Луиза Мэй Олкотт

Роза в цвету

Louisa May Alcott

ROSE IN BLOOM

© А. В. Глебовская, перевод, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023

Издательство Азбука®

Серийное оформление Вадима Пожидаева

Оформление обложки Татьяны Павловой

* * *

Предисловие

В силу укоренившегося убеждения, что автор лучше других знает, какой именно смысл он намерен вложить в свою книгу, считаю своим долгом сообщить, что в этом повествовании нет никакой морали. Роза вовсе не идеальная девушка, и продолжение ее истории было написано лишь во исполнение некоего обещания, с целью развлечь иных, готовых расцвести роз, равно как и дать им между делом один-другой полезный совет.

Л. М. Олкотт

Сентябрь 1876 года

Глава 1

Возвращение

Погожим октябрьским днем трое молодых людей стояли на причале, дожидаясь прихода океанского лайнера; их нетерпение выливалось в то, что один, помладше, солнечным зайчиком прыгал туда-сюда, развлекая тем самым других встречающих.

– Это Кэмпбеллы, а ждут они свою кузину – она провела несколько лет за границей со своим дядюшкой-доктором, – прошептала одна дама другой, когда самый красивый из молодых людей дотронулся, проходя мимо нее, до своей шляпы: он возвращал на место своего юного спутника, которого поймал за обследованием свай.

– А это который из них? – поинтересовалась приезжая дама.

– Принц Чарли, о нем говорят только хорошее, самый многообещающий из всей семерки, – правда, я слышала, он несколько несдержан, – ответила первая дама, покачав головой.

– А остальные – его родные братья?

– Нет, кузены. Старший, Арчи, – просто образец для подражания. Только что поступил на службу к своему дядюшке-коммерсанту и, судя по всему, станет гордостью всего семейства. Второй, в очках и без перчаток, – Мак; он чудаковатый и недавно приехал из колледжа.

– А паренек?

– А, это Джейми, самый младший брат Арчибальда, всеобщий любимец. Ах ты ж господи, куда они смотрят? Он утопится!

Тут дамы резко прервали беседу, потому что к этому самому моменту Джейми как раз выловили из большой бочки, а вдали показался пароход – и все прочие темы сразу забылись. Судно по плавной дуге подходило к причалу, и тут зазвенел мальчишеский голос:

– Вон она! Вижу и ее, и дядю, и Фиби! Ура кузине Розе!

И Джейми трижды пискляво крикнул «Ура!», размахивая руками, как мельница крыльями: брат придерживал его за фалду сюртучка.

На палубе действительно стоял дядя Алек – он, точно мальчишка, крутил шляпу над головой, с одной стороны от него Фиби – она улыбалась и кивала, с другой – Роза, обеими руками посылавшая воздушные поцелуи: она узнала знакомые лица и услышала знакомые голоса, поздравлявшие ее с возвращением.

– Ну надо же, похорошела сильнее прежнего! Прямо вылитая мадонна, правда? В этом-то голубом плаще – а волосы как развеваются на ветру! – восторженно воскликнул Чарли, впившись, как и другие, взглядом в группу на палубе.

– У мадонн таких шляпок не бывает; Роза почти не изменилась, а вот Фиби – да. Какая красавица! – ответил Арчи, неотрывно глядя на темноглазую девушку с румяными щеками – косы ее блестели под солнцем.

– Дражайший дядюшка! Здорово, что он вернулся! – Мак ограничился этими словами, однако, исступленно произнося их, он вовсе не смотрел на «дражайшего дядюшку», ибо видел только хрупкую белокурую девочку с ним рядом, к ней он протягивал руки, напрочь забыв о том, что между ними плещется зеленая вода.

Когда судно причалило, воспоследовала краткая суматоха – Роза успела рассмотреть четыре обращенных к ней лица и, судя по всему, прочитала в них нечто, одновременно и обрадовавшее ее, и опечалившее. То был мимолетный взгляд, причем затуманенный слезами, но сквозь их счастливую дымку она успела подметить, что Арчи почти не изменился, Мак явно расцвел, а вот с Чарли что-то не так. Разглядывать, впрочем, оказалось некогда – все ринулись к сходням, и не успела Роза схватить свой саквояж, как Джейми уже вцепился в нее, словно ополоумевший от счастья медвежонок. Она с трудом выпросталась из его объятий, чтобы переметнуться в другие, куда более нежные объятия старших кузенов, которые воспользовались сутолокой, чтобы поприветствовать обеих девушек в цвету с раскованной приязнью. А потом путешественников триумфальной процессией препроводили на берег, причем Джейми выплясывал перед ними, даже когда они сходили по трапу.

Арчи остался помочь дядюшке оформить багаж на таможне, остальные отправились вместе с барышнями домой. Но едва они заняли свои места в экипаже, всеми овладела странная, доселе им неведомая скованность: они все одновременно поняли, что бывшие их друзья по играм стали взрослыми. К счастью, скованность не распространялась на Джейми – он втиснулся между двумя барышнями и всячески вольничал как с ними, так и с их багажом.

– Ну, малыш, и как мы тебе? – поинтересовалась Роза, дабы прервать неловкое молчание.

– Вы обе выросли очень красивыми, мне даже не решить, которая лучше. Фиби больше и ярче, и я, кстати, всегда очень любил Фиби, но ты такая у нас милая, такая бесценная, что я просто никак не могу еще раз тебя не обнять. – И Джейми стиснул Розу в объятиях.

– Ну, если я тебе больше по душе, меня совсем не обижает, что Фиби, по-твоему, красивее, потому что так и есть. Правда ведь, мальчики? – спросила Роза, бросив лукавый взгляд на сидевших напротив джентльменов; на лицах у них отразилось почтительное восхищение, немало ее позабавившее.

– Блеск и краса, обрушившиеся на меня столь внезапно, затмили мне взор – и я не в силах подобрать слова, дабы выразить свои чувства, – отозвался Чарли, искусно уворачиваясь от опасного вопроса.

– Ничего не могу сказать, потому что никого еще не успел рассмотреть. Если не возражаете, сейчас этим и займусь. – И Мак, немало позабавив своих спутников, с серьезным видом поправил очки на носу и приступил к осмотру.

– Ну? – с улыбкой поинтересовалась Фиби. – она зарделась под его пристальным взглядом, но, похоже, не имела ничего против, а вот ответом на снисходительное одобрение, читавшееся в дерзком взгляде голубых глаз Чарли, стал вызывающий блеск ее черных глаз.

– Думаю, что, если бы ты, Фиби, была моей сестрой, я бы очень тобой гордился, потому что в лице у тебя я вижу нечто, чем восхищаюсь даже сильнее, чем правдивостью и отвагой, – объявил Мак с легким поклоном, полным столь неподдельного уважения, что пламя в глазах девочки тут же потухло, загашенное росой удивления и радости, и тревога покинула ее чувствительное и гордое сердечко.

Роза хлопнула в ладоши – как хлопала и раньше, когда чем-то восхищалась, одобрительно улыбнулась Маку и сказала:

– Вот это достойная критика, так что премного обязаны. Я и не сомневалась, что, узнав Фиби получше, ты начнешь ею восхищаться, но мне и в голову не приходило, что тебе хватит мудрости с ходу распознать ее достоинства: должна сказать, что в моих глазах ты поднялся сразу на несколько ступеней.

– Я, как ты помнишь, всегда интересовался минералогией, а в последнее время много копаюсь в земле, так что опознать драгоценный металл уж как-нибудь сумею, – сказал Мак, улыбаясь с обычным своим всезнающим видом.

– А, так это твое новое хобби? Мне было очень интересно читать твои письма: в каждом изложена теория очередного эксперимента, причем каждый следующий всегда лучше предыдущего. Я думала, дядя умрет со смеху по поводу твоего вегетарианства, – так смешно было себе воображать, что ты теперь питаешься только молоком, хлебом, печеными яблоками и картофелем, собственноручно поджаренным на огне! – продолжала Роза, в очередной раз сменив тему.

– Над этим красавцем весь класс хохотал до упаду. Прозвали его Дон Кихотом – и как же уморительно было смотреть на его сражения со все новыми ветряными мельницами! – вставил Чарли, который явно решил, что Мака достаточно погладили по головке, больше уже будет перебор.

– Так-то оно так, но в колледже Дон все равно собрал все мыслимые награды. Как я обрадовалась, когда тетя Джейн нам об этом написала – а она была прямо сама не своя от гордости, ведь он оказался первым на курсе и получил медаль! – воскликнула Роза, пожимая Маку сразу обе руки, да так, что Чарли здорово пожалел, что «этого красавца» не оставили в порту вместе с доктором Алеком.

– Ну, полно, мама вздор говорит. Я просто начал учиться раньше других, да и нравилась мне учеба сильнее, так что хвалить меня особо не за что. Впрочем, Принц прав. Мне случалось выставлять себя остолопом, но в целом дурил я не больше, чем многие мои знакомые. Кстати, дурость моя оказалась не затратной, да и здоровье я на ней не подорвал, – скромно поведал Мак.

– Знаю я, какую «дурость» ты имеешь в виду. Я слышал, как дядя Мак говорит, что из Чарли дурость так и лезет, вот и спросил у мамы, что это значит, и она мне все объяснила. А еще я знаю, что ему вынесли порицание, а потом исключили, что-то такое, ну, в общем, нехорошее, тетя Клара даже плакала, – на одном дыхании выпалил Джейми, обладавший фатальным даром высказываться не к месту, чем и терроризировал все семейство.

– Опять хочешь в ящик? – предостерегающе нахмурившись, осведомился Принц.

– Нет, не хочу.

– Тогда придержи язык.

– Да ладно, Мак, не надо меня пинать, я просто… – начал проштрафившийся мальчуган, неловко пытаясь загладить свою вину.

– Все, хватит, – сурово отрубил Чарли, и Джеймс пристыженно притих, утешаясь разглядыванием новых Розиных часиков – ведь он в очередной раз пострадал от своих «стариканов»: так он называл старших, когда был в мстительном настроении.

Мак и Чарли тут же принялись оживленно болтать, стараясь держаться самых что ни на есть приятных тем, и так в этом преуспели, что прохожие начали с благожелательными улыбками оглядываться на экипаж, из которого долетали взрывы звонкого смеха.

Едва Роза переступила порог дома, ее погребла под собою лавина родственниц, и до конца дня старый дом гудел, точно улей. К вечеру все семейство встретилось в гостиных – за исключением тетушки Миры, место которой опустело.

Как оно обычно бывает, взрослые через некоторое время собрались своей компанией, юноши же вились вокруг девушек, подобно бабочкам, присмотревшим два дивных цветка. В одной комнате царил доктор Алек, в другой – Роза, ибо маленькая девочка, которую когда-то так любили и баловали, расцвела и превратилась в женщину: двухлетнее отсутствие внесло нежданные перемены в ее взаимоотношения с кузенами, особенно с троими старшими, которые взирали на нее со смесью мальчишеской привязанности и чисто мужского восхищения, нового и чрезвычайно приятного.

Ее милая непосредственность одновременно и очаровывала, и дразнила любопытство, ибо Роза не походила на других девушек и раз за разом ошеломляла родных независимостью суждений и поступков: они лишь переглядывались с лукавыми улыбками, как будто только сейчас вспомнив, что Роза у них «дядюшкина девочка».

Давайте, как и положено, сперва послушаем разговоры старших, ибо они уже строят воздушные замки, в которых предстоит обитать их мальчикам и девочкам.

– Ах, милочка наша, как же я рада ее возвращению! Какая она здоровенькая, довольная – и такая же славная, как и раньше! – умилилась тетушка Изобилия, смыкая ладони и вознося хвалу за столь несказанное счастье.

– Боюсь, Алек, в ближайшее время выяснится, что ты принес в дом настоящее огниво. Точнее говоря, два, ибо из Фиби выросла славная девушка и молодые люди, насколько я понимаю, это уже обнаружили, – добавил дядя Мак, кивнув в сторону второй гостиной.

Все взоры устремились туда, и отцам с матерями предстала в высшей степени красноречивая картина.

Роза с Фиби сидели рядышком на софе: они безошибочно заняли те самые места, которые им и полагалось занимать по праву молодости, пола и красоты, ибо Фиби давно уже превратилась из служанки в подругу – и Роза хотела ясно донести эту мысль до каждого.

Джейми расположился на ковре, на нем же стояли в положении «вольно» Уилл и Джорди, красуясь так и сяк в своей военной форме, ибо учились теперь в прекрасном заведении, где строевая подготовка была отрадой их души. Стив грациозно раскинулся в кресле, за спинкой кресла стоял Мак, а Арчи опирался на угол каминной полки и смотрел сверху вниз на Фиби – она слушала его болтовню с улыбкой на губах, а щеки ее алели почти так же ярко, как и гвоздики у нее на поясе.

Но эффектнее всех все же оказался Чарли, хотя он и сидел на стульчике у пианино – а это тяжкое испытание для любого мужчины, не наделенного способностью ловко обходиться с собственными ногами. Принц, к счастью, ею обладал, поэтому занял непринужденную позу, закинув одну руку на спинку софы и слегка нагнув красивую голову; ему удалось заполучить Розу в полное свое распоряжение, и он смотрел на нее с преданностью и удовольствием, которые оказались очень ему к лицу.

Тетя Клара улыбнулась, не скрывая своей радости; у тети Джесси вид был задумчивый, а зоркий взгляд тети Джейн встревоженно перелетал со щеголя Стива на Мака; миссис Сара бормотала что-то про свою «душечку Каролину», а бабушка Биби сердечно приговаривала:

– Благослови господь наших милочек! Любой бы гордился такими славными отпрысками!

– Алек, я в любой момент готова взять на себя обязанности дуэньи – полагаю, девочка немедленно начнет выезжать в свет, поскольку не выезжала до вашего отбытия. Вряд ли она будет долго пользоваться моими услугами, потому что готова поклясться: с ее-то бесчисленными достоинствами пара ей найдется в первом же сезоне, – произнесла миссис Клара, сопровождая свою речь многозначительными улыбками и кивками.

– Договаривайся об этом с самой Розой. Я, знаешь ли, больше не капитан, всего лишь старший помощник, – ответил доктор Алек, а потом мрачно добавил, обращаясь отчасти к самому себе, отчасти к брату: – Не понимаю, почему все так торопятся «вывозить» своих дочерей. Для меня девушка, стоящая на пороге взрослой жизни, невинная и восторженная, но при этом плохо понимающая, что ее ждет впереди, и, как правило, недостаточно подготовленная к жизненным невзгодам, представляет собой довольно грустное зрелище. Свой долг по отношению к мальчикам мы выполняем куда лучше, а вот несчастных маленьких женщин никто не снабжает столь необходимыми доспехами, хотя рано или поздно доспехи им все равно понадобятся, ибо каждый ведет свою битву, а побеждают в ней лишь сильные и отважные.

– Ну, себя-то, Алек, тебе не в чем упрекнуть: ты честно выполнил свой долг в отношении дочери Джорджа, и я тебе здорово завидую: я был бы горд и счастлив иметь такую дочь – а она тебе именно дочь, – откликнулся старший Мак, внезапно выказав отеческую нежность, какую мужчины редко проявляют в отношении сыновей.

– Мак, я очень старался, и я действительно горд и счастлив, вот только год от года тревожусь о ней все сильнее. Я как мог подготовил Розу к будущему – такому, каким я его вижу, – но она вступает в самостоятельную жизнь, и никакая моя забота не оградит ее ни от сердечных ран, ни от досадных ошибок, ни от чужой жестокости. Я могу лишь стоять рядом, разделять ее радости и горести, смотреть, как складывается ее жизнь.

– Да ладно, Алек, чего там ей предстоит такого, что ты так насупился? – осведомилась тетя Клара, явно начинавшая предъявлять на Розу особые права.

– А вот погодите! Пусть она сама все расскажет! – ответил доктор Алек, ибо до них долетел голос Розы, которая очень отчетливо произнесла:

– Ну хорошо, свои планы на будущее вы нам изложили, что ж не спрашиваете про наши?

– А то, что у хорошеньких девушек планы понятные: разбить десяток-другой сердец, прежде чем отыщется подходящий суженый, выйти замуж и завести семью, – ответил Чарли, как будто никакого иного ответа и быть не могло.

– Может, со многими оно именно так, но только не с нами, потому что мы с Фиби считаем: женщины наделены таким же правом и обязанностью прожить свою жизнь осмысленно, как и мужчины, и нас не устраивают эти легкомысленные роли, которые вы нам навязываете! – воскликнула Роза, сверкнув глазами. – Я это говорю серьезно, и не извольте насмешничать. Тебя самого бы порадовало, если бы тебе предложили несколько лет развлекаться, потом жениться и больше уже ничего не делать до самой смерти? – добавила она, поворачиваясь к Арчи.

– Нет, конечно, ибо семья – лишь часть жизни мужчины, – ответил он твердо.

– Очень ценная и славная часть, но, безусловно, не всё, – продолжала Роза. – И для женщины не должно быть иначе, потому что у нас помимо сердца есть еще разум и душа; помимо красоты и воспитания – стремления и таланты; мы хотим жить и учиться, а не просто любить и быть любимыми. Как мне надоело выслушивать, что только в этом женское предназначение! Не хочу я никакой любви, пока не докажу, что я не просто домохозяйка и нянька детей!

– Боже, спаси и помилуй! Вот вам радетельница за права женщин во всей красе! – воскликнул Чарли, глядя на Розу с притворным ужасом, – на остальных же лицах мешались удивление и насмешка: слова ее явно сочли девичьей прихотью.

– И не изображайте потрясение, у нас тут серьезный разговор, потому что я лишь начала излагать вам свои твердые намерения, – продолжила Роза, ничуть не смущенная благожелательно-недоверчивыми и даже надменными улыбками своих кузенов. – Я решила, что не позволю обманом лишить себя тех действительно важных вещей, которые делают человека добродетельным и счастливым; я не согласна сидеть сложа руки и плыть по течению только потому, что богата. Я не зря столько лет прожила бок о бок с Фиби. Я знаю, какие плоды способны принести отвага и самодостаточность, – иногда мне даже хочется остаться без гроша, чтобы, как и она, зарабатывать себе на хлеб и поскорее стать такой же бесстрашной и самостоятельной.

Роза явно говорила без тени иронии, ибо по ходу дела обернулась к своей подруге с таким уважением и любовью на лице, что взгляд красноречивее всяких слов сообщил о том, сколь глубоко богатая девушка ценит добродетели, которые у бедной развились в силу тяжелого опыта, и как сильно ей хочется обрести то, чего не купишь за деньги.

Взгляд, которым обменялись две подруги, произвел на молодых людей сильное впечатление, несмотря даже на все их предрассудки, и Арчи совершенно серьезно произнес:

– Полагаю, кузина, что, если ты выберешь для себя трудовую жизнь, без дела ты не останешься: не зря же говорят, что у богатых свои испытания, равно как и у бедных.

– Я это знаю и постараюсь не ударить лицом в грязь. Я уже составила план, совершенно замечательный, и приступила к изучению своей будущей профессии, – ответила, энергично кивнув, Роза.

– Могу я поинтересоваться, что это за профессия? – благоговейно спросил Чарли.

– А ты угадай! – И Роза глянула на него одновременно и пытливо, и лукаво.

– Ну, лично я бы сказал, что тебе очень пойдет роль светской красавицы, но это явно не в твоем вкусе, так что, боюсь, ты решила изучать медицину и стать врачом. Ах, как божественно быть твоим пациентом! Легко умирать, когда отраву тебе вводит ангел.

– Знаешь, Чарли, это довольно низко с твоей стороны, ты ведь прекрасно знаешь, как успешно женщины трудятся на этом поприще и сколько добра доктор Мэри Кирк сделала милой нашей бабушке Мире. Да, я действительно хотела изучать медицину, но дядя сказал, что столько медиков в одной семье – это слишком, поскольку и Мак подумывает о том же. Кроме того, есть другая сфера деятельности, к которой я, как мне кажется, приспособлена куда лучше.

– Ты приспособлена ко всему, что требует доброты и благородства, и я готов помогать тебе во всем, что бы ты ни выбрала! – с чувством воскликнул Мак: Роза говорила в совершенно новом для него ключе, и ему это страшно нравилось.

– Филантропия – прекрасное, добродетельное занятие, его я и выбрала, ибо мне есть что отдавать. Я единолично распоряжаюсь состоянием, которое мне оставил папа, и мне кажется, что, если я с умом использую его на благо других, я получу от этого больше удовольствия, чем тратя все на себя.

Эти слова Роза произнесла очень просто и мило, а потом занятно было посмотреть, как по-разному отреагировали на них слушатели.

Чарли бросил быстрый взгляд на свою маму, а та воскликнула, явно не сдержавшись:

– Алек, ты действительно позволишь девочке растратить огромное состояние на всякую ерунду, на бессмысленные затеи по предотвращению бедности и преступности?

– «Благотворящий бедному дает взаймы Господу»[1], а кроме того, сильнее всего Он любит тех, кто подтверждает свою веру делами, – коротко отвечал доктор Алек.

Этого оказалось достаточно, чтобы заставить тетушек примолкнуть, а рачительный дядя Мак вдруг вспомнил с неожиданным наплывом самодовольства о некоторых своих тайных вложениях, которые не приносили дохода, но обеспечивали благодарность нуждающихся.

Арчи и Мак явно остались довольны и тут же со всем энтузиазмом и великодушием юных сердец пообещали помогать и советом, и делом. Стив покачал головой и ничего не сказал, а юноши, стоявшие на ковре, тут же посоветовали Розе основать лечебницу для больных лошадей, собак, белых мышей и раненых героев.

– А как ты считаешь, Чарли: это лучшее поприще для женщины, чем танцы, наряды и охота за женихами? – спросила Роза, заметив, что он промолчал: ей важно было заслужить его одобрение.

– Полагаю, какое-то время это будет очень мило, да мне и не представить себе ничего более очаровательного, чем прелестная девушка в скромном капоре, которая обходит нуждающихся и озаряет дома бедняков светом красоты и доброжелательности. К счастью, все эти милочки быстро устают от таких занятий, но в процессе оно выглядит просто божественно.

Чарли говорил со смесью восхищения и презрения и закончил речь с покровительственной улыбкой, как будто давно постиг все невинные заблуждения, равно как и хитроумные уловки женского пола, и ничего иного от женщин не ждал. Розу это одновременно и удивило, и огорчило – не такого она ждала от Чарли, каким знала его два года назад. Она лишь добавила, бросив на него взгляд, полный укора, гордо поведя рукой и тряхнув головой – будто отметая предмет разговора, к которому не проявили должного уважения:

– Мне очень жаль, что ты столь низкого мнения о женщинах. А ведь когда-то ты в них верил всею душой.

– И сейчас верю, вот клянусь тебе! Нет у них второго столь преданного поклонника и раба. Вот испытай меня – сама увидишь! – воскликнул Чарли, галантно посылая всему женскому сословию полувоздушный поцелуй.

Но Розу это не убедило, и она презрительно повела плечами, а потом ответила – причем выражение ее лица совсем не понравилось его превосходительству:

– Большое спасибо. Я не нуждаюсь ни в поклонниках, ни в рабах, мне нужны друзья и помощники. Я очень долго жила рядом с мудрым и добродетельным человеком, так что угодить мне, пожалуй, не так-то просто, но я не намерена снижать планку, и всякий, кто ищет моего расположения, должен хотя бы сделать попытку до нее дотянуться.

– Ого! Экая задиристая птичка! Мак, подойди-ка, пригладь ей перышки. А я постою в сторонке – как бы ее еще чем не обидеть. – И Чарли удалился в соседнюю комнату, горько сожалея про себя, что дядя Алек испортил красивую девушку, привив ей этакое упрямство.

Через пять минут он уже пожалел о своем уходе, потому что в ответ на какие-то слова Мака раздался взрыв хохота, а когда Чарли глянул через плечо, «задиристая птичка» щебетала так мило и миролюбиво, что ему страшно захотелось вернуться и поучаствовать в общем веселье. Но Чарли сильно избаловали, ему трудно было признавать собственные ошибки, даже совершенно очевидные. Он всегда рано или поздно добивался желаемого, а поскольку давно уже решил, что Роза и ее состояние достанутся именно ему, он втайне не одобрял новые планы и идеи юной барышни, утешаясь лишь тем, что она скоро изменит свои взгляды – когда поймет, что все это совсем не модно и крайне затруднительно.

Чтобы поразмышлять без помех о дивном будущем, возникшем в его воображении, Чарли поудобнее устроился в уголке дивана, поближе к мамочке, но тут на столе появилась «легкая закуска», и две группы немедленно объединились в одну. Бабушка Изобилия вообще придавала большое значение пище и питию, и любой повод собраться за столом доставлял особое удовольствие этой гостеприимной старушке – а уж в нынешней, исключительно радостной ситуации она превзошла саму себя.

И вот по ходу этого неофициального банкета Роза, переходившая от одного восторгавшегося ею родственника к другому, набрела на троих младших, которые тихонько волтузили друг друга в укромном уголке.

– Идите сюда, дайте взглянуть на вас как следует! – подозвала она шалунов, ибо подозревала, что, если не восстановить между ними мир, воспоследуют изобличение и публичный позор.

Торопливо оправив одежду, трое юных джентльменов представили ей на обозрение разрумянившиеся довольные физиономии; для них оказалось особой честью выполнить ее распоряжение.

– Боже мой, как же вы оба выросли! Ну и здоровые! Посмели на голову меня перерасти! – возмутилась Роза и, встав на цыпочки, погладила две кудрявые головы, ибо Уилл и Джорди вытянулись, как два кукурузных стебля, и с радостной улыбкой взирали на нее сверху вниз – она же обозревала их ласково и лукаво.

– Кэмпбеллы – ребята крепкие, рослые, но мы собираемся всех превзойти. Может, и до шести футов дорастем, как дедушка, – гордо объявил Уилл, больше похожий на молодого петушка: малюсенькая головка на длинных ногах; Роза едва сдержалась, чтобы не расхохотаться.

– А как вырастем – и в плечах расширимся. Мы уже на полголовы выше Стива, причем оба, – добавил Джорди, гордо задрав нос.

Роза оглянулась, чтобы посмотреть на Стива, а потом с неожиданной улыбкой поманила его к себе. Он отшвырнул салфетку и бросился на зов, ибо она нынче была королевой бала и он готов был служить ей верой и правдой до самого конца времен.

– Попроси других тоже подойти. Такая у меня причуда – выстроить вас в ряд и как следует осмотреть, как вы осматривали меня в тот страшный день, когда перепугали до полусмерти, – сказала Роза и засмеялась собственным воспоминаниям.

Мальчишки явились все как один, встали плечом к плечу – и выглядели в строю столь импозантно, что молодая военачальница в первый момент даже слегка смутилась. Впрочем, новообретенный жизненный опыт научил ее не смущаться по пустякам, а желание подвергнуть их чисто девическому испытанию придало ей храбрости – она взглянула на шеренгу улыбающихся кузенов с достоинством и выдержкой.

– Ну ладно, буду теперь разглядывать каждого, как вы когда-то разглядывали меня. Таково мое отмщение всем вам, семерым негодникам, за то, что вы загнали в угол бедную девчушку, да еще и радовались ее испугу. Я вас теперь совсем не боюсь, так что вострепещите!

И с этими словами Роза взглянула Арчи в лицо и одобрительно кивнула, ибо он обратил на нее бестрепетный взгляд своих серых глаз – они постепенно смягчились, что было Арчи очень к лицу, потому что от природы он был наделен скорее доблестью, чем добротой.

– Истинный Кэмпбелл! Да хранит тебя Господь! – заключила Роза и с чувством пожала ему руку.

Следующим в ряду стоял Чарли, и этот осмотр не принес Розе того же удовлетворения, хотя она и сама не сознавала почему: на лице его вдруг проступила дерзость, но быстро сменилась чем-то более теплым, чем гнев, более сильным, чем гордость, – Роза невольно чуть отпрянула и поспешно произнесла:

– Нет здесь больше того Чарли, которого я знала до отъезда, а вот Принц, похоже, никуда не делся.

После чего она с облегчением шагнула к Маку, мягко сняла его «гляделки», как их именовал Джейми, и заглянула в честные голубые глаза, смотревшие на нее с прежним прямодушием, с искренней дружеской приязнью, от которой на сердце у нее потеплело, а собственные глаза заблестели; она вернула Маку очки и произнесла, видом и голосом выражая теплоту и удовлетворение:

– Ты не изменился, славный мой Мак, и я так этому рада!

– Ну а мне скажи что-нибудь особенно милое, потому что я краса нашего семейства! – потребовал Стив, шевеля светлыми усиками, явно составлявшими его особую гордость.

Роза сразу поняла, что Денди сильнее прежнего заслуживает своего прозвища, и тут же умерила его тщеславие, ответив с лукавой усмешкой:

– Ну, если хохлатого петушка можно считать красою семейства…

– Ага! Получил! – возрадовался Уилл.

– Только нас так не надо, пожалуйста, – прошептал Джорди, прекрасно сознавая, что дальше их очередь.

– Вы, стебельки мои бобовые! Я вами очень горжусь, только не растите так быстро, а то ведь скроетесь из виду, да и стыдно вам будет смотреть женщине в лицо! – отвечала Роза, нежно погладив по щечке обоих застенчивых юных великанов, ибо оба они были красны, как пионы, – притом что мальчишеские глаза сохраняли безмятежность и чистоту летних озер.

– А теперь моя очередь! – Джейми попытался выглядеть как можно мужественнее, сознавая, что во многом пока уступает своим рослым родичам.

Ему, впрочем, выпала совершенно особая честь, которую оценили все присутствовавшие: Роза обняла его, поцеловала и произнесла:

– Ну, теперь ты будешь моим мальчиком – остальные уже выросли, а мне необходим верный паж, который будет исполнять все мои поручения.

– Буду, буду, а еще я на тебе женюсь, ты только дождись, пока я вырасту! – воскликнул Джейми, которому такая завидная роль явно вскружила голову.

– Господи, да о чем ты, малыш? – рассмеялась Роза, глядя сверху вниз на своего маленького рыцаря, – он, преисполнившись пылкой благодарности, так и прижимался к ней.

– Ну, я слышал, как тетушки говорят: тебе лучше выйти замуж за одного из нас, чтобы собственность осталась в семье, вот я и решил первым сделать тебе предложение, потому что ты меня очень любишь, а я люблю кудрявых.

Бедняга Джейми! Едва с его невинных губ сорвались эти неподобающие слова, как Уилл и Джорди налетели на него, точно смерч, и вытолкали из комнаты – вопли несчастного долго доносились из комнаты пыток, где его подвергали всевозможным наказаниям, из которых пребывание в ящике для хранения скелета оказалось едва ли не самым мягким.

На тех несчастных, что остались на месте, накатил приступ отчаяния, однако смятение их длилось недолго, потому что Роза отпустила их, отдав короткий приказ, причем такого выражения лица они раньше никогда у нее не видели:

– Свободны! Смотр завершен.

И она отошла в сторону, к Фиби.

– Вот ведь негодник! Не могли его остановить или заткнуть? – негодовал Чарли.

– Все еще впереди, – посулил бедняга Арчи, который, вообще-то, отвечал за воспитание мелкого нечестивца, но преуспел не более, чем большинство родителей и опекунов.

– Надо сказать, сцена была крайне неприятная, – проворчал Стив, явственно ощущавший, что не сумел по ходу ее отличиться.

– Истина, как правило, неприятна, – сухо заметил Мак и вышел с обычной своей чудаковатой улыбкой на лице.

В этот переломный момент дядя Алек, заподозрив, что случился разлад, предложил послушать музыку, и молодые люди решили, что это крайне своевременная мысль.

– Хочу, чтобы вы послушали обеих моих птичек, ибо они немало усовершенствовались и я обеими очень горжусь, – сказал доктор, поднимая повыше сиденье стула у пианино и доставая старинный сборник нот.

– Только я первая, потому что, послушав соловья, вы не оцените канарейку, – вызвалась Роза, которой на деле хотелось успокоить Фиби: та сидела красивая, как картинка, но все время молчала и явно стеснялась, вспоминая те дни, когда место ее было на кухне.

– Сыграю вам несколько славных старинных песенок, которые вы когда-то так любили. Кажется, вот эта вам нравилась больше всех. – Роза села к инструменту и запела первую пришедшую ей на память мелодию; пела она недурно, в приятной, но отнюдь не совершенной манере.

Прозвучала песенка «Березки в Аберфелди» – и все отчетливо вспомнили те времена, когда Мак болел, а Роза за ним ухаживала. Для нее то были приятные воспоминания, и взгляд ее невольно обратился к бывшему страдальцу. Мак сидел неподалеку, причем так же, как и в прежние времена, когда был расстроен и пытался утешиться: верхом на стуле, опустив голову на руки, – принять эту позу его, видимо, заставила знакомая песня. Роза смотрела на него, и сердце наполнялось нежностью – она решила, что ему-то уж она готова простить что угодно, потому что у него точно нет никаких корыстных видов на эти ее докучные капиталы.

Чарли впал в задумчивость и не сводил с Розы глаз, полных нежного восхищения, – она невольно рассмеялась, хотя и пыталась сделать вид, что ничего не замечает. Ее одновременно и забавляло, и смущало его явственное желание напомнить ей некоторые сентиментальные моменты из последнего года их детства – и превратить то, что она всегда считала ребяческими забавами, в подлинно романтические отношения. Но Роза относилась к любви чрезвычайно серьезно и не имела никакого намерения затевать даже самый невинный флирт со своим очаровательным кузеном.

В результате все авансы Чарли оставались незамеченными, и он уже начал потихоньку закипать, но тут запела Фиби, заставив его забыть про все от восхищения. Пение это застало всех врасплох, ибо два года обучения за границей после нескольких лет домашнего образования сотворили чудеса и дивный голос, который когда-то весело витал над чайниками и кастрюлями, теперь выводил прелестные ноты, складывая их в нежную мелодию, вызывавшую в слушателях сочувственный трепет. Роза так и сияла от радости, аккомпанируя своей подруге, Фиби же унеслась в свой особый мир, бесконечно прекрасный, в котором не было гнетущих воспоминаний о работном доме и кухне, невежестве и неприкаянности, в счастливый мир, где она могла быть самою собой и властвовать над сердцами благодаря магии своего изумительного дара.

Да, Фиби стала той, кем стать ей было предназначено, и сколь разительная перемена произошла в ней с первыми же звуками музыки! Исчезли робость и скованность, исчезла миловидная девушка – она превратилась в цветущую женщину, полную жизни и воодушевления, дарованного ей ее искусством: она мягко сложила ладони, устремила глаза к свету, и песня лилась из ее груди с незамысловатой радостью, с какой льется у жаворонка, взмывшего к солнцу.

– Да уж, Алек, таким голосом можно вырвать у мужчины сердце! – воскликнул дядя Мак, утирая глаза, – как раз прозвучала жалостливая баллада, из тех, которые не устаревают никогда.

– Так она и вырвет! – посулил довольный дядя Алек.

«Уже вырвала», – подумал Арчи; то была правда, ибо именно в этот миг он и влюбился в Фиби. Именно так – он точно зафиксировал время, потому что в четверть десятого он всего лишь считал ее весьма привлекательной молодой особой, в двадцать минут десятого – самой прекрасной женщиной из всех, какие ему встречались, в двадцать пять минут – ангелом, песней своей унесшим прочь его душу, а в половине десятого он погиб окончательно и уплыл по упоительному морю в недолговечный рай на земле, куда обычно выносит влюбленных после первого отчаянного броска в волны.

Если бы об этой удивительной коллизии заговорили вслух, никто бы не поверил; тем не менее истины не изменишь: трезвомыслящий деловитый Арчи вдруг обнаружил в глубинах своего доселе бестрепетного сердца такие бездны романтики, что даже и сам удивился. В первый момент он не понял, что с ним произошло, и долго сидел в прострации – и при этом не видел, не слышал и не ведал ничего, кроме Фиби, и когда его ничего не подозревавший кумир скромно принимал заслуженные похвалы, в них образовался пробел, ибо Арчи не сказал ни слова.

Так выглядело первое удивительное событие этого вечера; второе состояло в том, что Мак сделал Розе комплимент – факт беспрецедентный, а потому вызвавший настоящую сенсацию, хотя и услышал Мака лишь один человек.

Все уже разошлись, за исключением Мака и его отца: тот заканчивал разговор с доктором. Тетушка Биби пересчитывала в столовой чайные ложки, а Фиби помогала ей по старой привычке. Мак и Роза остались одни: он погрузился в некие мрачные размышления, облокотившись о каминную полку, она же полулежала в низеньком кресле и задумчиво смотрела в огонь. Роза устала и наслаждалась долгожданным покоем, поэтому молчала, и Мак из уважения тоже не раскрывал рта. Но вот Роза заметила, что Мак смотрит на нее во все глаза и даже во все очки, и, не меняя удобной позы, осведомилась с улыбкой:

– Вид у него мудрый, как у совы; интересно, о чем он думает?

– О тебе, кузина.

– Надеюсь, мысли хвалебные?

– Я думаю, что Ли Хант[2] был более или менее прав, когда сказал: «Девушка – сладчайшее из всех творений Господа».

– Да ну тебя, Мак! – Роза рывком села, и на лице у нее отразилось удивление – она никак не ждала таких слов от юного философа.

Мак, которого явно заинтересовало его новое открытие, невозмутимо продолжал:

– Знаешь, я вроде как никогда раньше не видел ни одной девушки – или просто не сознавал, как приятно на них смотреть. Сдается мне, Роза, ты представляешь собой исключительно достойный образец.

– А вот и нет! Я просто бодрая и веселая, а еще, наверное, слегка похорошела дома, в безопасной гавани, а вот красотой не отличаюсь, разве что в дядюшкиных глазах.

– Ну, пусть будет «бодрая и веселая», – согласился Мак, старательно обдумывая ее слова. – По моим наблюдениям, девушки по большей своей части болезненны и глупы, – видимо, поэтому ты мне и приглянулась.

– Мальчишки все странные существа, но ты страннее всех! Ты правда хочешь сказать, что не любишь и не замечаешь девушек? – удивилась Роза, которую немало позабавила эта новая причуда ее ученого кузена.

– По сути, нет; мне известны лишь две разновидности – шумные и тихони. Вторые мне нравятся больше, но, если говорить в целом, я их не замечаю, как и мух, пока они не начинают виться вокруг – тогда приходится их отгонять, а если не помогает, прятаться.

Роза откинулась на спинку кресла и хохотала до слез. Так уморительно было слушать Мака, понизившего на последних словах голос до заговорщицкого шепота, и смотреть, как он ехидно улыбается, вспоминая муки, которых сумел избежать.

– Вот и не смейся, потому что оно так и есть. Чарли нравятся эти создания, и они страшно его избаловали. Стив, понятно, и в этом ему подражает. Арчи, когда не вывернуться, превращается в их покорного раба. А вот я почти никогда не попадаюсь им в руки, когда же им удается меня изловить, пускаюсь рассуждать о науке и мертвых языках – и они очень быстро пускаются наутек. Впрочем, иногда попадаются девушки с головой, с ними я прекрасно лажу.

– Грустная перед нами с Фиби открывается перспектива, – вздохнула Роза, стараясь не рассмеяться.

– По Фиби видно, что она тихоня. С другой стороны, она явно с головой – иначе ты бы с ней не дружила. Внешне она тоже вполне привлекательна, так что, полагаю, придется мне по душе. Что до тебя, я участвовал в твоем воспитании, а потому мне не терпится узнать, какой ты выросла. Я боялся, что поездка за границу тебя испортит, однако, похоже, этого не произошло. Короче говоря, пока ты кажешься мне вполне приемлемой, – надеюсь, ты не против такого определения. Впрочем, в чем именно заключается твой шарм, я пока не понял. Видимо, речь идет о некоей внутренней привлекательности – раз уж ты настаиваешь на том, что внешней лишена.

Мак уставился на кузину с проницательной улыбкой на губах, но в глазах за стеклами очков светилась такая доброта, что Розе и слова его, и взгляд пришлись в высшей степени по душе, и она приветливо ответила:

– Я рада, что ты меня одобряешь, и поныне признательна за то, как ты заботился обо мне на заре моей юности. Надеюсь, что не посрамлю твоих ожиданий, и рассчитываю, что ты и дальше будешь за мною следить – ибо мне страшно, что меня здесь совсем избалуют.

– Буду следить, но при одном условии, – откликнулся юный наставник.

– Каком именно?

– Если у тебя заведется множество поклонников, я тут же умою руки. Если нет – я весь твой.

– Тогда придется тебе поработать овчаркой и отгонять их прочь, потому что мне лично они пока ни к чему, а кроме того, между нами говоря, боюсь, их и не появится, когда станет известно, как я упряма. Упрямство их отпугнет не хуже желтого флага[3], – сообщила Роза, ибо благодаря попечительству доктора Алека никогда не тратила ни времени, ни душевных сил на глупый флирт, на который очень многие девушки растрачивают всю свою молодость.

– Гм! Я в этом сомневаюсь, – пробормотал Мак, окидывая взглядом сидевшую перед ним барышню.

Никто бы не сказал по ее виду, что она так уж упряма, а кроме того, вопреки собственным ее возражениям, продиктованным скромностью, она была очень хороша собой. Красива самой подлинной красотой, ибо благородство натуры придает утонченное очарование цветению юности, здоровой свежести, невинности души, женственную прелесть которой Мак ощущал, но не мог описать. Ласковость сочеталась в Розе с внутренней энергией, а еще она так и светилась искренностью, которая наводит на самые светлые мысли и вселяет надежду, что подобным цветам в человеческом облике уготованы кристально чистый воздух небес и теплый солнечный свет – пусть цветут вволю.

– Поживем – увидим, – ответила Роза, а потом, услышав в коридоре дядин голос, подняла руку и любезно добавила: – Старые времена возвращаются, так что приходи в гости поскорее, чтобы рассказать о своих делах и посодействовать мне в моих – как оно было и раньше.

– Так ты не против? – уточнил Мак, явно очень обрадованный.

– Совсем не против. Ты почти не изменился, вот разве что стал большим, однако никакой неловкости я рядом с тобой не ощущаю – и хочется двигаться дальше с той самой точки, где мы остановились.

– Просто здорово. Спокойной ночи, кузина. – И, к вящему ее удивлению, он ласково ее поцеловал.

– Ну нет, вот это вовсе не в духе старых времен! – воскликнула Роза, отступив на шаг в радостном замешательстве, а дерзкий юнец изобразил легкое удивление и с невинным видом поинтересовался:

– Разве мы не всегда желали друг другу спокойной ночи именно так? Мне помнится, что да, вот я и начал с той самой точки.

– Нет, конечно. Ты бы в былые времена не пошел на это ни за какие блага мира, и ты сам прекрасно это знаешь. В первый вечер я не против, но, вообще-то, мы уже слишком взрослые для подобных вольностей.

– Ладно, запомню. Полагаю, все дело в силе привычки – и я уверен, что именно так и поступал в былые времена, ведь это так естественно! Да, папа, иду! – И Мак удалился, явно уверенный в собственной правоте.

– Славный дружище! Мальчишкой был, мальчишкой и остался, и меня это утешает, ибо некоторые из них повзрослели слишком быстро! – пробормотала Роза себе под нос, вспоминая сентиментальный вид Чарли и завороженное выражение на лице у Арчи, когда он слушал пение Фиби.

Глава 2

Новые лица старых друзей

– До чего же здорово опять оказаться дома! Сама не понимаю, как мы решились отсюда уехать! – воскликнула Роза на следующее утро: она бродила по дому с тем особым удовлетворением, с каким человек забирается в знакомые уголки и закоулки и обнаруживает, что там ничего не изменилось.

– Уехали мы ради того, чтобы так вот порадоваться возвращению, – ответила Фиби, которая шагала по коридору рядом со своей молодой хозяйкой не менее счастливая.

– Тут ничего не изменилось с нашего отъезда, на месте даже лепестки розы, которые мы сюда засовывали, – продолжала Роза, заглядывая в один из расставленных по залу высоких индийских кувшинов.

– А ты помнишь, как Джейми и Нося играли в «Сорок разбойников», ты попыталась спрятаться вон в том, синем, и застряла – и остальные мальчишки нас отыскали прежде, чем я сумела тебя вытащить? – со смехом вспомнила Фиби.

– Да, помню, и, кстати, кажется, ангелы наши легки на помине: я слышу шелест их крыльев, – сказала Роза, ибо снаружи донеслись пронзительный свист и топот копыт.

– Цирк! – радостно воскликнула Фиби – обеим вспомнились красная повозка и первое вторжение Клана.

Мальчик в семье остался, увы, только один, но шуму от него было на полдюжины: Роза не успела добежать до двери, а Джейми уже влетел, приплясывая, в дом, с «лицом сияющим, как утро», спортивной битой через плечо, в бело-красной кепочке, с мячом в одном оттопыренном кармане и запасом печенья в другом; а еще у него был полон рот яблока, которое он дожевывал второпях.

– Доброе утречко! Зашел убедиться, что ты действительно вернулась, и проверить, что у тебя все в порядке, – доложил он, одновременно очень ловко отсалютовав битой и стянув с головы яркую кепку.

– Доброе утро, мой славный. Да, мы действительно вернулись и по мере сил приноравливаемся к здешней жизни. Но экий же ты разнаряженный, Джейми! Ты у нас теперь член пожарной команды или жокейского клуба? – поинтересовалась Роза, приподнимая к себе личико, некогда круглое и пухлое, а теперь посмуглевшее и приобретавшее угловатость.

– Нет, мадам! Как, ты ничего не знаешь? Я капитан бейсбольной команды! Вот, посмотри-ка! – И Джейми – с таким видом, будто речь шла о деле государственной важности – распахнул курточку и продемонстрировал на гордо выпяченной груди красную фланелевую нашивку в форме сердца, украшенного белой хлопковой звездой размером с блюдце.

– Здорово! Я столько времени провела за границей, что и забыла о существовании такой игры. Так ты капитан? – воскликнула Роза, тут же возгордившись честью, оказанной ее родичу.

– Именно так, и это, уж ты мне поверь, дело нешуточное, потому что ставить на поле синяки и выбивать зубы мы умеем не хуже больших. Приходи между часом и двумя на Пустырь – у нас там матч будет, сама увидишь, какая это нелегкая работа. Идем на лужайку – научу тебя управляться с битой, – предложил Джейми, которому не терпелось продемонстрировать свои умения.

– Нет уж, капитан, благодарствуйте. Трава мокрая, а ты опоздаешь в школу, если здесь задержишься.

– Ну и пусть. Девчонки, вообще-то, мало на что годны, но ты раньше не боялась промокнуть и в крикет играла неплохо. Что, разучилась? – спросил мальчик, бросив полный жалости взгляд на представительницу неполноценного пола, отлученного от радостей и опасностей подлинно мужского спорта.

– Бегаю я не хуже прежнего. Побежали до ворот – спорим, я тебя обгоню! – И, поддавшись внезапному порыву, Роза помчалась вниз по ступенькам – изумленный Джейми не сразу опомнился и пустился вдогонку.

Задержался он ненадолго, но Роза успела получить фору, и хотя маленький пони мчался изо всех сил, до цели она добралась первой; там и стояла, смеясь и отдуваясь, разрумянившись от свежего октябрьского воздуха, – прелестная картинка, представшая нескольким проезжавшим мимо джентльменам.

– Молодчина, Роза! – похвалил Арчи, спешиваясь, чтобы пожать ей руку. Уилл и Джорди отсалютовали, а дядя Мак посмеялся, потому что вид у Джейми был такой, будто «девчонки» хоть немного, да выросли в его глазах.

– Рада, что это именно вы, – вас этим не шокируешь. А я так радуюсь возвращению, что даже позабыла, что я уже не малышка Роза, – объявила Аталанта[4], приглаживая разметавшиеся волосы.

– Ты очень на нее похожа, когда кудри падают тебе на плечи, как в старые времена. Мне вчера их очень не хватало, и я гадал – целы ли они? Как дядюшка и Фиби? – поинтересовался Арчи, взгляд которого все это время был устремлен на открытую площадку, где среди красных листьев жимолости просматривалась женская фигурка.

– Спасибо, все в добром здравии. Может, зайдете убедитесь лично?

– Не можем, милочка, никак не можем. У нас, знаешь ли, дела. Он теперь моя правая рука, у него каждая минутка на счету. Садись, Арчи, едем дальше, а то мальчики на поезд опоздают, – поторопил дядя Мак, доставая часы.

В последний раз переведя взор со светловолосой фигурки у ворот на темноволосую среди плетей жимолости, Арчи тронулся с места, а Джейми поскакал следом, утешая себя за проигрыш с помощью второго яблока.

Роза немного постояла, ей очень хотелось бежать дальше и навестить всех тетушек по очереди, но она вспомнила, что голова у нее непокрыта, и собралась было назад в дом, но тут бодрое «Привет! Привет!» заставило ее поднять глаза; к ней широким шагом приближался Мак, на ходу размахивая шляпой.

– От Кэмпбеллов нынче утром просто отбою нет, хотя чем больше, тем лучше, – сказала Роза, кидаясь ему навстречу. – У тебя вид старательного школьника, который шагает на занятия и на ходу повторяет урок, – добавила она с улыбкой, потому что Мак вытащил палец из книги, которую явно читал, а саму книгу засунул под мышку, как делал много лет назад.

– Я и есть школьник и хожу в самую свою любимую школу, – ответил Мак, помахивая пухлым букетом из астр и будто бы указывая на окружавший их дивный осенний пейзаж – изумительные краски, свежий воздух, мягкий солнечный свет.

– Кстати, я вчера ничего не успела узнать про твои планы, потому что остальные мальчики говорили все хором, а тебе удавалось лишь изредка вставить словечко. Кем ты решил стать, Мак? – спросила Роза, когда они бок о бок зашагали по аллее.

– Сперва – мужчиной, причем по возможности достойным. А там – как Господь распорядится.

Что-то и в тоне его голоса, и в словах заставило Розу стремительно взглянуть Маку в лицо – и ей предстало совершенно новое выражение. Описать его сложно, но Роза испытала то же чувство, которое всегда испытывала, когда расступалась дымка, являя взору гребень горы, величественно сияющий в выси на фоне синего неба.

– Мне кажется, тебя ждет что-то изумительное, потому что ты выглядишь настоящим героем, когда вот так вот идешь под аркой из желтых листьев и солнце светит тебе в лицо! – воскликнула Роза под влиянием охватившего ее восхищения, которого она доселе не испытывала: ведь из всех кузенов Мак был самым неказистым.

– Ну, этого я не знаю, но у меня есть свои чаяния и мечты, среди них и довольно дерзновенные. Как говорится, ставь великие цели – и иди к ним не отступая. – Мак посмотрел на астры и улыбнулся про себя, как будто поделившись с ними некой сердечной тайной.

– Ты нынче чудаковатее обычного. Но мне нравится твоя целеустремленность, и я надеюсь, что все у тебя получится. Но ведь определиться нужно в ближайшее время, верно? Я думала, ты будешь изучать медицину под руководством дядюшки, – ты же помнишь, был у нас такой план.

– Да, буду, по крайней мере пока, потому что совершенно с тобой согласен: у человека должен быть якорь, негоже ему скитаться по морю воображения без надежного балласта. Мы с дядей вкратце это обсудили вчера вечером, я намерен как можно скорее приступить к занятиям – довольно уже пустых грез.

Мак встряхнулся и бросил милый букетик на землю, прибавив почти про себя:

Не брани меня, мой свет,

Что принес тебе цветы:

Астры сложены в букет,

Как в грядущий день – мечты[5].

Роза расслышала и улыбнулась, одновременно подумав про себя: «Ага, он, кажется, дорос до сентиментального возраста, да и тетя Джейн его, видимо, наставляла. Ах господи, какие же мы уже большие!»

– Вот только вид у тебя такой, будто эта перспектива тебе не очень по душе, – сказала она вслух, потому что Мак засунул томик Шелли в карман, а выражение восторга исчезло с его лица без следа – Роза даже подумала, что не было за дымкой никаких горных вершин.

– Ну да, действительно, я всегда считал эту профессию чрезвычайно благородной, да и где найдешь лучшего учителя, чем дядя? Я в последнее время что-то разленился, давно пора заняться чем-то полезным, вот пойду и займусь. – И Мак исчез за дверями кабинета, Роза же отправилась в комнату бабушки Изобилии, где ее ждала Фиби.

Славная старая дама только что выбрала – после долгих и пылких обсуждений, – какой из шести любимых ее пудингов подать к ужину, так что теперь могла потратить несколько минут на сентиментальность; поэтому, когда Роза вошла, бабушка раскрыла ей объятия и ласково произнесла:

– Не привыкнуть мне к мысли, что деточка моя вернулась, пока я не подержу ее на коленях. Нет-нет, вовсе ты не тяжелая, ревматизм меня начнет мучить только с ноября, так что присядь, золотце мое, и обхвати меня руками за шею.

Роза послушалась, и они помолчали немного – старая женщина прижимала молодую к себе, утоляя двухлетний голод своего нежного сердца ласками, которыми представительницы слабого пола одаривают только тех, кто им особенно дорог. Но потом она прервала поцелуй на середине и, вытянув руку, перехватила Фиби – та пыталась незаметно выскользнуть из комнаты.

– Не уходи, душенька, любви моей хватит на вас обеих, – правда, места на коленях нет. Как же я счастлива, что родные мои девочки благополучно вернулись домой, я от этого прямо сама не своя, – заворковала бабушка Изобилия и обняла Фиби так сердечно, что та почувствовала: ее не бросили одну на холоде; она стояла рядом, и в ее черных глазах сверкали слезы несказанного счастья.

– Ну-ну, пообнимались вдоволь – у меня на душе опять хорошо стало. Роза, привела бы ты в порядок этот капор: я вчера ложилась спать в такой спешке, что вытянула из него ленту, да так и бросила кое-как. Фиби, милочка, а ты бы вытерла пыль тут и там, вот как раньше, – после твоего отъезда некому это сделать так, как мне нравится, а еще очень мне будет любо, если ты расставишь мои безделушки поаккуратнее, как ты это умеешь, – попросила пожилая дама и встала – ее румяное морщинистое лицо сильно посвежело.

– И здесь вытереть пыль? – осведомилась Фиби, бросая взгляд в сторону внутренней комнаты, где раньше тоже отвечала за порядок.

– Нет, душенька, здесь я лучше сама. Можете, если хотите, зайти, там ничего не изменилось. А мне надобно доглядеть за пудингом. – И бабушка Изобилия засеменила прочь, причем голос ее дрогнул от избытка чувств, так что последние слова прозвучали совсем жалобно.

Девочки помедлили на пороге, как будто входили в святилище, и глаза их тут же заволокло слезами, ибо впечатление было такое, будто славная обитательница комнаты покинула ее лишь на миг. Солнечный свет падал на старые герани у окна; мягкое кресло стояло на обычном месте, на спинке висела белая накидка, рядом лежали выцветшие домашние туфли. Книги и рабочая корзинка, вязанье и очки остались на своих местах, а дивный покой, который всегда наполнял эту комнату, казался столь естественным, что обе невольно повернули голову к кровати, с которой бабушка Мира некогда приветствовала их улыбкой. Но не оказалось на подушке ласкового морщинистого лица, и по цветущим щекам девушек покатились слезы – причем плакали они не по ушедшей, а по оставшейся, потому что взорам их предстало нечто, красноречиво свидетельствовавшее о любви, которая способна пережить смерть и придать красоту и святость самым обыденным вещам.

Рядом с кроватью стояла низенькая скамеечка, а на пышной белизне покинутой постели образовалась вмятина – сюда бабушка Изобилия ежевечерне опускала свою седую голову и произносила молитвы, которым семьдесят лет назад ее научила мать.

Девушки тихо затворили дверь, не обменявшись ни словом. И пока Фиби наводила в комнате безупречнейший порядок, Роза вернула прежний вид простому белому капору, на котором не колыхались более розовые и желтые ленты; обе девушки гордились порученным им делом, и душу им согревала мысль о безграничной любви и благочестии, озарявших жизнь добродетельной старушки.

– Душенька моя, как же я рада твоему возвращению! Знаю, еще жуть как рано, но не могла больше медлить ни секундочки. Позволь тебе помочь, и я просто умру, если не увижу твои прелестные покупки! Я видела, вы привезли несколько сундуков – там наверняка всё сплошные сокровища! – на одном дыхании выпалила час спустя Ариадна Блиш, заключая Розу в объятия и обводя взглядом комнату, по которой было разложено множество занятных вещиц.

– Как ты прекрасно выглядишь! Присядь, я покажу тебе замечательные фотографии. Дядя отобрал для меня самые лучшие, смотреть их – настоящее упоение, – ответила Роза, выкладывая на стол стопку снимков и озираясь в поисках остальных.

– Нет уж, спасибо! У меня времени совсем чуточка, а на это уйдет много часов. Покажи мне, милочка, свои парижские платья – мне смерть как хочется узнать, что теперь носят! – И Ариадна бросила алчный взгляд на объемистые коробки, в которых наверняка таилась французская роскошь.

– Я ни одного не купила, – призналась Роза, любовно оглядывая, прежде чем убрать, прекрасные фотографии.

– Роза Кэмпбелл! Ты хочешь сказать, что не обзавелась в Париже ни одним платьем? – воскликнула Ариадна, скандализованная одной мыслью о подобном пренебрежении.

– Для себя ни одним. Тетя Клара заказала несколько штук, и ей наверняка будет очень приятно в них покрасоваться, когда их доставят.

– Упустить такую возможность! Прямо в Париже и с кучей денег в кармане! Как ты способна после подобной жестокости по-прежнему любить своего дядюшку? – вздохнула Ариадна, и лицо ее исполнилось сострадания.

Роза явно озадачилась, потом вроде бы поняла, что к чему, и добродушно-покровительственным тоном, который был ей очень к лицу, пояснила, открывая коробку с кружевом:

– Дядя мне ничего не запрещал, да и денег у меня было достаточно; я сама приняла решение не тратиться на подобные вещи.

– Могла – и не купила! Поверить не могу! – Ариадна опустилась в кресло, будто обессилев от самой этой мысли.

– Сначала мне вроде и хотелось, это же забавно. Я даже пошла посмотрела несколько красивых нарядов. Но они оказались очень дорогими, очень вычурными, совсем не в моем вкусе, поэтому я решила от них отказаться и сохранить то, что для меня дороже всех нарядов на свете.

– И что же, позволь спросить? – вскричала Ариадна, надеясь в ответ услышать: бриллианты.

– Дядюшкино доброе мнение, – ответила Роза, задумчиво глядя в глубины коробки, где лежала милейшая картинка, которая всегда будет напоминать ей о победе над собственным девическим тщеславием, ибо она сумела не только сохранить, но и приумножить «дядюшкино доброе мнение».

– Ну надо же! – фыркнула Ариадна и принялась разглядывать кружева, привезенные для бабушки Биби; Роза же все с той же счастливой улыбкой на лице полезла в очередной сундук.

– Дядя считает, что тратить деньги на подобные вещи вредно, при этом он очень щедр и любит дарить другим полезные, красивые и занятные подарки. Вот, смотри, все эти прелестные украшения мы привезли для подарков, и ты можешь выбрать себе любое!

– Ах, какой он милочка! – воскликнула Ариадна, впившись взглядом в разложенные перед ней безделушки из хрусталя, филиграни, кораллов и мозаики; к вящему ее удовольствию, Роза добавила еще несколько со вкусом подобранных пустячков прямиком из Парижа.

– А теперь скажи: когда вы будете праздновать твой первый выход в свет? Спрашиваю, потому что у меня ничего не готово, мне понадобится много времени, ибо, полагаю, это станет главным событием сезона, – выпалила Ариадна несколько минут спустя, мучительно колеблясь между комплектами из розового коралла и из голубого лавового камня.

– Я уже бывала в европейском свете, но, полагаю, бабушка Биби захочет устроить какое-то празднество в честь нашего возвращения. Начну я так же, как намереваюсь и продолжать: праздник будет простой, в дружеском кругу, причем я приглашу всех, кого мне хочется, вне зависимости от того, к какому «слою» они принадлежат. Я не жалею прослыть разборчивой аристократкой, так что готовься к потрясению, ибо на моих празднествах будут присутствовать все – молодые и старые, богатые и бедные!

– Ой боженьки! Ты и верно будешь чудачкой, как мама предсказывала! – вздохнула Ариадна, в отчаянии стискивая ладошки и, невзирая на все свои горести, внимательно рассматривая три браслета на своем пухлом запястье.

– Я намереваюсь поступать у себя в доме по собственному разумению, и если меня сочтут чудачкой – что ж, ничего не поделаешь. Постараюсь не делать ничего совсем уж ужасного, но я, похоже, унаследовала дядину любовь к экспериментам, так что собираюсь их проводить. Наверняка они закончатся провалом и меня осмеют. Но я все равно не отступлюсь, так что лучше уж раздружись со мной сразу, пока я не начала, – объявила Роза с решительным видом, весьма угрожающим.

– А что ты собираешься надевать на эти твои праздники нового толка? – поинтересовалась Ариадна, усвоившая мудрую привычку пропускать мимо ушей все щекотливые и опасные разговоры и обсуждать лишь те темы, которые были ей понятны.

– Вон то белое платьице. Оно свежее, симпатичное, у Фиби есть почти такое же. Я не хочу одеваться роскошнее, чем она, а подобные наряды девушкам нашего возраста идут и приличествуют больше других.

– Фиби! Ты что, собираешься сделать из нее леди? – ахнула Ариадна, роняя свои сокровища; она откинулась на спинку с жестом, который заставил креслице в очередной раз застонать, ибо мисс Блиш была пухленькой, как куропатка.

– Она уже леди, и всякий, кто ею пренебрегает, выказывает пренебрежение и мне, потому что она прелесть какая дивная и милая! – с пылом воскликнула Роза.

– А, ну конечно, я просто удивилась, ты совершенно права, может, из нее еще что и выйдет, а как тебе потом будет приятно думать, что ты была к ней добра! – зачастила Ариадна, резко сменив точку зрения, ибо почуяла, куда ветер дует.

Роза не успела ничего ответить, потому что из коридора долетел бодрый голосок:

– Эй, хозяюшка, где ты там?

– Я у себя в комнате, Фиби, милочка!

Тут вошла девушка, из которой Роза «собиралась сделать леди», и оказалась так на эту самую леди похожа, что Ариадна широко раскрыла фарфорово-голубые глаза и невольно улыбнулась; Фиби же сделала неглубокий книксен, лукаво подражая себе прежней, и негромко произнесла:

– Как вы поживаете, мисс Блиш?

– Рада вашему возвращению, мисс Мур, – ответила Ариадна, пожимая Фиби руку, причем сразу стало ясно, что вопрос о месте Фиби в ее мыслях уже решен окончательно, ибо у нашей пышнотелой барышни помимо недалекого ума имелось доброе сердце и она относилась к Розе с искренним расположением. Условия игры она поняла: «Хочешь любить меня, люби мою Фиби» – и тут же уверила себя в том, что Фиби не пустое место, – в результате все, включая работный дом, приобрело в ее глазах романтический ореол.

Поэтому она невольно следила глазами за двумя подругами, вместе взявшимися за работу, вслушивалась в их веселые реплики по поводу каждого извлеченного на свет сокровища, ибо и слова их, и взгляды красноречиво говорили о том, что за годы тесного общения они стали очень близки. Приятно было видеть, как Роза пытается взять на себя самую сложную часть каждой их невеликой задачи, еще приятнее – как Фиби отстраняет ее и сама развязывает тугие узлы, складывает неподатливые листы бумаги, поднимает своими сильными руками тяжелые подносы, а приятнее всего было слышать, как она произносит материнским тоном, усаживая Розу в кресло:

– А теперь, душенька, посиди отдохни – тебе весь день принимать гостей, негоже с самого утра утомляться.

– Это еще не повод перекладывать на тебя работу. Позови на помощь Джейн, а то я снова возьмусь за дело, – пригрозила Роза, не слишком убедительно изображая властную хозяйку.

– Джейн, может, и заняла мое место внизу, но здесь я никому не позволю тебе прислуживать, пока сама в этом доме, – объявила величественная Фиби и нагнулась, чтобы подсунуть подушечку под ноги своей молодой барышне.

«Все это очень мило и славно, вот только не знаю, что скажут, когда она вместе с нами начнет выходить в свет. Надеюсь, Роза рано или поздно перестанет чудить», – подумала Ариадна, отправляясь восвояси – сообщать печальную новость о том, что грандиозного бала не будет, а что еще горше – Роза не привезла ни единого парижского наряда, которым можно усладить взгляд любимых друзей и вызвать их зависть.

«Ну вот, мальчиков я видела или слышала всех, кроме Чарли, а он, видимо, слишком занят. Интересно чем», – подумала Роза, поворачиваясь вспять от дверей вестибюля, куда вежливо проводила свою гостью.

Желание ее осуществилось буквально через минуту: выйдя в гостиную, чтобы решить, где лучше развесить фотографии, она увидела в одном углу дивана пару коричневых ботинок, в другом – копну каштановых волос и выяснила, что Чарли с похвальной старательностью предается безделью.

– Я услышал поблизости голос Блиш и сбежал выждать, когда она поднимется наверх, а потом устроил себе небольшую сиесту в ожидании мига, когда смогу засвидетельствовать свое почтение выдающейся путешественнице леди Эстер Стэнхоуп![6] – проговорил Чарли, поднимаясь и отвешивая элегантный поклон.

– Да, ее голос – это подлинный голос праздности. Ариадна продолжает по тебе сохнуть? – осведомилась Роза, вспоминая все их детские шутки по поводу неразделенной страсти.

– Ничего подобного. Фун перебежал мне дорогу, и если я не ошибаюсь, дивная Ариадна еще до зимы станет миссис Токио.

– Как, маленький Фун-Ши? Странно даже представить его взрослым и мужем – вообрази себе! – Ариадны! А она о нем ни словом не обмолвилась, зато теперь я поняла, почему она так приглядывалась к моим китайским безделушкам и так интересовалась Кантоном.

– Маленький Фун у нас теперь в полном соку и по уши влюблен в эту пышную девицу, которая по первому его требованию берется за китайские палочки. Нет нужды осведомляться о твоем здоровье, кузина, ибо алостью щек ты можешь посрамить саму Аврору. Мне бы прийти пораньше, но я подумал, что ты захочешь как следует отдохнуть с дороги.

– Я уже в девять бегала с Джейми наперегонки. А чем вы занимались, молодой человек?

– «Я спал и грезил о тебе, моя любовь»… – начал было Чарли, но Роза его прервала, вложив в свои слова как можно больше укоризны, провинившийся Чарли же стоял, глядя на нее с безмятежным удовлетворением.

– Тебе нужно было бы встать и приняться за работу, как и другим. Я чувствую себя трутнем в улье, полном очень трудолюбивых пчел, которые поутру разлетелись по своим делам.

– Все дело в том, милочка, что у меня нет никакого дела. Я, понимаешь ли, собираюсь с мыслями и украшаю всем жизнь, пока не решу, чем заняться. В семье обязательно должен быть один джентльмен, а это дело как раз по мне, – ответил Чарли, изображая упомянутого персонажа, то есть принимая томно-элегантную позу, которая выглядела бы очень убедительно, если бы не озорной блеск глаз.

– Смею надеяться, что в нашей семье джентльмены все до единого, – заметила Роза, горделиво выпрямившись – как и всегда, если кому-то случалось задеть имя Кэмпбеллов.

– А, ну конечно, конечно. Нужно было уточнить: праздным джентльменом. Видишь ли, работа на износ, которая так по душе Арчи, противоречит моим принципам. Какой в ней смысл? Деньги нам не нужны, их довольно, так чего бы не радоваться жизни и не развлекаться, сколько получится? Как по мне, жизнерадостные люди – благодетели общества в этом полном скорбей мире.

Трудно было опровергнуть это утверждение, тем более что оно исходило от приятной внешности молодого человека, выглядевшего воплощением здоровья и счастья: сидя на подлокотнике дивана, он улыбался кузине самым что ни на есть очаровательным образом. Роза прекрасно знала, что эпикурейство – не та философия, с которой следует начинать свою жизнь, но переубедить Чарли было сложно, потому что он всегда избегал серьезных тем, всегда был так жизнерадостен, что не хотелось приглушать исходивший от него солнечный свет, каковой и правда является благодатью для человечества.

– Ты так хитроумно все подаешь, что я даже не знаю, как тебе возразить, но мне все равно кажется, что я права, – серьезно произнесла Роза. – Мак не меньше твоего любит праздность, однако не предается ей, ибо знает: попусту транжирить время вредно. Он у нас умничка, будет осваивать профессию врача, хотя предпочел бы жить в окружении своих любимых книг или предаваться любимым хобби.

– Ему-то это просто, потому что он не любит общество, ему все одно: что изучать медицину, что бродить по лесу, напихав полные карманы книг замшелых философов и старомодных поэтов, – ответил Чарли, передернув плечами – и тем красноречиво выразив свое мнение касательно Мака.

– Мне все же представляется, что замшелые философы вроде Сократа и Аристотеля и старомодные поэты вроде Шекспира и Мильтона – куда более безобидная компания, чем некоторые из наших современников, с которыми водишься ты, – заметила Роза, вспомнив слова Джейми касательно всяческих буйств: Роза умела проявлять строгость, а еще она так давно не читала «мальчикам» нотации, что это показалось особенно приятно.

Чарли, однако, очень ловко сменил тему, воскликнув с тревогой на лице:

– Похоже, ты превращаешься во вторую тетушку Джейн – ведь она точно так же набрасывается на меня при любой возможности! Умоляю, не бери с нее пример, она женщина добродетельная, но, по моему скромному мнению, довольно противная.

Страх сделаться противной остановит любую девушку, и это было прекрасно известно нашему коварному молодому человеку – Роза тут же попалась в западню, потому что уж чего-чего, а подражать тете Джейн ей совсем не хотелось, при всем уважении к этой почтенной особе.

