «Я сегодня со своей английской подругой», — и мы с парнем тоже здороваемся. Я никак не могу избавиться от чувства, что здороваюсь я неправильно — то слишком скованно, то чересчур развязно, и улыбаюсь я при этом либо слишком широко, либо недостаточно широко, но самое трудное для меня — какое приветствие выбрать: короткое «чао», радостное «бонджорно» или «пьячере» («очень приятно»). Не звучит ли одно слишком чопорно? не звучит ли другое инфантильно? — всегда думаю я. Бывает, я действительно ошибаюсь — в ответ мне неизменно улыбаются, но в глазах я читаю некоторое удивление или даже смущение, как если бы я что-то уронила, а они тактично загнали это «что-то» ногой под ковер.

— Извините, я так долго не заходила, — говорит Стефания. — Мне нужны очки от солнца.

— О да, в этом году солнце очень активно, — сочувственно отвечает парень, как будто эта мысль осенила его только что.

— Но я должна вписаться в рамки бюджета, — осторожно оговаривает Стеф.

— Разумеется, впишетесь, — произносит парень. — В вашем возрасте не нужно тратить большие деньги, чтобы хорошо выглядеть. Скажите, какой суммой вы располагаете, и я подберу вам превосходные очки.

Во время разговора он с симпатией посматривает на нас обеих, и вся сцена проходит в атмосфере доброжелательности, которую, собственно, всегда создает вокруг себя Стеф. Я отвечаю улыбкой на улыбки, понимая примерно три четверти из того, что он говорит. Мне приятно наблюдать за тем, что происходит.

Парень начинает извлекать на свет очки. Он вынимает их из изящных шкафчиков (выдвижные полки скользят беззвучно) и комментирует:

— «Фенди». Черные, квадратные, минималистские. Полностью блокируют солнце, но если вы только позволите… вот так… — поправляет он оправу на переносице Стеф. — Не съезжают вперед? Вопрос в том, насколько они подойдут к тону вашей кожи… Дайте-ка взглянуть… теперь посмотритесь в зеркало…

— Мне они нравятся, — говорит Стефания.

— Вот! Отложим их сюда, в стопку «нравятся». Теперь совершенно иное. Белая оправа, слегка тонированные стекла, немного золота, чтобы оттенить розовое здесь, — он игриво касается щеки моей подруги, — и подчеркнуть прелестный цвет ваших волос. Теперь «Прада» — классический стиль, легкие, элегантные, очень сдержанные.

— Но стекла… Меня беспокоят стекла. Они не пропускают солнце с боков?

— Это возможно, как правило, так и бывает. Но особенность этой оправы в том, что она сидит очень близко к лицу, практически в глазнице, но при этом очки ни в коем случае не выглядят чересчур агрессивными.

— Я всегда так нерешительна в этих вопросах, а очки вообще трудно выбирать… Я вот думаю, если вы не против, я зайду еще раз взглянуть на эту оправу с другой своей подругой, Марой. Она дизайнер и прекрасно в этом разбирается.

— Ну, разумеется, я буду счастлив познакомиться. Эти очки мы отложим в кучку «может быть», и не беспокойтесь, я могут предложить вам еще много оправ — и все в пределах суммы, которой вы располагаете.

Через несколько минут трепа в том же духе, на протяжении которого парень обращался к нам обеим, он внезапно с умильными интонациями спрашивает Стеф:

— Ваша подруга не понимает по-итальянски?

Очнувшись, я реагирую:

— Что?

Он смотрит на меня снисходительно, как на милого, но слабоумного лабрадора.

— Мне просто показалось… что нет контакта, — ласково объясняет он.

Я в полном замешательстве, надо бы что-то сказать в свое оправдание, но ничего не приходит в голову.

Стефания, как всегда непринужденная, отвечает твердо и с любовью:

— Нет, она понимает.

— Я понимаю почти все, но не очень хорошо говорю, — блею я, а потом прибегаю к обычному объяснению своего молчания: — И… я сегодня немного устала.

Похоже, за это время я заработала себе репутацию самой усталой девушки в Венеции. О моей утомляемости уже, должно быть, ходят легенды: я ухитряюсь уставать в барах, ресторанах и магазинах по всему городу. Стефания часто выговаривает мне за то, что я молчу за едой, если мы обедаем (ужинаем, пьем кофе) в публичном месте. В ответ я неизменно ссылаюсь на свою хроническую усталость — на самом деле я наслаждаюсь едой и слушаю других гостей. Стеф интерпретирует это по-своему: а) я не понимаю итальянского; б) меня что-то беспокоит и в) меня кто-то чем-то обидел.

Примерка очков продолжается. Я высказываюсь в пользу оправы теплого зеленого цвета, напоминающей камуфляж, и отвергаю черную, поскольку она слишком выделяется на лице моей подруги, не гармонируя с ее природным красками. Мы уходим, не купив ничего. Венецианские лавочники останутся вашими друзьями на всю жизнь, если вы продемонстрируете знание особого этикета, держась элегантно, но осторожно, не давая воли природной скупости (не только своей, но и их). Прощаясь, парень с радостной улыбкой убирает всё и откладывает в сторону то, что понравилось Стефании.

На улице выясняется, что Стеф, как всегда, неправильно меня поняла.

— Прости, прости, Бидиша. Я тебя слишком задержала, это было так долго…

— Да нет, вовсе нет. Я получила массу удовольствия! Почему ты всегда истолковываешь мои реакции по-своему?

Стеф треплет меня по плечу, улыбаясь радостно, как солнышко, а я смеюсь.

Наступает 29 июля: мой двадцать шестой день рождения. Вечером, как договаривались, я жду друзей у церкви Фрари. С великой радостью наблюдаю за ними, пока они переходят мост: Стеф, Джиневра, Бруно, Бьянка и Мара — моя здешняя команда. Для начала идем выпить в «Imagina» на Кампо Санта-Маргерита. Я предупредила, чтобы подарков не было, но у Джиневры для меня сюрприз — альбом акварелей Хака Скарри, виды Венеции. Книга завернута в нарядную коричневую бумагу, в углу даже красуется бумажная розочка. Обычная церемония: «Спасибо…» — «Нет, нет, не стоит благодарности, это такой пустяк». Остальные тем временем хихикают, вспоминая, как лет девять назад они все вместе отдыхали в кемпинге в Валенсии.

— Земля была такая твердая, что мы не могли забить колышки для палатки, — говорит Бруно. — Промучались всю ночь, потом сели и думаем: «Что же делать?» Тут кто-то подъезжает к нам, какой-то испанец, и говорит: «Извините, хотите электродрель, которой вертят дыры в стене?» — «О да, спасибо!!!» — «Где вам сделать дыры? Здесь? Без проблем!» Вжжжжжжж! «И здесь тоже? Один момент!» Вжжжжжж! — можно ставить палатки. А еще в Валенсии была голландская семья — очень симпатичные люди, они даже оставили нам свой мангал, когда уезжали. Девять лет прошло, а я все еще пользуюсь этим мангалом. Ой, а еще там была одна женщина, итальянка, с двумя маленькими дочками, которых звали Азия и Африка!

— Это уж слишком, — кривится Стеф. — Представляете, как она зовет детей домой с улицы? Азия! Африкааа!

После кафе отправляемся в рыбный ресторанчик: типичный венецианский стиль без особых претензий, меню написано от руки, всюду дерево, витают дразнящие запахи, строгая официантка, которая не даст спуску… — в общем, никому. Она возмущенно округляет глаза, когда мы сообщаем, что нас будет шестеро, а не пятеро, как предполагалось. Занимаем места — меня сажают во главе крохотного стола, Стеф, Мара и Бьянка втискиваются на одну скамью, Бруно и Джиневра на вторую, напротив. Начинается долгая дискуссия: мы никак не можем решить, что будем заказывать.

— Поскольку с финансами у всех негусто, лучше каждому платить за себя, а не делить всю сумму на шестерых, — предлагает Стефания.

— Что? — вопит Бруно. — Мы что, немцы? Ты предлагаешь вынуть калькулятор и высчитывать, кто съел рогалик, а кто выпил воды? — Бруно нагибается ко мне: — Я один раз ужинал с финансистами из Германии, так они полчаса страдали над счетом. Они все такие.

Наконец заказ сделан: спагетти с гребешками для Бруно, каракатица в соусе из чернил и полента для меня, Стеф, Джиневра, Мара и Бьянка берут огромную тарелку мелких омаров со спагетти. Плюс белое вино. Мы приступаем к трапезе и беседе, все тихо и спокойно. Каракатица просто восхитительна, мне нравится, какая она черная и блестящая.

— Улыбнись, — командует Бьянка.

Я изображаю гротескную бессмысленную улыбку во весь рот.

— Какая у тебя черная улыбка! — хохочет она при виде моих устрашающе черных зубов.

Еда не просто вкусная, а вкуснейшая, порции огромные. Я пробую гребешки у Бруно (после того, как он предложил) и настаиваю, чтобы и он отведал мою каракатицу.

— Нет-нет, — говорит он. — Я возьму немного вот у этого чудовища! — Показывает на Стефанию.

Наблюдая за ними, я начинаю верить, что некоторые пары и впрямь формируются на небесах. Когда мы шли к ресторану, я обратила внимание на парня и девушку, которых и до этого встречала не меньше шести раз. Они с тоскливым видом стояли у телефонной будки. Я незаметно показала на них Бруно.

— Видишь их? Они постоянно ругаются. Я их видела уже не однажды, но не было ни одного случая, чтобы они не выясняли отношения.

— Это их образ жизни, — ответил он великодушно. — Мы со Стефанией иногда бодаемся, и бодаемся месяцы напролет! — При этом лицо у него было ребячливое.

В ресторане мы болтаем без умолку, перескакивая с одной темы на другую. Когда мы обсуждаем винный графин (у него такая форма, что каждый, кто хочет плеснуть себе вина, обязательно проливает несколько капель), то так увлекаемся, что с соседнего столика на нас начинают громко шикать. Звук пронзительный, мы переглядываемся, нам и стыдно, и смешно, и в итоге я осваиваю новое выражение: scopa in culo — дословно «метла в заднице», а в более культурном переводе — «зануда».

— Всемирный феномен, — смеясь, объявляю я. — По-английски мы говорим точно так же: у этого парня здоровая щетка в жопе.

— В Италии есть знаменитая песня, ее поет одна поп-певица… сильная такая, женская песня. И там есть слова: «Чего ты хочешь? Ждешь, что я засуну себе в зад метлу и подмету у тебя в доме?» — рассказывает Стефания.

Мы все подсмеиваемся над тем, как ловко она расправляется с омарами, — умудряется извлечь из них сочную мякоть практически без потерь (на тарелке розовые полупрозрачные скорлупки).

— Стефания всегда вдохновляет меня, когда поедает ракообразных, — говорит Бруно. — Она их вертит, как кубик Рубика: раз-два — и готово.

— Это природный талант, — отвечает Стеф. — Как-то раз, когда я была еще маленькая, мы с родителями пошли в ресторан, и мне заказали краба. Официант принес его и говорит вот с таким выражением лица: «О, но я не думаю, что ребенок сумеет справиться». А я ему типа: «Пожалуйста, дайте сюда, я и вас научу».

Мы расплачиваемся и бредем в неопределенном направлении. На улице, возле пастичерии «Tonolo», натыкаемся на восхитительного юного кузена Стефании Ренато. Обтягивающая черная футболка, широкие джинсы, низко спущенные на тощих бедрах, сумочка на ремне через плечо. Останавливаемся поболтать и посматриваем на Мару — она приближается к нему и очень приветливо просит разрешения взглянуть на сумочку. Надо слышать это робкое «Можно?»! Ренато снимает и передает ей сумку. Она кудахчет над ней, расхваливая дизайн, форму, практичность. Сумка, хоть и симпатичная, представляет собой абсолютно простой квадрат черного нейлона на черном кожаном ремне. Возможно, это «Прада». И все же, достаточно бросить взгляд, чтобы понять: изделие не стоит тех восторгов, которые расточает Мара, слюни пускать не над чем. С другой стороны, это дает и мне повод попускать слюни.

— Какой же красавчик твой двоюродный братец, — шепчу я на ухо Стефи, когда мы отходим.

— Да, — подхватывает Мара, которая услышала мой стон. — С Ренато и его братом я всегда чувствую… как бы сказать… подрастите, ребята, а там посмотрим.

— Им и расти не нужно, Ренато хорош такой, какой есть, — возражаю я.

— Нет! Семнадцать — слишком молодые!

— Слишком молодые для чего? Семнадцать лет — это прекрасно.

— Так же прекрасно, как и то, что он скоро уезжает, — ворчит Стефания.

В приподнятом настроении мы все вместе идем к Фрари и пропускаем арку, ведущую к моему дому. Проходим мимо «Тысячи капризов» и, конечно, не можем устоять перед искушением зайти — всего по паре ложечек мороженого! Завершаем вечер в пастичерии у канала с бокалами просекко. Сидим на улице. Мимо проходят друзья и знакомые Стеф — одни и те же лица. Вокруг темно, тепло и влажно. И — празднично. Мы с Джиневрой обсуждаем «Смерть в Венеции».

— Я смотрю этот фильм как завороженная, — говорю я. — Мне нравится операторская работа. Каждый раз, когда в кадре появляется этот мальчик, Тадзио…

— …все вокруг останавливается, — подхватывает Джиневра, кивая.

Остальные говорят о традиции вывешивать плакаты, когда кто-то оканчивает учебное заведение. Плакаты бывают красочными и остроумно повествуют главным образом о любовных победах выпускника.

Мара с трепетом вспоминает плакат, который сделали для нее.

— Ведь у меня было тридцать любовников, — говорит Мара с умирающим видом.

— Что ж, не попробуешь — не купишь, — философски замечаю я, и она соглашается, кивая с тяжким вздохом.

— Мне кажется, чтобы найти бойфренда, надо начать с похода по книжным магазинам, — говорит Джиневра. — Потом можно отправиться на кинофестиваль — на показ фильмов французских режиссеров-экзистенциалистов. Ну, потом паратройка выставок современного дизайна…

Наш праздник продолжается до часу ночи. Мы гуляем недалеко от Пьяццале Рома, идем вдоль Большого канала, в районе, где стоят большие, плоские отели. Мара так истомилась без мужского внимания (в какой-то момент я даже видела ее танцующей с Бруно), что тащит нас в ледяной вестибюль отеля «Carlton», где работает какой-то ее знакомый.

Постояв в вестибюле минут двадцать, пока она купается в лучах мужских взглядов, мы решаем оставить ее и разойтись в разные стороны. Джиневра, Бьянка и я прощаемся со Стеф и Бруно — они идут домой к Стеф. Втроем мы медленно бредем туда, откуда пришли. На Рио Мартин Джиневра показывает на великолепный палаццо, в котором сейчас ресторан.

— Это дом, который описал Генри Джеймс в «Письмах Асперна». В нем привидения.

У меня по спине бегут мурашки. Мы входим на цокольный этаж, освещенный по-музейному.

— Видишь сад, — говорит Джиневра. Выше стен и решеток действительно видны кроны деревьев. — Когда это был частный сад, он тянулся до Пьяццале Рома.

— Джиневра, ты Генри Джеймса читала в переводе или в подлиннике?

— На английском. Но я улавливаю только общий смысл, а тонкостей, деталей не понимаю. Например, мне непонятно, почему автор употребил именно это наречие, а не другое?

— Не скромничай! — восклицаю я. — Слушай, а почему бы тебе не приехать в Лондон? Ты бы могла стать редактором, или писательницей, или ученым.

Джиневра бледнеет и начинает бормотать:

— Ты просто не понимаешь! В Италии все учат английский в школе, в этом нет ничего особенного.

— Нет, в этом есть особенное.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что у меня два глаза, и я тебя вижу насквозь, — резко отвечаю я.

На Кампо деи Фрари Бьянка сталкивается со знакомым мужского пола. Ему лет сорок, может, чуть больше. Крепкий, как бычок, плотный и короткий, но в хорошей физической форме; седой, волосы редеющие, но курчавые; чувственное привлекательное лицо. Вдвоем они затевают бурную дискуссию. Бьянка явно довольна им, он — ей, оба чем-то возмущаются, при этом стоят очень близко, вторгаясь в личное пространство друг друга. Впрочем, такое поведение стандартно, и я не удивлюсь, если он окажется водопроводчиком, который что-то рассказывает о протекающей трубе. Бьянка представляет нас. Про меня она говорит: «Моя английская подруга», — но мужчина принимает за английскую подругу бледноликую Джиневру.

— Приятно познакомиться, — произносит он по-английски, обращаясь к ней.

Джиневра так удивляется, что отвечает тоже по-английски:

— Мне также… — но с вопросительной интонацией.

Тогда Бьянка проясняет:

— Нет, она-то не англичанка.

Чтобы все окончательно запуталось, я говорю по-итальянски:

— Это я из Англии.

Мы объясняем, что у меня сегодня день рождения.

— Сколько лет? — спрашивает он.

— Двадцать шесть.

— Vecchia, — шутит он. — Старая.

Именно это слово я слышу от всех, кто узнает, сколько мне исполнилось. Vecchia. Старая, старая, старая… Такое впечатление, что окружающих страшно пугает старость, — но только не меня. Смотрю на мужчину, и мне хочется сказать: «Слушай, золотко, если я старая, то ты и вовсе древний сукин сын, которому пора стучаться во врата ада». Но я, разумеется, молчу. Вместо этого — сладкая улыбка.

Целую Бьянку на прощание. Следующие несколько недель у нее пройдут в напряженной работе над диссертацией по архитектуре, тем не менее она соблазняет меня как-нибудь вечерком встретиться и выпить:

— Я остановлюсь на кампьелло и покричу тебе в окно. Только не лей мне воду на голову!

Проходит несколько дней, влажность растет, море поднимается, вода почти достигает уровня мостовой в районе Сан-Марко. Бегать там опасно, мрамор скользкий, поэтому я предпочитаю гонять по жилым кварталам Сан-Поло и Кастелло. Там тоже есть на что посмотреть: фигурки Девы Марии в нишах и несколько живых цветов в вазочке, ухоженные палисадники, бродячие кошки, высеченные в камне фамильные девизы, строгие орнаменты времен Римской империи…

Захожу в церковь Фрари, вдыхаю запах мрамора, в который раз рассматриваю надгробные плиты, исповедальни, алтарь, приделы, лакированные скамьи для хора, любуюсь на мерцание свечей. Юные монахи сегодня в службе не участвуют, а жаль.

Когда я беру длинную свечу и зажигаю ее от другой, всегда прошу одного: «Господи, дай мне сил увидеть свой путь». Убого, конечно, но все же звучит лучше, чем такой вариант: «Я в Тебя не верю, сделай меня знаменитой». На миг закрываю глаза, чтобы сосредоточиться, потом пристраиваю свечу в челюстях черного железного зажима, и она, слегка покосившись, горит в обществе сорока или пятидесяти сотоварищей.

В церкви я часто посматриваю на прихожан. Благоговейное созерцание Девы Марии — вот что написано на мясистых лицах многих дедушек. Кряхтя, они опускаются на одно калено, наклоняют голову и возносят наверх свою молитву. А ведь это те же самые пакостники, что изводят меня на пробежках своими приставаниями. И это они собираются с приятелями в сомнительных барах, пьют вино, бесстыдно пялятся по сторонам и несут всякую ерунду.

К этому времени у меня вырабатывается три разных образа Венеции. Первый — благоденствующий и артистичный город, частью которого являются Стеф, ее семья и ее друзья. Второй — собственно, моя Венеция, которую я постигаю, когда работаю в одиночестве, прислушиваясь к звукам на кампьелло. Мне нравятся эти звуки, но я часто захожу в церковь Фрари, чтобы немного подумать в тишине, после чего выбираюсь выпить кофе на Кампо Санта-Маргерита. Здесь у меня наметились свои фавориты: кремовое с синим кафе-мороженое «Causin» (его я полюбила особенно, невзирая на некоторую непоследовательность с ценами) и, на втором месте, пастичерия «Gobbetti» — из-за персикового торта и приветливого рыжеволосого хозяина. Не могу не отметить, что в «Caffè Causin» очень удобные стулья, с чашевидной выемкой для зада, поэтому провести там меньше часа просто никак невозможно. Венеция, которую я вижу вокруг, — это город шумных семейств, рассыльных, приезжих, праздных студентов и… детей.

И наконец, есть еще одна Венеция — с ней я сталкиваюсь через день, когда совершаю свои пробежки. Во время пробежек я словно протягиваю исполинский трал по всем ярусам, от мишурной, плотно забитой бутиками Мерсери до широких открытых каналов в северном Каннареджио. Приставания, которым я подвергаюсь (домогательства, которые провоцирую? знаки внимания, которых меня удостаивают?), так часты, агрессивны и настойчивы, что это уже почти смешно, хотя на самом деле мне не до смеха. Вздумай я кому-нибудь рассказать об этом — мне никто бы не поверил. Правда-правда, даже если я бы под присягой, в деталях и в лицах, подробно перечислила все случаи.

Как-то, ближе к вечеру, я бегу по Дзаттере, и вдруг откуда-то возникает шриланкиец — ну, из тех, кто занимается здесь подсобными работами. Может, он почувствовал некое сродство со мной — национальное или, точнее, континентальное. Оплывший, немолодой, с жутковатой улыбочкой, он догоняет меня и с придыханием шепчет: «Si, чао», — прямо мне в ухо. Я останавливаюсь как вкопанная и разворачиваюсь к нему.

— Что? — громко спрашиваю по-английски. — Подойди и повтори, что ты сказал, раз уж такой приветливый.

Явно не ожидая отпора, он отступает, глаза бегают. На всякий случай делает вид, что не понимает. Он так и бормочет:

— Не понимаю… — и, к счастью, уходит.

Еще занятнее — в тот же день, уже на закате, я бегу обратно. И что бы вы думали? — на том же самом месте, громко сопя и кашляя, меня нагоняет бегун лет тридцати, совершенно голый, если не считать коротких черных шортиков и кроссовок на босу ногу. Манекенщик на отдыхе? Супернарциссизм? Мужская версия анорексии? Торс без капли жира, все тело из серии «Углеводам — нет!», выделен каждый мускул, матовый золотистый загар, как корочка на индейке, и короткая дорогая стрижка. Забежав вперед, мужчина начинает настоящий цирк: восемь шагов с усиленными выдохами на каждом шаге, потом прыжок «звезда» (руки вверх, ноги в стороны) и, наконец, вращение (руки в стороны, спина изгибается). Он взбегает на деревянный настил лодочной пристани и начинает представление, похоже, исключительно для меня: потягивается, откровенно демонстрируя мускулы, отжимается, задирает ноги и т. д. Я обычно тоже разминаюсь на этом настиле, но только если окажусь там одна. На сей раз я издаю раздраженный стон и, развернувшись на сто восемьдесят градусов отправляюсь в обратный путь. Позволив себе оглянуться, я замечаю, что малый прекратил отжимания, которые только что исполнял в усложненном варианте (отрывая руки от пола и хлопая в ладоши перед приземлением), и теперь валяется на платформе, глядя мне вслед.

Венеция так мала, что маршруты бегунов нередко совпадают (заметьте, здесь не принято приветствовать друг друга на пробежке даже кивком, встречайся вы хоть каждый день и в буквальном смысле на каждом шагу). Позднее я вижу, как этот же мужчина поигрывает мышцами прямо посреди Кампо Санта-Маргерита перед туристами, детьми и студентами, но его все игнорируют — трижды ура венецианской церемонности в данном случае. На него жалко смотреть, но он мужественно промокает пот со лба, как на рекламе лосьона после бритья. Может, он так пытается самоутвердиться? Похоже на то…

Я замечаю, что к первой неделе августа многие пастичерии и магазины в районе Сан-Поло закрываются по причине ferie. Вначале я решаю, что ferie — это ремонт или обновление, но нет — оказывается, это каникулы, отпуск: все снимаются и уезжают в горы на север или на юг, где сухо, солнечно, но не так жарко. Здесь жара стоит жуткая, у меня болят уши — так давит на них горячий воздух.

Стефания уезжает снимать свой фильм, а у нас с Джиневрой появляется привычка при каждом удобном случае пить кофе вместе. Как-то мы с ней наведываемся в «Il Prato», писчебумажный магазин. Меня узнает кассирша:

— Вы ведь были у нас несколько месяцев назад? Я вас запомнила из-за изумительных колец.

Я приятно удивлена, а Джиневра шепчет мне на ухо:

— Мне хотелось сказать: да, она здесь была и еще будет много-много раз!

В магазине я приобретаю огромную тетрадь, настоящий гроссбух в красивой обложке с орнаментом ржавого и винно-красного цвета. Стоит она почти пятьдесят евро, и, чтобы оправдаться в собственных глазах за такую трату, обещаю себе не покупать на этой неделе еды. Помня об урезанном бюджете, позднее захожу в лавочку на Кампо Санта-Маргерита и выбираю самый дешевый шампунь, какой удается найти, — 1,6 евро. Абсолютно такой же в «Billa» стоит 1,9 евро. Рынок здесь настолько мал, что конкуренция почти не приводит к снижению цен.

Джиневра ходит со мной по городу, и я впитываю в себя впечатления.

Давай как-нибудь навестим Флориана, — предлагаю я, думая о дне, когда работа над книгой будет закончена и мы сможем отпраздновать это событие.

— Ты имеешь в виду Флоренцию?

— Нет, я имею в виду «Florian» — кафе на площади.

— А! Понятно. Хотя, знаешь, съездить во Флоренцию, пожалуй, обойдется дешевле.

Мы заходим в «Gobbetti», мою любимую пастичерию на углу Кампо Санта-Маргерита, у моста, ведущего к Кампо Сан-Барнаба. В витрине выставлены большие круглые торты, напоминающие шляпы; каждый замысловато украшен — на них птицы из рисовой бумаги, ягоды, листья, цветы и цукаты. Я заказываю шоколадный мусс. Приветливая рыженькая продавщица смеется, гримаска, состроенная ей, означает: «У вас прекрасный выбор!» — потом она интересуется:

— Une brutte giornata?

Плохой день? Или, точнее, — скверный день? — понимаю я, но не успеваю и рта раскрыть, как она добавляет по-итальянски:

— Если день не задался, ешьте шоколадный мусс! Другого лекарства не нужно, а это поможет обязательно!

Венецианцев не видно, вокруг одни туристы — сидят и чавкают сэндвичами, изучают карты.

Семья Джиневры занята ремонтом ванной комнаты. Старая была выложена черной, под мрамор, и ярко-розовой плиткой, в стиле ночных клубов семидесятых, «как будто это выдумал Джанни Версаче, когда у него было плохое настроение или, может, голова болела». Поговорив о ремонте, мы обсуждаем проекты реставрации городских зданий — в таких местах вывешивают плакаты с названием компании, разработавшей проект; ниже перечисляются все основные участники реконструкции и руководители и указываются сроки окончания работ (иногда давно прошедшие). Джиневра утверждает, что в этом деле наполовину все куплено мафией.

— Я думала, мафия — это миф, — говорю я.

— Нет, не миф. Конечно, это не конкретная организация, к которой можно обратиться, но если ты хочешь добиться, чтобы что-то было сделано, официальные органы и полиция ничем тебе не помогут. Приходится разговаривать еще с кем-то: с мафиози. Неправда то, будто они только тем и заняты, что все время стреляют друг в друга в ресторанах.

— В Индии, в некоторых областях, если известно, что ты богатый человек и ты не хочешь, чтобы тебя ограбили или убили из-за денег, тоже нужно переговорить «кое с кем» и платить им. Это вроде платы за страховку.

— Вот! Здесь то же самое, и такое существует во всех областях жизни. Изменить это невозможно. Можно говорить о прогрессе, цивилизации, но я думаю, это мы, наша суть и природа, специфическая черта итальянцев.

Несколько мгновений молчаливого наслаждения кофе и тенью. Мимо проходит полицейский, на вид ему лет восемнадцать, не больше. Полицейские держат здесь связь по мобильникам, но вообще-то особой криминальной активности в Венеции не наблюдается, так что ребята не сильно загружены. Очень часто их разговоры по служебным телефонам никакого отношения собственно к службе не имеют. Мне приходилось слышать, как один малый договаривался об ужине с женой и детьми, а другой страстно, с театральным придыханием шептал в трубку: «Дорогая! Расскажи мне всё».

Джиневра обратила внимание, что забраться ко мне в окно ничего не стоит — нужно только встать на газетную стойку, на которую в свою очередь легко залезть с мусорного контейнера. Я тоже об этом думала. Хоть и говорят, что в Венеции серьезных преступлений не совершается, готовой надо быть ко всему. Если судить по приставаниям на улице, преступление может ждать буквально за углом.

— Мне нравится жить одной, — говорю я, — но… пока есть работа. Вот если нечем заняться, тогда начинаешь сходить с ума.

— Каждый день ходишь в супермаркет… — начинает Джиневра, и я продолжаю:

— …чтобы купить что-нибудь одно: один помидорчик, один огурчик или одно яичко, чтобы сварить всмятку.

Не произношу этого вслух, но такой расклад кажется мне вполне сносным.

Еще одно «наше место» — кафе «Nico» на Дзаттере. Широкая терраса у моря никогда не пустует. Мы садимся за самый дальний столик у самой воды. Волны гипнотизируют — и мы сидим весь вечер, положив голову на перила и удерживаясь от того, чтобы не броситься вниз. Кофе в «Nico» густой и горячий (и не скажешь, что без кофеина), подают его на квадратном серебряном подносе с водой. Официант, на вид марокканец, обильно потеет, солнце ему в тягость.

— Мы собираемся в горы на две недели, это всего два часа езды отсюда на север. Лучше бы, конечно, на юг, например в Тоскану, но мой папа сказал: нет, нет, только горы! — говорит Джиневра.

— Ты тоже едешь? Похоже, я единственный человек, который здесь остается… Да ведь на юге в это время еще жарче?

— Да, но это сухая жара. В Венеции жара влажная. На юг едешь, чтобы посушить кости, — так говорят по-английски? Запасти тепло перед зимой?

— Да, погреть на солнце косточки.

Я смотрю вдаль, на Джудекку. Вид не меняется веками — три белые церкви, равномерно распределенные по берегу.

— Как же трудно здесь собраться, — шепчу я.

— И не пытайся! Ведь это Венеция.

Наконец мы преодолеваем расслабленность и вытаскиваем себя из кафе, чтобы пройти до церкви Санта-Мария делла Визитацьоне (в обиходе известна как Артиджанале). Здесь поразительный потолок, похожий на шахматную доску из темного шоколада, — в каждой клетке изображен лик одного святого. Светлые сияющие стены внутри слегка осыпаются, пол, выложенный длинными камнями желтовато-кремового и нежнейшего розового цвета, тоже раскрошен. Ужасные деревянные исповедальни напоминают общественную уборную. Церковь кажется прожаренной на солнце и солнцем выбеленной. Почему-то я вспоминаю, как Стефания однажды сказала: «Иногда я думаю, что в Венеции нет различия между внутренним и внешним».

Ночью разразилась страшная гроза: потрескивание молний во мраке, раскаты гром, ливень… Я прислушиваюсь — кажется, будто в небе над головой перекатывают огромные бочки. Молнии впиваются в землю, лижут кроны деревьев. Похоже на вспышку фотоаппарата: все становится плоским и белым, движение замирает — это Бог фотографирует Венецию. Чувствую, как гроза сближает меня с другими обитателями кампьелло, наверняка все мы сейчас глядим вверх и думаем об одном и том же.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Прервать влажное августовское бездействие, вылившееся в художественно-кофейную одиссею, меня вынуждают полные мольбы глаза гипсовой Девы Марии во Фрари. Лик Мадонны выполнен мастерски — кажется, что Ее взгляд, обращенный вовнутрь, постоянно ускользает, и в то же время Она смотрит на тебя. Но что мне по-настоящему нравится, так это картины, посвященные Благовещению, — мои самые любимые принадлежат кисти Фра Анджелико: тишина, внимание и ожидание. Я всегда представляю, как Дева Мария сидит у себя в комнате, переворачивает страницы книги и вдруг ощущает какое-то изменение — что-то в воздухе, потом Она поднимает глаза и видит архангела Гавриила с легкой улыбкой на устах… Архангела Гавриила изображают по-разному. В Венеции, я это заметила, они хрупки и привлекательны, это наводит на мысль о том, что именно хотели сказать живописцы. Возьмем хотя бы церковь Сан-Видал с весьма и весьма интересным скульптурным рельефом Благовещения. Скульптор (Тарсиа) изобразил архангела Гавриила юным и обнаженным (он лишь слегка прикрыт тканью), как сказали бы сейчас, накачанным, с полузастенчивым-полугорделивым выражением ожидания на лице. В руке Гавриил держит цветы, будто предлагая Марии себя в качестве утешительного приза в дипломатических переговорах насчет того, чтобы принять дитя от самого Бога.

Навещаю мрачную церковь Санто-Стефано. На полу большие шероховатые плиты — ромбы кораллового и кремового цвета, необычный, поделенный на квадраты потолок, тонкая нежная живопись. В темной капелле ди Сан-Микеле, крайней слева, я обнаруживаю мраморную фигуру святого Михаила. Автор мне неизвестен. В развевающихся одеяниях, крылатый, с копьем, он кажется дохристианским героем. В полумраке статуя едва различима, находится она в чем-то вроде ниши, обрамленной написанными на черном фоне золотыми листьями и ветвями — просто несказанная красота. Стою долго, вглядываюсь в тени, потом, повернувшись, неожиданно оказываюсь лицом к лицу с Иисусом из красного мрамора, очень жилистым, изможденным. Он висит на кресте, и видно, как мучительно страдает от боли, — а перед Ним ряды и ряды зажженных свечей от верующей паствы.

Выйдя, я отваживаюсь заглянуть в «Торро», бар-бистро у подножия моста Фрари. Дядька, хозяин бара, обычно на меня рычит, но за его грубостью читается расположение. Лет пятидесяти с небольшим, он был бы красивым, если бы не странные краски: холодная, совершенно серая кожа, темно-серая седина с металлическим отливом (довольно длинные волосы закрывают уши), бескровные серо-фиолетовые губы, и к тому же он весь составлен из углов. Симпатичный труп. Я сижу наверху и рассматриваю бар в необычном ракурсе. Верхний этаж имеет форму галереи, в полу сделано большое отверстие, чтобы смотреть вниз. Мертвый хозяин поднимается и ставит на мой столик (он в отдельной кабинке) персональную лампу в стиле ар-деко.

Позднее я захожу в музей Пегги Гуггенхейм. Дрейфую от многочисленных образчиков явных неудач крупных художников (подлинно скверный Пикассо, подлинно скверный Эрнст), пока не наталкиваюсь на потрясающего Джейсона Поллока, неонового и черного, зловеще и мощно вибрирующего на стене. Называется работа… ну, не знаю, наверное, так: «У меня депрессия, я пью весь день». Понравился еще живенький такой портрет мартышки кисти Фрэнсиса Бэкона. Практически отсутствуют работы женщин-художников, даже среди новейших приобретений. Сколько их тут — штуки четыре из трех с лишним сотен? Никакого смысла высчитывать точнее. Как это странно — владельцы музея нас, женщин, попросту не замечают. Само здание музея очень красиво и… печально, прямо пропитано печалью. Железные решетки напоминают симметрично расположенные побеги лозы. Из окон открывается вид на Большой канал в светлой дымке. Не могу не отметить зал, посвященный основательнице галереи. Вообще, лучшее, что есть в галерее, — это старые черно-белые фотографии Пегги, на которых она запечатлена одна и с разными художниками. Запоминается ее пристальный взгляд — умный и сильный, но в то же время живой и полный юмора. Знаю, что Пегги Гуггенхейм никогда не считала себя красавицей, но на самом деле была ею, и к тому же она, несомненно, была харизматичной личностью.

Я захожу в церковь Сан-Тровазо, чтобы посмотреть Тинторетто, но он, по правде говоря, меня никогда не трогает — как и его пухлые, бледные персонажи, неуклюже запеленатые в свои одежды, с пустыми, невыразительными глазами и суетливыми нелепыми движениями. Вечно они к чему-то стремятся, на что-то взирают, на что-то указуют, протягивают длани, но при этом в них нет жизни, смысла, души, и всегда они в каком-то неестественном освещении: не солнце, не свеча — что-то вроде тусклой настольной лампочки, прикрытой платком из полиэстера.

Уже направляясь домой, ныряю в церковь Сан-Панталоне и долго рассматриваю поразительный потолок, роспись Фумиани: много-много ангельских задов и ног, уносящихся в небеса. Должно быть, это обещание всем верующим, что после смерти они получат… что? Ангельское блаженство, попахивающее трусами? Примечательна и скульптура святой Анны — немолодая, строгого вида женщина с улыбочкой налогового инспектора.

Спустя несколько дней Джиневра приглашает меня поужинать в пиццерию «Al Nono Rizorto», суматошное темно-деревянное местечко с огромным, в зарослях плюща, ухоженным садом. Но прежде мы заходим выпить в «Торро». Джиневра заказывает «шприц» и говорит:

— Как ты можешь все время пить воду?

— А как ты можешь пить эту оранжевую бурду? — отвечаю я вызывающе.

Джиневра улыбается:

— Сегодня в новостях я услышала забавную историю про Лондон. Оказывается, там столько людей принимают прозак[18], что он с мочой попадает в канализацию, а оттуда проникает в питьевую воду. Поэтому теперь в питьевой воде полно прозака, и всем хорошо… но это, вероятно, неправда. В августе новости придумывают, потому что настоящих новостей нет, и журналистам нужно заполнить чем-то информационную пустоту. А еще в это время правительство принимает все самые худшие законы, ведь все в отпуске и не могут протестовать.

Мы идем в пиццерию и получаем ровно тот столик, какой хотели, — в углу сада, под пологом ползучих стеблей и листьев.

Делаем заказ. Пока дожидаемся, Джиневра вскользь упоминает, что начала изучать древнегреческий — сама, по учебнику. Латынь она уже знает. Не в силах устоять против такой провокации, я взрываюсь:

— Ну ты даешь! Слушай, надо же что-то делать с твоей карьерой. Вот что я решила: мы переведем твою книгу на английский или французский и издадим ее. Англичане все балдеют от Италии. Книга разойдется в момент.

— Вот так? — Она игриво щелкает пальцами, как будто вызывает джинна.

Боюсь, я все еще не овладела итальянским искусством увиливания от прямых ответов…

Я поедаю на редкость тягучую пиццу, тонкую, как бумага, украшенную ветчиной-прошутто[19], горгонзолой и грибами. Пиццу я запиваю просекко, а потом, шокируя Джиневру, налегаю на сладкое и уписываю пирожные: здоровенный черный трюфель и три четверти длинного тирамису.

— Знаешь, что дословно означает «тирамису»? — спрашивает Джиневра. — Вознеси меня на небо. Подними мой дух.

— Как здорово, — искренне восторгаюсь я. Меня восхищает, что столь поэтичные слова могут относиться к десерту.

Разговор заходит о книгах.

— Я венецианка, — говорит Джиневра, — и нахожу, что слишком много книг о Венеции написаны иностранцами, которые приехали сюда и «открыли волшебное место». Если говорить о книге, идеальной для меня…

— Какой бы она была? — тороплю я.

— Это была бы книга об обычной венецианской семье, не очень бедной, но не из тех, чья родословная начинается в Римской империи. Несколько персонажей на фоне истории их семьи… Не древняя история, а чтобы начиналось, например, лет пятьдесят назад. Просто обычная жизнь…

— Ты сама должна написать эту книгу, — убеждаю я. — В отличие от меня ты настоящая венецианка. Да, я пишу книги, но я здесь чужая, я вижу все не изнутри, а со стороны. О Венеции можно писать по-разному. Недавно я видела книгу о венецианских привидениях. Знаешь, мне бы хотелось провести ночь в доме, где есть привидения. Но только с друзьями и включенным светом.

Джиневра даже не улыбнулась.

— Глядя на венецианские дома, можно подумать, что привидения у нас на каждом углу, но их тут нет, — говорит она.

— Ты веришь во все эти штуки? Предчувствия и тому подобное?

— Да, безусловно, — отвечает Джиневра. — У нас в семье столько разных историй. Да и у Стефании они тоже найдутся. Женщина, которая гуляет с Неро, когда они все уезжают, живет в старом доме, и в холле там все стены увешаны портретами предков. Один раз к ним пришел человек, который всем не нравился. И что ты думаешь? Все портреты пошли вниз, пришли…

— Все портреты попадали на пол? — подсказываю я.

— Да.

— О боже! — Я вздрагиваю и невольно оглядываюсь: уж нет ли поблизости плохо закрепленных портретов, а потом признаюсь: — Я тоже верю в сверхъестественные происшествия.

— Но со мной ничего сверхъестественного не случалось, — говорит Джиневра.

— Еще случится.

— Да, когда мне перевалит за шестьдесят.

— Ой, да ну тебя! — раздражаюсь я.

Джиневра отрезает кусочек пиццы, перегибает его большой рукой, наклоняет голову и изящно откусывает. Я режу свою на прямоугольники.

— По тому, как человек ест пиццу, о нем можно все понять, — говорит Джиневра. — Моя мама начинает есть с одного края и постепенно разрезает весь кусок на малюсенькие квадратики. А некоторые люди берут всю пиццу целиком, складывают в четыре раза и пихают это в рот.

— Я бы не стала доверять такому человеку.

— Я тоже. Слишком претенциозно. Такие хотят господствовать даже над пиццей.

Потом Джиневра провожает меня домой через Санта-Кроче, район темный, пустынный, перерезанный глубокими черными тенями. Перед нами вырастает жирный лысый шриланкиец (это уже становится наваждением), он бормочет:

— Ох, какие красотки, идите-ка сюда, — и делает вид, что готов заключить нас в свои объятия. Я бросаю на него злобный взгляд.

— Ты слишком эмоциональна, — говорит мне Джиневра.

— Верно! Есть у меня такой недостаток.

Срезаем угол, но… опять встречаем того же шриланкийца. Он громко хохочет, толстое брюхо рвет рубаху, руки широко раскрыты нам навстречу. Сворачиваем на другую улицу, и все обходится.

Потом мы с Джиневрой прощаемся, я желаю ей хорошего отдыха, зная, что она уезжает. Остаток августа я провожу, прислушиваясь к звукам жизни на кампьелло. Вот распевается оперная певица, повторяя арпеджио; голос у нее хороший, но она не может долго удержать ни одной ноты, все ее распевы словно тают и растекаются. А вот птицы в клетках этажом выше. У газетного киоска всегда кто-нибудь толчется. Люди подходят к Массимо не только купить газеты, но и поболтать. Местные детишки, которым, судя по всему, продавец газет очень нравится, кричат ему: «Чао, Массимо!» — хохочут заливисто и удирают через площадь. Я начинаю подозревать, что Массимо ненароком обучил меня итальянскому. Он весь день говорит без умолку, нас разделяет только стена, и я вдруг обнаруживаю, что понимаю абсолютно все! Давно уже узнаю по голосам безмозглую тявкающую собачонку по кличке Лу́на и ее безмозглую тявкающую хозяйку, чьего имени не знаю. Хозяйка обычно реагирует на собачий лай длинным-предлинным «шшшшшшшш…». Убедившись в том, что ее «шшшшшшшш…» никакого эффекта не дает, она начинает жалобно причитать сиплым голосом: «Луна, Луна, будь умницей! Пойдем, только тихо, тихо…» Шавка настолько глупа, что не понимает значения всех этих слов. Хозяйка настолько глупа, что не понимает, как глупа ее шавка. Они выходят гулять три раза в день, и я трижды в день слушаю всю эту галиматью, хоть бы раз сценарий изменился! Еще я в курсе всех дел пожилой кашляющей дамы и ее подруги. Они каждый день обсуждают одно и то же. Вот как это звучит в исполнении Джиневры: «Ну, как твой сынок? А как твоя дочка?.. Заезженная пластинка времен моей бабушки!» Старушки заканчивают свою болтовню дежурным «А домани!» — «До завтра!». Удручает, однако… Сильные чувства я испытываю и к неуклюжему музыканту-любителю, который по вечерам разыгрывает на скрипке тоскливые сонаты…

По вечерам я азартно уничтожаю комаров с победным криком: «А, приятель, получи!» Однажды вечером, закрывая окно, я вдруг замечаю бледно-коричневатую, сухую, как бумага, саранчу размером с кухонный нож — она тихо сидит в самом центре стекла, с моей стороны. С истерическим воплем давлю тем, что попалось под руку, — почему-то это оказалась самая дорогая, редкостная и красивая вещь в комнате, моя толстенная тетрадь из «Il Prato» (потом Джиневра все допытывалась у меня — почему, ну почему я не прибила ее тапочком?). Из сухого тельца выливается неоново-желтая клейкая жижа, саранча прилипает к стеклу, затем с шелестом сползает на подоконник, откуда я смахиваю ее, снова испустив дикий клич. Чего я так испугалась, что она могла мне сделать? Но Джиневра говорит, что я поступила правильно, если бы я просто спугнула саранчу, она начала бы описывать вокруг меня круги — даже представить жутко. Любимый гроссбух, к сожалению, безнадежно испорчен.

