Райнер Мария Рильке

Книги стихов

© В. Б. Микушевич, статья, перевод, 1999, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2016

Издательство АЗБУКА®

* * *

Жизнь и поэзия Рильке

1

Райнер Мария Рильке, один из величайших поэтов Нового времени, родился 4 декабря 1875 года, а умер 29 декабря 1926-го. Таким образом, его рождением ознаменована последняя четверть девятнадцатого века и первая четверть двадцатого (с прибавлением одного года, что также по-своему символично). На эти две четверти двух смежных веков приходится fin de siècle («конец века»), эпоха, когда искусство как никогда влияло на жизнь человека и художника, и это подтверждают на своем примере современники Рильке Томас Манн, Марсель Пруст и Поль Валери.

Рильке любил намекать на свое аристократическое происхождение, но оно остается проблематичным, если не сказать сомнительным. Отец Рильке, Йозеф Рильке, был рядовым служащим в железнодорожной компании «Турнау-Кралуп-Прага». Впрочем, и у него были притязания на высшее, правда не осуществившиеся. Во время войны в Италии он был комендантом крепости в Брешиа, но вынужден был отказаться от военной карьеры по состоянию здоровья. У него был брат Ярослав Рильке (имя «Ярослав» наводит на мысль о славянском происхождении семьи). Этот Ярослав Рильке успешно занимался адвокатурой, потом был депутатом ландтага, а в 1873 году удостоился наследственного дворянства с гербом, девизом и титулом «Рильке, рыцарь фон Рюликен», что давало племяннику если не право, то основание ссылаться на аристократическую частицу «фон» перед фамилией Рильке.

Сам дядя Ярослав проводил генеалогические изыскания, пытаясь возвести свою родословную к древней аристократической фамилии, происходящей из Каринтии. Его племянник тоже поддерживал эту легенду, задействовав со временем свое поэтическое искусство, но никаких документальных подтверждений для нее так и не нашлось.

У этой легенды была еще одна страстная сторонница, мать Райнера, которого в детстве звали на французский лад Рене, а его мать звали София или Фиа. Она происходила из привилегированного купечества, традиционно приравниваемого к аристократии, выросла в роскоши, в барочном здании и замуж вышла явно по любви: будущий отец поэта определенно был не пара избалованной наследнице. Естественно, она тяготела к аристократии, не уступая в этом отношении мужской линии семьи Рильке. Фиа даже предпочитала одеваться в черное, подражая вдовствующей эрцгерцогине. Были у нее и художественно-творческие поползновения. В 1900 году она выпустила сборник афоризмов под характерным названием «Эфемериды».

Брак ее оказался непрочным. В 1884 году она рассталась с мужем, предпочитая жить в Вене в притяжении императорской резиденции.

Маленький Рене рос под исключительным влиянием матери; заласканное дитя, экзальтированная игрушка ее настроений, комплексов и капризов. Пока ему не исполнилось шесть лет, Фиа одевала его девочкой, быть может в глубине души все еще оплакивая умершую дочь. Вероятно, отсюда женственная чувствительность, сохраняющаяся на всем протяжении его творческого пути. Влечение к матери всю жизнь будет сказываться в интимнейших переживаниях Рильке. Вряд ли можно иначе объяснить его постоянное тяготение к женщинам старше себя.

И вот из этой изнеживающей (не без истерии) атмосферы мальчик Рене попадает сначала в обыкновенную начальную школу. Потом он учится в низшей реальной военной школе, за этим следует высшая реальная военная школа, в сущности, это кадетский корпус. Юного Рильке ждет будущее офицера, в чем было отказано его отцу. Трудно вообразить что-нибудь более чуждое его натуре, чем военная муштра, однако именно в этих дисциплинирующих стенах Рильке впервые находит признание как поэт, и ему предлагают прочесть стихи в классе. Офицерское звание ему не удается получить – опять-таки по состоянию здоровья. Возможно, сказывается наследственность, которой он отдает дань в своей поэзии. Перед юношей встает вопрос о выборе профессии, но Рене Рильке относится к нему с поистине аристократической беспечностью. Дядя Ярослав поддерживает племянника деньгами, и он сдает экзамен за гимназический курс на отлично. У дяди Ярослава свои планы в отношении способного, но не слишком целеустремленного юноши. Он хочет завещать ему свою контору, и молодой Рильке принимается за изучение юридических наук, но так и не приобретает юридической специальности с подобающей степенью и званием. В разных учебных заведениях он изучает философию, литературу, историю искусств, но не идет дальше блестящего дилетантизма. Сведения из разных областей нужны ему для другого. Он уже чувствует себя поэтом. За год до получения аттестата зрелости девятнадцатилетний Рильке выпускает свою первую книгу «Жизнь и песни».

Вслед за этой книгой он выпускает другие поэтические сборники: «Жертвы ларам» (1895), «Увенчанный снами» (1896), «Адвент» (1897). Надо прямо сказать: слава приходит к Рильке не с этими сборниками. Высказывается мнение, что они не поднимаются над уровнем текущей стихотворной продукции того времени, но это не совсем так. Конечно, если бы творчество поэта ограничилось этими сборниками, он в лучшем случае занял бы место среди второстепенных поэтов или вообще был бы забыт. Примечательно другое. Поэтическое творчество Рильке отличается переменчивостью. Очевидны различия между разными его периодами. Неслучайно одно стихотворение Рильке так и называется «Поворот» (1914). Но при всех своих исканиях, вариациях и поворотах Рильке остается верен себе, и то, в чем он себе верен, отчетливо проступает в его ранних стихотворениях при всем их эпигонстве, при всех романтических штампах, от которых поэт освобождается не без труда, ценою внутренних потрясений и кризисов. Таким образом, ранние стихотворения Рильке обнаруживают свое истинное значение лишь на фоне его более позднего творчества, без которого их подлинное достоинство осталось бы незамеченным.

Так, в 1895 году в сборнике «Жертвы ларам» появляется стихотворение «В соборе»:

Медью, камнем и лучами

Купол светится, сверкая;

Чуть виднеется святая

Между тусклыми свечами.

Где Благая весть пропета,

Ангел голову склоняет

И молящихся пленяет

Серебристой каплей света.

Хоть под этим сводом жутко,

Рад бы счесть собор жилищем

В грязном рубище малютка,

Самый младший в братстве нищем.

До сих пор не удалось им

Облегчить молитвой муку.

Протянул ребенок руку

И, дрожа, лепечет: «Просим!»

Характерен славянизм «просим», заключающий стихотворение. Как-никак автор – уроженец Праги. Дает себя знать влияние Эйхендорфа или Мёрике, немецких поэтов, пребывающих в лоне романтизма с народнической тенденцией. С другой стороны, читатель Рильке не может не распознать в этом непритязательном юношеском стихотворении мотивы, пронизывающие всю поэзию Рильке. Спрашивается, в какой из его книг не упоминаются, не живописуются, не возвышаются соборы? Собор – главная поэтическая тема Рильке. Через тридцать лет у Рильке появятся строки (на французском языке):

Как мне сказал Роден

(мы в Шартре поезда ждали),

от слишком чистых стен

соборы бы прогадали;

где чистота, там тлен.

Но в соборе также «самый младший в братстве нищем», а этим уже предвосхищена «Книга о бедности и смерти», тема страдания и нищеты, от которой Рильке не уходит. В «Книге картин» (1902–1906) мы находим стихотворение «Песня нищего»:

От ворот к воротам на сквозняке

иду я в дождь и в жару;

правое ухо к правой руке

склоню порой и замру:

мой голос мне слышится вдалеке,

его не узнать в миру.

Криком я собственный голос глушу

и подаянью рад;

жизнью обязан я грошу,

о большем поэты кричат.

И остается, как во сне,

в ладони лицо уронить,

среди людей от людей в стороне

мнимый покой хранить;

иначе скажут, что негде мне

голову преклонить.

В этом стихотворении узнаётся «самый младший в братстве нищем». Он повзрослел, почти состарился, но в его песне слышится все то же развернутое «просим», да и в жестах его угадывается протянутая рука того, кому не удалось «облегчить молитвой муку». И все же различие между ранним и более поздним стихотворениями разительное. В «Жертвах ларам» картинка, бьющая на жалость, мимо которой можно и пройти. В «Книге картин» картина безжалостная, так как от нее не уйдешь.

2

В своей ранней лирике Рильке руководствуется высказыванием Гёте, предопределившим ситуацию в немецкой поэзии на десятилетия. В своем разговоре с Эккерманом от 18 сентября 1823 года Гёте объявил стихотворение на случай высшим родом лирической поэзии, ссылаясь при этом на свой собственный опыт: «Все мои стихотворения – стихотворения на случай; они вызваны действительностью, в ней их почва и основа. Стихотворения, выхваченные из воздуха, я не ставлю ни во что» (Goethes Gespräche mit Eckermann. Aufbau-Verlag. Berlin, 1955. S. 62. Перевод мой. – В. М.). При этом Гёте не упускает из виду и такое измерение поэзии, как личность поэта, способного уловить интересное в обыденном предмете и построить из него прекрасное, оживленное целое. Рильке не перестанет руководствоваться этим высказыванием и в своем дальнейшем творчестве, но придает ему особенный смысл. Дело в том, что высказывание Гёте, подхваченное второстепенными поэтами, позволило им превратить стихотворение на случай в случайное стихотворение, распыляя личность поэта в случайных мимолетных настроениях. Эстетика того времени положит в основу поэзии переживание. Книга виднейшего эстетика Вильгельма Дильтея, вышедшая в 1905 году (в том же году вышла «Книга Часов» Рильке), так и называлась: «Переживание и поэзия». Дильтей положил высказывание Гёте в основу глубокого интеллектуального исследования, установив единство личности и случая в поэтическом творчестве. Но даже от такого переживания Рильке предпочел уйти, ища в поэзии незыблемое и непреложное. Этому способствовали события, произошедшие в его жизни.

В 1897 году Рильке встречается с Лу Андреас-Саломе, необыкновенной женщиной, оставившей глубокий след в духовной жизни своего времени. Лу Саломе публиковала романы, философские эссе, исследования по психоанализу, но истинным ее призванием было пробуждать в творческом человеке (или внушать ему) то, что впоследствии составит его славу. Фридрих Ницше первоначально задумывал своего «Заратустру» как оперу или ораторию, сам Рихард Вагнер ждал от него музыкального произведения. В своей философско-поэтической автобиографии «Ecce Homo» он рассказывает, как в 1881 и 1883 годах он создал «Гимн жизни» (для хора и оркестра), завещав исполнять этот гимн в свою память. Но Ницше добавляет: «Текст, выражаясь буквально, так как по этому поводу в ходу недоразумение, не от меня: это удивительное вдохновение юной русской, с которой тогда я дружил, фрейлейн Лу Саломе» (перевод мой. – В. М.). Подобные удивительные вдохновения воспринимал от нее не только Ницше. Лу Саломе была действительно родом из России. Она родилась в 1861 году в Санкт-Петербурге, ее отец Густав фон Саломе – генерал русской службы. С Рильке она встретилась через пятнадцать лет после встречи с Ницше. К этому времени она давно уже была замужем за профессором-востоковедом Фридрихом Карлом Андреасом. К слову будь замечено, что ее брачный договор «исключал всякую возможность сексуальной близости» (Лу Саломе сама о себе: В трактовке Ларисы Гармаш. Урал ЛТД, 2000. С. 116). После замужества она продолжала вести весьма свободный образ жизни, но при всех ее громких сближениях с выдающимися людьми сексуальное также исключалось или во всяком случае не подчеркивалось, хотя, возможно, как раз юный Рильке был исключением из этого исключения. При этом Лу – отнюдь не поклонница его поэтического дара. К его стихам она относится скептически, и они на том этапе, в общем, заслуживают подобного отношения. Чаровницу-вдохновительницу эпохи fin de siècle привлекает к безвестному поэту то, как он в ней нуждается. Лу Саломе – первая материнствующая подруга, которую (которых) Рильке искал всю жизнь. Другой такой подругой-покровительницей станет через десять лет княгиня Мария фон Турн унд Таксис, принцесса Гогенлое.

Именно Лу окончательно заменит кокетливо романизированное имя Рене (напоминающее знаменитый роман Шатобриана) на суровое нордическое Райнер, под которым Рильке войдет в безудержно-страстную поэзию Марины Цветаевой (см.: Лу Саломе сама о себе. С. 161). Свой главный подвиг в жизни молодого поэта Лу первоначально недооценивает. В 1899 году она берет Рильке с собой в Россию, где бывает регулярно, навещая свою мать. Вместе с Рильке она тщательно готовится к этой поездке. Эта юная русская, как назвал ее Ницше, теперь, правда, далеко не юная, оказывается, не очень свободно владеет языком своей родины. Она и Рильке берут уроки русского языка у Акима Волынского. Это известный русский литератор, переводчик Канта, издатель Рихарда Вагнера, впоследствии авторитетный знаток балетного искусства. Рильке относится к урокам русского языка со всей серьезностью, прилежно изучает его, что позволит ему со временем писать стихи на русском языке. Рильке думает о профессиональном занятии переводом с русского. И эти замыслы осуществятся. Рильке блистательно переведет на немецкий язык «Слово о полку Игореве». К переводческим шедеврам относится и его перевод лермонтовского «Выхожу один я на дорогу».

Но во время первой поездки Рильке в Россию в 1899 году происходит непредвиденное. Не Лу Саломе открывает Рильке Россию, а он открывает ей страну, которая считается ее родиной. Лу поражена впечатлением, произведенным Россией на ее юного друга. Молодой стихотворец, в лучшем случае подающий надежды, в присутствии Лу под воздействием России становится поэтом, что не может не почувствовать его подруга, искушенная в утонченностях поздней западной культуры. В 1899 году Рильке начинает работать над «Книгой Часов».

Рильке приехал в Россию на Страстной неделе. В Страстную пятницу в православных храмах читают Книгу Часов. Отсюда и название его книги «Das Stundenbuch», которое иногда переводят как «Часослов». Празднование православной Пасхи в Москве произвело на Рильке неизгладимое впечатление. Через пять лет он пишет Лу из Рима: «Пасха была у меня один-единственный раз… Это случилось в ту долгую необычную, необыкновенную, волнующую ночь, когда вокруг теснились толпы народа, а Иван Великий ударял меня в темноте, удар за ударом. То была моя Пасха, и я верю, что мне ее хватит на всю жизнь: весть в ту московскую ночь была дана мне странно большой, она была дана мне прямо в кровь и в сердце» (Хольтхузен Г. Э. Райнер Мария Рильке, сам свидетельствующий о себе и о своей жизни / Перевод с немецкого Н. Болдырева. Урал ЛТД, 1998. С. 58).

Со временем Рильке будет называть Россию своей родиной, хотя это не единственная страна, которую он будет так называть. Надо сказать, что Россией в эти годы очаровывается не один Рильке. В 1903 году Кнут Гамсун пишет о своем путешествии по России книгу под названием «В сказочной стране». В 1906 году немецкий скульптор Эрнст Барлах путешествует по южно-русским степям, где там и сям стоят скифские каменные бабы, это сочетание первозданного пейзажа с первозданной скульптурой окажет мощное влияние на его творчество. В скульптурах Барлаха будут представлены бедные, гонимые, неприкаянные, как и у Рильке в третьей части «Книги Часов», которая так и будет называться «Книга о бедности и смерти».

Конечно, на этих европейских художников воздействует «святая русская литература», как сказал Томас Манн. Восхищает и православная иконопись, открывающаяся не только в своей ритуальной чистоте, но и во вдохновенном художестве. С художественными воздействиями сочетается и даже преобладает над ними воздействие необозримых русских пространств, каких-нибудь шесть десятилетий назад ужасавших маркиза де Кюстина своей однообразной безграничностью. Привлекает европейских путешественников также народ, населяющий эти пространства и похожий на них. Россия завораживает их своей незыблемостью, патриархальным постоянством. Иными словами, в России им нравится как раз то, что возмущает передовую русскую интеллигенцию: Россия вне прогресса, она не захвачена промышленным хаосом цивилизации, воспринимающейся уже как бесчеловечная угроза культуре. В безграничности пространств угадываются и некие неисчерпаемые возможности, в которых будущее брезжит как свободное художество. В 1903 году Рильке пишет все той же Лу Саломе: «…не создан ли русский для того, чтобы, пропустив мимо себя историю человечества, позже включиться в гармонию вещей поющим сердцем? А пока его удел – выдержка и ожидание; как скрипач, которому еще не подан знак, он должен сидеть в оркестре, оберегая свой инструмент от всяких случайностей» (Рильке Р. М. Ворпсведе. Огюст Роден. Письма. Стихи. М.: Искусство, 1971. С. 434).

Соприкосновение с Россией приобретает для Рильке также более интимный творческий смысл. В России он открывает самого себя. Вряд ли можно усмотреть в книге «О монашеской жизни» подлинную православную религиозность или распознать в монашестве Рильке настоящее русское монашество. Константин Леонтьев отказывался признать истинного монаха даже в старце Зосиме у Достоевского. Но книга Рильке не является лишь эстетской игрой в экзотическую обрядность чужого культа. В книге «О монашеской жизни» Рильке встречается со своими истинными героинями. Эти героини – вещи:

Мир не готов еще до сих пор,

пока на мир не взгляну;

вещи-невесты, и каждый мой взор

избрал бы из них одну.

Искушение вещами и верность вещам составляют внутреннюю энергию «Книги Часов». Культ вещи сближает Рильке с немецкими мистиками семнадцатого века. Йоханн Шефлер, Ангел Силезский, как он себя называл, или Ангелус Силезиус, как принято его называть, писал:

Не знаю я, кто я; нет обо мне наук.

Я вещь, и я не вещь, я точечка и круг.

Таково определение каждой вещи. Монах – сам вещь, как и его возлюбленные или соблазнительницы. Основное свойство вещи – существовать, когда существования удостаивается далеко не всё; об этом говорит голос юного брата, боящегося рассыпаться в преходящем:

Осыпаюсь, осыпаюсь,

Так песок между пальцев бежит…

Самое главное, что Бог – тоже вещь, пребывающая в вещах, так как Бог – это само существование:

Я нахожу Тебя во всевозможных

вещах, которым предан я, как брат;

Ты солнечное семечко в ничтожных,

в больших вещах великий Ты закат.

Играют вещи током сил безвестных,

в корнях произрастание чудес;

так убываешь Ты в стволах древесных,

а в сумрачных вершинах Ты воскрес.

Мартин Хайдеггер, чья философия во многих отношениях основывается на истолковании Гёльдерлина и Рильке, возводит вещь к философии Канта, у которого Ding an sich (вещь в себе, как принято переводить, хотя правильнее перевести «вещь как таковая»): «Такая вещь, сама по себе даже не явленная, вещь как таковая, а именно, по Канту, целое мира, такая вещь – даже Сам Бог» (Heidegger М. Holzwege. Frankfurt am Main, 1994. P. 5. Перевод мой. – В. М.). Но у Рильке Бог – не просто вещь. Он сопоставим с любой вещью, так как он вещь вещей:

Когда бы миру мне принадлежать,

где легче дни и где часы стройнее,

мой праздник был бы для Тебя роднее

и рук я не боялся бы разжать,

Тебя поймать успевших наугад.

Тогда Тебя я расточал бы смело,

Ты безграничный клад.

В Тебя, как в мяч,

играл бы я, пока цело

пространство под облаками,

и, как ни прячь

Себя, вещь вещей, веками,

Тебя руками

ловил бы; клинок меж клинками,

я Тебя обнажил бы,

огонь Ты над огоньками,

окружил бы

Тебя кольцом золотейшим,

над белой рукой чекан.

И в то же время Бог нуждается в опеке, в заботе, в защите:

Мои друзья вдалеке.

С ними смеяться нет мне охоты.

Из гнездышка выпал Ты желторотый,

едва шевелишь коготками; ну что Ты!

Птенец, в смертельном Ты столбняке.

(Затерян Ты у меня в руке.)

Оказывается, Бог строится… грешниками:

Совместно, мастера и подмастерья,

Тебя, Корабль, мы строим день за днем;

наставник строгий нашего доверья

сто наших душ подобием преддверья

сочтет и новый преподаст прием.

Мы на лесах, дрожат леса под нами,

у нас в руках тяжелый молоток,

но некий час целует временами

нам лбы, повеяв к ночи над волнами;

я знаю: Ты его исток.

Русский философ Федор Степун в своей статье «Трагедия мистического сознания» высказывает сомнение, Бог ли это «в прекрасной книге Райнера Марии Рильке»: «Так его синтез кончается, в сущности, уничтожением Бога в религиозной жизни человека, как жизни подлинно религиозной» (Логосъ, 1911–1912, Мусагетъ. С. 140). Но философ допускает при этом характерную ошибку. Он выводит поэзию Рильке из мистической традиции, тогда как мистический опыт, наоборот, выводится в данном случае из поэзии Рильке. Очевидно, Степун воспринял книгу Рильке в духе русского богостроительства по Горькому или по Богданову. Для богостроительства Бога нет, пока его не построят, а у Рильке тот строит Бога, кого строит Бог. Бог – антипод монаха и его alter ego. Снова вспоминается Ангел Силезский:

Я знаю: Божеству грозит исчезновенье.

Бог тоже умер бы со мной в одно мгновенье.

Монаха нет без Бога, но и Бога нет без монаха, ибо существование того и другого в их соотнесенности. Монашество в книге Рильке – влечение к вещи, так как в ней Бог, и отречение от вещи, так как Бог не только в ней, но и в других вещах.

3

Следующая книга в «Книге Часов» посвящена такому влечению и отречению. Для Рильке в этом и заключается странничество – в отличие от годов странствий Вильгельма Мейстера у Гёте. Странствия в романе воспитания, также включающие в себя отречение, направлены к определенной цели, у Рильке странничество – образ жизни или даже способ существования, что, действительно, отчасти в русском духе. Русское странничество – это подвижничество, хождение от святыни к святыне, а у Рильке – от вещи к вещи, так как сама святыня не может не быть вещью, и слово «Die Pilgerschaft» в названии книги ближе к странничеству, чем к паломничеству в западном смысле слова.

Странничество у Рильке – парадоксальным образом также наследничество, что дает повод Федору Степуну утверждать, будто у Рильке Бог Сын берет верх над Богом Отцом вплоть до полного Его отрицания. А Марина Цветаева в письме на немецком языке к безнадежно больному Рильке будет утверждать нечто прямо противоположное. Она назовет Рильке Иоанном Предтечей, но не по отношению к Сыну, а по отношению к Отцу: «Бог. Ты один сказал Богу нечто новое… Ты выбрал Отца (избранничество – выбор), потому что Он более одинок…» (Rilke und Rußland. Aufbau-Verlag. Berlin und Weimar, 1986. Р. 388. Перевод мой. – В. М.). Но в «Книге Часов» Рильке ни то ни другое, вернее, и то и другое, мистическая близость к словам Христа: «Я и Отец – одно» (Иоанн, 10: 30):

Отцов наследник,

Ты мой собеседник.

Твой заповедник,

где в цвету сыны.

Лишь Ты наследник.

Бог наследует Богу, значит не только Бог Сын наследует Богу Отцу, но и Бог Отец наследует Богу Сыну. Более того, мистический парадокс книги в том, что Бог Сын – отец Бога Отца, а Бог Отец – сын Бога Сына. Отсюда и наследничество в странничестве:

Твое наследье – осени порфиры,

поэтом в чуткой памяти хранимы,

и сумрачны, и безнадежно сиры,

к Тебе прильнут заплаканные зимы,

Венеция, Флоренция, Казань,

Рим, Пиза все Твои за гранью грань,

И Троицкая лавра – посмотри!

Просторные сады, монастыри,

и Киев, и священные пещеры,

Москва с колоколами высшей веры;

язы́ки, роги, скрипки – лишь примеры

звучания, которым дышат сферы,

чья песня для Тебя как самоцвет.

Тебе собою жертвует поэт.

При всем великолепии этих городов странничество продолжается и впадает в бедность.

«Книга о бедности и смерти» – заключительная книга в «Книге Часов». Аналогия с годами странствий у Гёте теперь более очевидна. Наставники в педагогической провинции говорят о трех религиях человечества. Первая из них, этническая, основывается на благоговении перед высшим. Такова религия Ветхого Завета. Вторая религия основывается на благоговении перед равным, это философская религия, религия Сократа и Платона, судя по всему. И наконец, третья религия основывается на благоговении перед унижением, перед убожеством, перед бедностью, перед осмеянным и поруганным, перед позором и нищетой, перед страданьем и смертью. Эта религия – христианство. Именно таково христианство Рильке в «Книге о бедности и смерти».

В книге встречаются совершенно реалистические картины городской нищеты.

В подвалах жить все хуже, все трудней;

там с жертвенным скотом, с пугливым стадом,

схож Твой народ осанкою и взглядом.

Твоя земля живет и дышит рядом,

но позабыли бедные о ней.

Снова возвращается протянутая за подаянием детская рука из раннего стихотворения «В соборе»:

Дом бедных – это детская ладонь,

что брезгует имуществом стыдливо…

…но взвешено все в мире справедливо

ладонью-чашей (чаш таких не тронь!).

Бедность – это последнее, чем может оправдаться мир:

Верни святую бедность небогатым;

на вечный страх они обречены

осанкою и видом виноватым:

приметы жизни с них совлечены.

К ним липнут городские нечистоты,

лохмотья оспенных простынь и гарь;

отвержены они, как эшафоты,

откуда трупы падают в пустоты,

или как прошлогодний календарь;

но если рухнут все Твои оплоты,

они – земли последние красоты,

которыми спастись могла бы тварь.

С бедными Сам Бог, и потому Бог беднее всех:

От века и навек всего лишенный,

отверженец, Ты – камень без гнезда.

Ты – неприкаянный, Ты – прокаженный,

с трещоткой обходящий города.

Уподоблявшийся желторотому птенцу, теперь Бог уподобляется жалкому зародышу нежеланного ребенка:

Ты, как зародыш в чреве, слаб и плох.

(Зародыш еле дышит в то мгновенье,

когда с тоской сжимаются колени,

скрывая новой жизни первый вздох.)

С недоношенным зародышем сравнивается и смерть:

…смерть – выкидыш из наших жалких лон,

как скрюченный зародыш-эмбрион,

зачатки глаз ладошками закрывший,

свой ужас, ужасаясь, предваривший,

еще не пережитое мученье,

на лобике написанный фантазм,

но кесарево нам грозит сеченье

и затяжной невыносимый спазм.

Величайшее униженье бедности, ее крайняя степень в том, что бедняки лишены даже собственной смерти:

…чужая, маленькая смерть их ждет,

а собственная – кислой и зеленой

останется, как недозрелый плод.

И отсюда пронзительная мольба:

Господь! Всем смерть Свою предуготовь,

чтобы в нее впадало естество,

чтоб смысл в ней был, чтоб в ней была любовь.

Так в творчество Рильке входит смерть, и это далеко не литература. Смерть затрагивает не только творчество Рильке, но и его жизнь, в конце концов не только прекращая ее, но совпадая с нею. Рильке открывает смерть как неизведанную, хотя и неизбежную страну, как царство, которое внутри нас. Смерть не только ужасает человека, но вдохновляет и умиротворяет его: единственное обретение, которое не требует отречения, но это должна быть своя собственная смерть, неотъемлемое достояние каждого. В этом Рильке продолжает глубинную традицию немецкой поэзии. В «Гимнах к ночи» Новалис воспевает «тоску по смерти»:

К невесте милой вниз, во мрак!

Свои разбив оковы,

К Спасителю, на вечный брак

Мы поспешить готовы.

Так нам таинственная власть

На грудь Отца велит упасть.

(Перевод В. Микушевича)

У Новалиса смерть – «иная жизнь в могиле», воссоединение с возлюбленной, вечный брак, приобщающий к Богу. Для Рильке смерть – воссоединение с самим собой:

Дай человеку детство вспомнить вдруг,

и чаянья, и смутные гаданья,

с которых начинаются преданья,

туманный образующие круг.

Потом позволь с Твоим расстаться кладом,

и смерть родить, владычицу, на свет,

и все еще шуметь пустынным садом

средь наступающих примет.

Постижение смерти у Рильке оказало влияние не только на поэзию, но и на философию двадцатого века. Мартин Хайдеггер при явном воздействии Рильке определит жизнь как бытие для смерти. Лишь в приближении к смерти человек находит свое подлинное, неповторимое назначение, не совпадающее с массовыми стандартами. «Мы должны быть формовщиками и поэтами нашей смерти», – говорит французский философ Морис Бланшо (Blanchot М. L’espace litteraire. Editions Gallimard, 1955. Р. 160). Отсюда же мысль о том, что человек боится смерти, так как боится потерять эту единственную возможность, которая больше не повторится.

Торжествующее единение бедности и смерти воспето в заключительном стихотворении книги, посвященном житию Франциска Ассизского (XII–XIII). Когда его отец Пьетро Бернандоне, торговец тканями, попрекнул сына тем, что тот всем ему обязан, Франциск сбросил с себя одежду, чтобы вернуть ее отцу, и епископ прикрыл его наготу своим облачением. «Книга Часов» заканчивается горестно-восторженным вопросом, подытожествующим и монашескую жизнь, и странничество, и бедность, и смерть:

Неужто с ним все в мире отзвучало?

Неужто ничего не означало

дарованное бедным навсегда

ликующее юное начало,

великой бедности звезда?

4

Поездке в Россию предшествовала поездка Рильке в Италию, так что перечень городов «Венеция, Флоренция, Казань, Рим, Пиза и Троицкая лавра» сохраняет лирическую актуальность в «Книге Часов», но сопоставление Руси и Италии почти всегда переходит в противопоставление. Италия для русского монаха – соблазн, преодолеваемый Богом из внутреннего мира:

На юге братья у меня в сутанах

и в рощах лавровых монастыри.

Какими человечными в тех странах

мадонны кажутся, при Тицианах,

чей Бог сияет: Посмотри!

Но я подчас природу чую Божью,

в себя запав; мой Бог там тьма густая

в сплетенье земляном корней несытых.

Из теплоты Его произрастая,

порою на ветру охвачен дрожью,

не ведаю ветвей, внизу сокрытых.

С этим соотносится решительное размежеванье: «Италийская ветвь древа Божьего отцвела». Но монаха продолжают привлекать итальянские художники. К Тицианам присоединяется и даже превосходит их Микеланджело:

Жил Микеланджело, ревнитель гроз.

Из тамошних о нем узнал я книг.

Неимоверный человек возник

и произрос,

вдали безудержно велик.

Монах как будто ревнует Микеланджело к своему Богу… или своего Бога к Микеланджело:

…над жизнью Бог его привлек;

и ненавидит он и любит Бога

за то, что слишком Бог далек.

В образе Микеланджело угадывается другой образ, пока еще неясный для самого поэта, но в его творчестве этот образ скоро возьмет верх под именем Родена, а италийская ветвь окончательно будет привита к русскому древу, когда Франциск Ассизский, жених Бедности, приобретет черты русского странника.

За первой поездкой в Россию последует вторая, в 1900 году. Рильке продолжает называть Россию своей Родиной, но гостит он там недолго, с августа по октябрь. Из России Рильке едет в Германию и там открывает для себя еще одну землю обетованную, меньше всего похожую на землю обетованную. Эта местность между Гамбургом и Бременом называется Ворпсведе. Сам Рильке пишет о ней так: «Это странная земля. Стоя на песчаном взгорке Ворпсведе, видишь, как она расстилается вокруг, подобная тем крестьянским платкам, на фоне которых кое-где глубокими тонами поблескивают цветы. Она лежит, плоская, почти без единой складки, и дороги и русла далеко уходят за горизонт» (Рильке Р. М. Ворпсведе. С. 66. Перевод мой. – В. М.). В сущности, таков пейзаж «Книги Часов», и очерк «Ворпсведе» – прозаический комментарий к этой книге, над которой Рильке продолжает работать.

В Ворпсведе Рильке приезжает по приглашению художника Генриха Фогелера (в монографии «Ворпсведе» Рильке посвятит ему отдельную главу). Село Ворпсведе, где образовалась на время колония художников-пейзажистов, уподобилось французскому Барбизону с той только разницей, что Барбизон – лесистая, а Ворпсведе – болотистая равнина, где добывали торф. Рильке недаром ссылается в своей монографии на барбизонца Милле: «И потом вместе со стадами вступал в картину пастух, первый человек в этом невероятном одиночестве. Тихий, как дерево, стоит он у Милле – единственное возвышение на широкой равнине Барбизона» (Рильке Р. М. Ворпсведе. С. 59. Перевод мой. – В. М.). Вспоминается «Книга Часов»: «Твоим деревьям, Господи, под стать…» Но пейзаж для Рильке не есть нечто идиллическое, это вовсе не пантеистическое слияние человека и природы: «Ибо пейзаж нам чужд, и страшно одиноким чувствуешь себя среди деревьев, которые цветут, и среди ручьев, которые текут мимо» (Там же. С. 53).

Так через творчество Рильке в культурное сознание Европы вступает тема заброшенности человека в бытии, центральная тема экзистенциализма. А свое собственное одиночество Рильке в Ворпсведе пытается преодолеть. К этому времени в его отношениях с Лу наступает охлаждение, именно охлаждение, а не разрыв; Рильке вообще не были свойственны разрывы – только расставания. А в Ворпсведе он встречает двух молодых художниц, двух подруг, светловолосую Паулу Беккер и брюнетку Клару Вестхоф. По-видимому, Рильке сначала предпочитал светловолосую, но Паула Беккер вскоре заключает помолвку с художником Отто Модерзоном; Рильке делает предложение Кларе Вестхоф, и оно принято. Поэт и художница поженились весной 1901 года. В том же году у них родилась дочь Рут, единственная дочь Рильке. Брак оказался непрочным. Рильке не сумел обеспечить семью сколько-нибудь регулярным заработком. Не прошло и года, как маленькая Рут была предоставлена заботам дедушки и бабушки Вестхоф. Райнер и Клара расстались, но, как сказано, это не был драматический разрыв. Рильке продолжает писать Кларе письма. Из писем к ней составится в 1907 году монография о Сезанне.

Клара Вестхоф одно время училась у знаменитого французского скульптора Родена, и сближение Рильке с Роденом начинается под ее влиянием. Рильке пишет исследование о Родене, и в сочетании с докладом оно принадлежит к наиболее впечатляющим страницам его прозы. В 1902 году Рильке отправляется в Париж, чтобы работать над монографией о Родене, общаясь при этом по возможности с ним самим. Утомленный интенсивной работой, март и апрель 1903 года Рильке проводит в Виареджо в Италии. Там он пишет «Книгу о бедности и смерти», третью часть «Книги Часов». На русские впечатления с темой униженных и оскорбленных наслаивается тема большого европейского города. Но другие художественные воздействия уже берут верх в творчестве Рильке, и он разочаровывается в замысле «Книги Часов». Книга кажется ему многословной, экзальтированной, бесформенной. Он пишет: «Так я мог бы сочинять стихи без конца и начала» (Хольтхузен Г. Э. Райнер Мария Рильке. С. 116). Рильке явно несправедлив к едва ли не лучшей своей книге, без которой вряд ли возможно представить его творчество, однако новым влияниям он будет обязан новыми взлетами и новыми шедеврами.

Своеобразие Рильке в том, что он воспринимает влияния, исходящие не от поэтов, хотя Бодлер и Верлен, эти певцы Парижа, не прошли мимо него бесследно. После «Книги Часов» Рильке всецело под воздействием художников Сезанна и Родена; ваятель Роден, по слову Шпенглера, тоже только замаскированный живописец, с чем Рильке, правда, вряд ли бы согласился. В творчестве художника Сезанна и скульптора Родена Рильке улавливает нечто себе близкое, хотя и недосягаемое: незыблемое присутствие, непререкаемую непреложность. Немецкий искусствовед Оскар Вальцель писал об этом так: «Провозвестник будущего, Рильке одним из первых покинул позицию „искусство для искусства“, свойственную импрессионизму, позицию, которую с тех пор преодолели или постепенно преодолевают даже сами современные поэты-импрессионисты. Не довольствуясь одной только эстетической видимостью, Рильке хотел дать людям существенное» (Рильке Р. М. Ворпсведе. С. 433). Именно в этом коренится мощное воздействие самого Рильке на культуру двадцатого века, его определяющее влияние не только на поэзию, но и на философию, на живопись, даже на музыку. Поэзия двадцатого века формировалась в поисках существенного, вслед за Рильке порывая со смутными настроениями, с поэтизмами и литературными красивостями. Эту особенность поэзии Рильке четко определил Борис Пастернак, сам никогда не уходивший из-под его влияния: «Для Рильке живописующие и психологические приемы современных романистов (Толстого, Флобера, Пруста, скандинавов) неотделимы от языка и стиля его поэзии» (Пастернак Б. Об искусстве. М.: Искусство, 1990. С. 209). При этом творчество Марселя Пруста Рильке оценил только в 1913 году, так что художественные достижения Пруста сказались в поэзии Рильке до самого Пруста. Говоря о скандинавах, Пастернак, по всей вероятности, имел в виду Йенса Петера Якобсена, и действительно, перекличка с его прозой заметна в поэзии Рильке. У Йенса Петера Якобсена читаем: «Великая печаль наша в том, что душа одинока всегда. Нет никакого слиянья душ, все обман. С кем сольется душа. Ни с матерью, которая тебя баюкала, ни с другом, ни с женою, которую покоил у сердца» (перевод Е. Суриц). А у Рильке:

О доме больше нечего мечтать,

и одиночество непоправимо,

читай, пиши – все тщетно или мнимо,

и только листья будут облетать

среди пустых аллей неудержимо.

Здесь подчеркнутый отказ от завораживающей музыкальности романтического стихотворения. Никакой идеализации одиночества. Только заброшенность в холодном, безучастном мире на реалистическом фоне опадающих листьев. Это не лирическое излияние из тех, которые любили класть на музыку Шуман, Шуберт и Гуго Вольф. Это четкая зарисовка, но зарисован при этом не только внешний, но и внутренний мир. Живопись распространяется и на внутреннее, недоступное живописи при ее обычных возможностях. Это и есть живописующий прием современного романиста, упомянутый Пастернаком. Именно в то время Рильке работает над своим прозаическим романом «Записки Мальте Лауридса Бригге», и его роман займет свое место рядом с «Мистериями» Кнута Гамсуна и «Улиссом» Джойса.

В силу таких живописующих и психологических приемов, по-моему, предпочтительнее назвать в переводе «Das Buch der Bilder» «Книга картин», а не «Книга образов», так как «образ» в контексте того времени нечто многозначное, зыбкое и расплывчатое, как раз то, чего Рильке избегает. Что может быть четче такой парижской картины, как выразился бы Бодлер:

Похож слепец, который на мосту,

на камень межевой всегда на страже

царств безымянных, вещь одна и та же,

а звезды набирают высоту,

вокруг него явив свои часы

струением блуждающей красы.

Седой, недвижный вестник отдаленья,

небытия темнеющий оплот,

он в преисподнюю означил вход

для мелкотравчатого поколенья.

Особую весомость приобретает здесь магически притягательная для Рильке вещь, синоним существенного. Читатель встретит в «Книге картин» и царей-волхвов, идущих за звездой неизвестно куда, быть может, чтобы никогда не вернуться:

Прошли они чужбинами

порадовать глаза

смарагдами, рубинами

и тут же бирюза.

И русских царей, и Карла Двенадцатого шведского, разбитого на Украине, и за всеми этими картинами скрывается интимно-грозная смерть, проглядывающая в эпилоге:

Смерть в нас растет,

владея нами

уже сейчас;

когда смеемся мы временами,

не знаем сами,

кто плачет в нас.

5

«Новые стихотворения» Рильке вышли в 1907 году, «Новых стихотворений другая часть» – в 1908 году, обе части под знаком Родена, хотя это не просто и не столько Роден-скульптор, но Роден в интерпретации Рильке, Роден как негласный синоним Бога. Таким образом, через Родена Рильке влияет на самого себя.

Гёте говорил о поэзии, извлекаемой из предмета. В «Новых стихотворениях» Рильке стихотворение совпадает со своим предметом, и образуется стихотворение-вещь (das Ding-Gedicht). Скульптору должна быть ниспослана «милость великих вещей», как сказал в пятнадцатом веке некий монах будущему скульптору Мишелю Коломбу с наставлением: «Работай, малыш» (Рильке Р. М. Ворпсведе. С. 89). Призыв работать станет девизом Рильке на несколько лет, а работать – это значит «хорошо сделать вещь – вот что главное» (Там же. С. 143). Если в книге «О монашеской жизни» стихотворение – предмет вожделения и отречения, то теперь стихотворение – изделие, но при этом на предмет Гёте накладывается вещь Канта, das Ding an sich, вещь как таковая. «Вещь, в которой узнаёшь то, что любишь, и то, чего боишься, непостижимое во всем этом», – говорит Рильке в своем докладе о Родене (Там же. С. 138).

В стихотворении Рильке не изливает душу. Он как бы со стороны рисует свой автопортрет 1906 года, приписывая себе знатность, в которую верят его знатные современники:

Старинная наследственная знатность

в строении надбровных этих дуг,

синь глаз, не детский ли в глазах испуг

и мужественно-женственная статность

служителя в отличие от слуг.

Рот в виде рта, которого недуг

не омрачил еще, но вероятность

высказыванья крепнет, а превратность

судьбы на лбу не пишется ли вдруг?

Пока еще лишь чаянье – залог

свершенья или, может быть, страданья,

предмет неутомимого гаданья,

но зреют вещи до преобладанья,

и замысел в действительности строг.

Так Рильке относит к вещам самого себя, как он относит к вещам роденовского Орфея, а вместе с ним Уголино, святую Терезу, Виктора Гюго (Рильке Р. М. Ворпсведе. С. 141). Казалось бы, следовало сравнить с фламинго живопись рококо Фрагонара (1732–1806), а Рильке, наоборот, сравнивает фламинго в Парижском ботаническом саду с его изящными картинами:

Лишь Фрагонар изобразить бы мог

их отраженья в пурпуре и в белом,

и можно их сравнить с цветущим телом

подруги, нежных прелестей залог…

При этом Фрагонару приписываются лишь отраженья фламинго, «недвижное подобие миража», поскольку и отраженья, и миражи – тоже вещи. С другой стороны, «Архаический торс Аполлона» – настоящая апология осязаемой весомой скульптуры, а «Кафедральный собор» и «Портал» – могучий поэтический миф зодчества. Но «Кафедральный собор» завершается увещеванием: «…что, кроме смерти, будущего нет», и это не всегда озвученный, но отчетливый лейтмотив «Новых стихотворений», как и других поэтических книг Рильке.

Для Рильке где вещь, там смерть: без смерти нет бессмертия. В эпоху, когда ужас смерти превращается в стилистическую агрессию, Рильке выступает как примиритель со смертью, как ее благожелательный провозвестник. Для Рильке правда жизни в искусстве – наитие смерти:

От нас последний этот выход скрыт,

неразделенный нами. Нет причин

клясть или славить смерть, чей внешний вид,

наверно, самой скорбной из личин,

маскою жалобы так искажен.

Мы в мире все еще играем роли.

Не нравится нам смерть, но поневоле

актеры с ней играют в унисон.

Так в поэзию Рильке вступает жалоба как творческое начало и с нею смерть, настоящая природа или сама жизнь, упраздняющая ложную театральность прямо-таки в духе Московского Художественного театра со Станиславским во главе:

Осталась после твоего ухода

в кулисах щель, и к нам исподтишка

проникла настоящая природа:

немного солнца, ветер, облака.

Играем дальше. Машем вновь руками,

заученные фразы говорим,

но, все еще причастна к нашей драме,

способна ты присутствием твоим

охватывать нас вдруг, и вторит сцена

природе наизусть, как вторит эхо,

и в это время мы самозабвенно

играем жизнь, и нам не до успеха.

В грандиозной панораме античных, библейских и остросовременных сюжетов жалоба снова выступает как диссонанс, но без нее трудно представить себе остальное. В стихотворении «Орфей. Эвридика. Гермес», в котором распознается античный барельеф, скорбная песнь Орфея создает жалобную вселенную и жалобное небо, но сама жалоба – пронзительная трещина в живописной непреложности вещей, так как жалоба – не вещь, и поэту вскоре пришлось в этом убедиться.

6

Влияние Родена в жизни Рильке идет постепенно на убыль после бурной кульминации в 1905 году, когда Роден приглашает Рильке пожить в его медонском доме и Рильке с энтузиазмом соглашается. Роден предлагает ему работу: Рильке должен упорядочивать и частично вести его переписку, получая за это жалованье: двести франков в месяц. Сначала восхищенье Рильке мастером нарастает, что способствует работе над «Новыми стихотворениями», но отношения Родена со своим адептом постепенно портятся. Выясняется, что выполнение секретарских обязанностей требует от поэта гораздо больше времени, чем он рассчитывал, да и сказывается естественная несовместимость двух творческих личностей. Так или иначе, Рильке проработал секретарем Родена около полугода, и период их близких отношений завершился бурной ссорой. Это произошло 12 мая 1906 года. Правда, в 1907 году произойдет примирение с Роденом, но эпоха «Новых стихотворений» в жизни Рильке постепенно проходит. В 1909 году Рильке завершает свой роман «Записки Мальте Лауридса Бригге», сопутствующий «Новым стихотворениям» и перекликающийся с ними. После этого Рильке замолкает на несколько лет.

Вряд ли стоит принимать подобное затяжное молчание за творческий кризис, как поступают некоторые литературоведы. Это было время напряженной внутренней работы над будущими книгами, которые поэт уже предчувствовал, но подчас еще даже не представлял себе. Творческая энергия «Новых стихотворений» впала в инерцию. Так можно было и дальше писать без особых открытий, что недостойно поэта. Впрочем, Рильке и в это время создает отдельные, весьма значительные стихотворения, не вошедшие при жизни в его книги, хотя Рильке – поэт целых книг, а не отдельных стихотворений, среди которых выделяется «Поворот», где Рильке с большой лирической силой отмежевывается от «Новых стихотворений»:

Есть созерцанью предел.

И созерцаемый мир

хочет в любви процветать.

Зренье свой мир сотворило.

Сердце пускай творит.

Из картин, заключенных в тебе, ибо ты

одолел их, но ты их не знаешь.

За тринадцать лет от выхода «Записок Мальте Лауридса Бригге» (1910) до «Дуинских элегий» и «Сонетов к Орфею» (1923) выходит только одна поэтическая книга Рильке, но эта книга – «Жизнь Девы Марии», истинное творение сердца. Складывается впечатление, что, переживая время нелегких исканий, Рильке обращается за помощью к Деве Марии, чье имя входит в его имя – Райнер Мария. Швейцарский литературовед Беда Аллеман писал, что в «Жизни Девы Марии» Рильке впадает в тон, родственный «Книге Часов», и добавляет, что речь не может идти о серьезном возвращении к этой книге (Rilke R. M. Werke. Insel Verlag. Band 1, 1984. Р. 6, 24). В западном литературоведении действительно имеется тенденция не принимать «Жизнь Девы Марии» всерьез, настолько эта книга не вписывается в концепции, трактующие творчество позднего Рильке. Книгу называют даже «одной из сублимированных пародий Рильке на образы христианской священной истории» (Хольтхузен Г. Э. С. 167), хотя пародия в принципе не свойственна творчеству Рильке. Но всерьез трудно принять как раз антихристианские высказывания Рильке, например, когда он пишет в частном письме: «Я становлюсь едва ли не свирепым антихристианином…» (Там же. С. 179). Гораздо убедительнее суждение о тайном, скрытном, мучительном христианстве Рильке, с которым он никогда не порывал (Rilkes Sonette an Orpheus / Erläutert von Hermann Mörchen. W. Kohlhammer Verlag, 1958. Р. 41). Такое христианство дает себя знать в позднем творчестве Рильке при всех магических веяньях, озадачивающих и завораживающих.

7

В октябре 1911 года Рильке гостит в замке Дуино на Адриатике, в родовом замке княгини Марии фон Турн унд Таксис, принцессы Гогенлое. На высоте в двести футов над волнами Адриатики при бурном ветре он вдруг услышал стих: «Кто из ангельских воинств услышал бы крик мой?» Это был первый стих первой элегии из тех, которые впоследствии будут названы Дуинскими. Поэт еще не знал, что работе над этими элегиями будут посвящены ближайшие десять лет его так называемого молчания.

«Дуинские элегии» – поэтическая космогония Рильке, перекликающаяся с «метаморфозами» Овидия и при этом подытоживающая его собственную поэзию. В «Дуинских элегиях» можно найти переклички и с «Книгой Часов», и с «Новыми стихотворениями», но обнаруживаются и новые смыслы, дающие повод считать их мистическими или, вернее, мистериальными. Прежде всего, спрашивается, кто эти ангелы, приобретающие в «Дуинских элегиях» столь огромное значение? Рильке в своем толковании говорит об ангелах так: «Ангел Элегий – это то существо, которое служит для нас ручательством, что невидимое составляет высший разряд реальности. Потому-то он и страшен нам, что мы, любящие и преобразователи, все еще привязаны к видимому. Все миры вселенной обрушиваются в невидимое, как в свою ближайшую, более глубокую действительность…» (Рильке Р. М. Ворпсведе. С. 308). Иными словами, ангелами в «Элегиях» представлено то существенное или сущностное, к чему Рильке стремился всю жизнь. Это и есть красота, но с нее начинается ужас реальности, доступной лишь в смерти и через смерть:

Ангелы, слышал я, часто не знают и вовсе,

где живые, где мертвые. Вечный поток омывает

оба царства, и всех он влечет за собою…

Ангелы над жизнью и над смертью, и потому ангелы – это воинство Хвалы. Но вечный поток, омывающий оба царства, уносит все, чем дорожит человек и за что он цепляется:

Горе мне! Мы существуем еще. В мирозданье, быть может,

Привкус наш остается? Вправду ли ангелы ловят

Только свое, только то, что они излучают,

Или порою, пускай по ошибке, наши частицы

Им достаются?

В пятой элегии, посвященной акробатам Пикассо, акробаты могли бы изобразить лишь «на коврике несказанном» то, к чему здесь неспособны они… изобразить разве что для мертвецов.

И потому в ответ на мощную хвалу ангелов сначала чуть слышная, но неумолчная, возникает жалоба, уже появлявшаяся в «Новых стихотворениях». В десятой элегии юный умерший попадает в страну жалоб, и Рильке комментирует это так: «Хотя „Страну жалоб“, через которую „старшая жалоба“ ведет умершего юношу, нельзя отождествлять с Египтом, тем не менее она может в известном смысле рассматриваться как отражение Нильской долины в пустынной ясности сознания умершего» (Там же. С. 307). Но примечательно другое:

Пора мертвецу уходить, и ведет его старшая жалоба

Молча к ложбине,

Где блещет в лунном сиянье

Источник радости. Благоговейно

Называет она его и говорит:

Для людей это главный поток.

А в одном из фрагментов, приписываемых античностью самому Орфею, читаем:

Справа от дома Аида ты найдешь источник,

Рядом с ним стоит белый кипарис.

К этому источнику даже близко не подходи.

Дальше найдешь текущую из озера Мнемозины

Холодную воду. Над ней – стражи.

Они спросят тебя, зачем ты пришел и чего тебе надо.

Ты же объяви им всю правду.

Скажи: «Я сын Земли и звездного Неба,

По имени Астерий (Звездный). Я иссох от жажды. Дайте же мне

Пить из источника».

(Фрагменты ранних греческих философов. М.: Наука, 1989. С. 44–45)

Поражают почти дословные совпадения десятой элегии с этим фрагментом, и не важно, прочитал его Рильке где-нибудь или угадал. Неудивительно, что вслед за «Дуинскими элегиями» в поэзию Рильке возвращается Орфей.

В 1922 году, едва завершив «Элегии», Рильке в течение трех недель создает «Сонеты к Орфею», написанные в качестве надгробного памятника Вере Укама Кнооп (юная танцовщица, умершая в возрасте 19 лет). «Элегии и сонеты постоянно поддерживают друг друга, – писал Рильке, – и я вижу бесконечную милость в том, что я одним дыханием мог наполнить оба эти паруса: маленький красноватый парус сонетов и огромный белый плат – парус элегий» (Rilkes Sonette an Orpheus. S. 8). В «Сонетах» Рильке высказывает сокровенную суть своей поэзии:

Желанью песнь, по-твоему, чужда,

и целью не прельщается конечной.

Песнь – бытие. Бог может петь беспечно,

а нам как быть? Что делать нам, когда

на нас обрушиваются светила?

Ответ на этот вопрос дает Орфей, гений двойной страны, посредник между живыми и мертвыми:

Он из тех, что остались гонцами,

и в дверях перед мертвецами

держит он блюдо хвалебных плодов.

Последние годы жизни Рильке проводит в замке Мюзо в швейцарском кантоне Вале. Он безнадежно болен, он знает, что у него белокровие. Пишет он в это время главным образом по-французски, но не для того, чтобы стать французским поэтом, а для того, чтобы найти новую возможность выйти за пределы пусть даже поэтического языка. Его строкой «Grand-Maitre des absence» («великий магистр отсутствий») восхищалась Марина Цветаева, которой Рильке посвятил трагически проникновенную Элегию, одно из последних своих произведений на немецком языке.

Рильке умер 29 декабря 1926 года в клинике Валь-Монт. Самому себе он написал эпитафию, в которой прочитывается имя Райнер:

Роза, рай не рай,

сколько век, а сон этот ничей

навеки.

В. Микушевич

Книга Часов

Книга о монашеской жизни. 1899

* * *

Клонится час, и его металл

ясный коснулся меня;

трепещут чувства, я испытал

плоть наступившего дня.

Мир не готов еще до сих пор,

пока на мир не взгляну;

вещи-невесты, и каждый мой взор

избрал бы из них одну.

Нет мелочей, когда на золотом

фоне пишу без прикрас

все, что люблю, и не знаю притом,

чью душу я в будущем спас.

* * *

Полет над вещами мой беспрестанный,

кругам я теряю счет;

возможен вряд ли круг самый желанный,

но как он, последний, меня влечет!

Бог – башня; влекусь кругами к Нему,

на тысячелетья взлетев;

я вихрь или сокол, сам не пойму.

Что, если я лишь распев?

* * *

На юге братья у меня в сутанах,

и в рощах лавровых монастыри.

Какими человечными в тех странах

мадонны кажутся, при Тицианах,

чей Бог сияет: Посмотри!

Но я подчас природу чую Божью,

в себя запав; мой Бог там тьма густая

в сплетеньи земляном корней несытых.

Из теплоты Его произрастая,

порою на ветру охвачен дрожью,

не ведаю ветвей, внизу сокрытых.

* * *

Грешно Тебя писать по произволу;

Ты брезжишь и родишь от света свет.

Отвергнув многоцветную крамолу,

лучистому мы верим ореолу

в сокрытии святом Твоих примет.

Мы строим образа Твои веками

перед Тобой, как стены без конца;

Тебя благоговейными руками

закрыв, чтобы лучше видели сердца.

* * *

Люблю часы ночного погруженья

я в самого себя, где жизнь, как в старом

письме таясь, недаром или даром

пережита, исканье отраженья,

легенда и возможность искаженья.

В свои глубины молча погружусь,

где мой двоится век вневременными днями,

и деревом себе кажусь,

растущим над могильными тенями

и теплыми объемлющим корнями

гроб мальчика, чьи давние печали,

в моих ветвях воскреснув, зазвучали.

* * *

Сосед мой Бог! Ты знаешь, почему

к Тебе стучусь я ночью, как Ты слышишь?

Я редко слышу, как Ты в зале дышишь,

а каково там одному?

Твой не застанет зов меня врасплох:

я сразу встрепенусь при этом зове.

Попросишь пить, я рядом, наготове,

я близко, Бог!

Между Тобой и мной тонка стена.

Твой или мой раздастся крик,

и воцарится снова тишина,

хоть рухнет вмиг

единственный заслон.

Передо мной стена Твоих икон.

Иконы, имена Твои, оплоты

вокруг Тебя, где меркнет в глубине

мой слабый свет с Тобой наедине,

и в обрамленьи теплятся красоты.

А чувства цепенеют, как сироты,

и до Тебя не дотянуться мне.

* * *

Когда бы тишина глубокой тайной

над суетой расплывчато случайной

возникла, заглушая смех соседний,

в тревожном шуме чувств моих и бредней,

вдруг сделавшихся легче и безвредней,

и бодрствовать я мог бы для последней

насущной мысли, чтоб Тебя коснуться,

и в жизни остальные водворить,

чтоб, не успев при этом улыбнуться,

благодарить.

* * *

Проходит век. Живу ему под стать,

и слышен ветер в Книге Бытия.

Бог пишет эту книгу, ты и я,

чтобы чужим рукам ее листать.

Поблескивают новые страницы.

Возникнуть все способно тут.

Стихии, осознав свои границы,

друг друга смутно узнают.

* * *

В Твоем же слове прочитать я мог

историю прикосновений

Твоих премудрых к череде творений,

чье существо в своих границах ломко.

«Жизнь», – Ты сказал, добавил «смерть» негромко;

«да будет», – главный Твой глагол возник.

Убийство раньше смерти – вот пролог

к дальнейшему с такою хрупкой кромкой;

прорвался крик

сквозь голоса тревог,

друг другом их одаривая,

Тебя зовущих,

Тебя несущих

через пороги

бездн, выговаривая

лишь слоги

Твоего имени.

