Юрген Хабермас

Новая структурная трансформация публичной сферы и делиберативная политика

Юрген Хабермас

Новая структурная трансформация публичной сферы и делиберативная политика

Новое литературное обозрение

Москва

2023

Jürgen Habermas

Ein neuer Strukturwandel der Öffentlichkeit und die deliberative Politik

Suhrkamp Verlag

Berlin

2022

УДК 32:1

ББК 66.01

Х12

Научный редактор Т. Вайзер

Перевод с немецкого Т. Атнашева

Юрген Хабермас

Новая структурная трансформация публичной сферы и делиберативная политика / Юрген Хабермас. – М.: Новое литературное обозрение, 2023.

Спустя 60 лет после публикации своей классической книги «Структурная трансформация публичной сферы» (1962) Юрген Хабермас – ключевая фигура в современной политической философии – вновь возвращается к этой теме. Продолжая подчеркивать центральную роль публичной сферы для политической жизни Запада, Хабермас прослеживает существенные изменения, которая она претерпела под воздействием цифровых медиа и социальных сетей. В целом пессимистически оценивая новую цифровую трансформацию и констатируя деградацию публичности, философ, однако, анализирует и позитивные тенденции, а также отвечает на многостороннюю критику. Подводя своеобразный итог своим трудам в области политической теории и социологии, автор приходит к выводу, что западные режимы не могут всерьез претендовать на самоназвание «демократии» без реального вовлечения граждан в дискуссию о том, что касается каждого члена общества. Юрген Хабермас (р. 1929) – политический философ, почетный профессор Франкфуртского университета, один из наиболее значительных представителей второго поколения Франкфуртской школы.

Рисунок на обложке: © Picture by Maria Petrishina on iStock

ISBN 978-5-4448-2358-4

© Suhrkamp Verlag Berlin 2022

All rights reserved by and controlled through Suhrkamp Verlag Berlin.

© Т. Атнашев, перевод с немецкого, 2023

© Д. Черногаев, дизайн обложки, 2023

© ООО «Новое литературное обозрение», 2023

Тимур Атнашев

Новый Хабермас?

Возвращаясь к теме своей первой и до сих пор самой известной книги «Структурная трансформация публичной сферы» (1962), классик современной политической философии продолжает дело своей жизни и указывает на центральную роль обсуждения, дискуссии или делиберации для политической жизни Запада. В 2019 году 90-летний Юрген Хабермас закончил двухтысячистраничную историю философии, подтвердив статус ведущего интеллектуала[1]. В настоящей совсем небольшой работе, опубликованной в 2022 году, он осмысляет новую структурную трансформацию публичной сферы в конституционных либеральных демократиях в эру социальных сетей и цифровизации. И развернуто отвечает на несколько типичных ошибочных интерпретаций своей мысли о роли публичности и делиберации. В качестве философского основания, проработанного за 60 лет, прошедших с момента публикации докторской диссертации, Хабермас использует концепцию рационального дискурса как критической дискуссии. Ретроспективно теория публичной сферы и теория коммуникативного действия стали важной частью большого делиберативного поворота в политической мысли второй половины ХХ – начала XXI века, о чем свидетельствует подзаголовок[2]. Для российского читателя в новой книге, возможно, откроется новая позиция классика по ряду ключевых вопросов[3]. Эволюция мысли и языка Хабермаса отвечает установке на полемику, которую он неустанно ведет с широким кругом собеседников в диапазоне от ведущих представительниц политфилософии феминизма и представителей республиканизма до мировых религиозных лидеров[4].

Новый Хабермас не ожидает, что в большинстве случаев политические силы и представители гражданского общества могут на деле достичь консенсуса по вопросам текущей политики, он не очень высоко оценивает потенциал компромисса и считает его сделкой по интересам, признает важность агональной политики, очень критически оценивает эффект дискуссий в социальных сетях на развитие публичной сферы, признает множественность публичных сфер и важность реальной политики, а также, расходясь с Руссо, считает достаточным, чтобы граждане платили за общее благо лишь мелкой монетой. Однако ядро его исходной программы остается актуальным, и оно связано с критической важностью функционирования публичной сферы для демократии. Возвращаясь к истокам, в заключительной статье немецкий мыслитель подтверждает приверженность критическим установкам Франкфуртской школы в отношении негативной циклической динамики капитализма и ее деструктивного влияния на политическую публичную сферу, которая нуждается в философской и практической защите.

Диагноз Хабермаса о влиянии социальных медиа с их свободой от посредников и бесплатным моментальным доступом каждого пользователя к миллиардам людей во всем мире снова отрицательный. Публичная сфера деградирует под воздействием больших интернет-платформ, нацеленных на извлечение прибыли от рекламы и увеличения количества кликов. Если в традиционных медиа центральную роль играл издатель и редакция, которые фильтровали качество аргументов и проверяли источники информации, то в социальных сетях жанр свободной от обязательств частной переписки смешивается с жанром публичной коммуникации – каждый может стать автором без необходимости нести ответственность за свои слова.

Посредник между автором и читательской аудиторией, выглядевший как ограничитель свободы слова, оказался главным гарантом стандарта содержательной дискуссии. Без посредников, фильтрующих доступ к публике, эхо-камеры миллионов людей, разделяющих предубеждения и предпочтения друг друга, придают легитимность самым крайним и плохо отрефлексированным аргументам или видимость достоверности фейковым и никем не проверенным новостям. Проверка фактического положения дел, как и качество текста, перестает быть необходимым условием доступа к аудитории. Напротив, редакции традиционных медиа создают пространство мейнстрима, в котором люди разных убеждений вынуждены слушать и слышать аргументы с разных сторон и держаться проверенных фактов. Вывод философа заключается в необходимости политической и правовой регуляции коммерчески ориентированных социальных сетей, отныне формирующих важнейшую часть публичной сферы, но не способных выполнить ее основные функции и усиливающих расколы и взаимное недоверие граждан.

Предложим далее наш краткий вариант разбора типичных ошибочных интерпретаций ключевых положений Хабермаса, которые вполне характерны и для российского интеллектуального контекста. Вероятно, главное недопонимание и критика связаны с указанием на утопический и идеалистический способ обоснования важности публичной сферы. На это устойчивое и в некоторых случаях непоколебимое сомнение Хабермас отвечает несколькими тезисами. Никакая современная демократия в крупных территориальных государствах, «заслуживающая этого названия», невозможна без сносно действующей системы распознавания, усиления и преобразования различных голосов и точек зрения, представляющих разные общественные группы, в совместную политическую волю. Без этого условия мы в самом лучшем случае получим систему механической агрегации предпочтений, но не получим легитимности принятых таким образом решений[5]. Почему даже честный подсчет голосов без обсуждения не дает демократической легитимности? Потому что в таком случае речь де-факто идет о численном превосходстве большинства как угрозе силой для меньшинства по вопросам текущей повестки. Ни честного подсчета голосов, ни представительской демократии недостаточно для устойчиво работающей демократии.

Мы можем отметить близость этой аргументации неоримской концепции свободы как недоминирования Квентина Скиннера и республиканской модели Филипа Петтита[6]. Хабермас утверждает, что такое восприятие легитимности законов заложено в ткани тысячелетней западной юридической культуры и закреплено как базовое требование в революционных конституциях и декларациях Нового времени. Но как в больших республиках можно реально учесть мнения миллионов граждан?

Хабермас настаивает, что рациональность и дискурс в западной традиции фундаментально связаны с представлением о возможности обсуждения как совместного поиска лучших аргументов и новых решений, включая возможность обсуждать и оспаривать не только интересы, но и общие нормы и ценности. Философские штудии зрелого мыслителя в области теории коммуникативного действия были призваны показать, что критический диалог по поводу общего жизненного мира представляет антропологическое основание рациональности. Коммуникативное действие в отличие от стратегических и инструментальных взаимодействий по своей природе нацелено на понимание другого[7]. Греческая философия и римское право, усвоенные многими поколениями через систему образования, суды и парламентские дебаты, на практике культивировали и усилили эту человеческую способность к обсуждению. В конституционных демократиях для того, чтобы решение большинством голосов было минимально легитимным для тех, кто с ним в данный момент не согласен, нужна сфера для содержательной и критической дискуссии, в которой в пределе у каждой заинтересованной группы есть реальный шанс убедить остальных и изменить их мнение не только перевесом голосом. Без этого шанса, без самой этой возможности как горизонта спора обмен аргументами лишь отразит исходное соотношение сил и мнений, а значит, обсуждение не даст нового результата.

Более того, граждане должны на деле верить в эту возможность, как и в то, что политическая система в принципе отражает и их запросы. Публичная делиберация и эффективно действующая система публичных сфер позволяет решить проблему инклюзии разных позиций для миллионов граждан, включая мнения находящихся в меньшинстве. Теряя веру в возможность поменять мнение оппонентов или колеблющихся сограждан по важным вопросам и веру в то, что их интересы и убеждения реально представлены политиками, люди массово обращаются к ярким популистам, которые олицетворяют и укрепляют недоверие граждан к демократическим институтам. Социальные сети ведут к росту влияния популистов и к изоляции их горячих последователей от других групп. Именно делиберация, в которой мы можем рассчитывать изменить точку зрения других участников, придает смысл базовой норме конституционных демократий Нового времени – закон как высшая форма регуляции легитимен, только если он принят при участии всех, кого он либо его следствия касаются.

Таким образом, вклад Юргена Хабермаса в политическую философию во многом заключается в указании на фундаментальную важность и необходимость самой возможности переубедить другого. Симметричным следствием этого принципа является наша готовность поменять и свою собственную точку зрения в ответ на аргументы другого. Мыслитель на протяжении более 60 лет, систематически переосмысляющий и интегрирующий самые разные области научного знания и философии для усиления своих аргументов, показывает, что сама основа рациональности связана с общей установкой на истину в споре. Убежденность в истинности своих аргументов не ведет к согласию и консенсусу, но заставляет нас спорить и лучше понимать друг друга, обосновывая свою позицию. То есть заставляет переходить от высказывания заранее готовой позиции к аргументации, где консенсус задает лишь горизонт. И эта же убежденность дает нам полное право говорить «нет» (Neinsagen), но продолжать обсуждение. В свою очередь, задача обосновать свою позицию требует от каждого переходить от уровня предпочтений и интересов к более общему уровню прояснения и согласования норм, ценностей и общего блага. И хотя в нормативной области нет окончательных аргументов и фактов, здесь возможна рациональная дискуссия и возможно изменение ценностей. Философская установка на истину – фундамент Res publica, без которой любая дискуссия без остатка свелась бы к соотношению сил. Но насколько важно соотношение сил и ресурсов по сравнению со слабой силой делиберации?

Хабермас последовательно рассматривает возражения «реалистов» двух типов (агрегативную модель и модель экспертократии) и по существу принимает их, но оставляет за собой встречные аргументы. Собственно, исходный жест первой «Структурной трансформации» заключался в указании на деградацию публичной сферы под воздействием структурных социально-экономических и политических сил постоянно развивающегося капитализма – корпоративные интересы и лоббизм, бюрократизация государственных учреждений, зависимость от социальной помощи госструктур и консюмеризм граждан, пиар и пропаганда лишают общество специальной области, где возможна рациональная дискуссия. Философ начал свою карьеру с указания на силу социально-экономических структур[8]. Но практическая оценка эволюции западных демократий и философские аргументы в пользу критической делиберации как основы рациональности остаются ядром концепции политической публичной сферы Хабермаса. Несмотря на давление «реальных» интересов, экспертов и медиаструктур содержательные дебаты помогают не просто выявлять индивидуальные предпочтения и интересы (позиции), но позволяют каждый раз пересобрать их в общую и легитимную политическую волю.

В качестве аналогии к этой главной и, кажется, не вполне понятой линии аргументации Хабермаса мы можем обратиться к известной схеме Даниеля Канемана, выделяющего в нашем индивидуальном мышлении интуитивную, автоматическую и бессознательную Систему 1 и сознательную, рациональную и трудозатратную Систему 2[9]. В подавляющем большинстве случаев люди принимают решения автоматически и интуитивно, используя быструю Систему 1, которая на самом деле позволяет находить эффективные решения. Но для новых и при этом сложных задач, в условных 5% случаев человеческий мозг активизирует более медленную и местами менее надежную Систему 2, которая должна попробовать построить рациональную модель новой реальности, часто ошибается, но способна рано или поздно находить принципиально новые и более адекватные решения на основе лучшей модели реальности. И именно эти 5% неуклюжего рационального мышления делают нас Homo sapiens, а не только умными и ловкими животными. Действующая политическая публичная сфера, теснимая интересами, страстями и пропагандой, – аналог 5% рациональных решений человека разумного для демократических сообществ, без которых мы не заслужили бы этих двух гордых названий. Критики Хабермаса сфокусированы на 95%, но в обеспечении оставшихся нескольких процентов разумной дискуссии и заключается демократическая роль публичной политической сферы.

Татьяна Вайзер

Другой Хабермас?

«Структурная трансформация публичной сферы», опубликованная ровно за 60 лет до выхода этой книги, положила начало долгой традиции концептуализации публичной сферы, в рамках которой этот концепт был как разнообразно использован для описания современных демократических обществ, так и получил расширительные толкования, вызвал критику и спровоцировал появление альтернативных или контрпонятий. Концепт выдержал 60 лет продуктивных дискуссий, стал базисом для многих исследований или отправной точкой для развития критических теорий. В рамках этой ризоматической традиции критики возникли такие понятия, как контрпубличность (Gegenöffentlichkeit), контрпублики, альтернативная публичность и альтернативные публики, множественные (пересекающиеся) публичности и т. д.[10]

За 60 лет Хабермас написал 46 крупных работ. К особенностям его как одного из наиболее цитируемых сегодня философов относится то, что он внимателен к своим оппонентам и критикам, читает их и отвечает им на страницах своих книг, вернее, строит рассуждения с учетом их критики, даже если он с ней не согласен. Одним из последних примеров этому стала книга «Диалектика секуляризации. О разуме и религии» (2006), построенная в виде диалога между Хабермасом как представителем рационально-ориентированной логико-прагматической европейской мысли и Йозефом Ратцингером, Папой Римским Бенедиктом XVI как представителем христианской религии в постсекулярной традиции[11].

Итак, 60 лет спустя Хабермас возвращается к пояснению роли публичной сферы в новых условиях современных демократий. И здесь нам хотелось бы обратить внимание читателей на три момента, в которых, порой едва заметно, выражается смена акцентов или смена ракурса от «прежнего» Хабермаса к Хабермасу «новому». Пусть это будут три взаимосвязанных понятия, через которые эту разницу можно проследить: нормативная теория, консенсус и опыт.

«Структурная трансформация публичной сферы» 1962 года давала возможность говорить о нормативной теории публичной сферы, основанной на фундаментальной реконструкции становления культурно-исторических форм публичной жизни в европейских буржуазных городах Нового времени. Публичная сфера в этой нормативной теории становится основой для будущих (то есть современных нам) демократий: она воплощает собой принципы открытости, доступности, дискурсивности, иклюзии (включения), предполагает способность к рациональной коммуникации, обмену мнениями и в идеале создает условия для достижения консенсуса и формирования общественного мнения, которое, в свою очередь, влияет на политические процессы и принимаемые решения.

В новой книге Хабермас уточняет, что имело бы смысл говорить не о нормативной теории (или «идеальной теории», как у Ролза), а о реконструкции разумного содержания практик. Это важное уточнение, позволяющее увидеть Хабермаса не как автора идеальных конструктов, для которых эмпирические реалии (весьма избирательные, как замечают его критики) дают только подтверждение, но как более практически «заземленного» автора, который выводит из практик их рациональный (и рационализирующий) потенциал. Таковой он видит в целом задачу демократической теории – быть не «готовой» нормативной теорией, но рациональной реконструкцией из уже действующих практик принципов, которые должны определять контуры нашей общественной жизни.

Концептуализация публичной сферы 1962 года представляла собой попытку реконструкции условий, при которых рациональная дискуссия становилась возможна. На основании этого Хабермас предлагал рациональную аргументацию как способ достижения консенсуса по общественно-значимым вопросам. Консенсус виделся желаемым идеалом и итогом политической дискуссии, в ходе которой решаются конфликтные притязания на значимость. В новой книге Хабермас уточняет, что консенсус есть не с только желаемая конечная (ибо он вряд ли достижим в современном плюралистическом обществе), сколько «интуитивно искомая» точка, а его отсутствие «a fortiori должно компенсироваться совместным формированием общественного мнения и политической воли». Иными словами, из несомненной цели он превращается в желаемое, не-столь-уж-возможное или фактически отсутствующее. Это важное уточнение и отклик на критику бельгийского философа Шанталь Муфф, отчасти в полемике (и в несогласии) с которой написана новая книга[12].

В новой книге есть фрагмент, в котором Хабермас, в целом не соглашаясь с Муфф, все же отдает ей дань, уточняя, что в логике поиска консенсуса заложен агональный характер: «Мысль о том, что политические дискуссии также ориентированы на достижение согласия (Einverständnisses), часто понимается неверно. Она ни в коем случае не подразумевает идеалистического представления о демократическом процессе как о безмятежной беседе. Напротив, можно допустить, что ориентация разумных участников дискуссии на истинность или правильность своих аргументированных убеждений только распаляет политические споры и придает им принципиально агональный характер. Тот, кто аргументирует свое мнение, тот спорит, оспаривает (widerspricht). Эпистемический потенциал взаимно оспариваемых мнений раскрывается только через право, даже поощрение сказать друг другу „нет“ (reziproke Neinsagen), ибо предназначение спора – в развитии способности его участников корректировать себя, без взаимной критики они не смогут учиться друг у друга»[13]. Разумеется, в агональном понимании публичной сферы у Муфф не заложена идея того, что участники будут учиться друг у друга, то есть признавать рациональный и более убедительный характер аргументов противника, иначе они просто не будут агонистами. Однако эта цитата дает нам важный инсайт в логику аргументации, в диалектике которой Хабермас усматривает возможность раскрытия эпистемического потенциала: отрицание, несогласие собеседника необходимо для раскрытия полноты смысла собственных убеждений.

В 2012 году выходит статья C. Уайта и Э. Р. Фарра «„No-Saying“ в теории Хабермаса». Авторы пишут, что коммуникативную парадигму Хабермаса обычно рассматривают как машину по производству согласия, где консенсус (yes-saying) доминирует. За это его, собственно, и критикуют, недостаточно глубоко вчитываясь. Напротив, если реконструировать истинное (этическое и эпистемическое) значение no-saying в его коммуникативной парадигме, то окажется, что диссенсус и агонизм являются неотъемлемой частью его демократической теории[14]. Иными словами, коммуникация у Хабермаса – это процесс взаимного оспаривания и возможность/право всегда сказать «нет». «В какофонии противоречащих друг другу мнений, выплескиваемых в публичную сферу, – пишет Хабермас в новой книге, – предполагается только одно – согласие в отношении принципов общей конституции, которая узаконивает все остальные споры. На фоне этого консенсуса весь демократический процесс представляется потоком диссенсусов (разногласий), вновь и вновь возбуждаемым нацеленным на истину поиском рационально приемлемых решений». В этой цитате хорошо видно, как меняется его словарь со временем. Если в ранние (1960–1980‐е) годы Хабермас говорит в основном о логико-прагматической морально-ориентированной коммуникации (устойчивая ценностная установка), необходимой для достижения консенсуса (цель), то в книге 2022 года его понятия «смягчаются», становятся более подвижными и сопряженными с изменчивыми жизненными процессами: поток диссенсусов (во множественном числе), вновь и вновь возбуждаемых, поиск, и далее по тексту: динамика продолжающегося несогласия… и т. д. Иными словами, перед нами уже не только устойчивая рациональная абстрактно-логическая (дис)позиция достижения консенсуса (каковой она, если следовать Уайту и Фарру, никогда и не была), но и живой изменчивый процесс жизненного опыта.

В 2000‐е годы американский политический философ и феминистка Айрис Марион Янг, называя себя одновременно продолжателем и критиком Хабермаса, разрабатывает модель коммуникативной демократии. Эта модель предполагает, что политически значимой является (и должна быть признана) не только рациональная аргументация допущенных в публичную сферу участников, как у Хабермаса, но и альтернативные форматы коммуникации: гражданские форумы, уличные перформансы, протесты, фольклор и т. д. За счет этого – через репрезентацию в публичной сфере – происходит включение ранее маргинализованных групп населения в активные политические процессы[15]. «Расширение идеи коммуникативной демократии от формальных мест обсуждения, таких как парламенты, залы суда и залы слушаний, до улиц, площадей, церковных приходов и театров гражданского общества требует от нас включения в демократическую коммуникацию альтернативных видов речи и взаимодействия в дополнение к производству и обмену аргументацией»[16], – пишет она. В то время как ранний Хабермас относил эстетическое выражение к сфере перформативного действия, а ставку в достижении консенсуса делал на логико-прагматическое рационально-ориентированное коммуникативное действие, Янг взывала признать в качестве значимой политической коммуникации риторику как способ для маргинализованных групп привлечь внимание к существующей в обществе несправедливости. Отсюда и совершенно разные и даже в чем-то противоположные образы публичной сферы: публичная сфера как сфера рациональной аргументации (Хабермас) и публичность как сфера разных модальностей коммуникативного выражения и перформативного действия (Янг)[17].

В новой книге Хабермас пишет: «Коммуникационная сеть (медиа, Интернет. – Т. В.) гражданского общества функционирует как своего рода система раннего предупреждения, которая вбирает критический опыт из частных сфер жизни, перерабатывает его в протестные голоса и передает в политическую публичную сферу. Поскольку общественные движения, в которых может накапливаться протест, – это особый случай, то чем спонтанней прозвучат из‐за кулис гражданского общества неотрежиссированные голоса на фоне благозвучно сформулированных деклараций других политических акторов, тем больше вероятность того, что они будут услышаны. Нарративы, как и выражаемые в них аффекты и желания, имеют понятное пропозициональное содержание, а мощная риторика по-прежнему остается одним из наиболее традиционных средств на долгом пути к тому, чтобы проблема привлекла к себе надлежащее внимание СМИ и попала в повестку дня какого-нибудь влиятельного учреждения». Необходимость быть услышанным и риторика, стиль как способ привлечь внимание в ином случае «глухого» к проблемам несправедливости общества – и есть то, о чем мечтала Янг, модель коммуникативной демократии, которой до сих пор противопоставлялась чисто рационально-аргументативной (переговорной) демократии Хабермаса. «Стиль… и есть аргумент», – скажет на этот раз Хабермас.