– А ты бросил живопись? – поинтересовалась она отрывисто, поворачиваясь к позолоченному ангелу фра Анджелико, прислоненному к углу дивана.

– В жизни не видел столь прелестного лица, – кстати, глаза очень похожи на твои, правда? – сказал Чарли, который, похоже, усвоил любимый трюк всех янки: отвечать вопросом на вопрос.

– Я жду ответа, не комплимента. – Роза попыталась напустить на себя строгий вид и поставила картину на место даже стремительнее, чем взяла.

– Бросил ли я живопись? О нет! Время от времени балуюсь красками, развлекаюсь акварелью, делаю набросочки, а если на меня нападает творческий стих, брожу по мастерским.

– А что с музыкой?

– Тут успешнее. Упражняюсь я редко, зато часто пою в компании. В прошлом году обзавелся гитарой и с тех пор трубадурствую напропалую. Девушкам очень нравится, да и на парней производит впечатление.

– А ты что-то изучаешь?

– Ну, на столе у меня лежит несколько томов по юриспруденции, ребята корпулентные, мудрые, и я время от времени в них заглядываю – как надоест развлекаться или родители начнут зудеть. Вот только вряд ли я в этом году продвинусь дальше «аль-ли-би». – Глаза Чарли хитровато блеснули, из чего следовало, что он время от времени пускает в ход эти познания.

– Так чем же ты занимаешься?

– Ишь какой катехизатор, провожу время с удовольствием. Нынче в большой моде домашние спектакли, и меня увенчали такими лаврами, что я серьезно задумываюсь о сценической карьере.

– Неужто? – в тревоге воскликнула Роза.

– А что в этом такого? Раз уж нельзя не работать, это ремесло не хуже любого другого.

– Для сцены нужен талант, а ты вряд ли им обладаешь. Дарованию в театре самое место, а людям посредственным лучше туда не соваться.

– Суровые слова в адрес «звезды доброй компании», к которой я принадлежу. У Мака вообще ни искорки никакого дарования, а ты им восхищаешься за то, что он решил податься в медицину! – воскликнул Чарли, сильно задетый высказыванием кузины.

– Он как минимум выбрал почтенную профессию, да и вообще, посредственный врач – это не так плохо, как посредственный актер. Впрочем, я уверена, ты говоришь не всерьез, просто хочешь меня попугать.

– Ты совершенно права. Я поднимаю эту тему каждый раз, как кто-то начинает читать мне нравоучения, – и добиваюсь поразительного эффекта. Дядя Мак бледнеет, тетушки в священном ужасе воздевают руки, всеми овладевает смятение. После чего я даю великодушное обещание не позорить семью, и эти добрые души в приливе благодарности соглашаются на все мои требования; мир восстановлен, и я могу дальше радоваться жизни.

– Помнится, ты грозил сбежать из дома и стать моряком, если мама откажется удовлетворять твои прихоти. В этом смысле ты ничуть не изменился, а вот в других – да. Раньше, Чарли, у тебя были великие планы и замыслы, а теперь ты, похоже, на все руки от скуки, да только нигде толку не добился.

– То был мальчишеский вздор! С годами я стал мудрее и не вижу никакого смысла ограничиваться каким-то одним занятием и предаваться ему из года в год. Люди, сосредоточенные на чем-то одном, делаются занудными и недалекими – меня от них просто воротит. Главное в этой жизни – культура, а приобщиться к ней можно, лишь попробовав себя в самых разных областях: так оно практичнее, да и к успеху приведет быстрее. В любом случае мне нравится жить именно так, и ничем другим я заниматься не намерен.

После этого заявления Чарли перестал морщить лоб, сложил ладони за головой и, откинувшись назад, негромко запел припев из школярской песенки, – похоже, самому ему было не сформулировать свои взгляды на жизнь яснее:

Под лентой розовой горит

Румянец вспыхнувших ланит,

Так пей и улыбайся всласть —

Нам любы молодость и страсть[7].

– Среди святых, перед которыми я преклоняюсь, были люди, вдохновленные некой идеей, и хотя, с точки зрения света, они и не преуспели при жизни, после смерти их ждали любовь и прославление, – заметила Роза, которая перебирала на столе стопку фотографий и как раз нашла среди них изображение святого Франциска[8].

– А мне больше нравится вот этот. Изможденные полутрупы наводят на меня жуть, он же – святой-джентльмен, который живет беззаботно и творит добро между делом, не рыдая над собственными грехами и не смущая людей рассказами об их проступках. – И Чарли положил рядом с монахом в бурой рясе изображение святого Мартина[9].

Роза посмотрела на двух святых, и ей стало ясно, почему кузен предпочитает воителя с мечом аскету с распятием. Первый браво разъезжал по всему миру в дорогих алых одеждах, верхом, в сопровождении собаки и оруженосцев; второй долгое время прожил в приюте для прокаженных и молился за умерших и умирающих. Контраст был разительным, и на рыцаре девушка задержала свой взгляд дольше, чем на отшельнике, хотя и произнесла задумчиво:

– Твой, безусловно, пригляднее, однако я никогда не слышала ни про одно его доброе деяние, вот разве что он поделился плащом с нищим, а святой Франциск посвятил себя заботе о ближних с самых юных лет, когда жизнь предлагает нам больше всего искушений, и долгие годы трудился во имя Господа, не требуя никакой награды. Он стар и беден, он в страшном месте, но я от него не отрекусь – а ты можешь забрать себе твоего развеселого святого Мартина.

– Нет уж, спасибо, святые не в моем вкусе, а вот от золотоволосого ангелочка в голубом одеянии я не откажусь, если ты согласна мне его отдать. Эта ангелица будет моей маленькой мадонной, и я стану возносить ей мольбы, как положено доброму католику, – откликнулся Чарли, поворачиваясь к хрупкой фигурке с проникновенными глазами и лилиями в руке.

– Дарю тебе ее от всего сердца, да и вообще бери, что понравится. А еще выбери что-нибудь для мамы и передай ей с моим сердечным приветом.

Чарли присел рядом с Розой, и они с приятностью провели целый час за разглядыванием и обсуждением картин. Когда же они отправились обедать – вот только некому было заметить столь мелкую, но значимую подробность, – добрый святой Франциск лежал лицом вниз за диваном, а галантный святой Мартин стоял стойком на каминной полке.

Глава 3

Мисс Кэмпбелл

Пока путешественники разбирают вещи, подберем – со всей возможной сноровкой – спущенные петли в полотне нашего скромного повествования.

После того майского дня, когда Роза сделала свой выбор, целых четыре года она жила неброской, но насыщенной жизнью. Учеба, спорт, работа по дому и другие достойные удовольствия сделали ее счастливым и одухотворенным существом, год от года прираставшим в женской прелести, но неизменно сохранявшим девственную свежесть, которую девочки так стремительно утрачивают, если им выпадает слишком рано выйти на мирскую сцену и получить там собственную роль.

Причем речь идет о девочке не особенно одаренной и отнюдь не совершенной, склонной к девическим фантазиям и причудам, несколько избалованной всеобщей любовью и считающей, что все живут такой же беззаботной и защищенной жизнью, как и она; тем не менее, когда взывали к ней чужая нужда и боль, ее доброе, склонное к состраданию сердечко переполнялось милосердием, и она с безрассудной щедростью делилась с другими. Несмотря на свои совершенно человеческие слабости, девочка была добродетельна по своей природе, поэтому все помыслы ее устремлялись к чистому, справедливому и подлинному – как цветы тянутся к свету; под зелеными листьями и маленькими зелеными шипами расцветала прекрасная женская душа.

Когда Розе исполнилось семнадцать лет, доктор Алек объявил, что она готова к кругосветному путешествию – которое, как он считал, лучше любой школы довершит ее образование. Но как раз тогда бабушка Мира начала сдавать и скоро тихо отошла – устремилась на встречу с возлюбленным, которой ждала так долго. Молодость, будто по волшебству, вернулась на лицо покойницы, озарив его утраченной красотой, а все воспоминания о ней сосредоточились вокруг романтической истории из ее прошлого. Бабушка Мира, в отличие от большинства пожилых женщин, общалась в основном с молодежью, и на похоронах вместо седовласых матрон тут и там мелькали любившие ее девушки – они подготовили славную старую деву к вечному сну, встали у гроба и забросали ее могилу белыми цветами, которыми ей так и не суждено было украсить себя.

Когда прошли похороны, оказалось, что бедная бабушка Изобилия ходит как потерянная – ведь она лишилась пожизненной заботы; доктор Алек не решился ее оставить, а Роза с радостью принялась возвращать свои долги, без лишних слов окружив милую старушку нежностью и лаской. Вот только бабушка Биби, всю жизнь жившая ради других, быстро взбунтовалась против этого добровольного самоотречения, быстро нашла новые силы в искренней вере в Бога, утешение – в бодрящей занятости, а источник здоровых развлечений – в уходе за тетушкой Сарой, которая была идеальной пациенткой: и не умирала, и не поправлялась.

И вот наконец настал день, когда путешественники со спокойной душой тронулись в путь: в свой восемнадцатый день рождения Роза в сопровождении дяди Алека и верной Фиби отправилась осматривать и познавать огромный прекрасный мир, который ждет нас всех – вернее, тех, кто умеет его использовать и ценить.

Фиби определили заниматься музыкой у лучших учителей, и, пока она с радостью и рвением совершенствовала свой дивный голос, Роза с дядей воодушевленно исследовали разные страны – в результате два года промчались как светлый сон, и родственники стали требовать их возвращения.

Они прибыли обратно, и вот пришло время наследнице приготовиться к тому, чтобы занять свое законное место: в двадцать один год ей предстояло получить в свое распоряжение большие деньги – и она уже давно осваивала искусство ими пользоваться. В мозгу у нее роились великие планы, ибо, хотя сердце ее сохранило прежнюю щедрость, время научило ее осмотрительности, а наблюдения показали, что самая дальновидная филантропия состоит в том, чтобы научить бедных помогать себе.

Доктору Алеку порою было нелегко смирять порывы юной благотворительницы, которая вознамерилась с ходу заняться учреждением больниц, строительством домов, усыновлением детей и заключением в свои объятия целого мира.

– Погоди, душа моя, осмотрись, пойми, что к чему. Мир, в котором ты жила, гораздо меньше и честнее того, в который ты входишь. Испытай себя, разберись, подходят ли тебе проверенные временем методы: я надеюсь, ты достаточно взрослая, чтобы принимать собственные решения, и достаточно умненькая, чтобы понять, как именно лучше творить добрые дела, – сказал дядя, пытаясь смириться с мыслью, что птичка скоро вырвется из-под его крыла и начнет совершать первые свои самостоятельные полеты.

– Знаешь, дядя, я ужасно боюсь, что ты расстроишься, – начала Роза с непривычной для нее нерешительностью, хотя в глазах ее светилось явно продуманное желание. – Ты любишь, чтобы я говорила честно, я привыкла делиться с тобой всеми своими дурацкими соображениями, так что выскажусь прямо, и если мысль моя покажется тебе совсем глупой и неправильной, ты так и скажи – я не хочу, чтобы ты отверг меня полностью, пусть я уже и большая. Ты предлагаешь мне подождать, испытать себя, использовать проверенные временем методы. Именно так я и хотела бы поступить, и мне кажется, лучший способ – пожить жизнью, какой живут другие девушки. Ну, совсем недолго, – добавила Роза, заметив, как посуровело дядюшкино лицо.

Он действительно расстроился, однако не мог не признать, что это совершенно естественное желание, а чуть поразмыслив, понял, что у этой затеи есть и свои положительные стороны. Тем не менее перспектива эта внушала ему некоторые опасения, ибо изначально он намеревался тщательно отбирать племяннице круг общения и как можно дольше ограждать ее от тлетворного влияния света – так поступают многие ответственные родители и опекуны. Однако дух Евы жив во всех ее дочерях, запретный плод им кажется румянее всех яблок из их собственных садов, и даже самым мудрым не удержаться от искушения откусить от него хоть малую толику. Вот и Роза, взиравшая из защищенных чертогов своего девичества на царство женщин, в которое ей вот-вот предстояло вступить, вдруг ощутила желание приобщиться к его радостям, прежде чем она возьмет на себя все связанные с ним обязанности, – и в силу природной искренности она не стала этого скрывать.

– Что ж, душа моя, хочется попробовать – пробуй, но только не в ущерб здоровью; а кроме того, проявляй умеренность в увеселениях и смотри, чтобы не потерять больше, чем обретешь, – если получится. – Последние слова доктор Алек произнес совсем тихо, стараясь сохранять бодрость тона и гнать тревогу с лица.

– Я знаю, что это глупо, но мне хочется немножко побыть обыкновенной бабочкой, понять, каково это. Ты сам знаешь, что я за границей волей-неволей навидалась светской жизни, пусть и со стороны, а тут, дома, я постоянно слышу от других девушек о всевозможных удовольствиях, которым они намерены предаваться этой зимой; словом, если это не вызовет у тебя слишком сильного презрения, я бы хотела попробовать.

– И какой срок ты себе определишь?

– Ты как считаешь: три месяца – это слишком долго? Новый год – самое подходящее время что-то изменить в жизни. Все будут приветствовать меня в новом кругу, придется мне, хочешь не хочешь, быть приветливой и веселой, чтобы не прослыть мрачной и неблагодарной, – произнесла Роза, довольная, что нашла столь весомый повод для своего нового эксперимента.

– Но тебе может так понравиться, что три месяца превратятся в долгие годы. В юности удовольствия особенно сладки.

– Боишься, что они меня опьянят?

– Это мы поглядим, душа моя.

– Поглядим! – И Роза удалилась прочь с таким видом, будто дала некую клятву и теперь намерена ее сдержать.

Весть о том, что мисс Кэмпбелл намерена наконец появиться в свете, была встречена с превеликим облегчением, и приглашения на прием, который собиралась устроить бабушка Изобилия, принимали с большой готовностью. Тетя Клара была сильно разочарована тем, что замысленный ею грандиозный бал не состоится, но тут Роза проявила твердость, предоставив славной старушке делать все по-своему.

В результате прием превратился в симпатичнейшую встречу друзей, которые собрались поприветствовать вернувшихся домой путешественников. Встреча прошла в славном старомодном гостеприимном духе – просто, сердечно и искренне, так, что даже те, кто явился с целью разбранить, остались и получили удовольствие, и очень многие оценили тихое очарование, которое не описать словами.

Особое любопытство вызвала Фиби, и многие в тот день азартно сплетничали, прикрывшись веерами, ибо встречавшим ее много лет назад трудно было узнать бывшую служаночку в импозантной молодой даме, державшейся со спокойным достоинством и всех очаровавшей своим голосом. «Золушка стала принцессой» – таков был единодушный вердикт, и Роза от души порадовалась этой небольшой сенсации, ибо с тех пор, как Фиби попала в их круг, ей, Розе, пришлось выдержать немало битв, но теперь вера ее оправдала себя сполна.

Сама мисс Кэмпбелл имела большой успех и так дивно справлялась со своими обязанностями хозяйки, что даже мисс Блиш простила ее за прискорбное пренебрежение Уортом[10] – хотя и покачала головой при виде белых одеяний, совершенно одинаковых, вот только у Розы оно было с алой отделкой, а у Фиби с голубой.

Все девушки так и вились вокруг возвратившейся подруги, ибо Роза до своего отъезда была всеобщей любимицей – и, вернувшись, нашла свой трон незанятым. Молодые люди, собравшись своим кругом, признали Фиби первой красавицей. «Правда, за душой у нее ни денег, ни связей, так что толку-то». Соответственно, Фиби восхищались как неким изящным украшением дома – и уважительно оставляли ее в покое.

А вот милочка Роза была «то, что надо» – так это именовали добропорядочные юнцы, и множество глаз с упоением следило за светловолосой головкой, которая мелькала то в одной комнате, то в другой – этакое новое Золотое руно, ради добычи которого придется преодолеть множество препятствий, ибо крепкие кузены окружали Розу тесным кольцом, а еще с нее не сводили глаз бдительные тетушки.

Стоит ли удивляться, что нашей барышне этот ее новый мир показался просто очаровательным, что первый глоток удовольствия вскружил ей голову, ибо все ей радовались и улыбались, льстили и благоволили, нашептывали на ухо лестные пророчества и выражали взглядами и жестами поздравления и комплименты, которые не решались произнести, – в результате ей стало казаться, что свое старое «я» она оставила где-то за границей, превратившись в новое, необычайно одаренное существо.

– Дядюшка, как здорово! Похоже, когда первые три месяца кончатся, мне захочется продлить срок еще на три, – прошептала Роза после ужина доктору Алеку, который стоял и смотрел, как они с Чарли танцуют в первой паре в большом зале.

– Не спеши, душенька, не спеши и не забывай о том, что ты не бабочка, а смертная девушка, тебе дана голова, и она завтра наверняка будет болеть, – ответил дядя, глядя на ее разрумянившееся довольное личико.

– А мне хочется, чтобы завтра не настало вовсе, чтобы сегодня длилось вечно – так все приятно, так все добры, – ответила Роза с тихим счастливым вздохом, подхватывая пышные юбки, точно белая птичка, распушившая перышки перед полетом.

– Я поинтересуюсь твоим мнением в два часа ночи, – ответил дядя с многозначительным кивком.

– И я отвечу совершенно точно! – А больше Роза ничего не успела сказать – Чарли увлек ее в праздничную многоцветную толпу.

– Бесполезно, Алек: с какой мудростью ни воспитывай девушку, настанет час, когда она вырвется на волю и с той же рьяностью, что и самые легкомысленные ее подруги, кинется искать удовольствий, ибо «природа их ведь такова»[11], – заметил дядя Мак, притопывая в такт музыке, – похоже, он и сам был не прочь получить свою долю удовольствия.

– Да, моя девочка все проверит на личном опыте, вот только я почти не сомневаюсь, что с нее довольно будет небольшой пробы. Я хочу убедиться, что она в силах выдержать это испытание, потому что, если нет, можно считать, что труды мои пошли прахом – а такое лучше узнать сразу, – отвечал доктор с улыбкой надежды на губах – притом что в глазах его затаилась тревога.

– Да все она выдержит, славное наше сердечко! Позволь ей немного порезвиться и порадоваться жизни – а там она, глядишь, и угомонится. И я лишь уповаю на то, что и вся наша молодая родня проявит столь же умеренную резвость и пройдет этот этап так же безболезненно, как и она, – добавил дядя Мак, покачав головой: он смотрел на роившихся вокруг молодых людей.

– С твоими сыновьями все, надеюсь, в порядке?

– К счастью, да! Оба пока не доставляют мне особых хлопот, хотя Мак чудаковат, а Стив совсем щеночек. Но я не жалуюсь – они это перерастут, потому как по сути своей они ребята славные – за что спасибо их матери! А вот с Клариным сыном неладно, причем она будет баловать его и дальше, хотя он уже не мальчик, а мужчина, – если не вмешается его отец.

– В прошлом году в Калькутте я подробно описал ситуацию брату Стивену, и он отправил сыну письмо, вот только у Клары полна голова всяких планов, и она потребовала, чтобы Чарли еще на год остался дома, хотя отец и настаивал на его переезде в Индию, – ответил доктор – они уже шагали прочь.

– «Настаивать» уже поздно: Чарли взрослый, и, боюсь, Стивен обнаружит, что все эти годы держал его в недостаточной строгости. Бедолага, тяжко ему приходилось в последнее время – и будет, боюсь, того тяжелее, если он не вернется домой и не наведет тут порядок.

– Вряд ли он так поступит без крайней нужды. Жизнь в жарком климате высосала из него все силы, он теперь совсем не хочет волноваться, а ты представляешь, как непросто управляться с недалекой женщиной и распоясавшимся юнцом. Придется нам с тобой, Мак, вмешаться и посодействовать бедному старине Стиву.

– Лучшее, что мы можем сделать для паренька, – поскорее его женить: пусть обзаведется своим домом.

– Но ему, друг мой, всего двадцать три года… – начал доктор, которому идея эта явно показалась нелепой. А потом, переменившись в лице, он добавил с печальной улыбкой: – Впрочем, я забыл о том, что и в двадцать три случается и питать надежды, и страдать…

– И с мужеством пройти испытания, и выйти из них закаленным человеком, – подхватил дядя Мак, опустив руку брату на плечо. – в голосе его звучало искреннее одобрение. А потом, явно решив больше не мучить брата, он вернулся к разговору о молодежи и полюбопытствовал: – Полагаю, ты не разделяешь мнения Клары по определенному вопросу?

– Ни в коей мере. Для моей девочки годится все только самое лучшее, а Клара способна избаловать даже ангела, – поспешно ответил доктор Алек.

– Вот только тяжело будет отпускать нашу маленькую Розу из семейного круга. Может, ей подойдет Арчи? Воспитали его хорошо, и вообще он отличный парень.

Братья успели дойти до кабинета, то есть были наедине, и все равно доктор Алек понизил голос. Он произнес с нежной тревогой, видеть которую было очень приятно:

– Ты знаешь, Мак, что я против браков между двоюродными, так что пребываю в некоторой растерянности: девочку эту я люблю как родную дочь и мне страсть как не хочется отдавать ее человеку, которого не изучил до самой подноготной и к которому не испытываю полнейшего доверия. Строить планы совершенно бессмысленно, пусть выбирает сама – но мне бы так хотелось, чтобы она осталась в семье и стала одному из наших мальчиков достойной женой!

– Так и нужно поступить, так что оставь свои теории и займись другим: испытай старших мальчиков и сделай одного из них счастливым. По-моему, все они ребята достойные, и хотя еще слишком молоды для женитьбы, мы можем начать исподволь подталкивать их в правильном направлении – ведь никому же не ведомо, когда настанет нужный момент. Да уж, в нынешние времена жить в окружении молодежи – все равно что сидеть на пороховой бочке! Вокруг тишь да гладь, но первая же искра породит взрыв – и один Господь ведает, куда он нас закинет!

И дядя Мак поудобнее устроился в кресле, будто уже решив Розину судьбу, доктор же мерил кабинет шагами, дергая себя за бороду и хмуря брови, – ему, похоже, будущее виделось куда туманнее.

– Да, Арчи славный паренек, – сказал он наконец, отвечая на вопрос, который раньше проигнорировал. – Честный, толковый, уравновешенный, и если он рано или поздно обнаружит, что у него есть сердце, из него получится прекрасный муж. Я, наверное, всего лишь старый дурак, но мне бы хотелось видеть в молодом человеке чуть больше романтических склонностей, чуть больше душевного тепла и воодушевления. А наш Арчи! Можно подумать, ему уже сорок лет, а не двадцать три или двадцать четыре, такой он трезвомыслящий, невозмутимый, спокойный. Я и то его моложе и мог бы предаваться нежной страсти, прямо как Ромео, будь у меня сердце, которое можно предложить женщине.

Доктор говорил с явным смущением; что до его брата, тот в ответ разразился хохотом:

– Да уж, Алек, ужасно жаль, что все твои романтические склонности и прекрасные свойства растрачиваются втуне! Чего бы тебе не подать молодежи пример и не приударить за какой-нибудь барышней? Джесси все гадает, как тебе удалось за это время не влюбиться в Фиби, а Клара убеждена, что ты лишь дожидался того момента, когда она окажется под заботливым крылом тетушки Изобилии, чтобы сделать ей предложение в добром старомодном духе.

– Я? – Доктор явно опешил от этой мысли, потом обреченно вздохнул и с мученическим видом добавил: – Если эти славные дамы наконец оставят меня в покое, я буду им благодарен до гроба. Ради бога, Мак, разубеди ты их, а то они так и будут навязывать мне бедную девочку – и лишат ее душевного покоя. Она многого достигла, я очень ею горжусь, но она, право же, заслуживает лучшего суженого, чем старик вроде меня, чье единственное достоинство – постоянство.

– Ну, как знаешь, я же просто пошутил. – И Мак с тайным облегчением закрыл эту тему. Этот достойнейший человек много думал о семейных делах, и намеки дам его не на шутку встревожили. После короткого молчания он вернулся к предыдущему разговору, ибо темой его были собственные его скрытые чаяния.

– Мне кажется, Алек, ты недооцениваешь Арчи. Ты знаешь его куда хуже, чем я, но уверяю: под невозмутимостью и сдержанностью таится настоящее сердце. Я сильно к нему привязался, очень его ценю и, право же, не думаю, что ты сможешь найти для Розы лучшую партию.

– Если она сама согласится, – уточнил доктор, улыбкой отвечая на деловитую манеру, в которой его брат вершил судьбы двух молодых людей.

– Она согласится на что угодно, лишь бы заслужить твое одобрение… – начал дядя Мак, твердо веря в собственные слова, ибо двадцать пять лет в браке с прозаической женой полностью отучили его от всего романтического.

– Строить планы совершенно бессмысленно, потому что вмешиваться я не намерен, разве что давать советы – и если бы мне пришлось выбирать между мальчиками, я выбрал бы своего крестника, – серьезным тоном произнес доктор.

– Что, моего Гадкого утенка? – страшно изумившись, воскликнул дядя Мак.

– Ты же знаешь, что твой Гадкий утенок превратился в лебедя. Мне этот мальчик всегда нравился своей искренностью и самобытностью. Да, пока он жестковат, такое зеленое яблочко, но сердцевина у него здоровая, и со временем яблочко станет наливным. Я уверен, что из него вырастет прекрасный мужчина чисто кэмпбелловского толка.

– Я тебе от души признателен, Алек, но эта затея безнадежная. Он у нас славный малый и, возможно, еще станет предметом нашей гордости, вот только Розе он не пара. Ей нужен муж, который после нашего ухода сможет распоряжаться ее состоянием, а для этого, уж поверь, не найти никого лучше Арчи.

– Да чтоб его, это состояние! – не сдержался доктор Алек. – Я хочу, чтобы Роза была счастлива, и если эти ее деньги – всего лишь камень на шее, я бы предпочел, чтобы она поскорее от них избавилась. Признаюсь тебе: я страшно боялся этого момента, до последнего держал ее вдали от дома, а за границей меня охватывала дрожь всякий раз, как к нам присоединялся какой-нибудь молодой человек. Пару раз едва пронесло, но теперь дела мои совсем плохи – это видно по сегодняшнему «успеху», как его называет Клара. Какое счастье, что я не отец множества дочерей!

– Да полно тебе, согласись на Арчи и устрой ее судьбу прямо сейчас, надежно и счастливо. Таков мой совет – надеюсь, ты сочтешь его разумным, – проговорил заговорщик постарше с видом человека, умудренного опытом.

– Я над этим подумаю, но только, Мак, сестрам ни слова. Мы с тобой – два старых осла, потому и занимаемся сводничеством, но я же вижу, что меня ждет, и мне легче оттого, что можно излить кому-то душу.

– Решено. Обещаю никому не проговориться, даже Джейн, – ответил дядя Мак, сердечно пожав брату руку и сочувственно хлопнув его по плечу.

– Ну и что за страшные секреты здесь обсуждаются? У вас тут масонская ложа, а это таинственные знаки? – раздался у двери радостный голос, и на пороге явилась Роза; она с любопытством улыбалась, глядя на двух своих дядюшек, которые, рука об руку, перешептывались и загадочно кивали друг другу.

Дядюшки вздрогнули, будто два школьника, которых застали за обсуждением будущей проказы, – да так, что Розе их стало жалко, ибо она по невинности своей предположила, что братья в этот радостный день предаются сентиментальным воспоминаниям, а потому она добавила поспешно, поманив их к себе, но не переступая порога:

– Женщины, понятное дело, сюда не допущены, а вот вас, любезные Чудаки, очень просят присоединиться к остальным, ибо бабушка Биби желает, чтобы мы станцевали старомодный контрданс, и в первую пару должны встать мы с дядюшкой Маком. Я вас выбрала, сэр, потому что вы танцуете первостатейно – с «голубиными крылышками» и всем прочим. Так что прошу за мной, а тебя, дядя Алек, дожидается Фиби. Она у нас, как ты знаешь, довольно стеснительная, но с тобой, полагаю, станцует и только порадуется.

– Спасибо, спасибо! – хором воскликнули оба джентльмена.

Ни о чем не подозревавшая Роза получила огромное удовольствие от «виргинского рила»: подскоки под названием «голубиные крылышки» удались на славу, партнер совершил все сложные эволюции без единой ошибки и с безупречной галантностью вывел ее в середину. Когда они оказались в конце, Роза отступила в сторону, чтобы дать своему кавалеру отдышаться: дородный дядя Мак решил по такому поводу выложиться полностью и без единой жалобы танцевал бы буквально до упаду, если бы Роза того пожелала.

Что же касается Мака-младшего, он подпирал стену – волосы упали ему на глаза, а на лице застыло скучающее выражение; отцовские гимнастические подвиги он созерцал с уважительным изумлением.

– Ну, дружок, теперь твоя очередь. Роза свежа, как маргаритка, а вот нам, старикам, такого долго не выдержать, так что занимай-ка мое место, – пригласил его отец, вытирая пот с лица, алевшего, как пион.

– Нет уж, сэр, благодарствуйте, я все это терпеть не могу. С удовольствием побегаю с тобой взапуски, кузина, но в этой духовке париться не собираюсь, – невоспитанно откликнулся Мак, отступая к открытому окну и, похоже, готовясь к побегу.

– Да ладно, неженка, ради меня можешь не оставаться. Нельзя мне бросать своих гостей ради пробежки под луной, даже если бы я и рискнула отправиться на нее морозной ночью в тонком платье, – ответила Роза, обмахиваясь веером; ее явно не обидел отказ – она слишком хорошо знала привычки Мака, и они ее только забавляли.

– Да там всяко лучше, чем торчать в этой пыльной, жаркой, шумной комнате, где пахнет газом. Из чего, как ты думаешь, состоят наши легкие? – вопросил Мак, явно готовый вступить в дискуссию.

– Я когда-то знала, но забыла. Забросила за другими занятиями свои хобби, которым так старательно предавалась пять-шесть лет назад, – ответила Роза, смеясь.

– Ах, какие славные были времена! А ты долго будешь заниматься всем этим, Роза? – поинтересовался Мак, бросив неодобрительный взгляд на танцоров.

– Думаю, месяцев трех мне хватит.

– Тогда до встречи перед Новым годом! – И Мак исчез за занавеской.

– Роза, душенька, ты должна на него как-то повлиять, пока он не стал совсем уж медведем. После твоего отъезда он с головою ушел в свои книги, причем так успешно, что мы к нему не суемся, хотя мать часто сетует на его манеры. Я тебя прошу, займись его воспитанием – ему давно пора бросить все эти чудачества и отдать должное многочисленным дарованиям, которые за ними скрываются, – попросил Розу дядя Мак, сильно скандализованный поведением сына.

– Ах, я слишком хорошо знаю свой колючий каштан и не боюсь его уколов. А вот другие боятся, так что я попробую на него повлиять и сделать из него гордость всего семейства, – с готовностью пообещала Роза.

– А за образец возьми Арчи, таких юношей – один на тысячу, и девушка, которой он достанется, никогда об этом не пожалеет, – добавил дядя Мак: ему, любителю сводничать, последнее собственное замечание показалось весьма глубоким.

– Ах боже мой, как я устала! – воскликнула Роза, упав в кресло после того, как между часом и двумя ночи последняя карета укатила прочь.

– Ну, что скажете, мисс Кэмпбелл? – поинтересовался доктор, впервые в жизни обращаясь к ней так, как нынче вечером обращались почти все.

– Скажу, что мисс Кэмпбелл, похоже, ждет веселая жизнь, если все продолжится в том же духе: по крайней мере, пока эта жизнь ей очень нравится, – откликнулась девочка, на устах которой все еще трепетала улыбка, ибо уста только что впервые отведали того, что в свете принято называть удовольствием.

Глава 4

Розы и шипы

Некоторое время все шло гладко, и Роза была вполне счастлива. Мир казался ей таким прекрасным, выказывал к ней такое расположение – вот-вот сбудутся самые лучезарные мечты. Разумеется, долго это продолжаться не могло, рано или поздно должно было воспоследовать разочарование, ибо юные глаза вечно отыскивают рай, а потом льют слезы, обнаружив обыденность, которая обрушивает на тебя сплошные заботы и невзгоды, пока ты не научишься расцвечивать и украшать ее высокими мыслями и добродетельной жизнью.

Те, кто Розу любил, с тревогой ждали, когда же она утратит свои иллюзии, – а это казалось неизбежным, несмотря на все их заботы, потому что до недавнего времени Роза постоянно была занята учебой, путешествиями, домашними делами – и почти ничего не знала о триумфах, испытаниях и искусах светской жизни. В силу родовитости и богатства она не могла избежать их полностью, а доктор Алек, знавший, что опыт – лучший учитель, мудро предоставил ей выучить и этот урок, и многие другие, хотя и тешил себя надеждой, что цена будет не слишком высока.

Октябрь и ноябрь промелькнули быстро, приближалось Рождество с его веселыми затеями, семейными встречами и добрыми пожеланиями.

Роза сидела в своем укромном уголке – комнатке рядом с парадной гостиной – и трудилась над подарками пяти сотням друзей, которые с приближением праздников делались к ней все приязненнее и приязненнее. Ящики ее комода были открыты настежь, из них выглядывали всякие симпатичные пустячки, которые Роза обвязывала яркими лентами.

Обычно в такие моменты лицо юной девушки светилось счастьем, но Роза выглядела хмурой и время от времени с полным безразличием швыряла очередной сверточек в ящик – любви, которая придала бы подарку ценность, она явно не испытывала. Выражение ее лица поразило доктора Алека своей необычностью: он вошел и тут же встревожился, потому что любая тень, набежавшая на чело Розы, наводила тень и на его собственное.

– Можешь на минутку оторваться от своего приятного занятия и заштопать мне старую перчатку? – спросил он, подходя к столу, заваленному лентами, кружевами и цветной бумагой.

– Конечно, дядюшка, с удовольствием.

Лицо девушки будто бы озарилось солнечным светом; она протянула обе руки, чтобы взять у дяди поношенную перчатку для верховой езды, и в голосе ее звучала искренняя готовность, придающая особую ценность даже самой скромной услуге.

– Смотрю, моя щедрая дарительница вся в трудах. Я могу тебе чем-то помочь? – спросил дядюшка, разглядывая стол.

– Нет, спасибо, вот разве что ты знаешь, как вернуть мне прежний интерес и удовольствие. Не кажется ли тебе, что возиться с подарками очень скучно, если только они не предназначены людям, которых ты любишь и которые любят тебя? – На последних словах голос ее дрогнул.

– Тем, кто мне безразличен, я попросту ничего не дарю. Не вижу в этом смысла, особенно в Рождество, когда в каждое дело нужно вкладывать душу. Если все эти «пустячки» для любезных друзей, у тебя их очень много.

– Я раньше считала их друзьями, но многие ими не являются, в том-то и проблема, сэр.

– Расскажи подробнее, душа моя, и брось ты эту старую перчатку, – сказал дядя Алек, присаживаясь рядом с выражением искренней заинтересованности.

Но Роза не выпустила перчатку и с нажимом произнесла:

– Нет-нет, мне за работой проще! Я просто не представляю, как смотреть тебе в глаза и одновременно рассказывать, какая я дурная и мнительная, – добавила она, не отрываясь от работы.

– Ладно, готов выслушать признания в любых проступках, даже буду рад, ибо в последнее время часто вижу, что глаза у моей девочки затуманены, а в голосе звучат тревожные нотки. Что, Роза, у чаши, которая обещала быть такой сладкой, оказался горький привкус?

– Да, дядюшка. Я пыталась горечи не замечать, но она там есть, и мне это не по душе. Стыдно признаваться, но лучше уж это сделать, потому что ты обязательно покажешь мне, как вернуть прежнюю сладость, или заверишь, что горечь мне только на пользу, – как заверял, когда я изучала медицину.

Она примолкла, а иголка так и мелькала. А потом, в пароксизме девичьего горя и обиды, Роза излила дядюшке все, что у нее накопилось.

– Дядя, половине из тех, кто проявляет ко мне исключительную доброту, я совершенно безразлична, им интересно лишь то, что я могу им дать, и меня это печалит, потому что раньше признание доставляло мне особую радость и гордость. Ах, если бы у меня не было ни гроша за душой! Я сразу бы поняла, кто мне настоящий друг.

– Бедняжка! Выяснила наконец, что не все то золото, что блестит; пришла пора расстаться с иллюзиями, – пробормотал доктор себе под нос, а вслух добавил, сострадательно улыбнувшись: – То есть милые подарки тебя больше не радуют и Рождество для тебя испорчено?

– Ну, это не относится к тем, в ком я не усомнюсь никогда! Мастерить для них подарки мне даже милее, чем раньше, потому что в каждый стежок я вкладываю всю душу, потому что знаю, что, пусть это и скромные дары, они будут дороги тебе, бабушке Биби, тете Джесси, Фиби и мальчикам.

Роза открыла ящик, где грудой лежали симпатичные подарки, которые она с любовным тщанием смастерила собственными руками; девушка нежно их поглаживала, пока говорила, ласкала завязанную морским узлом синюю ленту на пухлом пакете – с улыбкой, свидетельствовавшей о том, что этот подарок предназначен тому, кому она верит неукоснительно.

– А вот эти, – продолжила она, открывая другой ящик и подбрасывая его аляповатое содержимое в воздух с выражением одновременно и презрения, и печали, – эти я купила лишь потому, что так положено. Этим людям важно одно: богатый дар, а вовсе не даритель, которого они втайне еще и упрекнут, если дар покажется недостаточно щедрым. Как можно получать от такого удовольствие, дядя?

– Никак, вот только боюсь, душа моя, к некоторым из своих знакомых ты несправедлива. Будет обидно, если завистливость и эгоизм меньшинства отравят твою веру во всех остальных. Ты уверена, что всем этим девушкам ты безразлична? – спросил он, вчитываясь в некоторые имена на разбросанных подарках.

– Боюсь, что да. Видишь ли, вчера вечером у Ариадны я случайно услышала один разговор – всего несколько слов, но очень для меня обидных, ибо собеседницы обсуждали, что я им подарю, и все рассчитывали на что-то ценное. «Она богата, ей положено проявлять щедрость», – сказала одна из них. «Я несколько недель вокруг нее увивалась, надеюсь, она этого не забудет», – добавила другая. «Я очень на нее обижусь, если она не подарит мне пару своих перчаток – у нее их куча, а я недавно будто бы между делом их примерила, чтобы показать, что они мне впору, и сделать ей намек», – добавила третья. Намек я, как ты видишь, поняла. – Роза открыла премилый футлярчик, в котором лежало несколько пар ее лучших перчаток – количество пуговок на них насытило бы самую алчную душу.

– Безделушек и блестящей бумаги горы, вот только почти никакой любви в эту груду не вложено, так? – Дядя Алек не сдержал улыбки при виде пренебрежительного жеста, которым Роза оттолкнула футляр.

– Ни грана – и так почти со всеми. Я купила им то, чего они хотели, а в отплату жду уважения и доверия, которые для них ничего не стоят. Я знаю, это неправильно, но мне мучительно думать, что расположение и дружелюбие, которые так грели мне душу, были лживыми и корыстными. Сама я так не обращаюсь с людьми.

– В этом я не сомневаюсь. Учись принимать жизнь такой, какая она есть, моя душа, и отделять зерна от плевел – зерен там много, нужно лишь знать, где искать. Это все твои беды?

– Нет, дядя, это лишь малая их часть. Я быстро оправлюсь от разочарования в этих девушках и научусь, как ты советуешь, принимать их такими, как есть, но дело в том, что, обманувшись в них, я начинаю с подозрением относиться и к другим, а это очень мучительно. Если нельзя доверять людям, уж лучше я буду жить одна и получать от этого удовольствие. Как я ненавижу все эти интриги, заговоры и ухищрения!

В голосе зазвучала ярость, Роза дернула нитку, она порвалась, – похоже, сожаления уступили место гневу.

– Сдается мне, тебя язвит еще какой-то шип. Давай-ка вытащим его, а потом я поцелую место укола, как целовал твои пальчики, которые ты сейчас так немилосердно колешь, после того, как вытаскивал оттуда занозу, – предложил доктор, которому хотелось как можно скорее избавить любимую пациентку от страданий.

Роза рассмеялась, но щеки заалели ярче прежнего, и она ответила с очаровательной смесью девичьей застенчивости и природной искренности:

– Тетя Клара сильно меня смущает, потому что спешит оговорить половину молодых людей, с которыми я знакомлюсь: она считает, что им нужны только мои деньги. Это просто ужасно, я ее не слушаю, но иногда волей-неволей призадумаешься, ибо они очень ко мне добры, а я не настолько тщеславна, чтобы относить это на счет моей красоты. Может, это глупо с моей стороны, но мне хотелось бы чувствовать себя чем-то большим, чем просто богатой наследницей.

Розин голосок под конец задрожал, и доктор Алек тихонько вздохнул, глянув в опущенное личико, на котором отображалось смятение, каковое испытывают прямодушные люди, когда сомнениям случается впервые замутнить их веру и пошатнуть безгрешные представления, сохранившиеся с детских лет. Доктор этого ждал, понимая, что те вещи, которые Роза только сейчас начала замечать и теперь пытается, с подобающей скромностью, ему описать, давно уже стали явственными для более искушенного взгляда. Богатая наследница выглядела притягательно в глазах большинства молодых людей, которым доводилось с ней познакомиться. Да, они были неплохими людьми, но им, как почти и всем в наши дни, внушили представление, что девушки, наделенные красотой или богатством, попадают на рынок исключительно с целью купли-продажи.

Роза могла приобрести все, что ей заблагорассудится, ибо обладала обоими достоинствами, поэтому быстро обросла толпой поклонников, и каждый стремился завоевать желанную награду. Розу не приучили к мысли, что единственной целью и итогом женской жизни является подходящая партия, вот она и встревожилась, когда первая волна приятного возбуждения отхлынула и она поняла, что притягивает к ней прежде всего ее состояние.

Невозможно было не увидеть, не услышать и не понять этого по многозначительным взглядам, случайным словам, легким намекам: женское чутье проворнее, чем ум, улавливало корыстолюбие, которое омрачало для Розы многие нарождавшиеся дружбы. В ее глазах любовь была чувством священным, о ней и думать не полагалось, пока она не пришла, а далее ее надлежало принять с преклонением и хранить с верностью до конца дней. Понятно, что девушку коробило, когда о любви говорили с легкомыслием, а брак рассматривали как сделку, в ходе которой нужно торговаться, почти не думая о высоком долге, колоссальной ответственности и нежных радостях. Многое Розу озадачивало, и время от времени сомнения во всем том, во что она до сих пор верила и что принимала за истину, оставляли у нее ощущение, что она оказалась в море без компаса – новый мир был совсем не похож на тот, в котором она жила раньше, новичка он одновременно и очаровывал, и страшил.

Доктор Алек уловил настроение своей племянницы и как мог постарался ее предостеречь, не нагружая слишком тяжким бременем житейской мудрости.

– Для тех, кто тебя знает и любит, ты отнюдь не только наследница, а потому не смущайся, душа моя, и крепче держись за свою внутреннюю веру. Она – мерило всего, а потому всего, в чем тебе чудится фальшь, следует на всякий случай избегать. Проверяй каждого встреченного человека, и я убежден, что совесть, чутье и опыт не позволят тебе допустить тяжелых ошибок. – С этими словами доктор бережно обвил племянницу рукой за талию и бросил на нее полный доверия взгляд, сильно ее утешивший.

После короткой паузы Роза ответила, причем на губах ее заискрилась нежданная улыбка, а перчатку она поднесла к лицу, чтобы не выдать себя зардевшимися щеками:

– Дядюшка, уж если полагается иметь кавалеров, хотелось бы, чтобы они были поинтереснее. О какой приязни и уважении может идти речь, когда некоторые из них ведут себя так, как ведут, а потом еще и считают, что женщина должна чувствовать себя польщенной, если они предлагают ей свою руку? Сердца вышли из моды, так что про них они даже и не упоминают.

– Ага! Так вот в чем твоя беда! У нас завелись сердечные невзгоды! – воскликнул доктор Алек, довольный тем, как Роза оживилась при переходе на эту тему, ибо он был – в чем ранее признался брату – не лишен романтических склонностей.

Роза опустила перчатку и взглянула на дядю с забавной смесью умиления и отвращения.

– Дядя, это полный позор! Я и раньше тебе хотела рассказать, но мне было стыдно, потому что мне неприятно хвастаться такими вещами, как хвастаются некоторые другие девушки, – да и истории такие нелепые, что вряд ли имеет смысл их тебе пересказывать. Впрочем, наверное, стоило это сделать, вдруг ты просто велишь мне составить хорошую партию – тогда, понятное дело, придется повиноваться, – добавила она, пытаясь изобразить покорность.

– Конечно пересказывай. Разве я небрежно храню твои тайны, разве не даю тебе ценных советов, как положено образцовому опекуну? Тебе необходим конфидент, а кто подходит на эту роль лучше меня? – спросил доктор, пригласительным жестом похлопав себя по жилетке.

– Никто, так что я все тебе открою, кроме имен. Тут лучше поостеречься, потому что ты, боюсь, рассердишься: некоторые из них сильно мне докучают, – начала Роза: ее очень радовала возможность излить дяде душу, ибо он в последнее время держался несколько отстраненно.

– Как ты знаешь, мы люди довольно старомодные, и я не была готова к тому, чтобы выслушивать предложения руки справа и слева, днем и ночью, без предупреждения, после нескольких улыбок и любезных слов. Я думала, что это будет очень занятно и романтично, об азарте уж и не говорю, так ведь ничего подобного: вместо того чтобы плакать, я смеюсь; злюсь, а не радуюсь и очень быстро обо всем забываю. Ты представляешь, дядя, один уморительный юноша сделал мне предложение после полудюжины встреч. Впрочем, он в долгах как в шелках, этим, видимо, все и объясняется. – И Роза сделала вид, что стряхивает с пальцев воображаемую грязь.

– Я его знаю и ждал этого, – заметил, поведя плечами, доктор.

– Ты все знаешь и видишь! Так, наверное, продолжать не имеет смысла?

– Нет, продолжай! Кто еще? Я даже и не догадываюсь.

– Ну, еще один встал на колени в оранжерее у миссис Ван и начал мужественно изливать передо мной свою страсть – а в ноги ему то и дело впивались колючки большого кактуса. На нас набрела Китти, мы с ней не удержались и рассмеялись – с тех пор он меня терпеть не может.

Приятно было послушать хохот доктора, и Роза к нему присоединилась – относиться к этим эпизодам серьезно она не могла, поскольку никакие искренние чувства не искупали их абсурдности.

– Еще один осыпал меня ворохами стихов, и все это было столь байронично, что я уже пожалела, что волосы у меня не рыжие, а звать меня не Бетси-Энн[12]. Стихи я сожгла, так что увидеть их тебе не удастся, а он, бедолага, теперь утешается в обществе Эммы. Но хуже всего был другой – он ухаживал прилюдно и почему-то решил сделать мне предложение посреди танца. Я редко танцую круговые танцы, разве что с нашими мальчиками, но в тот вечер не уклонилась, потому что девушки дразнили меня ханжой. Я теперь не против такого прозвища, оно мне вполне подходит, я заслужила подобную участь.

– И это все? – спросил дядя, принимая «свирепый» вид (чего Роза и боялась) при мысли о том, что любимая его девочка вынуждена была выслушивать признания, вращаясь в танце вокруг партнера.

– Был еще один, но о нем я рассказывать не буду, потому что знаю: он говорил искренне и действительно страдал, хотя я старалась обойтись с ним как можно добрее. Для меня эти вещи пока в новинку, и я очень за него переживала, а к любви его отношусь с трепетным уважением.

На последних словах голос Розы понизился почти до шепота, а доктор Алек нагнул голову, как будто невольно отдавая салют товарищу по несчастью. После этого он встал и произнес, пристально вглядываясь в личико, которое приподнял к себе, подведя палец под подбородок:

– Хочешь продолжать так же еще три месяца?

– Я дам ответ первого января, дядя.

– Отлично. Оставайся на верном курсе, мой маленький капитан, а если увидишь, что впереди бушует буря, зови старшего помощника.

– Разумеется, сэр. Я так и сделаю.

Глава 5

Прекрасный Принц

Старая перчатка лежала, забытая, на полу, Роза сидела задумавшись, но вот в коридоре раздались стремительные шаги и приятное пение, которое звучало все ближе.

Вот он по городу идет,

Глазеет в небеса

И видит: у окна сидит

Девица-краса.

Он вверх по лестнице бегом,

С дверей сорвал замок,

Ах, как же рада я тебе,

Мой миленький дружок! —

пропела Роза, когда голос умолк и в дверь постучали.

– С добрым утром, Розамунда, вот твои письма, а также твой верный слуга, готовый выполнить любое твое поручение, – приветствовал ее Чарли, входя; он, как обычно, выглядел опрятно, жизнерадостно и беспечно.

– Спасибо. Поручений не будет, вот разве что попрошу тебя отправить ответы, если какие из писем их требуют; так что подожди немного, Принц.

И Роза принялась вскрывать записки, которые он бросил ей на колени.

– Ха! Что вижу я? Затмись, мой взор! – воскликнул Чарли, мелодраматическим жестом указывая на перчатку, – как и многие опытные актеры-любители, он с удовольствием включал театральные реплики в обыденную речь.

– Дядя оставил.

– Ну, тогда ладно. Уж я решил, что был соперник здесь. – Чарли подобрал перчатку и, забавляясь, напялил ее на головку маленькой Психеи, украшавшей каминную полку, – по ходу дела он негромко напевал еще один куплет старинной песенки:

Берет он за руку ее,

Сажает на колени,

Красавцу-горцу отказать

Не в силах наша Дженни[13].

Роза читала письма, время от времени возвращаясь мыслями к разговору с дядей, равно как и к иным предметам, о которых ей напомнили гость и его песенка.

В течение трех проведенных дома месяцев с этим кузеном она виделась чаще, чем с остальными, – судя по всему, у него единственного имелся досуг для того, чтобы «поиграть с Розой», как они это называли много лет назад. Другие мальчики трудились, даже маленький Джейми посвящал многие часы, предназначенные для игр, мужественным борениям с латинской грамматикой, злым гением его юной жизни. У доктора Алека за долгое отсутствие накопилось много дел; Фиби неустанно занималась музыкой, а бабушка Биби по-прежнему надзирала за хозяйством. Вот и вышло, причем вполне естественным образом, что Чарли постоянно увивался поблизости, с письмами, сообщениями, новостями и приятными планами. Он помогал Розе делать наброски, ездил с нею верхом, пел для нее и даже сопровождал на все увеселения, ибо тетушка Клара, самая жизнелюбивая из всех сестер, неизменно выполняла роль дуэньи.

Все это было чрезвычайно приятно, однако Роза все чаще и чаще задумывалась о том, что Чарли надо бы по примеру кузенов найти себе другие занятия и не превращать заботы о кузине в дело всей своей жизни. В семье давно привыкли к его самовлюбленности, и остальные мальчики в едином заблуждении полагали, что он имеет право на все лучшее, потому что для них он оставался Принцем, зеницей их очей, человеком, который обязательно покроет славой их общее имя. Как именно, никто толком не знал, ибо, будучи человеком безусловно одаренным, Принц не обладал особыми склонностями или умениями, и старшие начали уже покачивать головой, поскольку пока все ограничивалось посулами и прожектами, а время действовать так и не наступало.

Роза все это видела, и ей очень хотелось вдохновить блистательного кузена на подлинно мужской поступок, который поможет ему завоевать не только уважение, но и восхищение. Вот только задача была не из легких, потому что, хотя он и выслушивал ее с неподдельным добродушием и признавал все свои недостатки с обезоруживающей откровенностью, у него всегда находились объяснения, поводы или отговорки, и уже через пять минут он перехватывал нить разговора, вынуждая ее замолчать, но не передумать.

Кроме всего прочего, в последнее время она начала замечать за ним уверенность в том, что мысли ее и время принадлежат ему безраздельно, и посягательства любого другого вызывали у него нескрываемую досаду. Розу это нервировало, наводило на мысль, что кузен неправильно трактует ее приязнь и стремление помочь, тем более что тетя Клара перетолковывала ее поступки на свой лад, настойчиво твердя, что Роза должна «использовать свое влияние на милого мальчика», притом что любое другое вмешательство любящая мать решительно пресекала. Розу это тревожило, ей казалось, что она попала в западню: да, она твердо знала, что Чарли – самый обаятельный из всех ее кузенов, но не готова была к тому, чтобы на нее предъявляли подобные права, тем более что другие, зачастую куда более симпатичные ей мужчины тоже искали ее расположения, но без подобной настырности.

Такие вот мысли роились у нее в голове, пока она читала письма; мысли эти невольно проявились в последующей беседе.

– Одни приглашения, а мне сейчас некогда на них отвечать, иначе я никогда не закончу, – сказала Роза и вновь взялась за дело.

– Давай я тебе помогу. Готов делать, что скажешь, только распорядись. Обзаведись секретарем – ты быстро поймешь, как это удобно, – предложил Чарли, который готов был выполнять любые поручения и давно уже освоился в Розином уголке.

– С подарками я лучше сама разберусь, но если хочешь, можешь помочь мне с письмами. На все, кроме двух-трех, нужно просто ответить, что я сожалею. Зачитывай мне имена, я буду говорить, кому что писать.

– Слушаюсь и повинуюсь. И пусть не говорят, что я «легкомысленный бездельник»!

И Чарли с готовностью уселся за стол, ибо часы, проведенные в маленькой комнатке, казались ему лучше и счастливее других.

– Порядок – главное, что есть в раю, и здесь безупречный порядок, а вот бумаги я не вижу, – добавил Чарли, открывая ящик стола и с любопытством рассматривая его содержимое.

– Посмотри в правом ящике: с лиловой монограммой для записок, обыкновенная для деловых писем. Я сейчас тебе все покажу, – сказала Роза, пытаясь решить, кому достанется кружевной носовой платочек, Ариадне или Эмме.

– Ах, беспечная! А если я открою не тот ящик и обнаружу в нем приметы твоих сердечных тайн? – не унимался новоявленный секретарь, перебирая листы тонкой бумаги с чисто мужским безразличием к порядку.

– У меня их нет, – чистосердечно призналась Роза.

– Как, ни одной безрассудной записки, ни одной незабвенной миниатюры, увядшего цветочка, ничего в таком духе? Поверить не могу, кузина! – И Чарли недоверчиво покачал головой.

– Если бы они у меня и были, я бы уж точно не стала их тебе показывать, бессовестный! Да, в столе лежит несколько сувениров, но ничего особенно интересного или сентиментального.

– Как бы я хотел взглянуть! Впрочем, у меня никогда не хватит духу попросить, – заметил Чарли, вперяя в полуоткрытый ящик чрезвычайно зоркий взгляд.

– Смотри сколько хочешь, но вряд ли обнаружишь что-то интересное, соглядатай. Левый нижний ящик, в котором торчит ключ.

– «О благодетельный ангел, как мне тебя отблагодарить? Какого трепета исполнен этот изумительный миг!» – И, процитировав «Удольфские тайны»[14], Чарли трагедийным жестом повернул ключ и вытянул ящик. – Семь прядей волос в коробочке, все светлые, «соломенного цвета, оранжево-пламенная, натурально-пурпурная, ярко-желтая, как червонец французского чекана»[15], по словам Шекспира. Выглядят знакомо, полагаю, мне ведомо, с каких голов они срезаны.

– Да, каждый из вас дал мне по прядке на прощание, и они вместе со мною объехали в этой коробочке весь свет.

– Жаль, что головы не последовали за ними. А вот уморительный янтарный божок, в спину ему вставлено золотое кольцо, и дыхание его благовонно, – продолжал Чарли, понюхав носик флакона с духами.

– Давний подарок дяди, который мне очень дорог.

– А вот это уже подозрительно! Мужской перстень, на камне вырезан лотос, к перстню приложено письмо. Спрашиваю, содрогаясь: кто, где, когда?

– Подарок ко дню рождения от одного джентльмена в Калькутте.

– Какое облегчение! То был мой родитель?

– Да ну тебя! Да, разумеется, и он делал все, чтобы я получила удовольствие от своего визита. Было бы здорово, если бы и ты съездил его навестить, как подобает хорошему сыну, вместо того чтобы здесь прохлаждаться.

– Вот и дядя Мак постоянно это твердит, но меня никакими нотациями не загонишь под ярмо, пока я от души не натешусь жизнью, – строптиво пробормотал Чарли.

– Как бы потехи не завели тебя в тупик, – серьезным голосом проговорила Роза.

– Не заведут, если ты станешь за мной присматривать, как вроде бы обещала, судя по тому, как пылко тебя благодарят в этом письме. Ах, бедный папаша! Хотел бы я с ним повидаться: дома он не был уже почти четыре года и, похоже, сильно сдает.

Чарли единственный из мальчиков называл отца папашей – видимо, потому, что остальные знали и любили своих отцов, он же своего видел так редко, что это неуважительное наименование постоянно слетало у него с языка, суть их отношений состояла в том, что от старшего регулярно поступали приказы и нравоучения, младший же относился к ним с досадой и пренебрежением.

Роза давно уже поняла, что склонность тети Клары к светским развлечениям сделала жизнь дяди Стивена в родном доме невыносимой и он предпочел добровольное изгнание, оправдывая свои длительные отлучки деловыми интересами.

Именно об этом Роза и думала, глядя, как ее кузен, внезапно посерьезнев, крутит перстень в пальцах – серьезное выражение лица очень ему шло; сочтя этот момент подходящим, Роза произнесла с чувством:

– Да, он сдает. Чарли, милый, мне кажется, в данном случае думать нужно не об удовольствиях, а о долге. Уверена, ты потом не пожалеешь!

– А ты хочешь, чтобы я уехал? – тут же поинтересовался Чарли.

– Я считаю, что ты должен.

– А я считаю, что ты станешь куда прелестнее без этих постоянных рассуждений о том, что хорошо, а что плохо! Это одно из тех странных представлений, которые внушил тебе дядя Алек.

– Внушил – и я очень этому рада! – запальчиво воскликнула Роза, но потом осадила себя и произнесла с исполненным смирения вздохом: – Ты же знаешь, все женщины хотят, чтобы мужчины, которые им небезразличны, поступали правильно – и волей-неволей их к этому подталкивают.

– Что есть, то есть, нам бы давно впору превратиться в ангелочков, вот только я убежден: если это произойдет, вы, милочки, тотчас же нас разлюбите. Или нет? – с лукавой улыбкой спросил Чарли.

– Может, и нет, но ты уходишь от ответа. Ты поедешь в Индию?

– Нет, не поеду.

Голос прозвучал решительно, воспоследовала неловкая пауза, по ходу которой Роза с излишней старательностью завязывала узелок, а Чарли продолжал рыться в ее ящике – с завидным рвением, но без особого интереса.

– Ух ты, какая древность – эту вещицу я тебе подарил сто лет назад! – внезапно воскликнул он с довольным видом, доставая агатовое сердечко на выцветшей голубой ленточке. – Позволишь забрать обратно каменное сердце и вручить тебе плотяное?[16] – спросил он полусерьезно-полушутя – его явно тронули и безделушка, и связанные с нею воспоминания.

– Нет, не позволю, – отрывисто ответила Роза, которой эта непочтительная и дерзкая просьба пришлась совсем не по душе.

Чарли вроде как смутился; впрочем, в силу природной беззаботности он склонен был мгновенно забывать собственные некрасивые выходки и делать так, что через минуту собеседник уже снова был в ладу и с ним, и с самим собой.

– Ладно, раз уж мы квиты, оставим эту тему и начнем сначала, – произнес он с неподражаемой галантностью, хладнокровно опуская сердечко в карман, после чего хотел уже было задвинуть ящик. Но тут еще что-то бросилось ему в глаза, и с восклицанием: «Что это? Что такое?» – он выхватил оттуда фотографию, которая раньше была наполовину погребена под пачкой писем с иностранными штемпелями.

– Ах! Я и забыла, что она здесь! – торопливо произнесла Роза.

– Что это за мужчина? – требовательно спросил Чарли, хмуро разглядывая располагающее лицо на фотографии.

– Достопочтенный Гилберт Мюррей, мы вместе плавали по Нилу, он стрелял крокодилов и прочую мелкую живность – он заядлый охотник, и я писала тебе про него в письмах, – беспечно откликнулась Роза, хотя ее и смутило, что фотография обнаружилась в такой момент: речь шла об одном из тех случаев, которые подходили под определение дяди Алека «едва пронесло».

– Судя по стопке писем, крокодилы его не съели, – ревниво заметил Чарли.

– Очень на это надеюсь. Его сестра ничего такого не упоминала в своем последнем письме.

– Вот как! Значит, это с ней ты переписываешься? Сестры бывают на редкость злокозненны. – Чарли с сомнением посмотрел на стопку писем.

– В данном случае сестра оказалась весьма кстати, поскольку сообщила мне о женитьбе брата – никто другой этого бы не сделал.

– Ага! Ну, если он женат, мне до него нет дела. А я-то думал, что отыскал причину того, почему тебя так трудно очаровать. Но если тайного воздыхателя у тебя нет, я по-прежнему ничего не понимаю. – И Чарли небрежно бросил фотографию в ящик, явно потеряв к ней всяческий интерес.

– Меня трудно очаровать, потому что я разборчива и пока не встретила никого, кто пришелся бы мне по вкусу.

– Никого? – С нежным взглядом.

– Никого. – Со строптивым румянцем, а потом совершенно правдиво: – Я во многих вижу приятные и даже восхитительные свойства, но ни в ком еще не нашла достаточной силы и добродетели. Ты же знаешь, мои герои – люди старой закалки.

– Всякие задаваки вроде Гая Карлтона, графа Альтенберга и Джона Галифакса[17] – знаю я, кем вы восхищаетесь, добронравные девушки, – хмыкнул Чарли, предпочитавший стиль Гая Ливингстона, Боклерка и Рочестера[18].

– Я не «добронравная девушка», потому что терпеть не могу задавак. Я хочу связать свою жизнь с джентльменом в высоком смысле этого слова и согласна ждать: одного я уже видела, значит в мире есть и другие.

– Видела она! А я его знаю? – тут же переполошился Чарли.

– Да уж наверное, – ответила Роза с озорным блеском в глазах.

– Если это не Пем, то сдаюсь. Он самый воспитанный из всех, кого я знаю.

– Боже, нет, конечно! Этот джентльмен куда благороднее мистера Пембертона и старше его на много лет, – возразила Роза, причем в голосе ее чувствовалось такое уважение, что к тревоге Чарли прибавилась озадаченность.

– Наверняка какой-нибудь проповедник. Вы, набожные девицы, вечно восхищаетесь клириками. Вот только все наши знакомые священники женаты.

– А он нет.

– Да назови же мне, ради всего святого, его имя, не мучай! – взмолился Чарли.

– Александр Кэмпбелл.

– Дядя? Ух, не буду скрывать, мне полегчало, вот только это чистый абсурд. То есть ты хочешь сказать, что, когда отыщешь юного святого с теми же замашками, ты тут же выскочишь за него замуж, да? – требовательно вопросил Чарли, которого ответ ее и позабавил, и огорчил.

– Если мне повезет встретить мужчину хоть вполовину столь же порядочного, доброго и благородного, как дядя, я сочту за честь выйти за него замуж – если он предложит, – решительно отозвалась Роза.

– Какие все-таки у женщин странные вкусы! – И Чарли подпер ладонью подбородок и ненадолго погрузился в размышления о слепоте одной конкретной женщины, которая почему-то восхищается славным пожилым дядюшкой сильнее, чем бравым юным кузеном.

Роза продолжала старательно упаковывать подарки, втайне надеясь, что не проявила чрезмерной суровости: читать Чарли нравоучения было делом нелегким, хотя порой он этому даже радовался и охотно признавал свои недостатки, зная, что женщинам по душе прощать грешников такого толка.

– Ты не успеешь закончить к отправке почты, – напомнила Роза, ибо молчать рядом с Чарли ей было даже тягостнее, чем говорить с ним.

Он понял намек и в лучшей своей манере черкнул несколько записок. Добравшись до делового письма, он пробежал его глазами и озадаченно поинтересовался:

– А это что такое? Стоимость ремонта и пр. – от некоего Баффума?

– Это пропусти, я с ним потом сама разберусь.

– Не хочу я ничего пропускать – меня интересует все, что так или иначе тебя касается, и хотя ты возомнила, что я человек совсем не деловой складки, можешь меня испытать – и убедишься в обратном.

– Речь всего лишь о двух моих старых домах в городе: там делают ремонт, кое-что перестраивают, чтобы сдавать комнаты.

– Собираешься пускать жильцов? Неплохая мысль, от этого можно получать изрядный доход – ну, я так слышал.

– Вот как раз доход я получать и не собираюсь. Заводить доходный дом, каковы они нынче, мне бы совесть не позволила даже за миллион долларов.

– Да ладно, что ты про них знаешь? Люди снимают там квартиры, а владельцы неплохо зарабатывают, взимая арендную плату.

– Знаю я про них довольно много, ибо много их перевидала и здесь, и за границей. Мы, должна тебе сказать, не только развлекались. Дядю интересовали тюрьмы и лечебницы, я иногда его сопровождала, но у меня от этого портилось настроение, вот он и предложил мне изучить благотворительные заведения, в работе которых я смогу принять участие по возвращении домой. Я побывала в детских садах, работных домах для женщин, сиротских приютах и во многих других подобных местах. Ты представить себе не можешь, как это оказалось поучительно и как я рада, что у меня есть средства хоть кому-то облегчить нужду, которой в этом мире так много.

– Ну знаешь ли, милочка, вряд ли разумно транжирить свое состояние, пытаясь накормить, одеть и вылечить каждого встречного бедолагу. Согласен, все мы должны что-то предпринимать по этой части, тут у меня никаких возражений. Но я тебя заклинаю, не погружайся в это так, как оно свойственно некоторым женщинам, – они делаются невыносимо серьезными, практичными и просто одержимыми своей благотворительностью, – с такими поди уживись, – возроптал Чарли, явно напуганный подобной перспективой.

– Ты можешь поступать, как тебе заблагорассудится. Я же собираюсь по мере сил творить добро, для чего намерена просить совета у всех известных мне «серьезных», «практичных» и «одержимых благотворительностью» людей, а также следовать их примеру. Если тебе это не по душе, можем сейчас же раззнакомиться, – сказала Роза, выделив голосом неприятные Принцу слова и напустив на себя решительный вид, с которым всегда отстаивала свои права на любимые занятия.

– Да над тобой все смеяться станут!

– К этому мне не привыкать.

– Будут критиковать и чураться.

– Только не те, чье мнение мне дорого.

– Незачем женщинам шляться по таким местам.

– А меня учили, что очень даже зачем.

– Ну, подхватишь там какую-нибудь жуткую болезнь, лишишься красоты – и что тогда? – не унимался Чарли в надежде умерить пыл юной благотворительницы.

Но ничего у него не получилось – Розины глаза сверкнули, ибо ей вспомнился разговор с дядей Алеком, и она ответила:

– Этого мне бы не хотелось. Но одно достоинство я в этом все же усматриваю: если я лишусь красоты и раздам все свои деньги, тут-то и выяснится, кто меня ценит по-настоящему.

Некоторое время Чарли в молчании грыз перо, а потом робко осведомился:

– И могу я почтительно поинтересоваться, какие великие реформы должны свершиться в будущем в этих старых домах, ремонтом которых занимается их уважаемая владелица?

– Они всего лишь будут превращены в удобное жилье для бедных, но почтенных женщин. Они не в состоянии много платить, но при этом очень страдают из-за того, что вынуждены жить в шуме, грязи и тесноте, например в многоквартирных домах и дешевых меблированных комнатах. Я могу помочь сразу многим – это и попытаюсь сделать.

– Позволь мне смиренно уточнить: а эти дряхлые дамы будут обитать в своих покоях совершенно бесплатно?

– Поначалу предполагалось именно так, однако дядя убедил меня, что негоже выпячивать их нищету: пусть лучше платят небольшую сумму и ощущают себя самостоятельными. Деньги мне, понятное дело, не нужны, я буду их использовать на поддержание чистоты в этих домах или на помощь другим женщинам, оказавшимся в тяжелом положении, – ответила Роза, делая вид, что не заметила скрытой насмешки.

– Благодарности не жди – ты ее не получишь; зато на руках у тебя окажется множество недотыкомок, ты очень скоро от всего этого устанешь и поймешь – только слишком поздно, – что надо было поступать как все нормальные люди.

– Благодарю тебя за радужные предсказания, но я все-таки попытаюсь.

Видя, что кузину не переубедить, раздосадованный Чарли выпустил – весьма опрометчиво – свою последнюю стрелу:

– Ну, одно я знаю точно: будешь заниматься такими глупостями – никогда не найдешь себе мужа, хотя мне ясно как день: он тебе совершенно необходим, чтобы следить и за тобой, и за состоянием твоих финансов.

Роза была вспыльчива от природы, но редко позволяла собственному нраву взять над собой верх; сейчас, однако, пламя вырвалось на поверхность. Последние слова оказались особенно некстати, ибо их часто повторяла тетя Клара, когда пыталась предостеречь Розу от корыстолюбивых поклонников и затратных затей. Роза обиделась на кузена, ей было досадно, что он насмехается над ее незамысловатыми планами, а последняя его реплика и вовсе вызвала у нее возмущение.

– Не нужен мне никакой муж, если он заставит меня отказаться от того, что я считаю полезным, а еще я скорее отправлюсь прямиком в работный дом, чем буду пользоваться своими «финансами» так эгоистично, как ты мне предлагаешь!