* * *

Бледный мальчик Авель речет:

Меня нет. Мне что-то сделал брат.

Что – я не видел и рад.

Брат закрывает мне свет.

Его лицом свет задет.

Мое лицо – только след.

Он теперь одинок.

И кто бы ему помог?

Никто не сделает этого с ним,

идут все за мною одним.

Гнев брата не видит вех.

Он остался без всех.

Старший брат мой не спит в тишине,

бдительный мой сосед.

Ночь подумала обо мне,

о нем – нет.

* * *

Люблю тебя я, тьма родная;

одну тебя я выбрал, зная:

мир окружен огнем;

мы день за днем

в сверкающем кругу,

откуда вырваться я не могу;

всех темнота ночная влечет;

кто тянется к ней, кто летит, кто течет;

и мне самому,

и вихрю, и зверю

нельзя не вернуться назад во тьму,

но вдруг там силу я восприму?

Ночам я верю.

* * *

Я верю во все, что не изъяснилось,

освободив святую мечту;

то, что другому даже не снилось,

я вдруг нечаянно обрету.

Боже, прости мне мою вину,

дерзость моя не имеет предела:

даруй мне силу, подобную сну,

чтобы мною она владела,

и, как дитя, я к Тебе прильну.

Этим потоком, этим впаденьем

в открытое море, обняв простор,

моим возвращеньем, растущим в собор,

Тебя возвещу моим пробужденьем,

как никто до сих пор.

Даруй дерзновенье, Господи, мне,

чтобы моя мольба

стояла облаком в вышине

у Твоего лба.

* * *

Моя душа слишком одна, но в мире одна не вполне,

чтобы святить времена;

я в мире клочок, но душа моя в мире бедна не вполне,

как вещь пред Тобою в свой срок,

темна, умна в глубине;

хочу моей воли, чтобы она пролагала

к деянию путь,

чтобы медлительность времени превозмогала,

когда моя суть

среди премудрых скромна

или одна.

Твое отраженье во мне – Твой дар,

я для него не слеп и не стар;

Ты можешь в меня вместиться,

чтоб мне, цветку, распуститься.

Знаю: кто клонится, тот не верен;

если клонюсь я, то уклонюсь;

перед Тобою не провинюсь;

свой образ я написать намерен,

как и Того, кто меня привлек,

близок или далек,

как Слово, чей смысл вне фраз,

как осадок на дне

кувшина и как лицо

матери, как баркас

на волне

сквозь гибельный шторм.

* * *

Видишь, влечет

все мои побужденья:

мрак нескончаемого паденья

и светлеющий трепетно взлет.

А многим до множества дела нет,

легко судить им отдельный предмет

чувством покорно гладким.

Тебя же тянет общий секрет

к ближним, на многое падким.

Ты радуешься, если всем Ты нужен,

как сосуд.

Ты не остыл, так дай Себе труд

нырнуть в глубину, где Ты обнаружен:

жизнь тут как тут.

* * *

Руками дрожащими или взором

атом на атом громоздим.

Веками работаем над собором

Твоим.

А Рим?

Рим – прах.

В бренных мирах

что сохранно?

Рушатся беспрестанно

купола, где возник

из мозаик Твой лик.

А иногда мечта

пространством Твоим занята,

где Ты весь,

где глубь искусства,

золото ребер, кровля, высоты.

И я вижу, как мои чувства

творят поднесь

Твои красоты.

* * *

Если Один пожелал Тебя сильно,

значит и нам Тебя желать можно;

пусть направленье поисков ложно,

если золото изобильно,

но золота не достает рука,

сквозь камень его извлечет река,

ибо и камень – мнимый предел

глубинам.

Бог даже вопреки нам

созрел.

* * *

Кто сочетал противоречья жизни

в едином символе первооснов,

тот строг,

но, изгоняя крикунов,

в своем дворце Тебя принять готов,

когда переступаешь Ты порог.

И чертишь, с ним оставшийся вдвоем,

один в недвижном центре монологов

Ты, время циркулем потрогав,

круги в пространстве день за днем.

* * *

Ты знать меня не хочешь, отвергая,

быть может, кисть заблудшую мою?

А я пишу Твой образ на краю

чувств, Ты архипелаг,

Ты даль другая;

Тебе,

Тому, Кто смотрит, не мигая,

я предстою.

Остались без Тебя Твои просторы,

где пляшущие ангельские хоры

и музыка – их ветхий окоём.

Я для Тебя последнейший приют,

где небеса еще распознают

Тебя в молчании моем.

* * *

Не бойся, Бог! Ты слышишь мой полет?

Вокруг Тебя мои крыла белеют.

Как бережно Твой лик они лелеют,

превратностям былым теряя счет.

А видишь мою душу, как растет,

вблизи Тебя одета тишиной,

она молитвенной весной

на дереве, которое – Твой взор?

Я греза в хоре грез, когда Ты хор;

я воля Твоего стремленья к яви,

я закругленье звездной тишины

и властвую один в Твоей державе

над городом времен, где брезжут сны.

* * *

Нет, жизнь моя не просто час на склоне,

откуда я сорвусь вот-вот;

я дерево на сумеречном фоне,

из многих уст я при последнем стоне

навеки закрывающийся рот.

Меж двух тонов я краткое молчанье.

К звучанью непривычное звучанье,

смерть, вероятно, заждалась.

Но примирит обоих окончанье,

затрепетав.

А песня удалась.

* * *

Когда бы миру мне принадлежать,

где легче дни и где часы стройнее,

мой праздник был бы для тебя роднее

и рук я не боялся бы разжать,

Тебя поймать успевших наугад.

Тогда Тебя я расточал бы смело,

Ты безграничный клад.

В Тебя, как в мяч,

играл бы я, пока цело

пространство под облаками,

и, как ни прячь

Себя, вещь вещей, веками,

Тебя руками

ловил бы; клинок меж клинками,

я Тебя обнажил бы,

огонь Ты над огоньками,

окружил бы

Тебя я кольцом золотейшим,

над белой рукой чекан.

Тебя написать бы для стран,

которым простор Твой дан,

но изваял бы лишь великан

Тебя, Ты вулкан,

вихрь, самум, ураган.

Или Тебя даровал мне туман

однажды?

Мои друзья вдалеке.

С ними смеяться нет мне охоты.

Из гнездышка выпал Ты, желторотый,

едва шевелишь коготками; ну что Ты!

Птенец, в смертельном Ты столбняке.

(Затерян Ты у меня в руке.)

Хочешь Ты пить? Потрудись присмотреться!

Капля воды на пальце моем.

Слышишь, как бьются два наших сердца?

Нам страшно вдвоем.

* * *

Я нахожу Тебя во всевозможных

вещах, которым предан я, как брат;

Ты солнечное семечко в ничтожных,

в больших вещах великий Ты закат.

Играют вещи током сил безвестных,

в корнях произрастание чудес;

так убываешь Ты в стволах древесных,

а в сумрачных вершинах Ты воскрес.

Голос юного брата

Осыпаюсь, осыпаюсь.

Так песок между пальцев бежит.

Всеми чувствами просыпаюсь,

каждое каждым дорожит.

Тело пульсирует всюду.

Живу все еще невольно.

Особенно сердцу больно.

Оставь меня со смертью сам-друг.

Тогда освоить придется

страх, науку наук,

и мой пульс разобьется.

* * *

Бог, видишь, это Твой строитель новый,

питомец женщин, согрешить готовый.

Работа для него еще трудна.

В сложенье рук мирская ложь видна,

а левая рука не ладит с правой,

заботой движима или забавой,

другой руки не хочет знать.

Не может камня не напоминать

лоб круглый, схожий с валунами,

обточенными быстрыми волнами,

где небо со своими пеленами;

историей всемирной заклеймен,

времен

таить не смея перед взором

неумолимым, грозным приговором,

отягощен, в отчаяньи поник.

И новый лик окажется простором,

где свет невиданный, в котором

Твоя начнется Книга книг.

* * *

Завет нежнейший! Нам нельзя не зреть

с Возлюбленным в борении суровом,

Ты скорбь, влекущая к первоосновам,

Ты лес, пленяющий нас вечным кровом,

Ты песнь, пренебрегающая словом,

Ты тьма, Ты сеть,

где чувства не желают быть уловом.

Ты начинал великими делами,

с нас начиная вечный Свой закон,

и зрели мы с небесными телами

в питомнике необозримых лон,

где завершен Ты стройными хвалами

людей, архангелов, мадонн.

Дай отдохнуть размаху Твоему,

претерпевая молча нашу тьму.

* * *

Совместно, мастера и подмастерья,

Тебя, Корабль, мы строим день за днем;

наставник строгий нашего доверья

сто наших душ подобием преддверья

сочтет и новый преподаст прием.

Мы на лесах, дрожат леса под нами,

у нас в руках тяжелый молоток,

но некий час целует временами

нам лбы, повеяв к ночи над волнами;

я знаю: Ты его исток.

Бить молотком чем позже, тем труднее,

но мы Тебя отпустим только в час,

когда уверимся, что день погас,

и контуры Твои тогда виднее.

Ты больше нас.

* * *

Настолько больше Ты, что я на нет

схожу перед Тобой и быть не смею;

так темен Ты, что теплить не умею

перед Тобой мой малый свет;

волною-волею Твоею

мой день захлёстнут, смыт, отпет.

И лишь мое томленье, Твой сосед,

крылом Твой задевает подбородок,

как бледный ангел вне перегородок,

охочий до Твоих примет.

Исследовав миры средь блеклых лун,

где светом обернулась тьма ночная,

полетами пресытился летун,

но даль огненнокрылого иная

влечет. В сияньи белом он возник,

чтобы вглядеться в Твой тенистый лик,

не сдвинешь ли Ты брови, проклиная.

* * *

Тебя так много ангелов искало,

чья сила натыкалась на светила,

когда Тебя заря предвозвестила,

а творчество мое Тебя алкало;

Твое сиянье многих привлекало,

но мантия Твоя их отвратила.

Ты в золоте блистательном гостил

в угоду времени, чьи ритуалы

из мрамора, чьи высились порталы;

и, царь комет, включился Ты в хоралы,

явив Свое чело среди светил.

Растаял век и гостя упустил.

Меня ввергал Ты в сумрачные шквалы

и на руках эбеновых растил.

* * *

Жил Микеланджело, ревнитель гроз.

Из тамошних о нем узнал я книг.

Неимоверный человек возник

и произрос,

вдали безудержно велик.

Ему сужден эпохою возврат,

ценителю, хранителю утрат,

которые конец времен вернут;

один из всех, готов он ввергнуть гнет

грядущего в разверзшуюся грудь,

чтоб на былое посягнуть;

жизнь для него – подобие итога,

а все в едином – вечная подмога;

над жизнью Бог его привлек;

и ненавидит он и любит Бога

за то, что слишком Бог далек.

* * *

Италийская ветвь древа Божьего отцвела,

и плодов на ней нет;

тяжела

была бы она, но тому назад много лет

утомил ее цвет,

и бесплоден свод густолистый.

Там весной цвело Божество.

Сын Божий, Слово Его

осуществилось там,

щедро ветвилось там,

Отрок лучистый.

Дар просиял природный

с Ним,

и пел дарящий, как херувим,

Его собрат.

Тих аромат:

Он роза всем розам,

бездомному сад,

препона угрозам,

Он в мантиях, свойственных метаморфозам,

проходит со временем сквозь голоса.

* * *

К плодоношению очнулась,

в прекрасном кроясь, ужаснулась;

в Благую вслушиваясь весть,

Раба Господня прикоснулась

к путям, которых Ей не счесть.

Год молодел. Она парила

близ неземного рубежа,

и жизнь Марии там царила,

смиренно Господу служа.

Как сёла праздничному звону,

Она в девичьей тишине

внимала собственному лону

с Единственным наедине;

одним исполнена секретом,

для тысяч бережно жила,

освещена всеобщим светом,

как виноградник, тяжела.

* * *

Обременена осыпающимися плодами,

разрушающимися колоннами, городами,

песнями прерванными, следами

былого зла,

Дева себя будущности неизвестной,

пока еще не родился Царь Небесный,

муке крестной

обрекла.

А бесшумные руки Ее разжаты

пустотой.

В нерожденном величьи образ утраты,

и вокруг Нее ангелы не виноваты

в том, что скорбь сочетается с красотой.

* * *

Искусство так писать Ее велело,

но тот был тронут солнечным лучом,

Ее загадке преданный всецело,

чье сердце молча так Ее жалело,

что плачем наконец затяжелело,

и плач из рук его забил ключом.

Он боль Ее своим облек покровом,

чья складка к Ней просилась на уста,

улыбкой показавшись неспроста;

семь ангельских свечей в сияньи новом,

но тайна там, где темнота.

* * *

Иною ветвью облик Свой тая,

Бог-дерево, Ты тянешься за светом,

шумишь Ты, Вещий, созревая летом,

а каждый вслушивается при этом

и чувствует, что он один, как я.

Постичь лишь одинокому дано

и многим одиноким заодно:

в них Бог, который сужен в единичном;

их Суженый в пространстве безграничном,

в заплаканном лесу ресничном,

в перемещеньи непривычном,

и в неприятии первичном

различен и един в различном

Бог, движущийся, как волна.

Молитва, в сущности, одна,

чтобы поверил даровитый:

Бог – это корень плодовитый.

Минуя колокол разбитый,

день воцарится домовитый

и зреющая тишина.

Бог – это корень плодовитый,

чья суть видна.

* * *

И маленькая смерть уже видна

при взгляде через голову порою,

но пусть она по-своему трудна,

мне смерть, я полагаю, не страшна;

еще есть время, и еще я строю,

и дольше розы кровь моя красна.

Мой дух глубокомысленней игры

с плодами, пусть плодов роднее нет;

я этот свет

без духа до поры.

А с ним,

как я, блуждающий монах сравним.

Напуганы явлением таким,

едва ли знают люди: в сотнях тысяч

останется он тем же и одним,

лишь виден иногда его рукав,

и желтая рука сквозит,

грозит,

как бы сутану кожи разорвав.

* * *

Бог! Что Тебе моя кончина?

Я Твой кувшин. (Ты без кувшина?)

Твое вино… (Прокисли вина?)

Я Твой надел, Твоя долина.

Во мне Себя Ты береги.

Я храм, куда Свои шаги

направишь Ты из дальней дали.

Одной из бархатных сандалий

спаду вот-вот с Твоей ноги.

И плащ Ты потеряешь Твой.

Для взора Твоего, похоже,

моя щека – родное ложе;

других искать себе дороже.

И взору Твоему негоже

упасть на камни мостовой.

Вдруг без меня умрешь Ты, Боже?

* * *

Ты в саже на печи соседом

Святой Руси слывешь давно,

а знать лишь времени дано;

Ты в хоре вечностей неведом,

и существо Твое темно.

Ты жалуешься, как в опале,

и вещи тяготишь Ты, Зов;

Ты слог, трепещущий в хорале,

чтоб раздаваться, как вначале,

и грянуть мощью голосов,

учить иначе не готов;

Ты не обласкан чередою

красот, и, значит, все равно

Тебе, хоть взыскан Ты страдою;

с Твоей мужицкой бородою

и в ходе вечностей темно.

Юному брату

Вчера в смятенье, мальчик, ты затих;

вся кровь твоя перечит заблужденью;

ты предпочел блаженство наслажденью;

для разных чувств ты строен, как жених;

стыдливость – вот невеста среди них.

Для вожделенья ты среди желанных,

льнет нагота издалека нежней

средь бледных ликов на иконах странных

в мерцании чужих огней;

а сколько змей, соблазнов окаянных,

клубится в зарослях багряных,

там, в жилах, барабанный бой слышней.

Наедине с тобой твоя тревога;

своих же рук страшись ты, недотрога;

на помощь чудом волю призови,

и в сумерках, тогда, быть может, Бога

услышишь ты в темнеющей крови.

Юному брату

А ты молись, молись, как Тот велел,

Кто Сам смятение преодолел

и написал в достоинстве пречистом

в просторном храме, царственно лучистом,

строй образов, сияющих ассистом,

а красота с мечом, и с ней ты цел.

Ты – учит Он – Мой настоящий дух;

тебе внимаю бережно и строго;

в Моей крови, где шорохов так много,

томление; к томленью ты не глух.

Моя суровость, нежный пыл тая,

длит нашу жизнь в спасительной тени,

там, где впервые мы с тобой одни,

ты, страсть Моя;

твоя девичья стать

имеет свойство Мне напоминать

Мою соседку в блекнувшем хитоне;

со Мной ты говорил за Мной в погоне,

а благодать

Моя на дальнем склоне.

* * *

В молчаньи тоже гимн возможен.

Мою с Тобой постигнув связь,

кажусь великим, но ничтожен

склоняющийся, возносясь.

Из преклоняющих колени

вещей Ты выделил меня.

Я, пастырь в мире отдалений,

степями в сторону селений

гоню стада на склоне дня.

За ними следом я весь век,

идущий гулкими мостами,

и лишь над потными хребтами

угадывается ночлег.

* * *

Подобен страже неустанной

Твой голос, Бог, с моей осанной.

Ты создал мир и пробудил.

Ничто пылало жгучей раной;

ее Ты миром охладил.

Так исцеляемся и мы.

Пьют времена среди загадок

жар смертоносных лихорадок,

восстановив миропорядок

для нас в спокойном пульсе тьмы.

Ничто – подобье простыни.

Собой прикрыли мы прорехи,

а Ты перерастаешь вехи,

сияя в собственной тени.

* * *

Тихо накладывают руки

вне времени на города,

где нищета сулит разлуки,

где нет имен, и нет науки

именовать, но навсегда

имя Твое – не просто звуки,

а благодатная страда.

Есть лишь молитвы, и собою

мы подтверждаем правду рук,

творящих с нашею резьбою

с мольбою нашей, с молотьбою,

с Твоей зиждительной борьбою

благочестивый наш досуг.

Разнообразные утраты

озвучивает время вдруг;

мы вечной древностью богаты;

Бог одевает бородатый

хламидой нас, как добрый друг.

Мы жилы, мы базальтом сжаты,

но не базальт, а Бог вокруг.

* * *

Мы твердо знаем: имя – свет,

незыблемый на лбу.

Лицо склоняю я в ответ

перед судом, хоть знаю: нет

мне оправданья в ходе лет;

Твой темный гнет среди примет,

означивших судьбу.

Мой взлет прервал Ты на лету

касанием своим;

я покоряться предпочту,

Твою изведав темноту

и мягкий Твой нажим.

Я Твой, но знаешь ли, кто я,

Ты, в темноте меня тая;

ладонь Твоя крепка

и ласкова, пока

из бороды Твоей моя

не выбралась рука.

* * *

Твоим был первым словом Свет.

Пусть «человек», второе слово,

в молчании Твоем готово,

оно во тьме для нас так ново,

что я на третье в ходе лет

Тебе отвечу прямо: «Нет!»

Люблю Твою немую думу.

Молю: произрастай в тиши

Ты, греза в глубине души,

и на челе скалистом сумму

молчанья молча напиши!

Храни нас в несказанном вражьем

нашествии среди тревог,

чтоб рассказал в раю пророк

о том, как был ночным Ты стражем

и даже затрубил в Свой рог.

* * *

Из двери в дверь идешь смиренно,

домам Свою даруя тишь;

тишайший гость во всей вселенной,

Ты в двери мягче всех стучишь.

Ты не мешаешь даже чтенью,

когда касаешься страниц

Твоею голубою тенью,

уместной также для божниц,

и внемлешь тихо песнопенью

сестер, вещей, Твоих черниц.

Твой образ вездесущий дробен,

и в чувствах Ты моих воскрес,

оленям светлым Ты подобен,

но для Тебя я темный лес.

Ты колесо, но я способен,

среди Твоих осей витая,

где мною движет их народ,

в привычных тяготах работ

усиливаться, возрастая

за поворотом поворот.

* * *

Ты глубь, Ты высь, лишь в слове ясен.

В Тебя не взмыть и не нырнуть.

Ты даже трусу не опасен,

но был вопрос его напрасен:

в молчаньи скрыл Свою Ты суть.

Противоречий лес бескрайный!

Младенец на моих руках,

Ты для народов урожайный

гнет в проклятых Тобой веках.

Ты, первой Книгой возвещенный,

Свой Первообраз восприми,

Ты, в скорби и в любви взращенный.

Не заклеймен ли, обмирщенный,

кто мнит, что Ты лишь возвращенный

исток первичных дней семи.

Затерян был среди двуногих

Ты, чтоб на жертвы не смотреть;

Ты проявился в хорах строгих,

в златых вратах, что для немногих,

родился Ты среди убогих

и препоясан телом впредь.

* * *

Загадочный! Перед напрасным

путем вокруг Тебя века.

Я сотворил Тебя прекрасным.

Высокомерием опасным

напряжена моя рука.

Я, рисовальщик очертаний,

исследователь испытаний;

средь замыслов моих больных

в ползучих терниях лесных,

кривым подобных и овалам,

затерянную в небывалом,

обрел я форму вне мечтаний

благочестивей остальных.

И наступило торжество.

Я мир увидел завершенный,

но тот же взгляд мой отрешенный

велит мне строить вновь его.

* * *

Я тень, я чаша над моим

урочным делом или целью;

свод густолистый над скуделью,

и в праздник я неутомим;

я схож с долиной-колыбелью,

где я же Иерусалим.

Я Божий град. Я Бога жду,

Его пою ста языками;

Псалтирь Давидова веками

со мной, и я за облаками

вдохнул вечернюю звезду.

Притянут солнечным восходом,

давно покинут я народом,

и без народа я велик,

внимаю поступи пророчеств

средь распростертых одиночеств,

где я возникну, как возник.

* * *

Благополучием отрадным

изнеженные города!

Вас положением осадным

не соблазняла ли вражда?

Поголодать бы вам под стражей

из ненадежных часовых,

когда вокруг простерся вражий

стан, как один из тех пейзажей,

где не остаться вам в живых.

Бросая с кровель взор за взором,

страшиться будете измен,

но будет враг вас брать измором,

а не склонять к переговорам,

и брать не будет вас он в плен,

пока своим немым напором

не сокрушит он ваших стен.

* * *

Я из пульсирующих эпох;

с ними, в них я исчез.

Я песней был, и стих, мой Бог,

в ушах шумит, как лес.

Я в тихой простоте поник,

но голос мой целей,

когда, склонив смиренно лик,

молюсь еще теплей.

Гнал ближних я за ветром вслед,

как звал бы я грозу,

крылами ангелов задет

там, где в Ничто впадает свет,

а Бог темнел внизу.

* * *

В древесной Божьей вышине

нет ангелам числа;

отлет им видится во сне

туда, где Божья мгла.

Однако веруют они

в свет, а не в Божью тьму;

Денницу чествуя в тени,

льнут ангелы к нему.

Он выдает себя за свет,

царит в стране теней,

в ничто сожженный, ввысь воздет,

он просится туда, где нет

мучительных огней.

Бог времени, он род луча,

он будит и слепит,

от боли бьется, хохоча,

и жалобно вопит,

а время видит в нем врача

и власть его крепит.

А время – блеклая кайма

древесного листа;

времен сияющая тьма

для Бога нечиста,

и Бог, уставший от высот,

упал бы под откос,

когда бы не отверг Он год,

и лес волос, Его оплот,

сквозь вещи произрос.

* * *

Деянье в Божью суть ведет,

даруют руки свет,

а чувство – гость, а гость уйдет,

для чувств пределов нет.

Все чувства – вымыслы ума,

у каждого своя кайма,

их рознят лишь сердца;

уйдешь туда, где ночь сама

поймает беглеца.

Ты для меня – лишь чистый лист;

вслух дай Ты мне урок.

Послушный Твой евангелист

описывал Тебя, но мглист

звучащий Твой исток.

Как ловчий, настигая дичь,

во всю шагаю прыть;

но как друг друга нам постичь,

чтоб друг во друге быть?

* * *

Пострижен я и так же облачен,

как царь, застигнутый последним часом;

мой голос перестал быть царским гласом,

но царство, мне дарованное Спасом,

внутри меня, я, сродный древним расам,

быть государем в мыслях обречен.

Для них молитва – подвиг в тороватом,

в замысловатом зодчестве, богатом

церквами, где клубится мгла,

где можно в страхе виноватом

смиренно прятаться утратам,

пока над ними блещут златом,

светясь лазурью, купола.

А в этих далях просветленных

что значат храм и монастырь?

Подобие струн, заселенных

перстами полуискупленных,

для дев и для царей Псалтирь.

* * *

«Пиши!» – велит мне Бог сурово.

Жестокость царская свята.

Любви преддверье в ней готово,

изгиба избежав такого,

в текущем не найдешь моста.

«Рисуй!» – велел мне голос Бога.

И на весах веков – смотри! —

моей смертельной боли много:

там женственная недотрога,

и смерть, подобие итога,

и сладострастная тревога

безумных игрищ, и цари.

«Созижди!» – Бог велел мне грозно.

Я тоже царь, но не чета

Тебе, постиг я слишком поздно:

одна и та же пустота

с Тобой велит мне видеть розно,

и к вечности, где слишком звездно,

другая вечность привита.

* * *

Как тысячами богословы

ныряли в ночь Твою, прозрев,

так отверзались вежды дев,

и в бранном серебре готовы

впасть юноши в Тебя, Ты гнев.

Среди благих Твоих угодий,

в тени пространнейших аркад

встречались короли мелодий,

поэты, свой лелея лад.

Ты веешь вечером сквозь долы,

поэтов сблизив и согрев;

в уста вдыхаешь им глаголы,

чтоб высились Твои престолы,

и каждый среди них напев.

Сто тысяч арф Тебя крылами

из бездн молчанья вознесли;

над замирающими мглами

и над небесными телами

Твое величие вдали.

* * *

Поэтами Ты расточён,

развеян вихрем их шептаний,

ищу Твоих я сочетаний

в сосуде будущих времен.

Я всеми ветрами разбужен,

ловец частиц Твоих в метель,

где Ты подобие жемчужин.

Как чаша, Ты слепому нужен,

в толпе порою обнаружен,

для нищенствующего Ты кошель,

но и с младенцами Ты дружен,

вмещающийся в колыбель.

Искатель я, моя Ты цель.

Не знаю, древний или новый

пастух, чье стадо из перстов,

от взоров чуждых на покров

надеющийся, но готовый

восполнить все Твои основы:

сам без Тебя я не готов.

* * *

Заходит солнце и в собор,

чьи стены – образы святые

дев, старцев, празднично златые

и царские врата – литые

крыла, которым верен взор.

Между колоннами притвор,

стена в светящихся иконах,

и камни, как на горных склонах,

возносят в серебре свой хор,

чтоб в царских просиять коронах

в безмолвной красоте с тех пор.

Бледна, как меркнущий закат

в голубизне ночей,

Жена, хранительница врат,

которой Ты был вечно рад;

Она вокруг Тебя, как сад

В сиянии лучей.

А купол Сыном озарен,

Он Твой небесный клад.

Благоволи взойти на трон

и тронь мой робкий взгляд.

* * *

Я здесь паломник и в гробу,

в неведомом краю.

Ты камень у меня во лбу.

Жечь семь свечей не устаю,

чтоб видеть Божьему рабу

на образах свою судьбу,

как родинку Твою.

Я понял, с нищими казнясь,

что, ветер, Ты не стих;

они качаются, клонясь,

от веяний Твоих.

Крестьянин старый с бородой;

он как Иоахим,

объятый тьмою вековой

за родовою чередой,

но проявился образ Твой,

еще не тронутый молвой

со всеми в нем и с ним.

Как Ты веков ни трать,

Твой дух – начало всех начал;

Тебя крестьянин замечал,

и подбирал, и расточал,

чтоб снова собирать.

* * *

Как на винограднике, где гуще

лозы, прячется шалаш,

меж Твоих ладоней малой кущей

я таюсь, я ночь Твоя и страж.

Не чета смоковнице бесплодной,

мрамору земли перечить рад,

сколько урожаев ежегодно

Ты приносишь, дивный сад;

Небо средь ветвей благоуханно.

Ты меня не спросишь, как я тут…

Лишь Твои глубины неустанно

ввысь живыми соками текут.

* * *

С несотворенным Бог говорит,

молча из тьмы ему путь озарит.

Начало нашего естества

речь Божья туманная такова:

Ты побудь в Моей глубине,

где я с тобою наедине

в твоей броне;

За всеми вещами ты в огне;

тенью твоею при ясном дне

оденусь Я не напрасно.

Все, что прекрасно и что ужасно,

твоя через мир дорога, —

лишь пребыванье

в ближней стране,

жизнь – ей названье,

где упованье

вплоть до итога.

Дай руку Мне.

* * *

Был я средь иноков, средь изографов, средь иереев,

историю изобразивших руинами рун;

виделся мне средь суглинков, сугробов и суховеев

Ты, христианства шумный канун

в девственных дебрях.

Я Тебя опишу, с Тебя благовествую,

без орехотворки, чернилами, соком древесным,

жемчугами Твой образ к листам прикрепляя тесным,

чтобы вышел Он трепетным, но телесным,

а Ты Свой образ перерастаешь вслепую.

Я хочу лишь в Тебе для вещей находить названья,

их деяния запишу на полях страницы.

Ибо Ты почва. Лету Твоему нет границы.

Ты существуешь, ближних и дальних сближая,

кто глубже пашет, кто сеет, кому земля не чужая,

но Ты почти не чувствуешь урожая,

и что Тебе поступь сеятеля, жнеца и жницы.

* * *

Темный устой, Ты дай постоять оплотом,

подари еще один час городским высотам;

два часа удели обителям и соборам,

пять часов ниспошли всем тем, кто кается хором;

семь часов предоставь полевым работам,

пока не станешь Ты лесом, водой, глухоманью

в час устрашающих смут,

пока Твой образ несовершенной данью

вещи Тебе не вернут.

Ты дай мне вещи долюбить, их временную вереницу,

далекий Ты, взыскательный итог.

Седмицу дай мне, лишь седмицу!

Седьмую допишу страницу

я, семикратно одинок.

Старея не по дням, а по часам,

сотрудник Твой, над книгою согбенный,

в конце концов постигнет: пишешь Сам

Ты, Сокровенный.

* * *

Я, как дитя, проснувшись в ночь,

уверен, что, скорбя,

когда дышать и жить невмочь,

увижу я Тебя.

Но как постичь Твои черты?

Глубок и отдален,

Ты есть лишь Ты, лишь Ты, лишь Ты

в дыхании времен.

И муж, и отрок я в одном-

единственном лице,

в круговороте вековом

Сокровище в кольце.

Творящий, будь благословен!

Пусть между нами много стен,

что для меня препона,

когда рабочий день мой тих:

для потемневших рук моих

Он вечная икона.

* * *

Что не было меня когда-то,

Ты знаешь? Говоришь Ты: «Нет!»

И для Тебя я не утрата,

непреходящ я в ходе лет?

Я больше сна во сне, я с тьмою,

где привлеченное каймою,

на свет похоже и на звук,

напоминая также воду,

течет сквозь пальцы на свободу,

не обнадеживая рук.

Но тьма Тебе принадлежит,

пустоты света прерывая,

и прорастает мировая

история из этих плит

ослепших. Кто среди лавин

строитель сих массивов скрытых?

Есть множества камней забытых,

но ни один Тобой не тронут.

* * *

Ты древо; свет шумит в Твоей вершине,

и вещи для него пестры, но мнимы;

Тебе закат вернет их, отблистав.

А нежность, словно сумерки в долине;

Ее руками головы хранимы;

что было чуждо, крепнет, чудом став.

И даже если мир взирает снизу

вверх на Тебя, его Ты держишь нежно,

на землю с небесами безмятежно,

как встарь, Свою накидывая ризу.

Ты в бытии тишайшем затаен,

и почитатели Твоих имен

забыли, что Ты вечный наш сосед.

Простер Ты руки над всемирным лоном,

чтоб наши чувства одарить законом,

немая сила или темный свет.

* * *

Твою ли, щедрый, благодать найду

в молитвенном наидревнейшем жесте,

кто сложит ладони вместо пелён,

в страду

для маленькой тьмы в миру

почувствует, что с нею вместе

Ты на ветру,

где он обречен

стыду.

Встает он с камня и опять ложится,

с другими чутко вслушиваясь в тишь,

баюкая Тебя, насторожится:

Ты выдаешь Себя, когда не спишь.

Предчувствуя Тебя, как пробужденье,

боится дальний образ Твой спугнуть

или попасть к чужим под наблюденье.

И лишь в пустыне Ты виденье

для тех, кто выбрал вечный путь.

* * *

Час на грани света дневного,

ко всему готовая рань,

что ты хочешь? Вымолви слово!

Степью стань, душа, степью стань!

Обрети курганы, курганы,

чтоб, неведомые, росли

под луною там, где туманы

позабытой давно земли.

Образуй же ты, тороватый,

вещи, вещи (это их детство,

верный способ служить потом).

Стань ты степью, стань степью, стань степью,

и придет старик угловатый,

слишком схожий с ночною крепью,

а его слепота – наследство,

что приходит в мой чуткий дом.

Сидеть он будет часами,

думать во мне обо мне;

дом и степь с небесами

у него внутри, в глубине.

Потери есть в этой хмури.

На песни больше нет сил.

В ушах их выпили бури,

и век, и ветер их пил,

родившихся в даре дури.

* * *

Так песни хороши,

что в глубине души

храню Его утраты.

Молчит Он, бородатый,

И ждет нетерпеливо.

Я принести мой клад

к Его коленям рад.

И песни торопливо

Текут в Него назад.

Книга о странничестве. 1901

* * *

Деревья вихрь спугнул в саду,

смотри же ты смелей,

как всколыхнул он череду

шагающих аллей,

но от кого бегут они,

к тому привлечена

душа, поющая в тени

с тобою у окна.

Кровь поднималась в деревах,

чтобы потом впадать

туда, где в тайных торжествах

Господня благодать.

Ты думал, что, вкусив, познал

мощь тайную плода,

но ты лишь гость среди начал,

загадочных всегда.

Стояло лето до сих пор,

как дом, где ты один,

а в сердце у тебя простор

нехоженых равнин,

где ветер в ходе дней глухих —

гонитель естества;

мир выметен из чувств твоих,

как жухлая листва.

А сквозь нагие ветви грань

твоих небес видна;

землею стань ты, песней стань,

ты для Него страна.

Как вещь, теперь смиренным будь,

действительность любя,

чтоб Тот, Чью ты воспринял суть,

почувствовал тебя.

* * *

Молюсь Тебе, Ты просветленный,

сквозь ветер, слышишь Ты один

доселе не употребленный

глагол моих глухих глубин.

Враг разбросал мои осколки,

мой прах насмешками дразня,

но, несмотря на кривотолки,

глотали пьяницы меня.

Средь битых стекол пресмыкаясь,

я в хламе собирал себя;

в полрта взывал я, заикаясь,

к Тебе, по целому скорбя.

О как вздымал я полуруки

мои увечные к Тебе,

чтоб Ты, в ответ на полузвуки,

глаза вернул моей мольбе.

Я словно выгоревший дом.

Служил убийцам я ночлегом,

когда они перед набегом

с пустым дремали животом.

Был городом я, где чума

в приморском воздухе селилась,

как труп, в жилые шла дома

и детям на руки валилась.

Чужой себе, схожу с ума,

и все мерещится мне тьма,

где мать от моего зачатья

несла урон,

где с нею вместе жертвой сжатья

был мой под сердцем эмбрион.

Так восстановлен я теперь

из клочьев нищенской стыдобы

в моем единстве высшей пробы,

и мысль моя не знает злобы

в предупреждении потерь.

В руках Свою Ты держишь славу

(и не мои ли с ней черты).

Я собирал себя, а Ты,

Ты расточишь меня по праву.

* * *

Монашеское облаченье

ношу я, верный Твой левит;

Тебя творит мое влеченье,

Тобой зачат я и повит.

Я голос одинокий в келье,

где мир сквозит из всех щелей,

а Ты волна, Ты новоселье,

любая вещь в Тебе целей.

Не что иное. Океан

с возникшими материками,

где ангелы молчат веками

с немотствующими смычками;

вещам в молчаньи вещем дан

притягивающий зрачками —

лучами вещи сквозь туман.

Всеобщий Ты, я единичный,

когда сдаюсь и восстаю;

что если плачу я, первичный,

когда Ты только пограничный

столб у меня же на краю?

Не только мой ты слышишь зов,

и, в буре чувствуя предтечу,

я, тот же вихрь, Тебя привечу

склоненьем всех моих лесов.

К Тебе доносится докучный

напев, чтоб Ты мне внять не мог,

и я напев почти беззвучный,

неслыхан я и одинок.

Не я ли спрашивал порою

встревоженно, кто Ты такой;

и я, закатом ранен, вою,

томим сиротскою тоской;

ото всего отторгнут, бледный;

пространство для меня пустырь,

и в каждой вещи заповедный

находится мой монастырь.

Тогда Ты тоже посвященный,

всегдашний тихий мой сосед,

ярмом со мной отягощенный,

и Ты мой Бог, мой хлеб, мой свет.

Не знаешь Ты ночей, быть может,

бессонных, долгих, как века,

когда одно и то же гложет

ребенка, деву, старика.

Выносят смертный приговор

им вещи, не нуждаясь в речи;

белеют руки или плечи

во тьме, где призрачные встречи —

изображенья песьих свор.

Былое в будущем теперь,

где трупы видятся сплошные;

в плаще стучится кто-то в дверь,

предвестник бедствий и потерь,

все это отзвуки ночные,

а не петушьи позывные.

Сравнить бы с домом эту тьму,

где страх рукам наносит раны,

и где нужны для стен тараны,

но что ни шаг, везде капканы,

чтобы не выйти никому.

Так ночь за ночью кто-нибудь

не может, Бог ты мой, уснуть.

Ты есть, но где Ты, незаметно.

Так, значит, ищут Бога тщетно?

К чему молиться

на лестницах, где безответно

молитва длится?

Как на камнях не сетовать незрячим:

мы плачем, слышишь, Господи, мы плачем?

Ищу Тебя, когда идут они

к моим дверям; и Ты на них взгляни!

Кого мне звать в глухой ночной тени,

как не Того, чья сумрачная суть

глаз не дает Ему во тьме сомкнуть,

Того, Кто не страшится в глубине,

мрак плодоносный свету предпочтет,

но деревом ветвистым в тишине

на свет растет,

как запах, что в лицо повеял мне

из темных недр.

* * *

Ты Вечный, Ты явился мне, Ты щедр,

Ты словно сын, покинувший меня,

чтобы взойти по праву на престол,

где Ты царишь, Вселенную храня,

где каждая страна – всего лишь дол.

Не может незадачливый старик

в своем уединении глухом

увериться, как сын его велик,

к величью семенем отца влеком.

За счастие Твое дрожу подчас.

Как быть на кораблях чужих ему?

А я Тебя с Твоим бы счастьем спас,

вернув Тебя в родительскую тьму.

А что, если Тебя на свете нет

и время – разновидность пустоты?

Не может быть, что Твой потерян след:

евангелист писал, что вечен Ты.

Пусть я Отец, лишь Сыну суждена

та цельность, что во мне повреждена;

таит Он все, чего мне в прошлом жаль,

в грядущем возвращает времена,

Он море; даль и глубина.

* * *

Молюсь я без кощунств, Тебя я чту,

учили книги древние меня,

что мы с Тобою, Господи, родня.

Дарю Тебе любовь я. Ту и ту…

Признайся, разве любит сын отца?

Не Ты ли прочь от грозного лица,

от рук пустых ушел в расцвете лет,

чтобы слова отца вписать в завет,

который редко кто потом прочтет?

И не сочтет ли вдруг в стремленьи смелом

сын сердце отчее водоразделом?

Не в прошлом ли отец наш произрос,

и не сочтем ли мы его чужим?

Не потому ли мы теперь бежим

от блеклых рук и выцветших волос?

Пусть он героем был, но в свой черед

расти мы будем, он, как лист, падет.

* * *

Для нас Его забота – тяжкий гнет,

а голос – камень, так что, сам не свой,

понять Его пытается живой.

Никто сказать, что понял, не дерзнет.

Но величайшей драмой между Ним

и нами остается громкий шум;

и мы напрасно в рот Ему глядим:

слогов отдельных не вмещает ум.

Его нам вдалеке не рассмотреть;

когда бы нами Дальний дорожил,

Ему давно пришлось бы умереть,

чтоб мы поверили, что здесь Он жил.

Таков отец наш. И Тебя отцом

звать мне поныне?

С таким отцом я всюду на чужбине.

Но Ты мой сын. Души не чают в сыне,

ведь сын единственный – сладчайший в жизни дар,

пускай взрослеет он. Пускай бывает стар.

Чтобы Тебя я лучше видеть мог,

мне погаси глаза. На что мне уши?

Я до Тебя дошел бы и без ног,

как я, без языка молились души,

сломай мне руки! Думаешь, обнять

Тебя одним лишь сердцем не смогу?

Разбей мне сердце, мозг мой наготове,

а если разожжешь пожар в мозгу,

всплывешь Ты на волнах моей же крови.

* * *

Моя душа перед Тобой как Руфь.

Снохою Ноэмини Ты бы мог

признать ее среди Твоих скирдов,

где для нее находка – колосок,

а вечером она, почуяв срок,

омывшись там, где чист и свеж поток,

накидывает праздничный платок

и на ночь у Твоих ложится ног.

Ты в полночь спросишь: «Кто ты?» И в ответ

услышишь Ты: «Верней служанки нет».

Крылами защити ее от бед.

Лишь Ты наследник…

И спит моя душа, пока рассвет

не возвратится к ней, Тобой согрет.

Ты для нее – супружеский чертог.

* * *

Отцов наследник,

Ты мой собеседник,

Твой заповедник,

где в цвету сыны.

Лишь Ты наследник.

* * *

И Тебе даны

сады былые, сень и синева

небес нестойких,

росы рассыпные,

хор солнц, для лета языки родные,

и вёсен жалобные позывные,

как в письмах женских грустные слова.

Твое наследье – осени порфиры,

поэтом в чуткой памяти хранимы,

и сумрачны, и безнадежно сиры,

к Тебе прильнут заплаканные зимы,

Венеция, Флоренция, Казань,

Рим, Пиза все Твои за гранью грань,

и Троицкая лавра – посмотри!

Просторные сады, монастыри,

и Киев, и священные пещеры,

Москва с колоколами высшей веры;

язы́ки, роги, скрипки – лишь примеры

звучания, которым дышат сферы

чья песня для Тебя как самоцвет;

Тебе собою жертвует поэт.

Усердствует он в гулких кладах лада,

и для Тебя сравнение – услада,

а для поэта в жизни ближних нет.

Художник дарит вечные холсты

Тебе, хоть в преходящем тоже Ты.

В мадонне Лизе каждая жена

созреет наподобие вина,

в котором щедрый хмель в расцвете лет

небытием уже отпет;

не будет новых женщин в новизне.

Творит с Тобою наравне

художник, чуя в камне Твой же след.

И камень вечен. В камне Твой завет.

Твой пожинают любящие свет,

они поэты временности зыбкой,

и лакомятся их уста улыбкой,

становятся от этого красивей

и делаются также терпеливей

в страданиях, которые начнутся

с улыбкою, когда они проснутся

и в забытье впадут, чтобы очнуться,

расплакавшись уже в чужой груди.

Для любящих в загадках смерть – лишь средство,

в неведенье так умирают звери,

но и у мертвых могут быть внучата;

созреют их зеленые потери;

во сне и в слепоте любовь – наследство,

и для Тебя утрата – не утрата.

Получишь за предметом Ты предмет.

И как вода из верхней чаши малой

струею ниспадает запоздалой,

как прядь волос в большой сосуд фонтана,

в Твой дол, который глубже океана,

стремится непрерывный ток вещей.

* * *

Из наименьших я, не как иные;

из кельи глядя, в мир я не прошусь.

Не люди, вещи для меня родные,

которых взвесить не решусь.

Но Ты меня пред Свой возносишь лик,

где я Тебе в глаза взглянуть не смею.

Надеюсь, Ты слова мои постиг:

никто не может жизнью жить своею.

Случайны люди, будни, всхлипы, взмахи,

удачи, неудачи, бредни, страхи;

все разодеты с детства, как один;

при этом немы лица без личин.

Хранилища для жизней разве нет?

Лежали бы, забившиеся в гроты,

как латы, колыбели или соты,

и примерять их даже нет охоты,

как плащ, который так и не надет,

не держится, набросив отвороты,

на стены, чьим камням неведом свет.

Какая бы ни снилась мне отрада,

в моих исканьях как я ни устал,

путь к Непережитому в арсенал

ведет меня из обжитого сада.

Деревьев нет на пустырях таких,

и, как вокруг тюрьмы, в местах глухих

семью кругами высится ограда.

Ворота и железные засовы

не допустить незваного готовы,

как и решетки – дело рук людских.

* * *

У каждого такая же мечта:

бежать бы из себя, как из тюрьмы,

но понял чудом я средь этой тьмы:

любая жизнь бывает прожита.

Кем прожита? Вещами ли, чей строй

беззвучною исполнился игрой,

как струны арфы в дымке вечеров?

Не веяньем ли вкрадчивых ветров,

ветвями ли в знаменованьи строгом,

цветами ли, чей дух знаком дорогам,

ведущим к ним под густолистый кров,

не теплым ли зверком среди дубров,

не птицей ли, вспорхнувшей за порогом?

Кем прожита? Тобою, то есть Богом?

* * *

Ты стар; в Твоих волосьях сажа,

весь пламенем Ты обожжен;

Ты неприметен, как пропажа,

Ты молотом вооружен.

Ты песнь, и Ты вернее стража

над наковальнею времен.

Так, праздничных не помня дней,

кузнец работает суровый,

собой пожертвовать готовый,

чтоб меч сверкал среди огней.

Почиют мельницы и пилы,

как пьяницы и как могилы;

лишь молот, бьющий что есть силы,

в колоколах тогда слышней.

Ты мастер признанный и честный,

но Ты невидим до сих пор;

Ты здесь приезжий, неизвестный,

и о Тебе народ окрестный

ведет негромкий разговор.

* * *

Лишь разговоры, разговоры;

Тебя стирают рассужденья,

и остаются лишь виденья,

а для видений нет опоры;

пускай исходят кровью горы,

чтоб верить нам среди тщеты.

Но только лик свой клонишь Ты.

Жилы вскрой горам до подножья,

Страшный суд – не секрет.

Но Тебе дела нет

до многобожья.

Что Тебе хитрости самозванства!

С Тобою любовь и свет,

но Тебе дела нет

до христианства.

Для Тебя все вопросы – бред.

Ты только смотришь вслед

несущему свой крест.

* * *

Кто к Тебе льнул, тот на Тебя посягнул.

Кто на Тебя притязал, Тебе навязал

образ и позу.

Как земля, упованьем

Тебя бы постиг я впредь,

чтобы с моим созреваньем

зреть

Царствию Твоему.

На что мне Твой знак!

Ты сам тут как тут.

Время не так

зовут,

как Тебя.

Чудес не твори!

Среди всех щедрот

из рода в род

видней Твой закон.

* * *

Что выпадает из окна,

то следует закону тягот

и разделяет участь ягод,

которые на землю лягут,

как налагается год на́ год,

где средоточье вместо дна.

Вещь каждую и здесь и там

добро хранит с летучей свитой;

цветок и камень под защитой,

как дети всюду по ночам.

Мы, впрочем, род высокомерный,

и предпочли мы путь неверный

свободы тщетной средь пустот,

а мы могли бы с мудрой силой

расти, как дерево растет.

Неоспоримая заслуга:

идти предшественнику вслед,

иначе нам придется туго;

кто выбивается из круга,

тому поддержки больше нет.

Он должен у вещей учиться,

начав сначала, как дитя,

чтоб никогда не отлучиться,

лишь в сердце Божием гостя.

И должен падать он, почия,

почуя тяжесть на лету,

и птичья легкая стихия

ему уступит высоту.

(Ангелы больше не могут летать;

сидят серафимы вокруг Него;

каждый из них тяжел и печален,

подобие пернатых развалин,

пингвинов, понурых и неуклюжих.)

* * *

Смиренье, скажешь, но целее

ушедший в глубь Твоих примет;

так в глушь темнеющей аллеи

уходит молодой поэт;

крестьяне так над мертвым телом

ребенка своего стоят,

и скорбным вызвано уделом

величье, знаменье утрат.

Тебя увидевший хоть раз

над следом горбится Твоим

и, престарелый нелюдим,

не хочет знать, который час.

К природе тянется, томим

исканьем самой дальней дали,

идет лугами пилигрим,

и звезды – лишь Твои скрижали.

Тебя забудет он едва ли:

везде Твой плащ, а Ты незрим.

Ты близок страннику и нов,

как плаванье по многоликой

реке, прекрасной и великой,

несущей множество челнов.

А даль небесная туманна,

лесистая земля пространна;

лишь деревушки здесь и там

виднеются по временам,

минуя с колокольным звоном,

как время со своим законом,

как все, что можно видеть нам.

А между тем течет река,

и города издалека

напоминают крылья птичьи

в своем размашистом величьи.

И достигает чёлн причала,

не город это, не село,

пока Того, Кто без начала,

туда водой не занесло.

Новоприбывшему телегу

там подают на склоне дня,

и к неизвестному ночлегу

умчат навеки три коня.

* * *

Последний у околицы, точь-в-точь

неведомый последний в мире дом,

а путь, не ограниченный селом,

уводит за пределы мира в ночь.

Селенье – разве только переход

от мира к миру, ненадежный брод;

из дома в дом не тропы, а мостки.

Кто странствует вдали за годом год,

тот может умереть в пути с тоски.

* * *

Из-за стола отец семьи в тиши

уходит на Восток, в далекий храм,

и дети думают: он умер там…

Творят молитву на помин души.

А тот, кто умер у себя в дому,

навеки в зеркале и у стола,

чтобы детей дорога увела

вдаль к храму. К позабытому. К тому.

* * *

Бред – страж ночной.

Страшит он всех и вся.

Часы проходят и его смешат.

Он хочет ночь наречь, произнося:

«семь», «двадцать восемь», «десять», – наугад.

И треугольник у него в руке,

по краю рога бьющий вдалеке,

и не трубит он в рог, и рог молчит,

лишь песнь его по всем домам звучит.

Ночь добрая, она с детьми уже,

а бред бредет, и бред настороже.

И псы цепные просятся в дома.

Разбужены хозяин и сосед.

Того, кто псов пугает, скрыла тьма,

но псы дрожат: вернуться может бред.

* * *

Господь! Среди святых Ты помнишь тех?

Им кельи слишком шумными казались,

поскольку доносился плач и смех,

и под землей монахи подвизались.

Свой собственный у каждого из них

был свет и воздух, свой отдельный склеп;

себя не помнил каждый и притих,

как дом без окон, глух, безмолвен, слеп;

не умирал он, ибо умер он.

Убогий в книгах был для них улов.

На их костях осталось мало мяса,

свисала кожа с каждого, как ряса,

как смысл с простуженных свисает слов.

Им был вопрос не нужен и ответ,

когда в подземной тьме случались встречи;

лишь ниспадали волосы на плечи…

Никто не знал, не умер ли сосед,

встав на молитву. Но под круглый свод,

туда, где виден свет лампад годами,

где золотыми кажутся садами

врата златые, изредка трудами

молитвенными движим был народ

отшельников, шумевших бородами.

Их век с тысячелетьем совпадал,

как с тьмою свет, где грот подобен гробу;

вернулись в материнскую утробу,

нет, в море, нет, в начало всех начал,

где с маленькими ручками так мал,

согнулся эмбрион большеголовый,

и ничего не ел монах суровый,

но, вскормленник земли, не голодал.

К ним вера сотни тысяч привела;

из мертвых воскресения дождутся

столетьями лежащие тела,

которые вовек не распадутся;

свет закоптелый, а не темнота

хранит в своем наличьи безотказном

спеленутых, не тронутых соблазном;

их руки на груди в крестообразном

сложенье – образ горного хребта.

Ты, древнего величья Предводитель,

неужто смерть в подземную обитель

Ты не послал, не вспомнив глубины,

где верные Тебе погребены?

Неужто только мертвые сравнимы

с бессмертными, как с днем сравнима ночь,

и только трупы бережно хранимы

Тобой, чтоб смерть и время превозмочь?

Неужто, замыслы Свои тая,

к таким прибегнуть можешь Ты сосудам,

которые, Ты непомерный, чудом

когда-нибудь заполнит кровь Твоя?

* * *

С Тобой заря грядет из темноты,

над вечностью земной Ты небеса;

Ты петушиный крик, Ты голоса

заутрени, Ты дева, Ты роса,

чужой, Ты матерь, но и смерть лишь Ты.

Явился Ты, и Ты уже исчез,

Один в любой судьбе, другого нет;

Ты не поздравлен, и Ты не отпет,

Ты не описан, как дремучий лес.

Ты суть вещей, подобие руля;

Себя не выдашь словом Ты Своим;

Весь в переменах, Ты другой с другим,

корабль для брега, брег для корабля.

* * *

Ты монастырь для раны и для шрама,

и тридцать два Твои святые храма,

и пятьдесят церквей не имут срама,

опалово-янтарный град,

где на подворье богомольный

разреженный звон колокольный,

предтеча стройный царских врат.

В больших домах живут черницы,

которых десять и семьсот;

одна Небесной ждет Царицы,

другая около криницы,

еще одна из образницы

уходит в сад под небосвод.

Но в кельях скрытных день и ночь

сидят молчальницы иные;

так скрипки, музыкой больные,

хранят мелодии в груди.

Вокруг церквей, таясь в жасмине,

могилы тихо говорят

о том, что мира нет в помине

и камни – символы утрат.

Не странная ли это весть,

когда прилив мирского моря

грозит монастырю, где, вторя

волнам, лепечут сласть и лесть?

Но мира нет, когда Ты есть.

Мир – лишь играющие блики,

и только вечер, да поэт,

да Ты постигнут, как велики

вещей струящиеся лики

в первичной тьме своих примет.

* * *

Сын престарелого царя

на царский трон взойдет едва ли,

умрет в болезненной печали,

чтобы сестру завоевали,

корону силою беря.

Чернь, соблюдая свой закон,

чеканит кроны из корон,

и на такого господина,

ворча, работает машина;

нет в этом счастья, лишь рутина.

Металл по родине тоскует.

Монеты для него могилы

в коловращенье жизни вздорной;

упорно недр земных взыскует,

готовый к ним вернуться в жилы,

чтобы в твердынях скрыться горных

и запереться навсегда.

* * *

Жизнь станет снова мощно безусловной,

река струистой и долина ровной,

деревья над стенами выше башен;

и процветут, вражды не зная кровной,

народы пастбищ и народы пашен.

Не будет храм подобием острога,

где заперли оплаканного Бога,

как раненого жалкого зверка;

откроются дома для всех бездомных,

настанет время жертв невероломных,

так будет жертва нам Твоя близка.

Напрасно мира не искать иного,

смерть почитать, пока она вдали,

служить земле, и да не будет ново

земное тело завтра для земли.

* * *

В Своем величии Ты откровенней.

Даритель Ты и несравненный дар,

всех непривычней, необыкновенней,

и Ты при этом более чем стар.

Ты запах из ветвящегося сада,

врачующий присутствием Твоим,

в простых вещах Ты для больных отрада,

и потому Ты нами так любим.

И прекратятся пышные молебны,

столпотворенья с примесью тревог;

уединенья более целебны:

молящийся на свете одинок.

Подверженный в миру любой напасти,

разрознен и сплочен среди утрат,

улыбка в полуплаче бывшей страсти,

убогий дом и Твой великий град.

* * *

Покоя в доме нет, хотя мертвец

на кладбище, Твой преданнейший данник,

и в дальний путь пускается отец

семьи; берет свой верный посох странник,

пока в пути смиренный Твой избранник

Тебя не встретит наконец.

По всем дорогам странники идут

к Тебе, обетованная Ты роза,

цветущая в тысячелетье раз;

они в пути сторонятся обоза

и веруют, что Ты усталых спас.

Смотрю на них я, глядя на большак,

где ветер движет ими кое-как,

потом стихает в складках одеяний;

лежат они, устав от расстояний,

которые преодолел их шаг.

* * *

И нищенствовал бы на каменистой

дороге я с другими ходоками,

и сблизился бы я со стариками,

не брезгующими тропой тернистой,

и я, как видят сон в ночи тенистой,

лишь среди них заметил бы сперва:

колени брезжат в бороде волнистой,

безлесные средь моря острова.

Опережал бы я в пути слепцов,

глаза которых – отроки-тихони;

над речками я пил бы из ладони

среди беременных и среди вдов.

Казалось бы, что все моя родня,

кто странствует и кто идет за плугом;

все женщины меня сочли бы другом,

собаки узнавали бы меня.

* * *

Быть многими хочу я, пилигрим,

Ты Бог, я на пути к Тебе целей;

мне стать бы окончательно Твоим

в Твоем саду среди живых аллей.

Когда пренебрегают мной одним,

то разве мне идти не тяжелей?

Как мне привлечь их к целости Твоей,

то есть к Тебе? В пути мне веселей.

Пусть будет им по-прежнему смешно;

пойду, каков я есмь, как мне дано,

незримый средь смеющихся смелей.

* * *

Ты днем знаком нам понаслышке,

журчишь Ты в звуках голосов

и, часовой на вечной вышке,

молчишь, сменяя бой часов.