Язык Хабермаса иногда смягчается (или, напротив, радикализуется) вплоть до того, что способность занимать позицию в дискуссии называется анархической[18]: «Институционализация высвободившейся анархической способности „говорить нет“ (Neinsagens) в публичных дебатах и избирательных кампаниях, в партийных спорах и дискуссиях в парламенте и его комитетах, в совещаниях правительства и судов требует лишь предварительного политического согласия всех участников относительно главной интенции их конституции». Но что значит «высвободившейся»? откуда или из чего? Означает ли это, что устойчивые консенсуальные диспозиции (власть авторитетных институтов или не делиберативным образом сформированное общественное мнение) этот потенциал сдерживали? И что этот язык значит в целом для того «Хабермаса», которого мы знали как предельно рационального философа, благодаря кому было актуализировано значение рационально-ориентированной политической дискуссии, делиберативной процедуры (регламента ведения дискуссии) и т. д.?

Ответ на этот вопрос дает нам обращение к третьему из выбранных нами понятий – опыт. Еще в 1972 году Оскар Негт и Александр Клюге пишут работу «Публичная сфера и опыт. К анализу буржуазной и пролетарской публичной сферы». Выстраивая свое высказывание как систематическую критику хабермасовского концепта «буржуазной публичной сферы», Негт и Клюге добавляют к ее концептуализации важное измерение – опыта (Erfahrung): что представляет собой социальный опыт, как, кем, с какими целями конституируется его социальный горизонт и т. д. Внимание к опыту позволяет им выстроить образ пролетарской публичной сферы, контрпубличности (Gegenöffentlichkeit), противостоящей равно классической буржуазной и индустриально-коммерческой публичным сферам. Опыт, в их понимании, синонимичен открытости, включенности, разнородности, непредсказуемости, текучести, противоречивости, конфликтности, процессуальности, – иными словами, всему тому, в чем трудно было бы заподозрить Хабермаса (если брать понятия Негта и Клюге в тех значениях, в каком они себя ему противопоставляют[19]).

В новой книге Хабермаса читаем следующее: «Мы не должны забывать о главном, от чего в конечном счете зависит судьба демократии: с нормативной точки зрения, институт формирования общественной воли должен реально работать таким образом, чтобы конституционный консенсус избирателей время от времени подтверждался опытом». Опыт здесь, разумеется, не имеет того же смысла, в котором его более систематически понимали Негт и Клюге, противопоставляя его рациональному дискурсу буржуазной публичной сферы Хабермаса, однако это – заметное смещение акцента в разговоре последнего о нормативной теории: консенсус должен/может проверяться, подтверждаться или опровергаться опытом; «критический опыт из частных сфер жизни» накапливается в протестный потенциал; «заслуживающими доверия остаются только те необходимые идеальные ожидания, которые граждане связывают со своим опытом» и т. д. Эта линия соотнесенности с опытом теперь звучит гораздо отчетливее.

Образ публичной сферы, который Хабермас дает в новой работе, еще в очень большой степени идеализирован: участники публичной сферы – это по-прежнему максимально рациональные субъекты, мыслящие в понятиях отказа от собственных интересов в пользу общего блага, потенциально готовые дать себя переубедить «лучшим аргументом», несущие ответственность перед теми, чьи мнения в политической борьбе оказываются не в выигрыше и т. д. Однако Хабермас, его язык, оптика, ракурс уже немного другой. И эти слегка или ощутимо сместившиеся акценты – дань порожденной им же критики, которую он всегда и неизменно читает, во внимательном диалоге с которой пишет свои работы вот уже более 60 лет.

Предисловие

Я признателен своим коллегам Мартину Зелигеру и Себастьяну Севиньяни, которые в последней своей работе заговорили о необходимости «новой» структурной трансформации публичной сферы и этим побудили меня вернуться к старой теме, несмотря на то, что я уже давно занимаюсь другой проблематикой и читаю публикации на данную тему. Поэтому материалы, которые коллеги собрали для специального выпуска журнала «Левиафан»[20], позволили мне ознакомиться с состоянием профессиональной дискуссии на эту тему. Я хотел бы поблагодарить коллег – авторов сборника за это полезное чтение.

Меня не удивляет, что сегодня эта тема вызывает широкий интерес. Поэтому я решил сделать собственную статью в упомянутом сборнике доступной для более широкой аудитории, несколько изменив форму. Я дополнил свой текст двумя разъяснениями концепции делиберативной политики, которая связана с просвещенным формированием демократической воли в политической публичной сфере. Это сокращенная версия моего интервью, взятого для «Оксфордского справочника по делиберативной демократии»[21], и переработанное предисловие к сборнику интервью на ту же тему под редакцией Эмили Праттико[22].

Размышления и гипотезы о новой структурной трансформации политической публичной сферы

Как автор книги «Структурная трансформация публичной сферы»[23], вышедшей шесть десятилетий назад и послужившей Мартину Зелигеру и Себастьяну Севиньяни отправной точкой в начатой ими дискуссии[24], я хотел бы сделать два замечания. С точки зрения продаж эта книга, хотя и была первой, до сих пор остается самой успешной из всех моих книг. Другое соображение касается того, что, как я предполагаю, стало причиной столь необычайной ее популярности: книга представила социально-исторический срез «публичной сферы» и описала историю самого этого понятия, чем вызвала шквал критики, но и дала новый импульс более широким историческим исследованиям. Историческая сторона нас на сей раз не интересует. Но для социальных наук политическое понятие публичной сферы таким образом было встроено в более широкий социально-структурный контекст. До этого термин утратил строгость употребления, поскольку оказался в понятийном поле, связанном с «общественным мнением», которое со времен Лазарсфельда[25] понималось демоскопически. Теперь же публичная сфера может быть рассмотрена с точки зрения ее функционального вклада в интеграцию общества и, в особенности, в политическую интеграцию граждан[26]. Хотя я осознаю, что для конституционных режимов публичная сфера – это социальный феномен, который выходит далеко за рамки функционального вклада в формирование демократической воли в конституционных режимах[27], позднее я рассматривал этот феномен и с точки зрения политической теории[28]. В предлагаемом тексте я отталкиваюсь от функции, которую выполняет публичная сфера для сохранения поддержания совместной демократической жизни (des demokratischen Gemeinwesens).

Сначала я рассмотрю отношения между нормативной и эмпирической теорией (1), затем объясню, как мы должны понимать демократический процесс с точки зрения делиберативной политики после его институционализации в условиях индивидуалистического и плюралистического общества (2), и, наконец, напомню о необходимых условиях стабильности, которые маловероятны в подверженной кризисам капиталистической демократии (3). В этих теоретических рамках, для которых книга «Структурная трансформация» 1962 года стала подготовительной социально-исторической работой, я описываю цифровую трансформацию медиа и их влияние на политический процесс. Технологический прогресс цифровой коммуникации поначалу ведет к стиранию границ, но также и к фрагментации публичной сферы. Новые медиа – это платформы, которые рядом со сферой публичного высказывания редакций возводят коммуникационное пространство, где читатели, слушатели и зрители могут спонтанно выступать в роли авторов (4). Представление об охвате новых медиа дают результаты лонгитюдных исследований фактического использования различных новых медиа. Если пользование Интернетом за последние два десятилетия стремительно распространилось, а телевидение и радио более или менее сохранили размеры своих аудиторий, то спрос на печатные газеты и журналы резко упал (5). Рост новых медиа происходит на фоне коммерческого использования интернет-коммуникации, которая до сих пор практически не регулируется. С одной стороны, это чревато тем, что традиционные газетные издательства и журналисты как авторитетная профессиональная группа лишатся экономической основы; с другой стороны, эксклюзивные пользователи социальных сетей, похоже, предпочитают придерживаться полупубличной, фрагментарной и замкнутой в себе коммуникации, которая искажает их восприятие политической публичной сферы как таковой. Если это предположение верно, растет число граждан, применительно к которым под угрозой оказывается важная субъективная предпосылка для того, чтобы мнения и воля формировались более или менее делиберативным образом (6).

1

В работах, посвященных роли политической публичной сферы в демократических конституционных режимах, мы обычно проводим различие между эмпирическими исследованиями и нормативными теориями (Джон Ролз говорит об «идеальной теории»). Я считаю чрезмерно упрощенной такую альтернативу. По моему мнению, теория демократии должна рационально реконструировать разумное содержание тех норм и практик, которые обрели позитивную значимость (Positivität der Geltung) со времен конституционных революций конца XVIII века и, таким образом, стали частью исторической реальности. Стоит обратить внимание уже на то, что эмпирические исследования демократических процессов формирования мнения теряют свою злободневность, если их не истолковывать также и в свете нормативных требований, которым они должны удовлетворять в демократических государствах. Однако здесь требуется краткий исторический экскурс, поскольку новый нормативный перепад (Gefälle) вошел в сознание граждан, а значит и в саму социальную реальность только с теми революционными актами, благодаря которым основные права обрели позитивную значимость.

Эта нормативность конституционных порядков, основанная на фундаментальных правах, характеризуется особой радикальностью, поскольку «ненасытна» и постоянно подрывает статус-кво. Она представляет собой исторический факт, новизну которого проще всего понять в сравнении с привычной общественной нормативностью. Общественные явления, будь то действия, коммуникационные потоки или артефакты, ценности или нормы, обычаи или институты, соглашения или организации, имеют характер правил. Это проявляется в возможности девиантного поведения – правила можно соблюдать или нарушать. Существуют различные типы правил: логические, математические, грамматические правила, правила игры, а также инструментальные и социальные правила действия, среди которых, в свою очередь, различают стратегические и нормативно-регулируемые взаимодействия. Именно эти последние нормы отличаются особым модусом значимости – модусом долженствования (Geltungsmodus des Sollens)[29]. Такие нормативные поведенческие ожидания, как показывает характер санкций за девиантное поведение, могут предъявлять к нам более или менее строгие требования, причем наиболее строгие требования выдвигает мораль. Универсалистская мораль, появившаяся вместе с мировоззрениями осевого времени[30], характеризуется тем, что в основе своей требует равного отношения ко всем людям. В эпоху европейского Просвещения этот морально-познавательный потенциал отделился от своих религиозных и идеологических истоков и обособился настолько, что – в соответствии с кантовским постулатом, который актуален и сегодня, – каждый человек в своей неотчуждаемой индивидуальности заслуживает одинакового уважения и должен получать одинаковое обращение. Согласно этому пониманию, поведение каждого человека с учетом его индивидуальной ситуации должно оцениваться именно по общим нормам, которые – с дискурсивно обоснованной точки зрения всех, кого это может коснуться, – в равной степени хороши для всех.

В нашем контексте представляет интерес определенное социологическое следствие этого развития: необходимо вспомнить неслыханную радикальность морали, основанной на разуме (Vernunftmoral), чтобы представить себе высоту, на которую забрался этот эгалитарно-индивидуалистический универсализм в своих притязаниях на значимость, а затем, переместив взгляд с морали, основанной на разуме, на рационально основанное право, вдохновленное этой моралью, понять историческое значение того факта, что после первых двух конституционных революций[31] этот радикальный морально-познавательный потенциал образовал ядро обеспеченных государством основных прав (Grundrechte), а тем самым и позитивного права в целом. С «провозглашением» конституционных прав и прав человека главное содержание основанной на разуме морали переместилось в сферу императивного конституционного права, возведенного на базе субъективных прав. Благодаря этим исторически беспрецедентным актам, установившим в конце XVIII века демократические конституционные порядки, в политическом сознании свободных и равных перед законом граждан укоренилось доселе неизвестное напряжение нормативного перепада (Gefälle). Поощрение нового нормативного самосознания идет рука об руку с новым историческим сознанием, исследованным Райнхартом Козеллеком, которое активно обращено в будущее, – это полная трансформация сознания, вписанная в параллельную капиталистическую динамику изменений социальных условий жизни, ускоренную техническим прогрессом. Между тем эта динамика скорее породила в западных обществах ощущение подавленности и связанное с ним оборонительное сознание в ответ на технологически и экономически обусловленный рост социальной сложности. Но продолжающиеся до сих пор социальные движения, которые проникнуты сознанием неполной включенности угнетенных, маргинализированных и оскорбленных, страдающих, эксплуатируемых и обездоленных групп, социальных классов, субкультур, гендерных групп, этносов, наций и континентов, напоминают нам о перепаде между позитивной значимостью и все еще ненасыщенным содержанием прав человека, которые теперь «провозглашаются» уже не только на национальном уровне[32]. Таким образом, и в этом смысл моего отступления, одно из необходимых условий существования демократического сообщества состоит в том, чтобы граждане сознавали себя вовлеченными в процесс непрерывной реализации еще не реализованных, но уже позитивно значимых основных прав.

Помимо этих долгосрочных процессов реализации основных прав, меня интересует обычный случай естественно возникающих идеализаций (Idealisierungen), которые в демократическом сообществе связаны со статусом свободных и равных граждан; ведь участвовать в общих гражданских практиках мы можем, не иначе как интуитивно (и вопреки фактам) предполагая, что гражданские права, которыми мы пользуемся, в целом обеспечивают то, что они обещают. Для стабильности политической системы нормативное ядро демократической конституции должно быть укоренено в гражданском сознании, то есть в личных убеждениях самих граждан. Не философы, а подавляющее большинство граждан, мужчин и женщин должны быть интуитивно уверены в принципах конституции. С другой стороны, они также должны быть уверены в том, что их голоса учитываются одинаково на демократических выборах, что законодательство и судопроизводство, действия правительства и административных органов grosso modo[33] правомерны и что всегда есть справедливая возможность пересмотреть сомнительные решения. Даже если эти ожидания суть идеализации, которые иногда в большей, иногда в меньшей степени расходятся с реальной практикой, они, отражаясь в суждениях и поведении граждан, создают социальные факты. Проблематичными в этой практике становятся не идеализированные установки, которые требуются от участников, а доверие к институтам, которые не должны явно и постоянно противоречить этим идеализациям. Безрассудное требование Трампа[34] вряд ли нашло бы желаемый отклик в ярости его избирателей, штурмовавших Капитолий 6 января 2021 года, если бы политические элиты на протяжении десятилетий не обманывали легитимные, гарантированные конституцией ожидания значительной части своих граждан. Поэтому политическая теория, соответствующая подобному типу правового государства, должна отдавать должное обоим требованиям: как своеобразному идеализирующему избытку морально содержательного правового порядка, который позволяет гражданам осознать свою причастность к демократически легитимному правлению, так и социальным и институциональным условиям, при которых заслуживающими доверия остаются только те необходимые идеализации, которые граждане связывают со своим опытом.

Таким образом, теория демократии отнюдь не обязана ставить перед собой задачу разработать принципы справедливого политического порядка, то есть спроектировать и обосновать их, чтобы представить гражданам в дидактических целях; иными словами, ее не нужно воспринимать как нормативно проектирующую теорию. Скорее, ее задача – рационально реконструировать такие принципы из нормативно значимого права и соответствующих интуитивных ожиданий и представлений граждан о легитимности. Она должна раскрыть основной смысл исторически сложившихся и проверенных, то есть достаточно устойчивых конституционных порядков и объяснить их предпосылки, которые действительно могут придать фактически действующей власти законную силу в сознании граждан, а значит и обеспечить их вовлеченность[35]. Сам факт того, что политическая теория в той мере, в какой она реконструирует неявные предпосылки сознания граждан, участвующих в политической жизни, может, в свою очередь, формировать их нормативное самосознание, не более необычен, чем роль академической современной истории, со своей стороны оказывающей перформативное влияние на продолжение исторических событий, которые она в каждом конкретном случае представляет. Это не делает ее политической дидактикой по сути. Вот почему для меня делиберативная политика – не надуманный идеал, в соответствии с которым мы должны оценивать обыденную реальность, а скорее необходимое условие существования в плюралистических обществах любой демократии, заслуживающей этого названия[36]. Потому что чем более разнородны социальные обстоятельства, культурные уклады и индивидуальные стили жизни общества, тем в большей степени отсутствие a fortiori[37]действенного исходного консенсуса должно компенсироваться совместным формированием общественного мнения и политической воли.

Классические теории, истоки которых восходят к конституционным революциям конца XVIII века, можно было понимать как нормативные проекты для установления демократических конституций. Но политическая теория, которая сегодня может просто принять к сведению, что вместе с избытком, который создает идея демократической конституции, в реальность самих современных обществ проникает напряжение между позитивной значимостью императивных конституционных норм и конституционной реальностью, способное вызвать и в наше время в случаях резко выраженного диссонанса массовую протестную мобилизацию, такая политическая теория должна осознать, что ее задача – реконструкция. Очевидно, что и республиканская, и либеральная теоретические традиции искажают саму эту идею, односторонне отдавая приоритет либо народному суверенитету, либо верховенству закона и упуская из виду, что индивидуально реализуемые субъективные свободы и интерсубъективно осуществляемый народный суверенитет возникают одновременно. Ведь идея обеих конституционных революций состояла в создании независимой ассоциации свободных субъектов права, которые, будучи демократическими созаконодателями, в конечном счете сами обеспечивают себе свободу через равное распределение правомочий в соответствии с общими законами. Согласно этой идее коллективного самоопределения, объединяющей эгалитарный универсализм всеобщего равноправия с индивидуализмом каждой личности, демократия и правовое государство равновелики. Этому замыслу отвечает только теория дискурса, построенная вокруг идеи делиберативной политики[38].

2

Концепция делиберативной политики, восходящая к раннелиберальному миру идей домартовского[39] либерализма, но получившая развитие лишь в условиях социального государства, зарекомендовала себя прежде всего потому, что она объясняет, как в плюралистических обществах, не имеющих общей религии или мировоззрения, вообще возможны политические компромиссы на фоне некоего интуитивно найденного конституционного консенсуса. С секуляризацией государственной власти возникла брешь в легитимации. Поскольку в современных обществах легитимирующей силы веры в божественное призвание правящих династий уже недостаточно, демократическая система должна была в определенном смысле легитимировать себя сама, а именно стать производящей с опорой на легитимность силой юридически институционализированной процедуры демократического формирования общественной воли. На смену религиозным представлениям о легитимности пришли не какие-то новые идеи, а процедура демократического самоутверждения (Selbstermächtigung), которая для того, чтобы ее могли осуществлять свободные и равноправные граждане, институционализируется в виде равномерно распределяемых субъективных прав. На первый взгляд, довольно загадочной представляется идея о том, что из этой юридически закрепленной процедуры демократического формирования общественной воли, из простой «законности» должна вытекать всенародная убедительная «легитимность». В значительной степени это объясняется тем значением, которое эта процедура приобретает в глазах участников политического процесса, – своей убедительностью она обязана невероятному сочетанию двух предпосылок: с одной стороны, процедура требует включения в качестве полноправных участников процесса формирования политической воли всех, кого затрагивают возможные решения. С другой стороны, она ставит решения, принимаемые демократическим путем, то есть всеми гражданами, в зависимость от более или менее дискурсивного характера предшествующих обсуждений. Таким образом, инклюзивное формирование общественной воли зависит от силы обоснований, к которым апеллируют участники в ходе предварительного формирования общественного мнения. Инклюзия отвечает демократическому требованию равного участия всех, кто вовлечен в принятие политических решений, в то время как фильтр делиберации отвечает ожиданиям разумно выверенных, жизнеспособных политических решений и гарантирует презумпцию рационально приемлемого результата. Эта презумпция, в свою очередь, обеспечивается фактическим требованием, чтобы в ходе обсуждений, готовящих к принятию решения большинством голосов, рассматривались по мере возможности все актуальные проблемы, необходимая информация и пригодные альтернативные предложения с аргументами «за» и «против». И именно этим требованием свободного обсуждения объясняется центральная роль политической публичной сферы[40]. Впрочем, это отвлеченное соображение находит историческое подтверждение в том, что сначала в Англии, затем в США, во Франции и других европейских странах одновременно с либеральной демократией образовалось нечто вроде «буржуазной публичной сферы».

Однако эти два требования демократического процесса – гласное обсуждение и вовлеченность всех граждан – могут быть реализованы хотя бы в первом приближении только на уровне отдельных государственных институтов и прежде всего в представительных и законодательных органах парламентского типа. Это объясняет существенное, но ограниченное влияние, которое политическая коммуникация в публичной сфере может оказывать на демократический процесс в целом. Она столь влиятельна потому, что публичная сфера – единственное место, где политическое мнение и воля формируются принципиально инклюзивно, с участием всех совершеннолетних граждан, имеющих право голоса. В свою очередь, она мотивирует решения, которые граждане должны принимать сообща, но каждый отдельно, уединяясь в кабине для голосования, то есть «по собственной воле». Эти электоральные решения приводят к обязательному для всех граждан результату, поскольку они определяют партийно-политический состав парламентов, а также прямо или косвенно правительств. С другой стороны, влияние политической публичной сферы на демократически формируемое мнение и волю ограничено, ибо, как правило, не в ней принимаются те или иные конкретные коллективно обязывающие решения (лишь в редких случаях отлаженный механизм принятия основополагающих решений допускает проведение таких плебисцитов). Формируемые и контролируемые средствами массовой информации мнения порождают плюрализм мнений в разношерстном гражданском обществе. Эти мнения, составленные и отточенные в публичных дискуссиях, печатных текстах и СМИ, конкурируют между собой в выборе актуальной повестки, правильных политических целей и лучших стратегических решений. Одно обстоятельство в нашем контексте особенно актуально: влияние, которое воля граждан, то есть суверена, оказывает на решения политической системы в целом, не в последнюю очередь зависит от качества просветительского вклада, вносимого СМИ в формирование общественного мнения. Это связано с тем, что СМИ опираются на предварительно обработанные журналистами темы и материалы, на альтернативные источники, на мнения «за» и «против», словом, на информацию, поступающую в публичную сферу среди прочего по медиаканалам политических партий, объединений и PR-агентств, представляющих собой саморегулирующиеся социальные системы, а также от интеллектуалов и общественных деятелей. Этот более или менее просвещенный плюрализм мнений, «профильтрованный» через систему СМИ, дает каждому гражданину возможность составить собственное мнение и сделать максимально, с его точки зрения, рационально мотивированный выбор. Однако конкуренция мнений и решений в самой публичной сфере остается открытой; здесь обсуждение все еще отделено от индивидуально принимаемых конкретных решений, поскольку в публичной сфере даже выборы в парламент лишь готовятся. Только избранные члены парламента могут друг с другом совещаться и принимать решения в соответствии с демократическими процедурами. Только в представительных органах власти и других государственных учреждениях, особенно строго в судах, правила и регламент приспособлены к той совещательной модели формирования мнений и воли, которая гарантирует презумпцию более или менее рационально приемлемых решений, принимаемых большинством.