Тем вспышка и завершилась, однако Чарли понял, что переборщил, и поспешил с искусностью влюбленного вернуть себе ее расположение: повернувшись к стоявшему у него за спиной кабинетному роялю, он нежным голосом запел милую старинную песенку:

Когда нагрянут холода… —

с большим чувством остановившись не только на нежном заверении: «Тебя укрою пледом», но и на том, что даже если быть ему королем, то возлюбленная станет

Как самый яркий самоцвет

Сиять в моей короне[19].

Было совершенно очевидно, что песнопения Прекрасного Принца не пропали втуне: даже сам Орфей не сумел бы столь искусно восстановить пошатнувшуюся гармонию. Лирическое извинение было принято с любезной улыбкой и прочувствованным:

– Прости, что рассердилась, но дразниться ты не разучился, а я нынче во вздорном настроении. Вредно мне засиживаться допоздна.

– Так ты, боюсь, не захочешь завтра поехать к миссис Грёз. – И Чарли взял последнюю записку в руки с явственным сожалением, весьма для Розы лестным.

– Придется, потому что празднество устраивают в мою честь, но я вернусь домой пораньше и как следует высплюсь. Сама терпеть не могу, когда делаюсь такой раздражительной. – И Роза потерла лоб – от всех этих сумбурных мыслей у нее разболелась голова.

– Но аллеманду будут танцевать поздно, я обещал быть в первой паре, а без тебя мне никак. Задержись хотя бы разок – ты премного меня обяжешь! – взмолился Чарли, которому очень хотелось отличиться.

– Нельзя; я обещала дядюшке не слишком усердствовать с удовольствиями и намерена сдержать свое слово. Самочувствие у меня прекрасное – глупо будет разболеться: дядю это растревожит, не говоря уж о том, что я лишусь красоты, каковой, по твоему любезному мнению, обладаю, поскольку она, как тебе известно, невозможна без здоровья.

– Но все самое интересное начинается только после ужина. Уверяю тебя, там будет просто замечательно, мы повеселимся не хуже, чем в старые добрые времена, – как вот на прошлой неделе у Эммы.

– Вот уж спасибо! Вспомнить стыдно, как мы там разбуянились и каким недовольным выглядел дядя, впуская меня в дом в три часа ночи – измотанную, в разодранном платье, с головной болью; я на ногах-то с трудом стояла, а всей награды за пять часов тяжкого труда – бонбонки в кармане, искусственные цветы и дурацкие бумажные колпаки. Дядя тут же предложил мне надеть один из них и ложиться спать – вид, мол, у меня такой, будто я побывала на французском маскараде. Не хочется мне повторения этих слов, и я никогда больше не позволю рассвету застигнуть меня за подобной забавой.

– Да ничего страшного, мама ведь не возражала, а я доставил вас обеих домой до рассвета. Дядюшка в таких вещах пристрастен, так что не обращай на него внимания: мы отлично повеселились и никому это не повредило.

– А вот и повредило, причем каждому! Тетя Клара до сих пор не оправилась от простуды, я весь следующий день проспала, а ты выглядел как привидение, потому что, насколько я понимаю, много недель развлекался ночи напролет.

– Вздор! В сезон так и положено, к этому быстро привыкаешь, – начал Чарли, которому очень хотелось уговорить Розу пойти на бал: в танцевальной зале он чувствовал себя в своей стихии и бывал особенно счастлив, когда партнершей его становилась хорошенькая кузина.

– Правда? Так вот, не хочу я к этому привыкать – слишком дорогую цену приходится платить в итоге. Не хочу я привыкать к тому, что меня таскают по душной комнате мужчины, выпившие слишком много вина, не хочу путать день с ночью, транжирить время, которое можно потратить на полезные вещи, и превращаться в светскую пустышку, которой не прожить без развлечений. Не буду отрицать: в них много приятного, но не заставляй меня слишком привыкать к веселому времяпрепровождению. Наоборот, помоги отринуть то, что мне вредно, а еще очень прошу: не искореняй насмешками полезных привычек, которые мне такими трудами привил дядя.

Роза говорила совершенно искренне, Чарли сознавал ее правоту, но отказ от принятых решений, даже самых пустячных, всегда давался ему с большим трудом, ибо мать сильно его избаловала и у него развилась привычка потакать собственным прихотям, по сути своей губительная. Поэтому, когда Роза подняла на кузена глаза с искренним стремлением спасти и его, и себя от опасности попасть в головокружительный водоворот, в котором без всякой цели вращается столько молодых людей – в итоге их либо затягивает в пучину, либо вышвыривает на берег в виде потрепанных остовов былого судна, – Чарли передернул плечами и отрывисто произнес:

– Как тебе будет угодно. Отвезу тебя домой в любую рань, а твое место в аллеманде займет Эффи Уоринг. Какие цветы тебе отправить?

Чарли знал, что говорит, ибо мисс Уоринг была барышней хваткой и большой модницей, она беззастенчиво восхищалась Прекрасным Принцем, – собственно, она и дала ему это прозвище. Роза ее недолюбливала и считала ее влияние на Чарли вредоносным, ибо юность может служить оправданием легкомыслия, остроумие – скрывать недостаток утонченности, а красота – служить маской греховности – если смотреть мужскими глазами. Когда прозвучало имя Эффи, Роза заколебалась и едва не пошла на попятный, но вовремя вспомнила слова своего «старшего помощника». Ей очень хотелось «оставаться на верном курсе», и хотя течение влекло ее к югу, принцип – единственный безотказный компас – указывал строго на север, и Роза, будучи мудрым молодым шкипером, послушалась его и сдержанно произнесла, надписывая имя Ариадны на пакете, в котором лежали внушительного размера домашние туфли для дяди Мака:

– Обо мне не беспокойся. Я могу приехать с дядей, а потом ускользнуть, никого не побеспокоив.

– Не верю, что у тебя хватит на это силы воли, – заявил Чарли недоверчиво, запечатывая последнюю записку.

– Ну, это мы поглядим.

– Еще бы, но я до последнего буду лелеять надежду. – И, поцеловав кузине руку, Чарли пошел отправлять письма, твердо уверенный в том, что не танцевать мисс Уоринг аллеманду в первой паре.

В первый момент сложилось впечатление, что танцевать все-таки будет мисс Кэмпбелл, потому что она бросилась к дверям и слова «Я поеду» уже были готовы сорваться с ее губ. Но дверь она открыла не прежде, чем постояла минутку, не сводя взгляда со старой перчатки на головке у Психеи, а потом, с видом человека, которого внезапно посетила блестящая мысль, решительно кивнула и медленно вышла из комнаты.

Глава 6

Перевоспитание Мака

– Можно тебя, пожалуйста, на одно слово? – Этот вопрос пришлось повторить трижды, прежде чем из груды книг, в которую Мак всегда закапывался за учебой, вынырнула взлохмаченная голова.

– Кто-то что-то сказал? – осведомился Мак, моргая, потому что вместе с Розой в комнату проник поток солнечного света.

– Всего лишь три раза, дорогой кузен. Прошу тебя, не отвлекайся, я всего-то хотела сказать тебе словечко, – отвечала Роза, жестом показывая, что не собирается садиться в кресло, в котором до этого сидел он сам.

– Я разбирался с осложненными переломами и ничего не слышал. Чем могу быть полезен, кузина? – Мак сбросил со стула стопку брошюр и гостеприимно взмахнул рукой, отчего бумаги его разлетелись во все стороны.

Роза села, вот только «одно слово» явно давалось ей нелегко – она крутила в пальцах носовой платок и смущенно молчала, пока Мак не надел очки и, бросив на нее проницательный взгляд, не спросил серьезным голосом:

– Что у вас, заноза, порез или гнойник, мадам?

– Ничего такого. Забудь на минутку про свои хирургические глупости и побудь немножко самым добрым кузеном на свете, – ответила Роза, причем начала она фразу довольно резко, а закончила с совершенно очаровательной улыбкой.

– В темную ничего не обещаю, – тут же заявил предусмотрительный юноша.

– Я прошу об одолжении, великом одолжении, о каком больше никого из мальчиков попросить не могу, – отвечала коварная мадемуазель.

Мак с довольным видом подался вперед и произнес куда любезнее:

– Тебе стоит только сказать, и я все выполню.

– Пожалуйста, сходи завтра со мной на прием к миссис Грёз.

– Что?! – Мак отшатнулся, как будто она приставила пистолет к его виску.

– Я давно тебя ни о чем не просила, но теперь твоя очередь, так что выполняй свой долг мужчины и кузена.

– Я вообще не хожу ни на какие приемы! – вскричал несчастный в смятении.

– А пора бы начать.

– Я и танцевать-то не умею.

– Я тебя научу.

– У меня фрак никуда не годится, уж поверь.

– Арчи одолжит тебе свой, сам он туда не собирается.

– Мне придется пропустить очень важную лекцию.

– Нет у тебя никакой лекции, я у дяди спрашивала.

– Я по вечерам всегда усталый и угрюмый.

– Ну вот и развеешься, и отдохнешь.

Мак громко застонал и рухнул в кресло с видом побежденного: стало ясно, что побег невозможен.

– А кто внушил тебе такую несусветную мысль? – поинтересовался он довольно грубо, ибо до сих пор его почти не трогали и столь внезапное нападение сильно выбило его из колеи.

– Нужда заставила, но если для тебя это так ужасно, можешь не ходить. Я вынуждена посетить еще несколько приемов, потому что их устраивают специально ради меня, а потом начну отвечать отказами. И тогда мне никого уже не придется беспокоить.

Было в голосе Розы что-то такое, что заставило Мака покаянно произнести – пусть он и нахмурил брови:

– Я не хотел показаться грубым и, разумеется, пойду, куда скажешь, если иначе нельзя. Но я не понимаю, зачем я тебе сдался – у тебя под рукой еще трое, и все они лучше меня танцуют, да и внешностью авантажней.

– Они мне не нужны, мне нужен ты, потому что и дальше таскать дядю по светским раутам просто бессердечно, а ты же знаешь, что я хожу только в сопровождении джентльменов из числа родни.

– Да ладно тебе, Роза, если Стив тебя чем обидел, ты прямо так и скажи – я с ним разберусь! – воскликнул Мак, решивший, что произошло какое-то недоразумение, и с ходу пришедший к выводу, что виноват во всем Денди, потому что тот за последние дни уже несколько раз сопровождал Розу.

– Нет, Стив вел себя безукоризненно, но я знаю, что ему приятнее будет пойти с Китти Ван, и я чувствую себя досадной помехой, хотя сам он слишком вежлив, чтобы сказать мне об этом напрямую.

– Вот ведь крокодил! Ну так есть еще Арчи, он надежнее некуда, и ни одна барышня на него не претендует, – продолжил Мак, который решил выяснить всю правду до конца и даже примерно представлял себе, в чем она состоит.

– Арчи весь день на ногах, а по вечерам он нужен тете Джесси. А кроме того, он разлюбил танцы, – похоже, ему действительно хочется вечером отдохнуть и почитать. Роза могла бы добавить: «И послушать пение Фиби», ибо Фиби куда реже, чем Роза, выезжала в свет, а тетя Джесси частенько приходила в отсутствие молодежи посидеть со старушкой – и почтительный сын Арчи ее, разумеется, сопровождал, да в последнее время еще и с такой охотой!

– А Чарли чем тебя не устраивает? Настоящий принц и прекрасный кавалер. По словам Ариадны, танцует «как ангел», причем его и дюжина матерей не удержит дома по вечерам. Или ты повздорила с Адонисом, потому я, бедный, тебе и сдался? – спросил Мак, добравшись наконец до кузена, о котором подумал в первую очередь, но упоминать о нем не стал, ибо ему неудобно было обращаться к предмету, который так часто обсуждали у Розы за спиной.

– Да, повздорила и некоторое время не собираюсь с ним нигде появляться. Меня не устраивает его поведение, его не устраивает мое, я никак не хочу от него зависеть, и ты можешь мне в этом помочь, если захочешь, – сказала Роза, нервно покручивая стоявший рядом глобус.

Мак тихонько присвистнул и, явно пробудившись от грез, произнес, будто бы смахивая паутину с лица:

– Так, послушай, кузина: я не мастак на всякие выкрутасы и обязательно все испорчу, если ты заставишь меня маневрировать вслепую. Скажи напрямик, чего хочешь, и все, что могу, я сделаю. Представь себе, что перед тобою не я, а дядя, и выкладывай начистоту.

В голосе его звучало такое расположение, в честных глазах светилась такая доброта, что Роза решила ему довериться и произнесла со столь милой ему искренностью:

– Ты прав, Мак, и я буду только рада поговорить с тобой так же откровенно, как и с дядей, потому что ты человек надежный и не станешь меня корить за попытку сделать то, что я считаю необходимым. А вот Чарли корит – и мне из-за этого сложно придерживаться решений, которые я приняла. Я хочу пораньше ложиться спать, одеваться просто и вести себя добропорядочно, вне зависимости от того, как там поступают в свете. Уверена, ты это одобришь и ради самого принципа полностью и всецело меня поддержишь.

– Безусловно, и для начала скажу тебе, что прекрасно все понимаю. Неудивительно, что ты тяготишься обществом Чарли, – он очень назойливый, и, чтобы его отвадить, тебе явно нужна помощь. Верно, кузина?

– Фу, какие выражения! – И Роза, не выдержав, рассмеялась, а потом с облегчением добавила: – Все так и есть, мне нужно, чтобы кто-нибудь помог мне ему втолковать, что меня коробит, когда меня свысока объявляют своей собственностью, как будто у него на меня больше прав, чем у других членов семьи. Мне это не нравится – ползут всякие сплетни, а Чарли будто и не замечает, как мне неприятно.

– Так скажи ему все как есть, – безыскусно предложил Мак.

– Уже сказала, но он только смеется и обещает быть паинькой, а потом начинает все снова, причем в ситуации, когда я не могу ему возразить. Ты этого не поймешь, да я и сама не могу толком объяснить, тут речь идет всего лишь о взглядах, вскользь брошенных словах и прочих мелочах, но я такого не потерплю, и лучший способ образумить Чарли – лишить его возможности мне докучать.

– Он сам любитель флирта, и тебя, видимо, пытается приохотить к тому же. Если хочешь, я с ним поговорю, дам знать, что тебе это не по душе. Сделать? – спросил Мак, которому эта история вдруг представилась весьма интересной.

– Нет, спасибо, так будет только хуже. Но если ты любезно согласишься несколько раз сопровождать меня, Чарли без лишних слов поймет, что у меня серьезные намерения, да и сплетни прекратятся, – сказала Роза, краснея, как маков цвет, при воспоминании о фразе, которую один молодой человек прошептал на ухо другому, когда Чарли с видом верного поклонника вел ее к ужину через заполненную гостями столовую:

– Везунчик, отхватил такую наследницу, а нам ничегошеньки!

– А ты не боишься, что про нас тоже начнут сплетничать? – И Мак посмотрел на нее с совсем уж странным выражением на лице.

– Нет, конечно, ты же еще мальчик.

– Вот уж премного благодарен: мне двадцать один год, Принц меня старше всего на пару лет, – запальчиво откликнулся Мак, оскорбленный тем, что кто-то усомнился в его статусе взрослого мужчины.

– Да, но он такой же, как все другие молодые люди, ты же у нас славный книжный червь. Что бы ты ни сделал, не будет никаких кривотолков, ты можешь хоть каждый вечер ходить со мной в гости, никто и слова не скажет, а если и скажет, я уж точно не расстроюсь, ты ж у нас «просто Мак», – ответила Роза и улыбнулась, потому что процитировала фразу, которую часто повторяли в семье, оправдывая его чудачества.

– Выходит, я никто? – осведомился Мак, поднимая брови, – похоже, это открытие его удивило и даже задело.

– В свете пока никто, а дома ты лучший из моих кузенов, и я только что доказала свое к тебе расположение, излив перед тобой душу и выбрав тебя в свои рыцари, – ответила Роза, пытаясь утешить кузена, которого, похоже, раздосадовало ее необдуманное замечание.

– Вот мне толку-то с того, – проворчал Мак.

– Ах ты, неблагодарный, совсем не ценишь такой чести! Да целый десяток претендентов с радостью заняли бы твое место, тебя же интересуют одни только осложненные переломы, так что не стану тебя задерживать, ограничусь вопросом: могу я считать, что у меня есть на завтра сопровождающий? – спросила Роза, слегка обиженная его безразличием, ибо к отказам она не привыкла.

– Если будет мне дарована такая честь. – Мак встал и поклонился, искусно подражая галантной манере Чарли.

Роза тут же ему все простила и с радостным изумлением воскликнула:

– Ну надо же, Мак! А я и не подозревала в тебе такой элегантности!

– Человек способен почти на все, если как следует постарается, – ответил Мак, расправляя плечи, – он теперь выглядел таким рослым и возмужалым, что на Розу это произвело сильное впечатление, и, сделав изысканный реверанс, она удалилась, благожелательно вымолвив:

– Принимаю с благодарностью. Всего вам самого лучшего, доктор Александр Маккензи Кэмпбелл.

Настал вечер пятницы, Розе сообщили, что сопровождающий ее прибыл, и она побежала вниз в надежде, что он не заявится в плисовой курточке, болотных сапогах, черных перчатках – и не допустит иных погрешностей подобного толка. У высокого зеркала стоял юный джентльмен, он задумчиво поправлял свою прическу, и Роза встала как вкопанная, озирая сюртук из блестящего сукна и руки в белых перчатках, сражавшиеся с непокорной прядкой, которая отказывалась лежать на положенном месте.

– Но как же так, Чарли, я думала… – начала Роза с явственным удивлением в голосе и тут же осеклась, потому что джентльмен обернулся и перед нею предстал Мак в безупречном вечернем наряде, волосы его были изящно расчесаны на пробор, в петлице красовалась отменная бутоньерка, а на лице застыло мученическое выражение.

– Ах ты бы предпочла его, да? Ну так сама виновата. Я нормально выгляжу? Денди помог мне одеться, а уж он-то знает, что к чему, – объявил Мак, складывая руки на груди и стоя так, будто аршин проглотил.

– Я просто не узнала тебя в столь изумительном обличье.

– Я сам себя не узнаю.

– Понятия не имела, что ты можешь выглядеть настоящим джентльменом, – добавила Роза, оглядывая Мака с безоговорочным одобрением.

– И чувствовать себя при этом настоящим идиотом.

– Ах, бедный мой мальчик! Вид у тебя действительно несчастный. Как мне тебя подбодрить – и тем самым отплатить тебе за все твои жертвы?

– Прекрати называть меня мальчиком. Избавишь меня от терзаний и придашь мне мужества появиться на публике в этом дурацком сюртуке и с хохлом на лбу – не привык я к этакой элегантности, и она мне дается через силу.

Голос Мака звучал так жалобно и он так угрюмо посмотрел на упомянутый хохолок, что Роза рассмеялась ему прямо в лицо и усугубила его страдания, всучив ему свою накидку. Мак некоторое время разглядывал ее, насупившись, потом аккуратно надел ее на Розу шиворот-навыворот и натянул ей на голову капюшон на лебедином пуху, полностью порушив гладкость ее прически.

Роза вскрикнула и сбросила накидку, а потом потребовала, чтобы Мак научился подавать даме одежду как надо, что он с должной покорностью и сделал, а потом даже провел Розу по коридору, всего раза три наступив ей на юбку. У самой двери Роза обнаружила, что забыла надеть опушенные мехом гамаши, и послала Мака их принести.

– Да ладно тебе, там не так уж сыро, – сказал он, натягивая свою шляпу на самые глаза и ныряя в недра своего пальто – забыв при этом о всяческой «элегантности».

– Как же я пойду по холодным камням в легких туфельках? – начала было Роза, демонстрируя ему свою белую ножку.

– А и не пойдешь, потому что вот оно как будет, миледи. – Мак бесцеремонно сграбастал ее и, прежде чем она успела хоть что-то сказать, дотащил до кареты.

– Ну у меня и спутник! – воскликнула Роза с комическим сокрушением, вызволяя пышное платье из пледа, в который Мак собирался запеленать ее, точно мумию.

– Я же «просто Мак», так что какая разница. – И он уселся в противоположный угол с видом человека, который смирился с тем, что ему придется выполнить множество неприятных обязанностей, и теперь намерен, если надо, сложить голову по ходу дела.

– Но джентльмены не хватают дам, точно мешки с мукой, и не засовывают в кареты. Тобою явно следует заняться – тебе давно пора усвоить светские манеры. Так что впредь думай что делаешь и по мере возможности не втравливай ни себя, ни меня ни в какие недоразумения, – попросила Роза, чувствуя, что ей выпадали задачи и позаковыристее, и потруднее.

– Буду вести себя, как настоящий Тарвидроп[20], вот увидишь!

Впрочем, оказалось, что у Мака довольно своеобразные представления о поведении бессмертного персонажа Диккенса, ибо, протанцевав с кузиной всего один танец, он бросил ее на произвол судьбы, а вскоре и вовсе забыл о ее существовании, углубившись в беседу с профессором Стамфом, известным геологом. Розу это не смутило, потому что она по первому же танцу поняла, что этой частью образования Мака прискорбным образом пренебрегали, и ей оказалось куда более по душе скользить по паркету в паре со Стивом, хотя тот был всего на дюйм-другой ее выше. Впрочем, партнеров у нее было в избытке, равно как и дуэний, потому что все молодые люди так и рвались ей услужить, а все матроны взирали на нее с материнской благожелательностью.

Чарли на балу не было: узнав, что Роза тверда в своем решении и хуже того – пригласила Мака в качестве своего постоянного кавалера, он наотрез отказался ехать и удалился, глубоко обиженный, предаваться куда менее безобидным развлечениям. Роза этого опасалась, и даже в разгар веселья ее то и дело охватывала тревога, и она ненадолго задумывалась. Она ощущала свою власть и хотела распорядиться ею разумно, но при этом не знала, как проявить к Чарли доброту, не изменив при этом себе и не заронив в его душу необоснованные надежды.

«Вот бы нам всем снова сделаться детьми, чтобы не было у нас никаких сердечных тревог, никаких тяжких искушений», – подумала она, присев ненадолго в укромном уголке, – партнер ее ушел за стаканом воды. И тут ее грустно-сентиментальные размышления прервал знакомый голос, азартно вещавший у нее за спиной:

– А аллофит – это новый тип гидросиликата алюминия и магния, внешне очень схожий с псевдофитом, который Вебски[21] открыл в Силезии.

«О чем это Мак толкует?» – подумала она и, выглянув из-за раскидистой азалии в цвету, увидела, что кузен ее увлеченно беседует с профессором и явно этим наслаждается, ибо меланхолического выражения у него на лице как не бывало, его сменил искренний интерес, а пожилой собеседник внимательно слушал, явно считая замечания Мака толковыми и уместными.

– Что там такое? – поинтересовался Стив, вернувшись со стаканом воды и увидев улыбку у Розы на лице.

Она указала на научный тет-а-тет под азалией, Стив посмотрел и ухмыльнулся, потом посерьезнел и полным отчаяния тоном произнес:

– Видела бы ты, сколько я над ним пробился, сколько терпения проявил, причесывая его, сколько времени потратил, чтобы уговорить его надеть туфли из тонкой кожи, с каким трудом запихал его в этот сюртук, ты бы сразу поняла, каково мне смотреть вот на это.

– А что такое? – удивилась Роза.

– Да ты сама посмотри, какое он из себя устроил посмешище! Лучше уж сразу отправить его домой, чтобы он не позорил нашу семью, – вид у него такой, будто он только что с кем-то подрался!

В голосе Стива звучали такие трагические нотки, что Роза вгляделась повнимательнее и сразу поняла, почему Денди так горюет: от элегантности Мака не осталось и следа. Галстук съехал ему на плечо, бутоньерка висела вверх ногами, перчатки он скатал в шарик, который рассеянно тискал и мял за разговором, а по волосам его будто прошелся ураган, потому что он то и дело ерошил их то одной, то другой пятерней – была у него такая привычка за учебой или серьезными разговорами. При этом вид у него был такой счастливый, такой сосредоточенный, несмотря на расхристанность, что Роза одобрительно кивнула и заметила, прикрывшись веером:

– Зрелище, Стив, действительно прискорбное, но мне кажется, в целом все эти чудачества ему куда более к лицу, чем благопристойность, а мы можем им гордиться, потому что он знает больше, чем мы все, вместе взятые. Вот послушай.

И Роза умолкла, давая Стиву возможность вслушаться в следующий поток красноречия:

– Представляете, Френцель[22] представил доказательства того, что глобулярные формы силиката висмута, встречающиеся в Шнееберге и Йоханнгеоргенштадте, не изотропны, а моноклинные в кристаллической форме; соответственно, он отделил их от старых эвлититов и дал им новое название – агриколиты.

– Кошмар какой! Идем отсюда, пока не обрушилась очередная лавина, а то сами превратимся в глобулярные силикаты и изометрические кристаллы, – прошептал перепуганный Стив, и они выскочили из эпицентра урагана сложных слов, грохотавших у них в ушах, оставив Мака наслаждаться жизнью по собственному усмотрению.

И вот Роза собралась домой; она озиралась в поисках своего сопровождающего, но нигде его не видела: профессор уехал и Мак с ним одновременно, ибо его так захватила некая новая для него тема, что он начисто забыл про кузину и безмятежно отправился домой обдумывать чудеса геологии. Можете представить, что испытала Роза, когда осознала этот приятный факт. Она была одновременно и разгневана, и тронута, ибо это было очень в духе Мака – безоглядно увлечься и бросить ее на произвол судьбы. Впрочем, ничего страшного не произошло: хотя Стив успел отбыть вместе с Китти еще до того, как Роза обнаружила свою проблему, мисс Блиш с величайшей радостью взяла покинутую барышню под свое крыло и в полной сохранности доставила ее домой.

Роза отогревала ноги и потягивала шоколад, который для нее, как всегда, приготовила Фиби (Роза никогда не ужинала), и тут в стеклянную дверь, из которой наружу лился свет, торопливо постучали и раздался голос Мака – он смиренно просил, чтобы его впустили «на одну минуточку».

Розе стало любопытно, что с ним такое произошло, и она попросила Фиби выполнить его просьбу, – и вот перед ней предстал ее блудный кавалер, запыхавшийся, встревоженный и расхристанный, как никогда, – он даже забыл надеть пальто, галстук болтался за спиной, а волосы стояли дыбом, будто взметенные всеми ветрами небесными, ибо последние полчаса он только и делал, что дергал несчастные пряди обеими руками, пытаясь избыть свое страшное, пусть и невольное прегрешение.

– Не обращай на меня внимания – я его не заслужил. Просто пришел убедиться, что с тобой все в порядке, а потом пойду и повешусь – мне это Стив посоветовал, – начал Мак сокрушенным тоном, который произвел бы сильнейший эффект, вот только свои слова говоривший сопровождал громким пыхтением, что выглядело очень комично.

– Вот уж никак не думала, что ты меня бросишь, – произнесла Роза с укором, решив не смягчаться сразу, хотя при виде искреннего раскаяния Мака ей очень этого захотелось.

– Во всем виноват этот проклятый ученый! Просто ходячая энциклопедия, и когда я понял, что сведений из него можно извлечь целую кучу, я отправился их выгребать – времени-то у нас было мало. Сама знаешь, когда мне попадается подобный собеседник, я забываю обо всем на свете.

– Разумеется. Я удивлена, что ты вообще обо мне вспомнил, – ответила Роза, которую от этих абсурдных речей помимо воли разбирал смех.

– Да я и не вспомнил, пока Стив не сказал что-то в этой связи, тут меня как громом ударило – настоящий шок, подумать только, я уехал и бросил тебя! Я чуть умом не тронулся, – добавил честный Мак, даже не пытаясь скрыть свой позор.

– И что ты тогда сделал?

– Что сделал? Пулей вылетел из дома и мчался до самых Грёзов!

– Неужели ты проделал весь путь пешком? – ахнула Роза.

– Пешком? Бегом пробежал!! Но выяснилось, что ты уехала с мисс Блиш, так что я рванул обратно – увидеть собственными глазами, что ты благополучно добралась до дому, – ответил Мак, облегченно вздохнув и утирая разгоряченный лоб.

– Но туда не меньше трех миль в одну сторону, а на дворе полночь, холод, темнота. Ах, Мак! Да как ты мог! – воскликнула Роза, внезапно поняв по его затрудненному дыханию всю самоотверженность его поступка; в тот же момент она увидела, что его тонкие башмаки промокли насквозь, а пальто на нем не было вовсе.

– Ну должен же я был хоть что-то сделать! – откликнулся Мак и привалился к двери, стараясь пыхтеть потише.

– Не нужно было доводить себя до полусмерти из-за такого пустяка. Ты же знаешь, что я вполне самостоятельный человек – особенно когда вокруг так много друзей. А ну сядь немедленно. Фиби, принеси, пожалуйста, еще чашку, этот мальчик не пойдет домой, пока не отдохнет и не подкрепится после такой пробежки, – скомандовала Роза.

– Ах, ну почему ты такая добрая? Мне не стул нужен, а хорошая взбучка, а вместо шоколада я бы лучше выпил цикуты, если она у тебя имеется, – ответил Мак, жалостно шмыгнув носом, после чего осел на диван и взял принесенную Фиби чашку.

– Если бы у вас, сэр, были проблемы с сердцем, такая гонка могла бы вас и убить, так что никогда больше так не делайте, – сказала Роза, остужая его разгоряченное лицо своим веером.

– Сердца у меня нет вовсе.

– А вот и есть, я слышу, как оно стучит отбойным молотком, а виновата в этом я – нужно было остановиться, когда мы проезжали мимо вашего дома, и сказать тебе, что все со мной в порядке.

– Да не расстояние меня добивает, а раскаяние. Я туда часто бегаю ради физических упражнений, мне это нипочем, но сегодня я от злости, видимо, бежал быстрее обычного. Ну не переживай, соберись с мыслями и «попей чаю из блюдечка», как говорит Эвелина[23], – ответил Мак, хитроумно отвращая разговор от себя.

– Что ты, интересно, знаешь про Эвелину? – изумленно спросила Роза.

– Все. Думаешь, я в жизни не прочел ни одного романа?

– Мне казалось, ты читаешь только на греческом и на латыни и лишь порой заглядываешь в труды Вебски про псевдофиты и моноклиников Йоханнгеоргенштадта.

Услышав этот ответ, Мак выпучил глаза, потом понял, что это шутка, и так звонко расхохотался, что сверху долетел голос бабушки Биби, которая сонно и встревоженно осведомилась:

– Что, в доме пожар?

– Нет, мэм, все в порядке, я просто пришел сказать «спокойной ночи», – ответствовал Мак и потянулся за шляпой.

– Так ступай и дай девочке поспать, – распорядилась старая дама, и сама шествовавшая на боковую.

Роза выбежала в вестибюль, сдернула с вешалки дядину шубу и перехватила Мака на выходе из кабинета – он рассеянно искал глазами собственную верхнюю одежду.

– Ты явился без пальто, беспардонный мальчишка! Вот, возьми и в следующий раз думай головой, а то так легко от меня не отделаешься! – заявила Роза, поднимая тяжелую шубу повыше и выглядывая поверх, причем в ее смеющихся глазах не было и тени неудовольствия.

– В следующий раз! Так ты меня прощаешь? Дашь мне еще одну попытку, позволишь доказать, что я не полный болван? – воскликнул Мак, стискивая от избытка чувств мягкую шубу.

– Конечно дам, и я вовсе не считаю тебя болваном, ты сильно меня впечатлил своими познаниями – я даже сказала Стиву, что мы можем гордиться нашим философом.

– Да чтоб их, эти познания! Я еще докажу тебе, что я не книжный червь, а такой же мужчина, как они все, а там, хочешь – гордись мною, а хочешь – нет! – воскликнул Мак, запальчиво кивнув; в результате очки едва не спрыгнули с его носа, он же поймал падавшую шляпу и удалился столь же бурно, как и пришел.

Дня через два Роза зашла в гости к тете Джейн – она никогда не пренебрегала этой обязанностью. Поднимаясь по лестнице, она услышала в гостиной какой-то странный шум и невольно остановилась послушать.

– Раз-два – глиссе! Раз, два, три – поворот! Да, так, давай! – нетерпеливо командовал один голос.

– Легко сказать «давай», а куда мне, скажи на милость, девать левую ногу, пока я тут поворачиваюсь на правой? – осведомился второй голос, скорбный и запыхавшийся.

Потом посвист и топот возобновились энергичнее прежнего, а Роза, узнавшая оба голоса, заглянула в приоткрытую дверь – и от представшего зрелища ее едва не разобрал смех. Стив, повязавший красную скатерть вокруг пояса, склонил голову Маку на плечо и безупречно следовал ритму собственного посвиста – Денди в совершенстве освоил искусство танца и очень гордился своими умениями. Мак – лицо горит, глаза плывут – вцепился брату в поясницу и без особого успеха пытался вести его по длинному залу и не путаться при этом ногами в скатерти, не наступать партнеру на носки и не натыкаться на мебель. Зрелище было презабавное, и Роза наслаждалась им от души, пока Мак не предпринял отчаянную попытку совершить поворот, не врезался в стену и не уронил Стива на пол. Тут уже Роза не сдержалась и с хохотом ринулась внутрь, одобрительно при этом воскликнув:

– Просто великолепно! Давайте еще раз, а я вам подыграю!

Стив тут же вскочил и в страшном смущении сорвал с себя скатерть, а Мак – он все потирал лоб – плюхнулся в кресло, пытаясь сохранять вид бодрый и невозмутимый, а потом пропыхтел:

– Как жизнь, кузина? Ты давно пришла? Джон нам почему-то не доложил.

– Я этому очень рада, иначе я бы пропустила эту трогательную сценку – иллюстрацию к родственной приязни и братской любви. Смотрю, ты готовишься к следующему балу.

– Пытаюсь, но столько всего нужно помнить и делать одновременно: держать ритм, двигаться прямо, не наступать на нижние юбки и как-то управляться с собственными дурацкими ногами – поначалу это нелегко, – ответил Мак, утомленно вздыхая и утирая разгоряченный лоб.

– Так тяжко мне еще не приходилось, а поскольку крепостью я не отличаюсь, то не желаю, чтобы меня и дальше роняли на пол, – проворчал Стив, отряхивая колени брюк и скорбно разглядывая свои ноющие ступни, на которые нынче наступили не раз и не два; бальные башмаки и брюки были очень дороги сердцу юного щеголя.

– Ты молодец, и я премного тебе обязан. Общую идею я понял, дальше могу поупражняться со стулом, чтобы было за что держаться, – заявил Мак с такой комичной смесью благодарности и безропотности, что Роза вновь прыснула, а кузены, не выдержав, последовали ее примеру.

– Поскольку мой рыцарь решил ради меня принять мученичество, мне только и остается, что прийти ему на помощь. Поиграй нам, Стив, а я дам Маку урок – если, конечно, он не предпочтет мне стул. – И Роза, сбросив шляпку и накидку, поманила кузена так ласково, что не устоял бы и самый суровый философ.

– Миллион благодарностей, вот только я боюсь тебя зашибить, – признался Мак, который хоть и испытывал признательность, но еще не забыл былые свои невзгоды.

– А я не боюсь. Стив плохо управляется со шлейфом: опытные танцорши всегда его подбирают. А у меня шлейфа нет вовсе, так что эта проблема уже решена; кроме того, под музыку держать темп гораздо проще. Просто слушай, что я тебе говорю, и после несколько туров все пойдет как по маслу.

– Буду слушать! Давай, Стив, играй! Ну же, Роза! – Мак с чрезвычайно решительным видом откинул волосы с лица и, ухватив Розу, вернулся к исполнению своего замысла – отличиться в танце, даже если по ходу дела придется умереть самой страшной смертью.

Второй урок прошел очень недурно, ибо Стив помогал танцорам держать темп, со всей мочи ударяя по клавишам, Мак слушался всех распоряжений так, будто от этого зависела его жизнь, – и вот, после нескольких едва предотвращенных катастроф и нескольких изрядных перепугов, Роза, к своему удовлетворению, поняла, что ее вполне уверенно ведут по залу, а закончилось все изящным пируэтом в его конце. Стив зааплодировал, а Мак, пребывая в полном упоении, воскликнул с безыскусной откровенностью:

– Умеешь же ты вдохновить, Роза! Я раньше терпеть не мог танцы, а теперь, представь себе, мне даже нравится!

– Я так и думала, только после окончания не надо стоять вот так, держась за партнершу. Нужно сесть и обмахнуть ее веером, если она попросит, – наставляла Роза, стремясь передать своему ученику, столь прискорбно невежественному, как можно больше знаний.

– Да, конечно, я знаю, как это делается! – Мак выпустил кузину и поднял вокруг нее небольшой ураган, орудуя сложенной газетой, – рвение его было столь велико, что у нее не хватило духу читать ему новые нравоучения.

– Вот и молодчина. Ты начинаешь внушать мне надежды – пойду-ка закажу тебе новый фрак, раз ты решил жить, как положено приличному человеку, – откликнулся с музыкального стульчика Стив, одобрительно кивнув с видом этого самого «приличного человека». – И если ты, Роза, еще немного поднатаскаешь его в искусстве светской беседы, он больше не станет выставлять себя на посмешище, как в тот вечер. Причем я не про его геологические тирады, хотя и в них нет ничего хорошего, а про разговор с Эммой Кертис – вот это был полный кошмар. Ну-ка, Мак, расскажи ей, как это было, – она подтвердит, что Эмма имела полное право счесть тебя первостатейным занудой.

– С чего бы это? Я просто попытался завести осмысленный разговор, – начал оправдываться Мак, которого и так уже задразнили кузены, поставленные в известность его братом.

– И что ты ей сказал? Обещаю не смеяться – если сдержусь. – Розе очень хотелось узнать всю правду, судя по блеску в глазах Стива ужасно смешную.

– Ну, я знал, что она любит театр, с того и начал, и все шло довольно гладко, пока я не перешел к рассказу о том, как оно было устроено в Греции. Очень, кстати, интересная тема.

– Воистину. Ты ей продекламировал текст для хора или отрывок из «Агамемнона» – как в тот раз, когда рассказывал об этом мне? – осведомилась Роза, с трудом сохраняя серьезность на лице, ибо то была изумительная трагикомическая сцена.

– Нет, конечно, зато я посоветовал ей почитать «Прометея», но она почему-то захихикала, прикрывшись веером, и заговорила про Фиби. Мол, какая та «милочка», «знает свое место», одевается как пристало – в общем, всякий такой бред. Я, наверное, поступил не очень вежливо, но она несколько ошарашила меня тем, что так резко прервала, и я выпалил первое, что пришло в голову: что, на мой взгляд, Фиби одета красивее всех в зале, потому что не носит всяких оборочек и перьев, как большинство девушек.

– Ах, Мак! Сказать такое Эмме, для которой следовать всем модным веяниям – дело жизни, а в тот вечер она особенно расстаралась! И как она ответила? – воскликнула Роза, испытывая искреннее сочувствие к обеим сторонам.

– Взвилась на дыбы и бросила на меня убийственный взгляд.

– А ты что?

– Прикусил язык, но только попал из огня да в полымя. Следуя ее примеру, я сменил тему и заговорил о благотворительном концерте для сирот, а когда она принялась лепетать про «маленьких душечек», я посоветовал ей усыновить одну из этих душечек, а потом выразил свое удивление, почему молодые дамы так не поступают, а вместо этого трясутся над всякими кошечками и собачками.

– О несчастный! Она обожает свою болонку, а детей терпеть не может, – сообщила Роза.

– Ну и дура. Ладно, я ей высказал все, что об этом думаю, и ей это наверняка пошло на пользу, потому что потом я еще добавил, что это будет не просто очень благородный поступок, но и прекрасная подготовка к тем временам, когда у нее появятся собственные маленькие душечки. Ты ведь знаешь, что эти бедняжки часто погибают исключительно из-за невежества их матерей, – добавил Мак с такой серьезностью, что Роза не решилась даже улыбнуться.

– Я как представлю себе Эмму, у которой под мышкой младенец из бедной семьи, а не ее ненаглядный Тото… – начал Стив, восторженно прокрутившись на стульчике.

– И как, понравился ей ваш совет, месье Бестактность? – поинтересовалась Роза, горько сожалея о том, что не присутствовала при этой сцене.

– Нет, она громко ахнула и произнесла: «Ах господи боже мой, какой же вы, мистер Кэмпбелл, зануда! Я попрошу вас отвести меня к моей матушке». Что я и сделал с величайшим облегчением. Да чтоб я еще хоть раз вправил ее болонке вывихнутую лапу, – закончил Мак, мрачно покачав головой.

– Ну, не важно. Тебе просто не повезло с собеседницей. Не думай, что все девушки так глупы. Могу познакомить тебя с десятком других, вполне здравомыслящих, – с ними можно поговорить о новаторстве в женской одежде, о благотворительности, и они оценят греческую трагедию, если ты изобразишь им хор, как изобразил мне, – попыталась утешить кузена Роза, потому что Стив продолжал насмешничать.

– Представь мне, пожалуйста, список, я сведу с ними знакомство. Уж если тебя заставляют крутиться волчком, нужно получать от этого хоть какую-то награду.

– С превеликой радостью, а если ты научишься хорошо танцевать, тебе будет очень приятно в их обществе и ты сам не заметишь, как начнешь получать удовольствие от балов.

– Мне не бывать «законодателем вкусов и привычек», как вот Денди, но я буду очень стараться: вот только если бы мне предоставили хоть какой-то выбор, я бы лучше ходил по улицам с шарманкой и обезьянкой, – сокрушенно объявил Мак.

– Премного благодарна за комплимент. – Роза присела в глубоком реверансе.

Стив же воскликнул:

– Ну вот, опять грубит! – таким укоряющим тоном, что несчастный запоздало припомнил о том, что именно его Роза выбрала себе в сопровождающие.

– Ах, прости, я больше не буду! – И с комическим отчаянием откинув в сторону газету, Мак вышел из зала, декламируя голосом трагика слова Кассандры: «Аполлон, Аполлон! Страж путей, погубитель мой! Второй своей стрелою ты сразил меня! О, горькая судьба! Удел многострадальный!»

Глава 7

Фиби

Роза приобретала новый опыт и открывала для себя новые горизонты; тем же самым, правда не столь бурно, занималась и Фиби. Но хотя они каждый день обменивались перед сном своими впечатлениями, некоторые темы никогда не поднимались, в результате у каждой был собственный мирок, в который не проникал даже дружеский взгляд.

Роза жила в вихре веселья, Фиби – в объятиях счастья. Обе часто появлялись на людях, ибо прекрасный голос Фиби рады были слышать везде, и всегда находились охотники покровительствовать певице, хотя далеко не все замечали в ней женщину. Фиби это сознавала и даже не пыталась заявить о себе в этом качестве, ей достаточно было знать, что те, чье мнение для нее важно, отдают ей должное; в мечтах она думала о том времени, когда с приличествующим достоинством займет место, предначертанное ей в жизни.

В некоторых вещах Фиби была горячей гордячкой, в других – смиренной, как дитя; а поскольку год от году у нее становилось все меньше возможностей выполнять любимые обязанности и ей все больше приходилось полагаться на покровительство, которого ни от кого другого она бы не потерпела, зависимость стала ее тяготить, и облегчить эту тягость не могла даже самая горячая благодарность. Раньше все было просто: дети играли вместе и в их изолированном мирке не существовало препятствий, которые омрачили бы их дружбу. Теперь же они стали женщинами, каждая встала на собственный путь, и, как это ни горько, им приходилось признать, что в недалеком будущем их ждет разлука.

Еще за границей было решено, что после возвращения Фиби попытается поставить свой талант себе на службу. Только на таких условиях согласилась она принять плату за обучение, которое и подготовило ее к столь чаемой ею независимости. Фиби сполна воспользовалась возможностями, которые столь щедро предоставлялись ей и на родине, и за границей, и теперь она готова была доказать, что все эти усилия были не напрасны. Камерный успех в гостиных и похвалы благорасположенных друзей сильно ее воодушевили, и Фиби пришла к выводу, что может отправляться в большой мир, чтобы начать там карьеру концертной певицы – выше она не замахивалась.

В это самое время всеобщий интерес вызвал некий приют для девочек-сирот – его не могли достроить из-за недостатка средств. Кэмпбеллы внесли в это начинание солидный вклад и продолжали ратовать за то, чтобы это крайне необходимое дело было доведено до конца. С этой целью было проведено несколько благотворительных ярмарок и дан ряд концертов. Роза с пылом отдавалась этой работе и предложила дать Фиби возможность дебютировать на последнем концерте, особенно значимом, потому что на него предполагалось привести самих сирот, чтобы они своим невинно-беспомощным видом поведали о собственных горестях, а также тронули бы сердца зрителей нехитрым пением.

Некоторые из членов семьи опасались, что Фиби станет возражать против того, чтобы дебютировать в столь непритязательной обстановке, но Роза знала ее лучше других и попала в точку, потому что в ответ на ее предложение Фиби с готовностью ответила:

– Разве могу я себе представить более подходящее место и время для первого появления перед публикой, чем в окружении своих сестричек по несчастью? Я вложу в свое пение всю душу – вот только позволь мне выступить с ними вместе, чтобы вокруг меня не поднимали никакого шума.

– Все будет так, как ты скажешь, а поскольку, кроме тебя и девочек, выступающих почти нет, я прослежу, чтобы все было сделано по твоему желанию, – пообещала Роза.

Ее решение оказалось весьма предусмотрительным, потому что остальные члены семьи, взбудораженные тем, что «у нашей Фиби дебют», устроили бы его с большой помпой, если бы не сопротивление самих девушек. Тетя Клара пришла в ужас, потому что вместо пышного наряда Фиби решила надеть простое бордовое платье из мериносовой шерсти, с рюшами на вороте и на манжетах – в нем она более или менее сливалась с другими сиротками, облаченными в шерстяные платьица и белые фартучки. Бабушка Изобилия хотела устроить после концерта небольшой праздничный ужин, но Фиби уговорила ее потратить те же усилия на рождественский ужин для сирот. Мальчики собирались закидать сцену цветами, а Чарли потребовал, чтобы ему позволили вывести певицу на сцену. Фиби со слезами на глазах отклонила это великодушное предложение, проникновенно пояснив:

– Лучше мне с самого начала рассчитывать только на себя, как придется и дальше. Право же, мистер Чарли, лучше я выйду на сцену одна, уж больно вы будете среди нас не на месте и испортите то жалостливое впечатление, которое мы должны произвести. – И тут сквозь слезы проглянула улыбка, потому что Фиби посмотрела на стоявшего перед ней щеголя и подумала про коричневые платьица и переднички.

После долгих обсуждений было решено предоставить ей полную свободу действий, семейство же удовлетворилось тем, что будет сидеть в первом ряду и аплодировать.

– Мы прямо мозоли на ладонях набьем, все до единого, а домой тебя отвезем на запряженной четверкой колеснице, вот увидишь, капризная примадонна! – пригрозил Стив, которого совершенно не устраивала простота предстоявшего события.

– Можете запрячь колесницу парой, с меня хватит. Я буду сохранять спокойствие, пока выступаю, а вот потом, возможно, нервы у меня сдадут, и мне хотелось бы уехать прежде, чем начнется суматоха. Я, право же, не капризничаю, просто вы все так ко мне добры, что всякий раз при мысли об этом у меня переполняется сердце, а это может помешать во время исполнения, – пояснила Фиби, роняя слезинку на рюш, который как раз присборивала.

«Никакими бриллиантами ее лучше не украсишь», – подумал Арчи, глядя, как блеснула оброненная капля, а потом ему захотелось тряхнуть Стива, который посмел погладить Фиби по темным волосам и проговорил ободряюще:

– Ну ладно, я буду на месте и увезу тебя, пока другие разбирают перчатки. Не бойся, ты не расплачешься. А захочется – посмотри на меня, я скорчу тебе свирепую рожу и погрожу кулаком, раз уж доброта тебя так сильно расстраивает.

– Не откажусь, потому что я собираюсь исполнить одну довольно трогательную балладу, она всегда доводит меня до слез. А от твоей свирепой рожи меня разберет смех, в результате одно другое уравновесит, так что сядь, пожалуйста, в первом ряду, а после последнего моего выхода приготовься улизнуть.

– Можешь на меня положиться! – И юный джентльмен зашагал прочь, гордясь силой своего влияния на рослую красавицу Фиби.

Если бы Стив знал, что в это время происходило в голове у другого молчаливого юного джентльмена, спрятавшегося за раскрытой газетой, он удивился бы несказанно: дело в том, что Арчи только внешне был полностью погружен в деловые вопросы, а на самом деле влюбился по самые уши. Об этом не подозревал никто, кроме Розы, потому что ухаживал он только глазами, и одна лишь Фиби знала, насколько красноречив его взгляд. Арчи давно уже понял, в какую беду попал, и прилагал все силы разума к тому, чтобы выпутаться, но скоро понял, что это безнадежно, сдался и блаженно поплыл по течению. Уверенность в том, что родные не одобрят его выбор, лишь добавляла пылкости его любви и укрепляла его волю, ибо он ко всем жизненным ситуациям подходил с той же энергией и настойчивостью, что и к бизнесу, а посему помешать его намерению жениться на Фиби могла лишь одна вещь: ее собственный отказ.

Он три месяца провел, наблюдая и выжидая, чтобы его потом не обвинили в поспешности, хотя на то, чтобы понять, что именно с этой женщиной он будет счастлив, ему потребовалось куда меньше времени. Ее уравновешенный нрав, спокойная деловитость и сдержанная сила и страсть, которые иногда проявляли себя в блеске черных глаз и дрожи твердых губ, вполне подходили Арчи, который и сам обладал многими из этих свойств. Ее туманное происхождение и скудость материальных средств – то, что отвратило бы многих ухажеров, – не только трогали его доброе сердце, но и бередили скрытые романтические чувства, которые золотой жилой залегали под спудом его здравомыслия, – в результате практичный и трезвый Арчи, влюбившись, превратился в поэта. Если бы дядя Мак догадался, какие грезы и фантазии витают в голове, склоненной над гроссбухами, какие чувства зреют в груди его «первого помощника», он постучал бы себя по лбу и предложил отправить того в лечебницу для душевнобольных. Кузены считали, что Арчи слишком рано остепенился. Мать его опасалась, что воздух бухгалтерии ему не на пользу, а дядя Алек ошибочно полагал, что паренек «призадумался о Розе», ибо Арчи очень часто приходил к ним по вечерам, с удовольствием сидел рядом с кузиной за рабочим столом и за разговором размечал канву и рисовал узоры.

И никто не замечал, что, поддерживая беседу с Розой, он смотрел только на Фиби, которая сидела рядом на низеньком стульчике и молча занималась делом, потому что в присутствии Розы всегда старалась стать как можно незаметнее и очень огорчалась тому, что, будучи девушкой корпулентной, не может спрятаться вовсе. Арчи же мог говорить о чем угодно, но видел только блестящие черные локоны на другой стороне стола, румяную щеку, плавный очерк лица над крепкой белой шеей и темные ресницы, которые иногда приподнимались, открывая взору глаза столь нежные и глубокие, что смотреть в них долго ему было невмочь. Его зачаровывали даже стремительные движения иголки, скромная брошка, которая вздымалась и опадала с каждым тихим вздохом, незамысловатая работа, опрятность, с которой Фиби собирала лишние нитки в небольшой мешочек. Заговаривал он с ней редко, к ее рабочей корзинке не прикасался – хотя Розину опустошал, если ему нужны были тесьма или ножницы; лишь изредка решался он принести ей какую-нибудь занятную или милую безделушку после прихода судна из Китая; он просто сидел и думал про нее, воображая, что это его собственная гостиная, там стоит ее рабочий столик и они сидят рядышком, счастливая чета.

В этой точке невеликой ежевечерней драмы его всегда охватывало сильнейшее желание совершить какой-нибудь безрассудный поступок – он подавлял его, ища спасения в иной форме опьянения, предлагая помузицировать, причем порой столь неожиданно, что Роза осекалась на полуфразе, удивленно смотрела ему в лицо и подмечала непривычное волнение в его обычно невозмутимых серых глазах.

Тогда Фиби складывала работу, подходила к фортепьяно – явно довольная возможностью найти выход для скопившегося внутри душевного напряжения, излить которое она могла только в песне. Роза садилась ей аккомпанировать, Арчи же отступал в укромный уголок, откуда мог видеть лицо поющей Фиби, и на полчаса погружался в несказанное блаженство. Никогда Фиби не пела так дивно, ибо дружелюбная обстановка была для нее тем же, чем солнечный свет для птички, критиковали ее редко и мягко, хвалили обильно и искренне, поэтому душу она изливала с той же свободой, с какой устремляется в свое русло весенний ручеек после того, как источник его наполняется до краев.

В такие моменты Фиби становилась прекрасна той красотой, которая заставляет мужской глаз вспыхнуть от искреннего восхищения, а мужское сердце – с особой силой ощутить женское благородство и нежность. Нет потому ничего удивительного в том, что главный зритель этой прелестной картины вечер от вечера влюблялся все сильнее, и пока старшие предавались игре в вист, молодежь играла в еще более захватывающую игру, козырями в которой всегда выступают черви – пылающие сердца.

Роза, игравшая в этом спектакле роль непарной пары, скоро разобралась, что к чему, и чувствовала себя примерно так, как, наверное, чувствовала себя стена, когда Пирам ухаживал сквозь ее трещины за Фисбой[24]. В первый момент она слегка всполошилась, потом обрадовалась, потом встревожилась, потом заинтересовалась всей душой, как оно свойственно женщинам в подобных случаях, и с большой охотой продолжала играть роль посредницы, хотя порою и чувствовала в теле дрожь от насытившего воздух электричества. Вслух она ничего не говорила, дожидалась, когда Фиби сама скажет свое слово, вот только Фиби молчала и, похоже, сомневалась в очевидном, пока сомневаться не сделалось невозможно, – тогда бывшая служанка внутренне сжалась, будто пойманная на каком-то проступке, и стала пользоваться любым предлогом, чтобы не появляться в «девичьем уголке», как называли это милое убежище.

Этому весьма способствовала необходимость готовиться к концерту – вечер за вечером Фиби ускользала наверх, чтобы поупражняться, Арчи же оставался сидеть, устремив сокрушенный взгляд на заброшенную рабочую корзинку и немое фортепьяно. Розе было его жаль, хотелось что-то сказать ему в утешение, но она стеснялась: Арчи был человеком сдержанным, поэтому она предоставила ему продолжать безмолвные ухаживания, как ему вздумается, ощущая при этом, что развязка уже близка.

Последние сомнения исчезли у нее на концерте, где она сидела рядом с Арчи: вся родня кивала и улыбалась, болтала и смеялась – настроение было приподнятым, – Арчи же молчал как рыба и сидел, стиснув руки на груди, будто удерживая там непокорные чувства, стремившиеся наружу. В программку он даже не заглянул, но Роза узнала о выходе Фиби по его судорожному вздоху, по тому, каким сосредоточенным стал его прежде рассеянный взгляд.

Роза, впрочем, и сама волновалась, поэтому ей было не до Арчи: в груди трепетали страх и надежда, сопереживание и восторг – ведь на кону стояло будущее Фиби. Зал был переполнен, аудитория собралась неоднородная, значит мнение будет беспристрастным; на сцене стояли сиротки с сияющими личиками – наиболее действенное напоминание о том, в чем основная цель этого события.

– Ах, милочки, хорошенькие-то какие!

– Бедняжечки, совсем маленькие, а уже без отца, без матери!

– Позор городу, если этих девочек оставят без необходимой помощи!

– Можно внести вклад по подписке, причем дивная мисс Кэмпбелл одарит вас самой очаровательной своей улыбкой, если вы вручите ей солидный чек.

– Я уже слышал эту Фиби Мур, голос у нее действительно приятный, жаль, что она не хочет петь в опере.

– Сегодня она споет только три вещи; очень скромно, притом что она – звезда вечера, так что давайте вызовем ее на бис после итальянской арии.

– Смотрю, сиротки собрались петь. Если хочешь, заткни уши, но не забудь потом поаплодировать, а то дамы никогда тебя не простят.

Такими репликами обменивались за колышущимися веерами, шуршащими программками – а капельдинеры так и носились по залу, и вот наконец появился некий важный джентльмен, отвесил поклон, шагнул к дирижерскому пульту и взмахнул палочкой, вызвав колыхание белых фартучков: сиротки тонкими пронзительными голосками запели всем известную «Америку», попадая по мере сил в такт и в ноты. Раздались дружные аплодисменты, подогретые жалостью и патриотизмом, после чего девочки сели на свои места, сияя от невинного удовольствия.

За этим последовала инструментальная пьеса, после чего моложавый джентльмен с живописно растрепанными волосами и (как это называли его друзья) «челом музыканта» взбежал по ступеням и, сжимая свернутые ноты в затянутых в перчатки руках, хрипловатым тенором сообщил зрителям, что «Прелестна ты, фиалка».

Что там еще содержалось в этой песне в плане смысла и чувства, так и осталось загадкой, ибо все три нотных листа состояли из одних только вариаций этой строки, а кончилось дело протяжной трелью, от которой чело юного музыканта зарумянилось, и к моменту выхода на поклон он остался почти без воздуха в груди.

– Теперь ее очередь! Ах, дядюшка, у меня сердце бьется так, будто мне самой выступать! – прошептала Роза, а потом тихо ахнула, сжимая локоть доктора Алека.

Рояль выкатили на середину сцены, дирижерский пульт сдвинули в сторону, и все взоры обратились к выходу из-за кулис. Роза забыла посмотреть на Арчи, да, пожалуй, и правильно сделала, потому что сердце его стучало чуть ли не на весь зал, пока он ждал выхода своей Фиби. И тут статная девушка в платье винного цвета, без всяких украшений, помимо собственных роскошных волос и белого цветка у шеи, шагнула на сцену, но не из-за кулис, а из гущи детей – она сидела с ними все время в тени органа. Она была бледна, но явно не теряла присутствия духа, потому что медленно прошла по узкому проходу меж повернувшихся к ней маленьких лиц, придерживая юбки, чтобы не задеть ими какую-нибудь детскую головку. Фиби встала перед залом, отвесила торопливый поклон и, сделав знак аккомпаниатору, застыла в ожидании, устремив взгляд на позолоченные часы на противоположной стене.

На них она и смотрела по ходу всего исполнения, но в самом конце бросила быстрый взгляд на взволнованное девичье лицо в первом ряду; после этого, с таким же торопливым поклоном, она снова села среди детей – они встретили ее кивками и аплодисментами, потому что им очень понравилась исполненная ею баллада.

Остальные галантно последовали их примеру, но аплодировали без энтузиазма: было ясно, что Фиби не произвела сильного впечатления.

– Она в жизни еще так плохо не пела, – сокрушенно пробормотал Чарли.

– Испугалась, бедняжка. Ничего, со временем это пройдет, – добродушно сказал дядя Мак.

– Знаю, что испугалась, я на нее таращился, что та горгона, но она на меня и не взглянула, – добавил Чарли, перестав хмуриться и разглаживая скомканные перчатки.

– Первый номер – самый сложный, она справилась лучше, чем я ожидал, – вставил доктор Алек, изо всех сил стараясь не выдать своего разочарования.

– Не переживай. Фиби мужества не занимать, она сегодня вечером нас еще поразит, – предрек дядя Мак с несокрушимой уверенностью, ибо знал то, чего не знали другие.

Роза промолчала, лишь под прикрытием своего бурнусика коротко сжала ладонь Арчи, ибо он опустил руки – напряжение явно спало – и одна из них теперь лежала на колене, другою же он с облегчением вытирал лоб.

Сидевшие рядом друзья вполголоса отпускали комплименты, выражая удивление и восторг по поводу «прелестного стиля» мисс Мур, ее «изысканной простоты» и «безусловной одаренности». А вот чужие люди не стеснялись в критических высказываниях, и некоторые из них вызвали у Розы такое негодование, что она даже отвлеклась от концерта, почти пропустив и грандиозную увертюру, и выступление певца, который глубоким басом выводил мелодичные рулады, после чего сиротки исполнили бодрую песенку, затянув хором: «Тра-ля-ля», что пришлось очень кстати, поскольку маленькие язычки не привыкли к длительному молчанию.

– Я и раньше слышал, что женские языки крепятся в середине и болтают с обеих сторон, а теперь я в этом убедился, – прошептал Чарли, чтобы подбодрить сестру, указав ей на комический эффект: примерно в семидесяти пяти открытых ротиках вовсю работали эти самые непоседливые язычки.

Роза рассмеялась и позволила кузену обмахнуть себя веером – он подался вперед со стоявшего за ее спиной стула с выражением особой преданности на лице, которое всегда напускал на людях, однако вернуть Розе хорошее настроение ему не удалось, она продолжала строго поглядывать на сидевшего слева дородного джентльмена, который произнес, передернув плечами и глянув на следующий номер Фиби в программке:

– Ну уж с итальянской арией-то эта юная дама точно не справится, зря ее вообще выпустили на сцену.

Но Фиби справилась – и пела так, что дородный джентльмен в корне изменил свое мнение: неудача с первым номером задела ее гордость и заставила показать все, на что она способна, причем сделала она это с хладнокровной решимостью, способной побороть страх, подстегнуть честолюбие и превратить поражение в победу. На этот раз Фиби неотрывно смотрела то ли на Розу, то ли на пылающее неистовое лицо с ней рядом, и в пение она вкладывала всю душу, голос ее звенел серебряным колокольчиком, заполняя собою весь зал, да так, что кровь у зрителей начинала пульсировать от напряжения.

Судьба Фиби как певицы тем самым была решена. На сей раз аплодисменты оказались искренними и спонтанными, звучали снова и снова – в щедром порыве загладить прежнюю холодность. Вот только на сцену исполнительница больше не вернулась, ее будто бы поглотила тень большого органа – ни один глаз не сумел ее отыскать, никакой благожелательный ропот не смог выманить обратно.

– Ну, теперь я могу спокойно умереть, – сказала Роза, так и сияя от искренней радости; Арчи же неотрывно смотрел в программку, пытаясь сохранять на лице невозмутимость, а все остальные родственники приняли победоносный вид, как будто никогда в Фиби и не сомневались.

– Да, очень недурно, – произнес дородный джентльмен с одобрительным кивком. – Многообещающе для начинающей. Не удивлюсь, если в свое время она станет второй Кэри[25] или Келлог[26].

– Ну, теперь ты его прощаешь? – прошептал Чарли кузине на ухо.

– Да, мне даже хочется погладить его по головке. А еще я поняла, что нельзя судить по первому впечатлению, – ответила Роза, вполне примирившись со всем человечеством.

Последним номером Фиби значилась еще одна баллада; она в принципе собиралась посвятить свой талант этому прекрасному, но пребывающему в небрежении жанру. А потому все зрители, кроме одного-единственного, очень удивились, когда вместо того, чтобы запеть «Старина Робин Грей»[27], она села за фортепьяно и, улыбнувшись девочкам через плечо, завела старую свою птичью песенку, которая когда-то завоевала ей Розину приязнь. Вот только между чириканьем, посвистом и воркованием еще прозвучали три премилых куплета, повествовавшие о весне и прелести пробуждения к новой жизни. Песенку сопровождал трогательный аккомпанемент, а первую же паузу заполнил восторженный смех детишек – они радостно откликнулись на голоса, которые будто бы взывали к ним из зазеленевших лесов.

Песенка была дивная, а новизна добавила ей особого шарма, ибо искусство, соединившись с природой, способно сотворить подлинное чудо, а ловкое подражание, когда-то впервые прозвучавшее у кухонного очага, тронуло душу всех зрителей в переполненном зале. Фиби снова стала самой собой: щеки раскраснелись, улыбающиеся глаза скользили по залу, а с губ слетала мелодия столь же радостная и куда более нежная, чем та, которую она некогда напевала в такт движениям щетки.

Эта песенка явно предназначалась детям, и они, безусловно, это оценили, потому что, когда Фиби вновь села среди них, они восторженно хлопали, размахивали фартучками, а некоторые даже хватали ее за юбку и громко просили:

– Спойте еще, ну пожалуйста, спойте!

Но Фиби лишь покачала головой и исчезла, ибо час для маленьких был уже поздний и несколько из них даже «приятной дреме предались», разбудил их лишь поднявшийся вокруг шум. А вот старшие не хотели принимать отказ и хлопали неустанно, особенно бабушка Биби, которая схватила трость дяди Мака и безудержно стучала ею в пол, точно миссис Набблс[28] в пьесе.

– Да не береги ты перчатки, Стив, хлопай, пока она не вернется! – воскликнул Чарли в мальчишеском азарте, Джейми же совершенно потерял голову от восторга и, вскочив с места, вопил: «Фиби! Фиби!», не обращая внимания на попытки матери его образумить.

Даже дородный джентльмен и тот хлопал, а Роза лишь рассмеялась от восторга, когда поглядела на Арчи, который наконец, похоже, перестал сдерживаться и топал ногами с упоением, которое выглядело очень комично.

Фиби вынуждена была вернуться на сцену, она постояла там, смиренно склонив голову, с растроганным выражением на лице, на котором читались радость и признательность, – и тут в зале вдруг настала тишина; тогда Фиби, будто вспомнив, ради какого благого дела они здесь собрались, взглянула уже без тени страха вниз на целое море благожелательных лиц и запела песню, которая не состарится никогда.

Песня проникла в душу каждого слушателя, ибо невыразимо трогательно было смотреть на женщину с дивным голосом, которая пела, что всем бесприютным юным созданиям нужен дом, а в устах Фиби мелодичный призыв прозвучал особенно истово, потому что она сопроводила его почти невольным жестом – слегка сжала вытянутые вперед руки, и только когда стихло последнее из дивных слов, руки разжались, но остались простертыми в умоляющем жесте.

Все неподдельное творит чудеса, ибо те, что не имели обыкновения раскрывать свои кошельки, вдруг почувствовали, как они тяготят им карманы, глаза, не привыкшие плакать, увлажнились, и девочки в шерстяных платьицах вызвали прилив жалости у отцов и матерей, которые оставили своих дочек спокойно спать дома. Все это было ясно из той тишины, которая в первый миг после окончания песни ничем не нарушалась; а потом – зрители не успели даже спрятать носовые платки – исполнительница исчезла бы в миг, если бы перед ней внезапно не появилась малышка в фартучке: она взбиралась на сцену, сжимая в обеих руках огромный букет.

Малышка приблизилась с непреклонным намерением довершить начатое, тем более что ей посулили ценнейшую награду в виде засахаренных слив, и храбро зашагала по сцене; подняла букет повыше и произнесла пискляво:

– Вот, возьмите, мадам.

А потом, перепуганная громкими аплодисментами, спрятала личико в складках юбки Фиби и разревелась от ужаса.

Бедная Фиби смутилась несказанно, однако продемонстрировала неожиданное присутствие духа, оставив в памяти у зрителей прелестную картинку: старшая из сирот стремительно спускается со сцены, держа младшую на руках и обе улыбаются поверх роскошного букета.

Впрочем, финального аккорда почти никто не заметил: зрители начали расходиться, унося сонных детей, перешептывание превратилось в гул разговора. Среди всей этой суеты Роза отыскала глазами Стива – проверить, помнит ли он про свое обещание помочь Фиби своевременно ускользнуть. Ах, да вот же он, помогает Китти надеть накидку, напрочь позабыв обо всех прочих обязанностях. Роза повернулась к Арчи, чтобы попросить его поторопиться, и выяснила, что он куда-то исчез, позабыв на кресле перчатки.

– Ты что-то потеряла? – спросил дядя Алек, подметив выражение ее лица.

– Нет, сэр, скорее нашла, – прошептала Роза в ответ, передавая дяде перчатки, чтобы он положил их в карман вместе с ее веером и биноклем, а потом торопливо добавила, ибо концерт завершился: – Дядя, скажи им, пожалуйста, чтобы они за нами не увязывались. Фиби хватило треволнений на этот вечер, ей нужно отдохнуть.

Во всем, что касалось Фиби, слово Розы было для семейства законом. Поэтому домочадцам тут же сообщили, что все поздравления откладываются до завтра, и дядя Алек поспешил увести их прочь. Однако по дороге домой – а в пути они с тетушкой Биби только и делали, что предрекали певице блистательное будущее, – Роза сидела тихо и радовалась за ее настоящее. Она была уверена, что Арчи объяснился, и воображала себе эту сцену с чисто женским азартом: с какой нежностью задал он самый главный вопрос, с какой признательностью Фиби дала надлежащий ответ, как они сейчас наслаждаются тем незабвенным часом, который – это Розе уже говорили не раз – случается в жизни лишь однажды. Жаль будет их прерывать, подумала она и упросила дядюшку ехать домой самым длинным путем, тем более что ночь стояла погожая, луна светила ярко, а сама Роза сильно нуждалась в глотке свежего воздуха после треволнений этого вечера.

– А я думала, ты ринешься Фиби в объятия, как только отзвучит последняя нота, – заметила бабушка Биби, раздумывая в своем неведении о том, какие же все девушки причудницы.

– Я бы так и сделала, если бы действовала по собственной воле, но Фиби попросила ее не беспокоить, вот я и не стала, – ответила Роза, пытаясь изобрести как можно более убедительный предлог.

«Слегка раздосадована», – подумал доктор, решив, что разобрался, что к чему.

Старую даму с ее ревматизмом нельзя было возить по окрестностям до полуночи, поэтому они добрались до дому куда как слишком быстро (по мнению Розы), и, едва переступив порог, она побежала вперед предупредить влюбленных. Но в кабинете, гостиной и гардеробной оказалось пусто, а чуть позже появилась Джейн с вином и пирогами и сообщила:

– Мисс Фиби сразу прошла наверх и просила ее, уж пожалуйста, извинить, больно она устала.

– Не похоже это на Фиби, надеюсь, она не заболела, – начала бабушка Изобилия, протягивая ноги к горящему камину.

– Может, перевозбудилась – она у нас девушка гордая и сколько может сдерживает свои чувства. Пойду спрошу, не нужно ли дать ей успокоительного, – сказал дядя Алек, снимая на ходу пальто.