Но постепенно день слабеет,

усиливаешься Ты, Бог,

и дым из труб за вздохом вздох

Небесным Царством голубеет.

* * *

И с жесткого встает паломник ложа,

куда его повергла ночь, как яд,

и слышит он: колокола звонят,

Тебя, Господь, молитвами тревожа,

а солнце жжет, взошедшее из мглы.

Из-под овчин ползут на свет младенцы;

бородачи – на вид переселенцы,

Ташкента и Тифлиса уроженцы,

их жены от молчанья тяжелы.

И в христианах видится ислам;

паломники толпятся у колодца;

вода, не торопясь, к ним в горсти льется,

душа, необходимая телам.

Пьют, наклоняясь, долгими глотками,

подносят воду ко груди руками,

грудь слева торопливо обнажив,

как будто там лицо еще одно

слезами бед земных орошено.

Вокруг толпится много разных бед

с глазами тусклыми; кто чей сосед,

не разберешь. Здесь, может быть, крестьяне,

купцы, которым был достаток дан,

монахи, кающиеся в изъяне,

вор, бывший хищник в нищем океане,

девицы, как, бывало, на майдане,

блаженные, в чьих головах туман;

все здесь – князья в благочестивом стане,

отвергшие в отчаяньи свой сан.

Как мудрые, наставленные Богом

пустынники в уединеньи строгом,

где праведных питает Божья тварь,

такие одинокие в дороге,

что молча лица молят о подмоге,

обветренные, темные в тревоге,

чья превращается тропа в тропарь.

От буден отлученные прозреньем,

свой хор образовавшие в миру,

окрылены коленопреклоненьем,

развернутые на ветру

хоругви, озаренные смиреньем.

Спросонья ходят медленно, сидят,

в странноприимный дом вперяют взгляд;

где лечатся паломники больные,

монах оттуда прянул, чей наряд —

лохмотья рясы с тощих плеч до пят,

весь посиневший, бесами помят:

так демоны мрачат ночные.

Он скрючился и весь к земле приник,

как будто надвое переломился;

земля из уст свисала – крик

был в нестерпимой судороге дик,

а сам он прирасти к земле стремился.

Паденье не один продлилось миг.

Потом вскочил, взметнулся, взмыл, патлатый,

казалось, он теперь уже крылатый,

как будто превращающийся в птицу;

и, дергаясь, повис на нитках рук,

как рушащаяся марионетка,

и чуть ли не наметилась расцветка

крыл мнимых, простирающихся вдруг,

и пятнышко – губительная метка,

а дольний мир внизу – всего лишь луг,

где в медунице дремлет смерть-соседка,

и вот уже морское дно вокруг.

Он рыбой плыл, овеян глубиной,

седые дебри там преодолев,

где на кораллах слой медуз двойной,

где волосы морских проворных дев

расчесывает гребень водяной.

Он со своею будущей женой,

покойницей, на суше танцевал;

незваной и невенчанной не звал

на пиршество святое, в кущи рая.

Он двигался, шаги располагая

с ней в лад, как будто бы она живая,

чьи руки вновь танцуют вместе с ним,

но замешался кто-то третий в пляску,

похожий на внезапную подсказку,

с такими танцами несовместим.

Он светит вопрошающему оку,

венец великий ниспослав пророку,

навеки вдохновленному Благим.

Молитвы изобильней половодий.

Он плодородней всех земных угодий.

Мы для Него – подобие мелодий,

когда один сменяется другим.

Простерся перед Ним на этот раз…

Но Тот не замечал его, как сонный,

хоть не смыкал отнюдь при этом глаз.

Тогда согнулся так неугомонный,

что настоящий спазм его сотряс.

Старик не стал смотреть на дольний прах.

О дерево ударился монах,

как будто выколачивал рядно.

Как быть? Старик не смотрит все равно.

Монах в падучей с губ не вытер пены;

и самого себя занес, как меч,

упал на землю, ранив только стены,

хоть головы не пожалел бы с плеч,

чтоб только старика к себе привлечь.

И ободрал себя монах, как липку,

мол, я Тебе последнее отдам;

а Тот исправил вечную ошибку:

«Кто Я и что Я, знаешь ты, седой?»

И взять Себя позволил Он, как скрипку,

Чтоб тот в Него уткнулся бородой.

* * *

Алеет барбарис, на солнце зрея;

слабеют астры, мученицы гряд;

кто не богат сегодня, тот навряд

разбогатеет в будущем, старея.

Кто глаз не смеет за полночь сомкнуть,

уверенный, что полчища видений

возникнут, чтоб на душу посягнуть,

усиливая тени заблуждений,

тот слишком стар, чтобы продолжить путь.

К нему не возвратится больше день,

обман во всем он видит и вину.

Ты тоже для него ночная тень,

и камнем Ты влечешь его ко дну.

* * *

Бог, не страшись, когда услышишь: мой!

Так терпеливым говорят вещам.

Так ветер средь ветвей бежит, звуча:

мой лес, мой лес…

А сам уже исчез.

Вещь от прикосновенья горяча,

в жар форма превращается и вес,

и вещи жгутся так, что не удержишь.

«Мой», – говорят, как говорит: «Мой друг!»

о князе хлебопашцу крепостному

тот, с кем общаться князю недосуг;

«Мой», – говорят, идя к чужому дому,

где не ответят, может быть, на стук.

Своим назвать намерен все подряд

тот, кто до замкнутых вещей охоч;

как молнию своей назвать не прочь

тот, кто присвоить солнце был бы рад.

И говорят еще: «Моя жена»,

«мой пес», «мое дитя», «моя страна»,

при этом зная, что дитя и пес —

чужие наважденья вроде грез,

хоть можно к ним руками прикоснуться;

быть может, величайшие проснутся,

открыв глаза, а для других скитанья

не допускают с вещью сочетанья,

и, как бы ни влекла к вещам их страсть,

им ни с какою вещью не совпасть;

своими, невзирая на законы,

их не признают ни цветы, ни жены;

жизнь каждая для всех других чужая.

И кто бы мог застичь Тебя врасплох?

Так что не поддавайся на подвох!

И тот, кто посвятил последний вздох

Тебе, Тобою не владеет, Бог!

И если повстречал Тебя иной,

призвав Тебя молитвою в миру,

Ты, гость ночной,

уходишь поутру.

Кто Бога Самого заворожит

и кто с Тобою установит связь?

Лишь самому себе принадлежит

вино, с годами слаще становясь.

* * *

Ты клад, и я выкапывал Тебя,

в ночную погружаясь темноту,

о красоте несбыточной скорбя,

которую всему я предпочту.

Я знаю, не дойдет к Тебе письмо.

Какие бы дороги ни вели

к Тебе, Ты одиночество само,

Ты, сердце, затаенное вдали.

Копая, растираю руки в кровь.

Ты, ветер, мне простор предуготовь,

чтобы ветвились деревом они

и всасывать могли Тебя в тени,

чтоб Ты разбился тоже в свой черед

в стремительном, нетерпеливом жесте,

рассыпавшийся мир, отрадный гнет,

и выпал бы со звездами Ты вместе,

как мягкий дождь весной идет.

Книга о бедности и смерти. 1903

* * *

Быть может, залегло рудою тело,

и в сердце гор по жилам я проник;

не знает глубина моя предела;

все близкое вокруг окаменело,

иссякла дальность, как родник.

Пока еще блуждает мысль несмело,

даруй мне скорбь, чтобы прозрел я вмиг;

как мал я в темноте! Как Ты велик!

Дай длань Твою изведать мне всецело!

Вмести меня и весь мой вечный крик.

* * *

Утес неколебимый, неизменный,

необитаемый и безыменный,

увенчан снегом со звездою пленной,

струишь Ты вечный запах цикламена

(других благоуханий в мире нет).

Глашатай всех вершин, Ты минарет

(куда взойти не смеют муэдзины),

так, значит, я проник в Твои глубины,

в Твоем базальте скрылся, как металл?

Собой заполнил я Твои морщины,

своею твердью плоть мою Ты сжал.

А может быть, я страхом окружен?

Быть может, в страх, рожденный городами,

по горло я Тобою погружен?

Поведать бы правдивыми словами

о них, забывших разум и закон.

И вихрем Ты дохнешь сквозь глубь времен,

всю шелуху отвеивая вон.

Ты хочешь от меня правдивых слов,

и языком овладевают звуки,

рот открывается, как рана, в муке,

а по бокам, как две собаки, руки,

не откликающиеся на зов.

Я весь орудие Твоей науки.

* * *

Дай мне стеречь Твои просторы,

стоять и слушать камень Твой,

в Твоих морях наполнить взоры

необозримой пустотой;

вслед за рекою, над которой

замолкнет крик еще не скоро,

дай углубиться в гул ночной.

Пошли меня в Твои пустыни,

где ветер убыстряет бег,

где в монастырские твердыни

одет неживший человек;

там, не прельщаясь мнимым Римом,

к другим пристану пилигримам,

и мы дорогу изберем,

чтоб затеряться нам в незримом

вслед за слепым поводырем.

* * *

Господь! Большие города

обречены небесным карам.

Куда бежать перед пожаром?

Разрушенный одним ударом,

Исчезнет город навсегда.

В подвалах жить все хуже, все трудней;

там с жертвенным скотом, с пугливым стадом,

схож Твой народ осанкою и взглядом.

Твоя земля живет и дышит рядом,

но позабыли бедные о ней.

Растут на подоконниках там дети

в одной и той же пасмурной тени.

Им невдомек, что все цветы на свете

взывают к ветру в солнечные дни,

в подвалах детям не до беготни.

Там девушку к неведомому тянет,

о детстве загрустив, она цветет…

Но тело вздрогнет, и мечты не станет,

должно закрыться тело в свой черед.

И материнство прячется в каморках,

где по ночам не затихает плач;

слабея, жизнь проходит на задворках

холодными годами неудач.

И женщины своей достигнут цели:

живут они, чтоб слечь потом во тьме

и умирать подолгу на постели,

как в богадельне или как в тюрьме.

* * *

Там люди, расцветая бледным цветом,

дивятся при смерти, как мир тяжел.

Порода их нежна по всем приметам,

но каждый в темноте перед рассветом

улыбку там бы судорогой счел.

Вещами закабалены давно,

они забыли все свои надежды,

и на глазах ветшают их одежды,

рукам их рано блекнуть суждено.

Толпа теснит и травит их упорно,

пощады слабым не дождаться там,

и только псы бездомные покорно

идут порой за ними по пятам.

Их плоть со всеми пытками знакома,

клянет их то и дело бой часов;

в привычном страхе ждут они приема,

слоняясь у больничных корпусов.

Там смерть. Не та, что ласкою влюбленной

чарует в детстве всех за годом год, —

чужая, маленькая смерть их ждет,

а собственная – кислой и зеленой

останется, как недозрелый плод.

* * *

Господь! Всем смерть Свою предуготовь,

чтобы в нее впадало естество,

чтоб смысл в ней был, чтоб в ней была любовь.

* * *

Мы только лепестки, мы кожура.

Созреть великой смерти в нас пора.

Смерть – плод и средоточие всего.

Во имя смерти девушка растет,

как дерево из лютни, стройным станом,

и жаждет юноша ее тенет,

и к женщинам подростки в страхе странном

льнут, им одним вверяя смутный гнет.

Во имя смерти вечное в желанном

исчезнувшем порою видел Тот,

Кто мир творил в порыве неустанном

вокруг плода, Кто, в сумраке туманном

застынув, таял, как весенний лед,

Кто не жалел себя, свой плод питая,

душой и мозгом в чаяньи страды, —

но ангелы Твои, как птичья стая,

слетевшись, видят: зелены плоды.

* * *

Мы, Господи, бездарнее животных,

встречающих вслепую смертный час;

смерть – неприкосновенный наш запас.

Пошли того, кто нас в шпалерах плотных

сумеет подвязать в последний раз,

чтобы до срока май настал для нас.

Не потому ли смерть нам тяжела,

что смерть не наша? К нам она пришла

и не живых находит – омертвелых,

и должен вихрь срывать нас, недозрелых.

Мы как деревья, Господи, в саду.

От сладкой ноши мы стареем, зная,

что мы не доживем до урожая,

что мы бесплодны, как жена дурная,

подверженная Твоему суду.

А может быть, гордыня движет мной?

Деревья лучше? Может быть, с женой

распутной мы гораздо больше схожи?

Мы наносили вечности урон,

и ныне на родильном нашем ложе

смерть – выкидыш из наших жалких лон,

как скрюченный уродец-эмбрион,

зачатки глаз ладошками закрывший,

свой ужас, ужасаясь, предваривший,

еще не пережитое мученье,

на лобике написанный фантазм,

но кесарево нам грозит сеченье

и затяжной, невыносимый спазм.

* * *

Господь! Сосредоточь дары земли,

великого величьем надели;

воздвигни срам его в лесу волос,

плоть укрепив таинственным оплотом,

где счету нет прельстительным щедротам,

чтобы, взыграв наперекор воротам,

несметным войском семя прорвалось.

Дай чреву Ты зачать с ночною тенью,

как не был никогда никто зачат;

дай восторжествовать во тьме цветенью,

и ветру, и предмету, и растенью,

дай ночи пахнуть больше, чем сиренью,

ликуя, как Иосафат.

Пусть человек сподобится плода,

свои одежды расставляя шире,

в пространстве одинокий, как звезда,

когда лицо меняется, когда

ни одного не встретишь взгляда в мире.

Питай Ты человека чистой снедью,

росою, от которой жизнь целей,

верна благочестивому наследью

и теплому дыханию полей.

Дай человеку детство вспомнить вдруг,

и чаянья, и смутные гаданья,

с которых начинаются преданья,

туманный образующие круг.

Потом позволь с Твоим расстаться кладом

и смерть родить, владычицу, на свет,

и все еще шуметь пустынным садом

средь наступающих примет.

* * *

Пусть нас Твое величье поражает,

последним знаком одари Ты нас;

дай нам родить, как женщина рожает

в свой строгий, неизбежный час.

Исполни Ты, всемирный Победитель,

не просто прихоть Божьих рожениц;

теперь нам нужен лишь смертородитель,

и нас к нему веди Ты, Предводитель,

сквозь множество враждебных нам десниц.

Среди его противников приспешник

лукавой лжи, которая в ходу,

и ополчится на него насмешник,

как будто лишь юродивый потешник

мог бодрствовать, когда весь мир в бреду.

А Ты воздвигни вкруг него ограду

из блеска, чтоб завет его сберечь,

чтоб, новую слагая Мессиаду,

пред Господом плясал я до упаду,

наизвучнейший из предтеч.

* * *

Хочу воспеть Его; так звуком горна

в походе войско опережено;

как море в жилах, кровь моя просторна,

и сладостна хвала и непритворна,

но не пьянит подобное вино.

Весенней ночью в тишине канунной,

хоть ночь моя последняя близка,

я расцвету игрою многострунной,

как северный апрель во тьме безлунной

дрожит над прозябанием листка.

И крепнет голос мой, произрастая

в двух направленьях; дальнего одно

влечет, благоуханием витая;

другое – ангел или зов из рая,

для одиночеств сумрачных окно.

* * *

Мне голоса мои оставь, хватая

меня, чтоб городской не смел черты

я пересечь, где злоба дня пустая,

но песнь моя – постель Твоя простая

везде, где только пожелаешь Ты.

* * *

Большие города, где все поддельно,

животное, ребенок, тень и свет,

молчанием и шумом лгут бесцельно,

с готовностью, как лжет любой предмет.

Все то, что истинней и тяжелее,

Ты, Становленье, вкруг твердынь Твоих,

не существует здесь, хоть веселее

Твой ветер в переулках, где смелее

он свищет, но простор ему милее;

на площадях он рыщет городских,

но любит он куртины и аллеи.

* * *

Для королевских созданы утех

сады, где забавлялись властелины

недолго, но запомнили куртины

таинственный, чуть слышный женский смех.

Парк, утомленный звуками речей,

таит не шепот, хоть в кустах он глуше,

там, где в мехах блистали или в плюше,

и легких платьев шелковые рюши

журчали по дорожкам, как ручей.

За ними следом сад уже ничей

среди своих невидимых утрат;

чужие весны – для него соседки,

чьи гаммы ночью слушают беседки;

бушует осень огненной расцветки,

и ржавчина уподобляет ветки

иерогли́фам вычурных оград.

Дворец над запустением один

в поблекшем свете схожий с небом бледным;

в пустынных залах ветхий гнет картин,

чужой навеки праздникам бесследным,

подверженный виденьям заповедным,

как запоздалый гость среди руин.

* * *

Красуются по-прежнему палаты,

как птицы, что пронзительно кричат,

расцветкой перьев пристыдив закаты.

Пусть многие пока еще богаты,

теперь богатый не богат.

Куда ему до древних скотоводов!

Старейшины пастушеских народов,

бывало, степь стадами покрывали,

и, словно в облаках, тонули дали.

Тьма нависала пологом над степью,

смолкали повеленья в час ночной.

Чужому покорясь великолепью,

равнина вдруг меняла облик свой.

Кругом горбы верблюжьи горной цепью

вздымались, освещенные луной.

И даже на десятый день потом

окрестность пахла дымом и скотом,

скотом тяжелый теплый ветер пах,

и, как вино на свадебных пирах,

не уставая до рассвета литься,

играло молоко в сосцах ослицы.

Как тут не вспомнить и о бедуинах,

которые в пустынях кочевали,

на войлоке потертом ночевали…

Сам в рубище, любимый конь в рубинах.

Был прежде князь богаче во сто крат.

Он золото надменно презирал.

Любил он ладан, амбру и сандал,

предпочитая блеску – аромат.

Как бог, был белый царь Востока чтим,

мир тяготила власть его земная;

а он лежал ничком, тоской томим,

рыдал на пыльных плитах, твердо зная,

что никогда врата святые рая

не распахнутся перед ним.

Судовладелец покупал полотна

у живописцев прямо в мастерских,

такие, чтобы жизнь мечтой бесплотной

покорно меркла рядом с блеском их.

Плащ, словно город на плечи взвалив,

он был, как лист, среди червонных нив,

висок его седой дышал заботно.

Вот чье богатство было необъятно,

обременили жизнь собой они.

Того, что миновало безвозвратно,

мы у Тебя не требуем обратно —

Ты только бедность бедному верни.

* * *

Верни святую бедность небогатым;

на вечный страх они обречены

осанкою и видом виноватым:

приметы жизни с них совлечены.

К ним липнут городские нечистоты,

лохмотья оспенных простынь и гарь;

отвержены они, как эшафоты,

откуда трупы падают в пустоты,

или как прошлогодний календарь;

но если рухнут все Твои оплоты,

они – земли последние красоты,

которыми спастись могла бы тварь.

Камней чистейших драгоценных чище,

слепые звери, робкие в пути,

о Господи, они Твое жилище,

как все, что неприкаянно и нище…

Ты только бедность бедным возврати.

Поскольку бедность изнутри сияет.

* * *

От века и навек всего лишенный,

отверженец, Ты – камень без гнезда.

Ты – неприкаянный, Ты – прокаженный,

с трещоткой обходящий города.

Как ветер, обездоленный и сирый,

своей Ты не прикроешь наготы

и потому с роскошною порфирой

готов сравнить обноски сироты.

Ты, как зародыш в чреве, слаб и плох.

(Зародыш еле дышит в то мгновенье,

когда с тоской сжимаются колени,

скрывая новой жизни первый вздох.)

Ты беден, как весенний дождь блаженный,

который с кровель городских течет;

как помысел того, кто без вселенной

в тюрьме годам и дням теряет счет;

как тот больной, что счастлив неизменно,

перевернувшись на́ бок; как растенье,

у самых шпал цветущее в смятенье…

Ты беден, беден, как ладонь в слезах.

Собака дохнет. Замерзает птица.

Ты бесприютнее вдвойне, втройне.

Зверь шевельнуться в западне боится.

Забытый, рад бы в угол он забиться,

но ты беднее зверя в западне.

Живущие в ночлежках ради Бога,

не мельницы, а только жернова,

но смелют и они муки немного.

Один лишь ты живешь едва-едва.

От века и навек всего лишенный,

лицо свое ты прячешь. Ты – ничей,

как роза нищеты, взращенный,

блеск золота, преображенный

в сиянье солнечных лучей.

От всей вселенной отрешенный,

тяжел Ты слишком для других.

Ты воешь в бурю. Ты хрипишь от жажды,

звучишь, как арфа. Разобьется каждый,

коснувшись ненароком струн таких.

* * *

Лишь бедные верны первоосновам.

Устойчивость изволь им даровать:

их защити Своим святым покровом,

не позволяй с корнями вырывать.

Другие без корней подобны вдовам,

а бедные на свете – род цветов,

чье дарованье в запахе медовом;

затрепетать зубчатый лист готов.

* * *

Попробуй подыщи для них сравненье:

как будто на ветру они дрожат,

но каждый у Тебя в руке зажат;

у них в глазах восторг и затемненье

полей, которые и в проясненье

недолгим летним ливнем дорожат.

* * *

Они такие тихие. Подобны

они вещам, и в комнатах жилых,

как старые друзья, они беззлобны,

себя движеньем выдать не способны

среди предметов новых и былых.

Хранят они таинственные клады,

которых сами видеть не должны;

над глубиной морской они челны;

они холсты в белильне, где награды

другой не будет, кроме белизны.

* * *

Взгляни на жизнь их беспокойных ног;

как звери, по земле они петляли,

и снег, и камень след в них оставляли,

зато луга скитальцев исцеляли,

среди которых каждый одинок.

Их боль – наследье той великой боли,

которую по собственной вине

ничтожным горем люди побороли;

траву и острый камень поневоле

любить привыкли те, кто в чистом поле

скитаются, как пальцы по струне.

* * *

Их руки схожи с женскими руками;

гнет материнства нежные несут,

как птицы, побывав под облаками,

вьют гнезда, неизменные веками;

их руки – освежающий сосуд.

* * *

Их губы словно губы, что прильнули

к другой груди, в которой потонули,

так что без этой плоти жизни нет,

как будто в ней одной премудрый свет

со всеми в мире формами замкнули

они, подобье, камень и предмет.

* * *

А голос их издалека царит,

привержен солнцу и стихийным силам,

лесам дремучим слышен и могилам,

во сне заговоривший с Даниилом,

о море неумолчно говорит.

* * *

И спят они, когда Первоначало

их восприемлет в царствии своем,

чтобы раздать потом, как хлеб голодным,

глухим ночам и зорям путеводным;

они как дождь, в котором зазвучало

земное лоно, щедрый чернозем.

Прозванье – шрам, и не оставит время

у них на теле этого рубца;

для вечности их тело – только семя,

чтобы Тебе рождаться без конца.

* * *

Их тело как жених, который сам

не ведает границ родного дола,

где странствует в окрестностях престола

ручей, прекрасным родственный вещам;

но в стройности самой залог раскола

и слабости от многих женщин там,

где в дебрях движет мощь драконом пола

и в ожиданьи тихом дремлет срам.

* * *

И в будущем, поверь, они пролягут,

преодолев границы наших дней,

и, от лесных не отличаясь ягод,

покроют землю сладостью своей.

И, под дождем осенним не растаяв,

без крыши должен выстоять их род,

источник всех на свете урожаев,

тысячекратно приносящий плод.

Пусть будут времена еще суровей,

пусть государства гибнут в кабале,

возделают их руки новь становий,

когда устанут руки всех сословий

и всех народов на земле.

* * *

Их уведи оттуда, где на суд

обречены отчаянье и злоба,

где терпеливо до сих пор живут

они средь нарождающихся смут.

Неужто места не нашли для них

ни ветер быстрый, ни ручей проворный,

и пруд не отразит жилищ людских,

когда застроен брег его просторный?

Им нужен лишь клочок земли покорной,

как дереву, чей цепкий корень тих.

* * *

Дом бедных – не алтарный ли ковчег?

Там вечность – род изысканнейшей снеди,

но у нее бессмертные соседи,

и все-таки, уверена в победе,

она в себя вернется на ночлег.

Дом бедных – не алтарный ли ковчег?

Дом бедных – это детская ладонь,

что брезгует имуществом стыдливо,

предпочитая маленькое диво,

жучка, чья челюсть светится красиво,

или песок, бегущий торопливо,

ракушку, хоть звучит она тоскливо,

но взвешено все в мире справедливо

ладонью-чашей (чаш таких не тронь!).

Дом бедных – это детская ладонь.

Дом бедных – всей подобие земли,

осколок неизвестного кристалла,

чья будущая слава отблистала;

убогое жилище, где настала

ночь, вечное предвестие начала,

откуда звезды все произошли.

* * *

Но города в своих бесповоротных

движеньях длят неисправимый век,

ломая и деревья, и животных,

народы вовлекая в дикий бег.

И там культурным служат интересам

и путают, смеясь, добро со злом,

и след улитки там зовут прогрессом,

и мчатся там, где шли, бывало, лесом,

и блеск блудниц хотят придать принцессам,

и дребезжат металлом и стеклом.

Там, кажется, дает им ложь уроки,

собою быть им дольше не дано,

и деньги соблазнительно-жестоки,

и тянут обессилевших на дно,

и взбадривают слабых, как вино,

животно-человеческие соки

для будничной мучительной мороки.

И бедных изнуряет эта проба,

и неурядиц им не превозмочь,

и бредят жертвы жара и озноба,

и лишены квартиры или гроба,

как мертвецы чужие в злую ночь;

и небеса для бедных ядовиты,

и против них безжалостный пейзаж,

и все они оплеваны, побиты,

и освистать их может экипаж.

И если есть уста для их защиты,

когда Ты наконец им слово дашь?

* * *

Где тот, чья бедность мир превозмогла,

тот, кто, большому верный отреченью,

шагнул к епископскому облаченью,

раздевшись на базаре догола;

он, любящий среди благословенных,

как юный год, забрезживший вдали,

брат соловьев Господних вдохновенных,

шел, смуглый, средь свершений сокровенных,

восторженный приверженец земли.

Свободный от смертельного недуга,

который никаким дарам не рад,

он проходил обочиною луга

и говорил с цветком, как старший брат;

он шел и расточал себя беспечно,

несметным тварям радость принося;

и это сердце было бесконечно,

и, светлое, вмещало все и вся.

Он, вечное справляя новоселье,

все глубже погружался в Божий свет;

и свет распространялся в тихой келье,

и созревало на лице веселье

девичеством в улыбке детских лет.

Он пел, и люди прошлое встречали,

казалось, невозвратное для них;

молчаньем птицы в гнездах отвечали,

тем трепетней сердца сестер кричали,

которых трогал сладостный жених.

И песня, с губ его взлетая сочных,

пускалась, как пыльца, в далекий путь,

и на лету искала непорочных,

любительница венчиков цветочных,

чтобы в глубинах крови потонуть.

Их души, как тела, зачав, ласкались,

подобие пленительной земли;

глаза, как розы тихие, смыкались,

а волосы в ночах любви цвели.

Все звери на земле торжествовали;

им возвещал залетный херувим:

потомство свыше самкам даровали,

а мотыльки, порхая, уповали…

С ним вещи сосуществовали,

зачав его, святого, с ним.

И умер он, как умерло бы тело

без имени: живое существо,

чье имя в деревах и водах цело;

в цветах его светилось естество,

и сестры, не расслышав, что им пело,

оплакали супруга своего.

* * *

Неужто с ним все в мире отзвучало?

Неужто ничего не означало

дарованное бедным навсегда

ликующее, юное начало,

великой бедности звезда?

Книга картин

Первой книги первая часть

Вступление

Кто ты таков, ты знаешь сам давно;

из дому выйти ты во тьму готов;

где дом, там даль, а ночи все равно,

кто ты таков.

Глазами, не успевшими устать,

когда переступаешь ты порог,

воздвигнешь дерево, где тишь да гладь,

где черный ствол под небом одинок.

Так мир Ты сотворил, а мир велик;

в молчаньи Слово затаило суть.

Уверившись, что смысл его постиг,

своим глазам позволишь отдохнуть.

Веянье апреля

Снова апрельский дух;

жаворонки взлетели

в небо, где плечам тяжел свет,

а сквозь ветви уже виден день,

чей в пустоте расцвел свет, —

но после сумерек длительных и дождливых

солнечно-золотая

рань сквозь туманы

проступает, на фасадах зданий витая,

где окна, как раны,

открываются среди теней боязливых.

Потом тишина. Без всякой отсрочки

дождь сверкает на мостовой,

и звук его живой

впадает в блеснувшие почки.

Два стихотворения к шестидесятилетию Ганса Тома

Лунная ночь

Такую ночь назвать негоже хмурой;

южнонемецкий воздух при луне

часы роняет с башни в тишине,

чтобы они тонули в глубине,

а сторожа, фигура за фигурой,

прошли, перекликаясь, в стороне,

и скрипка зазвучала как во сне,

напоминая вслух о белокурой.

Рыцарь

Едет рыцарь в панцире черном, стальном —

навстречу любви и вражде.

Все впереди: даль, дол за холмом,

пиршества, прелести дам и дом,

Грааль в награду, песнь за вином;

в тысяче образов и в одном

Бог перед ним везде.

Панцирь – тюрьма стальная, литая,

узилище или обитель,

где смерть сидит, мечтая, мечтая:

где мой освободитель,

чей меч – мои оковы

ради доброго дела

разрубит, и вместо обновы

свобода будет сначала

для скрюченного тела,

чьи мышцы готовы:

ах, как я бы играла

и пела!

Девичья меланхолия

Мой рыцарь юный предан мне

почти как древний стих.

Приходит он, как по весне

вихрь налетает в тишине,

уходит, как в голубизне

звон колокольный в стороне,

где свет преображен.

С глухой тоской наедине

слезу в прохладном полотне

ты прячешь: плач твой тих.

Мой рыцарь юный верен мне,

и он вооружен.

Улыбкою при ясном дне

сияет он, и в белизне

слоновой кости, в тонком сне

его черты, как свет в окне

морозном, жемчуг на стене

и при луне

страницы книг твоих.

О девушках

I

Иные пролагают мечтами

к темным поэтам путь

и просят кого-нибудь,

чтобы позволил взглянуть,

как струны ладят перстами;

но для девушек простых

мост к видениям не нужен;

их улыбки – нити жемчужин

над серебром, украшающим пир;

ими-то доступ и обнаружен

и к поэту,

и в этот мир.

II

Девушки! От вас одних поэты

научились говорить о вас,

находя не ваши ли приметы

в звездах, предвещающих рассветы

вечностью, чей наступает час.

Но пускай поэты молят страстно,

знайте: как мольбы ни горячи,

им вы уступили бы напрасно,

ибо соблазняться вам опасно

даже тяжестью парчи.

Пусть поэт мечтает о свиданьи

со своей мечтой наедине

в сумрачном саду, где в тишине

на скамье сидел он в ожиданьи,

в комнате, где лютня на стене.

Вас не ищет он средь лиц и звуков;

дорожит он сумраком дорог,

так же безнадежно одинок,

светлой не застав под сенью буков,

рад к себе забиться в уголок.

…И ему противны голоса,

вечно доносящиеся хором

из толпы, где слишком многим взорам

ваша подвергается краса.

Песнь изваяния

Кто любит меня любовью такой,

чтоб жизнью не дорожить

и утопиться в пучине морской,

чтоб каменный мой разрушить покой,

лишь бы мне жить, жить?..

Где кровь моя? Камень мне надоел,

гнетущую тишь храня,

а жизнь хороша, желанный удел.

Где тот, кто настолько смел,

чтоб разбудить меня?

Пусть будет мне жизнь золотая дана

в изобилии благ…

Буду плакать одна,

над морем вечно грустна;

хоть моя кровь хмельнее вина,

но не отдаст морская волна

того, кто любил меня так.

Сумасшедшая

Думает что-то, что-то тая…

Ты кто такая, Мари?

Я королева, вот кто я!

Предо мной на коленях замри!

Плачет она: я была… была…

Кем ты была, Мари?

Я дочь ничья, ни двора ни кола.

Вот и поговори!

Так что ж, королева ты, сирота,

вставать не велишь с колен?

Меня морочила нищета,

когда не ждешь перемен.

Судьбу тебе удалось превозмочь

скажи, с какого же дня?

Ночь, ночь, всего одна ночь,

и все узнали меня.

Я вышла, и что же, ты посмотри:

на струнах улиц одна

я вся Мари, изнутри, изнутри,

в танец вовлечена.

Прижаты люди к стенам давно,

так что не оторвать,

и лишь одной королеве дано

на мостовой танцевать.

Любящая

Вся струюсь, и нет со мною сладу.

Пальцы рук моих обречены

упускать меня, мою досаду,

и сквозь эту мнимую преграду

тяга не с твоей ли стороны.

Эти дни, когда, меня тревожа,

молча шло одно, как я одна,

с чуткой тишиною камня схожа,

под которым плещется волна.

Но как только мною завладели

первые весенние недели,

отпадать от года мне пора;

нечто теплую мою истому

в руки отдает ему, чужому,

кто не знал меня еще вчера.

Невеста

Любимый! Окликни меня, я одна,

я давно у окна, ты меня пожалей.

Средь платановых старых аллей

вечер давно погас,

и пусто сейчас.

А если не хочешь ты в дом со мной,

на ночь со мной вселиться,

придется мне броситься в сумрак ночной,

в сад, чтобы с темной голубизной

мне слиться…

Тишина

Слышишь, любимая? Поднял я руки…

Шорох среди тишины.

Жест одинокий… Но если не звуки,

шорохи разве тебе не слышны?

Слышишь, любимая? Вместо зова

шорох ресниц, затаивших свет.

Слышишь, любимая? Поднял я снова

веки, но тебя нет.

Движений моих отпечатки

в шелковой тишине зримы;

неповторимы тревог моих складки

на занавеси, уходящей вдаль.

Звезды вдыхаю, вбираю

в себя.

Запахи пью, как вина,

вижу я близ притина

ангельские запястья;

и ты едина со мною, мыслю тебя,

но где же ты…

Музыка

Что ты играешь, мальчик? Песнь одна,

что бы сады, повеяв, ни внушали.

Что ты играешь, мальчик? Не душа ли

твоя в стволах сиринги пленена?

Зовешь ее, томящуюся в звуке,

как в одиночной камере тоски;

пусть жизнь сильна, сильнее песня в муке,

и слезы упоительно близки.

Верни в молчанье душу, чтобы просто

ютиться ей в текучести безбрежной,

где снова роскошь радостную роста

не укротить игрой твоею нежной.

Она померкла, но еще цела.

Что ты наделал, юный расточитель?

Подрезал песней у нее крыла,

чтоб залететь на зов мой не могла

ко мне в мою веселую обитель.

Ангелы

Их души – свет неокаймленный,

устали певчие уста;

сон – грех для них преодоленный,

тем соблазнительней мечта.

Почти похожи на сигналы,

они молчат средь Божьих рощ,

включенные, как интервалы,

в Его мелодию и мощь.

Но крылья их за облаками,

где с ними ветер-лития,

пока ваятель Бог веками

необозримыми руками

листает Книгу Бытия.

Ангел-Хранитель

Ты простираешь крылья исполина

свои, ты птица. Я тебя позвал

немыми жестами, когда пучина —

твое прозванье, в темноте провал.

Ты тень твою в ночи мне даровал,

сна моего защита и причина;

ты свет во мне, – я рамка, ты – картина, —

дополненный сиянием Начал.

Как бы тебя назвать мне, ты – вершина!

Губ стынущих моих ты не отринь;

вся жизнь моя – убогая руина —

для красоты твоей, аминь.

Меня ты вырвал из угрюмой славы

сна моего, в котором глушь могил;

ты в страшных сновидениях сквозил,

избавив сердце от ночной потравы,

и ты меня, как стяг своей державы,

на высочайшей башне водрузил.

И если для тебя людские нравы —

мелодии, меня ты погрузил

в них, в чудеса: и в розы, и в дубравы,

где пламенем своим ты мне грозил.

Его ты разве не отобразил

в седьмой, последний день с первичным светом,

который на крылах по всем приметам

и у тебя…

Велишь спросить об этом?

Мученицы

Вот мученица, чью девичью жизнь

пресек топор,

ей шею ожерельем одарив,

изысканным, чей заалел извив,

как первый в жизни праздничный убор,

но украшеньем этим не горда,

она улыбку спрячет со стыда.

Спит старшая, а младшая сестрица,

принявшая безропотно судьбу,

и камень, и пробоину во лбу,

старается обнять ее за шею,

«Покрепче», – говорит во сне девица;

меньшая молча к старшей льнет на грудь,

чтобы в ее рубашку лоб уткнуть

(лоб мечен камнем, он, разящий, с нею),

рубашка же, как парус, на ветру,

дыхание сестры хранит сестру.

Так длится час, им вечностью светя,

и обе святы: дева и дитя.

Шелк белый душ запутан общим свойством;

пока еще дрожат в безвестном сне,

уже томимы тайным беспокойством,

робеют перед будущим геройством,

которое грозит им в тишине.

Представь себе: они с постели встали,

от сновиденья лица как в тумане,

но поутру соседи-горожане

на них оглядывались бы едва ли;

ни ставен стук распахнутых оконных

не настораживал бы ни на миг,

ни шепот кумушек неугомонных,

ни даже в подворотнях детский крик;

не думали ни о каких поблажках,

издалека заслышав некий зов;

и как на праздник шли в своих рубашках,

еще без мученических венцов.

Святая

Народ страдал от жажды, лишь девица

не знала жажды, но явиться

мог ей одной спасительный родник;

а все еще лоза не шевельнулась,

недвижная среди недвижных скал,

и дева вспомнила, как содрогнулась

вчера, когда с больным переглянулась

ребенком: он от жажды умирал.

И не могла лоза не наклониться;

как зверь, который шел на водопой,

почуяла, где тайная криница:

и в жилах кровь и под ее стопой.

Детство

Страх длительный, мучительнейший срок,

когда я средь предметов затхлых в школе

был одинок – о время странной боли, —

но и потом на улице, на воле,

там, где фонтаны тяжесть побороли,

в саду, где брезжит мир больших дорог,

я в платьице, как девочка, – предлог

для зависти к другим в случайной роли;

о как я, привыкая к странной боли,

был одинок!

Ловя вдали обрывки мнимой сути,

я всматривался в толчею распутий,

в мужчин и в женщин, в женщин и в мужчин,

среди детей, среди собак один,

среди домов и повседневной мути,

тревога, бредни с приступами жути,

о глубь глубин!

Мяч, обруч… Игры в замкнутом движенье,

в саду, где блеклый лист вот-вот вспорхнет;

гоняться друг за другом в окруженье

угрюмых взрослых; кто со мной шагнет

вглубь вечера и, вызвав напряженье

всех чувств моих, домой меня вернет?

О ускользающее постиженье,

о страх, о гнет!

А серый пруд, где парус шхуны мнимой

сопутствовал игрушечной страде,

но настоящим парусом гонимо

воспоминанье при чужой звезде,

а маленькое все еще хранимо

лицо, быть может, в сумрачной воде;

со всею жизнью, детство, ты сравнимо,

но где ты, где?

Из детства

Тьма в тихий дом вошла благополучно,

где притаился мальчик, и, как сон,

мать в комнату вошла почти беззвучно,

в буфете лишь раздался тихий звон.

А полумрак вошедших выдает.

Поцеловала мальчика, спросив:

«Ты здесь?» Рояль открытый был красив

в присутствии неотразимых нот,

среди которых для ребенка сеть,

чтобы ему тем пристальней смотреть,

как среди материнских пальцев палец

брести в метель готов, с кольцом скиталец,

по белым клавишам и впредь.

Мальчик

Хотел таким же быть я, как и те,

на диких лошадях под небесами,

где с веющими схожи волосами

их факелы на бешеном ветру.

И у руля стоял бы я на лодке,

во мраке ночи водружен, как стяг,

один из десяти лихих вояк,

и шлем на мне сверкал бы золотой,

как и на них, враждуя с темнотой,

и тот же шлем, когда бы рассвело,

казался бы прозрачным, как стекло. —

А кто-то дует близ меня в трубу,

сгустив блестящий воздух, как настой,

а мы объяты черной пустотой,

изведав сновидение-судьбу.

Коленопреклоненные дома,

неотвратимый страх ночной погони;

пространство ускользает, всюду тьма,

и с шумом ливня мчатся наши кони.

Первое причастие

(Париж в мае 1903)

Причастницы проходят мимо в белом,

а в зелени садов сквозит весна,

и детство представляется пределом

вчерашним: завтра новизна.

Когда настанет в жизни перемена?

Врасплох застигнет новый час, но пусть

проходит праздник, с ним одновременна

тихонько наступающая грусть.

Чтобы одеться в белое, вставали,

и делалось на улице светлей,

и церкви их шелками овевали,

и свечи наподобие аллей

вытягивались и торжествовали

в глазах девичьих ярче и теплей.

Стихало все, и раздавался хор:

не купол, нет, сияющий простор,

прозрачный дождь из облаков-соцветий,

а под дождем белеющие дети.

И, нежной белизной одарены,

светились платья в колыханьи складок,

стихия звезд и птиц, живых загадок:

наследье баснословной старины.

День был зеленый, синий, голубой:

он веял также красным временами,

пруд удалялся мелкими волнами,

а ветер пел о том, как меж собой

общаются за городом цветы.

Увенчанные вещи благодарны

сиянью, чей целителен размах,

и были в зачарованных домах

открывшиеся окна лучезарны.

Вечеря

В смятении почуяв принадлежность

свою к Нему, как Он им предсказал,

они признать боялись неизбежность

разлуки с Ним: от них Он ускользал,

охвачен одиночеством Своим

привычным, Сеятель трудолюбивый,

перед Которым скорбные оливы,

а также бегство тех, кем Он любим.

Из-за стола, как будто нет оплотов

других, свой хлеб насущный заработав,

как стая птиц при выстреле со шкотов,

на зов Его вспорхнув со всех сторон,

тянулись руки, выводок дочерний,

ища при этом выхода, но Он

их всюду ждал, светясь, как час вечерний.

Первой книги вторая часть

Начинания

Невероятным охвачены взлетом,

порой впадают в странные позы,

слабым подобные водометам,

деянья брезгуют вечным гнетом;

об этих веселых силах отчетом

танцующие являются слезы.

Накликание сна

Упою тебя колыбельной

нескончаемой, чтобы мне

с жизнью твоей сопредельной

и спросонья быть, и во сне;

быть бы в доме мне одному,

поскольку ночь холодна,

и вслушиваться в тебя, и во тьму,

и в мир, и в лес допоздна.

Часы зовут, продолжая бег;

дно времени там, где мрак;

а снизу ходит чужой человек,

чужих разбудив собак;

так в тишине мой длится мотив;

с тебя не спускаю глаз;

ими ловлю тебя, отпустив,

ночью в который раз.

Люди ночью

Ночью каждый из нас нелюдим;

ночь меж тобой и соседом твоим,

мрак непроглядный нем;

и если в комнате свет зажечь

в чаянье непредвиденных встреч,

подумай все-таки, с кем.

Страшно светом искажены,

когда с лиц у них каплет свет,

люди под гнетом ночной тишины,

ты видишь в них подобье страны,

где в массе различий нет.

Стирает со лбов у них желтизна

мысли, обрывки мглы;

в глазах у них сумрачный блеск вина,

руки у них тяжелы

в беспомощном жесте, когда, тая

груз привычных забот,

каждый из них повторяет: «я»,

а думает: это тот.

Сосед

Скрипка чужая! Ты слышишься мне

каждую ночь и в каждой стране

из комнаты или из подворотни?

Один играет? Или их сотни?

Неужто без твоей опеки

кого-нибудь в городе сквозь тьму

на дно давно зазвали бы реки,

а ты слышна лишь мне… Почему?

И неужели не по ошибке

случайный мой сосед по квартире

петь велит постоянно скрипке:

«Жизнь тяжелее всех тягот в мире!..»

Pont du Carrousel

Похож слепец, который на мосту,

на камень межевой всегда на страже

царств безымянных, вещь одна и та же,

а звезды набирают высоту,

вокруг него явив свои часы

струением блуждающей красы.

Седой, недвижный вестник отдаленья,

небытия темнеющий оплот,

он в преисподнюю означил вход

для мелкотравчатого поколенья.

Одинокий

Как мореход на берегах земли,

я все еще чужой туземцам вечным;

мне счесть бы дни застольем бесконечным,

а для меня видения вдали.

Мир моего касается лица,

быть может, как луна, необжитой,

а люди суетятся без конца,

обжив слова своею суетой.

Я взял с собой простые вещи в путь,

вдруг показавшиеся стаей дикой;

животные на родине великой,

здесь от стыда не смеют и дохнуть.

Ашанти

(Jardin d’Acclimatation)

Не виденье дальнего пейзажа

и не пляска смуглых женских тел,

для которых платье – лишь поклажа.

Не мотив, который долетел

из глубин, где кровь и где напевы

(кровь для них при этом не предел),

и не смуглые певуньи-девы

с блеском глаз, похожих на клинки,

вверенные страже королевы,

не уста, где смех, а не зевки,

разве только самопостиженье,

от которого мы далеки.

Как меня пугает их движенье!

В клетке зверь верней себе и зорче;

ходит он, как будто ворожит,

и, всемирной не подвержен порче,

видит вещи, но не дорожит

он чужим, и, как бы ни пытался

пламень свой таить он в тишине,

со своей великой зверь остался

кровью только здесь наедине.

Последний

Мне дома родного не знать,

как бы душа ни дрожала;

прямо в мир меня мать

рожала.

Хожу я по миру, в мире стою;

попробуй весь мир отбрось!

Терплю мое счастье и боль мою,

и то и другое врозь.

Но не лишен я наследства:

тремя ветвями мой род расцветал,

семь замков – его судьба;

но я со временем устал

от моего герба.

Весь мир приобрел я с детства,

но дома нет у меня;

с собой до последнего дня

ношу я все мои средства.

Лишь тени падений

там, где тишина

дна;

основа моих владений —

волна.

Боязнь

Над блеклой былью леса птичий плач,

бессмысленный над блеклой былью леса,

и все-таки прорвался птичий плач,

надрыв с недугом неудач,

и небеса над блеклой былью леса,

и ширятся они, вписавшись в крик,

а вся земля – беззвучная причуда;

великий ветер словно из-под спуда,

бледна, тиха, спешит минута вдаль,

и, кажется, с ней вещи нераздельны,

которые для всех смертельны,

кто хочет ввысь оттуда.

Жалоба

Ни звука в ответ,

простор беспросветный.

Звезды моей нет,

все поиски тщетны.

Тысячи лет мертва

звезда моя. Слышу слова

в проплывшем челне,

жуткие были;

дома часы на стене

пробили.

Туда я вернусь?

Из сердца вон я рванусь,

чтобы молиться,

пока небо длится.

Но одна из всех звезд

сохраниться должна,

думаю, знаю,

где эта одна

звезда; и во мраке бел

этот город, который цел

в небе на самом конце луча…

Одиночество

Как дождь над морем вечерами,

так одиночество не за горами,

клубящимися стелется парами

и, не преминув небо заволочь,

оттуда рушится на город в ночь.

Дождь льет и не намерен прекращаться,

когда к рассвету тянется округа,

когда тела, готовясь распрощаться,

ласкают с отвращением друг друга,

и эта ненавистная потуга

их заставляет спать в одной постели,

и одиночество вместо купели.

Осенний день

Господь, пора! Пусть, лето проводив,

на солнечных часах почил Ты тенью,

вверь дуновенью даль просторных нив!

Теплом последним одари сады,

два лишних южных дня ниспосылая,

чтоб, зрея, налились до урожая

тяжелой винной сладостью плоды.

О доме больше нечего мечтать,

и одиночество непоправимо;

читай, пиши – все тщетно или мнимо,

и только листья будут облетать

среди пустых аллей неудержимо.

Воспоминанье

Ждешь одного и того же,

как будто ты не один;

могущественней и строже

с проснувшимся камнем схоже

вторженье в тебя глубин.

Золотятся предметы:

с книгами кабинет,

в дальних странах рассветы,

платья или портреты

женщин, которых нет.

И чувство, что нет исхода:

при всех минутных дарах

миновавшего года

образ, молитва, страх.

Конец осени

Я с некоторых пор

повсюду вижу сцены

внезапной перемены:

где зори, там разор.

Преобразился сад,

где сплошь одни утраты:

уже не желтоватый,

а желтый весь распад,

и явлен мне простор.

Всмотрюсь я в неизвестность

алеющих аллей,

и мне подскажет окрестность,

что небес повсеместность

над морем тяжелей.

Осень

И падает, и падает листва,

как будто облетает сад небесный,

и падает земля сквозь даль ночную,

отпав от звезд, срываясь в тьму сплошную,

где вечно одиноки существа.

Не удержать нам собственной руки;

мы падаем, как этот мир падучий.

Но держит Некто нежный и могучий

нас на руках паденью вопреки.

На краю ночи

В комнате и за стеною

не знающая луча

даль, и над ней, ночною,

я натянут струною,

вибрируя и звуча.

Множество тел скрипичных —

вещи; во сне – напев:

женский плач в безграничных

пространствах и тайный гнев

из рода в род;

зазвенев,

серебро моих нот

нависло над каждым предметом,

а среди них тот,

кто привлечен светом;

и, пока я не исчезну

в бывшем небе, где след

моей танцующей трели,

через щели

будет в бездну

падать свет.

Молитва

Ночь тихая, в твою цветную ткань,

где красное лишь в сочетаньи с белым,

включи меня в твою родную ткань,

чтобы я в сумраке слиянье с целым

изведал и единое во многом,

чем ты влечешь меня, когда подлогом,

играя, дразнит слишком яркий свет.

Но как с предмета на предмет

перемещающиеся со скуки

глаза поднять? Подумай, разве руки —

не вещи средь вещей, как и лицо,

и пусть кольцо (хоть не секрет:

на пальце у меня все тот же свет)

совсем простое – признак недотроги,

что, если две руки – как две дороги

и в сумраке, быть может, перекресток?

Продвижение

Отчетливей слышны во мне глубины;

при этом даль меж берегами шире,

родней и ближе мне все вещи в мире,

где, кажется, наглядней все картины,

и с Безымянным дни мои едины;

так мысленно под сенью туч свинцовых,

я, спутник птиц, взлетел с ветвей дубовых,

а на пруду средь вод, застыть готовых,

идет ко дну, как рыба, мой порыв.

Предчувствие

Я словно знамя, когда вокруг меня дали.

Чаю ветров, чтоб они меня угадали,

а внизу вещи и среди них потери;

двери закрыты тихо, в каминах тишь.

Окна еще не дрожат, и пыль тяжела.

Но я уже знаю бури, я как море, вдали скала.

Простираюсь, и западаю в себя ради моих же глубин,

и ввергаю себя, так как я один,

в бушующий вихрь.

Вихрь

Вихрем гонимы тучи к ненастью

напастью,

дикой стодневной властью

над единственным днем.

Чувствую, гетман, как был тяжел

твой путь; казаков из родимых сел

ты волей своею вел

к властелину;

твою упрямую шею

ощущаю, Мазепа.

И я захвачен скачкой шальною;

дымится конский круп и подпруга.

Исчезли вещи, скрылась округа,

лишь небеса видны надо мною.

Сумрак небесный глубок и долог,

но и сквозь этот клубящийся полог

небо лучится;

мои глаза – пруды на равнине,

все остальное в них поныне

мчится.

Вечер в Сконе

Как парк высок! Он в сумерках как дом.

Я вышел на равнину, а кругом

простерся вечер. Ветер вместе с ним

и облака… Они всегда иные,

где мельницы маячат ветряные,

медлительные на краю небес.

Я вещь. В Его руке я не исчез,

хотя я меньше всех вещей. Взгляни:

Что это, небо? В синеве одни

теснятся облака. Они все чище,

но также белизна в Его жилище

и седина тончайшая в тени,

в мерцаньи теплом, в блеске красноватом;

все тихим завершается закатом.

Так никнет солнце.

Но ему сродни

и творчески подвижные пороги,

прологи к бытию, его отроги,

высоты дальних гор, где звезды встали,

и настежь вдруг врата в такие дали,

где были разве только птицы…

Вечер

Для вечера одежды как туманы;

переменяют их ему леса;

смотри: с тобою расстаются страны;

та падает, а эта – в небеса;

оставленный, живешь небезупречно,

лишь дом темней, где ты со всеми врозь;

ты даже не уверен в том, что вечно

и что в ночи звездою вознеслось.

Оставленный, в запутанной судьбе,

таишь ты жизнь, чтобы пугливо зрела

в пределах мысли и в границах тела,

то камень, то созвездие в тебе.

Неминуемый час

Тот, кто теперь плачет где-нибудь,

просто теперь плачет где-нибудь,

плачет обо мне.

Тот, кто теперь смеется в ночи,

просто теперь смеется в ночи,

смеется надо мной.

Тот, кто теперь идет где-нибудь,

просто теперь идет где-нибудь,

идет ко мне.

Кто теперь при смерти где-нибудь,

просто при смерти где-нибудь,

тот глядит на меня.

Строфы

Он тот, кто в руки всех и вся берет,

и как песок, сквозь пальцы мир струится,

а сколько королев пред ним роится,

и в мраморе он высекает в белом

красавиц, им даруя королей,

созвучье, оказавшееся телом;

в одном и том же камне жизнь целей.

Он тот, кто в руки всех и вся берет,

играть готовый ломкими клинками;

немало крови в жилах утекло

с тех пор, как наша жизнь – его село;

не думаю, чтобы он делал зло,

но злыми он ославлен языками.

Второй книги первая часть

Инициалы

Всем красоту свою ты вверь

без слов и без расчета.

Молчишь. Но так же, как теперь,

не понесет она потерь

от своего полета.

Благовещенье

Слова ангела

От Бога так же далека,

как все мы далеки,

знай, что свята Твоя рука

всем далям вопреки;

Ты благодатнейшая рань,

Пречистая Жена;

я день в росе, Тебе я дань,

Ты древо. Ты одна.

Сияющие тайники,

как вихрь, я превозмог.

Прости: мы все ученики,

и я забыл урок.

Он словно солнце знающий,

чем живы времена.

Смотри: я начинающий,

Ты древо. Ты одна.

Мои раскинулись крыла,

как в доме потолки;

моя одежда облекла

все в доме уголки,

как веянье в лесной тиши,

при этом не видна.

Я ветер. Мною Ты дыши.

Ты древо. Ты одна.

Все ангелы тревожны так,

предвидя торжество;

и все неосторожны так,

что чают одного.

И торжествуя, и скорбя,

я буду видеть впредь,

чему под сердцем у Тебя

с Тобою вместе зреть.

Ты дверь, в которую войдем

с Тобой наедине;

Ты слух для слов моих со днем,

уже отчетливым в Твоем

тысячепервом сне.

И сам я беспримерного

осуществленье сна.

Бог – свет. Слепит Он верного…

Ты древо. Ты одна.

Три святых царя

Легенда

Когда Господня длань с высот

сквозь отсветы зари

раскрылась, точно спелый плод,

чье семечко внутри,

взошла звезда – смотри! —

чей над пустынею восход

увидели цари.

Так три царя пустились встарь

в путь за одной звездой;

и справа царь, и слева царь,

и здесь, и там земная тварь,

а где-то хлев простой.

И в этот Вифлеемский хлев,

незримый до поры,

на вороном коне воссев,

вез некто, бдительный, как лев,

звенящие дары.

А справа был еще один,

весь в золото одет;

а слева ехал властелин,

весь в серебре, что звонче льдин

с ночных вершин,

дин-дин, дин-дин;

струясь в невидимый притин,

дым голубел вослед.

Переплывает синеву,

звезда, смеясь, парит,

и вот она уже в хлеву

Марии говорит:

Я их вела в ночной тени

под этот бедный кров.

На них приветливо взгляни!

Для них я словно зов.

И пусть язычники они,

не бойся их даров.

У них двенадцать дочерей,

а сына нет у них;

так что Твой Сын для трех царей

как солнце ясное щедрей:

Он царственный жених.

Но я Тебе открою суть:

Младенцу не бывать царьком.

К Нему был долог путь.

Назад не заглянуть,

Бог знает, вдруг их царский дом

уже захвачен был врагом,

и царства не вернуть.

Пускай Твой Сын среди скота,

Его согреет бык;

меж тем, быть может, нищета

постигла сих владык.

Как пастухи они в пути,

что если без держав;

их темноту Ты просвети,

Младенца показав.

Прошли они чужбинами

порадовать глаза

смарагдами, рубинами

и тут же бирюза.

В Картезианском монастыре

Возделывать свой сад монах готов,

как водится поныне в братстве белом;

у каждого в саду отдельный рай,

и каждый ждет, что над его уделом

грядущий май

восторжествует в сочетаньи целом

потайных сил и девственных цветов.

Кистями изможденными перстов

себе сжимая голову, где токи

бегут, успокоения не зная,

сидит монах подчас, и шерстяная

одежда не скрывает рук-шестов,

и для ладоней крепкие флагштоки

вздымаются, святыню поминая.

Пусть кирие, пусть мизерере — дань

небесным кущам, голос молодой

не хищник, дышащий враждой,

но и не лань,

а конь, который скачет без седла,

куда б его дорога ни вела,

и яростно грызет он удила,

на всем скаку разгорячен уздой.

Сидит монах один, а гнет раздумий

сломать грозит широкие запястья;

монаху в тягость разум-иждивенец.

Приходит вечер, нежный возвращенец,

быстрее мчится вихрь-переселенец,

сгустились тени, вестницы ненастья.