Чтобы верно оценить ограниченное влияние политической публичной сферы, мы должны в целом посмотреть на организационную часть конституции и структуру действующей политической системы, основанной на разделении труда, и воспринять их как как блок-схему. Тогда мы увидим, как поток демократически сформированных мнений и волеизъявлений граждан разветвляется за пределами их электоральных решений и устремляется по каналам, осаждаемым лоббирующими функционерами, партийной политики, законодательства, судебной системы, администрации и правительства. Он перетекает в решения, основанные на компромиссе, не выходящем за рамки закона, между государственными потребностями, общественными интересами и приоритетами избирателей. Последствия легитимных решений затем оцениваются и критикуются в политической публичной сфере, а по истечении срока полномочий перерабатываются в новые приоритеты избирателей. Мысль о том, что политические дискуссии также ориентированы на достижение согласия (Einverständnisses), часто понимается неверно. Она ни в коем случае не подразумевает идеалистического представления о демократическом процессе как о безмятежной беседе. Напротив, можно допустить, что ориентация разумных участников дискуссии на истинность или правильность своих аргументированных убеждений только распаляет политические споры и придает им принципиально агональный характер. Тот, кто аргументирует свое мнение, тот спорит, оспаривает (widerspricht). Эпистемический потенциал взаимно оспариваемых мнений раскрывается только через право, даже поощрение сказать друг другу «нет» (reziproke Neinsagen), ибо предназначение спора – в развитии способности его участников корректировать себя, без взаимной критики они не смогут учиться друг у друга. В этом вся суть делиберативной политики: в политических дебатах мы совершенствуем наши убеждения и приближаемся к правильному решению проблем. В какофонии противоречащих друг другу мнений, выплескиваемых в публичную сферу, предполагается только одно – согласие в отношении принципов общей конституции, которая узаконивает все остальные споры. На фоне этого консенсуса весь демократический процесс представляется потоком диссенсусов (разногласий), вновь и вновь возбуждаемым, нацеленным на истину поиском рационально приемлемых решений.

В политической публичной сфере делиберативный характер формирования мнений и воли избирателей определяется качеством дискуссии и представленных позиций, а не стремлением к консенсусу, который все равно не может быть достигнут; напротив, ориентация участников на истину должна побуждать их к открытому спору, из которого проистекают конкурирующие общественные мнения. Эта динамика продолжающегося несогласия в публичной сфере формирует равным образом конкуренцию между партиями и антагонизм между правительством и оппозицией, а также разногласия между экспертами; задействованный таким способом арсенал аргументов может послужить основой для принятия обязательных процессуальных решений в соответствующих звеньях политической системы.

Институционализация высвободившейся анархической способности «говорить „нет“» (Neinsagens) во время публичных дебатов и избирательных кампаний, судов и совещаний правительства, в партийных спорах и дискуссиях в парламенте и его комитетах требует лишь предварительного политического согласия всех участников относительно главной интенции их конституции. А она достаточно проста: в ней лишь прописано скромное желание граждан подчиняться только тем законам, которые они сами себе установили. Без такого консенсуса относительно значения делиберативно принятого демократического законодательства для себя самих (Selbstgesetzgebung[41]) у меньшинств не было бы основания подчиняться решениям большинства. Однако мы не должны забывать о главном, от чего в конечном счете зависит судьба демократии: с нормативной точки зрения институт формирования общественной воли должен реально работать таким образом, чтобы конституционный консенсус избирателей время от времени подтверждался опытом. Результаты действий правительства должны находиться в зримой зависимости от решений избирателей, чтобы граждане могли видеть в них собственный рациональный вклад в демократическое формирование общественного мнения и общественной воли[42]. Граждане должны воспринимать свои разногласия и как влияющие на ход вещей и как спор о лучших основаниях[43].

Однако реальность не такова – даже в старейших англосаксонских демократиях. Сочувственный отклик, который штурм Капитолия нашел среди избирателей Трампа, вероятно, следует понимать и как экспрессивное выражение недовольства избирателями тем, что уже на протяжении десятилетий их политическими интересами и предпочтениями пренебрегают. Ослабление, а в некоторых странах почти полное исчезновение этой рационализирующей силы общественных дебатов свидетельствует о политическом регрессе, затронувшем с начала прошедшего столетия почти все демократии Запада. Эта зависимость демократического способа решать проблемы от хода делиберативной политики высвечивает центральную роль политической публичной сферы.

Тем не менее без соответствующего контекста предпосылки делиберативной политики, необходимые для демократического признания власти, не находят опоры у населения, от которого и «должна исходить вся власть». Действия правительства, вердикты верховных судов, парламентская законотворческая деятельность, партийная конкуренция и свободные политические выборы должны отвечать на запросы активного гражданского общества, поскольку политическая публичная сфера укоренена в гражданском обществе, которое, реагируя на неисправности в важных функциональных системах, нуждающихся в корректировке, устанавливает коммуникативные связи между политикой и ее социальным «окружением». Однако своеобразную роль системы раннего предупреждения для политики гражданское общество может взять на себя только в том случае, если оно создает субъектов, которые направляют общественное внимание на актуальные проблемы граждан. В современных же демократиях Запада, объединяющих людей на больших территориях, требуемая степень гражданской активности с самого начала находится в противоречии с частными, личными обязательствами и интересами, которые подданные государства одновременно хотят и должны реализовать в качестве граждан. Этот структурный конфликт между общественной и частной ролью граждан отражается и на самой публичной сфере. В Европе буржуазная публичная сфера в ее литературной и политической форме лишь постепенно вышла из тени более старых формаций – прежде всего религиозной публичной сферы клерикального режима и представительной публичной сферы власти, воплощенной в личностях императоров, королей и князей, – после того, как возникли социально-структурные предпосылки для функционального разделения государства и общества, публичной и частной сфер экономики. Таким образом, гражданское общество политически активных граждан, рассматриваемое с точки зрения жизненного мира тех, кто в него вовлечен, изначально находится в этом конфликте между частной и публичной сферами. Мы увидим, что цифровизация публичной коммуникации размывает восприятие этой границы между частной и публичной сферами жизни, хотя социальные предпосылки для такого разграничения, также имеющего серьезные системно-правовые последствия, не изменились. С точки зрения полуприватных, полупубличных пространств общения, в которых сегодня перемещаются пользователи социальных сетей, инклюзивный характер публичной сферы, ранее четко отделенной от частной, исчезает. С субъективной стороны пользователя медиа это, как я покажу, тревожное явление, которое одновременно обращает наше внимание на недостаточное политическое регулирование новых медиа.

3

Прежде чем перейти к конкретным изменениям в структуре СМИ и рассмотреть гипотезы об их влиянии на политическую функцию публичной сферы, я хотел бы остановиться на экономических, социальных и культурных пограничных условиях, которые должны быть в достаточной степени соблюдены для осуществления делиберативной политики. Ибо только понимая всю сложность причин предрасположенности капиталистических демократий к кризисам, мы обретаем верное чувство меры в отношении конкретного влияния цифровизации публичной коммуникации, которое мы можем отнести к числу возможных причин нарушения делиберативного процесса формирования общественного мнения и политической воли.

Для активной гражданской позиции необходима, во-первых, широкая либеральная политическая культура, которая состоит из легко уязвимого переплетения личных предпочтений и культурных трюизмов. Это связано с тем, что базовые представления населения о демократических конституционных принципах, остающиеся в значительной степени скрытыми, встроены в широкую сеть исторических воспоминаний и традиционных убеждений, практик и ценностных установок, которые сохраняются от поколения к поколению только благодаря привычным схемам политической интеграции и формально утвержденным моделям политического образования. Так, полвека, которые понадобились для социально-политической реабилитации населения (пожилого поколения) ФРГ после окончания нацистской диктатуры – и несмотря на предшествующие сто пятьдесят лет конституционного правления, – свидетельствуют о трудностях, которые приходится преодолевать при любой адаптации к либеральной политической культуре. Моральный стержень такой культуры образует готовность граждан признавать других своими согражданами и равноправными демократическими созаконодателями[44]. Она начинается с готовности к компромиссу, с отказа воспринимать политического оппонента как врага и продолжается в преодолении границ разных этнических, языковых и религиозных жизненных укладов, во включении чужаков, желающих оставаться чужаками для других, в общую политическую культуру. Эта культура должна отличаться от культуры большинства настолько, чтобы каждый гражданин плюралистического общества мог отождествить себя с ней. Социальные связи общества, каким бы разнородным оно ни было, не распадутся только в случае, если политическая интеграция обеспечивает гражданскую солидарность, которая не требует безусловного альтруизма, а лишь ограничивается взаимной готовностью помочь. Такая взаимная поддержка выходит за рамки готовности к сделкам и компромиссам, зависящим от собственных интересов; однако в среде товарищей по одному политическому сообществу она связана лишь с неопределенным во времени ожиданием взаимного согласования интересов, которое может понадобиться в долгосрочной перспективе, а именно с ожиданием того, что другой человек в аналогичной ситуации будет чувствовать себя обязанными оказать аналогичную помощь[45]. Либеральная политическая культура не порождает либертарианских настроений; она требует ориентации на общее благо, даже если оно оплачивается мелкой монетой. Для того чтобы решения большинства были приняты проигравшим меньшинством, граждане не должны, вынося электоральные решения, руководствоваться исключительно своими сиюминутными и частными интересами. Достаточная – и к тому же представительная – их часть должна быть готова играть роль демократического созаконодателя, ориентированного на общее благо.

Вторым условием активной гражданской позиции является социальное равенство, способствующее спонтанному и достаточному участию электората в демократическом процессе формирования общественного мнения и волеизъявления, которое не может быть принудительным. Архитектоника правовой системы конституционного государства, гарантирующая своим гражданам, с одной стороны, свободы через частные права (и требования социального государства[46]), а с другой стороны, гражданскую политическую автономию через общественные права на коммуникацию и участие в управлении, – такая архитектоника может быть понята только из функционального смысла той взаимодополняющей роли, которую частная и общественная автономии граждан играют друг для друга, помимо их собственной ценности. Политические права, с одной стороны, дают гражданину возможность участвовать в демократическом законотворчестве и среди прочего в распределении частных прав и привилегий, а значит и в обретении своего общественного положения. С другой стороны, это общественное положение создает социальные предпосылки и мотивацию для использования гражданами своих гражданских прав. Тесная связь между общественным положением и участием в выборах многократно подтверждена. Но это ожидание взаимного усиления демократического участия и социальной защищенности работает только до тех пор, пока демократические выборы ведут к исправлению значительного и глубоко укоренившегося социального неравенства. Исследования показывают, что разочарование, возникающее в низших слоях населения из‐за отсутствия ощутимых улучшений условий жизни, усиливает и нежелание участвовать в выборах, что порождает порочный круг. Это приводит к тому, что партии, когда-то «отвечавшие» за интересы этих обездоленных слоев, начинают пренебрегать электоратом, от которого в настоящее время не могут ожидать голосов; и эта тенденция, в свою очередь, усиливает мотивы неучастия в выборах[47]. Между тем мы наблюдаем не циркуляцию, а скорее ироничную инверсию этого порочного круга в той степени, в какой популистские движения преуспевают в мобилизации потенциала этих неизбирателей[48]. Разумеется, радикально настроенные группы неизбирателей участвуют в избирательном процессе уже не в рамках демократических выборов, а как обструкционистская «системная оппозиция»[49]. Даже если популизм «отверженных» нельзя объяснить только растущим социальным неравенством, ибо другие слои тоже чувствуют себя «отверженными», перегруженными необходимостью адаптироваться к ускоренным технологическим и социальным изменениям, он в любом случае свидетельствует о критической дезинтеграции общества и об отсутствии успешной политики противодействия ей.

Наконец, это обращает внимание на шаткие отношения между демократическим государством и капиталистической экономикой, которая имеет тенденцию усиливать социальное неравенство. Поэтому третье условие успеха режима, достойного именоваться демократическим (на этом уровне абстракции), – уравновешивание социальным государством противоположных функциональных императивов. Именно политическая экономия впервые раскрыла закономерную связь между политической системой и обществом; и именно с этой точки зрения я в свое время следил за структурными изменениями публичной сферы[50]. Однако либеральная политическая культура – это скорее более или менее выполненное пограничное условие для государства, а не способность самого государства влиять на ее развитие административными средствами. Иначе обстоит дело с социальным расслоением общества и существующей степенью социального неравенства. Так или иначе самодвижущаяся капиталистическая модернизация порождает потребность в государственном регулировании для сдерживания центробежных сил социальной дезинтеграции. Социальные государства, возникшие на Западе во второй половине XX века на основе демократических конституций национальных государств, должны осуществлять такие политические контрмеры по регулированию рынка в условиях все более жестких требований к легитимности принимаемых решений. Чтобы избежать дезинтеграции общества, социальные государства, как показал Клаус Оффе[51], пытаются отвечать двум противоречивым требованиям: с одной стороны, обеспечить достаточные условия для прироста капитала с целью получения налоговых поступлений; с другой стороны, с точки зрения политической и социальной справедливости, удовлетворить потребность широких слоев общества в правовых и материальных условиях для поддержания их частной и общественной автономии – в противном случае они будут лишены демократической легитимности. Однако капиталистические демократии могут найти способ избежать кризиса между этими двумя императивами только при достаточных ресурсах управления. Другими словами, масштабы политики вмешательства должны совпадать с динамикой экономического роста, необходимой для обеспечения национального процветания. По всей видимости, в демократических странах Запада это условие выполнялось лишь до поры до времени, пока не произошло всемирное дерегулирование и глобализация финансовых рынков, которые с тех пор, в свою очередь, определяют финансовую политику государств.

Основанное на этой грубо очерченной схеме историческое описание национальных публичных сфер показывает, как трудно прийти к сколько-нибудь убедительным обобщениям относительно рамочных условий функционирования этих публичных сфер в различные исторические периоды. Национальные особенности накладываются на общие тенденции того национально-государственного капитализма, который определял послевоенное демократическое развитие Запада вплоть до неолиберального поворота[52]. Если в этот период развитие социального государства укрепляло благорасположенность населения к демократии, то в ходе становления общества потребления уже появились приватистские тенденции к деполитизации (зачатки которой я, пожалуй, преувеличил в «Структурной трансформации», говоря об атмосфере правления Аденауэра, которое тогда воспринималось как авторитарное). Однако после неолиберального поворота западные демократии вступили в фазу прогрессирующей внутренней дестабилизации. Сегодня это усугубляется климатическим кризисом, растущим миграционным давлением, а также прогнозируемым подъемом Китая и других «развивающихся экономик» и вызванными этим изменениями в глобальной экономической и политической ситуации. Внутринациональное социальное неравенство усилилось по мере того, как свобода действий национальных государств оказалась ограничена императивами глобально дерегулируемых рынков. Одновременно в субкультурах, затронутых этим процессом, возросла обеспокоенность падением уровня жизни и непреодолимой сложностью ускоряющихся социальных перемен.

Эти обстоятельства, наряду с новой глобальной политической ситуацией, вызванной пандемией, наводят на мысль о перспективе большей интеграции национальных государств, объединенных в ЕС, которые должны попытаться вернуть себе утраченные на национальном уровне в ходе неолиберализации полномочия, создавая новые политические возможности для действий на транснациональном уровне[53]. Однако трезвая оценка институциональных подходов к глобальному управлению, скорее усиливающих, чем уменьшающих международную асимметрию власти, не внушает надежды[54]. В частности, это подтверждается колебаниями Европейского союза перед лицом его нынешних проблем, наводящими на размышления о том, как национальные государства могут объединиться на транснациональном уровне и сформировать демократический порядок, который, не принимая государственного характера, тем не менее обладает глобальной дееспособностью. Это также предполагает бóльшую открытость друг другу национальных публичных сфер. Но раздоры в ЕС, как и мучительный, но в конце концов свершившийся Брексит, говорят скорее об истощении существующих демократий, а возможно, и о том, что мировая политика великих держав может перерасти в новый вид империализма. Пока мы не знаем, как действующие политические элиты наших стран воспримут и осмыслят национальные и глобальные экономические проблемы пораженного пандемией мирового сообщества. Таким образом, сегодня мало что говорит в пользу желательного поворота политики к социально-экологической повестке дня с курсом на более сильную интеграцию ядра ЕС.

4

Система СМИ – важная составляющая политической публичной сферы, которая играет решающую роль в создании конкурирующих общественных мнений, соответствующих стандартам делиберативной политики. Ибо делиберативное качество этих мнений зависит от того, отвечают ли они определенным функциональным требованиям на всех этапах их формирования, включая поступление информации (Input), ее фильтрацию и обработку (Throughput) и ее вывод на публику (Output). Общественные мнения значимы только в том случае, если производители мнений из числа политиков, а также лоббисты и PR-агентства как часть функциональной социальной подсистемы и, наконец, различные субъекты гражданского общества достаточно чутки, чтобы обнаружить проблемы, требующие решения, а затем предоставить нужную информацию. Общественное же мнение действенно лишь тогда, когда соответствующие актуальные темы и позиции производителей мнений попадают в поле зрения общественности и в конечном счете привлекают внимание широких слоев населения, электората. Нас интересует прежде всего та часть системы СМИ, которая ответственна за обработку и подачу информации (Throughput). Хотя для субъектов гражданского общества встречи лицом к лицу в повседневной жизни и на публичных мероприятиях – это две близкие области публичной сферы, откуда исходят их собственные инициативы, только публичная коммуникация, направляемая средствами массовой информации, образует пространство, в котором коммуникативный шум может трансформироваться в значимое и влиятельное общественное мнение. Нас интересует вопрос о том, как цифровизация изменила систему СМИ, которая управляет этой массовой коммуникацией. Технически и организационно довольно сложная система СМИ требует профессионалов, играющих роль гейткиперов[55](как это сейчас называется) коммуникационных потоков, из которых граждане конденсируют общественное мнение. Этот штат «привратников» состоит из журналистов, работающих в службах новостей, СМИ и издательствах, то есть из профессионалов, выполняющих авторские, редакторские, редакционно-издательские и управленческие функции в медиа- и литературном бизнесе. Эти сотрудники обрабатывают и подают информацию (Throughput) и вместе с компаниями, отвечающими за технологию производства и маркетинг, формируют инфраструктуру публичной сферы, которая в итоге определяет два ключевых параметра публичной коммуникации – охват общественности и делиберативное качество медиапредложения. Насколько инклюзивной будет на самом деле рецепция публикуемых мнений, насколько глубоко и основательно их воспримут «на выходе» читатели и слушатели, трансформируются ли они в двух вышеупомянутых близких областях политической публичной сферы во влиятельное общественное мнение и, наконец, каким будет политический итог после оглашения результатов выборов, в конечном счете зависит от пользователей СМИ, а именно от их внимания, запросов, времени, которым они располагают, их образования и т. д.

Влияние цифровых медиа на новые структурные изменения в политической публичной сфере примерно с начала XXI века можно увидеть в масштабах и типах медиапотребления. Влияют ли эти изменения на делиберативное качество публичных дебатов – вопрос открытый. Как показывают исследования в области медиа, политологии и электоральной социологии – главным образом исследования явки избирателей и public ignorance[56], – значения этих двух измерений общественной коммуникации и раньше были далеко не удовлетворительны, но они обеспечивали демократические условия, не допуская кризисных явлений, угрожающих стабильности. Сегодня признаки политического регресса видны невооруженным глазом. О том, в какой степени этому способствует состояние политической публичной сферы, можно судить по инклюзивности формирования общественного мнения и рациональности мнений, отфильтрованных в публичной сфере. Очевидно, что эмпирический анализ этой второй переменной сталкивается с большими трудностями. Хотя данные об использовании СМИ доступны, такую теоретическую переменную, как «делиберативное качество», уже трудно операционализировать для оценки качества мнений, формируемых в отдельных органах в ходе коллективного обсуждения, таких как комитеты, парламенты или суды[57], тем более трудно – для нерегулируемых коммуникаций в масштабе национальных общественных сфер. Тем не менее долгосрочные сравнительные данные об использовании СМИ, основанные на независимой оценке качества действующих медиаформатов, позволяют нам судить об адекватности отражаемого в различных типах СМИ общественного мнения. Прежде чем продолжить рассмотрение этого вопроса, мы должны четко осознать революционный характер новых медиа. Ведь они представляют собой не просто расширение прежних медиауслуг, а новую веху в историческом развитии медиа, сравнимую с появлением книгопечатания.