После этого я все-таки еще раз вижусь с Джиневрой. Поздно вечером мы идем чего-нибудь выпить. Небо темное, облачное, и я что-то говорю насчет зачастивших в последнее время гроз.

— Я стала бояться грозы, — говорит Джиневра.

Я пристально смотрю на нее. Это что-то необычное, она редко говорит о своих чувствах.

— Почему? Ты боишься, что тебя вместе с домом унесет ураган, как в «Волшебнике страны Оз»?

— Да… то есть нет, просто, когда видишь мощь природы… Я вообще замечаю, что у меня появилось много страхов, которых раньше не было.

Я жду, что она расскажет об этом более подробно, но Джиневра замолкает.

— Это признак депрессии, — предполагаю я.

Джиневра коротко хмыкает, как бы говоря: «Э, кто знает, может, ты и права, а может, нет», — и тема закрыта. Она говорит, что провела день в гостях у дедушки и бабушки.

— У них замечательный дом на Фондамента Нуове, напротив кладбища.

— Мой любимый вид в Венеции…

— Это вообще интересная история, потому что они родились не здесь. Они не венецианцы. Мой дед плотник и, когда приехал сюда, был совсем бедным. Надо было очень много работать, и он работал. В конце концов они с бабушкой смогли купить дом, в котором живут сейчас.

— Вот тебе готовый сюжет для романа. Чем не история?

— Это хорошая история, — признает она. — Я росла, окруженная запахами дерева, воска и мастики.

— Прекрасно! Это история для Джордж Элиот[20]. Приезжает бедная семья, в ней подрастает умненькая внучка… или Умберто Эко? — Говорю это только потому, что в магазине за Сан-Марко сейчас огромная витрина с его книгами.

Джиневра взмахом руки отметает возможную аналогию:

— Эко — великий нечитаемый автор. Если хочешь почувствовать себя интеллектуалом, купи его книгу — но не оставляй у себя. Подари кому-нибудь на Рождество. Так ты можешь оказать честь своему другу: «Я отношу себя к разряду интеллектуалов, а поскольку и тебя считаю интеллектуалом, то дарю тебе эту книгу». Никто еще не прочитал ни одной его книги, кроме «Имени розы».

— А фильм ты видела?

— Ой, господи…

— Вот именно! А у монахов там такой вид, как будто они думают: «Не могу поверить, что Шон Коннери явился сюда расследовать убийства в нашем монастыре. А мне-то казалось, что он артист…»

Наконец она уезжает на каникулы, и я теперь предоставлена самой себе. В один из августовских дней захожу в кафе за шариком мороженого — и что я вижу перед собой в очереди? Крохотная, тоненькая японка-монахиня, бегло болтающая по-итальянски. На ней чистое — ни пятнышка — белое платьице, как у маленького ребенка, и подобающий головной убор. Она покупает две огромные упаковки мороженого и отдельно вафельные рожки. У монашек вечеринка, у монашек вечеринка! — первое, что приходит в голову. И ведь, похоже, она здесь постоянный покупатель: кое-кто из служащих выглядывает из подсобки, с ней весело здороваются, болтают. К слову, я вдруг поняла интересную вещь: когда бы я ни встретила в Венеции монахиню, у нее в руках обязательно или торт, или большой оливковый хлеб.

В августе заканчиваю кусок работы и решаю отметить это, подарив себе билет на представление в палаццо Пизани, за Кампо Санто-Стефано. Это балет в постановке хореографа Мауро Константини.

— Вы имеет право на какие-то скидки? — спрашивает девушка в кассе.

— Нет… — Я просматриваю список возможных льготных категорий. — У меня нет карты «Rolling Venice», и я не аспирантка.

— Но вам ведь еще нет двадцати шести?

— Совсем недавно исполнилось, день рождения был, конечно, не вчера, но пару недель назад, — объясняю я сокрушенно.

— Ах, отлично! Тогда я сделаю вам подарок на день рождения, — решает она и продает мне билет со скидкой.

Хохоча от радости, я бегу к Кампо Санта-Маргерита, захожу в первое попавшееся кафе и угощаю себя лазаньей на ужин. Об ужине: дешевизна (семь евро — дешево для Венеции) должна была бы меня насторожить. Официант кладет передо мной бумажную салфетку-скатерть и пластмассовый контейнер, в котором бултыхаются пластмассовые нож с вилкой и влажная салфетка в пакетике. А вот и лазанья — ярко-оранжевая, обжигающе-острая, прямиком из микроволновки и совершенно размякшая по краям. К ней — две черствые белые булочки. Еда из самолета. Ну и черт с ней.

Я наблюдаю, как опускаются сумерки. В девятом часу добираюсь до палаццо, прислоняюсь к стенке и смотрю, как подтягивается публика. Как всегда безупречные пожилые венецианцы, ухоженные женщины с идеальными прическами, молчаливые мужчины… Почти нет туристов (себя я считаю за половинку туриста). Неожиданно замечаю Тициану, агента по недвижимости, — ее ни с кем не спутаешь: поджарая, длиннорукая, с приподнятыми плечами и в развевающихся русалочьих одеждах. Она ловит мой взгляд, в первый момент удивляется, потом улыбается, поднимает глаза к небу и с распростертыми объятиями идет навстречу. Я застенчиво сияю.

— Ты одна? — спрашивает она по-итальянски.

— Да, — блею я.

Она берет меня за руку:

— Идем со мной.

Тициана представляет меня своим друзьям: женщине, которую я раньше встречала на коктейле в «Metropole», паре мужчин лет по пятьдесят с лишним — все с мягкими, интеллигентными лицами. Здесь и ее мама, сидит в сторонке, рядом пара костылей. Мама у Тицианы плотная, вид у нее очень здоровый, цветущий; крепкое квадратное загорелое лицо, короткие седые волосы. Она в шелковой блузе навыпуск и брюках.

— У нее проблемы со спиной, — поясняет Тициана. — Ей семьдесят шесть лет.

— Вот это да! В вашей семье все так молодо выглядят, — говорю я по-английски. Мама выглядит на пятьдесят.

После этого мы поддерживаем общий разговор на итальянском — Тициана не разрешает мне говорить по-английски. Когда публики становится больше, ускальзываю со словами: «Надо идти, у меня место в середине ряда», — в итальянском политесе я пока разбираюсь не очень хорошо и боюсь задержаться слишком надолго, показаться навязчивой. Тициана берет с меня слово, что после спектакля я найду их в соседней джелатерии и мы вместе угостимся мороженым.

У меня удобнейшее место во втором ряду: передо мной сидит маленькая девочка. Ее громадный папаша сидит рядом, держа на коленях второго ребенка. Женщина справа лениво, на итальянский манер, усмехается с грустным видом: ей совсем ничего не видно. «Со мной это всегда происходит», — шепчет она, покорно и безропотно улыбаясь. Ей чуть за шестьдесят, изящная фигура балерины, аккуратный, из белого льна, костюмчик с юбкой, уложенная стрижка — она миловидна, как дорогая кукла. В соседнем кресле, развалившись, сидит ее супруг; то и дело он тянется к ней и ребячливо что-то шепчет ей на ухо.

Спектакль изумительный. Особенно сильное впечатление производит одна балерина — тонкая, как нитка, мускулистая, угловатая, мертвенно-белая, с острым лицом, яркая. Руки и ноги у нее — как длинные иглы, все движения, как у паука. Абсолютный контроль. Впечатление несколько портит хореограф, который каждые десять минут выскакивает на сцену, чтобы объяснить, что происходит, и ответить на вопросы. Хореограф — лысый коротышка крепкого, мускулистого сложения. Лицо у него заурядное, круглое, улыбчивое; очки без оправы, майка в обтяжку, джинсы и модные кроссовки. Он машет руками, крошит воздух пальцами, шевелит ими около рта, будто пробуя на вкус каждый кусочек того, что говорит. В последней порции вопросов и ответов он произносит благодарственные слова:

— Я так счастлив… В Венеции всегда все бывает особенным: обычно в тот момент, когда спектакль заканчивается, зрители встают и спешат к выходу, а вы смирно сидите, и я страшно благодарен вам за возможность поговорить о том, что мне нравится и что я страстно люблю.

Пауза. Все присутствующие явно думают об одном и том же: «Сидим-то мы потому, что мы венецианцы, а ты нет. Так что ты должен убраться отсюда первым».

В конце концов зрители покидают зал. Я в полном одиночестве стою у выхода и пытаюсь решить, было ли приглашение Тицианы искренним или это просто итальянский способ сказать: «Увидимся как-нибудь».

После некоторых колебаний вхожу в кафе-мороженое, где уже сидит компания моего агента. Неуверенно смотрю на них издали. Тициана замечает меня, вскакивает, находит стул.

— Ну как, что ты думаешь?

— Danza belissima, conversazione brutta, — ехидничаю я, допуская ошибки. (Танец прекрасный, а разговоры нудные.)

Тициана находит это остроумным — она же не знает, что я репетировала реплику минут сорок.

— Danza belissima, conversazione brutta, — повторяет она с моими интонациями, и все смеются. — Эта девочка — феномен. Она здесь всего месяц и уже говорит по-итальянски.

— Я не могу говорить по-итальянски, — скромно говорю я по-итальянски, обожая в этот момент Тициану, — но я многое понимаю.

Разговор сворачивает на обсуждение других культурных событий в Венеции. Друзья Тицианы строят планы, договариваются.

— Может, пойдем на оперу Вагнера? — предлагает кто-то.

— Мне кажется, эта опера слишком затянута, тяжела, скучна и утомительна, — говорит Тициана, опираясь локтем на спинку моего стула.

Как это всегда бывает в Венеции, в кафе заходят знакомые или друзья тех, кто сидит за столом. Тогда они начинают кричать: «Чао! Чао! Чао, Роберто/Паола/Маурицио/Отто!»

Ближайшая, как я понимаю, подружка Тицианы — женщина с прекрасной фигурой; кожа загорелая, слегка морщинистая, правильные черты лица, изогнутые губы, миндалевидные глаза и брови дугой. Мягкие, подстриженные каре каштановые волосы падают ей на плечи. Она держится скованно, ей явно недостает обаяния Тицианы.

— У тебя вкусное мороженое? — спрашивает ее Тициана.

— Нет, сплошные сливки. Я-то думала, это будет порция мороженого и немного взбитых сливок сверху, — отвечает она, перемешивая мороженое ложкой.

— Я ела очень вкусное мороженое в Денвере, штат Колорадо, — неожиданно произносит мама Тицианы.

— Да что вы! В Америке? Точно, вы уверены? — недоверчиво восклицают все.

— Его делали супруги-итальянцы.

— А! Вот почему!

Заходят еще какие-то знакомые Тицианы и ведут на поводке милейшего рыжего бассета — приветливого, слюнявого, готового облизать всех вокруг. Он проталкивается у нас между ног и смотрит вверх умильно и весело. Когда они уходят, Тициана замечает:

— Это не простая собака. Он знает две сотни слов, не меньше. Если ему скажешь: «Где вчерашняя газета?» — он пойдет к мусорному ведру и достанет ее. А еще он умеет петь. Он живет в доме, мимо которого проплывают гондолы для туристов, и всякий раз, как под окном запоет гондольер, он бежит к окну и начинает петь: «Авуу! Аууу!» Стоит включить радио, он тут как тут: «Авуу, аууу!» — впрочем, получается неплохо. А один раз утром гондольер подплыл на своей лодке к окну и спросил: «Синьора, а где ваш бассет? У меня сегодня вечером концерт. Мне просто необходим ваш бассет!» — Мы смеемся, а Тициана добавляет: — Моя собственная собака, Коко, знает примерно пять слов: место, еда, Коко, дверь и гора. То есть она примерно понимает, куда идти. К тому же она глуховата, так что…

Расплачиваемся (кто-то, не я) и расходимся, все в прекрасном настроении. Такое спонтанное общение, вполне обычное для друзей Тицианы, для меня настолько ново, что я вынуждена себя одергивать, чтобы не прыгать ликуя и не попытаться лизнуть кого-нибудь в щеку. Вместо этого иду в кафе на Кампо Санта-Маргерита и отмечаю удавшийся вечер бокалом воды, чем привлекаю удивленное внимание группок общительных молодых людей. Не могу дождаться, когда наконец стану безмятежной старушкой лет пятидесяти с чем-нибудь и смогу проделывать подобные вещи безнаказанно.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Просидев два дня над словарем, звоню Тициане, потому что пора платить за квартиру. Передо мной лежит листок с заготовленным сценарием: я написала то, что должна сказать. Тициана очень добра ко мне и говорит по телефону медленно и четко:

— Давай встретимся на Кампо Санто-Стефано — помнишь, где мы ели мороженое после спектакля?

Я поражена тем, что хорошо ее понимаю.

Затем она говорит:

— Сколько сейчас времени? У меня тут нет часов…

И это я тоже понимаю! Почему? Потому что недавно меняла батарейку в часах и, следовательно, пришлось заранее выучить все нужные в этом случае слова. Влетев в часовой магазин, я выпалила подготовленную фразу, и все для того, чтобы потом молчать и непонимающе таращиться, когда меня спросили: «Вы наденете их на руку или хотите, чтобы я положила их в пакет?»

На место я прихожу вовремя, но Тицианы нет и в помине. Чтобы занять себя, прохаживаюсь и посматриваю на пожилых итальянских дам в очаровательных платьях с набивным рисунком. Они сидят на скамейке, щебечут и каждые три секунды начинают хохотать. Позади них, в том самом кафе, где назначена наша встреча, поедает мороженое небольшая компания. Обращаю внимание на красивого загорелого мужчину: лицо словно высечено из камня, ежик волос и поразительные глаза — синие, как льдинки. Нет, в самом деле, глаза у него, как лазеры, видны с расстояния в сотню метров. Я размышляю над тем, как неверно люди обычно представляют себе жителей Италии. Откуда взялся этот штамп — темноволосые, темноглазые, коренастые итальянцы? Те, кого я вижу здесь, почти все стройны, гибки и изящны; черты лица, кажется, представляют собой оптимальную комбинацию лучших элементов из всех, какие только встречаются.

Прямо передо мной бегает мальчонка лет четырех. У него загар совсем другой — нежно-карамельный. Соломенные волосы прямо подстрижены. Он пытается поймать голубей, хлопает в ладоши и что-то поет — парень полностью поглощен собой и совершенно счастлив. Ловлю себя на том, что смотрю на него и широко улыбаюсь.

Наконец появляется Тициана, за ней плетется немецкая овчарка Коко, выражение морды обиженно-усталое. Тициана приветственно машет мне длинной рукой — я вскакиваю, но она, к моему удивлению, ловит светловолосого мальчишку, поднимает его в воздух и восторженно целует в щеку; мальчишка озорно смотрит ей в глаза, захватив пряди ее волос.

— Бидиша, познакомься с Лукой, — говорит Тициана.

— Чао, Лука.

— Лука, будь вежливым, пожми Бидише руку.

Мы обмениваемся рукопожатием, после чего мальчик проворно убирает руку.

— Это сын моей дочери, — поясняет Тициана, все по-итальянски.

Ага. Лука — сын Елены, дочери Тицианы. Отец мальчика — распутный гондольер… и он сидит за столиком в соседнем кафе. У него тоже потрясающие соломенные волосы, черная обтягивающая футболка и мощный торс. Выражение сурового лица (привлекательного, но не на всякий вкус) угрюмо-кислое. Он здесь с какими-то людьми — все бледные, взъерошенные, лица измученные — то ли с похмелья, то ли наркоманы. И что у них может быть общего с Тицианой? Гондольер явно старается не встречаться с ней взглядом, и я чувствую, как его неприязнь повисает в воздухе тяжелой тучей.

Тициана берет Луку за руку и устремляется к Риальто, приветливо махнув мне, чтобы я следовала за ними.

— Прости, что опоздала, — говорит она. — Пришлось отвезти маму в одно место, а она так медленно карабкается по ступенькам на своих костылях. Теперь нам нужно идти, потому что я обещала, что куплю ей моркови.

Или она сказала «повозка»? Я не расслышала: каротта или каретта? Все-таки мой итальянский еще далеко не так хорош.

Как бы то ни было, мы отправляемся на поиски одного или другого. Стало быть, я привязана к Тициане, пока она сама не отпустит меня. Ведь у меня при себе деньги — восемьсот евро, которые я должна ей передать.

Иду за ней и Лукой, а за мной лениво плетется Коко, самая старая, самая лохматая и самая больная собака на свете. Дети, которых мы встречаем по пути, норовят погладить ее и хотят узнать ее имя.

— Ее зовут Коко, — объясняю я, — но она немного глухая, поэтому, если хотите показать, что она вам нравится, нужно много улыбаться.

Наша процессия передвигается с улицы на улицу, из закоулка в закоулок, я зорко посматриваю вокруг в поисках морковок/тележек, пока мы не упираемся в большую квартирную дверь в каком-то тупике. Нам открывает мужчина — тот самый, у кого поющий бассет. Пес выбегает — и Коко оживает как по волшебству (может, пес Тицианы просто страдает от одиночества?). Он начинает рыскать вокруг, обнюхивая все на пути. Тициана отдает хозяину бассета черный рюкзак, который несла на плече. Я в замешательстве. Лука сохраняет хладнокровие, мальчишка спокойно стоит, поглядывая по сторонам. Идем обратно — Тициана с удовлетворенным видом человека, который выполнил свой долг. На минуту она приостанавливается и дергает дверь магазинчика. Может, здесь продается морковка? — спрашиваю я себя.

— Тут закрыто, — говорит маленький Лука.

— Угу, закрыто, — кивает Тициана.

Морковки сегодня не будет, понимаю я. Мы идем еще куда-то, и я уже вообще ничего не понимаю. Неожиданно Тициана резко останавливается и, опираясь о стену, снимает шлепанцы.

— Зачем ты это сделала? — с любопытством спрашивает Лука.

— У меня проблемы с сандалией, — отвечает Тициана.

— Почему?

— Не знаю. Я натерла ногу.

— Я тоже натер.

— Да что ты? Покажи!

Лука нагибается и отстегивает липучку на своем башмачке. Один из длинных загорелых пальчиков слегка покраснел.

— Видишь пятно на пальце? Это от ботинка.

— Правда, — подтверждает Тициана.

Лука о чем-то спрашивает Тициану, но я не понимаю.

— Почему ее сегодня нет? — Второй вопрос более понятен.

Тициана отвечает не то «у нее горб, как у верблюда», не то «с ней случилось несчастье — на отдыхе на нее наступил верблюд». Во всяком случае, что-то о верблюде.

Стоя чуть поодаль и поглаживая Коко, я внимательно прислушиваюсь.

— Я не знаю, что такое верблюд, — объявляет Лука через несколько секунд.

— А лошадь знаешь? — спрашивает Тициана.

— Да.

— Верблюд похож на лошадь, только он большой и желтый, и на спине у него горб.

— Почему?

— Не знаю, уж такой он. Верблюды живут в очень жарких и сухих странах, и в горбе он запасает воду.

— Почему?

— Наверное, без воды ему будет тяжеловато.

— А какое у верблюда лицо?

— Короче, чем у лошади, и более квадратное.

— А зубы?

— Большие зубы.

— А хвост у него есть?

— О да. У всех верблюдов есть хвост.

— А какой он?

— Верблюжий хвост?

Тициана шепотом спрашивает у меня:

— На что похож хвост верблюда?

Я пугаюсь и руками изображаю что-то длинное, червеобразное.

Она продолжает:

— Хвост у верблюда длинный и тонкий, похож на веревку, не такой, как у лошади.

— Теперь я знаю, что такое верблюд, — довольно улыбается Лука, а потом хватает себя за штанишки: — Мне нужно пописать.

— Ох… Ну, хорошо… Но где?

— В канал, — решительно объявляет мальчуган, и я думаю о туристах, которые находят экзотичным сидеть на обгаженных собаками мостовых и болтать ногами в воде, смешанной с мочой, илом, водорослями и мусором. Плюс ко всему там плавают вонючие черные водяные крысы.

Мы втроем (вчетвером, если считать собаку) стараемся занять позицию на самом верху моста. Попутно мы убеждаемся, что это место невероятно популярно у туристов, гондольеров и венецианцев, которые, вероятно, имеют обыкновение собираться тут в любое время суток. Мое внимание привлекает витрина захудалой лавчонки копеечных псевдодревностей. За собой слышу удивительно громкий и продолжительный звук — это Лука мочится в канал сквозь железные перила.

— На что она смотрит? — спрашивает он, имея в виду меня.

— Там магазин старых вещей, — отвечает Тициана.

— Ты уж извини, пожалуйста, что я отвернулась, — ядовито замечаю по-английски.

Тициана бросает на меня быстрый, понимающий взгляд. Хотела бы я снова встретить Луку, когда ему исполнится лет двадцать, — такого же свободного, раскованного и горделивого, уверенного, что весь его город в его полном распоряжении и что он может по-хозяйски помечать его, на каждом углу выхватывая из ножен свой член.

Удовлетворив потребности, мы спешим назад, к джелатерии на Кампо Санто-Стефано. Лука, которого тащит, поторапливая, Тициана, обращается ко мне:

— Когда мне будет четыре года, я пойду в большую школу!

— Потрясающе! — реагирую я. — Когда? В сентябре?

— Нет, в феврале следующего года, — поясняет Тициана.

— Не могу поверить, что он еще такой маленький, у него просто бездна обаяния!

— Лука очень независимый, и у него потрясающая выдержка. Его мать в этом возрасте была точно такой же, — невозмутимо замечает Тициана.

У джелатерии мы обнаруживаем группу уличных музыкантов из Румынии с аккордеонами, скрипками и акустическими гитарами. Они развлекают толпу и собирают монетки в пластмассовый стаканчик из-под мороженого. Лука тут же устремляется вперед, становится рядом с ними и выдает потрясающий танец робота — то двигается угловато, как машина, то резко замирает. Потом он бежит к отцу, который все еще сидит в соседнем кафе. Отец забирает его, так и не взглянув на Тициану, хотя одна молоденькая девушка из его компании, болезненного вида, очень бледная, вежливо здоровается.

Когда мы усаживаемся за столик в джелатерии, мальчишка подбегает к нам попрощаться. На секунду он шумно плюхается рядом с Тицианой (отец по-прежнему угрюмо не смотрит в нашу сторону) и снова мчится к отцу. Тот сажает Луку на плечи, и вся компания снимается с места. Лука восторженно машет нам рукой.

— Это его отец, — произносит Тициана. — Он очень любит Луку и хорошо о нем заботится.

— Но он не очень хорошо ведет себя по отношению к тебе.

— Это потому, что я мать его…

— Ты мать его бывшей подруги, с которой… — Я изображаю в воздухе большой крест. — Ну и что? Если ты вежлив только с избранными людьми, значит, в принципе ты поганец.

— Ну, а как твои дела? — лаконично спрашивает Тициана.

— Все хорошо. Извини, что я плохо одета, я занималась спортом.

— Нет, ты скажи мне, где ты выучилась итальянскому? Я не понимаю, как это можно, если ты целыми днями сидишь взаперти и работаешь?

— Сама не понимаю. Думаю, благодаря продавцу газет, который торгует рядом с моим домом. Он говорит не переставая, а утром, когда я сплю, мой мозг, наверное, все записывает.

— Невероятно! — Тициане нравится мой рассказ. — У меня есть знакомая американка, она здесь уже полтора года, а говорит хуже, чем ты. Она говорит по-итальянски только тогда, если очень нужно.

Мы заказываем напитки, и Тициана спрашивает меня о книге. Я вкратце рассказываю ей.

— Знаешь писательницу Донну Леон, она пишет детективы? — задает она вопрос.

— Конечно, — отвечаю я.

— Она одна из моих лучших подруг. Она пишет о Венеции. Она американка. Но уже много лет живет здесь.

— Она знаменитость!

— Да, у нее большой успех. Но работает она как лошадь. Я ее знала еще до того, как она прославилась, и я видела, сколько ей приходится работать.

— Я везде вижу ее книги, — восхищенно замечаю я, вспоминая, что Джиневра как-то за ужином тоже упоминала Донну: «Триллер — прекрасная форма романа, это ящик, в который ты можешь положить все что хочешь — хочешь, урок истории, хочешь, историю любви. Просто нужно следить, чтобы концы сошлись с концами».

Я передаю квартирную плату и получаю расписку. Тициана настаивает, что она заплатит в кафе.

— А ты в следующий раз, — говорит она.

Мы прощаемся, и я удаляюсь очень довольная. Только в Венеции деловая встреча с агентом по недвижимости может превратиться в поход за морковкой/повозкой и увенчаться чудесным аперитивом с болтовней о литературе.

Первые признаки приближения осени — дневные грозы и повышенная влажность. Недолгая прохлада наступает только в начале вечера. В одну из суббот дождь льет без остановки, солнца не видно, зато постоянно грохочет гром.

Как-то вечером, когда я шла домой с куском пиццы, капля соуса попала мне на брюки — в результате все встречные с неодобрением посматривали на пятно. По Лондону разгуливай хоть вся в крови, с воткнутым в шею ножом — никто и глазом не моргнет.

Одерживаю несколько маленьких лингвистических побед: покупаю билет в оперу, завожу разговор с продавщицей и приобретаю у нее майку.

Начинаю подозревать, что в кондитерских кафе, куда я захожу, на меня смотрят как на посмешище. Только бизнесмены всюду ходят по одному, а чем я отличаюсь от них? — одна и всегда в розовых, как у клоуна, брюках и белой рубахе, своей дорожной одежде. Заказываю кофе в «Tonolo», и официантка что-то говорит обо мне своей коллеге, сидящей за кассой. До меня доносится: «Видишь эту девушку, она всегда…» Я оглядываюсь на них, встречаюсь глазами с кассиршей, та вспыхивает и опускает взгляд.

По дороге домой натыкаюсь у церкви Фрари на друга Мары Дарио. Мне нравится венецианский обычай голосить «Чао!» и расходиться. Такая форма приветствия дает мне ощущение легкости и целостности жизни: нет необходимости вести долгие разговоры, ведь завтра мы все опять увидимся.

Однажды вечером я гуляю одна в толпе на Рива дельи Скьявони, рядом с Сан-Марко. Вода с моей стороны, совсем близко — светлая, просторная. Из общего шума выделяю мальчишечий голос, снова и снова повторяющий одни и те же слова. Мы находимся на одном из невысоких, забитых туристами мостов. Он твердит:

— Уходи, уходи, что ты здесь забыла, скройся, иди отсюда!

Мальчишка местный, лет десяти, один, без компании. Внешность самая обычная — коренастый, с невыразительными чертами лица, в майке и длинных шортах. Он нависает над съежившейся на земле нищенкой-румынкой. Ей не меньше семидесяти, вся в пыли, спина так сгорблена, что лицом она почти упирается в землю. Руки расставлены, одна сжимает пластиковый стаканчик с несколькими монетками. Жара стоит дикая, но старуха надела на себя все, что у нее есть, всю одежду. Одежда черная, голова замотана платком. Мальчишка наклоняется над ней так, что их лица разделяют лишь несколько дюймов. На его лице застыла ненависть. Старуха что-то бормочет, плачет и непрестанно кланяется, но мальчишка не отстает — наоборот, придвигается ближе.

— Уходи, убирайся отсюда. Ты что, не слышишь? Исчезни. Иди отсюда. Убирайся!..

Меня тошнит от отвращения, но не только к этому сопляку, демонстрирующему явное желание ударить, — мне одинаково отвратительны и его наглая бравада, и мой собственный страх. Как же он ведет себя с женщинами в собственной семье? Если в десять лет парень без колебания готов вот так подойти к чужому человеку — к женщине, в буквальном смысле лишенной всего, и не просто подойти, а подойти на мосту средь бела дня, в присутствии множества людей со всего мира, — что же с ним станет к двадцати годам? Самое ужасное, что я ничего не предпринимаю. Я просто замираю от омерзения и страха. Мимо проходит старик, он нагибается, бросает пятьдесят центов в стаканчик нищенки и недобро смотрит на мальчишку. Но тот его игнорирует.

В последнюю неделю августа вдруг вспышка сильной сухой жары, которая сопровождается сказочными, нежными, абрикосовыми рассветами. Пахнет сухим деревом и гарью, по вечерам свет спокойный, серый. Я разбираю прекрасный, понятный, только что опубликованный перевод «Колокола» Айрис Мёрдок (на итальянском «La Campana»). Читать легко еще и потому, что оригинал я знаю почти наизусть. Просыпаюсь, чтобы услышать (но не разбуженная ими!) разговоры людей на кампьелло и диалог бестолковой шавки Луны с ее бестолковой хозяйкой.

— Тяв! Тяв! Тяв-тяв-тяв!

— Shhhhh, Luna, piano, piano, shhh, andiamo, Luna, — звучит надтреснутый, умоляющий голос.

— Тяв-тяв-тяв-тяв! Тяв! Тяв!

— Shhhhh, Luna, piano, andiamo, piano…

На несколько дней возвращается из своей киноэкспедиции Стефания, но мы обе так увлечены работой, что наше общение напоминает перестрелку двух реактивных истребителей. Она звонит мне в тот момент, когда я выбираюсь ненадолго в «Gobbetti», чтобы перевести дух и подкрепиться. Рыжеволосая продавщица издали улыбается мне: «Капучино, большой!» Я теперь здесь своя, местная, и это мой обычный заказ. Еще я заказываю кростата — вкусный песочный пирожок с начинкой из тертого миндаля. Эх, были бы у них еще столики со стульями, а не эта полочка для одного локтя, но это все-таки Венеция. Здесь не любят, чтобы клиенты засиживались.

Вечером договорились встретиться со Стеф. Пока есть свободное время — прогуливаюсь. Высоко на балконе одного из домов у церкви Фрари — неряшливый тип лет тридцати. Широко расставив ноги, он сидит на пластиковом стульчике и поглядывает вниз через перила. Когда мимо проходит женщина, он издает ртом резкий, громкий звук. Женщина непроизвольно вскидывает голову, и он отпускает похабные шуточки.

Через десять минут получаю деньги в банкомате на Кампо Сан-Бартоломео. Рядом со мной возникают два молодых шриланкийца, они громко, издевательски зовут: «Кис, кис, киссссс». Я торопливо выхватываю из банкомата деньги, но они еще какое-то время преследуют меня, забегая вперед и поворачиваясь. Все это продолжается, пока я не сворачиваю на другую улицу.

Замечаю Мару и Стеф у вокзала и бегу им навстречу. Сегодня — я предвкушала это целую неделю — мы идем смотреть «Гарри Поттера и узника Азкабана». Фильм демонстрируют в открытом кинотеатре на Кампо Сан-Поло. Там установлен огромный экран, перед которым ряды сидений, и все это оцеплено защитным барьером. Снаружи — билетные кассы. Я вызываюсь постоять в очереди. Работают несколько киосков, перед каждым вытянулась в линию очередь возбужденных в предвкушении зрелища людей — здесь целые семьи, подростки и дети, есть несколько туристов. Пока мои подруги выкуривают по последней сигарете, я забегаю в симпатичный магазинчик на площади, где продают серьги из полудрагоценных камней. Покупаю простые сережки из нефрита для мамы. Продавщица приветливая, говорит тихо, она вовлекает меня в разговор, и поначалу я умудряюсь перепутать все на свете.

— Вы итальянка или… О, я слышу. Просто иногда невозможно понять, в Венеции всегда так много иностранцев… А вы студентка, изучаете язык? — спрашивает она.

— Нет, я писатель.

— А! И вы приехали сюда, чтобы найти…

— Кусок заплатки.

Да, приехали… Я-то хотела сказать, что ищу здесь тишины и покоя, а получилось…

Она оставляет мой промах без внимания. Расспрашивает, откуда я приехала, вздыхает и говорит:

— Если вы живете в Лондоне, значит, весь мир перед вами. В Венеции все не так.

— Почему? Здесь очень оживленно. — Я показываю на площадь, где как раз начинают зажигаться огни в зрительном зале, а люди толпятся, покупая билеты и мороженое.

— Да, — произносит продавщица, — здесь принято выходить на улицу ближе к ночи. Уличная жизнь тут хороша.

Я присоединяюсь к Маре и Стеф. Мы занимаем свои места (на самом верху) и обнаруживаем, что наши соседи — тринадцатилетние подростки, они болтают без умолку, хохочут и постоянно бегают за кока-колой и чипсами.

Начинается фильм. Мара шикает на ребят, а потом комментирует мне:

— Обожаю шикать на людей в кино.

Подростки продолжают шуметь. Стеф тоже шипит на них:

— Простите за грубость, заткнитесь!

Они извиняются, но продолжают в том же духе. Весь сеанс мы тихо возмущаемся и ерзаем на сиденьях.

— Это потому, что мы попали в сектор для молодежи, — говорит Мара. — Обычно я сажусь в центре, только со взрослыми.

Фильм великолепный — куда мрачнее и умнее, чем две предыдущие серии. К своему стыду, признаюсь, мне нравятся все мальчики-актеры, вследствие чего показываемую историю я воспринимаю сквозь призму легкого эротизма.

Пока идут титры, Стеф и Мара пытаются договориться, куда мы пойдем дальше.

— «Postali», — предлагаю я, пока мы пробираемся по ступенькам вниз.

— «Postali» — по-любому лучшее место, — оценивает предложение Мара. — Всегда подходит.

— И мы должны сходить туда. Потому что каждый раз, как я прохожу мимо, хозяин со мной здоровается, — добавляю я. — Такой седой…

— Роберто. Да, он очень приветливый. И немного… — Мара делает жест, словно хватает что-то. Жест напоминает атакующую змею.

— Сексуальный мужчина, — оживляется Стеф.

— Он старый, — целомудренно заявляю я, хотя только что, при обсуждении фильма, дискредитировала себя, спросив: «А вы обратили внимание на сексуальные аспекты?»

— Но он неплохо сохранился, — решает Мара.

После первого стаканчика мы со Стеф ощущаем потребность остаться в одиночестве и переходим на ее половинку венецианского бисквита; я провожаю ее до дома по безлюдному Каннареджио.

В конце августа я замечаю: а) так похолодало, что впору куртку надевать; б) туристов стало намного меньше, на кампьелло почти целый день никого нет. Изменились рассветы — стали красно-золотые, с темными полосами, отдаленные. Закаты, наоборот, приблизились и наступают быстро. Луна тут всегда оранжевая или красная, редко белая. Звезды такие близкие и яркие, что похожи на детский рисунок, а когда на них смотришь, они и вправду подмигивают: большие, веселые и блестящие, над самыми крышами. Любителя музыки из моего квартала осень вдохновляет, теперь он днем и ночью слушает сентиментальную флейту, фортепьянные и органные концерты… меланхоличная душа. К моему списку людей, которых я слышу ежедневно, добавляются еще несколько: некто, кто по целой минуте громко размешивает сахар в своем вечернем чае, — сначала тридцать секунд возит ложечкой по дну чашки, а потом тридцать секунд звонко бьет по стенкам. Представляю, каково это жить с таким человеком до конца жизни. Развод!

Мы встречаемся со Стефанией и идем ужинать в «Muro», наимоднейший сверкающий ресторан в нью-йоркском стиле. Это на моей стороне от Риальто, рядом с рыбным рынком. Стильный бар, стильная лестница, стильные стулья, стильные люди. Возникает странное ощущение, когда смотришь сквозь стеклянные стены на большую пустынную площадь, древние камни, колонны и воду Каналетто. Такое соседство нового и старого мне кажется не слишком удачным. Я заказываю кусок мяса — вместе с мясом приносят чудовищный, с черной ручкой, тесак убийцы, чтобы это мясо резать. Нож настолько претенциозен и при этом настолько неудобен, что мы со Стеф покатываемся со смеху.

Торопливо обмениваемся новостями. Стефания страшно вымоталась, в последние дни они с шестью коллегами ездили на тесном грузовичке по стране, сопровождая актерскую труппу.

— Я обнаружила, что продюсеру приходится быть еще и психологом. Когда у тебя проблемы с режиссером, ему нельзя сказать: «Слушай, ты ведешь себя как полный говнюк и всех уже задолбал». Приходится говорить: «Возможно, членам съемочной группы было бы проще понять задачу, если бы вы не заглядывали постоянно в камеру, потому что они уважают ваше мнение и могли бы поговорить непосредственно с вами».

— Ты дипломат!

— Ну а ты, Бидиша? Когда окончишь книгу? Чем еще занимаешься?

— Готовлюсь к марафону.

Именно к этому я и готовлюсь в результате своих тренировок. Марафон будет в конце октября.

— Нет, в самом деле? — спрашивает Стеф.

— Да. Мне нравится получаться медали.

— Иногда мне кажется, ты больше католичка, чем я… Слишком целеустремленная, готова отказать себе во всем…

— Ну, физическая усталость от марафона мне будет наградой за страдания в процессе тяжелого умственного труда!

Подруга подавляет зевок:

— Может, потому что я уроженка Средиземноморья, мне необходимы хотя бы три недели отдыха в году: поехать в горы, проветриться, переключиться, побыть на природе. Ладно, пусть две недели или десять дней. Это помогает мне восстановиться. Хоть недельку ничем не заниматься и чувствовать себя просто телом, физическим телом.

— Зачем ты убавляешь время? Ты заслуживаешь полных трех недель отдыха, — твердо заявляю я.

Рассказываю о своем новом любимом месте отдыха — церкви Фрари, и мы сворачиваем на одну из излюбленных тем: о достоинствах уединенной жизни, посвященной размышлениям и созерцанию.

Реплика Стефании:

— Я тут болтала с подругой, которая сняла документальный фильм о женском монастыре в Риме. Фильм называется «Служение».

— Ух! Расскажи.

— Странно, что многие монахини не смогли толком объяснить, почему они там. А половина из них лесбиянки. Монахиня говорит, и это сразу заметно. По крайней мере четыре из них точно лесбиянки. Потому что режиссер — ее зовут Мариэлла — просто необыкновенная красавица. Ты с ней встречалась в Лондоне, помнишь?

— Да. Она красива, но… — Мы обе инстинктивно поднимаем руки вверх. — У нее лицо такое жесткое, будто каменное.

— И они все ее хотели, — заканчивает свою мысль Стеф. — Они гомосексуальны, но не хотят это признать, вот и уходят в монахини…

— Я думаю, так часто бывает. И с монахами тоже. Я уверена, у всех у них есть свои тайные фантазии, — вставляю я. — А что им еще делать в монастыре? Подмести? Отполировать статуи Иисуса?

— По большому счету, жизнь у них хорошая.

— Да уж, в миру жить труднее.

— Надо признать, у меня с этим миром постоянные нелады, — признает Стеф.

— У меня тоже. Но знаешь, вместо того чтобы целиком уходить в закрытый мир, мне кажется, было бы проще найти себе удобную квартиру.

— А к ней — много денег, — добавляет она.

— А еще профессиональное признание, хорошие друзья и чтобы была интересная работа, но не слишком много.

— Но в Италии не так просто попасть в монастырь, — задумчиво произносит Стеф. — Там предпочитают людей с образованием, тех, кто изучал философию вместе с богословием. Нужно сдать серьезный экзамен. Подготовка к нему занимает два года.

— Серьезно? В Англии монастыри буквально зазывают послушников. Но никто не идет. Я читала про это.

— Мариэлла говорила, там была одна интересная девушка. Молодая, когда-то работала в документальном кино — я хочу сказать, она абсолютно такая, как мы. В один прекрасный день эта девушка пришла в монастырь на конференцию по искусству, и ей так понравилась атмосфера, что захотелось прийти еще раз, поговорить. Через год она уже была готова отказаться от мирского…

— И теперь она монахиня.

— Да, она стала монахиней.

— Даже жалко. Какая потеря, какая потеря! — говорю я. — Могла бы стать оскароносным режиссером, снимала бы кино про торговцем живым товаром. А вместо этого теперь протирает каждый день столы в монастырской столовой.

К этому моменту приносят заказанные нами блюда, и мы приступаем. Еда средненькая.

— В Венеции тысяча церквей, — заговаривает Стеф, — я побывала во всех и не почувствовала… ничего. Да! Это же очень простое правило двойного отрицания.

— У меня то же самое. В некоторых церквях, по-моему, духовного даже меньше, чем в художественной галерее, а ведь предполагается, что там должна быть какая-то особая атмосфера, — говорю я. — Единственные места, где я что-то чувствую, — это музеи и… книжные магазины. Иногда, правда, церковь Фрари, особенно когда там монахи. О, и еще: когда я сижу в «Caffè Causin», на улице, и пью маккьято[21]…

— А я что-то ощущаю в базилике Сан-Марко, среди всего этого золота. А еще в мечетях и в греческих православных церквях… Но мне кажется, это все скорее из-за убранства!

Просидев и проговорив четыре часа, мы наконец расплачиваемся и выходим.

— Дороговато, — шепчет Стеф, когда официантка ушла. — Эти порции… За что мы платили?

— Да… Корова — большое животное! И почему мне принесли такой маленький кусочек?

— А эти две крошки тунца, которые мне принесли? Больше сюда ни ногой.

— Больше ни ногой, Стеф. Пусть это послужит нам уроком. Мир гламура не для нас.

На другой день я испытываю ни с чем не сравнимое удовольствие от того, что венецианское сообщество официально признает меня своей: я захожу в «Cobbetti», заказываю кофе, хочу заплатить (один евро), но обнаруживаю, что у меня только восемьдесят центов и бумажная десятка. Милая дама берет восемьдесят центов и говорит, что я могу доплатить двадцать центов, когда приду в следующий раз. Мне удается сдержать порыв и не начать прыгать с криками: «Мне доверяют! Мне здесь доверяют!»

Позднее, прогуливаясь по Дзаттере и любуясь потемневшими чернильно-синими морем и небом, я замечаю, что венецианцы одеты по-другому. Создается впечатление, что все перешли на другую форму одежды за один день, как будто по правительственному указу. Теперь на всех вещи для ранней осени — оттенки красновато-коричневого, желто-коричневого и золотистого; льняные костюмы, светлые кожаные туфли, сумки кажутся больше и тяжелее, простые, но основательные украшения, солнечные очки… Жакет обязателен, сандалии под запретом. Даже если умираешь от жары, притворяйся. В ту ночь засыпаю, слушая, как стучит дождь и завывает оборотнем ветер.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

В конце августа начинают стекаться кинематографисты. Снимают сразу две версии «Казановы», одну для английского телевидения, другую для Голливуда, да еще «Венецианского купца». Съемочная группа оккупировала часть площади Сан-Марко, построив сложные декорации — не то помост, не то сцена, не то здание суда. По вечерам киношники врубают софиты, и начинает казаться, что Венеция рассыплется и погибнет под мощными лучами. Примечание: актеры-звезды всегда оказываются меньше ростом, чем представляешь, зато в массовке просто гиганты.

Побочный результат всей этой суеты — венецианская молодежь, вращающаяся в сфере кинематографии (включая Стеф и многих ее друзей), принимает участие в съемках второго плана. Надо сказать, что итальянские киношники свысока посматривают на все эти большие и богатые съемочные группы по причине невежества последних. К примеру, американцы привезли с собой на съемки минералку, чай и прочие съестные припасы, думая, очевидно, что здесь они этого не найдут. Мы со Стефанией острим, что скоро, наверное, они будут выписывать прошутто и моцареллу из нью-йоркской Маленькой Италии. Еще один пример: проверить, как идут съемки, явился голливудский топ-менеджер. Он пригасил группу Стефании на ланч, чтобы поблагодарить за оказанную помощь. Долговязый мужик в костюмных брюках и белых кроссовках пыжился изо всех сил, стараясь преодолеть возникшую натянутость и попасть в тон, но ему для этого не хватало интеллектуального багажа. Он подарил моей подруге бутылку вина за двести евро, и продавец винного магазина (конечно, давнишний знакомый ее отца) шепнул тихонько: он готов бутылку забрать и выдать Стеф деньги.

Возвращаясь к моей кампьелло: я довольно быстро поняла, что газетчик Массимо вовсе не такой добродушный простачок, каким его видит окрестная детвора. За день к нему раз по тридцать, если не больше, обращаются туристы с просьбами показать дорогу. Так он, даже не дожидаясь, пока беспомощно-заискивающие улыбки заблудившихся людей растянутся до самых ушей, начинает истошно орать: «Риальто, мост Риальто!» — независимо от того, что его спрашивают: где найти туалет, хороший ресторан или какой-то определенный магазин, или как пройти к Сан-Марко, или к другому знаковому месту. Если туристы продолжают задавать свои вопросы, глаза у Массимо стекленеют, и он снова и снова твердит: «Риальто, Риальто», — причем с каждым разом все громче и отчетливее. Это развлекает лоботрясов из антикварной лавки, они прекращают болтовню и расслабленно прислушиваются. Еще одна маленькая деталь: молодая женщина, живущая надо мной, здоровается с Массимо всякий раз, как проходит мимо. Он смотрит на нее и никогда не отвечает. Потом улыбается себе под нос и, отвернувшись, начинает поправлять газетные кипы. Это повторяется раза по три на дню. Меня Массимо обычно провожает взглядом прищуренных глаз.