Колышется, как на цепи челнок,

сад, где обветрен каждый черенок,

сад в сумерках, как в сумрачных волнах;

кто этот чёлн отвяжет?

Юн монах.

Он знает: мать не дождалась весны.

Она мертва. Она звалась Ла Станка,

сосуд, разбитый грубо без вины,

когда отец монаха сокрушил

кувшин, который сам же осушил.

Лишь красный мрамор

для нужд страны

умело добывать – его занятье;

отца боится город Пьетрабьянка;

беременных страшит его проклятье;

он ходит ночью, как дурные сны.

А сына здесь Мадонна Долороза

хранит, как всех, что Ею спасены,

но и в монастыре гнетет угроза:

цветами пахнет, кажется, распятье,

а в цветнике его цветы красны.

Страшный суд

(Из рукописи одного монаха)

Что, если гроб – купель, а не пещера?

Из мрака, рокового искони,

восстанут все, как веруют они:

немилосердна к верующим вера.

Бог, тише говори, не то иные

сочли бы голос Твой за трубный глас,

как будто в безднах бьет последний час,

когда в ответ на эти позывные

из-под камней все времена земные,

влача лохмотья тленные льняные,

скелетами надвинутся на нас.

Вот сверхъестественное возвращенье.

Где в сверхъестественном затаено

когда-то было тело, там одно

для мертвых право – боговоплощенье:

хлеб и вино.

Всеведущий! Рисую наугад

во тьме мои последние картины;

кроме Тебя, других не знаю врат,

не ведаю другой первопричины

всех наших будущих утрат.

Судом Твоим увенчаны кончины.

Забрезжит свет средь мировой пучины,

но не Твоей любовью сотворен;

гром грянет, не Тобою предварен,

и содрогнутся вне Тебя глубины,

согнутся без Твоей опоры спины.

Глухие стоны там, где были станы

страстей в стенах взрывающихся зданий,

и радости, подобия страданий,

обречены вернуться в те же страны,

где вожделенья, где года гаданий,

где блеклый блуд и дряхлая вражда,

а над церквами, жгучими, как раны,

летят несуществующие враны

из ниоткуда в никуда.

Встает скелет спросонья за скелетом,

спешат кусаться всем своим оскалом,

но кровь не проливается при этом;

холодный палец тянется к бокалам

глазниц, где слез не сыщешь даже в малом

количестве, и следом за рассветом

их вечер надвигается не в срок;

среди скелетов каждый одинок,

но в бурю все они восстать готовы,

в ней чувствуя любви Твоей исток

и гнева Твоего первоосновы,

в которых видится итог.

Последних не дочувствовав тревог,

сменяются молчаньем страшным зовы.

Сидят они пред черными дверями,

усыпанные как бы волдырями;

так выпадает поздний свет,

растет, лишенный радужных примет.

Так рушится, сгущаясь, тьма ночная,

великим черным гнетом начиная

ломать им руки, а потом хребет.

Колеблются под гнетом протяженным

их плечи, разновидность волн морских,

когда подобны мыслям напряженным

пустоты в них…

А где для лбов опора?

Их мозг и под землею кое-как

раздумывал, причастный скрытым думам

земли, которой вторят смутным шумом

деревья на ветру, встречая мрак.

Среди картин, Тобою сотворенных,

Всевидящий, простишь ли усмиренных,

которых бьет отчаянная дрожь?

Не дрогнешь ли, увидев, что не гож

Твой город, лишь с листом поблекшим схож

в пространствах, гневом Божьим разоренных?

Не дай колесам суток убыстренных

стремиться в даль, заряженную громом,

но и не уничтожь приговоренных

в молчании великом, нам знакомом.

Не будет ли Тобой средь нас возвышен

тот, чей отважный голос тварям слышен,

кто бытие повторное прервет,

из этой жути душу отзовет

и весело сквозь вещи поплывет,

все силы безбоязненно теряя,

касаясь всех на свете струн,

в чужие смерти, как в свою, ныряя

и в смерти чувствуя канун.

…Снесешь ли Ты день этот безголосый,

перед которым кратки все длинноты,

молчанья ужасающие ноты

и ангелов упорных, как вопросы,

когда для крыльев ангельских откосы —

оплоты?

Смотри, какие в небе повороты,

в глазах бессчетных жалобные росы,

а разве песни ангелов – не взносы

в Твою былую ясность, чьи красоты

нам больше недоступны, как высоты?

А если бы святые с бородами,

которые премудрость излучали,

и все Твои победы означали,

и те, что Сына Твоего годами

кормили, чтобы шли за Ним стадами

приверженцы, чтоб целыми садами

росли березки-девы над водами, —

что, если бы они все замолчали?

А если бы среди образовавших

вкруг Твоего престола тын,

возник Твой Сын, ответил бы Ты Сыну

всей своей болью одинокой:

Сын!

Ищешь ли Ты лик

Того, кто на суд созывает,

на суд среди руин?

Сын!

Велишь ли, Отец, чтобы Твой наследник,

за которым идут Магдалины,

спустился в глубины,

где смерть – желаннейший заповедник?

То был бы последний Твой приговор,

последняя милость, последний укор.

И воцарился бы в небе покой,

которым суд завершился бы Твой.

Загадки всех Твоих даров,

все одеянья всех миров

раз навсегда расстегнутся.

Как тут не ужаснуться!

Всесозерцающий, видишь мой страх,

муку мою?

Боюсь, ты исчезнешь в Твоих мирах.

Ты на краю.

Это лишь образ бедный.

Близится день этот бледный,

судный для всех и всего.

Не избежишь Ты его, Всесозерцающий.

Скрыться Ты рад?

Куда?

Я, прорицающий,

с преданным видом

от сих до сих,

я к Тебе ближе других;

не ради наград

со всеми святыми я Тебя выдам.

Допустим, я скрыт,

но что я предприму,

если мой страх, к такому влекущий концу,

подобен Твоему?

Лицом к лицу

прильну к Творцу,

и, нам, быть может, подвластна,

пускай не согласна,

великая приостановится сфера,

как ее ни гони

могучим теченьем;

не то берегись: воскреснут они!

Немилосердна к верующим вера.

Карл XII Шведский скачет через Украину

Для королей легендарных

среди вершин лучезарных

натиск врагов коварных —

страницы хроник суммарных,

а пояс их тканей тварных —

страна, чтоб ее сберечь,

и для рук благодарных

тем драгоценней меч.

* * *

Юный монарх, любитель войны,

разбит был на Украине;

враг женщин и арф, ненавистник весны,

бой проиграл на чужбине.

На сером он скакал коне.

Ни разу до сих пор

не просиял еще жене

его угрюмый взор.

На девушек негодовал,

доселе не поцеловал

девицу ни одну,

лишь с локонов у них срывал

жемчужную луну.

И в скуке длящихся часов

рассвирепеть он был готов

при виде девичьих перстов

с кольцом, в чем нет греха;

но напускал он сотню псов

тогда на жениха.

В безгласной сумрачной стране

король был одинок,

опасностями на войне

едва развлечься смог;

был чудом цел он, как в броне;

рука искала, как во сне,

металл с металлом на коне,

хоть нет в руке меча;

он видел в битве красоту,

ей своевольную мечту

вверяя сгоряча.

В седле он видел каждый жест

войны со всех сторон;

он слышал звяканье окрест:

колец серебряных наезд.

У каждой вещи свой насест,

свой колокольный звон.

Бросался ветер на штандарт,

в своем напоре груб,

и прыгал он, войдя в азарт,

как стройный хищник леопард,

переча звуку труб.

Бил барабанщик в барабан.

Смертельно ранен мальчуган

был только что в бою.

Нес, не согнувшийся от ран,

он с барабаном сердце в стан

проливших кровь свою.

Вершины молодые гор

образовали стройный хор,

но этот хор замолк;

железом угрожал простор,

войск вулканический напор,

и к вечеру, как частый бор,

чернел на марше полк.

Не чаял чуда чадный дух,

час только тлел среди разрух,

был всюду сумрак сер.

Огонь, казалось бы, потух,

но от полена или двух

он вспыхивал костром,

и шли в порядке боевом

войска в мундирах чужестранных;

весь отливая серебром,

верх брал властитель в схватках бранных

с железным смехом над врагом.

Как радость, колыханье флага.

Шла торжествующая рать.

Даль расточительного шага:

горели зданья, как бумага,

чтоб в небе звезды зажигать.

Под вечер битва отступила,

усталая, как море в ночь;

а море – не такая сила,

чтоб тяжесть мертвых превозмочь.

Конь спотыкался здесь и там,

когда ступал по кулакам

убитых и не без опаски

смотрел на всадника в седле,

который видел на земле

траву, теряющую краски,

как будто в бьющемся стекле.

Железо в ранах потухало.

Увидеть мог бы он в ночи,

как мертвая рука махала

ему вблизи клочком парчи,

но не глядел.

За битвой следом

скакал он к призрачным победам,

разгоряченный диким бредом,

и вдаль смотрел он, как влюбленный.

Сын

Отец мой, король-изгнанник,

у моря не чаял встреч;

но вот появился странник:

в барсовой шкуре посланник,

тяжестью мечен меч.

Отец без горностая

на понурых плечах,

тьма в комнате ночная

при солнце и при свечах.

Руки отца дрожали,

глаз его не зажечь;

тени со стен бежали,

и прерывалась речь.

А мать выходила в белом

в зеленый сумрачный сад

грустить по дальним пределам,

когда повеет закат.

На лестнице ждал я зова,

но весть еще не слышна.

Лишь топот коня чужого.

Не говоря ни слова,

в дом она шла одна:

Отец! Он посланник ночи…

Каких он вестник угроз?

Мой сын! Он прибыл, охочий

до светлых твоих волос.

Отец! Сулит нам утраты

вельможа сей из вельмож?

Какие ладные латы!

Как в сказке, скакун хорош.

Ночному верна закону,

в голосе его сталь;

узенькую корону

доставил он в нашу даль.

Меч мечен ее звоном.

Одна жемчужина в ней;

согласно любым канонам

многих жизней ценней.

Сей обруч драгоценный

дар щедрый, но мгновенный;

я это знаю сам.

Корона для дитяти

моим придется кстати

счастливым волосам.

Надеть ее не худо,

бледнея со стыда;

тогда скажу, откуда

посланник и куда.

Из каменной твердыни,

где покорность и страх,

оттуда ли, где поныне

ждут меня в шатрах.

Задет моими речами,

отец был сам не свой;

он слушал меня ночами

с поникшей головой.

Но для волос кольцо

не подлежит пропаже:

мать и во сне на страже,

и мысль у нее та же;

где вечером прохлада,

ее сквозь тени сада

белело мне лицо.

* * *

Мы, грезя, стали скрипачами,

выглядывающими в двери,

как будто нам грозят потери,

когда подслушает сосед,

и нашим струнам богомольным

звучать со звоном колокольным,

и, как дубрава за фонтаном,

футляр скрипичный темным станом

вибрирует, звуча в ответ;

но голоса так хороши,

когда за струнным разговором

молчанье со своим укором,

шум крови в сумерках души,

и время бы свелось к раздорам,

когда за нашим кругозором

ничто не крылось бы в тиши.

Терпенье: часовая стрелка

для нас очерчивает круг;

в молчаньи шепот наш – безделка,

мы перед рощей только луг,

где мы весь день в жужжаньи ропщем,

но голоса – еще не хор,

нас к сумрачным священным рощам

готовящие до сих пор.

Цари

Круг стихотворений

(1899 и 1906)

I

Когда рвались отроги гор к равнинам

и никло древо древнее к былинам

там, где поток, не чаявший жилья,

над немощным свершили исполином

два старца чудо именем единым,

и на ноги встал Муромец Илья.

Отец его старел в трудах упорных,

и пробужден был сын молитвой вдруг;

камней и трав не оставляя сорных,

за борозду борясь, ворочал плуг;

смеясь, валил деревья вековые

размахом нескончаемых трудов,

и корни выползли на свет впервые

из мрака, словно змеи гробовые,

и свет был их вобрать готов.

Омытая росою предрассветной,

уже кобыла ржала на селе,

сильна породой, всаднику заметной,

который не тяжел был ей в седле;

давали оба бой угрозе тщетной,

таившейся в неумолимом зле.

Прорвав тысячелетья, как запруду,

все скачут, скачут… Где векам предел?

(А сколько тысяч лет он просидел?)

Действительность – всего лишь чуткость к чуду.

Тысячелетья в мире слишком юны,

мир измерений слишком тих…

Идет лишь тот, кто просидел кануны

в глубоких сумерках своих.

II

Когда громадных птиц таили дали

и лютый змей в урочище своем

жег, огнедышащий, людей живьем,

тогда мужи и юноши гадали,

как устоять им перед Соловьем;

во тьме ветвистой тысячеголовый,

на девяти дубах он голосист,

застать врасплох проезжего готовый,

и сотрясает ветхие основы,

накликав ночь, его разбойный свист.

Вокруг весна, и ночь, и наважденье,

заманчивая, пагубная страсть;

враг отовсюду, но не нападенье,

одна неотвратимая напасть,

не зная ни властей, ни властелинов,

вдруг насылает звучную волну;

бушует нечто, мороком нахлынув,

и человек идет, как чёлн, ко дну.

Лишь самые могучие в дремучем

лесу не стерты были сверхмогучим,

чье горло – кратер в сумрачной тени;

сумели выстоять они одни,

и, у апрелей переняв науки,

к трудам смиренно приложили руки,

и, страх преодолев, шагнули в дни,

когда воздвиг неутомимый зодчий

и оградил оплотом город отчий,

чьи стены были знаменьями славы,

и звери выходили из дубравы,

людского избегая околотка;

и пусть в крови у некоторых глотка,

из логова шли, приминая травы,

как будто привлеченные находкой,

чтоб лечь к ногам святого старца кротко.

III

Питают слуги с разных сторон

разные слухи, целую стаю,

и все это он, один только он.

Его клевреты бросаются вон.

Сменялись жены в его покоях,

и вновь служанки шушукались рядом,

что каждый глоток угрожает ядом,

отрава таится в разных настоях.

В стенах тайники. Под кровом тревога.

Убийца, кажется, у порога.

С виду монах, а сам супостат.

Одна оборона – взгляд наугад

туда, сюда; шаги за шагами

по лестницам; он окружен врагами,

одна защита – железо жезла,

одна власяница – лишь бы спасла

от каменных плит, от смертельной стужи,

пронзающей душу своими когтями;

одна погибель – кого позвать?

Одна тоска, страх перед вестями;

одна угроза: смута снаружи,

преследующая среди подкупных

придворных, среди, быть может, преступных

лиц и втайне опасных рук;

за полу хватал кого-нибудь вдруг,

в ярости платье рвал на нем или

себе самому наносил урон?

Удар возможный или поклон?

Он схватил или его схватили?

Кто же это: другой или он?

IV

Был час, когда величие державы

в зеркальном блеске длилось, как во льду,

а бледный царь последним был в роду,

былую завершая череду,

и, голову клоня, стыдился славы.

Он приникал к пурпурной спинке трона,

ронял он руки, избегая стона,

с высоким саном не в ладу.

В доспехах белых и в мехах бояре,

ему готовы поклониться в ноги,

готовились к междоусобной сваре,

опасливо тая свои тревоги,

благоговеньем наводнив чертоги.

И прежний царь им вспоминался снова,

безумием карающего слова

велевший разбивать о камни лбы;

бывало, тот властитель их судьбы

на троне больше места занимал,

оставив блеклый бархат без пустот,

и мир для тьмы его был мал;

так от бояр скрывал властитель тот,

как трон его был красен, ибо гнет

одежд его весь в золоте был зрим.

И можно было думать, что таким

нарядом тяготился юный царь,

хоть факелы кругом горели ради

роскошества, где жемчуга, как встарь,

у трона всюду спереди и сзади,

и над вином светящиеся пряди,

рубины же чернеют, словно гарь,

и в мнимой глади —

мысленный итог.

И носит бледный царь свои уборы;

на голове корона; нет опоры

царю ни в ком, он слишком одинок,

льстецов он слышит хрипнущие хоры;

во сне же тем слышнее оговоры,

и лязгает поблизости клинок.

V

В томленьи чуждом царство неизменно,

и бледный царь умрет не от меча,

его наследье все еще священно,

торжественное прошлое влача.

Так доживал в Москве свой царский срок он,

на белую Москву смотрел из окон,

весна ли в переулках или сон,

березовым трепещущая духом,

и все-таки овладевает слухом

наутро колокольный звон.

Колокола, его святые предки, —

династия, которая к татарам

восходит постоянно под ударом

в сказаньях, подтверждавших вещим даром,

что чудеса по-прежнему нередки,

и вдруг он понял, как в том веке старом

из родовых воспрянули глубин

его предвосхищавшие дотоле,

тишайший из пресветлых на престоле,

по собственной благочестивой воле

бездействующий властелин.

А он благодарил их на помин

их душ, чьи расточительны щедроты,

и жаждой жалобною жил,

в ней находя источник тайных сил,

а жизнь свои вершила обороты,

и в них таился он один.

Себя в них узнавал он что ни час,

как серебро в загадочных узорах,

во всех деяниях и приговорах,

но и в указах, и в глухих укорах

все так же красный пламень власти гас.

VI

В серебряные смотрятся пластины

сапфиры, словно женские зеницы;

ветвящиеся в золоте зарницы —

не свадьба ли зверей, чьи гибки спины;

в мерцаньи смутном жемчуга едины

при созерцаньи дикой вереницы,

где исчезают лица, словно птицы.

Вот риза, вот венец, а вот страна;

как на ветру зерно, она видна;

вся, как река в долине, просияла;

так блещет обрамленная стена.

На солнце три сияющих овала;

и материнский лик, и, как миндаль,

пречистые персты; пространства мало,

и серебро – кайма, в которой даль,

а сумрак этих рук явил едва,

Кто царствует и на святой иконе,

и в монастырской келье, как на троне,

Тот Сын, целебный ток на горном склоне

и на неведомом доныне лоне

небес, чья вечна синева.

Ее рукам не до потерь,

и лик Ее открыт, как будто дверь

в тень сумерек, чьи отсветы – намеки,

когда в улыбке милостивой щеки,

пока блуждает свет среди утрат.

Царь чувствует закат, и царь поник.

Он шепчет: как Твои понять уроки?

Страшимся, страждем, ищем, где истоки;

Твой любящий влечет нас вечно Лик,

но почему черты Твои далёки?

Лишь для святых Ты радостный родник.

И царь в тяжелой мантии своей

всех подданных недвижней и слабей;

душевного спасения не чает,

хотя блаженство ближе средь скорбей.

А бледный царь, чьим волосам больным

тяжел венец, жил помыслом иным,

лицом, что незаметно остальным,

подобен Лику в золотом овале

и, облачен сиянием родным,

не смел признать: Она его встречает.

Два облаченья восторжествовали

так в тронном зале златом неземным.

Певец поет перед сыном государя

Памяти Паулы Беккер-Модерзон

Дитя! Когда смеркается вокруг,

твой обиход – лишь песнь былого блага,

когда в крови певца таится сага,

а голос – мост, где слышен отзвук шага,

и струны – продолженье чутких рук.

Поведает о том, что вне времен,

о возникающем из паутины

и образующем свои картины,

в небывшем жизнь, в несбыточном глубины,

и петь он будет, ими умудрен.

Ты отпрыск рода знатного, в котором,

за жизнь твою страшась издалека,

мужи и жены молчаливым хором

с портретов смотрят, как, смущен простором,

ты в белом зале взор встречаешь взором

и светится твоя рука.

А жемчуг с бирюзой тем драгоценней,

завещанные женами, чей взгляд

с картин или с лугов из царства теней,

и жемчуг с бирюзой тем драгоценней,

и кольца жен с девизами священней;

их запах, шелестя, шелка таят.

От них ты геммы получил в наследство,

чей блеск из окон предвещает взлеты,

у книг же, что твое листало детство,

в шелках их подвенечных переплеты,

но письмена – всего лишь только средство,

и с позолотой и без позолоты

в них твое имя и его оплоты.

Все, кажется, уже произошло.

Как будто не придешь ты никогда,

спешили в кубках омочить уста;

пусть им сулила радости мечта,

во всех скорбях им было тяжело,

и неспроста

заложник ты стыда.

О бледное дитя! Ты жизнь при этом.

Пришел к тебе певец и подал весть.

Ты больше леса, грезящего летом,

и солнечным ты преисполнен светом;

и серых дней напрасна месть,

и жизнь твоя с твоим большим секретом:

отягощенный предками, ты есть.

Былые времена легки, как вздохи;

жизнь среди них тебе не надоест;

к чудесному готовят их сполохи,

когда картины с ними – не подвохи;

в едином знаке разные эпохи,

и поднимает их твой четкий жест.

А смысл всего, что было до сих пор,

в том, чтобы тяжесть прошлого легчала,

и образовывалось бы начало

в нас тем же чудом: время и простор.

А женщины, как из слоновой кости

с подсветкою из роз, чьи краски зыбки,

как дальние монаршие улыбки,

так улыбались каменные гости,

когда сироты гнулись, точно трости,

и мальчики звучали, словно скрипки,

готовы к смерти ради пышных кос;

на службе у Мадонны девы гибки,

хоть рушится мир под откос,

и ноты подбирал не без ошибки

неведомый лютнист в пылу своем;

пронзен был теплый бархат острием.

Судьба предпосылала веру счастью,

прощались, плача, вечером к ненастью;

над шлемами, земле грозя напастью,

качалась битва кораблем.

И поднимались города волнами,

сходя на нет в падении тяжелом,

и с хищной птичьей силой временами

грозили копья городам и селам,

а для детей уподоблялись школам

сады, где украшались игры снами,

и для тебя насущной станет притчей

быт, бытие, событие, обычай,

чтоб мощно ты произрастал, пока

так прививаются к тебе века,

чтоб разрастался целый сад обличий.

О бледное дитя! Певец богат

твоей судьбой: таится песня в ней.

Переливаясь множеством огней,

так праздничный в пруду сияет сад.

Звезду и лес таит в себе поэт,

к вещам предрасположенный другим,

весь мир, который может быть воспет

лишь с трогательным образом твоим.

Мужи из дома Колонна

Мужи чужие, как ваш облик тих,

изваянный. В седле под небесами

сидите вы, любившие простор;

великолепными верными псами

лежат ваши руки до сих пор.

Ваше виденье – мир напряженный,

где образов совершенных не счесть:

оружье, хоругви, плоды и жены,

источник, доверием завороженный:

все это есть, и все это весть.

А что до ваших ранних лет,

когда еще вы не воевали,

пурпура папского не надевали,

и на охоте маху давали,

и перед женщинами пасовали,

и по-мальчишески тосковали.

Неужто навеки простыл их след?

И вы забыли, что было встарь?

Была Мария, и был алтарь,

где новорожденный Небесный Царь

в боковом корабле;

а на земле

усик цветочный

мыслью точной

вас уловил,

фонтаны явил,

а водомет —

в саду целый мир.

Окно до самого пола, как дверь,

парк тропинок, лугов зеленых,

близких таких и таких отдаленных,

светлых, но прячущихся осторожно,

шум вод, как шум ливней возобновленных,

как будто утро уже невозможно

после подобных ночей продленных,

слишком звездных издалека.

Отроки, крепла ваша рука

теплая (незаметно для вас)

и ширилось ваше виденье с тех пор.

Второй книги вторая часть

Отрывки из потерянных дней

Как птица приучается к ходьбе,

в паденьях тяжелея беспричинных,

и как земля, в когтях читая длинных

преданье о больших вещах старинных,

листает книгу о самой себе,

листы почти что в листья превратив,

в растения,

коснувшиеся нив;

лишь в сторону ползут, их вверх не тянет,

и в борозду безжизненно поник,

уже бутон; он увядает, вянет,

как хворое дитя, как блекнет лик

в гробу, где не поднимешь рук веселых,

а в полных кубках, звонких и тяжелых,

одни лишь отраженья на пиру;

как на вечернем слышится ветру

зов жалобный при колокольном звоне,

цветы так засыхают на балконе;

как самоцветы выцвели на фоне

волос, опровергающих игру;

как рано поутру

в апреле смотрят из палат больные

на благодатные лучи дневные,

как будто это к ним идут родные

и возвращают улицам весну,

простор, великолепье, тишину,

и дружно улыбаются дома,

которые страшила ночью тьма,

гроза, небесный рвущая покров,

гроза, гонительница талых льдов,

гроза, властительница городов,

которой нехотя, послушно

спадает бремя с плеч,

чтобы извне великий гнев навлечь,

который, двинувшись извне, готов

и днем больных душить, которым душно,

чья вера в блеске утреннем виднее…

…Как ночи в блекнущей листве длиннее,

и там, где схожа темнота с недугом,

поплакать негде любящим друг с другом,

когда любовь прибежища не чает,

как дева по камням идет нагая,

как бродит пьяный, средь берез блуждая,

как слово ничего не означает,

но все-таки дорогу ищет к слуху,

чтоб, в мозг закравшись, учинить разруху,

скачками приводя в движенье члены;

как старики, сердясь на перемены,

свой род готовы при смерти проклясть,

ввергая внуков горестям во власть;

как трепетные розы из теплицы,

голубизны обманчивой жилицы,

на холоде, где замерзают птицы,

и снег во тьме – смертельная напасть,

и как земле вращаться тяжело

от мертвецов, хоть всех они покорней,

и руки убиенному свело,

средь вечной тьмы вцепившиеся в корни;

и как цветок, приземистый, но стройный,

в себя вобравший свежесть летних рос,

убит на ветреном лугу грозою,

но корнем, привлеченным бирюзою,

в серьгу красавицы покойной врос,

так длились дни мои за часом час

и образ мой творили без прикрас,

который весь был иглами исколот,

а я терпел уколы долгих ливней,

игравших мной с годами беспрерывней,

но в превращеньях все еще я молод.

Голоса

(Девять листов с титульным)

Титульный лист

Богатым лучше молчать и счастливым;

брезгуют их безликой толпой.

Слово убогим и молчаливым,

пусть они скажут: я слепой

или: ослепну вот-вот, наверно;

или: на этой земле мне скверно;

или: болен ребенок мой;

или: я лишний всегда и везде.

И этого мало в горькой нужде.

Все безучастно проходят мимо,

так что петь им необходимо.

И подобный напев неплох,

но у людей другая утеха:

поют кастраты не без успеха.

Однако бедных слушает Бог,

и даже скопцы Ему не помеха.

Песня нищего

От ворот к воротам на сквозняке

иду я в дождь и в жару;

правое ухо к правой руке

склоню порой и замру:

мой голос мне слышится вдалеке,

его не узнать в миру.

Криком я собственный голос глушу

и подаянью рад;

жизнью обязан я грошу,

о большем поэты кричат.

И остается, как во сне,

в ладони лицо уронить,

среди людей от людей в стороне

мнимый покой хранить;

иначе скажут, что негде мне

голову преклонить.

Песня слепого

Проклятье, вы внешние, я слеп;

все тот же гнет и все тот же склеп

за каждым поворотом;

ведет меня женщина, как и вчера,

сера, как моя рука сера;

наш путь в пустоте к пустотам.

Люди мнутся, мнят, что звучней

они в отличие от камней,

но жизнь моя – жажда, желанье дней,

пробужденье и проба,

и крик непрерывный во мне слышней,

хоть я не знаю, кто голодней:

сердце или утроба.

Узнали напев? Не вами пропет,

он верен иному ладу;

к вам каждое утро приходит свет,

тепло принося и прохладу;

от лица к лицу ваш тянется след,

и вам сулит он пощаду.

Песня пьяницы

Оно вне меня. Ах если б во мне!

Хотел постичь я нечто в вине.

(Не понял я: это риск.)

И, мной овладев от глотка до глотка,

оно обдурило меня, дурака,

вдрызг.

Но я ему, видно, не по нутру,

с гадиной-смертью ведет игру

то, чего я алкал;

я карта замызганная, не труп;

расчешет мною смерть свой струп

и мной подотрет свой кал.

Песня самоубийцы

Еще мгновенье постою,

и перережут веревку мою,

вот жалость!

Но не парю я в облаках,

и вечности в моих кишках

хоть малость.

На ложке жизнь как размазня;

плевать на ложку!

Мне предоставьте вы меня

не понарошку!

Жизнь – варево, а мир – горшок,

толпа сыта;

а у меня от жизни шок

и тошнота.

Поймите же, мне жизнь во вред,

противный вкус во рту;

на тысячу ближайших лет

диету предпочту.

Песня вдовы

Сперва жизнь была ко мне добра,

как всех, меня грела ее игра,

скрыв от меня, что придет пора,

когда юности нет в помине;

год исчез, другой год исчез,

и нечего больше ждать чудес;

утратила жизнь для меня интерес,

порвавшись посередине.

Моя ли вина, нет, ничья вина;

терпели мы оба, не я одна,

но смерть нетерпелива.

Смерть ходит плохо, но смерть пришла,

пришла, разорив меня дотла,

ее – не моя пожива.

И что теперь своим я сочту?

И не дает ли взаймы нищету

судьба средь прочих уродств?

Притом судьба не сулит удач,

среди обид сулит она плач,

скупщица ветхих банкротств.

Скупила судьба, не платя ничего,

все выраженья лица моего,

мой шаг и поступь мою;

теперь завершила судьба торги,

я только отброс для этой карги,

и вот я ни с чем стою.

Песня идиота

Движений моих нельзя прерывать.

Они говорят: ничему не бывать.

Пускай!

Так, почему. Пустота с пустотой,

но в средоточии Дух Святой

и некий дух (ты знаешь) – устой,

пускай!

Не нужно думать, что может быть.

Слишком опасна такая прыть.

Кровь невзначай.

Кровь – тяжелейшее. Кровь ни гу-гу!

Думаю, больше я не могу.

Пускай!

Какой же это прелестный бал,

багрянец всюду – девятый вал.

Рай! Он уже готов.

Кто там в ответ на зов?

Какой же это странный порыв!

Кипучий натиск, напор, наплыв!

Хоть неизвестно чей, но призыв.

Пускай!

Песня сироты

Я никто и днем, и во тьме ночной.

Нечего ждать мне судьбы иной

на свете.

У кого есть дети,

сжальтесь надо мной.

Но я все равно останусь для вас

скошенным колоском;

рано лелеять меня сейчас,

поздно будет потом.

Ветошь, как вечность, мой голос тих;

едва не сгорев со стыда,

быть может, с Богом в лохмотьях моих

останусь я навсегда.

А кто-то добрый, полный сил,

не чающий потерь,

мне гладить волосы любил…

Но нет его теперь.

Песня карлика

Душа моя, быть может, пряма,

но кособоки ее закрома,

и, кажется, кровь кривится сама,

во всем допуская промах;

сад бы душе моей да постель,

костяк между тем – ее колыбель,

крылья души в переломах.

Руки мои – чета горемык;

сам я к ним так и не привык;

тяжелые, скользкие – прыг да прыг,

как маленькие жабы.

Чахну, печаль мою дразня,

и безнадежна моя возня;

зачем же Бог еще терпит меня?

Мне в перегной пора бы.

Бог счел меня, может быть, наглецом

за вечно кислую мину,

но, прежде чем стану я мертвецом,

я свету подставлю спину,

поскольку вровень с моим лицом

я вижу разве что псину;

вот свет мой, и дело с концом.

Песня прокаженного

Я тот, кого покинуло всё,

я тот, кого не помнит никто;

проказа мной овладела;

трещотка – моя снасть,

чтобы возвещать напасть

людским ушам то и дело,

а люди мимо спешат,

и деревяшки их не страшат;

чужих забот и чужих утрат

люди знать не желают.

А где моя трещотка трещит,

там дома я; трещотка – мой щит.

Всю жизнь я с нею наедине.

Никто не сунется ко мне,

так она верещит.

И я куда ни пойду, я один.

Ни женщин поблизости, ни мужчин,

ни детей беззаботных.

Пугать не хочу животных.

О фонтанах

Вдруг явственно фонтаны мне предстали;

каждый был кущей в дебрях из стекла;

скажу о них, как о слезах печали

в больших мечтах тоски моей текущей

и забывающей, что жизнь прошла.

Но как забыть прикосновенье длинных

небесных рук, в которых вещи целы,

когда я видел вечер средь равнинных

пространств и восхождение старинных

садов, когда в печалях беспричинных

девичьим песням грезятся пределы,

где в сумеречной бледности мотив

присутствует, себя осуществив,

и отражается в прудах бестинных.

Я помню, что подобен я фонтанам,

и нечего мне в жизни больше ждать;

во взлете и в паденьи беспрестанном

в конечном счете все же ниспадать.

Я знаю: эти струи – ствол ветвистый;

я знаю малый пламень голосистый

и пруд седой, необозримо мглистый,

в котором берег отразился кромкой,

а небо на закате тенью ломкой

сторонится обугленного леса,

не свод, не полог, но и не завеса,

имеющее вряд ли мир в виду…

А как не вспомнить, что звезда звезду

находит, мертвым камнем застывая

в галактиках, где лишь сквозь слезы льду

дано прозреть? Вдруг даль небес живая

мы для других, загадка вековая

их вечеров? Не нас ли воспевая,

там славы достигают их поэты?

Молитвенно, быть может, к нам воздеты

оттуда руки? Но и для проклятья,

соседи Бога среди бездн пустынных,

не лишены мы тоже вероятья;

что если к нам они взывают с плачем,

как будто мы от них свой образ прячем,

и если бы не свет от их божниц,

не различали бы своих мы лиц.

Читающий

Читал я долго, и в теченьи дня

дождь за окном не мог отвлечь меня.

Я даже ветер слышать перестал,

так я читал.

И на листах я видел, как на лицах,

раздумия, как будто тяжело

им оттого, что жизнь мою влекло

буксиром время в собственных границах,

и в сумерках от времени светло,

лишь вечер, вечер, вечер на страницах.

Наружу не гляжу, но рвутся строки,

чтобы словам соскальзывать, катиться

и медлить перед тем, как распроститься,

и знаю я тогда, что сад – частица

пространств, где прояснились небеса

и солнце обещает возвратиться.

И летняя так наступает ночь,

и человек встречает у обочин

дорог другого, так сосредоточен,

так пристален в общении, так точен,

что сказанное можно превозмочь.

От книги оторвусь, весь мир читая,

который так велик и так знаком,

что нет ему, как мне, конца и края,

и это разве только первый том

читаю я, себя в него вплетая.

Мои к вещам приноровились взоры,

в неизмеримом находя повторы,

и тянется земля уже туда,

где с небесами совпадут просторы,

и дом последний – первая звезда.

Созерцающий

В деревьях вижу я на заре

вихри, грозящие лесу и лугу,

и стонут окна с перепугу,

и вслушиваюсь я в округу,

тоскуя по дальнему другу

и по неведомой сестре.

Обрушивается на местность

вихрь, формы новые творя,

и вековая неизвестность,

просматривается окрестность,

как вечный стих из Псалтыря.

Над мелочами в постоянном

бореньи верх берем подчас,

а нам в смиреньи покаянном

к вещам примкнуть бы в безымянном,

и с ними вихрь возвысит нас.

Овладеваем пустяками,

и принижают нас они,

а высящегося веками,

попробуй вечного согни!

В эпоху Ветхого Завета

так ангел схватывал борца,

чьи жилы струнам из металла

уподоблял, чтоб трепетала

в них музыка или примета

вторгающегося в сердца.

И если ангел одолел

в единоборстве человека,

нужна сраженному опека;

взыскует он, покуда цел,

руки, которой, поврежденный,

в себя был вправлен и постиг:

растешь, все глубже побежденный

Тем, Кто все более велик.

Из ночного ненастья

Восемь листов с титульным

Титульный лист

Ночь, вихрь, клубящаяся мгла,

чьи клочья уносятся прочь;

ночь в складках времени залегла,

ночи не превозмочь.

И как небесных звезд ни тревожь,

ночь ширится, тучи клубя;

мрак ее на меня не похож

и не похож на тебя.

Горящие лампы бросает в дрожь

вопросом: наш свет – ложь?

И существует одна только ночь

тысячелетьями…

1

В такие ночи в переулках мрачных

потомков повстречаешь ты невзрачных,

к ним примыкая незаметно

средь начинаний неудачных

и заговаривая с ними тщетно,

для них давно не существующий,

ты не у дел

уже истлел.

Но, как мертвые, молчаливы

грядущие, хоть они грядут,

а будущего еще нет;

время – море; под воду лица

опускаются, а там утраты,

но оттуда выныривают вскоре,

не разглядев их, где рыбы в сборе

и куда канут канаты.

2

В такие ночи открывается тюрьма,

и закрадываются в сны охраны

сны-смутьяны,

шуты-шарлатаны из тех, кто исчез.

Лес! К тебе убегают, где больше спится,

пока темница все еще не отпускает.

Лес!

3

В такие ночи могут быть пожары

в театрах, чьи чудовищные чары —

угроза многоярусному залу,

где собирались тысячи к началу

и где уменьшен

век мужчин и женщин,

сверкающему обречен оскалу

огня, предшествующего обвалу

стропил и стен, когда, не дав дохнуть,

проламывают грудой чью-то грудь,

чтоб сердце раздавить кому-нибудь,

и в пламени похож на зазывалу,

смолкая, вопль…

4

В такие ночи тьма к живым сурова,

а в саркофагах начинают снова

сердца владык умерших биться вдруг,

и вся гробница сдвинуться готова,

где в золоте внезапный слышен стук

сквозь пелену камчатого покрова,

и двигаться приходится собору;

колоколам вцепиться в башни впору

когтями птичьими, когда простору

приверженные в чаяньи размаха

вот-вот качнутся; двери дребезжат,

как будто бы таща гранит громад,

ползет слепая черепаха.

5

В такие ночи думают на смертном ложе:

мы были тоже.

И, безнадежно больным потакая,

простая хорошая мысль такая

длится, пока не прервется она.

Из их сыновей лишь младший в гулком

городе бродит по закоулкам;

в ночи, когда засыпают живые,

с мертвыми думает он впервые:

что тяжестью было свинцовой,

то жизнью теперь окажется новой,

и этот праздник предчувствует он.

6

В такие ночи под флагами города́,

кажется, все

на той же полосе,

где буря ночная,

за волосы хватая,

тащит их туда, где страна другая,

и нет сада без пруда,

и такой же там пруд и дом,

тот же свет в окне и крыльцо,

и кто-то перед окном

закрыл руками лицо.

7

В такие ночи кто до смерти дорос,

тот перебирает пряди своих волос;

они, как стебли, на черепе слабы,

пока еще вживе;

им закрепиться пора бы

у смерти на ниве.

И по всему дому распространяется этот жест,

словно везде зеркала – как мнимые дали

и волосы – последние всходы,

потребовавшие сил, расточающихся окрест,

а они копились целые годы, которые миновали.

8

В такие ночи у меня растет сестра,

умершая до моего рожденья как вчера.

В такую ночь малышка – сущая милашка.

И кажется мне, замуж ей пора.

Слепая

Чужой

Боишься говорить об этом?

Слепая

Нет.

Она не я и от меня все дальше.

Та, зрячая, жила, бывало, громко

и умерла…

Чужой

Мучительною смертью?

Слепая

Смерть не щадит не ожидавших смерти.

Чужая смерть – и та невыносима.

Чужой

Ты ей чужая?

Слепая

Стала ей чужою.

Мать и дитя чужие после смерти,

но ужас первых дней припоминаю,

когда я ранена была всем телом.

Цветущий, созревавший мир

был выкорчеван из меня, как сердце

(казалось мне). Я как земля была,

распаханная, чье глотает лоно

дождь стынущий, мои же слезы,

из мертвых глаз моих неудержимо

струящиеся, как с небес, где Бога

не стало, сиротеющие тучи,

а слух мой ширился, всему открытый,

услышав то, что слышать не дано:

ток времени в лесу волос моих,

в стекле сосудов звонких тишину, —

а между тем касалась рук моих

большая роза белая дыханьем.

И думала я: ночь, всего лишь ночь,

и, кажется, забрезжило уже,

и день уже произрастет вот-вот,

и думалось мне даже: это утро,

оно давно уже в моих руках.

Я мать будила, будто в тишине

не видно мне, как в темноте, ни зги;

кричала матери: «Ко мне, ко мне,

свет зажги!»

Прислушивалась к мнимому лучу,

а у меня подушки каменели;

забрезжило в ночи не мне ли?

А мать рыдала у постели,

но вспоминать я не хочу.

Свет! Свет зажги же! Нет в помине дня.

Весь рухнул мир и придавил меня.

Ты сдвинь его с моей груди,

звездам его верни ты, —

или это могильные плиты?

Вынести неба я не могу.

С тобой говорю я, мама?

А с кем еще? Кто это там сзади?

Кто там за шторой? Зима в засаде?

Мама: вихрь? Мама: тень?

Или это день? День!

Без меня? Какой же день без меня?

И нигде меня не хватились?

Никто не ищет меня?

Значит, мы совсем позабыты?

Мы? Но ты же там;

у тебя есть все, так?

Все вещи зреньем твоим прельщены

и ему льстят.

И даже если поник твой взгляд,

безнадежно усталый,

глаза твои не отзвучали.

…Мои же замолчали.

Цветы мои серее пыли,

мои зеркала застыли.

В книгах моих зарастают строки,

птицы мои одиноки

и разбиваются об оконные стекла.

Вокруг меня все поблекло.

Я в море. Волны жестоки.

Я остров.

Чужой

Но я приплыл к тебе морем.

Слепая

Как? На остров? Где я с моим горем?

Чужой

Я все еще в лодке.

Причалю вот-вот

к тебе. Она все еще плывет.

Моей находке машет мой флаг.

Слепая

Я остров, и я одна.

Я клад.

Когда в моих нервах былые дороги

еще таились, а с ними тревоги,

цепкая память потерь,

мучилась я, как теперь.

И все это из сердца ушло,

сама не знаю куда,

но все равно мне тяжело,

со мною моя беда,

с ней чувства мои, их крик у моих

недвижных окаменевших глаз,

все мои отчужденные чувства;

годами, что ли, они тут стояли,

или недели подобны утратам,

но они, сломленные возвратом,

друг друга могут узнать едва ли.

Пускай до моих дорастает глаз

неизвестный мне путь.

Мне лишь бы шагнуть;

уверенно, как выздоравливающие,

чувства радуются ходьбе

по темному дому тела и мне

пособничают, улавливающие

среди воспоминаний

начаток ранний,

ведущий вовне.

Они бы вышли, но выхода нет.

Стан мой одет плащом из стекла.

Видит мой лоб, рука прочла

стихи на других ладонях;

камни с моей ногой говорят,

а голос вбирает всех птиц подряд

в ежедневных погонях.

Своих не лишил меня мир красот.

Осуществляется перевод

красок в запах и звук,

так что я теперь красоту

слышу.

Каких мне еще наук?

Ветер листает листву.

Ее словами живу,

угадывая печать.

И цветок за цветком срывая в свой час,

смерть не найдет моих глаз.

Чужой

Мне ли не знать.

Реквием

Кларе Вестхоф посвящается

На этом свете час тому назад

одною вещью больше стало; сплел

венок я из листвы; недаром он тяжел,

плющ сумрачный, как будто виноват

он в том, что погружается в закат

вещей, где пьет он будущие ночи.

Наедине с венком во тьме ночной

мне страшно. Невзначай сплетенный мной,

когда не мог я разгадать,

что значит обод, зеленью обвитый,

понять он мне дает: не нужно свиты

другой небытию, и мне блуждать

среди нехоженых раздумий предстоит,

хотя знакомы эти вещи мне.

Вниз по реке плывут цветы, сорванные детьми за игрой; выскальзывает из пальцев один, второй, пока не перестанет быть букетом букет. Потом принести остатки цветов домой, где остается их только сжечь, и, окутанный тьмой, часами, старших обманывая закрытыми глазами, будешь цветы поминать слезами.

Гретель, очень ранней была

смертью одарена ты, смертью

белокурой.

Прежде чем жизнью была ты одарена,

сестрою тебя предварил Господь,

а потом братом,

чтобы чистая близость их обоих, текучесть

показала тебе, что в смерти

твоя участь,

в смерти.

Брат и сестра, родная раса,

изобретены среди соцветий,

чтобы два смертных часа

приобщили к тебе третий,

тебе грозивший тысячи лет,

все жизни – след

смерти наставшей;

тебе, сплетавшей

цветы и видевшей цвет

роз, тебе, людей испытавшей,

обреченную жизнь подарили,

две смерти сперва сотворили,

тебя же приговорили

со сцены померкшей уйти.

Подруга, страшна ли смерть?

Сама посуди!

Плакала ты у нее на груди?

Упала на подушки

и к ней попала на побегушки,

а в доме никто не спит.

Какова смерть на вид?

Вы же подружки…

А ты вернулась домой.

. . . . . . . . .

Усвой,

как цветет миндаль

в голубизне души.

Сколько чувств и вещей в тиши женщины,

стоит ей любовь испытать,

знаешь ты. Природе дано шептать,

как среди южных теней совершенных

красота длится день за днем,

но только блаженным губам блаженных

она знакома, когда вдвоем

они один мир, один голос, прозрачность

одна и та же; твой голос был тих

(пока не коснулась грозная мрачность

еще нетронутых чувств твоих).

Письма твои вызывали жалость;

как будто солнцем удручена,

чувствуешь ты на юге усталость

и возвратиться обречена;

сиянье тебя измотало,

цвет ощущала ты как вину;

жила ты на юге словно в плену:

целого тебе не хватало.

Жизнь – часть… А целое где?

Жизнь – отзвук… А где же звук?

Круги возрастающего пространства…

Смысл жизни – закон сочетанья.

Иначе жизнь – лишь мечтанье мечтанья,

но произрастанье не здесь.

И ты решила расти,

поспешила расти,

а для нас ты была мала:

улыбка, самая малость улыбки,

всегда немного меланхоличной,

мягкие волосы в тепличной

комнатке, а все остальное —

после смерти сестры лишь платье твое цветное.

За игрою тиха, весела

ты была

очень многими. Каждый знал,

когда ты входила вечером в зал,

каждый знал: теперь время молиться,

с тобою разные лица;

с тобою они вошли,

постигнув твой путь вдали;

и ты постигла его простор,

младшая среди своих сестер, —

сестер вереница —

ты сестрица.

Срок твой пришел,

и этот венок тяжел.

На гроб тебе положат

тяжелый этот венок.

Треснет на гробе крышка,

и черный гнет

платье тебе сомнет;

это не передышка.

К тебе прильнет

плющ.

Расти будет он,

чтобы тебя оплести;

и тебя разбудит в нем ток,

шепоток в шелесте листа,

так чиста твоя суть.

Но тебя не замкнуть;

так теперь ты лежишь;

вглубь тебя распахнута дверь;

и в твою тишь

влажный войдет плющ.

. . . . . . . . .

Так среди кущ

бредут черницы,

держась во мраке

за черный канат,

ибо ты темнее криницы.

По коридорам

твоей крови напором к твоему сердцу

в бесшумную дверцу,

где страданья и воспоминанья,

туда, где конец и начало,

проникнет плющ без помех,

ибо сердце твое отзвучало

и открыто для всех.

Но этот венок тяжел

лишь там, где свет,

лишь среди живых, у меня,

но весов нет

близ твоих сел,

где тебе подарить мой венок я смею.

Стала земля, равновесье примет,

твоею.

Здесь он отягощен моим взором

и каждым коридором,

где мой взгляд

и страхи подряд

его тяготят.

Возьми его себе, он твой,

он совсем готов.

Возьми его,

успокой меня. Он гость в моей судьбе.

Я почти стыжусь его.

А тебе не страшно, Гретель?

Ты больше не можешь ходить?

Не можешь в комнате погодить?

Дитя мое, ты без ног?

Там, где все вместе, останешься ты,

а завтра, когда опадут листы,

тебе принесут венок.

Тебе принесут его, подожди,

венок, что тебе я сплел;

пускай идут ледяные дожди

и цветам не дождаться пчел;

но ты получишь их, ты права;

цветы заслужила ты,

дитя мое, пусть природа мертва

и все поблекли цветы.

Не бойся! Пускай отцвел твой дол

в пустынной сумрачной мгле,

пусть мир, без цветов завывающий, гол,

ты все равно не узнаешь, кто сплел

тебе венок на земле.

Теперь ты узнала, что истекло

и чем нас прельщала мгла;

тебе все равно, что тебя влекло.

Иное ты обрела.

Мала ты была еще вчера,

теперь тебе разрастись пора,

ты лес, где листва и где голоса.

Смерть – не насилие, смерть – игра;

твоя смерть была стара,

когда жизнь твоя началась.

Смерть за тебя взялась,

иначе бы смерть от тебя отстала.

. . . . . . . . .

Смерть витала вокруг меня

или ветер ночной?

Испытала она меня,

и я один с нею одной.

Рука моя не дрожит.

…Я сплел его, я превозмог;

плющ мне вечером повиновался.

Пусть в черном блеске я одинок,

в моих венах кружит

сила моя, венок.

Эпилог

Смерть в нас растет,

владея нами

уже сейчас;

когда смеемся мы временами,

не знаем сами,

кто плачет в нас.

Новые стихотворения. 1907

Ранний Аполлон

Как рассветает между оголенных

пока еще ветвей, хотя во мгле

уже весна, так вспышки отдаленных

стихов сияют на его челе,

для нас почти смертельная отрада;

нет ни единой тени на виду,

и на висках пока еще прохлада

для лавров; розы вырастут в саду

его бровей, чтобы потом летали

все лепестки, и каждый лепесток,

когда бы губы ни затрепетали,

недвижные сейчас, еще не зная,

что значит песня, та или иная,

для них, заулыбавшихся, глоток.

Девичья жалоба

В детстве я всегда мечтала,

быть одна предпочитала,

от подружек далека;

так, одна во всей округе,

жизнь я выбрала в подруги,

приручая на досуге

то картинку, то зверька.

И, не склонная к щедротам,

жизнь казалась мне оплотом,

втайне разве что летя.

Что могло мне быть помехой?

Я была себе утехой,

как любимое дитя.

Вдруг причислена к бездомным,

одиночеством огромным,

как мне быть, не знаю, впредь.

Грудь моя уже холмится,

и душа взлететь стремится

или лучше умереть.

Песнь любви

Души твоей как избежать мне, как

с ней не соприкоснуться, как над ней

подняться мне к вещам, когда едины

друг с другом вещи? Скрыться ли во мрак

нетронутый, где тишина чужбины,

и не вибрировать, когда слышней

твои трепещут смутные глубины.

Но все, что нас касается, – смычок,

который нашу разность превозмог,

и мы звучим, как две струны звучат.

Но на какой мы скрипке? Кто скрипач?

Неразрешимейшая из задач!

Сладчайший лад!

Эранна к Сафо

Дикий твой порыв – копье метнуть.

Я, копье, не виновата

в том, что песнь твоя меня куда-то

занесла. Обратный тщетен путь.

Родина моя – утрата.

Дома, на девичьей половине

сестры ткут, вернуть меня желая;

вдалеке в печали на чужбине

трепещу я, как мольба немая,

предана красавице-богине,

чей не минет миф, со мной пылая.

Сафо – Эранне

Уподобишь ты меня врагине,

но тебя, копье, оплел мой хмель;

я твоя могила, но, кончине

вопреки, метну тебя, как в цель,

в даль, к родным вещам, к первопричине.

Сафо – Алкею

Фрагмент

Кажешься ты мне чужим и странным,

Женщину во мне ты обнаружь!

Что ж молчишь ты перед несказанным

и стоишь, глаза потупив? Муж

истый! Вещи, скрытые словами, —

неприкосновенный наш запас,

как и наша девственность меж вами

уязвимо сладостна для вас,

как и мы, причастные к усладам,

склонны перед богом затихать;

Митилены яблоневым садом

я сочту, чтобы благоухать

нам в ночи, где зреют наши груди;

почему же только эту грудь,

эту гроздь, отверг ты ради пира

прелести, не смея посягнуть

на меня, но мне осталась лира,

так что все твое я восприму.

Этот бог делить не станет мира

на двоих, привержен одному.

Девичье надгробие

Ты в своем стремленьи неуклонном

возвещаешь вечный свой возврат,

деревце на берегу лимонном,

и твои в пылу неугомонном

груди все еще принадлежат

крови бога.

Странник беспокойный,

женщинам дарующий любовь,

сладостный, как мысль твоя, и знойный

высится над юным телом, стройный,

изгибаясь, как девичья бровь.

Жертва

О благоуханная истома!

Жилы превращаются в цветы;

я стройней с тех пор, как мне знакома

все еще неведомая ты.

Лепестки мои былые зыбки,

опадать их заставляет зной,

но зато звезда твоей улыбки

скоро засияет надо мной.

Все, что длится с детских лет часами,

назову тобой пред алтарем,

на котором жертва мы же сами;

он зажжен твоими волосами,

и венец груди твоей на нем.

Дневная песнь Востока

На берегу лежим или в постели?

Ласкает нас не свежесть ли морская?

Твои ли груди птицами взлетели,

восторг мой взлетом этим превышая?

Ночь, диким населенная зверьем,

которое кусалось и рычало,

чужда нам и страшна, но как в своем

смятении, встречая дня начало,

мы новый день, грозящий нам, поймем?

И лучше нам тесней соприкасаться,

как лепестку и трепетной тычинке,

чтоб не погибнуть порознь в поединке

с безмерным и его не опасаться.

Но тело к телу льнет порой напрасно,

найти в объятьях пробуя приют;

их единенье тесное опасно:

нас души наши тоже предают.

Ависага

1

Ее девичьими руками к ночи

обвили слуги старческое тело;

как сладостно бы время ни летело,

страшил ее на ложе неохочий.

Когда же раздавался крик совиный,

она, боясь неведомой беды,

лицо по-детски прятала в седины

клубящейся царевой бороды.

И звезды, ей подобные, дрожали;

отягощен был запахами мрак;

ей занавеси тоже угрожали

и содроганьем делали ей знак.

За старца между тем она держалась,

и ей на царском холоде в тиши

едва ли бы так девственно лежалось,

не будь она подобием души.

2

Был царь воспоминаньями томим,

днем видел тени прежнего величья

и пса, который был царем любим,

а ночью кровом сводчатым над ним

виднелась Ависага, над морским

безжизненным прибрежьем высь обличья

небесного: грудь звездная девичья.

Он, знавший женщин, только хмурил брови,

как будто старцу сумрачному внове

еще не целовавшие уста.

Не ждал он от зеленой этой ветки,

что освежит она его лета;

он зяб, как пес, чье логово – тщета,

и лишь в крови своей искал последки.

Давид поет перед Саулом

I

Царь, послушай, как влечет игра

струн моих, о чем бы ни гадали

струны, ввергнув нас и звезды в дали,

чтобы мы дождями выпадали,

и в цвету земля была щедра.

Познавал ты девушек в цвету,

ароматом их завороженный,

и меня потом прельщали жены,

и виднелся отрок на посту,

стройный, у дверей настороженный.

Или звук лишился полномочий

Возвращать былое без препон?

Ночи, царь, твои, о эти ночи

и тела, которые охочи

льнуть к тебе, предотвращая сон.

Струны заодно с воспоминаньем.

Но какой дано струне стенаньем

повторить их темный, страстный стон?

II

Царь, ты прошлых лет не потеряешь,

плохи годы или хороши,

ты моей струне себя вверяешь,

но сойди ты с трона, сокруши

арфу, царь; ты струны изнуряешь.

Арфа, словно дерево в саду,

клонится, увешана плодами,

будущими смутными годами:

их я, как и ты, тревожно жду.

Думаешь ты, царь, когда державу

струн моих я трогаю чуть-чуть,

что мальчишеской рукой октаву

тела я могу во сне спугнуть?

III

Царь, таишься ты среди затмений,

но и ты по-прежнему в сетях

не моих ли прочных песнопений?

Холодно на жизненных путях,

где настиг твой гнев мое сиротство

облаком, в котором наше сходство,

и в укусах наших исступлений

оба друг у друга мы в когтях.

Чувствуешь? Мы движемся недаром,

образуя дух из тел своих;

старый в юном бьется, юный в старом,

а пока мы, царь, кружимся с жаром,

мы почти созвездие двоих.

Собор Иисуса Навина

Плотины рвет поток неудержимый.

В последний раз так Иисус Навин,

исполнен мудрости непостижимой,

могучий поднял глас, прервав старшин.

Смолк смех, который слышался местами.

Рукам, сердцам свой навязав закон,

вещали тридцать битв его устами;

так, всех заставив слушать, начал он.

Противнику грозившие уроном,

почувствовали прежние войска,

как трубы грянули под Ерихоном

и сокрушили стены для броска;

и в них самих был натиск тот ужасный

и потрясенье то же, тот же строй,

и вспомнилось, что тот же голос властный

под Гаваоном крикнул солнцу: стой!

И покорился в страхе Бог ему,

держал, пока не заболели длани,

Он солнце и, отсрочивая тьму,

способствовал вождю на поле брани.

Они уже подумали, что нет

в нем прежней мощи под великим гнетом

ста десяти прожитых старцем лет,

но глас его разнесся по намётам;

так по колосьям град проходит крупный.

Что вы сулите Богу? Без числа

вокруг другие боги, но тела

отступников Он рушит, Неотступный.

Избрал я Бога, с Ним навеки свиты

я и моя семья. Ему хвала!

Народ вскричал: Нам знаменье яви ты,

дай выбрать нам, не закрывая глаз.