После первого эволюционного перехода от устной традиции к письменной в период раннего Нового времени, с появлением механического печатного станка алфавитные знаки отделились от рукописного пергамента; подобным же образом, благодаря электронным цифровым технологиям, вот уже несколько десятилетий как символы двоичного кодирования вытеснили бумажные носители. Благодаря этим новейшим, столь же влиятельным инновациям, коммуникационные потоки нашего словоохотливого вида Homo sapiens с неслыханной скоростью распространились, активизировались и соединились, охватив сетью весь земной шар, а ретроспективно – и все эпохи мировой истории. С этим глобальным растворением границ в пространстве и времени потоки сообщений участились и одновременно, в соответствии с их задачами и содержанием, дифференцировались и умножились, а также, преодолев культурные и классовые границы, универсализировались. Новаторская идея, положившая начало этой третьей революции в коммуникационных технологиях, состояла в создании всемирной сети компьютеров, с помощью которой любой человек из любого места теперь мог общаться с любым человеком в любой точке на земле. Сначала новой технологией пользовались ученые, но в 1991 году Национальный научный фонд США принял решение дать доступ к этому изобретению частным пользователям, что подразумевало и коммерческое его использование. Это стало решающим шагом к созданию два года спустя World Wide Web – Всемирной паутины и обеспечило техническую основу для логического завершения развития коммуникационных технологий, которые в ходе человеческой истории постепенно преодолели первоначальное ограничение языковой коммуникации разговорами между присутствующими людьми и устным общением на расстоянии слышимости. Для многих сфер жизнедеятельности эта инновация несомненно открывает новые перспективы.

Но в демократической публичной сфере центробежное стирание границ ускоренной в одночасье коммуникации с любым количеством участников на любом расстоянии создает неоднозначное внутреннее напряжение; поскольку эта сфера, вращаясь вокруг дееспособных государственных учреждений, пока ограничена территориями национальных государств[58]. Стирание границ и ускорение возможностей коммуникации, а также расширение круга публично обсуждаемых событий, несомненно, выгодны и для политических обывателей. Мир стал доступен на домашнем экране. В содержании печатной продукции, радио- и телепрограмм, когда их получают на смартфон, ничего не меняется. И когда фильмы производятся для потоковых сервисов, таких как Netflix, это может привести к интересным изменениям в эстетике восприятия; но изменение восприятия и прискорбное обеднение кинематографа уже давно подготовлены конкуренцией со стороны телевидения. С другой стороны, новая технология, обладая очевидными преимуществами, оказывает и весьма неоднозначное и, возможно, разрушительное воздействие на политическую публичную сферу в национальном масштабе. Это зависит от того, как потребители новых медиа пользуются предоставленными им безграничными возможностями подключений, то есть «платформ» для установления связей с любыми адресатами.

Этот платформенный характер медиаструктуры публичной сферы и есть собственно то, что является новым в новых медиа. Потому что, с одной стороны, они избавляются от посредничества журналистов, играющих роль модераторов, а равно и от необходимости формировать повестку, чем занимались старые СМИ; с этой точки зрения новые медиа не являются «медиа» в прежнем смысле. Они радикально меняют модель коммуникации, которая до недавних пор преобладала в публичной сфере. В сущности, они дают возможность всем потенциальным пользователям стать независимыми и равноправными авторами. «Новые» медиа отличаются от традиционных тем, что технология, которую применяют цифровые компании, открывает перед потенциальными пользователями неограниченные возможности цифровых соцсетей как чистого листа для публикации их собственного коммуникативного контента. В отличие от классических служб новостей или редакций в печатных СМИ, на радио или телевидении, они не несут ответственности за собственные «передачи», то есть за коммуникативный контент, который традиционно создают профессионалы и фильтруют в редакциях. Они не производят, не редактируют и не отбирают, но, устанавливая новые связи в качестве «безответственных» посредников в глобальной сети, инициируя и активизируя дискурсы с непредсказуемым содержанием при случайном умножении и форсировании неожиданных контактов, они глубоко меняют характер публичной коммуникации.

Традиционные медиа устанавливают линейную и одностороннюю связь между производителем и потенциальными потребителями медиаконтента; обе стороны сталкиваются друг с другом в разных ролях, а именно: как публично идентифицируемые или известные продюсеры, редакторы и авторы, ответственные за свои выпуски, с одной стороны, и как анонимная аудитория читателей, слушателей или зрителей, с другой стороны. Платформы же, напротив, создают универсальную коммуникативную связь, открытую для сетевого общения и спонтанного обмена возможным контентом между потенциально большим количеством пользователей. Эти пользователи не отличаются друг от друга ролями внутри самого носителя информации; скорее они сталкиваются друг с другом как в целом равные и самостоятельные участники коммуникативного обмена на спонтанно выбранные темы. Децентрализованная связь между этими медиапользователями, в отличие от асимметричных отношений между вещателями и потребителями программ телерадиовещания, по сути взаимная, но в плане содержания нерегулируемая из‐за отсутствия профессиональных шлюзов. Эгалитарный и нерегулируемый характер отношений между участниками и равное право пользователей вносить собственную спонтанную лепту формируют модель коммуникации, которая, как предполагалось изначально, должна была отличать новые медиа. Сегодня это великое обещание эмансипации, по крайней мере частично, заглушается гулким шумом в самовоспроизводящихся и фрагментированных эхо-камерах[59].

Новая модель коммуникации имела два значимых последствия для структурно меняющейся публичной сферы. Сначала казалось, что эгалитарно-универсалистское требование буржуазной публичности о равной включенности всех граждан наконец-то исполнится в формате новых медиа. Эти средства массовой информации позволят всем гражданам обрести собственный публичный голос и даже придадут этому голосу мобилизующую силу. Они освободят пользователей от пассивной роли адресатов, выбирающих между ограниченным числом передач и программ, предоставят каждому человеку шанс выразить себя в анархическом обмене спонтанными мнениями. Но огненная лава этого одновременно антиавторитарного и эгалитарного потенциала, который все еще ощущался в калифорнийском духе[60] основателей стартапов первых лет, вскоре застыла в Силиконовой долине в либертарианской гримасе доминирующих в мире цифровых корпораций. А глобальный организационный потенциал, предлагаемый новыми медиа, служит как праворадикальным группам, так и храбрым белорусским женщинам в их упорном противостоянии Лукашенко. В результате расширились права и возможности медиапользователей; обратная сторона этой медали – цена, которую они платят за то, что освободились от редакционной опеки старых СМИ, но еще не научились в достаточной степени пользоваться новыми медиа. Подобно тому как печатный станок превратил каждого человека в потенциального читателя, так и цифровизация сегодня превращает каждого из нас в потенциального автора. Но сколько времени прошло, прежде чем все научились читать?

Платформы не предоставляют своим эмансипированным пользователям никакой замены профессиональному отбору и редакторской экспертизе контента на основе общепринятых интеллектуальных стандартов. Именно поэтому сегодня говорят о разрушении «модели привратника» в СМИ[61]. Эта модель ни в коем случае не подразумевает, что медиапользователи недееспособны; она лишь описывает форму коммуникации, которая может позволить гражданам приобретать знания и информацию, необходимые для формирования собственного суждения о проблемах, требующих политического решения. Политически адекватное восприятие роли автора, которая не тождественна роли пользователя, как правило, ведет к осознанию недостаточности собственных знаний. Роль автора тоже требует навыка; и пока его не хватает политическому диалогу в социальных медиа, качество раскованного дискурса, огражденного от противоположных мнений и критики, будет страдать. Отсюда исходит опасность фрагментации формирующихся политических мнений и воль в политическом сообществе на фоне теряющей очертания (entgrenzten) публичной сферы. Безграничные коммуникационные сети, которые спонтанно формируются вокруг определенных тем или людей, могут центробежно распространяться и в то же время концентрироваться во множестве догматически изолированных друг от друга коммуникационных контуров. Тогда тенденции разделения и фрагментации взаимно усиливают друг друга, порождая динамику, которая противодействует интегрирующей силе коммуникативных связей ориентированных на национальное государство общественных сфер, создаваемых прессой, радио и телевидением. Прежде чем остановиться на этой динамике более подробно, я хотел бы показать, как менялась доля социальных медиа в контексте общего медиапредложения.

5

Влияние, которое оказало появление Интернета и особенно социальных сетей на формирование общественного мнения и политической воли в публичной сфере, нелегко описать на основе эмпирических данных. Однако результаты лонгитюдного исследования медиапотребления в ФРГ за период с 1964 по 2020 год, выполненного ARD/ZDF[62], позволяют сделать некоторые предварительные выводы об изменениях в медиапредложении и медиапотреблении[63]. Предложение значительно расширилось вначале в результате появления частных телеканалов, а затем прежде всего благодаря разнообразным онлайн-опциям. Это касается не только национальных медиа; Интернет делает доступным также и большое количество «иностранной» прессы, радио- и телепрограмм. В любой точке мира желающие могли следить за штурмом Капитолия в прямом эфире CNN. И, соответственно, времени на ежедневное потребление медиа уделяется намного больше. Количество времени, затрачиваемого на СМИ, резко увеличилось с 2000 года и достигло пика в 2005 году; с тех пор оно стабилизировалось на уровне насыщения и составляет поразительные 8 часов в день. При этом доля различных СМИ менялась на протяжении десятилетий. С 1970 года использование телевидения, нового для того времени средства массовой информации, обогнало традиционные ежедневные газеты и радио. Но даже после того, как с 2000 года конкуренция со стороны онлайн-платформ стала явно заметной, телевидение и радио по-прежнему претендуют на наибольший охват аудитории. Интерес к книгам, при всех колебаниях, тоже оставался довольно устойчивым в период с 1980 по 2015 годы. В нашем контексте следует подчеркнуть, что, напротив, востребованность ежедневных газет с момента появления телевидения постоянно снижалась – с 69% в 1964 году до 33% в 2015 году. Спад после появления новых медиа проявляется в резком сокращении доли охвата населения печатными газетами и журналами – с 60% в 2005 году до 22% в 2020 году. И эта тенденция продолжается ускоренными темпами, так, в 2005 году в возрастной группе от 14 до 29 лет печатные газеты и журналы читали 40%, а в 2020 году – только 6%. При этом снизилась интенсивность чтения: если в 1980 году чтение ежедневных газет в среднем занимало 38 минут (а журналов 11 минут), то в 2015 году – 23 минуты (и 11 минут для журналов), а в 2020 году – 15 минут (для газет и журналов вместе взятых). Конечно, потребление газет тоже переместилось в Интернет; но помимо того, что чтение печатных и цифровых текстов, предположительно, не требует прежнего интенсивного внимания и аналитического осмысления от читателя, все же альтернативные информационные услуги в Интернете (например подкасты или новостные порталы) не могут полностью компенсировать спад в чтении ежедневных газет. На это указывает среднее ежедневное время, затрачиваемое населением на чтение цифровых текстов, – всего 18 минут, из которых 6 минут приходятся на газеты и журналы.

Репрезентативный опрос населения 28 стран ЕС, проведенный «Евробарометром» в конце 2019 года, подтверждает актуальные масштабы медиауслуг и пользования различными СМИ: 81% респондентов ежедневно смотрит телевидение, 67% пользуется интернетом в целом, 47% – социальными сетями, 46% – радио и 26% – прессой, в то же время доля читателей ежедневных газет, как и в 2010 году, по-прежнему составляет 38%. «Евробарометр» отделяет ежедневное пользование социальными сетями от пользования Интернетом в целом, и доля соцсетей удивительно быстро выросла с 18% от всех опрошенных в 2010 году до 48% в настоящее время. Интересно, что в спросе на «политическую информацию, касающуюся национальных вопросов», ведущую роль все еще сохраняют телевидение и на более низком уровне – радио. Среди опрошенных 77% своим «основным источником информации» назвали телевидение, 40% – радио и 36% – печатные СМИ, тогда как 49% указали на Интернет в целом и 20% – на социальные сети. Сам факт, что эти последние показатели, представляющие интерес в нашем контексте, выросли еще на 4 пункта по сравнению с прошлогодним опросом, подтверждает тенденцию к росту влияния сетевых медиа, которая также зафиксирована в других регионах. В любом случае резкое снижение спроса на ежедневные газеты также свидетельствует о том, что с появлением Интернета внимание к политическим новостям и аналитике, связанной с политически значимыми вопросами, в среднем заметно снизилось. Тем не менее относительно стабильный уровень доли телевидения и радио в общем медиапотреблении позволяет предположить, что и сегодня эти два СМИ предоставляют достоверную и достаточно разнообразную политическую информацию по меньшей мере трем четвертям электората в странах – членах ЕС.

Другая тенденция еще примечательней. Очевидно, что все более заметное проникновение фейковых новостей в политическую публичную сферу и особенно резонансные проявления post-truth-democracy («демократии постправды»), которая стала пугающей нормой в США во время правления Трампа, также усилили недоверие к СМИ в Европе. По данным «Евробарометра», 41% опрошенных сомневается в том, что национальные СМИ свободны от политического и экономического давления; 39% прямо заявляют о своем недоверии к государственным СМИ, которые сегодня составляют костяк либеральной публичной сферы; и целых 79% утверждают, что сталкивались с искаженными или ложными новостями.

Эти данные дают представление о количественных изменениях в сфере медиауслуг и пользовании ими; но они лишь косвенно свидетельствуют о качестве формируемого на этой основе общественного мнения и о степени вовлеченности граждан в процесс формирования публичных мнений и политической воли. Поэтому я должен ограничиться лишь предположениями, опирающимися на доступную информацию. С одной стороны, в одночасье растаявшая значимость печатных СМИ при явном преобладании аудиовизуальных СМИ, казалось бы, говорит о снижении уровня притязаний предлагаемых медиауслуг и, следовательно, о снижении у гражданского интереса к политически значимым и требующим интеллектуального труда новостям и проблемам, что, кстати, подтверждается и подстраиванием ведущих политических ежедневных и еженедельных газет к «пестрому» формату развлекательных воскресных изданий. С другой стороны, повседневные факты убеждают включенного наблюдателя[64] в том, что ведущими политическими СМИ по-прежнему остаются более амбициозные общенациональные газеты и журналы, а другие СМИ, прежде всего телевидение, как раньше, предлагают содержательные материалы и авторитетные мнения по ключевым темам. Однако у населения растет сомнение в правдивости, серьезности и полноте транслируемых программ, хотя общественные радио- и телеканалы, как можно предположить, все еще предоставляют вполне достоверные новости и политические программы. Растущее сомнение в качестве государственных СМИ, по всей вероятности, идет рука об руку со все более укореняющимся убеждением, что политический класс либо неблагонадежен, либо коррумпирован и, во всяком случае, сомнителен. Эта общая картина предполагает, что разнообразие предлагаемых медиауслуг при встречном плюрализме мнений, аргументов и жизненных позиций создает основные предпосылки для формирования устойчивого критического и свободного от предрассудков общественного мнения; однако, с другой стороны, именно растущий диссонанс разнообразных голосов и сложность обсуждаемых тем и позиций побуждают все более сокращающееся меньшинство потребителей СМИ пользоваться цифровыми платформами для ухода в защищенные эхо-камеры единомышленников. Цифровые платформы не только приглашают к спонтанному созданию интерсубъективно подтвержденных «Я-миров»[65], но и, похоже, придают упорству этих островков коммуникации эпистемический статус конкурирующих публичных сфер. Но прежде чем оценить эту субъективную сторону отношения реципиентов, измененную новым предложением медиасреды, мы должны взглянуть на экономическую динамику, которая все больше искажает субъективное восприятие публичной сферы, формируемой с опорой на редакционную повестку. Ибо идиосинкразический характер этого поощряемого социальными медиа восприятия не должен заслонять экономическую подоплеку пока еще грубо очерченной и в значительной степени политически неконтролируемой трансформации медиаструктуры.

6

Описание платформ как «медиауслуг для создания сетевого коммуникативного контента в любой мыслимой сфере» в отношении далеко не нейтральной работы таких алгоритмизированных платформ, как Facebook, YouTube, Instagram или Twitter, если не наивно, то, по крайней мере, неполно. Ведь эти реально существующие новые медиа суть компании, которые подчиняются императиву прибыльного вложения капитала и, судя по их рыночной стоимости, входят в число «самых дорогих» корпораций мира. Своей прибылью они обязаны реализации данных, которые они продают в рекламных целях или каким-либо иным образом в качестве товара. Эти данные представляют собой информацию, возникающую как побочный продукт их ориентированных на пользователя услуг; это персональные данные, которые их клиенты оставляют в сети (теперь формально на это требуется согласие). Газеты также, как правило, являются частными компаниями, финансируемыми в основном за счет доходов от рекламы. Но если старые СМИ сами являются рекламными носителями, то новая бизнес-модель, которая вызвала критику «надзорного капитализма»[66], питается коммерчески выгодной информацией, попутно «прилипающей» к другим услугам, и, в свою очередь, способствует индивидуализации рекламных стратегий[67]. Таким образом, контролируемые алгоритмами социальные сети также содействуют дальнейшему продвижению к коммодификации жизненного мира.

Меня, однако, интересует другой аспект, а именно эволюционное давление, оказываемое логикой эксплуатации новых медиа на традиционные, которые вынуждены адаптироваться. Последние пригодны в качестве рекламных носителей лишь в той мере, в какой имеют успех их «программы», то есть их содержание, в свою очередь, подчиняющееся совершенно иной логике – спросу на тексты и передачи, форма и содержание которых должны удовлетворять когнитивным, нормативным или эстетическим стандартам. То, что читатели оценивают работу журналистов по таким широким эпистемическим стандартам, становится очевидным, когда понимаешь, – философски подходя к анализу жизненного мира, – важность ориентировочной функции, которую выполняют СМИ в «медиаобществе», ставшем более запутанным. Ввиду сложности общества СМИ служат посреднической инстанцией, которая в многообразии оценок социальной ситуации и культурных форм жизни выявляет интерсубъективно разделяемое ядро интерпретации между конкурирующими интерпретациями мира и обеспечивает его общее признание как рационального. Конечно, ежедневная или еженедельная газета с ее классическим трехчастным разделением содержания на политику, экономику и литературное приложение никогда не бывает последней инстанцией, когда речь идет об истинности или справедливости отдельных мнений или авторитетных интерпретаций фактических контекстов, правдоподобности общих оценок или даже обоснованности стандартов или моделей суждений. Но своим потоком ежедневно обновляемой информации и толкований СМИ постоянно подтверждают, корректируют и дополняют размытую повседневную картину мира, считающегося объективным и, по мнению более или менее всех современников, также принимаемого и всеми остальными за «нормальный» или действительный.

Отфрид Яррен и Рената Фишер объясняют, почему переход к «платформизации публичной сферы» ставит традиционные СМИ в затруднительное положение как с экономической точки зрения, так и с точки зрения снижения журналистского влияния и соответствия профессиональным стандартам[68]. Поскольку тиражи и доходы от рекламы взаимообусловлены, падение спроса на печатные газеты и журналы угрожает их экономической основе; кроме того, пресса пока еще не нашла действительно успешной бизнес-модели для коммерческой продажи цифровых форматов, так как в Интернете она конкурирует с провайдерами, которые предоставляют своим пользователям аналогичную информацию бесплатно. Как следствие, сокращение бюджета и нестабильные трудовые отношения сказываются на качестве и объеме редакционной работы. Но не только потери на рынках рекламы и аудитории ослабляют значимость и аналитическую силу прессы. Адаптация к конкуренции в Интернете требует изменений в работе журналистов. Даже если «поворот к аудитории», то есть более активное вовлечение аудитории и бóльшая чуткость к реакции читателей, не обязательно приводит к потере доходов, тенденции к депрофессионализации и пониманию журналистской работы как нейтральной, деполитизированной услуги усиливаются. Когда на смену методичному журналистскому расследованию и скрупулезной интерпретации приходит управление информацией и вниманием, тогда «редакции, которые раньше были местами политических дебатов, все больше превращаются в координационные центры по закупкам и контролю за производством и распространением контента»[69]. Изменение профессиональных стандартов отражает адаптацию прессы, по своей природе более склонной к дискурсивному характеру формирования гражданского мнения и политической воли, к коммерческим услугам платформ, борющихся за внимание потребителей. С утверждением императивов экономики внимания[70] в новых медиа усиливаются и тенденции (давно знакомые по бульварной и массовой прессе) к развлечению, аффектации и персонализации тем, стоящих на повестке дня в политической публичной сфере.

За уравниванием политических программ с развлекательными и коммерческими услугами, обращенными к гражданам как к потребителям, угадываются тенденции деполитизации, которые отмечались в исследованиях СМИ с 1930‐х годов, но сегодня они явно усиливаются благодаря предложениям социальных сетей. Только когда мы переносим взгляд с объективно расширившейся структуры СМИ и изменившейся ее экономической основы на реципиентов и их изменившиеся способы рецепции, мы затрагиваем центральный вопрос: меняют ли социальные медиа восприятие пользователями политической публичной сферы? Конечно, технические преимущества коммерческих платформ – и даже таких средств массовой информации, как Twitter, требующий лаконичных сообщений, —несомненно превосходно служат политическим, профессиональным и частным интересам пользователей. Эти преимущества не наша тема. Вопрос скорее в том, способствуют ли эти платформы обмену скрытыми или явными политическими взглядами, что также может повлиять на восприятие политической публичной сферы как таковой благодаря новому модусу взаимодействия. Что касается субъективной стороны пользования новыми медиа, Филипп Штааб и Торстен Тиль[71] ссылаются на теорию Андреаса Реквица об «обществе сингулярностей»[72], в частности на стимулы, которые активирующие платформы предлагают своим пользователям для нарциссического самолюбования и «демонстрации уникальности»[73]. Если провести различие между «индивидуализацией» и «сингуляризацией», то есть между самобытностью человека, обретаемой им в течение всей жизни, и публичной видимостью и признанием, которое можно получить, например, за счет спонтанных появлений в сети, то «обещание сингуляризации», пожалуй, адекватный термин для лидеров мнений, которые добиваются от своих последователей одобрения собственной программы и собственной репутации. Как бы то ни было, в том, что касается вклада социальных медиа в формирование общественного мнения и политической воли в публичной сфере, мне кажется более важным другой аспект рецепции. Как уже неоднократно отмечалось, в тех спонтанно самоуправляемых и фрагментированных публичных сферах, которые отделились от редакционно фильтруемой или официальной публичной сферы, а также и друг от друга, возникает стремление к самодостаточности (взаимному подтверждению интерпретаций и мнений). Если, однако, в этой среде изменится опыт и восприятие участниками того, что ранее называлось публичностью или политической публичной сферой, если будет затронуто до сих пор бытующее концептуальное различие между частной и общественной сферами, это обстоятельство должно будет иметь серьезные последствия для самосознания сетевых потребителей как граждан. Пока нет данных для проверки этой гипотезы, но признаки, указывающие на нее, достаточно тревожны.