– Нет-нет, она просто устала. Я к ней сбегаю, меня она примет, и, если что не так, сразу скажу.

Роза помчалась наверх, дрожа от предвкушения, но выяснилось, что дверь Фиби заперта, из-под нее не пробивается ни лучика света, внутри – ни звука. Роза постучала, но безответно, после чего отправилась в собственную комнату, раздумывая про себя:

«Говорят, влюбленные всегда ведут себя странно; полагаю, они все для себя решили еще в дороге, а потом наша милочка помчалась к себе помечтать в одиночестве о своем счастье. Не буду ее тревожить».

– Ой, это ты, Фиби! – воскликнула Роза с удивлением, выяснив, что юная исполнительница по установившемуся обычаю готовит к ночи ее комнату – она всегда оказывала бывшей хозяйке эту услугу.

– Я тебя жду. Где ты была так долго? – спросила Фиби и поворошила поленья в камине, будто в попытке вернуть хоть какой-то румянец на непривычно бледные щеки.

С первых же ее слов Розе стало ясно: что-то не так, а первый же взгляд в лицо Фиби подтвердил эти страхи. Розу будто окатили холодной водой, все ее счастливые мечты тут же испарились, однако в силу природной деликатности она решила уважать настроение Фиби и не позволила себе ни одного вопроса или замечания, предоставив подруге самой выбрать, высказаться или сохранить молчание.

– Я так разволновалась, что попросила немного покататься при луне, чтобы успокоить нервы. Фиби, душенька, как же я рада, как я тобой горжусь, как восхищаюсь твоим мужеством, талантом, обаянием – словами не передать, как я тебя люблю и почитаю! – воскликнула Роза, с такой нежностью осыпая бледные щеки поцелуями, что они все же слегка порозовели; Фиби прижала хозяйку к груди, уверенная в том, что уж эту-то невинную привязанность у них никто не отнимет.

– Это, душа моя, исключительно твоих рук дело, потому что без тебя я по-прежнему драила бы полы и даже мечтать не решалась ни о чем подобном, – сказала Фиби с прежней своей благодарностью, но при этом в голосе звучало нечто даже более глубокое, и при последних словах она слегка качнула головой с выражением сдержанной гордости, как будто ее только что увенчали короной.

Роза слышала, видела и прозревала смысл и тона ее, и жеста; по ее мнению, Фиби заслуживала и лаврового венца певицы, и миртового венка невесты. Но Роза лишь подняла на подругу глаза и произнесла мягко:

– Выходит, для тебя вечер выдался столь же счастливый, сколь и для нас.

– Самый счастливый за всю мою жизнь и самый нелегкий, – коротко откликнулась Фиби, отводя глаза от вопросительного взгляда Розы.

– Зря ты не позволила нам подойти и помочь тебе. Ты, Дженни Линд[29], у нас все-таки страшная гордячка.

– Это вынужденная мера, иногда мне кажется, что, кроме гордости, мне не за что уцепиться. – Тут Фиби осеклась, испугавшись, что выдаст себя тоном. И, помолчав, осведомилась голосом едва ли не суровым: – Как по-твоему, я хорошо выступила?

– В этом все единодушны и так за тебя радовались, что хотели явиться всей толпой и сказать тебе это лично, но я их отправила восвояси, зная, как ты устала. Может, я это зря, тебе было бы легче в компании, а не только со мной?

– Никогда еще я не была тебе так признательна, да и что может быть лучше, чем «только с тобой», моя ненаглядная?

Фиби редко ее так называла, а когда называла, вкладывала в эти слова всю свою любовь, и звучали они так ласково, что казались Розе милее всех на свете, кроме разве что «моей девочки» дяди Алека. Сейчас в них чувствовался особый пыл, на лицо Фиби набежала тень, она посмотрела на Розу сверху вниз. Невозможно было и далее изображать неведение, и Роза сказала, поглаживая Фиби по щеке, на которой теперь горел лихорадочный румянец:

– Раз так, не отталкивай меня, если у тебя тяжело на душе, позволь разделить твои беды, как ты всегда делила мои.

– Да, конечно! Хозяюшка, мне придется уехать раньше, чем мы планировали.

– Почему, Фиби?

– Потому что Арчи в меня влюблен.

– Именно поэтому ты должна остаться и составить его счастье.

– Нет, ведь я уверена, что это вызовет раздор в семье.

Роза разомкнула было губы, чтобы с негодованием отвергнуть ее предположение, однако осеклась и честно ответила:

– Мы с дядей будем очень этому рады, и я уверена, что тетя Джесси не станет возражать, если ты любишь Арчи так же, как он тебя.

– Мне кажется, у нее на него другие виды, и хотя она очень добра, но наверняка сильно огорчится, если он введет меня к ним в дом. Она права, да и все они правы, а я одна во всем виновата. Мне нужно было уехать раньше, я ведь видела, что происходит, но тут было так хорошо, что у меня не хватило сил покинуть ваш дом.

– Это я тебя удерживала, так что если кого винить, то только меня, но право же, Фиби, душенька, я решительно не понимаю, какое тебе до них дело, – да, тетя Сара будет ворчать, тетя Клара причитать, а тетя Джейн отпускать неприятные замечания. Будь счастлива и не обращай на них внимания! – воскликнула Роза, взволнованная до такой степени, что в груди у нее пробудился дух бунтарства и ради подруги она приготовилась пойти наперекор даже столь почтенному установлению, как семья.

Но Фиби лишь грустно качнула головой и ответила все тем же суровым тоном – она явно пыталась обуздать чувства, дабы они не встали на пути долга:

– Ты бы так смогла, а я нет. Ответь мне, Роза, но только честно, ведь ты меня любишь. Представь, что тебя, нищую, неприкаянную, приютили в некоем доме, долгие годы осыпали всякими благами, обучали, любили, относились к тебе с доверием, даровали тебе счастье – и ты сочла бы возможным украсть у этих добрых людей то, что им очень дорого? Согласилась бы, чтобы тебя назвали неблагодарной и коварной, обвинили в желании занять высокое положение, на которое ты не имеешь никакого права, – и это притом, что ни в чем другом ты не знала от них отказа, даже в том, чего, может, и не заслужила. Смогла бы ты сказать, как вот говоришь мне: «Будь счастлива – и не обращай на них внимания»?

Фиби придерживала Розу за плечи и пристально смотрела ей в лицо – так, что Роза даже слегка отшатнулась: черные глаза Фиби полыхали, и было нечто несказанно величественное в этой девушке, которая внезапно превратилась в женщину. Ответить на столь порывисто заданный вопрос можно было без всяких слов, ибо Роза поставила себя на место Фиби, резко втянула воздух и в силу собственной гордости без обиняков отчеканила:

– Нет, не смогла бы!

– Я знала, что ты так ответишь, так помоги мне исполнить мой долг. – Всю холодность Фиби как рукой сняло, и она судорожно прижала свою юную хозяйку к груди, утешенная ее сочувствием, прорвавшимся сквозь беспощадную откровенность слов.

– Помогла бы, если бы знала как. Ну давай же, расскажи подробнее. – Роза уселась в большое кресло, в которое они когда-то помещались обе, и протянула подруге руки, готовая оказать ей любую помощь.

Фиби же отказалась садиться на привычное место, она, будто на исповеди, встала на колени на коврик, оперлась локтем о кресло и в совсем незамысловатых словах изложила историю своей любви.

– Я лишь недавно догадалась о том, что он ко мне небезразличен. Думала, он интересуется тобой, и даже когда поняла, что ему нравится слушать мое пение, все считала – это потому, что ты мне аккомпанируешь, так что старалась как могла и радовалась твоему будущему счастью. А потом прочитала правду в его глазах. Осознала свое поведение и ужаснулась. Он ведь ничего не говорил, и я решила, что он считает – а ведь так оно и есть, – что я не гожусь ему в жены, и, значит, никогда не объяснится. Меня это только радовало, и тем не менее я испытывала гордость, и, хотя я ни на что не надеялась и ни о чем не просила, мне хотелось ему показать, что я наделена самоуважением, помню, в чем мой долг, и способна, как и он, слушаться голоса совести. Держалась в сторонке. Собиралась уехать при первой возможности и дала себе слово, что хорошо выступлю на концерте, чтобы он не стыдился бедной Фиби и единственного ее дарования.

– Так вот почему ты так странно себя вела – предпочла уйти в одиночестве и отказалась от всякого нашего содействия? – догадалась Роза, только теперь поняв, что творилось у Фиби в душе.

– Да, я хотела все сделать сама, чтобы никому не быть обязанной своим успехом, если я его добьюсь, даже лучшей своей подруге. Это было дурно и глупо, и первый мой ужасный провал стал мне наказанием. Ах, Роза, как я перепугалась! Дыхание сбилось, перед глазами все плыло, все эти бесчисленные лица придвинулись совсем близко, я и взглянуть на них не решалась. Если бы не те часы на стене, я бы и вовсе не допела до конца, а когда допела, сама не помня, что исполняю, одного твоего сокрушенного взгляда оказалось довольно, чтобы я поняла, что провалилась.

– Но, Фиби, на деле я улыбалась по возможности мило, потому что знала – ты просто напугана! – решительно возразила Роза.

– Да, верно, но в улыбке твоей было столько жалости, а не гордости, которой я ждала, что я забилась в этот темный уголок возле органа – и мне хотелось просто себя убить. Как я злилась, как страдала! Сжала зубы, стиснула кулаки и дала себе слово, что следующую арию исполню как положено, а если нет, в жизни не спою больше ни ноты. К моменту выхода я уже впала в полное отчаяние и была готова почти на все, ведь помнила, что он сидит в зале. Плохо помню, как все прошло, самой мне казалось, что я вся превратилась в голос, отпустила себя, попыталась забыть обо всем, кроме одного: в зале сидят два человека, которых я не могу разочаровать, даже если умру к концу выступления.

– Ах, Фиби, ты выступила великолепно! Я едва не расплакалась, и какое счастье было увидеть, что ты снова стала самой собой!

– А что он? – прошептала Фиби, полускрыв лицо за подлокотником кресла.

– Он ни слова не сказал, но я видела, как у него дрожат губы, как сияют глаза, – было ясно, что он счастливее всех, кто сидит в этом зале, и я не сомневалась: он считает, что ты более чем достойна стать его женой, и намерен в ближайшее время с тобой объясниться.

Фиби немного помолчала, видимо, для нее большой успех затмил малый, а еще ее утешала мысль, что Роза права.

– Он прислал мне букет, зашел за мной и по дороге домой показал, что все мои в нем сомнения совершенно напрасны. Не проси пересказывать эту часть, знай лишь, что в тот миг я была счастливее всех на свете.

И Фиби снова скрыла лицо, растроганное и мокрое от слез, которые внезапно полились тихим летним дождем.

Роза не стала их останавливать, лишь молча гладила склоненную головку, гадая – а собственные ее глаза тоже были полны слез и тоски, – что это за загадочная страсть, которая способна растрогать, облагородить и украсить любого, кого осенит своим крылом.

Тут часы на камине не к месту пробили одиннадцать, разорвав наступившую тишину, и напомнили Фиби о том, что здесь не место предаваться нежным грезам. Она вздрогнула, утерла слезы и решительно произнесла:

– Ну, довольно на сегодня. Ложись спать со спокойной душой, утро вечера мудренее.

– Но, Фиби, скажи хоть, что ты ему ответила! – воскликнула Роза, будто ребенок, которому не досказали сказку перед сном.

– Я ему отказала.

– Ах! Ну, ничего, ты со временем передумаешь, в этом я совершенно уверена, а пока смотри сны о нем, я не стану тебе мешать. Мы, Кэмпбеллы, гордимся тем, что происходим от Роберта Брюса, и все же у родичей моих достаточно здравого смысла, а еще они очень тебя любят, в чем ты завтра убедишься.

– Возможно. – И, поцеловав подругу на ночь, бедная Фиби вышла и до рассвета пролежала без сна.

Глава 8

Препятствия впереди

Роза хотела облегчить Фиби следующий шаг, поэтому встала до зари и проскользнула в спальню к бабушке Биби – пожилая дама еще даже и капор не успела надеть.

– Бабуля, у меня отличная новость, давай, пока ты слушаешь, я расчешу тебе волосы – ты ведь мне позволишь? – начала Роза, прекрасно зная, что именно эту процедуру бабушка считает особо умиротворяющей.

– Хорошо, милочка, но не слишком тщательно, я уже опаздываю, нужно бежать вниз, а то Джейн все перепутает, у меня душа не на месте, если солонки поставили криво, забыли про ситечки для чайников и не проветрили газету твоего дядюшки, – ответствовала бабушка Изобилия, поспешно разворачивая папильотки на седых висках.

Водя щеткой по поредевшим бабушкиным волосам, Роза искусно подвела свой рассказ к апогею – описала смятение Фиби и героические усилия его побороть; букет, который ей послал Арчи; поведала, как Стив обо всем забыл, а славный предусмотрительный Арчи занял его место. Пока все шло хорошо, бабушка проявляла живой интерес, сочувствие и одобрение, но вот Роза как бы между прочим добавила:

– Ну а по дороге домой он признался, что любит ее.

И тут ей пришлось выпустить седые локоны, потому что пожилая дама обернулась – завитки у нее на голове стояли дыбом – и с неприкрытым ужасом вскричала:

– Роза, неужели правда?

– Чистая правда, бабушка. Он такими вещами не шутит.

– Спаси нас, Господи! И что теперь делать?

– Да ничего, радоваться, как подобает, и поздравить их обоих, как только она даст согласие.

– Ты хочешь сказать, она не приняла его предложения тут же?

– И не примет, если мы не дадим понять, что для нас она ничем не хуже любой знатной наследницы; и по-моему, она совершенно права.

– Слава Богу, она не лишена благоразумия. Разумеется, мы не можем на такое пойти, и я крайне удивлена тем, что Арчи столь безрассудно забыл о своем долге перед семьей. Подай мне капор, дитя, я должна немедленно переговорить с Алеком.

И бабушка Биби одним энергичным движением скрутила волосы в кичку на затылке.

– Только не кори никого, бабуля, и помни, что Фиби ни в чем не виновата. Она сама лишь недавно поняла, что к чему, и сразу стала готовиться к отъезду, – умоляющим голосом произнесла Роза.

– Давно нужно было ее отсюда услать. Я, как увидела, какой она смазливой выросла, сразу сказала Саре, что тут недалеко до беды, – и вот вам беда, да еще какая. Ах ты ж господи! И чем только эта молодежь думает?

– Но вряд ли кто-то станет им препятствовать, если дядя Джем и тетя Джесси одобрят выбор сына, а еще мне кажется, очень нехорошо бранить бедную Фиби за то, что она у нас воспитанная, красивая и добрая – мы ведь очень многое для этого сделали.

– Деточка, ты пока в этих вещах не разбираешься, но могла бы понять, в чем состоит твой долг перед семьей, и предпринять необходимые шаги для сохранения нашего честного имени. Что, как ты думаешь, сказала бы наша достопочтенная родоначальница леди Маргарет, если бы узнала, что старший сын в семье решил взять жену из работного дома?

При этих словах бабушка Биби едва ли не испуганно подняла глаза на один из каменнолицых портретов, которыми были увешаны стены ее комнаты: она будто бы просила прощения у матроны с суровым носом, которая пучила глаза из-под синей нахлобучки для чайника, служившей ей головным убором.

– Поскольку леди Маргарет уже лет двести как умерла, лично мне решительно все равно, что она скажет, тем более что, судя по виду, она была особой недалекой и заносчивой. Зато меня очень волнует мнение мисс Изобилии Кэмпбелл, ибо она женщина рассудительная, добросердечная, деликатная; эта милейшая пожилая дама и мухи не обидит, и уж во всяком случае не обидит добропорядочную и преданную нам девушку, которая стала мне названой сестрой. Или обидит? – продолжала улещивать бабушку Роза, прекрасно зная, что именно ее слово весомее всех остальных.

Но мисс Изобилия успела надеть капор и, соответственно, сильнее прежнего укрепилась в своих женских правах: она не только воинственно сдвинула свой головной убор на самый затылок, но еще и решительно покачала головой, расправила белый накрахмаленный передник и встала, готовая к бою.

– Роза, я намерена исполнить свой долг и от остальных ожидаю того же. А сейчас ни слова больше, мне необходимо осмыслить случившееся – твое сообщение свалилось как снег на голову и требует вдумчивого подхода.

После этих вовсе для нее не характерных высокопарных фраз пожилая дама воздела руку с ключами и засеменила прочь, внучка же зашагала следом, не понимая, судя по взволнованному выражению лица, помогло ли хоть чем-то ее заступничество.

Услышав в кабинете голос Фиби, Роза вздохнула с облегчением: она не сомневалась, что дядя Алек примет их сторону и все окончится хорошо. Однако за завтраком тучи сгустились пуще прежнего: хмурый взгляд и бледные щеки Фиби не сулили ничего хорошего, а доктор Алек принял вид беспристрастного судьи и лишь время от времени бросал на Розу вопросительные взгляды, будто любопытствуя, как она приняла последние новости.

За столом ощущалась неловкость, хотя все пытались это скрывать и с деланым интересом обсуждали события предыдущего вечера. Однако сказанное накануне разрушило былой мир – так камушек, брошенный в тихий омут, далеко рассылает по его поверхности тревожную зыбь. Бабушка Биби старательно «осмысляла случившееся» и по ходу дела роняла и переворачивала все, к чему прикасалась, – в результате на чайном подносе у нее воцарился прискорбный хаос. Доктор Алек погрузился в чтение газеты; Роза, посыпав овсянку солью вместо сахара, рассеянно отправляла ее в рот, и ей казалось, что все сущее утратило сладость; что до Фиби, она некоторое время давилась чаем и крошила булочку, а потом извинилась и ушла, твердо решив про себя, что не будет яблоком раздора внутри столь любимого ею семейства.

Едва за ней затворилась дверь, Роза оттолкнула тарелку и, подойдя к доктору Алеку, заглянула к нему под газету; на лице ее читалось такое волнение, что доктор тут же прекратил читать.

– Дядя, речь идет о серьезном деле, мы все должны обозначить свою позицию, ибо ты опекун Фиби, а я ее сестра, – с прелестной серьезностью начала Роза. – Я уже не раз тебя разочаровывала, – продолжила она, – но при этом знаю, что сам ты никогда не дашь мне повода разочароваться в тебе, потому что ты слишком мудр и добр, чтобы позволить чопорности или гордыне испортить твое хорошее отношение к Арчи и к нашей Фиби. Ты же их не оставишь, правда?

– Никогда! – с обрадовавшей Розу решительностью заявил доктор Алек.

– Спасибо! Спасибо! – воскликнула Роза. – Ну вот, теперь вы с бабушкой оба на моей стороне, и мне никто не страшен.

– Погоди, не спеши, моя душа. Да, я не оставлю наших влюбленных, но, безусловно, дам им совет тщательно все обдумать и взвесить. Не стану скрывать, я сильно обеспокоен: Арчи слишком молод, чтобы принимать такие судьбоносные решения, а Фиби, на мой взгляд, ждала иная стезя. Сама знаешь, старики всегда ворчат, когда путают их планы, – добавил он уже не столь серьезным тоном, потому что у Розы от расстройства вытянулось лицо.

– Значит, старикам лучше не строить планов за молодых. Да, мы вам очень признательны, но из этого не следует, что нами нужно распоряжаться со всей возможной рассудительностью и осмотрительностью, так что я вас всех очень прошу: не замышляйте ничего подобного. – И Роза приняла весьма глубокомысленный вид, ибо помимо воли заподозрила, что даже у совершенно безупречного ее дядюшки имелись «планы» на ее собственный счет.

– Ты права, нам лучше от этого воздержаться, вот только оно непросто, – сознался с явным смущением доктор Алек и, стремительно возвращаясь к разговору о влюбленных, доброжелательно добавил: – Меня очень порадовала та прямота, с которой Фиби пришла ко мне сегодня утром и обо всем поведала – как будто я действительно ее опекун. То, что она всей душой любит Арчи, ясно без всяких слов, однако, понимая, какие это вызовет возражения, она крайне храбро и благоразумно предложила немедленно уехать и положить всему конец – вот только бы знало бедное дитя, что так не бывает!

И добросердечный джентльмен сочувственно вздохнул, чем сильно порадовал Розу и даже сумел погасить ее разгоревшееся было возмущение тем, что любовь Фиби собираются столь бесцеремонно пресечь.

– Надеюсь, ты не думаешь, что ей необходимо уехать?

– Боюсь, она все же уедет.

– Нельзя ее отпускать.

– Но мы не вправе ее удерживать.

– Да конечно же вправе, дядя! Это нашу-то Фиби, которую мы так любим!

– Ты забываешь, что она уже взрослая женщина и нам не принадлежит. Именно потому, что мы много лет были ей друзьями, сейчас никак нельзя превращать благодеяния в бремя: нужно дать ей свободу выбора, невзирая на мнение Арчи, а потому – пусть едет, с Божьей помощью!

Ответить Роза не успела – в беседу вступила бабушка Изобилия, заговорив крайне авторитетным тоном: она была человеком старой закалки и считала, что даже в любовных делах необходимо соблюдать все правила благопристойности.

– Все это необходимо обсудить на семейном совете, решить, что будет лучше для детей, которые, разумеется, прислушаются к голосу разума и воздержатся от опрометчивых поступков. Что до меня, я чрезвычайно огорчена этими новостями, но не стану высказывать окончательного мнения, пока не увижусь с Джесси и с мальчиком. Джейн, уберите со стола и принесите мне кипятка.

На этом утренний разговор завершился. Роза оставила пожилую даму успокаивать нервы за чисткой столового серебра и мытьем чашек, а сама отправилась к Фиби; что до доктора, он ушел к себе, дабы от души посмеяться над крушением всех матримониальных замыслов братца Мака.

Кэмпбеллы не любили выносить свои невзгоды на люди, однако, поскольку семейством они были сплоченным, у них давно сложилась традиция «обсуждать на семейном совете» любые знаменательные события, происходившие с кем-то из членов семьи: каждый высказывал свое мнение, неудовольствие, отношение с полнейшей откровенностью. Соответственно, первая помолвка – если можно ее так назвать – вызвала настоящую сенсацию, особенно в кругу тетушек, и они немедленно заквохтали, подобно наседкам, увидевшим, что цыплята начинают разбегаться у них из-под крыла. Взору раз за разом представало одно и то же зрелище: достойные дамы, сгрудившись, взволнованно покачивают чепцами, обсуждая случившееся и все его последствия, – и никак не могут прийти к единому мнению.

Реакция мальчиков была куда более сдержанной. Из них из всех один только Мак решительно высказался в защиту Арчи. Чарли считал, что Вождь может найти партию поавантажнее, и назвал Фиби «сиреной, заманившей толкового молодого человека своим пением». Стив был откровенно скандализован и произносил длинные тирады касательно долга перед обществом, значимости древнего имени и опасности мезальянсов, но при этом втайне всем сердцем сочувствовал Арчи, поскольку и сам был сражен наповал чарами Китти Ван. Уилл и Джорди, которые, к сожалению, как раз приехали домой на каникулы, сочли, что все это «жуть как здорово», а маленький Джейми едва не довел старшего брата до трясучки, любопытствуя: «А как оно вообще, когда ты влюбился».

Сокрушение дяди Мака выглядело столь комично, что у доктора Алека немедленно поднялось настроение, ибо он один знал, как сильно расстроенный Мак переживает из-за того, что план, который, по его мнению, развивался безукоризненно, вдруг с треском провалился.

– Никогда больше не стану вкладывать душу в такие глупости, пусть эти юные негодники женятся на ком угодно. Я теперь уже ко всему готов, и если Стив приведет в дом дочку судомойки, а Мак сбежит с нашей смазливой горничной, я только скажу: «Благословляю вас, дети мои» – с угрюмой покорностью судьбе, ибо современному отцу, право же, ничего иного не остается.

После этого трагического монолога бедный дядя Мак полностью умыл руки и зарылся в свои гроссбухи до тех пор, пока не утихнет буря.

Арчи, наверное, в тот период подписался бы под детскими словами Розы, что, мол, лучше бы у нее было поменьше бабушек и тетушек, потому что неуемные языки всполошившихся родственников вносили прискорбный хаос в его амурные дела, – и он все чаще мечтал оказаться на необитаемом острове, где можно было бы ухаживать и добиваться расположения возлюбленной в вожделенном покое. Вот только скоро стало ясно, что это решительно невозможно, потому что каждое произнесенное слово лишь укрепляло Фиби в ее решимости уехать, а Розе показывало, как сильно она ошибалась, полагая, что сможет заставить остальных разделить ее точку зрения.

Предрассудки не поддаются доводам разума, а славные тетушки, как и почти все женщины, были ими наделены с лихвой, и Роза скоро уяснила, что пытаться убедить их в том, что Арчи поступил очень мудро, влюбившись в бедную Фиби, все равно что биться головой о стену. Мать Арчи, которой очень хотелось назвать Розу своей дочерью, причем не из-за ее состояния, а из-за их нежнейшей взаимной привязанности, без единого слова проглотила свое разочарование и ради сына старалась обласкать Фиби. Но та с природной проницательностью, только обострившейся от любви, угадала правду и все решительнее стремилась прочь, хотя и испытывала сильнейшую признательность за полные материнской любви слова, которые согрели бы ей душу, если бы выражали искреннее расположение.

Тетя Джейн признала все это романтическим вздором и предложила решительные меры: «доброта и твердость, Джесси». Тетя Клара очень сокрушалась по поводу «что скажут люди», если один из «наших мальчиков» возьмет в жены «безродную». А тетя Сара не только подкрепляла свое мнение тем, что рисовала портреты неведомых родичей Фиби в самых черных красках, но еще и изрекала мрачные пророчества касательно непотребного сброда, который заявится сюда ордами, как только девица сделает выгодную партию.

Все эти пересуды так повлияли на бабушку Изобилию, что она прекратила прислушиваться к природным своим добрым чувствам, спряталась за спину «достопочтенной родоначальницы леди Маргарет» и решительно отказалась дать согласие на помолвку, способную очернить беспорочное имя, составлявшее всю ее гордость.

Так что все кончилось тем же, чем и началось: Арчи напрочь отказывался слушать кого бы то ни было, кроме Фиби, а она несокрушимо повторяла суровое: «Нет!» – почти помимо воли укрепляя себя надеждой на то, что впоследствии, когда она сделает себе имя, судьба окажется к ней милосерднее.

Пока другие перемывали косточки, Фиби трудилась, потому что каждый час являл ей доказательства того, что она не зря доверилась собственному чутью: гордость не позволяла ей остаться, хотя любовь взывала об обратном. И вот, сразу после невеселого Рождества Фиби собрала вещи, в том числе и богатые подарки от тех, кто готов был подарить ей что угодно, кроме единственной, по-настоящему вожделенной вещи, и с полными карманами писем к тем, кто мог помочь ей продвинуться на избранном поприще, она отправилась на поиски своей судьбы – с отвагой на лице и с тяжестью на сердце.

– Пиши почаще, рассказывай обо всем, что с тобой случится, милая моя Фиби, и помни: мне не будет покоя, пока ты не вернешься, – прошептала Роза, до последнего не выпускавшая подругу из объятий.

– Она вернется, потому что через год я сам ее сюда привезу – с Божьей помощью, – заявил Арчи, который побледнел от мучений разлуки, но решимостью мог сравниться с Фиби.

– Я заслужу свое право на их приязнь: им будет легче ее даровать, а мне – принять, – ответила Фиби, бросив косой взгляд на сгрудившиеся в прихожей капоры: она как раз спускалась с лестницы под руку с дядей Алеком.

– Ты давно его заслужила, и, пока я здесь, приязнь всегда будет тебя дожидаться. Не забывай об этом, и да благословит тебя Бог, славная моя девочка, – произнес доктор с отеческим поцелуем, от которого у Фиби потеплело на душе.

– Я этого никогда не забуду!

Фиби и не забыла.

Глава 9

Новогодние визиты

– Итак, я, как и обещала, начинаю новую жизнь. Интересно, как-то она сложится? – гадала Роза, спускаясь по лестнице в первое утро Нового года: лицо ее было серьезно, в руке она держала объемистое письмо.

– Тебе, душа моя, наскучило быть попрыгуньей? – поинтересовался дядюшка, прервав свои блуждания по вестибюлю и бросив на племянницу быстрый ясный взгляд, который всегда ее радовал.

– Нет, сэр; беда заключается в том, что я приняла решение все это бросить, пока еще в силах, потому что убеждена: мне такое существование не на пользу. Я в последнее время начала очень трезво относиться к жизни: дело в том, что после отъезда моей Фиби душа у меня не лежит к веселью, так что самое время его прекратить и стать другим человеком.

– Да, время самое подходящее! Но чем ты намерена заполнить образовавшуюся пустоту? – с явным удовлетворением поинтересовался ее дядя.

– А я постараюсь стать такой же несебялюбивой, отважной и доброй, как она. – И Роза нежным движением прижала письмо к груди, потому что сила духа Фиби воодушевила ее на такую же самоотверженность. – Я собираюсь, подобно Фиби, начать жить по-настоящему; мне, впрочем, наверное, будет тяжелее, потому что она совсем одна, да и карьера ее в целом уже просматривается. А я всего лишь самая обыкновенная девушка, и у меня куча родственников, с которыми нужно советоваться по поводу каждого шага, и это ужасное бремя, которое как жернов на шее: пытаешься взлететь, а оно тянет тебя к земле. Тяжелое у меня положение, дядя: стоит об этом подумать, сразу настроение портится, – вздохнула Роза, удрученная теми благами, которые даровала ей судьба.

– Ах ты, несчастное дитя! Как мне облегчить твое бремя? – Доктор Алек погладил ладошку, лежавшую на его предплечье; в голосе его мешались сочувствие и лукавство.

– Не смейся, пожалуйста, я правда пытаюсь быть хорошей. Первым делом помоги мне отказаться от этих бессмысленных удовольствий и покажи, чем полезнее будет занять мысли и время, чтобы я вершила воистину великие дела, а не предавалась праздности и мечтаниям.

– Отлично! Ладно, прямо сейчас и начнем. Давай сегодня же утром съездим вместе в город, посмотрим на принадлежащие тебе дома. Там все готово, а у миссис Гарднер уже стоит на очереди полдюжины бедных старушек, готовых заселиться туда по первому твоему слову, – ответил доктор не мешкая, радуясь тому, что к нему вернулась его девочка; его, впрочем, не удивляло, что она продолжает с сожалением смотреть на Ярмарку Тщеславия, столь завлекательную для тех, кто молод.

– Я сегодня же отдам распоряжение – пусть хотя бы этим бедняжкам Новый год принесет счастье. Но поехать с тобой, к сожалению, не могу: я должна помочь бабушке Биби с приемом гостей. Ведь нас так давно не было дома, а она настроилась сегодня на особое удовольствие, и мне хочется ей его доставить, потому что в последнее время я с ней не так любезна, как следует. Все не могу простить ее за то, что она высказалась против Фиби.

– Она поступила в соответствии со своими понятиями, так что винить ее не в чем. Ладно, я сегодня нанесу новогодние визиты, а поскольку друзья мои живут в той стороне, заберу у миссис Г. список, передам бедным дамам твой привет и сообщу, что их новый дом готов. Согласна?

– Да, дядя, вот только скажи им, что все устроилось только благодаря тебе: я бы сама никогда не додумалась до такого плана.

– Добрая моя девочка! Нет, я всего лишь исполнитель твоей воли, разве что время от времени вношу собственные предложения. Кроме советов, мне предложить нечего, потому я и даю их с особым восторгом.

– Тебе нечего предложить, потому что ты всегда щедро делишься с другими и своим имуществом, и советами. Ну да это не страшно: пока я жива, ты не будешь ни в чем нуждаться. Я сберегу столько, сколько нужно нам двоим, хотя и склонна «транжирить» свое состояние.

Доктор Алек рассмеялся при виде того, как она презрительно вздернула подбородок, цитируя оскорбительные слова Чарли, а потом предложил забрать у нее письмо и добавил, взглянув на часы:

– Успею опустить его в ящик до того, как заберут первую почту. Люблю я пробежаться перед завтраком.

Но Роза прижала письмо к груди, и на разулыбавшемся лице заиграли ямочки – одни от веселья, другие от смущения.

– Нет, благодарствуйте, сэр. Забирать мою почту – любимое дело Арчи, и он неизменно является за всей моей корреспонденцией. А в награду я даю ему заглянуть в письма Фиби – этим мне удается его подбодрить, потому что, хотя он ничего и не говорит, ему тяжко приходится, бедняжке.

– И сколько писем пришло за пять дней?

– Четыре, сэр, и все ко мне. Ему она не пишет, дядя.

– Пока. Ну, зато ты ему свои показываешь, так что все в порядке, и вообще все вы сентиментальные малолетки. – С этими словами доктор удалился; судя по виду, он не уступал «малолеткам» в сентиментальности.

Старая мисс Кэмпбелл пользовалась почти такой же популярностью, что и молодая мисс Кэмпбелл, так что весь день на гостеприимное поместье накатывали волны черных накидок и белых перчаток, чтобы потом отхлынуть обратно. Клан взялся за дело всерьез, члены его являлись поочередно, чтобы засвидетельствовать свое почтение бабушке Изобилии и поздравить с праздником «нашу кузинушку». Первым пришел Арчи, печальный, но сдержанный, а потом удалился, унося в левом нагрудном кармане письмо Фиби – жизнь снова показалась ему сносной, несмотря на разлуку с любимой, ибо Роза сказала ему немало слов утешения, а также прочитала ему ряд премилых отрывков из недавно начавшейся пространной переписки.

Едва Арчи вышел за дверь, влетели рысью Уилл и Джорди, они выглядели очень браво в своей серой форме с изобилием красного позумента и пытались держаться с подчеркнутой солидностью, потому что с новогодними визитами явились впервые. Пробыли недолго, поскольку твердо вознамерились посетить всех своих друзей, и Роза не смогла удержаться от смеха, созерцая причудливую смесь мужского достоинства и мальчишеского восторга: и то и другое проявилось сполна, когда юноши отъехали от дома в собственном экипаже, в котором сидели будто аршин проглотив: руки благопристойно сложены, а головные уборы на обеих белокурых головах сдвинуты набок под одним и тем же углом.

– А вот и следующая парочка: Стив, разодетый павлином, с огромным букетом для Китти, и бедолага Мак: с виду джентльмен, по ощущениям мученик, – заметила Роза, глядя, как в большие ворота, украшенные дугой из плюща, остролиста и хвои, выезжает один экипаж и въезжает другой.

– Вот он! Я взял его на буксир до конца дня, а ты уж подбодри его своей похвалой, потому что он последовал со мной совершенно безропотно, хотя до того собирался куда-то сбежать вместе с дядей, – объявил Стив, отступая в сторону, чтобы Розиному взору предстал его брат, который в праздничном наряде был необычайно хорош собой: перевоспитание начало давать свои плоды.

– С новым годом, бабушка, и тебя тоже, кузина! Желаю вам многих счастливых лет, ибо вы этого заслужили! – поздравил их Мак, не обращая на Стива ни малейшего внимания. После этого он сердечно поцеловал старушку, а Розе вручил миленький букетик из маргариток.

– Говорят, маргаритки помогают от сердечной боли. Думаешь, мне это требуется? – спросила Роза, внезапно посерьезнев.

– Оно всем требуется. А что еще могу я тебе подарить в такой день?

– Да, ты прав. Спасибо. – Глаза Розы внезапно увлажнились, потому что, хотя Мак и не был особенно речист, ее всегда трогали его галантные поступки – он лучше других умел чувствовать ее настроение.

– Арчи уже приходил? Мне он сказал, что никуда не хочет, но я надеюсь, что ты выбила эту дурь у него из головы, – сказал Стив, поправляя галстук перед зеркалом.

– Да, дружок, приходил, но выглядел так уныло, что у меня теперь прямо душа не на месте, – ответила бабушка Изобилия, ходившая вокруг пышно накрытого стола, шелестя самым своим роскошным платьем из черного шелка, богато украшенного старинным кружевом.

– Ничего, через месяц-другой успокоится, а Фиби быстренько найдет себе другого воздыхателя – ты за него не переживай, бабуля, – ответствовал Стив, напуская на себя вид человека, разбирающегося в подобных материях.

– Если Арчи забудет, я стану его презирать, и я знаю наверное, что Фиби не будет искать другого поклонника, хотя вокруг их наверняка будет целый рой, ведь она такая милая и славная! – возмущенно воскликнула Роза, ибо, единожды взяв влюбленную пару под свое покровительство, теперь постоянно бросалась за нее в бой.

– То есть ты хочешь, чтобы Арчи и дальше питал несбыточные надежды да так бы и прожил всю жизнь? – уточнил Мак, надевая очки, чтобы повнимательнее рассмотреть узкие ботинки, вызывавшие у него сильнейшее отвращение.

– Совершенно верно, потому что нет ничего хуже неверного возлюбленного!

– Это точно. То есть, по-твоему, поклоннику положено ждать, трудиться и любить, пока дама не смягчится или не даст ему понять, что из этого ничего не выйдет?

– В ответ на добродетель и постоянство лично я бы рано или поздно смягчилась.

– Я обязательно передам твои слова Пембертону, потому что он здорово оглоушен, луч надежды придется ему очень кстати, вне зависимости от того, готов он ждать лет десять или нет, – вставил Стив, которому нравилось поддразнивать Розу разговорами о ее поклонниках.

– Никогда тебе не прощу, если ты хоть кому-то передашь мои слова. Все дело в том, как замысловато Мак задает вопросы, – мне вообще не следует на них отвечать. Вечно ты заговариваешь на такие темы, и тебя не остановить, хотя мне это решительно не по душе, – запальчиво откликнулась Роза.

– Ах, бедняжка Пенелопа! Дразнят ее тут, понимаешь ли, из-за ее поклонников, нет бы оставить в покое, пока не вернется ее Улисс, – произнес Мак, усаживаясь, чтобы прочитать пожелания, которые торчали из изящных конфеток, разбросанных по столу.

– Просто вся эта суматоха вокруг Арчи здорово нас деморализовала. Даже наш филин проснулся и все не может прийти в себя от изумления. А у него, бедняги, в этих делах никакого опыта, он понятия не имеет, как себя вести, – заметил Стив, нежно и придирчиво оглядывая свой букет.

– Совершенно верно, вот я и пытаюсь собрать соответствующие сведения, потому что когда-нибудь, возможно, и сам влюблюсь и мне они пригодятся, – ты разве не понимаешь?

– Это ты-то влюбишься? – Стив, не сдержавшись, хихикнул, представив себе книжного червя в роли пылкого возлюбленного.

Мак невозмутимо подпер ладонями подбородок, задумчиво посмотрел на брата и ответил, как всегда, загадочно:

– А что тут такого? Любовь я намереваюсь изучать так же, как и медицину, ибо это одна из самых таинственных и удивительных болезней человечества, а лучший способ познать ее сущность – переболеть самому. Возможно, я рано или поздно подхвачу эту заразу, и мне, понятно, хотелось бы знать, какие существуют методы лечения.

– Если болеть ты будешь так же бурно, как болел корью и коклюшем, я тебе не завидую, старина, – заметил Стив, которого все это сильно забавляло.

– Лучше уж бурно. Ценный опыт добывается только усердным трудом, а тут речь, насколько я понимаю, о самом важном жизненном опыте – важнее лишь смерть.

В сдержанном тоне и задумчивом взгляде Мака было нечто такое, что заставило Розу посмотреть на него с удивлением: она никогда раньше не слышала от него подобных речей. Стив, озадаченный не меньше кузины, тоже пронзил Мака взглядом, а потом пробормотал совсем тихо, изображая притворную тревогу:

– Он что-то подхватил в лечебнице, возможно тиф, у него мысли путаются. Нужно его поскорее увести, пока бред не усилился. Идем, ненормальный, нам пора.

– Не переживай. Со мной все в порядке, и я горячо признателен тебе за совет, потому что, сдается мне, когда и если настанет мой час, я буду любить исступленно. Ты ведь в это веришь, да? – Мак задал этот вопрос таким серьезным тоном, что все невольно улыбнулись.

– Разумеется, верю, быть тебе настоящим Дугласом, нежным и верным[30], – ответила Роза, гадая, каких еще странных вопросов ждать от кузена.

– Спасибо. Тут дело вот в чем: в последние дни я так много времени проводил с нашим недужным Арчи, что сильно заинтересовался этим недугом и, естественно, считаю необходимым рано или поздно исследовать соответствующий предмет, как это пристало любому разумному человеку, – вот и все. Ладно, Стив, я готов. – И Мак решительно поднялся, будто сообщая, что урок окончен.

– Душенька моя, этот мальчик у нас то ли недоумок, то ли гений; узнать бы уж наверняка, который из двух, – заметила бабушка Изобилия, озадаченно покачав лучшим своим капором и вернув тем самым все украшения на положенные места.

– Время покажет, но мне сдается, что про недоумка тут и речи нет, – ответила Роза, вытаскивая из-за корсажа букетик белых роз, чтобы освободить место для маргариток, хотя к голубому платью они подходили куда хуже.

Тут явилась тетя Джесси – помочь им принимать гостей, а с ней Джейми – предоставить себя в полное их распоряжение: в этой связи он то нависал над столом, точно муха над горшочком меда, то прижимал нос к оконному стеклу и взволнованно докладывал:

– А вон там еще кто-то идет!

Следующим явился Чарли в лучезарном настроении, ибо очень любил всякие праздники и приемы и в такие моменты становился совершенно неотразимым. Он принес Розе дивный браслет и получил благосклонное разрешение надеть его ей на руку – она же тем временем бранила его за расточительность.

– Я всего лишь следую твоему примеру; знаешь же, что «тем, кого любишь, нужно дарить только лучшее, и самое приятное в жизни – это отдавать», – ответствовал Чарли, цитируя ее собственные слова.

– Хотелось бы, чтобы ты последовал моему примеру не только в этом, но еще и в других вещах, – серьезно произнесла Роза, но тут бабушка Биби призвала Чарли попробовать, хорошо ли удался пунш.

– Нельзя нарушать светские приличия. Бабушкино сердце разобьется, если мы не выпьем за ее здоровье на добрый старый манер. Но ты не переживай: у меня собственная голова на плечах, что очень кстати, потому что без нее я с этим точно не разберусь, – рассмеялся Чарли, продемонстрировав ей длинный список визитов, а потом отвернулся, чтобы исполнить желание старой дамы; они чокнулись, и Чарли осыпал ее дождем веселых и ласковых комплиментов.

Роза встревожилась: если он собирается пить за здоровье каждого, тут никакая голова на плечах не удержится. Она понимала, что обсуждать это сейчас – значит проявить неуважение к бабушке Изобилии, и тем не менее ей очень хотелось напомнить кузену, какой именно пример она пытается ему подавать в этом отношении: сама Роза не прикасалась к спиртному, и все мальчики это знали. Она задумчиво крутила на запястье свой браслет – прелестную гирлянду незабудок из бирюзы, – и тут даритель подошел к ней снова, по-прежнему пребывая в отличном настроении.

– Милая моя скромница, вид у тебя такой, будто ты готова разбить все чаши с пуншем в этом городе, дабы спасти нас, молодых весельчаков, от завтрашнего похмелья.

– Да уж следовало бы, потому что похмелье – враг веселья. Чарли, милый, не сердись, но ты лучше меня знаешь, что для людей твоего склада сегодня день опасный, так что будь, пожалуйста, осторожен, хотя бы ради меня! – добавила Роза, и в голосе зазвучала незваная нежность, ибо невозможно было, глядя на стоявшего перед ней галантного красавца, отогнать чисто женскую мечту о том, чтобы он навеки остался таким же молодым и отважным.

Чарли увидел в ее глазах, никогда не смотревших на него с неприязнью, новоявленную нежность, придал этому факту совершенно несоразмерное значение и с неожиданным пылом возгласил:

– Ну конечно, счастье мое!

Жар, запылавший на его щеках, перекинулся и к ней на щеки – в этот момент Розе показалось, что она в состоянии полюбить этого кузена, который так охотно принимает ее советы и так отчаянно нуждается в благотворном влиянии, которое сделает из него достойного человека. Мысль сверкнула молнией и угасла, но сердце забилось сильнее, как будто давняя привязанность затрепетала на грани некоего иного чувства, и в результате в Розе проснулась ответственность, которой она никогда раньше не ощущала. Повинуясь внезапному импульсу, она произнесла с милой смесью серьезности и игривости:

– Если я стану носить этот браслет, чтобы помнить о тебе, дай мне слово носить вот это, чтобы помнить свое обещание.

– И тебя помнить тоже, – прошептал Чарли, склоняя голову, чтобы поцеловать две ручки, вставившие белую розочку ему в петлицу.

Именно в этот занимательный момент в парадную гостиную вошел новый гость (надо сказать, что бабушка Биби давно уже деликатно удалилась). Роза обрадовалась тому, что их прервали: она пока не до конца разобралась, что творится у нее в сердце, и боялась, что внезапный порыв заведет ее слишком далеко. Что же до Чарли, он сообразил, что ему испортили чрезвычайно многообещающий момент, поэтому бросил на новоприбывшего отнюдь не благожелательный взгляд и прошептал:

– До скорой встречи, моя Роза, вечером загляну осведомиться, как ты пережила этот утомительный день.

После чего Чарли удалился, столь холодно кивнув бедному Фун-Ши, что добродушный азиат стал гадать, не нанес ли ему ненароком какого смертельного оскорбления.

У Розы не было времени проанализировать зарождавшиеся в душе новые чувства, потому что мистер Токио немедленно подступился к ней с поздравлениями, в которых китайская обходительность уморительно сочеталась с американской скованностью; впрочем, он даже и шляпу не успел снять, как Джейми завопил с поразительной энергичностью:

– А вот и еще один! Ну ничего себе!

Гости шли косяком несколько часов подряд, и дамы самоотверженно оставались на своем посту до позднего вечера. Потом тетя Джесси отправилась домой в сопровождении очень сонного сыночка, а бабушка Биби, совершенно выдохшись, ушла спать. Доктор Алек возвратился не поздно – среди его друзей не было людей света, – но за ним срочно прислала тетушка Сара, и он повиновался со свойственным ему добродушием. Собственно, к таким призывам он успел привыкнуть, потому что миссис Сара перепробовала множество опасных недугов и наконец остановилась на болезни сердца – простейшем способе держать всех окружающих в постоянной тревоге: сообщение, что она при смерти, стало для них обычным делом. К сердцебиениям можно привыкнуть, как и ко всему на свете, так что особой тревоги доктор не испытывал, но на призыв всегда откликался и прописывал какое-нибудь безобидное снадобье, сохраняя благорасположенность и трезвомыслие.

Роза устала, но спать ей не хотелось, нужно было обдумать сразу несколько вещей, поэтому она не легла, а уселась у камина в кабинете и стала дожидаться прихода дядюшки, а с ним, возможно, и Чарли – хотя вряд ли он появится в столь поздний час.

Видимо, сердцебиение у тети Сары случилось особенно неприятное, потому что настала полночь, а доктор так и не вернулся, и Роза собиралась уже отправиться на боковую, когда услышала, как кто-то пытается открыть дверь в прихожую.

«Бедняжка! – подумала она. – У него руки так замерзли, что он не может попасть ключом в замочную скважину».

– Это ты, дядя? – добавила она, сбегая вниз, потому что Джейн отличалась медлительностью, а ночь выдалась не только ясная, но и студеная.

– Да, – прозвучал ответ.

Дверь распахнулась, однако вошел не дядя Алек, а Чарли, который немедленно осел на один из стульев в прихожей и остался сидеть, не сняв шляпы, потирая голые руки и мигая, как будто свет его слепил; при этом он бормотал торопливо и прерывисто:

– Я же сказал, что приду, оставил парней дальше провожать старый год, у них там, знаешь ли, отменно весело. Но я своего слова никогда не нарушаю, так что вот он я. Ангел в голубом, ты уже всех сразила?

– Тише! Официанты еще не ушли. Давай-ка в кабинет, согреешься у огня – ты совсем замерз, – сказала Роза и пошла вперед, чтобы придвинуть кресло к камину.

– Ну ничуточки тут не теплее, зато удобно. А где дядя? – спросил Чарли, который шагал за ней следом, так и не сняв шляпу, засунув руки в карманы и не отводя глаз от белокурой головки.

– За ним прислала тетя Сара, я не ложилась – хотела узнать, как она там, – сказала Роза, старательно вороша угли.

Чарли засмеялся и привалился к углу библиотечного стола.

– Бедный дядя! Умерла бы уж она поскорее, пока совсем его не измотала. Дать ей разочек побольше эфира – и пусть отправляется в дальнюю дорожку.

– Не смей такого говорить. Дядя считает, что воображаемые недуги подчас столь же мучительны, как и настоящие, – вскинулась Роза, оборачиваясь к кузену с недовольным видом.

До того она не успела его толком разглядеть – робела после их утреннего разговора. Его вид и поведение изумили ее не меньше, чем его слова, и выражение ее лица стремительно изменилось, напомнив Чарли, что нельзя забывать о манерах. Он встал, поспешно стащил с головы шляпу и остался стоять, глядя на Розу непривычно неподвижным, но при этом рассеянным взглядом и продолжая говорить столь же торопливо и отрывисто, как будто, единожды начав, уже не мог остановиться:

– Прости, шутки у меня не высшего пошиба, больше так не буду. У меня от жара в комнате что-то голова кружится, я, наверное, простудился. Холодно, промерз совсем, хотя мчался как оглашенный.

– Надеюсь, не на этом твоем злонравном жеребце? Я знаю, как это опасно – поздно ночью, да еще и одному, – сказала Роза, отступая за кресло, потому что Чарли двинулся к камину, осторожно миновав скамеечку для ног.

– Опасность будоражит, этим она мне и нравится. Никто еще меня не называл трусом, пусть только попробует. Я никогда не отступаю и не позволю какому-то жеребцу собою командовать. Будет пытаться меня сломить, я ему сам шею сломаю. Нет, я это не всерьез, ты ничего такого не подумай, все хорошо. – Чарли рассмеялся, и Розу сильно встревожил его смех, потому что в нем не было ни капли веселья.

– Как прошел день, удачно? – спросила она, пристально глядя кузену в лицо, он же стоял, задумчиво разглядывая сигару и спичку в своих руках и явно сомневаясь, которой из них нужно чиркнуть, а которую раскурить.

– День? А, изумительно. Тысячи две визитов, славный ужин в клубе. Рэндал у нас поет не лучше вороны, но я славно утер ему нос, когда попытался спеть нашу старую добрую:

Смеяться лучше, чем вздыхать…[31]

И Чарли в полный голос затянул вакхическую мелодию, поводя спичечным коробком и, видимо, пытаясь тем самым изобразить, как он утер нос Рэндалу.

– Тш-ш! Ты бабулю разбудишь! – воскликнула Роза голосом столь повелительным, что Чарли умолк на половине рулады, уставился на нее пустым взглядом и извиняющимся тоном произнес:

– Просто хотел показать, как полагается петь эту песню. Не сердись, душечка, посмотри на меня так, как смотрела утром, – и клянусь, я больше в жизни не спою ни одной ноты, если только ты не попросишь. Просто я слегка навеселе, мы хором выпили за твое здоровье, и они все меня поздравляли. Я сказал, что пока еще не объяснился. Стоп, не хотел я про это упоминать. Ну, не важно, я вечно попадаю впросак, но ты неизменно меня прощаешь, ты ведь такая добрая. Прости и сейчас и не сердись, мое сердечко.

И, уронив вазу, он внезапно прянул вперед, заставив Розу отшатнуться за спинку кресла.

Она не сердилась, но была поражена и перепугана, ибо успела сообразить, в чем дело, и побледнела так, что даже Чарли это заметил и попросил прощения, прежде чем она бросит ему слова укора.

– Поговорим завтра. Час совсем поздний. Прошу тебя, иди домой, а то дядя скоро вернется, – сказала Роза, стараясь придать тону естественность, но выдав себя дрожью в голосе и горькой тревогой в глазах.

– Да-да, пойду, ты устала, завтра все поправим. – Слово «дядя» вроде бы ненадолго прояснило ему сознание, и Чарли двинулся к двери, однако походка его была столь нетверда, что уже сама по себе выдала бы позорную правду без всяких слов. Впрочем, достичь двери он не успел: его остановил перестук колес, он вслушался привалившись к стене, и на лицо его наползло выражение отчаяния, смешанное с лукавством.

– Брут, негодник, сбежал, и куда теперь мне податься? Домой мне не дойти, слишком голова кружится. Роза, это просто простуда, уверяю тебя, а еще я замерз, да, замерз. Вот, посмотри! Попроси вон этих там мне подсобить, гоняться за негодником нет никакого смысла. Вот только мама перепугается, когда вернется домой! – И, рассмеявшись тем же пустым смехом, Чарли стал нашаривать дверную ручку.

– Нет-нет, не показывайся им на глаза! Никто ничего не должен знать! Останься здесь до прихода дяди, он что-нибудь придумает. Ах, Чарли! Ну как ты мог! Как мог – после твоего обещания? – И, забыв про страх от нахлынувших на нее отчаяния и стыда, Роза подбежала к кузену, отцепила его руку от задвижки и повернула ключ; а потом, поскольку смотреть на эту его бессмысленную улыбку она была не в силах, Роза упала в кресло и закрыла лицо руками.

Ее вскрик, движение, а главное – склоненная головка наверняка отрезвили бы бедного Чарли, но было уже слишком поздно. Он обвел гостиную беспомощным затуманенным взглядом, будто пытаясь отыскать здравый рассудок, стремительно от него ускользавший, однако тепло и холод, возбуждение и бесчисленные тосты за чужое здоровье слишком хорошо сделали свое дело, тут уже разом не протрезвеешь, поэтому, признав поражение, Чарли повернулся и, застонав, упал ничком на диван, превратившись в одно из самых прискорбных зрелищ, которые предстали взору пришедшего нового года.

Роза сидела рядом, спрятав глаза, и к ней внезапно пришло осознание: нечто бесконечно ей дорогое теперь мертво. Трудно поступиться идеалом, который женщины боготворят, ищут и слишком часто находят, осеняя божественным нимбом смертного мужчину, – особенно когда идеал является в облике первого возлюбленного, тронувшего девичье сердце. У Розы только-только зародилось ощущение, что, возможно, именно этот кузен, несмотря на все его недостатки, станет тем героем, которого она давно искала, и мысль о том, что она вдохновит его на лучшую жизнь, делалась ей все дороже, хотя и поселилась у нее в голове совсем недавно. Увы, дивный сон не продлился долго, а пробуждение оказалось столь жестоким! Никогда уже ей не хватит сил окружить эту поверженную фигуру невинно-романтическим ореолом, приписать Чарли те высокие свойства, которые столь любы благородным натурам!

Он лежал, хрипло дыша во внезапно объявшем его сне, который милосердно принес ему забвение, – щеки пылали, волосы разметались, а у ног притулилась розочка, которой никогда уже не вернуть красы и свежести: как он был не похож на бравого красавца, который утром вышел за порог, чтобы к вечеру пасть так низко!

Многие девушки, возможно, простили бы проступок, к которому свет столь снисходителен, но Роза пока еще не научилась предлагать искушение с улыбкой и закрывать глаза на слабости, превращающие человека в скотину. В других этот порок всегда внушал ей неприязнь или омерзение, и как горько было наблюдать его совсем рядом и в столь ужасной форме – сердце ее разрывалось от горя и стыда, а в голове проносились самые что ни на есть мрачные пророчества. Ей оставалось лишь сидеть и скорбеть по Чарли несбывшемуся, глядя на Чарли подлинного с болью в сердце, которая не находила утоления, пока Роза не подняла руки, чтобы облегчить страдания, и случайно не нащупала свои маргаритки – они привяли, но яркие сердцевинки всё горели среди бордовых лепестков, – и тут на них скатились две крупные слезы, а Роза со вздохом произнесла:

– Ах ты ж господи! Похоже, средство от сердечной боли понадобилось мне раньше, чем я думала!

Заслышав дядины шаги, она вскочила и отперла дверь – увидев, как она переменилась в лице, доктор замер и в ужасе воскликнул:

– О господи, дитя мое! Что случилось? – А потом, когда она в жалостном молчании указала на диван, добавил: – Он ранен? Болен? Мертв?

– Нет, дядя, он… – Мерзкое слово так и не сорвалось с ее губ, она лишь прошептала, подавляя рыдание: – Будь с ним ласков.

После этого она убежала к себе в комнату с таким чувством, будто на дом их свалилось некое постыдное проклятие.

Глава 10

О трезвомыслии и печали

«Как он будет выглядеть? Что скажет? Возможно ли забыть такое и снова радоваться жизни?» – с такими вопросами Роза проснулась после короткого сна, пришедшего на смену долгому и горестному бдению. Ей казалось: весь мир переменился, потому что солнце затмила свалившаяся на нее беда. Роза была слишком молода и не знала, что люди способны прощать и более тяжкие грехи, забывать более горькие обиды, переживать крушение более возвышенных надежд и отрекаться от любви, в сравнении с которой ее увлечение – лишь девичья прихоть. Она жалела, что день выдался погожим, и удивлялась, почему это птицы щебечут так весело; Роза не повязала волосы лентой, а глядя на отражение своего осунувшегося лица в зеркале, произнесла:

– Бедняжка! Ты думала, что новая жизнь принесет тебе новые радости. Да, до сих пор читать историю этой жизни было легко и приятно – но дальше нас ждет глава о трезвомыслии и печали.

Стук в дверь напомнил, что печали – не повод отказываться от завтрака, а внезапная мысль, что Чарли, возможно, все еще где-то в доме, заставила броситься открывать: на пороге стоял доктор Алек, и лицо его озаряла обычная утренняя улыбка. Роза прижалась к нему и прошептала взволнованно, будто рядом лежал тяжелобольной человек:

– Дядя, ему лучше? Расскажи все как есть, теперь я в состоянии это вынести!

Кто-то, наверное, откликнулся бы на ее невинное сокрушение насмешливой улыбкой, сказал бы, что дело обычное, можно перетерпеть, но доктор Алек всей душой верил в чистые побуждения, которые придают юности особую прелесть, хотел сохранить их нетронутыми и очень надеялся на то, что девочка его никогда не научится смотреть без боли и жалости на людей, искалеченных пороком, – вне зависимости от того, сколь порок этот тривиален и незначителен. Улыбка исчезла с его лица, и он ответил – голос, впрочем, звучал бодро:

– Полагаю, он очухался и в полном порядке, ибо в подобных случаях сон – лучшее лекарство. Вчера вечером я отвел его домой, и о его визите сюда знаем только ты и я.

– Больше никто и не узнает. А как тебе это удалось, дядя?

– А я вылез в высокое окно своего кабинета и изловчился вытащить его наружу: воздух, движение и пригоршня холодной воды привели его в чувство, и он сам обрадовался тому, что я доставил его домой. Как ты помнишь, комнаты его на первом этаже, так что мы никого не побеспокоили, и когда я уходил, он уже спал крепким сном.

– Огромное тебе спасибо, – вздохнула Роза. – А Брут? Он никого не перепугал, когда вернулся один?

– Никого. Хитрая зверюга безмятежно отправилась на конюшню, а сонный грум не стал задавать никаких вопросов – Чарли часто отпускает своего коня добираться туда самостоятельно, если час поздний или погода скверная. Не переживай, душа моя, о приходе и уходе нашего бедолаги знаем только ты и я, а мы ему все простим во имя любви.

– Простим, но не забудем. Я уж точно не смогу, и он никогда уже не станет для меня тем Чарли, которым я так любовалась и гордилась все эти годы. Ах, дядя, какая жалость! Какая жалость!

– Девочка моя нежная, не мучайся ты так, – к счастью, болезнь его излечима! Я не хочу сказать, что она не опасна, однако твердо уверен, что, попав под доброе влияние, Чарли вернется на правильный путь, ведь побуждения у него самые лучшие и это его единственный порок. Винить его я не могу, потому что это мать за ним недосмотрела. Должен тебе сказать, Роза, что иногда я едва сдерживаюсь, чтобы не сорваться и не рявкнуть ей прямо в уши, что она губит бессмертную душу, за которую в ответе перед Создателем!

Доктор Алек редко говорил в таком тоне, но уж если говорил, делалось страшно, потому что возмущение его всегда было праведным, а гневным рявканьем порою удается вырвать из сновидений задремавшую душу, которую не растормошить ласковыми словами. Розе это пришлось по душе, и она очень пожалела, что тетя Клара не присутствует при этой благотворной вспышке, ибо она нуждалась в пробуждении от самовлюбленного сна, в котором жила уже давно.

– Да, прошу тебя, спаси Чарли, пока не поздно! – воскликнула Роза, и сама загоревшись тем же пылом, – дядя же ее напоминал рассвирепевшего льва: он мерил комнату шагами, стиснув кулаки, в глазах полыхала отчаянная решимость, он явно был готов почти на все.

– А ты согласишься мне помочь? – спросил он, внезапно остановившись и бросив на Розу взгляд, который заставил ее вытянуться во весь рост и пылко ответить:

– Да, конечно.

– Тогда не влюбляйся в него пока.

Роза вздрогнула, но сумела заговорить ровным голосом, хотя сердце пустилось вскачь, а щеки зарделись:

– Но почему?

– Во-первых, потому, что негоже женщине отдавать свое счастье в руки человека, лишенного твердых принципов; во-вторых, потому, что надежда сделаться достойным тебя поможет ему сильнее, чем все мои нотации и наставления. В-третьих, потому, что нам потребуются все наши запасы смекалки и терпения, чтобы искоренить вред, наносившийся на протяжении почти четверти века. Понимаешь, о чем я?

– Да, сэр.

– Сумеешь ли ты сказать «нет», когда он попросит тебя сказать «да», готова ли отложить на будущее свое счастье?

– Готова.

– И сделаешь это?

– Сделаю.

– Этого мне довольно, и ты сняла тяжкий груз с моего сердца. Я не могу не видеть того, что происходит, не могу не содрогаться при мысли, что ты пустишься в жизненное плавание с таким ненадежным лоцманом, как наш бедный Чарли. Ты ответила в точности так, как я и надеялся, – и я очень горжусь моей девочкой!

Они стояли на противоположных концах комнаты, и у доктора Алека был вид военачальника, отдающего приказы, а у Розы – вид хорошо вышколенного рядового, готового их исполнить, при этом оба напоминали воинов перед битвой: нервы натянуты, кровь стремительно струится по жилам, как оно бывает с храбрецами, облачающимися в доспехи. При последних словах дядя шагнул к Розе, откинул волосы с ее лица и поцеловал ее в лоб с нежной серьезностью; при этом смотрел он на нее так, будто бы награждал Крестом Виктории за доблесть, проявленную в бою.

Больше они ничего не успели обсудить, потому что бабушка Биби позвала их вниз, а потом начался день со всеми его обязанностями. Тем не менее короткий разговор показал Розе, как она должна действовать, и подготовил ее к этим действиям: мысли ее обратились к долгу любящего человека перед самим собой – а ведь особые обязанности налагают на нас любые переживания и страсти, способные украсить или изуродовать человеческую жизнь.

В тот день у нее было довольно времени для размышлений наедине с собой, ибо все отдыхали после вчерашнего празднества, Роза же сидела в своей комнатке и строила планы на новый год, причем среди планов этих было столько добрых дел, великих преуспеяний и романтических прикрас, что, воплотись они все в жизнь, хватило бы на все новое тысячелетие. Но у Розы сразу же стало легче на душе, и размышления эти скрасили ей долгие часы, омраченные тайным желанием вызнать, когда же придет Чарли, и тайным страхом перед их новой встречей. Роза была уверена, что он явится, угнетенный грузом раскаяния и стыда, и в душе у нее боролись жалость, которую она испытывала вопреки всему, и неудовольствие, которое ей предстояло продемонстрировать. Она решила, что говорить будет мягко, но откровенно; что станет и упрекать, и утешать, а еще попытается извлечь пользу из размягчения чувств и вдохновить провинившегося на стремление ко всем мыслимым добродетелям, чтобы в итоге из него получился идеальный мужчина.

Эти нежные заблуждения поглотили все ее мысли, и вот, тешась ими, она сидела, глядя в западное окно на вечернюю зарю и мечтательно созерцая игру света на далеких горах, которые четко обрисовались на фоне оранжевого неба, – и тут хлопнула дверь, отчего Роза сразу же выпрямилась в кресле и произнесла, задохнувшись:

– Идет! Я должна помнить, что обещала дяде, и проявить твердость.

Обычно появления Чарли сопровождались тем или иным музыкальным приветом. Сегодня он не насвистывал и не напевал – вошел так тихо, что Роза сразу поняла: предстоящей встречи он боится не меньше, чем она сама; сочувствуя его столь понятному смятению, она не оглядывалась, пока шаги не приблизились совсем. Роза подумала: пожалуй, ему стоит встать на колени, как он делал в детстве, когда был перед кем-то виноват, но она надеялась, что этого не случится, ведь ее это приведет в смятение, вот она и ждала, волнуясь, как он себя покажет.

Надо сказать, первое его действие потрясло ее до глубины души, потому что на колени ей упал прелестный букетик, а потом голос, как всегда бодрый и жизнерадостный, произнес:

– А вот и она! Наша красавица, как всегда, задумчива. Что, земля внутри пустая, кукла набита опилками, а сама ты решила уйти в монастырь, кузина?

Роза была так ошарашена его несказанной наглостью, что цветы так и остались лежать незамеченными, а она обратила к нему лицо, на котором изумление, упрек и нечто вроде стыда проступили столь явственно, что не понять ее переживаний было невозможно. Чарли понял, ему хватило воспитания густо покраснеть и потупить глаза, после чего он произнес поспешно, хотя и в том же беспечном тоне:

– Смиренно прошу меня извинить за вчерашний поздний визит. Не брани меня сильно, кузина. Ты же знаешь, Америка ждет, что в новогоднюю ночь каждый исполнит свой долг.

– Я устала прощать! Ты заставляешь меня нарушать обещания с той же легкостью, как и много лет назад, и я больше ничего не намерена у тебя просить, – ответила Роза, откладывая букет в сторону, ибо извинение ее не удовлетворило и ей не нравилось, что Чарли пытается купить ее молчание.

– Но, душенька моя, ты такая вся правильная, с такими странными представлениями, так вечно сердишься из-за всяких пустяков, что тебе не потрафишь, сколько ни старайся, – начал было Чарли – он явно смущался, но не хотел из гордыни демонстрировать свое раскаяние, причем сожалел он не о том, что провинился, а о том, что кузина это заметила.

– Я не сержусь, мне грустно и больно, потому что, на мой взгляд, мужчина должен исполнять свой долг совсем иначе и держать свое слово до последнего – как вот его пытаюсь держать я. Если ты считаешь это «странными представлениями», то прошу прощения, я не стану более тебе докучать своими старомодными взглядами.

– Господи, твоя воля! Столько шуму из ничего! Ну да, каюсь, я подзабыл, что вел себя как последний дурак, и теперь прошу прощения. Что еще-то я могу сделать?

– Веди себя, как подобает мужчине, не давай мне поводов стыдиться за тебя так же, как я стыдилась вчера вечером. – Вспомнив об этом, Роза передернула плечами.

Это невольное движение ранило Чарли больнее, чем все ее слова: настала его очередь ощущать «страшный стыд», ибо события предыдущего вечера он помнил очень смутно, а страх преувеличил их многократно. Резко развернувшись, он отошел и встал у огня, плохо представляя, как на сей раз мириться с кузиной, потому что Роза вела себя совсем не так, как обычно. Как правило, хватало просто извинения – и она готова была сразу забыть и простить; сейчас же, хотя она и вела себя спокойно, в ней появилась новая суровость, которая удивила и озадачила Чарли, ибо откуда ему было знать, что ее жалостливое сердечко так и взывает к нему и только лишь из стремления держать это сердечко в узде она выглядит холодной и суровой.

Чарли стоял, рассеянно перебирая украшения на каминной полке, а потом взгляд его внезапно просветлел, он взял в руки лежавший там браслетик, медленно подошел к Розе и произнес тоном, в котором звучали серьезность и смирение:

– Я буду вести себя так, как подобает мужчине, и никогда больше не дам тебе повода меня стыдиться. Одного прошу – прояви доброту. Позволь мне надеть его на тебя, давай вновь обменяемся обещаниями – и я клянусь, что на сей раз я свое сдержу. Ты мне доверяешь, Роза?

Тяжело было противостоять мольбе в его взгляде и голосе – кротость вообще особенно опасна; лишь влияние дяди Алека не позволило Розе ответить «да». Но голубые незабудки напомнили ей о ее собственном обещании, и она сдержала его, пусть и с трудом, – и впоследствии часто этому радовалась. Мягким движением положив на место предложенную безделушку, она твердо проговорила – хоть и не решаясь взглянуть в склонившееся к ней взволнованное лицо:

– Нет, Чарли, я не стану его носить. Помочь тебе должным образом я смогу только в том случае, если руки мои будут свободны. Я буду добра, я стану тебе доверять, но не клянись мне ни в чем, постарайся лишь бежать искушения – и ты найдешь во мне опору.

Чарли это пришлось не по нраву, и он тут же свел на нет все свои завоевания, запальчиво ответив:

– А я и не хочу иной опоры, кроме тебя, но мне нужна уверенность в том, что ты меня не бросишь, не то я тут буду изнурять тело и душу, чтобы тебе потрафить, а там явится какой-нибудь чужак и похитит у меня твое сердце. Этого я не переживу, так что заранее предупреждаю: в этом случае я нарушу наше соглашение и немедленно продам душу дьяволу.