В один прекрасный день, когда я неторопливо иду по Дзаттере, кто-то окликает меня снизу. Это Тициана — она сидит прямо у воды на мраморных ступенях. Солнце так сверкает, что Тициана кажется созданной из воды. Она поднимается, и мы оказываемся на одном уровне. Непонятно, почему она говорит по-английски, а я по-итальянски?

— Что ты делаешь сегодня вечером? — спрашивает Тициана.

— Сегодня? Ничего. Стефания работает, так что…

— Сегодня в полночь в Лидо балетный спектакль. Хочешь пойти?

— О! Я бы с удовольствием… но… Боюсь, для меня это слишком поздно, — отказываюсь я.

— Сначала мы ужинаем в одном месте, оно называется «Do Forni». Хочешь, пойдем с нами. Нас будет семеро.

— А вот это я с радостью!

Тициана извлекает одну из своих многочисленных записных книжек и рисует мне план, четко повторив название ресторана несколько раз. К ней подходит друг, пожилой мужчина в костюме, она нас знакомит. Я забыла, что полагается произносить в момент знакомства, поэтому мы долго трясем руки без слов, при этом мужчина озадаченно смотрит на меня, пока Тициана деликатно не увлекает его за собой (подозреваю, по дороге он будет с сочувствием расспрашивать ее о несчастной глухонемой подружке).

Двигаюсь в противоположном направлении, радуясь приглашению. Ближе к вечеру принимаю душ и переодеваюсь (свежая белая рубашка, джинсы, приталенный жакет — я уже давно поняла, что не привезла с собой подходящей одежды, у меня нет ничего по-настоящему стильного и элегантного). Из головы у меня не выходит, что я, возможно, заблуждаюсь и Тициана пригласила меня просто из вежливости, не рассчитывая на то, что я соглашусь. Воображаю, как на меня уставятся незнакомые люди, пораженные моим появлением, как они будут переглядываться с неловкими улыбками, пытаясь понять, зачем я сюда пришла.

Ресторан «Do Forni» находится на Калле дельи Спеккиери (улице зеркал?). У дверей молоденький цветущий официант в белой куртке, на лице написано раздражение.

— Кто делал заказ? — спрашивает он.

Я отвечаю.

— А на сколько человек заказано?

— Кажется, на семь.

Войдя, я понимаю, что одета совершенно неподобающе. Этому заведению приличествует шелк и парча, а не хлопок и твид, да и сумочка уместна изящная, расшитая бисером, но никак не мой квадратный мешочек из холстины. Официантка (черт, я одета хуже, чем персонал) ведет меня через анфиладу залов (почти все столики заняты), полных красного и синего стекла, темного дерева и вино-красного бархата. Непонятно откуда льется золотистый свет, все немного утрированно, роскошь наводит на мысль о пиршествах где-нибудь на старинном фрегате. Публика — богатые итальянские и американские семейства, которые, скорее всего, приехали в Венецию ради кинофестиваля.

Меня подводят к длинному столу. Справа, у стены, сидят две женщины, одну из них — даму с кукольным личиком — я, кажется, уже встречала после спектакля в палаццо Пизани. Она что-то говорит мужчине с густыми усами.

Стою в торце стола и сияю улыбкой. Никакой реакции.

— Вы друзья Тицианы? — слабым голосом спрашиваю я по-итальянски.

Еще несколько бесконечно долгих мгновений реакция отсутствует, затем усатый мужчина озаряется улыбкой:

— Si!

Робко присаживаюсь, начинаются представления и приветствия.

Мужчина молод, темные волосы красиво волнятся. На нем дорогая рубашка с монограммой, туфли (он сидит так, что я их вижу) явно сшиты на заказ.

По другую руку от усача изящная интеллигентная женщина с очень короткими каштановыми волосами; тонкое лицо покрыто легким загаром, небольшие глаза, маленький рот. Напротив — совсем уж миниатюрная женщина (маленького роста и худенькая), лицо у нее грубовато-чувственное, красивое. Она сидит, слегка подавшись вперед, словно здорово проголодалась. В ней есть что-то от зверька. Многовато косметики, голос хриплый. Женщина смотрит на меня в упор, впрочем, без враждебности. Зовут ее Катерина.

— Ты говоришь по-итальянски? — спрашивает она меня на итальянском.

— Немного.

— Видишь ли, мы тут по-английски не говорим.

— Ничего, мы справимся, — щебечу я.

Чтобы справиться, приходится без конца улыбаться и как следует напрягать мозги. Разговор я веду с мужчиной (его зовут Эммануэле), он наливает мне воды и вежливо поддерживает беседу, задавая простенькие вопросы (Сколько я уже здесь? Чем занимаюсь? Где работаю? Как выучила итальянский?) и не оставляя без внимания. Я так же вежливо отвечаю, хотя очень трудно поддерживать беседу, когда приходится судорожно вспоминать каждое слово. Эммануэле рассыпается в шутливых извинениях, сокрушаясь, что еще и еду не принесли, а он меня уже успел утомить. Он расспрашивает, чем я занимаюсь в данное время.

— Работаю над книгой, — отвечаю я лаконично. — Но это тяжелая… тяжелая… тяжелая…

— Повинность!

— Да, ведь мне хочется только одного: бросить все и гулять. Это так трудно.

— Да ну! Вы могли бы попробовать работать на заводе.

Я от души смеюсь над этим замечанием, прячу наконец в карман свое эго и получаю такое удовольствие от разговора, что совершенно забываю спросить хоть что-нибудь о нем.

Появляются Тициана с мамой. В знак почтения к пожилой синьоре все вскакивают. Реагирую с опозданием и продолжаю сидеть ссутулившись — вся компания поглядывает на меня с неодобрением. Я заливаюсь густым румянцем и привстаю. Выходит еще глупее — наверное, своим поведением я вызываю у окружающих серьезные подозрения. Эммануэле поспешно обегает стол и предупредительно отодвигает стул, чтобы мама Тицианы могла сесть. Все происходит быстрее, чем до меня успевает дойти: ей будет тесновато. К счастью, она мне симпатизирует, помнит меня по предыдущей встрече. Когда она наконец садится, мы с ней, улыбаясь, переглядываемся и приветственно поднимаем бокалы. Тициана тоже приветливо улыбается.

Походит официант, и начинается длиннейшее обсуждение: чем сегодня нас может порадовать кухня? что мы предпочитаем — рыбный стол или мясной? (мы выбираем рыбный) какие именно виды рыбы и какие виды морепродуктов мы выбираем? сколько рыбин? размер рыбин? количество порций? количество перемен блюд? не хотим ли мы немного мяса в качестве закуски?.. Выясняется, что Катерина вегетарианка — что будет она?

— А я должна попробовать суфле. Говорят, здесь его прекрасно готовят.

Видя мое замешательство, все разворачиваются в мою сторону и увлеченно уговаривают взять то-то и то-то.

Приносят просекко. Понемногу начинает появляться еда: великолепные толстые ломти прошутто и — на другой тарелке — черный хлеб. Я собираюсь намазать хлеб маслом и случайно беру нож для рыбы. Это не остается незамеченным — за столом вновь повисает тишина. Добросердечный Эммануэле призывает меня не переживать по этому поводу.

— Я взяла не тот нож… — произношу сквозь сжатые зубы, пытаясь — безуспешно — обратить все в милую шутку.

— Не беспокойся об этом, — ласково говорит мне Эммануэле по-французски (мы как раз обсуждаем его прошлогоднюю поездку в Париж). — Бери тот, какой нравится.

Ох уж мне эти правила! Кому какое дело, как я ем?! Скажите спасибо, что я не бегаю по ресторану с пушкой наперевес и не стреляю в людей направо и налево — раз я этого не делаю, значит, все в порядке. Ну да ладно…

Тем временем подоспели первые блюда: мясистые королевские креветки, суховатые стандартные креветки, мясо краба, гребешки в уксусе с луком по-венециански, сочные кальмары в томатном соусе… Тициана замечает, что я капнула соусом на рубашку, и показывает мне, как устранить пятно, промокая его газированной водой. В последующие два часа я только этим и занимаюсь. В какой-то момент ловлю на себе ее взгляд и бормочу cazzo — «пенис», но здесь это слово употребляют в значении «вот дерьмо». Она смеется.

Когда до меня доходит, что я разговариваю исключительно с Эммануэле, решаю на время прекратить общение с ним. В душе сожалею об этом (еще раньше я заметила, что мы с ним даже сидим одинаково — касаясь грудью края стола и положив на стол локти), так как мне довольно трудно следить за общей беседой, особенно когда начинается обмен импровизированными остротами. И все же мой итальянский вполне приличен!

— Я ненавижу собственный голос, записанный на автоответчик, — неожиданно обращается ко мне Эммануэле.

— И я тоже. Мне он всегда кажется слишком гнусавым, — отвечаю я.

— Вот-вот! Но ведь это не так?

— Нет! У вас очень красивый голос, — галантно заверяю я. В общем-то это правда.

Когда вегетарианка Катерина затевает второй раунд весьма и весьма длительных переговоров с официантом насчет того, что еще ей могут предложить, Эммануэле, склонившись к моему уху, ворчит:

— Не люблю вегетарианцев. Они никогда не могут толком объяснить причин своего отношения к пище, если спросишь напрямую.

Я медленно отвечаю по-английски:

— Когда я говорю с вегетарианцами, они начинают спрашивать: а ты могла бы убить корову голыми руками? Я отвечаю: нет. Но это означает только то, что я брезглива, ничего более. Я ведь люблю одежду из ткани, но не хочу сама ткать. Разве это лицемерие?

Эммануэле с жаром кивает в знак согласия:

— Мне не нравятся крайности. Нам всем приходится жить в обществе и сосуществовать друг с другом…

Я ничего не отвечаю. Ага, думаю я, вот он ключик к Эммануэле, к его сущности. Мысленно заношу эти сведения в свою базу данных. Помолчав немного, я произношу:

— Часто именно людям, которые так уж заботятся о животных, совершенно наплевать на других людей. Попробуйте заговорить о насилии над женщинами или о пропасти, разделяющей богатых и бедных, они заскучают, но, боже мой, только заведите разговор о несчастных маленьких кроликах со сломанными ушками — и вот увидите, они начнут плакать… А почему я не должна есть бифштекс? В конце концов, это ведь только корова!

— Так уж устроен мир, — отвечает Эммануэле по-английски. — Люди едят животных… — Перейдя на итальянский, он добавляет: — Коров едва ли можно считать исчезающим видом.

— Точно! Мы ведь не едим львов.

— Вот именно! — Мы переглядываемся и ехидно улыбаемся. — Хотя я бы не отказался попробовать, — продолжает Эммануэле. — Знаешь, эти любители животных напоминают мне тех, кто раз в месяц бегает на почту и перечисляет по пять евро для каких-то детей на другом конце света. Если тебе так уж небезразличны бедные, посмотри по сторонам и помоги тем, кто рядом и нуждается в помощи. Если ты врач и говоришь, что тебе не все равно, иди и лечи. Служи своими… capacità? — затрудняется он.

— Своими способностями, тем, что умеешь.

— Точно. Отдай часть себя.

— Но это крайность, — подсмеиваюсь я над ним.

— Да? Возможно, но…

— Вы говорите: если ты врач, то иди и…

— Я имел в виду — просто дай что-то лично свое, от себя, своей жизни.

— Ага. Если ты сделал минимум и больше к этому в жизни не возвращался, особого повода для гордости нет. Хотя сделать хотя бы минимум все же лучше, чем не делать вообще ничего. Вы много делаете? Я — ничего.

— Я тоже ничего!

Объединенные этим признанием, мы возвращаемся к общему разговору. Обсуждается предстоящий театральный сезон. Больше всего в городе говорят о серии постановок по пьесам Сары Кейн[22].

— Я бы хотел посмотреть эти спектакли, — шепчет мне Эммануэле.

— Я не люблю театр. Он меня подавляет. И я не верю в условность, не могу это преодолеть. Девяносто девять процентов актеров в обычной жизни совершенно лишены обаяния, — сетую я.

— А я еще люблю аудиокниги…

— Нет! Это ужасно.

— Почему? Немного Данте…

— О да! Немного Данте — это вполне… — сдаюсь я, и невысказанная мысль повисает в воздухе: ты, я и немного Данте…

Остальные говорят о ботоксе, подсмеиваются над возрастными изменениями, хотя, на мой взгляд, все дамы за столом очень ухоженные, выглядят изумительно, особенно Тициана. Ее мама (никак не могу запомнить ее имя, но все равно было бы неприлично обращаться к ней просто по имени) рассказывает, что у нее на лице выступили пигментные пятна и она перепробовала все кремы, какие только есть в продаже. В конце концов ей помогло обычное оливковое масло.

— Когда я сказала доктору, он поднял меня на смех.

— Врачи ничего не знают, — говорю я.

— Ровно ничего.

— Могу я узнать, синьора, как долго вы пользовались маслом, — церемонно спрашивает дама с кукольным личиком, как я понимаю, мать Эммануэле. — У меня есть два маленьких возрастных пятнышка, здесь и вот здесь.

— Четыре года, — следует сухой ответ.

— Каждый день?

— Каждый вечер. За исключением случаев, когда я ждала в гости мужчину. — Мать Тицианы жестикулирует, как бы покрывая маслом лицо, а потом елейным голоском зовет: — Любовь моя, я готова!

Мы все громко хохочем.

После этого Джина, изящная интеллигентная женщина, обращает внимание на шикарное кольцо пожилой синьоры — массивное, золотое, как бы переплетенное. Она просит посмотреть и замечает:

— Ах, у вас удивительно мягкая и нежная кожа!

Катерина тоже берет мать Тицианы за руку и подтверждает это. Та восседает как королева, пренебрежительно держа руку на отлете:

— Кто-нибудь еще хочет удостоиться чести дотронуться до моей руки? Другой возможности у вас не будет.

Я смеюсь, а она весело подмигивает мне одним глазом. Мне давно не было так хорошо. Ловлю это изумительное ощущение и запихиваю его в нагрудный карман.

Затем всеобщее внимание по инициативе тощей вегетарианки Катерины переключается на меня. Новая порция вопросов: впервые ли я так долго живу вдали от дома? скучаю ли по родителям? должно быть, я часто болтаю с мамочкой по телефону? сколько мне лет? И конечно, что у меня за имя?

— Имя у меня индийское, — отвечаю я.

— Оно прелестно, — произносит Джина, манера говорить у нее нерешительная, робкая. — Самое красивое имя из всех, какие я слышала. Словно имя богини…

Разговор продолжается, но я теряю нить.

— Ты понимаешь, что они говорят? — спрашивает Эммануэле.

— Я не все могу разобрать.

— Это потому, что здесь очень шумно, — тактично комментирует он.

Джина повторяет более отчетливо:

— Мы говорили о том, как начинаются книги. Лично мне нравится, когда роман начинается с обычной сцены, а потом постепенно всплывают подробности, одно связывается с другим, и ты понимаешь, что все это важно.

— Мне тоже это нравится, — охотно поддерживаю я. — Мне нравятся интересные сюжеты.

— Несколько часов в этой компании, и ты услышишь столько сюжетов, что не будешь знать, что с ними делать, — замечает Тициана.

Все это время продолжается трапеза. Крошечные порции одних блюд сменяются крошечными порциями других. Это не новомодные малокалорийные блюда и не изыски кулинарного искусства — просто маленькие порции. Да, все вкусно — но все то же самое. Лукреция готовит вкуснее, да и быстрее, кстати сказать.

Я объявила вначале, что у меня аллергия на алкоголь, и теперь спохватываюсь, что допиваю второй бокал просекко… а может, третий. Как это произошло?

Появляется капля горячего золотистого суфле, украшенного расплавленным черным шоколадом. На миг мы все благоговейно замолкаем. Разговор заходит о растительности на лице.

— Тебе нравятся усатые мужчины? — спрашивает меня Джина.

— Нет! — восклицаю я с широкой улыбкой. — Только гладкое!

Эммануэле полушутя дергает себя за густой ус.

— Когда он вернулся из Гватемалы, у него была длинная борода и усы, — говорит Джина.

— Ладно, в воскресенье сбрею и усы, — обещает Эммануэле под общий смех.

Мы пьем кофе.

— Ну что, не жалеешь, что мы выбрали рыбу? — спрашивают меня.

— Нет, это было великолепно. Вообще-то я очень люблю мясо, но сегодня еда была превосходна. Мне очень понравилось.

— Любишь мясо? Тогда вы единомышленники, Эммануэле тоже его обожает, — говорит Джина.

Все опять смеются. Мы с Эммануэле слишком смущены, чтобы смотреть друг на друга.

Я заметила, что Джина за весь вечер ничего не ела. Ее действия таковы: положить себе совсем чуточку и, закурив сигарету, передать блюдо дальше по кругу. Когда блюдо доходит до меня, я тоже беру немного, но Эммануэле говорит:

— Ты очень мало взяла. Бери больше! — Он спрашивает, обращаясь к самому себе: — Интересно, просекко еще осталось?

И я отвечаю: нет, кажется, нет, а потом замечаю бутылку в ведерке со льдом на другом конце стола.

— Ой, вон там. Я достану, — говорю я.

Привстаю, тянусь за бутылкой…

— Нет, нет, ты сиди, — говорит он и кладет свою руку поверх моей, удерживая меня на месте, — но не на ту руку, что ближе к нему: он полуобнимает меня и держит за левое предплечье.

Я могу довольно точно определить, что представляет собой человек, по его прикосновению. Прикосновение Эммануэле довольно приятно, но чуть отдает насилием. Твердое, уверенное, хотя и теплое пожатие — в нем все-таки явно ощущается агрессия, о которой, скорее всего, догадываются только его близкие. Еще один фактик в базу данных.

Я все же достаю просекко, при этом рукав моей рубашки слегка задирается.

— О, я вижу, у тебя тату, — замечает Эммануэле, разглядывая мою руку. — У меня никогда не возникало такого желания — сделать тату, но моя подруга попросила, чтобы я набросал для нее рисунок татуировки. Я набросал и отдал ей, но ей не понравилось.

Включаюсь в общий разговор, чтобы обнаружить: предмет обсуждения не изменился.

— Некоторые молодые люди всё выбривают, оставляют только две тонкие полоски на щеках и малюсенький треугольник на верхней губе, — говорит мама Тицианы.

— Ужасно… Какой-то бонсай на лице, — я передергиваю плечами.

— Да, очень много возни, — соглашается она, — а результат незначительный и такой некрасивый.

Приносят счет, и я чуть не падаю в обморок. По пятьдесят два евро с каждого за эти крохи? Отсчитываю пятьдесят евро, думая, что на эти деньги собиралась не только поужинать, но и накупить еды на две следующие недели. У меня есть еще двадцатка, но нет мелочи, двух евро. Воцаряется неловкое молчание, весь стол смотрит на меня. Я ощущаю на себе леденящий взгляд Джины.

— У тебя, что, вообще нет мелочи? — раздраженно спрашивает она.

Однако венецианский этикет удивителен: собравшимся до такой степени претит говорить о деньгах, что они никак не помогают мне выйти из положения. А ведь все можно решить очень просто, разменяв мою вторую банкноту. Я в полном замешательстве и краснею как рак, ощущение такое, что вот-вот у меня из ушей повалит пар. Эммануэле ободряюще улыбается и говорит, что все это ерунда. Натянутые лица остальных (а также внезапная глухота Тицианы и ее мамы) утверждают обратное.

Когда мы выходим, уже половина двенадцатого. Катерина, Тициана и ее мама собираются двигаться в сторону Риальто, а оттуда, оставив маму дома (уже совсем поздно), пойдут на представление. Остальные разбредутся по домам. На минуту мы задерживаемся на улице перед рестораном. Эммануэле стоит рядом со мной, и мы обмениваемся номерами телефонов. Все прощаются друг с другом. Он кланяется мне. Вечер явно удался.

— Так ты домой? — спрашивает меня Тициана.

— Да, но я бы с удовольствием прошлась с вами до дома твоей мамы. Мне надо размяться.

Мы медленно двигаемся по запруженным людьми улицам. Мама Тицианы аккуратно ставит свои костыли. Она, оказывается, в Венеции только гостит, а обычно живет в Женеве. Заговорив с Катериной, я обнаруживаю, что она прекрасно владеет английским. Еще один интересный факт: Катерина неправдоподобно богата. Она рассказывает, что, приезжая в Лондон, обычно останавливается у подруги в прекрасной квартире, окна которой выходят на универмаг «Хэрродс».

— В этом ресторане ужасное обслуживание, они так долго возятся, — говорит она зевая. — С Джиной официантам поневоле приходится быть любезными, ведь здание принадлежит ее родителям. Им приходится изображать: «Да, мы готовы приготовить для вас все что угодно. Да, мы будем ухаживать за вами хоть всю ночь напролет. Да, мы вас не торопим. Ваше посещение — большая честь для нас».

— Мне все равно это больше нравится, чем как это бывает в Лондоне. Там, если просидишь за столиком больше полутора часов, на тебя начнут выразительно посматривать, намекая, что пора уходить, — говорю я.

— То есть тебя хотят… выгнать?

— Выгнать. Вот именно.

Мимо проходит компания моряков, совсем мальчишек. Они одеты в белую форму, которая им явно велика. Неловкие и такие тощие, что смотреть жалко, но загорелые — либо недавно окончили военно-морское училище, либо только что сошли на берег. Сколько же им лет? Шестнадцать? Когда мы с ними равняемся, юнцы заливаются краской.

— Мне всегда интересно, куда направляются моряки целыми компаниями, — обращаюсь я к Катерине.

— Бордель ищут, я думаю. На корабле-то особенно не разгуляешься, — отвечает она по-итальянски (я подумала о том же). — С другой стороны… они там всегда готовы прийти на выручку, — прибавляет она.

— Ну да, когда ты в открытом море и до Африки плыть столько же, сколько до Европы, а ты уже прочитал все книжки, какие брал с собой… Хочешь не хочешь, кончится тем, что постучишь в дверь соседней каюты, — говорю я. — Но чего я не могу понять, так это их форма — как они ухитряются сохранять ее такой чистой? Ни пятнышка на задницах, как будто они вообще ни разу не присели. Видно, все время на корабле, когда они не трахаются друг с другом, они заняты стиркой. Пытаются сохранить непорочную белизну своей формы.

Мы с мамой Тицианы идем в ногу.

— Завтра будет яблочный день, — объявляет она. — Одно яблоко утром, одно вместо обеда и, может быть, третье вместо ужина. В последние годы я замечаю, что размер у меня увеличивается. У меня был сороковой, потом сорок второй, сорок четвертый, сорок шестой… Когда дойдет до сорок восьмого — все, баста, довольно. Я перестану есть, снова похудею до сорокового и… начну все сначала. К несчастью, я люблю поесть.

— Я тоже!

Когда мы прощаемся, она треплет меня по щеке, подмигивает и называет меня бамбино, детка. В ответ я расплываюсь в улыбке, целую на прощание Тициану и Катерину и сворачиваю на мост. Пересекаю его и иду мимо опустевшего рынка, мимо закрытых на ночь лавок. Пустынная и тихая дорога до дома. Не забыть бы свернуть направо, когда увижу магазин сумок и перчаток…

Дома я валюсь на кровать странно возбужденная и сердитая на себя — за то, что мне хватило одного простого ужина, чтобы примириться с миром; за то, что мне так нравится Тициана; за то, что я так и не решилась открыто взглянуть в лицо Эммануэле… А еще я злюсь на себя, что после долгих лет добровольного и блаженного целибата чувствительность к противоположному полу, оказывается, так и не утрачена. Это заставляет меня усомниться в принятом раньше решении (по поводу целибата), хотя и довольно расплывчатом. Выходит, годы воздержания ничего не изменили, если меня, как и прежде, волнует вид хорошеньких монашков или симпатичного соседа по столу за ужином… Неужели все наоборот, и теперь мои мысли стали еще более порочными, распутными, плотоядными? Размышляя над этим, я засыпаю, но и в сновидениях — признаюсь, не таких уж и неприятных — я, видимо, продолжаю думать о том же.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

На следующий день я слишком оживлена, чтобы запереть себя в четырех стенах и сконцентрироваться, и в то же время я слишком разбита, чтобы выйти на пробежку. Неужели все пьяницы так себя чувствуют?

Тициана предложила встретиться, и я, хотя знаю, что нужно работать, все равно иду. Наряжаюсь: белая шелковая блузка, темно-лиловые гаремные шаровары, тоже из шелка, сандалии, холщовая сумка на веревке.

Вечер удушающе жаркий. Тициана ждет меня в половине восьмого на Кампо Санти-Филиппо э Джакомо. Опаздываю на пять минут, несусь по узкой улочке в сторону Сан-Марко. Еще совсем светло. Рядом со мной, шаг в шаг, тяжело плюхает бледный, потный толстяк. В руках толстяка картонка с кебабом навынос, брюки в пятнах, потная синтетическая рубашка тоже… э-э-э, мягко говоря, несвежая.

— Скорей, скорей на Пьяцца Сан-Марко, — понукает он, передразнивая мою походку.

Проулок узкий и прямой, свернуть негде.

— Мне не нужно на Сан-Марко, — холодно отвечаю я.

Из-за тесноты припустить вперед, не обращая на него внимания, тоже не получится.

— А куда же тебе нужно?

— На соседнюю улицу, — отвечаю против собственной воли.

— Не возражаешь, если я составлю тебе компанию? — ухмыляется толстяк.

— Спасибо, не надо.

Наблюдая, как я сражаюсь с собственной вежливостью, он гогочет и, слава богу, исчезает, когда улочка выводит к хаотичным просторам Сан-Марко.

Наконец я на Кампо Санти-Филиппо э Джакомо. Наступило время «шприца» — все вокруг пьют аперитивы, явно страдая от повышенной влажности воздуха. Вижу Тициану, и у меня падает сердце: я снова грубо ошиблась с выбором одежды. Что тут скажешь? На ней узкие прямые бледно-голубые джинсы, белый с серебром топ из тончайшего, как паутинка, шелка, бледно-салатовый жакет из льна (видимо, от дизайнера) и черные замшевые туфли на изогнутых металлических шпильках. Светлые золотистые волосы, светлый золотистый загар… и шпильки, кстати, тоже золотистые. В Венеции все это важно, все имеет значение. Здесь ты должен потратить уйму времени, сил и денег, чтобы выглядеть… небрежно. Но этой небрежности должны сопутствовать небольшие, хорошо просчитанные детали — к примеру, запонки, сочетающиеся с пряжкой портфеля, браслет, сочетающийся с заколкой для волос. Костюм без аксессуаров, даже если он от Армани, здесь расценивают как полное отсутствие вкуса. Ходить в таком ничем не лучше, чем, скажем, в мятом спортивном костюме. Примечание: в Венеции никто не носит черного, это выглядит слишком грубо.

Идем в галерею. Галерея расположена в узком переулке, где еще более сыро и жарко, чем на площади. На улице перед галереей много хорошо одетых людей, все общаются друг с другом и что-нибудь пьют. Искусство, кажется, никому не интересно. Женщины выглядят потрясающе утонченно (венецианки умеют подчеркнуть детали), мужчины, почти все, в льняных костюмах (узкие брюки и длинный пиджак). Тициана начинает болтать одновременно с сотней людей, я нерешительно таскаюсь за ней, как унылый призрак.

Вхожу в первый зал. Там размещено единственное живописное полотно, гигантское, во всю стену. Черные мазки на белом фоне: овощи, превращающиеся в пенисы, столярные инструменты, превращающиеся в пенисы, домашняя утварь, превращающаяся в пенисы, растения, превращающиеся в пенисы, музыкальные инструменты, превращающиеся в пенисы… В такие минуты я начинаю скучать по Лондону, где подобный маразм все же отфильтровывают. Картина меня возмущает не только потому, что свидетельствует о незрелости автора и отсутствии требовательности к себе, — в первую очередь приводит в негодование эта вызывающая фаллоцентричность, это мужское высокомерие: я велик, потому что у меня есть это, и я буду совать вам это прямо в лицо. Не нравится? Это ваши проблемы…

Мачизм разрушает мир, а в Венеции все женщины дружно превозносят его. Правда, только не сегодня, ведь залы галереи пусты. Ах, эта венецианская самоуспокоенность!

Тициана входит, сует в руку пресс-релиз и тянет меня на улицу. Она знакомит меня с сухопарой англичанкой, но та не проявляет ко мне (как и к любой другой женщине, подозреваю я) никакого интереса. Говорит моя соотечественница, едва шевеля губами. Высокая, в модном черном платье, кожа оливкового оттенка (легкий загар), курчавые красноватые волосы, ярко-красная помада. Я обмахиваюсь пресс-релизом и делаю замечание относительно жары.

— Вам еще повезло, — отвечает она. — Прошлым летом было так жарко, что мы просыпались в три утра и шли гулять. Совсем не могли спать.

Мы, мы, мы… Ее спутник — немолодой итальянец с седыми курчавыми волосами, интеллектуал во льне.

— Никогда не ложись в постель с итальянцем! — вдруг взрывается англичанка хохотком, и я думаю: а, все ясно — передо мной женщина, которая не может говорить ни о чем, кроме мужчин. Она ждет, что и я скажу что-то о своем мужчине, но я, извинившись, отхожу.

Вижу миниатюрную собачку, мягкую, черную с белым, на руках у сногсшибательно красивой женщины, по-видимому, смешанной расы: сочетание афроамериканской, индейской и европейской крови? Огромные зеленовато-янтарные глаза, густые загнутые ресницы, сияющая кожа цвета какао с молоком, ослепительная улыбка Барби, осветленные волосы в стиле афро: всё — янтарь и золото. Фигура у нее классная; шелковая, зеленая с золотом, туника ниспадает до пола.

Нас знакомят — точно, она американка, — и я понимаю, что это о ней однажды упоминала Тициана: янтарная богиня живет здесь полтора года, но говорит по-итальянски, только если припрет. Мы здороваемся за руку, но тут меня утаскивают — поздороваться с Катериной. Я невольно восторгаюсь: вчера Катерина была в черно-белом, на высоких каблуках (туфли с бриллиантами на ремешках), сегодня — темно-розовая, с серебром, кольчужка в блестках, а к ней матово-черный низ. С ней рослый, седоволосый, мертвенно-бледный импозантный безмолвный мужчина, зовут его Сальваторе. Кто он — профессор? главарь мафии? палач? Я так напугана, что не протягиваю руку, к тому же я не уверена, что сказать: привет? здравствуйте? добрый вечер? доброй ночи? — или просто поклониться.

Опять подходит американка (Шармейн, вспоминаю я), она восторженно осматривает Тициану с головы до ног. Я в течение нескольких минут слушала, как Шармейн по-английски отвечает на чьи-то итальянские вопросы. Эх, вот бы мне так же уверенно расхаживать повсюду, говорить по-английски и не сомневаться, что все будут подстраиваться под меня.

— Тициана! — говорит она. — Мне нравится, как ты одета. Жакет просто чудный. Мне нравится цвет и то, как он на тебе сидит.

— Но и ты одета просто восхитительно, — очень медленно отвечает Тициана по-английски. — Откуда это? Из Индии?

— Что ты, нет, не из Индии, — смеется Шармейн, — и не из Китая. Это из Камбоджи.

Тициана озадачена, и ее знакомая повторяет громче:

— Камбоджа, знаешь? Камбоджа, Лаос, Малайзия?

— А, ну конечно, — спокойно отвечает Тициана. — Камбоджа. Я не расслышала.

Улизнув, я поднимаюсь на второй этаж. Всюду валяются груды пресс-релизов, распечатанная биография и открытки с изображением художника — певца пенисов.

Тициана, Катерина и я (они присоединяются ко мне) находим уголок, где можно присесть. На полке комья искореженной бронзы, какие-то детские глиняные червяки, свернутые, расплющенные. Я раздвигаю их локтем, расчищая место.

— Это работы художника, — говорит Тициана.

— Что?! — Я скорее ставлю все на место. — Ты не шутишь?

Катерина, которая, как и я, не поняла ценности, подносит к глазам один из «шедевров».

— Я думала, это сломанные крючки из гардероба, — говорю я.

— А я думала, это дверные кисти… — говорит она по-английски, — то есть руки… ручки.

Хихикая, мы прикладываем творения художника к стене, к дверям — но это не делает их лучше.

— Все же надо быть осторожнее, — говорит Катерина, обводя глазами зал — Враг, — это она о художнике, — не дремлет.

В соседнем зале много маленьких квадратных холстов грязного цвета, на них намалеваны точки и закорючки. На одной стене пять квадратов висят в ряд с правильными промежутками, повыше человеческого роста. На другой — собраны все в кучу. Вижу, как Шармейн со своей черно-белой шавкой безмятежно смотрит на картины потрясающими янтарными глазами.

— Ну как? — спрашиваю я.

— Хороший вопрос, — отвечает она невыразительным голосом киборга. — Даже не знаю, что сказать. Если бы я увидела что-то подобное на улице… Но здесь все-таки галерея, вот я и пытаюсь найти хоть какой-то смысл. Возможно, на этой стене выдержан традиционный способ представления, а на той в дело как бы вмешивается случайность… Думаю, по-настоящему здорово было бы отдать эти стены бездомным детям, помочь им устроить такую вот выставку! Вот если бы художнику хватило великодушия сказать: «Да, моя мазня не так уж хороша, так уж лучше пустить сюда тех, кому в жизни меньше повезло, чем мне». Вот что могло бы по-настоящему прославить его.

— Вот это да! — восхищаюсь я. — Но многие ли бездарные художники понимают, что они бездарны?

— Согласна, но насколько он бы стал интереснее и необычнее, если бы признал это…

Мы еще немного прогуливаемся по галерее.

— Ты давно в Венеции? — спрашивает она.

— Недавно. Два месяца.

— А ты везучая — куда бы ни приехала, тебя всюду будут принимать за свою. В Перу будут думать, что ты перуанка, в Таиланде примут за тайку… у тебя прекрасное лицо, прекрасные глаза.

— Я мало где была, — отвечаю я. — Надо бы отправиться в какое-нибудь дальнее путешествие.

— Куда?

— Нью-Йорк, Берлин…

— Я из Нью-Йорка, скучаю по нему. А как насчет восточных краев? Сингапур сейчас просто классный. Токио симпатичный город, красивый. Гонконг ничего, но… слишком коммерческий. Шанхай! Ты была в Шанхае?

— Э-э, нет.

И тут она огорошивает меня Вдохновенной, Пламенной, но Горькой Речью (именно так, с прописных букв):

— Знаешь, когда оказываешься на новом месте… Когда я оказываюсь в таком месте, как это, мне не интересны девяносто девять процентов людей, живущих здесь, большинство. Ничтожества, посредственности, они ничем не украсят твою жизнь. Живи как хочешь, делай свое дело и смотри широко открытыми глазами. Я говорю это тебе, потому что ты красивая девушка и у тебя вся жизнь впереди… Я до сих пор помню, бабушка мне рассказывала, как в молодости ей приходилось распрямлять волосы, зрительно уменьшать губы, но она этим ничего не добилась… Движение за гражданские права появилось позже. Я росла на задворках штата Нью-Йорк, в крохотном городишке, полном придурков. И мне даже в голову не приходило, что я красива, ни разу. Только когда мне было пятнадцать, мне купили китайское платьице, я надела его и вдруг что-то такое почувствовала: почувствовала себя принцессой. Я просто стояла на улице, и тут ко мне подходит женщина, настоящая красавица. Она была аргентинка, жутко богатая. Она хотела меня ободрить, как-то вдохновить — у нее-то уже было все, что только можно пожелать. И она говорит: «Знаешь, ты сможешь получить любого мужчину, какого захочешь, они все будут твои».

— Вот это да… — бормочу я, не зная, что сказать в ответ.

— Вот именно! Ты представляешь? Можно подумать, будто смазливый мужик — это достойная награда за все это дерьмо, за дискриминацию, за все усилия и тяжкий труд! Но… тем не менее. Мне было всего пятнадцать, и тогда я была счастлива целый день.

Я еще раз прохожу по галерее одна, чтобы опомниться, и замечаю среди гостей мать Эммануэле.

— Чао, Бидиша, — благосклонно приветствует она меня.

— Чао! — кричу я в ответ слишком громко и с чересчур широкой ребяческой улыбкой.

Слабо улыбнувшись, она быстро отворачивается.

Подходит Тициана и становится почти вплотную ко мне — такая у нее привычка (меня, впрочем, это не обременяет).

— Мы идем в «Harry’s Bar» выпить аперитив. Ты с нами?

— Знаменитый «Harry’s Bar»? С удовольствием! Я ни разу там не была. — Я даже не стараюсь сделать вид, что колеблюсь.

Тициана, Катерина, я и безмолвный Сальваторе (он словно прилип к Катерине) выходим на ночную людную улицу. В свете луны улица кажется синей. Меня и в самом деле всегда интересовал этот бар, о котором родители Стеф говорили, что это очень дорогое и очень вульгарное место. Входим внутрь. Мне там нравится. Сразу окунаешься в жару, шум, свет, толкотню и гостеприимный хаос. Люди у бара и за столиками, официанты в белых куртках, серебряные подносы размером со столешницу, чайные столики размером с поднос, гномьи креслица с круглыми подлокотниками, боковые столы с льняными белыми скатертями, серебряные тележки, виды Венеции и Джудекки на стенах, аккуратные банкетки у стен, тонны столового серебра, кипы сложенных салфеток и скатертей, золотой свет…

Тициана здоровается с барменом как со старым другом. Невысокий, тощий, жуликоватого вида; громкий голос и странные резкие манеры. Мы стоим у барной стойки, и всем приходится нас обходить, но мне это нравится — это здорово быть в самом центре, рядом с главным барменом, к тому же отсюда видно все, что творится в зале. Немаловажная деталь: в отличие от всех остальных я вместе с настоящими венецианцами. Врубаю свой радар на максимум. Кто еще сегодня выпивает в «Harry’s»? Американские кретины — из тех, кто не вынимает жвачку изо рта; пара английских парочек, накачавшихся пивом; изящная темнокожая девушка, черные волосы разделены косым пробор, голубое, как лед, шелковое платье, она словно сошла с полотна Гогена; ее спутник в костюме, он куда старше ее. Девушка выглядит просто классно, но весело ли ей? Я то и дело поглядываю на нее и вижу, что она ни разу не улыбнулась.

Кто еще? Группа женщин с Ближнего Востока, лет от тридцати до пятидесяти, все в цветастых шелковых платьях до пола, шоколадная кожа припудрена, черные глаза подведены, украшения — о боже! — массивные слитки золота, изумрудные браслеты в форме пантеры, серебряные наручники, ожерелья из черного жемчуга, серьги из розового жемчуга…

В зале есть и особы королевской крови: напряженные молодые люди; непроницаемые лица покрыты красноватым лыжным загаром, все — в синих хлопчатобумажных рубашках и костюмах, по виду — скандинавские/немецкие бизнесмены; поджарые женщины без намека на дерзость и блеск венецианского стиля, ужасно взвинченные, бросают острые взгляды по сторонам. Похоже, здесь им не по себе, вид у них тоскливый и голодный.

Я замечаю в уголке бледную даму поразительной сохранности (в самом деле, выглядит она так, словно ее держали в формалине). Думаю, ей под шестьдесят; длинное узкое лицо, тонкие поджатые губы, идеально уложенные светлые, с проседью волосы, кремовый шелковый костюм — англичанка или американка из высших слоев. Она говорит (и ест, кажется, тоже), не размыкая губ. Свита: двое во фланелевых костюмах. Актриса? Бизнес-леди? Продюсер? Но в ней нет уверенности независимого и счастливого человека. Может, она — грустный вопрос — чья-то жена?

— Я сегодня ужасно одета, — мрачно признаюсь я Катерине. — Как будто вышла из дому в пижаме.

В этом блестящем окружении мне и впрямь неловко в дешевых пыльных шлепанцах, со студенческой сумкой — будто я пренебрежительно отнеслась к приглашению, поленилась приложить усилие.

— Нет, ты можешь это себе позволить, — твердо заявляет Катерина своим резким голосом, глядя мне прямо в глаза. — Ты молодая. Вот в нашем возрасте это невозможно.

— Но я действительно ужасно себя чувствую…

— Перестань. Не порть себе настроение, не трать на это время. Лучше что-то недосказать, чем сказать слишком много.

Тициана дает мне пояснения, показывая на евромонархов:

— Это — князь чего то там, с супругой. Они здесь часто бывают. Он очень переживает, что никто на них не смотрит. Но это Венеция. Принцесса Труляляндии была здесь на той неделе с другом, и никто не глянул на них дважды. А в углу… — Она показывает на пожилую ухоженную даму. — Нет, она не актриса, она живет здесь уже десять лет, но она англичанка. Ее фамилия Рэдклифф.

— Мартини и виски с лимонным соком, — бурчит молодой англичанин, сидящий у стойки со своей девушкой; на нем белая рубашка, насквозь мокрая от пота.

— Виски с лимонным соком, благодарю, сэр! — кричит жуликоватый бармен, улыбаясь и подмигивая Тициане. Та кокетливо строит ему глазки.

Сальваторе до сих пор так и не проронил ни слова. Он высится за Катериной, как стена, обвив ее рукой, кисть покоится на стойке бара. Я заказываю «Беллини», которым славится это заведение. Все остальные — просекко (ну вот! я же знала! сделала не то). Ну и пусть, а мой «Беллини» хорош — сочная мякоть розового персика и шипучий просекко на самом донце. Я поглядываю на подносы с обильной, горячей, аппетитно пахнущей пищей, которые носят официанты у меня за спиной.

В другом конце зала — дюжина вульгарных американцев-толстосумов, обгоревших на солнце, в дорогих, но не вполне сидящих костюмах — слишком черных, слишком свободных. Исполнительные продюсеры, решаю я. Или юристы, спецы по шоу-бизнесу.

Говорим о том, что после вчерашнего все мы совсем мало ели.

Тициана:

— Немного винограда, руккола и яблоко.

Катерина:

— Два персика и грейпфрутовый сок.

Я:

— Обезжиренный йогурт и яблоко.

А Сальваторе, хотя он и не был с нами? Молчание…

Мы заказываем фрикадельки, и вот их несут — горячие, вкуснейшие. Какая же это радость, когда тебе дают бумажную салфетку и ты заворачиваешь в нее жирную, в панировке из сухариков фрикадельку, держишь ее руками, кусаешь сочную мякоть и запиваешь холодным «Беллини»!

Следующий раунд: ага! на сей раз всем «Беллини»! Катерина заказывает сэндвич с яйцом и майонезом.

— Я же вегетерианка, — поясняет она в своей грубоватой манере.

Потом мы упиваемся шампанским и беззастенчиво таращимся по сторонам. Те, кто приехал на архитектурную биеннале, сразу выделяются, в них всегда заметна гремучая смесь эгоцентризма, аскетизма и неловкости. Белая кожа, чернейший лен — тяжеловато, чтобы быть элегантным.

Появляется священник в черном сюртуке; бледно-розовое яйцевидное лицо, не внушающие доверия глаза. Он держит религиозные книги слишком нарочито, напоказ. Его приветствуют как завсегдатая.

— Он англичанин, — говорит мне Тициана. Мы снова перешли с ней на эту манеру общения: она по-английски, я — по-итальянски. — Раньше он был моряком, и у него была женщина…

— Женщина в каждом порту?

— Да. Однажды он влюбился в женщину и так страдал, что отверг всех женщин и стал священником.

— Да ты что! Как романтично, — отвечаю я, думая: «Зациклен на себе до последней степени». — Священник-пьяница, завсегдатай бара «Harry’s».

— Его церковь — в Дорсодуро, на Кампо Сан-Вио. Все пары, которые он венчает, расходятся.

Я слежу за тем, как священник заказывает «Деву Марию»[23] (вполне пристойно) на скудном, ломаном итальянском; потом он идет пить коктейль к деревянному стулу в раздевалке. Перед ним лебезят девчушки-гардеробщицы, и ему это очень нравится.

— Здесь ты можешь занять любое место, какое хочешь, — говорит мне Тициана. — Все равно это окупается.

Закончив есть и пить, мы, спотыкаясь, выбираемся наружу. Как нередко в Венеции, я наблюдаю интересный феномен: никто ни за что не платит — из-за того, что Тициана дружит с барменом, из-за того, что она его любимая подруга и давнишняя клиентка, почти близкий человек; она получает чек, но скидка сделана невероятная. Сальваторе, Катерину и меня просят постоять в сторонке, пока все это происходит, — видимо, чтобы не привлекать внимания публики к этой немыслимой льготе. Сальваторе продолжает хранить молчание.