Но он, молчавший столько лет упорно,

направился к своей твердыне горной,

явившись им тогда… В последний раз.

Уход блудного сына

Прочь и́з дому, от искажений смутных,

когда своя же собственность чужда,

от отражений трепетно минутных,

которыми тревожила вода,

от раздражений, как шипы, попутных

уйти в неведомое, лишь бы прочь,

и превозмочь

все, что виднелось там,

домашнее, что было слишком зримо

(привычное не потому ли мнимо),

с невидимым виденье пополам,

безличное пройти так может мимо,

лишь причиняя боль по временам,

которой в детстве жизнь была полна,

прочь уходить, поскольку не одна

вдруг рана открывается, как местность,

прочь уходить… Куда же? В неизвестность,

где теплая мерещится страна

и кажется кулисами окрестность,

где садом представляется стена.

Прочь – от чего? И что это: страданье,

природа, нетерпенье, ожиданье,

лишь безрассудство или же вина?

Взять на себя все то, что уличало,

свое, быть может, бросить существо,

скончаться в одиночку – для чего?

И неужели это лишь начало?

Гефсиманский сад

Он вышел в сад ночной, где время шло,

и множество седых олив серело;

в ладонях пыльных пыльное чело

от жаркой суши у него горело.

Еще и это. Морок слепоты,

когда Твои невидимы приметы.

Ты мне велишь провозглашать, что Ты

и был, и есть… А я не знаю, где Ты.

Ищу Тебя. Я потерял Твой след.

Во мне Тебя, как в камне, больше нет.

Зову Тебя, а Ты молчишь в ответ.

К Тебе со мною воззвала беда.

Везде в Тебе великая нужда.

А без Тебя что делать со стыда?

Сказали: ангел прилетел тогда.

Какой там ангел! Это просто ночь

Листала сад беззвучным дуновеньем,

Учеников тревожа сновиденьем.

Какой там ангел! Это просто ночь…

С другими рознилась она едва ли.

Таким ночам теряют счет;

лежали камни, и собаки спали.

Обыкновеннейшая ночь печали,

чтоб молча ждать, когда же рассветет.

Нет, ангелы не для таких молений,

и не для тех торжественный закат,

кто пережил утрату из утрат

и выпал из родимых поколений,

пред материнским чревом виноват.

Pietá

Исус, Тебе я ноги мою снова.

По-юношески были уязвимы

они в моих струящихся власах,

но, думалось, они неуловимы

и в терниях, как лебеди в лесах.

Твоя нетронутая плоть готова

к любви, хотя и в эту ночь мы врозь.

Ты моего не мог не слышать зова,

но мне с Тобою лечь не довелось.

Изранили Тебя, любимый, муки,

но нет, не я Тебе кусала руки,

и в сердце рана у Тебя видна,

куда войти могла бы я одна.

Моим устам скорбящим не дано

изведать наконец Твой рот усталый.

Исус, Исус! Где час наш небывалый?

Лишь в смерти я с Тобою заодно.

Песнь женщин, обращенная к поэту

Открылось все; открывшись, мы твердим

о том, как наша участь хороша

блаженством нескрываемым своим;

что в звере кровь и тьма, то в нас душа,

зовущая тебя; необходим

ей ты, но твой в ней различает взор

пейзаж всего лишь; ты невозмутим,

и тот ли ты, кого мы до сих пор

зовем, томясь? Но разве ты не тот,

в ком затеряться рады мы всецело?

И не в тебе ли главный наш оплот?

Проходит бесконечность в нас, как весть,

но то, что в честь нас, преходящих, пело,

нас возвещающий, не ты ли есть?

Смерть поэта

Лежал он. Лик его был вознесен

подушками, непоправимо бледен;

с тех пор, как он познаньем снова беден,

поскольку здешний мир бесследен

в привычной безучастности времен.

Кто знал его, покуда был он жив,

тот не заметил, что давно совпали

с его лицом застенчивые дали

озер, лесов, лугов, полей и нив.

Его лицо всемирною долиной

могло бы нам представиться тогда,

а маска после смерти не горда,

нежна и схожа с терпкой сердцевиной

гниющего на воздухе плода.

Будда

Он слушатель молчанья мирового.

Каких прозрений он бы ни таил,

ему в ночи сопутствовать готово

все множество невидимых светил.

Он все. Так, значит, нет ему нужды

нас видеть, и простерлись бы напрасно

мы перед ним, зовя его всечасно?

Он словно зверь, чьи глубоки следы.

Что в нем вращалось миллионы лет

к стопам его влечет нас временами.

Он помнит, как расстался с нами,

забыв наш опыт или бред.

L’Ange du Méridien

Шартр

Когда грозит враждебный вихрь собору,

как бы в раздумьи свой прервав полет,

вверяемся мы ангельскому взору,

который нас улыбкою влечет.

Ангел улыбчивый, ты знаешь сам:

сто уст уста твои образовали,

но чувствуешь капель часов едва ли

ты, солнечным приверженный часам,

где все часы видны, к числу число,

исчислено, в глубоком равновесьи,

как будто время там произросло.

Но разве, Каменный, ты нас постиг,

держа скрижаль веками в поднебесьи,

когда во тьме блаженнее твой лик?

Кафедральный собор

В тех небольших, но людных городах,

где сгрудились дома как будто в давке,

вдруг закрывались мелочные лавки,

и нападал неизъяснимый страх

на торговавших розничным товаром,

так что смолкал разноголосый хор

лишь потому, что возвышался в старом

плаще контрфорсов тамошний собор,

домов не замечая и лачуг.

Ты в городах подобных видеть мог:

перерастали свой привычный круг

соборы, возникая под шумок

над бывшим и над будущим, как взгляд

преодолен бывает приближеньем

к врожденной жизни, то есть продвиженьем

в глубь неизбежного, когда таят

безмерную судьбу под гнетом свода,

срастаясь, камни; прочность в них видна,

в отличие от уличного сброда,

чьи в толчее случайны имена,

когда зеленый или красный цвет,

как фартуки, флажки рядов торговых,

сменяются среди рождений новых

под натиском все тех же сил суровых,

там, где вино и хлеб, любовь и свет,

и слышался с твердынь средневековых

над суетою сделок пустяковых

лишь бой часов, предупреждать готовых,

что, кроме смерти, будущего нет.

Портал

I

Как брег, обточенный волнами, крут,

так до сих пор хранят следы прибоя

и эти камни, из которых строя

уберегло искусство атрибут

минувшего, и терпеливый труд,

хоть вновь к несокрушимому причальте,

заметнее в податливом базальте;

различье изваяньям придают

нимб, митра или некая улыбка

на лике, чья немыслима ошибка,

поскольку сей незыблем циферблат;

но то, что кажется вратами духа,

когда-то было раковиной уха,

молящий этот слушавшего град.

II

Такую даль являет этот вход,

что кажется кулисами со сценой,

являя мир, когда в Своей вселенной

плащом деяния окутан Тот,

Кто, словно мрак, вступает в эти дали,

всемирную трагедию играя,

Сам Бог Отец, нисшедший к нам из рая,

как Божий Сын, Которого не ждали,

который поделил Себя на всех,

ролей немых и маленьких Носитель,

в Себя вобравший нищих и блудниц,

содеяв то, чего не знать нам грех:

Он всех слепых, всех страждущих Спаситель,

Единственный из действующих лиц.

III

Здесь для сердец отвесные препоны,

и, покидая вечный свой насест,

порой сквозь эти складчатые склоны

вдруг пробивается редчайший жест,

чтобы на полушаге вновь застыть;

пусть бег столетий более успешен,

здесь на консолях он уравновешен;

лишь слепота смиряет эту прыть,

и быть раздавлен мог бы хаос цепкий

громадами, когда бы их наката

не выдержали полчища калек

и звери, но, и в судорогах крепкий,

сей мир напоминает акробата,

который держит шест на лбу весь век.

Окно-роза

Как поступь мягких лап во мраке ночи

едва слышна, хоть не видать ни зги,

как светится кошачий глаз, охочий

улавливать, чьи это там шаги,

как этот глаз в себя вбирает вид

скрывающегося во тьме ночной,

как смерч всосать навеки норовит

пловца своей воронкой водяной,

как этот же моргает хищный глаз,

чтобы краснела кровь от новой дозы

увиденного и на этот раз,

так, темноту соборов обыскав,

там сердце находили окна-розы,

чтоб ввергнуть в Бога тайный сей состав.

Капитель

Как предстоящий день из карусели

снов-чудищ, неотвязных чересчур,

вознесся; так, ветвясь от капители,

под сводом вьется множество нервюр,

и существо к другому существу

льнет среди них, по-своему крылатых,

с внезапностью голов замысловатых,

и пронизал могучую листву

ток, в ярости грозящий небу взрывом,

так что при этом набухает гроздь,

заряжен заразительным призывом

расти, хоть разрастается погост,

и, нисходя в наитьи терпеливом,

дождь, как издревле, вызывает рост.

Бог в Средневековье

Божьему суду вверяли ширь

грешных душ в надежде на спасенье,

и, предотвращая вознесенье,

Богу навязали вместо гирь

гнет соборов, чей размах превысил

тяготы земные, так что Сам

Бог средь безграничных этих чисел

верным уподобился часам

ради человеческого рода,

но по-своему пошел Он вдруг,

ужасая чаяньем утрат;

и напал на горожан испуг,

а Часы не требуют завода,

и страшит прохожих циферблат.

Морг

Они лежат, как будто наготове

для действия последней заморозки,

один с другим, но друг для друга внове,

хоть личные приметы их не броски,

и жизнью ни один из них не сыт;

в карманах имена искали тщетно.

След раздраженья с губ у них не смыт,

хотя попытка смыть его заметна;

от этого стал только чище след.

Расчесывал им бороды служитель,

чтоб невзначай не испугался зритель;

посмертной удостоившись опеки,

закрыты веками глаза навеки

и смотрят внутрь теперь, а не на свет.

Заключенный

I

Одно у меня движенье:

рукою тьму отстранять.

По мокрым камням скольженье,

и его не унять.

Стук – подобие трели.

Сердце мое давно

вторит этой капели

и смолкнет с ней заодно.

Капли все тяжелее.

Зверек ли в этой воде?

Где-то было светлее,

но позабыл я где.

II

Представь, что мир окаменел вокруг,

все, чем дышал ты, что тебе светило,

а в этом камне даже не могила,

дыра для сердца твоего и рук.

А то, что будущим привык ты звать,

пульсацией сочти бесперебойной,

внутри тебя осталось раной гнойной,

упорно продолжая нарывать.

А прошлое как жалкий сумасброд,

над ним невольно твой смеется рот,

хоть раньше не смеялся недотрога.

Тюремный надзиратель вместо Бога

свой грязный глаз вперил к тебе в глазок.

И все же ты живешь. Твой длится срок.

Пантера

Jardin des Plantes, Paris

Зверь ходит и не видит небосклона.

Не светит в клетке ни один предмет.

Везде для глаз препона миллиона

стальных полос, а дальше мира нет.

О вкрадчиво грозящая наружность,

вселенной безысходной теснота!

Танцует сила, вычертив окружность,

где в центре воля грезой занята.

Порой приподнимается завеса,

и некий образ, пойманный зрачком,

блуждает в дебрях мышечного леса,

где сердце съест его тайком.

Газель

Gazelle Dorcas

Не рифма ли в магическом созвучье

двух слов ты вся, какой покорна вести

ты, безответная, когда на круче

лба твоего листва и лира вместе;

все прелести твои для нежных строк,

в которых слово – только лепесток

пугливой розы, и глаза смежить

приходится, чтобы могла ожить

ты перед ними; выстрелят вот-вот

четыре все твои ствола прыжками;

но слушает пока еще и ждет

твоя головка, поводя зрачками;

так, обернувшись озером лесным,

купальщица страшится вместе с ним.

Единорог

Упасть со лба на землю, словно шлем,

была молитва вечная готова,

когда средь леса сказочно густого,

на лань похожий, посетил святого

сей странный зверь, являвшийся не всем.

У оставлявших чуть заметный след

проворных ног был цвет слоновой кости;

зверь был в сиянье белое одет,

охотничьей не опасался злости;

как башня, рог на лбу – лучистый свет;

шел тихим шагом свет к святому в гости.

У рта пушок был розовато-сер;

едва блестя, под верхнею губой

белеющие зубы обнажались;

тревожил зверю ноздри дух любой;

в его глазах виденья умножались,

и с ними вне вещей и мер

замкнулся круг сказаний голубой.

Святой Себастьян

Как другой лежал бы, он стоит,

предан воле, ввысь его стремящей,

в трудной позе матери кормящей,

как венок, в себе самом он свит.

Вырастает новая стрела,

трепеща, из чресел поминутно;

только улыбается он смутно,

потому что плоть его цела.

Он расстрелян и при этом жив,

лишь глаза, невольно загрустив,

отпустить готовы грех напрасный,

издали презрительно простив

тех, кто вещью жертвует прекрасной.

Основатель

Он просто заказал картину цеху

художников; являлся ли Христос,

ему в земном пути даруя веху,

и, посулив небесную утеху,

молился ли епископ с ним – вопрос.

Быть может, вправду верующим рос

он, чтоб смиренно преклонить колени,

себя своей навязывая тени,

и собственный свой стан вне злобы дня

взнуздать, как норовистого коня.

Пусть посещением невероятным

мы смущены, пусть не закреплено

свидетельством оно неоднократным,

видение бывает благодатным,

само в себя при нас углублено.

Ангел

Привык он отстранять склоненьем лба

все, что уподобляться может узам,

а сердцу вечным угрожает грузом,

чертя свои круги, судьба.

Их много в небе, занятых полетом.

«Приди, познай!» – они ему кричат.

Но легких рук его ты тщетным гнетом

своим не тяготи, не то закат

их приведет к тебе, чтоб разорили

они во тьме, разгневавшись, твой дом,

как будто бы тебя они творили,

чтобы схватить и сокрушить потом.

Римские саркофаги

Кто думать заставляет нас, что гнев

и суета, которые гнетут,

в теченьи жизни нами завладев,

продлятся дольше в сутолоке смут,

чем разлагается среди колец

и среди идолов тот, разодетый

для саркофага, где свои приметы

успел утратить он, мертвец,

неведомыми ртами хищно съеден,

безмолвными. Но где же затаен

мозг, чье призванье – трапеза такая?

При этом до сих пор водой не беден

ряд акведуков, где былых времен

струится вечно зеркало, сверкая.

Лебедь

Кто выносит лучше или хуже

гнет незавершенного, тот схож

с лебедем, ходящим неуклюже.

Но колеблет почву приближенье

смерти, нас бросающее в дрожь;

лебедю так предстоит скольженье

по воде, где, трепетно глубоки,

радостно расступятся потоки,

ибо со стихией тихо слит,

царственный в своей внезапной славе,

тем уверенней, тем величавей

умудренный плыть благоволит.

Детство

Быть может, я когда-нибудь пойму,

что значит настоящая утрата,

но если миновали без возврата

дни детства, кто мне скажет, почему?

Не признак ли ненастья затяжного —

напоминать, как много в детстве встреч,

когда приходят и уходят снова,

и все это затем, чтобы вовлечь

в жизнь, маловероятную подчас;

мы учимся, как вещи или звери,

терпеть по-человечески потери,

и образ наш переполняет нас.

Мы в детстве, как пастух средь многих стад,

который, даль уподобляя свитку,

на тяготы свои бросает взгляд,

а между тем нанизан, как на нитку,

его сбивает с толку длинный ряд

наглядных, четких, будущих утрат.

Поэт

Крыло мне наносит рану,

мой час, в полете твоем,

но что с моими делать я стану

устами ночью и днем?

Ни дома нет у меня, ни жены,

ни почвы нет, ни основы.

Предать меня вещи готовы,

мною одарены.

Кружево

I

Что человечность, разве безупречно

названье это, если зыбкий клад

изготовлялся так бесчеловечно,

что глаз твоих потребовал, чей взгляд

весь в кружеве… Ты хочешь их назад?

Ослепшая, пусть нет уже в помине

тебя, случалось ли когда-нибудь

корою благодарной к древесине,

к тебе вещице этой нежно льнуть?

Из прошлого стремилась к новоселью,

в судьбе лазейку, нет, прорыв тая;

и молча улыбаюсь я изделью

полезному, где вся душа твоя.

II

И если мы, устав от пустяков,

решим, что дело всякое ничтожно,

а поступать иначе невозможно,

и выросли из детских башмаков

напрасно мы, быть может, эта весть,

весть пожелтевших кружев, кружевная

стезя поддержит нас, напоминая:

что сделано, то сделано, то есть.

Как знать, не жизнь ли в жертву здесь была

принесена, и жертва не напрасна:

как эта жизнь, поныне тяжела,

возникла вещь, улыбка с ней согласна,

а вещь неповторимая цела

и до сих пор, легчайшая, прекрасна!

Женская доля

Как на охоте пил король, схватив

чужой стакан и в подтвержденье чуда

хранил его с тех пор, покуда жив

владелец, будто это не посуда,

не так ли схватывал, бывало, рок

одну из многих, поднося к своим

устам, смертельной жаждою томим,

разбить не смея хрупкий тот залог,

и ставил в поставец потом стеклянный

несовершенный этот образец,

похожий, может быть, на драгоценность,

и экспонат виднелся постоянный,

состарившись, ослепнув наконец

и подтвердив свою обыкновенность.

Выздоравливающая

Как порой блуждает городскими

улицами песенка одна,

близится со звуками другими,

а вдали почти что неслышна,

так выздоровлением нежданным

смущена, дальнейший чуя путь,

жизни отвечает жестом странным,

даже не успев передохнуть.

И как драгоценная находка

огневице бывшей вопреки

после обескровленной щеки

ожила твердыня подбородка

от ее ласкающей руки.

Повзрослевшая

Носила на себе за годом год

и страх, и милость Божью, и заботу,

и высоту деревьев, и дремоту,

весь мир, уподоблявшийся кивоту,

который на себе несет народ.

Так молча выносила мир причин

и следствий, затаившийся в текучем,

в далеком и в чудовищно-могучем,

как на себе носила бы кувшин

с водою, ношей этой занята,

покуда перед жизнью не смутилась

и на лицо тогда ей опустилась

почти что непрозрачная фата;

и как бы ни был этот мир встревожен,

вопросами своими одержим,

на них ответ единственный возможен:

ты с бывшим детством все еще твоим.

Танагра

Глина, схожая с тестом,

солнцем обожжена,

оказывается жестом

руки, а рука нежна

девичья, и неизменен

жест ее, чем и ценен;

самой лишь себе близка,

так ловко, как в море лодка,

до собственного подбородка

доплывает рука.

Мы держим, вертим как данность

их, стойких чересчур,

готовы постичь их странность:

загадочную сохранность

каждой из этих фигур,

но мы к ним еще вернемся,

уже имея в виду,

что снова им улыбнемся

ясней, чем в прошлом году.

Слепнущая

Когда пила со всеми вместе чай,

держала чашку не как все, иначе,

с улыбкою, обычно скрытой в плаче,

что больно было видеть невзначай.

И после чая говор не затих,

по комнатам перемещались взоры,

но, вслушиваясь в смех и в разговоры,

я наблюдал ее среди других,

как будто собиравшуюся петь

для нас, когда напрасно боль мы прячем;

у ней в глазах был, как в пруду стоячем,

заметен свет – бестрепетная сеть.

Шла медленно, обдумывая путь,

как будто предстоит ей осторожно

преграду некую перешагнуть

и не лететь ей дальше невозможно.

В чужом парке

Borgeby-Gard

Когда-то были эти два пути

знакомы господину, как и свите,

и ты, вообразив из них один,

увидишь на куртине средь куртин

на камне надпись: «Баронесса Брите

Софи». Попробуй надпись ты прочти.

Когда тебе понадобятся пальцы,

чтоб разобрать под именем число,

не загрустишь ли ты, как все скитальцы?

Что снова на могилу привело

тебя под эти вязы, где сыра

земля, где только тени, а не взгляды?

И противоположности пора

тебя завлечь, когда подскажут гряды,

как розу звать забвенью вопреки.

Но если доверяешь ты подсказке,

зачем ты смотришь, как, мелькая в пляске,

над флоксом изнывают мотыльки?

Прощание

Прощание, давно знакомый час!

Что знаю я: безжалостное что-то

рвет узы, нет, прекрасные тенёта,

показывая их в последний раз.

Я беззащитен был в минуты эти,

когда меня, меня она звала,

как делают все женщины на свете,

в беспомощном неведеньи мала;

прощальный взмах, как будто бы игрушка

потеряна, и может этот знак

вернуть ее, взлетать могла бы так

со сливового дерева кукушка.

Предвкушение смерти

От нас последний этот выход скрыт,

неразделенный нами. Нет причин

клясть или славить смерть, чей внешний вид,

наверно, самой скорбной из личин,

маскою жалобы так искажен.

Мы в мире все еще играем роли.

Не нравится нам смерть, но поневоле

актеры с ней играют в унисон.

Осталась после твоего ухода

в кулисах щель, и к нам исподтишка

проникла настоящая природа:

немного солнца, ветер, облака.

Играем дальше. Машем вновь руками,

заученные фразы говорим,

но, все еще причастна к нашей драме,

способна ты присутствием твоим

охватывать нас вдруг, и вторит сцена

природе наизусть, как вторит эхо,

и в это время мы самозабвенно

играем жизнь, и нам не до успеха.

Голубая гортензия

Как в тигле, где зеленый цвет слабеет,

сухие листья зелены чуть-чуть,

и нужно пристально на них взглянуть,

чтобы увидеть: нечто голубеет.

Они свою оплакивают суть,

которая, бывало, нас манила;

пусть в письмах старых выцвели чернила,

синь может в желто-сером вновь блеснуть.

Не синь уже, а разве только синька.

Передник детский стираный таков.

Что, если для цветка смертельна линька?

Но снова возвращается былое,

дав знать себя в одном из лепестков,

и над зеленым светит голубое.

Перед летним дождем

Таившееся в зелени извлек,

не знаю, что из листьев тихих вынул

и к потемневшему окну придвинул;

вокруг молчанье. Разве что зуёк,

иероним-отшельник средь пернатых,

все так же окликает сумрак рощ

упорством звуков незамысловатых,

но скоро в них свою расслышит мощь,

подкравшись, ливень. Отступить от нас

готовы стены с темными углами,

секретов наших сторонясь несмело.

Обои в зале брезжут зеркалами,

и кажется, что мигом свечерело,

а в детстве страшен был вечерний час.

В зале

В нарядах камергерских господа;

у них жабо – подобье облаков

и, называясь орденом, звезда

сияет из картинной темноты.

Величественных ветрениц черты,

чьи ручки намекают на мечты,

изящны, как ошейник у болонки,

и тут же знатоки, чьи вкусы тонки,

любители старинных пустяков,

которые чужим принадлежат.

Портреты эти нас не сторожат,

и поняли бы нас они едва ли;

они, боясь однажды постареть,

цвести для красоты предпочитали,

тогда как мы мрачнеем, чтобы зреть.

Последний вечер

(Из семейных преданий госпожи Нонна)

И ночью мимо парка шли войска.

Глаза в последний раз от клавесина

он поднял к ней. Она была близка,

и в этом, кажется, была причина

туманящего в доме зеркала

предчувствия, сквозившего в зеркальных

чертах ее, тогда уже печальных,

но тем прекрасней музыка была.

В оконной нише, прячась в незаметном,

ее так сердце билось в жесте тщетном,

что прервалась его игра в ответ,

и виделось в мерцаньи предрассветном,

что кивер черный в зеркале бесцветном

на голову был мертвую надет.

Портрет моего отца в юности

Подернут взор мечтательным туманом,

ласкающим необозримый мир,

где даль влечет к чужим, желанным странам,

при этом, подтвержденный стройным станом,

дворянский с аксельбантами мундир,

и, опершись на сабельный эфес,

готовы руки исчезать, как тот,

кому принадлежат они, исчез,

когда простер их к будущей пропаже,

как будто соблазнительный оплот

был вверен далью нашей тщетной страже,

из глубины тускнеющий изгиб —

вот-вот исчезнешь ты, дагеротип,

в моих руках, чья участь, в общем, та же.

Автопортрет года 1906

Старинная, потомственная знатность

в строении надбровных этих дуг,

синь глаз, не детский ли в глазах испуг,

и мужественно-женственная статность

служителя в отличие от слуг.

Рот в виде рта, которого недуг

не омрачил еще, но вероятность

высказыванья крепнет, а превратность

судьбы на лбу напишется ли вдруг?

Пока еще лишь чаянье – залог

свершенья или, может быть, страданья,

предмет неутомимого гаданья,

но зреют вещи до преобладанья,

и замысел в действительности строг.

Король

Шестнадцатилетний на троне король,

в шестнадцать лет властелин

играет свою в государстве роль,

смотрит мимо седин

вельможных, привлеченный Иным.

Что ему ордена!

Под подбородком уже стальным

холодная цепь Руна.

Смертный перед ним приговор.

Все думают: не решается он

имя свое начертать.

Он принял сам для себя закон:

сперва до семидесяти считать,

но не знает об этом двор.

Воскресение мертвых

Граф смотрит на гробницу,

сквозь щель он видит в ней

родную вереницу:

тринадцать сыновей.

Их встретив честь по чести,

двух жен встречает граф;

выходят обе вместе,

для вечности восстав.

Шел Эрик, не робея,

как будто смерти нет;

Ульрика-Доротея

(семь и тринадцать лет),

что в тысяча шестьсот

десятый мрачный год

во Фландрии почили

и старших научили,

как выходить на свет.

Знаменосец

Идут в одежде жесткой на войну,

кто в ткани, кто в железе или в коже,

и пусть перо на нежный перст похоже,

солдат в суровой замкнутости строже,

а тот несет, как юную жену,

вдаль знамя, символ празднично-нарядный,

так что над ним струится шелк парадный

и на руки ему порой течет.

Ничто его теперь не отвлечет,

улыбка никакая перед часом,

когда случится вражеским кирасам

прорваться к ткани с пламенным окрасом,

а он тогда сорвать уполномочен

полотнище и спрятать под мундир,

лишь девственностью этой озабочен,

и он потом всей армии кумир.

Как последний граф фон Бредероде не попал в плен к туркам

Была погоня жуткая за ним.

Смерть пеструю метавшая вражда

ему грозила. Так он был гоним,

что предков благородных череда

значение утратила. Так зверь

бежал бы от охотников. Но путь

река пересекала, и свернуть

не мог он, потому что в нем теперь

вдруг проявился прежний отрок знатный,

взрослеющий для будущих тревог

средь милых женщин юношески статный,

и в этом сердцу всадника не мог

конь отказать и прянул, безвозвратный,

как в замок, с ним в бушующий поток.

Куртизанка

Венецианским солнцем из волос

моих творит алхимия свой дар,

не золото ли, чей роскошен жар;

мосты бровей, рассадник чар,

влекут опасностью бесшумных гроз:

глаз, ласково таинственных с тех пор,

как в них и рябь каналов, и простор

морской с волнами быстрыми; кто взор

ко мне стремит, потом исподтишка

завидует моей собачке милой.

Рука моя прохладная порой,

ее лаская, тешится игрой:

влечь юношей знатнейших с новой силой,

которым смерть от губ моих сладка.

Лестница оранжереи

Версаль

Как иногда то вверх, то вниз без цели

по лестнице ходили короли,

чтоб с двух сторон придворные смотрели

и любоваться мантией могли,

так между балюстрадами просторных

по-прежнему ступеней череда;

хотя склоненных больше нет придворных,

над лестницею небо, как всегда;

как будто, некой карою грозя,

она располагается келейно,

так что ни вверх, ни вниз теперь нельзя,

тяжелый шлейф неся благоговейно.

Перевозка мрамора

Семь битюгов массивный груз везли,

отяготивший каждое копыто;

и то, что было в мраморе сокрыто,

завещанное недрами земли,

явилось людям, и не под чужим

неверным именем, а сутью самой

героя, властно движущего драмой,

когда событий ход непостижим;

так, позволяя на себя взглянуть,

в своем великолепьи заповедном,

как триумфатор, в шествии победном,

гнетущий, возложив на пленных гнет,

по улицам он ехал в свой черед

и преграждал другим при этом путь.

Будда

Пилигрим уже на расстоянье

золотую чувствует капель:

впереди покой и покаянье,

царственно-таинственная цель.

Осияв смятение людское,

тот, кто высотой бровей привлек,

всем дает понять, что не такое

золото сосудов и серег.

Кто бы дал ответ простой и точный,

плавили какое вещество,

чтобы водрузить на трон цветочный

этот образ и его убранство,

чтобы, как себя же самого,

в золоте мог трогать он пространство.

Римские фонтаны

Над чашей чаша, воду проливая

с журчанием на мраморном краю,

где ждет ее внизу вода другая,

ловящая кипучую струю,

безмолвием смысл речи придавая,

вверяя полой длани песнь свою,

в темно-зеленом небо открывая,

как вещь неведомую и ничью,

переполняя свой сосуд прекрасный

и не томясь по прежней вышине,

рассеянные брызги в стороне

на мшистые роняя занавески,

между которых чаша в тишине,

и в зеркале внизу смеются всплески.

Карусель

Jardin de Luxemburg

Вращается под солнцем с кровлей тень,

и пестрая процессия видна,

а в ней мелькает лошадь не одна,

хотя одна и та же каждый день.

В тележку пусть иная впряжена,

свои у каждой доблести и шашни;

злой красный лев – попутчик их всегдашний

в сопровожденьи белого слона.

Олень, совсем лесной, но под седлом;

пристегнута малютка голубая

к седлу, согрев его своим теплом,

а мальчик бел, ему сам воздух сладок;

сидит на льве, рука его нежна;

лев скалит зубы, кружит, хищно гладок

в сопровожденьи белого слона.

Из девочек взрослеющих любая,

перерастая скачущих лошадок,

глазами ищет будущих загадок,

одну и ту же точку огибая

в сопровожденьи белого слона.

И в череде бесцельно ежечасной,

ежеминутной, длящейся с утра,

и серой, и зеленой или красной,

вращающейся ныне, как вчера,

улыбке тоже место есть согласной,

чтобы могла казаться безопасной

слепая безуспешная игра.

Испанская танцовщица

Как спичка загорается едва,

исканью искр свой свет вверяя жгучий,

так зрителей сплотить спешит сперва

она горячим жестом торжества,

вступая в круг змеящихся созвучий.

И сразу в танце пламя прорвалось;

от вспыхнувших безудержно волос

ее черты и стан ее в огне;

она в горящем платье, как в броне;

жар гибких рук в неуловимом взмахе;

гремучие так вьются змеи в страхе.

Но тесно ей в наряде огневом,

и на пол сброшен с плеч огонь потом

пренебрежительным телодвиженьем,

но, сброшенный, грозит еще сожженьем,

чтобы ее гордыню испытать,

и с легкою улыбкой губ небрежных

она благоволит его топтать

упругими толчками ножек нежных.

Башня

Tour St. Nicolas, Furnes

Земные недра. Кажется, из них

ползешь на ощупь: над тобой земная

поверхность, где, потоки зачиная,

бьют родники, чей говор не затих,

из темноты, которую лицом

рассеиваешь в поисках высот,

не собственным ли будучи гонцом,

а над тобою бездна, словно свод,

и для тебя она ориентир;

когда, забрезжив, рушится основа,

и видится тебе при этом снова

бык, на которого навьючен мир,

но властно разлучает с тесной тенью

свет ветреный; исток его – эфир;

твой путь от затемненья к затемненью

в глубинах, возражающих гоненью,

дни малые, как будто Патенир

писал их осмотрительно часами,

и прыгают охотничьими псами

мосты, беря нетерпеливо след;

где дому дом – беспомощный сосед,

она в кусты под небесами

идет, с природой не считая лет.

Площадь

Furnes

Распространяющиеся просторы,

где уличных страстей катился вал,

где смертные вершились приговоры

и тесен был торгашеский квартал,

для герцогского поезда, который

на всю Бургундию блистал

(начало древнее начал),

отсюда площадь приглашает в дали

окрестных окон суету сует,

кого бы сроки ни препровождали

в торговые ряды текущих лет,

но пустоте ни миг, ни век не страшен,

и только на домах, того гляди,

фронтоны выдадут соседство башен,

которые витают позади.

Quai du Rosaire

Brügge

Похожи переулки на людей,

идущих медленно к выздоровленью

в раздумии: как верить отдаленью?

друг друга ждут, потом до площадей

доходят и спускаются туда,

где светит ясным вечером вода,

а вещи мягче в зыбких отраженьях;

подвешен мир в светящихся сближеньях

и не уподобляется вещам.

Куда девался город? Видишь сам,

как по закону странному зеркал

отражена в причудах монотонных

жизнь проявлений редкостно-исконных

с висячими садами в бликах сонных,

чтоб ночью в стеклах вспыхнувших оконных

в кафе вращался танец и мелькал.

А выше что? Никто там не бывает.

Лишь тишина, не знающая слов,

там ягоду за ягодой срывает,

качая в небе гроздь колоколов.

Бегинки

Монастырь Святой Елизаветы, Брюгге

1

Высокие не заперты ворота,

сюда ведет, как и отсюда, мост,

но на земле надежней нет оплота,

и двор притих под вязами, где прост

порядок жизни: полосою ровной

из келий к службе лишь ходить церковной,

чтобы постигнуть, как любовь щедра,

и на коленях под льняным покровом

там, с тысячеголосым схожий зовом

хорал поют все, как одна сестра,

среди столпов сияющих зеркальных

от песнопений и от нот хоральных,

когда возносятся на небеса

молитвенные эти голоса,

и нет из кущей ангельских возврата.

Но и внизу притихнувших утрата

возносит, и они водой святою

кропят одна другую с простотою

душевною, когда душа чиста,

чело прохладно и бледны уста.

С паломничеством возвращенье схоже;

все та же полоса домой ведет

тех, кто постарше, тех, кто помоложе:

всех пропускает старица вперед,

и в каждой келье сердце бьется тайно,

сквозь листья вязов разве что чуть-чуть

чистейшее в окне каком-нибудь

проглянет одиночество случайно.

2

Церковное при этом не скупится

на свет и на сиянье допоздна

окно, пока возможность в нем видна

старательно грех искупить, упиться

игрою райской старого вина.

А между тем давно уже готовы

для вечности проснуться и заснуть,

нетронутые, сумрачно свинцовы

там дали, призывающие в путь.

Не путы, нет, напомнить об ином

в убранстве зыбком солнечного лета

могла бы седина, зимы примета:

там ждущий за окном в потоках света

и ждущая в слезах перед окном.

Процессия с Девой Марией

Металл стекает с башен громче рек;

потоки эти неумолчно гулки;

из бронзы улицы и переулки

и день, и город весь отлит навек,

и четкою подвигнуты границей,

свой открывая заново статут,

как следует по вере, вереницей

и девочки, и мальчики идут,

и тяжестью знамен они ведомы,

пусть им не все препятствия знакомы,

Бог движет ими, скрыт от грешных глаз,

и вдруг их тянет ввысь, где дремлют громы,

где вместе с ними движутся светила,

как на цепях серебряных кадила,

которых семь на этот раз,

а зрители при этом или гости

уверились все вместе, как один,

что золото идет слоновой кости:

на движущемся высится помосте,

колышется блестящий балдахин.

И мантию испанскую колышет;

перемещается, как в облаках,

старинный образ; маленькое пышет

огнем лицо; младенец на руках;

все на коленях, и для всех лучи

лица, что, приближаясь, пламенеет;

благословенье не деревенеет,

овеянное складками парчи.

Над множеством коленопреклоненных

торжественно парит бровей разлет;

труждающихся и обремененных

влечет и лечит благодатный гнет,

и властный, и неудержимый знак.

Кто скажет, что такое бремя бренно?

Идет. Она, в себя вбирая шаг,

ей вверенный народом богомольным,

одна и все же с ним одновременно

идет громам навстречу колокольным

по-женски величаво и смиренно.

Остров

Северное море

I

Прилив смывает с побережья путь;

не знает местность ровная высот,

и островку пришлось глаза сомкнуть,

поскольку виден разве что оплот,

лишь дамба здесь, куда ни бросишь взгляд,

для волн преграда, не для сновидений,

здесь, кроме них, не может быть владений,

здесь эпитафиями говорят,

увековечивая безответность

утопленников многих, и напор

седого моря, и привычный взор

свой с детства, и ниспосланную тщетность;

преувеличивая беспросветность

своей заброшенности до сих пор.

II

Как на луне, дворы в таком пейзаже,

как в кратерах: двора без дамбы нет;

прическа у садов одна и та же,

как у сирот в приюте с малых лет,

где всех и вся воспитывает шторм

смертями день за днем при непогоде

и появленье неких странных форм

там в зеркале, стоящем на комоде,

пыль на котором сыновьям знакома;

гармонику в дверях родного дома

один растягивает без конца,

и в звуках пристань плачется чужая,

когда, как призрак, с дамбы угрожая,

вдали большая видится овца.

III

Внутри все то, что близко. Дальность вне.

Все внутреннее сжато, но пространно,

и переполнено, и несказанно,

а остров – лишь звезда наедине

с пространством, угрожающим ему,

хотя не знает этого мирка

оно, бесследно двигаясь во тьму,

пока,

в небытии найдя себе препону,

все это не исчезнет насовсем

в отличьи от космических систем,

и солнц, и звезд, блуждавших по закону.

Могилы гетер

Как прежде, длинны волосы у них,

их лица смуглые запали глубже,

глаза сомкнулись в изобильи далей;

цветы, скелеты, рты, где зубы гладки,

как шахматы дорожные из кости

слоновой, в два расставлены ряда.

Ключицы в желтых жемчугах изящны,

где рукава, где блекнущие ткани

над сердцем провалившимся; однако

под бременем колец и талисманов

с камнями цвета синих глаз (на память

от любящих) все так же крипта пола

тиха, цела; в цветах она до свода.

И снова в желтой россыпи жемчужин

кувшин из терракоты, на котором

черты покойной; в черепках зеленых,

как в лепестках, былые ароматы,

алтарь домашний, небо для гетеры,

где божества среди богов-малюток,

где вместе с поясами скарабеи,

подобья в малом фаллосов больших,

бег, пляска, смех недвижных статуэток,

застежки-луки для охоты вечной

на птиц и на зверей – на амулеты,

искусные изделия, булавки,

дном красным круглый черепок подброшен,

и письменами черными на входе

крутые ноги конской четверни;

среди цветов опять сыпучий жемчуг

и маленькие бедра светлой лиры

сквозь облака или сквозь покрывала,

как бабочка из куколки, из туфли

проглядывающий сустав стопы.

Итак, они лежат среди вещей,

где утварь, драгоценности, игрушки

разбившиеся (что запало в них)

лежат, как в сумерках на дне реки.

Они как русла рек,

где бурными короткими волнами

(невольно пожелав дальнейшей жизни)

тела премногих юношей вскипали,

не уступая мужеским потокам;

и с гор высоких детства осторожно

туда спускались отроки, бывало,

на дне вещами бережно играя,

пока порог не возвестит: пора!

Спокойные переполняли воды

даль ясную пространного пути,

то здесь, то там пучины образуя,

впервые в зеркале являя берег

и крики птиц, сладчайшая земля

и ночи звездные над ней врастали

навеки в незакрывшееся небо.

Орфей. Эвридика. Гермес

В тех странных копях обитали души,

прожилками серебряной руды

пронизывая тьму. Среди корней

кровь проступала, устремляясь к людям.

Тяжелой, как порфир, казалась кровь.

Она одна была красна.

Там были

никем не населенные леса,

утесы и мосты над пустотою.

И был там пруд, огромный, тусклый, серый.

Навис он над своим далеким дном,

как над землею – пасмурное небо.

Среди лугов тянулась терпеливо

извилистая длинная дорога

единственною бледною полоской.

И этою дорогой шли они.

И стройный человек в одежде синей

шел молча первым и смотрел вперед.

Ел, не жуя, дорогу шаг его.

Тяжелой ношей из каскада складок

свисали крепко стиснутые руки,

почти совсем забыв о легкой лире,

которая врастала в левый локоть,

как роза в сук оливковый врастает.

Раздваивались чувства на ходу:

взор, словно пес, бежал вперед стремглав,

бежал и возвращался, чтобы снова

бежать и ждать на ближнем повороте, —

а слух, как запах, мешкал позади.

Порой казалось, достигает слух

тех двух других, которые, должно быть,

не отстают при этом восхожденьи.

И снова только звук его шагов,

и снова только ветер за спиною.

Они идут, он громко говорил,

чтобы услышать вновь, как стихнет голос.

И все-таки идут они, те двое,

хотя и медленно. Когда бы мог

он обернуться (если б, обернувшись,

он своего деянья не разрушил,

едва-едва свершенного) – увидеть

он мог бы их, идущих тихо следом.

Вот он идет, бог странствий и вестей,

торчит колпак над светлыми глазами,

мелькает посох тонкий перед ним,

бьют крылья по суставам быстрых ног,

ее ведет он левою рукою.

Ее, ту, так любимую, что лира

всех плакальщиц на свете превзошла,

вселенную создав над нею плачем —

вселенную с полями и ручьями,

с дорогами, лесами, со зверьем;

всходило солнце в жалобной вселенной,

такое же, как наше, но в слезах,

светилось там и жалобное небо,

немое небо в звездах искаженных…

ее, ту, так любимую…

Шла рядом с богом между тем она,

хоть и мешал ей слишком длинный саван,

шла неуверенно, неторопливо.

Она в себе замкнулась, как на сносях,

не думая о том, кто впереди,

и о пути, который в жизнь ведет.

Своею переполнена кончиной,

она в себе замкнулась.

Как плод созревший – сладостью и мраком,

она была полна своею смертью,

своею непонятной, новой смертью.

Вторичным девством запечатлена,

она прикосновений избегала.

Закрылся пол ее. Так на закате

дневные закрываются цветы.

От близости чужой отвыкли руки

настолько, что прикосновенье бога

в неуловимой легкости своей

болезненным казалось ей и дерзким.

Навеки перестала быть она

красавицею белокурой песен,

благоуханным островом в постели.

Тот человек ей больше не владел.

Она была распущенной косою,

дождем, который выпила земля,

она была растраченным запасом.

Успела стать она подземным корнем.

И потому, когда внезапно бог

остановил ее движеньем резким

и горько произнес: «Он обернулся», —

она спросила удивленно: «Кто?»

Там, где во тьме маячил светлый выход,

стоял недвижно кто-то, чье лицо

нельзя узнать. Стоял он и смотрел,

как на полоску бледную дороги

вступил с печальным взглядом бог-посланец,

чтобы в молчаньи тень сопровождать,

которая лугами шла обратно,

хоть и мешал ей слишком длинный саван, —

шла неуверенно, неторопливо.

Алкеста

Негаданный был к ним заброшен вестник;

в разгаре самом свадебного пира

как будто к блюдам примешалось нечто.

Пирующие не узнали бога,

окутанного божеством, как путник,

плащом окутан в дождь, и был он с виду

подобен остальным, тот или этот

из проходящих; но какой-то гость

заметил вдруг, что юный домодержец

не возлежит, а над столом приподнят,

и весь он зеркало, в котором ужас,

присутствием неведомо зловещим

с ним неожиданно заговоривший.

И словно прояснилось в мутной смеси.

Тишь грянула, как только глухо рухнул

гам пиршественный; захлебнулась морось,

едва зашамкав, и запахло дурно:

остался смрад от сдавленного смеха.

Все поняли, кто этот статный бог,

и что за беспощадное посланье

являет он, почти сообразили.

Но то, что произнес он, превышало

любое пониманье, ибо должен

Адмет был умереть – и в тот же час.

И скорлупу немыслимого страха

пробил он, руки к богу простирая,

пытаясь неизбежное отсрочить.

На несколько хотя бы лет, пусть на год,

покуда длится юность, пусть на месяц,

на два-три дня, хоть на́ ночь, только на ночь,

на эту вот единственную ночь.

Бог непреклонен. И раздался вопль,

и смолкнуть обреченному невмочь.

Так надрывалась мать, рожая сына.

И старая шагнула к сыну мать,

и кое-как отец приплелся дряхлый;

и, дряхлые, стояли оба молча,

тогда как сын кричал, но проглотил он

свой крик и, посмотрев на них, взмолился:

старец,

отец, на что тебе глоток последний,

которым только поперхнуться можно?

Сам выплюни его! И так стара

ты, матерь,

уже родившая, чего стоишь ты?

И он вцепился в них, как будто выбрал

скот жертвенный, но тут же передумал,

их отпустил, от старых отшатнулся

и, просияв, позвал: «Креон, Креон»,

единственному имени вверяясь.

Таилось у него в чертах иное:

в безмолвном, безымянном ожиданьи

к возлюбленному, к другу молодому

свет хлынул над застольной толчеей.

Не откупиться, видно, стариками

(читалось в нем). Куда они годятся?

А ты… Кто как не ты? Ты так прекрасен.

Друг спрятался за спинами других.

Увидел тут Адмет: идет она.

«Какая маленькая», – он подумал.

Легка, печальна в свадебном наряде.

Другие улицу образовали,

и шла она, шла, шла к нему в объятья

(в раскрывшиеся жалобно объятья).

Он ждет, но говорит она не с ним,

нет, с богом говорит, который слышит,

и слышит каждый то, что богу слышно:

Никто не может быть вместо него,

а я могу. Я здесь одна готова,

я кончена. Осталось что еще

мне в этой жизни? Умереть – и только.

Пославшая тебя за ним неужто

не говорила, что готово ложе

в подземном царстве? А со мной прощанье,

прощанье на прощанье.

Все смертные, как я, навек уходят.

Я ухожу, чтобы тому, кто муж мой,

ничто внизу лежать не помешало,

и смерть его отсрочена моей.

Как ветер переменчивый на море,

бог отвернулся от ее супруга,

к ней подступил, как подступал он к мертвым,

а на него махнул рукой небрежно,

как будто жизнь продлил ему стократно.

Тот, как во сне, тянулся к ним обоим,

вслед ринулся, чуть не упав при этом,

а бог спокойно с нею шел средь женщин

заплаканных. И вдруг увидел он,

что на него она с улыбкой смотрит,

сияющей, как, может быть, надежда,

почти обет, предчувствие возврата

из глубочайшей смерти в жизнь, к нему,

произрастанье —

на колени пал он,

глаза себе перстами зажимая,

чтоб лишь ее улыбку видеть впредь.

Рождение Венеры

Когда сменилась ясным утром ночь,

робевшая от бури громогласной,

еще раз вырвался у моря крик,

и медленно вернулся в глубину

с небес, где брезжил день в своем начале,

когда вознесся крик и канул к рыбам,

глубь родила.

Забрезжил в пене волн-волос к восходу

стыд стад морских, и с краю плоть ее

в смятеньи, влажно-белая, всплыла

и распустилась, как зеленый лист,

свой нежный разворачивая свиток,

в морскую свежесть простирая тело,

вся вверившись нетронутому ветру.

Колени словно луны ясной ночью,

обласканные облаками бедер;

в скольженьи плавном узких икр-теней

ступни светящиеся напряглись;

глотающие горла, нет, суставы

подвижные.

Уста сосуда тело берегли.

Так нежный плод лежит в младенческих перстах.

В пупке, как в кубке, только сумрак был,

несвойственный сиянью этой жизни.

Чуть видная волна взбегала к паху,

чтобы потом, затрепетав, отхлынуть,

и слышался при этом тихий плеск.

И как лесок березовый в апреле,

без тени солнцем только что пригрет,

срамная отмель млела, не таясь.

Похожи были плечи на весы,

уравновешенные стройным телом,

которое струею водомета

из чаши возносилось, чтобы руки

и волосы струились тут же вниз.

Потом ее лицо приподнялось,

потупившееся в затменьи кратком,

небесную сияющую высь

почтив отвесным склоном ниже губ.

Как стебель, полный сока, и как луч,

вытягивалась шея с непривычки,

и так же руки к берегу тянулись,

уподобляясь шеям лебединым.

И, вызван ранью сумеречной тела,

повеял ветер или первый вздох,

и нежными ветвями вен-деревьев

чуть слышно зашумела кровь, струясь

с журчаньем над глубинами своими.

А ветер креп, и проникал уже

дыханьем сильным он в другие груди,

и переполнил их, как паруса,

недостижимой движимые далью,

и к берегу повлек девичье тело.

Так приплыла богиня.

А за ней

приветливо пролег подросток-берег,

и до полудня злаки и цветы

в тепле переплетались, как в объятьях

там, где она бежала или шла.

Но поднялось в тяжелый час полудня

вторично море; выброшен дельфин,

весь красный, был волной на то же место,

разъят, смят, мертвый.

Розы в сосуде

Ты наблюдал, как схватывались в драке

два мальчика, в одно сцеплялись нечто,

и по земле тогда каталась ярость,

как пчелами облепленный медведь;

ты видел мимов, громоздивших позы,

и лошадей, которые свалились,

взорвавшийся свой потеряли взор,

и челюстями череп выдавался.

Но этого нельзя не позабыть,

когда перед тобой сосуд, где розы,

незабываемое бытие,

и в то же время крайняя наклонность

к небытию, призыв и неприступность,

вот это наше: крайность и для нас.

Произрастание беззвучной жизни,

из пустоты стремленье распуститься,

для распустившейся уже суженье,

почти без очертаний, лишь сохранность,

и редкостная нежность в сокровенном,

лишь самоосвещенье на краю,

когда не это, что мы можем знать?

Не это ли: рожденье чувства там,

где к лепесткам льнут лепестки другие?

А это: лепесток – всего лишь веко,

раскрывшееся, под которым веки,

пусть сомкнутые зреньем потаенным,

чтоб видеть разве только сон десятый,

суть в этом: предстоит пробиться свету

сквозь лепестки, как темноте небесной,

пускай над небом небо, даже если

небес не меньше тысячи, тем ярче

их вспышки в душном хаосе тычинок.

Телодвиженья роз, так мал у них,

у этих жестов, угол отклоненья,

что были бы невидимы, когда бы

не излучались и они в пространство.

Взгляни ты на блаженство белой розы!

Из раковины лиственной сияет

она, как ненаглядная Венера.

Ты видишь, как еще одна краснеет

и клонится к подруге безучастной,

а та предпочитает отстраниться,

как облеклась холодная собой

и как другие обнажиться рады,

избавиться от гнета, от всего,

что стать могло плащом, крылом и маской,

один покров срывая за другим,

как наготу любимому вверяют.

Какие только не бывают розы!

Неужто желтая – не оболочка

плода, который раньше всех набух

оранжево-багряным липким соком?

А эта роза, розовая слишком,

на воздухе открытом безымянна;

горчит она, лиловым отливая.

Вот среди них батистовая вся,

таящая под платьицем рубашку,

чтобы совлечь ей дышащую нежность

и в сумраке лесистом искупаться.

А вот опаловая, как фарфор,

изящнее китайской хрупкой чашки,

в которой пестрых бабочек не счесть, —

а та лишь самое себя таит.

И в каждой лишь она сама таится,

когда в самой себе не мир ли внешний,

и ветры, и дожди упорных вёсен,

вина, смятенье, фатум под фатою,

земля-смуглянка в сумраке заката

до облаков, где облики, где блики

и тяготение влекущих звезд, —

всего лишь горсть, лишь гостья в сокровенном.

Беспечные зато открыты розы.

Новых стихотворений другая часть. 1908

Архаический торс Аполлона

Пусть мы не знаем этого чела,

где яблоки глазные дозревали,

торс – канделябр; утратит он едва ли

взор, ввинченный в него, когда пришла

пора светить ему, иначе связь

изгиб груди со всей терял бы статью,

чье средоточье вверено зачатью,

чтобы сиял он, бедрами смеясь.

Иначе с камня свет не мог бы течь,

не рушился бы с безголовых плеч,

ни шкурой барсовой без оторочек,

ни многозвездным небом, чья граница

тебе мигает хором зрячих точек,

не заклинал: ты должен измениться.

Критская Артемида

Ветер ли, овеявший отроги,

высветил девичий этот лоб,

а телохранитель недотроги,

ветер ли звериных троп

изваял неведомые груди,

чтобы, не предчувствуя препон,

ве́щей вверившаяся причуде,

подоткнув размашистый хитон,

мчалась вместе с нимфами и псами,

лучница, дремучими лесами,

препоясанная, в ночь;

лишь порой из деревушек людных

доносились вопли родов трудных,

гневно требуя помочь.

Леда

Бог, превращаясь в лебедя, постиг,

как лебедь величав и как прекрасен

и в красоте своей почти ужасен,

но богу дан обман был в тот же миг

и в бытии таился напускном,

и, в лебеде пришельца узнавая,

она раскрылась, так как, изнывая,

просил он молча об одном,

и слабому отпору вопреки

тугая шея обвилась в наклоне

вокруг ее сдающейся руки;

от счастья содрогнулась и стыда,

а бог, излившись у нее на лоне,

топорщил перья лебедем тогда.

Дельфины

Своему внушающие роду

истинными знаками законы,

родичи, кишащие в угоду

благоденствующему приплоду

в бурнопенных царствах, где тритоны

дразнят бога, но еще одно

в море есть животное; оно

тоже взращено морскою зыбью;

кровью, не похожею на рыбью,

к человечности привлечено.

Стая в море, вечно весела,

упиваясь ненаглядным блеском,

вся в потоках света и тепла,

огибала с дружественным плеском

на просторе круглые тела

кораблей, похожие на вазы,

а вокруг возницы-водолазы,

оборачивающиеся волнами,

вольница, чья прихоть временами

стройную трирему вдаль влекла.

А моряк вовлек в свои тревоги

в плаваньи приязненную тварь,

ожидая от нее подмоги,

и любовь он приписал ей встарь

к миру, где земля, сады и боги,

музыка и звездный календарь.

Остров сирен

За гостеприимство воздавая

повестью, где брезжила беда,

доля, даль, опасность роковая,

он бы не подумал никогда,

как страшили тружеников честных

после трудового дня слова,

возвестив, какая синева

в позолоте островов прелестных,

где грозит опасность не от бурь,

где не угрожает непогода;

издали бесшумная лазурь

надвигается на морехода,

знающего: манит позолота;

не поет ли что-то там?

И туда на веслах плыть охота,

по волнам

вдаль, вслепую в тишине дремотной;

на смерть моряки совращены

пеньем, стороною оборотной

той неотразимой тишины.

Плач об Антиное

Отрок-вифинянин понят вами едва ли

(если бы вы поток ощутили, с потоком его разлучив);

я совращал его; мы все его одолевали,

отяготив его и навсегда омрачив.

Кто дерзнул бы любить? Кто мог бы? Никто поныне.

Бесконечную боль причинил я сам же ему.

Он один из богов, недоступных в своей святыне.

Как у Нила теперь я возлюбленного отниму?

К звездам вы вознесли его, но, поверьте,

вы безумцы, не этого он хотел;

он же смертный и не искал ничего, кроме смерти,

и со смертью остался бы, может быть, цел.

Смерть любимой

Он знал о смерти то, что всем известно,

что ближних смерть ввергает в немоту,

вдруг у него в глазах ей стало тесно;

она ушла, оставив пустоту,

ушла к другим теням, чей облик зыбок;

он чувствовал ее, но только вне,

где множество девических улыбок,

присущих тамошней луне;

и с мертвыми он сблизился потом,

желал он, как с родными, с ними встречи,

чужие с недоверьем слушал речи,

но верил, что ему тот край знаком,

и ощупью вдоль сладостной дороги

искал он, где ее ступали ноги.

Плач о Ионафане

Ах, сохраниться тоже не могли

цари, как вещи, в этой жизни краткой,

как перстни драгоценные с печаткой,

вдавив себя в живую плоть земли.

Неужто не нашлось тебе защиты

ты, сердца верная печать,

и кончился ты, жар моей ланиты?

Кто мог бы вновь тебя зачать,

великолепным семенем блеснув?

Убил тебя чужой, когда подмоги

не оказал в смертельной схватке свой,

не откликавшийся на зов тревоги,

и, как скулит подранок из берлоги,

я поднимаю скорбный вой.

Как больно мне, как вдруг мне стало худо!

Ты вырван у меня, как волосок

под мышкой или, может быть, оттуда,

где дразнит женщину исток.

Дарован был ты смутному извитью

моих страстей. Что делать, не пойму.

В моем клубке ты был главнейшей нитью

и недоступен зренью моему.

Утешение Илии

Восстановил Завет он; правота

алтарь воздвигла вновь, где, как сначала,

огнем вернувшись, вера воспылала,

и тут же заколол не меньше ста

он лжеволхвов, которым дух Ваала

отвратным смрадом отравил уста,

и смерклось над ручьем, и ниспослала

дождь, наступая, сумрачная ночь;

усталый от работы целодневной

был устрашен послом царицы гневной

и, как безумный, устремился прочь,

и под кустом ветвящегося дрока

вскричал он, пережить не чая дня:

«О Боже! От меня тебе нет прока.

Я сломлен. Отпусти меня!»

Но ангел прилетел как раз в ту пору,

и накормил его, и напоил,

и он пустился в путь, взойдя на гору,

и на подъем ему хватило сил,

и в нисхожденьи был Господь велик,

не в шуме бури, нет, и не в разломе

земли, где ничего не брезжит, кроме

огня, похожего на стыд, но дик

Чудовищный в своей могучей нови

обрушившийся к старческой истоме,

и в шорохе откликнувшейся крови,

он в ужасе Его постиг.