Социальная основа юридического и политического разграничения между публичной сферой и частной сферой экономических, гражданских и семейных связей за рассматриваемый нами период структурно не изменилась, ибо сама капиталистическая экономическая система зиждется на этом разделении. В демократических конституционных государствах эта структура также нашла отражение в сознании граждан. И именно восприятие этого различения очень важно. Предполагается, что граждане принимают свои политические решения на стыке между собственными интересами и установкой на общее благо. Как показано, эту интригу они переносят в коммуникативное пространство политической публичной сферы, которая, по сути, включает в себя всех граждан в качестве аудитории. Потоки публичной коммуникации отличаются от всех частных или деловых контактов лишь тем, что они проходят через редакционные шлюзы. При написании текстов для печатных изданий, адресованных анонимной читательской аудитории, руководствуются иными критериями, чем в частной переписке, которая долгое время оставалась рукописной[74]. Признаком, конституирующим публичную сферу, является не перепад между активным и пассивным участием в дискурсе, а исключительно темы, вызывающие общий интерес, а также профессионально зарекомендовавшая себя форма и рациональность аргументов, которые позволяют понять общие и частные интересы. Роль пространственной метафорики разграничения частного и публичного «пространства» не следует преувеличивать; гораздо важнее различение (само по себе политически оспариваемое) порога между частными и публичными вопросами, обсуждаемыми в политической публичной сфере. Такое восприятие поддерживают и общественные движения, которые создают контрпублики, чтобы бороться против сужения медийной публичной сферы. Помимо содержательной отсылки к политически активному центру внимание аудитории привлекают форма и актуальность отобранных редакцией материалов, и это ожидание надежности, качества и общей актуальности публикаций также является конститутивным для различения инклюзивного характера публичной сферы, которая призвана привлекать внимание всех граждан к одним и тем же темам и побуждать каждого из них, следуя единым признанным стандартам, выражать собственное суждение по вопросам, требующих принятия политических решений[75].

Надо признать, что с появлением «медиакомпаний» социальная основа такого отделения публичной сферы от частных сфер жизни существенно не изменилась. Однако в ходе более или менее эксклюзивного использования социальных медиа восприятие публичной сферы у части населения могло модифицироваться настолько, что строгое разделение между «публичным» и «частным», а значит и инклюзивный характер публичной сферы исчезает. В научной литературе, посвященной медиа, все чаще отмечается тенденция отхода от традиционного восприятия политической публичной сферы и самой политики[76]. В определенных субкультурах публичная сфера больше не воспринимается как инклюзивная, а политическая публичная сфера – как коммуникационное пространство для обобщения интересов, охватывающих всех граждан. Поэтому я попытаюсь прояснить одну гипотезу и сделать ее правдоподобной[77]. Как уже говорилось, сеть открывает виртуальные пространства, где пользователи могут по-новому реализовать себя как авторы. Социальные медиа создают свободные, доступные публичные пространства, которые приглашают всех пользователей к спонтанному и никем не контролируемому участию – и которые, кстати, давно искушают политиков непосредственно, лично влиять на плебисцитарную публичную сферу. Инфраструктура этой плебисцитарной «публичной сферы», сведенной до кликов одобрения и неодобрения, носит технический и экономический характер. Но в общем и целом все пользователи, необремененные необходимостью соблюдать условия доступа к редакционно формируемой публичной сфере, характерной для печатных медиа, видят в этом свободу от «цензуры» и могут в этих свободных, доступных медиапространствах обращаться к анонимной публике и добиваться ее одобрения. Эти пространства, похоже, приобретают своеобразную анонимную интимность: по прежним меркам их нельзя причислить ни к публичным, ни к частным, скорее они относятся к сфере коммуникации, которая раньше была предназначена для частной переписки, но затем расширилась до публичной сферы.

Пользователи, наделенные авторским правом, привлекают внимание своими сообщениями, потому что неструктурированная публика создается в первую очередь комментариями читателей и лайками подписчиков. По мере того как образуются самоподдерживающиеся эхо-камеры, эти пузыри разделяют с классической формой публичной сферы проницаемость и открытость для дальнейшего сетевого взаимодействия; но в то же время они отличаются от принципиально инклюзивного характера публичной сферы – и контрастирующего с частной сферой – тем, что отвергают диссонирующие голоса, а созвучные ассимилирующиеся голоса включают в собственный, хранящий свою идентичность, ограниченный горизонт предполагаемого, но нефильтрованного профессиональными редакторами «знания». В логике, основанной на взаимном подтверждении своих суждений, любые претензии на универсальность, выходящие за пределы собственного горизонта, как правило, подозреваются в лицемерии. В ограниченной перспективе такой полупубличной сферы политическая публичная сфера демократических конституционных государств больше не воспринимается как инклюзивное пространство для посильного дискурсивного прояснения конкурирующих притязаний на истинность и общего учета интересов; именно эта публичная сфера, представляющаяся инклюзивной, низводится до одной из полупубличных сфер,

конкурирующих на равных[78]. Это проявляется в двойной стратегии одновременно распространения фальшивых новостей и борьбы с «лживой прессой», что, в свою очередь, порождает неуверенность в публичной сфере и в самих ведущих СМИ[79]. Но когда общее пространство «политического» превращается в поле битвы между конкурирующими публичными сферами, демократически легитимированные, признанные государством политические программы – как в случае с либертарианскими по форме, но авторитарно мотивированными демонстрациями против коронавируса – поощряют объяснения в духе теории заговора. Эти тенденции уже можно наблюдать в странах – членах Европейского союза; но они могут захватить и деформировать саму политическую систему, если ее структуру достаточно долго подрывали и расшатывали социальные конфликты. В США политика оказалась в водовороте поляризации публичной сферы после того, как правительство и большая часть правящей партии адаптировались к самовосприятию президента, преуспевшего в социальных сетях и ежедневно искавшего плебисцитарного одобрения у сторонников его популизма через Twitter[80]. Временная, смеем надеяться, дезинтеграция политической публичной сферы выразилась в том, что почти для половины населения коммуникативный контент больше не мог быть конвертирован в «твердую валюту», ограждающую от сомнительных притязаний на достоверность. Для столь масштабной деформации восприятия политической публичной сферы важно не накопление фальшивых новостей, а то, что, с точки зрения тех, кого они затрагивают, фальшивые новости уже невозможно идентифицировать как таковые[81].

В коммуникативистике и социальных науках сегодня много говориться о disrupted public spheres (фрагментированных публичных сферах), которые отделились от пространства журналистской институционализированной публичной сферы. Но было бы неверно из этого заключить, что описание этих симптоматических явлений вообще отделено от вопросов демократической теории[82]. Потому что коммуникация в обособленных полупубличных сферах никоим образом не деполитизирована; и даже если это имеет место, сила воздействия этой коммуникации на мировоззрение тех, кто вовлечен в нее, отнюдь не аполитична. Демократическая система в целом начинает разрушаться тогда, когда инфраструктура публичной сферы больше не способна направлять внимание граждан на актуальные, требующие политического решения проблемы и не может гарантировать формирования конкурирующих, то есть качественно отфильтрованных голосов общественного мнения. Конечно, если вспомнить о сложных предпосылках существования капиталистических демократий, которые по своей природе подвержены кризисам, то очевидно, что потеря функции политической публичной сферы может иметь более глубокие причины. Но это не освобождает нас от поиска непосредственных причин.

Одну из таких причин я вижу в том, что возникновение Силиконовой долины, то есть коммерческой эксплуатации цифровой сети, с одной стороны, совпало с глобальным распространением неолиберальной экономической программы, с другой стороны. Глобально расширенная зона свободных коммуникационных потоков, ставшая в то время возможной благодаря изобретению технической структуры «сети», заявила о себе как о зеркальном отражении идеального рынка. Этот рынок не нуждался в дерегулировании. Конечно, сегодня этот впечатляющий образ нейтрального зеркала разрушается алгоритмическим управлением коммуникационными потоками, источником концентрации рыночной власти крупных интернет-корпораций. Сбор и цифровая обработка персональных данных клиентов, которые более или менее незаметно обмениваются на информацию, бесплатно предоставляемую поисковыми системами, новостными порталами и другими службами, объясняет, почему комиссар ЕС по вопросам конкуренции[83] хочет регулировать этот рынок. Но закон о конкуренции – это не тот рычаг, которым можно исправить основную ошибку, заключающуюся в том, что платформы, в отличие от классических СМИ, не хотят брать на себя ответственность за распространение правдоподобного, то есть тяготеющего к дезинформации контента. Нас интересует обстоятельство, на которое указывает, в частности, тот факт, что пресса, радио и телевидение обязаны исправлять ложные сообщения. В силу особого характера своих продуктов, которые являются не просто товарами, платформы тоже не могут обойтись без надлежащей журналистской добросовестности.

Они также несут – и должны нести – ответственность за новости, которые сами ни создают, ни редактируют, поскольку эта информация тоже обладает силой, способной формировать мнения и умонастроения людей. На них прежде всего распространяются не стандарты качества товаров, а скорее интеллектуальные стандарты формирования суждений, без которых для нас не существовало бы ни объективного мира фактов, ни идентичности, ни общности интерсубъективно разделяемого всеми нами мира[84]. В трудновообразимом «мире» фейковых новостей, которые невозможно идентифицировать как таковые, то есть отличить от правдивой информации, ни один ребенок не мог бы вырасти без клинических симптомов. Поэтому поддержание такой структуры СМИ, которая обеспечивает инклюзивность публичной сферы и делиберативный характер формирования общественного мнения и политической воли, не есть лишь директивное политическое решение, а конституционный императив.

Делиберативная демократия. Интервью

Многие теоретики делиберативной демократии сегодня подчеркивают, что делиберативные стандарты функционируют как «регулятивные идеалы», подобно стандарту равенства веса голосов в агрегативной модели демократии. Это означает, что часто упоминаемая концепция «идеальной речевой ситуации» [85] в конечном счете не является достойной практической целью. Считаете ли вы такое положение дел удовлетворительным?

Ваш вопрос дает мне возможность прояснить устойчивое недопонимание, связанное с понятием «идеальная речевая ситуация». Помимо того, что я не пользовался этим вводящим в заблуждение выражением с 1972 года – в эссе о «Теориях истины» – и давно его пересмотрел, необходимо учитывать контекст, в котором вводилось это понятие. В то время я употреблял его для обозначения ряда прагматических предпосылок, из которых мы фактически всегда должны исходить, когда вступаем в спор об истинности утверждений. Как участники дискуссии мы «знаем», что спорим «не всерьез», если в таком обмене доводами присутствуют принуждение или манипуляция, если исключаются затрагиваемые обсуждаемым вопросом лица или подавляются соответствующие мнения и высказывания. Мы должны предположить, что в данной ситуации может действовать только неформальное принуждение к лучшему аргументу. Это наше знание о том, как мы участвуем в рациональном обсуждении, оказывает регулирующее влияние на реальное поведение участников дискуссии, даже если они осознают, что могут лишь приблизительно выполнить эти прагматические предпосылки. Относительно этого контрфактического[86] положения можно, пожалуй, сказать, что идеализированное содержание прагматических предпосылок дискуссии играет для ее участников роль регулятивных идей. С точки зрения наблюдателя можно заметить, что рациональные дискуссии редко происходят в чистом виде. Однако это не меняет того факта, что с точки зрения участников мы обязаны исходить из таких предпосылок, конституирующих совместный поиск истины. Среди прочего об этом свидетельствует тот факт, что именно на основании этих критериев мы критикуем лишь по-видимому существующий дискурс или сомнительно достигнутый консенсус.

Теперь, когда философ рассматривает понятие рациональной дискуссии, он занимает эпистемическую позицию участника и пытается реконструировать свое перформативное «знание о том, как строить аргументацию», то есть преобразовать его в эксплицитное «знание того, что…». С другой стороны, если дискурсом, скажем, в контексте теории либеральной демократии занимается социолог, то его не волнуют дискуссии как таковые. Он подходит к этому явлению с позиции наблюдателя, описывает дискуссии в пространстве и времени, то есть в их многообразных эмпирических формах, и предпочитает применять менее резко очерченный термин «делиберация». Но даже для эмпирического исследователя есть веские причины не игнорировать легкомысленно перформативные знания участников[87].

Существует множество социальных практик, которые работают лишь до тех пор, пока участники принимают определенные идеализированные предпосылки. Например, в демократическом правовом государстве граждане будут разрешать свои споры в суде только до тех пор, пока могут рассчитывать на более или менее справедливый вердикт (совершенно независимо от того, что «правовые реалисты» или представители CLS[88] сплошь и рядом уличают судей в корыстных мотивах). Точно так же граждане будут участвовать в политических выборах только до тех пор, пока они могут по умолчанию предполагать, что их голос будет услышан и что с ним «считаются», – более того, он должен иметь такой же вес, как и любой другой голос. Это тоже идеализирующие предпосылки. Однако в отличие от неформальных дискуссий эти дискурсивные практики, встроенные в государственные институты, могут потерять доверие. Избиратели, которые чувствуют себя «невлияющими», больше не приходят на избирательные участки.

Демократические выборы больше не работают, когда, например, возникает порочный круг между неголосующими малообеспеченными гражданами и системой, неспособной учесть их интересы, или когда распадается инфраструктура общественной коммуникации и вместо хорошо информированного общественного мнения господствует ресентимент. Суммируя, для меня делиберативная политика – это не далекий от жизни идеал, с которым мы должны соотносить обыденную реальность, а необходимое условие существования любой демократии, достойной этого названия.

То, что гражданская публичная сфера развивалась вместе с либеральной демократией, отнюдь не историческая случайность. Даже в изменившихся условиях массовой демократии парламентское законодательство, партийная конкуренция и свободные политические выборы должны укорениться в живой политической публичной сфере, активном гражданском обществе и либеральной политической культуре. Ибо без этого социального контекста фундаментальные предпосылки делиберации, необходимые для демократической легитимации власти, не имеют опоры в реальности.

Но многие теоретики делиберации возражают, что консенсус не обязательно должен быть целью успешного процесса делиберации; скорее, делиберация может привести только к прояснению предпочтений. Не оказывает ли предполагаемая ориентация на согласие слишком сильное влияние на процесс делиберации?

Позвольте мне сразу внести ясность. Предположение, что политическая дискуссия ориентирована на достижение согласия, вовсе не подразумевает, что демократический процесс нужно представлять в некоем идиллическом, идеализированном виде, как мирную беседу. Как раз наоборот, можно предположить, что ориентация участников на истинность или справедливость их убеждений лишь подливает масла в огонь политических споров и придает им характер состязательности. Тот, кто спорит, не соглашается. Но только благодаря праву, более того, поощрению говорить собеседнику «нет» (Neinsagen), раскрывается эпистемический потенциал языка, без которого мы не смогли бы учиться друг у друга. И в этом заключается дух делиберативной политики: в политических спорах мы совершенствуем свои убеждения и приближаемся к правильному решению проблем. Конечно, это предполагает, что политический процесс вообще имеет эпистемическое измерение…

Считаете ли вы выяснение предпочтений вполне законной целью обсуждения? И может ли обсуждение также привести к результатам, которые нельзя назвать консенсусом в строгом смысле слова, например, к компромиссам или ситуациям win-win?

Выяснение предпочтений – это, конечно, первый шаг во всех политических дискуссиях; с другой стороны, в дискуссии заложена надежда на то, что участники в ходе обсуждения переосмыслят и, может быть, изменят свои первоначальные предпочтения в свете более веских аргументов. По этой предпосылке можно отличить делиберативное формирование общественного мнения и политической воли от компромисса. Дискуссии имеют эпистемическое измерение, они создают пространство, где силой аргументов можно изменить предпочтения, в то время как компромиссы, достигнутые между партнерами с разным соотношением сил, власть имущими, на основе взаимных уступок или общей выгоды, оставляют существующие предпочтения нетронутыми. Обе процедуры – дискуссия и переговоры – суть легитимные формы политического согласия (Einigung). Следует исходить из характера проблемы, чтобы понять, каким способом лучше искать согласия – эпистемическим ли путем рациональной дискуссии или путем стратегических переговоров.

Ключевой вопрос, однако, заключается в том, какого рода аргументы мы считаем способными изменить предпочтения рационально мотивированным образом. Ответ зависит от философских предпосылок, которые политологи, занятые эмпирическим анализом делиберативной политики, также должны четко понимать. Эмпирики придерживаются некогнитивистского взгляда на практический разум, сводя его к способности совершать рациональный выбор и принимать стратегические решения. Это означает, что повлиять на собственные предпочтения может только более полная информация о возможностях для маневра и рисках, а также сравнительно более надежный расчет последствий возможных альтернативных действий, но не учет предпочтений других участников. Этот ограничивающий взгляд контринтуитивен[89], поскольку эпистемический вес доводов, с помощью которых мы спорим о справедливости обязательных норм или о предпочтительности ценностей, важен для рационально мотивированного формирования предпочтений так же, как и информация о фактах.

В политических дискуссиях речь идет не только об истинности дескриптивных утверждений, но и о требованиях достоверности, которые мы связываем с нормативными и оценочными утверждениями. Справедливость правовой нормы можно оценивать с точки зрения того, является ли она «одинаково хорошей» для всех заинтересованных сторон в отношении содержания обсуждаемого дела; в этом случае вступает в действие принцип универсализации. Решение в пользу тех или иных конкурирующих ценностей может быть принято членами политического сообщества с учетом предпочтительного для них этоса и общего образа жизни. В то же время предпочтения как таковые не требуют обоснования, поскольку подобные заявления от первого лица санкционируются привилегированным доступом каждого к собственным желаниям. Проблемы справедливости понимаются как когнитивная задача, тогда как решения о приоритете ценностей можно трактовать как частично когнитивную и частично волевую задачу рационально мотивированного формирования политической воли. Ориентация участников на консенсус вытекает из понимания соответствующих проблем, – нормы и ценности, в отличие от предпочтений, никогда не касаются только одного человека.

С другой стороны, ориентация на консенсус, предполагаемая эпистемическим пониманием дискуссии, конечно, не означает, что у участников могут быть нереалистичные ожидания подлинного консенсуса по политическим вопросам. На практике дискуссия требует от участников маловероятной готовности принять точки зрения друг друга, руководствуясь общими интересами или ценностями. Именно поэтому демократическая процедура предполагает, что ограниченные по времени дискуссии завершаются принятием решения большинством голосов. Само по себе правило большинства (при необходимости квалифицированного большинства) может быть оправдано дискурсивным характером формирования общественного мнения. При условии, что презумпция рационально приемлемого результата оправдана и решение остается обратимым, соответственно те, кто остался в меньшинстве, могут подчиниться большинству, рассчитывая возобновить дискуссию и не отказываясь от своей позиции.

Теория коммуникативного действия [90] предполагает, что стратегические намерения подрывают делиберативную ориентацию на понимание. Другими словами, у подлинно делиберативных субъектов должна быть ориентация на понимание. В политике же центральное место занимает стратегическая ориентация субъектов, и возникает вопрос: уместна ли вообще делиберативная модель в ситуациях принятия политических решений?

Большая часть политических решений, конечно, основана на компромиссах или сделках. Но в современных демократиях народный суверенитет сочетается с верховенством закона. Это означает, что компромисс формируется в рамках конституционных норм. Вследствие такого конституционного порядка поиск компромисса всегда переплетается с вопросами политической справедливости и реализации приоритетных ценностных ориентиров. А поскольку с этими вопросами в политическую дискуссию входит эпистемическое измерение, ее нельзя априори ограничивать компромиссами, связанными с распределением благ между эгоистичными партнерами по переговорам. Существуют интересные гибридные формы, проанализированные Марком Э. Уорреном и Джейн Мэнсбридж. Среди прочего они рассматривают пример законодательства в области климатической политики, прибегающей к торговле квотами на выбросы углекислого газа[91].

Хотя и найден компромисс между целями климатической политики, заключающимися в ограничении загрязняющих выбросов, и выгодой заинтересованных компаний, принятое решение также затрагивает вопросы справедливости, поскольку оно учитывает цель уже признанной политики: как можно скорее остановить глобальное изменение климата ради общих интересов граждан и будущих поколений.

В политической теории ваше противопоставление стратегического и коммуникативного действий открыло двери для агонистических теорий, вроде предложенной Шанталь Муфф [92] . Эти теории претендуют на то, что они более полно описывают существо «политического», чем делиберативная теория.

Теории, которые начинают с определения «политического», терпят крах – независимо от того, защищают ли они агональную концепцию политической борьбы, системную концепцию административно поддерживаемой власти или коммуникативную концепцию интерактивно формируемой власти. В ходе социальной эволюции государства политическая власть возникла одновременно с правом, санкционированным государством. В результате общества приобрели рефлексивную способность намеренно влиять на условия своего существования посредством принятия коллективно обязательных решений. Первоначально условием стабильности существующих политических порядков, но в то же время и источником ее критики была вера подданных в легитимность власти, помещенной в сакральный комплекс. После секуляризации государственной власти в Новое время демократически созданные конституции в конечном счете заменили религию, игравшую роль гаранта легитимности. Фоновый консенсус[93] по конституционным принципам, который с тех пор распространился среди населения, отличается от религиозной легитимации главным образом тем, что он был достигнут демократическим путем, то есть в результате делиберативного обмена аргументами. Конечно, он должен обновляться в каждом поколении, иначе демократии долго не продержится.

Однако неантагонистическая сущность этого фонового консенсуса вовсе не означает, что конституция организует демократический процесс через принцип нахождения консенсуса. Необходимо исходить из различных функций, которые политическая коммуникация на разных аренах должна по-разному выполнять, внося свой вклад в общий демократический процесс, проходящий через делиберативную фильтрацию. Тогда мы можем заметить интересный перепад между этими двумя функционально необходимыми требованиями к рациональности обсуждения. Эти требования постепенно снижаются на разных уровнях коммуникации – начиная со сравнительно высокой рациональности юридически институционализированных прений в судах и парламентских органах и заканчивая направленными на широкую аудиторию баталиями политических акторов в публичной сфере, избирательными кампаниями, голосами гражданского общества и общеполитической массовой коммуникацией, опосредованной СМИ. Например, агональный характер избирательных кампаний, борьбу партий или разнообразные формы протеста общественных движений можно правильно классифицировать только тогда, когда мы видим, что функциональный вклад политической массовой коммуникации в дискурсивно-рациональное формирование общественного мнения и политической воли в конечном счете заключается в создании конкурирующих общественных мнений по вопросам, важным для принятия решений.