Тициана решительно отметает наши предложения возместить часть платы. Теперь мы планируем отправиться на вечеринку на каком-то складе (манеже?) у какого-то миллионера на Джудекке. Я вижу высокого сенегальца в длинном цветном бурнусе и с большим баулом. Красные белки глаз, мягкое лицо. В руках он что-то держит. Подойдя ближе, он взмахивает рукой в нашу сторону — змея! Нет, не настоящая, понимаю я спустя время. Деревянная игрушка, так вырезанная и собранная, что шевелится и извивается; на ней нарисованы темно-зеленые треугольные чешуйки, из пасти высовывается розовый язычок из резины. Пока не разобралась, непроизвольно взвизгиваю и отскакиваю — ненавижу такие штучки; в Лондоне решили бы, что на меня напал псих, — но Тициана в восторге.

— Хорошая змея, — говорит она. Мне нравится ее спокойствие, неторопливость. — Можно взглянуть?

— Вот, — сенегалец протягивает ей змею. — Посмотрите, какая работа. Она очень натурально двигается.

— Сколько стоит?

— Для вас — тридцать евро.

— О, нет-нет, простите. Это мне не подходит. Заберите.

Продавец кротко возражает:

— Посмотрите на глаза, на рисунок. Она очень искусно сделана. Для вас — двадцать евро.

— Нет, двадцать евро — это слишком дорого. Слишком.

— Но посмотрите, какие бусины в глазах, подержите ее в руках, почувствуйте ее тяжесть. Вы не будете отрицать, что это отличная вещь. О’кей, для вас — десять евро.

— Десять евро за деревянную змею? Это же просто игрушка, это не то, что мне будет нужно каждый день.

— Хорошо, семь евро, семь евро за змею.

Так происходит торг, вежливо и предупредительно с обеих сторон. Я не могу в этом участвовать — уж слишком я напряженная и холодная.

Продолжая торговаться, сенегалец засовывает руку в мешок и достает regalo — подарки: вещицы, которые сначала показались мне старыми, до блеска отполированными каштанами. Тициана взяла один, второй попыталась сунуть мне в руки, но я тупо отпихиваю непонятный предмет, пожимая плечами.

К нам подходят Катерина и Сальваторе, все это время они терпеливо ожидали, перешептываясь. (Сальваторе умеет говорить?) Они заинтересовались, почему мы так долго. Катерина резким голосом сообщает, что ей нравится эта змея. Продавец извлекает еще одну — она не зеленая, а красная, язычка нет, но двигается так же изящно. Он протягивает regalo Сальваторе, и тот (хвала небесам, он зажимается еще похуже меня) передает его мне, храня неулыбчивое молчание. Я отворачиваюсь от всех и рассматриваю вещицу: толстенький Будда из полированного красного дерева. Мне он сразу нравится.

— Это принесет счастье в любви и работе, — говорит африканец.

Тициана скептически пожимает плечами:

— Работа — еще куда ни шло. Но в любви?

Катерина решает взять красную змею. Продавец помогает уложить ее в длинный пластиковый пакет — в нем она не запачкается.

— Еще один подарок, будьте добры, — командует Тициана, и Катерине вручается что-то покрупнее наших Будд. Разглядываем фигурку в свете фонарей.

— Это слон! — восклицаю я.

Маленький слон сидит на заду, задрав вверх передние ноги, хобот поднят над головой, уши растопырены. То, что нужно для Катерины, любительницы животных.

— Как Ганеша, — говорит мне Катерина. — Ганеша — слон.

Кивнув, я крепче сжимаю в кулаке своего Будду. Все вместе мы идем к остановке вапоретто. Я иду рядом с Тицианой.

— Они — пара? — спрашиваю я, указывая на Сальваторе и Катерину.

— Они супруги. Он уже был женат раньше, но его жена умерла. Остались двое детей, дочери. Одной сейчас тринадцать, другой восемнадцать. Катерина и Сальваторе уже много лет в браке. У них все ладится, потому что жить приходится на три разных дома и они не все время вместе. Необходимое условие, иначе брак — это тюрьма.

Мне и в голову не приходило, что Катерина с Сальваторе могут быть супругами, ведь они с такой нежностью относятся друг к другу (я заметила, как он поглаживает ее, будто собачку).

— Теперь и я должна найти себе кавалера, — говорю я. — Мне все велят это сделать. Похоже, ухаживания и наличие романтической пары — нечто само собой разумеющееся для Венеции.

— А, да. Но это так трудно для сильной женщины, — отвечает Тициана.

— И когда это еще случится…

— Нет! — заявляет Тициана, когда до нее доходит, как обстоит дело. — В моем возрасте это еще ничего, но в твоем — ты должна решить эту проблему.

— Не знаю… у меня всегда полно работы. И потом… я немного католичка.

— Ну, на самом деле это не так? — Тициана поражена.

Интересное социальное разделение: мирские гедонисты ненавидят религиозных мазохистов, и наоборот. Обе партии совершенно не готовы к тому, чтобы вникнуть в доводы друг друга.

— Нет, нет, я же не буквально, — успокаиваю ее. — Я имею в виду — в душе, внутренне.

— А! Ты хочешь сказать, что у тебя за плечом стоит твоя бабушка. Брось! — Она заходит мне за спину и делает вид, что вытаскивает нож, торчащий у меня между лопаток. — Мы должны от этой бабушки избавиться.

— Я не ищу человека на всю жизнь. В лучшем случае — на пару месяцев. Или на неделю.

— Смотри! — предостерегает она. — Не навязывай сроки провидению!

Катерина доверяет мне нести пакет со змеей в моей бродяжьей грязной дорожной сумке. Свою змею Тициана повесила на шею и время от времени пугает ею прохожих. Те сначала отпрыгивают, а затем хохочут и отпускают шутки в ответ. Я искоса наблюдаю за Катериной и Сальваторе. Теперь я понимаю, почему он так молчалив и насторожен, постоянно оберегает ее: он боится, что она упадет к его ногам замертво, точно так же, как жена номер один.

Мы бредем не спеша и наконец добираемся до остановки вапоретто на Сан-Дзаккариа, недалеко от Рива дельи Скьявоне. Мне удается отличиться, первой обнаружив остановку нужного нам маршрута. Прибывает вапоретто, я запрыгиваю в него, но Тициана отстает — дожидается Сальваторе и Катерину. Турникет со стуком захлопывается, я остаюсь на борту, она — на берегу.

— Подождите! Она с нами! — кричит Тициана кондуктору, низкорослой стриженой женщине с грубыми манерами (похоже, это тюремщица, а на вапоретто она подрабатывает в свободное время).

— Поздно! — торжествующе орет кондукторша, и катер трогается.

Она не собирается выпустить меня! Я остаюсь одна, в растрепанных чувствах, не зная, как поступить. Я даже не успела спросить, где надо выходить.

На катере довольно много народу. Звоню Тициане. Она велит выйти на следующей остановке, перейти на сторону Дзаттере и там пересесть на другой вапоретто, до Джудекки. Мы несемся по черной глади к противоположному берегу. Мерцают золотые огни, небо темно-синего цвета. Я вижу круглую обсерваторию — на самом деле это купол церкви Санта-Мария дела Салюте. Понемногу продвигаюсь вглубь вапоретто и тут замечаю, что кондукторша начала проверять билеты. Она подходит все ближе, ближе, я все отодвигаюсь. На мое счастье, двое молодых японцев допустили ошибку: у парня билет правильный, а у девушки билет хоть и есть, но не тот. По выражению ее лица совершенно очевидно: она не собиралась проехать зайцем да и вообще не понимает, что сделала не так, но у кондукторши праздник, словно та выиграла в лотерею.

— Нет? У вас только такой билет? Отлично, — говорит она по-английски. — Тридцать пять евро. Можете заплатить сейчас?

Я в шоке. Я вообще не знаю, где и как покупают билет на вапоретто. Следующей четвертовать будут меня.

Возношу молитву, тихо надеясь, что сработают многочисленные подношения в виде свечей, поставленных мною во Фрари. Срабатывает! Кондукторша присматривает следующую жертву, но тут вапоретто прибывает на остановку, и ей приходится прервать охоту: нужно открыть вход и зазвать на борт новых пассажиров.

Катер стукается бортом о причал, входные воротца открыты, и я, независимо и безразлично глядя перед собой, выхожу на берег. На берегу я перебираюсь на другую сторону, где уже покачивается на воде номер 82. Поднимаюсь на борт. К счастью, здесь кондукторша без палаческих замашек. Она всю дорогу болтает с рулевым, облокотившись о перила и глядя вперед. Выхожу на Джудекке (индустриально, роскошно, очень денежно) и сразу замечаю Тициану, Катерину и Сальваторе. Они озираются, ищут меня. Только тут до нас доходит, что мы приплыли на одном катере.

— Мою змею не потеряла? — спрашивает Катерина.

— Нет, вот она, в сумке. — Достаю змею и отдаю владелице.

Мы идем к большому пакгаузу, в котором организована вечеринка.

— Я люблю всех животных, и я строгая вегетарианка, — говорит Катерина по-английски, поигрывая змеей, которую вытащила из пакета.

— Мне тоже нравятся некоторые животные, — отвечаю я.

— А я не делаю различий, мне нравятся все. В детстве я брала с собой в кровать всех своих питомцев. Мне нравится ощущать их мох… э… мех на своей коже.

А, понятно, подтвердилось! В ней и впрямь кроется зверек! Я поздравляю свою интуицию.

— Ты смотрела фильм «Махабхарата»? — обращается она ко мне.

— Нет. Но я о нем, конечно, слышала.

— Он идет пять часов, чудный фильм, мы его смотрели в открытом кинотеатре, и когда фильм закончился, уже вставало солнце. Помнишь, Сальваторе?

— Помню, — бурчит Сальваторе (он идет по другую сторону от нее). Сальваторе разговаривает! Он скользит рядом с нами, словно машина боевого охранения.

— У этого человека, героя фильма, было столько испытаний, и в конце ему говорят: «Молодец, ты справился. Теперь ты будешь взят на небо. Но только при одном условии. Ты должен оставить здесь своего пса». А он говорит: «Что? Расстаться с псом? Это невозможно! Я лучше буду несчастен здесь, на земле, с моим псом, чем беззаботно жить на небесах, но без него». — К этому моменту Катерина уже почти рыдает. — И конец просто изумительный. Бог — это пес. Понимаешь, после всего этого мы узнаем, что этот пес и есть Бог. Так прекрасно! Это один из моих самых любимых фильмов. Ты должна его посмотреть. Помнишь, как называется? — «Махабхарата».

Входим в пакгауз: просторное галерейное пространство с белыми стенами, хорошо одетая публика, диджей, бесплатный бар с винами и ледяным просекко, сад — небольшие деренца, белые чугунные скамейки и низкие столики в глубине. Понятия не имею, кто устроил прием и по какому случаю. Тициана с места в карьер начинает болтать сразу с миллионом человек. Я слоняюсь, чувствуя, что плохо одета (это объективная истина, и это бросается в глаза: в этом зале я одета хуже всех). Рассматривая произведения искусства (выпуклый холст! вогнутый холст! горка ржавых гвоздей!), неторопливо продвигаясь к столу с яствами: вкуснейшие пикантные штучки — от миниатюрных пирожных с кремом и шоколадной пудрой до невесомых слоеных пирожков. Задаюсь целью перепробовать всё, попутно беру два бокала просекко и один отношу Тициане, которая знакомит меня с высоким приветливым дядькой; на нем шикарные очки в тяжелой оправе и что-то темное, тоже шикарное. У меня как назло в этот момент полный рот. Извиняясь, я округляю глаза и развожу руками.

— Ешьте, ешьте, — разрешает он смеясь. — Мы вернемся к разговору, когда вы закончите.

Наконец справляюсь с пирожком. Тициана снова представляет меня и объясняет, чем я занимаюсь в Венеции.

— Я проехал по тому же маршруту, — обращается ко мне дядька на итальянском, — из Лондона в Венецию. А в Лондоне я прожил десять лет.

— Вам там не понравилось?

— Хм, Лондон… Слишком многолюдно, нет стиля, все поставлено на коммерческие рельсы. Через десять лет я сказал «баста» и переехал сюда.

— И не трудно вам было сменить такой большой город на… такой маленький?

— Это Венеция-то маленькая? Рано или поздно все приезжают сюда, в Венецию…

В разговор вступают другие люди, и я отхожу. Тициана идет за мной.

— Он очень интересный человек, — говорит она.

— По-моему, симпатичный.

— Он испанец, жил в Мадриде, потом в Лондоне, а теперь вот Венеция. Был еще и Нью-Йорк. Это очень известный пианист.

— Да? — говорю я, не в силах представить, что такой человек, беззаботный, праздный, может играть на пианино.

Возвращаюсь, хм, к столу с пирожными/пирожками и обнаруживаю Шармейн, американскую красавицу.

— Привет! — радуюсь я ей. — Еда здесь очень вкусная!

— Это — вкусная еда? — ехидно замечает она.

— Конечно. Для вечеринки. А чем плохо? Приятно, что о нас позаботились, наняли людей, а те все приготовили.

— Хорошо проводишь время?

— Ага, мы только что были в «Harry’s Bar», пили «Беллини» — очень неплохо. Я развлеклась, разглядывая богатеньких.

— Эх, лапуля, — ей явно жаль меня, — нашла богачей.

— Ты бы видела их украшения!

— Поверь мне, это все, что у них имеется. Я бываю там чуть ли не каждый вечер и знаю, о ком ты говоришь. Это просто американцы, которые все свои денежки носят на себе. Они вроде говорят: «Смотри, какой я крутой, чего у меня только нет», — а я думаю: «Нет, рыбка моя, ничего у тебя нет, разве что лендровер и дом в Техасе». Насквозь их вижу. Вот я сейчас говорила с настоящим, только что. Испанский принц!

— Испанский принц?

— Вот именно! У него штук шесть палаццо в Венеции, один другого лучше. Славный парень, бывший пианист.

— Ах, ты о нем, — догадываюсь я. — Я тоже только что с ним говорила. Он классный.

— Вот-вот, и ему совершенно не нужно выряжаться, производить впечатление, верно?

— Да…

Я бреду прочь, немного на взводе. Слова Шармейн почему-то выбили меня из колеи. Я вспомнила об американских туристах, чей разговор подслушала на днях у магазина керамики на Калле дель Кристо. Мужчина средних лет с изумлением заметил своей жене, пока мы все двигались по улочке, зажатые, как сельди в бочке: «Смотри, эта улица по ширине — точь-в-точь как коридоры у нас в доме!»

Замечаю, что у садовых ворот толпятся люди. Наверное, сейчас кто-то произнесет речь, думаю я и ошибаюсь. Мужчина лет шестидесяти с двумя деревянными ложками в руках подходит к тележке, на которой высятся две перевернутые кастрюли. Он без всякого ритма колотит ложками по дну кастрюль, затем внезапно останавливается и декламирует следующий текст:

— Рикка тик и тик, трам томбо там, рам туй там, рик тик тик.

После он снова барабанит и снова несет чепуху. Присаживаюсь в углу и делаю заметки в блокноте. Происходящее изумляет меня. Почему никто не хохочет? Ах да, мы же в Венеции — венецианцы не смеются, потому что их это не волнует.

Закончив, мужчина получает порцию равнодушных аплодисментов.

Катерина с Сальваторе уходят рано. Катерина целует воздух рядом с моей щекой, чтобы не размазать макияж. Прохожу весь пакгауз насквозь и на обратном пути сталкиваюсь с Эммануэле.

— Привет!

— Привет!

Мы целуем друг друга в щеки, я при этом не испытываю никакого смущения.

— Ты давно здесь? — спрашивает он меня.

— Да часа два уже. А ты?

— Только пришел.

— Только что?

— Ага, вот только что!

Не могу придумать, что еще сказать, поэтому просто улыбаюсь и двигаюсь дальше, к собственному возмущению, чувствуя себя счастливой… К этому времени я уже выпила не один бокал просекко.

Проходит несколько минут, и я обнаруживаю, что снова стою рядом с Эммануэле. Спрашиваю, когда же исчезнут эти пижонские усы.

— В воскресенье.

— Когда в воскресенье? — настаиваю я.

— Утром, когда буду чистить зубы.

И все это на простом и понятном итальянском.

Тициана тащит меня на танцпол. Музыка — гремучая смесь: тут и попсовое диско, и регги, и то, что крутят обычно в танцклассах. Танцуют все, и старые, и молодые, но красивее всех — Тициана. Она и прекрасно движется. Не прерывая танца, она ухитряется познакомить меня с длинным и тощим немецким историком. Ему далеко за пятьдесят, густые седые волосы в художественном беспорядке, мятый серый льняной костюм. Мы с ним обсуждаем Венецию по-английски.

— Не думаю, что смогла бы поселиться здесь, — говорю я. — Мне немного мешает моя клаустрофобия.

— Та, Фенеция — это история любфи. Ты ухотишь, но фосфращаешься снофа и снофа. И она всекта тепя штёт.

Надо мной поблескивают его очки в тонкой оправе.

— Интересный образ, — говорю я. Но лживый образ, думаю про себя. Любовь — это не те отношения, при которых уходишь и приходишь когда вздумается, и другой уж тем более не будет ждать тебя с распростертыми объятиями.

Вывод, который следует далее, вовсе не вытекает из сказанного про Венецию:

— У фас шутесное лицо, я уферен, что и тело тоше шутесное.

Уф, да что ж такое, почему это постоянно со мной случается?

— Да, я занимаюсь спортом, — отвечаю я мгновенно. — Приятно было познакомиться, думаю, мне пора. — И я смешиваюсь с толпой.

Ввинчиваюсь в середину танцпола, танцую. Смотрите, Эммануэле тоже здесь. Он двигается очень быстро, но немного вульгарно — некая смесь сальсы и танго с быстрой сменой шагов, рубашка у него мокрая от пота. Мы все смеемся, он никак не реагирует. Теперь вижу его девушку, высокую, белокожую, изящную; правильные черты лица, длинные темные волосы; на ней черное бальное платье и черные туфельки. Рядом две ее подруги, такие же элегантные. Девушка кружится рядом с Эммануэле. Я танцую то с ними, то сама по себе.

— Я так потею, ничего не могу с этим поделать, — смеется он.

— Ерунда, я тоже, — отвечаю я, оттопыривая блузку на спине.

Он дружески кладет руку мне на талию.

— Нет, ты не потная… но у тебя, оказывается, татуировки не только на руке.

Это он заметил маленького морского конька у меня на пояснице.

— Да, повсюду. Когда я их сделала, у меня случилась настоящая депрессия, — отшучиваюсь я.

— Но сейчас-то ты в порядке? — Он выглядит озабоченным.

— Э-э… Да, конечно! Собственно, ничего серьезного и не было. — И угораздило же нас вляпаться в такой мрачный разговор во время босановы!

— Вот и хорошо, — нежно произносит он.

Игнорирую сие фальшивое изъявление чувств и продолжаю лихо отплясывать. Эммануэле вертится вокруг меня, потом без сил валится на один из диванов, ему нужна передышка.

— Ты говорила, что у тебя аллергия на алкоголь, — напоминает он.

— Так и есть.

— Да что ты! Нынче вечером у тебя хорошо получается пить.

— Расплата ждет меня завтра…

— Но, я вижу, алкоголь не действует на твою головку, как это часто бывает.

— Нет. Скажи-ка, Эммануэле… Кстати, я должна сказать, ты очень хорош собой… Сколько тебе лет?

— Угадай.

— Нет, да брось ты, я не смогу!

— Угадай!

— Двадцать восемь.

— Нет, меньше.

— Двадцать пять?

— Не-а. Попробуй еще раз.

— Двадцать три.

— Да!

— Двадцать три? Боже, ты дитя… Прости, что набавила тебе до двадцати восьми.

— Нормально, — говорит он беззаботно. — Это из-за усов.

— Ты здорово танцуешь.

— Да нет, плохо, я знаю, но я люблю танцевать.

— Что ты, ты танцуешь прекрасно…

Я поспешно сдаю назад, осознав, что уж слишком плотоядно поглядываю на бедного мальчика. Беру немного еды (больше, чем немного) и отправляюсь в сад, где наталкиваюсь на Тициану. Она подвигается, освобождая для меня место на скамейке. К этому времени народ уже основательно рассосался.

— И как это ты танцуешь всю ночь напролет? — спрашиваю я. — Я вот уже без сил.

— Это же так весело, — усмехается она.

— Понимаю! Очень весело… — Несколько минут мы молча разглядываем гостей. — Та элегантная девушка в черном, она с Эммануэле? — безразлично спрашиваю я.

— Это сестра. Ей тридцать лет. Зовут ее Анна.

— О! Понятно… А девушка у него есть? Просто интересно…

— Была. Они расстались в июле.

— В июле — совсем недавно… — реагирую я.

— Ага… А он хороший мальчик, умненький.

— Мгм… Мне здесь так хорошо. Но это требует массы энергии.

— Все зависит от величины твоего… — Тициана жестами показывает, будто гладит себя по большому, как у беременной, животу (на самом деле никакого живота у нее нет и в помине).

— Твоего внутреннего ребенка? — догадываюсь я.

— Да! Мой вечно просится наружу.

— Вот почему ты так молодо выглядишь.

— Все зависит от твоего умонастроения. Мне пятьдесят три…

— Иисусе!

Выходит, Стеф говорила правду…

— Спасибо! — кричит Тициана, смеясь над моим потрясением. — Да ведь я не одна такая. Посмотри на Джину, на мать Эммануэле. А Катерина? Она тоже ходит сюда, танцует… Но у меня есть друзья того же возраста, а ведут себя так, словно они мои бабушки и дедушки.

— Спасибо тебе за этот вечер и за вчерашний тоже. Ты открываешь для меня венецианскую жизнь.

— Да ладно, о чем ты…

— Нет, Тициана, это правда.

— Мой друг говорит, что я женщина во всех смыслах — и низких, и высоких.

— О, вот это точно правда!

Мы снова идем на танцпол. Тициана по пути стягивает со стола красную скатерть — играют музыку, подходящую для танца живота, и мы все томно вертим бедрами. Танцующих осталось совсем немного — семь — десять человек, да еще человек тридцать зрителей. Эммануэле и его сестра с подругами (со мной она держится приветливо-равнодушно) выходят на свежий воздух. Чуть позже выхожу и я, к ним не присоединяюсь — сажусь поодаль. Ловлю на себе взгляд женщины, сидящей на соседней скамье.

— Вы тоже танцевали, верно? — спрашивает она. — Я только что говорила своей подруге, что вы прекрасно двигаетесь.

Следует пауза, во время которой я перевожу для себя ее слова, затем я широко улыбаюсь. Улыбка получается неестественная, жеманная, и женщина немного смущается.

— Вы говорите по-итальянски? — медленно спрашивает она.

— Да, но я не могу поверить, что хорошо танцую. Я такая неуклюжая, — лопочу я.

К нам подходит Анна, сестра Эммануэле. Она обращается ко мне:

— Идем, последний танец перед закрытием.

Отбросив равнодушие, она ведет себя как близкая подруга, тянет меня за собой, промокает пот с моего лица. К нам присоединяются Эммануэле и Тициана.

— Я знаю все старые танцы, — хвастаюсь я.

— Вальс, румбу? Сальсу? — спрашивает Эммануэле.

— Нет, только не сальсу.

— Я попрошу сыграть ча-ча-ча специально для тебя!

— Нет!

— Слишком поздно!

Эммануэле бежит к диджею и что-то шепчет ему. Воздух наполняется брызжущим тропическим ритмом. Мы с радостными криками все вместе пускаемся в пляс. Последующие полчаса — апофеоз движения и… полный туман в голове. Наконец музыка становится медленнее, и я, очнувшись, обнаруживаю, что качаюсь в такт (но бесконтактно) с Эммануэле. Делаю вид, что смахиваю слезу, пролившуюся от печальной песни.

— Почему ты плачешь? Тебе не о чем грустить, — говорит Эммануэле по-английски.

— Я грущу, потому что вечер подходит к концу, а музыка так прекрасна.

Нечаянно врезаюсь в его плечо и утыкаюсь лицом прямо в мокрую рубашку.

— Теперь тебе точно есть о чем печалиться, — огорчается он.

Мы танцуем медленнее и медленнее и оказываемся так близко друг к другу, что я чувствую у самого лица тепло от его шеи, — но на самом деле это ничего не означает, кому нужна вся эта ерунда? Песня кончается, он увлекает меня в сторону, крепко схватив за руку выше локтя. Актерский низкий поклон. Мы расходимся.

Уже почти три утра, нас осталось шестеро. Я понятия не имею, как буду добираться домой. Благодарим друг друга, прощаемся, движемся к пристани. Анна извлекает на свет черную шелковую шаль, подходящую к ее платью.

— У вас есть что-нибудь набросить, для Эммануэле? — спрашивает она Тициану.

— А, да, найдется!

Тициана достает из своей сумки нарядный, шафранного цвета платок и заботливо укутывает Эммануэле плечи. Откуда мне знать, что любая венецианская женщина обязательно имеет при себе шаль, как некое тайное оружие. Все поворачиваются ко мне, ожидая, когда же я закутаюсь в свою шаль, — но тщетно. Безнадежно пожимаю плечами, и все сочувственно вздыхают. Властям Венеции следовало бы издать самоучитель по этикету с разделами «Еда», «Одежда», «Церемония знакомства», «Покупки» и прочее. Незадачливые вульгарные бедолаги вроде меня учили бы правила наизусть перед приездом сюда.

Мы подходим к воде и обнаруживаем… яхту на миллион долларов, в которой сидят американская леди в длинном платье алого цвета и элегантный мужчина в черном льняном костюме. Тициана лихорадочно шепчет что-то мне на ухо. Из ее объяснений понимаю лишь, что прекрасная дама из невероятно богатой семьи владельцев отелей «Cipriani» и что с этим человеком они раньше были женаты, но теперь… вместе работают обслугой на водном такси? Уверена, что не так, но не хочу переспрашивать.

Поднимаемся на борт, устраиваемся на палубе. Справа от меня сидит Тициана, слева стоит еще один мужчина в черном льне. Анна с Эммануэле сидят в крытой кабинке, друг против друга. Сразу видно, что они очень дружны: оба подались вперед и непрерывно о чем-то болтают. Потом Анна выходит на нос яхты и заводит разговор с дамой в красном платье.

— Иди к нам, — хладнокровно зову я Эммануэле.

Он садится впритирку и кладет руку мне на плечи. Рука горячая и очень тяжелая.

— Вот что, — повелительно заявляет Тициана. — Эммануэле, дай-ка Бидише часть своей пашмины[24]. Она мерзнет.

Я совсем не мерзну, и сейчас не холодно, а скорее жарко и влажно. Но я молчу.

— Ах да, конечно, прости, — суетится Эммануэле.

Тициана, опасаясь, что я замерзну насмерть в эту тропическую жару, берет свой палантин и натягивает на плечи нам обоим.

— Так будет лучше. — Удовлетворенная, она садится на свое место.

Теперь Эммануэле держит меня обеими руками. Мое тело тяжелеет и явно проявляет интерес к ситуации. Но я не могу избавиться от нервозности. Во-первых, объятие слишком жесткое, давящее. Эммануэле явно хочет доминировать, а меня это… душит. Во-вторых, меня не оставляет чувство, что мой ноутбук, закрытый и спрятанный под скатерть на обеденном столе, знает, что я обнимаюсь на яхте, вместо того чтобы работать.

Венеция ночью выглядит очень странно, как в фильме ужасов Мурнау[25]: все черное, древнее, значительное; кажется, что из углов поднимаются таинственные тени и нависают над тобой. Ощущения свободы, простора нет — скорее чувствуешь скованность от полной невозможности понять, где ты находишься: все попытки сориентироваться неизбежно приводят к тому, что взгляд упирается в маслянистую воду, словно смотришь на мир через линзу «рыбий глаз».

Эммануэле то и дело крепче сжимает меня, и я настороженно замерла в его объятиях. Мне становится душно, я стаскиваю с себя пашмину.

— Ты что? — спрашивает он.

— Не нужно, мне не холодно.

— Нужно, — настаивает он. — Ты простудишься.

— Сто лет не простужалась, — ропщу я и снова попадаю в его объятия. — Ты обнимаешь меня, потому что совсем не знаешь, — поучаю я.

— Ага! — радостно соглашается он.

Люди мало-помалу покидают яхту. Спускается леди в красном платье, высаживается мужчина, стоявший на корме (он показался мне немного подавленным), наконец выходим и мы. Я громко благодарю рулевого, лица которого, впрочем, так и не увидела.

Мы — на узкой улочке рядом с Сан-Марко. Поцелуи на прощание с Анной и Эммануэле, который вдобавок отвешивает мне нелепый низкий поклон, смешно растопырив пальцы. Я смеюсь, машу рукой и обещаю ему позвонить. Мы с Тицианой идем вместе до Кампо Санто-Стефано, где она живет. Оттуда я дойду до дома одна.

— Лихо повеселились, — говорю я ей. — Контакты, контакты!

Она смеется:

— Прежде чем между двоими что-то возникает, любовь или ненависть, этому предшествует общение, контакты. А все остальное приходит потом.

Я пытаюсь вернуть ей золотистую пашмину, которую Эммануэле таки накинул мне на плечи, но она настаивает, чтобы я шла в ней домой. Протанцевав целый вечер, я чувствую себя сильной и свободной; тело, послушное мне, мягко вибрирует, как виолончельная струна.

Расставшись с Тицианой, бреду по жаркому потухшему городу через пустую Кампо Санта-Маргерита, мимо закрытых магазинов, безмолвной черной церкви.

Душ, стакан воды, постель.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

На другой вечер я снова выбираюсь в свет, на сей раз на оперно-балетное представление в Скуола Сан-Джованни Эванджелиста, совсем рядом с моим домом. Прихожу заранее, вижу длинную очередь у входа и сразу понимаю, во что вляпалась. Билеты дорогущие, тридцать евро. Очередь целиком состоит из туристов. Откуда я это знаю? Определяю по внешнему виду: все неопрятные, взъерошенные; цветастое в сочетании с полоской, черные туфли, белые носки, баварские кожаные штаны до колен, пивные животы и у кого-то даже резиновые сапоги. Безвкусица! Толстый коротышка, облаченный в черное, на носу очки типа «я интеллектуал», проталкивается позади меня, толкая в спину. Он так любит себя и так полон собой, что ничтоже сумняшеся выпирает меня из очереди плечом. Почему бы ему не попросить пропустить вперед? Как же — ведь он здесь — единственный человек. К коротышке льнет молчаливая нервозная девица, которую он не удостаивает ни словом, ни взглядом.

Билетеры все говорят по-английски. Они выхватывают из рук билеты и суют в жестяную коробку-копилку. Вхожу. Центральный зал роскошный, весь в деревянных панелях и огромных картинах. Сцены нет, только в нескольких метрах от публики расставлены семь пюпитров.

Потом начинается ужас. Свет не гасят. Появляется девушка в белой маске на все лицо; на ней пышно украшенное платье восемнадцатого века и обшарпанные парусиновые туфли. В руке розочка — такие по одному евро продают торговцы на улице. Девушка скользит вперед и протягивает розу зрителю из первого ряда, затем усаживается за арфу и извлекает трель. Входят остальные музыканты (виолончель, скрипка, гобой), все в костюмах и масках — у одного дорогая, с длинным носом, у остальных маленькие, прикрывающие только глаза (похожи на маски для сна, какие дают в самолетах). По хрупким фигурам и по тому, как они хихикают, ерзая и подталкивая друг друга, понятно: это студенты. Первая скрипка — парнишка с нарисованной бородой — нервно крутит браслет на руке. Музыканты отыгрывают свою программу — сплошь мелодии, знакомые по рекламе духов, авиалиний, автомобилей и одежды. Выходит дама, тоже в пышном платье, но еще и в парике, напудренная и нарумяненная; маску она держит перед собой на палочке. Дама поет звенящим металлическим сопрано, поет прекрасно, но ее фальшивые ужимки — улыбки публике, вздохи любви, игра с маской — вызывают тошноту. Даму сменяет грузный мужчина с крупным мясистым лицом, маленькими глазками и маленьким ртом; волосы завязаны в хвост, длинный нарядный фрак. Он поет «Nessun Dorma»[26], привставая на цыпочки, когда берет высокую ноту. Атмосфера в зале меняется. Певец публике нравится, слышны приветственные выкрики.

Потом становится еще хуже. Начинается балет: девочка лет шестнадцати, сосредоточенная и угрюмая, в трико и самодельной юбочке из полиэстера, прыгает и крутится — ни дать ни взять пятилетний ребенок подготовил сюрприз родителям к дню рождения. Между номерами она бросает в зал отчаянно испуганные взгляды.

Три эти действа на протяжении двух часов чередуются несколько раз. Танцовщица в общем-то неплоха, особенно в современном танце, но все в совокупности — просто мучительно. Под конец певцы поют дуэтом, изображая пылкую страсть, потом они вытаскивают зрителей — мужчину и женщину из первого ряда — на тур вальса. Я убегаю, не дождавшись конца этого номера, раздосадованная тем мерзавцем из очереди, спектаклем и потерей тридцати евро.

На другой день обнаруживаю сообщение на своем автоответчике: «Привет, Бидиша, это Шармейн. Мы познакомились на открытии галереи, помнишь меня? Звоню проверить, есть ли у тебя номер моего мобильного. А ты не хочешь сегодня вечерком встретиться, поесть пиццы? Я в своем офисе, рядом с Сан-Марко».

Это та сногсшибательная янтарная американка. Конечно, я хочу встретиться, особенно меня интересует пицца, но только не сейчас, ведь я уже три дня как забросила работу. Звоню ей в тот же день, чуть позже, и тут начинаются непонятки.

— Шармейн? Привет, это Бидиша.

— Оу, привет, Бидиша. Как дела? — Голос холодный и невыразительный, как вчерашняя оладья.

— Э-э… Спасибо, хорошо. — Молчание на другом конце. — Так я получила твое сообщение и с удовольствием встречусь поесть пиццы, но только не можем ли мы перенести это на следующую неделю? Просто у меня сейчас много работы и…

— Конечно. Собственно, я и сама хотела об этом поговорить. Перезвони мне, когда закончишь свою работу. — И она отключается, не прощаясь.

Я стою как оплеванная, с трубкой в руке, не зная, что и думать: ты же сама мне позвонила! Это ты пригласила меня на пиццу! Я за тобой не гоняюсь!

Заканчиваю неделю за работой. Как раз успеваю справиться с очередным трудным пассажем, когда заходит Тициана и приглашает меня вечером на коктейль в «Metropole». Меня это так радует, что я тут же бросаю работу и отправляюсь на трехчасовую пробежку под палящим солнцем, после которой позволяю себе шоколадное пирожное в «Tonolo»: большущий тяжелый ломоть, пропитанный ликером. Прекрасная штука, если вы такие любите. Я — нет: пирожное лежит в желудке, как резиновая выстилка на дне школьного бассейна.

В этот вечер одеваюсь из рук вон неудачно: джинсы, кремовая шелковая блуза с матросским воротником, который нелепо выглядывает из-под темно-пурпурного шелкового жакета, и простецкие коричневые туфли на шнурках. Все вместе выглядит ужасно: цвета, линии, пропорции и даже фактура тканей не сочетаются. Шедевр несуразности!

В «Metropole» прибываю вовремя и вижу, что сад за рестораном пуст, если не считать нескольких девушек в черных платьях для коктейля и в фантастических шляпах. Вокруг разложены еще и еще шляпы. Но гостей нет. Я пришла то ли слишком рано, то ли слишком поздно. А точно ли Тициана пригласила меня именно сюда? Может, она была и уже ушла? Может, еще где-то устраивают вечеринку?

И тут начинается вечер невероятной грубости. Я не взяла с собой телефон, поэтому возвращаюсь к стойке администратора. Он здесь, опирается на стойку. Маячу перед ним секунд двадцать (знаю, потому что считала), прежде чем удостаиваюсь взгляда. До этого он демонстративно перебирал какие-то листочки, хотя видел, как я подхожу. Ему лет пятьдесят, лицо одутловатое, загорелое, чисто выбритое. Аккуратная стрижка, аккуратные губы, аккуратные ногти. Наконец он без улыбки дарит меня итальянским «Buona sera» («Добрый вечер»).

На своем непристойном итальянском еле слышно выдавливаю:

— Привет, я хотела узнать, нет ли для меня сообщения? Я должна была встретиться с подругой, но, кажется, немного опоздала. Она мне ничего не просила передать? Меня зовут Бидиша.

— Вы живете здесь, в нашем отеле?

— Нет, я… нет.

— Ваша подруга живет здесь?

— Нет. Мы должны были встретиться в саду…

Долгая пауза, во время которой администратор молча смотрит мне в глаза. Его собственные превратились в узкие щелки, на губах поигрывает издевательская улыбка, на лице явственно читается: «Ну и тупица же ты!»

— Для вас ничего нет, — отвечает он.

Еще секунду он сверлит меня взглядом, чтобы убедиться, все ли я поняла, затем, опустив голову, возвращается к своему занятию; губы его подрагивают, точно он разгадывает кроссворд повышенной сложности. Я жду, надеясь на разъяснения. Мужчина не поднимает головы, хотя и знает, что я все еще здесь. Не дождавшись ответа, уязвленная, возвращаюсь в сад, твердо решив, что буду развлекаться — любоваться шляпами. Представлена продукция немецкой компании «Hat Office». Шляпы превосходные: мягкие фетровые, есть с полями, попадаются вышитые бисером, но по большей части строгие. Все безупречно сидят на голове, элегантны, а некоторые — настоящие шедевры. Например, вот эти — перья дугой — и вон те — маленькие шляпки-таблетки.

Тем временем публики становится больше. Прибывает кучка офигенно супермодных ребят: белоснежные сорочки слепят глаза, темно-синие пиджаки и к ним — джинсы, загорелая кожа — шикарно, нахожу я, вылитые Джеймсы Бонды. Затем новое явление — Шармейн (да, да, она). Несколько секунд американская красавица стоит у входа, широко распахнув глаза и озаряя собравшихся улыбкой на все тридцать два зуба. Под мышкой — черно-белая собачонка. Зачем ей песик? А это оригинальный способ обратить на себя внимание. Шармейн прекрасна в своем шелковом салатового цвета с розовой отделкой туалете и салатовых сандалиях.

— Здравствуй, — здороваюсь я приветливо.

— О, привет! Ты как? — На сей раз она вполне дружелюбна.

— Я… нормально. Устала слегка.

— Да, ты много работаешь, ты говорила.

— Дописываю кое-что. — киваю я.

— Ты пишешь для себя?

Ой!

— Нет, это моя работа. Но расскажи о себе. Ты говорила, у тебя офис рядом с Сан-Марко.

— Ну, не совсем у меня, мы его арендуем. На паях. Но вскоре, возможно, мы его купим.

Я по-прежнему не представляю, чем она занимается, как зарабатывает. Вроде она упоминала о Би-би-си, но я не смогла уловить, в чем ее роль. Продюсер? Режиссер? Занимается поиском сюжетов?

Песик, которого она спустила с рук, тявкая, носится по саду.

— Какой красивый пес, — говорю я.

— Но с ним, знаешь ли, трудно. Может, потруднее, чем растить ребенка.

«Не заводи детей, ты была бы ужасной матерью», — этого я не произношу. Вслух говорю другое:

— Могу себе представить. Ведь он так и не станет взрослым.

— Мне неловко, он обычно так себя не ведет. Это из-за шляп. Прости, я должна с ним немного поиграть.

Вынув из сумки резиновый мячик, она начинает бросать его собаке. Не хочу им мешать и отхожу. Народ прибывает, больше становится и напитков: появляются круглые бокалы с красным вином, высокие — с просекко, в длинных бокалах апельсиновый сок. Мне неудобно уйти, не дождавшись Тицианы, но моего агента нигде не видно.

Входит очень странная пара. Он — бледный высокий человечек, узкие плечи, с брюшком. Держится нелепо: этакий конфузливый мальчуган с длинными соломенными волосами — не волосы, а космы. На вид ему лет тридцать пять. На нем узкие темно-красные джинсики и обтягивающая белая футболка с длинным рукавом (футболка туго обтягивает живот). Женщине не меньше пятидесяти пяти. Мать? Нет, не думаю. С седой косичкой, в трикотажной фуфайке, пальцы прижаты к губам, она неотступно следует за спутником. Любовница? хозяйка? — гадаю я. Или — вот оно! — она из тех дам, кому нравится быть в компании геев! Парень подходит к одной из девиц, демонстрирующих шляпы, жмет ей руку. Говорит он с характерным присюсюкиванием. Называет себя Джейсон Хэрендон — вот так, полным именем, как знаменитость (каковой не является). Понимаю, что он американец. Свою даму он не представляет, хотя та повисла у него на плече, пытаясь вклиниться в разговор. Парень примеряет серую фетровую шляпу, затем берется за другую, темно-красную, мягкую, с мягкой черной лентой.

— Но ведь женская, наверное? — спрашивает он.

— Это как сказать, — отвечает находчивая девушка. — Все зависит от того, что вы ею хотите сказать. Это шляпа для уверенного мужчины, который не боится повернуться к миру своей женственной стороной.

Такого дама с косичкой уже не может вынести. Она взрывается:

— Страшно подумать, что о нас скажут люди, если мы покажемся в этом в церкви в Нью-Йорке! Да если мы только заглянем в этом в церковь Святого Фомы…

Парень с брюшком не обращает внимания. Женщина, не закончив фразы, издает нервный смешок, прижимает руку ко рту и, теребя другой рукой седую косичку, пытается заглянуть ему в лицо.

Я захожу под навес и примеряю белую шляпу с полями, украшенную хрустальными бусинами. Откуда ни возьмись Шармейн:

— О, какую симпатичную ты выбрала. У меня аж мурашки пошли, — отзывается она о моей шляпе.

— Ты тоже что-нибудь примерь, — советую я.

Она выбирает шляпку, которая идет ей так, что все присутствующие замирают, а потом осыпают ее комплиментами: облегающая голову шапочка-шлем из мягчайшего фетра с леопардовыми пятнами в стиле двадцатых годов. Плавно изогнутая линия красиво обрисовывает затылок и уши, сзади — розовая ленточка.

— Это просто немыслимо, ты должна ее купить, — говорю я. — Она создана для тебя.

— Круто, правда? Я себя чувствую женщиной-кошкой.

Неизвестно откуда появляется фотограф и начинает снимать Шармейн со всех сторон.

— А ты выглядишь как та певица, — говорит мне Шармейн. — Ну, помнишь, с пианино?

— Алисия Кейс, — подсказываю я.

К этому времени вокруг нас, чьи физиономии так удачно сочетаются со шляпками, собирается небольшая восторженная толпа.

— Точно! — восклицает Шармейн. — Алисия Кейс. Ну, теперь покажи ее. Давай!

Все смотрят на меня. В полной тишине я становлюсь большим потным центром внимания, точнее, главным клоуном вечеринки. Нарочито монотонно и тускло напеваю одну строчку из песни Алисии. Зрители смеются. С ненавистью гляжу на Шармейн и снимаю шляпу. К нам подходит голубоватый американский тип — Джейсон Хэрендон — со своей не первой молодости женщиной-собачонкой.

— Это забавно, — негромко произносит он, опустив подбородок и выпятив живот. Пальцем он указывает на шляпы.

— Они забавные, правда же? — тут же хватается за него Шармейн.

Мне они напоминают двух зверьков, учуявших запах друг друга. Удивляюсь скудости их лексикона — «забавно»…

Примеряю одну за другой все эти проклятые шляпы и шляпки и присаживаюсь отдохнуть на круглую каменную скамейку — скамейку мужей. На ней терпеливо жуют орешки мужчины, ждут своих жен.

Когда проходит не меньше двух часов, вижу Тициану, она идет под руку с молчуном Сальваторе, мужем Катерины. Тициана машет мне, округлив глаза, как бы извиняясь. Потом она тянет меня куда-то, попутно хватая горсть орехов и суя мне в руку. Попутно она спрашивает, знакомы ли мы с Сальваторе, и я затравленно улыбаюсь, глядя в серую бездну его лица.

Тициана с ходу представляет меня всем подряд: язвительным девушкам-художницам, грациозным венецианским дамам, паре фланелевых старичков и наконец странному человеку, которого я уже не раз встречала в городе. У него совершенно белая кожа, абсолютно лысая голова, полные сочные губы и ясные глаза с тяжелыми веками без ресниц — русское лицо. Он одет как профессор из фантастического фильма: кремовое льняное пальто до полу, кремовая шелковая жилетка, кремовые рубашка и штаны, белая панама — всё вместе ужасно. Я оказалась права — это русский, он превосходно говорит по-итальянски и хорошо — по-английски. Мужчина достаточно вежлив.