Последняя фраза испортила все окончательно – своим высокомерием и коварством. В Розе жив был дух Кэмпбеллов, хотя проявлялся он и нечасто; тем не менее свободу свою она ценила выше любых посулов любви, и проявленная им не к месту властность немедленно ее отвратила, причем отвратила особенно сильно из-за того, что она предпринимала отчаянные попытки вознести кузена обратно на пьедестал, а он упорно оставался порочным и неблагодарным. Она порывисто поднялась, ошарашив взглядом и тоном голоса своего собеседника, ибо он понял: она более не девочка с нежным сердцем, но женщина, обладающая силой воли, а также гордым и пылким духом ее расы. Роза произнесла:

– Сердце мое принадлежит только мне, я буду распоряжаться им, как хочу. Не закрывай себе к нему доступ чрезмерной самоуверенностью, ибо нет у тебя иных на меня прав, кроме прав кузена, да и не будет, пока не заслужишь. Помни об этом и не подступайся ко мне больше с угрозами и уничижением.

В первый момент было неясно: то ли ответом на эту вспышку станет другая – и грянет взрыв, то ли Чарли хватит трезвомыслия погасить пожар сдержанным ответом, способным отвратить любой гнев. Он выбрал второе, причем подошел к делу всерьез: бросился на колени перед своей оскорбленной богиней, как часто поступал и раньше, правда в шутку. На сей раз, впрочем, жест не был наигранным, Чарли вкладывал в него всю душу, и подлинная страсть прозвучала в его голосе, когда он обеими руками схватил подол Розиного платья и выпалил:

– Нет, нет! Не закрывай от меня свое сердце – это повергнет меня в отчаяние! Да, я недостаточно хорош для такого ангела, как ты, но ты обязательно сделаешь меня лучше! Я стану настоящим мужчиной, если буду понимать, для чего это нужно, а ведь нужнее всего мне это, чтобы сохранить твою любовь!

– Правда, пока таковой не существует… – начала Роза, тронутая до глубины души, хотя у нее и сложилось ощущение, что она стоит на сцене и играет какую-то роль, потому что у Чарли жизнь всегда превращалась в мелодраму – даже в моменты наивысшей откровенности он не умел вести себя естественно.

– Тогда позволь мне ее заслужить! Покажи как – и я готов на все, ибо ты, Роза, мой добрый ангел, и если ты меня отвергнешь, мне будет совершенно безразлично, когда придет мой конец! – воскликнул Чарли, от пылкости впадая в трагизм и обхватывая кузину руками, как будто мог спастись, только приникнув к этому обожаемому существу.

В свете рампы это выглядело бы неотразимо, однако сцена почему-то не тронула единственную зрительницу – на то, чтобы понять, почему именно, у нее не хватило ни времени, ни опыта. Слова, при всей своей пылкости, звучали фальшиво. При всей грациозности позы Чарли Роза бы предпочла, чтобы он стоял прямо и на двух ногах, как подобает мужчине, а кроме того, хотя жест его был исполнен нежности, некий древний инстинкт заставил ее отстраниться – и она произнесла с самообладанием, поразившим ее саму не меньше, чем его:

– Прошу тебя, не надо. Нет, я пока ничего не буду тебе обещать, ибо могу полюбить лишь того, кого уважаю.

От этих слов Чарли вскочил на ноги, и нечто более глубинное, чем гнев, заставило его побледнеть: жест ее отчетливее слов сказал ему о том, как низко он пал вчера в ее глазах. Воспоминания о том счастливом миге, когда она протянула ему розу с незнакомой доселе нежностью во взгляде, о стыдливом румянце, прелестном «ради меня» нахлынули на него с неожиданной силой, составив яркий контраст отведенному взгляду, руке, удерживавшей его на расстоянии, и за краткий миг молчания Чарли понял, что именно он утратил, ибо первая мысль девушки о любви столь же пуглива, как и отсвет утренней зари, – его способно погасить первое же дуновение ветерка. Один намек на несовершенство, один промах с его стороны, однажды явившийся ей призрак грубых мужских удовольствий – и невинное сердечко, едва открывшееся для того, чтобы снискать и даровать благословение, закроется вновь, подобно чуткому растению, и изгонит недостойного из своих пределов – возможно, навсегда.

Эта мысль заставила Чарли побледнеть от страха, ибо любовь его была куда глубже, чем он давал понять, и он доказал это, произнеся тоном, в котором мешались страдание и терпение, – Розу это тронуло до глубины души:

– Если я постараюсь, я смогу снискать твое уважение, а добившись уважения, смогу ли я рассчитывать на большее?

Тогда она подняла на него глаза, увидела у него на лице благородное раскаяние, своего рода отвагу смирения, свидетельствующую об искренности стыда и дающую надежду на успех, и с исполненной надежды улыбкой, которая согрела ему сердце, от всей души произнесла:

– Да, сможешь.

– Ах, благодарю тебя! Я ничего не стану обещать и тебя, Роза, ни о чем просить не буду, относись ко мне как к кузену, но помни: сколько бы мужчин в тебя ни влюблялось, ни одному из них ты не будешь столь дорога, как мне.

Голос предательски дрогнул, и Чарли вынужден был остановиться; он благоразумно удалился без всяких иных прощаний, Роза же, каясь в своем небрежении, поставила забытые маргаритки в воду, браслет же отложила в сторону, сказав самой себе:

– Я не стану его носить, пока не вернутся прежние чувства. Вот тогда он наденет его мне на руку, и я скажу ему «да».

Глава 11

Малые искушения

– Ах, Роза, мне просто не терпится сообщить тебе одну восхитительную новость! – воскликнула на следующее утро Китти Ван Рюшкинс, запрыгивая в экипаж, – подруга заехала за ней, чтобы вместе отправиться за покупками.

У Китти всегда имелась та или иная «потрясающая новость», и Роза уже привыкла относиться к ним спокойно, однако далее последовало нечто невиданное, потому что, не обращая никакого внимания на любопытствующих зевак снаружи и на сумбур, внесенный в состояние шляпок внутри, Китти бросилась Розе на шею и восторженным шепотом объявила:

– Ах, милочка моя, я помолвлена!

– Какая радость! Конечно же со Стивом?

– Он, душенька, сделал мне предложение вчера вечером, да так мило, и мама в полном восторге. Что, как думаешь, мне надеть на свадьбу? – И Китти замерла с выражением сильнейшего волнения на лице.

– Да как можно говорить об этом так рано? Кит, в тебе ни капли романтики! Тебе бы думать о возлюбленном, а не о нарядах! – укорила ее Роза, которую одновременно и позабавило, и ошеломило столь практичное отношение к делу.

– Я о нем и думаю, потому что он сказал, что помолвка будет недолгой; а значит, о самых важных вещах нужно позаботиться прямо сейчас, разве нет?

– Понимаю, он хочет уверенности, ты же у нас существо переменчивое, он боится, что ты поступишь с ним так же, как с несчастным Джексоном и со всеми остальными, – прервала ее Роза и погрозила пальчиком будущей кузине, которая успела уже дважды сыграть в эту игру и, похоже, гордилась своими непродолжительными помолвками.

– Да не бранись ты, я знаю, что права, и когда ты проведешь в свете столько же времени, сколько и я, то поймешь, что лучший способ узнать мужчину – заключить с ним помолвку. Пока они тебя добиваются, они сплошное обожание, а как решат, что добились своего, тут-то и становится ясно, какие они обормоты, – ответствовала Китти с видом умудренной опытом женщины, который забавно контрастировал с ее свежим личиком и девичьей повадкой.

– Печальная перспектива для бедолаги Стива – вот разве что я ему намекну, чтобы вел себя поосмотрительнее.

– Ах, крошка моя, в нем-то я полностью уверена, опыт сделал меня проницательной, и я совершенно убеждена, что с ним управлюсь без всякого труда. Мы же сто лет знакомы. – Стиву было двадцать, Китти – восемнадцать. – Всегда были добрыми друзьями. Кроме того, он ну совершенно мой идеал мужчины. Я терпеть не могу крупные руки и ноги, а у него они такие аккуратные. Кроме того, он лучше всех танцует и одевается с безупречным вкусом. Мне даже кажется, что поначалу я влюбилась в его носовые платки, ну кто ж устоит против такого очарования? – рассмеялась Китти, вытаскивая из кармана большой носовой платок и зарываясь носиком в его складки – в воздухе разлился дивный аромат.

– А вот это выглядит многообещающе, похоже, ты все-таки не лишена нежных чувств, – заметила довольная Роза, потому что игривые карие глазки Китти, все прятавшей лицо в дорогом ей платочке, внезапно затуманились, а щеки слегка зарделись.

– Разумеется, не лишена, ну вот совсем! – воскликнула Китти. – Просто я стесняюсь их показывать, потому что сейчас модно изображать равнодушие. Роза, милочка, даже ты бы обозвала меня сентиментальной гусыней, когда вчера Стив сделал мне предложение в маленькой гостиной: я даже расплакалась, ведь он говорил так серьезно, а я, конечно, сперва сделала вид, что мне решительно все равно, и как же он обрадовался, когда я сказала правду! А я-то и не знала, что он такой душечка, но он, славный мой, даже не расстроился, когда я залила слезами всю его дивную рубашку! Очень великодушно с его стороны, правда? Вообще-то, он терпеть не может, когда портят его вещи.

– Он настоящий Кэмпбелл, и под этими его дорогими рубашками бьется настоящее горячее сердце. Тетя Джейн не любительница нежных чувств, вот и научила Стива их не показывать, но чувствовать он умеет, и ты должна подталкивать его к тому, чтобы он проявлял свои чувства – не по-глупому, а так, чтобы становиться мужественнее и серьезнее.

– Ну, я постараюсь, хотя – в этом я больше не призналась бы никому – именно сдержанность мне в нем и нравится, и мне кажется, мы прекрасно с ним уживемся. Ну вот, приехали, и прошу тебя, никому ни слова, если мы встретим знакомых. Я хочу хотя бы неделю продержать это в глубокой тайне, – добавила Китти, поспешно пряча платок, потому что экипаж остановился перед модным магазином, куда они и собирались.

Роза, улыбнувшись, дала обещание, вот только личико Китти выдавало ее с головой: оно сияло таким счастьем, что почти любому все сразу делалось понятно.

– Давай одним глазком глянем на шелка. Расскажу тебе, что думаю про белые, а заодно посмотрим цветные. Мама советует атлас, да только он вышел из моды, и я твердо решила выбрать что-нибудь тяжелое, рубчатое, – прошептала Китти, когда они шли, шурша юбками, мимо длинных прилавков, устланных всевозможными усладами для женских глаз и искусами для женского кошелька.

– Погляди на тот, опаловый, какая невообразимая красота! Боюсь, у меня для него волосы слишком темные, а тебе как раз подойдет. В гардеробе, знаешь ли, нужно разнообразие, – многозначительно добавила Китти.

Роза остановилась среди белых шелков, а ее спутница заинтересовалась разостланными вокруг материями нежных цветов.

– Есть у меня разнообразие, мне не нужно новых платьев.

– Все равно возьми, а то потом раскупят. Ты все свои платья уже надевала по несколько раз, так что пора шить новое, вне зависимости от того, нужно оно тебе или нет. Ах ты ж господи! Да если б у меня было столько карманных денег, сколько у тебя, я бы на каждый прием приходила в новом туалете! – ответила Китти, бросая завистливый взгляд на разноцветные отрезы.

Сообразительный приказчик сразу понял, что грядет свадьба, потому что, если две красивые девушки улыбаются, перешептываются и краснеют, продавцы тут же чуют свадебные расходы, на их бесстрастных лицах появляется проблеск интереса, а в томные голоса, уставшие произносить: «Прошу оплатить», прокрадывается некоторая живость. Приказчик умелым движением сгреб все шелка и представил их на обозрение, мгновенно определив опытным взглядом, кто тут невеста, а кто ее подружка, ибо Китти погрузилась в созерцание серебристо-белых складок со всепоглощающим интересом, который ни с чем не спутаешь, Роза же сидела, глядя на опаловую ткань, и будто бы не слышала вкрадчивого голоса, который вещал сквозь шелест шелка, столь дорогой девичьему уху:

– Изумительная материя, только привезли; последний писк парижской моды; очень редкий оттенок; дамы говорят – не всем к лицу, но для блондинок идеально.

Роза не слушала, в голове звучали другие слова, недавно произнесенные тетей Кларой, – тогда она над ними посмеялась, но после не раз возвращалась к ним мыслями:

– Устала я слушать упреки, почему мисс Кэмпбелл так скромно одевается. Простота очень к лицу школьницам и женщинам, которые не могут позволить себе ничего лишнего, но ты-то можешь, а потому должна. Наряды твои по-своему очень хороши, и мне нравится, что ты нашла собственный стиль, вот только смотрятся они странно, и тебя обвинят в скаредности, если ты не будешь позволять себе больше роскоши. А кроме того, ты не подчеркиваешь собственную красоту, а ведь она проявится ярко и своеобразно, если ты будешь одеваться с изыском.

Примерно то же самое сказала и бабушка – она при обсуждении проявила большой вкус и, сама того не зная, задела несколько струн в Розиной душе. Одной из этих струн было пристрастие к изящным тканям, расцветкам и украшениям – утонченные натуры всегда падки на подобные вещи, которые в силу своей дороговизны никогда не становятся общедоступными; другой струной было горячее желание радовать глаз тех, кто был ей небезразличен, и по мере сил удовлетворять малейшие их прихоти. И наконец, в Розе сильно было естественное желание молодой привлекательной женщины подчеркивать свою красоту – ведь женщина быстро обнаруживает, что это лучшая приманка для противоположного пола и надежный пропуск в первые ряды среди сверстниц.

Роза и раньше подумывала о том, чтобы изумить и ошеломить общество, появившись в наряде, способном подчеркнуть ее красоту, которая тушевалась в силу скромности, – то есть позволить себе то, что другие девушки называли «изыском»: она хорошо себе представляла, как должен выглядеть подобный наряд, а в силу благосклонности к ней фортуны вполне могла его себе позволить. Роза воображала себе бледное сияние шелка сквозь тюль, напоминающий морозные узоры, украшения классического толка и множество мелочей, которым вкус, продуманность и деньги придадут полное совершенство.

Роза знала, что благодаря физическому воспитанию дяди Алека обладает фигурой, которую не испортит никакая мода, а кроме того, природа даровала ей цвет лица, сочетающийся с любыми оттенками. Неудивительно, что ей очень хотелось пользоваться этими дарами не ради удовольствия или тщеславия, а чтобы выглядеть привлекательной в глазах тех, кто смотрел на нее с нежным восхищением, которое особенно завораживало, когда ни единое слово не пятнало невольного поклонения, столь приятного женщинам.

Такие мысли проносились у Розы в голове, пока она разглядывала прелестную ткань и гадала, что подумает Чарли, если однажды вечером она появится перед ним в бледно-розовом облаке, подобно Авроре, с которой он так часто ее сравнивал. Роза знала, что ему будет очень приятно, и ей хотелось порадовать несчастного влюбленного, ибо нежное ее сердечко болезненно сжималось, когда она вспоминала о своей суровости накануне вечером. Брать свои слова обратно она не собиралась, поскольку каждое было сказано от всей души, но это ведь не помешает ей проявить расположение, показать, что она не полностью от него загородилась; можно попросить его сходить с ней к Китти на бал, а заодно польстить его тонкому вкусу новым нарядом. План очень девичий, но свидетельствующий о сердечности и доброте, ибо бал этот должен был стать последним для «попрыгуньи», она хотела получить от него особое удовольствие и понимала, что, если пойти на него с Чарли «в друзьях», самой ей будет особенно приятно.

При этой мысли пальцы ее крепче прежнего сжали блестящую ткань, раскинутую перед ней столь заманчиво, и она уже решилась было на покупку, но тут за спиной у нее раздался голос:

– Сэр, будьте такой добренький, укажите, где тут у вас фланелями торгуют?

Роза подняла глаза и увидела робкую худощавую ирландку – та явно совсем потерялась среди окружавшей ее непривычной роскоши.

– Вниз и налево, – отрывисто произнес приказчик, неопределенно махнув рукой, отчего посетительница обомлела сильнее прежнего.

Роза заметила ее замешательство и любезно предложила:

– Я вам сейчас покажу дорогу.

– Стыдно мне вам беспокойство причинять, мисс, да только я тут чужая и вовсе сюда бы не сунулась, только вот прослышала, что в большом магазине отрез мне выйдет дешевше, чем в маленьком, какой таким, как я, вообще-то, больше по чину, – смущенно объяснила женщина.

Роза внимательнее вгляделась в свою спутницу, пока они пробирались сквозь толпу хорошо одетых покупателей, и что-то в тревожном, измученном лице под стареньким шерстяным капором, в покрасневших руках без перчаток, крепко сжимавших тощий кошелек и вылинявший лоскут фланели в крапинку, из какой часто шьют детские платьица, тронуло ее большое сердце, которое при виде нужды всегда порывалось эту нужду облегчить. Она всего лишь собиралась указать незнакомке дорогу, но, поддавшись внезапному порыву, пошла с ней вместе, выслушивая, как бедняжка с материнской дотошностью рассказывает про «дитенка», про то, «какая морока одеть деток, они ж растут, а муж мой без работы, так поди ж сведи концы с концами в этакие худые времена»; и вот они спустились в полумрак подвального этажа, куда попрятались вещи необходимые, поскольку предметы роскоши вытеснили их из нарядных помещений наверху.

Присутствие настоящей дамы сильно облегчило миссис Салливан процесс покупки, и ее скромный отрез фланели волшебным образом превратился в несколько, причем разных цветов, а потрепанный кошелек не опустел вовсе, когда она удалилась, утирая глаза углом большого пакета оберточной бумаги. Казалось бы, мелочь, которую не видел никто, кроме каменнолицего приказчика, а тот не проронил ни слова, но Розе все это пошло на пользу, и обратно на свет она выбралась, вполне образумившись и укоряя себя в мыслях:

«Какое я имею право покупать себе новые наряды, когда бедным деткам нечего надеть? Как можно тратить время на всякие прикрасы, когда в мире столько горькой нужды?»

Тем не менее дивные ткани не утратили своего очарования, и по возвращении Розу еще сильнее соблазнял отрез опалового шелка. Мы никогда не узнаем, смогла бы она себя преодолеть и отказаться от покупки, но тут к ней слетел добрый ангел в образе дородной дамы с благожелательным лицом, обрамленным седыми локонами, над которыми возвышался простой чепец; Роза как раз присоединилась к Китти, все еще размышлявшей по поводу свадебного наряда.

– Я вас тут поджидала, моя дорогая, и рада, что дождалась – не придется возвращаться и писать записки, – начала новоприбывшая негромко, после того как Роза уважительно и приязненно пожала ей руку. – Вы, наверное, знаете, что пару дней назад сгорела большая коробочная фабрика, двести женщин остались без работы. Некоторые пострадали, их увезли в больницу, некоторым совсем некуда пойти, почти все нуждаются в помощи на первое время. У нас этой зимой столько запросов, что я прямо не знаю, куда повернуться, да вот нужда заставляет, а я стольким людям уже залезла в кошельки, что мне и просить-то стыдно. Но небольшое пожертвование… ах, благодарю вас, я знала, что вы не откажете, доброе мое дитя. – И миссис Гарднер сердечно пожала руку, которая проворно нырнула в маленькое портмоне и вынырнула обратно с солидной суммой.

– Дайте знать, какую еще я могу оказать помощь, и спасибо, что позволяете участвовать в ваших добрых делах, – сказала Роза, напрочь позабыв о нарядных платьях; она с приязненной улыбкой провожала глазами стремительно удалявшийся черный чепец, зная что под ним скрывается достойнейшее пожилое лицо.

– Ах ты, растратчица! Как ты могла дать ей столько? – прошептала Китти, зоркие глаза которой подметили трехзначное число на купюре, столь стремительно перешедшей из рук в руки.

– Знаешь, даже если миссис Гарднер попросит меня отдать ей мою голову, я и то не откажусь, – беспечно отозвалась Роза, а потом, повернувшись назад к шелкам, спросила: – Ну, на каком ты остановилась – на желтом, белом или голубом? На рубчатом или в полоску?

– Пока ни на каком. Одно я решила твердо: ты купишь этот розовый и наденешь его на мой – кхм! – бал, – объявила Китти, которая на деле все решила, но не могла ничего купить без одобрения матушки.

– Нет, мне он пока не по карману. Я всегда держусь в пределах суммы ежемесячных трат, а с этой покупкой она будет превышена. Идем, не будем тратить зря время, если ты уже увидела все, что хотела.

И Роза стремительно зашагала прочь, довольная тем, что сумела выполнить сразу два данных себе зарока, которых пока еще не нарушала: первый – одеваться скромно и тем самым подавать благой пример, второй – экономить на роскоши в интересах благотворительности.

Как у Розамунды был ее день тревог, так и у Розы выдался день малых искушений. После того как она распрощалась с Китти и осмотрела свои новые дома, ей пришлось еще поездить по всяким поручениям тетушек, и вот, дожидаясь в экипаже выполнения одного заказа, Роза увидела молодого Пембертона.

Стив сказал правду – этот юный господин был «здорово оглоушен», но продолжал, точно мотылек, кружить у запретной лампы. Поскольку в этом сезоне он был самой выгодной партией, его расположение льстило всем девушкам, и Розе очень попало от тети Клары за то, что она отказалась от столь завидного жениха. Розе он нравился, именно он был тем поклонником, о котором она столь уважительно отзывалась в разговоре с дядей Алеком, потому что Пембертон не нуждался в наследстве и был искренне влюблен в Розу. Некоторое время он находился в отъезде, и она уж понадеялась, что ему удалось с той же легкостью, что и остальным, избыть свое разочарование, однако сейчас, едва ее завидев, он тут же подошел, явно мечтая с ней поговорить, – и она сразу поняла, что он ничего не забыл, и по доброте душевной не решилась остановить его приближение поклоном, отчетливо гласящим: «Иди мимо».

Юношей Пембертон был импозантным, да еще и привез с собой из канадской глуши пальто, подбитое собольим мехом, предмет зависти всех его друзей и восхищения всех его подруг, и когда он остановился у окна Розиного экипажа, она сразу поняла, что и это изумительное одеяние, и облаченный в него красавец вызывают у прохожих повышенный интерес. А как раз так вышло, что мимо хлынул целый поток покупателей, поэтому, пока они беседовали, тут и там постоянно мелькали знакомые лица, и не было конца и края взглядам, улыбкам и кивкам, выражавшим ту или иную степень любопытства, многозначительности и изумления.

Роза поневоле испытала определенное удовлетворение оттого, что доставила Пембертону мимолетное удовольствие (ничего большего она ему предложить не могла), однако отнюдь не одна любезность заставила ее некоторое время игнорировать опрятные белые сверточки, которые посыльный из аптеки положил на переднее сиденье, не она заставила затянуть сцену, дабы сполна насладиться тем триумфом, ради которого девушки часто рискуют куда большим, чем обычная простуда. Несколько снежинок, упавшие на загородившие ей обзор широкие плечи, равно как и все возраставшая оживленность болтовни ее собеседника, напомнили ей, что пора трогаться в путь.

– Снегопад начинается, я не должна вас задерживать, – сказала Роза, надевая муфточку, к немалому удовлетворению старого Джейкоба, ибо проголодавшийся слуга, у которого нос превратился в сосульку, был не большой охотник до чужой досужей болтовни.

– Правда? А мне казалось, на небе солнце. – И сосредоточенный на своей собеседнице юный джентльмен с явственной неохотой обратил взор ко внешнему миру, ибо, как он отчетливо видел, в обитом красной материей салоне экипажа было вполне тепло и уютно.

– Мудрые люди говорят, что каждый должен нести с собой солнечный свет, – ответила Роза, уходя на всякий случай в банальности, ибо лицо в окне внезапно приняло задумчивое выражение, а в глазах появилась тоска.

– Мне б этому научиться. – После чего Пембертон добавил с благодарной улыбкой: – Спасибо, что поделились своим.

– Не за что. – И Роза протянула ему руку, причем глаза ее немо просили прощения за то, что рука дается лишь на мгновение.

Пембертон безмолвно пожал ее, а потом, закинув на плечо зонт, который так и забыл открыть, отвернулся, будто говоря: «Ладно, пойду искать другую». Роза проводила его приязненным взглядом своих ласковых глаз.

«Не следовало его задерживать ни на одну лишнюю минутку, ведь я испытывала не только жалость; все дело в моем глупом желании покрасоваться и вознаградить себя за то, как благородно я отказалась от нового платья. Ах господи! Ну какая же я слабая и безмозглая, несмотря на все мои старания!»

И мисс Кэмпбелл впала в покаянную задумчивость, из которой вышла только по приезде домой.

– Так, молодой человек, вы зачем сюда явились в такое ненастье? – осведомилась Роза ближе к середине того же дня, когда в дом с топотом влетел Джейми.

– Мама тебе прислала новую книжку – считает, что она тебе понравится. А мне все эти ненастья нипочем! – ответствовал мальчуган, выпрастывая из плаща личико красное, румяное и блестящее, точно наливное яблочко, и выставляя его на всеобщее обозрение.

– Очень тебе признательна, сегодня как раз подходящий день для чтения, и мне очень не хватало хорошей книги! – ответила Роза, когда Джейми уселся на нижнюю ступеньку лестницы и вступил в длительное единоборство со своими резиновыми сапогами.

– Вот, держи, хотя нет, да, я, похоже, все-таки ее забыл! – воскликнул Джейми чуть позже, охлопывая один за другим свои карманы с выражением страшного сокрушения на лице.

– Ну ничего, поищу что-то другое. Дай-ка помогу, а то у тебя руки совсем озябли. – И Роза принялась добродушно стягивать с него сапоги, Джейми же вцепился в перила и дрыгал ногами, довольно бессвязно бормоча:

– Если хочешь, я за ней сбегаю. Ой, прости, пожалуйста! Ты такая добрая. Я пока эти ужасные сапожищи натягивал, про все забыл. Это мама меня заставила, хотя я и говорил, что они прилипнут к ногам, как куски лакрицы, – добавил Джейми, вдохновленный воспоминаниями о тех прискорбных случаях, когда вышеупомянутые сладости подтаивали у него в карманах, а потом отказывались оттуда вылезать.

– Ну и что мы теперь будем делать? – осведомилась Роза, когда Джейми наконец разулся. – Поскольку читать мне нечего, можем и поиграть.

– Я научу тебя подаче и броску. Ловишь ты мяч для девочки совсем неплохо, а вот броскам твоим грош цена, – объявил Джейми; проскакав через всю прихожую в домашних туфлях, он извлек мяч из некоего таинственного укрытия, в которых мальчики, по обыкновению, припрятывают целыми кучами всякую ерунду.

Роза, разумеется, согласилась и добровольно пошла на риск получить синяк под глазом или вывих пальца – она старалась до тех пор, пока юный тренер не объявил торжественно, что «нет никакой радости играть в месте, где повсюду окна, вазы и всякое такое, так что дай-ка лучше мне эту отличную книжку про капитана Немо и «Наутилус», пожалуйста».

Получив требуемое, он растянулся на кушетке, задрав ноги вверх, и без единого слова нырнул в «Двадцать тысяч лье под водой», откуда не показывался целых два часа, к единодушному облегчению всех его родственников.

Роза же, лишенная как нежданного товарища по играм, так и вожделенной книги, отправилась в гостиную и обнаружила там французский роман, который Китти взяла в библиотеке и оставила в экипаже среди покупок. Роза устроилась в любимом кресле и принялась читать столь же прилежно, как и Джейми, – снаружи же завывал ветер и падал снег.

Целый час ничто не нарушало уютной тишины, ибо бабушка Биби прилегла наверху вздремнуть, а дядя Алек что-то писал в своем собственном укромном уголке; по крайней мере, так оно казалось Розе, но вот раздались шаги, заставившие ее поспешно отложить книгу и поднять глаза – в них появилось то же выражение, что и много лет назад, когда ее ловили за какой-то шалостью.

– Я тебя напугал? Возьми-ка экран, пламя-то жаркое, ты лицо обожжешь. – И дядя Алек подвинул экран к камину.

– Спасибо, дядя. Я и не почувствовала. – Румянец сделался еще ярче, когда виноватый взгляд остановился на книге, так и лежавшей на коленях; от этого экран не помог.

– Это у тебя там «Квортерли»? Я хотел просмотреть одну статью – не дашь мне его ненадолго? – спросил дядюшка, наклоняясь к ней с любопытством во взгляде.

– Нет, сэр, я роман читаю. – И Роза вложила книгу ему в ладонь, так и не произнеся вслух ее названия.

Едва прочитав заголовок, доктор понял подоплеку ее взгляда и догадался, в чем заключается «шалость». Он сдвинул брови, а потом улыбнулся, ибо не удержаться ему было от этого, глядя на Розу, так сильно засмущавшуюся в свои двадцать лет.

– Ну и как? Интересно?

– Очень! Я будто перенеслась в другой мир и совсем забыла о нашем.

– Не слишком приглядный мир, полагаю, если тебе страшно или стыдно на этом попасться. Откуда это? – спросил доктор Алек, разглядывая книгу с крайним неодобрением.

Роза сказала откуда, а потом медленно добавила:

– Мне очень хотелось прочитать этот роман, и я подумала, что можно, потому что ты же его читал в ту зиму, которую мы провели в Риме, – все еще тогда о нем говорили.

– Я его прочитал, чтобы понять, подходит ли он для тебя.

– И видимо, решил, что не подходит, потому что мне ты его не дал.

– Совершенно верно.

– Тогда я не стану дочитывать. Вот только, дядя, я не понимаю почему, – добавила Роза задумчиво, поскольку как раз дошла до апогея романтической истории, которая ей казалась совершенно захватывающей.

– Может, и не понимаешь, но ведь наверняка чувствуешь? – хмуро спросил доктор Алек.

Роза опустила зардевшуюся щеку на руку, немного подумала, потом подняла глаза и честно ответила:

– Да, чувствую, вот только объяснить не могу, просто догадываюсь, что что-то не так, потому что, когда ты вошел, я покраснела и вздрогнула.

– Вот именно. – И доктор энергично кивнул, словно обрадованный этими симптомами.

– Я правда пока не заметила в этой книге ничего дурного. Известный автор, прекрасный слог – это ты сам знаешь, а персонажи настолько правдоподобные, что мне кажется, будто я где-то с ними встречалась.

– Надеюсь, что нет! – вырвалось у доктора, который стремительно захлопнул книгу, словно не хотел, чтобы неприглядные существа вырвались оттуда наружу.

Роза засмеялась, но решила не отступаться: очень уж ей хотелось дочитать интересную историю, но только с дядиного разрешения.

– Я и раньше читала французские романы, ты сам мне их давал. Да, не много, зато самые лучшие; мне кажется, я умею отличать плохие от хороших, и если бы этот был дурного свойства, он бы мне не понравился.

В ответ дядя открыл книгу и немного полистал, отыскивая некое конкретное место. Потом вложил ее Розе в руку и негромко попросил:

– Прочитай вслух страницу-другую, переводя по ходу дела. Когда-то тебе это нравилось, давай попробуем снова.

Роза подчинилась и споро принялась переводить с листа, изо всех сил стараясь передавать смысл на безупречно правильном английском. Однако чем дальше, тем медленнее она продвигалась, потом стала выпускать отдельные фразы, а в итоге и совсем умолкла, причем, судя по виду, ей бы снова не помешал экран.

– Что такое? – спросил дядя, наблюдавший за ней с крайне серьезным видом.

– Тут некоторые фразы не переводятся, а если попробовать, их только испортишь. По-французски в них нет ничего такого, но на нашем неуклюжем английском они звучат дурно и грубо, – пояснила Роза с легкой досадой: ей было неприятно, что она не смогла доказать свою правоту.

– Знаешь что, душа моя? Если эти замечательные фразы невместно перекладывать на честный английский язык, то и содержащиеся в них мысли невместно вкладывать в твою невинную головку! Эта глава служит ключом ко всей книге, тебя искусно и изобретательно довели – а точнее, низвели до этой точки повествования, и ты перестала замечать, сколько в этом повествовании дурного. Хуже всего, что автор, безусловно, талантлив, он умеет ловко запрятать зло и придать опасности лоска.

Доктор Алек помолчал, а потом добавил, бросив тревожный взгляд на книгу, над которой по-прежнему склонялась его племянница:

– Дочитывай, если хочешь, но помни, душа моя: то, что может стать гибельным в двадцать, в сорок уже можно читать без риска, а еще – нужно строго следить за тем, чем именно мы питаем этот прекрасный, но опасный дар под названием «воображение».

Дядя прихватил свой медицинский обзор и удалился читать ученую статью, которая интересовала его куда меньше, чем работа юного ума в соседней комнате.

Вновь воцарилась тишина, нарушавшаяся лишь восторженным ерзаньем Джейми, когда в иллюминатор заглядывала общительная каракатица или «Наутилус» пробивал судно-другое своим неумолимым тараном. Зазвонил колокольчик, доктор поднял голову, пытаясь понять, не его ли зовут. Всего лишь послание для тетушки Биби – он собирался вернуться к работе, но тут заметил на столе квадратную посылочку.

– Что это? – поинтересовался он и взял сверток в руки.

– Роза просила меня доставить к Китти Ван. Я забыл книгу, которую ей прислала мама, так что я сперва за ней сбегаю, а потом уж это отнесу! – откликнулся из своего гнездышка Джейми.

Книга, которую читал Джейми, была толстой, и он пока одолел только треть, из чего доктор Алек заключил, что Розе долго ждать желаемого, а потому засунул посылку в карман и зашагал прочь, заметив с удовлетворенным видом:

– Добродетель часто остается невознагражденной, но на сей раз так не будет – если оно в моих силах.

Через полчаса Роза очнулась от короткой дремы и обнаружила, что на месте нескольких старых ее любимых книжек, которыми она пыталась утешиться, лежит полезная незамысловатая история, обещанная ей тетей Джесси.

– Какой славный мальчик! Пойду поблагодарю его, – сказала она негромко и подскочила, совершенно проснувшаяся и очень довольная.

Впрочем, никуда она не пошла, потому что увидела дядю: он стоял на коврике и грел руки у огня. Вид у него был освеженный и взъерошенный, это говорило о том, что ему совсем недавно пришлось бороться со стихиями.

– Откуда это здесь? – с подозрением осведомилась Роза.

– Принес один человек.

– Этот человек? Ах, дядя! Столько усилий – ради моего мимолетного желания? – воскликнула Роза, взяв обе его холодные руки в свои и переводя взгляд, полный нежного упрека, с непогоды за окном на разрумянившееся лицо совсем рядом.

– Ну я же отобрал у тебя французские бонбонки в ядовитой глазури, нужно было принести тебе пищи поздоровее. Вот она, чистый сахар, из тех, что способны усластить не только язык, но и сердце – и дурного послевкусия не останется.

– Как же ты ко мне добр! Я этого не заслужила, ибо не устояла перед искушением, как ни старалась. Дядя, отложив книгу, я подумала, что мне все-таки не терпится узнать, чем кончилось дело, и, боюсь, дочитала бы до конца, если бы книга все еще была со мной, – сказала Роза, пряча лицо в ладони, которые сложила смиренно, будто покаянное дитя.

Но дядя Алек приподнял склоненную головку и, заглянув Розе в глаза – а она не стала их отводить, хотя в них, чистых и правдивых, стояли слезы, – произнес с энергией, которая неизменно впечатывала его слова в память:

– Девочка моя, я готов сто раз шагнуть в ненастье похуже нынешнего, только бы душа твоя оставалась незапятнанной, ибо именно малые искушения лишают нас внутренней целостности, стоит лишь нам потерять бдительность, перестать молиться и прийти к выводу, что таким пустякам не следует придавать значение.

Может, кто-то и сочтет доктора Алека чрезмерно бдительным, но Роза ощутила его правоту, и в этот вечер, произнося молитву, добавила смиренную просьбу, чтобы Господь уберег ее от трех малых искушений, которым столь подвержены богатые, красивые, романтические девушки: расточительности, кокетства и чтения романов.

Глава 12

На балу у Китти

Нового платья для этого торжественного случая у Розы не было, и она сокрушенно вздохнула исподтишка, надевая наряд из бледно-голубого шелка, освеженный волнами тюля из Шамбери. Но потом лицо ее озарила особенно яркая и милая улыбка – она украсила себя букетиками из незабудок, которые Чарли сумел раздобыть у старого флориста-немца – ибо одна часть ее плана уже претворилась в жизнь и Принц занял место ее сопровождающего, к великому своему восторгу: надо сказать, что ему хватило рассудительности ни на чем не настаивать и демонстрировать свою признательность безупречно джентльменским поведением. Розу это очень радовало, ибо недавнее прегрешение и абсолютно искреннее желание его загладить придали Чарли вдумчивого достоинства, а это выглядело чрезвычайно эффектно.

Тетя Клара пойти не смогла, ибо некое новое косметическое средство, которым она втайне пользовалась, чтобы освежить цвет лица – раньше он был ее гордостью, но его подпортили ночные бдения, – вызвало неприглядную сыпь и ввергло несчастную тетушку в пучину горя, а в качестве утешения ей остался лишь вид изысканного бархатного платья, с меланхоличной величавостью раскинувшегося на ее кровати.

В результате роль дуэньи играла тетя Джесси, к большому облегчению Розы, – она выглядела «ну просто красоточкой» (по мысли Чарли) в подходящем ей по возрасту платье жемчужного цвета; ее все еще пышную прическу украшала лента из дорогого кружева. Арчи очень гордился своей маменькой и ухаживал за ней, прямо как влюбленный. «…дабы не утратить навыков до возвращения Фиби», – произнесла тетя Джесси со смехом, когда сын принес ей букетик чайных роз – украсить ее неброский наряд.

Не было на свете матери счастливее, чем миссис Джесси, которая с довольным видом сидела рядом с сестрицей Джейн (та служила сомнительным украшением веселой залы в своем угрюмом черном платье и диадеме из алых астр, венчавшей суровое чело), – обе наблюдали за своими сыновьями с чисто материнской уверенностью в том, что ни у кого больше нет таких прекрасных детей. Обе вложили всю душу в их воспитание – уж у какой какая была, – и долгие годы неустанных забот начали приносить свои плоды: мальчики обещали стать достойными мужчинами, а что может быть отраднее для материнского сердца?

Миссис Джесси наблюдала за тремя своими рослыми сыновьями с некоторым изумлением, ибо Арчи был хорош собой, серьезен и величав, но при этом исполнен галантности, сердечности и уважительности, которые в наше время стали такой редкостью и служат верным признаком добротного воспитания. «Кадеты» – так именовали себя Уилл и Джорди – были совершенно великолепны, и никакое перо не способно описать те муки, которые они претерпели в праздничный вечер от тесных башмаков и перекрахмаленных воротничков. Однако этими страданиями они делились лишь друг с другом, да и то только в редкие минуты отдыха, когда можно было постоять на одной натертой ноге, с облегчением втянув голову в ужасный воротничок, который царапал уши, придавая им приятный алый оттенок. Впрочем, минуты такие выдавались нечасто, а все остальное время два спартанца отплясывали с улыбкой на лице, будто и не замечая скрытых терзаний, валившихся на них, как это описал Уилл, «справа и слева».

Двое сыновей миссис Джейн представляли собой причудливый контраст, и, глядя на них, даже эта радетельница за строгую дисциплину не могла удержаться от улыбки. Стив был великолепен и мог бы найти себе жену, не сходя с места, ибо саржевый сюртук его был изумителен, рубашка поражала блеском, перчатки сидели безупречно. Гордость и счастье так раздували его молодую грудь, что создавалась угроза самопроизвольного возгорания; хорошо, что танцы служили предохранительным клапаном, ибо представления о приличиях не позволили бы ему выпустить пар каким-либо иным способом.

Китти подобная сдержанность была незнакома, она выглядела упоенной маленькой цыганочкой: смуглая смазливость подчеркнута щегольским нарядом пунцового и бежевого цвета, каждый волосок подкручен щипцами, как у барышень Пексниф[32], ибо главным ее оружием была молодость и она от души наслаждалась тем фактом, что к девятнадцати годам уже имела за спиной три помолвки.

Глядя, как они со Стивом порхают по залу, даже самый замшелый холостяк и самая угрюмая старая дева не удержались бы от улыбки, ибо всем отрадно смотреть на юных влюбленных, а таких жизнерадостных было еще поискать.

Что же до Мака, то он, водрузив на нос очки, наблюдал за «фантастичными» эскападами брата, напоминая при этом благодушного ньюфаундленда, который смотрит на расшалившегося той-терьера; он с благодарностью принимал торопливые советы, которые Стив успевал на ходу шепнуть ему в ухо, и тут же про них забывал. В остальное же время Мак стоял, засунув большие пальцы в карманы жилета, и взирал на оживленную толпу с задумчивостью жизнелюбивого философа, то улыбаясь каким-то собственным затейливым фантазиям, то сдвигая брови, когда ушей его достигали злорадные сплетни, то разглядывая с неприкрытым восхищением оказавшееся у него перед глазами симпатичное лицо или фигуру.

– Надеюсь, эта барышня понимает, какое ей досталось сокровище. Сомневаюсь, однако, что она сумеет оценить его сполна, – заметила миссис Джейн, взирая сквозь очки на Китти – та как раз проносилась мимо, поднимая целый ураган разлетевшимися юбками.

– Думаю, что оценит, ведь Стив прекрасно воспитан, она не может этого не видеть, не понимать ценности того, в чем самой ей было отказано, – а она еще достаточно молода, чтобы это пошло ей на пользу, – негромко ответила миссис Джесси, вспоминая те дни, когда танцевала со своим Джемом сразу после обручения.

– Я выполнила свой долг в отношении обоих сыновей, причем выполнила его с тщанием, а то отец непременно бы их избаловал, у него понятий о дисциплине что у ребенка. – И тетушка Джейн ловко пристукнула себя по руке сложенным веером, многозначительно подчеркнув слово «тщание».

– Я всегда жалела, что не обладаю твоей твердостью, Джейн, но, с другой стороны, мне мой способ воспитания все-таки больше по душе, по крайней мере применительно к моим сыновьям; побольше любви, побольше терпения – и это принесет свои плоды. – И тетя Джесси взяла букетик с колен, ощущая, как эти самые извечные любовь и терпение цветут в ее жизни ярким цветом, столь же прекрасные, как и благоуханные розы, подаренные ей сыном; мысль эта озарила и скрасила долгие часы унылого ожидания в углу.

– Я не стану отрицать, Джесси, что ты прекрасно справилась со своей задачей, но тебе никто не мешал, не хватал тебя за руку, не вмешивался. Если бы Мак мой был моряком, как твой Джем, я не проявляла бы подобной строгости. Но мужчины так испорчены, так близоруки – их совершенно не волнует будущее, главное, чтобы сегодня им было удобно и покойно, – продолжила миссис Джейн, напрочь позабыв о том, что близоруким партнером в этой фирме, по крайней мере в физическом смысле, была как раз она.

– О да! Нам, матерям, хочется все предугадать и предсказать будущее своих детей еще до их рождения, и мы склонны разочаровываться, если они не оправдывают наших ожиданий. Я вот знаю, что пока у меня нет причин сетовать, но приучаю себя к мысли о том, что сделать мы можем одно: развить у милых наших мальчиков правильные принципы, дать им наилучшее воспитание – а после пусть сами довершают то, что мы начали. – И взгляд миссис Джесси переместился на Арчи, который танцевал с Розой, понятия не имея о том, какой дивный маленький замок обрушился до основ, когда он влюбился в Фиби.

– Да, совершенно верно, в этом пункте мы полностью сходимся. Я всеми силами пыталась привить своим мальчикам правильные принципы и хорошие привычки и готова доверять им во всем. Стива я девять раз порола, чтобы отучить от вранья, а Мак несметное число раз оставался без ужина, но все равно не желал мыть руки. И все-таки я поркой и голодом довела их до послушания – и вот она, моя награда, – завершила свою речь «строгая родительница», гордо взмахнув веером, сильно смахивавшим на розгу: он был такой же длинный, твердый и неумолимый.

Миссис Джесси тихо пробормотала, что согласна, а про себя подумала с улыбкой, что, несмотря на все свои невзгоды, мальчики вроде как перепутали грехи, за которые страдали, потому что врунишка Стив отличался редкостной опрятностью, а неряха Мак любил резать правду-матку. Впрочем, такие недоразумения случаются и в самых порядочных семьях, и озадаченным родителям остается лишь усердно молиться и стоять на своем в надежде, что рано или поздно воспитание принесет свои плоды, прямо по старинной поговорке: дитя наставленья склевало, как птица, а дальше пусть Боженька распорядится.

– Надеюсь, они не затанцуют бедную девочку до полусмерти: похоже, каждый рвется к ней в кавалеры, даже твой рассудительный Мак, – заметила миссис Джесси через несколько минут, увидев, как Арчи передает Розу кузену, а тот с победоносным видом уводит ее сразу от нескольких претендентов.

– Она к нему очень добра и влияет на него благотворно – он сейчас в том возрасте, когда мнение молодой женщины для него куда весомее, чем старой. Впрочем, с матерью он всегда любезен, и мне представляется главным моим утешением. Он из тех, что женятся поздно или не женятся вообще: ему нравятся книги и покойная жизнь, – ответила миссис Джейн, вспомнив, как часто сын ее заявлял о том, что философам не следует заводить семью, и приводил Платона в качестве примера ясности ума, которого достичь может только одинокий мужчина; что до мужа миссис Джейн, он, пусть и тайно, питал глубокие симпатии к Сократу.

– Ну, даже не знаю. Арчи так меня поразил своей безрассудной влюбленностью, что теперь я уже готова ко всему – и тебе советую. Не удивлюсь, если Мак выкинет какой-то фортель по этой части, хотя пока, должна признать, ничто на это не указывает, – ответила со смехом миссис Джесси.

– О безрассудных влюбленностях можешь не беспокоиться, ибо ее судьба решена. Ах господи, как печально, что такая изумительная девушка вознамерилась связать свою судьбу со смазливой пустышкой. Имен называть не стану, но ты меня прекрасно понимаешь. – И миссис Джейн покачала головой, давая понять, что могла бы назвать имя как минимум одной изумительной девушки, которая опрометчиво распорядилась своей судьбой и теперь понимает, что была не права.

– Да, я очень переживаю, и Алек тоже, но результатом может стать его спасение и ее счастье, ибо существуют женщины, которым давать нравится больше, чем брать, – заметила миссис Джесси, в тысячный раз гадая про себя, что подвигло братца Мака на то, чтобы жениться на этой высокоученой мисс Хамфрис[33].

– Увидишь – ничего путного из этого не выйдет, ибо я знаю по опыту, что жена не в состоянии исправить все ошибки матери. Розе всю жизнь трудиться, чтобы устранить Кларины недочеты, – мрачно откликнулась тетя Джейн и принялась деятельно обмахиваться веером, ибо к ним подошла хозяйка дома, чтобы вдоволь посплетничать о «нашей славной молодежи».

Роза в тот вечер была в приподнятом настроении, да и Мак настроился на удовольствия, что пришлось кстати, потому что первые же Розины слова натолкнули их на весьма занятный предмет.

– Ах, Мак! Ариадна мне сейчас призналась, что помолвлена с Фун-Ши! Ты только вообрази себе, как она ведет дом в Кантоне и заказывает на ужин крыс, щенков и суп из птичьих гнезд! – прошептала Роза, которую так позабавила эта новость, что она не могла держать ее в себе.

– Великий Конфуций! Ну какое светлое будущее! – И Мак расхохотался, к великому изумлению их соседей, которым было невдомек, чего такого забавного он нашел в китайском философе. – Вот только меня это начинает тревожить – сколько младенцев уже предалось этой новой забаве. Прямо какая-то зараза вроде нового вида скарлатины, особенно если судить по щекам Ариадны и платью Китти, – добавил он, разглядывая вышеупомянутых барышень с лукавой искрой в глазах.

– Фи, какой ты нелюбезный! Лучше последуй их примеру – это, как видно, нынче в моде. Я слышала, как миссис Ван говорит старой миссис Джой, что впереди у нас «свадебный год», так что и ты не отвертишься, – ответила Роза, подбирая юбки, ибо, несмотря на все обучение, Мак все еще с трудом заставлял свои длинные ноги повиноваться.

– Недуг вроде как не такой уж мучительный, но мне следует поберечься, ибо сейчас некогда болеть. А каковы его симптомы? – осведомился Мак, пытаясь сочетать приятное с полезным и получать новые знания, одновременно выполняя свой долг.

– Вот вернешься – обязательно расскажу, – со смехом пообещала Роза, ибо Мак ушел в танце не в тот угол, звучно столкнулся с другим джентльменом и вернулся, старательно изображая, что так все и было задумано.

– Ну расскажи же, «как этого не сделать», – попросил он, приостанавливаясь для разговора, Роза же плыла перед ним, завершая фигуру танца.

– А! Ну, встречаешь молодую девушку, которая поражает тебя своей красотой, подлинной или мнимой – не важно, начинаешь постоянно про нее думать, добиваться встреч и вообще делаешься сентиментальным и нелепым, – начала Роза, которой непросто было описать симптомы одного из самых загадочных недугов на земле.

– Звучит не очень заманчиво. Нужно бы поискать противоядие, потому что, раз уж зараза носится в воздухе, я обязательно ее подхвачу и, возможно, с летальным исходом, – заявил Мак, который в тот день разошелся и хотел посмешить Розу: доктор Алек намеком дал ему понять, что у той какие-то неприятности.

– Надеюсь, что подхватишь – будет просто уморительно!

– А ты будешь за мной ухаживать, как в детстве, или слишком занята?

– Помогать буду, но мне и так хватает Арчи, Стива и Чарли. Ты уж лучше по первому разу переболей легко, чтобы особого ухода не потребовалось.

– Ладно, так с чего мне начать? Просвети мое невежество и наставь меня на верный путь.

– Почаще показывайся в обществе, проявляй галантность, не сиди в углу, глядя на других так, будто они марионетки, пляшущие, чтобы тебя позабавить. Миссис Ван как-то раз сказала, что общение с соседями творит чудеса, а уж кому знать, как не ей: она только что выдала замуж двух дочерей, а третья помолвлена с «очаровательным молодым человеком».

– Да чтоб их всех! Лечение похуже самого недуга будет. Общение с соседями, да? Выходит, я прямо сейчас в опасности, да еще и сбежать не могу, – ужаснулся Мак, мягко обхватывая Розу за талию перед туром вальса.

– Не переживай, лучше следи за ногами: на нас смотрит Чарли, и я хочу, чтобы ты как следует постарался. Вот, отлично, проведи меня по кругу – я очень люблю вальсировать, но, кроме вас, кузенов, толком никто этого не умеет, – сказала Роза, одобрительно улыбаясь, потому что Мак уверенно провел ее меж кружащихся пар, безупречно выдерживая ритм шага.

– С тобой действительно куда проще, чем со стулом: я упражнялся так рьяно, что сломал спинки двум своим партнерам, а старой качалке вывихнул ручку. Иногда брал именно ее – она потяжелее, и я готовился к тому, чтобы танцевать с партнершами подородней. – И Мак кивнул в сторону Ариадны, которая радостно притопывала рядом с мистером Токио – его желтоватое лицо так и сияло, а глаза-бусинки не отрывались от пышнотелой невесты.

Роза замерла посреди веселья, потому что представила себе Мака со старым креслом-качалкой в руках, а потом произнесла с укором:

– Хотя Фун у нас китаец и язычник, он тебя обскакал: не задавал дурацких вопросов, а сразу взялся за ухаживания, как и положено разумному юноше, – и я уверена, что Ариадну ждет счастье.

– Выбери для меня подходящую богиню, и я стану ей поклоняться. Чем еще мне вернуть твое расположение? – откликнулся Мак, ловко усаживая партнершу на стул и строго по инструкции раскрывая веер.

– Эмма подойдет? – осведомилась Роза, у которой было отличное чувство юмора, и она не удержалась от искушения ошарашить Мака этим вариантом.

– Только не это! Я как на нее погляжу – у меня зубы стучать начинают. Полагаю, это ее платье – «последний писк моды», но мне она напоминает торт с кремом! – И Мак, содрогнувшись, повернулся к Эмме спиной, ибо был нетерпим ко всяческой безвкусице.

– Это верно, сочетание шоколадного, светло-зеленого и розового – это кошмар какой-то, хотя многие, видимо, считают, что это просто «шик» – кстати, ее любимое слово. Ты же, полагаю, заставишь свою жену одеваться на манер спартанской матроны времен Ликурга[34], – добавила Роза, которую немало повеселил презрительный тон кузена.

– Вот обзаведусь женой, тогда и решу. Одно точно: она не станет одеваться как греческая танцовщица времен Перикла[35], – отозвался Мак, с явственным неодобрением глядя на незнакомую юную барышню, которая, будучи весьма статной, облачилась в нечто чрезмерно легкое и облегающее.

– Выходит, этот образец античности тебе предлагать бессмысленно; первые мои попытки ты отверг, так что продолжать я не стану, но буду исподтишка поглядывать по сторонам, чего и тебе советую. Ну право же, Мак, тебе нужно побольше развлекаться и поменьше учиться, иначе ты преждевременно состаришься, запрешься в своем кабинете и будешь все дни просиживать над книгами.

– А вот мне кажется, что я в этом зале моложе и жизнерадостнее всех, пусть и не веду себя как заправский танцор. Впрочем, насчет книг ты, может, и права, потому что невоздержанность принимает самые разные формы, а для меня библиотека столь же соблазнительна, сколь и барная стойка для пьяницы. Придется мне дать письменную клятву и запечатать ее в единственный сосуд, который постоянно меня искушает: в чернильницу.

– Я сейчас тебе назову более простой способ воздержания. Брось учиться и напиши роман, вставь в него все свои умные мысли – тем самым ты постепенно освободишь голову для новой жизни. А я с таким бы удовольствием его почитала! – воскликнула Роза в полном восторге от собственного плана: она ничуть не сомневалась, что Мак преуспеет в любом подобном начинании.

– Сперва нужно пожить, а потом писать. Какие уж тут романы, когда у меня еще не было ни одного романа? – логично предположил Мак, сознававший, что еще очень и очень немногое видел в жизни.

– Ну так заведи его, и лучший способ для этого – влюбиться очень-очень сильно. Последуй моему совету, стань современным Диогеном[36], который ходит не с фонарем, а в очках и ищет не честного человека, а идеальную женщину. Очень надеюсь, что ты преуспеешь. – И Роза присела в реверансе, ибо танец завершился.

– За идеалом я не гонюсь, но мне бы хотелось заполучить лучшее из того, что в наши дни имеется в наличии. Ну а если ты ищешь честного мужчину, я, в свою очередь, желаю тебе успеха, – сказал Мак, возвращая ей веер со столь сочувственно-многозначительным взглядом, что лицо ее на миг зарделось и она ответила совсем тихо:

– Если б я искала одну только честность, я нашла бы ее в тебе.

Потом она ушла с Чарли, дожидавшимся своей очереди, а Мак принялся блуждать по залу, гадая, не прячется ли в толпе его будущая жена, и повторяя – а взгляд его перелетал с лица на лицо, равнодушный ко всевозможным прикрасам:

Краса ее не бьет в колокола,

Но главное, что мне она мила![37]

Перед ужином несколько юных барышень собрались в гардеробной подправить свои туалеты, а поскольку все они были подружками, то между ними завязалась беседа – пока они приглаживали кудри, а служанка, рукодельница Филлис, подшивала или подхватывала булавками оторвавшиеся оборки.

Когда каждая задала другой барышне вопрос: «Ну, душенька, как я сегодня выгляжу?» – и получила исполненный встречного энтузиазма ответ: «Божественно, душенька!», Китти обратилась к Розе – та помогала вернуть порядок в хаос, в который чрезмерная резвость превратила локоны юной невесты.

– Кстати, молодой Рэндал смерть как хочет, чтобы его тебе представили! Позволишь – после ужина?

– Нет, благодарствуй, – безапелляционно откликнулась Роза.

– Если честно, не понимаю почему, – начала было Китти с видом недовольным, но вовсе не удивленным.

– Думаю, понимаешь, иначе почему ты не представила мне его сразу после того, как он попросил? Соображения этикета тебя редко останавливают – а на сей раз остановили?

– Мне не хотелось с этим спешить, ты такая разборчивая, я так и думала, что ты откажешься, но сказать ему об этом не решилась, – зачастила Китти, понимая, что нужно было самой еще раньше поставить точку, потому что Роза действительно была весьма разборчива, а к этому молодому человеку имела особые претензии, ибо он не только был очень праздным и развязным, но и неким дьявольским образом склонял к тому же и других.

– Не хочу показаться невоспитанной, душенька, но все же вынуждена отказать: у меня нет намерения водить знакомство с подобными людьми, пусть нам и приходится здесь встречаться, – сказала Роза, вспомнив откровения Чарли в новогоднюю ночь: сердце ее полностью закрылось для человека, который сбил Чарли с пути и в тот день, и – у Розы имелись все основания так думать – несколько раз до того.

– Мне просто было не выкрутиться! Старый мистер Рэндал и папа дружат, и хотя я все сказала в открытую, братец Альф и мысли не допускает, что Рэндалу могут отказать! – пылко объяснила Китти.

– При этом Альф запретил тебе ездить с ним на прогулки и кататься на коньках, потому что лучше нас знает, чего от него можно ждать.

– Уж я-то бы хоть завтра от него отделалась, но в собственном доме положено соблюдать приличия. Его сюда привезла мать, он не посмеет вести себя так же распущенно, как у них на холостяцких вечеринках.

– Не нужно ей было его привозить, пока он не продемонстрирует стремление хоть немного исправиться. Да, это решительно не мое дело, но я иногда диву даюсь, почему люди так непоследовательны: сначала распускают молодых людей, а потом ждут, что мы, девушки, станем относиться к ним как к порядочным.

Роза говорила напористо, но шепотом, однако Ариадна расслышала ее и воскликнула, повернувшись, – в руке она держала огромную пуховку:

– Господи, Роза! Кто это там распускает молодых людей?

– Она у нас очень прямолинейная, однако в данном случае я ее за это не виню. Вот только я в результате оказалась в крайне щекотливой ситуации, – пояснила Китти и для поднятия духа понюхала ароматический уксус.

– Хочу узнать твое мнение, раз уж ты все слышала, а кроме своих, здесь никого нет: ты считаешь, молодой Рэндал достоин того, чтобы с ним познакомиться? – И Роза обратила встревоженный взгляд на Ариадну и Эмму, поскольку ей нелегко было придерживаться собственных принципов, когда это вызывало досаду у ее друзей.

– Вот уж нет! Он просто кошмарный! Папа говорит, что они с Горэмом ужасные наглецы и способны испортить любую компанию. Как я рада, что у меня нет братьев! – откликнулась Ариадна, деловито припудривая розовые локотки: ее совершенно не заботило, что потом на бесчисленных сюртучных рукавах останутся бесчисленные белые полоски.

– Ты уж меня прости, Роза, но мне кажется, что подобная щепетильность – признак невоспитанности. Не нам разбираться в наглости и назойливости и во всем таком прочем, наше дело – относиться ко всем людям одинаково, не проявляя чопорности и ханжества, – вставила Эмма, расправляя разноцветные ленты с видом умудренной опытом светской дамы, в свои-то двадцать лет.

– Ах! Тем не менее мы в них разбираемся, и если молчанием и любезностью ничего не добиться, нужно переходить к иным мерам и не поощрять в других злонравия. Совершенно не обязательно бранить и читать нотации, но можно отказаться от знакомства с подобными людьми, и некоторым из них это пойдет на пользу, потому что они не любят, когда их избегают и гонят из приличного общества. Дядя Алек сказал, чтобы я не общалась с этим молодым человеком, вот я и не буду. – Роза говорила с необычной для нее запальчивостью, забыв о том, что не может раскрыть подлинную причину своего предубеждения против «этого молодого человека».

– Ну, лично я с ним знакома. По-моему, он очень симпатичный, ангажировал меня на аллеманду после ужина. Ведет ничем не хуже, чем твой кузен Чарли, и некоторым кажется просто очаровательным, – заявила Эмма, презрительно тряхнув головой, ибо Прекрасный Принц никогда не ходил на поклон в ее укромный уголок, и это задевало ее самолюбие.

Несмотря на всю свою досаду, Роза невольно улыбнулась, потому что вспомнила сравнения Мака: Эмма так покраснела от злости, что стало казаться, будто к разнообразным розочкам на торте добавили еще и клубничные.

– Пусть каждая судит самостоятельно. Я последую совету тетушки Джесси и постараюсь, чтобы воздух вокруг меня был как можно чище – она говорит, что у каждой женщины есть свой круг и в нем она может использовать свое влияние в благих целях, если захочет, конечно. Я очень этого хочу, и я докажу, что я не гордячка и не ханжа: я готова принимать – хоть здесь, хоть дома – любого порядочного человека, которого вы мне представите, пусть даже самого нищего, неказистого и малозначительного.

Этим заявлением Роза поставила точку в разговоре, и четыре барышни поплыли вниз одна за другой, подобные ходячей радуге. При этом слова Розы запали Китти в душу, Ариадна порадовалась, что встала на ее сторону, а Эмма признала, что не слишком заботилась о чистоте воздуха вокруг себя, потому что танцевала с ужасным Рэндалом. В результате Розин «круг» только облагородился под ее влиянием, хотя сама она об этом и не догадывалась.

Во время ужина Чарли держался с ней рядом, и Розу это устраивало, ибо он пил только кофе, и она сама видела, как он нахмурился и покачал головой, когда молодой Ван поманил его в боковую залу, откуда чем дальше, тем чаще доносились хлопки вытаскиваемых пробок.

«Умница какой, он так старается», – подумала Роза, которой очень хотелось показать, насколько она ценит самоотречение кузена. Однако ей пришлось ограничиться тем, что, когда они после ужина вышли вместе с тетушками из столовой (те собирались уехать пораньше), она сказала:

– Если бы я не дала дяде обещание вернуться домой вскорости после полуночи, я бы осталась протанцевать с тобой аллеманду, ибо ты сегодня заслужил награду.

– Премного признателен, но я намерен уехать тогда же, когда и ты, – ответил Чарли, который понял значение и взгляда ее, и слов и проникся к ней благодарностью.

– Правда? – воскликнула Роза в восторге.

– Правда. Как спустишься, я буду ждать тебя в вестибюле. – И Чарли показалось, что даже ангел Фра Анджелико не сравнится лучезарностью и красотой с тем, что глянул на него из бледно-голубого облака, когда Роза, будто на крыльях, понеслась вверх.

Однако, когда она спустилась снова, Чарли в вестибюле не оказалось; они прождали несколько минут, после чего Мак предложил отправиться на поиски, ибо тетя Джейн все еще разыскивала наверху потерянную гамашу.

– Скажи ему, пожалуйста, что я готова, но он, если хочет, может остаться, – попросила Роза, которой неловко было требовать слишком многого от раскаявшегося грешника.

– Если он отправился в бар, я его разом оттуда вытащу, и мне совершенно не важно, кто там еще! – проворчал Мак себе под нос, направляясь в небольшое помещение, куда джентльмены тайком удалялись «освежиться», когда того просила душа, а такое случалось нередко.

Дверь была приоткрыта, и Чарли, похоже, вошел в нее совсем недавно, потому что Мак услышал знакомый голос, бодро позвавший:

– Заходи, Принц! Ты как раз вовремя – будем пить за здоровье Стива со всеми должными почестями.

– Не могу задерживаться, просто зашел откланяться, Ван. Вечер удался на отлично, но я должен исполнять свои обязанности.

– Это что-то новенькое. Ну хоть выпей на посошок и возвращайся покутить, когда избавишься от дам, – откликнулся молодой хозяин дома, вытаскивая из ведра со льдом очередную бутылку.

– Чарли решил стать трезвенником, вот только ему это не к лицу, – рассмеялся один из двух других молодых людей: каждый из них занимал сразу по несколько стульев, ибо они, отдыхая, закинули ноги на сиденья.

– Нынче пошла мода на подкаблучников, а над каблуком еще и синий чулок, верно, Принц? – откликнулся второй, стараясь проявить остроумие – с привычным успехом.

– Ты б сам ехал домой пораньше, Бэрроу, а то язык тебя до добра не доведет, – парировал Чарли: он понимал, что нужно бы побыстрее последовать собственному совету, и все-таки медлил, нервически натягивая перчатки – а другие в это время как раз наполняли бокалы.

– Ну, зятек, чокнемся! Держи, Принц. – И Стив протянул кузену бокал: будучи слишком переполнен всевозможными приятными переживаниями, юный жених не подумал о том, что делает, притом что все родственники знали о слабости Чарли и по большей части пытались его оберегать.

Но взять бокал Принц не успел: в комнату стремительно вошел Мак и выпалил свое сообщение, в сокращенном и повелительном варианте:

– Тебя Роза ждет. Давай живее!

– Ладно. Спокойной ночи, ребята! – И Чарли выскочил за дверь, как будто одно уже имя Розы способно было удержать его от нарушения данного самому себе слова.

– Ладно, Солон[38], не тушуйся, спой нам эпиталаму на чистейшем греческом языке. Ну, за тебя! – Стив поднял было бокал к губам, но тут Мак ударил его по руке, так при этом сверкнув глазами, что брат уставился на него, широко открыв рот, будто умственно отсталый, – от этого Мак, похоже, вознегодовал пуще прежнего и, повернувшись к молодому хозяину дома, произнес негромко, но глядя так, что оба джентльмена на стульях разом перешли из лежачего в сидячее положение:

– Прости, Ван, за грубость, но я не могу стоять и смотреть, как мой собственный брат искушает человека, держащегося из последних сил, а потом и сам превращается в скотину. Уж прости за грубое слово, но не высказаться я не мог, ибо знаю, что никто из вас не стал бы сознательно губить Чарли, а ведь именно это и произойдет, если вы не оставите его в покое.

– А чего ты ко мне-то привязался? Я ничего не делал. Хозяину дома положено проявлять гостеприимство, не так ли? – добродушно спросил Ван, поворачиваясь; в руке у него был штопор.

– Верно, но настойчивостью или насмешкой заставлять гостя делать то, что ему не на пользу – причем об этом знаете и ты и он, – это никакое не гостеприимство. Для тебя это просто бокал вина, а для Чарли геенна огненная, и если бы Стив понимал, что делает, он бы руку себе отрезал, прежде чем так поступить.

– Ты хочешь сказать, я сам нетрезв? – взвился Стив, весь встопорщившись, как молодой петушок, ибо, хотя он и понимал, что поступил очень некрасиво, ему не нравилось, что Мак высказывает ему этакие претензии перед посторонними людьми.

– Надеюсь, что от волнения, не от шампанского, потому что второго я не потерплю, – откликнулся Мак, у которого возмущение бродило в груди, как вино в забытой бутылке, – ведь все присутствовавшие были еще юны, были друзьями Стива и поклонниками Чарли. – Послушайте, друзья, – продолжил он, слегка утихомирившись, – я понимаю, что некрасиво вот так вот врываться в чужую компанию, но клянусь вам богом, что вы мне не оставили никакого выбора, потому что я услышал ваши слова и увидел, что делает Стив. А теперь, раз уж начал, я, пожалуй, закончу и скажу вам напрямик, что Принцу такого не выдержать. Он пытается бежать искушения, и вводить его в соблазн грешно и трусливо, потому что утратить самоуважение само по себе неприятно, а он может утратить еще и другую, более драгоценную вещь – единственную, ради которой стоит жить. Не повторяйте ему мои слова, просто помогите по мере сил, и вам не придется потом упрекать себя за то, что вы погубили тело и душу ближнего своего.

На счастье Мака, слушатели его были джентльменами, причем трезвыми, так что никто не стал отвечать на его слова насмешками и издевкой: его слушали молча, а на лицах удивление сменялось пристыженностью и уважением, ибо откровенность – вещь действенная и подобные тирады почти неизменно трогают сердца, если последние еще не испорчены. Мак умолк, причем голос его многозначительно дрогнул на конце фразы, после чего Ван вогнал пробку назад в бутылку, отбросил штопор и протянул Маку руку, произнеся от души, пусть и несколько коряво:

– Ты, старина, у нас заправский молодчина! Я готов тебе помогать и буду стеной стоять за Чарли, потому что он отменнейший парень, и я сделаю все, чтобы он не пустился во все тяжкие, как вон бедолага Рэндал.

Остальные тихо зааплодировали, выражая полное единодушие с этим пылким заявлением, после чего Мак, от души пожав руку Вана, двинулся к двери – ему хотелось поскорее удалиться после того, как он высказал собственное мнение со столь несвойственной ему бесцеремонностью.

– Ван, в ответ я готов помогать тебе в чем угодно. Простите, что подпортил вам удовольствие, сейчас я уйду, можете перемывать мне косточки. Я не против, Стив сейчас что-нибудь скажет для затравки.

С этими словами Мак удалился так же внезапно, как и пришел, сильно переживая из-за своей «грубости» и утешая себя мыслью, что все-таки, кажется, сумел заручиться необходимой помощью для Чарли, пусть и ценой собственной репутации; возвращаясь к матери, он думал, и на губах его играла странноватая улыбка:

«Мои романтические приключения начались с того, что я занялся помощью возлюбленным других девушек, вместо того чтобы поискать пару для себя, но Розе я про это все равно рассказать не смогу, так что и смеяться надо мной она не будет».

Глава 13

Обе стороны

Помолвка Стива вызвала в семействе сильный переполох – впрочем, радостный, ибо возражений не имелось, все единодушно высказывали свое одобрение, и молодая пара безмятежно плыла по волнам истинной любви, дав обещание устранить единственное препятствие к своему союзу, а именно – в самом ближайшем будущем повзрослеть и набраться мудрости. Не будь юный влюбленный так неподдельно счастлив, он сделался бы совершенно невыносимым, ибо смотрел свысока на все человечество в целом и на брата и старших кузенов в частности.