С функциональной точки зрения, ориентация на согласие участников необходима только в обсуждениях в тех институтах, где принимаются юридически обязательные решения. Неформальная коммуникация в широкой публичной сфере также может противостоять бурным манифестациям или жестоким формам конфликта, поскольку ее вклад ограничивается лишь актуализацией соответствующих вопросов, информации и аргументов, в то время как решения принимаются в других местах. Антагонистическая динамика в публичной сфере может просто подпитываться порождающей конфликт ориентацией на истину, которую граждане связывают с выражением своего политического мнения. Но и это скорее содействует созданию конкурирующих общественных мнений.

В этой связи что вы думаете о все более распространенном мнении, что хорошее и желательное обсуждение должно включать в себя не только рациональные аргументы (или обоснования), но и нарративы, эмоции и красноречие?

Опять-таки нужно представить всю картину в целом. Массовая коммуникация, из которой должно формироваться политически значимое общественное мнение, в значительной степени оживляется информацией, которая исходит от правительства, партий и заинтересованных организаций и затем обрабатывается в СМИ. Субъектам гражданского общества, как правило, нелегко противостоять политическим партиям, экспертам и PR-агентствам, представляющим собой функциональные подсистемы общества. С другой стороны, гражданское общество – это единственный общесоциальный резонатор для тех проблем и тягот, которые в той или иной степени отягощают «потребителей» и вызваны дисфункциями в отдельных подсистемах. В политике, таким образом, коммуникационная сеть гражданского общества функционирует как своего рода система раннего предупреждения, которая вбирает критический опыт из частных сфер жизни, перерабатывает его в протестные голоса и передает в политическую публичную сферу. Поскольку общественные движения, в которых может накапливаться протест, это особый случай, то чем более спонтанно прозвучат из‐за кулис гражданского общества неотрежиссированные голоса на фоне благозвучно сформулированных деклараций других политических акторов, тем больше вероятность того, что они будут услышаны. Нарративы, как и выражаемые в них аффекты и желания, имеют понятное пропозициональное содержание[94], а мощная риторика по-прежнему остается одним из наиболее традиционных средств на долгом пути к тому, чтобы проблема привлекла к себе надлежащее внимание СМИ и попала в повестку дня какого-нибудь влиятельного учреждения. Также и эффектные, даже нарушающие правила действия посылают сигналы, которые должны «достучаться» до политической системы.

Некоторые теоретики делиберации подчеркивают, что частные интересы тоже должны быть предметом обсуждения наряду с рассуждениями об общем благе, правда, с оговоркой, что частные интересы законны только в том случае, если они не преступают принципы справедливости. Как вам кажется, заслуживают ли внимания частные интересы настолько, чтобы быть желаемым предметом обсуждения?

Я думаю, это самоочевидно. Даже в моральной дискуссии стороны, вовлеченные в конфликт, исходят из собственных интересов, прежде чем перейти к рассмотрению с точки зрения справедливости того, что в равной степени отвечает интересам всех затронутых сторон. Безусловно, ни одно демократическое государство не может функционировать, если граждане как сограждане и созаконодатели преследуют исключительно собственные интересы. Джон Ролз справедливо связывает «публичное использование разума» со стремлением к политической добродетели[95]. С другой стороны, вопреки Руссо, следует сказать, что демократическое государство может взимать со своих граждан плату за общее благо только мелкой монетой[96].

В какой мере делиберативная демократия интегрирована в современную либеральную политическую культуру? Иными словами, может ли делиберация работать глобально, и если да, то согласны ли вы с тем, что делиберативные стандарты в таком случае тоже требуют культурной адаптации?

В любом случае следует осторожно относиться к ура-идеям беспрепятственного экспорта демократии – мирным ли путем или с помощью военной силы. Либеральная демократия – очень требовательная и хрупкая форма государства, потому что ее можно реализовать только через сознательность граждан. С другой стороны, это не означает, что «Запад», если можно так выразиться, должен отказаться от претензий на универсальность принципов демократического правового государства, которые он выдвигает на международной арене. Речь в полемике идет о разумных принципах, а не о спорных ценностях. Именно риторика о «наших ценностях», которые якобы нужно защищать от ценностей других культур, поляризует международное сообщество. Как философ я придерживаюсь мнения, что у «нас» есть все основания отстаивать в межкультурных дискуссиях общую актуальность прав человека как моральной основы демократического конституционного государства. Но только при условии, что «мы» в таких дискуссиях готовы учиться и участвовать как одна из сторон. Готовность учиться необходима, поскольку жестокая история насилия западного империализма научила нас тому, что мы должны позволить другим культурам просветить нас относительно слепых пятен в нашей интерпретации и применении прав человека не только в прошлом, но и в настоящем. Но даже предполагаемая универсальность принципов, закрепленных в Уставе ООН, не означает, что мы должны объявить крестовый поход ради распространения либеральных демократий. Из соображений, на которые вы уже намекнули в своем вопросе, следует, что патерналистски навязанный демократический порядок не может обеспечить стабильность в долгосрочной перспективе.

С другой стороны, я считаю ошибочным так называемое второе лучшее решение (second best) – «адаптировать» принципы к ценностям и реалиям чужой культуры. Благонамеренный «политический» подход к принципам политической справедливости, рекомендованный, например, Джоном Ролзом в «Праве народов»[97], также требует сомнительного патерналистского отношения к другим цивилизациям.

В некоторых социальных и политических ситуациях, например в условиях глубоких религиозных или этнических разногласий либо недоверия участников друг другу, такие идеалы делиберативности, как аргументированная рациональность или уважение, трудно реализовать. Какую роль может сыграть делиберативная теория в таких ситуациях?

Возможно, в первую очередь следует вспомнить о долгосрочной тенденции, обусловленной тем, что в ходе плюрализации наших обществ бремя социальной интеграции смещается с уровня локальных жизненных укладов и национальных культур на уровень государства и политики. Важным основанием для этого является технологически ускоренная мобилизация условий жизни и прежде всего растущая иммиграция представителей иностранных культур. То, что должны разделять все граждане политического сообщества, помимо лингва франка, все больше кристаллизуется вокруг статуса гражданства. По этой причине политическая культура больше не может быть идентичной культуре коренного большинства. Этот процесс дифференциации весьма болезненный даже в таких иммигрантских обществах, как США: он вызывает популистскую реакцию всюду, но главным образом среди социально ущемленных слоев населения.

Особенно тяжелым бременем для общества может стать религиозный раскол, от которого сегодня страдает, например, европейское население из‐за иммиграции из исламских стран. С одной стороны, либеральное государство, гарантирующее свободу вероисповедания, идет навстречу меньшинствам, предоставляя им религиозные и культурные права. С другой стороны, оно не должно идти на сомнительные компромиссы; оно обязано требовать от меньшинств, чтобы они исповедовали свою религию и соблюдали свои культурные обычаи только в рамках универсально значимых основных прав, которые распространяются на всех. Поскольку эти конфликты в лучшем случае можно смягчить правовыми и бюрократическими средствами государства, но разрешить можно только путем длительной аккультурации и социализации, возникает вопрос о посреднической роли делиберативной политики. Несомненно, помогает сочувственное обсуждение в широкой публичной сфере различных интеграционных конфликтов и прежде всего дедраматизация страхов и неуверенности, нагнетаемых популистами. Как вы уже заметили, собственно политический факт делиберативного подхода к этой проблеме едва ли не важнее самой аргументации; именно стиль общения сначала открывает глаза, а затем создает уважение изолированных групп друг к другу— стиль в этом случае и есть аргумент.

В сущности, между коммуникативной формой обсуждения и взаимным уважением участников существует тесная связь. Джон Ролз считает взаимное уважение, которого требует публичное использование разума, политической добродетелью. Это уважение обращено к личности другого, которую следует признать равноправным гражданином; в контексте публичного использования разума уважение распространяется на готовность обосновать свои политические взгляды перед другим, то есть вступить с ним в дискуссию. Разумеется, это лишь необходимое условие для следующего ожидаемого шага – принятия в ходе обсуждения точки зрения другого и попытки поставить себя на его место. Это социальное когнитивное действие неактуально для дискурса, в котором утверждаются факты и все сводится исключительно к оценке самих аргументов. Но в практических дискуссиях спорят об интересах, относительный вес которых можно оценить только с точки зрения жизненного мира другого. Это взаимное принятие перспектив, необходимое для рассмотрения конфликта с точки зрения справедливости, имеет чисто познавательную функцию, самое же трудное – согласиться участвовать в этом напряженном диалоге, преодолевающем большие культурные расстояния. Этот мотивационный барьер объясняет упорство конфликтов, о которых вы говорите, – но также и тот факт, что эмпирические и теоретические проблемы в целом удается разрешать полюбовно куда чаще, чем практические конфликты.

Провокационный вопрос: считаете ли вы, что распрощались с критической теорией в «Фактичности и значимости»?[98] В этой книге упор сделан на функционирование либерально-демократического государства, хотя это государство также и либерально-капиталистическое.

В своих теоретических изысканиях я по-прежнему чувствую себя обязанным традиции, заложенной Максом Хоркхаймером и, конечно, моим учителем Теодором В. Адорно. Мышление старшего поколения критических теоретиков, изгнанного из Германии, в сущности сформировалось под влиянием опыта фашизма и сталинизма. Только после Второй мировой войны попытки укротить капитализм с помощью государства всеобщего благосостояния временно возобладали в небольшом регионе нашего мира. Эти десятилетия, которые в ретроспективе выглядят скорее позолоченными, – Эрик Хобсбаум полуиронично говорил о «золотом веке», – по крайней мере, показали, чего может достичь взвешенное взаимодействие двух элементов – правового государства и демократии, а именно политическое использование высокопродуктивной экономической системы для реализации нормативного содержания конституционной демократии. В книге «Фактичность и значимость» я попытался реконструировать это содержание. Либеральные права не падают с неба. Во-первых, граждане, которые на равных участвуют в демократическом формировании воли, должны осознавать себя авторами прав, которые они предоставляют друг другу как члены ассоциации свободных и равных. В свете этой реконструкции становится очевидной эрозия демократии, прогрессирующая с тех пор, как политика в большей или меньшей степени уступила место рынку. С этой точки зрения теория демократии и критика капитализма – союзники. Не я придумал термин «постдемократия». Но он хорошо отражает политические итоги социальных последствий глобально внедряемой неолиберальной политики.

Что означает «делиберативная демократия»? Возражения и ошибочные интерпретации

Современная демократия принципиально отличается от своих античных предшественниц прежде всего тем, что она является политическим сообществом, основанным на современном праве, которое предоставляет гражданам равные субъективные права. Кроме того, она возникла в крупных государствах и от мелкомасштабной греческой модели ее отличает в первую очередь представительный характер, поскольку политическая воля граждан здесь может осуществляться только опосредованно, то есть через всеобщие выборы. В нашем контексте важно, что условие совместного волеизъявления может быть выполнено исключительно в инклюзивной публичной сфере. Только в том случае, если процедура выборов опирается на участие граждан в преимущественно анонимной, но общей массовой коммуникации, принимаемые ими решения можно квалифицировать в двух отношениях: они принимаются каждым индивидуально и независимо в результате общего волеизъявления. Публичная коммуникация образует необходимое связующее звено между политической автономией индивида и общим формированием политической воли всех граждан.

Эта констелляция важна потому, что далее пойдет речь о существенной проблеме, которая может быть решена только путем демократического формирования политической воли. Только принимая участие в процессе формирования общественного мнения, отдельный гражданин может своим индивидуально выраженным мнением и индивидуально принятым решением снять напряжение между его личными интересами в качестве обывателя и его же общественными интересами в качестве гражданина. Это напряжение, заложенное в самом определении демократического конституционного режима, должно быть преодолено уже в рамках политических решений отдельного гражданина, поскольку гражданин государства, несмотря на личностную целостность (Personalunion), не может отождествлять себя только с обывателем. Демократическое правовое государство гарантирует каждому гражданину как политическую автономию, так и те же свободы субъекта частного права. Правовые нормы, гарантирующие эти свободы, кантовские «обязательные законы свободы»[99], могут быть одинаково желанными для всех лишь в том случае, если они отражают солидарный баланс конфликтующих интересов. А этот баланс может быть достигнут только в публичной сфере через совместное формирование политического мнения и политической воли электората.

Также в свете текущей ситуации я хотел бы прокомментировать этот аспект современных демократий и объяснить, почему они зависят от делиберативных форм политики (1), и почему выдвинутые против этой концепции возражения о том, что властные отношения были якобы забыты (2), а принцип «ориентации на истину» якобы потерпел крах, так же неубедительны (3), как и альтернативные концепции экспертократов и популистов (4).

1

Конституционное государство не возникает само по себе, а основывается учредительными собраниями в надлежащем духе солидарности, дух солидарности является для них обязательным условием, исходя из него в этом государстве все должно создаваться и закрепляться. В традиции рационального права (Vernunftrecht) этот учредительный акт мыслился как переход от естественного состояния (людей) к социальному. Философы находили самые разные объяснения побудительных причин этого перехода. Как бы то ни было, две конституционные революции, которые произошли в конце XVIII века, являются историческими событиями, обязанными своим возникновением совместной инициативе и публичным дебатам инициативных граждан. Следующие поколения не должны растратить этот социальный капитал первоначального учредительного акта; они должны постоянно возобновлять его, платя хотя бы мелкой монетой, – а иногда даже контрфактически (как в Федеративной Республике, которая не обязана своим Основным законом демократическому решению граждан) – своим постоянным участием в демократическом процессе политического законотворчества.

Даже если либеральная цель правового государства состоит в том, чтобы гарантировать свободно ассоциированным согражданам равные частные свободы в форме личных прав, эти свободы остаются неподвластными патерналистскому диктату только в том случае, если эти же сограждане, выступая в роли граждан государства и демократических созаконодателей, пользуются одновременно предоставленными им правами на коммуникацию и участие в духе интерсубъективно осуществляемой политической автономии.

Частные свободы правового государства соответствуют личным интересам только в том случае, если граждане сами наделяют себя правами. Законодательство, ориентированное на общее благо, должно примирять конфликтующие социальные интересы и стараться выровнять присущее капиталистическим обществам социальное неравенство, предоставляя всем гражданам одинаковые возможности жить по своему усмотрению, в соответствии с их индивидуальным самовосприятием. Все члены общества хотят, чтобы у них были равные шансы пользоваться личными правами для устроения собственной жизни. Лишь тогда они будут мотивированы и воспользуются своими демократическими правами в полной мере, а не в сугубо корыстных или частных целях. Таким образом, может возникнуть самоподдерживающийся цикл, в котором, с одной стороны, автономное использование прав граждан в законодательном порядке порождает субъективные права, одинаково ценные (как того требует Джон Ролз) для всех; с другой стороны, удовлетворение этих прав, в свою очередь, позволяет обрести всем гражданам ту социальную независимость, которая побуждает их активно использовать политическую автономию. Следовательно, частная и общественная автономия должны поддерживать и усиливать друг друга.

Однако в этом самоподдерживающемся цикле есть узкое место: использование гражданами своего права на участие в политической жизни предъявляет к ним иные требования, чем использование ими своих частных свобод. И то и другое осуществляется в одной и той же форме субъективных прав; но хотя юридическая форма прав гарантирует осуществление частных свобод, определяемых интересами, она не совпадает с политическим обязательством осуществлять демократические права. Ожидается, что каждый гражданин воспользуется своим правом избирателя, а также правом обмениваться мнениями и участвовать в жизни общества с тем, чтобы сознательно и справедливо решать проблемы, от которых политические партии не могут избавить граждан: соблюсти справедливый баланс между законными частными интересами и заботой об общем благе, когда принимается политическое решение. Даже при том, что демократическое государство обычно весьма скудно дозирует это ожидание общего блага, тем не менее каждый индивид в своей роли гражданина участвует в достижении этой цели, которую на своем знамени вместе с конституционными принципами провозглашает каждое демократическое сообщество: чтобы все граждане в общем и целом могли признать и свою волю в фактически реализуемых законах и свободах, возникающих в ходе плюралистического демократического формирования воли. Как бы далеко ни отошли от этой политической цели ныне существующие демократии – а старейшие из них скандально опережают все остальные, – они заслуживают названия демократии только до тех пор, пока масса их граждан остается верной этой цели.

Поскольку одни и те же субъективные права должны быть «равноценны» для каждого гражданина в долгосрочной перспективе, их политическое обеспечение не может быть гарантировано без подтверждения императива закона в политической солидарности граждан-законодателей. Это становится очевидным всякий раз, когда нарушается самоподдерживающийся цикл между явно ориентированным на общее благо законодательством и не менее явным удовлетворением спектра частных интересов. Для того чтобы удержать в рамках колебания подверженную кризисам экономическую систему, имеющую тенденцию создавать социальное неравенство, все равно необходимо умное вмешательство государства. Однако политическая саморегуляция может потерпеть крах, когда политическое сообщество испытывает потрясение в случае войны или катастрофы и больше не может поддерживать привычное гибкое равновесие, не прибегая к чрезвычайным коллективным усилиям[100]. В таких случаях – или когда, как во время пандемии, вызов исходит со стороны неконтролируемой природной стихии, – перед лицом опасности, которая непредвиденно врывается извне и угрожает обществу в целом, государство должно предельно, а при необходимости и сверх меры напрячь силы солидарности граждан. В нынешней исключительной ситуации пандемии эти чрезвычайные коллективные усилия возможны только ценой временного снижения правового уровня зрелых демократий. Лишь в таких исключительных ситуациях, требующих сравнительно более высокой степени солидарности, государство обязано— ради prima facie[101] примата государственной охраны здоровья своего населения – нарушить обычный самоподдерживающийся цикл между вкладом граждан, выражаемым в волеизъявлении, ориентированном на общее благо, и неприкосновенным пространством, необходимым для реализации субъективных свобод[102].

Зачастую в таких случаях чрезвычайные тяготы, перенесенные во имя солидарности, уже не признаются таковыми. Бремя, которое должны нести граждане, по-прежнему остается их гражданским вкладом в демократически достигнутое коллективное усилие, но оно теряет свой добровольный характер, потому что государство вынуждено требовать эти, пусть даже законно санкционированные, взносы солидарности из чисто прагматических соображений, хотя, с юридической точки зрения, они могут быть только политически ожидаемыми, но не предписанными. Если волеизъявление, легитимированное законодателем, определяет, какие граждане должны нести то или иное бремя, то вряд ли можно сомневаться в легитимности принудительных взносов солидарности, поскольку в противном случае государству пришлось бы проводить политику, которая мирится с ростом инфекций и смертности вместо того, чтобы их предотвращать. Однако подобные катастрофы со всей остротой показывают, что структурную проблему демократических конституций, заключающуюся в нахождении баланса между своекорыстной реализацией субъективных свобод и функционально необходимой ориентацией на общее благо, должны решить сами граждане, а эту проблему можно решить только путем совместного формирования мнения и воли в политической публичной сфере.

Такие исключительные ситуации лишь в грубой форме высвечивают то, что поставлено на карту и в обычных случаях. Вопреки распространенному искаженному представлению о демократической политике, она не должна исчерпываться ни простым уравновешиванием интересов эгоистичных граждан и организаций, ни безоглядным компромиссами и сделками. Скорее речь идет о балансе между субъективными свободами, которыми пользуются граждане как бенефициары формально равных прав, и солидарностью, которую граждане обязаны проявлять друг к другу как созаконодатели. Ведь смысл демократического правового государства в том, что одни и те же охраняемые правом субъективные права и свободы фактически имеют одинаковую ценность для всех. Для этого процесса совместного балансирования между личными интересами и ориентацией на общее благо в крупномасштабных демократиях нет другого места, кроме инклюзивной публичной коммуникации, где доминируют средства массовой информации. В кабине для голосования регистрируются только индивидуальные мнения; общий же фон, на котором они формируются, – полифония циркулирующих в обществе голосов, которые сгущаются в конкурирующие общественные мнения.

Теоретический подход делиберативной демократии получил признание в академической среде в начале 1990‐х годов, первую очередь в США[103]. Тем не менее он неоднократно сталкивается с рядом стереотипно повторяющихся возражений, которые я хотел бы кратко рассмотреть.

2

Сама исторически обусловленная ассоциация концепта делиберативной политики с раннелиберальными представлениями о «совещательных ассамблеях» дает повод думать об идеалистическом образе парламентаризма, который скрывает суровые факты реальной политики, основанной на силе. Таким образом, первое возражение сводится к вопросу, почему мы подчеркиваем совещательный элемент в политике, тогда как «политика» означает прежде всего борьбу за власть – достижение и завоевание власти и ее ресурсов. Это возражение имплицитно основано на распространенной в социологии эмпирической концепции власти. Согласно ей, правитель посредством санкций и ресурсов создает источник угроз, с помощью которых он может навязывать свою волю оппонентам, несмотря на их сопротивление. Но с помощью этой реалистической концепции власти нельзя объяснить суть современных демократий, а именно принятие решений усредненным большинством. В плюралистических обществах Запада, которые становятся все более индивидуалистичными, универсальные мировоззрения утратили силу, легитимирующую их господство, поэтому демократическое правовое государство должно легитимировать осуществление властных функций изнутри себя, без отсылки к авторитету, а именно с помощью юридически институционализированной процедуры принятия решений демократическим (при необходимости квалифицированным) большинством, не прибегая к метасоциальным источникам легитимации[104].