Затем примечаю изящного «Оскара Уайльда» — владельца антикварной лавки в моем районе, я вижу его по два раза в день. Смотрю на него в упор — он хмурится и игнорирует меня. Подходят его друзья, только мужчины. Они образуют замкнутый кружок, бросая друг на друга алчные взгляды. Нам с Тицианой приходится попятиться, нас буквально вытесняют. Мы с ней обмениваемся очень сдержанными взглядами.

— Я хочу просекко, — бурчит Сальваторе в ухо Тициане. — Нигде не могу найти официантку. — Через несколько минут он снова бурчит: — Здесь ходит женщина с вот таким бассетом.

Он изображает в воздухе длинный батон. Я уже видела этого пса — он шоколадного цвета и совершенно очаровательный, но тело его действительно слишком длинное. Как же ему, наверное, трудно сворачивать за угол!

Мы продолжаем мерить шляпки, настроение улучшается.

Вскоре Тициане нужно уходить. Она без конца извиняется: приглашена на прием в Палаццо Дзенобио, там принимают строго по списку, поэтому она не может взять меня с собой. Пока мы прощаемся, течением к нам снова прибивает Шармейн. Слышу, как она заявляет свои права на некоего итальянца:

— Этот пиджак вам так идет, вы в нем неотразимы!

Итальянец и впрямь красавчик, к тому же гей, думаю, ничего нового для себя он не услышал. Нет, эта Шармейн просто непостижима!

Тициана вдруг начинает нас знакомить. Шармейн, кажется, ничего не имеет против. Она мягко протягивает мне руку, когда Тициана говорит, что я — жутко талантливый писатель/мыслитель/философ и т. п.

— О да, она мне рассказывала, — воркует она, но Тициана не придает значения ее словам.

Жму руку Шармейн, чувствуя, как потеет ладонь. Красотка явно зачислила меня в лузеры и, поскольку я ей ни к чему, утратила ко мне интерес.

Продолжаю стоять. Шармейн устремляет свой кукольный взор на Тициану и произносит:

— Ты не порекомендуешь мне какие-нибудь хорошие рестораны? Я только что говорила с приятными людьми, они из Нью-Йорка. Мы хотим пойти поесть.

Очевидно, она имеет в виду Джейсона Хэрендона и его женщину — бродячую собаку. Пытаюсь сбежать, но Тициана, охотно делясь с Шармейн ресторанной премудростью, хватает меня за руку.

Наконец Тициана с Сальваторе отбывают на следующую вечеринку. Я пережидаю, чтобы, уходя, не столкнуться с ними.

Шармейн беседует с кем-то у выхода, и из вежливости я бормочу:

— Пока, приятно было повидаться.

Она на минуту замолкает, разворачивается ко мне всем телом и щедро одаривает улыбкой, демонстрируя безупречные зубы и блестящие глаза.

— Пока, желаю хорошо повеселиться, — произносит она тягуче — чистый мед со сливками, — но при этом совершенно неискренне.

Еще не поздно, забегаловки вокруг Сан-Марко пока работают. Кульминация этого злополучного вечера: я чуть не налетаю на человека, который выскакивает из-за угла. Он держит здесь кафе и собирается закрываться на ночь. На нем белый фартук. Мы оба застываем. Я ближе к стене, поэтому непроизвольно вжимаюсь в нее, чтобы дать ему пройти. Он неожиданно орет мне прямо в лицо:

— Вот! Я стою! Я не трогаюсь с места! Это вам нужно обойти там, с той стороны!

Его враждебность так сильна и так внезапна, что меня отбрасывает в сторону.

— Вот так! Хорошо! — выкрикивает он с хохотом.

Я отхожу, потом оглядываюсь и вижу, как мужчина входит в кафе и начинает с грохотом двигать стулья. На красной роже счастливая улыбка до ушей.

В конце недели со мной приключается маленькое досадное происшествие, которое тянет за собой другое досадное происшествие, но уже более основательное. Иду в магазин за продуктами и по дороге домой теряю неиспользованную карточку на оплату мобильника, на десять евро. Злясь на себя, бросаю сумки и выхожу из дому в надежде увидеть, где я ее обронила. Уже смеркается, на улицах полно народу, люди возвращаются с работы, учебы. Сворачиваю к Фрари, бреду, глядя под ноги и вслух ругая себя, — и тут слышу восклицание. Это Эммануэле, он без усов и очень похорошел — длинный фактурный нос, высокие скулы, полные губы, теплые карие глаза в обрамлении густых длинных ресниц и темно-каштановые волосы — волнистые, давно не стриженные. Кажется, он рад меня видеть.

— Ты что-то потеряла? — спрашивает он.

— Карточку на мобильник.

— Надеюсь, не кредитную карточку?

— Нет… — Ну да, ты же богатый, карточка на оплату телефона для тебя ничто. — Но я не успела ее использовать… Ладно, фиг с ней, наверняка ее уже кто-то подобрал. Ты как?

— В целом неплохо… — говорит он со вздохом.

— Только неплохо? Почему?

— Я так устал сегодня…

Мы стоим некоторое время, я все еще раздосадована потерей карточки, он держится совершенно естественно, с улыбкой на лице.

— Куда направляешься? — спрашиваю я.

— Договорились с приятелями выпить в Риальто. Ты хочешь пойти?

— Нет, спасибо. У меня сегодня что-то все кувырком, и выгляжу я ужасно. Вышла из дому только для того, чтобы поискать эту штуку.

Я не принимала душ и даже зубы не чистила, только пару часов назад я встала из-за компьютера.

— Да брось ты! — говорит он. — Ты отлично выглядишь, пойдем пропустим по стаканчику. Еще я собирался сегодня на спектакль в Арсенале, но сейчас передумал. Вместо этого мы с тобой пойдем и посидим в баре.

— Давай пройдемся, я провожу тебя, — говорю первое, что приходит в голову, соображая, как бы отказаться. — А почему ты передумал насчет театра?

— Не знаю, — отвечает он.

— В этом году сезон интересный, одна моя знакомая видела уже два удачных спектакля. И один плохой, Пазолини.

— Пазолини? Его пьеса или пьеса о нем?

— Нет-нет, не о нем. Длинная, мрачная, нервная и мучительная вещь, написанная Пазолини. — Разговаривая, я продолжаю обследовать камни под ногами. — А почему ты устал?

— Встал сегодня рано, в восемь тридцать! — стенает Эммануэле. — Ходил на занятие по шелкографии в школе дизайна. Просто после лета это был первый день, когда пришлось вставать так рано.

На плече у него армейская сумка, из которой торчит рулон бумаги. Он звонит матери и сообщает, что собирается на спектакль, потом созванивается с приятелями и договаривается встретиться у театра.

— Так ты учишься на дизайнера? — спрашиваю я.

— Нет, на философском факультете, как раз заканчиваю.

Мы бредем по улицам. Заболтавшись, я тоже сажусь на вапоретто и плачу пять евро за билет до Арсенала. Стоим на палубе совсем близко друг к другу — Эммануэле кладет руку мне на плечо, чтобы я не касалась барьера. Говорим о философии. Ему предстоит выбрать тему диплома.

— Я все лето ничего не делал. Теперь пора браться за работу.

— Летом работать невозможно. Тем более в Венеции.

— Я на лето всегда уезжаю, — соглашается он.

— Что вы сегодня делали на занятии? Покажешь?

Он разворачивает рулон на ящике для багажа. С ватмана на меня смотрит женское лицо: красавица с длинными волосами, концы которых загнуты кверху, нежная улыбка… На кого же она похожа? Мне явно знакома эта женщина… Рассматриваю рисунок внимательнее — ах, ну конечно, это же мама Эммануэле. Украдкой взглянув на него, вижу, что он сам любуется своим творением, и не могу сдержать смеха. Мне хочется весело хлопнуть его по спине, обнять и сказать: «Вот что, дружище, я пошла домой, ладно? Я не твой тип, ты — не мой, зачем зря тратить время? К тому же я и не ищу для себя нового дружка. Лет через десять ты женишься на точной копии своей матушки, и я заранее знаю, что ваш союз будет счастливым. Так вот и сосредоточься на этом».

Эммануэле разворачивает второй рулон, дает пояснения, показывая разные отпечатки.

— Смотри, ты можешь выбрать, что использовать для работы: негатив или позитив. Я взял много красного и отпечатал на газете в качестве фона — получилось что-то вроде коммунистического агитационного плаката. Я сделал штук десять или двенадцать таких, каждый просил подарить ему один… Смотри-ка, а я, оказывается, вещал по-английски, — вдруг удивляется он.

— Ты отлично говоришь. У тебя в активе три языка: итальянский, французский и английский.

— Мало того что я устал, так еще и проголодался, — он переходит на итальянский. — Я сегодня ничего не ел, перехватил только бутерброд. Но у нас всего десять минут до начала спектакля.

Мы входим в пустынный, похожий на крепость Арсенал, под ногами хрустит гравий.

— Здесь очень красиво, — говорит мне Эммануэле. — Только не сейчас, слишком воняет.

Запах действительно есть, пахнет сточными водами, но это не мешает Арсеналу казаться таинственным местом.

В переполненном кафе возле театра видим компанию наших старших друзей, среди них Тициана. Мать Эммануэле тоже здесь. Он хлопает ее по плечу, и она подскакивает. Что же так пугаться? — думаю я. Может, она опасается, что хрупкое плечо может рассыпаться под весом сыновней руки? Еще бы, не есть двадцать лет! Со мной она здоровается очень приветливо и велит поторопиться за билетами, пока они не закончились.

— Прибереги для меня корку хлеба! — на ходу кричит ей Эммануэле, и мы несемся в кассу, где я, не в силах заставить себя наврать и получить скидку, отдаю шестнадцать евро, разом опустошив свой кошелек.

Теперь пути назад нет, а ведь я терпеть не могу драматический театр. Я почему-то чувствую смутную неприязнь к Эммануэле, хотя он особо не старался затянуть меня сюда. У меня нет при себе ни гроша, я сегодня не мылась и вообще хочу домой.

Вернувшись в кафе, мы болтаем с грубовато-добродушным хозяином. Эммануэле заказывает себе какую-то еду. Я — ничего. Кафе некрасивое, шумное, слишком просторное, но интересное. Хозяин напоминает снеговика, он то и дело вытирает руки и шлепает ладонями по всему, что подвернется. Когда Эммануэле спрашивает, нельзя ли попросить счет, он отвечает:

— Попробуй!

С моего места у стойки виден уголок кухни. Там, среди пара и копоти, на маленьком пятачке, трудятся четыре японца средних лет; еще один снует вокруг них, пытаясь прибраться.

— Если ты хочешь есть или пить, закажи. Не волнуйся, ты успеешь. Может, «шприц»? «Шприц» отлично поднимает настроение, — говорит Эммануэле.

— Не могу, — улыбаюсь я.

— Можешь, можешь. Я видел, ты выпила четыре просекко на вечеринке в Джудекке.

— Четыре? А десять не хочешь? — признаюсь я.

Наконец прибывает его сэндвич, он хватает его, и мы летим в театр.

— Вот так я, — мило улыбается Эммануэле. — Говорю по-английски, на бегу поедаю сэндвич — все одновременно.

По дороге встречаем его университетских друзей, юношу и девушку, им лет по двадцать, оба — светлокожие блондины, совершенные, как юные цезари. Девушка дичится меня, здоровается еле слышным голосом. Обмениваясь рукопожатием с парнишкой, ловлю на себе ее острый, тревожный, испытующий взгляд.

Мы с Эммануэле садимся отдельно от них. Начинается спектакль… Спектакль продолжается… Он тянется целый год… Штамп на штампе… Действующие лица: мудрец в чалме; роковая женщина — красная помада и черные шпильки; решительная девушка, снимающая с себя блузку; молодой клоун; похотливый старец; женщина, потерявшая детей и «готовая на все», чтобы их вернуть. Эммануэле не сидится на месте. Он покачивается, трет глаза, смотрит на часы, массирует лицо, стараясь не заснуть. Наконец все завершается. Эммануэле иронично интересуется, как я себя чувствую. На сцену поднимается автор пьесы. Это долговязый мужчина средних лет, рыжеволосый и бородатый; он настолько бледен, что свет на сцене превращает его в невидимку. Никто не хлопает.

Выходим и присоединяемся к друзьям Эммануэле. Они со мной не разговаривают — ни единого вопроса или приветствия, ни улыбки, а когда говорю я, они насмешливо переглядываются и не отвечают. Компания лениво переговаривается между собой, решая, в какой бар отправиться. Очевидно, что меня не приглашают, но я все-таки иду с ними.

На вапоретто, по дороге в театр, я то и дело касалась плеча Эммануэле: какой симпатичный бархатный пиджак, красивый цвет и красивый покрой — интересно, где он его приобрел? У меня было очень много вопросов о пиджаке. Теперь я иду сама по себе, молча и очень быстро — припустила специально, поскольку они все еле ползут. Что мне делать, я не знаю. Повернуться и уйти я не могу, поскольку пришла с Эммануэле. В то же время я явно нежелательный элемент для всей компании.

Мы идем довольно долго, пока не добираемся до Рива дельи Скьявони и не упираемся в море. Случайно или нет (полагаю, все же намеренно) Эммануэле оказывается рядом со мной.

— Я здесь бегаю, — говорю я, чтобы что-то сказать. (А могла бы добавить еще кое-что: стоило появиться твоим друзьям, и ты стер меня из памяти.)

— От Фрари? — спрашивает он.

— Ага.

— Но это же… километров пять.

— А марафонская дистанция сорок четыре. Я почти каждый день здесь бегаю.

— До?..

— До Сант-Элены. И несколько раз до Дзаттере и обратно.

Он изумленно смотрит на меня. К нам присоединяются Тициана, мать Эммануэле и их приятели, все вместе мы двигаемся вдоль реки. Мне нравятся люди старше меня. По крайней мере, они без выкрутасов и без всей этой ерунды, которая свойственна молодым. Стеф как-то за ужином сказала родителям: «Бидиша запала на компанию богатых венецианских старичков-мудачков».

Мать Эммануэле отчаливает, попрощавшись со мной очень дружелюбно.

— Мам, ты ела? Ужинать не собираешься? — спрашивает сын.

— О! Все в порядке! Я съела такую штучку с моцареллой…

Подозреваю, у нее анорексия.

Отбывает и Тициана, она размашисто шагает в сторону Сан-Марко.

— А тебе в какую сторону? — вдруг спрашивает меня Эммануэле.

— А? К Академии, — говорю я, надеясь, что указываю противоположное направление от его с друзьями маршрута.

— То есть ты идешь с Тицианой? — спрашивает он еще выразительнее.

— Что? О, да!

Быстрый поцелуй, «чао» его приятелям, на которое они отвечают так слабо, что их и не слышно.

Разворачиваюсь и тычусь лицом в пиджак Эммануэле (пиджак, который мне так понравился), потом припускаю бегом и окликаю Тициану.

Мы идем рядом, и я наконец расслабляюсь. Тициана сегодня немногословна, она кажется подавленной.

Выходим к Сан-Марко.

— Люблю это место, — говорю я, — несмотря на то, что все это ужасно, столько туристов.

— Нет, нет, — мягко уверяет она. — Святой Марк — наш покровитель. Он всегда прекрасен.

— А еще я хотела сказать, что вечером я всегда чувствую, что самое время съесть порцию мороженого.

— Сейчас и я бы не отказалась от мороженого…

Мы идем в джелатерию рядом с «Caffè Quadri», и я разыгрываю целое представление: настаиваю, что заплачу за нас обеих, поскольку хочу хоть в малой толике отблагодарить Тициану за все, что она делает для меня; предлагаю ей выбрать, чего ей захочется. Подходит время платить, я открываю кошелек и — о, ужас! — обнаруживаю, что он абсолютно пуст. Я же потратила все деньги, покупая билеты на вапоретто и на спектакль! Моментально сникаю, готовая убить себя, кровь бросается мне в голову. Чуть не плача, я тереблю защелку пустого кошелька — и конечно же Тициана говорит, что она сама заплатит за все, утешает — это, мол, полная ерунда, и я заплачу в следующий раз, это сущие мелочи, и так далее. Стараюсь успокоиться и, как велит Тициана, не обращать внимания. Я выбрала два шарика, ореховый и шоколадный, в вафельном рожке. Мы медленно идем вдвоем, напоследок еще раз оглядываемся на площадь, любуемся ее арочными окнами, мерцающими огнями, подсвеченной золотом мглой, а потом сворачиваем к Академии.

Спрашиваю о Луке, о маме Тицианы (с ними все в порядке). В какой-то момент мне кажется, что Тициане хочется побыть одной, но из вежливости она не может сказать мне об этом. Я спрашиваю, не устала ли она, и она отвечает: да, устала, немного. Мы заглядываем в магазинчики — «Этро», «Феррагамо», «Гуччи». На сумки «Луи Вьюттон» Тициана смотрит с пренебрежением, и я соглашаюсь: все слишком вычурно, утрированно.

— Кроме, — говорю я, когда мы проходим мимо торговца-разносчика на улице, — этого разноцветного рюкзачка.

— Да, симпатично, — соглашается она.

Торговец тут же вцепляется в нас, тараторя на англо-итальянском:

— Сколько вы хотеть платить? Милые леди. Давать сорок? Нет? Нравится сумки? Сколько вы хотеть платить?

Мы делаем вид, что замечаем на сумке пятно, и поскорее удаляемся. Тициана рассказывает, как год назад она купила на улице поддельную сумку «Прада», ходит с ней каждый день и очень довольна — никто не замечает, что сумка не настоящая.

Мы целуемся и расстаемся на Кампо Санто-Стефано. Я тащусь домой с ощущением, что этот вечер был мне в какой-то мере полезен, ведь благодаря ему я сполна осознала собственную никчемность.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Прошла ровно половина моего пребывания в Венеции, и мне нравится, как все идет. Меня восхищает красота вокруг. Мне не кажется, что я вижу фальшивую маску, за которой кроется дряхлая, рассыпающаяся реальность. Церкви для меня — тоже нечто большее, чем пыльные музеи реликвий. Красота здесь подлинная, реальная; даже лодка строителей, груженная лопатами и молотками, кажется изысканной, когда, качнувшись на волнах, скрывается за углом.

С тех пор как я перебралась в квартирку на кампьелло, наступило блаженное, необъятное спокойствие, мне нравится жить одной. По воскресеньям приходят посылки из дому, и почтальон, приветливый человек лет сорока (пожалуй, немного простоватый?), колотит в дверь и кричит под моим окном:

— Posta! Мисс Бидиша? Вам посылка! Думаю, это от вашей мамочки!

Я слышу, как он разносит почту по всему Сан-Поло, с такими же громкими криками — этакая мобильная служба частной информации.

Со временем выяснилось, что я вполне разумно умею тратить деньги — никак не ожидала этого от себя: раньше, когда я была моложе, вмиг спускала все до последнего пенни.

Склонность к аскезе проявляется во всем: я бережлива, умеренна в еде, дисциплинированно работаю и тренируюсь — и поддерживаю чистоту! Поразительно… Раньше ничего подобного за мной не замечалось.

Мне нравится, что в доме нет телевизора, более того — я по нему не скучаю. Те фильмы, что я вижу в кино, куда хожу изредка одна или с подругами, смотрю внимательнее, терпеливее и сопереживаю героям куда больше, чем раньше.

Я совсем не чувствую себя одинокой. Приятно жить в таком месте, где люди не боятся выходить на улицу, не боятся темноты и вообще не страдают от воображаемых ужасов, как большинство жителей мегаполисов.

Благодаря покровительству семьи Стеф у меня есть возможность составить представление о жизни определенного (узкого) круга венецианского общества. Принято считать, что этот узкий круг — безмятежный и благонравный, лощеный, респектабельный. Но, если копнуть поглубже, под маской сердечности часто обнаруживаются лицемерие, брюзгливый консерватизм, устрашающий в своей очевидности. От скорости, с какой венецианцы переключаются с одной моды на другую, новую, тоже просто оторопь берет. Но моя здешняя жизнь, безусловно, имеет и много положительных аспектов. Они во многом носят лингвистический характер: я начинаю свободно ориентироваться в потоке вопросов, просьб, благодарностей, возражений, утверждений и отрицаний, которые составляют необходимую часть повседневной жизни любого горожанина. Но иногда и я ошибаюсь. Трудно, будучи иностранцем, усвоить все тонкости и употреблять фразеологические обороты естественно и непринужденно, как бы ни был хорош твой итальянский. Что уж говорить о тех, кто настолько явно — на уровне расовых различий — чужд итальянской культуре.

В прохладные свинцовые сентябрьские дни я выхожу из дому только на пробежки, стараясь успеть до захода солнца. Темнеть начинает в семь пятнадцать, а спустя полчаса на город падает черно-синяя ночь, тьма. Похоже, я стала знаменитым спринтером в районе Сан-Марко. Сначала официанты пялились на меня с интересом. Теперь пялятся без всякого интереса.

Лето кончилось, и местные жители ухитрились избавиться от загара, кажется, за один день. Но я остаюсь по-прежнему смуглой, и, вынуждена констатировать, это пагубно сказалось на отношении ко мне: ведь теперь нетрудно понять, что я не итальянка. Как-то захожу в магазинчик дешевых распродаж на Кампо Санта-Маргерита. Дама, стоящая передо мной в очереди, оживленно беседует с кассиршей. Обе прощаются довольные друг другом, покупательница уходит с улыбкой на лице.

— Привет, — говорю я кассирше вполне правильно, не коверкая слова.

Нет ответа.

— Два сорок семь, — роняет она, обработав мои покупки.

Протягиваю деньги.

— Не давайте мне их так, положите на прилавок, — говорит она с возмущением.

Выполняю ее требование.

— Сейчас погляжу, нет ли у меня семи центов… — начинаю я — венецианские продавцы любят, когда им дают деньги без сдачи.

Кассирша меня игнорирует, берет деньги, которые уже лежат перед ней, и кладет сдачу на прилавок.

— А, хорошо, спасибо, — произношу я, собирая монетки.

Она не отвечает. Беру пакет с покупками и прощаюсь: — Пока.

Она не удостаивает меня ответом. В магазине больше никого нет.

То же самое повторяется на почте, у газетного киоска, в аптеке, где я покупаю солнцезащитный крем, — приветливое чириканье с другими клиентами передо мной, полное молчание, когда подходит моя очередь.

Еще одна новость — я больше не хочу ходить в «Cobbetti». Один раз захожу туда, но, прежде чем успеваю раскрыть рот, рыжеволосая женщина и ее молодая коллега хором выкрикивают прямо мне в лицо: «Капучино, большой!» Потом они переглядываются и заливаются громким (недоброжелательным) смехом. Ха-ха-ха… По-видимому, запоздало осеняет меня, они находят нелепым, что я забегаю сюда слишком часто, что я всегда бываю одна и всегда заказываю одно и то же. К тому же, возможно, я бываю слишком лаконичной. Наглядный урок, как правильно вести себя в кафе, тут же преподают мне две посетительницы. К стойке они приближаются неторопливо, раскованно. Впечатление такое, что сегодня им явно нечем заняться — ну, разве что парочка семейных визитов… Впрочем, это вполне может оказаться правдой. Начинаются долгие расспросы о том, какой кофе лучше заказать.

— Синьоры, — слышат они в ответ, — у нас для вас найдется кое-что симпатичное: глоточек изумительного эспрессо с нежнейшей пенной шапочкой. Я подам его в стеклянном стаканчике, чтобы вы могли убедиться, какой богатый цвет у нашего кофе. А если вы беспокоитесь о фигуре, синьоры, то у вас нет никаких оснований для тревоги: молоко мы используем обезжиренное, поэтому и пенка такая воздушная.

Вот как здесь общаются: поэтично, услужливо, легко, с чарующей улыбкой. И никто не должен наскакивать, как я.

После этого захожу в другую пастичерию, по соседству с моим домом. «Pasticceria di Bucintole» расположена в узеньком проулке, где сырые каменные стены сомкнуты так тесно, что двоим точно не разойтись. Здесь высокая стойка и ассортимент довольно богат — множество пирожных на один укус, разные сорта горячего шоколада, кофе и напитков.

Меня обслуживает женщина с мрачным лицом без намека на улыбку. Коренастая брюнетка, она напоминает повариху из исторического фильма: широкое лицо, сильные руки и прочее.

— Добрый день, — щебечу я.

— Добрый.

— Можно мне капучино без кофеина?

— Да.

— И… — Совершенно ясно, что дама за стойкой не придет мне на помощь, если я, не зная названий всех пирожных, спрошу, что внутри у понравившегося мне, поэтому тычу в то, которое могу опознать. — И к нему маленький кусочек тирамису.

— Хорошо.

— А можно мне сесть внутри? — пищу я.

— Садитесь. Я сама все принесу.

Приносит. Пирожное выше всяких похвал — сочное, горьковато-сладкое, с легким привкусом миндаля. Все вместе стоит три евро, вполне умеренно. Получив заказ, я улыбаюсь и благодарю. Никакой реакции — дама возвращается за стойку.

Через минуту входят, стуча каблуками, двое итальянцев, по виду бизнесмены. Барменша поднимает глаза и преображается — подается вперед, улыбается: она рада гостям. Нет, она просто счастлива быть к их услугам.

— Итак, — отрывисто бросает пожилой джентльмен, — два кофе. Один — обычный эспрессо, и стакан воды, очень холодной. Второй — маккьято. Да, и pastine, пожалуйста. Вот эти — с чем они?

— Это корзиночка с ягодами, — отвечает дама с готовностью. — Здесь черника, ежевика и земляника, сделано сегодня утром, ручная выпечка.

— А это? — Он тычет пальцем во что-то еще.

— Дзабальоне[27].

— А вот это там, что это такое?

— Персик и шоколад, синьор. Персиково-шоколадное пирожное, — говорит она и подмигивает.

— А! Ясно, ясно. Отлично. Одно такое для меня и вон то для моего друга. Спасибо.

Я записываю этот диалог, притворяясь, что внимательно штудирую местную газету.

Время от времени заходят другие венецианцы, молниеносно выпивают эспрессо, промокают рты бумажной салфеткой, сминают салфетку одной рукой в шарик, щелчком отправляют его в латунную урну и покидают пастичерию. Барменша провожает каждого легким удовлетворенным вздохом.

Впрочем, есть и у меня маленькие достижения. Например, девушка из соседнего ателье — там шьют изысканные вещицы из хлопка, — оказывается, восхищается мной. Мне это ужасно приятно. Я захожу в ателье за очередным подарком для мамы. Девушка, сидя за столиком, расшивает края белой скатерти крохотными жемчужными бусинками. Она бледная, у нее мягкое лицо и чудесные, по-кельтски рыжеватые волосы, на носу россыпь веснушек, умные светло-карие глаза, джемпер и джинсы — серьезная девушка. Когда я вхожу, она слегка вздрагивает, и я думаю: «Ох, я снова нарушила протокол». Но девушка приветливо обращается ко мне.

— Если вам что-то захочется рассмотреть поближе, я с удовольствием покажу, — говорит она.

Выбираю салфетку, мы вместе открывает большую коробку и ищем такую же, но с вышитыми инициалами моей мамы.

Я оплачиваю покупку, девушка медлит, смотрит на меня ясными глазами и говорит:

— Я видела, как вы бегаете. Много раз. Откуда вы?

— Я живу здесь, около Фрари, — отвечаю я, удивленная донельзя, — но приехала из Англии.

— Вы, наверное, учитесь в университете? — спрашивает девушка.

— Нет, я журналистка и писатель, хотя здесь скорее турист.

— Когда я видела вас, то смотрела и думала… — Девушка строит рожицу, изображая восхищение. Она вопросительно заглядывает мне в лицо, очевидно, намереваясь спросить еще что-то, но тут меня подводит мой итальянский. Покидаю магазин вся красная и весьма польщенная.

Эта ночь приносит фантастическую грозу — настоящий шторм, волна за волной налетающий на крыши и с силой ударяющий о стены домов, светло-серый, с потоками воды и шквалами ветра. Небо заполнено огромными круглыми каплями, медленно-медленно падающими на камень. В окнах дребезжат стекла. Гроза продолжается, звучит она великолепно — кажется, что над головами скачут кони, впряженные в гигантскую колесницу, флейтой завывает ветер. На фоне раскатов грома и дождевой дроби слышно, как то и дело хлопают деревянные ставни.

Наутро погода ясная, желтое солнце светит совсем не жарко, воздух свеж — и ни капли дождевой воды. Итальянские каблуки стучат по камню. Сижу на Кампо Санта-Маргерита за столиком респектабельного, с белыми скатертями «кафе для пожилых», как называет его Джиневра.

К кафе подходит группка французских туристов: две женщины слегка за пятьдесят (ухоженные рыжеватые волосы, в волосах добротные черепаховые заколки, палевые жакеты из кашемира, коричневые кожаные башмачки, хорошие сумки — все неброское и дьявольски дорогое) и две девочки лет по тринадцать, очень воспитанные, с чудесными светлыми длинными волосами и нежнейшей чистой кожей; девочки тихо переговариваются о чем-то друг с другом. Еще с ними мальчик, ему примерно шестнадцать, — этакий задумчивый поэт с пухлыми щеками, выращенный в довольстве и достатке. Мальчик в длинном сером пальто, приличествующем философу, под пальто — безупречно отглаженная белая сорочка; отросшие каштановые волосы, полные губы, темно-карие глаза. Он говорит, что закажет всем кофе и пирожные и приглашает девочек помочь ему выбрать. Втроем они пробираются между столами и стульями и скрываются в темноте внутреннего помещения.

Женщины садятся за столик и о чем-то болтают. Потом одна из них поднимается и идет внутрь, к детям. Проходя между столами, она бедром задевает два стула, но даже не пытается подхватить их — просто безучастно смотрит, как стулья падают. Когда они с невероятным грохотом обрушиваются на пол, женщина произносит «О-ля-ля!», переступает через образовавшуюся преграду и надолго скрывается внутри. Ее подруга, которая все это наблюдала, некоторое время глядит на опрокинутые стулья, а потом… отворачивается. Сверкая белозубой улыбкой, она спокойно сидит и любуется пейзажем. Я сижу в стороне, и глаза у меня просто лезут на лоб. Спустя какое-то время появляется хозяйка кафе. Удивленно качая головой, она глядит на беспорядок, потом с трудом нагибается и поднимает стулья. На вид ей лет семьдесят, если не больше.

Октябрь начинается с внезапного похолодания, такого резкого, что даже моя скаредность не выдерживает: приходится купить куртку, свитер и пару перчаток. Забегает Тициана, отдаю ей последнюю порцию арендной платы. Каждую ночь идет дождь, но дни по-прежнему ясные.

Последние два дня ровно в восемь утра звучат сирены — они оповещают о высокой воде. Стремительно нарастающий, могучий рев: уууу-аааааааа-ууу — громкий настолько, что слышен по всему городу. От этого рева, наверное, открываются гробы на плавучем кладбище. Когда я услышала сирены впервые, то впала в панику — решила, что началась война и город вот-вот будут бомбить, или что я натворила что-то ужасное и Бог призывает меня к ответу.

На улице вижу венецианцев — таких же шикарных и невозмутимых, как всегда. Единственное отличие — резиновые сапоги, но не ядовито-зеленые и короткие, в каких ходят в Англии, о нет! Сапоги венецианцев окрашены в нежные тона и облегают икры и лодыжки столь же изящно, как сапоги для верховой езды.

На главных улицах появились длинные пандусы — своеобразные высокие мостки, по которым люди ходят над водой.

— Высокая вода, — говорят венецианцы друг другу и с оптимизмом пожимают плечами. — Acqua alta, каждый год.

Когда вода немного спадает, выхожу в магазин и в смятении становлюсь свидетельницей того, как местный житель (впрочем, мне кажется, не итальянец, а скорее англичанин) ворует в супермаркете. Ему примерно шестьдесят пять, похож на дряхлеющего акварелиста; высокий, бледный, неуклюжий, седая жесткая бороденка; одет в поношенный льняной костюм и сандалии, на голове засаленная панама. На моих глазах он до отказа набивает пластиковый пакет дорогим черным виноградом, затем ставит пакет на электронные весы. Пакет открыт, и мужчина, подсунув руку, приподнимает грозди так, что регистрируется примерно четверть веса, не больше. Второй рукой он нажимает на кнопку с надписью «Виноград». И что же показывают весы? О! Весь этот превосходный товар оценен в жалкие восемьдесят пять центов.

В пятницу мы со Стефанией и Джиневрой идем в кино в Лидо на довольно скверный фильм, который называется «Желанная жизнь» («La Vita Che Vorrei»). Стеф в восторге от актера. После сеанса сидим в баре ресторана «Muro» на Кампо Сан-Лука, и моя подруга поет ему дифирамбы:

— Он так прекрасен!

— Что? Вовсе нет! — протестуем мы с Джиневрой. — Он выглядит как маленький мальчик.

— Но это-то и прекрасно. Правда, он как-то странно ходит, — признает Стеф.

— Да, он слишком высоко поднимает колени, — говорю я. — Я тоже заметила.

— Но ты не видела его в лучшей роли! — Она перекрикивает меня, стараясь реабилитировать своего кумира. — Это сага о трех поколениях одной семьи. — Она называет фильм. — Шедевр!

— Пародия, — со скепсисом заявляет сидящая рядом со мной Джиневра.

Стеф не выносит, когда над ней смеются, и тут же начинает заводиться:

— Представляешь, какое мастерство требуется от актера, чтобы показать своего героя на протяжении тридцати лет!

— Мы видим его в коротких штанишках, — невозмутимо прерывает ее Джиневра, — потом в длинных штанах, потом в пальто. А в самом конце он появляется с накладной седой бородой, а волосы припудрены тальком.

Конец октября приносит дни ясные и беспощадно морозные, как в декабре. Пересекаю Кампо деи Фрари и сворачиваю в крохотное — на пару столиков — кафе рядом с джелатерией. Мне нравится у них кофе — всего восемьдесят центов, горячий и ароматный. К тому же тут имеются утренние газеты, держатели для салфеток всегда до отказа наполнены и есть отличная возможность наблюдать за людьми.

За одним из столиков сидит компания прелестных старых синьор, у одной из них громадная сумка из крокодиловой кожи, которую она бесцеремонно плюхает на мой стол, — сумка большая, черная и пузатая, как лондонское такси.

Ясноглазый парнишка, который работает здесь, бросает на меня долгий взгляд, ставя передо мной маккьято.

— Откуда вы? — вдруг спрашивает он.

— А?

— Вы не итальянка, — поясняет он.

— Нет, я из Лондона. Но мои родители родом из Индии.

— Так вы, получается, индианка из Лондона.

— Да, — подтверждаю я, не в силах перевести на итальянский фразу «англоазиатка во втором поколении».

— Над чем же вы работаете в Венеции? — спрашивает парень.

— Я туристка… но еще я пишу, и мне нужно закончить одну работу. Для этого мне требуется… — «Покой? Вдохновение?» — задумываюсь на минуту. Выбираю второе слово, говорю «спасибо» и беру чашку.

— Спасибо от имени Венеции, — галантно отвечает он.

Выпив кофе, отправляюсь на прогулку в сторону Кампо Санта-Маргерита. Занятия в университете уже начались, и я смотрю на студентов, бегущих через площадь с большими папками для художественных работ, портфелями или сумками в руках. Я только что подстриглась — стригла сама себя — и слышу насмешки от сидящих на скамейке подростков: «Плешивая!» На старых деревьях посреди площади — несколько красных и желтых крапин.

В «Caffè Causin» я уже не впервые встречаю даму, которая меня заинтриговала. Ей лет восемьдесят, прямая, алые губы, седые волосы взбиты в старомодную прическу. Сегодня она одета в сочного цвета зеленый костюм с длинной, зауженной книзу юбкой, к вороту прикреплен белый шелковый шарф; жесткая черная шляпка с полями; черные лакированные туфли и такая же сумочка; на груди длинное, черное с золотом, китайское ожерелье. С дамой собака — белый терьерчик, который тут же начинает облизывать мне ногу. Для себя я решила, что это известная писательница или актриса. В течение нескольких недель она почти ежедневно приходит сюда и всегда садится за один и тот же столик; наряд каждый раз новый. Время от времени она бросает на меня беспокойные взгляды, тревожась, не докучает ли мне ее песик, в глазах читаются страх и неуверенность, будто я могу ее обидеть.

В один из дней, в полдень, я совершаю самую длинную пробежку — четырехчасовую. Все проходит неплохо, хотя я уверена, что бегу медленнее, чем ходят большинство людей. Окончив маршрут, устало плетусь вдоль Рива дельи Скьявони. На одном из мостов чувствую, что выдохлась окончательно, ноги идти отказываются, так что до верхних ступенек доползаю в буквальном смысле на четвереньках — опираясь на колени и костяшки пальцев. Мне навстречу поднимается женщина — ей под шестьдесят, в добротном бежевом плаще и практичных разношенных туфлях, на вид прислуга или рабочая. Она приостанавливается и ворчливо спрашивает:

— Сломали что-нибудь?

Ослышавшись, думаю, что она спросила: «У вас все в порядке?» — поэтому, смеясь, поднимаюсь и бодро ответствую:

— Да-да, спасибо!

От выражения ее лица по коже идет мороз. Женщина смотрит не с сочувствием, а с брезгливым отвращением, маленькие глазки суровы, брови нахмурены, губы неодобрительно кривятся, вся физиономия — как туго набитый кошелек. Почему? Потому что я плохо одета и вела себя неподобающим образом — валялась на мосту, словно неубранный хлам.

На следующий день я приглашена пообедать со Стефанией, Бруно, Лукрецией и Грегорио. Достаю из упаковки новую белую рубашку, надеваю новые крутку и джемпер и выхожу на час раньше, чтобы прогуляться. Настроение превосходное — на улице свежо, можно порассматривать людей, пройтись спокойно и при этом не опоздать. Внезапно я ощущаю себя частью Венеции, этого суматошного маленького сообщества.

Успеваю отойти лишь пару шагов от двери, как меня обгоняют два парня. Не особо накачанные, не особо тощие — самые обычные, в кроссовках и модных джинсах. Проходя мимо, один из них прижимается губами к моему уху: поцелуй — затяжной, сочный, громкий поцелуй. Учитывая, что за последние четыре месяца нечто подобное происходит со мной раз по пять на день, я наконец срываюсь: отскакиваю, разворачиваюсь и, трясясь всем телом, громко шиплю:

— Отвали на хрен, по-хорошему прошу!

Парень тоже разворачивается.

— Что такое? — выкрикивает он на ломаном английском, с усмешкой уставившись на меня. — Показать тебе мой хрен?

И тут я переживаю приступ настоящего ужаса, потому что плечи его напрягаются и он явно готов ударить. Я не бегу, но иду очень быстро, не останавливаясь и не оглядываясь, просто уношу ноги с кампьелло, тряся головой от омерзения. Как же Венеция может быть такой утонченной и такой грязной одновременно? Как это вообще возможно, что здесь ценят элегантность и при этом унижают женщин?

Оказавшись за пределами Фрари, усилием воли заставляю себя отвлечься от тяжелых мыслей — мне предстоит прекрасный день, и я исполнена решимости получить от него удовольствие.

Встречаюсь со всей компанией, и мы идем в знаменитый ресторан из серии «только для венецианцев». Здесь жарко и душно, зал наполняют разговоры и ароматы искусно приготовленного мяса. Разговор идет о недавней свадьбе подруги Стеф, итальянки хорватского происхождения, и о том, как успешно восточные европейцы интегрируются в итальянскую культуру.

— Когда мы были молодыми, восточные европейцы всегда казались нам чужими, — говорит Лукреция, недовольно морща нос, — не итальянцами… Но когда я познакомилась с ними ближе, то убедилась, что они прекрасно говорят по-итальянски, буквально без акцента. Даже не скажешь, что они не итальянцы! Они изумительно интегрируются, ведут совершенно итальянский образ жизни.

— Когда живешь в нестабильной стране и знаешь, что со дня на день все может в корне измениться, поневоле научишься приспосабливаться, — развивает ее мысль Стеф. — Люди из этих стран, куда их ни помести, везде сумеют прижиться.

— Хорошо, что у них белый цвет кожи, так что одним барьером меньше, — не могу удержаться я от замечания.

— Нет. Дело не в цвете кожи, — резко, раздраженно бросает Стеф, но разговор уходит в сторону.

Позднее тем же вечером при содействии Джиневры и Стеф я могу испытать, насколько удобна в Италии система частного медицинского обслуживания. Для участия в марафоне мне необходима справка от врача, и Джиневра предоставляет мне возможность нанести одноразовый визит к ее доктору. Приемная, расположенная на углу Риальто, с моей стороны, длинная и узкая. Приглушенный свет, приятный аромат… В дизайне интересно обыграны старинные деревянные колонны-подпорки — создается впечатление, будто мы находимся в вестибюле шикарного нью-йоркского отеля эпохи двадцатых годов прошлого века.

Стефания, которая привела меня сюда, входит и спрашивает у сидящих, кто последний.

— Смотря к кому вы, — отвечает одна из женщин.

Следует милая, сердечная беседа. Дама сообщает, что принимают два доктора, и попутно поясняет, кто к какому врачу направляется. Я прячусь за плечом Стефании, думая о том, что никогда не смогла бы жить здесь постоянно. Мне не дано быть настолько непринужденной, я не способна освоить тонкости венецианского этикета, вызубрить церемонный ритуал каждодневного обмена любезностями — ни дать ни взять диалог из учебника итальянского языка для иностранцев.

Мы садимся, раскланиваясь налево и направо. В руках у Стеф пластиковый пакет с кожаными уличными туфлями, которые она только что сменила. Сидящий через два стула от нас мужчина снимает с резной спинки свое пальто, давая ей возможность поставить пакет на стул. Неписаное венецианское правило: не ставьте пластиковые пакеты на пол. Почему — мне неизвестно и непонятно. Исподтишка наблюдаю за людьми, как всегда элегантными донельзя. Вот, к примеру, пожилая синьора: костюм цвета кофе с молоком, шикарная кожаная сумка (цвет сливочной карамели), тени на веках, заколка для волос, часы, туфли — всё в тон. Мне становится ясно: даже умирая, она найдет в себе силы проследить, чтобы ее наряд был безупречным.

— О боже, — я озираюсь по сторонам. — Это поразительно! Смотри, как все шикарно.

— Что-то тут тихо, — разочарованно замечает Стеф. — А ведь обычно можно подслушать такие интересные разговорчики! Но посмотри, какие колонны классные.

— В Англии в подобной очереди разговаривать не полагается. Абсолютно. Сидишь, глядя прямо перед собой. И никаких разговоров!

Наконец подходит наша очередь. В кабинете пахнет розами и фиалками. Доктор — милейшая миниатюрная женщина: бледное овальное личико, нежная кожа, мягкие глаза светло-карего цвета, короткие волосы блестят, как соболий мех; белый халат туго накрахмален. У нее подкупающая манера говорить — интонации просительные, словно она умоляет о чем-то, прижимая руку к сердцу.

Доктор доброжелательно-вопросительно смотрит на нас, и Стеф начинает свою скороговорку, в этом ее трудно превзойти:

— Добрый вечер, доктор, мы подруги Джиневры Тедальди, вашей пациентки. Моя подруга англичанка, ей требуется справка от врача для участия в марафоне… Вы не против, если я сяду? Благодарю вас… Мы просто хотели узнать, что для этого необходимо.

Выясняется, что для участия в марафоне требуется сдать анализы мочи и крови, пройти тест на дыхание, сделать рентгеновский снимок грудной клетки и еще что-то. Странно, что здешние организаторы ставят такие условия. В Лондоне достаточно заплатить регистрационный взнос, и тебя без долгих разговоров запихнут в загон вместе с другими такими же придурками.

Доктор звонит коллеге, чтобы договориться об анализах, разговор у них восхитительно светский:

— Добрый вечер! Доктор Джулио? Я очень надеюсь, что я… О, у меня все прекрасно. Благодарю, как вы любезны… Знаете, у меня тут молодая дама, которая планирует принять участие в марафоне…

Она записывает мое имя и просит расписаться на листке бумаги для подтверждения того, что я была у нее на приеме. Бумага, как я невольно замечаю, явно изготовлена на заказ, фамилия врача начертана красноватым курсивом. Происходит препирательство — синьора очаровательно смущается и так и не соглашается принять плату за свою помощь. Она будто осыпала нас волшебным порошком с кончиков своих изящных пальцев — после разговора с ней мы вспархиваем, как феи, и плывем по воздуху.

— Очень милая женщина, — слабым голоском произносит Стеф.

— Очень милая женщина, — вторю я, словно эхо.

Мы идем в супермаркет, чтобы встретиться там с Джиневрой и закупить продукты для совместного ужина (Джиневра сегодня готовит). Выбирая, что купить, особенно вино, мы так веселимся, что у нас начинается форменная истерика. В супермаркете много молодежи, все занимаются тем же, чем и мы. Мне весело, легко, я чувствую себя свободной и женственной.

— Знаешь, Джиневра отменно готовит! — говорит Стеф.

— Правда? — с улыбкой обращаюсь я к Джиневре.