Саул во пророках

Как постичь он мог, что сам гоним,

властвовавший над земною ширью,

угрожая юноше с Псалтирью

истребить его потомство с ним?

Предуготовляя к худшим бедам,

угнетая полчищами смут,

дух гневил царя преступным бредом,

и во мраке кровь текла на суд,

словно правый путь царю неведом.

От пророчеств рот его был влажен,

бегство предрекавший беглецу,

а когда-то был и он отважен,

отроку-пророку был к лицу

мощный глас, когда текла по жилам

на устах глаголющая медь;

весь был весть, и был ему по силам

дар громить врагов или греметь.

А теперь, пресыщенный непрочной

славою, которая не в счет,

в громкости шумит неправомочной

рот, с трубою схожий водосточной,

из которой дождь течет.

Явление Самуила перед Саулом

Я вижу! – вскрикнула жена в Эндоре.

Царь за руку схватил ее: Кто там?

Ответить собралась она, но вскоре

он присмотрелся и увидел сам

явившегося после похорон:

зачем нарушил ты мой мертвый сон?

Ты, про́клятый, перечишь Богу;

затеять хочешь гибельную брань

и у меня во рту найти подмогу?

Но там теперь остались только зубы…

Исчез… Руками женщина лицо

закрыла, кое-как разжала губы

и в ужасе вскричала: Перестань!

А тот, кто возглавлять привык народ,

кто вехой в чистом поле возвышался,

пожаловаться даже не решался,

так очевиден был исход.

Она его невольно обрекла,

ударом нестерпимым сокрушила,

узнала, что не ел он, поспешила,

скотину заколола, испекла

опресноки, позвав его радушно

за стол, чтобы, забыв дальнейший мрак,

он ел неторопливо и послушно,

как ужинает вечером батрак.

Пророк

Все еще отверсты для видений,

огненно сверкающий улов —

для суда глаза без повреждений

под бровями, чтобы наваждений

избежать и в дебрях заблуждений,

где могучий натиск слов,

не своих (свои не так суровы),

эти же, как будто бы вулкан

мечет их, расплавиться готовы,

подтверждая страшный свой чекан

ртом его, вещающим упорно,

чтобы проклинать и проклинать,

а на лбу, клонящемся покорно,

как на песьем лбу, печать,

и Хозяин прав, запечатлев

тварь Свою, поскольку эта, эта

за перстом показывает мета,

как найти Его, Чье имя: Гнев.

Иеремия

Был я как пшеница молодая;

все ты можешь, бешеный, и вот

сердце львиное, не потухая,

пламенем теперь мне ребра жжет.

Рот мой – весь – одна сплошная рана;

был я молод, но пощады нет;

словно сгустки крови, беспрестанно

я выхаркиваю годы бед.

Беды я пророчу ежедневно,

у меня во рту живут они.

Алчешь, Ненасытный, алчешь, Гневный?

Что ж, попробуй глотку мне заткни

в час, когда, гонимые враждою,

мы в степях расселимся пустынных,

пропадом во мраке пропадем;

и раздастся голос мой в руинах,

и на пепелищах я завою,

как весь век мой выл я день за днем.

Сивилла

Думали, что старины древней

старица; при этом полагали:

в мире старше кто-нибудь едва ли,

и один ровесник есть у ней —

лес, и высилась она, как встарь,

у большой дороги, как в пустыне,

ветхой уподобившись твердыне,

в чьих чертах чернеет гарь,

ибо поджигатели точь-в-точь

в ней слова летучие ютились,

предвещая криками невзгоды,

чтоб слова другие возвратились

к ней во тьму под брови, как под своды,

ждать, когда настанет ночь.

Мятеж Авессалома

Слышался шум знамен,

когда весь народ в припадке

восторга, чуя в зачатке

мятеж, при своей повадке

ликовать без оглядки,

толпился вокруг палатки,

где брал он десять жен;

их своим юным жаром

расшевелил, как хлеба,

забыть заставив о старом

царе, чья ласка слаба.

Блеску потом хватило

жаждущему побед,

чье сиянье прельстило

ослепленный совет.

Взойдя звездой путеводной,

копейщиков сам он вел,

и реял в пыли походной

волос его ореол,

которому тесно в шлеме,

но, повелевая всеми,

на волосы был он зол:

одежд они тяжелее.

Полагалась пощада,

согласно царской воле,

красавцу в его крамоле,

но где для него преграда?

Он во власти разлада —

без шлема мясник для стада:

рать под угрозой вся.

В урочище скрылся диком,

где его выдали криком:

проливший столько крови,

он поднял надменно брови,

на теревинфе вися.

Был Иоав суров.

Висевшего под небесами,

запутавшегося волосами

увидел как зверолов,

и мчавшиеся лесами

с ним покончили сами,

стройного заколов.

Эсфирь

Семь дней старались расчесать служанки

ей волосы, чтоб вычесать останки

напастей, от которых тяжело;

несли на воздух это в спешке рьяной,

вкушали сами прах с приправой пряной,

шли дни за днями, а потом пришло

ей время в нарушение запрета,

как мертвая с того приходит света,

туда пойти, преодолев боязнь

и опершись на дам своих придворных,

к нему, карающему непокорных.

Но так сиял он, что воспламеняло

сияние рубин в ее венце,

ее среди рабынь переполняло

блистающее на его лице

величие, в котором власть видна,

а между тем она попала в плен

тех малахитово-зеленых стен,

где гибель ждет. Не думала она,

что будет между столькими камнями

идти, отягощенная огнями

желаний царских, и, едва жива,

узрела, как в тумане, турмалин

престола, на котором властелин,

весь вещь и весь – подобье божества.

Прислужница, к ней льнувшая законно,

терявшую сознанье поддержала,

и казни та не только избежала:

ее коснулся скипетр благосклонно.

Прокаженный король

Когда проказа у него на лбу

из-под короны проступила явно,

ее как власть он принял, как судьбу,

тогда как те, кто льнул к нему недавно,

соприкасаться избегали с ним,

а государь в спеленутом величье

убийцу счел бы вестником благим,

всеобщим трепетом храним,

так всех страшило новое отличье,

передающееся и другим.

Легенда о трех живых и трех мертвых

На соколиной охоте сперва

тешились три храбреца;

был пир в продолжение торжества,

но старик показал им вместо дворца

склеп, где три мертвеца,

и сразу трупная вонь заползла

в ноздри, в глазницы, в рот,

поскольку давно лежали тела,

и смерть безжалостна к ним была:

отвратный общий исход.

Охотникам было стоять нелегко;

казалось, их душат ремни.

Старик прошипел: они далеко,

но сквозь игольное ушко —

нет! не прошли они.

На ощупь жег еще этот мир,

но мир повеял иной,

и всех троих, покинувших пир,

пот прошиб ледяной.

Король Мюнстера

Остриженный, на троне

король держался едва;

мала была короне

ушастая голова,

в которой кричала злоба

голодных толп вдалеке,

причина его озноба;

на собственной правой руке,

в движениях не свободен,

сидел, унимая дрожь,

еще в государи годен,

для брачной ночи не гож.

Танец мертвых

Оркестр ни к чему танцорам:

сами кружатся роем.

Каждый кажется хором,

как будто в нем совы с воем,

и отдает перегноем

лучший для них душок.

Подобны пары опорам,

раскачиваемым волнами;

ребрами-галунами

льнет к дамам один из них,

пустым щеголяя взором,

сорвать, как жених, готов

покрывало с черницы,

которая вне гробницы —

свеча для белой страницы:

без букв ее часослов.

Танцу никто не рад,

наряд у них неудобный,

им жарко, а пот загробный

жалит им лоб и зад,

жабо пропитав и жилеты;

они раздеться не прочь,

младенцы или скелеты,

но танца не превозмочь.

Страшный суд

В ужасе, владеющем тенями,

своего не помнящими роста,

схваченные охрою погоста,

пленены своими простынями,

в терпеливом ожиданьи кротки;

ангелы летают к ним под крышки,

чтоб сухие маслить сковородки,

и при этом класть им всем под мышки

то, что в суете не осквернилось

в продолженье жизненного срока,

чье тепло отчасти сохранилось

и остынет в будущем едва ли,

чтоб с того или с другого бока

их потрогал Бог, чтобы вставали.

Искушение

Уязвлял он плоть себе, но тщетно;

в похоти клокочущей плодясь,

множились его грехи несметно;

выл их выводок, родясь

преждевременно, чтобы на встречных

покоситься, будто не способно

злобно изучать их и подробно

полчище ущербных и увечных.

У грехов уже рождались внуки,

отпрыски блудливые в ночи,

и тянулись к ручкам кружек руки,

ощутив нечистые лучи;

опьяняли адские врачи,

пробуждая чарами науки

в бедрах бреда чувственные муки,

чтоб объятья были горячи.

Истомленный дьявольской игрой,

ангела призвал святой с высот,

а когда явился тот,

затаил внутри святого рой

бесобестий пагубную прыть,

но, годами мучаясь от жара,

взгонкою из рыбного отвара

Бога смутно чаял он добыть.

Алхимик

Адепт постиг с улыбкою секрет;

дымящуюся колбу осторожно

подвинув, понял он, что можно

извлечь возникший только что предмет

сверкающий, а для него нужны

века внутри огнеупорной груши

в брожении, где море чает суши,

и мозг – подобье звездной глубины.

Чудовищное вызвал он тайком,

чтобы, ночною принято пустыней,

вернулось к Богу, завершая путь;

как пьяный, лишь ворочал языком

и наклонялся, шамкая, над скрыней,

где было золота чуть-чуть.

Ковчег для реликвии

Как судьба перебирает кольца

вечной цепи за звеном звено,

вещи, вещи, – им посвящено

вещее смиренье богомольца

с бережным искусством заодно,

выковавшим вещь, корону, знак,

редкою трепещущий звездою,

так что камень разгоняет мрак,

вспыхивая чистою водою.

Мастер был, чьи очи остывали,

как напиток, над которым пар;

хоть в ковчеге этом не скрижали,

золото ковать пришлось упорно,

чтоб остался цел священный дар,

выдержавший время, как удар:

там, внутри запястье чудотворно,

ибо взят своим издельем в плен,

вверившись в слезах глубинам,

рухнул он перед рубином,

чтобы не вставать с колен;

и, навек благословен,

взор династий снизошел к руинам,

опровергшим прах и тлен.

Золото

Пусть его не станет вдруг, но снова

горная его родит порода

для теченья быстрого речного

от брожения до брода,

ибо принудительна одна

изначально сущая идея:

лучший из металлов, не скудея,

существует, где страна

на краю земли, Мероэ, мера

опыта, влекущего в эфир,

и отцам преподносила вера

дар от сыновей, чья сфера —

слава, весь вмещающая мир;

так оно росло века подряд,

а когда хранить его нет мочи,

уходило, говорят,

чтобы до последней в мире ночи

отложить прощальный взгляд.

Столпник

Превращал он сборища в соборы,

завершал анафемой укоры,

ощутил: претит ему толпа,

и, не находя иной опоры,

выбрал высь отвесную столпа,

продолжавшего расти, как ствол

дерева, которое не выше

прежнего, но в поднебесной нише

сравнивал он с Богом свой глагол,

сравнивал и к небу поднимал

он глаза: Другому нет предела;

пастыри и пахари: глядела

на него толпа, как мал

был вверху не знающий покоя;

с небом заводил он разговор,

каждому в лицо при этом воя,

в дождь стоял, свой подвергал он взор

свету, бьющему в упор.

И не видел со своих высот,

как теснят князья в сияньи резком

повелительным роскошным блеском

перепуганный народ,

но почти что проклята душа,

жертва искушений непристойных,

хоть, в бореньи с каждодневным адом,

сбрасывал он бесов легионы,

и, притянутые первым рядом,

заводившиеся в язвах гнойных,

черви сверху падали в короны,

в душном бархате киша.

Мария Египетская

Из постели пылкая блудница,

кающаяся, за Иордан

бросилась, ходячая гробница,

вверив кровь своих сердечных ран

вечности, пускай была слаба,

отдаваться рада всем сначала,

цвет слоновой кости обретала

искупительная худоба

в саване волос, и через силу

старец землю стал копать и даже

льва позвал, и лев копал могилу

с ним прилежнее раба;

там, где след от старческого лба,

с камнем лев сидел уже на страже

наподобие герба.

Распятие

Вешали тогда на месте лобном,

где толпу наемники теснили,

а потом повешенных дразнили,

изощряясь в зубоскальстве злобном,

и троих распяли кое-как,

чтобы не усердствовать в натуге,

и не отличаясь от зевак,

время коротали на досуге,

и один прожженный был охальник,

рявкнувший: «Вот тот, кричал он там!» —

«Кто?» – спросил его с коня начальник.

Илию зовут, он слышал сам,

знавший, как живое тело хрупко,

и нашел потеху душегуб;

вместо освежающего кубка

уксусом пропитанная губка

жаждущих коснулась губ.

Вдруг и впрямь придет Илья-пророк,

стража, любопытствуя, гадала,

но вдали Мария зарыдала,

и Распятый, вскрикнув, изнемог.

Воскресший

Запретить не мог Он до конца

ей любить Его до неуменья

скрыть любовь, достойную запрета;

у креста поникла, в скорбь одета,

и любовь, которой ждут сердца,

даровала ей свои каменья.

Плача, шла помазать миром тело,

протянула влажную ладонь,

но уже воскрес Он, как хотело

сердце в ней, но Он сказал: Не тронь,

чтобы, глубь ее любви лелея,

Он, прошедший в смерти через тьму,

обойтись помог ей без елея,

без прикосновения к Нему,

и создаст Он для нее оплоты,

чтобы в бурях будущих цела,

не клонясь к Любимому, высоты

голоса Его переросла.

Magnificat

По склону, высоту превозмогая,

шла с благодатной тягостью туда,

где встретила ее жена другая,

подобной тягостью горда,

постигшая, что в них обеих схоже;

и, прежде чем с дороги отдохнуть,

сказала та, которая моложе:

ты, милая, теперь со мною суть,

и с нею не всегда ли я пребуду?

Богатым пусть сияет суета,

искал Он предназначенную чуду

и уподобил женщину сосуду,

в который вечность щедро налита.

Так, смилостивившись над Своей рабою,

Бог возвещает звездам торжество.

Моя душа! Когда Господь с тобою,

и ты прославь Его!

Адам

Он стоит на крутизне собора

близ окна, зовущегося розой,

ужасается перед угрозой

прославленья; рост – его опора,

возвышающаяся над тем,

чем земля впоследствии владела,

побудив его, как земледела,

сотворенный для него эдем

навсегда покинуть ради пашен

и приворожить охотой нежной

новь, хотя Господень гнев был страшен

и ему опала угрожала;

был готов он к смерти неизбежной,

но хотел, чтобы она рожала.

Ева

Мешкает на крутизне собора

близ окна, зовущегося розой,

обвиненная безвинно позой

с яблоком, украдкою укора

сторонясь, когда зачат наш род

ею был вне вечностей, вне круга

времени, и шла не без испуга

по земле она, как юный год.

Ах, но как хотелось ей сперва

там помедлить, где первооснова,

где в ладу друг с другом существа,

но за мужем шла, пока жива,

смерть принять заранее готова,

Бога вдалеке узнав едва.

Сумасшедшие в саду

Здесь цельно все и потому бесцельно

за монастырской бывшею стеной;

от жизни здесь привыкли жить отдельно,

и перерыв здесь длится затяжной.

Заранее истек здесь каждый час,

и движутся все теми же шагами

в саду все в том же, теми же кругами

охотно, как ходили в первый раз.

А кое-кто возделывает грядки,

смиренно на колени встав,

не ради ли весенних нежных трав,

похожих на девичьи прядки,

которые ласкаешь лишь тайком,

в испуге избегая розы красной,

чья красота становится опасной,

поскольку в душах каждым лепестком

ведется неусыпная разведка,

смертельный подготавливая взлет,

но, как хорошая соседка,

трава своих не выдает.

Сумасшедшие

Их рассудок без перегородок,

но для нас туда закрыта дверь;

их часы не выдают находок

и нечаянных потерь.

Ночью хорошо, хотя тревожно,

вдруг бывает у окна;

руки гладят сумрак осторожно,

и опять молиться сердцу можно:

успокоившемуся видна

четырехугольная ограда,

и в тенях отчетливей ночных

рост неисчезающего сада,

отсвет брезжущий миров иных.

Из жизни святого

Невыносимый страх он испытал,

в подобном страхе близится кончина,

но сердце он воспитывал, как сына,

который только что был мал.

Изведал много безымянных бед;

прошла душа сквозь множество каморок,

в которые не проникает свет,

и, наконец, превозмогая морок,

лежала с Господом и Женихом,

и все-таки, заброшенная снова,

томилась в одиночестве таком,

что, не жалея, не желала слова.

Бывал он, впрочем, счастлив, как и встарь,

хоть нежностью мог утешаться реже,

и он ложился на руки к себе же,

как вся легла бы загнанная тварь.

Нищие

Ты в толпе посторонний,

нищие – торгаши;

своих пустоту ладоней

продают за гроши.

Увидеть может приезжий:

гниет у каждого рот;

язвой зияя свежей,

жрет проказа народ.

Глаза в толпе растерзали

чужое лицо в клочки,

и, что бы им ни сказали,

в ответ будут лишь плевки.

Чужая семья

Как сразу пыль является с утра,

неведомо откуда, хоть бесцветна

она была, но вот уже заметна

в своем углу, безжизненно сера,

так неизвестно из чего они

перед тобою вдруг образовались,

на улице сырой нарисовались,

подобие непризнанной родни,

в твоем нуждаясь или не в твоем

участии? Который год подряд

ты слышишь эти плачущие звуки?

Руки твоей коснуться не хотят,

хотя к тебе протягивают руки.

Но кто же нужен этим четырем?

Обмывание мертвого

Они к нему привыкли, но, когда

из кухни лампу принесли, робея,

остался незнакомцем он, чья шея

не вымыта еще, так что труда

потребовала. Был для них он тайной.

Гадали так и сяк о мертвеце,

усердно моя. Кашлянуть случайно

пришлось одной, и на его лице

лежала губка уксусная; дело

другая прервала, хотя со щетки

закапало; уже окоченело

в последней судороге тело,

не чувствуя ни жажды, ни щекотки.

Он это доказал, и приступ лени,

откашлявшись, преодолели обе,

и на обоях изгибались тени,

сопутствуя той и другой особе,

и двигались попавшие в тенёта,

и в окнах только тьма ночная зрима.

Прилежно омывали анонима,

а в доме совершалась пантомима

его законодательного гнета.

Одна из старух

Париж

Вечерами (сам ты знаешь как)

манят иногда повадкой робкой;

их улыбка, схожая со штопкой, —

из-под шляпки выглянувший знак.

У подъездов бывшие красотки

постоянно ищут редких встреч,

тайной прелестью чесотки,

шляпкой, кофтой силятся завлечь.

Отягощены ресницы влагой.

Молча прячут руки для чужих,

чтобы как дешевою бумагой

обернуть сиротство рук твоих.

Слепой

Париж

В городской чернеет он черте,

находя едва себе опору,

как идет, чернея, по фарфору

трещина, так брезжут на листе

отсветы; но, разрисован светом,

изредка улавливает он

свойственные видимым предметам

волны, хоть они со всех сторон.

Каждый шаг преграде вопреки,

выбор, будто кто-то на примете,

а потом поднятие руки,

как при брачном водится обете.

Старая дева

Почти посмертная мода,

перчатки, шляпка, платок,

а запах из комода

к прошлому так жесток;

комната тем печальней,

чем дольше занята

родственницею дальней,

чья мания – чистота;

вся во власти приличий,

робости и стыда,

а в комнате дух девичий,

по-прежнему, как тогда.

Вечеря

Вечное здесь, но выявит ли взгляд

великое в ничтожном не впервые,

узнав, кто эти люди деловые

и за какою вечерей сидят,

и пусть у них обычай одинаков,

и действия все те же искони,

они своих не понимают знаков,

хотя их делают они;

вновь пьют, словами говорят одними

и теми же, делясь одним куском,

и, кажется, такого нет меж ними,

кто не собрался бы уйти тайком.

А среди них один из равнодушных

готов своих родителей послушных

преподнести былому веку в дар

(не слишком ли – тех продавать, кто стар).

Погорелец

Не верилось обветренной заре,

что липам обожженным незнакома

дымящаяся пустошь вместо дома,

но тем вольготней было детворе

в беспечной непоседливой игре

средь угольков шуметь, скакать и мчаться,

но сразу тихо стало во дворе,

когда увидели там домочадца;

раздвоенным суком искал упорно

в золе корыта, плошки и котлы,

находкам радовался непритворно,

как будто те же видел он углы,

и, отступить не смея ни на шаг,

стоял средь будущего пустыря,

как во дворце заморского царя,

уже нездешний здесь, уже чужак.

Группа

Париж

Как для букета некто рвет цветы,

так Случай сочетает чьи-то лица,

сближает их так, чтобы им не слиться,

в двух дальних ищет ближние черты,

тасует, освежив их, так и сяк,

собаку выметает, как сорняк,

и низших он, как сквозь листву и ветки,

влечет вперед, где лучшие так редки,

свивает многих линиями лент,

и снова сочетанья нет как нет,

но только возвращается момент,

и плетеница на ковре другая,

где, мускулы всем телом напрягая,

от остальных не отлетит атлет.

Заклинание змеи

Когда на тыкве-флейте заклинатель

свистит, чаруя, манит, вызвав звук,

торгаш базарный или покупатель,

заслушавшись, порой вступает в круг

собравшихся, завороженный дудкой,

которая велит, велит, велит,

пока упругий гад пружиной жуткой

своих извивов не зашевелит,

и, прянув, сотрясает он корзину,

страшит, шуршит в певучей ворожбе;

так впрыскивает на глазах чужбину

индиец вкрадчивый тебе,

где ты умрешь, где нестерпимым зноем

иссечено лицо, где воздух прян

и кажется дурманящим настоем

тебе, потомку северян.

И не найти магической охраны

от солнца, чьи лучи кусают злей,

когда вокруг злорадствуют лианы

сверкающих от яда змей.

Черная кошка

Призрак не чета беззвучной персти.

Глянешь на него, и слышен звук,

но твой взгляд от этой черной шерсти

мечется и пропадает вдруг.

Так о стены бьется бесноватый,

где обивка воплям вопреки,

в черном сохраняя мягкость ваты,

исступленные глушит броски.

Наши взгляды ловит осторожно,

их таит в молчаньи беспощадном,

терпеливо копит понемножку;

вздрагивая, спит она тревожно,

но, не открывая глаз, пока

не взорвутся, ширясь до отказа,

чтоб ты мог свой взгляд увидеть в жадном

янтаре круглящегося глаза,

бывший взгляд, как вымершую мошку,

различая в глубине зрачка.

Предпасхальное

Неаполь

Поутру по улицам-зарубкам

вниз по склону золотые хоры

к пристани при шуме волн бессрочном

двинутся потоком изобильным.

Ветер будет льнуть к домам-скорлупкам,

чтобы шевелить бельем фамильным,

реющим с балконов на просторы,

отражаясь, кажется, в проточном.

Стук веселый молотка дверного

возвещает, что покупки святы

из неотразимо щедрых лавок,

для кухарок сущие находки;

на углу размашисто разъятый

бык, чьи потроха-перегородки,

в ноги воткнуты флажки вдобавок:

жертвоприношение съестного

на крюках и на прилавках длинных,

даже в полумраке за дверями

брезжит, и зевота дыни спелой

белому передается хлебу.

Совершает неживое требу.

Петушки безгласны при умелой

тщательной разделке туш козлиных;

тихие, не схожи со зверями,

с детских плеч в покорности смиренной

агнцы свешиваются, кивая,

ибо за стеклом видна Мадонна,

чей аграф сулит уже сиянье

вместе с диадемой драгоценной;

между тем вверху окно, в котором

перед любопытным праздным взором

появляться можно обезьяне,

и она вполне бесцеремонна,

смех и стыд кривляньем вызывая.

Балкон

Неаполь

Не художник ли там на балконе

сочетал в искусстве небывалом

старческие лица, как цветы

для букета, тронут идеалом:

меркнущий овал с другим овалом,

чтоб не исчезали их черты.

Для сердец, печально уязвимых,

для сестер, чья жизнь прошла почти,

единенье их непоправимых

одиночеств – цель в конце пути;

с ними брат, своих сестер достойный,

так что очевиднее для них,

как похож на мать и как он тих

в этот миг торжественно-спокойный,

но видна в глазах у них опаска;

безнадежно далека

древняя старуха, только маска;

выронит ее вот-вот рука,

а рука другая так ослабла,

кажется она такою дряблой,

что висит, от времени озябла,

остывая, как сердца;

только детству не к лицу руины;

тени от решетки, как морщины,

словно на ребенке нет лица.

Корабль беглецов

Неаполь

Представляешь, как бежал однажды

некто, яростным гоним врагом,

осознав уже разгром

с гибелью, грозящей кругом,

и увидевший потом,

как плоды, желанные для жажды,

пламенеют в море голубом:

с грузом апельсинов плыл баркас

в направленьи корабля большого,

на волнах серевшего сурово:

хлеб везли и рыбу про запас

чреву, что заглатывать готово

уголь или смерть на этот раз.

Пейзаж

Или напоследок в этот миг

склоны и дома, мосты, обломки

рухнувших небес у самой кромки

зримого испрошенный возник,

чья судьба – закат в своей глубинной

бедности виновной, хоть безвинной,

небольшой трагический мирок,

чтобы не попала в эту рану

свойственная вечером туману

капля синевы на срок

ночи; вечер с ней теряет связь,

все еще овеянный вуалью,

далью длящейся, светясь.

Арки и ворота, воздух тесный,

облаков полет совместный,

к бледным никнущий домам,

а уже над ними полновесный

сумрак с лунным светом пополам,

луч случайный или где-то там

архангел обнажил свой меч небесный.

Римская Кампанья

Город вечную хранит загадку:

термы – сны его без перемены;

путь ведет могильный в лихорадку,

окна смотрят, вделанные в стены,

злобным взглядом провожая путь;

он от взгляда рад бы ускользнуть,

вправо, влево пробующий вечность,

заклинать пытаясь бесконечность;

он стремится в небо, как в полет,

будто бы без окон там опора,

лишь подмигивает акведукам,

осознав, что вопреки разлукам

пустота небесного простора

пустоту пути переживет.

Песнь о море

Капри. Пиккола Марина

Веянье волн морских

старше ночной темноты,

бессонница для других,

чьи выветрились черты,

а ветер еще не стих,

только преодолел

веянье волн морских,

когда предел

средь горных первопород,

где льнет к пластам

дальний простор-оплот,

и выше за годом год

смоковница там,

где лунный свет с высот.

Езда ночью

Санкт-Петербург

В час, когда в ночи на резвых, гладких

вороных орловских рысаках

в череде часов тревожно кратких

с канделябрами при облаках,

чающих рассветной синевы,

мы, как облака, летели тоже,

и когда был дар дворцов дороже

с набережными Невы,

и заметить было невозможно,

где земля, где небеса, где свет,

и, казалось, видимое ложно,

даже Летний сад в броженьи лет,

предоставлен каменным фигурам,

так что мы тогда в пейзаже хмуром,

бешеным захвачены аллюром,

убедились: больше нет

города, признавшегося вдруг:

не было его, и недосуг

быть ему; веками бред бредет,

брезжущий среди могильных плит,

мысль свою извечную, больную,

неизменно ту же, не иную

мыслить не обязанный: гранит,

в мозг пустой давно запавший гнет,

так небытие свое таит.

Парк попугаев

Jardin des Plantes, Paris

Под турецкими липами, над пыльным газоном

колеблют свои насесты вздохом или же стоном,

ара томятся по далеким родимым зонам,

где жизнь порождается невидимым, но все тем же лоном.

Прихорашиваются как будто для парада

в зелени деловитой неуютного сада;

клювы у них на вид из яшмы или из жада,

а серый корм для них что-то вроде яда.

Тусклому голубю уступают без драки

свои объедки. Тоже нашелся любитель!

Над полупустыми корытцами делают знаки,

насмешливо осматривая свою обитель.

Темные язычки на любые готовы враки.

Кольца на лапах. Лишь бы нашелся зритель!

Парки

I

Высятся неудержимо парки,

чья природа мягкая – распад,

вместе с небесами, как подарки,

выстояв среди утрат,

суживаясь, ширясь в неизменном

царстве стриженых кустов и трав,

лишь в своем размахе суверенном

сохраняя свой устав,

так что не без прибыли они,

в царственном величии любезны,

строги, снисходительны, помпезны

в пурпуре, как в собственной тени.

II

Где в сумраке аллеи

слышнее каждый шаг,

где тишина целее,

там завлекает знак

в тень, где аллея шире

для каменной семьи

и чаша, и четыре

из камня там скамьи;

за веками век в моменте,

как за чертой черта;

на каждом постаменте

всего лишь пустота;

сопутствующий шагу

глубокий вздох или всхлип;

серебристую влагу

темный роняет сгиб;

избрав себя, переча,

когда тебя в тишине

камням уподобит встреча

с камнями наедине.

III

Секретничать приходится с прудами:

был вынесен монарху приговор,

но делать вид они должны годами,

как будто может мимо монсеньор

пройти, пока смягчить пруды хотят

гнев короля, души его движенья,

и, мрамором притягивая взгляд,

коврами расстилают отраженья

былого; каждое из них – покров,

где зелено, где розы в серебре,

где синева, знакомая заре,

король и дама, словно при дворе:

ковер с каймой волнистой из цветов.

IV

И природа просветленным фоном

исправляет смутную игру,

королевским присягнув законам,

верная зеленому ковру,

сну, преувеличенному в мощи

зелени, набухшей на корню,

чтобы вечер предпочел и рощи

бывший живописец авеню,

запечатлевающий неврозы,

чтобы насладиться ясным лоском

и улыбкой, вспыхнувшей на миг,

чтоб сначала в образе неброском

для природы меньший свет возник

и на острове любви, где розы,

вырос тот, кто более велик.

V

Чтимы не совсем в смущеньи странном

божества беседок и аллей,

старятся в пути своем туманном,

преданы охотницам Дианам

и охоте псовой королей,

утром по волнующему кличу

мчавшейся, деля потом добычу,

улыбающемуся милей,

не молящемуся, ибо мнимы

боги-франты, чающие чар,

для чрезмерно пылких псевдонимы,

боги-доброхоты, боги-мимы,

чей прелестный и поныне дар —

нам дарованная вновь отрада,

так как на заре в цветеньи сада

холодок их лишь на первый взгляд;

близки, но при этом отдаленны,

безграничны, неопределенны:

что сулишь им, то они сулят.

VI

Ни широки, ни узки

пути, куда ни взгляни,

с лестниц крутые спуски,

даже в ничто впадая,

тихо длятся они

с террасы на террасу,

век уподобив часу

среди веков других

там, где прудами славен,

тому, кто ему равен,

парк щедро дарит их

миру, который светом

и отсветом при этом

его пронизать успел,

чтобы не покидали

дали его предел

и над прудом попутчик

вечерних праздничных тучек,

парк был и в небе цел.

VII

Но сосуды есть, где отраженья —

не наяды ли в миг погруженья,

глубиной уже искажены,

дали и аллеи для круженья

в балюстрадах тишины.

Листьев облетающих мотив

на ступенях лестниц и в беседках

обесславил певчих птиц на ветках,

соловья прощаньем отравив.

И весна среди руин руина.

Верить не хотят в нее кусты;

разве только затхлый дух жасмина

душным веяньем тщеты

примешался к тлену прошлых лет

с комарами за тобою следом;

и не счесть бы остальное бредом:

было или не было и нет.

Портрет

Чтоб лицо себя не отвергало

и своей не расточало боли,

для нее трагические роли —

блекнущий букет, к черте черта,

средь которых тоже под угрозой

кажется улыбка туберозой,

опадающая красота.

Жест ее слепых прекрасных рук

движет ею, только осторожно,

в поисках того, что невозможно,

ей внушив поэзию, чей звук

выдает судьбу, в которой ново

из глубин прорвавшееся вдруг

то, что душу высказать готово:

с криком камня схоже слово,

но она не гнется средь разлук,

хоть в отчаяньи слова опали,

и она одним из них едва ли

жизнь спасет, больную жертву смут,

к жизни приговорена,

но, как неустойчивый сосуд,

выше славы держится она,

хоть и к ней крадется темнота.

Венецианское утро

Посвящено Рихарду Бер-Гофману

Как свет в окне вельможно-прихотливом

средь будничных волнений и забот,

сияя, с неба город переливом

в теченье чувств и зыблющихся вод

нисходит, брезжит всюду и нигде,

успев явить опаловым рассветом

вчерашнее изменчивой воде

каналов, где заманчивым секретом

таящаяся даль, по всем приметам,

как нимфа в чутком трепетном стыде,

поскольку с нею Зевс в такую рань

под звон серьги, тогда как на просторе

возносится San Giorgio Maggiore,

прекрасному платя улыбкой дань.

Поздняя осень в Венеции

Дни всплывшие ловить себе дороже,

хоть город ценит свой улов.

Стеклянные дворцы звучней и строже

в твоих глазах. На нитях средь садов

свисает лето, чьи марионетки

устали двигаться бегом;

леса-скелеты простирают ветки,

откуда ночь в подъеме волевом

морского побуждает генерала

галерами пополнить арсенал,

весь воздух просмолив, чтоб не застала

заря врасплох, и в море рулевые

держали курс, и флаги боевые

большой попутный ветер колыхал.

San Marco

Собор в Венеции

Свод этот вырастает изнутри

и в золоте сияет мозаичном

подобьем круглосуточной зари,

а государство в сумраке первичном,

где образуется противовес

живого света, новое начало,

чтобы вещей обманчивых не стало,

и ты в сомненьи: кто уже исчез?

И галерея для тебя – рудник,

где ближе к своду лишь сиянье дня,

и видишь ты яснеющие дали,

и доли нет священней в этот миг,

но кони так до времени устали,

что навсегда недвижна четверня.

Дож

Взглянуть могли послы, как, зависть множа,

теснились присные вокруг

кумира золотого или дожа,

нашпиговав шпиками сонмы слуг,

чтоб, нанося ему тайком урон,

робко урезывать его права,

при этом же (так в клетке кормят льва)

питая власть его, а он

едва ли видел в полусне стихию,

которая смиряет синьорию;

он большего, пожалуй, бы достиг,

но, горделивому противясь бреду,

уже не верил дряхлый мозг в победу,

что выдавал его поблекший лик.

Лютня

Я лютня. Если хочешь, опиши

мое прелестно сводчатое тело,

сказав: как смоква, и оно созрело,

а темнота не без души

моя, как сам ты видеть можешь. Вот

тьма Туллии. Как у нее в срамной

ложбинке; были волосы, как свод

над залом светлым там, где мной

играла, звуки все мои присвоив,

и пела, пела все нежней,

пока, слаба, среди своих покоев,

не догадалась, что таюсь я в ней.

Охотник до приключений

I

Там, где были ввергнутые в ясность,

примерещившийся вдруг

появлялся и при нем опасность

с блеском угрожающим вокруг,

и вступил он в эту сферу тоже,

подавая веер герцогине,

только что упавший по причине

тайного желания его же,

так что в нише мешкал он оконной,

где виднелись парки далью сонной,

а за карточным столом успех

выпадает воле непреклонной;

выиграл и, взоры всех

привлекая, держит их упорно,

нежность и сомненье лучше зная

в зеркале, где чувство непритворно,

так что ночь без сна очередная

длится, не давая отдохнуть,

будто розы в сумерках прозрачных —

матери его детей внебрачных,

и растить их нужно где-нибудь.

II

Вместо дней не наступивших воды

в подземелье хлынули к нему

через угрожающие ходы,

чтобы он ударился о своды,

вечно погруженные во тьму;

и припомнил он свое былое

имя, именам теряя счет

в беге жизней, в сумеречном рое,

ускоряющем полет

в приближеньи жизней со смертями,

и, такими грозными гостями

окруженный, он один

среди жизней, пусть неутоленных,

теплых до сих пор, уже продленных

над скоплением руин,

и хоть он, дрожа, страшился гнева

оживающих картин,

мнилось, любит его королева,

он в ее объятьях властелин.

И в который раз прельщала сложность,

отроческая неосторожность,

отрекающаяся потом

от шагов, суливших лишь надлом,

и всегдашний был таков зачин,

потому что дальше склеп и прах,

но, не чуждый веяньям тревожным,

продолженьем все-таки возможным

тот же воздух снова пах.

Выучка сокола

Государю тайн привычных мало.

В башне, где давно померк закат,

видел канцлер: кесарь тороват

на труды; стремглав перо писало

смелый царственный трактат,

через каллиграфа возвещая,

как ходил ночами кесарь в зале,

тварь, настороженную вначале,

к будущему действу приобщая,

чтобы хищник превозмог испуг,

так что государю недосуг,

или сердце не было готово

вслушиваться в музыку былого,

глубоко глубинный звук

отвергая ради молодого

сокола, чью кровь и чью заботу

забывал он, предвкушая дичь;

и рукоплескали все вельможи,

сам он возносился, с птицей схожий;

сокол же взлетал, как ангел Божий,

чтобы, в небе завершив охоту,

цаплю прямо в воздухе настичь.

Коррида

Памяти Монтеса, 1830

Выбежав, сперва казался мал

и пуглив, но в страхе был задор,

так как своенравен пикадор

с множеством преследующих жал,

бандерилий с лентами, но так

недруг ненавистный беспощаден,

что уже был в ярости громаден

загнанный, чья голова – кулак,

стиснутый не против ли пустот,

нет, с хребта крюками окровавлен,

нагибает он рога, направлен

на того, и перед ним лишь тот,

кто, в глазах затравленного длинный

в золото-сиреневом шелку,

кружит, жалит, словно рой пчелиный,

перед смертоносным начеку,

выпустив его из-под руки,

в быстрых поворотах терпелив,

так что расширяются зрачки

всех вокруг вверяющихся взору,

перед тем, как четко и беззлобно

дело завершив свое подобно

мастеру единственным движеньем;

он блеснет рассчитанным сближеньем,

шпагу мягко в мясо погрузив.

Дон Жуан в детстве

Его смычок бы не переломился

о женщину, хоть, стройный, не достиг

он зрелости, но к женщине стремился,

что выдавал неуловимо лик,

красивым втайне рад и некрасивым,

которых прежде застил ряд картин;

с улыбкой перестал он быть плаксивым,

кто изливался в темноте один.

А чувства неизведанные зрели

и доверять с тех пор себе велят,

и женщины так на него смотрели,

что волновал его и влек их взгляд.

Избранничество Дон Жуана

Ангел молвил: «Вверься мне всецело,

я не на твоей ли стороне?

Так переступай же то и дело

через них, сладчайших, чтобы смело

горечь пить. И знай: ты нужен мне.

Вздумаешь перечить мне случайно,

но смотри не ошибись!

Явно ты мне следуй или тайно

и в который раз влюбись,

объявив любовь девизом,

ибо многих увлечет

это вопреки капризам,

чтобы новым Элоизам

уступать им в свой черед».

Святой Георгий

Не встававшая с колен всю ночь

дева перед бдительным драконом

жалобным звала на помощь стоном,

кто бы мог ей, гибнущей, помочь.

На буланом прискакал коне

на рассвете в шлеме и в кольчуге;

и она увидела в испуге

в сумеречной вышине

блеск его; отважно скор,

на скаку предстал он злополучной

деве, и вознес он меч двуручный,

смерти дать готов отпор,

страшен и неустрашим,

и с колен при этом не вставая,

руки сжав, молилась, уповая,

и не знала, что несокрушим

только тот, с кем в битве благостыня

и кому сопутствует святыня,

а ее молитва, как твердыня,

неизменно высилась над ним.

Дама на балконе

Вечер наступает лишь при ней,

ввергнутой уже в пространство света,

так что ветром в свет она одета,

только позади темней

дверь, светящаяся по краям

оборотной стороной камеи,

и себе представить можешь сам,

как она с наклоном легким шеи,

облокачиваясь на перила,

при домах, толпящихся вокруг,

следующим взмахом легких рук

в небеса едва не воспарила.

Встреча в Каштановой аллее

В зеленый углубился полумрак,

как шелковым плащом облекся тенью,

в листве угадывая по движенью

в конце прозрачном чуть заметный шаг,

сопровождаемый зеленым диском;

так белый образ промелькнул

на расстояньи отдаленно близком,

с неимоверным сопряженный риском

исчезнуть, кто бы ни взглянул,

залюбовавшись ею, белокурой,

хоть на мгновение, хоть раз,

когда глаза не избегают глаз,

подернутые пеленою хмурой,

ради мгновенной, зримой тишины

отчетливы, как будто на портрете,

на миг, но и навек на этом свете

и неразлучны, и разлучены.

Сестры

Обе одинаково способны,

но по-своему одарены,

разным временам они подобны

в доме той же старины.

Мнит одна, что для другой опора,

но друг другу пользы нет от них;

тайного ревнительницы спора,

кровь на кровь, чей голос тих,

и хотя одна с другой, как дома,

чувствуя: аллея тут как тут,

каждая заведомо ведома,

ах, не в ногу все-таки идут.

Упражнения за роялем

Своим дыханьем собственным одета,

разучивая тщательно этюд,

до вечера ждала в жужжаньи лета,

когда вольется в комнатный уют

действительность, к ней подобравшись тайно,

душа, быть может, этих душных дней,

и вот в окне приблизился случайно

парк прихотливо-сумеречный к ней.

Скрестила руки, а потом невольно,

одна из тех, кто длинной книге рад,

вдруг отстранила жестом аромат:

нечаянно жасмин ей сделал больно.

Любящая

Окно мое, в котором

сон можно превозмочь.

Но как мне жить простором,

где смертным приговором

уже грозит мне ночь?

Мне кажется, что мною

все сделалось вокруг,

кристальной глубиною,

где затихает звук.

Мне кажется, могла бы

все звезды я вместить,

но, может быть, пора бы

его мне отпустить.

Таков недуг мой странный,

и нет конца мечтам;

так луг благоуханный

трепещет здесь и там;

кричу я не без риска

услышать вдруг ответ;

моя погибель близко:

в другом сойду на нет.

Розы изнутри

Как внутреннему мерцанью

облечься? Скрытую боль

подернуть какою тканью?

Какою небесной ранью

движимо озеро, столь

схожее с розой нежной,

такой небрежной – взгляни!

и такой безмятежной;

коснешься ее в тени,

но не опадает роза.

Свой у розы наклон:

держится, пока длится

время, но распылиться

велит изнутри закон

днями, но их примета

литься, все-таки литься,

и все пространство лета —

комната: комната-сон.

Портрет дамы из восьмидесятых годов

Так она стояла у атласных

нераздвинутых драпри

в чаяньи обманчивых, но властных

чувств от сумрачной зари,

возвещавшей, что девичьи годы

минули, отдав надеждам дань,

и прическа цитаделью моды

высится, и гнетом несвободы

рюши метят складчатую ткань,

предлагая вкрадчивые дали

роковых, заманчивых минут,

чтобы им романы уступали

в предвкушении сердечных смут,

чтобы, как на ветреной прогулке,

пережить невозвратимый миг,

запах затаить навек в шкатулке,

а потом заглядывать в дневник,

чтобы скрытный опыт был продлен

грезою, в неведомое ведшей,

чтоб, завещан розою отцветшей,

лепесток вселился в медальон,

вздох продолжив тайный в свой черед,

и в окне в пылу первоначальном

палец при колечке обручальном

делал знак на месяцы вперед.

Дама перед зеркалом

Как рецепт снотворного вина

снадобья смешать велит сначала,

в зеркале улыбку примешала

к жестам и чертам своим она,

чтобы удалось раствор извлечь

из глубин прозрачных, где потоком

волосы струятся ненароком,

и соскальзывает платье с плеч

в зеркале; ей только бы глотнуть

прелести, которой бы влюбленный

опьянился; ей же лишь кивнуть

остается горничной и знаком

указать на шкаф, запечатленный

в зеркале, где свечи вместе с мраком.

Престарелая дама

Подруги ее давно поседели,

но в будущем видят свои оплоты;

разумные люди стремятся к цели,

у них свои планы, свои заботы

о том, когда, почему и как;

«я полагаю» – их вечное слово;

она же из-под чепца кружевного

смотрит, как попадают впросак,

частенько рады тщетным находкам;

устало трогает подбородком

белый коралл, и пример красоткам

впрок: сочетанье шали и лба.

Только порою два мгновенных

взора с улыбкою, два надменных,

извлечены, как два драгоценных

камня из тех, других, сокровенных

в ларце: наследство или судьба.

Ложе

Думают, что скорбь смиряют в личном,

внутренне усвоив этот гнет, —

но театр не в чувстве ли первичном?

Занавес откинь, и предстает

хор ночей, поющий песнь судьбе,

и минута счастья и печали,

хоть они вдвоем уже лежали,

рвет в слезах одежды на себе,

мучаясь из-за другой минуты,

так как и она не утолила

жажды и отчаянье продлила.

Больше нет опоры, кроме смуты,

так как лишь ценой потерь

найденное некогда в любимом

все еще грозит в неумолимом,

как скрывающийся в дебрях зверь.

Странник

Ближних покидая безучастно,

в неизведанный пускаясь путь,

и не думал, где бы отдохнуть;

ночи странствий предпочел он страстно;

от ночей любви держась вдали,

видел он в присутствии земли,

как средь сильных звезд ночные дали

изгибались, длились, пропадали

или дали, как сраженье, шли

и рассеивались под луною

деревнями, связаны одною

участью, и превращались в парки,

где сиденья серые для знати

и для путников усталых кстати,

пусть хоть на мгновение подарки,

но не постоишь ты в холодке,

ибо столько стран за поворотом,

где своим вверяются оплотам

города гордыни вдалеке.

Ничего другого не желая,

шел он с торжеством первопроходца,

чем-то большим все еще томим,

но и там, где суета жилая,

углубленье в камне у колодца

мог владеньем он считать своим.

Подъезд

Что это: поворот или порыв?

Там, где к барочным ангелам впервые

колокола качнулись голубые,

мы мчались в экипаже, не забыв

с тех пор, каков пленительный обхват

приветливого замкового парка,

где вдруг возникла перед нами арка

и мы, оказывается, у врат,

гостеприимных, звавших нас веками,

где высится фасад и где карниз,

когда скользят в дверях стеклянных тени,

и где по лестнице борзая вниз

бежит, минуя плоские ступени,

чтоб нас встречать радушными прыжками.

Солнечные часы

Где порою веет прелесть прели

каплями в луче благоуханном,

там колонна в мареве пространном,

сколько птицы бы ни пели

ей при кориандре с майораном,

призвана являть, который час.

Дама в шляпе (с ней слуга послушный)

часто здесь встречает вечер душный,

видя и на этот раз:

день в тени часов угас.

Но когда нахлынет ливень летний

и движение в листве заметней,

останавливаются часы в готовом

времени, которое годами

копится цветами и плодами,

зрея в белом домике садовом.

Мак снотворный

В саду пока еще не отцветал

зловещий сон под натиском любовных

видений скрытых, ненасытных, кровных

в соединеньи вогнутых зеркал

и грез, чьи обезумевшие маски

спешат расти, вставая на котурны,

которые возносят без опаски,

уже размякнув, семенные урны

(взлелеянные соками земными

в своих бутонах бывших), но отсюда

бахромчатые чашечки, а с ними

мак – марево, знобящий жар сосуда.

Фламинго

Jardin des Plantes, Paris

Лишь Фрагонар изобразить бы мог

их отраженья в пурпуре и в белом,

и можно их сравнить с цветущим телом

подруги, нежных прелестей залог

спросонья; как цветы среди куртины

на стеблях ярко-розовых стоят

и опереньем привлекают взгляд,

самих себя влекущие, как Фрины,

нечаянно, но бледные зеницы

в плодово-темно-красном прячут птицы,

при этом клювы погружая в пах;

завистливая завизжала стража,

и вдруг в своей вольере на глазах

подвижное подобие миража.

Персидский гелиотроп

Когда сравненьем с розой пренебречь,

подругу воспевая, ты готов,

один гелиотроп среди цветов

овеян ароматом тайных встреч,

и заодно бюль-бюль с цветком нарядным,

красой неведомой томим,

словам созвучен сладостно-отрадным,

благоухающим одно с другим,

и на лиловом бархате тогда

средь гласных этих со звездой звезда —

так небо, выстеганное шелками,

всё в звездных гроздьях, как за облаками,

сияющий потоп со всех сторон,

и в тишине ваниль и кинамон.

Песня на сон грядущий

Обретешь ли ты покой

без меня в истоме сонной,

когда липовою кроной

не шептать мне над тобой?

Разве ты заснешь, скорбя

без моей ночной опеки,

если слова мои – веки

глаз, ласкающих тебя?

Кто тебе скажет: «Проснись!» —

без меня, когда ограда

для тебя я, как для сада,

где мелисса и анис?

Павильон

Но не распахнутся двери снова,

не зеленые ли зеркала

прошлого, где жизнь была готова

счастьем просиять, но из-под крова

лишь подобие немого зова,

так как за дверями жизнь прошла.

Но и над неомраченной дверью

каменной гирлянды письмена,

предрасполагавшие к доверью:

тайна там, где просто тишина, —

но и камень дрожью отрешенной

на ветру дрожит, когда судьба

при напечатлении герба

каждою строкой завороженной

говорит в письме, как ни тревожно:

старость, как ни странно, стыд и страх,

и не убедиться невозможно,

что аллея вся в слезах.

А когда, на крышу бросив взор,

урны там потрескались, и тщетна

стойкость их, но все-таки заметна

ось останков до сих пор.

Похищение

В детстве она от своих служанок

убегала в дождь и в бурю прочь,

чтобы спозаранок припомнить ночь,

покровительницу беглянок,

но парка вихрь ночной не разит

неудержимым своим разором,

как ей укором совесть грозит,

когда, с шелковой лестницы сняв ее смело,

умчал он ее, как сердце велело.

Дальше лишь экипаж

и запах тряски дорожной

с погоней за неосторожной, когда,

пропажа из пропаж,

она со стыда, в истоме тревожной,

всю свою блажь, страх свой весь

прячет в мех в путанице невозможной

волос, когда мрак и холод – смесь

знобящая, и во фразе несложной

голос чужой: «Яжездесь!»

Гортензия в розовом

Кто знает, как цветок зарозовел,

растрачен, в лепестках рассредоточен

и золотом своим обеззолочен,

но в зонтиках своих, бледнея, цел.

Дар бескорыстный розового цвета,

улыбка в нежном воздухе утрат?

Для ангелов, быть может, эстафета —

неуловимый запах и закат?

Хотя, быть может, им одним дано

хранить между цветком и цветом связь,

зеленое, под розовым таясь,

все знает, но поблекнет все равно.

Герб

Хоть немало битв победы ради

отразилось в зеркале щита,

в замкнутой с тех пор навеки глади

заодно с чертой черта

предков, из которых каждый жив,

и его испытанная слава

левое давно являет справа,

слева правое явив,

сумерки величья и размах,

и своих не потерявший пряжек,

укорочен сверху, шлем готов;

вот сокровище о двух крылах,

на которое, богат и тяжек,

рушится взволнованный покров.

Холостяк

При лампе погружен в свои архивы,

перед собою деревянный шкаф

он видел, и, казалось, предки живы

сознанием своих посмертных прав;

как в жизни, родовитые, учтивы,

его признали, гордо с ним совпав.

А в креслах вдоль стены видны пустоты,

где под покровом длительной дремоты

расположилась вечность на ночлег;

часы не утеряли позолоты,

хоть не боится маятник работы,

в муку размалывая век

не для него. Он только по старинке

примеривал, как саван, тело предка,

стремясь в иные времена,

закрадывался шепот в письмена,

а на письме знакомая пометка,

как будто бы письмо к нему, а сам

по кресельной похлопывал он спинке,

и не смотрел он в зеркало, в котором

окно наперекор тяжелым шторам:

уже почти что призрак виден там.

Одинокий

Если б только сердце башней стало,

чтоб вверху стоять мне на краю,

и с концом совпало бы начало,

уничтожив мир и боль мою.

Но в огромном или же в безмерном,

где светло бывает и темно,

видится еще лицо одно

в неумолчном и в неимоверном

каменное, но его черты

в безнадежнейшем из положений

при уничтожении блаженней

перед наступленьем пустоты.

Читатель

Склонив лицо, как мог он перестать,

уже начавший жизнью жить второю,

хоть прерывается она порою

необходимостью листать?

Сомнительно для матери родной,

ее ли это сын, ушедший в строки,

тень пьет свою. А мы, расчислив сроки,

едва ли можем знать, какой ценой

он оторвался от вселенной книжной,

потребовавшей от несытых глаз

даяний с жертвою скоропостижной,

готовый мир являя лишь в конце;

так дети, в свой заигрываясь час,

не ускользнут от будничной опеки, —

но как ему заметить, что навеки

он изменяется в лице?

Яблоневый сад

Borgeby-Gard

Сумрак на закате – к сочетанью

зелени вечерней и земли;

становящееся нашей данью

все, что обрели мы, обрекли,

чтоб из радостей полузабытых,

с внутреннею тьмою их смешав,

для корней извилистых несытых

сделать и разбрызгивать состав

меж деревьев Дюрера, когда

бремя доброй сотни дней рабочих

терпеливо пестует охочих

гнуться ради каждого плода,

тяжелевшего день ото дня;

так благодаря родным глубинам

ты живешь весь век в одном-едином

и растешь, молчание храня.

Призвание Мухаммеда

Но и в уединении, в пустыне,

огненно-светлый ангел перед ним,

подвластный, очевидно, лишь святыне;

а сам он жил желанием одним:

остаться тем, кем был; стезя готова

для странника-купца среди тревог;

не знал он книг, но мудрый бы не смог

вместить подобного такому слова;

и властный ангел явно неспроста

лист развернул, смущая письменами;

«Читай, – велел ему, – читай с листа!»

И он прочел такое, что поник

в поклоне ангел, ибо временами

он двигал, повинуясь Книге книг.

Гора

Тридцать шесть и сто, не меньше, раз

он писал одну и ту же гору,

словно в ней хотел найти опору

(тридцать шесть и сто, не меньше, раз),

льнул к непостижимому вулкану

он, художник, в чаяньи высот,

видя, как вверяется туману

всем своим великолепьем тот,

в ночь ныряющий тысячекратно,

чтобы вновь стряхнуть ночную тень,

потому что слишком краток день

для картин, мелькнувших безвозвратно,

образами образ вознося,

прояснив приметами приметы,

так что сквозь малейшие просветы

высь видна сияющая вся.

Мяч

Ты, круглый, кто из рук в другие руки

тепло несет, свой расточив удел

в полете, в духе собственной науки,

при этом слишком невесом, но цел,

почти не вещь, но все же с вещью схож,

настолько, чтоб меж взлетом и паденьем

нас наделить невидимым владеньем,

и от него едва ли ускользнешь,

как ни старайся, все равно впросак

ты попадешь, как он, ища опору

в броске и делая при этом знак

вверху, как полагается танцору,

чей безотчетный отработан шаг,

и в танце легок и упруг,

а после, окружающим в угоду,

желанный, попадает в кубок рук,

напомнив безыскусную природу.

Дитя

Кажется, играет без конца,

но сквозь профиль днем и на закате

проступают вдруг черты лица,

круглого, как час на циферблате,

длящийся, покуда не пробьет,

но считать удары неохота

старшим, для которых жизнь – работа,

и выносит каждодневный гнет

с первою минутой и последней,

оставляя время про запас,

тот, кто, сидя в детской, как в передней,

ждет, когда его настанет час.

Пес

Картина – мир вверху, чья новизна —

от взоров, этот мир творящих врозь,

но вещь закрадывается одна

в него, а тот протиснулся бы сквозь

картину, оказавшийся другим,

внизу, поодаль, не внутри, не вне,

с картиною совпавший не вполне,

так как сомненье видимое с ним,

и он лицом повернут к ней и вслед

забвенью шлет мольбу, хоть зов напрасен,

он все почти постиг, почти согласен

не быть, когда его и вправду нет.

Камень-жук

Ты, миры объемлющий, владея

звездами на поле вековом,

как вместить бы мог ты скарабея

с твердым халцедоновым нутром,

если бы не этот храм, чьи глыбы

выношены лоном высших сил,

целыми мирами быть могли бы,

только ближе, преданней. Почил

на жуках своим недвижным взлетом,

человеческих не помня рук,

и его тысячелетним гнетом

замкнут, убаюкан спящий жук.

Будда во славе

Средоточие всех средоточий,

ты миндаль, ядро его ядра,

плоть плода, звезда всем звездам ночи,

славься, даль, чья глубь щедра.

Ты постиг ничто первооснов,

выбрав бесконечность-оболочку;

сок уже взорвать ее готов,

но снаружи луч сулит отсрочку,

ибо сколько бы твоих ни встало

солнц, сжигающих зенит,

и без них твое начало,

пребывая, устоит.

Жизнь Девы Марии

Рождение Марии

О, какое нужно было самообладанье

ангелам, чтобы до времени унимать

песнопенье, как сдерживают рыданье,

зная: в эту ночь для Младенца родится Мать.

Ангелы летали, ангелы таили, где помещалось

Иоахимово жилище; издалека

ангелы чувствовали: там в пространстве сгущалось

нечто чистое, хоть нельзя приземляться пока.