Однако упомянутая выше социологическая концепция власти не может объяснить, как работает эта процедура. Если бы на периодически повторяющихся выборах решение сводилось исключительно к тому, что большинство имело бы право навязать свою политическую волю меньшинству на определенный период времени, то в лучшем случае имело бы место хлипкое объяснение принятия мажоритарного принципа: согласно эмпирической интерпретации, большинство подсчитанных избирательных голосов представляет собой воображаемое физическое превосходство соответствующего большинства самих избирателей; и этим обосновывается, почему политический лагерь соответственно «подавляющей» части граждан «навязывает свою волю», то есть правительство, декларируемые цели которого основаны на его предпочтениях, а не на предпочтениях на данный момент подчиненного меньшинства. Поскольку понятие свободы воли и свободы действий соответствует эмпирическому понятию власти, господство большинства, таким образом, выражается в том, что правительство гарантирует подавляющей части населения привилегированную свободу действий для реализации своих предпочтений.

Если апелляция к потенциальной угрозе физического насилия со стороны большинства граждан и может мыслиться только как запасной резерв на случай физического неповиновения приказам власть имущих, этой версии едва ли достаточно для объяснения основ политического порядка, опирающегося на права человека. Самоопределяющаяся ассоциация свободных и равноправных партнеров зиждется на идее политической самореализации (Selbstermächtigung) каждого гражданина, на его праве подчиняться только тем законам, которые он же сам и принял, руководствуясь своими политическими взглядами и волеизъявлением, осуществляемым совместно и наравне с другими гражданами. Эту амбициозную идею невозможно реализовать с помощью эмпирических концепций власти и свободы, предполагающих, что решения большинства легитимируются простым числовым суммированием или агрегацией «сырых», необработанных (rohen) предпочтений всех участников. Напротив, демократический выбор следует понимать как последний этап в решении проблем, то есть как результат совместного процесса формирования общественного мнения и политической воли граждан, которые выражают свои предпочтения исключительно в ходе публичных, более или менее эффективно проведенных дебатов по проблемам, нуждающимся в политическом урегулировании.

Эта стихия предварительного обсуждения перед принятием решения во многом объясняет тот факт, что демократическая процедура узаконивает решения большинства даже в глазах проигравшего меньшинства. С точки зрения участника, именно маловероятным сочетанием двух особенностей объясняется убедительность процедуры: с одной стороны, она требует участия всех, кого может затронуть результат, а с другой стороны, ставит само решение в зависимость от более или менее дискуссионного характера предшествующего обсуждения. Принцип инклюзии отвечает демократическому требованию участия всех, кого это может коснуться, тогда как фильтр дискуссионного обмена мнениями, информацией и аргументами оправдывает предположение о рациональной приемлемости результата. Само это предположение, в свою очередь, можно проверить на предмет делиберативного качества предшествующих обсуждений. Предполагается, что такие обсуждения стимулируют конкуренцию общественно значимых мнений, основывающихся на актуальной повестке, необходимой информации и соответствующих позиций «за» и «против». Одним словом, сочетанием инклюзивности и дискуссионного обсуждения объясняется ожидание рационально приемлемых результатов. Но поскольку каждое решение означает прекращение дискуссии, проигравшие меньшинства тоже могут признать решения большинства в надежде на будущий успех своих аргументов и не отказываясь от собственных убеждений.

3

Еще одно возражение направлено против предположения о том, что все политические дебаты ориентированы на «истину» и, следовательно, на достижение согласия. Разве у них не явно полемический характер, и поэтому не требуют ли они описания, отвечающего их агональной природе? Но именно «ориентация на истину», то есть на убежденность участников или их чувство «правоты» в собственных взглядах и оценках подогревает политические споры и придает им соревновательный характер. В этом контексте, безусловно, необходимо различение, поскольку, хотя в политике оспаривается многое, истинными или ложными в строгом смысле слова могут быть только суждения о фактах. Конечно, притязания на значимость, которые мы связываем, помимо утверждения фактов, например, с моральными или юридическими суждениями о справедливости, также могут быть истинными или ложными; в дискуссиях они могут рассматриваться как притязания на истину. Но и суждения, которые не связаны с бинарно-кодированными притязаниями на значимость, можно отстаивать или критиковать, приводя более или менее правдоподобные аргументы. Даже этико-политические утверждения, которые с точки зрения данного политического сообщества или субкультуры относятся к предпочтениям в пользу определенных ценностей или вообще к идентификации с определенным образом жизни, можно сделать убедительными и правдоподобными посредством доводов. В отличие от выражения чистых предпочтений, этические и даже эстетические высказывания также претендуют на значимость в пространстве аргументов. Предпочтения, как и желания, могут быть выражены только субъективно или как субъективные притязания могут быть обоснованы только в свете действующих норм. Словом, если уяснить логическую форму практических вопросов и вспомнить, что политика, по сути, затрагивает вопросы, которые выше своекорыстных интересов и которые обсуждаются с моральной, юридической и этико-политической точек зрения, то можно увидеть, что публичные политические дебаты также проходят в пространстве дискурсивного обмена аргументами, когда выходят за рамки спорных вопросов факта[105]. Это происходит и с компромиссами, то есть с большинством спорных политических вопросов, поскольку компромиссы совершаются в рамках правового поля и сами подлежат оценке с точки зрения справедливости.

Оспаривать концепцию делиберативной политики, ссылаясь на агональный характер политики, можно только в том случае, если принять намерение участников, желающих своими высказываниями придать дебатам эпистемический, то есть обоснованный и открытый для критики вклад, за наивное ожидание достичь немедленного согласия в политических дискуссиях, которые (в отличие от «бесконечного разговора» философов) всегда ограничены во времени в силу необходимости принять какое-то решение. Именно осознание необходимости принять решение придает точке зрения, с которой представляются и защищаются исходящие из практически-ориентированного разума аргументы, нетерпеливый характер и резкий тон. В то же время все вовлеченные лица знают, что в контролируемой СМИ публичной сфере могут – и должны – формироваться в идеале разумные, но пока только конкурирующие общественные мнения. В свете этого граждане должны иметь возможность принимать осознанное решение в кабине для голосования, каждый сам за себя. И только в парламентах и других государственных учреждениях после демократического обсуждения face-to-face могут быть приняты юридически обязывающие решения. Тем не менее результаты выборов должны далее обрабатываться на разных уровнях политической системы с тем, чтобы в период выборов у избирателей создавалось впечатление, что результат, то есть фактически проводимая политика явственно связана с вкладом избирателей и их доверием к предвыборным обещаниям партии или партий, которым поручено сформировать правительство.

Однако одной только удовлетворительно функционирующей политической системы недостаточно для легитимации правительства, поскольку без признаваемой связи демократического голосования с тем, что избиратели на самом деле «получают», политическая власть превращается в патерналистский режим. Другими словами, как только политическая публичная сфера чахнет и перестает функционировать, государство теряет свою демократическую сущность, даже если «верховенство закона» остается нетронутым и правительство более или менее удовлетворяет своих избирателей. В современных крупномасштабных политических сообществах эту скрытую опасность можно предотвратить лишь в той мере, в какой медийная инфраструктура публичной сферы позволяет самому населению более или менее делиберативно выражать свое мнение и волю. Артикуляционная сила независимых СМИ должна быть достаточно мощной, чтобы не допустить разрыва обратной связи между политической и коммуникативной властью, создаваемой гражданами, – единственной «властью», которая «исходит» от народа.

С другой стороны, демократически легитимированная власть также включает в себя правительство, которое способно проводить самостоятельную политику. Одной лишь видимости демократически контролируемого руководства недостаточно. Ориентированная на соцопросы политика, характерная для преобладающего сегодня стиля политики явно оппортунистического приспособления власти к системно ограниченному пространству для маневра, недемократична, поскольку ставит под сомнение способность государства к политическим действиям и сводит на нет формирование мнения и политической воли в гражданском обществе и политической публичной сфере. Если пораженческие настроения, вскормленные теорией систем[106], парализуют волю политической элиты, население неизбежно теряет веру в правительство, которое лишь имитирует способность и готовность действовать.

4

Однако исправление недоразумений, с которыми сталкивается концепция делиберативной политики, привлекает внимание к достаточно взыскательным эмпирическим нормативным предпосылкам правового конституционного государства и тем самым вызывает протест против не в меру идеалистических интерпретаций. Поэтому есть все основания рассмотреть два преобладающих сегодня альтернативных истолкования для того, чтобы выяснить, насколько они совместимы – при всем понимании дефляции высоких нормативных требований – хотя бы с основным содержанием демократических конституций[107]. Одна сторона безусловно принимает плюралистический облик «сырой», в определенной степени спонтанной и необработанной воли электората, в то время как другая, наоборот, приписывает экспертным оценкам политической элиты относительную независимость от голосов избирателей и общественного мнения. Обе альтернативы в равной степени игнорируют значимость просвещенного и инклюзивного формирования мнения и воли граждан в политической публичной сфере. Освобожденные от взыскательных нормативных ожиданий, эти интерпретации могут похвастаться определенным «реализмом»; но политический регресс, наблюдаемый нами сегодня, заставляет задуматься о том, что происходит с демократиями, в которых политическая публичная сфера распадается, а взаимодействие политических партий и общественного мнения ослабевает.

«Плюралистический» подход удовлетворяется тем, что притязания нормы демократической конституции обеспечиваются процессом «свободных выборов», поскольку статистически агрегированный голос каждого избирателя имеет равный вес, то есть голоса справедливо подсчитываются, и таким формальным образом обеспечивается участие граждан. Такая минималистская трактовка игнорирует суть демократического голосования. Между тем на всеобщих национальных выборах именно от суммирования и распределения индивидуальных голосов зависит, какая из конкурирующих сил будет управлять страной и с какими декларируемыми целями. Таким образом, результат, из какого бы множества поданных индивидуальных голосов он ни слагался, касается всех граждан без исключения; это «их» правительство, с которым избиратели связали себя голосованием. Поскольку каждый индивид голосует в расчете на такой институциональный результат, который будет иметь равные последствия для всех граждан, то было бы логично, если бы индивидуальные электоральные решения основывались именно на общем политическом волеизъявлении. Таким образом, плюралистический подход (при всем своем достоинстве), который с индивидуалистической точки зрения рассматривает способ формирования мнений и воли как частное дело индивида, игнорирует весьма существенный аспект. Он игнорирует реальную задачу граждан, заключающуюся в том, чтобы интегрировать свои индивидуальные интересы, которые есть у каждого из них как частных лиц, с тем, что отвечает общим интересам всех граждан.

«Экспертократический» подход реалистичен постольку, поскольку он подчеркивает ограниченность времени, мотивации, внимания и готовности разбираться в сложных вопросах познания, которые обыватели, поглощенные работой и личной жизнью, посвящают своей политической роли в качестве граждан. В то же время он напоминает нам о растущей сложности задач, с которыми приходится иметь дело правительству и администрациям в современном обществе. Сложность различных саморегулирующихся социальных подсистем компенсирует бюрократическую государственную систему, в свою очередь ставшую самостоятельной функциональной системой. Но если политические эксперты берут на себя ответственность за устранение недостатков почти всех функциональных систем или даже сами стремятся формировать политику, то они должны приобретать разнообразные и скрупулезные специальные знания. Таким образом, как утверждается, политика императивно навязывает завышенные ожидания не только по отношению к готовности граждан воспринимать и к их заинтересованности, но и к их способности воспринимать. С технократической точки зрения, якобы непреодолимый разрыв между специальными знаниями, необходимыми для решения политических проблем, и здравым смыслом делает невозможным серьезное участие граждан в формировании альтернативного общественного мнения. И это, похоже, подтверждается плебисцитарным характером избирательных кампаний: место партийных программ, которые никто не читает, занимает профессиональная реклама для обывателя. Что ж, такое описание тоже не лишено реалистичности. Но за этот дефицит граждане расплачиваются отказом от своей политической автономии, играющей в их судьбах огромную роль.

Реализм обоих подходов заключается в том, что они выдают за формирование политической воли в западных массовых демократиях[108] те их особенности, для доказательства существования которых существует достаточное количество эмпирических данных. В то же время они предполагают, что эти характеристики, независимо от того, считать ли их с нормативной точки зрения недостатками или нет, неизбежны в условиях жизни современных обществ. Однако убедительных обоснований этого более широкого утверждения мы не находим. Возрастающий плюрализм современных обществ предполагает развитие культурных укладов и индивидуальных стилей жизни; это приводит к общей тенденции увеличения бремени социальной интеграции крупных обществ, которое сильнее смещается с уровня социализированного жизненного мира на уровень политического гражданства, при этом гражданская интеграция теперь отрывается от национальных, то есть дополитических связей. Но если социальная сплоченность все чаще обеспечивается на более абстрактном уровне гражданства, то этот функциональный императив тем явственнее указывает на необходимость мобилизовать общественное мнение и политическое волеизъявление; цифровая инфраструктура также могла бы в некоторой степени этому способствовать, но лишь при условии соответствующего и в настоящее время отсутствующего регулирования. Аналогичная ситуация и с разрывом между специальными знаниями политических экспертов и способностью здравого смысла граждан воспринимать. Работа правительств и администраций также требует высокой квалификации. Но помимо того, что сами политики должны получать информацию от экспертов, просто неверно считать, что сложные политические идеи невозможно перевести на язык обыденного сознания заинтересованных граждан (то есть всех нас) – в противном случае это не политические идеи. Когда речь идет о масштабных политических программах и о взвешивании соответствующих альтернатив, задача умного профессионального перевода заключается в том, чтобы объяснение на обычном языке передавало суть проблемы и ее обоснование. А скептическое отношение к готовности граждан участвовать в политике при нормальных обстоятельствах должно быть пересмотрено в свете того уровня политической активности, который удивительным образом предстает перед нами сегодня на фоне растущего правого радикализма. Эта активность не подтверждает скепсиса относительно готовности и способности воспринимать политические послания даже в тех слоях, которые, как правило, характеризуются более низким социальным статусом и сравнительно более низким уровнем школьного образования. В странах с растущим интеллектуальным потенциалом (по показателям уровня общего школьного образования) надлежащее воспитание культуры политического участия не должно пострадать от преобладания частных интересов граждан.

Вызывающий тревогу феномен объединения традиционного правого популизма («Народ – это мы») с либертарианским эгоцентризмом экстравагантных сторонников теории заговора, защищающих свои субъективные свободы от воображаемого угнетения со стороны некоего псевдодемократического правового государства, – достаточная причина для изменения ситуации. В наших в целом развивающихся, но, как сегодня выясняется, не слишком стабильных демократиях возникает этот неожиданный потенциал сопротивления, который разъедает политическую систему изнутри, если процесс распада политической публичной сферы на фоне растущего социального неравенства зашел достаточно далеко.

Юрген Хабермас

НОВАЯ СТРУКТУРНАЯ ТРАНСФОРМАЦИЯ ПУБЛИЧНОЙ СФЕРЫ И ДЕЛИБЕРАТИВНАЯ ПОЛИТИКА

Дизайнер обложки Д. Черногаев

Редактор С. Кокурин

Научный редактор Т. Вайзер

Корректор Н. Бочкарева

Верстка Д. Макаровский

Адрес издательства:

123104, Москва, Тверской бульвар, 13, стр. 1

тел./факс: (495) 229-91-03

e-mail: real@nlobooks.ru

сайт: nlobooks.ru

Присоединяйтесь к нам в социальных сетях:

Телеграм

VK

Яндекс.Дзен

Youtube

Новое литературное обозрение

1

Habermas J. Auch eine Geschichte der Philosophie. Suhrkamp, 2019. О статусе мыслителя см.: Habermas global: Wirkungsgeschichte eines Werks / L. Corchia, S. Müller-Doohm, W. Outhwaite (hrsg.) Frankfurt a. M., 2019; The Cambridge Habermas Lexicon / Ed. by A. Allen, E. Mendieta. Cambridge, 2019.

2

«Deliberative democracy has been the main game in contemporary political theory for two decades and has grown enormously in size and importance in political science and many other disciplines, and in political practice» (Bächtiger A., Dryzek J. S., Mansbridge J., Warren M. (eds.) The Oxford Handbook of Deliberative Democracy. Oxford, 2018. P. 4). В качестве более ранних обзорных работ см.: Fishkin J., Laslett P. (eds.) Debating Deliberative Democracy. Wiley-Blackwell, 2003; Thompson D. F. Deliberative Democratic Theory and Empirical Political Science // Annual Review of Political Science. 2008. Vol. 11. P. 497–520.

3

К сожалению, рецепцию идей философа в России осложнило не очень высокое качество перевода на русский язык классической первой книги Ю. Хабермаса. См.: Юдин Г. Рец. на кн.: Хабермас Ю. Структурная трансформация публичной сферы (2016) // Философия. Журнал высшей школы экономики. 2017. Т. 1. № 1. С. 123–133.

4

См. статью Т. Вайзер «Другой Хабермас?» (Наст. изд. С. 13–14).

5

О центральной роли опросов как замены демократических механизмов см.: Юдин Г. Общественное мнение, или Власть цифр. СПб., 2020.

6

См.: Скиннер К. Свобода до либерализма, Республика, СПб., 2020; Петтит Ф. Республиканизм. Теория свободы и государственного правления. М., 2016.

7

См.: Habermas J. The Theory of Communicative Action. Vol. 1. Beacon Press, 1984. P. 57–95.

8

Habermas J. Strukturwandel der Öffentlichkeit: Untersuchungen zu einer Kategorie der bürgerlichen Gesellschaft. Frankfurt a. M., 1962. S. 42–76.

9

Канеман Д. Думай медленно… решай быстро. М., 2013.

10

Подробнее об истории рецепции и критики Хабермаса см.: Атнашев Т., Велижев М., Вайзер Т. 200 лет опыта: от буржуазной публичной сферы к российским режимам публичности // Несовершенная публичная сфера: история режимов публичности в России. М., 2021. С. 5–84.

11

Хабермас Ю., Ратцингер Й. Диалектика секуляризации. О разуме и религии. М., 2006.

12

См., например: Mouffe Ch. On the political. London; New York, 2005.

13

Здесь и далее в цитатах опущены некоторые курсивы Хабермаса, которые будут воспроизведены в самом тексте книги, и добавлены мои. – Т. В.

14

White K. S., Farr E. R. «No-Saying» in Habermas // Political Theory. 2012. Vol. 40. № 1. P. 32–57.

15

Еще Фрэзер в статье 1990 года упрекала Хабермаса в невнимании к недискурсивным, нетекстуальным формам репрезентации в публичной сфере альтернативных публик (таких, например, как революционные плакаты, слоганы и т. д.). См.: Fraser N. Rethinking the Public Sphere: A Contribution to the Critique of Actually Existing Democracy // Social Text. 1990. № 25/26. P. 56–80.

16

Young I. M. Inclusion and Democracy. Oxford, 2000. P. 168. См. также: Young I. M. Justice and Communicative Democracy // Radical Philosophy: Tradition, Counter-Tradition, Politics. Philadelphia, 1993.

17

Хотя еще в 1985 году Хабермас пишет, что право на протест должно являться неотъемлемой частью современной зрелой демократии. См.: Habermas J. Civil Disobedience: Litmus Test for the Democratic Constitutional State // Berkeley Journal of Sociology. 1985. Vol. 30. P. 95–116. Именно на эту «анархическую» статью ссылаются Уайт и Фарр, говоря о том, что Хабермаса недостаточно внимательно читают.

18

Хотя еще в «Фактичности и значимости» можно встретить «анархическую структуру публичной сферы» (S. 374); «головокружение анархической безграничной коммуникативной свободы», на базе которой только и достигается консенсус, свободный от внешнего принуждения (S. 228–229) и т. д. См.: Habermas J. Faktizität und Geltung. Beiträge zur Diskurstheorie des Rechts und des demokratischen Rechtsstaats. Frankfurt a. M., 1992.

19

См. подробнее в: Negt O., Kluge A. Öffentlichkeit und Erfahrung. Zur Organisationsanalyse von bürgerlicher und proletarischer Öffentlichkeit. Frankfurt a. M., 1993.

20

Seeliger M., Sevignani S. (Hg.) Ein erneuter Strukturwandel der Öffentlichkeit? Baden-Baden, 2021 (Leviathan. 2021. Nr. 37. Jg. 49).

21

Habermas J. Interview // Bächtiger A., Dryzek J. S., Mansbridge J., Warren M. E. (eds.) The Oxford Handbook of Deliberative Democracy. Oxford, 2018. P. 871–883.

22

Habermas J. Foreword // Prattico E. (Hg.) Habermas and the Crisis of Democracy. Interviews with Leading Thinkers. London, 2022.

23

Рус. пер.: Хабермас Ю. Структурное изменение публичной сферы. М., 2016. – Прим. ред. (Здесь и далее пометой «прим. ред.» обозначены комментарии Сергея Кокурина.)

24

См. выше прим. 1 на с. 21 наст. изд.

25

Пол Лазарсфельд (1901–1976) – американский социолог, один из основоположников эмпирической социологии; результаты его исследований, в частности, повлияли на развитие социологической теории электорального поведения. На русский язык переведена его книга «Выбор народа: как избиратель принимает решение в президентской кампании» (Ульяновск, 2018). – Прим. ред.

26

Ср.: Peters B. Die Integration moderner Gesellschaften. Frankfurt a. M., 1993; Idem. On Public Deliberation and Public Culture: Reflections on the Public Sphere // Wessler H. (ed.) Public Deliberation and Public Culture. The Writings of Bernard Peters. London, 2008. P. 134–159; с этой точки зрения см. также: Wessler H. Habermas and the Media. Cambridge, 2018.

27

Взгляд со стороны на взаимоотношения между политической и литературной публичными сферами см.: Habermas J. Warum nicht lesen? // Wagner F., Raabe K. (ed.) Warum Lesen. Berlin, 2020. P. 99–123.