— Да, — застенчиво отвечает она.

— А что ты умеешь готовить?

— Она может приготовить все что угодно, — говорит Стеф. — Вот в прошлом году она пекла знаменитый римский хлеб — представляешь, хлеб, а внутри ризотто. Я до сих пор вспоминаю.

— Это стало легендой, — признает Джиневра.

— А потом у нее был сицилийский период.

— У меня и сейчас еще сицилийский период, — поправляет Джиневра.

— Был ведь еще и французский период, с набором из пяти сортов сыра.

Я вызываюсь отвезти на место тележку, после того как мы выгрузили из нее продукты. Потом бегом присоединяюсь к подругам, которые ждут меня на улице.

— Ты вынула евро? — спрашивает Стеф.

— Что за евро?

— Евро из тележки[28].

— Вы берете его назад?

— Что?! — пронзительно вопят Стеф и Джиневра.

— Господи, — бормочу я, — а я-то думала, тут тележка стоит евро…

Мои подруги находят это уморительным.

— Не хочу тебя обидеть, Бидиша, но ты и впрямь настоящий литератор, не от мира сего, — удается выговорить Стеф.

— Но я раньше никогда не брала тележку, — признаюсь я. — Даже в Англии. Я вечно на что-то с ней натыкаюсь, к тому же набираю столько, что потом не могу дотащить все до дома.

— Ты ни разу не брала тележку? — визжат девицы.

Зловеще хохоча, бегом возвращаюсь в супермаркет, прочесываю ряды тележек и нахожу чертову монету.

В квартире Стеф сижу на кухне в уголке, пока Джиневра занимается готовкой.

— Если я тебе мешаю, скажи, — говорю я.

— Я жду, пока приготовится… как это?.. чеснок. Ты можешь открыть бутылку вина. Сможешь?

— Конечно, смогу!

— Извини, что не поддерживаю разговор. Мне нужно сконцентрироваться.

— Само собой. Не извиняйся.

— Я полностью сосредоточена. Хочу произвести хорошее впечатление.

Входит Стеф.

— Ну, пожалуйста, дайте мне тоже что-нибудь сделать, — канючу я.

— Нет, — отрезает Стеф. У нее свои представления о том, что можно и чего нельзя делать гостям.

Джиневра что-то говорит ей по-итальянски.

— Ну ладно, можешь потереть пармезан, — скрепя сердце соглашается Стеф.

С рвением выполняю данное поручение.

— Столько хватит или нужно еще? — спрашиваю я спустя какое-то время.

— Это зависит от того, удалось ризотто или нет, — улыбается Джиневра. — Если вышло плохо, добавляешь побольше parmigiano, и получается вкусно.

Мы сервируем стол, Стефания вынимает тяжелый керамический сервиз, подаренный ей Джиневрой по случаю окончания университета. Тихо звучит приятная музыка, которая всегда ассоциируется у меня с Венецией, с водой. Поет Кэт Пауэр.

— Как называется альбом? — спрашиваю у Стеф.

— Ой, как же… «Будь свободна» или «Будь смелой»… Что-то в этом роде…

— «Спи крепко», — подсказывает Джиневра. — «И не забудь принять свое лекарство».

Я хохочу (альбом называется «Ты свободна»).

Ризотто вкуснейшее, сочное, горячее, со спаржей и щепоткой сыра. Кроме него у нас на столе испанский омлет с цукини и отличное белое вино. Как всегда, я не упускаю возможности насладиться чужими кулинарными талантами.

В конце ужина обе мои подруги лезут за зажигалками, и я заявляю:

— Ну, раз вы собрались курить, тогда я возьму себе еще немного ризотто.

Выкурив первую сигарету, Джиневра тут же прикуривает следующую и обращается ко мне:

— Видишь, я взяла вторую сигарету, хочешь еще тарелочку ризотто?

Позор мне, но это предложение я принимаю — зато после ужина убираю со стола и мою посуду.

Позднее мы расслабленно сидим вокруг стола, Стеф и Джиневра перебирают разных персонажей современной итальянской культуры — исполнителей песен, актеров и писателей. Я слыхом не слыхивала ни об одном из них.

— Плоховато, что мы здесь, в Европе, так много знаем о культуре островной Англии и Америки… — говорит Стеф.

— …а мы так мало знаем о вашей культуре, — заканчиваю я ее мысль.

— Это правда достойно сожаления.

— Но ведь вы империя, и мы перед вами преклоняемся, — смеется Джиневра.

— К тому же во всем можно найти хорошую сторону: мы, итальянцы, духовно богаче, поскольку знакомы с разными культурами, — замечает Стеф. И без всякого перехода: — Могу я предложить тебе кофе?

— Да, спасибо, если тебя не затруднит, — говорю я.

Стеф и Джиневра хохочут.

— Ну вот, к концу дня, — обращается Стеф к Джиневре, — в ней наконец проснулась истинная англичанка.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Ну да, да, я не участвовала в марафоне. Я отправилась в выставочный центр в Маргере[29], чтобы разобраться наконец, что нужно делать, и мне удалось за один день зарегистрироваться, сдать медицинскую справку и заплатить взнос иностранного участника — и все благодаря моей полной некомпетентности. Я до такой степени не могла ни в чем сориентироваться, что пожилой дядька, следящий за порядком в очереди, схватил меня за руку, поднял ее и закричал:

— Минуту внимания! Эта девушка приехала из Англии и вообще не понимает, что здесь происходит. Давайте-ка все вместе ей поможем.

От этого все собравшиеся пришли в состояние легкой оторопи.

Затем дядька повернулся ко мне и начал спрашивать полушутливым тоном:

— Что я могу для вас сделать среди всей этой сырости? Хотите попить водички? Вы говорите на венецианском диалекте? Может, хотите присесть? Хотите печенья?

Как бы то ни было, в результате этого спектакля все мои проблемы удалось решить на удивление быстро.

Я вернулась домой, работала до конца дня, потом приготовила и аккуратно разложила кроссовки, майку с номером, английские булавки, поясной кошелек, шорты и носки, мазь от солнца, размяла суставы, легла и… проспала марафон от начала и до конца.

Я проспала отправление автобусов с бегунами из Трончетто, поездку к месту старта в Стра, совпадающего с восходом солнца, начало и середину гонки, финиш последних участников на Рива дельи Скьявони, я не увидела временного моста, возведенного между двумя частями побережья, церемонию награждения участников, чествование победителей и не узнала их результатов. Измотанная работой, тренировками, бесконечными подтруниваниями, я спала как героиня известной сказки и проснулась только после полудня.

Позднее, завороженная собственной тупостью, я мотаюсь, как зомби, по окрестным улицам, стараясь пригасить чувство вины, но на каждом шагу наталкиваясь на ребят в шиповках и с медалями. Все они похожи друг на друга — лысые, жилистые, с красноватой кожей, мужественные, — словно свора поджарых гончих псов. Тоскливо до ужаса, ведь я и сама могла бы возвращаться с почетом. А сейчас — ни тебе шумных толп, ни атмосферы праздника, только валяются пустые бутылки из-под тонизирующей воды да спешат по своим делам венецианцы, игнорируя усталых бегунов: «Вы только посмотрите на этих воображал, на этих stronzo[30]! Занимают тут место именно сейчас, когда мне нужно пройти к набережной с покупками из супермаркета!»

История моего неучастия в марафоне всех страшно веселит.

— Теперь мы не можем принять на веру то, что ты рассказываешь, — подкалывает меня Джиневра. — К примеру, я ни за что не поверю, что ты хоть раз участвовала в марафоне в Лондоне.

Пару дней спустя, в конце октября, объявляется Эммануэле — видимо, в порыве раскаяния, если вспомнить, как он вел себя при последней нашей встрече. Телефон звонит, когда я работаю.

— Бидиша? — спрашивает молодой мужской голос.

— Да?

— Это Эммануэле.

— О господи!

Я даже не успеваю смутиться из-за того, что разговариваю по-итальянски, зато раза три переспрашиваю, как у него дела. Правда, на мое счастье, его это не обижает, и он со смехом терпеливо отвечает мне снова и снова. Предлагается аперитив. Я отвечаю согласием.

Договариваемся встретиться в «Торро», синем баре в нескольких шагах от моих дверей. Ощущая нездоровое воодушевление, с трудом заставляю себя работать до конца дня. Когда подходит время, принимаю душ и тщательно выбираю одежду: бирюзовый джемпер, узкие джинсы и любимые удобные башмаки на шнурках (ладно, признаю, другой обуви, других свитеров и брюк к этому сезону у меня тут просто нет). Сверху — новенькая куртка. В сумку запихиваю толстенный итальянский словарь. Неплохо было бы захватить что-то, чем можно занять руки, но в доме ничего не находится — кроме банана, и я беру его с собой.

Темно, на улице людно, народ расслабляется, многие потягивают напитки. К несчастью, я так голодна, что проглатываю банан в два присеста, и к тому времени, когда ровно в семь, с боем часов на колокольне Фрари, площадь быстрым шагом пересекает Эммануэле, в руках у меня остается мягкая шкурка.

Подлетев ко мне, Эммануэле здоровается. Совершенно естественно, непринужденно и тепло мы расцеловываемся. Потом я забываю все, что знаю по-итальянски, иду к мусорному контейнеру и запихиваю в него банановую кожуру. Обратно возвращаюсь бегом (не особенно грациозно), пока Эммануэле не успел сообразить, что к чему.

Колокола на Фрари все еще звонят, это один из моих любимых звуков в Венеции — потрясающие расходящиеся круги гула. Мы с Эммануэле переглядываемся и улыбаемся. Мне редко встречались такие люди, буквально излучающие безыскусность и простоту, — в самом лучшем смысле этих слов. Словно юный поэт-бунтарь, Эммануэле попирает венецианские табу, вот и сейчас, вопреки правилам, он явился весь в черном.

— Я пришел вовремя, — сияя, произносит он.

— Ты выглядишь очень элегантно, — говорю я.

— Весь в черном, — соглашается он (черная вельветовая куртка, черный кашемировый джемпер, черные джинсы). — А ты вся в голубом.

Мы входим в «Торро».

— Поищи, куда нам сесть, а я закажу, — любезно предлагает он. — «Шприц»?

Ну вот, приехали.

— Мне воды, — говорю я.

— Воды? Не «шприц»? — озадаченно переспрашивает он.

— Да, воды.

— Кока-колы?

— Нет-нет! Просто воды.

— Ты уверена?

— Да, уверена. У меня было время это обдумать.

Мы весело препираемся, каждый настаивает на своем, и я, смеясь, гоню его к бару. Танцующей походкой он отбывает к стойке, делает заказ.

Кафе переполнено, в зале люди всех возрастов, но все одинаково элегантные. Играет музыка, похожий на труп владелец кафе с синими губами ораторствует за стойкой бара.

Эммануэле возвращается с напитками, садится на стул, меня заставляет пересесть на мягкую банкетку. Позы у нас одинаковые, но не располагающие к общению: ноги скрещены, мы оба напряжены, каждый озабочен чем-то своим.

— Я со своим другом, синьором словарем, — объявляю я.

Вытягиваю словарь из сумки, Эммануэле смеется и показывает мне большой палец: «Браво!» Приканчиваю свою воду. Его стакан почти полон. Я не могу придумать, что бы такое сказать.

— У меня к тебе много вопросов, — решаюсь я наконец. — Считай, что это исследование. Я ведь могу использовать тебя в своих целях?

— Вопросы?! — Он польщено улыбается. — Спрашивай!

— Ну-с, посмотрим. Чем ты занимаешься в настоящее время?

— Готовлюсь к экзаменам, — тут же отвечает он. — В конце года у меня их четыре. Я занимаюсь в библиотеке на Кампо Санта-Мария Формоза. Знаешь ее? Мне вообще кажется, что это лучшая библиотека в мире.

Я киваю, думая о том, что слушать его итальянский — одно удовольствие, такое у него чудесное музыкальное произношение.

— Тебе нравится учиться в одиночку? — спрашиваю я.

— Нет, я чувствую себя в полной изоляции.

— Правда? А я не могу сосредоточиться, когда рядом люди. А живешь ты… — продолжаю я, и мы хором заканчиваем фразу: — …с мамой.

— Ну, а после экзаменов? Чем планируешь заняться?

— Нужно будет писать диплом.

— А после этого?

— Не знаю пока. Хотелось бы съездить в Рим, потом в Лондон, пожить там.

— Если хочешь, может жить у нас. Пожалуйста, места хватит.

— Нет, нет, спасибо, в Лондоне у меня есть подруга, мы знаем друг друга с младенчества, я могу остановиться у нее.

— А после Лондона?

— После Лондона! — Он поднимает глаза в деланом изнеможении.

— Кем ты хочешь стать — учителем, писателем, философом?

— Никем из перечисленных — ну, может, профессором, я буду курить красивую трубку. А если серьезно, хотелось бы стать графическим дизайнером, хотя такого образования у меня и нет.

Я и сама всю жизнь тайно мечтала быть дизайнером, посему горячо поддерживаю эту идею.

— Я думал, что мог поучиться в Лондоне, — неуверенно произносит Эммануэле.

— Конечно! Ты должен подать документы. Это для тебя просто идеальный вариант. Правда, это трудно. Если решишь поступать в колледж Святого Мартина[31] — это лучшее место.

— Это трудно? — переспрашивает он с тревогой.

— Да. В смысле, трудно, конечно, но совсем просто, если есть талант.

— А! Я понял.

Список вопросов исчерпан, словарный запас тоже, у меня нет ни малейших соображений относительно того, в каком направлении продолжать сей глубокомысленный разговор, так что какое-то время (продолжительное) сижу молча и тихо скриплю зубами.

— А как продвигается твоя работа? — задает вопрос Эммануэле.

— О! Все в порядке. Нормально.

Честно говоря, работа идет со скрипом. Мне кажется, она так никогда и не будет завершена. И чем больше я корплю над ней, тем больше крепнет во мне это чувство.

— Ты закончила? — спрашивает Эммануэле.

— Почти. Еще предстоит все редактировать, проверять. И потом, — вздыхаю я, — давай я скажу это по-английски: иногда я думаю, что все, что я написала, никому не интересно. Просто пересказываю какие-то разговоры — даже не разговоры, все это слова, бессмысленные слова…

— Болтовня. — Он понимает меня с полуслова.

Мы снова погружаемся в молчание.

— Мне сегодня трудно разговаривать, — извиняюсь я, — слишком долго сидела взаперти.

И все же нам удается поддерживать вполне пристойную беседу, которая не гаснет благодаря доброй воле и тяжким лингвистическим усилиям обеих сторон.

— Я допил свой «шприц», — сообщает Эммануэле через некоторое время с комичными интонациями алкоголика.

Я улыбаюсь, мне определенно нравится, как мы проводим время.

— А что теперь? — спрашиваю я.

— Белое вино, но я же не могу пить, если ты не будешь. Что бы ты хотела?

— Ой, нет… А, ладно, давай. Красное вино.

— Красное вино! Превосходный выбор. Сиди здесь, я сейчас все принесу.

Я откидываюсь к стене, потягиваюсь и наблюдаю, как он делает заказ.

Напитки на столе, мы пробуем.

— Вино хорошее? — интересуется Эммануэле.

— Очень хорошее. И мой итальянский, кажется, тоже стал лучше. У нас с тобой одинаковые туфли, — мрачно замечаю я.

— Точно, вот это да! Я помешан на обуви. Я всегда ищу туфли без толстых подметок.

— Чтобы они не были тяжеловесные, как корабли, — соглашаюсь я. — А я всегда пытаюсь найти такие, чтобы были в мужском стиле, но при этом женские. В магазинах они редко бывают, хоть на заказ делай.

— Знаешь, сколько сейчас времени?

— Сколько же? — мурлычу я.

— Уже открылся бар «Postali». Может, нам пойти туда и повторить?

Я широко улыбаюсь, радуясь не перспективе выпить, а обаянию и непринужденности этого парня.

Мы одновременно встаем и идем расплачиваться. Эммануэле не дает мне заплатить свою долю, смеясь, он отпихивает меня локтем от стойки. Снова, как раньше в «Do Forni», я отмечаю, что он силен физически. Владелец бара наблюдает за нами со скупой улыбкой — не то чтобы понимающей, а скорее похожей на гримасу скучающего, все повидавшего человека: plus ça change[32]…

Выходим на улицу в прохладную безлюдную тьму и направляемся к «Postali». Бар почти пуст. Седовласый сексапильный хозяин, Роберто, приветствует нас обоих как давнишних знакомых. Эммануэле, не изменяя себе, снова выбирает белое вино, я — красное, «Рефоско». Мы усаживаемся на веранде друг против друга в одинаковой позе: сутулясь и опираясь одним локтем о балюстраду канала. Сбоку от нас мягко толкаются лодки. Наш столик точно напротив двери — чувствуя, что по канонам фэн-шуй я незащищена, выставляю между собой и дверью пустой стул.

— За моего воображаемого друга, — объясняю я и поднимаю бокал, адресуясь к пустому стулу.

— Смотри-ка, а ты здорово заговорила по-итальянски, — замечает Эммануэле.

— Но я не умею говорить в прошлом и будущем. Только в настоящем.

— Это же отличный принцип!

— Да, очень буддистский принцип, — соглашаюсь я.

— Двигаться по жизни, постоянно пребывая в моменте настоящего, который не затмевается памятью о прошлом и не искажается надеждами или тревогами о будущем. Это идеальный образ жизни.

Мы смеемся, потом наступает молчание — ленивое, полное взаимопонимания.

Я говорю, что уже заказала билет домой.

— Это правда, что человек влюбляется в место как раз тогда, когда подходит время уезжать? — спрашивает он.

— Может быть… — Я держу ухо востро, отвечаю осторожно. — Но есть еще кое-что. Я не сумею объяснить это по-итальянски, скажу медленно по-английски: я думала, что, когда приеду в Венецию, здесь может случиться всё.

Медленный кивок, он отвечает не сразу:

— Я понимаю, что ты хочешь сказать. Когда я ездил в Париж, у меня было такое же чувство. Но единственное, что со мной случилось там, — меня ограбили в Марэ[33] в пять часов утра. Это было у банкомата. Банкомат выдал мне деньги, я повернулся, и рядом тут же возник парень с ножом, упер лезвие мне в горло и велел отдавать деньги. Я сказал: «Пожалуйста! Милости прошу!» — и он ушел. Меня потом трясло…

Я сижу, прижав руку к губам, брови сдвинуты в сопереживании. Подвергся вооруженному нападению, ограблен в районе с дурной репутацией: что может быть страшнее для яппи.

— Урок, который я извлек: не лелеять никаких надежд, — вздыхает Эммануэле.

— Но это нелегко. Как можно не рисовать себе радужные картины, когда собираешься в другое место?.. Как твое вино?

Он морщит нос:

— Так себе. А у тебя?

— Так себе.

Мы снова погружаемся в объединяющее молчание, я переосмысливаю то, что только что говорила. Мне хотелось каких-то лирических сцен, и молчание как раз соответствует моменту, понимаю я.

— Скажи, Эммануэле, у тебя есть девушка?

На его лице мгновенно появляется огорченное, даже оскорбленное выражение — настоящая трагическая маска.

— Нет, — сетует он. — Нет девушки.

— Отчего же это?

— Потому что она меня бросила! — Голос его абсолютно серьезен, только горький смешок и колючий взор, устремленный на канал.

— Почему? Ты ведь не stronzo? — спрашиваю я вроде бы в шутку, а на самом деле серьезно.

— Нет… нет, я не stronzo, — мягко отвечает он.

Мгновенно меняется поза, теперь он нависает над столом, челюсти плотно сжаты, на губах зловещая улыбка. Глубоко запустив руки в шевелюру, он пытается вырвать сразу все волосы с корнем. Я как зачарованная наблюдаю за этими судорогами.

Эммануэле продолжает:

— Она оставила меня, потому что у нее психологический кризис и потому что она не очень умна… Нет, так нельзя сказать, это вранье… Просто она хотела какое-то время побыть со мной врозь…

— А когда она тебя оставила? — зондирую я, вспомнив, что говорила Тициана.

— В начале лета, — отвечает Эммануэле с ироничной усмешкой.

— Идеальное время, — отвечаю я в тон.

— Но, если честно, отношения мне всегда очень трудно даются, — признается он. — Было… несколько эпизодов… но меня это не вдохновляло.

— Я понимаю, о чем ты, но давай не будем сейчас об этом, это неважно.

— Нет, это было ужасно. У меня проблема с собственническим инстинктом.

— Правда? С твоим или твоих подруг?

— С моим. Я — собственник. Самое ужасное, что я ревную к прошлому. К тому, что имеется в жизни любого человека.

В ответ на это признание я взрываюсь негодованием — с виду шутливым, но по сути реальным.

— Ну, ты даешь! Ведь это же абсолютно несправедливо и нелогично… — Перехожу на медленный английский: — Да, прекрасный предлог, чтобы изводить кого-то, обвинять в том, что уже невозможно изменить и что вовсе не твое дело, — я серьезно…

Эммануэле опускает голову и прячет лицо в ладонях.

— Я понимаю, — стонет он. — Но ничего не могу поделать, в меня словно демон вселяется. Это одержимость!

— Как удобно! «Это был не я, это все натворил демон». Ты должен измениться!

— Да знаю я! Знаю! Ты права! — завывает он. — И еще одно, мне не нравятся узы. Не хочу и не могу быть частью пары, вечно все согласовывать с другим человеком, всегда представать в глазах других как часть дуэта.

— Тут мы с тобой совпадаем, — киваю я. — У меня прямо клаустрофобия начинается от сознания, что я сосуществую с кем-то на общем пространстве. Я люблю быть одна. Люблю работать одна. Люблю спать одна.

— Мне нравятся двуспальные кровати, но… для себя одного, — заявляет он.

Я улыбаюсь:

— Я гораздо дольше одна, чем ты. И перед тем тоже практически все время была одиночкой.

— И тебя это радует?

— Да, на самом деле. У меня совсем другие мечты, более порочные, — о работе, путешествиях и славе!

— Намного порочнее!

— Да, я скучаю по поцелуям, иногда. Но, когда мне было двадцать, я два года носила металлические скобки на зубах. Они крепились эластичными колечками и вверху, и снизу. И поверь мне, это отпугивает всех, каким бы интересным человеком ты ни была.

— А оно того стоило?

— В смысле зубов? Да, теперь я ими вполне довольна…

— У тебя потрясающие зубы…

— Спасибо, мне все это говорят…

— И такие белые…

— Я очень тщательно их чищу. И десны тоже. Вот и весь секрет.

— Мне кажется, ты не любишь, чтобы жизнь приносила неожиданности, — говорит Эммануэле.

— Возможно. Но мне не хочется продолжать этот разговор.

— Но после двух бокалов вина разговор обязательно заходит о любви, — обороняется он.

— Ладно, давай просто сменим тему. Я поделюсь с тобой своим наблюдением, а ты мне объяснишь, в чем тут дело. — И я продолжаю: — Венецианцы очень элегантны.

— Ты так думаешь?

— Несомненно. Им присущ классический стиль, который мне так нравится. Невероятное чувство цвета.

— Это оттого, что Венеция — маленький городок, не коммерческий центр. Моды и течения его не затрагивают, так что стиль остается, а преходящие причуды не задерживаются. Правда, у меня есть подруги, мои ровесницы, а одеваются как сорокалетние! Кое-кто из них по виду годится в друзья моей матушке! Честно, я их даже путаю! «Мама?» В таких городах, как Рим и Милан, все молодые люди выглядят одинаково, как будто с конвейера, — и все, как с клипов MTV.

— Я предпочитаю классический стиль. Классические формы.

— Я тоже, — отвечает он. — Потому что на самом деле я старик. С того времени, как мне исполнилось восемь лет, я стал сорокалетним. И все мои ценности — это ценности старика. Я забочусь о своем пищеварении, и еще я не умею врать. Просто не могу, я ужасно себя чувствую.

— И я тоже! — радостно откликаюсь я.

— И я люблю, чтобы люди звонили, если обещают. Уважаю пунктуальность. И прямоту высказываний.

— Я заметила. Ты и впрямь взрослый мальчик.

— Говорю тебе! Я очень старый!

А потом происходит нечто, что снова подсказывает: мы с Эммануэле не сможем подружиться по-настоящему. В стороне проходят двое, юноша и девушка, и Эммануэле, узнав их, вскакивает, чтобы поздороваться; ко мне он поворачивается спиной. Я остаюсь сидеть, издали рассматривая всю троицу. Меня это не обижает, я просто не вкладываю в это ничего серьезного и не воспринимаю как реальную жизнь — моя реальная жизнь там, где Джиневра и Стеф, и еще там, где я одна.

Постепенно понимаю, что мы с парнем знакомы, — встречались как-то у Стеф. Девушка молча стоит рядом с ним, а когда он упоминает (я слышу это), что был у врача, она строит сочувственную рожицу, гладит его по руке и поглядывает на Эммануэле так, будто призывает его тоже проявить участие. Парень на все это практически не реагирует, только помаргивает важно, как император. На протяжении разговора — а он длится минут пятнадцать, не меньше — Эммануэле меня полностью игнорирует, как парень игнорирует девушку. Я улыбаюсь ей, но наталкиваюсь на отстраненный, даже враждебный взгляд.

Мы допиваем вино. На сей раз я настаиваю, чтобы заплатить. Мы держимся дружески, подталкиваем друг друга, смеемся как ни в чем не бывало. Пока я расплачиваюсь, Эммануэле, пошарив в кармане, извлекает странную монетку.

— Что это? — спрашиваю я.

— Это мексиканский доллар. Вот. Я тебе его дарю.

Смеюсь от удовольствия и внимательно рассматриваю монету. Он присоединяется, и мы стоим, почти касаясь головами.

— Вот растение, кактус, — говорит он.

— Где? Где?

— Да вот же… подожди… ой, я у тебя ее забрал.

— Ну уж нет, это подарок!

Я прячу монету в карман, а дома бережно укладываю ее рядом с маленьким деревянным Буддой, памятью о вечере в «Harry’s Bar». Два воспоминания о Венеции. Мы не спеша возвращаемся к церкви Фрари.

— Бармены в «Postali» и «Торро» похожи, правда? — говорю я. — Бледные, седые, и что-то есть от Дракулы.

— Они братья, — острит Эммануэле.

— Но вино в «Postali» было не шедевр. Как тебе кажется?

— Да, у его братца вино получше!

— Тебе не нужно заниматься? — беспокоюсь я. — Ты говорил, что повторяешь материал.

Мы разговариваем непринужденно. Вокруг нас ни души.

— А я повторяю, — уверяет он. — Я здесь, с тобой, а думаю о Карле Поппере[34].

— Ух ты, со мной то же самое. У меня Платон не идет из головы.

— Но на самом деле это не так, — говорит он весело, даже игриво («Конечно, — мысленно комментирую я, вспоминая встречу Эммануэле с приятелями у бара, — когда рядом никого нет, то есть нет свидетелей твоей слабости, ты можешь быть такой лапочкой!»). — Стоит мне захлопнуть книжку, и всё. Я тут же перестаю думать о прочитанном.

Мы идем бок о бок и один раз сталкиваемся — довольно ощутимо. Но никто из нас не обращает на это внимания. (Ну, хорошо — я обращаю.) У нас один ритм, одна скорость. Темным безлюдным проулком выходим к Скуола ди Сан-Джованни Эванджелиста. И вот мы снова на мосту между «Торро» и Фрари… Я готова попрощаться. Показываю на окно своей квартирки и на газетный киоск Массимо. Рассказываю о нем.

— Вот как получилось, что Массимо говорил, а я в это время спала и слова проникали мне в уши. В одни прекрасный день я проснулась и обнаружила, что говорю по-итальянски.

Рассказываю Эммануэле и о том, как настойчиво Массимо отправляет всех на Риальто.

— Наверное, ему просто нравится мост Риальто, вот он и хочет, чтобы все его увидели и порадовались, — шутит он.

— А может, он просто stronzo. — Мне нравится это слово.

— Когда туристы просят меня помочь, я стараюсь все им объяснить максимально четко и подробно, а иногда даже провожаю до середины пути.

— О! Какой ты милый! Как славно!

Я разворачиваюсь и собираюсь уходить. Мы оба сейчас на самом верху горбатого мостика.

— Нет! Подожди! — останавливает меня Эммануэле. — Мы с тобой сейчас пойдем на Кампо Санта-Маргерита и поедим пиццы.

Я смеюсь — красного вина на сегодня мне определенно хватит. Эммануэле улыбается.

— Нет? — спрашивает он.

— Нет. Конечно, нет. Ты серьезно? Мне работать надо.

— Как, скажи на милость, ты собираешься работать с пустым желудком? Мозгам нужна подпитка!

Мы не стоим на месте, ходим один вокруг другого, хохоча, и в какой-то момент случайно сталкиваемся. Удерживая друг друга, хватаемся за руки — руки у него теплые, сухие и сильные. Затем мы снова заливаемся смехом и спускаемся с моста.

— Хорошо. Я передумала, идет. Пицца так пицца, — говорю я и направляюсь к Фрари.

Эммануэле вдруг начинает бубнить:

— А ты уверена? Если тебе действительно нужно работать…

— Нет уж, решено. Я должна поесть.

К несчастью, на Кампо Санта-Маргерита мне становится скучно. Здесь людно, какие-то музыканты поют песни из репертуара «Erasure»[35], и мы немного танцуем. К этому времени я понимаю, что совершенно протрезвела.

Пока мы поедаем пиццу, Эммануэле замечает пару своих друзей. Один из них, светловолосый парень, явно косит под Джима Моррисона[36]. На мой взгляд, он полноват, слишком высок, слишком бледен, да и слишком взрослый. На нем ковбойские сапоги, облегающие бежевые брюки из полиэстера и все в том же духе. «Эй, к чему это, приятель, здесь же Венеция, — обращаюсь к нему мысленно. — Здесь не рыщут продюсеры из Лос-Анджелеса». Парень дружелюбен и приветлив, он протягивает мне руку и тут же меняется в лице, крича по-итальянски: «Черт! Как больно!» Это он укололся о мое угловатое серебряное кольцо на большом пальце. Рассыпаюсь в извинениях и отодвигаюсь. Девушка парня молчалива, с отсутствующим взглядом. Я снова становлюсь свидетелем того, как игнорируют женщину.

Покинув кафе, до Академии мы с Эммануэле идем вместе.

— Давай, провожу тебя до половины дороги, — говорю я (о эта моя патологическая вежливость!). — Хорошая пицца, кстати сказать.

— Знаешь, я люблю поесть, — радостно заявляет Эммануэле. — Мясо, рыбу, сладкое — что угодно. А еще я не занимаюсь спортом.

— Никаким?

— Совсем никаким, по крайней мере месяц. Летом я каждый день плавал в море. Но на самом деле я просто мечтаю о том, чтобы поскорее стать старичком, когда можно будет целым днями есть. Отращу симпатичную длинную бороду…

— И брюшко, — добавляю я.

— И брюшко. Как у Деда Мороза.

— Господи… Неужели ты хочешь так над собой издеваться? У тебя ведь всего одно тело, один организм.

— И нужно получить от него максимум удовольствия!

— Вот именно! Так пойди в спортзал. И знаешь, Дед Мороз — педофил!

— Не может быть! — восклицает Эммануэле с неподдельным ужасом, как если бы я сообщила ему, что сегодняшние газеты пестрят заголовками об ужасной катастрофе. — Но ведь он же женат, — произносит он страдальчески.

— Сам посуди, — не сдаюсь я, — старый дядька вламывается в дома посреди ночи, чтобы принести деткам подарочки… Даже когда он у себя дома, его окружают все эти мелкие человечки, как их там, я не знаю слова…

— Гномы. Эльфы.

— Верно. Это — замена детей. К тому же они у него на жалованье, поэтому боятся даже пикнуть. А его жена, синьора Мороз…

— Уродина?

— Хм, нет. Суть не в этом. Подожди, я скажу по-английски. Я уверена, что многие педофилы женаты. Им это важно, чтобы избежать подозрений.

Мы снова у моста Академии. Здесь совсем тихо, улицы пусты. Эммануэле подводит меня к краю и кладет руки на перила.

— В прошлом году я прошелся снаружи, за перилами, до самого верха и обратно. Пьяный был. Один приятель моей сестры это сделал, и мне захотелось повторить.

— Давай попробуем вместе, — предлагаю я, и мы поднимаемся наверх, переступая через балки, хватаясь руками за широкие перила, поглядывая на черную воду и ужасаясь тому, как высок мост, как глупо было наше решение и — в конце концов — насколько психологически проще спускаться, достигнув середины, хотя риск при этом ничуть не меньше.

Стоя у подножия моста на другой стороне, мы торжественно клянемся еще раз повидаться до моего отъезда (у меня и мысли об этом не было), после чего расцеловываем друг друга в обе щеки. Я обещаю позвонить и бегу домой.

Остаток вечера проходит не в работе, а в сексуальных фантазиях. Если честно, я бы отлично чувствовала себя в девятнадцатом веке — стала бы целомудренной, но пылкой гувернанткой и, возможно, питала бы сильное, почти религиозное чувство (выражаемое в сокровенных трепетных виршах) к местному викарию, при этом я была бы слишком независимой, чтобы открыться ему.

На другой день мамин звонок повергает меня в состояние озлобленности. Похоже, посылка-сюрприз, которую она мне отправила сто лет назад, пропала. А там была шелковая блузка и разные мелочи, которые должны были согреть мне душу. Воровство! Воровство в Венеции.

Помочь может только одно: такую проблему в силах решить Стефания. Она, Джиневра и я спешим в центральное почтовое отделение. Там я ожидаю увидеть громадные залы, почти заводские цеха, и ряды посылок, подпрыгивающих на лентах конвейера. Действительность такова: древнее здание, похожее на монастырь, в камне высечено узкое оконце, забранное массивной ржавой решеткой. За решеткой сидит печальный флегматичный человечек в похоронном черном костюме кажется, у него набриолинены усы. Он облизывает кончик карандаша, после чего подробно записывает, что содержалось в посылке. За спиной у него виднеется кабинет, обставленный роскошной мебелью красного дерева. Больше никого не видно.

Ведение переговоров берет на себя Стеф.

— Когда вы ожидали посылку? — допрашивает нас человечек. — Откуда она должна прибыть? А кто ее послал? А сколько она весила? А во что она была обернута? Так каким было ее содержимое? А ее должным образом взвесили и наклеили марки? Какого именно числа она была отправлена?

На столе у него нет компьютера. И не только компьютера: нет ни телефона, ни весов, ни калькулятора, ни даже счетов. Он неторопливо дотягивается до полки и вытягивает оттуда здоровенную переплетенную тетрадь с кожаным корешком, страницы оборваны по краям и пожелтели от времени.

Тетрадь шлепается на стол, человечек слюнявит палец и начинает медленно переворачивать страницы. Записи такие старые, что чернила выцвели. В тетради, как я понимаю, в хронологическом порядке перьевой ручкой сделаны подробные описания содержимого каждой посылки, когда-либо попадавшей на центральный почтамт.

Он еще раз задает те же вопросы — когда была отправлена посылка? когда мы ожидали доставки? — и мы ловим себя на том, что невольно расширяем область поиска.

Страницы медленно перелистываются вперед и назад; палец человечка путешествует по черным и синим чернильным записям.

Наконец с плохо скрытым удовлетворением — глаза у него блестят, как у гробовщика, заполучившего очередное мертвое тело, — он лаконично произносит:

— Посылки нет.

Дверца захлопывается со стуком, как дверца люка, контакт прерван. Дальнейшая дискуссия невозможна. Я решаю, что надо сходить на почту и присмотреться к работницам — может, увижу шелковую блузу на ком-то из них.

Тема воровства этим не исчерпывается, и мне вовсе не смешно, когда вечером того же дня я натыкаюсь в супермаркете на парня, поставившего корзину на полу у ног. На парне джинсы и кроссовки, какой-то балахон; черты лица мягкие. Перед ним полки со сладким. В корзине уже что-то лежит. Вдруг он быстро хватает с полки шоколадный батончик и сует его в задний карман своих брюк. Поверить не могу! У меня против воли вырывается:

— Как же?..

Парень оглядывается и замирает. В наступившей тишине я успеваю рассмотреть, что у него в корзине: молоко, сыр, обычные продукты. Зачем же воровать? Секунды четыре, не меньше, смотрю ему прямо в лицо, пытаясь дышать спокойно, как йог. Парень явно хочет сделать вид, что передумал насчет шоколадки, — не тянет его больше на сладкое! Вынув батончик из кармана, он глубокомысленно изучает надписи на упаковке и «решает», что информация о питательных веществах его не устраивает. Батончик возвращается на полку, а парень с поразительно невинным видом разглядывает другие товары, разложенные перед ним. Я мысленно хихикаю (вручаю парню «Оскар» за мужскую роль) и убираюсь восвояси.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Мой отъезд намечен на третье ноября. К первому числу заканчиваю работу и устраиваю уборку в квартире. В церкви Кьеза деи Кармини зажигаю свечу и скаредничаю: не кладу денег в ящик, но молитву при этом возношу: «Дорогой Господи, сделай так, чтобы самолет не опаздывал, потому что я не хочу, чтобы маме пришлось долго ждать в аэропорту Стэндстед». С закрытыми глазами я, должно быть, кажусь невероятно набожной. Потом, обернувшись, замечаю, что все это время за мной неодобрительно наблюдали священник и две монахини. Я не чувствую особого раскаяния: что-то мне подсказывает, что пожертвования вряд ли идут на хлеб для бедняков. Забавно, я ни разу не видела священника, который казался бы алчущим…

В последний день застегиваю чемоданы и жду Тициану, с которой должна прийти Стеф. Они появляются, Тициана обходит квартиру, дабы убедиться, что все в порядке, и забирает в стирку последнюю смену постельного белья. Все остальное я уже сделала, но выстирать на руках в душе, а потом выкрутить и развесить пододеяльник, наволочку, двуспальную простыню и покрывало выше моих сил.

Картины с кораблями снова висят на стенках. Пол подметен. Опустел буфет. Холодильник не только пуст, но и чисто вымыт.

Какое-то время мы стоим молча. Потом Тициана лукаво смотрит на меня и извлекает из сумки книгу о венецианских привидениях.

— Вот, это тебе, будешь читать по-итальянски, когда приедешь домой.

Я издаю вопль и обнимаю ее. Пожалуй, она была самым светлым лучиком, освещавшим мою жизнь в Венеции. Что же касается книги… Все лето я заглядывалась на нее, но так и не купила из соображений экономии. И вот моя мечта сбылась.

Как всегда, запоздало соображаю, что следовало бы и мне что-то подарить ей на память. Чуткая Стефания, разумеется, понимает мои чувства и с присущим ей красноречием старается уговорить Тициану пойти с нами в «Торро» выпить аперитив. В очередной раз получаю наглядный урок венецианских церемоний и попутно соображаю, что за все это время я не проявила достаточной настойчивости: всякий раз, когда Тициана приходила за арендной платой, я предлагала ей кофе, но она отказывалась, и я сразу прекращала уговоры.

Выходим из квартиры — она кажется чистой и просторной… и опустевшей. Мы перетаскиваем мои вещи к Стеф, здесь они пробудут последние сутки. Потом втроем трогательно прощаемся — объятия, поцелуи. Когда Стефания входит в дом, Тициана посылает воздушный поцелуй — персонально мне. Я отвечаю тем же.

Вечером мы ужинаем с родителями Стефании в ресторане «La Colombina» («Голубка»). У расторопного юного официанта, считает Грегорио, и я с ним согласна, лицо, подобные которому можно встретить на этрусских вазах: квадратно-овальное, с густыми бровями, широким скошенным носом, такими же губами и подбородком. Жесткие, черные как смоль волосы аккуратно подстрижены. Юноша деловит, профессионален и эрудирован. Его семья — владельцы заведения.

Еда здесь великолепна: для начала прошутто, потом домашняя паста с красной икрой, печеные овощи, а под конец густой горячий шоколадный мусс. За ужином Лукреция рассказывает мне, что состояние ее семьи было нажито еще в семнадцатом веке. Семейство занималось изготовлением стеклянных бус, и одному из ее предков (прапрапра… дедушке) пришла счастливая мысль экспортировать их. Знаменитые наголовные украшения индийских слонов, оказывается, были расшиты бусинами венецианского стекла.

— Да что вы! А я верила, что это индийские рубины и изумруды, — восклицаю я.

— Нет, — твердо отвечает Лукреция. — Венецианское. Все венецианское.

Семья первой начала торговать венецианскими бусами за пределами Италии. Так их искусство стало известно во всем мире. В нижних этажах палаццо размещались мастерские, основа семейной империи.

Этой ночью мне прекрасно спится в квартире Стефании, на полный желудок, под плеск воды Большого канала.

Мой рейс поздно вечером, так что в нашем распоряжении еще целый день, но с утра Стефания отправляется на массаж:

— Массажистка говорит, что левая, мужская, сторона моего тела, связанная с работой и отвечающая за активную жизнь, в полном порядке, но правая, женская, эмоциональная сторона оставляет желать лучшего: она должна быть более расслабленной. Но я не буду ничего больше говорить на эту тему, Бидиша, потому что знаю: ты считаешь это глупостями.

— Да не считаю я, что это глупости! Неужели ты ни чуточки не знаешь меня, Стефания? Я лишь возражаю против того, что активную сторону она называет мужской, а пассивную — женской. Если уж на то пошло, я вообще не уверена, что у тела есть две разные стороны с четкими различиями. Говорить так — верный способ создать себе проблему, а не решить. Ты же знаешь, я верю в единство духа и тела. Почему, ты думаешь, я столько занимаюсь спортом? Это имеет отношение к философии дзен-будцизма, я бегаю не для того, чтобы похудеть.

— Бидиша…

— Что?

— Позвони Эммануэле.

— Зачем это? Ты относишься ко всему слишком серьезно. Он же не мой задушевный друг.

— Да брось ты, позвони, от одной чашечки кофе тебя не убудет. Все пройдет отлично.

— Боюсь, мы оба только впустую потеряем время.

— Необязательно каждую минуту тратить эффективно. Ты сегодня ничем не занята.

— У меня не такой легкий характер, как у тебя, Стеф.

— У меня характер не легкий.

— Ну, скажу иначе: ты очень толерантная.

— Нет. Я не толерантная. Звони Эммануэле.

Хотя моя интуиция протестует изо всех сил, я выхожу пройтись и звоню вышеупомянутому юноше. Эммануэле предупредителен, внимателен, как всегда, но в настоящим момент он работает в библиотеке, и — я заранее знала, что так будет, — в его голосе я не слышу особого восторга по поводу моего звонка. Хотя по венецианским правилам я поступаю правильно.

— Я просто звоню попрощаться, — глупо бормочу в трубку. — У меня самолет вечером.

— О, но тогда нам непременно нужно повидаться, — нежно шепчет он.

Хорошие манеры, как мне кажется, берут верх над естественными склонностями.

— Но если у тебя много работы, мы можем попрощаться и по телефону.

— Нет, нет, невозможно, это дурной тон, не любезно, — произносит он задушевно. «Bello»[37] — он употребляет это слово.

Мы договариваемся встретиться в «Rosa Salva» на Кампо Сан-Лука — эта пастичерия славится своим мороженым лимонелло: в нем столько лимонного ликера, что можно по-настоящему опьянеть. У меня через полчаса встреча со Стеф, Эммануэле намерен вернуться в библиотеку и продолжить занятия, так что мы успеваем лишь быстро выпить по чашечке кофе (стоя, в окружении толпы). К несчастью, меня подводит мой итальянский, к тому же весь мой запас расположенности к Эммануэле тоже исчерпан, так что сказать попросту нечего. Он поздравляет меня с окончанием работы над книгой. Я делаю комплимент его пиджаку. Получается, когда мы вместе, я ни о чем не могу говорить с ним, кроме как о пиджаках. Более того, в ответ он сообщает — поистине, мы оба испили до дна последние капли увлеченности, — что у него есть еще один похожий пиджак, терракотового цвета. Я говорю, что люблю натуральные цвета. Наконец наши двадцать минут истекают (я не могу удержаться от глубокого вздоха облегчения), и мы проходим вместе небольшое расстояние до Кампо Санто-Стефано. На улице тепло, солнечно, и все высыпали на воздух, каждый со своим делом.

К нам подходит Стеф, вид у нее расслабленный — сразу видно, что после массажа. Она в новых солнечных очках, улыбается, машет нам рукой. Мгновенно уловив, что я нахожусь в состоянии трупного окоченения, Стеф бросается исправлять положение: сама представляется Эммануэле, расспрашивает его об учебе, уговаривает пойти с нами и выпить кофе на Кампо Санта-Маргерита. А как же подготовка к экзаменам? Мысли об этом явно испарились из его головы.