– Вот как нужно устраиваться в жизни, – объявил он через день-другой после бала, когда стоял, заложив руки за спину, у камина в бильярдной у тети Клары. – Никакой суеты, никаких отсрочек, семейных распрей и трагических расставаний. Главное – сделать выбор со вкусом и осмотрительностью, проявлять любезность во всех мыслимых обстоятельствах, а когда станет совершенно ясно, что прелестное существо обожает даже землю, по которой ты ступаешь, высказаться, как подобает мужчине, – и дело в шляпе.

– Да, оно проще простого с такой девушкой, как Китти, не испорченной всякими треклятыми понятиями, – такая не станет тебя шпынять всякий раз, как ты чуть-чуть не дотянешь до идеала, – пробормотал Чарли, катая шары, как будто резкие движения кием приносили ему облегчение, ибо в тот вечер он пребывал в исключительно скверном настроении: ему решительно нечем было занять свое время с тех самых пор, как он перестал водиться с приятелями, общество которых было для него опасным.

– К понятиям следует относиться снисходительно, они есть у каждой женщины, и чтобы их обойти, нужен бесконечный такт. У Китти их десятки, но я отношусь к ним с уважением, при любой возможности высказываю собственную точку зрения, а когда высказать нечего, безропотно признаю свое поражение, так что мы с ней только и воркуем, точно двое…

– Старичков, – вставил Чарли, чувствуя себя как капитан, который не управился со штурвалом и потерпел кораблекрушение в виду суши.

Стив собирался сказать «голубков», но после насмешки кузена решил со спокойным достоинством добавить: «разумных людей»; засим он в качестве отмщения послал мяч точно в лузу – и выиграл.

– Ты, Стив, у нас вообще везунчик. Да, я ни капли не завидую твоему счастью, и все же мне порой кажется, что мир устроен не больно-то справедливо, – заметил Арчи, подавив завистливый вздох, ибо, хотя жаловался он очень редко, сравнивать его и кузена виды на будущее с полной беспристрастностью было решительно невозможно.

Отважный человек надеется всю жизнь,

а трус боится зла и тем себя же губит![39] —

откликнулся Мак, непринужденно цитируя Еврипида с дивана, где лежал, отдыхая после тяжких трудов.

– Спасибо! – Арчи слегка просветлел, потому что всякое слово надежды служило ему утешением.

– А, это твой древнегреческий любимчик, верно? Умный был мужик, но дельные советы можно отыскать и где-нибудь поближе, – вставил Стив, с которого сейчас бы сталось хлопнуть по плечу самого Платона, такой восторг распирал его при мысли, что он заключил помолвку «первым из всей компании», как сам он элегантно выражался.

– Не говори «гоп», пока не перепрыгнешь, Денди, мисс Китти уже отшила двоих, ты можешь оказаться третьим, так что не хвались мудростью раньше времени – барышня еще успеет оставить тебя в дураках, – цинически заявил Чарли, ибо жизнь ему в тот момент виделась в самом черном цвете.

– Не оставит, Стив, если все делать честно. У Китти есть все задатки замечательной маленькой женщины, и она это уже доказала, когда предпочла тебя всем прочим. Да, ты не Соломон, но пока человек неиспорченный, и ей хватает рассудительности это ценить, – ободряюще произнес Мак из своего уголка, потому что после той сценки у Ван Рюшкинсов они с братом стали уж вовсе закадычными друзьями.

– Верно! Верно! – воскликнул Стив, который сейчас пуще обычного походил на молодого петушка, пытающегося кукарекать: он стоял на коврике у камина, спрятав ладони под полы фрака, и размеренно покачивался с каблука на носок своих аккуратных маленьких ботинок.

– Ну вот, их обоих погладил по головке, а меня что же? Мне это нужнее всех, потому что если и есть на свете бедолага, рожденный под несчастливой звездой, то имя ему Чарльз Кэмпбелл! – воскликнул Чарли, с недовольным видом опуская подбородок на кий, потому как вести порядочную жизнь – занятие нелегкое, пока не привыкнешь.

– Да, конечно! Сейчас и тебя поглажу! – И как будто вдохновленный этими словами, Мак, все так же лежа на спине, продекламировал свой любимый пассаж из Бомонта и Флетчера – у Мака была изумительная память, и читать наизусть стихи он мог часами:

Всяк человек есть сам себе звезда,

И коль он благ и честен, то тогда

Ему подвластны свет, судьба, закон,

В его душе порядок учрежден.

Деянья наши – ангелы: средь них

Немало добрых, много и дурных[40].

– Да чтоб их всех, этих дурных ангелов, – сокрушенно пробормотал Чарли, вспомнив того самого, который довел его до беды.

Его кузены так толком и не узнали, что именно произошло в новогоднюю ночь, но подозревали, что приключилось какое-то недоразумение, ибо Чарли ходил понурый, а Роза, сохраняя обычную доброжелательность, не выражала никакого удивления по поводу того, что он стал с ней так редко видеться. Все примечали, все гадали, что произошло, но деликатно молчали – и только теперь Стив, любопытный, как сорока, ухватился за представившуюся возможность и произнес дружеским тоном, свидетельствовавшим о том, что он не держит на Чарли зла за его пророчество касательно постоянства Китти:

– Что с тобой случилось, Принц? Ты так редко впадаешь в хандру, что мы знать не знаем, как это понимать, и в результате все ходим расстроенные. Размолвка с Розой?

– Это, дружище, не твое дело, скажу одно: чем лучше женщина, тем безрассуднее она себя ведет. Такие женщины, на наше счастье, не требуют, чтобы мы, подобно им, становились святыми, но почему-то ждут, что каждый из нас будет «благ и честен», а в нашем несовершенном мире это, право же, значит просить слишком многого, – заявил Чарли, довольный, что ему посочувствовали, хотя в своих прегрешениях он признаваться не собирался.

– А вот и не слишком, – решительно возразил Мак.

– Много ты понимаешь… – начал было Чарли, которого задело столь явственное противоречие.

– Ну, кое-что понимаю, – объявил Мак и резко сел – волосы у него были в полнейшем беспорядке. – Сущее безрассудство желать, чтобы женщина была святой, а потом ждать, что она сочтет за честь предложение руки и сердца – подпорченного или в лучшем случае далеко не такого добродетельного, как ее собственное. Не будь женщины так ослеплены любовью, они поняли бы, как гнусно мы используем их в своих интересах, и не стали бы заключать столь невыгодные сделки.

– Ну надо же, наш философ решил высказаться! Еще немного – и прочитает нам проповедь про права женщин! – воскликнул Стив, сильно удивленный этой вспышкой.

– Уже начал, и тебе, думаю, совсем не вредно послушать, – откликнулся Мак и снова улегся на свое место.

– Да ну тебя, старина! Ты не ту партию защищаешь, – вступил в разговор Арчи: он был полностью согласен с Маком, но считал, что должен держать сторону мужчин.

– Не в партиях дело, главное – правота. И не надо на меня таращиться, Стив, я же тебе сказал, что намерен разобраться в этом вопросе, вот и разбираюсь. Тебе кажется, что я все дни просиживаю за книгами, но я прекрасно вижу, что происходит вокруг, – вижу куда лучше, чем тебе представляется, и должен тебе сказать, что я уже успел продвинуться в этой новой для меня области знания настолько, насколько это считаю нужным.

– Решил достичь совершенства, да? – поинтересовался Чарли, одновременно и позабавленный, и заинтересованный, потому что Мака он уважал сильнее, чем готов был признаться даже самому себе, а потому, хотя и не последовав его своевременному предупреждению, он отнюдь о нем не забыл.

– Да, подумываю об этом.

– И с чего начнешь?

– Постараюсь преуспевать во всем: заводить достойные знакомства, читать достойные книги, совершать достойные поступки, совершенствовать тело и душу, насколько получится усердно и благоразумно.

– Думаешь, у тебя получится?

– Если будет на то воля Господа.

Тихое упорство, прозвучавшее в последних словах Мака, вызвало непродолжительное молчание. Чарли внимательно разглядывал ковер, Арчи, который до того рассеянно ковырял кочергой в камине, взглянул на Мака, как будто хотел снова его поблагодарить, а Стив, забыв о привычном самолюбовании, задумался, не стоит ли и ему немного усовершенствоваться ради Китти. Молчание длилось не больше минуты, потому что молодые люди редко задумываются надолго о подобных вещах, даже когда влюбленность и рождает в них самые благородные порывы. Большинство из них предпочитают действовать, а не осмыслять, и это продемонстрировал следующий вопрос Чарли: поскольку разговор задел его за душу, он решился спросить, как бы между прочим, посмеиваясь и крутя в руках кий:

– А ты собираешься достичь пика совершенства, прежде чем заговоришь с одной из этих дивных святых, или попросишь ее поспособствовать тебе на последнем этапе?

– Поскольку на осуществление всех моих замыслов потребуется целая жизнь, я, наверное, попрошу какую-нибудь добрую женщину «поспособствовать» мне сразу после того, как совершу нечто ее достойное. И она не обязана быть святой, ибо я и сам никогда не стану святым, речь идет о добросердечном создании, которое станет мне помогать, так же как я буду пытаться помогать ему, – мы пойдем по жизни в ногу и завершим наши труды в другом мире, если не хватит времени закончить их в этом.

Будь Мак влюблен, он не смог бы рассуждать на такие темы столь безыскусно и искренне, хотя, возможно, чувства его оказались бы глубже; но поскольку сердце его было совершенно свободно, он вполне откровенно демонстрировал свой интерес и, что примечательно, дал, сам того не сознавая, троим сидевшим перед ним влюбленным очень дельный совет, в ценности которого они не усомнились, ибо он сам воплощал в жизнь то, что проповедовал.

– Ну, надеюсь, что ты ее найдешь! – сердечно произнес Чарли и продолжил катать шары.

– Найду, наверное. – И пока остальные играли в бильярд, Мак лежал, разглядывая оконную занавеску в полном довольстве, будто бы сквозь нее он видел «сонм прекрасных женщин», из которых он сможет выбрать будущую спутницу.

Через несколько дней после этого разговора в бильярдной к Розе наведалась Кити: поскольку она собиралась войти в семью, то сочла своим долгом познакомиться поближе со всеми составляющими ее домами. Впрочем, этот дом она посещала добросовестнее прочих и постоянно приезжала побеседовать с «кузиной Розой», которую считала самой умной, славной и доброй девушкой на свете. Роза же быстро поняла, что даже если ум у Китти не слишком остер, то сердечко у нее доброе, и старалась по мере сил взращивать новые надежды и чаяния, проклюнувшиеся под лучами первой подлинной привязанности, какую Китти довелось познать.

– Душенька, я хотела поговорить с тобой на одну серьезную тему, которой заинтересовалась впервые в жизни, – начала мисс Китти, усаживаясь и стягивая перчатки так, будто говорить собиралась о чем-то таком, что требует крепкой хватки.

– Говори, конечно, и не обращай внимания, что я продолжу работать: хочу закончить сегодня, – ответила Роза, у которой в руке была кисть с длинной ручкой, а рядом лежала пара ножниц.

– Ты у нас вечно в трудах! Что там у тебя? Давай помогу, я за работой говорю даже быстрее! – В это было трудно поверить, потому что язычок у Китти крутился как мельничный жернов в любое время.

– Изготавливаю книжки с картинками для больных деток в лечебнице. Красиво, правда? Ты вырезай, а я буду наклеивать картинки на эти квадратики из цветного батиста, потом свяжем ленточкой по несколько страничек – получится милая, легкая долговечная книжка: бедняжки смогут ее листать прямо в кроватках.

– Отличная мысль. А ты часто бываешь в лечебнице? И где ты находишь время на такие вещи? – осведомилась Китти, старательно вырезая трогательную картинку: мама-птичка с красной головкой и синим хвостом предлагает своему птенчику, пернатому толстячку с зеленым хохолком, желтым тельцем и вообще без хвоста, гусеницу, похожую на небольшого питона.

– Времени у меня сейчас вдоволь, я почти ничем не занимаюсь, а раньше на каждый праздник уходило по два дня: один – чтобы подготовиться, другой – чтобы прийти в себя.

– А все так удивляются, почему ты вдруг перестала появляться в свете. Говорят, «ударилась в благочестие», потому что тебя так странно воспитывали. Я всегда за тебя заступаюсь и говорю, что другие девушки могут только позавидовать твоему отменному образованию, – да и вообще я не знаю никого лучше тебя.

– Весьма тебе признательна. Можешь им также сказать, что я отказалась от развлечений, потому что здоровье мне дороже. Но это не значит, что я превратилась в отшельницу. Я хожу на лекции, на концерты и на другие мероприятия, которые заканчиваются не поздно, да и дома, как ты знаешь, мне не скучно. Повеселиться я люблю не меньше других, но время-то идет, пора понемногу готовиться к серьезному жизненному этапу. Никогда не знаешь, когда он начнется, – произнесла Роза задумчиво, вверх ногами приклеивая белочку к страничке из розовой хлопковой ткани.

– О, ты мне напомнила, о чем я хотела поговорить. Ты не поверишь, но Стиву взбрела в голову та же самая мысль! Это вы с Маком постарались? – недоверчиво спросила Китти, деловито орудуя ножницами.

– Нет, я в последнее время бросила читать мальчикам нотации – они уже большие, им это не нравится, да и сама я стала слишком занудной.

– Ну, выходит, и он «ударился в благочестие». А самое странное – мне это нравится. Не улыбайся, так и есть, и я тоже решила подготовиться к «серьезному жизненному этапу», как ты это называешь. То есть хочу как можно скорее стать лучше, потому что Стив все твердит, что он меня недостоин. Представляешь себе?

Вид у Китти был такой удивленный, довольный и гордый, что Роза подавила желание посмеяться над ее прихотью, а вместо этого одобрительно произнесла:

– Я очень рада это слышать – это доказывает, что он любит тебя так, как надо.

– А разве можно любить не так, как надо?

– Мне кажется, да, потому что некоторые люди, влюбившись, становятся лучше, а другие нет. Ты разве этого не замечала?

– Да не умею я ничего замечать. Знаю, конечно, что бывают браки удачные, а бывают нет, но как-то никогда не задумывалась о причинах.

– Ну а я задумывалась, потому что этот вопрос сильно меня в последнее время занимает, и я обсуждала его с тетей Джесси и дядей.

– Ну ничего себе! Ты с ними говоришь на подобные темы?

– Разумеется. О чем захочу, о том и спрашиваю и всегда получаю дельный ответ. И это, Китти, отличный способ учиться: не нужно сидеть за книгами, нужно лишь обсуждать то, что происходит вокруг, и запоминать ответы, а потом, после разговора, все делается понятным, пробуждается интерес, даже если сама ты не сказала ни слова, – пояснила Роза.

– Это, наверное, очень здорово, вот только мне не с кем. Папа вечно занят, а у мамы на все мои вопросы один ответ: «Не забивай себе этим голову, дитя» – ну я и помалкиваю. И что ты узнала про удачные браки? Мне очень интересно, потому что я хочу, чтобы мой брак стал идеальным во всех отношениях.

– Обдумав все, я пришла к выводу, что дядя был прав: вступать в брак с человеком только лишь потому, что ты его любишь, не всегда разумно, – начала Роза, пытаясь просветить Китти, не выдав при этом себя.

– Ну разумеется, если этот человек беден или дурен нравом. В противном случае не знаю, чего еще не хватает, – призадумалась Китти.

– Нужно спокойно обдумать, идет ли речь о разумной любви, которая принесет пользу обеим сторонам и продлится долго, ведь считается, что любовь должна продолжаться до конца жизни, а если нет, это очень печально.

– Должна признать, мне страшновато об этом думать, потому что я не строю особых планов дальше свадьбы. Я, однако, помню, что моя первая помолвка… ты его не знаешь, это было сразу после вашего отъезда, мне было всего-то шестнадцать лет, и один вредный человек сказал: «Кто замуж выходит быстро, тот потом кается долго», и после этого я попробовала себе представить, каково будет год за годом жить с Густавом – а у него, надо сказать, просто жуткий характер, – и в результате так ужаснулась, что разорвала помолвку и ни разу потом не пожалела.

– Ты поступила правильно, и я надеюсь, что поступишь так же, если через некоторое время вдруг поймешь, что вас со Стивом связывает только любовь, а рядом с нею нет ни уважения, ни доверия. Тогда вас ждет несчастье, а ничего изменить будет уже нельзя – ведь многие люди вступают в брак поспешно, а потом каются всю жизнь. Так говорит тетя Джесси, а уж она-то знает.

– Ой, не надо так серьезно, Роза. Мне страх как не хочется думать про все эти «всю жизнь», про уважение и другие взрослые вещи. Не привыкла я к этому, да и не умею.

– Но не думать нельзя, необходимо этому научиться, прежде чем ты вступишь во взрослую жизнь. Мы ведь для этого и живем, и нельзя совершать такой важный поступок, не поняв, готова ты к нему или нет.

– А ты, что ли, обо всем этом думаешь? – спросила Китти, передернув плечиками, как будто сама мысль о взрослой жизни лежала на них неприятным грузом.

– Время от времени приходится, куда ж денешься. Так это все, что ты собиралась мне сказать? – добавила Роза, которой очень хотелось увести разговор от обсуждения ее лично.

– Нет, что ты! Самое важное вот что. Стив серьезно готовится к свадьбе, и я должна заниматься тем же, причем начинать нужно немедленно, а то потом все мои мысли поглотят наряды и разные другие милые, славные легковесные штучки, которые я ну просто не могу не любить. Вот я и хотела у тебя спросить: с чего бы мне начать? Может, почитать полезные книги в целях совершенствования ума? – И Китти обвела взглядом набитый до отказа книжный шкаф, явно пытаясь выяснить, есть ли в нем тома достаточно толстые и скучные, чтобы их можно было счесть «полезными».

– Отличный план, мы обязательно тебе что-нибудь подберем. А ты как думаешь, что тебе нужнее всего?

– Ну, я бы сказала, всего понемножку, потому что, когда я пытаюсь подытожить свои знания, получается негусто, да и те обрывочные, притом что я убеждена, что читала больше многих других девушек. Хотя романы, наверное, не считаются, толку от них мало, потому что, скажу тебе прямо, люди и обстоятельства, которые там описаны, совсем не похожи на настоящие.

– Бывают очень дельные романы: дядя говорит, что пользы от них не меньше, чем от проповедей, поскольку они содержат не только правдивые описания, но и столь ненавязчивые наставления, что учиться становится в радость, – сказала Роза, прекрасно знавшая, какого рода книги читала Китти: понять, почему она постоянно попадала впросак, когда пыталась использовать их в качестве путеводных нитей, было совсем нетрудно.

– Ну, подбери мне правильные, и я возьмусь за дело. А еще мне необходимы «серьезные понятия», «методы» и «принципы». Стив так и сказал: «принципы», добротные и строгие. – И Китти потянула батистовый лоскут, который держала в руке, – так хозяйки растягивают кусок ситца или миткаля, испытывая его на «добротность».

Тут Роза не выдержала и рассмеялась, хотя и радуясь про себя, потому что Китти говорила от всей души, пусть ей и было совершенно невдомек, как приступить к этому самому самоусовершенствованию, в котором она так нуждалась: хоть плач, хоть смейся – такими были и вид ее, и слова.

– Да, все это тебе совершенно необходимо, и лучше начать обзаводиться этими вещами прямо сейчас, но тут тетя Джесси тебе лучший помощник, чем я или, например, тетя Джейн, потому что у нее очень добротные принципы, – сказала Роза, стараясь как можно быстрее вернуть лицу серьезное выражение.

– Ой, нетушки! Да я в жизни не решусь ничего такого сказать миссис Мак, я ее боюсь до жути, она такая строгая, и как я вообще с ней уживусь, когда она станет моей свекровью, я просто не знаю! – воскликнула Китти, в исступлении сжимая руки.

– Она вовсе не такая строгая, как кажется, и если подойти к ней без страха, ты поймешь, что она очень разумный и благорасположенный человек. Я когда-то сама ее боялась до страсти, а теперь вот ни капельки, и мы прекрасно ладим. Более того, я ее очень люблю, прежде всего за надежность и бескомпромиссность.

– Да уж, она жуть какая прямолинейная и во всем любит порядок. Никогда не забуду, как перепугалась, когда Стив повел меня к ней знакомиться. Я оделась как можно проще, волосы собрала в скромный узел и старалась изображать из себя тихую и смирную молодую женщину. Стив сразу же надо мной посмеялся, обозвав миловидной монашкой, так что держаться так серьезно, как я задумала, мне не удалось. Миссис Мак была ко мне, разумеется, очень добра, но у нее такой острый взгляд – мне казалось, она видит меня насквозь и знает, что ленты на капор я не пришила, а прикрепила булавками, что на ботике у меня не хватает пуговицы и я забываю каждый вечер расчесывать волосы по десять минут, – благоговейным тоном сообщила Китти.

– Тем не менее ты ей нравишься, и дяде тоже, и они очень хотят, чтобы рано или поздно ты вошла в их семью, так что не обращай внимания на ее глаза, просто постарайся смотреть прямо – сама увидишь, что они со временем подобреют.

– Мак тоже ко мне хорошо относится, и я этому очень рада, потому что он, вообще-то, не больно жалует девушек. Стив мне передал его слова, что у меня «есть все задатки замечательной маленькой женщины». Правда он очень любезный? Стив страшно обрадовался, хотя иногда и смеется над Маком.

– Ты их, главное, не разочаруй, душенька. Подталкивай Стива ко всему хорошему, к чему у него есть склонность или стремление, подружись с Маком, полюби тетю Джейн и стань дочерью дяде – и ты будешь очень счастлива.

– Я постараюсь, и спасибо, что не стала надо мной смеяться. Я знаю, что умом не вышла, но в последнее время мне кажется, что смогу чего-то добиться, если добрые люди мне помогут. Я завтра съезжу повидаюсь с тетей Джесси. Ее-то я совсем не боюсь, а потом, если ты потихоньку выведаешь у дяди доктора, что мне стоило бы почитать, я буду очень стараться. Только не говори никому о нашем разговоре, меня сочтут безмозглой чудачкой, а я терпеть не могу, когда надо мной смеются, хотя, надо сказать, это здорово дисциплинирует.

Роза дала слово, и некоторое время они трудились молча, а потом Китти спросила с должной смиренностью:

– А вы с Чарли делаете то же самое? С тех пор как ты перестала появляться в свете, он тоже нигде не показывается, и мы прямо не знаем, что и думать.

– На него в последнее время нашел, по его словам, «творческий стих», он оборудовал себе мастерскую и делает с нас всех карандашные наброски. У него отлично бы вышло, если бы он доводил дело до конца, но ему нравится пробовать все понемногу. Я как-нибудь свожу тебя к нему, – может, он согласится сделать твой портрет для Стива. Ему очень нравятся женские лица, и сходство получается изумительное.

– Поговаривают, что вы помолвлены, но я это отрицаю – ведь если бы это было так, я бы знала.

– Не помолвлены.

– Вот и хорошо, потому что знаешь, Роза, у Чарли, по-моему, плоховато с добротными принципами, хотя он такой очаровательный, что бранить его просто невозможно. Ты ведь не обижаешься на мои слова, душенька? – добавила Китти, потому что Роза замешкалась с ответом.

– Вовсе нет, ведь ты теперь член нашей семьи, я могу говорить с тобой откровенно – и буду, потому что мне кажется, что в одном отношении ты можешь очень помочь Стиву. Касательно Чарли ты совершенно права, и в части принципов, и в части очарования. Стив страшно им восхищается, он еще в детстве любил подражать ему во всем. И в вещах совершенно безобидных и даже полезных, но и в других тоже. Не стану в это вдаваться, но ты обязательно дай своему жениху понять, как для тебя важно, чтобы он вел себя осмотрительно, – и добавь, что готова ему в этом содействовать.

– Да, конечно! Ну а когда Стив станет идеалом, то и Чарли захочет ему подражать. У меня, похоже, впереди много дел. – Судя по виду, Китти отнюдь не удручала такая перспектива.

– У нас у всех их много, и чем раньше мы возьмемся за работу, тем лучше и для нас, и для тех, кого мы любим. Вот, например, Фиби на первый взгляд ничего не делает для Арчи, но это совсем не так: она пишет ему изумительные письма, которые его воодушевляют, – в результате мы его любим и ценим сильнее прежнего.

– А как у нее дела? – поинтересовалась Китти; да, может, она «умом не вышла», но ей хватило такта понять, что Роза не хочет говорить про Чарли.

– Прекрасно, ты же знаешь, что она пела в нашем хоре, это послужило отличной рекомендацией. У нее хорошее место в новой церкви в Л., она получает неплохое жалованье, хотя у нее и без того кое-что отложено. Она всегда была экономной и очень рачительно распоряжалась своими заработками. Дядя инвестировал ее деньги, так что в финансовом отношении она уже вполне независима. Я совершенно уверена, что моя Фиби всего достигнет: она такая деятельная и собранная. Мне иногда даже хочется сбежать из дому и поработать с ней вместе.

– Ах, душа моя! У нас, богатых девушек, свои невзгоды, как и у бедных, вот только нас, в отличие от них, никто не жалеет, – вздохнула Китти. – Кто бы догадался, какие меня порой терзают тревоги, я же про них молчу, и никто не проявляет ко мне сострадания, а все потому, что я живу в большом доме, хожу в дорогих платьях и окружена поклонниками. Ариадна раньше говорила, что никому не завидует так сильно, как мне, но теперь она молчит и вообще полностью поглощена своим ненаглядным китайцем. А я в принципе не понимаю, как она его может любить.

Девушки ударились в сплетни, рассудительные речи на время смолкли, однако когда Китти отправилась домой, предварительно раскритиковав всех своих милых подруг и их воздыхателей, в муфточке у нее лежала очень полезная книжка, на лице появилось выражение решимости, а в деятельном мозгу роились всевозможные планы, касающиеся самосовершенствования: она твердо решила, что они со Стивом станут образцовой парой столетия.

Глава 14

План тети Клары

Чарли сильно переполошился, когда понял, что его сердечные чаяния могут обратиться в ничто, взял быка за рога и, подобно многим молодым реформаторам, несколько перестарался, ибо, остерегаясь искушений, бессердечно лишал себя и самых невинных забав. «Творческий стих» стал подходящим поводом для уединения, которое сам он считал подходящим себе наказанием, вот он и просиживал час за часом, водя мелком или кистью, и ежедневно устраивал бешеные скачки на вороном Бруте – это, похоже, шло ему на пользу, ибо он обожал такого рода опасности.

Окружающие давно привыкли к его причудам и к этой новой отнеслись снисходительно, однако неделя проходила за неделей, и все попытки вытянуть Чарли на люди оставались тщетными – в результате развеселые товарищи окончательно поставили на нем крест, а родственники начали одобрительно изрекать:

– Ну наконец-то он остепенился, скоро возьмется за дело.

К счастью, матушка оставила Чарли в покое, ибо, хотя доктор Алек и не стал «рявкать ей прямо в уши», как грозился, он поговорил с нею всерьез: она сперва сильно разгневалась, потом встревожилась, а под конец покорилась, потому что ей очень хотелось, чтобы сын ее заполучил Розу, ради этой цели она готова была даже подержать его в черном теле. Что до причины Розиного недовольства, к ней тетя Клара отнеслась крайне беспечно, сочтя Розу глупышкой и ханжой, «потому что у всех молодых людей, кроме тех, что ни рыба ни мясо, есть мелкие недостатки, но ведь рано или поздно все эти молодые люди остепеняются». Новым причудам Чарли она потворствовала так же, как потворствовала и всем предыдущим, относилась к нему как к обиженному существу, хотя в этом не было ни нужды, ни здравого смысла. Бедная мать! Ей еще предстояло осознать свою ошибку – и горько раскаяться.

Роза старалась проявлять добросердечие и помогать кузену по мере сил, при этом она испытывала уверенность, что у нее все получится, как испытывали и до нее многие исполненные надежд женщины, понятия не имевшие о том, насколько не привыкший к дисциплине дух сильнее самой искренней любви и насколько тяжело даже самому мудрому человеку исправить просчеты дурного воспитания. Нельзя судить ее строго, ибо при малейшем намеке на одобрение или похвалу Чарли принимал вид столь воодушевленный, что Роза сразу пугалась: не пообещала ли она ему слишком многого, а главное, она всеми силами старалась избежать обвинения в том, что относится к кузену несерьезно.

В результате оба испытывали сильнейшую неловкость: Чарли «истязал душу и тело», чтобы потрафить кузине, а она пыталась сообразить, как быть ему полезной. Ей много помогала тетя Джесси, и те, кто видел, как миловидная мисс Кэмпбелл поднимается на гору и спускается обратно с крайне серьезным видом, никогда бы не догадался, что она выполняет важную задачу, а не просто совершает, с похвальной регулярностью, оздоровляющие прогулки, благодаря которым у нее такой изумительный цвет лица.

Вот каково было положение дел, когда в один прекрасный день Роза получила записку от миссис Клары.

Дорогое мое дитя!

Пожалей моего несчастного мальчика, развей его тоску, появись у нас – он ходит такой унылый, что у меня сердце разрывается. У него в голове созрел очередной план, который я считаю совершенно великолепным, – остается только тебе его одобрить. День нынче погожий – позволь ему покатать тебя в экипаже, по дороге вы все обсудите. Это пойдет ему на пользу и сделает вечной твоей должницей

любящую тебя

тетю Клару.

Роза перечитала записку дважды, немного постояла, обдумывая ее содержание и не отводя рассеянного взгляда от бухточки за окном. Темные фигурки, сновавшие по льду, навели ее на мысль о том, как можно избежать испытания, казавшегося ей мучительным сразу по нескольким причинам.

– Так будет приятнее и безопаснее, – решила она наконец, подошла к столу и написала ответ:

Дорогая тетушка!

Я очень боюсь Брута, но если Чарли согласен покататься со мной на коньках, я буду рада, и это пойдет на пользу нам обоим. В этом случае я смогу выслушать его план, не отвлекаясь, так что передайте ему, пожалуйста, мои наилучшие пожелания и скажите, что я жду его к трем часам.

С неизменной приязнью,

Роза

Роза помалкивала, будто Чарли явился ровно в три, на сгибе локтя у него висели коньки, лицо было довольное, и оно просветлело еще сильнее, когда Роза спустилась вниз в котиковой шубке и алой юбке – наряд очень напоминал тот, который она носила много лет назад. Чарли даже не сдержался и воскликнул, забирая у нее коньки:

– Ты точь-в-точь как та маленькая Роза, я с трудом тебя узнал; все прямо как в старые времена – я опять чувствую себя шестнадцатилетним!

– А как еще может человек себя чувствовать в такой день? Ну, идем, накатаемся от души, пока там не стало слишком людно. Пока-то на льду всего несколько детишек, но ведь нынче суббота, скоро все отправятся на свежий воздух, – ответила Роза, неспешно натягивая варежки, ибо на сердце у нее было отнюдь не так легко, как у той прежней маленькой Розы, да и тот шестнадцатилетний мальчик никогда не смотрел на нее с любовью и тоской, которые она читала во взгляде стоявшего перед ней молодого человека.

Они встали на коньки и очень скоро разгорячились и развеселились, как и катавшиеся поблизости детишки, ибо лед был в прекрасном состоянии, февральское солнце светило ярко, а от морозного ветра здоровая кровь приливала к щекам.

– Ну, поведай мне о том плане, о котором говорила твоя мама, – начала Роза, когда они уже скользили по бескрайнему простору, ибо Чарли, похоже, забыл обо всем на свете, кроме блаженства при мысли, что на некоторое время они остались наедине.

– О плане? А, да! Все очень просто. Через месяц я уезжаю к отцу.

– Правда? – На Розином лице отразились изумление и недоверие, ибо план этот был совсем не нов.

– Правда. Ты в это не поверишь, а вот ведь уезжаю, и мама тоже поедет со мной. Папаша прислал ей очередное письмо, что, мол, если она не в силах расстаться со своим великовозрастным дитятей, пусть едет тоже – и мы все будем счастливы вместе. Что ты на это скажешь? – спросил он, устремив на кузину пристальный взгляд, ибо они оказались лицом к лицу: Чарли двигался задом и держал Розу за обе руки, страхуя и направляя.

– План отличный, и я окончательно уверилась, что именно так и следует поступить, вот только ты меня ошарашил тем, что тетушка тоже собралась ехать, – она ведь раньше про это и слышать не хотела!

– Ну, ей этот план и теперь не очень по душе, и ехать она согласна лишь при одном условии.

– Каком именно? – спросила Роза, пытаясь высвободить руки, потому что, взглянув Чарли в лицо, она догадалась, что последует.

– Если и ты поедешь с нами. – Он крепче сжал ее ладони и торопливо продолжил: – Позволь мне закончить, а уж потом говори. Я вовсе не имею в виду, что необходимо что-то менять, прежде чем ты будешь к этому готова, но если ты поедешь с нами, я согласен отказаться от всего остального и жить где угодно, ровно столько, сколько тебе захочется. Почему бы тебе не погостить у нас год-другой? Мы ведь тебя так и не заполучили. Отец будет в восторге, мама умиротворится, а я стану счастливейшим человеком на земле.

– И кто придумал этот план? – поинтересовалась Роза, как только восстановила дыхание – а оно сбилось, пока она слушала эту совершенно неожиданную и весьма ей неприятную тираду.

– Предложила его мама, я бы и думать не дерзнул о столь роскошном варианте. Я, собственно, уже решился ехать один и сказал ей об этом, чем поверг ее в полное отчаяние, а потом в голову ей пришла эта блестящая мысль. Понятное дело, что с того момента мне было уже совсем несложно соблюдать все свои зароки.

– А почему ты сам решил ехать, Чарли? – И Роза взглянула в глаза, искательно устремленные на нее.

Чарли смутился и отвел взгляд, потом снова посмотрел на Розу честно и смиренно – отчего сама она тут же потупила взор – и совсем тихо ответил:

– Потому что оставаться здесь я не решаюсь.

– Тебе так тяжело? – спросила она сочувственно.

– Очень тяжело. Мне не хватает душевных сил мириться с насмешками, да и вообще это низость – скрываться от всех из страха, что я нарушу собственное слово. Вот только на сей раз, Роза, я его сдержу, даже если придется для этого отправиться на самый край земли.

– Бежать искушения – никакая не трусость, а насмехаться над человеком, которому хватило отваги вступить в схватку с самим собой, станут лишь те, чье мнение ничего не стоит. Не обращай на них внимания, Чарли, прояви твердость – я не сомневаюсь в твоем успехе.

– Ты просто не знаешь, каково это, а рассказать тебе я не могу, потому что и сам понял, в какую зависимость попал, только когда попробовал от всего этого отказаться. Я-то считал, что речь всего лишь о привычке, от которой можно отделаться в любой момент, вот только она сильнее меня, и порой мне начинает казаться, что я одержим дьяволом и, сколько сил ни прикладывай, одолеть его мне не удастся.

После этих слов он резко отпустил ее руки в порыве отчаяния, а потом, будто боясь наговорить лишнего, устремился вперед, оставив кузину за спиной, как будто действительно решил «отправиться на самый край земли», дабы спастись от врага, обитавшего на самом деле у него внутри.

Роза же замерла, ошарашенная осознанием того, что зло на деле куда могущественнее, чем она думала. Что ей теперь делать? Уехать вместе с кузеном и тем самым подспудно дать свое согласие на то, что она станет его спутницей и в более долгом странствии, для которого он снаряжен совсем неподобающе? И сердце ее, и ум протестовали так бурно, что она тут же прогнала эту мысль. Вот только голос сострадания молил пощадить Чарли, а дух самопожертвования, благодаря которому одаривать женщинам милее, чем получать дары, пробудил в ней чувство, что провидение вверило ей судьбу этого мужчины и именно ей решать, добро или зло возобладает в его душе. Как же сохранить верность и ему, и себе?

Она не успела найти ответ на этот вопрос – Чарли вернулся с таким видом, будто все невзгоды уже позади: настроения его были переменчивее ветра. Однако Роза, стоявшая неподвижно, одиноко, потупив взор, так мало походила на ту жизнерадостную девушку, которая час назад выбежала ему навстречу, что Чарли ощутил укоры совести, приблизился, взял ее под руку – теперь Роза волей-неволей следовала за ним – и произнес:

– Не стой неподвижно. Забудь все мои героические речи и ответь на один вопрос. Поедешь ты с нами, Роза?

– Сейчас нет; ты слишком многого просишь, Чарли, и я не могу давать никаких обещаний, ибо даны они будут не от души, – ответила Роза так твердо, что он понял: взывать к ней бессмысленно.

– Так ты хочешь, чтобы я ехал один, разлучившись со всеми, кто мне дорог?

– Нет. Пусть твоя мама едет с тобой, а ты поспособствуешь воссоединению родителей. Трудно представить себе более благородную миссию.

– Без тебя она не поедет.

– Полагаю, что поедет, если ты будешь тверд в своем решении. А ведь ты, надеюсь, не отступишься?

– Да. Мне нужно уехать, не важно куда, здесь я не могу оставаться; пусть будет Индия, раз уж папе этого хочется, – угрюмо ответил Чарли.

– Вряд ли ты представляешь себе, как сильно ему этого хочется. Расскажи ему всю правду, и сам увидишь: он станет помогать тебе от всей души и проявит к тебе искреннее уважение за все, что ты сделал.

– Главное, чтобы ты меня уважала, а мнение остальных мне безразлично, – заявил Чарли, с настойчивостью влюбленного цепляясь за самые сокровенные свои чаяния.

– Я и стану тебя уважать, если ты отправишься в путь, как подобает мужчине, и исполнишь свой долг перед отцом и перед самим собой.

– А когда я все это совершу, позволено ли мне будет вернуться сюда за наградой, Роза? – спросил Чарли, накрывая ладонью ее ладонь у себя на локте – так, будто она ему уже принадлежала.

– Хотелось бы мне сказать именно то, чего ты от меня ждешь. Но как я могу дать обещание, ни в чем не испытывая уверенности? Я не люблю тебя так, как следовало бы, возможно, что не полюблю никогда, – зачем все эти попытки связать меня словом? Прояви великодушие, Чарли, и не проси невозможного, – воззвала к нему Роза, сильно растревоженная его настойчивостью.

– А я думал, что ты меня любишь, месяц назад очень было на то похоже… а теперь ты, что ли, стала кокеткой? Никогда в это не поверю! – с горечью произнес Чарли.

– Я начинала в тебя влюбляться, но ты очень меня напугал, – пробормотала Роза, стараясь сказать всю правду, не проявив жестокости.

– Проклятая традиция! Да как же поступить мужчине, если хозяйка дома просит его выпить с нею вина? – Судя по виду, Чарли готов был наградить себя еще и не такими проклятиями.

– Отказаться.

– Я не умею.

– В этом-то вся и беда! Ты даже самому себе не привык ни в чем отказывать, потому тебе это так тяжело дается и ты просишь моей помощи.

– А ты не хочешь мне ее оказать.

– Окажу обязательно – продемонстрировав, что сама-то умею отказываться, хотя бы ради тебя. – И Роза обратила к нему лицо, на котором читалась столь нежная печаль, что Чарли не смог усомниться в правдивости слов, ставших ему и упреком, и утешением.

– Ангел мой! Я ничем не заслужил твоего доброго отношения, но постараюсь заслужить, и уеду без единой жалобы, и сделаю все, что в моих силах, ради тебя! – воскликнул Чарли, тронутый до глубины души Розиной печалью; ему очень хотелось последовать примеру мужества и неколебимости, который она попыталась ему подать.

Тут на них налетели Китти и Стив; поддавшись легкомысленному порыву – ведь юные сердца умеют мгновенно кидаться из боли в веселье, – Роза и Чарли отбросили все свои печали и включились в игру, так что тихая бухточка скоро превратилась в бальную залу; забавы на зимнем закате мгновенно затмили собой все мысли о расставании и о Калькутте.

Глава 15

Разлука с Чарли

Несмотря на внутренний бунт, Чарли твердо держал свое слово; тетя Клара, поняв, что все уговоры тщетны, сдалась и в состоянии хронического возмущения всем на свете и Розой в особенности приготовилась ехать вместе с сыном. Бедной Розе пришлось нелегко, а без дядюшки она бы и вовсе не выдержала. Он стал своего рода щитом, заслонявшим Розу от сетований, упреков и гневных взглядов миссис Клары, – в противном случае они в кровь изранили бы сердечко, в которое были нацелены.

Дни летели как на крыльях – всем хотелось поскорее покончить с прощаниями, поэтому подготовка к отъезду шла споро. Было решено, что большой дом как минимум год простоит запертым, путешественников снарядили со всеми мыслимыми удобствами, нанесли прощальные визиты. В суете и суматохе Чарли не удавалось вести жизнь художника-отшельника, и он впал в сильное беспокойство; Роза только и молилась об отбытии «Раджи» в рейс – она считала, что после этого опасность минует, потому что прощальные визиты таили в себе много непредвиденного для человека, так и не научившегося говорить «нет».

«Полмесяца позади. Только бы он продержался последние несколько недель – какой груз упадет с моей души!» – думала Роза, спускаясь вниз одним непогожим сырым февральским утром.

Она открыла дверь кабинета, чтобы поздороваться с дядей, и воскликнула:

– Как, Арчи, ты здесь?

А потом замерла, пораженная страхом: побелевшее лицо кузена сразу же сказало ей, что он принес горькие новости.

– Тихо! Только не пугайся. Заходи, я все тебе расскажу, – прошептал Арчи, ставя на стол бутылку, которую достал из медицинского шкафчика доктора Алека.

Роза все поняла и повиновалась: у бабушки Биби случился приступ ревматизма, ей нужно было каждое утро давать лекарство.

– Что такое? – спросила Роза, в трепете обводя комнату взглядом: она боялась увидеть то же, что уже видела в новогоднюю ночь.

Но кроме Арчи, в кабинете никого не было, он подвел ее ближе к шкафчику и произнес, делая над собой явственное усилие, чтобы голос звучал ровно и бесстрастно:

– Чарли покалечился! Дяде нужно еще эфира и широких бинтов, они тут в каком-то ящике. Он мне сказал, да я запамятовал. Ты тут порядок наводишь, отыщи, пожалуйста. И поживее!

Он еще не успел договорить, а Роза уже открыла ящик и дрожащими руками начала доставать оттуда бинты.

– Все узкие! Сейчас широкие сделаю. Можешь подождать? – Она схватила старенькую простыню, разорвала на полосы и принялась сворачивать их, бросив тем же трепетным тоном: – А теперь рассказывай.

– Я могу подождать, они не прямо сейчас нужны. И вообще я никому не хотел говорить, а уж тебе и подавно, – начал было Арчи, разглаживая полосы ткани, разложенные по столу; его явно удивляли мастерство и хладнокровие Розы.

– Я все выдержу, давай живее! Он сильно покалечился?

– Боюсь, что да. У дяди вид встревоженный, а Чарли, бедолаге, так больно, что я просто сбежал, – сознался Арчи, бледнея пуще прежнего; особенно сильно побелели губы, которым еще не доводилось рассказывать столь печальную повесть. – Он, понимаешь ли, вчера вечером поехал в город встретиться с человеком, который покупает у него Брута.

– Так это Брут? Я знала, что добром не кончится! – воскликнула Роза, бросив бинты и заламывая руки, – она уже угадала конец истории.

– Да, и если б его без меня не пристрелили, я бы сам, не задумываясь, пустил в него пулю, ибо он сделал все, чтобы убить Чарли, – пробормотал Арчи мрачно, потом тяжело вздохнул и добавил, отвернувшись: – Впрочем, зря я так, этот паскудник не виноват. Ему нужна твердая рука, а…

Арчи осекся, а Роза тут же выпалила:

– Продолжай! Я должна знать все.

– Чарли встретил старых приятелей – совершенно случайно; эти господа собирались поужинать вместе, пригласили и его – сказали, что на прощание. Он не смог отказаться, ну и переборщил. Поехал домой один, в непогоду, хотя они и пытались его удержать – не в том он был состоянии. Там у нового моста высокая набережная – ну, ты помнишь; то ли ветер загасил фонарь, то ли Чарли про нее забыл, то ли Брут чего-то испугался, но они оба рухнули вниз.

Арчи говорил стремительно, прерывисто, но Роза все поняла и на последних словах, застонав, спрятала лицо в ладони, как будто трагедия разворачивалась прямо у нее на глазах.

– Вот, выпей, дальше я рассказывать не буду, – сказал Арчи и, метнувшись в соседнюю комнату, принес стакан воды; ему хотелось как можно скорее со всем покончить и уйти, ибо в этом доме боли оказалось не меньше, чем в том, который он только что оставил.

Роза выпила воды, а потом – Арчи попытался сделать шаг к двери – крепко взяла его за локоть и приказала таким тоном, что не повиноваться было невозможно:

– Ничего не скрывай, скажи мне немедленно все самое страшное.

– Мы ничего не знали, – покорно продолжил Арчи. – Тетя Клара думала, что он у меня, нашли его только сегодня рано утром. Его опознал какой-то рабочий, Чарли принесли домой – думали, что он мертв. Я час назад прибежал за дядей. Чарли в сознании, но он страшно искалечен, и судя по тому, как переглядывались дядя с Маком… Ах! Ты только представь себе это, Роза! Обездвиженный, беспомощный, один всю ночь под дождем, а я ничего не знал, ничего!

Тут Арчи не выдержал, осел в кресло, уронил лицо на стол и зарыдал, точно девушка. Роза еще никогда не видела плачущего мужчину, и ее страшно поразило это зрелище, ничем не напоминавшее более тихое женское горе. Позабыв о собственных терзаниях, Роза попыталась утешить кузена: подошла ближе, подняла его голову, прижала к себе – в подобных обстоятельствах женщины всегда сильнее мужчин. Такой простой жест, но Арчи опомнился: бедняга не выдержал тягот, которые обрушила на него судьба, но Роза дала ему возможность излить душу на своей надежной груди:

– Фиби уехала, теперь и Чарли не будет – как я это переживу?

– Фиби вернется, дружок, да и Чарли, будем надеяться, останется с нами. Я слышала от опытных людей, что в первый момент всегда тяжелее всего, так что приободрись и надейся на лучшее, – откликнулась Роза: она искала слова утешения, но не нашла почти ни одного.

Тем не менее сказанное возымело действие: Арчи взял себя в руки, как подобает мужчине. Он утер слезы, которые проливал так редко, что они даже не знали, куда им капать, встал, встряхнулся и, набрав полную грудь воздуха, будто после погружения под воду, сказал:

– Я в порядке, спасибо за помощь. Прости, что расклеился, но это был просто ужас: меня разбудили, и я увидел Чарли в таком состоянии. Мне нужно идти: бинты готовы?

– Сейчас будут. Скажи, пусть дядя пошлет за мной, если это понадобится. Ах, бедная тетя Клара! Как она?

– В полузабытьи. Я привел к ней маму, она сделает все, что только в человеческих силах. Подумать страшно, что будет с тетушкой, если…

– Тогда помочь ей сможет только Всевышний, – ответила Роза, ибо Арчи не сумел закончить фразу. – Вот, держи и почаще приходи ко мне с новостями.

– Какая ты у нас храбрая! Буду приходить. – И Арчи вышел в дождь, согбенный под ношей горя и гадая, как Роза может сохранять такое спокойствие, когда ее любимый Принц при смерти.

День выдался долгий и темный, ничто не нарушало его печального течения, кроме новостей, которые доставляли ежечасно, – докладывали о незначительных переменах то к лучшему, то к худшему. Роза по возможности мягко сообщила новости бабушке Биби и взяла на себя задачу поддерживать дух старой дамы, ибо добрая старушка, будучи совершенно беспомощной, возомнила, что без нее все обязательно сделают не так. Ближе к вечеру она заснула, и Роза спустилась вниз распорядиться, чтобы в гостиной зажгли камин и свечи и чтобы готовы были подать чай по первому слову; она знала, что придет кто-то из мужчин, что бодрое приветствие и горячее питье будут куда более кстати, чем слезы, мрак и отчаяние.

Наконец появился Мак и сообщил прямо от дверей:

– Немного лучше, кузина.

– Слава богу! – воскликнула Роза, разжав стиснутые ладони. А потом, увидев на свету, какой Мак измученный, мокрый и голодный, добавила тоном, который сам по себе служил успокоительным: – Бедняжка, как же ты устал! Иди сюда, я устрою тебя поудобнее.

– Я шел домой немного освежиться, но должен вернуться через час. Мама заняла мое место, чтобы я слегка передохнул, – дядя отказывается отходить от его постели.

– Не ходи домой: если тетя у Чарли, чего тебе там делать? Ступай к дяде в комнату, освежись, а потом возвращайся, я напою тебя чаем. Ну пожалуйста, пожалуйста! Это единственное, чем я могу помочь, а сидеть без дела просто невыносимо!

Из последних слов стало ясно, как она измучилась, и Мак тут же подчинился, тем более что и утешаться, и утешать оказалось очень кстати. Когда он вернулся, явно взбодрившись, перед столом стоял изящно накрытый чайный столик, а Роза вышла кузену навстречу, щедро опрыскала его одеколоном и, чуть улыбнувшись, произнесла:

– Я не выношу запаха эфира, он напоминает об очень странных вещах.

– Какие непостижимые существа женщины! Арчи сказал, что ты выслушала новости как настоящая героиня, а теперь бледнеешь от дурного запаха. Совершенно необъяснимо, – призадумался Мак, покорно подставляясь под ароматный душ.

– Согласна, но я целый день воображала себе всякие ужасы, вот и разнервничалась. Давай не будем про это говорить, просто выпьем чаю.

– Еще одна непостижимая вещь. Для вас чай – панацея от всех людских бед, притом что он совершенно не насыщает. Я бы с куда большим удовольствием выпил стакан молока, – заметил Мак, садясь в креслице и вытягивая ноги к огню.

Роза принесла кузену молока и заставила его поесть; а потом, когда он устало прикрыл глаза, села за пианино и, поскольку петь ей совсем не хотелось, негромко наигрывала, пока Мак не задремал. Однако, как только часы пробили шесть, он вскочил и направился к двери.

– Это его подарок. Возьми с собой, надуши ему волосы. Ему нравится запах, а мне так хочется хоть чем-то помочь, – сказала Роза, опуская изящный флакончик Маку в карман с таким просительным видом, что ему и в голову не пришло посмеяться над этой чисто женской просьбой.

– Я ему все скажу. Что я еще могу для тебя сделать, кузина? – спросил Мак, пожимая холодную ладошку, только что так ловко подававшую ему чай.

– Только одно: пообещай, что, если произойдут перемены, ты сразу пошлешь за мной, в любое время. Я должна с ним попрощаться.

– Я сам за тобой приду. Но уверяю тебя, Роза, сегодня ты можешь спать спокойно, и я очень надеюсь утром принести тебе добрые новости.

– Спасибо! Приходи пораньше – мне так хочется поскорее его увидеть! Я обещаю держать себя в руках и уверена, что мой визит ему ничуточки не повредит.

– Этого я и не боюсь. Едва он обрел дар речи, он первым делом сказал: «Розе сообщите помягче», а когда я уходил, он догадался, куда я направляюсь, и попытался в своем старом духе послать воздушный поцелуй.

Мак думал, Розу обрадует, что Чарли про нее помнит, но внезапная мысль о том, что она, возможно, никогда больше не увидит такого знакомого жеста, стала последней каплей, переполнившей измученное сердечко, – и «героиня» осела к ногам Мака и разрыдалась столь бурно, что он даже испугался. Мак отвел кузину на диван и постарался утешить, но как только первый пароксизм прошел, она подняла глаза и проговорила ровным голосом, хотя по щекам и катились крупные капли:

– Позволь мне выплакаться, мне это необходимо, потом станет лучше. А сам ступай к Чарли и скажи, что я от всей души желаю ему спокойной ночи.

– Конечно! – И Мак зашагал прочь, в очередной раз удивляясь силе и слабости женского пола.

Та ночь стала самой длинной в Розиной жизни, а утром ее посетила радость в форме короткого послания: «Ему лучше. Готовься прийти через какое-то время». Тут и бабушка Биби забыла про свой радикулит и поднялась с постели; тетя Сара, пришедшая побеседовать с родственницами, сняла черный чепец, будто он сейчас выглядел неуместно, а Роза приготовилась идти к кузену, чтобы сказать ему не «до свидания», а «с возвращением!».

Ожидание оказалось долгим – до самого полудня не было никаких известий, а потом появился дядя, и, лишь взглянув ему в лицо, Роза затрепетала.

– Я решил сам зайти за своей девочкой; идти нужно немедленно, – сказал дядя, и Роза поспешила ему навстречу, держа в руке шляпку.

– Я готова, сэр. – Вот только руки ее дрожали, когда она завязывала ленты, а глаза неотрывно смотрели в лицо, на котором читалось нежное сострадание.

Дядя посадил ее в экипаж и, пока они катили в гору, произнес со спокойной прямотой, способной унять тревогу лучше любых проявлений сочувствия:

– Чарли хуже. Я этого боялся, когда утром боль так резко отступила, но основные повреждения у него внутренние, сказать, как все обстоит на самом деле, невозможно. Сам он уверен, что пошел на поправку, но, боюсь, скоро все переменится: он лишится чувств и потихоньку уйдет, уже не страдая. Ты должна с ним повидаться, потому что он очень этого хочет, а повредить ему уже невозможно. Дитя мое, будет очень тяжко, но мы все должны помочь друг другу это вынести.

Роза попыталась храбро ответить: «Да, дядя», но слова не шли, она лишь просунула ладошку в его ладонь с видом безмолвной покорности судьбе. Он опустил ее голову себе на плечо и продолжал говорить таким спокойным тоном, что, не видя, как осунулось его лицо за ночь и два дня непрерывного бдения, можно было бы счесть его бесчувственным.

– Джесси пошла домой передохнуть, а Джейн сидит с бедняжкой Кларой – та наконец заснула. Я послал за Стивом и другими мальчиками. У них еще будет возможность попрощаться, а сам он очень хочет видеть тебя, вот я и решил, что нужно тебя привести, пока не иссяк этот временный прилив сил. Я сказал ему, как обстоят дела, но он мне не верит. Спросит тебя – отвечай честно и попытайся по мере сил подготовить его к столь внезапному крушению всех его надежд.

– А сколько ему осталось, дядя?

– Полагаю, что несколько часов. Промежуток спокойствия принадлежит тебе, постарайся воспользоваться им разумно, а когда для него уже ничего нельзя будет сделать, мы еще успеем утешить друг друга.

Мак встретил их в прихожей, но Роза его почти не видела. Все ее мысли занимало то, что ей предстоит, и, когда дядя подвел ее к двери, она негромко произнесла:

– Пожалуйста, позвольте мне войти одной.

Арчи, стоявший у постели, выскользнул при ее появлении во внутреннюю комнатку, и оказалось, что Чарли дожидается ее с такой радостью на лице, что Роза утратила доверие к дядиным словам и без всякого труда произнесла бодрым голосом, взяв в обе руки его нетерпеливую руку:

– Милый Чарли, я так рада, что ты за мною послал. Я давно хотела прийти, но ждала, когда тебе станет лучше. Тебе ведь лучше? – спросила Роза, потому что, вглядевшись, подметила невыразимые перемены на лице, в котором в первый момент ей почудились и свет, и цвет.

– Дядя говорит, что нет, но, по-моему, он ошибается, потому что боль прошла и, если не считать приступов головокружения, все вроде бы хорошо, – ответил Чарли голосом слабым, но не лишенным прежней беспечности.

– Боюсь, ты вряд ли сможешь отплыть на «Радже», но ты ведь потерпишь немного? А мы тебя выходим, – сказала бедняжка Роза, стараясь говорить спокойным голосом, ибо на сердце с каждой минутой делалось все тяжелее.

– Поплыву, даже если меня придется нести на борт на руках! Я сдержу слово, хотя бы ценой жизни. Ах, Роза! Ты ведь знаешь? Они тебе все сказали? – И, внезапно вспомнив о том, как он оказался в таком положении, Чарли зарылся лицом в подушку.

– Слова ты не нарушил, потому что я не позволила тебе его дать, сам помнишь. Забудь ты про это, давай поговорим о том, что тебя еще ждут лучшие времена.

– Как она всегда добра и великодушна! – пробормотал Чарли, прижимая ладонь кузины к горячей щеке; а потом, подняв на Розу взгляд, он заговорил так смиренно, что глаза ее постепенно наполнились горячими слезами.

– Я пытался бежать искушения, пытался сказать «нет», но я такой жалкий слабак – у меня не вышло. Ты меня, наверное, презираешь. Только не отрекайся от меня совсем – если я останусь жив, я обязательно исправлюсь. Поеду к отцу и начну все заново.

Роза попыталась удержать горькие капли, но они покатились по щекам: Чарли говорил с неподдельной надеждой, а на деле надежды не было. Видимо, ее немое исступление все сказало ему без слов, он переменился в лице, крепче сжал ее руку и хрипло прошептал:

– Мне правда придется умереть, Роза?

В ответ она лишь опустилась на колени и обхватила его руками, будто пытаясь хоть ненадолго отстранить смерть. И тут он все понял и затих; Роза даже подняла глаза, испугавшись неведомого.

Но Чарли принял ее слова с мужеством, ибо перед лицом опасности в нем всегда пробуждалась отвага, пусть ему и не хватало сил одолеть мелкие грехи. Взгляд его остановился – он будто бы вглядывался в неведомый мир, в который отходил, а с плотно сжатых губ не слетело ни единого слова жалобы – он хотел доказать, что пусть и не умел правильно жить, но сможет должным образом умереть. Розе показалось, что на миг ей предстал тот мужчина, которым Чарли мог бы стать, если бы ему в детстве внушили, как справляться с искушениями; а когда он, глубоко вдохнув, вновь перевел на нее взгляд, первые же его слова показали ей, что он сознает свои проступки и готов в них покаяться с трогательной искренностью.

– Может, так оно и лучше – лучше уйти до того, как я навлеку на тебя новые горести, а на себя новый позор. Я хотел еще пожить и искупить прошлые прегрешения; мне сейчас кажется, что жизнь я прожил зазря, но все же я не могу и не хочу горевать, Роза. Никого не расстроит такая утрата, а менять что-либо уже поздно.

– Ах, не говори так! Никто не сможет занять твое место в нашем кругу, мы никогда не забудем, как сильно тебя любили, и знай, что мы от всей души прощаем тебе, как простят и нам! – воскликнула Роза, ошарашенная тем, какая бледность отчаяния покрыла лицо Чарли после его горьких слов.

– «Прости нам прегрешения наши!» Да, вот что я должен произнести. Роза, я не готов, все случилось слишком внезапно. Что мне делать? – прошептал Чарли, цепляясь за ее руку, как будто не было у него на земле иного якоря, кроме девушки, которую он так сильно любил.

– Это тебе дядя скажет, я в таких вещах не сильна и могу только молиться за тебя. – И Роза отстранилась, будто собираясь кликнуть столь необходимую помощь.

– Нет, подожди немного! Побудь со мной, душенька, почитай мне что-нибудь из старой дедушкиной книги – какую-нибудь молитву для таких, как я. Из твоих уст это будет полезнее, чем из уст любого священника.

Роза взяла внушительный том, который достался Чарли, потому что он носил имя почтенного старца, и, раскрыв книгу на «Отходной молитве», принялась ее читать срывающимся голосом, а Чарли повторял за ней отдельные слова как упрека, так и утешения.

– «Сохранив совесть в чистоте». «Да просветлится сердце его печалью на челе». «Христианское терпение и стойкость». «Уйди с миром». «Аминь».

Ненадолго повисло молчание, а потом, увидев, как сильно Чарли устал, Роза негромко сказала:

– Позвать дядю?

– Если можно. Но сперва – только не смейся над моей глупостью, радость моя, – я хочу получить назад мое сердечко. Его с меня сняли, верни его, пожалуйста, и оставь мне навсегда, – проговорил Чарли с прежней своей приязнью, хотя проявить ее мог только тем, что крепко стиснул в кулаке детскую безделушку, которую она отыскала и протянула ему: агатовое сердечко на выцветшей ленточке. – Надень его на меня и никому не давай снимать, – сказал Чарли, а когда Роза спросила, что еще она может для него сделать, он попытался протянуть к ней руки, а взор его молил о большем.

Она очень нежно поцеловала его в лоб и в губы, попыталась сказать «прощай», но язык ей не повиновался, она просто побрела к двери. Когда она повернулась в последний раз, неунывающий дух Чарли на миг воспрянул – юноша будто бы хотел, чтобы она ушла приободренной, поэтому произнес с тенью прежней беззаботной улыбки на лице, которую сопроводил знакомым жестом:

– До завтра, Роза!

Увы, бедный Чарли! Разлука оказалось вечной, и когда Роза увидела его снова, на лице его застыло такое умиротворение и достоинство, что нельзя было не подумать: у него все хорошо, боль отступила, искушения канули в прошлое, сомнения и страхи, надежды и любовь больше не потревожат затихшее сердце и он отправился на встречу со своим истинным Отцом, дабы начать все заново.

Глава 16

Добрые дела

Отплытие «Раджи» задержали ненадолго, а когда судно вышло из гавани, несчастная миссис Клара находилась на борту, завершив необходимые дела. Все сошлись на том, что ей следует ехать утешать мужа, а поскольку мальчик ее лежал в могиле, ей теперь было почти все равно, что с нею будет. И вот в компании друзей, которые должны были скрасить ей долгое странствие, она отбыла – с тяжелым сердцем, но не в полном исступлении, ибо знала, что траур ей очень к лицу, и не сомневалась в том, что предстанет перед Стивеном не столь сильно обезображенная свалившимся на нее горем, как может показаться.

От жизнерадостного дома остались лишь пустые комнаты, тишина, которую более не нарушал беззаботный голос, и картины: многообещающие, но все незавершенные, как и судьба несчастного Чарли.

Все очень горевали по славному Принцу, но рассказывать об этом нет нужды, поведаем лишь, что чувствовала Роза, ибо она наша главная героиня, а остальные лишь второстепенные.

Когда время приглушило боль внезапной утраты, Роза, к изумлению своему, обнаружила, как память о пороках и прегрешениях Чарли, его короткой жизни и бесславной смерти постепенно истаивает, будто некая благая рука стирает ее с доски памяти, а сам Чарли возвращается к ней в облике мужественного и умного мальчика, которого она когда-то любила, а не в облике страстного и слабовольного молодого человека, который любил ее.

Это послужило ей утешением и, перевернув последнюю измаранную страницу, на которой значилось его имя, Роза с радостью вернулась к перечитыванию более счастливых глав, где фигурировал молодой рыцарь, еще не ушедший из дому, дабы пасть в первой же битве. Память оказалась незапятнана горечью оборвавшейся любви, ибо Роза поняла, что нежная приязнь, едва проклюнувшаяся в ее сердце, умерла вместе с Чарли и теперь лежала, безмолвная и холодная, в его могиле. Роза этому и удивлялась, и радовалась, потому что хотя порой и чувствовала уколы совести, но отмечала, что благополучно идет по жизни дальше и даже ощущает, что с плеч ее свалилось тяжкое бремя – ведь она более не несла ответственности за его счастье. Не настало еще для нее время, когда осознание того, что в руках у нее счастье мужчины, могло бы составить радость и гордость всей ее жизни, и, дожидаясь этого момента, она наслаждалась своей новообретенной свободой.

Таково было ее внутреннее состояние, и она очень досадовала, когда на нее смотрели как на убитую горем, когда жалели – ведь она утратила юного возлюбленного. Роза не могла объяснять свои чувства всему миру, поэтому хранила молчание, а мысли свои занимала добрыми делами, которых всегда было хоть отбавляй: бери и делай. Поскольку в качестве жизненного поприща она выбрала благотворительность, Роза понимала, что пришло время отдаться тому, чем она так долго пренебрегала.

Замыслы у нее были грандиозные, а вот претворение их в жизнь шло не так гладко, как ей бы хотелось: Розе пришлось иметь дело не с вещами, а с людьми, и постоянно возникали неожиданные препятствия. «Дом для дряхлых дам» – так Розины кузены называли два свежеотремонтированных здания – начал свою работу наилучшим образом; отрадно было смотреть на удобные комнаты, где обитали почтенные матроны, занятые самыми разными делами в окружении благопристойности и всяческих удобств, способных сделать жизнь сносной. Однако Роза быстро обнаружила, к вящей своей досаде, что славные дамы ждут от нее куда больше заботы, чем она планировала. Баффум, ее агент, постоянно докладывал про жалобы, новые потребности и общее недовольство в тех случаях, когда дамам казалось, что ими пренебрегают. Хозяйство велось спустя рукава, замерзали и лопались трубы, ломались водостоки, во дворе разводили грязь, арендную плату не вносили вовремя. А хуже всего – окружающие, вместо того чтобы посочувствовать, только смеялись и твердили: «Ну мы же тебя предупреждали» – а такой репликой можно обескуражить даже человека постарше и поопытнее Розы.

Дядя Алек, впрочем, твердо держал ее сторону и помогал то добрым советом, то инспекцией, которая наглядно внушала жилицам, что, если они не будут выполнять свою часть работы, долго они тут не продержатся.

– Я вовсе не думала на этом зарабатывать, но все же рассчитывала на их благодарность, – заметила Роза однажды, получив сразу несколько жалоб; в тот же день Баффум доложил, что даже мизерную арендную плату собирает с большим трудом.

– Если ты этим занималась ради благодарности, считай, что затея провалилась, а если ради того, чтобы помочь людям, нуждающимся в помощи, она вполне удалась, потому что, несмотря на всю воркотню, твои жилицы понимают, как им повезло, и очень это ценят, – заметил доктор Алек, когда они ехали домой после одного из таких малоприятных визитов.

– Ну могли бы хоть сказать мне спасибо. Боюсь, я действительно думала не столько о труде, сколько о благодарности, но раз уж ее не дождешься – что ж, как-нибудь переживу, – ответила Роза, все же чувствовавшая себя обездоленной.

– Благодеяния не столько сближают, сколько разобщают – я много раз видел, как долг одной стороны перед другой разрушает даже самую крепкую дружбу. Не знаю, чем это объяснить, но это так, и я пришел к выводу, что дающему так же сложно сохранять душевное равновесие, как и берущему. Попробуй разгадать эту загадку, моя душа, пока учишься делать добро ради самого добра.

– Зато я знаю людей, которые неизменно испытывают благодарность, им-то я и посвящу свои усилия. Они благодарят меня самыми разными способами, помогать им приятно, они меня не мучают. Давай съездим вместе в лечебницу, я покажу тебе наших славненьких малышей – наш приют и заодно отвезу апельсины тем, которым покровительствует Фиби: вот они никогда не жалуются и не портят мне жизнь, душеньки мои ненаглядные! – воскликнула Роза, разом просветлев лицом.

После этого она поручила все заботы о «пристанище» Баффуму, а сама полностью отдалась помощи малышам, которые с готовностью принимали даже самые скромные дары и платили дарительнице безыскусной признательностью. И здесь дел было невпроворот, и Роза проявила такую отзывчивость и доброжелательность, что уподобилась солнечному лучу, при виде которого маленькие сердечки пускались в пляс, ведь Роза приносила своим подопечным симпатичных кукол, книжки с разноцветными картинками, горшки с цветами, а еще следила за тем, чтобы маленькие тельца, уже познавшие боль и нужду, были одеты, согреты и накормлены.

Настала весна – из земли полезли одуванчики, а с ними и новые планы. Бедным сироткам очень хотелось за город, и поскольку привезти к ним зеленые лужайки Роза была не в состоянии, то решила вывезти на лужайки детей. На Мысу стояла старая ферма, куда клан Кэмпбеллов нередко выезжал на летние каникулы. Этой весной ферму раньше обычного привели в порядок, наняли экономку, кухарку и нянечек, и вот в теплые погожие майские дни целая армия бледных детишек явилась ковылять по траве, бегать по камушкам и играть на гладком прибрежном песке. Зрелище прелестное, оно сполна вознаградило тех, кто трудился над осуществлением этой затеи.

«Розин садик» – так прозвал это место Мак – вызвал всеобщий интерес, и женщины постоянно ездили на Мыс отвезти что-то «бедным крошкам». Бабушка Биби мешками пекла имбирное печенье, тетя Джесси десятками изготавливала переднички, тетя Джейн «приглядывала» за няньками, а тетя Сара в таких количествах поставляла в «садик» лекарства, что смертность там наверняка бы зашкалила, если бы не вмешательство доктора Алека. Для него «садик» стал самым любимым местом во всем мире – что неудивительно, ибо именно он предложил этот план, хотя потом расхваливал за него Розу. Дядя Алек часто появлялся среди малышей, и его неизменно приветствовали восторженным визгом: дети спешили к нему ползком, бегом, подпрыгивая на костылях, других приносили няньки – все стремились усесться на колени «дяде доктору» – так его здесь называли.

Хотя кудри дяди Алека и начинали седеть, казалось, он ничуть не старше своих товарищей по играм, а всевозможные, затеваемые им шалости действовали на детей, с которыми никогда раньше не играли, лучше всякого лекарства. Друзья его постоянно шутили, что их собрат-холостяк завел самую большую семью и стал домовитее четверых своих братьев; впрочем, и дядя Мак исправно вносил свою лепту и постоянно донимал тетю Джейн просьбами усыновить и удочерить кого-нибудь из самых крепких мальчишек и миловидных девчонок: ему будет забава, ей – занятие.

В одном случае тетя Джейн едва не попалась, причем виноват в этом был ее сын, а не муж, так что ничто не помешало ей отплатить за все многочисленные тревоги хорошей взбучкой, возымевшей, в отличие от многих других, самое благотворное действие.

В один прекрасный июньский день Роза галопом мчалась домой с Мыса на своем резвом гнедом пони и обнаружила, что на стволе дерева у дороги сидит какой-то человек; его бесконечно понурый вид привлек ее внимание. Роза приблизилась, незнакомец повернул голову, и она, резко натянув поводья, воскликнула в несказанном удивлении:

– Господи, Мак! Ты что тут делаешь?