28

Глава о роли гражданского общества и политической публичной сферы в «Фактичности и значимости» является продолжением размышлений, изложенных в последней главе «Структурного изменения публичной сферы» и прежде всего в предисловии к новому изданию 1990 года: Habermas J. Faktizität und Geltung. Beiträge zur Diskurstheorie des Rechts und des demokratischen Rechtsstaats. Frankfurt a. M., 1992. P. 399–467; Idem. Struktur wandel der Öffentlichkeit. Untersuchungen zu einer Kategorie der bürgerlichen Gesellschaft [1962]. Frankfurt a. M., 1990. Последняя работа на эту тему: Habermas J. Does Democracy Still Have an Epistemic Function? Empirische Forschung und normative Theorie // Idem. Ach, Europa. Frankfurt a. M., 2008. P. 177–191. Перепечатано в: Habermas J. Philosophische Texte. Studienausgabe in fünf Bände. Frankfurt a. M., 2009. Bd. 4: Politische Theorie. P. 87–139.

29

Однако социологические теории обычно выбирают концептуальный подход, который игнорирует когнитивный смысл этого фактора значимости и сводит принуждающий эффект к угрозе санкций.

30

Термин, предложенный немецким философом Карлом Ясперсом (1883–1969) для обозначения исторической эпохи (800–200 годы до н. э.), в течение которой произошел переход от мифологического мировоззрения к рациональному. – Прим. ред.

31

Имеются в виду Французская и Американская революции, установившие конституционную форму правления. – Прим. ред.

32

Текст французской Конституции 3 сентября 1791 года начинается с перечня, в котором выделены естественные и гражданские права. При этом в нем учитывается временное несоответствие между существующим объемом общегражданских прав и пока еще не реализованным притязанием на значимость «естественных» прав, которые простираются далеко за пределы территориальных границ французского государства и на которые имеют равное право все люди в силу своей принадлежности к человеческому роду. Парадоксальным образом, однако, права человека и гражданина, закрепленные в позитивном законе в качестве основных прав, сохраняют значение универсальных прав даже в пределах национальных границ и тем самым напоминают живущим и будущим поколениям если не о личном обязательстве активно распространять эти права, то, по крайней мере, о своеобразии нормативно избыточного содержания универсальных прав человека, выходящих за рамки временного характера их пока еще территориально ограниченного действия. Моральный избыток также оставляет следы все еще неудовлетворенного нормативного содержания в значимых основных правах; они выдают напряженный характер еще не насыщенной нормы. Отсутствие «насыщения» касается временного аспекта исчерпания неопределенно избыточного содержания общепризнанных основных прав, которое еще не исчерпано в политическом сообществе и должно быть конкретизировано, а также пространственного аспекта глобальной имплементации прав человека, также все еще ожидаемой.

33

Приблизительно, в общих чертах (лат.). – Прим. пер.

34

Имеется в виду требование Трампа аннулировать результаты президентских выборов 2020 года, на которых он потерпел поражение. – Прим. ред.

35

Ср.: Gaus D. Rationale Rekonstruktion als Methode politischer Theorie zwischen Gesellschaftskritik und empirischer Politikwissenschaft // Politische Vierteljahresschrift. 2013. Vol. 54. № 2. P. 231–255.

36

Ср.: Habermas J. Interview (2018).

37

С большей убедительной силой (лат.).

38

Ср.: Habermas J. Does Democracy Still Have an Epistemic Function? См. также: Habermas J. Über den internen Zusammenhang von Rechtsstaat und Demokratie // Idem. Philosophische Texte. Bd. 4. P. 140–153.

39

Домартовский, то есть относящийся к историческому периоду после Венского конгресса (1815) и до Мартовской революции (1848) в Германском союзе. – Прим. пер.

40

Зелигер и Севиньяни определяют эту роль с точки зрения прозрачности официальной деятельности, общей информированности граждан и права публично высказываться по тем или иным злободневным вопросам. См.: Seeliger M., Sevignani S. Zum Verhältnis von Öffentlichkeit und Demokratie. Ein neuer Strukturwandel? Baden-Baden, 2021. S. 11.

41

Термин, который Кант использовал по отношению к индивиду, считая его не просто законопослушным, а по сути законодателем, способным производить универсализуемые законы. – Прим. ред.

42

С нормативной точки зрения так называемые легитимные действия правительства, которые «на выходе» потакают гражданам, не есть собственно демократически легитимные действия, поскольку такие государственные услуги хотя и совпадают с интересами граждан, но удовлетворяют их без демократического волеизъявления самих граждан.

43

Ср. мою критику Кристины Лафонт в ст.: Habermas J. Commentary on Cristina Lafont, Democracy Without Shortcuts // Journal of Deliberative Democracy. 2020. Vol. 16. № 2. P. 10–14.

44

Ср.: Forst R. Toleranz im Konflikt. Geschichte, Gehalt und Gegenwart eines umstrittenen Begriffs. Frankfurt a. M., 2003.

45

О политической концепции солидарности см.: Habermas J. Im Sog der Technokratie. Berlin, 2013. S. 100–105.

46

Социальное государство, или государство всеобщего благоденствия, согласно Лоренцу фон Штейну (1815–1890), которому приписывают авторство этого термина, обеспечивает абсолютное равенство прав всех общественных классов и отдельных индивидов на основе использования своих властных возможностей. Задача социального государства, по фон Штейну, – способствовать экономическому и общественному прогрессу всех своих граждан. – Прим. ред.

47

Ср.: Schäfer A. Der Verlust politischer Gleichheit. Frankfurt a. M., 2015.

48

Schäfer A., Zürn M. Die demokratische Regression. Berlin, 2021.

49

Феномен современного правого популизма наглядно показывает, как в более или менее стабильных демократиях резкий нормативный перепад между идеей делиберативной политики, с одной стороны, и отрезвляющими фактами формирования общественного мнения и воли – с другой, укоренен в самой социальной реальности через интуицию граждан. Исследования электорального поведения, уровня информированности и политического сознания населения, партийной предвыборной агитации, связей с общественностью, технологий избирательных кампаний и тому подобного дают нам реалистичную картину того, как формируется политическое мнение и общественная воля. Однако ни эти факты, ни их знание в целом не поколебали у активного и пассивного электората убеждения в том, что с «волей избирателей», независимо от того, признают они результаты выборов или нет, в достаточной мере считаются и что она определяет курс будущей политики. Правда, как свидетельствуют разговоры о «системных партиях», даже выстраданные нормативные установки могут превратиться в свою противоположность, если их постоянно расшатывать в широких слоях населения. В таком случае «мы» – это те, кто знает, что истинно, а что ложно, тогда как аргументы больше не служат мостом к «другим».

50

Ср.: Staab P., Thiel T. Privatisierung ohne Privatismus. Strukturwandel der Öffentlichkeit und soziale Medien // Seeliger M., Sevignani S. Zum Verhältnis von Öffentlichkeit und Demokratie. P. 275.

51

Клаус Оффе (род. в 1940) – современный немецкий социолог и политолог марксистской ориентации, принадлежит ко «второму поколению» представителей Франкфуртской школы. – Прим. ред.

52

Имеется в виду политика конца 1970‐х – начала 1980‐х годов, инициированная М. Тэтчер и Р. Рейганом. Основные черты неолиберального поворота: демонтаж «социального государства», сокращение государственных расходов, частичный отказ от государственного регулирования экономики, приватизация национализированных предприятий. – Прим. ред.

53

См.: Habermas J. Zur Verfassung Europas. Berlin, 2011.

54

Ср.: Zürn M. Öffentlichkeit und Global Governance // Seeliger M., Sevignani S. (Hg.) Ein erneuter Strukturwandel der Öffentlichkeit? P. 160–187.

55

Gatekeeper (англ.) – привратник; здесь имеется в виду центральная роль редакций в фильтрации и оценке качества публикаций. – Прим. ред.

56

Неосведомленность и связанная с ней апатия общества (англ.). – Прим. ред.

57

Steiner J., Bächtiger A., Spörndli M., Steenbergen M. R. Deliberative Politics in Action. Cambridge, 2004.

58

Глобальное стирание границ, а также ускоряющихся и умножающихся потоков коммуникаций побудило Клаудию Ритци предложить вместо понятий центр и периферия понятие «„вселенная“ в качестве метафоры для описания современной политической публичной сферы. Оно открывает сознанию безграничность современного публичного пространства» (Ritzi C. Libration im Öffentlichkeitsuniversum // Seeliger M., Sevignani S. (Hg.) Ein erneuter Strukturwandel der Öffentlichkeit? S. 305).

59

Эхо-камера – метафора, описывающая ситуацию, когда общение происходит внутри «закрытой» системы коммуникации, где люди ищут ту информацию, которая подтверждает их собственные взгляды и усиливает сложившиеся убеждения. – Прим. ред.

60

Имеется в виду так называемая калифорнийская идеология, возникшая в 1990‐е годы среди «диджерати» – элиты в индустрии информационных технологий Силиконовой долины. Адепты этой идеологии полагают, что в постиндустриальной, посткапиталистической, основанной на знаниях экономике цифровые технологии будут стимулировать рост и создание богатства, одновременно уменьшая влияние старых властных структур государства в пользу индивидов, связанных в виртуальных сообществах. – Прим. ред.

61

Ср.: Sevignani S. Ideologische Öffentlichkeit im digitalen Struktur-wandel // Seeliger M., Sevignani S. (Hg.) Ein erneuter Strukturwandel der Öffentlichkeit? S. 43–67.

62

Ведущие немецкие каналы общественного телерадиовещания. – Прим. ред.

63

В дальнейшем я опираюсь на переписку с Юргеном Герхардсом, а также его интерпретации, основанные на результатах лонгитюдного исследования массовой коммуникации ARD/ZDF за 1964–2020 годы. Опросы, проведенные «Евробарометром» [социологической службой, действующей в странах ЕС под эгидой Европейской комиссии. – Прим. ред.] осенью 2019 года, также предоставляют данные для дальнейших выводов.

64

Включенное (участвующее) наблюдение, метод качественных исследований в социологии, когда исследователь участвует в изучаемом им социальном процессе. – Прим. ред.

65

Согласно Хабермасу, наше «Я» всегда интерсубъективно, потому что возникает из сети интерсубъективных отношений, которые устанавливаются «в коммуникативном действии между Я и Другим». Интерсубъективность мыслится Хабермасом прежде всего как достигаемое взаимопонимание: участники коммуникативных действий стремятся к «консенсусу, основывающемуся на интерсубъективном признании притязаний на значимость». См.: Хабермас Ю. Проблематика понимания смысла в социальных науках // Социологическое обозрение. 2008. Т. 7. № 3. С. 10, 15. – Прим. ред.

66

Ср.: Zuboff S. Das Zeitalter des Überwachungskapitalismus. Frankfurt a. M., 2018. Шошана Зубофф, автор книги «Эпоха надзорного капитализма» (2019), предлагает определять «надзорный капитализм» как новую специфическую форму капиталистического накопления, которая характеризуется усилением иерархий, власти элит и дальнейшим отчуждением и стремится стать доминирующей в мире, именуемом ею как «информационная цивилизация». По мнению Зубофф, «надзорный капитализм» изобретен топ-менеджментом компаний Кремниевой долины и прежде всего Google. См.: Сафронов Э. Е. Трансформации капитализма в XXI веке: концепция «надзорного капитализма» Шошаны Зубофф // Социологические исследования. 2021. № 4. С. 166–167. – Прим. ред.

67

Ср.: Fuchs C. Soziale Medien und Öffentlichkeit // Fuchs C. Das digitale Kapital. Zur Kritik der politischen Ökonomie des 21. Jahr hunderts. Vienna, 2021. S. 235–272.

68

Jarren O., Fischer R. Die Plattformisierung von Öffentlichkeit und der Relevanzverlust des Journalismus als demokratische Herausforderung // Seeliger M., Sevignani S. (Hg.) Ein erneuter Strukturwandel der Öffentlichkeit? S. 365–384.

69

Ibid. S. 370.

70

Концепт экономики внимания предложил в 1971 году американский ученый Герберт Саймон; по его мнению, избыток информации порождает нехватку внимания, таким образом, внимание становится самым дефицитным ресурсом, а следовательно, и самым ходовым товаром. Согласно экономике внимания, центральное место в сделках занимает так называемый мёд – услуга или контент, который привлекает пользователей. – Прим. ред.

71

Филипп Штааб (род. в 1983) и Торстен Тиль (род. в 1959) – немецкие социологи, изучающие влияние информационных и коммуникационных технологий на демократические процессы. – Прим. ред.

72

По мнению Реквица, социальная логика всеобщего сегодня меняется на логику сингулярного, то есть особенного, исключительного. Общество сингулярностей трактуется им как общество нового среднего класса, который не только отрицает «буржуазные» ценности масскультуры, но и «ориентируется на целый спектр переживаний исключительного опыта, интерпретируемого самим субъектом как уникальный и невоспроизводимый». См.: Сувалко А. Прощание с иллюзиями: анализ общества позднего модерна Андреаса Реквица // Социологическое обозрение. 2021. № 1. С. 313. – Прим. ред.

73

Ср.: Staab P., Thiel T. Op. cit.; Реквиц А. Общество сингулярностей. О структурных изменениях эпохи модерна / пер. с нем. Т. Адаменко, И. Соколовской. М.; Берлин, 2022.

74

Литературные письма, которые, как показывает пример романтиков, отвечают эстетическим стандартам, а следовательно, представляют также и общественный интерес, конечно, являются последовательным исключением из этого правила.

75

К сожалению, в рамках данной публикации я не могу привести более глубокие размышления Х. Й. Тренца. См.: Trenz H. J. Öffentlichkeitstheorie als Erkenntnistheorie moderner Gesellschaft // Seeliger M., Sevignani S. (Hg.) Ein erneuter Strukturwandel der Öffentlichkeit? S. 385–405.

76

См.: Bennett W. L., Pfetsch B. Rethinking Political Communication in a Time of Disrupted Public Spheres // Journal of Communication. 2018. Vol. 68. № 2. P. 243–253.

77

Ср. описание в кн.: Bartelmess A. Die große Zerstörung. Was der digitale Bruch mit unserem Leben macht. Berlin, 2020. Особенно: Kap. 7. S. 128–155.

78

Среду этой «полупубличной сферы» можно с таким же успехом назвать полуприватизированной публичной сферой; этот характер Филипп Штааб и Торстен Тиль отразили в названии своей статьи Privatisierung ohne Privatismus (см. прим. 1 на с. 41 наст. изд.).

79

Jaster R., Lanius D. Fake News in Politik und Öffentlichkeit // Hohlfeld R., Harnischmacher M., Heinke E., Lehner L., Sengl M. (Hgg.) Fake News und Desinformation. Baden-Baden, 2020. S. 245–269.

80

О Трампе и фейковых новостях см.: Oswald M. Der Begriff ’Fake News’ als rhetorisches Mittel des Framings in der politischen Kommunikation // Hohlfeld et al. Fake News und Desinformation. S. 61–82.

81

Ср.: Hohlfeld R. The Post-Truth Era: Communication in the Age of Felt Truths and Alternative Facts // Hohlfeld et al. Fake News und Desinformation. S. 43–60.

82

Убедительное определение позиции см.: Berg S., Rakowski N., Thiel T. Die digitale Konstellation. Eine Positionsbestimmung // Zeitschrift für Politikwissenschaft. 2020. Vol. 30. S. 171–191.

83

Должность в Европейской комиссии, высшем органе исполнительной власти в ЕС, которую с 2014 года занимает датчанка Маргрет Вестагер; в сферу ее ответственности входит, в частности, ограничение в рамках антимонопольного права деятельности экономически влиятельных компаний в ЕС. – Прим. ред.

84

Любой, кто видит эту связь, признает в конечном счете авторитарный характер сегодняшней тотальной критики оформления и объема программ общественных телерадиокомпаний, подрывающей основу дискурсивной публичной сферы. Вместе с качественной прессой, экономическая основа которой, вероятно, в скором времени может быть обеспечена только за счет общественной поддержки, телерадиокомпании противостоят тенденции к «платформизации» публичной сферы и коммодификации общественного сознания. Ср.: Fuchs C. Ор. cit.

85

Идеальная речевая ситуация, согласно Хабермасу, – такая коммуникативная ситуация, на которую не влияет никакое внешнее или внутреннее принуждение, а ход дискуссии определяется исключительно логикой лучшего, то есть наиболее убедительного аргумента. Только в этом случае к консенсусу или совместному принятию решения можно прийти рационально обоснованным образом. – Прим. ред.

86

В терминологии Хабермаса контрфактичной является нормативная теория или позиция, которая в качестве таковой может входить в противоречие с фактическим положением дел. – Прим. ред.

87

Ср.: Gaus D. Discourse Theory’s Claim: Reconstructing the Epistemic Meaning of Democracy as a Deliberative System // Philosophy and Social Criticism. 2015. Vol. 42. № 6. P. 503–525.

88

Critical Legal Studies – движение «Критические правовые исследования», возникло в 1970 годы в США как альтернатива традиционной юридической ортодоксии, базирующейся на догматическом формализме. Сторонники CLS, в частности, подвергают критике основной постулат современной либеральной модели права о беспристрастности судей при рассмотрении спора. – Прим. ред.

89

Контринтуитивным считается то, что противоречит здравому смыслу или интуиции. – Прим. ред.

90

Теория и одновременно название книги Хабермаса, вышедшей в 1981 году. Согласно этой теории, дискурс есть форма коммуникативного (социального) действия, нацеленного на достижение взаимопонимания между субъектами коммуникации. – Прим. ред.

91

Warren M. E., Mansbridge J. Deliberative Negotiation // Mansbridge J., Martin C. J. (eds.). Negotiating Agreement in Politics. Washington, D. C., 2013. P. 98.

92

Одним из основателей этого направления в политической теории считается американский исследователь Уильям Э. Коннолли, выдвинувший концепцию «агонистической демократии», в которой политические конфликты и противоречия рассматриваются как положительный фактор. Шанталь Муфф, бельгийский политический философ, предложила идею «агонистической демократии», считая целью демократической политики преобразование антагонизма в агонизм, который подразумевает несводимость различий к согласию и легитимацию различий в политической сфере. – Прим. ред.

93

Фоновый консенсус – понятие теории коммуникативного действия Хабермаса, под которым понимается согласие в том, что взаимно выдвигаемые притязания на значимость правомерны. В данном случае фоновый консенсус обозначает подразумеваемое принятие условий конституционного устройства, основанного на принципах права, делиберации и голосования. – Прим. ред.

94

Пропозициональными считаются такие высказывания (речевые акты), которые описывают положение дел и соотносятся с действительностью, а не выражают намерение говорящего. – Прим. ред.

95

Под публичным использованием разума Дж. Ролз (1921–2002), американский философ, теоретик социального либерализма, понимает мыслительный процесс, предназначенный для общения с другими с целью принятия решения об общественном, коллективном образе действий. – Прим. ред.

96

Полемизируя с Руссо, который требует от каждого добродетельного гражданина отказа от своекорыстного интереса и предпочтения в пользу общего блага в каждом решении, Хабермас признает фактический приоритет частных и групповых интересов, но утверждает необходимость платить мелкой монетой, то есть делать небольшой вклад в общее благо и жертвовать хотя бы толикой частных интересов в пользу целого. Речь идет в том числе о готовности продумывать и обсуждать общее благо как принцип. В этом смысле Хабермас описывает свою позицию как комбинацию либеральной и республиканской традиции. – Прим. пер.

97

«Право народов» (1999) – эссе Ролза. См.: Вопросы философии. 2006. № 9. С. 79–105. – Прим. ред.

98

Критическая теория представляет собой совокупность подходов и теорий, объединенных общими принципами, в числе которых политическая ангажированность, критическое отношение к устоявшимся социальным практикам, междисциплинарность и отрицание позитивистской теории научной методологии. Ее возникновение связывают с созданным Максом Хоркхаймером в 1924 году во Франкфурте Институтом социальных исследований. Книга «Фактичность и значимость. К дискурсивной теории права и демократического правового государства» (1992) – один из главных трудов Хабермаса, в котором он излагает свою философию права и теорию делиберативной демократии. – Прим. ред.

99

Разумно-обязательные законы свободы Кант обосновывал, в частности, тем, что только человек, мыслящий себя в качестве законодателя собственных действий, свободен. – Прим. ред.

100

О следующем разделе см.: Habermas J. Corona und der Schutz des Lebens. Zur Grundrechtsdebatte in der pandemischen Ausnahme-situation // Blätter für deutsche und internationale Politik. 2021. № 9. S. 65–78.

101

При отсутствии доказательств в пользу противного (лат., юр.). – Прим. ред.

102

Конечно, это происходит не только в случае катастроф, то есть непредвиденных опасностей извне, но и в случае социальных конфликтов, когда те или иные социальные прослойки или культурные группы, чувствующие себя обделенными вниманием, угнетенными или просто неуверенными, отделяются от остального населения и «выходят» из общей политической культуры в качестве системной оппозиции. В некоторых странах оба потенциала, похоже, соединяются в конфликте между отрицателями «короны» и правыми экстремистами.

103

Bohman J., Rehg W. (eds.) Deliberative Democracy. Essays on Reason and Politics. Cambridge, 1997; совсем недавно: Lafont C. Unabridged Democracy. Eine Theorie deliberativer Bürgerbeteiligung. Berlin, 2021.

104

Имеются в виду мировоззрения домодерных обществ, которые черпали свою легитимность во внешних по отношению к социуму авторитетах, таких как религия, культурные традиции, ритуалы и пр. – Прим. ред.

105

Вопросы факта – юридический термин, означающий аргументативную дискуссию, в которой стороны решают, какие факты имеют доказательственное значение и должны быть представлены суду. – Прим. ред.

106

Теория систем представляет собой научную дисциплину, которая изучает различные явления, отвлекаясь от их конкретной природы и основываясь лишь на формальных взаимосвязях между различными составляющими их факторами и характере их изменений под влиянием внешних условий. – Прим. ред.

107

Об этой критике см. недавнюю работу: Lafont C. Op. cit.

108

Критическое обозначение обществ, позиционирующих себя в качестве демократических. – Прим. ред.

Content

Юрген Хабермас
Новая структурная трансформация публичной сферы и делиберативная политика

Тимур Атнашев Новый Хабермас?

Татьяна Вайзер Другой Хабермас?

Предисловие

Размышления и гипотезы о новой структурной трансформации политической публичной сферы

Делиберативная демократия. Интервью

Что означает «делиберативная демократия»? Возражения и ошибочные интерпретации

1