Усилиями Стефании общая беседа переносит нас через мост Академии, на мою половину города, к нашему любимому местечку, «Caffè Rosso». Садимся, заказываем, и все это время моя подруга поддерживает неиссякаемый поток остроумной, забавной беседы. Узнав, что Эммануэле родился в Римини, она пытается найти общих знакомых, затем дает ему советы насчет того, как писать диплом (Эммануэле нервничает, но она клянется, что работа не займет у него целый год — всего лишь четыре-пять месяцев, если постараться). Я наблюдаю. С ней он утратил всю свою обольстительность и вовсе не кажется остроумным. Я бы сказала, он почти скован. Хотя нет… Скорее, он с ней… подобострастен. Вот верное слово. В присутствии Стеф я вижу того Эммануэле, которого интуитивно предполагала с самого начала: довольно богатый, ограниченный парень выступает во всей своей красе. Он не стремится шутить, почти не задает вопросов. Где его восклицания и подкалывания? И где этот обаятельный бархатистый смех? Сейчас он кажется довольно противным… Стефания расспрашивает его о домашних делах, о планах и так далее. Я не вмешиваюсь, сижу и наслаждаюсь своим кофе.

— Живу я с матушкой, идеальный вариант. Я наверху, она внизу. Мы отлично разместились. Я не собираюсь переезжать. Конечно, это потому, что я люблю маму, но еще и потому, что я ленив! — заявляет он радостно.

— Ты, как я понимаю, представляешь собой архетип итальянского мужчины, — элегантно отшучивается Стеф, и я незаметно улыбаюсь ей. Стеф никогда не шутит без цели, бьет точно в яблочко.

Когда мы допиваем кофе, звонит Джиневра: она уже вышла, чтобы встретиться с нами. Мы с Эммануэле целуем друг друга в щеку, он церемонно кланяется мне, я отвешиваю ответный поклон. Электронными адресами мы обменялись еще в «Rosa Salva», по каковому поводу я пошутила: «Ну вот. Теперь, будь добр, никогда мне не пиши по этому адресу». Как только он скрывается из виду, я устремляю заинтересованный взор на подругу.

— Ну, каков же твой вердикт, Стеф? Скажи мне.

— Он типичный представитель своего класса, — нехотя произносит она.

— Ха! Я же тебе говорила!

— Но я думала, он тебе нравится…

— Как же ты простодушна! Разумеется, он мне нравится. Мне вообще все нравятся!

— Все равно это было правильно. Джиневра!

— Чао, — говорит Джиневра, подходя к нам. Она смотрит на меня и строит рожицу печального клоуна. — Последний день.

— Да, — вздыхаю я.

— Как настроение?

— А как твое?

— Triste та intenso — грустна, но деятельна.

— Я видела Эммануэле, — заявляет Стеф, расплываясь в улыбке.

— Да? И как? — оживляется Джиневра.

— Очень изящный, элегантный. И очень молодой. Мы посидели, выпили кофе все вместе. Он немного поломался, прежде чем согласиться. Вообще, мне он показался несколько манерным.

Услышав это, я воздеваю руки к небу и разражаюсь ликующим хохотом. Я избавилась от Эммануэле, отныне он в прошлом, и мы втроем отлично проводим остаток дня: плотная трапеза в «La Cantina», затем два бокала вина в двух разных заведениях, после чего я достаю всех своим нытьем, уговаривая зайти в «Gobbetti» и «Tonolo», потому что хочу непременно привезти домой некоторые pastine, которые расхваливала по электронной почте. Как раз когда мы оказываемся в «Gobbetti», крупная, уютного вида женщина доставляет порцию пирожных: поднос с сочными шоколадными рулетиками, каждый в отдельном квадратике шелковистой бумаги. Все присутствующие провожают поднос восторженными взорами и глотают слюнки.

В аэропорту Тревизо меня просят открыть сумку и включить ноутбук. Сотрудники таможни (руки у них в чудных перчатках — черных, обтягивающих) бесцеремонно копаются в моих вещах, но к картонной коробке с пирожными они относятся чрезвычайно заботливо, бережно и аккуратно пропуская ее через рентгеновский аппарат.

Во время полета сижу, закрыв глаза, и думаю, о чем я буду скучать больше всего. Ответ приходит почти сразу: мне будет недоставать моих венецианских подруг. Больше, чем красивых видов, больше, чем пропитанного религией искусства, — в конце концов, всё это никуда не переедет и не изменится. Как говорит Тициана, главное в жизни — человеческий опыт, пережитое, а мне всегда, с тех пор как я окончила учебу, недоставало общества таких вот классных девчонок, с которыми так легко и с которыми снова можно вернуться к органичному для меня подростковому легкомыслию. Я осознала это именно в Венеции, вдали от суматохи Лондона и его сумасшедших скоростей. Со Стеф, Джиневрой и Тицианой я испытывала блаженную свободу, непринужденность, с которой мы порхали пусть не от музея к собору, но, по крайней мере, от кафе к бару или ресторану.

По прибытии в Стэндстед мне кажется, что я оказалась на другой планете. Толпы, автомобильные парковки, эскалаторы и «уродливый, но милый сердцу» городской пейзаж. На миг я замираю в растерянности, но почти тут же ко мне возвращаются былые навыки горожанки, столь необходимые для здешней жизни.

Среди встречающих вижу прекрасную даму, которая смотрит на меня и улыбается. Я со всех ног бегу к ней и бросаюсь на шею. Странно представить, что я не видела ее четыре месяца — впервые я так надолго оставляла дом. Следующие три дня мы просто сидим и говорим, говорим.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Следующие полгода я тружусь изо всех сил — и все это, чтобы осознать две вещи. Первое: книга, которую я написала, не будет опубликована, ее отвергли в пятидесяти (как минимум) издательствах; второе: я знала, что так и будет, причем знала с самого начала, но домучивала этот текст, хотя все во мне восставало против. Такое случается с рукописями (и нередко), но творческий кризис, возникший в результате провала, выливается в тяжелую депрессию. Мне странно и в чем-то даже занимательно наблюдать за собой, страдающей от той самой прославленной апатии, поражающей молодых интеллектуалов. Жертвы ее утверждают: апатия настолько сильна, что они не в силах взять со стола карандаш. Невольно вспоминается бедняжка Бетти из «Маленьких женщин»[38], такая слабенькая, что не могла поднять иголку для вышивания (Бетти-то вскоре умерла). Как бы то ни было, все, что об этой хвори рассказывали, оказывается полной правдой. Кто бы мог подумать, что это непосильный труд — просто поднять руку, чтобы перевернуть страницу? Сраженная иллюзорной усталостью, я дни напролет валяюсь в постели и страдальчески стенаю. И я мучительно скучаю по Венеции: мне недостает ее искусства, возможности побыть одной, недостает квартирки в центре города, не хватает моих подруг, не хватает венецианского глянца и элегантности. Я скучаю по той особой, неповторимой сущности, которой наделена Венеция, я подсела, как морфинист, на ее красоту и начинаю любую фразу с корявого вступления: «Вот когда я жила в Венеции…»

Не дело, конечно, рассматривать этот город как свалку для всех неудачников мира, и все же я отчаянно стремлюсь туда всю весну и в какой-то момент не выдерживаю и набираю номер Стефании. Стефания, кстати говоря, в эти полгода почти не объявлялась. Она не отвечает на мои сообщения по электронной почте, а когда я дважды звонила ей, она показалась мне в высшей степени растерянной, смущенной. Интересно, прошлым летом она страдала такой же клаустрофобией в Венеции, какой я тогда мучилась в Лондоне?

Недавно я узнала, что Стеф распрощалась с Венецией и переехала в Южную Америку, занимается там организацией фестиваля правозащитного документального кино. Бесстрашная героиня! Что же касается Джиневры, то она полностью захвачена делами фамилии Бароне-Риттеров и теперь работает на Грегорио, переводит его научные труды на французский язык.

Итак, трубку берет Грегорио, и после короткого обмена репликами я спрашиваю, можно ли мне поговорить с Лукрецией.

— Разумеется, — жизнерадостно-вежливо отвечает он. — Сейчас позову.

Вдалеке эхом отдаются громкие голоса, затем к телефону возвращается Грегорио.

— Бидиша? Лукреция, э-э… ну, в общем, ты догадываешься, где она! Сколько времени… дай подумать… Если ты перезвонишь через пять минут… Хотя, нет, через десять минут. Определенно не меньше…

И примерно через неделю, в середине мая, я вновь еду в Венецию, но теперь в ужасном состоянии — страшно устала, глаза ни на что не смотрят. Предварительно я связалась с Лукрецией по электронной почте, спросила, нельзя ли мне будет остановиться в квартире Стеф, если я приеду на Биеннале. Разумеется, я тысячу раз повторяю заклинания вежливости, оговариваясь через слово, что если это хоть сколько-нибудь им неудобно, то я ни в коем случае не появлюсь, что я не хочу злоупотреблять их любезностью и терпением, — сплошной поток подобострастия и раболепия. Лукреция тверда: я могу приехать и жить не месяц, а столько месяцев, сколько захочу. Однако я решаю ограничиться одним, я не хочу быть в тягость. Переговоры, надо признать, проходят не вполне гладко, поскольку, хотя Лукреция и постаралась выразить это в максимально мягкой форме, факт остается фактом: она предлагает мне оплатить проживание в квартире. В телефонном разговоре с мамой она говорит:

— Восемьсот евро в месяц — это сильно заниженная цена, но вполне разумная.

Мы готовы согласиться, но попытку Лукреции резко и безоговорочно пресекает Стеф, объявив своей матери, что запрещает брать с меня деньги («Ведь она мой лучший друг», — объясняет Стеф).

Утренний рейс, салон самолета заполняют семьи и какие-то люди из мира искусства/моды. Уже здесь слышны разговоры о предстоящем Биеннале. Я-то лично дожидаюсь выставки уже почти год, заранее выцарапав бесплатный пропуск на открытие. Тем же рейсом летит группа ультрамодных молодых, лет по двадцать с чем-нибудь, итальянцев. В зале ожидания в аэропорту они развлекаются, оценивая каждую проходящую мимо женщину. Я отвергнута с пренебрежением: «Фу! Исключено!» — но другие удостаиваются более внимательного разбора: «Ну, эта совсем некрасивая, слишком мужеподобна… Эта на шлюху похожа… Вы когда-нибудь видели таких тощих, как эта?.. А как насчет… О мой Бог… о Пресвятая Дева… смотрите, смотрите… О!.. Что за цыпочка! Ах, что за крошка!.. Убейте меня, я умираю!»

Сразу после взлета я встаю и запихиваю свой рюкзак на полку над головой. Молния на переднем кармане оказывается расстегнутой, так что из него вылетают солнечные очки и бальзам для губ. Быстро поднимаю их и кладу на место. Минут через десять слышу, как нервный англичанин, сидящий тремя рядами дальше, с жаром объясняет стюардессе:

— Молодая женщина вон там укладывала свою сумку, и вдруг из нее выпало не менее трех предметов, они полетели вон в ту сторону!

Я — та самая молодая женщина — поднимаюсь и внимательно разглядываю говорящего. Ему под пятьдесят, хорош собой, мне он кажется антикваром из одного из ближних к Лондону графств. Красивый загар, летящие волосы, превосходный джемпер. Мужчина услужливо указывает, в каком направлении улетели мои «предметы». Стюардесса, итальянская богиня-амазонка, метр восемьдесят ростом, возвышается над его сиденьем, уделяя ему примерно два процента своего внимания. Я так и вижу у нее над головой облачко с текстом мыслей: «Тупой англичанин. Я его проигнорирую».

— И я их подняла, — спокойно и отчетливо отвечаю мужчине.

— О, так это были вы, да? — реагирует он вежливо, но несколько рассеянно и с едва уловимым смущением.

Мне кажется, он и сам не знает, зачем решил сообщить о столь незначительном происшествии стюардессе, — та смотрит на него молча, с плохо скрываемым презрением, а затем резко поворачивается и уходит.

Но инцидент еще не исчерпан.

— Так вы все подобрали, правда ведь? — спрашивает меня на сей раз жена этого человека. Она выглядывает между сидений и подмигивает мне. Симпатичная, уютная, похожа на художницу… Возможно, у нее в глубине сада имеется мастерская керамики. Лукавая заговорщическая улыбка наводит меня на мысль, что она прекрасно понимает: ее супруг — настоящий шут гороховый. Мы обмениваемся понимающими взглядами, словно делимся интересной находкой в книжном магазине.

Когда мы приземляемся в аэропорту Тревизо, меня настораживает поведение — и сам вид — охраны. Все служащие немолодые, маленького роста, все в серой военизированной форме, на которой теснятся значки, медали и непонятные мне знаки отличия. Они стоят по одному с каждой стороны у выхода и внимательно осматривают выходящих. Каждого темнокожего пассажира просят открыть чемодан. Я стою в конце длиннейшей очереди к окошку паспортного контроля и наблюдаю, как проверяют багаж выходца из Африки. Спустя три минуты — еще один молодой негр. И так далее.

На таможне и на выходе к ленте с багажом я оказываюсь рядом с темнокожей женщиной лет тридцати, хорошо одетой, очень высокой, красивой, с ней сумка через плечо и чемоданчик на колесиках — она ничем не выделяется среди прочих пассажиров. Я пристально слежу за таможенником, мне интересно, как он поведет себя с ней. Мужчина стремительно врезается в очередь прямо за негритянкой, теснит ее, кажется, даже бьет ее тяжелым башмаком по лодыжкам и орет в самое ухо:

— Проверка багажа! Проверка багажа! Давайте, давайте, не отнимайте мое время, вы знаете, что нужно делать!

Меня охватывает настоящий ужас. Я вижу, как женщина хмурится, пока таможенник продолжает наступать на нее. Его тон — это тон тюремщика, говорящего с преступником, чья тяжкая вина уже доказана: мы оба знаем, что ты натворил, так что лучше не зли меня. Не прекращая орать, он хлопает в ладони, поторапливая пассажирку, потом начинает нетерпеливо поигрывать рацией, перебрасывая ее из одной руки в другую. Другие охранники окружают стол, когда она водружает на него свой чемоданчик.

— Быстро, быстро, — покрикивает первый, и остальные ухмыляются в предвкушении — открывайте, мы не собираемся тратить на вас весь день.

Таща за собой рюкзак, протискиваюсь к окошку кассы на остановке вапоретто на Пьяццале Рома.

— Здрасьте, можно мне один билет до Ка д’Оро?

— Нет.

Продавец смотрит на меня и улыбается бессмысленной улыбкой идиота.

— Ладно, хорошо, извините, спасибо большое, — бормочу я и вытаскиваю свои сумки из очереди.

Спрашиваю другого сотрудника, тот отвечает лаконично, по-английски:

— Лучше пешком.

Наконец мне удается выяснить, что из-за некоего события, праздника, проезд на вапоретто по Большому каналу сегодня отменен. Взваливаю рюкзак на плечи и еле тащусь по узким запруженным улочкам от Ферровиа к Риальто. Оказывается, я не забыла дороги к дому Стеф. Согнутая под тяжестью багажа, нажимаю кнопку звонка и в изнеможении вваливаюсь в вестибюль. Ползу, как улитка, по мраморной лестнице.

Дверь открыта, беломраморная квартира родителей Стеф наполнена веселыми голосами, теплыми ароматами чеснока, базилика, фенхеля, оливкового масла, хорошего вина. Э, да здесь целая толпа гостей, они на балконе, залитом ярким утренним светом. Появляется Лукреция, ее ангельски-белое лицо непроницаемо и прекрасно, словно высечено резцом художника. Мы обмениваемся поцелуями.

— Бидиша! Как ты?

Я с облегчением улыбаюсь, видя приветливый взгляд, и отвечаю:

— Как выжатый лимон! — Но тут же понимаю, что Лукреция мыслями не со мной: она принимает друзей и немедля отбывает к ним.

Роняю на пол свои сумки, иду мыть руки — по дороге получаю поцелуй и приветствия от Грегорио — и присоединяюсь к компании на балконе. Там две женщины и мужчина, все за пятьдесят, зрелые, жизнерадостные, академичные. На столе раскрытая газета с какими-то списками в алфавитном порядке.

— Ты как раз вовремя, гонка вот-вот начнется! — обращается ко мне Лукреция.

— Гонка?

— Volalunda[39], венецианская регата, — поясняет она нетерпеливо, тыча пальцем вниз.

Я смотрю туда: искрится синяя вода, канал заполняют всевозможные лодки — каноэ, байдарки, рыболовецкие лодки, гондолы; одни украшены флагами, другие ярко раскрашены, есть и одиночки, и с командами гребцов на борту. Лукреция, Грегорио и их друзья выкриками подбадривают участников, оживленно обсуждают происходящее, ищут лодки, которые им нравятся, разглядывают незнакомые флаги.

— Что там за желтая лодка? Кто-нибудь, поищите. Номер двести девяносто шесть.

— Двести девяносто шесть… Роттердам!

— О! Браво, Роттердам! Вперед — браво!

— Посмотрите на мужчину в той лохани. Ему, по-моему, лет восемьдесят семь, не меньше, — комментирует Лукреция. В этот момент ее внимание привлекает быстроходная черная лодка. — Э, да там одни женщины! Вперед! Браво!

Мы барабаним по балкону, приветствуя героинь. У меня голова идет кругом от усталости, слишком яркого света, голода и неловкости… и подспудного чувства, что я не среди друзей, что меня здесь принимают нехотя, против воли, только по настоянию Стеф.

Лукреция показывает лодки, уже добравшиеся до финиша, — теперь они беззаботно скользят в противоположном направлении и держатся ближе в берегам, чтобы не мешать прочим участникам. Грегорио предлагает мне тартинку: кружочек моцареллы. Я так голодна и измотана (и, честно говоря, давно надеялась на нечто подобное), что не заставляю себя упрашивать. И тут же меня посещает мысль (но тартинка уже во рту), что правильнее было бы поломаться, отказаться несколько раз от угощения, а не хватать его, как будто только этого и ждала.

Только успеваю удобно устроиться в дальнем углу балкона (тело одеревенело и застыло, как у оловянного солдатика, и сейчас начнет плавиться), как слышу возглас по-итальянски:

— Ну что, идем?

Лукреция и ее друзья собираются, я не успеваю опомниться, как бокалы осушены, газеты сложены, сумки подхвачены, темные очки надеты. Лукреция на ходу сообщает мне:

— Мы отправляемся на мост смотреть финиш гонки, — после чего разворачивается и направляется к выходу.

Грегорио выдает ключи от квартиры Стеф и спрашивает, не хочу ли и я тоже посмотреть гонку. Улыбаюсь ему в ответ, оправдываюсь, извиняюсь, кланяюсь, пресмыкаюсь, жеманюсь:

— Ах нет, спасибо, спасибо, я лучше приведу себя в порядок и распакую чемо…

Договорить я не успеваю, все торопятся к дверям и вниз по лестнице, и я остаюсь на площадке со своим багажом. Слышу, как Грегорио громко шепчет Лукреции:

— Бидиша остается.

Та пожимает плечами и выразительно фыркает, что означает: «Это ее дело», — и вот наконец я одна.

Поднимаюсь наверх, тщательно запираюсь и обхожу опустевшую квартиру Стеф. Я так рвалась приехать сюда, но почему-то не подумала о том, что Венеция без нее будет для меня такой же пустой, как вот этот дом. Джиневра тоже в отъезде, отдыхает с родителями и вернется, кажется, через неделю. Я умываюсь и, обнаружив, что на постели есть простыня, но нет одеяла, решаю прилечь на кушетке в гостиной. От усталости меня слегка знобит, и я укрываюсь каким-то пакостным зеленым пледом — единственное, что удается найти. Я не спала всю ночь и через несколько секунд погружаюсь в глубокий сон.

Будит меня звонок, он звучит резко, пронзительно. Вскакиваю, волосы со сна взъерошены и прилипли к щеке. Открываю дверь и вижу перед собой всю компанию: Лукрецию, Грегорио, их друзей.

— Ой, простите, здравствуйте, проходите, пожалуйста, — хрипло говорю я и тут соображаю, что взяла неверный тон. Я не должна приглашать родителей Стеф в их собственном палаццо.

Ледяное молчание.

— Мы приглашены? — чеканит Лукреция с убийственной усмешкой.

Я испускаю нервный смешок и начинаю представление:

— Простите, да, то есть нет… Я такая неловкая… Конечно, я знаю, что я у вас в долгу, я вам так благодарна… — плету всю эту бодягу.

Наконец они входят, чтобы продемонстрировать друзьям квартиру дочери, я ошеломленно следую за ними. Лукреция обнаруживает, что я спала на кушетке под собачьим пледом (а я-то удивлялась, почему он весь в волосах). Она хмурится и резко поворачивается ко мне:

— Спальня там! — Рука указывает на спальню Стеф.

Разумеется, я знаю, где находится спальня, но там не было ни одеяла, ни покрывала — ничего, чем можно было бы накрыться. Я униженно смеюсь, чувствую себя крестьянкой, которую застали врасплох, когда она устроилась на ночлег в соседском стогу.

— Тебе нужны одеяло и пододеяльник? Я принесу, — говорит Лукреция.

Когда все выходят, она еще раз поворачивается ко мне:

— Мы собираемся поужинать. Ты хочешь пойти?

Физиономия у нее настолько постная и невыразительная, что я не могу сообразить, какого ответа от меня ждут. Поэтому я вежливо произношу:

— Ах, нет! Спасибо большое, мне необходимо принять душ, разложить вещи и отдохнуть.

В ответ Лукреция очень сухим тоном роняет фразу, от которой у меня будет стынуть в жилах кровь на протяжении последующей недели:

— Дело твое.

Возможно, она имела в виду «Как тебе удобнее», но мне слышится другой подтекст, презрительно-неуважительное «Как знаешь». Я отступаю с нервным и глуповатым смешком.

Часов на пять или около того я предоставлена самой себе. Из окна вижу колокольню и верх купола Фрари; мне кажется, что я почти слышу, как отбиваются часы и получасы. Обещанное мне одеяло так и не материализуется, и я подозреваю, что снова буду вынуждена согреваться под собачьей подстилкой.

Сидя у письменного стола в гостиной, продолжаю смотреть в высокое стрельчатое окно. Полная тишина. Телевизор и CD-плеер не работают. Я привезла с собой «Золотой дневник» и «Колодец одиночества»[40], но читать не могу — сказываются тридцать пять часов бодрствования, голова гудит как котел. В восемь двадцать вечера небо над Большим каналом приобретает мягкий серо-голубой оттенок, потом на город, до земли, падает синева и впитывается в камень. К половине десятого уже совсем темно. Ночь в этой части города особенная — совершенно черная, матовая и плотная, как пакет для фотобумаги. Проплывают лодки. Высокая вода плещет громко и энергично.

В десять часов Лукреция открывает дверь в квартирку-студию, расположенную за стеной квартиры Стеф (там она иногда работает, и там тоже имеются свободные комнаты). После этого она стучит в мою дверь. Появляются одеяло и покрывало для кровати. У Лукреции — как это я раньше не замечала? — есть манера рассматривать меня с таким выражением, будто она, стоя на краю утеса, вглядывается вниз, где вырыта холодная, черная, полная воды могила. Рассыпаюсь в благодарностях. В ответ на все мои слова она пятится к двери и потирает руки, словно замерзает до смерти в морозной сибирской степи.

— Ты знаешь, как… — кивает она в сторону спальни.

Да, я знаю, как заправить одеяло в пододеяльник.

— Да, да, — смеюсь по возможности весело, но она решает, что я насмехаюсь над ней, отступает и начинает проверять электронную почту; у ее ног вьется собака.

Через некоторое время я появляюсь и вытягиваюсь в струнку на безопасном расстоянии метров в пять.

— Простите за то, что было днем… я просто… — Забыв нужный глагол, складываю руки и роняю на них голову.

— Упадок сил? — предполагает Лукреция.

— Именно! — вырывается у меня облегченный вздох — мы снова понимаем друг друга, снова друзья.

Желаем друг другу спокойной ночи. Обнаруживаю в шкафу еще два пледа (человеческих!) и кладу их поверх тоненького одеяла, сверху — покрывало, но и этого мне недостаточно. Надеваю футболку, носки, тренировочные штаны, фуфайку на молнии, повязываю шарф, натягиваю на голову капюшон, туго завязываю под подбородком тесемки и только тогда засыпаю.

На другой день спускаюсь вниз с подарками для хозяев: книга для записей в роскошном кожаном переплете, фирмы «Liberty», сухие духи — комнатный ароматизатор от Penthaligan’s[41], шоколадные конфеты «Prestat». Всё это сущие мелочи, китч, который, я знаю, так забавляет и радует родителей Стеф. Вчера подарки в изящной пурпурной сумочке так и простояли, жалко притулившись на полу: Лукреции было не до меня, и я не смогла улучить момент, чтобы передать их.

Звоню, открывает Грегорио.

— А! Бидди! — говорит он, но голос звучит вопросительно. — Входи…

— Доброе утро! Я на минуточку, хочу отдать вам вот это.

Застенчиво протягиваю руку и помахиваю сумочкой перед собой. Грегорио берет ее, заглядывает внутрь.

— Что это? — спрашивает он умильным тоном.

— Маленький подарок. Это просто мелочи. Я еще хотела спросить, не согласитесь ли вы позже выйти, я имею в виду аперитив? — неловко предлагаю я.

— Да, — отвечает Грегорио естественно, с улыбкой. — Лукреция возвращается в полдевятого, так что мы поднимемся и позвоним тебе в дверь.

Откланиваюсь и скатываюсь вниз по ступенькам, иду на улицу прогуляться.

Вечером звонок раздается точно в означенное время, и вот мы уже идем втроем по прохладному, безлюдному, темному Каннареджио. Грегорио, как всегда, в прекрасном расположении духа, он оживленно болтает, но Лукреция пока не проронила ни слова. Она уходит далеко вперед, крест-накрест обхватив руками сумку. На мосту она поворачивается и спрашивает Грегорио по-английски:

— Куда мы идем?

— В это новое заведение, — отвечает он. — Тут уже близко, да вон оно. Посмотри на витрины. Очень гостеприимные, мне кажется. Я на днях его приметил.

Лукреция указывает на три современных роскошных отеля на Фондамента делла Мизерикордия:

— Вот, даже такие места у нас отбирают. Надеюсь, у них ничего не выйдет… А вы знаете, новая волна туристов у нас — китайцы. — На лице появляется такое выражение, будто ее сейчас стошнит. — Начать с того, — говорит она, — что их миллиарды, и даже если богатые китайцы, которые могут позволить себе поездку, составляют всего один процент, это все равно очень много. Другая проблема с туристами состоит в том, что люди, раз побывав здесь, норовят вернуться. Увидев Венецию однажды, они готовы приезжать сюда еще и еще.

Как это было уже не раз прошлым летом, меня ведут в сокрытое от туристов местечко, которого не сыщешь в путеводителях, — уютное, темноватое, но при этом элегантное. Внутри одни венецианцы да вышколенный персонал. Юноша у стойки приветствует нас, и начинается обычный ритуал.

— Мы будем белое вино, — говорит Грегорио. — Нет, лучше просекко… что-нибудь легкое и сухое, очень сухое, воздушное и с фруктовыми нотками.

Идет оживленное обсуждение, бармен напряженно соображает. Наконец он рекомендует один сорт — превосходный выбор, как выясняется. Родители Стеф рассыпаются в комплиментах. Я брякаю что-то о красном вине и вижу, как по их лицам пробегает тень неодобрения. Бармен поясняет, что я нарушила протокол, ужину предшествуют другие напитки. Следует длительная дискуссия.

— Мне бы хотелось чего-то легкого, — поясняю я.

— Что у вас есть с севера, из более сухих областей? — обращаются родители Стеф к бармену.

— У нас несколько таких, — отвечает тот. — Почва на севере не такая богатая, и в результате вино менее крепкое, не такое хмельное.

— Что собой представляет вот это? — вопрошает Грегорио, указывая на одну из строчек в карте вин.

— Ароматное, сладкое, менее игристое, очень бодрящее.

— А это что? Как оно называется? «I granelli»? Оно с севера?

— Да. По-английски это значит «Зерна». Его делают монахи.

Ничто не проходит даром: эксперт в области вин останавливает то на мне, то на родителях Стеф почтительный, доброжелательный взгляд. Мы берем бокалы (высокие и тонкие для просекко, широкий, с круглым донцем для красного) и садимся к столику рядом со стойкой. В зале громадные, во всю стену, окна, выходящие на две стороны, никакого декора, если не считать тонкой кованой металлической сетки под самым потолком.

— Эти окна и в самом деле очень хороши, — говорит Лукреция по-английски.

Она и ее муж сидят напротив меня, наклонившись друг к другу, колени соприкасаются, как у юных влюбленных. Рука Грегорио вытянута на спинке стула и почти касается плеча Лукреции. Лукреция положила руки перед собой и сомкнув их в замок — все же они направлены в его сторону. Пока мне не задали ни одного вопроса. Время от времени Лукреция бросает на меня раздраженные взгляды. Я действую ей на нервы. Что я сделала не так? Мне просто не следовало приезжать, даже несмотря на то, что она тысячу раз повторила, что я могу остановиться у них. Это моя ошибка — я решила, что она, если бы действительно возражала против моего приезда, нашла бы способ сообщить об этом.

Грегорио упоминает, что Джиневра великолепно перевела на французский какой-то старинный документ.

— А ведь это было непросто, там столько выделений! Одни фрагменты напечатаны курсивом, другие полужирным шрифтом, масса медицинских терминов, сноски, один раздел соотносится с другим, расположенным далеко от него…

— Она очень хорошо поработала, — перебивает Лукреция.

— А это поможет ей в карьере? — спрашиваю я. — Эти задания, полученные от вас? Вам не кажется, что она способна на большее?

Лукреция пожимает плечами:

— Она не хочет работать.

— Ленится?

— Нет, — резко отвечает она. — Я думаю, это ее жизненный выбор. Она отметает саму мысль о том, что должна работать. Она хочет одного — читать книги.

— Ей бы стоило написать диссертацию, — говорю я. — При каждой нашей встрече я ее уговариваю, пытаюсь убедить…

— Она говорит, что ее наставники не вселяют в нее энтузиазма, — возражает Лукреция с нарастающей досадой.

Беседа умирает, мы поглядываем по сторонам. Поскольку мне оказано одолжение (родители Стеф могли бы и не ходить со мной), я могу заговорить только на заданную ими тему, чтобы они, не дай бог, не подумали, что я много о себе возомнила. Лукреция смотрит в направлении моего взгляда и рассказывает пару историй о церкви на площади, которую мы видим из окна. У церкви совершенно плоский фасад.

— Венецианцы молятся о здоровье святой Марине. Обычно ей ставят свечи в Сан-Марко. Но некоторые старые синьоры слишком слабы, чтобы добраться до Сан-Марко, и заходят в эту церковь.

Имя Марина, говорит Лукреция, распространено в Венеции. Она припоминает легенду об этой святой. Речь в ней идет о некоем дворянине, его дочери и одном венецианском монастыре. Легенда длинная, но я ее все-таки перескажу.

Дело было в очень тяжелый период истории Венеции, да и род, о котором идет речь, тоже переживал трудные времена. Марину, девушку энергичную, умную и находчивую, как на грех осаждали распутные воздыхатели. Так сложилось, что семья попала в опалу и подверглась преследованиям, и с помощью Марины был разработан хитроумный план.

Однажды ее отец появился на людях с весьма опечаленным видом. «Что с вами, друг мой, — спросил его сосед, — что стряслось?» — «Ах, меня очень тревожит мой сын Марино», — озабоченно ответствовал дворянин с тяжким вздохом. «Но отчего? Что же он натворил?» — «Ничего! Не в этом дело. Юноша — образец добродетели. Но я опасаюсь за его жизнь. Вот подумываю отдать его в монастырь, чтобы обеспечить безопасность, — не знаете ли вы какого-то поблизости?»

Сказано — сделано. Марина, которую все, кроме членов семьи, принимали за мальчика, стала монахом Марино и вела жизнь в благочестии.

Шли годы, и, казалось, ничто не в силах изменить их течение, но однажды молоденькая служанка, работавшая на монастырской кухне, забеременела, как поговаривали, от самого аббата, человека хитрого и изворотливого. Под страхом тяжкой кары девушка не могла указать на истинного виновника и обвинила самого молодого монаха, которым — о, жестокий мир! — оказался Марино. В результате Марино с позором изгнали из монастыря.

Потом несчастной Марине пришлось еще хуже. Ее семья бежала из города, сама она нищенствовала, брошенная всеми. На пороге смерти она доползла до стен монастыря и постучалась в ворота. Там, у входа, она и скончалась. Когда ее раздели, чтобы обмыть перед погребением, обнаружилось, что это женщина, после чего Марина была полностью оправдана и возведена в ранг святых.

Лукреция допивает свое вино (а я все никак не прикончу свое) и настойчиво поглядывает на Грегорио.

— Ну что, мы идем? — наконец резко обращается она к нему.

— Гм? А! Да, да… — мямлит тот. Ему хватает учтивости сделать вид, что он удивлен такой спешкой.

Оба поворачиваются ко мне и с нарочитой медлительностью лезут за кошельками. Но я заранее решила, что полностью оплачиваю наш поход, поэтому высоко поднимаю брови и начинаю тараторить:

— Что вы! Что вы! Я плачу!

По отнюдь не удивленным кивкам и сдержанным словам благодарности вижу, что именно этого они и ожидали. Вот и хорошо; чувствуя себя немного увереннее, будто мне только что выдали свидетельство о вежливости, я плачу. Это немного, всего семь евро за четыре бокала (родители Стеф сначала выпили по одному бокалу, потом взяли еще один на двоих; мне хватило одного). Такие цены заставляют задуматься, насколько преступно завышены расценки для туристов. Мы поднимаемся, и Лукреция ведет нас к дому, задав весьма бодрый темп.

По дороге я понимаю, что дискомфорт все же не преодолен, по-видимому, одного похода в бар недостаточно, чтобы начать все с правильной ноты.

У дверей их квартиры наступает очередной ритуальный момент. Инстинктивно ощущая, что должна им еще что-то (чего они хотят? крови? денег? но ведь вопрос о деньгах исчерпан! или они втайне жаждут их получить?), я медлю.

— Хочешь поужинать с нами? — спрашивает Лукреция бесцветным голосом, и я понимаю, что приглашает она не потому, что ей этого хочется, а лишь в соответствии с требованиями этикета.

Тем не менее заглядываю ей в лицо, пытаясь прочитать, какого именно ответа от меня ждут.

— Не знаю, я… не хотела бы вам мешать, — колеблюсь я.

— Ты не помешаешь, впрочем… — Вот они, убийственные ключевые слова! — Дело твое.

Как бы не напортить окончательно!

— Нет-нет, я… э-э-э… я с удовольствием.

Кивок. Похоже, я совершенно случайно попала в точку, угадала правильный ответ.

Теперь Лукреция обращается к Грегорио по-итальянски:

— Бидиша решила остаться на ужин. — И я в очередной раз поражаюсь недовольству и обиде в ее голосе.

Грегорио, чувствуя, что Лукреция чем-то раздосадована, тоже напряжен. Кажется, он понятия не имеет, что, черт возьми, должен делать. Мы входим в огромную квартиру, Лукреция начинает собирать ужин, ее муж скрючился на полу и играет с собакой.

— Можно, я буду помогать? Можно мне что-то сделать? — спрашиваю его.

Он непонимающе смотрит на меня секунд пять, потом еще шесть, затем его лицо внезапно озаряется мыслью:

— Спроси Лукрецию!

Лукреция с раздраженным видом отвергает мою помощь. Она накрывает на стол, кладет полотняные коврики под приборы, вставляет в держатели льняные салфетки, расставляет большие тарелки, неглубокие мисочки для рагу с соусом, подает красное вино и воду двух видов.

Грегорио садится, берет в руки держатель своей салфетки, но вдруг изображает отвращение и отбрасывает изящную вещицу с таким видом, будто она отравлена. Я улыбаюсь: на серебряном овале витиеватым шрифтом выгравировано «Лукреция».

— Кошмар! — кричит Грегорио в деланом ужасе и меняет держатели местами.

Меня восхищают завитки и изящный наклон надписи «Грегорио».

— В Италии это очень распространенный свадебный подарок, — слышу пояснение.

Закуска: большое блюдо с помидорами и моцареллой, еще одно блюдо с нежными анчоусами на сдобном плетеном хлебе. Еда: пряное обжигающее телячье рагу, легкий зеленый салат со сладким бальзамическим уксусом, сыр четырех сортов. Красное вино к основному блюду, белое, очень сладкое, — к сырам. Тарелки заменяют на чистые после каждой перемены. Странно даже не то, что совершенно чистые тарелки считаются испачканными, а что при такой чистоплотности люди ходят по комнатам в уличной обуви, никогда не переобуваясь, а ведь тротуары в Венеции буквально усеяны собачьим дерьмом.

— Со мной сегодня приключилась забавная история, — рассказывает Грегорио по-английски. — Я был в Трончетто. Был там с собакой. Перед посадкой на вапоретто стал надевать на Неро намордник, и тут ко мне подошла женщина: «Простите! Простите! Это обязательно — надевать на собаку намордник, чтобы провезти ее на вапоретто?» Я увидел, что у нее тоже большая собака. Отвечаю: «Да, это обязательно», — а она… — Грегорио радостно хлопает в ладоши. — Представляете, она сказала: «Прошу вас, у нас нет намордника. Не могу ли я приобрести намордник вашей собаки? Нам очень нужно». Я говорю: «Но, понимаете, я не нуждаюсь в деньгах, к тому же, должен вам сказать, я очень долго подбирал именно этот намордник для своей собаки, он идеально подходит по форме…» А женщина: «Пожалуйста! Назовите вашу цену. Мы обязательно должны попасть на вапоретто». И тут мне пришла отличная идея. Я сказал: «Продавать я вам ничего не буду, но если вы пройдете со мной до машины, то я отдам вам запасной намордник, который лежит в багажнике, а потом вы можете передать его человеку на автостоянке в Пьеро. Он знает меня и очень любит собак. Запишите мою фамилию — Бароне, он при случае вернет его мне». Женщина отошла к друзьям, посоветовалась и сказала одному из них, мужчине: «Сходи с ним к машине…» — на тот случай, ну, вы понимаете, если я…

Мы хохочем, а Грегорио строит зловещую гримасу, делая вид, будто вытягивает из-за спины нож и замахивается.

— Как я понимаю, теперь можно делать ставки: вернут ошейник или нет? — говорит Лукреция.

— Я не хотел брать у них деньги, я думал о другом: чем я могу им помочь? — поясняет Грегорио. — И то, как женщина меня спросила…

— Некоторые считают, что могут купить все, — Лукреция переходит на итальянский.

— Нет, нет, я воспринял это иначе… — озадаченно произносит Грегорио.

— Вы решили, что перед вами люди, готовые на все, лишь бы найти выход, — вступаю я.

— Именно! Эта женщина меня восхитила! Она была настроена так: я готова на все, чтобы достать намордник, — говорит Грегорио.

— Представляю, дома у них, наверное, целая гора чужих намордников, — морщится Лукреция и поворачивается к Грегорио: — Эта женщина, что она собой представляла? Итальянка?

— Нет. Немка или датчанка. Очень высокая, светловолосая.

— На каком же языке вы разговаривали? На итальянском?

— Нет, по-английски. А ее спутник был, по-моему… латиноамериканец.

— Латиноамериканец? Почему ты так решил?

— По его наружности, — уклончиво отвечает Грегорио.

— Нет, постой, — настаивает Лукреция, — опиши его. — Она косится на меня и переходит на итальянский: — Черные волосы и темная кожа?

Я сижу, уставив глаза в тарелку. Грегорио заметно смущен, он кивает и отворачивается, а потом меняет тему разговора.

В конце ужина Лукреция наклоняется ко мне и игриво говорит, слегка подтолкнув меня локтем:

— Хоть ты и пыталась улизнуть, но в конце концов попалась.

— Ой, я так и знала, что вчера нужно было принять приглашение на ужин! — выпаливаю я, негодуя на самое себя.

Она скупо улыбается. Затем, в знак того, что ужин окончен, откидывается на спинку сиденья, вздыхает и произносит:

— Хорошо!

— Спасибо вам большое, это было просто чудесно! — искренне благодарю я.

— Спасибо и тебе за книгу, конфеты и духи, — слышу в ответ, но это произнесено таким тоном и с таким смешком, что я немедленно начинаю терзаться, подозревая, что надо мной смеются. — Ну, а теперь ты можешь подняться к себе и как следует выспаться, — отпускает меня Лукреция.

Отправляюсь наверх. Венеция безмолвна. Черная вода, черные силуэты зданий напротив, белые канделябры света со стороны канала. Я чего-то жду, и в конце концов боги снисходят, подбросив мне нечто эффектное: с тихим шипением начинается дождь. По крыше он стучит, как приглушенные клавиши рояля, а в канал обрушивается на крышу со звуком сминаемой бумаги. Но вот дождь иссякает, и все опять черное, насквозь вымокшее, затихшее.

В последующие дни я посещаю выставки, теряя им счет: исторического костюма, живописи, законодательных актов, офисного оборудования, мебели, музыкальных инструментов, офортов, карт, антиквариата и всевозможных безделушек. В северном Каннареджио почти нет туристов, только солнце да пространство с искаженными, как у Сальвадора Дали, пропорциями: бескрайнее синее небо, большие и маленькие арки, аллеи, широкие мосты — дезориентирующие, сбивающие с толку и упирающиеся в тупик. Прогуливаясь вдоль набережной — фондамента, я с удовольствием рассматриваю дома: низкие, некоторые с открытыми террасами, просторные, как деревенские амбары, тихие, но не заброшенные, пустые, но не опустевшие, лишь мирно дремлющие до поры. В церкви Мадонна дель Орто обнаруживаю мраморные бюсты знатных венецианцев. В каждом портрете прямо-таки выпирает яркая индивидуальность — кое у кого и в буквальном смысле. Например, бюст некоего Алоизиуса Катаре, изображенного скульптором Альвизе Контарини в середине семнадцатого столетия. Алоизиус Катаре сногсшибательно толст — чудится, будто мрамор не выдержит и вот-вот лопнет, взорвется под напором плоти и во все стороны брызнет жир… В церкви Сант-Альвизе нахожу истинную жемчужину, шедевр, исполненный мощи, радости и веры. Это небольшие, но изумительные картины Лаццаро Бастиани, жившего на стыке пятнадцатого и шестнадцатого веков. Они совсем не характерные для этого периода: не такие пресные, выхолощенные — напротив, живые и без высокопарности. Бросаются в глаза беспримесные химические цвета: кроваво-красный, чернильно-синий, ослепительный, чистейший белый, а фоном — мраморное тихое море и туманные горы. Как жаль, что церковь эта расположена вдали от туристских троп, а снаружи выглядит так неинтересно, мало кто может ее обнаружить. Здесь же несколько фигур белого мрамора — святой Доминик, Мария с Иисусом и святая Тереза — работы Джованни Марии Морлайтера. Еще мне нравится «Благовещение» школы Бонифацио де Питати: архангел Гавриил улыбается во весь рот, он явно собирается запрыгнуть в окно Марии, рука воздета в торжествующем жесте, словно только что забит гол.

Входит служительница — монахиня? — и начинает прибираться перед мессой, наводит порядок у алтаря, пополняет запас свечей. Она маленького роста, ей лет семьдесят, худенькая, бодрая, движения быстрые и точные. Седые волосы вьются низко над лбом, черты лица резкие, вырезаны глубоко, как на римской монете. Она зажигает свечи, рука движется плавно и безостановочно.

Я хожу по музеям, чувствуя отстраненность. Они чужие мне, все эти мертвые венецианские политики, полководцы, богословы, заговорщики и покровители. Те немногие женщины, что вошли в историю и культуру, как правило, фигуры полумифические и всегда окрашенные сексуально: плоть и ничего более — прекрасные куртизанки (проститутки), фонтанирующие стихами; умные куртизанки, в свободное время составляющие проекты судебных постановлений; странствующие красивые монахини, на самом деле — скрытые проститутки; прагматичные проститутки, участницы тайных заговоров; экстравагантные проститутки, законодательницы модных течений… Живописные изображения женщин всюду, им несть числа: женщины обнаженные, женщины спящие, женщины, принимающие ванну, женщины, делающие прическу, женщины, пудрящие носики, женщины смеющиеся, женщины в отчаянии или в смятении… Феи, наяды, сирены… Женщины за чашкой чая и женщины, принимающие романтическую смерть. Картины претендуют на то, чтобы вызвать восхищение женщиной, а на самом деле они создавались в те времена, когда двери искусства были наглухо закрыты для женщин-художниц. Порой этот город кажется мне гигантским кладбищем, святилищем давно умерших «великих мужей», перед которыми все остальные должны благоговейно лишь склоняться…

Однажды утром, проснувшись, я обнаруживаю под дверью кем-то просунутый старый конверт, на котором написано мое имя. Внутри — ключ. Я не могу понять, что это за ключ и к чему он мне, если не подходит ни к одному из замков, о которых мне известно. Вообще, мне в голову закралась мысль, что родители Стеф могли бы уделить гостье чуть больше внимания или просто быть чуточку приветливее. Если при встрече я здороваюсь с Лукрецией, она отскакивает и в ужасе округляет глаза, точно я собираюсь напасть на нее и ограбить. Затем следует красноречивый взгляд, выражающий крайнее презрение. Я дважды предлагала составить ей компанию во время прогулок с собакой (это вошло у нас в привычку в прошлом году) и оба раза получала отказ. Как-то я столкнулась с ней на лестнице, и у меня вырвалось, что она выглядит очень элегантно (это правда: Лукреция была в коротеньком жакете «шанель» с приколотым к лацкану черно-розовым букетиком). Прежде чем выдавить из себя благодарность за комплимент, она смерила меня презрительным взглядом. Я понимаю, что это не мое дело оценивать внешний вид матери моей подруги, но слово не воробей, и до нее, к сожалению, не дошло, что это произошло непроизвольно.