– Пытаюсь решить проблему, – отозвался Мак, глядя на нее со странной смесью лукавства и озадаченности – Роза даже улыбнулась, но следующие его слова тут же погасили всякую веселость. – Я тут бежал с одной юной барышней, а теперь не знаю, что с ней делать. Понятное дело, я повел ее домой, но мама выставила нас за дверь, такая вот незадача.

– А это ее багаж? – осведомилась Роза, указывая хлыстом на большой узел, который Мак держал в руках: в голове у нее мелькнула страшная мысль, что кузен ее и впрямь мог совершить нечто столь безрассудное.

– Да нет, это и есть юная барышня. – Мак приподнял уголок коричневой шали, и под ней обнаружилась девочка лет трех, бледная, худая и крошечная; она больше напоминала испуганного птенчика, выпавшего из гнезда. Оказавшись на свету, она отпрянула, в огромных глазах показался испуг, и крошечная ручонка крепко вцепилась в пуговицу у Мака на сюртуке.

– Бедное дитя! Где ты ее взял? – воскликнула Роза, свешиваясь с седла.

– Я сейчас тебе все расскажу, а ты мне посоветуешь, что делать дальше. У нас в больнице лежала одна нищенка, сильно избитая; два дня назад она умерла. Я не имел к ней никакого отношения, разве что покормил ее пару раз фруктами, потому что у нее были такие большие тоскливые глаза – я никак не мог от них отвязаться. В день ее смерти я заглянул в палату, и одна из сестер милосердия сказала, что эта женщина все хотела со мной поговорить, да не решалась. Я спросил, чем могу ей помочь, и, хотя она едва дышала от боли и уже находилась при смерти, она принялась умолять меня позаботиться о ее дочери. Я выяснил местонахождение ребенка и дал обещание, потому что несчастная все никак не могла отойти, пока я ее не успокоил. Никогда не забуду, как она на меня посмотрела, когда я взял ее за руку и сказал: «Ребенка не бросят». Она попыталась меня поблагодарить и вскоре после этого умерла, совершенно умиротворенная. Ну вот, сегодня я сходил и отыскал эту мелкую. В совершенно ужасном месте – мать приютила ее у какой-то старой карги, та ее держала под замком, чтобы она не путалась под ногами, – короче, малышка сидела скрючившись в углу и рыдала: «Мумусь! Мумусь!» – она растрогала бы даже и каменное сердце. Я прикрикнул на каргу и тут же забрал ребенка – с ним обращались неподобающе. Давно было пора. Вон, погляди.

Мак приподнял тощую ручонку и указал на огромный синяк – при виде его Роза выпустила поводья и обеими руками потянулась к малышке, воскликнув с ласковым возмущением:

– Да как они посмели! Давай мне скорее несчастную сиротку!

Мак переместил узел ей на руки, и Роза принялась укачивать малышку с глуповато-ласковой женской нежностью, которая тем не менее обычно дает нужный результат, и когда девочка почувствовала на щеках ее теплые губы, а на растрепанных волосах – нежную ладонь, когда женское лицо склонилось над ней с бессловесным воркованием и приговором – такие звуки издают матери, – малышка сразу же поняла, что жизнь ее меняется к лучшему. Взгляд испуганных глаз взметнулся к доброму лицу, да там и остался: девочка явно успокоилась; костлявая ладошка добралась до Розиной шеи, и бедная малышка прижалась к своей спасительнице с долгим вздохом и жалостным бормотанием: «Мумусь, мумусь!» – такое действительно способно растрогать и каменное сердце.

– Ну, давай. Да нет, Розанчик, не ты, – распорядилась новая нянька, когда сообразительная лошадка принялась озираться, чтобы, прежде чем двигаться вперед, убедиться, что все в порядке.

– Я отнес девочку домой, к маме, потому что не знал, что мне еще предпринять, но она и слышать о ней не пожелала – ни в какую, даже на одну ночь. Она, понимаешь ли, не любит детей, а папа так донимает ее своими шутками про «этих с Мыса», что ей отвратительна сама мысль о ребенке в доме. Она велела мне отнести девочку в «Розин садик». Я сказал: там и так уже яблоку негде упасть, даже такая мелкая не поместится. «Тогда ступай в лечебницу», – распорядилась она. «Да она совершенно здорова!» – возразил я. «Значит, в сиротский приют», – заявила она. «А она не сирота, у нее есть отец, он просто не может о ней позаботиться», – ответил я. «Ну, тогда в дом для найденышей или к миссис Гарднер – в общем, туда, где этим занимаются. А мне ни к чему это создание – грязное, больное и плаксивое. Отнеси обратно, и пусть Роза тебе скажет, что с ней делать». В общем, бессердечная родительница выставила меня за дверь, впрочем немного смягчившись, когда я взгромоздил ребенка на плечи: дала мне шаль ее завернуть, кашки – ее накормить и денег – оплатить ее ночлег в надежном месте. Ты же знаешь, мама у меня злюка только снаружи.

– То есть ты тут сидел и думал, как выглядит «надежное место»? – догадалась Роза, глядя на Мака с неподдельным одобрением, он же стоял и гладил пони Розанчика по лоснящейся шее.

– Совершенно верно. Тебя я беспокоить не хотел – у тебя и так забот полон рот, но никак не мог сообразить, какая добрая душа согласится возиться с этим горем горьким. Сама видишь, похвастаться ей нечем: не красавица, слабенькая, пугливая, как мышь; внимания потребует много – а без него, как мне кажется, душа у нее в теле долго не удержится.

Роза раскрыла было рот, но тут же закрыла без всяких слов и минутку посидела, задержав ладонь у лошадки между ушами, как будто заставив себя крепко подумать, прежде чем заговорить. Мак наблюдал за ней уголком глаза, а потом задумчиво произнес, закручивая в шаль ножки в поношенных башмачках:

– Похоже, именно эта благотворительная затея никому не интересна, и все же мне кажется, что раз уж я дал ее матери обещание, то должен сделать нечто большее, чем просто передать девочку какой-нибудь обремененной делами матроне или нерадивой няньке из переполненного приюта. Девочка совсем слабенькая, вряд ли она надолго кого-то обременит, а я хочу, чтобы она хоть немного пожила в уюте, если не в любви, прежде чем отправится к своей «мамусь».

– Возьми Розанчика в повод, я отвезу девочку домой, и если дядя позволит, удочерю ее – пусть будет счастлива! – воскликнула Роза и так просияла от избытка чувств, что стала почти красавицей. Она прижала девочку к себе, и они вчетвером двинулись в путь – причем Роза напоминала этакую современную Бритомарту[41], готовую исправить всякое зло этого мира.

Мак неспешно вел лошадку по безлюдной дороге и невольно думал о том, что все это сильно напоминает Бегство в Египет, но вслух этого не сказал, ибо был юношей благочестивым; он лишь время от времени поднимал глаза на возвышавшуюся над ним фигуру: Роза сняла шляпу, чтобы солнце не слепило девочке глаза, и яркие лучи превратили ее непокрытые волосы в золотой сноп, сама же она неотрывно смотрела на крошечное создание, примостившееся перед ней на седле, с милой задумчивостью, какую можно увидеть на лицах у некоторых юных мадонн Корреджо.

Больше никто не видел этой картины, Мак же ее запомнил надолго, и с этого дня к теплой приязни, которую он всегда испытывал к кузине Розе, прибавилась нотка преклонения.

– А как ее зовут? – внезапно спросила Роза, прервав короткое молчание, которое нарушали лишь перестук копыт, шелест зеленых листьев у них над головой и радостные птичьи трели.

– Понятия не имею, – ответил Мак, только сейчас сообразив, что случилась еще одна незадача.

– Ты не спросил?

– Нет, мать называла ее дочкой, а старая карга крыской. Про имя больше ничего не знаю, а фамилия Кеннеди. Можешь сама ее окрестить.

– Тогда зваться ей Дульсинеей, поскольку ты ее верный рыцарь, а для краткости будет Дульчей. Очень красиво, по-моему, – рассмеялась Роза, немало позабавленная.

Дон Кихот явно обрадовался и дал клятву защищать юную даму до последней капли крови; свое служение он начал незамедлительно, собрав ей букетик лютиков и тем самым заслужив первую улыбку, которая показалась на крошечном личике за много недель.

Когда они добрались до места, бабушка Биби приняла малышку с обычным своим гостеприимством, а узнав ее историю, проявила те самые заботливость и энтузиазм, на которые Роза и рассчитывала: засуетилась с завидной энергией, устраивая девочку поудобнее: инстинкт бабушки был развит у пожилой дамы на диво и в последнее время все искал случая себя проявить.

Всего через полчаса после того, как девочку забрали наверх, она снова спустилась вниз на руках у Розы, вымытая, причесанная, в розовом платьице, которое было ей очень велико, и белом передничке, явно маловатом, в снежно-белых носочках, но без ботиночек; ушибленная ручка была аккуратно перевязана, в другой она сжимала несколько шпулек, выданных ей вместо игрушек. На личике застыло выражение покорности, однако глаза из испуганных стали просто застенчивыми, и неприкаянное сердечко явно утешилось.

– Вот мы какие! Ну как тебе наша Дульча? – осведомилась Роза, подходя; свою амазонку она подколола, а в руке держала серебряную чашу с хлебом и молоком.

Мак встал на колени, взял упиравшуюся ладошку и с должной преданностью ее поцеловал, прямо как настоящий сеньор Алонсо Кехана, целующий руку герцогини, а потом весело процитировал бессмертный роман:

– О благороднейшая из дам, Рыцарь Печального Образа ваш навеки.

Вот только девочка не расположена была к забавам, она отдернула ручку и указала на чашку с многозначительным:

– Надо ням-ням.

Роза села кормить герцогиню, а Дон стоял рядом и с удовлетворением наблюдал за ходом пира.

– Как она мило выглядит! А ты, что ли, считаешь, что обувь вредна для здоровья? – спросил он, рассматривая носочки с почтительным интересом.

– Нет, просто башмачки ее сейчас сохнут. Зря ты разрешил ей залезть в грязь.

– Я только на минутку ее отпустил, потому что она разревелась, а она прямиком в лужу, ну чисто как утка. Я куплю ей новую одежду. Куда идти, что искать, сколько принести? – осведомился Мак, вытаскивая записную книжку: стремление помочь сочеталось в нем с полнейшим невежеством.

– С этим я разберусь. На Мысу всегда есть лишние вещи – там найдут, во что обрядить Дульчу. А ты, если хочешь, можешь порасспрашивать про ее отца: мне не хочется, чтобы ее у меня отобрали, как только я к ней привяжусь. Ты о нем что-то знаешь?

– Только то, что ближайшие двадцать один год он просидит в тюрьме, так что вряд ли тебя побеспокоит.

– Какой ужас! Вот уж воистину Фиби повезло сильнее: у нее вообще никого не было. Ладно, тогда я приступлю к делу немедленно и попытаюсь вырастить из дочери каторжника достойную женщину: пусть обзаведется собственным честным именем, если отцу нечего ей передать, кроме позора.

– Дядя тебе поможет, если понадобится. Первая его попытка оказалась настолько успешной, что тебе ничего не придется додумывать, – сказал Мак, в шестой раз поднимая шпульки с пола.

– Да, безусловно, я попрошу его помощи, ибо это большая ответственность, нельзя относиться к ней с легкомыслием, – серьезно ответила Роза, сильно польщенная двойным комплиментом Мака.

– Из Фиби вон получилась отличная женщина, а эту малышку ты начинаешь воспитывать очень рано.

– Воистину! Да, это внушает надежду. Ах, как она, милочка, тогда опешила, когда я предложила ее удочерить. Помню в подробностях: дядя только приехал, привез мне кучу подарков, и я бросилась хвастаться Фиби, а она как раз чистила медные подносы. Я и помыслить не могла, что моя детская затея принесет такие плоды! – И Роза предалась воспоминаниям со счастливой улыбкой на лице, малышка же, деятельно орудуя пальчиками, вытаскивала из чашки последние кусочки хлеба.

Плоды действительно были достойные, ибо за полгода Фиби не только получила хорошее место в хоре, но и обзавелась несколькими юными учениками; следующая зима сулила еще более заманчивые перспективы.

– Тебя благословляет странник юный, на твой порог приведенный судьбой. Я готов помогать тебе во всем. До скорой встречи, моя Дульсинея.

И, погладив напоследок гладкую головку, Мак удалился поведать маме о своих успехах – та, несмотря на внешнюю суровость, уже строила планы того, как облагодетельствовать этого неудобного ребенка.

Глава 17

Среди стогов

Дядя Алек возражать не стал и, уточнив, что больше на девочку никто не претендует, позволил Розе оставить ее у себя – по крайней мере на время. В результате маленькая Дульча, снабженная всем необходимым, в том числе и именем, заняла в доме свое место и начала понемногу расцветать. Впрочем, красоты в ней не прибавилось, она не превратилась в очаровательного жизнерадостного ребенка, ибо родилась в горе и выросла в нужде. Бледная, угрюмая, она вечно забивалась в уголок и застенчиво выглядывала оттуда, будто прося позволения жить дальше, а когда ей предлагали игрушки, брала их с боязливым, очень трогательным удивлением.

Роза быстро завоевала ее любовь, о чем со временем начала жалеть, потому что дитя не отпускало ее от себя ни на шаг и вместо былого «мумусь!» теперь, если им случалось надолго разлучиться, постоянно звучало: «Тютя Воса!» Тем не менее заботы о хрупкой девчушке стали для Розы большой радостью, ибо она не столько учила, сколько училась, а также обретала чувство ответственности, послужившее отличным балансиром для ее пылкой натуры.

Китти Ван, которая стремилась подражать Розе во всем, немедленно захотела пойти по ее стопам – к вящему изумлению и досаде своего семейства. Она выбрала в приюте самую смазливую и шуструю девочку и забрала ее домой на недельное испытание. «Ну просто херувимчик», – объявила Китти в первый день, однако к концу недели речь уже шла о «несносном дитя», ибо днем юная героиня бушевала, ночью ревела, переворачивала дом вверх дном и раз за разом доводила своих опекунов до паники, попадая в опасные для жизни ситуации. В результате в субботу, рано утром, бедная измученная Китти с горячей благодарностью вернула своего «херувимчика» и решила, что дождется того дня, когда основательнее освоит азы воспитания.

Погода наладилась, и Роза решила, что Дульчу нужно вывезти в горы на свежий воздух: она старательно копировала прежние рецепты доктора Алека и прекрасно помнила, сколь полезным оказалась для нее поездка в «Уютный уголок», а потому надумала свозить туда и свою воспитанницу. К ней присоединились тетя Джесси и Джейми, и матушка Аткинсон приняла их с обычной своей сердечностью. Все ее красавицы-дочки вышли замуж и зажили своими домами, но место их заняла некая пышнотелая юная особа, и ничего в принципе не изменилось, вот разве что в волосах прибавилось седины, а малыши за прошедшие шесть лет успели здорово подрасти.

Джейми с ходу подружился с соседскими мальчиками и рыбачил с пылом, заслуживавшим большего успеха. Тетя Джесси с наслаждением читала – дома у нее времени на это не оставалось – и проводила долгие блаженные часы в гамаке: никакой тебе штопки носков, пришивания пуговиц и докучных домашних забот. Роза квохтала над Дульчей, точно наседка над слабеньким цыпленком, – опекунше очень хотелось, чтобы лечение оказалось успешным, и за своей маленькой пациенткой она ухаживала со все большим пылом. Доктор Алек приехал их навестить и объявил, что девочка делает многообещающие успехи. А самым громким событием сезона стал неожиданный визит Фиби.

Две ученицы пригласили ее сопровождать их на экскурсию в горы, и вот она сбежала из роскошного отеля, чтобы сделать сюрприз своей юной хозяйке; выглядела она такой благополучной и довольной, что у Розы улеглись последние тревоги на ее счет.

Они провели изумительный день, бродя по окрестностям и беседуя, как только девушки умеют беседовать после долгой разлуки, – вдвоем им было хорошо, будто влюбленной парочке. А чтобы довершить их счастье, в то воскресенье по случайному совпадению в гости приехал Арчи, так что и Фиби получила свой сюрприз, причем и тетя Джесси, и телеграф столь надежно хранили тайну, что ни одна живая душа так и не узнала, какие материнские махинации предшествовали вышеупомянутому «совпадению».

Так что Роза стала свидетельницей прелестного пасторального ухаживания; прошло много времени, Фиби отбыла в одну сторону, Арчи – в другую, но эхо ласковых слов осталось витать в воздухе, нежные призраки все еще бродили по сосновой роще, и даже над большим кофейником будто бы дрожал ореол романтики, ибо в его начищенных боках успели отразиться трепетные взгляды, которыми обменивались влюбленные, пока наливали друг другу кофе за последним завтраком.

Розе эти воспоминания казались поинтереснее любого романа, и, гуляя со своей воспитанницей в погожие июльские дни, она часами предавалась умственной праздности, планируя блистательное будущее своей Фиби.

В особенно дивный день Роза с Дульчей сидели под старой яблоней на склоне холма рядом с домом – они часто ходили туда поиграть. Впереди простирался луг, по нему ходили, занимаясь своей живописной работой, косцы. Слева текла бурная речка, над которой склонялись, пышно зеленея, грациозные вязы; справа вздымалась фиолетовая горная гряда, величественная и безмятежная; над головой сияло летнее небо, осеняя прелестную картину.

Маленькая Дульча, наигравшись, крепко уснула в гнездышке, которое устроила себе в одном из ближайших стогов, Роза же прислонилась к узловатому стволу старого дерева и тихо мечтала, опустив на землю свое рукоделие. Грезы ее были счастливыми, настроение отрешенным, по лицу разлился красящий его покой, и Роза даже и не заметила, как по долине пронесся поезд, оставив за собой белое облако пара. Перестук колес приглушил звук приближающихся шагов, и Роза так и не отвела взгляда от горной гряды вдалеке, пока к ней не подошел очень загорелый, улыбающийся молодой человек; тут она подскочила и радостно воскликнула:

– Ого, Мак! Ты откуда свалился?

– Прямо с вершины горы Вашингтона. Как дела?

– Лучше не бывает. Зайдешь в дом? Ты наверняка устал после такого-то падения.

– Нет, спасибо. С пожилой дамой я уже повидался. Она мне сказала, что тетя Джесси с сыном уехали в город, а ты «пошла посидеть» на старом месте. Я отправился следом и пристроюсь с тобой рядом, если ты не против, – ответил Мак, сбрасывая рюкзак со спины и усаживаясь в стог, будто в кресло.

Роза осталась на прежнем месте, одобрительно оглядела кузена с ног до головы, а потом заговорила:

– Это уже третий сюрприз после моего приезда сюда. Сперва неожиданно появился дядя, потом Фиби, теперь ты. Как твой поход? Дядя говорил, что он удался.

– Более чем! Я будто провел три недели или около того на седьмом небе или где-то поблизости, вот и решил: чтобы было не так обидно возвращаться на землю, заеду сюда по дороге домой.

– Похоже, седьмое небо – самое для тебя место. Загорел дочерна, однако выглядишь довольным и свежим – никогда бы не подумала, что ты лазил по горам, – сказала Роза, пытаясь осмыслить, почему ей так приятен вид Мака, хотя на нем синий фланелевый костюм и запыленные башмаки; дело, видимо, было в том, что в кузене ее появилась некая лесная свежесть, его будто переполняла упругая сила, почерпнутая с холмов, – такую человеку способны даровать дни, проведенные в здоровых упражнениях на ярком солнце, – а взгляд у него был ясный и лучистый: Мак будто бы увидел с горной вершины очерк нового мира.

– Видимо, походы мне на пользу. Я по дороге искупался в реке и привел себя в порядок в местечке, где могла бы обитать Мильтонова Сабрина[42], – сказал Мак, откидывая назад влажные волосы и поправляя букетик алых ягод дёрена, засунутый в петлицу.

– Судя по твоему виду, с нимфой ты повидался, – заметила Роза, вспомнив, как ее кузен любит «Комос» Мильтона.

– Да, повидался. Сейчас. – Мак отвесил легкий поклон.

– Как это мило! Верну тебе комплимент. Ты с каждым днем все больше становишься похож на дядю Алека, пожалуй, буду-ка я звать тебя Алеком-младшим.

– Александр Великий тебя за это не похвалит. – Судя по виду, Мак вовсе не обрадовался, на что рассчитывала Роза.

– Очень похож, вот только лоб другой. У него – широкий, благожелательный, у тебя высокий, выпуклый. А знаешь что? Без бороды и с волосами подлиннее ты бы и правда стал похож на Мильтона, – добавила Роза, уверенная в том, что этим ему польстит.

Его эти слова скорее позабавили – он откинулся в сено и рассмеялся так весело, что напугал белку, сидевшую на стене, и разбудил Дульчу.

– Ах, неблагодарный! Тебе ничем не угодишь! Я говорю, что ты похож на лучшего человека на свете, а ты только пожимаешь плечами, я сравниваю тебя с великим поэтом, а ты хохочешь. Больно уж ты заносчив, Мак. – И Роза, в свою очередь, рассмеялась, радуясь, что у кузена такое хорошее настроение.

– Моя заносчивость – исключительно твоя вина. Как я ни трудись, Мильтона из меня не получится – ну если только я рано или поздно ослепну, – сказал Мак и тут же посерьезнел.

– Ты мне когда-то говорил, что человек может стать кем угодно, если постарается, – почему бы тебе не стать поэтом? – спросила Роза, которой приятно было подловить Мака на его же собственных словах, – он с нею это проделывал часто.

– Я думал стать врачом.

– Одно другому не мешает. В истории были врачи-поэты.

– То есть ты этого от меня хочешь? – спросил Мак, глядя на нее с полной серьезностью: похоже, он действительно решил попробовать.

– Нет. Лучше либо одно, либо другое. Что именно, мне все равно, главное, чтобы ты прославился. Я в твоем отношении очень честолюбива, потому что – и на этом я настаиваю – ты наверняка гений. Мне кажется, гениальность твоя уже начинает проклевываться, и мне очень любопытно, какую она примет форму.

При этих ее словах глаза Мака просияли, но продолжить он не успел – раздался тоненький голосок:

– Тютя Воса!

Мак обернулся и увидел, что Дульча сидит в своем гнездышке и смотрит круглыми глазенками на широкую синюю спину.

– Узнаёшь своего Дона? – спросил Мак, почтительно и ласково предлагая девочке руку, – она, похоже, еще не разобралась, друг он или чужак.

– Ты у нее «Мат», – поправила Роза, а девочка, услышав знакомое слово, сразу перестала смущаться, прянула вперед и поцеловала Мака, будто для нее это было дело привычное.

– Я, кстати, привез ей игрушек и в отплату за поцелуй готов отдать их немедленно. Не думал, что наша робкая мышка проявит ко мне такое расположение, – заявил очень довольный Мак, зная, насколько Дульча разборчива в выборе друзей.

– Ну, она тебя знает, потому что я всегда ношу с собою семейный альбом, и когда мы доходим до твоей фотографии, она ее обязательно целует: я не хочу, чтобы она забыла своего первого друга, – объяснила Роза, очень довольная своей ученицей.

– Первого, но не лучшего, – уточнил Мак, отыскивая в рюкзаке обещанные игрушки. Он разложил их на сене перед восторженной Дульчей.

Там не было ни сладостей, ни книжек с картинками, а были ягоды, нанизанные на длинные стебли травы, желуди и занятные шишки, камушки, блестевшие слюдой, несколько перьев синей птицы и гнездышко изо мха, в котором вместо яиц лежали белые голыши.

Мать-природа, с ее силой и добротой, лучше других знает, что нравится детям, у нее всегда наготове самые разные забавы – нужно лишь их отыскать. Дульча страшно обрадовалась подаркам. Оставив девочку за ее тихой игрой, Мак принялся запихивать свои вещи обратно в рюкзак. Рядом с Розой оказалось несколько книг, она взяла в руки одну из них и открыла на странице, заложенной исписанным листком бумаги.

– Китс? Вот уж не думала, что ты нисходишь до современной поэзии, – заметила она, отодвигая листок, чтобы рассмотреть текст.

Мак поднял глаза, выхватил у нее книгу, встряхнул – из нее вылетело еще несколько листков, – а потом протянул книгу обратно со странно-пристыженным выражением лица, смял листки, засунул в карман и произнес:

– Прости, там много всякой ерунды. Да, мне очень нравится Китс! А ты с ним знакома?

– Когда-то я много его читала, но однажды дядя застал меня в слезах над «Горшком с базиликом» и посоветовал поменьше читать стихов, не то я сделаюсь слишком сентиментальной, – ответила Роза, переворачивая страницы, но ничего на них не видя, потому что в голову ей пришла новая мысль.

– По-моему, «Канун святой Агнессы» – лучшая любовная история на всем свете, – с энтузиазмом сообщил Мак.

– Почитай мне ее. Хочется послушать, как звучат стихи, а тот, который тебе нравится, ты обязательно прочитаешь с чувством, – попросила Роза, с невинным видом подавая ему книгу.

– С превеликим удовольствием, вот только поэма довольно длинная.

– Устану – попрошу тебя перестать. Малышка не помешает: ей этих дивных игрушек на час хватит.

Мак, очень довольный таким поручением, удобно устроился на траве и, подперев голову рукой, начал читать дивную поэму – так, как может читать только тот, кто полностью проникся духом стиха. Роза внимательно за ним наблюдала и видела, каким светом озаряется его лицо, когда он доходит до причудливой фантазии, изысканного описания или точного слова; слышала, как гладко слетают с его языка мелодичные строфы, а в глазах его – он время от времени поднимал взгляд, чтобы убедиться, что ей чтение нравится не меньше, чем ему, – светится не только восхищение.

Роза не могла этим не наслаждаться, ибо поэт умел не только рассказывать, но и живописать, романтическая история представала перед ней, как живая, вот только, слушая, Роза думала отнюдь не про Джона Китса; она все отчетливее понимала, что этот кузен – ее собрат по духу, ибо рожден играть музыку, от которой остается столь дивное эхо. Да, наверное, так и есть: из нелепой гусеницы и куколки он превратился в прекрасную бабочку, способную изумить и восхитить любого. Роза так отдалась течению своих мыслей, что даже не поблагодарила Мака, когда он дочитал поэму до конца; вместо этого она подалась вперед и спросила – да так, что он вздрогнул и будто бы свалился с небес на землю:

– Мак, а ты сам пишешь стихи?

– Никогда не пробовал.

– Ну а песня, которую Фиби пела со своим птичьим хором?

– Да это полная ерунда, там главное – музыка, которую написала она. И она обещала никому не рассказывать.

– И не рассказала. У меня были подозрения, теперь они подтвердились, – рассмеялась Роза, радуясь тому, что подловила кузена.

Мак, очень смущенный, отбросил бедного Китса и, опершись на оба локтя, попытался спрятать лицо, ибо оно залилось краской, как у стыдливой девицы, которую поддразнивают по поводу ее возлюбленного.

– Не делай такой виноватый вид; писать стихи не грех, – заметила Роза, позабавленная его признанием.

– Грех называть подобную чушь стихами, – презрительно пробормотал Мак.

– Еще больший грех привирать и говорить, что ты их не пишешь вовсе.

– Ну, когда много читаешь, невольно задумываешься, многие начинают корябать всякий хлам, от лени или от любви, – с пристыженным видом пояснил Мак.

Роза все не могла объяснить себе произошедших в нем перемен, но последние его слова вроде бы указывали на причину – а она по собственному опыту знала, какое именно чувство неизменно воодушевляет тех, кто молод.

– Мак, ты влюбился?

– А что, похоже? – Он сел с видом настолько возмущенным и оскорбленным, что Роза тут же извинилась, тем более что кузен ее совсем не походил на романтического влюбленного: в волосах сухие травинки, по спине прыгают веселые кузнечики, длинные ноги протянулись от дерева до стога.

– Непохоже, и я смиренно прошу прощения за свои беспочвенные инсинуации. Мне просто пришло в голову, что именно в этом причина несомненной приподнятости твоего духа – раз уж не в поэзии дело.

– Ну, главная причина – замечательное общество. «Неделя» Торо[43] кого угодно возвысит. Я очень рад, что это заметно, потому что в той суете, в которой мы все живем, даже час в обществе столь мудрого, мягкосердечного и многогранного мыслителя служит великим подспорьем, – сказал Мак, вытаскивая из кармана потрепанную книжку – он будто бы собирался представить Розе дорогого и достойного друга.

– Я кое-что из него читала, мне понравилось – оригинально, свежо, порой странновато, – заметила Роза, улыбаясь при мысли, что природа, похоже, оставила в книге свои пометы, уместные и естественные: Мак рьяно переворачивал страницы, одна была в пятнах от дождя, другая измазана соком раздавленной ягоды, третью погрызла благорасположенная белочка или полевка, а обложка выцвела под солнцем, которое, похоже, просочилось и внутрь, на изложенные в книге мысли.

– Вот тебе очень характерный фрагмент: «Я скорее предпочел бы сидеть на тыкве, которую ни с кем не нужно делить, чем на тесной бархатной подушке. Я скорее предпочел бы ездить по земле на воловьей упряжке, но куда мне вздумается, чем вознестись в небеса в роскошном вагоне экскурсионного поезда, – и в пути дышать малярией». Я попробовал и то и другое и совершенно согласен с автором, – рассмеялся Мак и принялся листать книгу, зачитывая и другие фрагменты:

«Начните с чтения самых хороших книг – иначе потом на них может не хватить времени».

«Самые важные знания можно почерпнуть не из ученых книг, а из тех, что написаны искренне и человечно: из честных, неприукрашенных биографий».

«Самое главное – читать здоровые книги. Пусть поэт будет полон жизненных сил, подобно сахарному клену, пусть ему хватит сока и на то, чтобы крона его пышно зеленела, и на то, чтобы наполнить им бадью сборщика; нам не нужно подобных лозе, которую срезали по весне, – она уже не принесет плодов и истечет кровью в попытке залечить свои раны».

– Да, к тебе все это подходит, – сказала Роза, все еще обдумывая зародившееся у нее подозрение, которое радовало самой своей маловероятностью.

Мак бросил на нее быстрый взгляд и захлопнул книгу, а потом произнес негромко, хотя глаза его сияли, а на губах дрожала сдерживаемая улыбка:

– Поглядим, и это только мое дело, ибо, как говорит мой Торо:

Проси Его – и он

Свершит, благословит;

А тот, кто все задумал делать сам,

Не вхож во храм[44].

Роза помалкивала, будто бы понимая, что заслужила этот поэтический упрек.

– Ну, довольно приставать ко мне с катехизисом; теперь моя очередь – я хочу спросить, в чем причина приподнятости твоего духа, как ты это называешь. Что ты такое с собой сделала, что стала сильнее прежнего похожа на свою тезку? – осведомился Мак, врываясь этим внезапным вопросом в лагерь врага.

– Ничего особенного, просто живу и радуюсь. Сижу здесь день за днем, наслаждаюсь незначительными вещами, как вон и Дульча, и чувствую себя немногим старше ее, – ответила Роза, ощущая, что эта приятная пауза производит в ней некие важные перемены, только ей не описать, какие именно.

– Закрыться б розе и бутоном снова стать, – пробормотал Мак, вновь обращаясь к своему любимому Китсу.

– Ах, нет, этого я не смогу! Придется цвести дальше, нравится мне это или нет, у меня единственная проблема: понять бы, какой лепесток выбросить следующим, – произнесла Роза, игриво оглаживая свое белое платьице, в котором она среди зелени выглядела настоящей маргариткой.

– И далеко ты продвинулась? – спросил Мак, которому, видимо, пришелся по душе такой катехизис.

– Сейчас поглядим. После возвращения домой я сперва много радовалась, потом грустила, потом работала, а теперь я просто счастлива. Почему – не знаю, но я вроде как чего-то жду и готовлюсь к этому, возможно сама того не сознавая, – сказала Роза, в очередной раз обводя мечтательным взглядом холмы, как будто оттуда, издали, на нее надвигалось какое-то новое переживание.

Мак некоторое время смотрел на нее в задумчивости, гадая, сколько еще лепестков должен выбросить этот наделенный душою цветок, прежде чем обнажится и предстанет солнцу золотая его сердцевина. У него возникло смутное желание как-то помочь, но он не придумал ничего лучше, как предложить кузине то, что самому ему стало важным подспорьем. Он взял еще одну книгу, раскрыл на странице, заложенной дубовым листом, протянул книгу Розе и произнес, будто передавая ей нечто очень ценное и замечательное:

– Если хочешь приготовиться к тому, чтобы принимать все предначертанное с отвагой и благородством, прочитай вот здесь – и еще там, где загнут край страницы.

Роза взяла книгу, увидела слова «Доверие к себе»[45] и, переворачивая страницы, принялась читать помеченные фрагменты:

«Я живу, чтобы жить, а не для того, чтобы являть собой некое зрелище».

«Действуйте самостоятельно, и то, что уже сделали самостоятельно, оправдывает вас сейчас».

«Делайте то, что предначертано, – и не будет лишних надежд и дерзаний».

Потом Роза добралась до загнутой страницы, озаглавленной «Героизм», и прочитала, светлея по ходу дела лицом:

«Пусть дева, с несгибаемой душой, спокойно следует по своему пути; пусть отведает всякого нового опыта, осмотрит все предметы, на которых задержится ее взор, дабы осознать силу и очарование своего новорожденного существа».

«Девица, что неколебима в гордом и продуманном выборе влияний, распространяет на всех зрящих ее часть собственного достоинства, а водительствует ею безмолвное сердце. О друг, не давай страху поднять парус! Входи в порт с величием или плыви по волнам по воле Господа».

– Тебе ведь это понятно, да? – уточнил Мак, видя, что она подняла от книги взгляд с видом человека, нашедшего нечто себе по вкусу.

– Да, я просто никогда не решалась взяться за эти эссе – считала их для себя слишком умными.

– Самыми умными, по-моему, порой оказываются самые простые вещи. Всякому нужны воздух и свет, без них не прожить, а поди объясни их суть. Я не прошу тебя прочесть и понять их все, я многого и сам не понимаю, но хочу порекомендовать тебе два из них, которые отметил, равно как и «Любовь» и «Дружбу». Попробуй их прочитать, а потом скажи, что думаешь. Книгу я тебе оставлю.

– Спасибо. Мне как раз хотелось почитать здесь что-нибудь стоящее, а судя по всему, это то, что нужно. Вот только, если я возьмусь за Эмерсона, тетя Джесси может счесть меня заносчивой.

– С какой радости? За все наше столетие никто более его не способствовал тому, чтобы молодые мужчины и женщины учились думать. Не бойся этого его побуждения, последуй ему – а дальше поступай, как он заповедал:

Устремляйся с колыбели От высокой – к высшей цели.

– Я постараюсь, – робко ответила Роза, вдруг осознав, что Мак движется к своим целям куда стремительнее, чем она подозревала.

Тут раздался голос:

– Приветик!

Они оглянулись, и взорам их предстал Джейми: он рассматривал их критическим взглядом, стоя в подчеркнуто независимой позе: этакий Колосс Родосский в коричневом льняном костюмчике, в одной руке горсть конфет из патоки, в другой – несколько новеньких рыболовных крючков, явно очень ценных, шляпа сдвинута на самый затылок, а нос весь в веснушках – больше уже, кажется, ни одна не поместится.

– Как жизнь, молодой человек? – кивнул ему Мак.

– Лучше некуда. Здорово, что это ты. Сперва подумал – опять Арчи притащился, а от него никакого толку. Ты откуда? И зачем? И насколько? Конфету хочешь? Очень вкусные!

Джейми подошел, выпаливая все это на ходу, пожал Маку руку, как положено мужчине, и, усевшись рядом с долговязым кузеном, щедро оделил всех конфетами.

– Ты письма не принес? – спросила Роза, отказываясь от липкого угощения.

– Их целая куча пришла, но мама забыла мне их отдать, а сам я торопился, потому что миссис Аткинсон сказала: к нам кто-то приехал, мне не терпелось узнать кто, – пояснил Джейми, удобно пристроив голову у Мака на коленях и набив рот сладостями.

– Пойду схожу. Тетя, наверное, устала, ей будет приятно почитать новости вместе.

– В жизни не видел такой приятной девушки, – заметил Джейми, когда Роза ушла – нужно было приготовить Маку угощение поосновательнее, чем сладкие палочки.

– Ну еще бы, ведь она выполняет за тебя твои поручения, бездельник, – ответил Мак, провожая взглядом кузину, которая поднималась вверх по зеленому склону холма: что-то неодолимо влекло его взор к стройной фигурке в простом белом платье с черным кушаком, к волнистым волосам, собранным на затылке и украшенным черным бантиком.

– Совершенно прерафаэлитский вид, а это очень освежает после разных расфуфыренных девиц в гостиницах, – пробормотал он себе под нос, когда Роза исчезла в увитой алыми вьюнками арке садовых ворот.

– Да уж! Ей такая одежда нравится. Роза меня любит, а я стараюсь быть с ней любезным, когда есть время, – продолжил Джейми, а потом невозмутимо пояснил: – Я тут позволил ей вырезать острым ножом крючок, который впился мне в ногу, и больно было, скажу я тебе, ужас как, но я даже не пискнул, и она назвала меня храбрецом. А потом я как-то очутился на необитаемом острове на пруду – ну, в смысле, лодка у меня уплыла, и прошел целый час, и никто меня так и не услышал. А вот Роза сама подумала, что я, наверное, там, пришла и велела мне плыть к берегу. Вода была жуть какая холодная, и мне совсем не понравилось. Но я сделал, как она сказала, проплыл примерно половину, и тут меня скрутила судорога, я давай орать – так она ринулась в воду и вытащила меня на берег. Честное слово! Мокрая была, как черепаха, и выглядела так уморительно, что я расхохотался, так судорога от этого взяла и прошла. Так что правильно я ее послушался, когда она сказала: «Давай!»

– Да уж, ты у нас настоящий негодник. Чего ты тут только не натворил – заберу-ка я, пожалуй, тебя домой утром, – посулил Мак, перекатил Джейми на бок и добродушно отволтузил его прямо в сене; Дульча сидела в своем гнездышке и хлопала в ладоши.

Роза вернулась с молоком прямо из ледника, имбирным печеньем и письмами и обнаружила, что почитатель Эмерсона сидит на дереве, откуда лупит Джейми зелеными яблоками, а Джейми лупит его в ответ в тщетной попытке согнать на землю. Битва завершилась при появлении тети Джесси, и весь остаток дня они проболтали о семейных делах.

Мак отбыл на заре следующего утра, Роза проводила его до самой старой церкви.

– Ты всю дорогу пойдешь пешком? – удивилась она, шагая с ним рядом по свежей росе зарождающегося дня.

– Нет, только миль двадцать, а там прыгну в поезд – и назад к работе, – ответил он, срывая ей узорчатый лист папоротника.

– Тебе не бывает одиноко?

– Никогда. У меня же все друзья с собой. – Он похлопал себя по карману, из которого высовывался томик Торо.

– Боюсь, что с лучшим другом ты сегодня расстался, – заметила Роза, имея в виду книгу, которую он ей дал накануне.

– Мне в радость с тобой поделиться. Текст у меня по большей части здесь, да его много и не надо, он очень емкий – сама скоро узнаешь, – ответил Мак, постучав себя по голове.

– Надеюсь прочитать его с той же пользой, с какой, похоже, прочитал и ты. Я-то счастлива, но ты умен и добр, я хочу стать такой же.

– Читай и осмысляй как следует, а потом напиши мне, что думаешь. Ведь напишешь? – уточнил он, когда они остановились на перекрестке двух дорог.

– Если обещаешь ответить. Найдется ли у тебя время, со всей твоей работой? Поэзия – ах, прости, медицина затягивает, – лукаво откликнулась Роза, потому что, глядя, как он стоит с непокрытой головой и тени от листвы играют на его высоком лбу, она вспомнила разговор среди стогов и поняла, что он совсем не похож на врача.

– Время я найду.

– Прощай, Мильтон.

– Прощай, Сабрина.

Глава 18

Что это было?

Роза принялась читать и осмыслять, и новое общество сделало ее дни особенно насыщенными – именно благодаря знакомству с таким изобилием мудрых, прекрасных и непреложных мыслей этот месяц и отложился у нее в памяти. Нет ничего странного в том, что молодому человеку особенно понравились «Героизм» и «Доверие к себе», девушка же предпочла «Любовь» и «Дружбу», перечитывала их раз за разом, будто стихотворения в прозе, каковыми они по сути и являлись, а аккомпанементом ей служили солнечный свет, уединение и душевная близость, ибо письмами они с Маком обменивались с похвальной регулярностью.

Розе их переписка доставляла большое удовольствие, и по возвращении домой в сентябре она даже пожалела о ее прекращении, ибо писал Мак лучше, чем говорил, хотя и умел при желании проявлять красноречие. Вот только Розе не привелось выразить ни удовольствия, ни сожаления, ибо, когда они встретились в первый раз после ее возвращения, сильнее всего прочего ее изумили разительные перемены в его облике. По некой причуде он сбрил бороду и подстригся, и при первой встрече Роза едва его узнала. Некогда лохматые, а теперь короткие волосы были аккуратно причесаны, столь дорогая ему каштановая борода бесследно исчезла, зато стали видны изящно очерченный рот и красивый подбородок – они придавали всему лицу совершенно новое выражение.

– Пытаешься походить на Китса? – спросила Роза, окинув кузена критическим взглядом, который так и не помог ей понять, нравится ли ей эта перемена.

– Пытаюсь не походить на дядю, – невозмутимо откликнулся Мак.

– Позволь спросить, почему? – изумленно осведомилась Роза.

– Потому что предпочитаю выглядеть самим собой и не напоминать никого другого, будь он даже самым достойным и выдающимся человеком.

– Так вот, ты не преуспел, потому что теперь очень похож на молодого Августа, – парировала Роза, в целом довольная тем, что из-под грубых покровов явилась весьма привлекательная голова.

– Ох уж эти женщины! Для всего-то они найдут сравнение! – рассмеялся Мак, отнюдь, впрочем, не польщенный. – А что ты думаешь обо мне в целом? – поинтересовался он минуту спустя, обнаружив, что Роза продолжает задумчиво его рассматривать.

– Я пока не решила. Перемена столь разительна, что я едва тебя узнаю, прямо хочется заново с тобой познакомиться. Ты, безусловно, стал намного опрятнее, и мне это наверняка понравится, когда я привыкну к тому, что вместо моего старого доброго медвежонка по дому ходит этакий импозантный мужчина, – заявила Роза, склонив голову набок, чтобы посмотреть на Мака в профиль.

– Только, пожалуйста, не говори дяде, зачем я это сделал, он считает, я просто хочу казаться красивее, и ему это по душе, так что притворись, что ничего не заметила, – попросил Мак, расхаживая по комнате, – ему, похоже, вдруг стало стыдно за свою причуду.

– Не скажу, вот только не обижайся, если я вдруг стану не слишком общительной. Так оно со мной всегда в присутствии незнакомцев – а ты мне сейчас и кажешься незнакомцем. Таково будет твое наказание за недостаток вкуса и пристрастие к оригинальности, – ответила Роза, твердо решив не спускать Маку с рук пренебрежительное отношение к ее любимому дядюшке.

– Как скажешь. Я в любом случае сильно тебя не обеспокою, так как буду очень занят. Может, поеду этой зимой в Л., если дядя сочтет это целесообразным, – вот и не стану докучать тебе своей «оригинальностью».

– Будет жаль, если ты уедешь. Ах, Мак, только я узнала тебя поближе и начала получать удовольствие от нашего общения, только подумала, как хорошо будет зимою читать вместе! Разве тебе так уж обязательно уезжать? – Роза, похоже, забыла, что назвала Мака незнакомцем, и, говоря, держала его за пуговицу.

– Заманчивое предложение. Но я считаю, что мне нужно ехать, план уже составлен, и для себя я все решил, – ответил Мак с таким явственным рвением, что Роза отпустила его и печально произнесла:

– Видимо, для вас, мужчин, это естественно: беспокойство, охота к перемене мест, а мне вот очень тяжело отпускать вас одного за другим и оставаться здесь одной. Чарли больше нет, Арчи и Стив заняты своими возлюбленными, мальчики уехали, один Джейми остался «играть с Розой».

– Но я же вернусь, и ты еще обрадуешься, что я уехал, когда я вернусь сюда с… – начал Мак, неожиданно оживившись, потом вдруг осекся и закусил губу, будто сказав слишком многое.

– С кем ты вернешься? – полюбопытствовала Роза, потому что Мак ни видом, ни поведением не походил на себя привычного.

– Я забыл, сколько времени нужно на то, чтобы получить диплом, – ответил он, вновь отходя в сторону.

– Одно утешает: если ты туда поедешь, ты повидаешься с Фиби и сможешь мне все про нее рассказать – она-то по скромности о многом умалчивает. Мне интересно, как она живет, ангажировали ли ее исполнять баллады на концертах, которые намечены на следующий год. Ты ведь будешь мне писать, да?

– Разумеется! Можешь даже не сомневаться! – И Мак тихонько рассмеялся себе под нос, а потом склонился над каминной полкой, чтобы рассмотреть стоявшую там маленькую Психею. – Какая миленькая! – добавил он сдержанно, беря ее в руки.

– Аккуратнее. Дядя подарил мне ее на прошлый Новый год, и я к ней очень привязана. Видишь, она как раз подняла светильник повыше, чтобы рассмотреть Амура, – она ведь его еще не видела, – сказала Роза, старательно наводя порядок у себя на рабочем столе.

– Тебе следовало бы завести и Амура, пусть она им любуется. Она, бедненькая, прождала целый год, а смотреть-то и не на кого, кроме бронзовой ящерицы, – заявил Мак, бросив на Розу немного смущенный и немного дерзкий взгляд, новый и озадачивающий.

– Сам же знаешь: Амур улетел, как только она его разбудила, и она очень расстроена. Ей еще столько ждать того момента, когда она его отыщет и останется с ним навсегда.

– А ты заметила, что она на тебя похожа? Волосы собраны в узел, лицо одухотворенное. Не видишь? – спросил Мак, поворачивая к Розе изящную статуэтку.

– Ничего подобного. Интересно, на кого еще я похожа? Меня уже сравнивали с ангелом Фра Анджелико, святой Агнессой, а теперь с «Психичкой», как ее однажды назвала Ариадна.

– Вот если бы ты понаблюдала за собственным лицом, когда слушаешь музыку, говоришь о чем-то серьезном или чем-то растрогана, ты поняла бы, о чем я: у тебя в глазах душа светится и ты точь-в-точь как Психея.

– Ну, как увидишь меня снова в «душевном» состоянии, дай знать, я посмотрю в зеркало: самой интересно, как это выглядит, – лукаво произнесла Роза, раскладывая клубки шерсти.

– Неслышно, как ветер, ступая

Сквозь трав невесомый поток,

Прошла ты стремительней мая,

Прекрасна, как розы цветок[46], —

тихо пробормотал Мак, вспоминая белую фигурку на травянистом склоне в летний день; а потом, будто укорив себя за излишнюю сентиментальность, аккуратно поставил Психею на место и заговорил о серьезных книгах, которые нужно прочитать за зиму.

После этого Роза на протяжении нескольких недель видела его очень редко: Мак, похоже, наверстывал упущенное время и выглядел даже рассеяннее и чудаковатее обычного.

Привыкнув постепенно к изменениям в его внешности, Роза обнаружила, что он стремительно меняется и во многом другом, и наблюдала за «импозантным мужчиной» с большим интересом, произнося про себя, когда прямо у нее на глазах новообретенное достоинство сменялось необычайной беспокойностью повадки, а иногда еще и легкой сентиментальностью:

– Это в нем просыпается гениальность, как я и предсказывала.

Двадцать первый Розин день рождения не праздновали – семья еще была в трауре, хотя мальчики и запланировали кое-какие развлечения. В этот день они с особой трогательностью относились к своей кузине, вспоминали о том, как любил ее «бедный Чарли», и пытались продемонстрировать свое отношение подарками и благопожеланиями. Розин укромный уголок так и сиял, изукрашенный осенними листьями, а на столе скопилось столько дивных диковинок, что именинница напрочь позабыла о том, что она наследница большого состояния, помнила лишь одно: у нее нет недостатка в любящих друзьях.

Особенно порадовал ее один из подарков, хотя, узнав о его происхождении, она не сдержала улыбки: Мак прислал ей амурчика, но не в образе пухлого дитяти с шаловливым лицом, а стройного крылатого юношу, опирающегося на лук без тетивы, – у ног лежит сломанная стрела. К подарку прилагалось стихотворение «К Психее», и Розу изумила красота поэтических строк: в них не было острот, комплиментов, подшучивания, вместо сантиментов – благородство чувства: древний миф получил новую жизнь в словах, уместным образом описывавших деву Душу, которая искала достойную себя Любовь.

Роза раз за разом перечитывала стихотворение, сидя среди ало-золотых листьев, украшавших ее комнатку, и чем дальше, тем больше открывала в нем глубины и красоты; со строк, музыкой звучавших у нее в ушах, она переводила взгляд на дивную статуэтку, молчаливо ласкавшую ей взор. Все это было очень ей близко: изящно, совершенно, – Розе прискучили дорогие подарки, и она высоко оценила проявление таланта и тонкого вкуса своего кузена, решив, впрочем, что речь идет лишь о похвальном желании ее порадовать.

Весь день к ней заходили с ласковыми словами гости, Мак явился последним. Рядом с Розой была только Дульча, они наслаждались великолепным закатом, лившимся в западное окно: октябрь от всей души желал своей дочери спокойной ночи.

Роза обернулась, заслышав шаги, и, спустив с рук малышку, подошла к Маку – ее счастливое лицо было озарено светом вечерней зари. Она с благодарностью произнесла:

– Мак, какая прелесть! Даже не знаю, как тебя отблагодарить, разве что вот этим. – И, притянув к себе его голову, она наградила его, как и прочих, праздничным поцелуем.

На сей раз, впрочем, поцелуй произвел нежданное действие: Мак зарделся, потом побледнел; Роза же добавила лукаво, полагая тем самым прогнать застенчивость юного поэта:

– И никогда больше не говори, что не пишешь стихов, не называй свои строки чушью, я всегда знала, что ты гений, а теперь и вовсе в этом не сомневаюсь!

И тут Мак выпалил будто бы против воли:

– Нет. Дело не в гениальности, а в любви!

После этого она отстранилась, изумленная его откровенностью, он же добавил, пытаясь держать себя в руках, отчего голос звучал немного странно:

– Я не хотел этого говорить, но меня мучает твой самообман. Я обязан был открыть тебе правду; ты не должна целовать меня как кузена, если я люблю тебя всем сердцем и всей душой!

– Мак, не надо так шутить! – воскликнула ошарашенная Роза: она-то думала, что прекрасно знает, что творится в его сердце.

– Я серьезен, как никогда, – ответил он ровным голосом и так спокойно, что если бы не бледность перевозбуждения у него на лице, Роза усомнилась бы в его словах. – Хочешь – можешь на меня сердиться. Я к этому готов, потому что знаю, что заговорил слишком рано. Нужно было, наверное, ждать много лет, но ты выглядишь такой счастливой – я дерзнул предположить, что ты забыла.

– Забыла? – отрывисто произнесла Роза.

– Про Чарли.

– А! Все вы почему-то считаете, что я любила его сильнее, чем оно было на деле! – воскликнула Роза с болью и нетерпением, потому что это общее заблуждение было для нее крайне мучительным.

– Да, считаем, ведь он был мечтой каждой женщины! – произнес Мак без горечи, но как бы давая понять, что несколько удивлен близорукостью прекрасного пола.

– Я не способна восхищаться слабостями и не могу любить без уважения и доверия. Я очень хочу, чтобы ты мне поверил, потому что меня утомила всеобщая жалость.

Говорила она со сдержанным пылом, ибо невысказанные чувства Мака произвели на нее куда большее впечатление, чем раньше производили самые трогательные заявления Чарли, хотя она и не понимала почему.

– Но он так тебя любил… – начал было Мак, чувствуя, что между ними обрушилось некое препятствие, но пока не решаясь через него перешагнуть.

– Это и было для меня мучительнее всего! Именно поэтому я тоже пыталась его любить, надеялась, что он исправится ради меня, если не ради себя самого, именно поэтому меня так терзало то, что порой я, не сдержавшись, начинала испытывать к нему презрение за недостаток мужества. Не знаю, что чувствуют другие, но для меня любовь не самоцель. Мой любимый должен быть нравственно выше, а не ниже меня, я должна испытывать к нему безоговорочное доверие и почтение, должна видеть в нем силу и цельность, на которые можно опереться. Они всегда были в моей жизни, и я знаю, что без этого не могу.

– Высокие у тебя идеалы. И ты думаешь найти такого человека, Роза? – спросил Мак, ощущая со смирением подлинной любви, что не сможет дать ей все, о чем она просит.

– Да, – ответила она, и на лице ее отразились безоговорочная вера в добродетель, инстинктивная тяга к лучшему, которую почти все мы утрачиваем очень рано, а вновь обретаем, лишь выучив горькие уроки жизни. – Да, я надеюсь его найти, потому что стараюсь вести себя разумно и храню веру в идеал. Можешь улыбаться, сколько хочешь, но я пока не готова отречься от своего героя. – Она пыталась говорить беспечно, в надежде перевести разговор на менее опасные темы.

– Боюсь, что искать тебе придется долго. – И лицо Мака разом потухло, ибо он выяснил, чего она хочет, и понял, что получил ответ на свой вопрос.

– Мне во всем помогает дядя, и я знаю, что идеал свой составила, глядя на него. Как же мне не верить в добро, если он совершает его постоянно?

– Мне, наверное, лучше помолчать, ибо предложить тебе мне почти нечего. Я и не собирался ничего говорить, пока не добьюсь права хоть на что-то надеяться. Взять свои слова обратно не в моих силах, могу лишь пожелать тебе успеха – да и желаю, потому что ты заслуживаешь лишь самого лучшего. – И Мак, не сказав больше ни слова, направился к двери, со всем мыслимым мужеством приняв неизбежное.

– Спасибо, я теперь чувствую себя очень недоброй и неблагодарной. Мне жаль, что я не могу ответить тебе так, как тебе хочется. Мак, милый, я ведь по-своему очень к тебе привязана! – И Роза посмотрела на него с такой нежной жалостью и искренней приязнью, что юноша, предсказуемым образом, уловил в ее взгляде луч надежды, внезапно просветлел и произнес, как всегда, чудаковато:

– А не возьмешь меня на испытательный срок, пока дожидаешься своего истинного героя? На это ведь могут уйти годы, а ты тем временем будешь на мне практиковаться – тебе это пригодится, когда он наконец появится.

– Ах, Мак! И что мне с тобой делать? – воскликнула Роза, глубоко тронутая этим столь характерным для Мака подходом к ухаживанию; она не знала, смеяться ей или плакать, потому что в его устремленном на нее взгляде светилась душа, даже несмотря на то, что он только что сделал ей совершенно нелепое предложение.

– Ну, просто продолжай любить меня по-своему, а мне позволь любить тебя так, как могу. Надеюсь, мне этого хватит. – И он взял обе ее руки в свои с таким просительным выражением на лице, что она острее прежнего ощутила собственную неблагодарность.

– Нет, так будет нечестно, ведь ты станешь любить меня всей душой, а потом вдруг явится герой – и что тогда?

– По крайней мере в одном я возьму пример с дяди Алека: в верности. Моя первая любовь станет и последней.

Эти слова поразили Розу в самое сердце, некоторое время она стояла молча, глядя на сильные руки, сжимавшие ее ладони одновременно и крепко, и нежно, и в голове у нее мелькнула мысль: «Неужели и он тоже обречен на пожизненное одиночество? Я ведь не люблю другого, как любила мама, – почему бы не забыть о себе и не подарить ему счастье?»

Она и сама понимала, что это будет не так уж сложно, хотя и продолжала твердить про себя, что сострадание не равнозначно любви. Ей хотелось отдать все, что есть, сохранить приязнь Мака, насколько это возможно, не поступаясь совестью, ибо стоило подумать об отказе от этой приязни – и она начинала казаться милее и драгоценнее прежнего.

– Я надеюсь, что ты окажешься похож на дядю в других, более счастливых вещах, ибо у тебя у самого есть высокие идеалы, ты обязательно отыщешь себе спутницу и обретешь счастье, – сказала Роза, решив прислушиваться к голосу совести и не сбиваться с избранного пути, повинуясь мимолетному порыву.

– Я ее уже отыскал, но возможности счастья пока не вижу – а ты? – спросил Мак тоскливо.

– Мак, милый, я не могу даровать тебе любовь, о которой ты просишь, но я испытываю к тебе безграничное уважение и доверие – надеюсь, тебя это утешит, – начала Роза, поднимая на кузена взгляд, полный сострадания к боли, которую должен был причинить ее ответ.

Впрочем, ничего добавить ей не довелось, потому что после ее последних слов в Маке произошла волшебная перемена. Он опустил руки и распрямил спину, будто бы ощутив нежданный прилив энергии и надежды, лицо его просияло отвагой – на миг он сделался даже благороднее и привлекательнее покойного Принца.

– Да, утешит! – ответил он с благодарностью, которая тронула Розу. – Ты сказала, что сможешь полюбить того, кого уважаешь, а уважением твоим я уже пользуюсь – так сумею завоевать и прочее! Пока я никто, но для человека, который любит всеми силами сердца и души, нет ничего невозможного. Роза, если хоть кому-то из смертных дано стать твоим героем, я им стану, пусть даже трудиться и ждать нужно будет долгие годы. Я добьюсь твоей любви – и процесс будет мне в радость. Не пугайся. Я не лишился ума, скорее – обрел его. Я ни о чем не прошу, не стану делиться с тобой моими надеждами, но останавливать меня не имеет смысла. Я обязан попробовать – и я преуспею!

А после этих слов – они были произнесены звонко, лицо при этом сияло, глаза блестели, и казалось, что он летит на крыльях собственной страсти, – юноша стремительно вышел с видом человека, спешащего претворить слова в дело, причем немедленно.

Розу все это так изумило, что она присела на стул, чувствуя легкую дрожь в теле, не от страха или ярости, а скорее от смеси удовольствия и боли, а также от ощущения некой новой силы, неявной, но могучей и сладкой, которая вошла в ее жизнь. Как будто место прежнего Мака занял другой человек – пылкий, честолюбивый, готовый к любым трудам, и все потому, что настал для него тот волшебный миг, когда любовь делает все возможным. Если надежде по силам столь чудесным образом изменить человека на миг, может, счастье способно сотворить то же на всю жизнь? Было бы очень интересно попробовать, подумала Роза, вспомнив ту внезапную вспышку, которая сделала давно знакомое лицо одновременно и прекрасным, и странным.

Она невольно принялась гадать о том, давно ли вызревали в его сердце эти сокрытые чувства; ее озадачивало то, как именно они проявились: раньше у нее никогда еще не было такого поклонника. Тем не менее она была тронута и польщена и невольно ощущала, что любовью столь искренней и бескорыстной ей оказали особую честь, ибо Мака эта любовь в одночасье превратила в мужчину, причем мужчину мужественного, способного выдержать разочарование, надеяться вопреки всему, принять решение заслужить ее любовь, пусть на это и уйдут долгие годы.

Подобное ухаживание таило в себе приятную новизну, и Роза пыталась угадать, как именно Мак собирается действовать, ее занимало, как именно он будет себя вести при следующей встрече, и она немного сердилась на себя за то, что не может решить, как поступить ей самой. Чем больше она размышляла, тем сильнее запутывалась: она ведь давно решила, что Мак гений, а то, что он в нее влюблен, да еще столь сильно, спутало все планы. Кроме того, Роза не могла предугадать, что за всем этим последует, не знала, к чему готовиться, и вот, устав от безрезультатных внутренних метаний, отнесла Дульчу в постель, жалея, что не может погрузить свои любовные невзгоды в безмятежный сон, в который погрузилась ее маленькая воспитанница.

Мак, который во всем проявлял простоту и откровенность, удивил Розу еще и тем, как неукоснительно исполнял свое обещание: ни о чем ее не просил, не говорил про свои надежды и вообще вел себя с былой приветливостью, так, будто ничего и не произошло. Впрочем, не совсем: иногда, в самый неожиданный момент, Роза опять подмечала у него на лице то необъяснимое выражение, взгляд его будто бы заливал ее потоком солнечного света, и она невольно опускала глаза, краснела, ощущала, как ускоряется биение сердца. Мак не произносил ни слова, но Роза чувствовала, что рядом с ним ее будто бы обволакивает новая неведомая атмосфера, и хотя Мак и не прибегал ни к одной из тех мелких уловок, с помощью которых большинство влюбленных поддерживают пламя, Роза не в состоянии была забыть, что за безмятежным фасадом бушует пожар, который вырвется наружу после первого же ее прикосновения или слова.

Знания эти таили для Розы опасность, и она скоро начала ощущать, что на свете существуют совершенно нежданные искушения, ибо не могла не сознавать собственной власти и чувствовала, насколько тяжело сопротивляться соблазнам, обступавшим ее ежедневно. Никогда она раньше не ведала подобных желаний, ибо единственным, кто тронул ее сердце до того, оставался Чарли, а он не столько давал, сколько просил, изводил ее непомерными требованиями и изнурял, предлагая больше, чем она могла принять.

Мак ничего такого не делал; он просто любил ее, в молчании, терпении и надежде, и для такого человека, как Роза, подобная преданность обладала особым красноречием. Ей не приходилось ни отвергать, ни отказывать, потому что не было ни просьб, ни принуждения; ей не приходилось проявлять холодность, ибо Мак ни на что не претендовал; не требовалось его жалеть, ибо он никогда не жаловался. Все, что ей оставалось, – попробовать сравняться с ним в преданности и честности и с тем же доверием дожидаться развязки, какой она ни окажется.

В первое время Роза радовалась тому, что в жизни ее появился новый интерес, однако никак кузена не поощряла и думала лишь о том, что если не давать этой любви пищи, она скоро умрет от голода. Но любовь, похоже, питалась воздухом, и вот Роза наконец ощутила, как некая могучая сила медленно, но верно начинает оказывать на нее разнородное влияние. Если бы Мак в свое время не сказал ей, что «добьется ее любви», она бы, скорее всего, покорилась, сама того не сознавая; теперь же она принимала это свое стремление ему потворствовать за простую жалость и сопротивлялась изо всех сил, пока не поняв, в чем причина охватившего ее душевного беспокойства.

Настроение ее стало переменчивым, как апрельская погода, и дядя Алек наверняка подивился бы ее причудам, если бы знал правду. Он, впрочем, видел достаточно, чтобы угадать подоплеку, но особо не тревожился, зная твердо, что эта лихорадка должна изжить себя сама, лекарствами можно лишь навредить. Остальные были слишком заняты своими делами, бабушка Биби страдала от ревматизма, ей было не до чужой любви, ибо холода в тот год настали рано и бедная пожилая дама целыми днями не выходила из своей комнаты, Роза же за ней ухаживала.

Мак собирался уехать в ноябре, и Роза на это надеялась, придя к выводу, что безмолвное обожание дурно на нее влияет, мешая целенаправленно заниматься делами, которые она себе на этот год наметила. Какой смысл читать полезные книги, если мысли постоянно улетают к двум этим дивным эссе, «Любовь» и «Дружба»? Стоит ли копировать слепки с античных статуй, если все мужские головы напоминают Амура, а женские – Психею с каминной полки? Кому нужны занятия музыкой, если все кончается тем, что она раз за разом поет ту дивную весеннюю песенку – правда, без птичьего хора Фиби? Больше других ее теперь устраивало общество Дульчи, потому что та редко открывала рот, оставалось время помечтать. Даже фланелевые шарфы, камфора и разогревающий экстракт бабушки Биби были ей теперь предпочтительнее светского общества, а после очередной попытки уяснить для себя, что ей надлежит делать, а чего не надлежит, успокоить ее смятенную душу могли только длинные прогулки верхом на Розанчике.

И вот Роза наконец собралась с духом и, вооружившись, подобно Фанни Сквирс[47], негодным пером, решительно отправилась в кабинет к доктору Алеку – побеседовать с ним, причем в тот час, когда Мака обычно рядом не было.

– Дядя, мне нужно перо делать пометки, очинишь? – спросила Роза, засовывая голову в дверь, чтобы убедиться, что дядя один.

– Конечно, душа моя, – ответил дядя знакомым голосом – и Роза тут же вошла.

А потом, сделав три шага, остановилась с досадой, ибо из-за высокого письменного стола поднялась голова не лохматая и седая, а гладкая и каштановая – там сидел и что-то писал Мак, а не дядя Алек. Роза в последнее время научилась не опасаться встреч с кузеном тет-а-тет и, поскольку долго собиралась с мужеством, прежде чем прийти сюда, решила теперь не отступать.

– Не вставай, я не стану тебе мешать, если ты занят, ничего срочного, – сказала Роза, гадая, что разумнее – остаться или сбежать.

Мак сам решил вопрос: взял перо у нее из руки и начал его очинять столь же невозмутимо, как и Николас Никльби в той «захватывающей» сцене. Видимо, Мак тоже про нее вспомнил, потому что с улыбкой спросил:

– Острие сделать твердым или мягким?

Роза, видимо, забыла о существовании семейства Сквирс, потому что ответила в том же тоне:

– Твердым, пожалуйста.

– Я рада, что ты так поступаешь, – добавила она, подбодренная его невозмутимостью и решив перейти к сути со всей мыслимой прямотой, какая доступна женщине.

– Мне самому приятно так поступать.

– Я не про очинку перьев, а про написание романтических произведений, – добавила она, дотрагиваясь до лежавшей перед ним страницы и вроде как собираясь ее прочесть.

– Это конспект лекции по кровообращению, – ответил Мак, любезно поворачивая к ней страницу. – А романтических произведений я не пишу, я просто живу в таком произведении. – И он поднял на кузину глаза, полные радости и надежды, – такие взгляды всегда вызывали у нее ощущение, что он осыпает ей голову горячими углями.

– Не смотри на меня так, пожалуйста, меня это нервирует, – сказала Роза с легкой досадой, потому что до того ездила верхом и понимала, что вид у нее далеко не «одухотворенный»: нос и щеки раскраснелись от мороза.

– Попробую. Оно просто само происходит. Может, вот это поможет. – Мак взял темные очки, которые порой надевал на ветру, и с серьезным видом нацепил их на нос.

Роза, не выдержав, рассмеялась, однако его послушание задело ее лишь сильнее – она понимала, что из-под этой уродливой заслонки ему только удобнее за ней наблюдать.

– А вот и нет, они тебе совсем не идут, и я не хочу, чтобы ты видел меня в темном свете, – это не соответствует моему настроению, – сказала она, потому что не могла угадать, что еще выкинет Мак, а сама невольно радовалась его чудачествам.

– Я тебя так и так не вижу, потому что даже сквозь очки я сейчас вижу один лишь розовый. – Мак засунул очки в карман, ни словом не посетовав на очаровательную непоследовательность своего кумира.

– Мак, право же, меня утомил этот вздор, меня он нервирует, а ты попусту тратишь время.

– Я в жизни еще столько не работал. А тебя правда нервирует мысль, что я тебя люблю? – спросил он с тревогой.

– Ты разве не видишь, как меня это сердит? – И она отошла в сторону, чувствуя, что разговор пошел совсем не по плану.

– Я готов терпеть уколы шипов, чтобы в результате заполучить розу, и продолжаю надеяться, что это случится лет этак через десять, – заявил настырный поклонник, которого совсем не смущала перспектива долгого ожидания.

– По-моему, терпеть, что тебя любят против твоей воли, довольно тяжело, – заметила Роза, растерявшись: она не знала, что можно противопоставить столь несокрушимой надежде.

– Но ты ничего не можешь с этим поделать, да и я тоже, вот я и буду вкладывать в любовь всю душу, пока ты не выйдешь замуж, а тогда – ну что ж, боюсь, мне останется лишь ненавидеть одного человека. – И Мак безнадежно испортил перо резким взмахом ножа.

– Мак, не надо, пожалуйста!

– Чего не надо – любить или ненавидеть?

– Ни первого, ни второго; лучше найди себе другую, вокруг полно замечательных девушек, которые с радостью составят твое счастье, – сказала Роза; ей очень хотелось завершить неловкую сцену.

– Это слишком просто. А мне вот нравится трудиться во имя будущего счастья, и чем тяжелее труд, тем сильнее я буду ценить счастье, когда оно настанет.

– То есть, если я вдруг сделаюсь к тебе очень добра, ты меня сразу разлюбишь? – уточнила Роза, думая о том, что, возможно, такой подход и избавит ее от этой его страсти, которая ее одновременно и трогала, и терзала.

– А ты попробуй. – В глазах Мака блеснула предательская искра, явственно показавшая, что на успех ей рассчитывать нечего.

– Нет, я лучше найду себе какое-нибудь полезное занятие, уйду в него с головой и забуду о тебе.

– А ты обо мне и не думай, если тебе это неприятно, – произнес он с нежностью.

– Не могу не думать. – Роза попыталась поймать сорвавшиеся с языка слова, но было уже поздно, а потому она торопливо добавила: – В смысле, я постоянно мечтаю о том, что ты меня забудешь. Неприятно видеть, что я ошибалась, когда пророчила тебе великое будущее.

– Да, ты принимала поэзию за любовь, а теперь требуешь поэзии, тогда как мне нечего тебе предложить, кроме любви. А обе вместе они тебя порадуют?

– Попробуй – узнаешь.

– Постараюсь. Что-то еще? – спросил Мак, забыв о ее насущном поручении в попытке решить более важную задачу.

– Скажи мне одну вещь. Я давно хотела спросить, вот и решусь, раз уж ты сам об этом заговорил. Когда ты прошлым летом читал мне Китса, я уже была тебе небезразлична?