Суета была неуместна под этим кровом;

изумленная соседка шла через двор,

а старик в темноте мычать не давал коровам,

потому что такого не было до сих пор.

Изображение Марии в храме

Чтобы понять, какой она была,

вообрази колонны и ступени

и среди них отчетливые тени

опасностей, которым нет числа,

хоть вычислены строго переходы,

над бездною стремительные своды

в пространстве из таких громоздких глыб,

что ты бы выносить их вряд ли смог

и ты бы надорвался и погиб

под гнетом их, когда ты не изгиб

размашистого свода, не чертог,

не камень сам; откинуть хоть чуть-чуть

осмелишься ли ты двумя руками

завесу, освященную веками,

на вещи высочайшие взглянуть,

где света ни потрогать, ни вдохнуть;

на зданье зданье, в воздухе перила,

где высота царит, как и царила,

где головокружительная жуть,

где облако клубится от кадила;

когда тебе святилище грозит

своим лучом, вернее излученьем,

священническим вспыхнув облаченьем,

которое пришельца поразит,

ты выдержишь? Она же детских глаз

не опустила, глядя, как большая

(средь женщин, как среди сестер, меньшая),

и, маленькую гостью приглашая,

завеса сдвинулась на этот раз;

все подвиги людские заглушая,

хвала звучала без прикрас

лишь в сердце у нее. Умней

она была; не сознавали сами

родители, что происходит в храме;

в наперснике из блещущих камней

ее встречал духовный вождь народа;

малютка в свой удел входила там

одна из всех, а был он выше свода

и тяжелей, чем весь великий храм.

Благовещенье

Не появленье ангела (пойми)

ее смутило. Лунный луч людьми

и солнечный бывает не замечен,

предметами воспринят или встречен,

ее в негодование привел

совсем не ангел; ведала едва ли

она сама, как ангелу тяжел

заемный облик (если бы мы знали

всю чистоту ее). Когда в родник

той чистоты лесная недотрога-

лань глянула, то без самца, поверь,

зачать сподобилась единорога

(зверь светоносный, чистый зверь).

Не ангельский, а юношеский лик

склонился к ней, врасплох ее застиг,

и взор его с девичьим взором вдруг

совпасть посмел, чтоб Дева без препоны,

как будто опустело все вокруг,

восприняла, чем живы миллионы

обремененных; с нею он сам-друг,

она и он, одни на всю округу;

почувствовав таинственный предел,

сперва молчали оба с перепугу,

потом благую весть он ей запел.

Посещение Марии

Шла она сначала, как летела,

но потом почувствовала страх,

легкий страх от собственного тела,

удивительного на горах

иудейских. Перед ней был путь

в глубь ее же собственного света;

поняла Мария: через это

человеку не перешагнуть.

И она невольно потянулась

к чреву, где другой послушно рос;

осторожно каждая коснулась

сестринского платья и волос.

То была пророческая встреча

двух сестер, которых Свет избрал:

как бутон, природе не переча,

набухал Спаситель, а Предтеча

в материнском чреве заиграл.

Гнев Иосифа

И промолвил ангел: «Глянь, кому

угрожать готов ты кулаками:

ей подобна там за облаками

Божья рань, сменяющая тьму».

«Что же с ней?» – Иосиф проворчал.

Ангел крикнул: «Плотник, слеп ты, что ли?

Видишь, здесь начало всех начал,

явная примета Божьей воли.

Гвозди в доски кое-как вбивая,

требовать к ответу смеешь ты

Самого Творца, чья власть живая

даровала дереву цветы?»

Плотник понял. Плотник быстрым взглядом

ангела искал в своем углу;

вздрогнул, никого не видя рядом,

шапку снял. Потом запел хвалу.

Благовествование пастухам

Вы видите меня над окоемом,

вы, у костра собравшийся народ,

вы, звездочеты! В небе, вам знакомом,

я, новая звезда среди высот,

пылаю так, что для меня проемом

становится весь этот небосвод;

он тесен мне. Впустите же меня

в свою судьбу. О, как я одинока

в пустынных ваших душах, в дебрях рока,

но падает от моего огня

тень дерева, сулящего плоды,

а на земле пространство для звезды

невиданной. И вам не страшно? Свет

ненаступивших, но грядущих лет

на ваших лицах, искаженных мраком.

Произойдет под этим сильным знаком

столь многое; вам, верующим, вам,

немногословным, весть я передам,

чтоб высказался дождь, и летний зной,

и птичий лет, и ветер. Ваша суть

не может к жирной суете примкнуть,

отъевшаяся. Ни одной

не мучит вещи невозможный торг

у вас в груди. Как ангелом восторг,

так движет вами, не минуя уст,

земное, и, когда терновый куст

вдруг вспыхнул, чтобы вечность вместе с ним

заговорила, даже херувим

не удивит, невидимый, в полете,

вас, если посетит ваш дом родной;

склонитесь вы пред властью неземной,

и свой поклон земным вы назовете.

Вот после купины начало дня,

когда земная ширится граница,

и, девственное лоно сохраня,

Бог снизошел в него, а я родня

ее святыни, ваша проводница.

Рождение Христа

Не твоей ли верою сияли

небеса, как будто мир пылал?

В человека не через тебя ли

грозный Бог вселиться пожелал?

Думала ли ты, что так Он мал?

Но величье Божье даже в этом.

Что́ в сравненьи с Ним звезда вдали

со своей орбитою и светом?

Посмотри, властители земли

дивные подарки принесли

твоему Младенцу. Величайшим

остается даже в пеленах

Он в Своем покое глубочайшем

и в пространствах, и во временах.

Корабли качались на волнах,

амбру привозя и самоцветы;

пусть пьянящий душу аромат

и другие зыбкие предметы —

разве только вестники утрат,

убедишься вскоре Ты: Он рад.

Отдых во время бегства в Египет

Не решались дух перевести,

от детоубийства убегая,

и не замечали, как в пути

слава снизошла на них другая.

Вопреки убийственным химерам,

чья сопровождала их вражда,

ехали гонимые на сером

муле, устрашая города;

мимо храмов, где царила тьма,

шли они ничтожнее ничтожных,

но божеств ниспровергали ложных

и сводили идолов с ума.

Или перед ними всполошились

все, кто в злой отчаялись судьбе?

Шли они, самих себя страшились,

лишь Младенец верен был Себе.

Не позвал их в гости местный житель,

а в дороге зной был нестерпим;

сели отдохнуть они, и к ним

дерево склонилось, как служитель;

перед погребением чело

фараону до сих пор венчало

лиственное это опахало,

но, почуяв новое начало,

лишь для беглецов теперь цвело.

О свадьбе в Кане Галилейской

Как она в неведеньи могла

не гордиться Сыном, если даже

с первой стражи до четвертой стражи

ночь в Его присутствии светла?

Мудрецы тогда не для того ли

превратили в слух свои уста?

Он – безвестный вестник Божьей воли…

Ах! Она душой была проста

и, томясь, таила столько лет

радость, обретаемую в Сыне;

молча в дом входила, как поныне

шла за Ним, ликующая, вслед.

В доме был жених, была невеста,

а вина в кувшинах нет как нет;

одного Она просила жеста

у Него, но был суров ответ.

А потом Он даровал сосудам

то, о чем Его просила мать,

не подозревавшая, что чудом

жертву будут люди называть

скрытую; еще не наступило

то, что видел Он перед Собой,

но Она Его поторопила

суетной, слепой своей мольбой;

видела веселие на лицах

и не знала, что затаена

вместо прежних слез в ее глазницах

кровь, подобье этого вина.

Перед распятием

Когда предвидел Ты такой исход,

без женского Ты мог явиться лона;

спасителей, чья воля непреклонна,

из горных лучше добывать пород.

Скажи, зачем урон Ты мне нанес,

не пожалев Своей долины милой?

И всех и вся Ты превосходишь силой,

а я источник молока и слез.

Во мне Ты мною чудом обнаружен,

и плоть моя была Твоя броня;

когда Тебе был тигр свирепый нужен,

зачем средь женщин выбрал Ты меня?

Ты моему доверился старанью;

я соткала Тебе хитон без шва;

вся жизнь моя была подобной тканью.

Зачем она теперь не такова?

Pietá

Я вся беззвучный безымянный крик.

Я цепенею, как моя тоска,

камнем застыв.

Но знаю я, хоть я теперь жестка:

Ты был велик —

…Ты стал велик,

чтобы такую боль,

боль больше всей моей природы,

перенести.

На лоно снова Ты ко мне поник,

но я теперь Тебя родить

не в силах.

Утешение Марии воскресшим

Их тогдашнее чувство: не это ли тайна,

из всех тайн сладчайшая,

но все еще земная:

когда Он, еще бледный от могилы,

но уже с легкостью к Ней подошел:

воскресший всем телом.

О, к Ней сперва! Каково им в том несказанном

исцелении.

Они исцелились, да. Они не нуждались

в прикосновениях резких.

Лишь на одно мгновенье

Он Ей положил на плечо

женское Свою вот уже вечную руку.

И для Них началась,

как весной для деревьев,

бесконечная одновременность,

время года

их крайнего единения.

О смерти Марии

(Три фрагмента)

I

Все тот же ангел, строгий и большой,

Ей возвестивший Рождество Христово,

привлек Ее вниманье: ты готова

Ему явиться телом и душой?

И содрогнулась перед Тем, Кто прав,

Она, тиха, как прежде, и покорна;

сияющий, чья близость чудотворна,

в чертах Ее как бы исчез, призвав

тех, кто разносит веру по вселенной,

вернуться на знакомый горный склон,

в дом вечери; походкою смиренной

они вошли, спеша со всех сторон;

загадочный предчувствовала сон

на узком ложе, словно в колыбели,

избранница, внимавшая, как пели

архангелы небесный свой канон.

Она узнала всех, кто теплит свечи,

при ангелах не смея говорить,

успела при последней этой встрече

свои два платья сестрам подарить,

то к тем глаза подъемля, то к другим

(источник слез, бегущих с новой силой),

и в слабости Своей перед могилой

вдруг низвела на Иерусалим

все небо, и напрячься лишь чуть-чуть

душе пришлось, пока Ее не встретил

Тот, Кто знал всю Ее, могуч и светел,

чтоб вознести в Божественную суть.

II

Кто мог бы знать, как долго уповало

на завершенье в небе бытие

и рядом с Воскрешенным пустовало

без года четверть века для Нее

оставленное место, и они

привыкли к неопознанной святыне,

Ее величье созерцая в Сыне,

чей свет и в Ней сияет искони.

Когда Она вошла в небесный свет,

то потянулась вся к Нему невольно,

но нестерпимый луч Ей сделал больно:

казалось, рядом с Ним Ей места нет.

Тогда Она приблизилась к другим

и в сонм блаженных, робкая, вступила,

как будто не Она их искупила,

но взорвалась Она сама таким

сияньем, что соседей ослепила,

и ангелы спросили: Кто она? —

И Тот, Чья ипостась им не видна,

изволил Бога-Сына Бог-Отец

остановить, и трепетный венец

над пустотой забрезжил нежно вдруг,

заоблачный след одиноких мук,

пусть временных, но и для Бога столь

болезненных, что не проходит боль. —

Смятения от взоров не тая,

склонясь, Она сказать хотела: я

есмь боль Его, но, истомясь вдали,

к нему рванулась. Ангелы стремглав

слетелись к Ней, запели, поддержав

Ее восторг – и к Сыну вознесли.

III

А Фома-апостол опоздал,

хоть спешил он к Ней что было силы,

но Фому проворный ангел ждал

и промолвил: «Камень сдвинь с могилы,

чтобы опровергнуть суесловье;

знай: Она положена была

чистою лавандой в изголовье

человеку, чья душа цела,

чтобы впредь пристанище земное

Ею пахло, словно полотно.

Смертное (ты слышишь) и больное

Ею навсегда напоено.

Видишь, здесь Она лежала в белом.

Из виду не упусти холста,

выбеленного пречистым телом,

ибо Светоносная чиста.

Содрогнулось под Ее стопой

небо, но когда Она вставала,

то почти не смяла покрывала;

преклони колени, глянь и пой!

Дуинские элегии

Элегия первая

Кто из ангельских воинств услышал бы крик мой?

Пусть бы услышал. Но если б он сердца коснулся

Вдруг моего, я бы сгинул в то же мгновенье,

Сокрушенный могучим его бытием. С красоты начинается ужас.

Выдержать это начало еще мы способны;

Мы красотой восхищаемся, ибо она погнушалась

Уничтожить нас. Каждый ангел ужасен.

Стало быть, лучше сдержаться и вновь проглотить свой призывный,

Темный свой плач. Ах! В ком нуждаться мы смеем?

Нет, не в ангелах, но и не в людях,

И уже замечают смышленые звери подчас,

Что нам вовсе не так уж уютно

В мире значений и знаков. Нам остается, быть может,

Дерево там, над обрывом, которое мы ежедневно

Видели бы; остается дорога вчерашнего дня

Да прихотливая верность упрямой привычки,

Которая к нам привязалась и бросить не хочет.

И ночь. Ночь, когда ветер вселенной

Гложет нам лица, кому она не остается,

Вожделенная ночь, мягким обманом своим

Всем сердцам предстоящая? Легче ли ночью влюбленным?

Ах, они друг за друга разве что спрятаться могут.

Не знаешь? Так выбрось из рук пустоту

В пространства, которыми дышим; быть может, лишь птицы

Проникновеннее чуют в полете расширенный воздух.

Да, весны нуждались в тебе, и звезды надеялись тоже,

Что ты чувствуешь их. Иногда поднималась

Где-то в минувшем волна, или ты проходил

Под открытым окном и предавалась тебе

Скрипка. Всегда и во всем порученье таилось.

Справился ты? Уж не слишком ли был ты рассеян

От ожидания? Все предвещало как будто

Близость любимой. (Куда же ты денешь ее,

Если мысли, большие, чужие, с тобой сжились,

В гости приходят и на ночь порой остаются.)

Если хочешь, однако, воспой влюбленных. Поныне

Чувству прославленному ниспослано мало бессмертья.

Брошенных пой. Ты завидовал им, потому что милее

Без утоленья любовь. Начинай

Снова и снова бесцельную песнь славословья.

Помни: гибель героя – предлог для его бытия.

Гибель героя последним рождением станет.

Но влюбленных устало приемлет природа

В лоно свое, словно сил у нее не хватает

Вновь их родить. Воцарилась ли Гаспара Стампа

В мыслях твоих, чтоб, утратив любимого, молча

Девушка этим великим примером прониклась,

Чтобы думала девушка: вот бы такою мне стать?

Не пора ли древнейшим страданиям этим

Оплодотворить нас? Не время ли освободиться

Нам от любимых, дрожа, чтобы выдержать освобожденье,

Как стрела тетиву выдерживает перед взлетом,

Чтобы превысить себя. Нет покоя нигде.

Голоса, голоса. Слушай, сердце, и жди – на коленях

Ждали, бывало, святые могучего зова.

Чтоб он их поднял с земли. Оставались, однако,

На коленях они и потом, ничего не заметив.

Так они слушали. Божьего гласа, конечно,

Ты не снесешь. Дуновенье хотя бы послушай,

Непрерывную весть, порождаемую тишиною.

Овеян ты теми, кто в юности с жизнью расстался.

В каждой церкви, в Неаполе, в Риме, повсюду

Их судьба говорила спокойно с тобой.

Или тебе открывалась высокая некая надпись

На могильной плите, как в Santa Maria Formosa.

Что им нужно? Последний проблеск сомненья

Погасить я готов, которым порою

В чистом движеньи своем хоть немного скованы души.

Разумеется, странно покинуть привычную землю,

Обычаев не соблюдать, усвоенных нами едва ли,

Розам и прочим предметам, сулящим нам нечто,

Значения не придавать и грядущего не искать в них,

Прекратиться навеки для робких ладоней другого,

Бросить имя свое, даже имя свое,

Как бросают игрушку разбитую дети.

Странно желаний лишиться. Странно впервые увидеть,

Как порхает беспутно в пространстве

Все, что было так важно. Да, смерть нам сначала трудна.

Свыкнуться надо со многим, пока постепенно

Чувствовать вечность начнешь. Ошибаются, впрочем, живые,

Слишком отчетливо смерть отличая от жизни.

Ангелы, слышал я, часто не знают и вовсе,

Где живые, где мертвые. Вечный поток омывает

Оба царства, и всех он влечет за собою,

Там и тут заглушая любые звучанья.

Что им до нас, наконец, тем, кто в юности с жизнью расстался?

Мягко отвыкли они от земного, как дети

От груди материнской. Но мы поневоле

Ищем тайн, ибо скорбь в сочетании с ними

Помогает расти. Как тут быть нам без мертвых?

Говорит нам сказанье, что плач о божественном Лине

Музыкой первой потряс оцепенелую глушь.

Юного полубога лишилось пространство, и в страхе

Пустота задрожала той стройною дрожью,

Которая нас утешает, влечет и целит.

Элегия вторая

Каждый ангел ужасен. И все же, горе мне! Все же

Вас я, почти смертоносные птицы души, воспеваю,

Зная о вас. Что поделаешь, Товия дни миновали,

Когда некто лучистый стоял у порога простого,

Больше не страшный в своем одеяньи дорожном.

(Юноша юношу видел, выглядывая с любопытством.)

Если б архангел теперь, там, за звездами, грозный,

К нам хотя бы на миг, спускаясь, приблизился, нашим

Собственным сердцебиеньем убиты мы были бы. Кто вы?

Рано удавшиеся, вы, баловни созидания,

Горные цепи, рассветные гребни творенья,

Пыльца расцветающего божества,

Суставы света, проходы, ступени, престолы,

Вместилища сути, ограды блаженства, стихийные взрывы

Восхищенного чувства и порознь, внезапно,

Зеркала: красота убывает, и собственным ликом

Нужно вбирать ее, чтобы восполнить утечку.

Чувствуя, мы улетучиваемся; выдыхаем

Сами себя. От вспышки до вспышки

Все слабее мы тлеем. Пусть кто-нибудь нам говорит:

Ты в крови у меня; эта комната, эта весна

Тобою полны… Что толку, ведь нас не удержишь.

В нем и вокруг него исчезаем мы непрерывно.

А тех, кто красив, удержишь ли? Проблеском неким

Их лицо вновь и вновь освещается, чтобы погаснуть.

Высыхает роса, остывает горячее блюдо,

Естество испаряется наше… Куда ты, улыбка?

Снова жарким отливом сердце задето.

Горе мне! Мы существуем еще. В мирозданьи, быть может,

Привкус наш остается? Вправду ли ангелы ловят

Только свое, только то, что они излучают,

Или порою, пускай по ошибке, наши частицы

Им достаются? Быть может, примешаны мы

К их чертам, пусть даже не больше, чем зыбкость

К лицам беременных женщин? Этого, в круговороте,

Не замечают они, себя возвращая. (Попробуй заметь!)

Ночью могли бы влюбленные, если б умели,

Несказанное высказать. Ибо, кажется, все

Нас утаивает. Неподвижны деревья; дома,

Наши жилища, устойчивы. Только мы сами

Мимо проходим под стать воздушным теченьям.

Нас все замалчивает, как будто в согласии тайном,

Отчасти стыдясь, отчасти надеясь на что-то.

О влюбленные! К вам, друг во друге удовлетворенным,

Обращаюсь я. Соприкасаетесь вы

Вплотную. Нет ли у вас доказательств?

Соприкасаются руки мои, и я погружаю в ладони

Лицо изможденное. Это дает мне немного

Ощущения. Кто бы, однако,

Полагаясь на это, осмелился существовать?

Но ведь возрастаете вы в упоеньи другого

Так, что, подавленный, вас он

Молит: «Довольно!» От прикосновений

Вы наливаетесь, как виноградные лозы;

Гибнете вы иногда лишь потому, что другой

Верх берет окончательно. Как же нам быть?

Знаю я: потому ваша близость блаженна,

Что не исчезнет место, которое нежно

Вы покрываете, в нем обретая

Чистую длительность. Вечность почти

Сулит вам объятие. Все-таки, выдержав ужас

Первых взглядов, томление возле окна,

Испытание первой совместной прогулки,

О влюбленные, вы еще существуете после?

Рот ко рту припадает, к напитку – напиток,

И пьющий, как это ни странно, свободен потом от свершенья.

Не удивляют ли вас аттические барельефы

Осторожностью жеста людского? Любовь и прощанье

Не ложились ли на плечи так легко, словно тело

Было более хрупко, чем наше? Вспомните руки,

Их невесомость и силу, скрытую в торсах.

Собою владели тогда и помнили: вот наш предел;

Соприкасаться нам так подобает; сильнее

Давят боги на нас. Но это дело богов.

И нам бы найти укромный чистый участок,

Участь людскую на узкой полоске земли плодородной

Между потоком и камнем. Сердце нас превышает

Все еще, как и тех, и его мы не можем

Смягчить созерцанием образов собственных или

Божественных тел, где оно бы сдержаться старалось.

Элегия третья

Петь любимую – это одно, но приходится, горе мне, также

Петь потаенного, петь виновного, петь проточного бога крови.

Тот, кого издалека узнает она, юноша, что он знает

Сам о властителе страсти, который из одиночества часто,

Прежде чем девушка сгладит, часто, словно и нет ее вовсе,

Ах! какой неизвестностью забрызганный, голову божью

Поднимал, призывая ночь к бесконечной смуте.

О Нептун кровеносный, о жуткий трезубец его,

О темный ветер груди его из ракушки витой!

Слушай, как ночь, углубляясь, пустует. Звезды,

Не из-за вас ли влюбленного тянет

К любимому лику? Не различает ли он

В чистых чертах очертания чистых созвездий?

Нет, не ты, не ты и не мать

Брови ему напрягла, словно лук, ожиданьем.

Нет, девушка, вовсе не из-за тебя

Губы свела ему жажда оплодотворенья.

Неужели ты думаешь, будто поступь твоя

Так потрясла его, легкая, словно утренний ветер?

Ты потревожила сердце ему, но более древний

Ужас напал на него при соприкосновенье.

Позови… Не выманишь зовом его из прародины темной.

Правда, он хочет, он возникает, вживается он облегченно

В тайное сердце твое и берет, начинаясь.

Но разве когда-нибудь он начался?

Мать, зачала ты его, с тобою он маленьким был;

Новым он был для тебя; ты над новым взором склоняла

Ласковый мир, преграждая дорогу чужому.

Ах, куда они делись, те годы, когда заслоняла ты просто

Стройной фигурой своей неприкаянный хаос?

Многое прятала ты; ненадежную спальню

Ты приручала, и сердцем приютным людское пространство

Ты примешивала к ее ночному простору,

Не в темноте, а вблизи от себя зажигала

Ты ночник, чтобы он светил дружелюбно.

Каждый шорох и треск с улыбкою ты объясняла,

Словно знала, когда половицам скрипеть надлежит…

Слушая, он успокаивался, и стоило только

Тебе приподняться, за шкаф отступала

Судьба его в темном плаще, и среди занавесок

Исчезала его беспокойная будущность, отодвигаясь.

И сам он, как он лежал, облегченный, под сенью

Век своих сонных, но легких, вкушая

Сладость, разлитую в дреме,

Казалось, что он защищен… А внутри?

Кто внутри защитил бы его от родового потопа?

Ах, спящий, он был без присмотра; спал он,

Но в лихорадке, в бреду, как он сам в себя погружался!

Новый, пугливый, как он запутался сразу

В сокровенном свершеньи, в присосках – усиках цепких,

В прообразах переплетенных, в отростках-удавах,

В хищных формах. Он им предавался. Любил их.

Внутренний мир свой любил, сокровенные дебри,

Девственный лес, где среди бурелома немого

Сердце его зеленело. Любил. Покидал, отправлялся

По своим же корням к могучим истокам,

Где крохотное рожденье его пережито уже.

В древнюю кровь он, влюбленный, нырял, погружался

В бездну, где жуть залегла, пожравшая предков. Любое

Страшилище знало его и встречало, приветливо щурясь.

Да, жуть улыбалась. И редко

Улыбалась так нежно ты, мать! Как он мог

Не любить ее, если она улыбалась. Он прежде,

Чем тебя, полюбил ее, ибо, когда его ты носила,

Она растворилась уже во влаге, где плавал зародыш.

Ведь мы – не цветы. Не одним-единственным годом

Нам любить суждено. Набухают, когда мы полюбим,

Незапамятным соком запястья. О девушка, это

То, что в себе мы любили, не будущее и не особь,

А брожение смутное; не одинокий младенец,

А поколения предков, разбитые вдребезги горы,

Что в нашей лежат глубине; пересохшие русла

Прародительниц; этот беззвучный пейзаж,

Весь этот пейзаж, осененный

Пасмурной или ясной судьбой, тебе предшествовал, девушка.

А сама ты? Где тебе знать, что ты возмутила

В любящем древность. Чувства какие

Закопошились в его существе измененном. Какие

Жены тебя ненавидели там. Каких воителей мрачных

В жилах его пробудила ты. Дети,

Мертвые дети просились к тебе. Тише… Тише…

Будь с ним ласкова изо дня в день; осторожно

Уведи его в сад, чтобы ночи

Перевешивали…

Удержи его…

Элегия четвертая

Когда придет зима, деревья жизни?

Мы не едины. Нам бы поучиться

У перелетных птиц. Но слишком поздно

Себя мы вдруг навязываем ветру

И падаем на безучастный пруд.

Одновременно мы цветем и вянем.

А где-то ходят львы, ни о каком

Бессилии не зная в блеске силы.

А нам, когда мы ищем единенья,

Другие в тягость сразу же. Вражда

Всего нам ближе. Любящие даже

Наткнутся на предел, суля себе

Охотничьи угодья и отчизну.

Эскиз мгновенья мы воспринимаем

На фоне противоположности.

Вводить нас в заблужденье не хотят.

Нам неизвестны очертанья чувства, —

Лишь обусловленность его извне.

Кто не сидел, охваченный тревогой,

Пред занавесом сердца своего,

Который открывался, как в театре,

И было декорацией прощанье.

Нетрудно разобраться. Сад знакомый

И ветер слабый, а потом танцовщик.

Не тот. Довольно. Грим тут не поможет.

И в гриме обывателя узнаешь,

Идущего в квартиру через кухню.

Подобным половинчатым личинам

Предпочитаю цельных кукол я.

Я выдержать согласен их обличье

И нитку тоже. Здесь я. Наготове.

Пусть гаснут лампы, пусть мне говорят:

«Окончился спектакль», пускай со сцены

Сквозит беззвучной серой пустотой,

Пусть предки молчаливые мои

Меня покинут. Женщина. И мальчик

С косыми карими глазами, пусть…

Я остаюсь. Тут есть на что смотреть.

Не прав ли я? Ты тот, кто горечь жизни

Из-за меня вкусил, отец мой, ты,

Настоем темным долга моего

Упившийся, когда я подрастал,

Ты тот, кто, будущность мою вкушая,

Испытывал мой искушенный взгляд, —

Отец мой, ты, кто мертв теперь, кто часто

Внутри меня боится за меня,

Тот, кто богатство мертвых, равнодушье

Из-за судьбы моей готов растратить,

Не прав ли я? Не прав ли я, скажите,

Вы, те, что мне любовь свою дарили,

Поскольку вас немного я любил,

Любовь свою мгновенно покидая,

Пространство находя в любимых лицах,

Которое в пространство мировое

Переходило, вытесняя вас…

По-моему, недаром я смотрю

Во все глаза на кукольную сцену;

Придется ангелу в конце концов

Внимательный мой взгляд уравновесить

И тоже выступить, сорвав личины.

Ангел и кукла: вот и представленье.

Тогда, конечно, воссоединится

То, что раздваивали мы. Возникнет

Круговорот вселенский, подчинив

Себе любое время года. Ангел

Играть над нами будет. Мертвецы,

Пожалуй, знают, что дела людские —

Предлог и только. Все не самобытно.

По крайней мере, в детстве что-то сверх

Былого за предметами скрывалось,

И с будущим не сталкивались мы.

Расти нам приходилось, это верно,

Расти быстрее, чтобы угодить

Всем тем, чье достоянье – только возраст,

Однако настоящим в одиночку

Удовлетворены мы были, стоя

В пространстве между миром и игрушкой,

На месте том, что с самого начала

Отведено для чистого свершенья.

Кому дано запечатлеть ребенка

Среди созвездий, вверив расстоянье

Его руке? Кто слепит смерть из хлеба, —

Во рту ребенка кто ее оставит

Семечком в яблоке?.. Не так уж трудно

Понять убийц, но это: смерть в себе,

Всю смерть в себе носить еще до жизни,

Носить, не зная злобы, это вот

Неописуемо.

Элегия пятая

Посвящается г-же Херте Кениг

Но кто же они, проезжающие, пожалуй,

Даже более беглые, нежели мы, которых поспешно

Неизвестно кому (кому?) в угоду с рассвета

Ненасытная воля сжимает? Однако она их сжимает,

Скручивает, сотрясает, сгибает,

Бросает, подхватывает; словно по маслу

С гладких высот они возвращаются книзу,

На тонкий коврик, истертый

Их вечным подпрыгиванием, на коврик,

Затерянный во вселенной,

Наложенным пластырем, словно

Небо пригорода поранило землю. Вернутся и сразу

Выпрямляются, являя собою

Прописную букву стоянья… Но мигом

Даже сильнейшего схватит и скрутит

Шутки ради. Так Август Сильный

Скрутил за столом оловянное блюдо.

Ах, и вокруг этой

Середины зримая роза

Цветет и опадает. Вокруг

Этого пестика, собственною пыльцою

Опыленного, ложный плод

С неохотой зачавшего, с неохотой

Всегда неосознанной, которая блещет

Сквозь тонкую пленку легкой притворной улыбки.

Вот он: морщинистый, дряблый калека;

Лишь барабанит он, старый, в просторной

Коже своей, как будто сначала

Были в ней два человека, один из которых

Теперь уже похоронен, другим пережитый,

Другим, глухим и порою немного

Растерянным в коже своей овдовевшей.

А этот молодчик подтянут; как сын захребетка

И монахини, туго набит

Простодушьем и мускулами.

О вы,

Которые были подарены вместо игрушки

Малолетнему горю однажды

Во время его затяжного выздоровления…

Ты кто, словно плод,

Незрелый, но треснувший, сотни

Раз ежедневно срываешься с древа совместно

Выработанного движения (что в две-три минуты

Быстрее воды пробежит сквозь весну, сквозь лето и осень) —

Срываешься ты и стукаешься о могилу;

Иногда, в перерыве, готов народиться

Милый твой лик, вознесенный к твоей

Изредка ласковой матери; тело твое

Гладью своей поглощает его, твое робкое,

Почти не испытанное лицо… И снова

Хлопает человек в ладони, к прыжку подавая

Знак, и прежде, чем боль прояснится

Рядом с без устали скачущим сердцем,

Жжение в пятках опережает его,

Первопричину свою, вместе с несколькими

Слезинками, к тебе на глаза навернувшимися.

И все же, вслепую,

Улыбка…

Ангел, сорви ее, спрячь в отдельную вазу.

Пусть с мелкоцветной целебной травкою рядом

Радости будут, пока не открытые нам.

В урне прославь ее надписью пышной: Subrisio Saltat.

А ты, милая,

Через тебя перепрыгивают

Острейшие радости молча. Быть может, оборки твои

Счастливы за тебя, —

Быть может, над молодою

Упругою грудью твоей металлический шелк,

Ни в чем не нуждаясь, блаженствует.

Ты,

Постоянно изменчивая, рыночный плод хладнокровья,

На всех зыбких весах равновесия

Напоказ, по самые плечи.

Где же, где место – оно в моем сердце, —

Где они все еще не могли, все еще друг от друга

Отпадали, словно животные, которые спариваются,

А сами друг дружке не пара, —

Где веса еще тяжелы,

Где на своих понапрасну

Вертящихся палках тарелки

Все еще неустойчивы…

И вдруг в этом Нигде изнурительном, вдруг

Несказанная точка, где чистая малость

Непостижимо преображается, перескакивает

В ту пустоту изобилия,

Где счет многоместный

Возникает без чисел.

Площади, площадь в Париже, большая арена,

Где модистка, Madame Lamort,

Беспокойные тропы земли, бесконечные ленты

Переплетает, заново изобретая

Банты, рюши, цветы и кокарды, плоды искусственной флоры,

Невероятно окрашенные для дешевых

Зимних шляпок судьбы.

. . . . . . . . . . . .

Ангелы! Было бы место, нам неизвестное, где бы

На коврике несказанном влюбленные изобразили

То, к чему здесь неспособны они, – виражи и фигуры,

Высокие, дерзкие в сердцебиении бурном,

Башни страсти своей, свои лестницы, что лишь друг на друга,

Зыбкие, облокачивались там, где не было почвы, —

И смогли бы в кругу молчаливых

Бесчисленных зрителей – мертвых:

Бросили бы или нет мертвецы свои сбереженья —

Последние, скрытые, нам незнакомые, вечно

Действительные монеты блаженства —

Перед этой воистину наконец улыбнувшейся парой —

На успокоенный

Коврик?

Элегия шестая

Смоковница, ты для меня знаменательна долгие годы.

Не до славы тебе. Ты, почти минуя цветенье,

В завершающий плод

Чистую тайну свою устремляешь.

Словно трубы фонтанов, гнутые ветки твои

Вниз и вверх гонят сок. Не успевая проснуться,

В счастье собственной сладости он вбегает стремглав.

Словно в лебедя бог. …А мы медлительны слишком.

Наша слава – цветенье, и в запоздалом нутре

Наших плодов наконец пропадом мы пропадем,

Лишь в немногих напор деянья достаточен, чтобы

Терпеливо пылать в преизбытке сердечном,

Когда соблазном цветенья нежнее ветра ночного

Юность губ, юность век тронута исподтишка:

В героях, быть может, и в тех, кто рано отсюда уйдет.

Им садовница-смерть по-своему жилы сгибает.

Эти рвутся туда, свою обгоняя улыбку,

Как на картинах египетских, мягких и впалых,

Победоносным владыкам предшествуют кони.

Разве герой не сродни покойникам юным?

Длительность не тревожит героя. Его бытие – восхожденье.

В созвездие вечной опасности входит он снова и снова.

Мало кто его там отыщет. Однако,

Нас угрюмо замалчивая, судьба вдохновеньем внезапным,

Песней ввергает героя в бурю пьянящего мира.

Так лишь его одного я слышу. Воздушным потоком

Сумрачный этот напев пронизывает меня.

Где потом от тоски укрыться мне? Был бы,

Был бы подростком я, стал бы опять им, сидел бы

В будущем кресле своем, о Самсоне читая,

Как его мать ничего не рожала и все родила.

Мать! Уже и в тебе твой сын был героем?

Властный выбор его в тебе начинался?

Тысячи в чреве еще хотели бы стать им.

Он один одолел, превозмог и сделал свой выбор.

Сокрушал он колонны, как будто вновь прорывался

Из пространства утробы твоей в тесный мир, чтобы дальше

Превозмогать, выбирая. О мать героя, начало

Потока, о пропасть, куда низвергались в слезах

С высокой окраины сердца

Девушки, жертвы и грядущие сыну.

Ибо пронесся герой сквозь жилища любви.

Сердце каждым ударом своим поднимало героя.

Отвернувшись уже, он стоял на исходе улыбок – иначе.

Элегия седьмая

Нет, не призыв, не призыв – пускай разрастается голос —

В крике твоем; хоть кричал бы ты самозабвенно,

Как пернатый самец, подхваченный временем года,

Забывший, что жалкая тварь – не сердце сплошное,

Ввергнутое в сокровенное небо. С такою же силой

Любимую звал бы ты, чтобы, не видя,

Узнала подруга тебя и в ней бы проснулась

Ответная весть, превыше слуха согрета, —

Твоему дерзновенному зову разгоряченная самка.

И поняла бы весна: ни одной не отыщется точки,

Где бы не раздавалось предвестье. Сначала

Маленький вопросительный возглас, в ответ на который

Возрастающей тишиною молчит утвердительно день.

После вверх по ступеням великого клича

В храм грядущего воображаемый. Трели. Струи фонтанов,

Которым стремительный луч уже обещает паденье

Игрою своей. А перед всем этим – лето.

Не только летние утра, не только

Их лучистая рань и зарождение дня.

Не только летние дни, столь нежные ради цветов,

Властные и могучие ради деревьев.

Не только благоговение сил раскрывшихся этих,

Не только дороги, не только луга вечерами,

Не только светлое веянье после грозы на закате.

Не только предчувствие сна, не только вечерние грезы, —

Ночи прежде всего! Высокие летние ночи.

Звезды прежде всего! Звезды земные.

После смерти узнать бы, что нет им вправду числа,

Всем этим звездам: попробуй, попробуй забудь их!

Слышишь, позвал я любимую. Но ведь пришла бы

Она не одна… Из могил своих слабых

Девушки с нею пришли бы… Как я ограничу

Клич мой призывный? Землю по-прежнему ищут

Утопленники… Дети, здешнюю вещь,

Только одну, захватив, обретаешь многие вещи.

Разве судьба не сгусток нашего детства?

Как часто любимого вы обгоняли в беге блаженном

Неизвестно куда, на простор.

Здешнее великолепно. Девушки, вы это знали.

И в нищете, опускаясь на самое дно,

В мерзких улочках города, в гноище, в скверне открытой

Ниспослан был каждой свой час, пускай даже меньше

Часа – какой-нибудь вневременной промежуток

Между мгновений, когда обладаешь

Всем. Бытие. Жилы полны бытия.

Мы легко забываем все то, что соседи

Усмешкой завистливой не подтверждают. Нам нужно

Явного и полновесного, тогда как явное счастье

Познать нам дано лишь во внутреннем преображеньи.

Нет вселенной нигде, любимая, кроме как в нас.

Жизнь, преображаясь, идет, и внешний мир убывает.

Туда, где однажды реальный дом возвышался,

Просится образ теперь, чистейшее измышленье,

Словно он остался в мозгу, нисколько не изменившись.

Дух времени строит себе хранилища силы,

Бесформенным напряженьем, извлекаемым отовсюду.

Больше не знает он храмов. Теперь мы, сердца расточая,

Копим втайне. Да, если заслужишь и выдержишь вещь,

Вымолишь вещь на коленях,

Вся в Невидимое она уже переместилась.

Тут предел для того, кто в своей слепоте неспособен

Вознаградить себя, внутренний храм воздвигая.

Сколько таких обездоленных на перепутии смутном!

Прошлое не для них, ближайшего им не достать.

Недостижимо сегодня ближайшее для человека.

Это нас пусть не смущает. Пусть в нас прочнее хранится

Познанный облик. Вот это стояло однажды

В центре судьбы разрушительной, в гуще людской,

В безразличьи стояло, своим бытием привлекая

Звезды небесные. Ангел,

Это тебе покажу я. Во взоре твоем

Пусть напоследок возникнет спасенная стройность.

Башни, пилоны, Сфинкс. Упор, взыскующий неба.

Сумрак былых городов. Сумрак соборов.

Разве это не чудо? Ведь мы это сделали, ангел.

Поведай, великий, что мы на такое способны – дыханья

Мне для хвалы не хватает. Стало быть, не упустили

Мы пространств, этих наших пространств.

(Как должны быть огромны они, если тысячелетья

Нашего чувства заполнить их не смогли.)

Башня была высока, не правда ли, ангел? И рядом

С тобою была высока, и Шартр был огромен.

Музыка, разрастаясь, нас превышала.

А любимая ночью одна перед темным окном…

Разве не доставала она тебе до колена? Нет, я тебя не зову,

Ангел, и пусть бы позвал! Ты не придешь. Ибо мой

Крик удаленьем наполнен, и против потока

Ты не шагнешь. Как рука,

Крик мой протянут. Ладонью,

Готовой схватить, защитой и предупрежденьем

Остается он перед тобою,

Непостижимый.

Элегия восьмая

Посвящается Рудольфу Касснеру

Наружу тварь глядит во все глаза,

И перед нею даль открыта настежь.

У вас одних глаза, как западни,

Свободный преграждающие выход.

Приносит нам известия снаружи

Звериный только лик. Младенца мы

Переворачиваем, чтобы сзади

Он видел внешность, а не глубину,

Столь откровенную в зверином лике,

Свободную от смерти. Только смерть

Способны видеть мы, а зверь свободен.

Всегда кончина позади него.

Бог – перед ним. И если зверь уходит,

То он уходит в вечность, как родник.

Нет перед нами чистого пространства,

Где без конца цветы произрастают.

Мир перед нами всюду и всегда

И никогда – безмерное Нигде,

Которое вдыхаешь ненароком

И вечно знаешь и не вожделеешь.

Детьми теряемся мы в нем. Нас будят.

Лишь перед смертью тут как тут оно.

И мимо смерти ты глядишь наружу

Великим взглядом зверя, может быть.

Порой доступно это и влюбленным,

Когда другой не застит. В изумленьи

Они, как будто по ошибке, видят…

Но сразу же другой перед глазами,

И снова мир. Мир всюду и всегда.

К творенью мы всегда обращены.

Лишь в нем для нас отражена свобода,

Которую мы сами затемняем.

Сквозь нас безмолвный зверь глядит спокойно.

Не в этом ли судьба: стоять напротив…

Других уделов нет. Всегда напротив.

Когда бы зверю наше разуменье!

Уверенно идя навстречу нам,

Увлек бы нас он за собой, пожалуй,

Но бытие для зверя бесконечно

И чисто, как пространство перед ним.

Живет он без оглядки на себя.

Там, где мы только будущее видим,

Он видит все и самого себя,

Навеки исцеленного, во всем.

Но даже в чутком теплом звере скрыта

Великая, тяжелая забота.

И с ним воспоминанье неразлучно,

Одолевающее часто нас.

Кто знает, не была ли цель однажды

Гораздо ближе, ласковей, вернее.

Тут расстояние, а там дыханье

И родина вторая после первой

Не очень-то уютна для него.

О тихое блаженство малой твари,

Не покидающей родного лона.

Комар счастливый прыгает внутри,

Свою встречая свадьбу. Лоно – все.

Соприкоснулась от рожденья птица

И с тем и с этим, хоть и не вполне,

Как будто бы она – душа этруска,

Которая в пространстве после смерти

Почиющей фигуркою прикрыта.

В каком смятеньи из родного лона

Взлетаешь, самого себя страшась,

Пронизывая воздух! Так по чашке

Проходит трещина. Так нетопырь

Крылом своим фарфор заката режет.

А что же мы? Мы зрители везде,

Всегда при всем и никогда вовне.

Порядок наводя, мы разрушаем,

И сами разрушаемся потом.

Кто нас перевернул на этот лад?

Что мы ни делаем, мы словно тот,

Кто прочь уходит. На холме последнем,

С которого долина вся видна,

Он оборачивается и медлит.

Так мы живем, прощаясь без конца.

Элегия девятая

Зачем же, зачем, если нужно

Срок бытия провести, как лавр, чья зелень темнее

Всякой другой, чьи листья с волнистой каймою

(Словно улыбка ветра), – зачем

Тогда человечность? Зачем, избегая судьбы,

Тосковать по судьбе? Ведь не ради же счастья —

Предвкушения раннего близкой утраты,

Не из любопытства, не ради выучки сердца,

Которое было бы лавру дано…

Нет, потому, что здешнее важно, и в нас

Как будто нуждается здешнее, эта ущербность

Не чужая и нам, нам, самым ущербным. Однажды.

Все только однажды. Однажды и больше ни разу.

Мы тоже однажды. Но это

Однажды, пускай хотя бы однажды,

Пока мы земные, наверное, неотвратимо.

Только бы не опоздать нам! Добиться бы только!

В наших голых руках удержать бы нам это,

В бессловесном сердце и в переполненном взоре.

Этим бы стать нам. Кому передать бы нам это?

Лучше всего сохранить навсегда… Но в другие пределы

Что с собою возьмешь? Не возьмешь созерцанье,

Исподволь здесь обретенное, и никакие события.

Значит, здешние муки и здешнюю тяжесть,

Здешний длительный опыт любви…

Сплошь несказанное. Позже, однако,

Среди звезд каково: еще несказаннее звезды.

Странник в долину со склона горы не приносит

Горстку земли, для всех несказанную. Странник

Обретенное слово приносит, желтую и голубую

Горечавку. Быть может, мы здесь для того,

Чтобы сказать: «колодец», «ворота», «дерево», «дом», «окно».

Самое большее: «башня» или «колонна».

Чтобы, сказав, подсказать вещам сокровенную сущность,

Неизвестную им. Скрытная эта земля

Не хитрит ли, когда она торопит влюбленных,

Чтобы восторгами не обделить никого?

Старый порог у дверей. Пусть под ногами влюбленных

После стольких других,

Перед тем как другие придут,

Этот старый порог обветшает… чуть-чуть обветшает.

Здесь время высказыванья, здесь родина слова.

Произнося, исповедуй. Скорее, чем прежде,

Рушатся вещи, доступные нашему чувству.

Безликое действие вытеснит их и заменит.

Лопнет его оболочка, как только деянье

Вырастет изнутри, по-иному себя ограничив.

Между молотами наше сердце

Бьется, как между зубами

Язык, остающийся все же

Хвалебным.

Ангелу мир восхвали. Словами хвали. Ты не можешь

Грандиозными чувствами хвастать пред ним. Во вселенной,

Там, где чувствуют ангелы, ты новичок. Покажи

Ты простое ему, родовое наследие наше,

Достояние наших ладоней и взоров.

Выскажи вещи ему. Он будет стоять в изумленьи.

Так ты стоял в мастерской у канатчика в Риме

Или перед горшечником нильским. Вещи ему покажи,

Их невинность, их счастье и до чего они наши.

Покажи, как страданье порой принимает обличье,

Служит вещью, кончается вещью, чтобы на тот свет

От скрипки блаженно уйти. И эти кончиной

Живущие вещи твою понимают хвалу.

Преходящие, в нас, преходящих, они спасения чают.

Кто бы мы ни были, в нашем невидимом сердце,

В нас без конца мы обязаны преображать их.

Не этого ли, земля, ты хочешь? Невидимой в нас

Воскреснуть? Не это ли было

Мечтой твоей давней? Невидимость! Если не преображенья,

То чего же ты хочешь от нас?

Земля, я люблю тебя. Верь мне, больше не нужно

Весен, чтобы меня покорить, и одной,

И одной для крови слишком уж много.

Предан тебе я давно, и названия этому нет.

Вечно была ты права, и твое святое наитье —

Надежная смерть.

Видишь, я жив. Отчего? Не убывают ни детство,

Ни грядущее. В сердце моем возникает

Сверхсчетное бытие.

Элегия десятая

Лишь бы мне хоть на исходе угрюмого знанья

Ангелов, как подобает, восславить в согласии с ними.

Лишь бы звучные молоты сердца не отказали

Из-за хрупкой струны, неуверенной или

Сорванной. Лишь бы струящийся лик мой

Ниспослал мне сияние; лишь бы плач мой невзрачный

Цвел. Как бы, ночи, тогда вас любил я,

Удрученные. Не на коленях бы мне, безутешные сестры,

Вам предаться. В косах ваших текучих

Не растечься бы. Мы расточители мук.

Грустную длительность оглядываем, предвкушая

Их кончину. А ведь они – наши зимние листья,

Вечнозеленые листья, наш темный барвинок,

Одно из времен потаенного года, не только

Время, но и место, селенье, ложе, почва, жилище.

Город-страданье, какой же чужой он, однако!

Лживая тишина заглушенья, литейная форма

Пустоты с похвальбою литою:

Позолоченный шум, надутая спесь монумента.

Ангел… Как растоптал бы он этот базар утешенья,

Ограниченный церковью. Церковь и та покупная.

Опрятная трезвая церковь закрыта, как почта на праздник.

А снаружи плещется ярмарка вечно.

Качели свободы! Пловцы и фигляры азарта!

И расфранченного счастья тир фигуральный,

Где цель всего-навсего жесть,

Если кто-нибудь выстрелит метко. Потом наудачу

Он шатается по балаганам. Диковинок много.

Зазывают, бренчат и визжат. Однако для взрослых

Есть интереснее зрелище: как размножаются деньги.

Вовсе не фарс: половые органы денег,

Процесс, результат… Поучительно и плодотворно.

Выйдешь оттуда, и за последнею планкой

(Вся планка в рекламах «Бессмертья»,

Горького пива, которое кажется сладким,

Если жевать развлечения свежие вместо закуски).

Сразу же сзади, за этою планкой – реальность.

Дети играют. Ютятся влюбленные пары

В скудной траве. Пейзаж для бродячих собак.

Дальше юношу тянет. Быть может, он любит

Юную жалобу… Следом за нею идет он лугами.

Она говорит ему: Дальше. Мы дальше живем.

Идет он за нею, растроган обличьем ее:

Шеей, плечами… Наверно, она благородного происхождения.

Но он оставляет ее, отстает,

Оборачивается, кивает… Что делать? Ведь жалоба это.

Только юные мертвые, отвыкая от мира,

Во вневременном безразличьи любовно

Следом за нею идут, и она поджидает

Девушек, чтобы приветить их и показать им

Уборы свои: жемчуг скорби, тонкие ткани терпенья.

Идет она с юношами

Молча.

Там, где живут они, в долине старшая жалоба

К юноше подойдет и расскажет: «Мы были

Раньше великое племя, мы, жалобы. Наши отцы

Минералы вон в тех великих горах добывали.

У людей и сейчас найдутся куски отшлифованной скорби

Или окаменелого гнева из древних вулканов.

Все это оттуда. Прежде мы были богаты».

Тихо его проводит она пейзажами жалоб,

Храмов колонны покажет ему и развалины замков,

Откуда князья многомудрые жалоб

Управляли страною. Покажет ему

Высокие слезные рощи, поля, где печаль расцветает

(Только нежные листья печали знакомы живому),

Стадо грусти на пастбище. Птица порою

Взлетает в испуге и пересекает им взоры,

Плоская тень, письмена одинокого крика.

Вечер ведет их туда, где в могилах покоятся предки,

Прародители жалоб, волхвы и сивиллы.

Темнеет. Идут они тише. И полной луною,

Бодрствуя надо всем, возникает могильный памятник вскоре,

Брат величавого нильского сфинкса,

Горницы скрытной

Лик.

И они изумленно глядят, как в молчаньи всегдашнем

На звезды-весы коронованная голова

Людское лицо опустила.

Взор его неустойчив,

Раннею смертью затронутый. Жалоба взором

Спугивает из-под короны сову, и она,

Медленно вдоль щеки проскользнув,

Вдоль округлости зрелой

Мягко впишет

В новый слух мертвеца по двойному листу

Неописуемое очертанье.

А в небе звезды. Новые. Звезды страны – страданья.

Медленно жалоба их называет: вот Всадник,

Вот Жезл, вот созвездья:

Плодовый Венец, ближе к полюсу Путь,

Колыбель, Горящая Книга, Кукла, Окно.

В небе южном отчетливо, как на ладони

Благословенной руки, светится ясное «М».

Что «Мать» означает.

Пора мертвецу уходить, и ведет его старшая жалоба

Молча к ложбине,

Где блещет в лунном сиянье

Источник радости. Благоговейно

Называет она его и говорит:

Для людей это главный поток.

Стоят у подножия гор.

Обнимает она его, плача.

Одиноко уходит он в горы страданья.

Там не слышно шагов. Там беззвучный удел.

Может быть, мертвые нас разбудили бы знаменьем неким?

Явили бы нам хоть сережки на голой лещине

Или дождик весенний,

Падающий на темное царство земное.

И мы, привыкшие мыслить

Счастье в подъеме, были бы тронуты,

Были бы поражены,

Когда падает счастье.

Сонеты к Орфею

Первая часть

I

И дерево себя перерастало.

Орфей поет. Ветвится в ухе ствол.

В молчанье было новое начало,

лесистый пробуждающее дол.

Спешили звери из дремучей дали,

кто с лежбища, кто из берлог и нор;

не хитрость и не страх, как до сих пор,

их красться светлым лесом побуждали

лишь собственные уши; рев и крик

сошли на нет, когда среди пустыни,

где разве что шалаш встречал бездомных,

убежище из вожделений темных

со входом, чьи столбы дрожат поныне,

храм в диких дебрях слуха ты воздвиг.

II

С напевом лира ласково слилась,

и вышла девушка из их слиянья;

сквозь ткань весны разбрызгала сиянье

и, как в постель, мне в ухо улеглась.

И было все в ее глубоком сне:

луга, деревья, близость, отдаленье,

внезапный мой восторг и удивленье,

когда-либо ниспосланное мне.

Мир – сон ее. И как ты мог дойти,

о певчий бог, до мастерства такого?

Ее ты сотворил, не разбудив.

А где же смерть? Последний где мотив?

Ведь песня поглотить себя готова.

Не выронить бы… Девочка почти…

III

Бог смог. Но как последовать и нам

за ним сквозь лиру тесную без двери,

когда на перекрестке двух артерий

в честь Аполлона не построен храм?

Желанью песнь, по-твоему, чужда

и целью не прельщается конечной.

Песнь – бытие. Бог может петь беспечно,

а нам как быть? Что делать нам, когда

на нас обрушиваются светила?

Нет, юноша, ты песню позабудь,

хоть голос горло рвет – пусть охватила

тебя любовь, такое вмиг пройдет.

У песни подлинной другая суть.

Вихрь. Дуновенье в Боге. Дух пустот.

IV

Нежные, чаще входите в пределы

чужого вздоха, который подчас,

двоясь на щеках, восполняет пробелы

единым трепетом сзади вас.

О, вы блаженны, пока вы целы;

исток ваш в сердце еще не угас.

Лук для стрел, для мишени стрелы,

улыбчивый блеск заплаканных глаз.

Не бойтесь даже тяжелой раны,

земле верните тягостный гнет;

тяжелы горы и океаны…

Деревья носят свое убранство,

посажены вами… Кто их снесет?

А воздух… А мировое пространство…

V

Не нужно монументов. Только роза

пусть в честь него цветет из года в год;

и в ней Орфей; его метаморфоза

и там и тут; что толку от забот

об именах других. Когда поется,

поет Орфей, но он уходит в срок,

и разве сердце диву не дается,

когда переживет он лепесток?

Он обречен покинуть нашу весь,

и в страхе вероятном жертва лада,

превысившего словом все, что здесь.

Он там, где мы наткнулись на препону.

Ему решетка лиры не преграда.

Нарушил он границу по закону.

VI

Разве он здешний? Обоим пределам

принадлежит он ширью своей;

ивовым прутьям в стараньи умелом

велит он сплетаться, коснувшись корней.

Хлеб с молоком – для мертвых приманка;

на ночь убрать бы их со стола.

Веко во сне – для него самобранка,

что даже тени в себя вобрала,

явью смягчая тихие смуты;

чары дымянки с чарами руты

ясностью знака связал он один;

знаменье не потускнеет в глазницах;

славит он в горницах или в гробницах

пряжку-застежку, кольцо, кувшин.

VII

Слово хвале! Как рудная жила,

в камне-молчаньи таилась она.

Сердце Орфея – подобье точила,

где человеку достанет вина.

И в прахе голос его не хуже,

Божьим примером внушенный стих;

на его юге не ведают стужи

лозы, и нет ничего, кроме них.

В склепах гниют короли-недотроги,

тень привыкают отбрасывать боги;

хвала превыше лживых следов.

Он из тех, что остались гонцами,

и в дверях перед мертвецами

держит он блюдо хвалебных плодов.

VIII

Заповедник жалобы плакучей

ограничен сферою хвалы;

вверен скорбной нимфе ключ над кручей,

слезный ключ в глазницах той скалы,

что выносит молча бремя храма.

За плечами жалобы – взгляни! —

чувство брезжит, будто младшей самой

быть ей суждено среди родни.

Мудр восторг, желанье слишком смело;

исчисляя горе неумело,

жалоба теряет счет эпохам,

но порой возносит кое-как

в небо, хоть его не тронуть вздохом,

голос наш, нестройный звездный знак.

IX

Лишь тот, кто среди теней

поднимет лиру,

близок хвалой своей

этому миру.

Лишь тот, кто отведал там

с мертвыми мака,

стал дорожить и сам

нотою всякой.

Образ такой усвой:

пусть отраженье

смоет вода;

только в стране двойной

голос, как пенье,

нежен всегда.

X

К вам постоянно меня влечет.

Привет вам, античные саркофаги!

Римское время радостней влаги

блуждающей песней сквозь вас течет.

Или другие… Их я бы счел

глазами проснувшегося подпаска,

где тишина и пиршество пчел,

бабочек выпорхнувших раскраска;

Привет вам, дерзнувшие отвечать

в сомненьи, в неутомимом потоке,

уста, умеющие молчать.

А мы умеем ли до конца?

И да и нет в медлительном сроке

человеческого лица.

XI

Всадником созвездье называя,

мы самих себя распознаем.

В небе гордость взнуздана земная;

кто в седле, тот, значит, с ней вдвоем.

Жилистую стать существованья

нам постичь не в этом ли дано?

Формула взаимоузнаванья.

Скачка. Даль. И двое заодно.

Заодно? Однако где порука?

Как им не расстаться в свой черед?

Стол и пастбище – вот и разлука.

Заблудились мы среди потерь.

Звездное единство тоже лжет,

но предначертанью ты поверь.

XII

Благо духу, что связует нас,

ибо мы верны предначертаньям,

и часы наперекор мечтаньям

рядом с днем идут за часом час.