— Я должна сказать тебе кое-что важное, — обращается она ко мне по-английски. Ура! Наконец-то прорыв! Но нет: — Не спускай ничего твердого в кухонную мойку. Ничего, даже чайную заварку. Только воду!

Я, слава богу, безгрешна — хоть в чем-то не прокололась. Воспользовавшись тем, что она со мной заговорила, задаю свой вопрос (с нерешительной, заискивающей улыбкой):

— Ключ, который я нашла под дверью, он… для чего?

— Это второй ключ от твоей старой квартиры. Извини, мы до сих пор не вернули его Тициане. Вот я и положила его тебе.

Это означает: вот ты теперь сама звони Тициане, сама возвращай ей ключ, сама извиняйся и объясняй причины задержки.

Прекрасно, прекрасно, все прекрасно… Я стремлюсь поскорее вырваться, остаться одна и подумать. Спускаюсь к Рива дельи Скьявони и долго гуляю между парком и площадью Сан Марко. Половина парка оцеплена — готовят павильоны для Биеннале. Вижу бледную англичанку, которая ласкает своего бойфренда, точно обезьянку. Она сдувает с него невидимые пылинки, пока он стоит и изучает карту. У обоих на лицах скупые улыбки: у нее услужливая, у него самодовольная. Еще вижу множество итальянских семейных пар с детьми. Дети уже достаточно большие, чтобы ходить самостоятельно, однако они невозмутимо восседают в прогулочных колясках (некоторые положив ногу на ногу), словно верховные судьи, и явно изнемогают от бездействия. Мамы, папы, включите мозги: если у деток хватает сил положить ногу на ногу, значит, они достаточно сильны, чтобы ходить на них.

Намного позже до меня наконец — наконец! — доходит, что Лукреция (Грегорио, как я понимаю, никто и спрашивать не станет), явно не желая, чтобы я жила у них, решила объявить мне бойкот. Она делает вид, что меня не существует, и предпочла бы, чтобы и я вела себя точно так же. Родители Стеф никогда не питали ко мне теплых чувств. Все ужины и выходы, на которые они меня приглашали, были просто данью вежливости: так полагается поступать с друзьями своего ребенка.

До Биеннале еще целых десять дней, и я решаю съездить на это время домой, пусть Лукреция и Грегорио отдохнут от меня. Изучаю расписание рейсов, подбираю подходящий: я могу прилететь сюда вечером, накануне открытия выставки. Покупаю билет до Лондона и обратный, чтобы вернуться в Венецию на пять дней. Ограничив время своего присутствия, я облегчу жизнь родителям подруги. Спускаюсь, чтобы рассказать о своих планах, но ни Лукреции, ни Грегорио дома нет. Почему-то мне слегка обидно. Я прихожу каждые полчаса, но их все нет и нет. Упаковываю вещи и дожидаюсь приходящей прислуги, которая раз в неделю наводит порядок в запущенном семейном хозяйстве. Это милая молодая женщина лет, наверное, тридцати пяти; она всегда в футболке с надписью и джинсах. В прошлый раз мы с ней обменялись приветствием, и она оглядела меня весело, с любопытством. Спрашиваю, можно ли оставить ключи и записку. Она отвечает: да, можно; потом интересуется, откуда я родом, делает какие-то комплименты моей внешности, но спустя время, вспоминая наш разговор, я понимаю… что она приняла меня за мальчика.

Взвалив рюкзак на плечо, тащусь на Пьяццале Рома, откуда ходят автобусы в аэропорт. Без конца набираю номер Лукреции — ответа нет. Наконец, когда я уже жду объявления посадки, неожиданно дозваниваюсь.

— Бидиша? Что случилось?

— Спасибо, все в порядке. Мне очень неловко отрывать вас в рабочее время. Я звоню потому, что должна вернуться в Лондон на несколько дней, это из-за работы.

Следует долгая пауза. Не сразу, но я почти слышу, как Лукреция улыбается. Именно в этот момент над Венецией появляется солнце, и я ощущаю волну радости, которая передается мне по телефонным проводам. Когда Лукреция снова начинает говорить, ее интонации меняются до неузнаваемости.

— Это не плохие новости, надеюсь? — спрашивает она чрезвычайно заботливо.

— Нет, вовсе нет. Просто мне нужно провести в Лондоне неделю или около того. Если вы не возражаете, я бы хотела вернуться потом дней на пять, чтобы все-таки посмотреть Биеннале.

— Ну разумеется! — Лукреция само радушие, воплощение тепла и гостеприимства, ее слова обволакивают меня, как оливковое масло. — Просто дай знать, когда надумаешь вернуться. Пришли сообщение по электронной почте.

— Вообще-то я оставила письмо, где все подробно описала. И я уже заказала обратный билет. Но я и по электронной почте напишу, чтобы еще раз подтвердить… Есть одна проблема: моя мама уже послала билеты на выставку по почте на ваш адрес.

— И правильно сделала, отлично, — уверяет она меня. — Мы их получим и сохраним до твоего приезда. Ты сможешь забрать, когда приедешь.

Так завершается наш разговор, полный благодарности и любви. Следующие десять дней я намерена вариться в собственном соку дома, а потом вернусь, подхвачу Джиневру и отправлюсь с ней на Биеннале — я мечтала об этом весь год.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Все, однако, происходит совсем не так, как я задумала. Прохлаждаясь в Лондоне, я дважды отправляю Лукреции сообщения по электронной почте. Слова подбираются самые почтительные: я напоминаю, что возвращаюсь накануне открытия Биеннале, как и было запланировано, что время и дата прилета не изменились, и выражаю надежду, что все будет в порядке. Если же что-то изменилось, пишу я, не будет ли она так добра дать мне знать. И еще: дошли ли мои билеты на выставку? Дело в том, что мама уже довольно давно выслала их, почта от Лондона до Венеции идет всего два дня, но подтверждения я пока не получила. (Мне точно известно, что Лукреция проверяет почту ежедневно.)

Ответ приходит лишь поздним вечером накануне моего вылета из Лондона. Вот дословный текст:

«Дорогая Бидиша, мы заняты до воскресенья. С понедельника можешь приезжать в любое удобное время. Чао, Лукреция».

Какая досада, это очень неприятно, учитывая, что билеты действительны только по воскресенье включительно и Лукреции это известно. Все же, желая сохранить хорошую мину и, как всегда, терзаясь из-за того, что я не умею высказать все прямо, отправляю ей ответ такого содержания:

«Дорогая Лукреция, большое вам спасибо за все, но я решила больше не злоупотреблять вашим гостеприимством и не обременю вас своим присутствием. Я подыщу гостиницу. Желаю вам всего наилучшего, до свидания».

Потом я нахожу электронное подтверждение от фирмы, распространяющей билеты на Биеннале, что на мое имя был выписан соответствующий документ, в надежде, что это поможет пройти. В последний момент я умудряюсь забронировать места не в одной, а в двух гостиницах: «Alla Salute da Cid» и «La Calcina» в Дзаттере. Мне предстоит перебраться из одной в другую и к тому же переезжать из номера в номер в каждой из них. На оплату уходят все мои сбережения (восемьсот фунтов стерлингов).

Прибываю в Венецию во второй половине дня, усталая и сонная. На следующее утро, спустившись в прелестный отгороженный садик «Alla Salute», вижу несколько пар — только англичане (видимо, все мы пользуемся одним и тем же путеводителем), — которые собираются на завтрак. Простые обыватели, средний класс, без претензий и без экзистенциальных заморочек. Не интеллектуалы, но без вульгарности, вежливые, только, пожалуй, немного шумноваты. По чудовищному совпадению все мужчины похожи: лысые (все шестеро!), с невыразительными мясистыми лицами.

Иду завтракать. За соседним столом сидят супруги. Муж уставился в одну точку перед собой и ест механически, как робот. Его жена пристроилась сбоку и не сводит с него тревожного взгляда. Я уже видела нечто подобное в аэропорту: мужчина с отстраненным видом сидел в кресле, широко расставив ноги, а его спутница буквально обвилась вокруг него в неудобной позе — наложница при исполнении своих обязанностей. Конечно, в восемь часов утра было бы странно вести задушевные беседы друг с другом, особенно если за плечами лет, скажем, двадцать в браке, — и все же, почему бы и нет?

За последний месяц популяция голубей на Сан-Марко, по-моему, изрядно выросла. Теперь это просто кипящая серая масса, которая то разлетается, то соединяется, подобно ртути. И я наконец-то удостаиваюсь скидки в «Caffè Causin». Узнав, сколько стоят три шарика мороженого (четыре евро), отказываюсь от этой мысли и прошу два шарика (три евро), но официант, который принес заказ, шепчет мне на ухо: «С вас я возьму только два евро. Два евро — хорошая цена». Я не могу удержаться от радостного смеха и становлюсь его верным другом навеки.

Павильоны уже готовы, галереи тоже. Венеция кишит разносортными и разнополыми шлюхами от искусства, правда, экстравагантные супермодные штучки в стиле Лондон/Нью-Йорк не выдерживают никакого сравнения с истинным венецианским шиком и кажутся просто нелепыми. В первый же мой день здесь наблюдаю, как через Сан-Марко шествуют десятки Суперкрутых Парней: высокие, длинноногие, с легкой небритостью, в темных очках, модных джинсах, наимоднейших блейзерах и футболках под ними, с какой-нибудь массивной серебряной ювелирной вещицей, с сумкой или портфелем в руках — чтобы показать, что они постоянно заняты работой, что они размышляют и творят, а не просто приехали сюда, скажем, в отпуск, как прочие «массы». Могу уточнить определение: даже все остальные итальянцы отличаются от венецианцев — по сравнению с ними они кажутся безвкусными, не такими утонченными: мужчины крупные, с крикливыми медальонами, женщины мелкие, мускулистые и глянцевые от загара.

Звоню Джиневре, которая делает над собой усилие и сопровождает меня в прогулках по Венеции. Вместе мы осматриваем каждый уголок, ныряем в каждый музей, не пропускаем ни одного бара, галереи, достопримечательности. Она тратит на меня столько сил и времени, что мне не по себе, и каждое утро у нас начинается с одинакового разговора:

— Ну что, хочешь пойти куда-нибудь? — спрашивает она.

— Нет. В смысле, я хочу, но не хочу навязываться тебе, не хочу быть обузой, — отвечаю я робко.

— Перестань, ты мне не навязываешься.

— Я сегодня действительно свободна…

— Отлично! Я тоже! Я свободна для тебя.

— И сидеть в гостиничном номере слегка скучновато, нагоняет тоску. Я бы рада была как-то развлечься…

— Ну вот! Мы встретимся и пойдем развлекаться.

Отдав дань церемонии, я застенчиво принимаю приглашение.

Как-то вечером мы сидим в джелатерии «Nico» в Дзаттере, едим мороженое и смотрим на воду.

— На той неделе я видела отца Стеф, — сообщает Джиневра.

— Вот как?

— Он сказал, что ты уехала. Упомянул и о твоей записке.

— Упомянул, значит. Что ты хочешь этим сказать, как именно он упомянул?

— «О, Бидиша уехала. Она оставила записку». Вполне спокойно, волосы на себе не рвал.

— Хм, теперь я представляю, в каком глупом свете выставила себя этой запиской. Но другого выхода у меня не оставалось. Просто мне необходимо было уехать, а все остальные рейсы оказались слишком дорогими. Я же не сбежала, это чистая случайность, что родителей Стеф в тот вечер не было дома. К тому же я точно сообщила, когда возвращаюсь, а они это проигнорировали. Я до сих пор не понимаю, что случилось.

— Знаешь, он еще что-то сказал насчет мебели… Я не хочу сказать, что сердился. Просто сказал: «Странно, она переставила всю мебель, сдвинула все к стенам и оставила в середине пустое пространство. Чем она там занималась? Брала уроки танго?»

— Не может быть! Да что же это такое? — сбивчиво лопочу я. — В этой громадной комнате было так неуютно, ты представить себе не можешь, и я только отодвинула это дурацкое красное кресло — ну почему оно должно торчать посередине!

Джиневра в ответ начинает заикаться:

— Это кресло — антиквариат! Оно стоит не одну тысячу евро!

— Зачем оно, такое огромное? Торчит там, как великанская земляника. И кому нужны все эти зоны для ТВ, зоны для занятий? Стеф вообще не смотрит телевизор! Я хочу сказать, если бы это была какая-то действительно красивая мебель, стол или кресло, я бы могла оставить посередине комнаты, но…

— Бидиша, я никогда не пойду с тобой покупать мебель. И не спрошу твоего совета относительно дизайна.

— А родители Стефании — просто ужасные люди! — прорывает меня.

— Грегорио ничего…

— Он ничего, потому что у него спокойный характер. Но чем он занят? Ничем. Все деньги в семье — от Лукреции. Какая-то приходящая женщина делает всю грязную работу. Но теперь я вижу, что они составляют прекрасную пару, это ведь он подзуживает и подстрекает Лукрецию.

Мне вспоминается, как во время нашего прощального ужина в ресторане «La Colombina» Стеф (она в это время работала в съемочной группе «Венецианского купца») рассказывала о Джереми Айронсе и восторгалась тем, что, несмотря на возраст, он очень хорош собой (не могу с этим не согласиться). В один из моментов Лукреция склонилась ко мне и, ласково поглаживая Грегорио по руке, прошептала:

— Я должна признаться, мне нравятся красивые мужчины за шестьдесят.

Рассказываю об этом Джиневре, и некоторое время мы с ней говорим осторожно, аккуратно подбирая слова, пока не начинаем, перебивая друг друга, жаловаться наперебой.

— Лукреция — настоящая деловая женщина, — говорит Джиневра.

— Но я не ее клиентка, я подруга ее дочери. И есть бизнес, а есть настоящее хамство. И жестокость. И коварство.

— У меня всегда были те же проблемы с Лукрецией, хотя мы столько лет знакомы. Но мы должны остановиться… нехорошо говорить все эти дурные слова о ней… Мы можем думать так, но вслух говорить не следует, это некрасиво, — бормочет Джиневра.

— Ох, Джиневра, ну почему ты не хочешь приехать в Лондон работать, ты просто великолепно говоришь по-английски, как носитель языка.

— Что?! Что вдруг навело тебя на эту мысль?

— Ты только что сказала «некрасиво» и утром употребляла такие интересные слова: «подспудный», «врубиться», «кракелюры». А вчера, когда я натерла ногу, ты сказала, что надо «размягчить» волдыри, чтобы «снять боль».

— Это я вычитала на флаконе увлажнителя «L’Oréal». Тут у нас на всей косметике надписи на английском или на французском, приходится разбираться, что они означают.

— Ну вот! Приезжай и будешь работать в лондонском отделении «L’Oréal».

Я переезжаю в «La Calcina» и наслаждаюсь завтраком в уютной гостиной с видом на воду. Мне повезло, что обе гостиницы, в которых оказались свободные номера, расположены в моей любимой части города. Идут минуты, а я все не могу оторваться от окна, смотрю на жаркий, туманный, серебристый воздух, обволакивающий воду. Перед входом, у гостиничной стены, лежит каменная плита с надписью в честь Джона Раскина[42] — он останавливался здесь только однажды, на несколько месяцев. В номере я нашла буклет, в котором перечислены знаменитости, бывшие постояльцы. Отмечаю среди них Анри де Ренье[43] и Райнера Марию Рильке[44]. В списке, однако, нет ни одного женского имени — а может, никто просто не потрудился записать и запомнить их? Комната оформлена в приятных серых тонах. Красивая мебель под старину, балкон, потолочные балки. За окном плещет вода, где-то совсем близко кричат чайки.

Провожу утро, валяясь на покачивающемся бетонном поплавке. Подозреваю, что гребцы привязывают здесь свои лодки, и вскоре рядом со мной действительно появляется длинная лодка с низкой посадкой, на боку надпись: «Школа гребли». Надеваю очки, кладу под голову шаль и лежу на спине, уставившись в небо. Вода качает и баюкает меня. Мимо проплывает большущий круизный теплоход «Aida». На палубах стоят сотни крохотных человечков. Теплоход пластмассово-белый, новенький, по форме похож на утюг и вдвое выше Джудекки — остров по сравнению с ним кажется совсем крохотным и очень древним.

Сады Джардини выглядят по-другому: многочисленные прилавки с кофе, переполненные людьми павильоны, хруст гравия, взгляды, сплетни, амбиции, позы, заключение сделок, реклама, напускная жизнерадостность, напускная беспечность, щебет и хихиканье. И радикально-новаторское искусство.

Джиневра рассуждает (и, я слышу, многие говорят о том же), что искусство уже ничем не удивит по-настоящему. Все кажется нам слабыми, но легко распознаваемыми отголосками, повторением созданного ранее, потугами на оригинальность. Потуги эти настолько маниакальны и при этом гнусны, что удивляют своей испорченностью и развращенностью (больше удивлять нечем). Даже ироничность некоторых произведений болезненна, авторы словно защищаются от нападок. Чем больше они пытаются шокировать публику, тем явственнее проступает их вялость и творческое бессилие. Впрочем, всезнайки-эксперты воспринимают происходящее иначе: например, вокруг Гилберта и Джорджа[45], которые в своем творчестве никогда не изображали женщин, а в интервью высказываются о женщинах исключительно в уничижительном ключе, царит атмосфера истерического поклонения. Вижу несколько робких почитательниц, рядом кучкуются начинающие художники мужского пола; телевизионщики — продюсеры и журналисты — пробиваются поближе, рассыпаясь в комплиментах. Гилберт и Джордж ловят кайф от всего происходящего и не скрывают этого. Все озираются, посматривают друг на друга в отчаянной надежде, что вот-вот случится хоть что-нибудь действительно интересное.

Есть, однако, два обстоятельства, которые не дают мне окончательно приуныть: во-первых, Джиневра представляет собой образец собранности, у нее всегда имеется при себе карта, расписание основных мероприятий, вода, крем от солнца, мелкие деньги — все самое необходимое. Во-вторых, организация Биеннале в этом году была возложена на двух женщин, так что в подборке больше обычного женщин-художниц, к тому же великая американская художница, феминистка Барбара Крюгер, удостоена ныне специальной премии за достижения в искусстве. За все сто четыре года существования Биеннале женщинам впервые доверили подготовку и организацию (может, подумали, что это позволит потом не иметь дела с женщинами еще лет сто?).

Заголовок одной из публикаций гласит: «Слава женщинам!» — этот восклицательный знак меня просто убил — как если бы у Биеннале была долгая история продвижения женщин. Но на самом-то деле все с точностью до наоборот! Даже сейчас практически не бывает женщин-кураторов на выставках, посвященных музыке, кино и архитектуре, а на всемирном смотре изобразительного искусства этот случай первый. Другой журналист начинает статью саркастическим замечанием: «В этом году Биеннале стал исключительно женским…» — хотя на самом деле всего тридцать три процента авторов — женщины.

И невозможно, обратив внимание на одно, не заметить многого другого. В одном из павильонов висит карта мира и список стран, не приглашенных к участию: Нигерия, Уганда, Индия… и так далее. Список длинный.

— Здесь все цветные, — говорю я громко, ознакомившись со списком, и слышу вокруг одобрительный шепот. Вот так, приехали. Белые западные капиталисты-мужчины правят бал. Трижды ура искусству! Здесь окопались настоящие бунтари! Они готовы ниспровергать основы — стоит только забряцать денежным мешкам.

Одна из положительных сторон проведения всевозможных выставок в Венеции состоит в том, что местной полиции в это время бывает чем заняться. Громкое преступление недели: какой-то злодей тырит из павильона бутылку шампанского (и, по слухам, два бокала), затем дерзко скрывается из-под носа разгневанных стражей порядка.

Джиневра мрачно нашептывает, наблюдая за их беготней:

— У нас в Италии есть поговорка: «Нами правит полиция».

Мы с Джиневрой отлично проводим время, воспринимая выставку как свою персональную кунсткамеру (или паноптикум). Мы обе наслаждаемся суетой, возникшей оттого, что такое множество людей съехались сюда, дабы заявить о беззаветном поклонении массовому искусству. На подобном мероприятии даже слабые работы способствуют созданию атмосферы веселья, праздника. Такой противоречивый многомерный коллаж из видео, живописи, инсталляций и перформанса. И неважно в данном случае, хорошо это или нет: едва ли кто-то из нас станет спорить из-за тематики или цены, приобретая открытку в сувенирном магазине, не говоря уж о том, чтобы обсуждать изображенное на открытке всерьез, с позиций настоящих ценителей искусства. Важно, чтобы она была цепляющей, забавной и живой.

Политизированный коллектив из Нью-Йорка «The Guerrilla Girls» представил изумительную экспозицию. У самого входа, на основное выставочное пространство, они разместили серию огромных, красочных плакатов в китчевом стиле Энди Уорхолла. Плакаты похожи на рекламу малобюджетных фильмов эпохи Никсона. Текст написан броским шрифтом заголовков комиксов:

В 1895 году 2,4 % художников на венецианском Биеннале были женщины.

В 1995 году, сто лет спустя, их число выросло до 9 %

В плакатах множество таких вот выразительных и нелицеприятных фактов. Они действуют как пронзительный звонок будильника, особенно учитывая, как много женщин среди посетителей выставки… Десятки женщин потрясенно вчитываются в эти строчки, лица серьезны, глаза прикованы к словам. Приводятся данные статистики касательно того, сколько женщин было номинировано (и, соответственно, не было) на «Оскар» и другие премии в разных областях искусства. Говорится и о том, что в большинстве музеев самой Венеции женщины-художницы вообще отсутствуют. Тут даже особо нечего комментировать. Невозможно передать чувство горечи от такой несправедливости, от столкновения с этим неприятием, даже ненавистью, оставляющей нас, женщин, в стороне. «The Guerrilla Girls» — единственные, кому удалось представить эти неопровержимые факты с таким вкусом, тактом, страстью и без ненависти к себе.

Вечером в воскресенье, пытаясь выжать последние капли пользы из наших пропусков на Биеннале, мы с Джиневрой обходим павильон за павильоном, изучая расписание церемоний и надеясь, что там нас чем-нибудь накормят. В саду можно бесплатно выпить скверный кофе, Израиль угощает клубникой и вином, а Аргентина предлагает просекко и сочные оливки. Затем мы отправляемся к церкви Ла Пьета на Рива дельи Скьявони, где открытие выставки празднуют марокканцы. Какая удача: на длинных столах расставлены блюда, а на них тарталетки — нежное тесто и печеный шпинат с плавленым сыром, еще шпажки с нанизанными на них тропическими фруктами, жареный миндаль, фаршированные зеленые оливки, ломтики розового прошутто, вкуснейшие печеньица из хрусткого миндаля в жженом сахаре, превосходное красное вино и просекко.

Джиневра и я смешиваемся с толпой, едва выдерживая напор. Ее рост и грация в сочетании с моей гибкостью коротышки позволяют нам совершить двойной маневр: наполнить тарелки в конце ряда (она), затем передать их над головами к низкому круглому столику и уже там запастись сладостями и напитками (я).

— Мы отличная команда! — высказываем единодушное мнение, воссоединившись и устроившись в уголке у входа в церковь. Далее — минут двадцать блаженства: поедаем деликатесы и лениво обмениваемся репликами касательно их качества. Положительно, современное искусство нравится нам все больше.

— Можно считать, поужинали, — говорит Джиневра.

— Ммм… Определенно. Хорошая еда.

— Мне понравилась вот эта штучка. Мне кажется, у меня есть рецепт.

— Да? И много с ней возни?

— Совсем нет. Все дело в том, чтобы миндаль был очень хорошим. Но почему в церквях такие покатые подоконники? Могли бы сделать плоские, а так… Куда прикажете ставить бокалы?

— Я хорошо тебя поэксплуатировала на этой неделе, — удовлетворенно заявляю Джиневре. — Господи, как же ноги болят… Я бы тебе показала, но волдыри такие ужасные.

— Покажи! Пожалуйста! Считай, что я доктор… Ого! Потрясающе.

Итак, бросив последний взгляд на произведения искусства (убийственные абстрактные холсты, исчерченные злобными, яростными штрихами), мы отчаливаем в приподнятом, радостном настроении, чуть ли не держась за руки, вновь и вновь возвращаясь к тому, какая вкусная была еда, как ловко я раздобыла бокалы, как удачно Джиневра подскочила к официанту, как нам обеим посчастливилось захватить самое удобное место для трапезы.

Разумеется, мы снова обсуждаем родительский дуэт.

— Я как-то спросила Стеф, делает ли Грегорио что-нибудь по дому. Стеф сказала, что он очень хорошо готовит мясо, но я ни разу не видела, чтобы он делал что-то подобное, — говорю я. — Лукреция готовит мясо, вот кто.

— У Грегорио одна обязанность — быть милым.

— Вряд ли это трудная обязанность, если ты от природы наделен покладистым характером.

— Ну да, но его задача быть… министром иностранных дел, что ли… хранить мир…

Я смеюсь про себя: это верно, его задача — быть буфером между семейством и всем внешним миром. Если бы я сама пригласила Лукрецию на аперитив в тот вечер, она бы точно отказалась. Мне просто повезло, что я обратилась к Грегорио.

— И в то же время они могут быть такими обаятельными, щедрыми, даже любящими. И ведь они дают мне работу, — говорит Джиневра.

— Но ведь и они извлекают из этого пользу. В прошлом году они и ко мне относились вполне пристойно, но это из-за того, что я поддержала Стефанию и помогала ей, когда она жила в Лондоне. Они напоминают мне семейство из романа Генри Джеймса.

— Мне кажется, все дело в том, что Лукреция просто не умеет вести себя с людьми… Но я думаю, тебе бы надо им позвонить.

— Что? Ты шутишь? Не собираюсь этого делать!

— Не ради них. Ради самой себя.

Чтобы сменить тему разговора, рассказываю Джиневре о таможенниках с расистскими наклонностями в аэропорту Тревизо. Она без всякого удивления пожимает плечами:

— Конечно. Такова Италия.

В этот приезд, в первый же день, я гуляла по Дзаттере и услышала разговор немолодой пары, идущей сзади. Они передразнивали акцент молодых китайцев, которые недавно приобрели бар-кофейню в Дорсодуро. В Сан-Поло, около бывшего своего дома, мне пришлось слышать, как двое ребятишек точно так же издевательски передразнивали акцент индийцев, официантов в ресторане «Sri Ganesh». Их родители шли рядом и тихо посмеивались.

— У вас никогда не было левого правительства? — спрашиваю я.

— Было. Предпоследнее. И хорошее, надо сказать.

— И что же случилось?

— Проблема Италии в том, что у нас примерно поровну сторонников правых и левых. Да еще множество людей вообще не понимают, что к чему, и ходят на выборы от случая к случаю, когда захотят. К сожалению, эти равнодушные люди принадлежат к правому крылу, на выборы они идут, когда чувствуют, что их спокойствию что-то угрожает.

Я обсуждаю с Джиневрой недавно возникшую у меня мысль. Возможно, со временем я отправлюсь на юг Италии, чтобы собрать материал на новую книгу. Она говорит, что жилье там недорого, но надо держать ухо востро и все проверять самой, «потому что жилье может оказаться рядом с заводом, или ветровой электростанцией, или с очистными сооружениями». Милая Джиневра! Она еще предостерегает меня в отношении маленьких деревушек с одним-единственным питейным заведением, «которое набито мужчинами, только мужчинами; они целыми днями ничего не делают, играют в карты и будут три часа молча пялиться на тебя, если ты зайдешь». А если я забеременею от местного парня, то лучше всего убраться из местечка глухой полночью, не сказав никому ни слова, иначе заклюют, вытащат через окно спальни и линчуют.

На другой день Джиневра ведет меня в ресторанчик куда-то за Сан-Марко. Темный пустой зал, ни одного туриста, меню нигде не видно, на стенах картины местных художников. Хозяйку заведения зовут Мелия, это древняя старуха, бледная и седая. Она не слишком общительна, не очень легка на подъем, но очевидно — очевидно! — что именно она здесь давняя и полновластная монархиня. Мы с Джиневрой получаем миску простой и вкусной пасты («Немного вязкая, — считает Джиневра, — потому что ее слегка передержали в кастрюле»), терпкое красное вино и незатейливый салат.

Пока мы едим, семья владельцев ресторанчика тоже садится за трапезу. Мелия о чем-то громко рассуждает уверенным тоном, не терпящим возражений. Остальные члены семьи кивают и поддакивают:

— Чертовски верно!

— Вы только послушайте!

— Вот-вот! Разве не так?

Закончив есть, сидим тихонько, дожидаемся, когда и они тоже поедят, чтобы рассчитаться. Джиневра идет в туалет и возвращается оттуда смеясь: на двери кабинки изящно начертаны слова: «Qui si entra dolente e si esce… leggeri!» Перевод? «Вы входите сюда страдая, а выходите… с облегчением!»

В день накануне моего отъезда отправляемся в Лидо, в кино. Смеркается, кругом почти безлюдно. Идем вдоль пустынного пляжа — здесь мы были в прошлом году со Стеф и Бруно. Сейчас пляж выглядит зловеще: заброшенные домики, высокие заборы, запертые ворота, темный комковатый песок и холодная темная вода. Мрачноватый пейзаж. Стеф знакома с женщиной, которую изнасиловали ночью на этом пляже, много лет назад.

Мы обнаруживаем, что заблудились. Джиневра, в которой говорит венецианское высокомерие, отказывается спрашивать дорогу у прохожих (да, собственно, их здесь и нет), и в конечном счете нам приходится пройти весь остров из конца в конец.

Собираемся пересечь улицу, когда я замечаю машину, которая как-то странно замедленно направляется к нам. Вижу, как мужик в машине, вытянув шею, изучает дорожный знак, под которым мы стоим. Почему-то радио в салоне включено на полную мощность, и группа «Village People»[46] голосит на всю улицу песню «Y.M.C.A». Звук такой громкий — удивительно, как у него там, в машине, не лопаются уши. Машина снова притормаживает. Смотрю в ее сторону и хмурюсь. Что-то тут не так. Мужчина (он один, лет сорока, бледный, широкие плечи, широкое лицо с мелкими невыразительными чертами) наклонился вперед, почти лег на руль, и через пассажирское сиденье рассматривает нас. Тревожно шепчу Джиневре: «Странная машина», — а она озирается по сторонам, стараясь сориентироваться. Мы торопливо уходим. Я не вижу и не слышу, в каком направлении удаляется автомобиль.

Наконец кинотеатр найден. Покупаем билеты и слоняемся вокруг, убивая время до начала сеанса и наслаждаясь чистым морским воздухом. Кроме нас, здесь почти никого. Вдруг до меня доносятся знакомые звуки — снова «Y.M.C.A», и опять ужасно громко. На сей раз ошибки быть не может: машина направляется прямо к нам, медленно, буквально ползком движется вдоль бордюра, мотор возмущается, работает с перебоями. Мужик перегибается в нашу сторону, открывает окно и внимательно смотрит на меня долгим, зазывным взглядом. Вид у него при этом смущенный и растерянный, как будто раньше он такого не делал. Джиневра стоит отвернувшись, она рассматривает киноафишу. Внезапно меня осеняет догадка. Я пихаю подругу.

— Во-первых, эта машина нас преследует. Во-вторых, дядька думает, что я мальчик. В-третьих, он думает, что я не просто мальчик, а мальчик-проститутка, — шепчу я ей.

Джиневра высмеивает эту гипотезу:

— Здесь, если мужчинам это нужно, они отправляются в Местре!

Но я всегда чувствую такие вещи, и раньше меня уже принимали, бывало, за юношу-проститутку. Я уж подумываю: не попробовать ли себя и впрямь на ниве транссексуальной проституции, может, это выход, учитывая, что литературная карьера явно пробуксовывает? «Y.M.C.A» еще слышна — это запись, а не радио, доходит до меня, и на ней всего одна песня — громкость такая, что вся улица содрогается, и мы с Джиневрой едва слышим друг друга. Мужчина все еще смотрит на меня, тогда я едва заметно мотаю головой и взмахом руки показываю: «Мотай отсюда!» Не проходит, взгляд такой же умоляющий. Я вновь мотаю головой. Со смущенным видом, пряча глаза, мужчина выключает, наконец, свою музыку и уезжает.

После кино мы без приключений возвращаемся в город и решаем зайти напоследок в «Caffè Rosso». Уже темно, почти полночь, на улице ветрено. Медленно двигаясь от палаццо де ла Толетта к Кампо Сан-Барнаба и затем к Кампо Санта-Маргерита, мы замечаем сзади нетвердо стоящего на ногах пьяного. Я оглядываюсь: высокий, модно одетый, лет тридцати, он по-своему красив — сплошные мускулы, но мужчина совершенно отяжелел от выпитого и сонно, невнятно что-то бормочет, общаясь сам с собой. Мы с Джиневрой опасливо переглядываемся. Минуем телефонную будку, в ней разговаривает по телефону худощавый пожилой японец, джинсы и дешевенькая вельветовая курточка висят на нем, как на вешалке. Внезапно сзади слышим взрыв радостного пьяного смеха: мужчина добрался до японца, вырвал у него трубку и обеими руками раскачивает легкий кубик будки. Затем он делает стремительный выпад и выдергивает жертву из будки. Невесомый японец вылетает на тротуар, ударяется о стену и зовет: «Помогите!» Голос у него странно спокойный — нападение было столь неожиданным, что бедняга не успел даже испугаться. Поднявшись, он поскорее удаляется, обгоняя нас; голова втянута в плечи. Японец боится бежать, чтобы не спровоцировать агрессора, который — мы слышим — хохочет где-то сзади.

Мы с Джиневрой тяжело дышим. Нам тоже не следует бежать. Хулиганство пугает, и думаешь: лучше стерпеть небольшое издевательство, чтобы не подвергнуться серьезному насилию.

Наконец пьяный громила, покачиваясь и оступаясь, сворачивает в какой-то переулок.

— Такое часто случается, — первые слова Джиневры.

— Пьяные, которые ищут, с кем бы подраться?

— Нет. Ну, то есть и это тоже. Но я имела в виду нападения на китайцев и японцев, которые здесь живут. И на шриланкийцев. В газетах об этом не пишут, потому что они боятся обращаться в полицию — ведь и в полиции к ним точно так же относятся. Но скажем так: я вижу такое не впервые.

В кафе отхлебываю красного вина — ужасно кислого, вырви глаз. Мы с Джиневрой столько дней провели вместе и не надоели друг другу, главным образом из-за того, что она такая покладистая.

Ну вот, моя эпопея подошла к концу, а я все никак не могу разобраться со своим двойственным отношением к Венеции. Не исключено, что как раз поэтому город так и привлекает меня: здесь я столкнулась с целым букетом проявлений человеческой натуры, с самыми разными вариантами поведения — от утонченной деликатности до неприкрытой ненависти, сплавленных, спрессованных и вечно хранимых здесь, на этом крошечном, безупречном островке. У меня была возможность воочию видеть реальную Венецию, но все же я не могу вырваться из плена шаблонных представлений. Можно смело утверждать, что для венецианской культуры характерна дискриминация женщин, расизм, что эта культура буржуазна, корыстна, в высшей степени лицемерна и претенциозна. Но по какой-то необъяснимой причине все это безобразие не мешает ей оставаться прекрасной. Циник даже сказал бы, пожалуй, что получить лучшие впечатления о Венеции можно, только если отнестись к ней нарочито поверхностно. Подстраховаться деньгами, ограничить себя во времени — скорее всего, это и впрямь правильный способ, к тому же самый необременительный и для коренных венецианцев: снимите номер в отеле и проведите здесь недельку-другую. Делайте все, что делают обычные туристы, не утруждайтесь, не поддавайтесь искушению копать чересчур глубоко. И не стремитесь слишком внимательно читать по лицам и голосам людей. Проявив излишнее усердие, вы рискуете нечаянно вскрыть не совсем удобную правду о жизни Венеции.

Мне кажется поразительным, до какой степени город, а вернее его характер, меняется (или кажется, что меняется) в зависимости от того, с кем я общаюсь и что делаю: то он добродушно-веселый, семейный; то юный, звенящий энергией и насыщенный культурными событиями, а то ленивый и грубый. Набираясь ценных познаний по части легкого и беззаботного «итальянского образа жизни», я невольно отмечала, какая ледяная холодность скрывается под глянцем и изысканностью, каким неприветливым может быть этот город, законодатель стиля и изящества. В Венеции, которую я открыла для себя, утонченное искусство и крепкие семейные идеалы гармонично сосуществуют с забавными уличными сценками, живописными рынками и эксцентричными собаками. Я была очарована оптимизмом и жизнелюбием новых друзей, но узость мышления, не говоря уж о насилии, с проявлениями которых я здесь неоднократно сталкивалась, неприятно поразили и вызвали отвращение. Мне не удалось влюбиться, но я пообщалась на довольно близком расстоянии с настоящим, не придуманным молодым итальянцем. Я так и не приняла участия в марафоне, но зато любовалась на пробежках бесчисленными, потрясающей красоты, закатами. Навсегда запомню насыщенную синеву замершего в вечном ожидании моря. Там, в Венеции, я закончила книгу, и, хотя получила суровый урок, он подстегнул меня, заставил переосмыслить свои представления о профессии, привел к мрачному и вместе с тем очистительному осознанию того, куда предстоит мне двигаться как писателю. Этот путь диаметрально противоположен тому, который мыслился мне прежде, и я считаю особой милостью судьбы, что раз и навсегда покончено с тяжкими трудами над вымыслом, оттачивать который я и отправлялась сюда. А в конечном счете для публикации отобраны фрагменты дневников, которые я непринужденно, без всякой натуги пописывала себе, заполняя одну за другой красивые тетради из «Il Prato». Я обзавелась прекрасными подругами, а по ходу дела еще и научилась «не напрягаться» — призыв, с которым ко мне то и дело обращались то Стеф, то Джиневра: революционное преобразование для таких негибких упрямцев, как я. Раньше, в Лондоне, я по любым поводам впадала в депрессию, теперь же стала спокойнее, легче управляю своей темной стороной, на шаг приблизилась к Пути, или к Стезе, назовите как хотите, — словом, к тому, чего требует от меня призвание. И еще я обнаружила там — причем на своих исконных местах (они не выдернуты с корнем и не перенесены в какие-нибудь отдаленные музеи) — прекраснейшие произведения искусства, какие только видела в жизни, и это было как встреча с первой и самой сильной любовью. Ни один город в мире не мог бы дать мне всего этого.

Наутро я вскакиваю в пять утра, собираю сумки и на вапоретто отбываю к Пьяццале Рома. На катере и на улицах еще ни души, солнце еще не взошло. Всё — небо, вода, туманная дымка, здания — окрашено мягким синевато-серым тоном, и полная тишина, ни звука, лишь негромко рычит на поворотах мотор вапоретто. Поездка недолгая, но из-за бесконечной воды по одну сторону и молчаливых, таинственных зданий по другую ландшафт кажется каким-то сказочным: некая аллегория в духе античной Греции, по такому пути мог бы возвращаться погруженный в раздумья герой, одержавший нелегкую победу в битве с демонами. Сотни лет назад, проплывая по этому пути, путешественники видели то же и испытывали, должно быть, примерно те же чувства. Венеция не меняется, именно в этом и ее тяжкий грех, и ее величайшая притягательность.

Примечания

1

Большим путешествием в XVIII веке называли путешествие молодых аристократов по Франции, Италии, Швейцарии и другим странам для завершения образования или после окончания учебного заведения. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Боадицея (Баудикка) — легендарная королева бриттов, героиня британского эпоса, воительница, возглавившая восстание против римских захватчиков в I веке н. э.

3

Pronto (итал.) — Алло! Слушаю!

4

Герой новеллы Томаса Манна «Смерть в Венеции».

5

Итальянское игристое вино.

6

Цепочка песчаных островов в Венецианской лагуне.

7

Стоимость шелкового шарфика ручной работы этой знаменитой фирмы — 300–400 долларов.

8

Тёрнер, Джозеф Мэллорд Вильям (1775–1851) — английский художник, мастер световых эффектов.

9

Вид пиццы.

10

Викерс, Сэлли — современная английская писательница, автор романов с уклоном в аналитическую психологию.

11

Soignée (франц.) — холеная, ухоженная особа.

12

«Einaudi» — туринское издательство.

13

Байетт, Антония Сьюзен (род. в 1936 г.) — английская писательница, литературовед, лауреат Букеровской премии (1990 г.).

14

«Рассказы с Матиссом» — сборник рассказов А. С. Байетт (1993 г.).

15

«Bauhaus» — британская рок-группа. Музыка и имидж коллектива заложили основные элементы готического рока, одним из самых известных представителей которого группу «Bauhaus» считают до сих пор.

16

Богард, Дирк (1921–1999) — британский киноактер, исполнитель роли Густава фон Ашенбаха в фильме Лукино Висконти «Смерть в Венеции».

17

«Хэрродс» («Harrods») — престижный лондонский универмаг.

18

Лекарственный препарат, антидепрессант.

19

Сыровяленая ветчина.

20

Элиот, Джордж (наст. имя Мэри Анн Эванс; 1819–1880) — английская писательница, в своих произведениях развивавшая идею гармоничного существования различных слоев общества.

21

Кофе с небольшим количеством молока.

22

Кейн, Сара (1971–1999) — известный английский драматург, покончила с собой в 28 лет.

23

Безалкогольный коктейль на основе томатного сока.

24

Высококачественная шерстяная ткань и изделия из нее.

25

Мурнау, Фридрих Вильгельм (1888–1931) — выдающийся немецкий кинорежиссер эпохи немого кино.

26

«Nessun Dorma» — «Никто (пусть) не спит», ария из оперы Дж. Пуччини «Турандот».

27

Итальянский десерт из взбитых яиц, вина и сахара.

28

В итальянских супермаркетах тележки скреплены цепочкой с замком. Чтобы отцепить тележку, нужно опустить залог — монету в 1 или 2 евро, которую потом можно вынуть, вернув тележку на место.

29

Один из районов Венеции в континентальной части.

30

Stronzo (итал.) — засранец.

31

Колледж при Лондонском университете искусств.

32

Plus ça change (франц.) — чем больше меняется. Часть фразы «Plus ça change, plus c’est la même chose» — «Чем больше вещи меняются, тем больше они остаются прежними».

33

Квартал в исторической части Парижа.

34

Поппер, Карл Раймунд (1902–1994) — австро-английский философ-неопозитивист, логик и социолог.

35

Группа, играющая в стиле техно-поп.

36

Моррисон, Джим (полное имя Джеймс Дуглас Моррисон; 1943–1971) — американский певец, лидер группы «The Doors».

37

Bello (итал.) — прекрасная, красивая.

38

Одна из героинь классического романа американской писательницы Луизы Мэй Олкотт «Маленькие женщины».

39

Неточность автора. Правильное название Vogalonga — крупнейшая в Венеции круговая лодочная гонка по Большому каналу и Венецианской лагуне. Не является соревнованием.

40

Романы известных английских писательниц Дорис Лессинг и Рэдклифф Холл.

41

Английский парфюмерный дом, основанный в XIX веке.

42

Раскин (Рескин), Джон (1819–1900) — английский поэт, художественный критик, историк, публицист.

43

Ренье, Анри Франсуа Жозеф де (псевдоним Гюг Виньи; 1864–1936) — французский писатель, поэт и новеллист.

44

Рильке, Райнер Мария (1875–1926) — австрийский поэт.

45

Гилберт и Джордж (Гилберт Прош, р. 1943, и Джордж Пассмор, р. 1942) — британские художники-авангардисты, работают в жанре перформанса и фотографии. Прославились благодаря «живой скульптуре», представляя в качестве моделей самих себя.

46

Американская диско-группа; первоначально создавалась как группа, ориентированная на гей-аудиторию, но со временем стала одним из самым популярных музыкальных коллективов конца 1970-х годов. «Y.M.C.A» — один из хитов группы.

Content

Бидиша
ВЕНЕЦИЯ
ПОД КОЖЕЙ ГОРОДА ЛЮБВИ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Примечания