В неизвестном наша жизнь бесценна,

лишь бы угадать свою черту;

так антенну чувствует антенна,

отягчая пустоту…

Напряженье… Музыка усилий!

Сколько бы невзгод мы ни сносили,

разве в мире лишь нужда царит?

Сколько бы крестьянин ни трудился,

чтобы хлеб на ниве уродился,

труд еще не все. Земля дарит.

XIII

Груша, яблоко, банан и слива

возвещают жизнь и смерть во рту;

издали почуешь это диво.

У ребенка на лице прочту

откровенье. Как дошли сюда

эти безымянные услады?

Вместо слов под небом брызжут клады,

изумленно сбросив плоть плода.

Яблоком не это ли звалось?

Круглые надкусываешь соты,

и возникли тихие высоты,

здание, прозрачное насквозь;

и земля, и солнечные пятна,

знаменье, восторг – невероятно!

XIV

Цветок, и виноградный лист, и плод

речисты, но язык земного года

стесняет их, зато без перевода

являет нам сияющий оплот

земля, где смертных мертвые ревнуют.

Известен ли нам древний их устав?

Суглинок мозгом костным пропитав,

мощь почвы терпеливо знаменуют.

А может быть, им тяжело,

рабам, из тьмы снабжающим плодами

всех нас, господ, которым повезло?

А может быть, считать их господами

в стране корней, где спят они, врачуя

нас помесью стихий и поцелуя?

XV

Вкусно… Постойте… Сгинет вот-вот.

Прянуло, затопотало, запело.

Тихие девушки, теплое тело,

сестры, спляшите познанный плод!

Как бы сплясать вам секрет апельсина!

Собственной сладости не побороть.

Ею захлебывается пучина,

вами становится нежная плоть.

Сестры, спляшите секрет апельсина!

Родина благоуханного тока,

югом блаженным брызнет жара.

Только бы слиться вам воедино

с этим источником чистого сока;

только бы лопнула кожура!

XVI

Потому ты одинок…

Живем, в названья пальцами тыча,

и мир как будто – наша добыча,

его наихудший, вреднейший клок.

Кто в запах пальцем решится ткнуть?

Знаешь ты мертвых, боишься порчи;

заклятья, чары, ведьмины корчи

и на тебя нагоняют жуть.

Давай же вместе сносить эту травлю

клочков и обрывков, как будто все цело;

в сердце сажать меня слишком смело;

помни, мой рост не знает преград.

Ладонь моего владыки направлю:

дескать, Исав на ощупь космат.

XVII

Снизу старик залег,

тьмой окруженный,

корень, родник, исток

настороженный;

шлем, охотничий рог

завороженный,

братской войны залог,

лютни, как жены.

Ветка среди ветвей

в тягости сирой.

Вытянись… Мглу развей…

Только среди других

ломких одна из них

выгнется лирой.

XVIII

Слышишь, Господь? Страшна

новая эра.

Провозглашена

новая вера.

Слух пропадет вот-вот

в столпотвореньи.

Хочет гудеть завод

и в песнопеньи.

Это машина.

Как она что ни час

мстит нам, калечит нас.

Ей бы служить весь век.

Разве не человек —

первопричина?

XIX

Мир переменчив на вид,

словно миражи;

древность ему предстоит:

она все та же.

Перемещенью эпох

в таинствах мира

ты предшествуешь, бог,

и твоя лира.

Нам неизвестна роль

скорби; любовь и боль,

смерть все еще вдали,

нам не открылась;

но над пределом земли

песнь воцарилась.

XX

Преподал тварям ты слух в тишине.

Господь, прими же в дар от меня

воспоминание о весне.

Вечер в России. Топот коня.

Скакал жеребец в ночную тьму,

волоча за собою кол;

к себе, на луга, во тьму одному!

Вечер гриву ему расплел.

К разгоряченной шее приник,

врастая в этот галоп.

Как бился в конских жилах родник!

Даль – прямо в лоб!

Он пел, и он слушал. Сказаний твоих

круг в нем замкнулся. Мой дар – мой стих.

XXI

Вернулась весна, и по-детски рада

земля читать стихи наизусть;

их много; заслужена ею награда,

учить их трудно было, но пусть

учитель строг, в бороде его иней,

любимый нами. А вешний цвет?

Спроси, как будет «зеленый» и «синий»,

и ты услышишь ответ, ответ.

Играй же с детьми, земля, беззаботно;

тебя один из самых веселых

поймает, с тобой разделив полет.

У старца земля училась охотно;

буквы в корнях и стволах тяжелых;

земля свою книгу поет, поет…

XXII

Тщетно мы тянемся

за чередой минут,

но времена пройдут,

а мы останемся.

Схлынет проточное,

и нам несдобровать;

только на прочное

стоит нам уповать.

Мальчик, ты сам не свой;

бег – не училище,

взлет – не итог.

Лучше всего покой:

сумрак, святилище,

книга, цветок.

XXIII

Лишь когда самолет

не ради испытаний,

а ради собственных граней

в тихом небе всплывет

и в свете очертаний

постигнет стройную стать,

любимец утренней рани

в своем призванье блистать,

лишь когда аппарат

мальчишескую гордыню

спугнет пространством глубин,

избавленный от утрат,

он обретет пустыню,

где летит он один.

XXIV

Как мы могли предпочесть богам, неспособным

заискивать перед нами, выплавку стали,

их не знающей, чтобы, следуя пробным

выкладкам, старых друзей мы на карте искали?

Мощные наши друзья, бравшие вместо дани

мертвых, не прикасаются к нашим колесам.

Наши пиршества мы, как и наши бани,

удалили от них, и в столпотвореньи разноголосом

обгоняем гонцов их; мы живем скопом,

чужды друг другу, друг с другом, роемся в хламе

общедоступном, предпочитаем извилистым тропам

трассы; под паровыми котлами

былые огни, и молоты тяжелеют;

а мы, как пловцы, слабеем; нас не жалеют.

XXV

Как одинокий цветок, чье названье мне неизвестно,

ты у меня отнята, и как тебя помянуть,

как показать им, что было в тебе так прелестно:

лишь безудержный возглас играл с тобой в твою суть.

Ты танцевала, но вдруг замешкалось тело,

так что вместо него осталась литая медь,

вслушиваясь и скорбя, но главное было цело:

музыка в сердце запала, чтобы запеть.

А болезнь приближалась, и кровь становилась раствором

тени в беге своем подозрительно скором:

ей как будто весна естественная привита`.

Кровь неустанно сквозь мрак порожистый мчалась,

по-земному сверкая; стучала и достучалась:

безнадежные распахнулись врата.

XXVI

Но до конца ты, божественный и сладкогласный,

жертва менад, которыми ты пренебрег;

из разъяренного крика извлек ты, прекрасный,

только гармонию, от разрушенья далек.

Не удалось им разбить драгоценностей двух,

лиры и головы, хотя в тебя злобно бросали

камни, но даже от них тебя звуки спасали,

ибо камни смягчались, обретшие слух.

И наконец растерзала тебя ненасытная месть,

но твою песню во льва и в скалу заронила,

в птицах, в деревьях, везде твоя певчая весть.

Бог погибший! Твой след в нас навеки проник;

лишь потому, что тебя вражда расчленила,

уши природы мы и ее же язык.

Вторая часть

I

Ты, дыханье, – мой незримый стих,

на который снова

мир меняю, бытие среди моих

ритмов, чей противовес – основа.

Единственная в приливе

волна, чье море я сам;

всех морей бережливей

мирохрам.

Сколько было разных пространств, чей притин

во мне, где заняты ветры игрою,

и каждый из них мне как сын.

Узнаешь меня, воздух, ты кров для пространств безбрежных?

Ты был гладкой корою,

углубленьем, листком для слов моих неизбежных.

II

Как живописец порой по ошибке

истинный очерк вверяет листу,

так, открываясь девичьей улыбке,

зеркало может поймать красоту

утром, еще не предвидя утрат,

и при свечах, чье сиянье – служенье;

только потом упадет отраженье

вновь на лицо – неизбежен возврат.

Мы в догорающем видим камине

угли, подобие наших разлук

с жизнью: лишь вспышки среди затемненья.

А на земле нет потери в помине,

но да прославит ликующий звук

сердце, рожденное для единенья.

III

Так не в твоем ли пространстве несытом

неописуемый смысл затаен;

зеркало, ты представляешься ситом,

в чьих ячеях промежутки времен.

Зеркало, знаю твою неподкупность;

зал в твоих сумерках дальних видней,

но подтвердила твою неприступность

хрупкая люстра в шестнадцать огней.

Живописью не брезгуешь ты,

но для одних твои бездны – магниты,

а для других стена пустоты;

и не боится зеркальных кулис

лишь красота, чьи сияют ланиты,

чтобы на них польстился Нарцисс.

IV

О зверь, которого в природе нет!

Его не знали, только с давних пор

крутую шею, шаг и светлый взор

любили в изобилии примет.

Пусть не было его, но так любим

он, чистый зверь, что и ему дано

пространство: столько света перед ним,

что, голову подняв, он все равно

почти что есть, хоть не было причин

к нему не подходить, обрел едва

он мощь свою, шагая напрямик, —

от этого и рог на лбу один, —

зверь белый к деве подошел сперва

и в зеркале серебряном возник.

V

Цветомускул движет анемоной,

открывая лоно поутру

многозвучности неугомонной

солнечного неба на ветру;

перводвигатель звезды цветочной,

преодолевающей печать

девственности в целости бессрочной,

чье предназначение – зачать,

только не вернуть живых, но тленных

лепестков тебе в былом покое,

ты, начало скольких же вселенных;

или в нашей длительной печали

пережить не в силах мы такое,

чтобы, наконец, и мы зачали?

VI

Роза, ты царственное увенчание трона,

для древних ты чаша: привычна чаша сия,

а для нас ты неисчерпаема и бездонна,

неисчислимый цветок бытия.

Показаться может с первого взгляда:

платье на платье носишь, яркая ты,

но каждый лепесток – опроверженье наряда,

блеск твоей наготы.

Столетьями твой запах вокруг

говорит сладчайшими именами;

слава твоя веет в воздухе вдруг;

но как назвать ее, мы гадаем,

лишь воспоминание движет нами,

когда званого часа мы ожидаем.

VII

Родичи ласковых рук, приводящих в порядок

вас, питомцы девичьих рук,

на садовом столике отпрыски клумб и грядок,

цветы, пережившие нежный испуг

в ожиданьи воды, от которой вы можете сами

в смерти печальной опамятоваться, но

вам, возникшим едва меж струящимися полюсами

чутких, чающих пальцев, дано

большее: избегая изгнанья,

очутиться в кувшине, вернуться домой,

где тепло и прохлада – девичьи признанья,

исповедующие вас, грехи, хотя вы устали,

но, в сочетаньи сорваны ею самой,

вы между пальцев цветущих вновь заблистали.

VIII

Памяти Эгона фон Рильке

С вами, немногими, в детстве играя,

сад городской открыл я, исток

неторопливого нашего рая;

агнцу, на чьих губах листок,

молча гласящий, мы уподоблялись;

кто радость назвать решится своей?

А годы, как люди, шли, удалялись

все торопливей, пугливей, скорей.

Проносились мимо грохочущие экипажи;

дом возвышался, в самом себе заточенный,

нас не зная… К былому нет ли ключа?

Только в воздухе мяч. Ни пропасти, ни пропажи,

ни детей; лишь один из них, обреченный,

не уклонялся от падающего мяча.

IX

Судьи, совсем не нужен железный ошейник,

чтобы заключенному тосковать.

Может вас бог, этот нежный затейник,

сладостной судорогой сковать.

На эшафоте наследье прошлых эпох

возвращается. Детям приходит охота

дарить игрушки старые. Сердце – ворота,

через которые входит иначе бог

истинной нежности; он грозит нам захватом

и сияньем, как боги другие подчас,

больше, чем ветер, играющий в море фрегатом,

но не меньше всех потаенных и тихих нитей,

изнутри оплетающих молча нас,

как шаловливый плод бесконечных соитий.

X

Приобретениям нашим грозит машина, которой

движет якобы дух послушанию наперекор;

камни для новостроек шлифует ухваткою скорой,

великолепной руке безучастный давая отпор.

И, сама по себе, щеголяет фабричною смазкой,

не признает никого и нам не дает ускользнуть;

разве машина – не жизнь со своею всегдашней подсказкой?

Строит и рушит она, чтобы нам навязать свою суть.

Но бытие все еще зачаровано; веет

в сотне мест исток его; тайной игрою

чистых сил затронут лишь тот, кто благоговеет.

И несказанное кажется слову гнездом…

Из дрожащих камней их вечной, новой сестрою,

музыкой строится обожествленный дом.

XI

И у смерти устав непреложный, по-своему верный;

а человек на земле – охотник; слышишь ты зов

крови; не сеть, не силок – свисаешь ты, парус, в пещерный

карст, в безветрие недр, где начинается лов.

Тихо спускаешься ты, подобие стягов победных,

ложный мир возвестив, и тобою машет слуга,

чтобы из бездн своих ночь извергла горсточку бледных

вспугнутых голубей: по праву добыча врага.

Жалостью до сих пор этих птиц не встречали;

только охотник ли в ярости глух,

по привычке ли неутомим…

Смертоубийство – лишь спутник блуждающий нашей печали;

чист безмятежнейший дух

и тем же грозит нам самим.

XII

Не избегай превращений. Огнем восхитись ненасытным,

хоть исчезает в нем вещь, чередой перемен дорожа;

дух владеет землей и слывет божеством любопытным,

перемещенье любя в средоточьи живом чертежа.

То, что вне перемен, в безжизненном оцепенело,

маревом серым неужто защищено?

Жди! Будет более твердым раздроблено твердое тело,

молот отсутствующий сокрушит и это звено.

Кто источником был, тот не может не знать узнаванья;

сквозь творенье ведет восхитительная дорога,

чье начало – конец, а конец – исток пустоты.

Средь счастливых пространств дитя или внук расставанья;

лавровея, врасплох застигнутая недотрога,

Дафна хочет, и ветром становишься ты.

XIII

Лучше заранее принять прощанье, как схиму

неизбежную, или как зиму, чей нынешний гнет

невыносим, но, средь зим такую выдержав зиму,

сердце все остальное переживет.

Будь в Эвридике ты мертв; когда воспета утрата,

здешнее ясностью знака тебя облекло;

средь убывающих будь и в царстве заката

звуком будь, хоть, звуча, должно разбиться стекло.

Будь – и при этом пойми беспочвенное прозябанье

небытия, его внутреннее колебанье;

в этот единственный раз восприми последний ответ.

Расточенным не брезгуй в немом и убогом

запасе природы; к ее несказанным итогам

присоединись, и число, ликуя, сведешь ты на нет.

XIV

Видишь цветы, приверженные земному?

Нашу судьбу мы даем их судьбам взаймы.

Откуда нам знать! Отцветают они по-иному,

по нашей вине; их раскаянье – мы.

Воспарило бы все, но каждый из нас – тяготитель,

Восхищенный собственным весом вещам во вред;

каждый из нас для них суровый учитель,

налагающий на вечное детство запрет.

Если во сне с тобою вещи едины,

ты меж собой и меж ними границу стер,

и даже днем ты делишь с ним глубины.

Они цветут, признавая тебя своим другом,

новообращенным среди сестер,

тихих, которым сопутствует ветер над лугом.

XV

Уста криницы, щедрые уста,

откуда день и ночь струится речь,

пока лицу воды нельзя не течь

в мраморной маске, а вода чиста

в своих истоках, так что акведук

мимо могил по склону Апеннин

разносит этот неумолчный звук;

из подбородочных руин

твой ток в сосуд впадает в тишине,

как в мраморное ухо в тонком сне,

которого твой звук не оскорбил.

Ухо земли. Земля сама с собой

беседует. Подставив ей любой

другой кувшин, ты землю перебил.

XVI

Вновь и вновь разорван в клочья нами,

нам же бог спасение сулит;

яростных и хитрых временами,

он, доброжелательный, целит.

Лучший дар ему принять угодно

от благоговеющих сердец,

если может выбрать он свободно

тот же гибельный конец.

К роднику прильнет

только тот, кто умер добровольцем,

дальним взором бога зачарован.

Нам же разве только шум дарован,

но зато ягненка с колокольцем

звук тишайший не спугнет.

XVII

Где, в каких орошенных блаженно садах, на каких заочных

деревах, из каких чашечек цветочных

вызревают невиданные плоды утешенья? Эти

драгоценные, падающие на вытоптанный луг дети

для твоей бедности? С благодарностью неизбежной

удивляешься ты, этот плод с другими сравнив,

крупный и невредимый в кожице нежной,

хотя птицы легкомысленны и ревнив

червь. Бывают ли дерева, где гнездятся

ангелы, пока садовники не убедятся:

для этих чужих деревьев мы невесомы…

Неужели мы, теперь уже только тени,

зрея и увядая среди растений,

не нарушаем тихой летней истомы?

XVIII

О танцовщица: смущенье

преходящего – как его пустила ты в ход,

где окончательное вихревращенье

дерева, что вобрало в себя колебаньями год?

Разве не расцвела, когда ты высоту овевала,

вдруг верхушка твоей тишиной? Не взошла

разве ты солнцем над ней, летним солнцем, где торжествовала

ты, состоящая вся из тепла?

Восхищенное дерево, отягощенное чудом

тихих плодов, где цела все еще твоя кровь

в зрелом кувшине с более зрелым сосудом

и в картинах, где одно с другим соприкасалось

там, где темной полоской бровь

тенью в стену или рисунком вписалась.

XIX

Золото в банке капризном не призрак, скорее пророк,

многим тысячам ведомый, только медной монете

нет приюта нигде, пристанища нет ей на свете;

нищий слепец как родной для нее уголок.

В магазинах соседних деньги как дома;

маскирует их мех, гвоздики, шелка;

он, молчаливый, стоит, и ему одному знакома

пауза: деньги дух переводят исподтишка.

Ночью хотела бы сжаться разжатая вечно рука;

утром будет судьбу ловить она снова и снова

и удерживать; светел, убог разрушающийся понемногу;

но приметил бы только его прозорливый издалека

и воспел бы, восславив. Лишь в песне предвестие слова.

Слышно лишь Богу.

XX

Здешнее: дальний урок меж созвездий-соцветий

скольких влечет, как и влек;

соученик наш, первый, второй или третий,

непостижимо далек.

Мы протяженность едва ли в судьбе обнаружим,

пусть ее мера – магнит;

так осторожно сближается девушка с мужем:

как бы минуя, манит.

И в отдалении не замыкается круг,

Стол широкий, на блюде, как позывные,

рыбьи лица и взгляд.

Рыбы немы, но что, если, минуя звук,

где-нибудь в пространстве без рыб иные

по-рыбьи заговорят?

XXI

Сердце мое, воспой невиданные сады,

издали прозрачные, как стеклянная ваза,

где наслаждаются прохладою воды

розы Исфагана или Шираза.

Сердце мое, ты тоже не лишено

этих цветущих ветвей, для которых вериги —

при ветерках возносящихся спелые фиги,

и на пиршество с ними ты тоже приглашено.

Ты не знаешь лишений, когда ты достойно дани,

принимая одно решение: быть!

Шелковое, ты в составе священной ткани;

и в одну из картин внутренне вовлечено ты,

(пусть каждый миг твой – мука, ты нить)

от ковра прославленного не отлучено ты.

XXII

Вызов судьбе: дивное изобилье

нашего бытия – городской пейзаж.

Каменные мужи, изваянное усилье:

на краю портала и под балконом страж.

Медные колокола, чья дубина

сокрушить готова будничный хлам,

или колонна в Карнаке, нет, руина,

пережившая почти вечный храм.

Так излишества рушатся в безуспешной

гонке желтого дня; предшествует он кромешной

тьме, а в ночи ослепительная заря.

Но не напрасно кривые в полете нависли.

Ярость пройдет, но, быть может, останутся мысли,

и то, что было, значит, было не зря.

XXIII

Призови меня ты в предстоящий

час, неотвратимый средь времен;

у него собачий взгляд молящий,

но и он при этом отвращен,

если ты схватить его намерен;

лишь в недостижимом даровит,

ты свободен, если не уверен,

кто тебя в пути благословит.

Ищешь ты опоры бестолково,

молод слишком, зелен для былого,

для того, что не было, ты стар.

Прав лишь тот, кто славит неизменно

тех, кто ветвь и нож одновременно,

нас – в грядущей сладости удар.

XXIV

Этот порыв: из податливой глины лепить!

Кто поддержал бы первопроходцев отважных,

строивших города на прибрежьях блаженных и влажных,

чтобы, маслом наполнив кувшины, вино самодельное пить.

Боги, для них наши помыслы – первоосновы;

хмуро судьба разрушает их сумрачный час.

Но бессмертны они. Посмотри, мы готовы

слушаться каждого, кто бы вслушался в нас.

Тысячелетнее племя отцов с матерями,

мы переполнены нашим растущим плодом;

он взломает нас, пренебрегая дверями.

Мы бесконечно отважны, хотя перед нами погост!

И молчаливая смерть, не брезгуя нашим трудом,

приобретет и отдаст наше полчище в рост.

XXV

Слышишь? Работают без опасений

грабли в саду: человеческий зов

незабываемой предвесенней

речи. Неотразимо нов

сигнал грядущего. Не впервой

слышать его, а тебе все мало;

при этом звуке ты сам не свой:

ловишь то, что тебя поймало.

На дубах листья перезимовали,

коричневые, почуяли луч;

ветерки воздух ознаменовали.

Чернеют кустарники. Поле – ложе

для пухлых жирных навозных куч;

проходят часы, становясь моложе.

XXVI

Голос творения – птичий крик.

Звуком внезапным сердце томимо,

а дети на воле кричат помимо

птичьего крика в случайный миг.

Как люди внедряются в сновиденья,

далям всемирным равновелики,

птичьи ли крики в свои владенья,

в пространство ли вклинились детские крики.

Горе нам, где мы? В сердце ли мира,

уподобляясь древним драконам,

мчимся, захвачены диким гоном,

по краю смеха… Бог, среди пира

слей с песней крик наш под небосклоном,

чтоб вознеслись голоса и лира.

XXVII

Существует ли неизбежное

время, если рушится храм?

Демиург отнимет ли нежное

сердце, преданное богам?

Разрушаемые прощаньями,

замкнуты судьбой в наших днях,

не живем ли мы обещаньями

детства, скрытого там, в корнях?

Призрак прошлого недействительный,

только ловит его чувствительный,

как ловил бы дым наяву.

Остается наше служение,

приводящее мир в движение

не в угоду ли божеству?

XXVIII

Уйдешь, придешь и дорисуешь танец,

чертеж среди созвездий обретя,

в чем превосходит смертный чужестранец

угрюмую природу; ты, дитя,

ты помнишь, как она заволновалась,

услышав невзначай: поет Орфей,

и дерево с тобой соревновалось,

подсказывая трепетом ветвей,

откуда доносился этот звук;

так ты узнала место, где звучала

и возносилась лира, средоточье

неслыханное. Шаг твой – полномочье

прекрасного, и ты уже сначала

поверила: придет на праздник друг.

XXIX

Даже если, тихий друг, ты болен,

умножаешь ты дыханьем даль,

поднимись на срубы колоколен

и звони, чтобы твоя печаль

крепла, находила, чем питаться,

и найти могла себя в ином;

горек твой напиток, может статься,

с духом соберись и стань вином.

Изобильем тронутый ночным,

на распутьи жди: возможна встреча,

кто бы темноту ни пересек.

Даже позабытый всем земным,

говори земле: я лишь предтеча,

а воде скажи: я здесь навек.

Сады

1

Мое ли сердце поет

ангелы ли, вспоминая…

Мой голос или иная

музыка – этот взлет?

И вот уже неизбежно,

хотя был только что нем,

неколебимо, нежно

соединенье – с кем?

2

Лампа, друг мой ночной,

сердце мое – секрет

от тебя, но твой свет

над южною стороной;

студенческая со мной

лампа, светоч родной,

и если мой взор не сладит

со страницей иной,

оплошность ангел изгладит.

3

Молча себя поздравь —

Ангел как весть благая…

Хлеб ему предлагая,

тихо скатерть расправь.

С тобою твой ужин грубый

разделит он в свой черед

и пречистые губы

в простой стакан окунет.

4

Не узнаёшь ли ты,

душу цветам открывая,

какова роковая

тяжесть пылкой мечты.

Кто созвездия вплел

в смутные наши печали,

что бы ни означали

звезды, слишком тяжел

гнет нашей скорбной цели

для них; кто выдержит вес

крика, кроме постели

и стола (стол исчез).

5

Кто яблоко упрекает

в том, что оно привлекает?

Сладость в нем затаена

и опасность не одна.

То, что яблоку подобно,

мраморное несъедобно,

и оно же, роковое,

всего хуже восковое.

6

Кто знает, как движет нами

невидимое, как нас

невидимый временами

обманывает отказ.

Смещается в безрассудстве

средоточие, тот,

кто сердцем твоим слывет:

великий магистр отсутствий.

7

Ладонь

Мадам и мсье Вюлье

Ласковая ладонь,

постель, что звездами смята,

лестница складок твоих

прямо в небо ведет.

Ведом тебе гнет

звезд, чье тело – огонь

и чье сияние свято

среди светил других

в порыве, длящем полет.

Стынут ладони… Где

отсутствующий вес

меди, признак небес,

присущий каждой звезде?

8

И в предпоследнем нужда

еще говорит напрасно.

Мать-совесть! Зато прекрасно

последнее слово всегда.

Так, предпочтя всем секретам

итоговый свой секрет,

вдруг убедишься, что в этом

ни капли горечи нет.

9

Если ты Бога воспел,

не жди от Него ответа;

молчанье – Его примета,

влекущий тебя предел.

Немыслимое соседство…

Каждый из нас дрожит.

Ангельское наследство

нам не принадлежит.

10

Кентавр могучий, вот кто прав,

над временами проскакав:

когда среди первоначал

собою мир он увенчал.

А существо Гермафродита —

первичной цельности защита.

Найти бы в жизни без подлога

нам половину полубога.

11

Рог изобилия

Высокочтимый рог!

Со всей щедротой вашей

вы клонитесь над чашей,

которая нам впрок.

Цветы, цветы, цветы,

чья участь – опадать,

чтоб для плодов создать

пространство чистоты.

Все это без конца

нам сердце атакует,

которое тоскует,

как многие сердца.

Так чудо углубил

ваш голос, рог чудесный,

как будто бы небесный

охотник затрубил.

12

Как хрупким веницейским

стеклом возлюблен хмель,

так хитростям житейским

твоя перечит цель;

так нежностью твоих

перстов уравновешен

восторг, что небезгрешен,

делимый на двоих.

13

Фрагмент из слоновой кости

Пастырь добрый в лучах.

Прозревают слепцы.

Острый остов овцы

у него на плечах;

пастырь добрый в лучах,

нет, в кости желтоватой;

Твое пастбище свято,

хоть пасется там прах,

а Ты длишься, Ты вечен

в невеселых мирах

там, где корм обеспечен

на привычных пирах,

а покой бесконечен.

14

Гуляющая летом

Ты видишь, как одна счастливица гуляет

и зависть в нас по временам вселяет?

На перекрестке ей отвесил бы поклон

достойный кавалер, герой былых времен.

Под зонтиком изящно и небрежно

она перед альтернативой нежной

от света ускользнуть пытается, но тенью

опять освещена и рада освещенью.

15

Моей любимой вздох

возносится украдкой,

застигнув лаской краткой

ночную даль врасплох.

Среди вселенной вновь

зиждительная сила

любовь удочерила,

но гибнет и любовь.

16

Ангелочек из фарфора,

хрупкая вершина лета,

колпачок по мерке взора

твой малинового цвета.

Скажешь ты, тебе не впрок

головной убор твой красный,

только в толчее напрасной

твой незыблем завиток.

Чуждый тлению тоски

аромат ему дарован;

наважденьем коронован

ты забвенью вопреки.

17

Кто храм любви завершит?

Каждому своя колонна.

Смотрит весь мир удивленно,

как божок любви спешит

прострелить его ограду,

испуская с нами стон,

острой скорбью сокрушен:

нет с ней сладу!

18

Вода, бегущая от пламенной погони

на солнце и в тени,

забывчивая, ты хоть на моей ладони

повремени!

Прозрачный миг любви, неузнаванье,

трепещущая суть,

едва прибытье, слишком расставанье,

побудь чуть-чуть!

19

Эрос

I

Победа и подвох,

игральной слава клики,

как в прошлом Карл Великий,

царь, император, бог;

но ты при этом нищ,

могучий средь убогих,

очарователь многих

обличий и жилищ. —

По-своему неплох,

подобие кумира,

ты в черной ткани вздох

с каймой из кашемира.

II

Лицо его с кипучими зрачками

закроет ли отважная ладонь,

как это делалось веками,

чтобы смирить неистовый огонь?

С ним сблизившись, мы друг без друга стынем.

Он любящим сулит смертельный гнет,

бог варварский, приверженный пустыням,

где хищная к нему пантера льнет.

Со всей своею свитой в нас бросаясь,

он затевает фейерверк;

от западни губительной спасаясь,

приманки наши он отверг.

III

Под сенью виноградных лоз некстати

угадан чуть ли не урод:

мужицкий облик дикого дитяти,

античный выщербленный рот…

Гроздь перед ним как будто бы томима

созревшим гнетом сладостных примет;

идет обманчивое лето мимо,

и страхом кто-нибудь задет.

Произрастая пышной заготовкой,

его улыбка впрыснута плодам;

он убаюкан собственной уловкой,

крадущейся по собственным следам.

IV

Для равновесья мир беспутный слишком дробен,

но, бог-завистник, ты один способен

наш взвесить грех;

толчешь сердца, перемешав, связуешь,

одно большое сердце образуешь,

чтобы из всех

и впредь оно росло; а ты высокомерен,

уста прокляв, лишь в слове ты уверен;

тебе не жаль

его и нас ввергать в мучительную даль,

где мы великого отсутствия деталь.

20

Доволен ли наш бог

минутою особой,

когда своею пробой

застигнет нас врасплох?

Согласны мы подчас:

он хищный и живучий;

и мы, как нас ни мучай,

дивимся: бог при нас.

21

В многообразных встречах

каждый случаю рад,

в преемниках и в предтечах

распознавая лад.

Встревоженно ждут итога

невыслушанные умы;

и сад, и дорога —

все это мы.

22

Мой ангел насторожен,

молчит, меня не тревожа;

но был бы он отражен

эмалью, что из Лиможа.

Цвета для ангельских глаз:

красный, зеленый, родная

безбрежная синь для нас:

тем лучше, если земная.

23

Пусть папа в конце поста

чужд мирским интересам,

пусть его жизнь чиста,

он может встречаться с бесом.

На Тибре тот же мотив:

как водится для затравки,

преумножая ставки,

играют супротив.

Как мне сказал Роден

(мы в Шартре поезда ждали),

от слишком чистых стен

соборы бы прогадали;

где чистота, там тлен.

24

Покаяться должны

мы в том, что означало

лишь дерзкое начало

сомнительной вины.

Грозящий нам обман

сочли мы небосводом;

из штиля ураган,

из бездны ангел родом.

Не страшен поворот,

когда ревут органы;

надежней нет охраны

для всех любовных нот.

25

Готовы мы простить

их козни богам-втирушам;

засахаренным душам

лень враждовать и мстить.

Наши сроки слишком кратки,

мы не нравимся врагам;

покоримся же богам

и признаем их порядки.

26

Фонтан

Фонтан, люблю я твой урок чудесный,

когда струя сама в себя впадает,

как только направленье угадает:

к земному бытию полет небесный.

Ты проповедуешь крушенье,

лепечущая панорама;

легчайшая колонна храма,

закон твой – саморазрушенье.

Твое падение – мерцанье,

играющее зыбким дивом,

не привыкает созерцанье

к неисчислимым переливам.

Не песнь твоя к тебе меня склонила,

а пауза, граничащая с бредом,

когда струя себя не уронила,

ведома духом, чей порыв неведом.

27

Хорошо быть с тобой заодно,

тело, мой старший брат;

тот, кто силой богат,

рад;

листья, корни, кора, маскарад

жизни; всем этим стать наугад

только духу дано.

Неземное звено

в сочетании жеста

с деревом – род насеста,

где мгновенье полно

небом; его невеста —

жизнь, в которой оно.

28

Богиня

Кто во сне бы не хотел

увидать среди террасы

представительницу расы,

существующей без тел.

Но природа зорче нас,

и, любительница сути,

видит явственный до жути

контур призрака подчас.

29

Сад

I

На языке пускай заемном в мире

осмелюсь ли озвучить сельский лад

названья, чье значенье шире

мучительной идиллии: брат сад.

И в нищенской своей порфире,

попав навеки к слову в плен,

при пошатнувшемся кумире

хранительных поэт взыскует стен.

Мой сад уподобляя лире,

где струны вместо кровеносных вен,

укореняешься в эфире,

и царство пчел не знает перемен.

Звук в этом имени античный,

прозрачному не свойствен тлен;

отчетливый и симметричный

в двоящихся слогах благословен.

II

Какое солнце тянет

наземные веса?

Чей пыл врасплох застанет

иные небеса?

Для тел неосторожных

настала ли пора

союзов невозможных? —

Движение – игра

сил противоположных.

Сияет сад с утра,

но и его истома

по-летнему весома

и потому щедра.

III

В твоих ветвях ты, белокурый,

и в кружеве твоих теней,

сад, скрытный свойственник натуры,

земля плавучая видней.

В саду привычное сближенье

начал, хранящих вес и корм,

и нежность: вечное скольженье

неявленных и явных форм.

А в средоточьи, где по-птичьи

фонтан щебечет, гений дней,

все сказывается в различьи

своих невидимых корней.

IV

Разве не обречены

нам раздаривать излишки

эти мудрые детишки,

боги сельской старины?

Ради будничных трудов

вьются пчелки-недотроги;

округлением плодов

заняты малютки-боги.

Наши тени за игрою

здесь и там еще сквозят;

только праздные порою

боги смертному грозят.

V

Воспоминание, сулящее отраду,

в меня вселяешь ты, мой сад;

ты уподобился пасущемуся стаду,

о пастыре напомнить рад.

Но для ветвей твоих и ночь – не потрясенье

в своей начальной тишине;

ты поработал, сад; пришло ли воскресенье,

покой дарующее мне?

Кто, как не праведник, быть пастырем способен?

Мой мир, быть может, на заре

на яблоне твоей сам яблоку подобен,

и я в прозрачной кожуре.

VI

Набрасывая сад едва,

как мантию, себе на плечи;

не чувствуешь ли ты, что каждой встречей

с твоей стопой обласкана трава?

Сад на прогулках манит и пленяет,

растущее являя торжество,

и, ускользая, он переполняет

твое медлительное существо.

С тобою книга целый день;

блуждает взор среди враждебных следствий;

как в зеркало, ты смотришь в тень

с причудливой игрою соответствий.

VII

Счастливый сад, в твоем целебном рвеньи

улучшил ты сокровище плода,

продлив неуловимое мгновенье,

в котором даже вечность молода.

Прекрасный труд, великолепный строй

ветвей, чьи зачарованы изгибы,

в конце концов, летучие, могли бы

воздушный обрести покой.

Мой сад, мы братья. Разве, что ни миг,

у нас не те же самые тревоги?

Один и тот же ветер нас настиг,

и мы с тобой нежны и строги.

30

Наши предки тоже в нас,

ряд восторгов и агоний,

упоение погоней

и конечный мертвый час

перед гаснущим огнем;

остаются нам пустоты,

безнадежные оплоты,

где мы с мертвыми живем.

Мы пристанище для жен;

та приходит и другая,

пьесою пренебрегая;

в перерыве свет зажжен,

подтвердив, что, кроме бед,

нет наряда и убора,

и для женщины опора —

кровь другого в цвете лет.

Дети, дети, как назвать

каждого, кто в нас внедрился

и при этом умудрился

вне судьбы существовать.

31

Внутренний портрет

Разве силою мечты

я тебя вернуть сумею?

Больше прежнего моею

все равно не станешь ты.

Но ты не ускользнула

от моего огня,

пока не потонула

в крови ты у меня.

Родиться мне опять

неужто неприлично,

чтобы тебя вторично

чуть меньше потерять?

32

Былого не поймаешь,

не вспомнишь, не прочтешь;

ты лишь воспринимаешь

ладонь свою, чертеж,

где линии, где складки

изжитого плато;

в твоей руке загадки,

твоя рука – ничто.

33

Возвышенное – лад,

вернее, полоса,

ведущая назад,

быть может, в небеса.

Искусства нам сулят

прощанье в смертный час,

а музыка – лишь взгляд

последний наш на нас.

34

Есть пристань там, где далеко до дна;

пристанище бывает или кокон,

где столько окон,

что остальная жизнь твоя видна.

Есть семена, питомцы высоты,

окрылены дыханьем вешней бури,

чтобы в лазури

увидел ты грядущие цветы.

Есть жизни, чья всегдашняя примета

при каждом взлете тайный гнет,

пока в соблазнах света

небытие тебя не зачеркнет.

35

Не грустно ли твоим глазам смежаться?

Ты в мимолетное вглядеться рад,

чтоб только задержаться

среди утрат.

Не страшно ли улыбкой белозубой

раздразнивать общительных задир?

Ужимкой грубой

нарушишь мир.

Не хуже ли всего для наших рук охота

на всех и вся,

когда спасает лишь смиренная щедрота,

дар принося.

36

Мелодию свою

былое оставляет,

нам жажду утоляет

в безжизненном раю.

Пускай мотив наш нежный

судьбу предупредит

и неизбежный

отъезд опередит.

37

Опережает нас,

как птица в поднебесье,

душа в последний час,

почуяв равновесье,

когда упоена

сверхжизненным упорством,

влечет голубизна

заоблачным проворством.

38

Способны ангелы принять за корень крону,

питомицу небесных гроз,

как будто корнем бук привязан к небосклону,

а в землю маковкою врос.

Что если кажется прозрачнейшим покровом

с непроницаемых небес

земля, где плачет в родниковом

кипеньи тот, кто не воскрес?

39

Друзья мои, не знаю, кто дороже

мне среди вас, но взгляда одного

достаточно, чтобы любой прохожий

стал вечной тайной сердца моего.

Не ведаешь порою, как назвать

того, кто жестом или мановеньем

твой тайный путь способен прерывать,

так что мгновенье станет откровеньем.

Другие, неизвестные, сулят

нам восполнение судьбы негромкой;

не ловит ли при встрече с незнакомкой

рассеянное сердце каждый взгляд?

40

Как лебедь окружен

самим собой на лоне,

которым отражен,

так в некий странный миг

возлюбленный на фоне

движения возник.

Он близится, двоясь,

влеком, как лебедь, светом

и дразнит нашу связь,

достигнув единенья,

трепещущим портретом

блаженства и сомненья.

41

Тоска по разным странам и местам,

любимым вызываемая местом,

чью красоту, бывая здесь и там,

подчас я дополнял забытым жестом.

В пространстве повторить стезю мою,

как будто может путь не продолжаться,

и у фонтана задержаться,

потрогав камень, дерево, скамью.

Шаги перебирая, словно четки,

забвение в часовне повстречать

и около кладбищенской решетки

в присутствии молчания молчать.

Нам связь благоговейная нужнее

с мгновеньями, которые прошли.

Привыкнув думать, что земля сильнее,

как мы расслышим жалобу земли?

42

Тяжелый вечер. Никнет голова.

В нас что-то проявилось.

Мы молимся за узников, за тех,

чья жизнь остановилась.

А разве жизнь твоя не такова?

Жизнь даже к смерти больше не идет,

как заперта.

Напрасна грусть, и сила, и полет:

везде тщета.

Дни постоянно топчутся на месте,

срываясь друг за другом ночью в бездну;

воспоминанье говорит: «Исчезну!»,

нет ни малейшей вести

о детстве в старом сердце, только дрожь,

и уподобить жизнь мы склонны дыбе,

но это ложь:

внутри судьбы мы все как в мертвой глыбе.

43

Лошадь, пьющая из фонтана,

нас коснувшийся лист падучий,

руки, губы… Дай только случай

говорить им, звать беспрестанно.

Жизнь подчас меняется стройно,

грезить ей печаль не мешает,

только тот, чье сердце спокойно,

ищет скорбных и утешает.

44

Весна

I

В стволах деревьев соки

озвучили пейзаж,

и в этот строй высокий

включился голос наш,

хоть слишком кратки сроки.

Ни выхода, ни входа.

Ты путь нам укажи

в твой лабиринт, природа,

где через рубежи

уводит вдаль свобода.

Дать мы другим готовы,

возможность продолжать,

но как сквозь все покровы

мне сердцем поддержать

твои первоосновы?

II

Готовится нам в дар

земля и остальное

отрадное родное

благословенье чар.

Как радуется глаз,

взирая на премьеру!

Однако, зная меру,

мы скажем: хватит с нас.

Хоть зритель невредим,

он склонен к перемене,

и слишком близко к сцене

мы, кажется, сидим.

III

Когда струятся вверх по капиллярам

живые соки, как они давно

текли, теперь играя в буйстве яром,

хоть предстоит отбытье все равно,

их тело, оскорбленное таким

стихийно-взрывчатым напором,

который вопреки любым заторам

для старческих артерий нестерпим,

пытается найти себе опору,

затвердевает вроде льда

и подтверждает, что земля тверда,

ей загодя давая фору.

IV

Убивают вешние соки

престарелых и отрешенных,

а на улицах воскрешенных

восхитительные потоки.

Кто свою пережил природу,

обречен крылами гнушаться,

тот стремится только к разводу,

чтобы с хищной землей смешаться.

Потому что пронзает нежность

и прельщающихся, и прочих,

так что ласковая неизбежность

сокрушает и неохочих.

V

А если не страшны

изысканные ласки,

без гибельной опаски

кому они нужны?

Насилье одолеть

готовые наскоком,

грозят в пылу жестоком,

и нам не уцелеть.

VI

Когда твоя подачка,

нас веселит, зима,

заходит смерть, скрипачка

бродячая, в дома.

Когда к полям пригожим

весной вернется плуг,

смерть ластится к прохожим

и бегает вокруг.

VII

Адамов бок – оплот,

где женщина зачнется.

Куда она вернется,

когда она умрет?

Как раз по ней ковчег,

не уже и не шире;

не лучшая ли в мире

могила – человек?

45

Что, если светом этим

нам вешний мир дарован

и, трепеща, мы светим

и каждый зачарован

лучом, таящим тьму,

но вопреки смятенью

мы нашей новой тенью

привязаны к нему.

Как сумерками нежной

листвы заселены

обители весны,

так ясностью безбрежной

мы усыновлены.

46

Не розовый ли цвет

телегам с кирпичами

сопутствует лучами,

в которых «да» и «нет»?

Желанье и отказ

жизнь, вспыхнув, искупила,

и в заговор вступила

с грядущим ради нас.

47

Когда сгустится тьма,

молчальница-зима

сплетает столько струнок,

что различаешь в них

ты голос или штрих,

а все это рисунок.

Но сердцу нет препон;

не будь угадан тон,

предшествующий благу,

не превзошли бы мы

художество зимы

и всю ее отвагу.

48

Природа без подсказки

свои меняет маски;

виднее, чем во мраке мглистом,

она в своем наряде густолистом.

Кого бы наготой ни опьянила,

дерзнувшая предаться своеволью,

сама природа пьесу сочинила,

чтоб щеголять своею вечной ролью.

49

Знамя

Надменный ветер, мучающий знамя,

в нейтральной синеве небес,

пока оно не изменит свой цвет,

как будто ветер намерен предложить его другим народам

над крышами. Ветер без гражданства,

всемирный ветер, предлагающий союзы,

внушающий значащие жесты

ты, провоцирующий сменяющиеся движенья;

знамя не скрывает своей эмблемы,

но какая всеобщность молчит в его складках!

Какой же это горделивый миг,

мгновение, когда ветер

выступает за ту или иную страну: поддержал Францию

и вдруг постиг,

как хороши легендарные арфы зеленой Ирландии.

Ветер, всеобщий двойник,

картежник, подбрасывающий свой козырь

и своим жестом, и своей анонимной улыбкой

напоминающий не знаю, какой лик

богини меняющейся.

50

Окно

I

Не предпочтешь ли ты чертеж

окна, где очертанья

своей ты жизни обретешь,

а не мечтанья?

Отважимся назвать прекрасным

лишь то, что слишком быстротечно,

оставшись без окна неясным,

зато в окне почти что вечно.

Существованье вне тиранства

случайностей; любовь сам-друг

с властителем, пока вокруг

чуть-чуть пространства.

II

Окно, ты мера ожиданья,

когда одна

в другую жизнь без оправданья

устремлена.

Волна влечет и разлучает;

все волны в море врозь,

а кто в окне другого различает,

тот видит лишь стекло насквозь;

так первородная возможность

свободы с каждым наравне

искажена судьбой, чья непреложность

в одном чрезмерном вне.

III

Тарелочка-вертикаль!

Преследуют нас харчи:

ночами сладкая даль,

горчайшие днем лучи.

Непрерывна еда,

приправа к ней – синева,

питаться должны всегда

глаза, открывшись едва.

Изобильные дозы,

сливы или кануны?

Глаза, вы едите розы,

а пьете новые луны.

51

Когда погаснет свечка,

нет огоньку приюта;

похож на человечка,

он плачет почему-то.

Долг матери таков:

не наши ли глазницы —

изящные гробницы

для бывших огоньков?

52

Пейзаж и колокол, гласящий безмятежно;

прозрачный вечер тих, но полон ясным зовом,

предупреждая нас, кто близится так нежно,

пусть в новом образе и в проявленьи новом.

Мы вынуждены жить средь странного разлада;

меж луком и стрелой не скрыться остальному,

меж миром, чей предел для ангела преграда,

и той, чья близость к нам препятствует Иному.

53

Как нам в стихах и в прозе

располагать слова,

чтоб хоть едва-едва

уподобляться розе?

И если наши страсти

играют наугад,

пусть ангел хоть отчасти

нарушит мнимый лад.

54

В глазах звериных тих

поток, ведущий к смерти;

сама природа в них

не знает круговерти.

Пусть ведом зверю страх,

но этот страх врачует,

и сытый зверь кочует,

и здесь же смерть он чует,

а не в иных мирах.

55

Неужто в страхе наш кумир,

предмет среди теней,

и содрогнулся бы весь мир,

будь он чуть-чуть прочней?

Когда флакон разлит,

что для тебя первооснова?

Восторги воздуху сулит

твой промах снова.

56

Спящая

Внезапный опыт вынося,

неведомый наукам,

спит, переполненная вся

необычайным звуком.

Пусть соглядатай-мир молчит,

лишь за его пределом

она в глубоком сне звучит

всем восхищенным телом.

57

Лань: у тебя в глазах леса

глухие со своим размахом;

доверье смешано со страхом,

напоминая чудеса.

Того, что стан твой излучает,

мы на охоте не поймем;

пусть грация не выручает,

но даже страх не омрачает

неведенья на лбу твоем.

58

Постойте, мы поговорим.

Пускай слова мои напрасны.

Вот я. Вот вы. Вот вечер с вами.

Скажите, как потом другим

не любоваться деревами,

когда без нас они прекрасны?

59

Со всеми я простился с давних пор,

поскольку с детства я привык прощаться,

но все же не могу не возвращаться

возвратами освобождая взор.

Не каюсь я и в том, что мне подчас

являли вещи сладостное сходство,

готовы подтвердить свое господство

отсутствиями, действенными в нас.

Валезанские катрены

Мадам Жанне Сепибю де Пре

1

Маленький каскад

Разве не обнажена

ты своею пеленою?

Нимфа, ты окружена

первобытною волною.

Свой наряд меняешь ты

со своими волосами;

откровенье наготы

под нагими небесами.

2

Местность на полпути

к небесам от земли,

где стареть и цвести

долгим долам вдали.

Дар возносится здесь

к небесам – целый край;

пышет жаром он весь,

как в печи каравай.

3

Где рушится стена, там роза света

на склоне в мареве долины,

голубизной одета,

кивает с жестом Прозерпины.

Тень сумрачную понемногу

гроздь виноградная вбирает;

избыточное, попирает

ее сияние дорогу.

4

Старинный край, где башни вечным хором

при перекличке колоколен длинных

взывать привыкли к беспечальным взорам,

являющим печаль теней старинных.

А виноградник изнывает,

ужасным солнцем позолочен,

и неизвестно, что бывает

среди светящихся обочин.

5

Плющ над изгибом сокровенным,

где за козой коза мелькает

и ювелира привлекает

свет, схожий с камнем драгоценным.

А вертикальный тополь зелен

в своей решимости могучей,

в лазурь небесную нацелен

всей густолиственною кручей.

6

Край молчаливый, где безмолвствуют прозренья,

край, где свое вино,

где помнит каждый холм о первом дне творенья,

где время продлено.

Край этот слишком горд, чтоб веку покоряться,

меняющему всех;

предпочитает он, счастливый, повторяться,

как вяз и как орех.

Край, где без новостей повсюду говор ясных

неистощимых вод,

и эти гласные средь каменных согласных

струятся круглый год.

7

Ты видишь луч среди лучей отвесных,

где мрачная сосна,

альпийский луг для ангелов небесных,

которым даль видна?

Где, облекая горные вершины,

царит голубизна,

там высятся воздушные кувшины

для твоего вина.

8

Дух летних дней, блаженный жар святыни,

воскресная хвала;

курчавым лозам в запахе полыни

слышней колокола.

Пыль на дороге или Вознесенье:

земные облака

в безоблачном краю, где воскресенье

придет наверняка.

9

Крылом невидимый свет

гора уже предварила;

дню свой серебристый след

ночь ясная подарила.

Вокруг невесомый день,

все контуры пролегли

и здесь, но даль деревень

утешил кто-то вдали.

10

О алтари, украшенные в срок

оливой, теревинфом, но едва ли

сады забудут маленький цветок,

задушенный, когда его срывали.

Алтарь ты видишь? Он со всех сторон

скрыт лозами; там виноградник целый.

Пречистая благословила зрелый

дар, пожиная колокольный звон.

11

В святилище приносим пропитанье,

хлеб, соль и виноград… Нам здесь дано

великое изведать сочетанье:

Мать с материнским царством заодно.

К богам древнейшим будущих призвало

и чистый храм, чья тень – одна из вех,

для тех и для других образовало

магическое дерево: орех.

12

Колокольня поет

И над башней, и над склоном

я приветствую в селе

обитателей Вале

нежным звоном, добрым звоном.

Всем своим небесным лоном

сыплю манну по земле

вам, хозяюшки Вале,

нежным звоном, добрым звоном.

Дар, предписанный каноном,

по субботам на крыле

приношу всему Вале

нежным звоном, добрым звоном.

13

Все тот же крестьянский год

вращается неустанно;

Дева Мария и Анна

приветствуют каждый плод.

Потом они добавляют,

что в прошлом затаено;

согласно благословляют

зернышко и зерно,

и зелень видна временами

мертвым, но все равно

между ними и нами

гроздья: к звену звено.

14

Послушен конь. Вокруг лиловой розы

высокая трава, куда ни глянь;

рядами расположенные лозы

готовят небу царственную дань.

Край пламенный, где небо мы обрящем,

поднявшись по крутым ступеням гор,

когда поймем, что́ в здешнем настоящем

таится твердью с давних пор.

15

Здесь воспевать привыкла жизнь былое,

не разрушая завтрашнего дня;

хлеб, небо, ветер в каждом прошлом слое

находим, настоящее храня.

Мы древности здесь тоже не накличем,

хоть ею дышит каждая межа;

земля довольна всем своим обличьем,

днем первым неизменно дорожа.

16

Покой на небосклоне,

полночный мертвый час;

все линии ладони

меняет он у вас.

Малютку-нимфу вечно

баюкает каскад;

пространство быстротечно,

и пьет его закат.

17

Вы до десяти

едва сосчитали,

но движутся дали

и ветер в пути

среди кукурузы,

где ясность одна,

и жаждет она

завязывать узы

с другою сестрой,

но где повороты

за грубой игрой,

там светят высоты.

Светом оцеплен

и заселен,

сосуд ослеплен,

как был он слеплен.

18

Где дорога заметней,

виноградник на вид

схож со шляпою летней,

яркой лентой обвит.

Эта шляпа – примета

головы, где давно

то ли бродит комета,

то ли зреет вино.

19

Где горы чернотой

свои скрывают лики,

там не забыт святой

властитель Карл Великий

среди святых родных,

но близ его короны

витают легионы

питомцев неземных.

20

Клематис вырос и свисает;

он ускользает, но вьюнок

живую изгородь спасает:

уже заплел он все что мог.

Дорога в зарослях красна

от ягод солнечного цвета;

не осень ли обречена

стать соучастницею лета?

21

Днем ветер дул, в своих

порывах разъяренный;

как умиротворенный

любовник, вечер тих.

Сияет, уцелев,

закат за облаками,

как будто бы веками

нам виден барельеф.

22

Облик матери являет

тот, кто о ней говорит;

жажду память утоляет

и потому здесь царит.

Плечи холмов невысоки,

даль чуть повыше парит

и сама себе творит

здесь пречистые истоки.

23

Земля, почия безмятежно,

здесь брезжит сообразно роли

звезды; униженная нежно

в небесном ореоле.

В пространстве чистом бродит взор,

небесной привлечен лавиной;

здесь измеряется простор

лишь песней соловьиной.

24

Смотрите: час вечерний серебрится

металлом чистым с чистой высоты,

покуда на земле не воцарится

гармония спокойной красоты.

Древнейшая земля, она готова,

звезда, покинувшая небосвод,

меняясь день за днем, вписаться снова

звучаньями своими в голос вод.

25

Вдоль пыльной дороги цвет

зеленый, хоть синева,

посеребрена едва,

видна средь его примет.

И выше зелень сквозит,

и там сияют листы,

но ветер иве грозит

приступом черноты.

Затмения не избег

и этот зеленый фон;

похожа башня на сон:

ее разрушает век.

26

Разрушаясь в наши дни,

что бы с ними ни творили,

башни помнят, как они

в воздухе парили.

Осиянный этот прах

в дикой ветхости мрачнее;

чем субстанция прочнее,

тем навязчивее крах.

27

Башни, села, города

могут выдержать осаду,

и на благо винограду

даже почва здесь тверда.

Но зато любой предмет

от булыжников до башен

здесь приветливо окрашен

в нежный персиковый цвет.

28

Край за работою поет,

счастливого исполнен рвенья,

и в сочетанье с песней вод

здесь лозы составляют звенья.

Но даже воды здесь молчат

в краю великого молчанья,

и речи образуют лад

помимо своего звучанья.

29

Художник-ветер этот край берет,

субстанцией захвачен и задачей,

и над землею крепкой и горячей

петь начинает в свой черед.

Никто проворного не остановит впредь,

ничто не ускользнет от этого напора,

но затихает вдруг он, чтобы рассмотреть

свое творенье в зеркале простора.

30

Край верен самому

себе, как ни опасен

век; этот край согласен

принять и свет и тьму.

Он в небеса влеком,

где вечные поминки;

привлечены первинки

отрадным ветерком,

который веет светом

из-за альпийских гор,

и движется при этом

медлительный простор.

31

Меж двух лугов пролег

бесцельный путь;

близок или далек

мир где-нибудь,

времени здесь не жаль;

природа как природа:

лишь время года

и сама даль.

32

Богиня или бог

являет эти дали,

чтоб мы в них угадали

единственнейший вздох?

Безликий лицедей,

великий по причине

безмерности своей,

рассеялся в долине.

Мы спим, сказав: «Сезам!»

Нет больше нам предела.

Так мы вселились в храм

его большого тела.

33

Небо в звездной красе

про себя или вслух

вечно здесь хвалят все:

виноградарь, пастух

и другие; народ…

А в народе любой

знает, что круглый год

ветер здесь голубой.

Что здесь вызовет страх

или переполох?

Притаился в горах

спящий бог.

34

Не только земледел

взглянуть на это рад;

весь мир бы поглядел

глазами козьих стад

на благородный край,

красоты завершив,

навеки предрешив

здесь урожай;

не запоздалый гнет,

здесь память – божество,

и ангел на него

не посягнет.

35

Вступая в разговор,

земля свое соседство

вверяет, как наследство,

вершинам гордых гор.

Услышанная млеет

земля, в конце концов,

пейзажей не жалеет,

но не находит слов.

36

Книга бабочки – полет,

не имеющий границы,

если крылышки – страницы,

а сиянье – переплет.

Медлит на краю цветка,

но читать не успевает,

так как запахи впивает

разные издалека,

и, любуясь лепестками,

подражает им сама,

очень схожая с клочками

от любовного письма;

написали, разорвали,

клочья выбросили в сад,

и дождется адресат

этой весточки едва ли.

Content

Райнер Мария Рильке
Книги стихов

Жизнь и поэзия Рильке

Книга Часов

Книга о монашеской жизни. 1899

Книга о странничестве. 1901

Книга о бедности и смерти. 1903

Книга картин

Первой книги первая часть

Первой книги вторая часть

Второй книги первая часть

Второй книги вторая часть

Новые стихотворения. 1907

Новых стихотворений другая часть. 1908

Жизнь Девы Марии

Дуинские элегии

Сонеты к Орфею

Первая часть

Вторая часть

Сады

Валезанские катрены