– Тогда – нет.

– Когда же все началось? – спросила Роза, невольно улыбаясь его честности и нежеланию льстить.

– Откуда я знаю? Наверное, там и началось, потому что после того разговора мы стали переписываться и письма показали мне, какая у тебя прекрасная душа. Сперва мне понравилось, как чутко она откликается на все доброе, одновременно и вбирая его в себя, и отдавая обратно столь же естественно, как и цветок отдает свой аромат. Мне очень хотелось, чтобы ты вернулась домой, увидела, как я изменился к лучшему с тех пор, как обрел тебя. А когда ты приехала, я тут же понял, почему ты мне нужна, почему любовь моя безмерна, почему нужно тебе об этом сказать. Вот и все, Роза.

История краткая, но ее оказалось достаточно, ибо Мак поведал ее с такой правдивостью и простотой, что немногочисленные слова обрели особое красноречие и Роза почувствовала сильнейшее искушение продолжить повествование именно так, как этого хотелось Маку. Однако, слушая его, Роза потупилась, сознавая, что сам он смотрит на нее неотрывно, глаза его темны и расширены и в них читаются те же сдерживаемые чувства, которые добавляют трепета его спокойному голосу; Роза как раз собиралась поднять взгляд, и тут он случайно упал на потертую старую скамеечку для ног. Мелочи порой влияют на женщин самым странным образом, и в момент душевной смуты влияние это становится необоримым. Старая скамеечка напомнила Розе о Чарли: он споткнулся о нее в тот вечер, о котором она очень не любила вспоминать. От этой искры чередой вспыхнули воспоминания, и в голове у Розы мелькнула мысль: «Мне казалось, что я его люблю, я дала ему это понять, но обманывала саму себя, и он упрекнул меня одним, но очень многозначительным взглядом. Сейчас чувства у меня совсем иные, но они слишком новы и внезапны, чтобы им доверять. Никаких слов или взглядов до полной уверенности, ибо Мак любит меня куда истовее, чем бедный Чарли, и я должна быть предельно честной».

Решение ее претворилось не в слова, а в мимолетный импульс, которому Роза повиновалась, почувствовав его правильность, ибо сделать это было нелегко. Молчание, последовавшее за словами Мака, было совсем кратким, Роза стояла, глядя в пол и переплетя пальцы, бледность и румянец сменяли друг друга на ее лице. Ей это казалось глупым, но Мака тронула девичья робость, и у него зародилась надежда, что месяц ухаживаний вот-вот завершится пожизненным торжеством. Он, впрочем, обманывался, в костер хлынула ледяная вода, притушив его, но не загасив, ибо Роза подняла глаза с видом неколебимой решительности, которая не укрылась от глаз, сделавшихся в последнее время изумительно дальнозоркими.

– Я пришла просить дядю, чтобы он посоветовал тебе уехать как можно скорее. Ты очень терпелив и участлив, уж кому это знать, как не мне. Но это несправедливо, что все твое счастье сосредоточено в одних руках, знаю я и то, что мне не на пользу сознавать, какой властью я обладаю над другим человеком. Уезжай, Мак, ты должен убедиться, что все это не ошибка. И пусть привязанность ко мне не отрывает и не отвлекает тебя от дела, потому что она может иссякнуть столь же внезапно, как и возникла, и тогда мы станем упрекать и себя, и друг друга. Я умоляю тебя! Я очень тебя уважаю и ценю, но мне мучительно брать, ничего не отдавая взамен. Я пытаюсь с этим справиться, но пока ни в чем не разобралась – слишком рано давать окончательный ответ.

Роза начала храбро, а под конец вся трепетала, смещаясь к двери, потому что сперва лицо у Мака вытянулось, потом просветлело, а при последних словах, которые она вымолвила почти против воли, он тихонько усмехнулся, как будто приказ уйти в изгнание несказанно его обрадовал.

– Не говори, что ты мне ничего не даешь, – ты только что показала, что я все-таки продвигаюсь в нужном направлении. Да, я уеду, уеду немедленно – поглядим, поможет ли разлука тебе осмыслить, понять и увериться, как помогла мне. Очень бы хотелось сделать для тебя что-то еще. Но поскольку это не в моих силах, до свидания.

– Так ты едешь прямо сейчас? – Роза приостановилась и оглянулась с испугом на лице – Мак же протянул ей криво очиненное перо и открыл для нее дверь: так всегда делал дядя Алек; дело в том, что вопреки собственным словам Мак был очень похож на лучшего из дядюшек.

– Пока нет, а вот ты уходишь.

Роза покраснела, как маков цвет, выхватила у Мака перо и помчалась наверх, обзывая себя всякими резкими словами; а потом она долго и старательно приводила в негодность новые носовые платки бабушки Биби, вышивая на них инициалы А. М. К.

Через три дня Мак все-таки уехал, и никто не удивился внезапности его отбытия – он так поступал часто, а кроме того, была веская причина отправиться в Л.: один из светочей медицины читал там курс лекций. Дядя Алек в последний момент позорным образом дезертировал, написав в записке, что приедет провожать путешественника на станцию, бабушка Биби еще не выходила из комнаты, так что, когда Мак спустился вниз после прощания с нею, Роза встретила его прямо в прихожей, как будто не желая задерживать ни на минуту. Она слегка побаивалась нового тет-а-тет, ибо во время последнего отнюдь не блистала, а потому напустила на себя невозмутимо-семейственный вид, который, льстила она себе, должен отчетливо показать, на какой ноте она хочет расстаться.

Мак явно все осознал, причем не только понял намек, но даже превзошел ее в бодрости и беспечности, ограничившись такими словами:

– До свидания, кузина; пиши мне, когда будет настроение.

После чего он пожал Розе руку и вышел за дверь с такой невозмутимостью, будто до следующей встречи был день, а не три месяца. Розе показалось, что ее окатили водой из холодного душа, и она собиралась уже уйти к себе, отметив с надменной решимостью: «Нет, все-таки никакая это не любовь, а просто причуды эксцентричного гения» – и тут волна холодного воздуха заставила ее обернуться, и ее объяло на миг некое беспардонное пальто, прижало к себе на мгновение, а потом исчезло столь же внезапно, как и появилось; Роза после этого укрылась в своем укромном уголке и задыхающимся голосом, с ноткой нежного триумфа поведала Психее:

– Нет-нет, никакая это не гениальность; значит, это любовь!

Глава 19

За фонтаном

На третий день Рождества серьезного вида молодой человек вступил под своды одной из самых больших церквей в Л. Ему указали свободное место, и он с похвальным рвением принялся внимать службе, в особенности пению – оно доставляло ему столь явственное удовольствие, что сидевший с ним рядом джентльмен даже обратился к нему, когда богослужение завершилось.

– Великолепная нынче была проповедь. Вы ведь впервые слушали нашего пастора, сэр? – начал он, когда они, в числе последних, шагали по проходу – молодой человек все медлил, якобы разглядывая старинное здание.

– Великолепная. Нет, сэр, не имел удовольствия. Я давно хотел посмотреть эту постройку, и она меня не разочаровала. Да и хор у вас выше всяких похвал, – ответил незнакомец, глядя вверх, туда, где за полузадернутым занавесом маячило несколько чепчиков.

– Хор у нас лучший в городе, сэр. Мы им очень гордимся, у нас отменные музыканты. Их специально приходят послушать. – Вид у пожилого джентльмена был такой довольный, будто у них в храме «херувимы и серафимы непрестанно воспевают».

– А как зовут контральто? Она прекрасно исполнила соло, – заметил молодой человек, приостановившись, чтобы прочитать надпись на настенной табличке.

– Мисс Мур. Она у нас уже почти год и вызывает всеобщее восхищение. Замечательная молодая дама, мы без нее никуда. Великолепно исполняет оратории. Слышали ее когда-нибудь?

– Нет. Она, кажется, родом из З., да?

– Верно, и с прекрасной репутацией. Выросла в одном из лучших тамошних семейств. У Кэмпбеллов. Если вы из З., вы их наверняка знаете.

– Да, встречал. Всего хорошего. – Джентльмены, поклонившись, расстались, ибо молодой человек заприметил даму высокого роста, которая спускалась по церковным ступеням: в руке молитвенник, в дивных глазах выражение духовной отрешенности.

Серьезный молодой человек поспешил следом и нагнал ее на углу тихой улочки.

– Фиби!

Одно-единственное слово, но оно повлекло за собой разительную перемену: отрешенное выражение исчезло с единственным вздохом, бесстрастное лицо залилось краской, теплом, на нем вспыхнул «свет, не сиявший в море и на суше»[48] – она обернулась навстречу возлюбленному и произнесла не менее пылко:

– Арчи!

– Сегодня год миновал. Я тебе обещал, что приеду. А ты не забыла?

– Нет. Я знала, что ты приедешь.

– И ты рада?

– Что я могу с собой поделать?

– Ничего, даже и не пытайся. Идем в этот скверик, поговорим. – Взяв Фиби под руку, Арчи повел ее в скверик, который любому другому показался бы очень унылым: в середине заколоченный досками фонтан, вокруг намокшие клумбы, опавшие листья кружатся на зимнем ветру.

Вот только им он показался летним раем, они прогуливались туда-сюда в свете бледного солнца, решительно не замечая того, что их с интересом рассматривают несколько дам и джентльменов, которые нетерпеливо дожидались обеда или зевали над скучными книгами, какие читают по воскресеньям.

– Готова ли ты вернуться домой, Фиби? – нежно спросил Арчи, бросив взгляд на опущенное лицо и гадая, почему все женщины не носят столь же прекрасных черных бархатных шляпок, украшенных единственным темно-красным цветком.

– Пока нет. Я еще мало чего достигла, – начала Фиби, которой очень тяжело было придерживаться принятого год назад решения.

– Ты доказала, что способна себя содержать, обзаводиться друзьями, что можешь, если захочешь, заслужить имя. Этого никто не станет отрицать, и мы гордимся тобой все сильнее. О чем еще ты можешь просить, моя ненаглядная?

– Сама толком не знаю, но я очень честолюбива. Я хочу прославиться, совершить что-то во имя вас всех, пожертвовать чем-то ради Розы и, если получится, поступиться чем-то ради тебя. Позволь мне подождать, еще потрудиться – я знаю, что пока не заслужила одобрения твоих родных, – взмолилась Фиби, да так истово, что ее поклонник понял: переубеждать бессмысленно; впрочем, ему хватило здравомыслия удовлетвориться половинкой, если уж нельзя заполучить целое.

– Какая гордячка! Хотя должен сказать, что такой я люблю тебя еще сильнее и прекрасно понимаю твои чувства. Роза объяснила мне, как все выглядит в твоих глазах, и я не удивляюсь тому, что тебе непросто забыть недобрые взгляды некоторых моих разлюбезных тетушек – даже если вслух они тебе не сказали ни слова. Я готов проявить терпение, Фиби, но при одном условии.

– Каком именно?

– Ты должна позволить мне во время этого ожидания навещать тебя, а еще обещай носить вот это, чтобы меня не забыть, – ответил он, доставая из кармана кольцо и нежно вытягивая теплую обнаженную ладонь из скрывавшей ее муфты.

– Да, Арчи, но не здесь и не сейчас! – вскричала Фиби, озираясь. – она внезапно осознала, что они не одни.

– Нас никто не видит, я об этом позаботился. Подари мне одну минуту счастья после долгого года ожидания, – ответил Арчи, останавливаясь там, где фонтан скрывал их от всех взоров, ибо дома были лишь по одну от него сторону.

Фиби покорилась, и никогда еще простой золотой ободок не занимал своего места с такой готовностью, как тот, который Арчи торопливо надел ей на палец в тот морозный декабрьский день. А потом одна рука вернулась в муфту, покраснев от судорожного пожатия, а вторая доверчивым жестом вновь легла Арчи на локоть, будто имея на то законное право.

– Вот теперь я полностью в тебе уверен, – сказал Арчи, когда они двинулись дальше, причем никто не стал свидетелем нежной сцены за уродливой пирамидой из досок. – Мак мне писал, что прихожане тобой восхищаются, наверняка там есть богатые холостяки, имеющие виды на неприступную мисс Мур. Я очень мучился от ревности, но теперь мне на них на всех наплевать.

Фиби улыбнулась с гордым смирением, которое ей очень шло, и кратко ответила:

– Боялся ты зря: изменить мое решение не способен даже король, ты мог бы вовсе не приезжать. Но Мак зря тебе все это рассказал.

– Ничего, сейчас будет ему отмщение: он раскрывает твои секреты, а я сейчас раскрою тебе его секрет. Фиби, он влюблен в Розу! – Судя по виду, Арчи полагал, что новость эта станет настоящей сенсацией.

– Я знаю.

И Фиби рассмеялась над тем, как внезапно изменилось выражение его лица; Арчи спросил с любопытством:

– Так она тебе все рассказала?

– Ни слова. Я сама догадалась по ее письмам, потому что в последнее время она про Мака ни гу-гу, а до того писала часто, – я сообразила, в чем смысл этого молчания, и не стала задавать вопросов.

– Какая ты умница! Так ты думаешь, старина Мак ей небезразличен?

– Понятное дело. А он сам тебе этого не сказал?

– Нет, он только наказал, уезжая: «Береги мою Розу, а я стану беречь твою Фиби», а больше мне ничего не удалось из него вытянуть, хотя я и задавал вопросы. Он, вообще-то, повел себя героически: не дал тете Джейн довести меня до белого каления своими «советами». Я этого не забуду, мне очень хотелось хоть в чем-то ему помочь, но он упросил меня позволить ему самостоятельно разбираться со своими ухаживаниями. И, судя по результатам, он, надо сказать, в этом понимает, – добавил Арчи, которому очень нравилось сплетничать со своей душечкой о чужих любовных делах.

– Ах, милая моя хозяюшка! А она что? – спросила Фиби, которой страшно хотелось узнать новости, но обращаться с вопросами в генеральный штаб она побаивалась, памятуя, с каким великодушием Роза пыталась ей помочь, в том числе и молчанием, а это величайшая жертва, которую женщина может принести на столь интересном жизненном этапе.

– Она у нас очень милая, застенчивая и очаровательная. Я стараюсь не шпионить, но иногда ну правда не удержаться – она такая «хитрюшка», как говорите вы, девушки. Когда я привожу ей письмо от Мака, она изо всех сил пытается скрыть свою радость, мне прямо так и хочется рассмеяться и сказать, что я все знаю. Но я делаю серьезный вид и прикидываюсь слепым, как филин при дневном свете, вот она и читает свои письма в полном покое, думая, что я поглощен собственной страстью, а про ее и не подозреваю.

– Но почему Мак уехал из дому? Мне он сказал – ради лекций, и он на них действительно ходит, вот только, по-моему, у него что-то совсем другое на уме – слишком счастливым он иногда выглядит. Видимся мы нечасто, но когда видимся, это не тот Мак, с которым мы расстались год назад, – сказала Фиби, уводя Арчи прочь, ибо безжалостные правила приличия не позволяли задерживаться дольше, а кроме того, даже если бы долг и благоразумие и не толкали ее в бок, еще и погода была очень студеной, да и дневная служба начиналась уже через час.

– Ну, Мак у нас всегда был чудаковатым и даже вырасти, как все нормальные люди, не сумел. Я его пока не могу понять, но уверен, что у него в голове сложился какой-то план, о котором никто не подозревает – кроме разве что дяди Алека. Мы, влюбившись, все начинаем выкидывать разные фортели, и я твердо уверен, что Дон еще отличится каким-нибудь совершенно необычайным образом. Готовься аплодировать, когда это произойдет. Уж этим-то мы не можем его не порадовать.

– Безусловно! И если Роза заговорит с тобой про него, скажи ей: я прослежу, чтобы с ним не случилось ничего дурного, а она пусть сделает то же самое для моего Арчи.

Столь яркое проявление чувств со стороны обычно сдержанной Фиби предсказуемо увело разговор на более личные темы, и Арчи принялся так рьяно строить воздушные замки, что мимо настоящего дома они прошли, даже его не заметив.

– Зайдешь? – спросила Фиби, когда ошибка была исправлена; она стояла на ступеньках своего крыльца, глядя сверху вниз на любезного спутника, который предусмотрительно выпустил ее руку, прежде чем в ответ на звонок колокольчика сразу из пяти окон высунулись пять голов.

– Нет, спасибо. Я приду днем в церковь и вечером послушать ораторию. А рано утром мне надо уезжать, так что уж позволь мне использовать каждую драгоценную минутку напоследок и вечером проводить тебя до дому, как вот сейчас.

– Да, позволяю. – И Фиби исчезла, мягко притворив дверь, как будто непросто ей было оставлять снаружи все эти горы любви и счастья, сокрытые в сердце молодого человека; он же стремительно зашагал по улице, напевая куплет из «Клайда» подобно хорошо настроенной виолончели:

Единым хором в небеса

Взмывают наши голоса —

Любовь явилась в мир.

И песню радости святой

С тобою вместе и со мной

Поет небесный клир[49].

В тот день мисс Мур пела еще замечательней, чем обычно, а вечером изумила даже лучших друзей тем, с какой мощью и искусностью исполнила «Inflammatus» в оратории.

– Уж если это не гениальность, так что тогда? – спросил один молодой человек у другого, когда они вышли из зала, опередив основной поток.

– Толика гениальности и много любви. Это отличная упряжка, и при хорошем вознице они способны удивить весь мир своими результатами в великой гонке, – ответил второй молодой человек, который, судя по виду, и сам был не прочь стать возничим бессмертной колесницы.

– Пожалуй, ты прав. Раз она меня ждет, уж я медлить не буду. Не засиживайся, Мак.

– Пусть пребудут с тобой все боги, Арчи.

И кузены расстались: один засел писать до полуночи, другой пошел попрощаться с Фиби, пока, разумеется, не ведая о том, каким неожиданным и безотказным способом она сумеет снискать расположение его родни.

Глава 20

Что совершил Мак

Роза тем временем пыталась осмыслить, что же за чувство она испытывает к кузену Маку. Ей все не удавалось найти сходство между тем, кого она знала так долго, и новым человеком, представшим ей совсем недавно; мысль о том, чтобы влюбиться в чудаковатого, рассеянного книжника Мака – такого, каким он был прежде, – ей представлялась абсурдной и невероятной, а вот новый Мак, сосредоточенный, талантливый, пылкий и уверенный, стал для нее такой неожиданностью, что ей казалось: некий незнакомец постепенно завоевывает ее сердце и ей надлежит внимательно его изучить, прежде чем уступить очарованию, не замечать которое невозможно.

Приязнь родилась естественно – Роза испытывала ее, когда Мак был еще мальчиком; симпатия к трудолюбивому юноше с легкостью переросла в уважение к целеустремленности молодого человека, а теперь в душе у Розы зарождалось некое новое тепло; поначалу она, впрочем, все не могла решить, что это – восхищение стремительным взлетом его таланта или все же своего рода любовь, ставшая откликом на любовь с его стороны.

Как будто решив поставить точку в этом вопросе, Мак прислал ей на Новый год книжечку в простом переплете, со скромным названием «Песни и сонеты». Роза читала со все нарастающим удивлением и восторгом, и к концу у нее не осталось ни малейших сомнений в том, что автор – настоящий поэт, ибо пусть она и не была ученым критиком, но успела прочитать всех лучших авторов и отличала плохое от хорошего. Стихи, при всей своей безыскусности, обладали подлинностью, и в самой их простоте чувствовалась продуманная сила, потому что, в отличие от многих проб пера, книга эта не пестрела обращениями к «Моей госпоже», не было в ней и суинберновских переливов про

Лилеи и томный покой,

Розы и радости страсти[50].

Не было там и аляповато раскрашенных средневековых словесных картин, которые нынче в такой моде. «Пусть в книге моей будет аромат сосен и жужжание насекомых» – такой эпиграф стоило бы поставить на титульной странице, потому что каждая строка источала столь благодатную весеннюю свежесть, что можно было с уверенностью сказать: автор постиг глубочайшие тайны природы, равно как и искусство претворения их в благозвучные слова. Песни, будучи прочитанными, продолжали звучать в памяти, а сонеты поражали изысканной красотой, проникновенностью и врожденной мудростью, то есть доказательствами того, что «божествен гений в юные года».

Книга изобиловала недостатками, но выглядела столь многообещающей, что сразу стало ясно: Мак не зря «заводил достойные знакомства, читал достойные книги, совершал достойные поступки, совершенствовал тело и душу, насколько получится старательно и мудро». Все это принесло свои плоды, ибо искренность и добродетель сформировали его как личность и заговорили собственным языком, куда более красноречивым, чем поэзия, для которой они были тем же, чем и аромат для цветка. Это ощутили и оценили критики куда более мудрые, чем Роза; даже люди не столь благорасположенные не могли не высказать похвалы по поводу первого опуса, который выглядел столь же спонтанным и многообещающим, как песня жаворонка; а после двух-трех одобрительных кивков таких вот Юпитеров Мак стал не то чтобы знаменитостью, но предметом всеобщего обсуждения. Одни его бранили, другие расхваливали, и в процессе безжалостно растерзали его книжицу, ибо она была слишком оригинальна, чтобы ее проигнорировать, и слишком жизнестойка, чтобы убить ее истязаниями, так что из схватки она вышла без потерь, сияя даже ярче прежнего, ибо золото, отшлифованное захватавшими его пальцами, оказалось подлинным.

Это, впрочем, заняло немало времени, и Розе оставалось лишь сидеть дома, читать все отзывы, которые удавалось заполучить, равно как и все литературные сплетни, которыми с ней делилась Фиби, ибо Мак писал редко и не говорил ни слова о себе, так что Фиби ловко извлекала из него, при нечастых встречах, все личные новости, какие мог обнаружить ее женский ум, а потом в деталях излагала их Розе.

Довольно примечательно, что девушки, не задавая никаких прямых вопросов, по преимуществу писали друг другу каждая о чужом возлюбленном. Фиби сообщала новости про Мака, Роза в ответ подробно докладывала про Арчи, а потом обе вскользь упоминали о собственных делах, как будто они не имели почти никакого значения.

Фиби получала особое удовольствие от их переписки, а вот Роза, вскоре после выхода книги, стала мечтать о возвращении Мака домой и даже ревновала его к новым обязанностям и развлечениям. Она очень гордилась своим поэтом и тихонько праздновала столь дивное воплощение всех своих пророчеств, ибо даже бабушка Изобилия хоть и со скрипом, но признала, что «мальчик совсем не глуп». Каждое похвальное слово счастливая Роза зачитывала вслух в верхних, так сказать, эшелонах дома; каждое критическое высказывание решительно опротестовывалось, и все семейство пребывало в состоянии радостного возбуждения по поводу столь нежданно успешного первого полета Гадкого утенка, которого теперь родственники единодушно признали самым многообещающим молодым лебедем во всей стае.

Тетя Джейн выглядела чрезвычайно комично в новом своем положении матери только что оперившегося поэта – она вела себя как гордая, но сильно озадаченная утка, пытаясь по достоинству оценить стихи сына, впрочем без особого успеха, ибо ее жизнь состояла из одной лишь прозы и она напрасно пыталась определить, откуда у Мака взялся такой талант. Приятно было наблюдать за новоявленным уважением, с которым она теперь относилась к его имуществу: пыль со старых книг стирали едва ли не с трепетом, обрывки бумаги аккуратно собирали, дабы не утратить ни одной бессмертной строфы, а потертую бархатную куртку любовно разглаживали, когда рядом не было никого, кто мог бы посмеяться над материнской гордостью, переполнявшей сердце и вызывавшей непривычно-благожелательное сияние на обычно суровом лице.

Дядя Мак рассуждал про «своего сына» с плохо скрытым удовлетворением и явно тешил себя мыслью, что его мальчик вскорости покроет славой весь род Кэмпбеллов, в котором ранее уже родился один поэт. Стив так и сиял от восторга и непрестанно цитировал «Песни и сонеты», пока его братские излияния не наскучили до смерти всем его друзьям.

Арчи вел себя куда сдержаннее и даже рискнул предположить, что радоваться пока рано, потому что первый успех нашего дарования ведь может стать и последним – невозможно же предположить, к чему он устремится дальше. Может, теперь, доказав, что способен писать стихи, он решит отличиться на каком-то совершенно ином поприще и последует по стопам своего любимого Торо, который, изготовив идеальный карандаш, бросил это дело и стал писать свои книги несмываемыми чернилами, которые со временем делаются только ярче.

У тетушек, разумеется, появились собственные «мнения», и они вволю сплетничали касательно будущего Мака, помавая чепцами за бесчисленными чашками чая. Младшие мальчики решили, что это «просто красота», и выражали надежду, что Дон «вот прямо сейчас хоп – и прославится», – впрочем, чего еще ждать от «молодой Америки», в рядах которой страсть к поэзии не такое уж распространенное явление.

А вот на доктора Алека было любо-дорого посмотреть, столько удовлетворения сосредоточилось в его душе. Наверное, никто, кроме Розы, не сознавал, какую радость и гордость вызывали у этого прекрасного человека первые невеликие успехи его крестника, ибо он всегда питал в его отношении большие надежды, ведь Мак, несмотря на чудаковатость, был несгибаем: обещал мало, а делал много, причем с неприметным упорством, которое есть признак душевной стойкости. Все романтические чувства, таившиеся в душе доктора Алека, всколыхнулись при виде этого распустившегося поэтического бутона, равно как и при виде любви, позволившей ему раскрыться так рано, ибо Мак поделился с дядей своими упованиями и симпатия и советы последнего стали ему утешением и поддержкой. Доктор Алек, как и следует мудрому человеку, оставил молодых людей самостоятельно постигать этот великий урок – Маку он посоветовал трудиться, а Розе ждать того момента, когда оба они полностью уверятся в том, что любовь их зиждется на более надежном основании, чем восторги и романтичность юности.

Дядя повсюду носил в кармане уже изрядно потрепанную книжку, напевая себе под нос куплеты из новых песен и с пылом повторяя про себя некоторые сонеты, которые, по его мнению, были ничем не хуже творений Шекспира, а если подумать, то местами даже и лучше. А поскольку Роза поступала точно так же, то они время от времени встречались вдвоем «почитать и почирикать», как это у них называлось, и в разговорах на вполне невинную тему – о стихах Мака у обоих складывалось отчетливое представление о том, какая его ждет награда по возвращении домой.

Сам же Мак с возвращением не спешил, а продолжал удивлять родных тем, что бывал в свете, причем пользовался там большим успехом. Стать светским львом совсем не сложно, что знает всякий, кому довелось наблюдать, какие жалкие образцы порой бывают обласканы и оглажены, невзирая на их дурные манеры, пошлые проделки и писклявый рев. Мак в львы не рвался и к подобным попыткам относился с презрением, что в глазах других лишь добавляло особого шарма дальнему родственнику поэта Томаса Кэмпбелла. Мак хотел отличиться в самом лучшем смысле этого слова, хотел и выглядеть соответственно, а потому считал, что немного светского лоска ему не помешает – он еще не забыл, какие усилия предпринимала в этом направлении Роза. Только ради нее он вылез из своей раковины, встречался и общался с самыми разными людьми, наблюдая за ними своими зоркими глазами, которые очень многое замечали, несмотря на близорукость. Как он потом планировал распорядиться этим новым опытом, никому не ведомо, ибо письма его стали короткими, а на прямой вопрос он отвечал с неиссякаемым терпением:

– Дайте мне довести дело до конца. Тогда я вернусь домой – там и поговорим.

Вот все и дожидались возвращения поэта, но тут произошло событие, которое произвело в семействе куда больший переполох, чем если бы все двоюродные разом взялись сочинять стихи.

Доктор Алек стал проявлять признаки крайнего нетерпения и внезапно объявил, что намерен ехать в Л. – проследить за молодежью, ибо Фиби стремительно завоевывала всеобщее признание своим исполнением сладкозвучных старинных баллад – она пела их так прекрасно, что трогала не только уши, но и сердца, и ее виды на будущее улучшались с каждым месяцем.

– Поедешь со мной, Роза? Вот будет сюрприз для этой честолюбивой парочки – а они приобретают славу с такой стремительностью, что скоро забудут о своих друзьях-домоседах, если не напомнить им о нашем существовании, – заметил дядя одним непогожим мартовским утром, предложив Розе его сопровождать.

– Нет, дядя, я лучше останусь с бабушкой. Это единственное, на что я способна, а в кругу всех этих выдающихся людей окажусь лишь досадной помехой, – ответила Роза, подрезая растения, которые цвели на окне кабинета.

– Ты думаешь, Фиби и Мак будут не рады тебя видеть? – спросил дядя, откладывая письмо, в котором Мак восторженно излагал подробности недавнего концерта – Фиби на нем превзошла саму себя.

– Будут, но они ведь очень заняты… – начала было Роза, уже сожалея, что не придержала язык.

– Так в чем же дело? – настаивал дядя Алек.

Роза помолчала и размашистым движением ножниц обезглавила две герани – ей, похоже, нужно было на чем-то выместить накопившуюся досаду. Вылилась досада и в словах, потому что дальше Роза против своей воли воскликнула:

– На самом деле я просто им обоим завидую!

– Господи, твоя воля! Это еще почему? – изумился доктор.

Роза положила ножницы, опустила на пол лейку, встала перед дядей, нервно стиснув руки, и заговорила – так она говорила в детстве, признаваясь в очередном проступке:

– Дядя, я должна тебе сказать, что в последнее время вообще стала завистливой, брюзгливой и дурной. Нет, подожди, на утешай меня – ты понятия не имеешь, как мало я этого заслуживаю. Лучше побрани как следует, чтобы я поняла, как плохо поступаю.

– Побраню, конечно, понять бы за что. Рассказывай, душа моя, должен же я осознать глубину твоего падения, ибо, если ты начала завидовать Маку и Фиби, я уже ко всему готов, – сказал доктор Алек, откидываясь на спинку кресла с таким видом, будто теперь его уже ничем не удивишь.

– Я понимаю, что в целом, конечно, не мне кому-то завидовать. Но дело в том, что я тоже хочу совершить что-то из ряда вон выходящее. Вот только я не умею писать стихи и петь, как птица, но и мне хочется получить свою долю славы. Вот я и думаю: может, мне писать картины, я уже даже попробовала, но умею только копировать, мне самой не придумать ничего красивого, это меня расхолаживает, а других способностей у меня нет. Как тебе кажется – найдется у меня хоть какое-то дарование, которое можно развить и тоже добиться успеха? – спросила Роза с такой надеждой, что у дяди мелькнула мысль: никогда он не простит тех фей, что отвечают за раздачу подарков в колыбели, за то, что они не подарили никаких талантов его девочке. Однако, взглянув в милое и открытое лицо племянницы, он тут же вспомнил, что в целом добрые эльфы отнеслись к ней с большой щедростью, и бодро ответил:

– Конечно есть: ты наделена одним из лучших и благороднейших даров, какие могут достаться женщине. Музыка и поэзия – вещи прелестные, так что меня не удивляет, что тебя к ним тянет, как не удивляет и то, что тебя манит связанная с ними слава. Я сам когда-то пережил то же самое, сам спрашивал небеса, почему к одним людям они щедрее, чем к другим, так что не стыдись мне про все это рассказывать.

– Я знаю, что должна быть довольна своей судьбой, но у меня не получается. Я живу в покое, но такой тихой и бессобытийной жизнью, что мне это начинает докучать, мне хочется на простор, как и другим, хочется совершить что-то – или по крайней мере попробовать. Я рада, что ты не коришь меня за это, и очень хочется определить, какие у меня есть дарования, – сказала Роза, явно слегка воспрянув духом.

– Твое дарование – искусство жить для других с теплотой и терпением, чтобы мы радовались тебе, как радуемся солнечному свету, но часто забываем поблагодарить за этот дар.

– Спасибо тебе на добром слове, но я бы все равно не отказалась и от развлечений, и от славы. – Вид у Розы был далеко не такой благодарный, как следовало бы.

– Понятное дело, душа моя, вот только и развлечения, и слава недолговечны, а память о том, кто по-настоящему помогает людям, продолжает жить и после того, как стихи забудутся, а музыка смолкнет. Поверишь в это? Утешишься?

– Но я делаю очень мало: никто не видит и не ценит моих усилий, да мне и самой кажется, что толку от них не много, – вздохнула Роза, вспоминая долгую тоскливую зиму, заполненную трудами, которые, по ее собственному мнению, почти ничем не увенчались.

– Присядь, давай посмотрим, действительно ли ты делаешь очень мало, и перечислим тех, кто этого не ценит. – Дядя Алек привлек ее к себе на колени и продолжил, загибая пальчики на нежной ладошке, лежавшей в его руке: – Во-первых, пожилая больная бабушка, которая постоянно радуется терпеливой жизнерадостной заботе со стороны этой никому не нужной внучки. Во-вторых, брюзгливый дядюшка, для которого она читает, ведет переписку, исполняет поручения и шьет – да столь охотно, что без нее он бы просто не выжил. В-третьих, всевозможные родственники, которым она оказывает самую разную помощь. В-четвертых, один милый друг, которого будут помнить вечно, и один кузен, которого ободряет ее похвала, значащая для него куда больше, чем все трубы самой громкой славы. В-пятых, сразу несколько молодых девушек видят в ней образец для подражания. В-шестых, маленькая сиротка, о которой она печется с такой нежностью, как будто речь идет о младшей сестре. В-седьмых, полдюжины пожилых дам, которым бескорыстно помогают; и, наконец, несколько обездоленных мальчиков и девочек, для которых оборудована прекрасная мастерская со слепками, набросками, мольбертами и прочими вещами, не говоря уж о бесплатных уроках, которые им дает все та же праздная девица, та, что сейчас сидит у меня на коленях и постепенно осознает, что подобное дарование дорогого стоит.

– Да, осознаю! Дядя, я понятия не имела, что столько моих поступков заслужили твою похвалу и что хоть кто-то догадывается, как я стараюсь приносить пользу на своем месте. Я научилась обходиться без благодарности, приучусь и не ждать похвалы, а просто как можно лучше делать свое дело – так, чтобы ведал об этом один лишь Господь.

– Уж Он-то ведает и в назначенный час вознаградит всех достойных. И мне кажется, что такая вот тихая жизнь зачастую приносит более ценные плоды, чем та, которая проходит на глазах у света и под его аплодисменты; о достойнейших узнают только после их ухода, ибо он оставляет пустоту во многих сердцах. Возможно, именно это суждено и тебе, если ты сама на это согласишься, гордиться твоими успехами я буду сильнее всех – за исключением разве что Мака.

Тучи рассеялись, Роза смотрела дяде в лицо с куда более счастливым выражением, чем раньше, а при последних словах залилась краской и на миг отвела взгляд. А потом вновь устремила его на дядю и с нежной решимостью произнесла:

– Ради такой награды я и стану трудиться.

После чего встала, будто готовая к новым свершениям.

Но дядя удержал ее и спросил серьезным тоном, хотя в глазах и дрожала улыбка:

– А ему это передать?

– Нет, прошу тебя, не надо! Когда ему наскучат похвалы чужих людей, он вернется домой – тогда и посмотрим, что я могу для него сделать, – ответила Роза, возвращаясь к работе, и на лице ее появилось то счастливое и застенчивое выражение, которое порой придавало ему особое очарование.

– Он у нас человек дотошный и не спешит перейти от одного дела к другому. Отличная привычка, вот только слегка досадная для нетерпеливых людей вроде меня, – ответил доктор, после чего подхватил Дульчу, которая сидела со своей куколкой на ковре, и, дабы успокоить расходившиеся нервы, принялся подбрасывать ее вверх, да так, что она заворковала от восторга.

Роза в душе полностью согласилась с его последними словами, но вслух ничего не сказала, лишь с должным тщанием собрала дядюшку в путь, а когда он отбыл, принялась считать дни до его возвращения, жалея, что отказалась с ним ехать.

Доктор Алек писал ей часто, рассказывая всякие интересные вещи про «наших гениев» – так Стив называл Фиби и Мака, – и, похоже, нашел себе столько самых разных дел, что миновала уже вторая неделя его отсутствия, и лишь тогда он назначил день возвращения, пообещав поразить их всех повестью о своих приключениях.

Роза чувствовала, что скоро произойдет нечто из ряда вон выходящее, и заранее привела в порядок все свои дела, чтобы предстоящая сенсация застала ее в полной готовности. Она все для себя «выяснила», обрела полную уверенность и отбросила всяческие сомнения и страхи: ничто не мешало ей достойно встретить кузена, которого дядя – в этом она не сомневалась – привезет ей в качестве награды. Именно об этом судьбоносном дне она и думала, когда села писать длинное письмо тете Кларе, которая в далекой Калькутте очень скучала по новостям из дома.

За этим занятием на Розу нахлынули воспоминания о другом поклоннике, ухаживания которого закончились столь трагически, и, открыв ящичек, где лежали всякие памятные вещи, она вытащила оттуда голубой браслет, решив, что посреди своего новообретенного счастья должна почтить Чарли нежными мыслями: в последнее время она совсем про него забыла.

Это украшение Роза долго носила после его смерти, спрятав под рукавом траурного платья, и было в этом нерушимое постоянство, которое мы часто выказываем, когда с опозданием совершаем доброе дело. Вот только рука ее слишком округлилась, прятать браслет сделалось невозможно, незабудки стали отваливаться одна за другой, застежка сломалась, и осенью она убрала браслет в ящик, признав, что переросла и эту памятку, и связанные с нею чувства.

Долгий миг Роза в молчании смотрела на браслет, а потом аккуратно положила его на место, закрыла ящик, взяла серую книжицу, составлявшую ее главную гордость, и подумала, мысленно сравнивая двух этих мужчин, их воздействие на ее жизнь – горькое и тревожное в одном случае, нежное и воодушевляющее в другом: «Чарли был моей страстью, Мак – моя любовь».

– Роза! Роза! – раздался пронзительный голос, грубо ворвавшийся в ее грезы, и Роза, вздрогнув, задвинула ящик и воскликнула, подбегая к дверям:

– Приехали! Приехали!

Глава 21

Как Фиби завоевала свое место в семье

Но доктор Алек не приехал, вместо него прибыли дурные известия, и Роза сразу же догадалась об этом, как только увидела бабушку Биби: та ковыляла вниз по лестнице – чепец сбился набок, лицо бледное, в руке трепещет какое-то письмо. Бабушка в неистовстве воскликнула:

– Ах, мальчик мой! Мой мальчик! Он болен – а меня нет рядом, чтобы его выхаживать! Желтая лихорадка, и так далеко от дома! Чем смогут помочь эти дети? И зачем я отпустила Алека?

Роза отвела ее в гостиную и под причитания пожилой дамы прочитала письмо: его отправила Фиби, чтобы бабушка «осторожно обо всем рассказала Розе».

Дорогая мисс Изобилия, пожалуйста, сперва прочитайте сами, а уж потом сообщите молодой хозяйке, как сочтете нужным. Наш дорогой доктор очень болен, но я с ним рядом и не отойду от него ни на миг, пока не минует опасность. Доверьтесь мне, не переживайте, я сделаю все, на что способны забота, сноровка и полная преданность. Раньше он не позволял вам ничего говорить – боялся, что вы попытаетесь сюда приехать, рискуя собственным здоровьем. Впрочем, это бы действительно не имело смысла, ибо ему нужна лишь одна сиделка, а я уже тут, поэтому не позвольте Розе или кому-то еще лишить меня моего права на выполнение опасного долга. Мак написал отцу, ибо доктор Алек в нынешнем состоянии не понимает, что и как мы делаем, и мы совместно решили, что нужно вас поставить в известность незамедлительно. У него тяжелая желтая лихорадка, теперь уж не отследишь, как он ею заразился, скорее всего – от бедных эмигрантов, они неприкаянно блуждали по городу, где никого не знают. Он понимает по-португальски и отправил их туда, где им будет кому рассказать о своих бедах. Но боюсь, он поплатился за свою доброту – лихорадка началась почти сразу, но он еще не успел понять, в чем дело, а я уже явилась к нему, и отсылать меня прочь было слишком поздно.

У меня есть теперь возможность продемонстрировать вам свою благодарность, и, если понадобится, я с радостью отдам жизнь за друга, которого считаю почти что отцом. Скажите Розе, что последние произнесенные им в сознании слова были о ней: «Не допусти, чтобы она сюда приехала; пусть девочка моя будет в безопасности». Ах, умоляю, послушайтесь его! Оставайтесь дома, и если будет на то Божья воля, я через некоторое время привезу доктора обратно. Мак делает все, что я позволяю ему делать. Больным занимаются лучшие врачи, и все идет настолько хорошо, насколько это возможно до перелома в болезни.

Дорогая мисс Изобилия, молитесь за меня и за него, за то, чтобы мне дано было счастье вернуть долг признательности тем, кому я столь многим обязана.

Искренне преданная вам и любящая

Фиби

Роза подняла глаза от письма, ошарашенная внезапностью и силой опасности, и обнаружила, что пожилая дама оставила бессмысленные причитания и молится от всей души, как человек, твердо знающий, куда нужно обращаться за помощью. Роза подошла, встала с ней рядом на колени, опустила голову на ее сомкнутые ладони, и несколько минут они не говорили и не плакали. Потом из груди девушки вырвалось рыдание, а бабушка Биби обхватила руками голову юной внучки и промолвила – а по ее морщинистым щекам медленно ползли слезы:

– Не отчаивайся, голубка моя, не отчаивайся. Господь милостив, Он не заберет его у нас, я в этом уверена, и эта отважная девочка не будет лишена возможности вернуть ему свой долг. Я это чувствую.

– Но я тоже хочу помочь. Я должна ехать, бабушка, должна, невзирая на опасность! – воскликнула Роза, проникнувшись нежной завистью к Фиби, которой довелось первой рискнуть жизнью ради спасения того, кто был вместо отца им обеим.

– Нет, душенька, ты не можешь ехать, сейчас это уже бессмысленно, и она правильно говорит: «Оставайся дома». Мне эти лихорадки знакомы, тот, кто ухаживает за больным, часто и сам ее подхватывает, да еще и болеет тяжелее после такого перенапряжения. Какая она умница, что ведет себя так храбро и благоразумно и не подпускает к нему Мака! Сиделка из нее отличная, лучшей и не пожелаешь, и она не оставит Алека, пока не минует опасность! – возбужденно произнесла мисс Изобилия.

– Ну наконец-то ты поняла, какова она на самом деле, и оценила ее сполна. Очень немногие поступили бы так же, как она, и если она заболеет и умрет, отчасти в этом будем повинны мы, потому что она готова пройти огонь и воду, только бы мы оценили ее по достоинству и приняли в лоно семьи! – воскликнула Роза, гордясь примером, которому всей душой рвалась последовать.

– Если она привезет домой моего мальчика, я ей больше никогда слова дурного не скажу. Пусть выходит замуж за всех моих внуков, если ей вздумается, я и на это дам ей свое благословение! – воскликнула бабушка Биби, твердо убежденная, что за такой поступок меньшим не отплатишь.

Роза хотела было захлопать в ладоши, но вместо этого заломила руки, вспомнив с внезапным приливом боли, что битва еще не окончена и раздавать награды куда как преждевременно.

Больше она ничего не успела сказать – торопливо вошли дядя Мак с тетей Джейн, ибо одновременно получили письмо от сына, и все семейство погрузилось в пучину отчаяния при мысли о том, какая страшная опасность грозит их любимому дяде Алеку. Брат его решил ехать немедленно, тетя Джейн настаивала на том, чтобы его сопровождать, притом что все сошлись в одной мысли: им остается только ждать, оставив Фиби на ее посту, пока у нее хватит сил, поскольку оберегать ее от опасности слишком поздно, а она, по словам Мака, прекрасно со всем справляется.

Воспоследовали сутолока и суета – и вот подкрепление выдвинулось на помощь. Бабушка Биби громко сетовала, что не может поехать с ними, однако понимала при этом, что при ее состоянии здоровья она вряд ли кому-то поможет, и, будучи дамой разумной, сосредоточилась на том, чтобы собрать всевозможные посылки для больного. Роза не отличалась подобным терпением и в первый момент подумывала отправиться самостоятельно и силой прорваться туда, где сосредоточились все ее мысли. Но воплотить этот безрассудный план в жизнь она не успела – у тетушки Сары начались страшные сердцебиения, и в кои-то веки они сослужили службу, потому что у Розы нашлось множество занятий – выслушивать тетушкину последнюю волю, пытаться утешить ее на смертном одре, ибо каждый приступ объявлялся смертельным до того момента, когда пациентка начинала требовать чаю с поджаренным хлебом, – после этого надежду снова пускали на порог, и поднималась новая суматоха.

Новости разлетелись быстро, как оно всегда и бывает, и бабушка Биби была занята тем, что отвечала на вопросы доброжелателей: несколько дней звонок у ее двери звонил не переставая. Приходили самые разные люди: богачи и нищие, дети с перепуганными личиками, исполненные сострадания старики, прекрасные барышни, которые удалялись, рыдая, и молодые люди, которые, дабы облегчить душу, вовсю ругали всех эмигрантов в целом и португальцев в частности. Отрадно и трогательно было смотреть, сколько людей проявляли участие в судьбе доброго доктора, прославившегося своим великодушием, а теперь он мучился где-то далеко, совершенно не сознавая того, как много его добрых поступков вышло на свет через выражение признательности: так из-под земли после теплого дождя проклевываются весенние цветы.

Если Роза и считала когда-то, что умение жить ради других вовсе не является особым даром, теперь она поняла, сколь этот дар прекрасен и благословен, какие богатые плоды приносит, как широко распространяется его влияние, насколько нежные узы, связывающие воедино столько сердец, драгоценнее любого дуновения славы или блеска таланта, способного ослепить, но не согреть и не утешить. В последующие годы Роза не раз убеждалась в правоте дядиных слов и, слушая панегирики в адрес великих, воодушевлялась расхваливанием их изумительных талантов куда меньше, чем когда ей доводилось видеть терпеливый труд какого-нибудь доброго человека, заботящегося о своих обездоленных братьях. Героями ее стали не те, кого превозносили в свете, а, например, Уильям Ллойд Гаррисон[51], боровшийся за права избранного им народа, Сэмюэл Гридли Хоув[52], возвращавший слепоглухонемым утраченные ощущения, Чарльз Самнер[53], остававшийся неподкупным, когда остальных продавали и покупали, а также многочисленные женщины, отличавшиеся щедростью души и делавшие свое дело столь же незаметно, как Эбби Гиббонс[54], которая тридцать лет дарила рождественское веселье двум сотням маленьких нищих из городского приюта, а кроме того, спасала Магдалин и обучала каторжников.

Урок этот был преподан Розе именно тогда, когда она оказалась готова его усвоить, он дал ей понять, каким благородным поприщем является филантропия, заверил ее в правильности сделанного выбора и подготовил к долгой жизни, наполненной любовью, трудом и тихим удовлетворением, которые непубличная благотворительность дарует тем, кто не ищет никаких наград и довольствуется сознанием, что о поступках их знает «один лишь Бог».

Воспоследовало несколько тревожных недель, полных изнуряющих метаний от надежды к страху, ибо Жизнь и Смерть сошлись в свирепой схватке и Смерть не раз едва не одерживала верх. Но Фиби оставалась на посту, пренебрегая опасностью и презирая Смерть, с отвагой и самоотверженностью, какие часто проявляют женщины. В свой труд она вложила всю душу и все силы и, когда ситуация выглядела совсем уж безнадежной, восклицала со страстной энергией, которая, как считается, возносит подобные призывы прямо на небеса:

– Исполни эту мою просьбу, о Создатель, – и я никогда не стану просить ничего для себя!

Такие молитвы бывают услышаны, а истовая самоотверженность способна творить чудеса даже там, где исчерпаны все прочие средства. Призыв Фиби не остался без ответа, ее самоотречение принесло плоды, и долгое бдение завершилось на светлом рассвете. Доктор Алек не раз потом повторял, что она сохранила ему жизнь силой своей воли, что в те часы, когда он словно бы лежал в беспамятстве, он чувствовал, как сильная и теплая рука сжимает его руку, будто сопротивляясь силе течения, готового унести его прочь. Тот миг, когда он снова ее узнал, стал счастливейшим в ее жизни: он поднял на нее запавшие глаза, в которых мелькнула тень улыбки, и попытался с прежней жизнерадостностью произнести:

– Передай Розе, что кризис позади, – благодаря тебе, дитя мое!

Фиби откликнулась тихим голосом, оправила подушку, убедилась, что пациент ее погрузился в сон, а потом крадучись вышла в соседнюю комнату, дабы отправить друзьям радостную весть, но хватило ее лишь на то, чтобы упасть ничком и излить накипевшее в сердце страдание в первом за многие недели потоке слез. Там ее и обнаружил Мак и сумел так ее утешить, что вскоре она готова была вернуться на свое место – теперь уже скорее нести почетный караул, – Мак же умчался отстучать домой телеграмму, после прихода которой множество сердец запели радостную песню, а Джейми в первом порыве восторга даже предложил ударить во все городские колокола и выпалить из пушки: «Спасен благодаря Создателю и Фиби».

Вот так вот – у всех полегчало на душе, и все зарыдали, как будто для укрепления надежды требовалось побольше соленой воды. Впрочем, рыдания быстро затихли, на лицах показались улыбки, воспоследовали рукопожатия и объятия, сопровождавшиеся словами:

– Ему лучше, теперь в этом нет никаких сомнений!

Несколько дней всех членов семьи обуревало общее желание умчаться вдаль и убедиться, что вести правдивы, и ничто, кроме страшных угроз от Мака, суровых повелений врача и увещеваний Фиби не портить сделанную ею работу, не смогло бы удержать мисс Биби, Розу и тетю Джесси дома.

Им подвернулся единственный способ облегчить душу и скрасить ожидание – они взялись за генеральную уборку с энергией, которая распугала всех пауков и ввергла поденщиц в исступление. Даже если бы в старом домике поселилась корь, его и то бы не скребли, не проветривали и не освежали с таким усердием. Да, время года было неподходящее, но все ковры свернули, шторы сняли, подушки выколотили, кладовки опустошили и вычистили до последней пылинки, последней прошлогодней мухи, последней соломинки. А потом все присели отдохнуть посреди столь образцового порядка, что и шевелиться-то было страшно – вдруг разрушишь наведенную повсеместно неподражаемую чистоту.

Закончили они к самому концу апреля – а у отсутствующих к этому времени завершился карантин. Тепло в тот год наступило рано, и доктор Алек мог, не подвергая себя опасности, вернуться из путешествия, которое грозило стать для него последним. Ни одному из членов семьи не отказали в праве присутствовать при этом грандиозном событии. Кэмпбеллы явились отовсюду, презрев строго противоположные указания, ибо больной не успел окрепнуть и волнение ему было противопоказано. Казалось, сам ветер разнес по миру благие вести – накануне вернулся из плавания дядя Джем; Уилл и Джорди отпросились в увольнение, Стив, если бы потребовалось, переубедил бы всех своих преподавателей, а дядя Мак и Арчи произнесли в один голос:

– Сегодня контора закрыта.

Тетушки, понятное дело, разоделись в пух и прах, увещевали друг друга соблюдать сдержанность и при этом начинали громко кудахтать по малейшему поводу. Мучительнее всех этот день переживал Джейми – он прямо-таки разрывался между стремлением вести себя добронравно и неодолимым порывом орать во всю силу легких, ходить колесом и носиться по всему дому. Пережить этот сложный период ему позволили лишь периодические визиты на конюшню, где он, дабы выпустить пар, ревел медведем и плясал джигу, к величайшему неудовольствию толстых старых лошадей и парочки смирных коров.

Но самое нетерпеливое сердце трепетало в груди у Розы – она расхаживала по дому, расставляя повсюду весенние цветы, молчаливая, но лучащаяся счастьем, – тетушки, наблюдая за ней, тихо говорили друг дружке:

– Правда же она прелестна, как ангел?

Если ангелы действительно носят светло-зеленые платья и украшают волосы первоцветами, если лица у них исполнены радости и покоя, а большие глаза сияют внутренним светом и делаются оттого особенно прекрасны, то Роза воистину напоминала ангела. А вот чувствовала она себя женщиной, и неспроста, потому что жизнь ее наполнилась особым смыслом: нынче домой возвращались дядя, подруга и возлюбленный. Можно ли просить о большем? вот разве что о даровании силы предстать перед всеми ними именно такой, какой они ее считают, и отплатить за любовь столь же верной, чистой и сильной любовью. Среди портретов в вестибюле висел и портрет доктора Алека – его вскоре после заграничной поездки написал Чарли в одном из недолгих приступов вдохновения. Портрет вставили в красивую раму и поместили на почетное место, оплели зелеными венками, а снизу поставили индийский сосуд, в котором ослепительным каскадом сияли тепличные цветы, присланные Китти. Роза как раз поправляла их напоследок, а Дульча поблизости тихо восхищалась букетиком «найциссиков» – и тут перестук колес заставил Розу броситься к двери. Она твердо решила первой поздороваться, первой ринуться в объятия, но когда увидела за дверцей экипажа переменившееся лицо, увидела изможденное тело – дядю несли по лестнице все его племянники, – она застыла и не тронулась с места, пока Фиби не заключила ее в объятия и не прошептала – причем в голосе ее слезы мешались со смехом:

– Я это совершила ради тебя, душечка, только ради тебя!

– Ах, Фиби, никогда больше не говори, что ты чем-то нам обязана! Мы у тебя в неоплатном долгу. – Роза только это и успела сказать, пока они стояли, соприкасаясь и щеками, и сердцами, слишком переполненные счастьем, чтобы сыпать словами.

Стук колес услышала и бабушка Биби и, когда все дружно переполошились, надела очки вверх ногами, схватила кружевную салфетку вместо носового платка и произнесла настолько внушительно, насколько позволяло всеобщее возбуждение:

– А ну цыц! Все стойте, где стоите, позвольте мне поприветствовать Алека. Помните: он еще слаб, не суетитесь, не мельтешите – будьте как я.

– Да, конечно, бабушка, – откликнулся нестройный хор, но просить о спокойствии было столь же бессмысленно, сколь и приглаживать перья в ветреный день; неодолимый порыв вынес всех внуков в вестибюль, и там им предстала бабушка Биби, прекрасно иллюстрировавшая предложение не мельтешить: вовсю размахивая салфеткой, она ринулась доктору Алеку в объятия, рыдая и хохоча на истерической нотке, – превзойти ее не удалось даже тетушке Саре.

Впрочем, рыдания скоро утихли, никому по большому счету не повредив, ибо как только объятия доктора Алека опустели, он тут же забыл о себе и стал думать о чужом счастье, а именно – вытолкнул вперед Фиби и произнес серьезным тоном, хотя его худое лицо и сияло отеческой улыбкой:

– Тетушка Биби, не будь у меня этой прекрасной дочери, я не дождался бы этого долгожданного возвращения. Полюби ее ради меня.

Пожилая дама оказалась на высоте и проявила подлинную свою суть: обернувшись к Фиби, она склонила седую голову, будто приветствуя равную себе, и, протянув руку, произнесла покаянно, восторженно и нежно:

– Я с радостью это сделаю, ибо она того достойна. Прошу прощения за свои глупые предрассудки, и я сейчас докажу искренность своих слов – но где мальчик-то?

В комнате присутствовали шесть мальчиков, и нужный оказался прямо на нужном месте в нужный момент; схватив Арчи за руку, бабушка Биби вложила в нее руку Фиби, попыталась вымолвить что-то подобающе торжественное, но не смогла, лишь обняла обоих и всхлипнула:

– Будь у меня дюжина внуков, я отдала бы тебе их всех, моя душа, и сплясала бы на вашей свадьбе, несмотря на ревматизм.

Эти слова оказались уместнее любых торжественных речей – все покатились со смеху, и дядю Алека отнесло к дивану ласковой волной веселья. После этого Мак велел всем, кроме Розы и бабушки Биби, выйти: именно он был здесь теперь за главного, врач, похоже, подмял под себя поэта.

– В доме должна соблюдаться полная тишина, дядюшку после долгого пути нужно немедленно уложить в постель, так что пока всем до свидания, приходите завтра, – распорядился он, встревоженно глядя на дядю, который прислонился к углу дивана, сразу три женщины разматывали ему шарф, трое мальчиков дрались за право снять с него галоши, двое братьев раз за разом пожимали ему руки, а тетушка Сара подставляла ему под нос флакон с нюхательной солью всякий раз, как ей удавалось туда дотянуться.

Дом не без труда очистили от гостей, после чего бабушка Биби заступила на дежурство рядом со своим мальчиком, а Роза крадучись удалилась – выяснить, ушел ли Мак вместе с остальными, ибо в радостной суматохе им еще не удалось поговорить, хотя взгляды их и руки успели встретиться не один раз.

Глава 22

Короткая и счастливая

В прихожей ей встретились Стив и Китти – он спрятал свою душечку за большим диваном, считая, что она имеет полное право быть рядом со всеми, потому что во время всех треволнений она с завидной отвагой и постоянством поддерживала в нем бодрость духа. Они так уютно устроились в тени разноцветной вазы, так нежно там ворковали, что Роза молча проскользнула бы мимо, но ее заметили и окликнули.

– Он не ушел, полагаю, что ждет в парадной гостиной, – сообщил Стив, чутьем влюбленного угадав смысл мимолетного взгляда, которым Роза окинула вешалку для шляп, прежде чем закрыть за собой дверь кабинета.

– Ну уж нет! Там же Арчи и Фиби, ему наверняка хватит такта удалиться в укромный уголок. Хочешь, схожу приведу его? – вызвалась Китти, приглаживая растрепавшиеся волосы Розы и оправляя цветы у нее на груди: там лежала голова дяди Алека, пока он не погрузился в сон.

– Нет, спасибо, я пойду к нему, но прежде повидаюсь с моей Фиби. Уверена, что она будет не против, – ответила Роза и направилась в гостиную.

– Послушай! – крикнул вдогонку ей Стив. – Ты бы посоветовала им поспешить и пожениться без промедления! Мы как раз собрались это сделать, когда дядя заболел, а теперь готовы ждать лишь до первого мая, но ни дня дольше!

– Какие вы торопливые! – рассмеялась Роза, обернувшись и положив ладонь на дверную ручку.

– Мы готовы отказаться от всех прикрас, пусть будет совсем просто, так, как ты любишь, если ты к нам присоединишься. Ты только подумай, какая прелесть! Три свадьбы в один день! Ну, давай беги, решай там все побыстрее! – попросила Китти, у которой от таких романтических мыслей разыгралось воображение.

– Да как же, если у меня даже жениха нет… – начала было Роза, чувствуя, как щеки предательски вспыхнули.

– Хитрюга! Ты же знаешь, что тебе стоит лишь слово сказать – и жених будет, притом отменный. С ним даже Уне с ее львом[55] не сравниться! – воскликнул Стив, которому очень хотелось порадеть за брата: по его понятиям, тот ухаживал слишком уж невнятно и чудаковато.

– Он не спешил вернуться домой, а я не спешу уезжать из дому. Не ждите меня, «мистер и миссис Гарри Уолмерс-младшие»[56], я буду собираться с мыслями не меньше года – а вы можете подать мне прекрасный пример, и я потом воспользуюсь вашим ценным опытом. – И Роза упорхнула в гостиную, оставив Стива сетовать на неразумие властных женщин, а Китти утешать его обещаниями, что выйдет за него первого мая «даже совсем одна».

В гостиной находилась совсем другая пара, еще более счастливая, ибо им ведома была боль разлуки и теперь они наслаждались воссоединением – новых расставаний в их жизни уже не будет. Фиби сидела в кресле, отдыхая от долгих трудов, бледная, осунувшаяся, исхудавшая, но в глазах Арчи она сделалась даже прекраснее прежнего. Он очевиднейшим образом преклонялся перед своим божеством, ибо, поставив скамеечку у ее ног, забыл оттуда подняться и стоял на коленях, опершись одним локтем о подлокотник ее кресла, с видом измученного жаждой человека, которому дали полный кувшин чистейшей воды.

– Я вам помешаю, если пройду мимо? – осведомилась Роза, которой не хотелось разрушать эту прелестную картинку.

– Не помешаешь, кузина, если остановишься на минутку и поздравишь меня – ибо она наконец согласилась! – воскликнул Арчи, вскакивая и уступая Розе место в раскрытых объятиях Фиби.

– Я знала, что, если ваша любовь пройдет все испытания, Фиби вознаградит тебя за долготерпение и отбросит свою гордость, – сказала Роза, прижимая усталую голову к груди с такой нежностью и восхищением, что Фиби пришлось стряхнуть с глаз несколько ярких капель, и только после этого она смогла ответить с благодарным смирением в голосе – было видно, что она тронута до глубины души:

– Что же я могу поделать, если все ко мне так добры? Любая гордость растает от таких похвал, благодарностей и благопожеланий: каждый из членов семьи не преминул меня поприветствовать, выразить даже избыточную признательность и попросить меня стать одною из вас. Особо уговаривать меня и так было не нужно, но когда ко мне подошли родители Арчи и назвали меня дочерью, я готова была пообещать им все, что угодно, лишь бы продемонстрировать им свою любовь.

– И ему, – добавила Роза, но Арчи, похоже, и так остался предоволен и лишь поцеловал руку, которую держал в своей, словно она принадлежала возлюбленной принцессе, а потом произнес, вложив в слова всю гордость, которую, похоже, утратила Фиби:

– Ты только подумай, от чего она ради меня отказывается: от славы, денег и восхищения множества более достойных поклонников! Ты даже не представляешь, что у нее были все возможности стать одной из тех дивных певиц, которые пользуются всеобщей любовью и почетом, – и она отвергла все это ради меня, ей довольно будет петь для одного лишь мужа, не получая в награду ничего, кроме любви.

– Я только рада принести эту скромную жертву ради своего же великого счастья; никогда я не стану сожалеть, не стану сетовать, что отказалась от музыки, довольно и того, что она будет лучом света в моем доме и станет звучать для моего супруга. Ты же знаешь, что звонче всего птицы поют в своих гнездах. – Фиби склонилась к Арчи, и по взгляду ее и жесту было совершенно понятно, что она без единой задней мысли отказывается от честолюбивых устремлений, принося их на алтарь счастья женской любви.

Похоже, оба они забыли, что не одни, а через миг одни и остались, потому что внезапный порыв увлек Розу в ее укромный уголок, как будто бы задул южный ветер и тихонько погнал славное суденышко к Островам Блаженства, где остальные уже благополучно бросили якорь.

Комнатку заливал солнечный свет, весенние ароматы пропитали ее своей свежестью, ибо Роза много раз давала здесь волю своим мечтам, и теперь каждая гирлянда, цветок, лист папоротника обрели свой смысл. Маку, похоже, был внятен немудреный язык символов – он догадался, почему миниатюрный портрет Чарли обрамлен белыми розами, почему его собственный украшен анютиными глазками, почему Психея выглядывает из ажурных листьев венериного волоса, а у ног Амура лежит алый страстоцвет. Последнее явно обрадовало Мака сильнее всего – он смотрел на цветок, улыбался и напевал себе под нос – чтобы скрасить тяготы ожидания – песенку, которую раньше ему часто пела Роза:

Погуляем, мой дружок, мой дружок,

Под березками в Аберфелди?

– Да, Мак, с тобой я готова гулять где угодно!

Он не слышал, как она вошла, и, резко развернувшись, просиял, шумно выдохнул и ответил:

– Наконец-то! Ты так хлопотала вокруг нашего дорогого дядюшки, что мне и слова было не вставить. Впрочем, могу подождать – я к этому привык.

Роза стояла неподвижно, глядя на Мака с новообретенным почтением, а потом ответила мило и торжественно, чем заставила его рассмеяться и покраснеть с чуткой радостью человека, для которого похвала из ее уст была особенно ценной.

– Ты забываешь, что ты уже не тот Мак, что когда-то уехал отсюда. Я бы первая бросилась навстречу кузену, но не решилась фамильярничать с поэтом, пользующимся всеобщим признанием.

– А, так тебе нравится это сочетание? Помнишь – я сказал, что попробую подарить тебе и поэзию, и любовь?

– Нравится? Да никакими словами не передать мои изумление и восхищение – а также гордость и радость. Как у тебя это получилось, Мак? – И лицо Розы озарилось лучезарной улыбкой, она захлопала в ладоши и едва не пустилась в пляс от восторга.

– Все получилось само собой, там, высоко в горах, здесь, рядом с тобой, и в одиночестве на берегу моря. Я прямо сейчас могу сочинить божественное стихотворение и включить тебя в него в образе весны – ты очень на нее похожа в этом зеленом платье, с первоцветами в дивных волосах. Роза, я хоть немного приблизился к цели? Стал ли намек на славу хоть шагом к чаемой награде? Растопил ли я твое сердце?

Он не сделал ни шага в ее сторону, но во взгляде отразилась такая невыразимая тоска, что ей показалось, глаза его тянут ее к себе необоримым призывом, и вот она шагнула вперед, встала с ним рядом, вытянув вперед обе руки, будто бы предлагая ему все свои немудреные сокровища, и произнесла с безыскусной искренностью:

– Оно не стоило столь прекрасных свершений, но если тебе все еще желанна эта скромная награда, она твоя.

Мак сжал ей руки и явно хотел обнять, но потом заколебался, не в силах поверить в свое великое счастье.

– А ты уверена, Роза? Совершенно уверена? Я не хочу, чтобы преходящее восхищение затмило твой разум, я пока еще не поэт, в лучшем случае – простой смертный, и ты это знаешь.

– Дело не в восхищении, Мак.

– И не в благодарности за мою скромную лепту в спасение дяди? Я был перед ним в долгу, как и Фиби, и тоже был только рад рискнуть ради него жизнью.

– Нет, и не в благодарности.

– И не в жалости за мое долготерпение? Я пока сделал совсем мало, и мне по-прежнему бесконечно далеко до того, чтобы стать твоим героем. Если ты все еще не уверена в себе, я готов дальше ждать и трудиться, ибо мне нужно все или ничего.

– Ах, Мак! Ну откуда все эти сомнения? Ты сказал, что заставишь меня себя полюбить, и ты это осуществил! Теперь ты мне веришь? – И она в порыве отчаяния бросилась ему в объятия, замерла там в красноречивом молчании, он же прижал ее к себе, чувствуя сквозь трепет нежного триумфа, что перед ним более не маленькая Роза, но влюбленная женщина, готовая жить и умереть ради него.

– Вот теперь мне нечего больше желать! – произнес он наконец, когда она подняла к нему лицо, зардевшееся от девичьего стыда – ведь она позволила себе на миг забыться в порыве страсти. – Только не убегай сразу. Побудь рядом еще одну блаженную минутку, дай ощутить, что я действительно обрел мою Психею.

– А я моего Амура, – ответила Роза и засмеялась, несмотря на переполнявшие ее чувства, при мысли о том, что Мак сопоставляет себя с этим сентиментальным персонажем.

Он засмеялся тоже, смехом счастливого влюбленного, а потом с неожиданной серьезностью произнес:

– Душа моя нежная! Подними лампу повыше, оглядись, пока не поздно, ибо я не бог, а всего лишь грешный человек.

– Любимый! Конечно огляжусь. Вот только мне нечего бояться, кроме того, что ты взлетишь слишком высоко, а я не смогу за тобой последовать, у меня же нет крыльев.

– Ты будешь воплощением поэзии, а я стану писать стихи: мое малое дарование я поставлю на службу твоему великому таланту.

– Нет, вся слава достанется тебе, мне довольно титула жены поэта.

– А я всегда буду гордиться тем, что главным моим вдохновением служит добродетельная жизнь прелестной и достойной женщины.

– Ах, Мак! Мы будем вместе трудиться и постараемся сделать так, чтобы музыка и любовь, которые останутся даже после нашего ухода, сделали этот мир лучше.

– Да, клянусь Создателем! – откликнулся он пылко и, глядя на стоявшую перед ним в свете весеннего солнца девушку – лицо ее было лучезарным от радостной неги, надежд на будущее и благородных чаяний, способных сделать жизнь прекрасной и плодотворной, – ощутил, что последний лепесток раскрылся до конца, золотая сердцевина предстала взору и Роза его расцвела окончательно.

Примечания

1

Притч. 19: 17. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Джеймс Генри Ли Хант (1784–1859) – английский литератор и критик.

3

Желтый флаг на морских судах означает «на борту карантин».

4

Аталанта – героиня древнегреческой мифологии, прославившаяся своей красотой и быстротой в беге.

5

Строки из стихотворения американского эссеиста, философа и поэта Ральфа Уолдо Эмерсона (1803–1882) «Оправдание» («The Apology»).

6

Эстер Стэнхоуп (1776–1839) – британская путешественница и археолог.

7

Ода XLIII ирландского поэта Томаса Мура из «Анакреонтических од» (1800).

8

Франциск Ассизский (ок. 1181–1226) – католический святой, основатель нищенствующего ордена.

9

Мартин Турский (ок. 316–397) – католический святой, небесный покровитель Франции.

10

Речь идет о французском доме высокой моды, основанном Чарльзом Фредериком Уортом в 1858 г.

11

Часто пародировавшаяся фраза из стихотворения английского священника, поэта, логика и педагога Исаака Уоттса (1674–1748) «Песня XVI. Против ссор и вражды» («Song XVI. Against Quarreling and Fighting»), входящая в сборник «Божественные песни простым языком для детей».

12

Вероятно, речь идет о жене английского поэта Дж. Г. Байрона Энн Изабелле Ноэль Байрон (1792–1860).

13

Строфы из стихотворения шотландского поэта Роберта Бёрнса «Чарли, мой любимый» («Charlie, He’s My Darling», 1796).

14

Готический роман британской писательницы Анны Радклиф (1764–1823).

15

Уильям Шекспир. Сон в летнюю ночь. Акт I, сцена 2.

16

Иез. 36: 26.

17

Гай Карлтон – честный и чуткий джентльмен, персонаж романа Сюзан Уорнер «Квичи» («Queechy», 1852); граф Альтенберг – романтический герой, полюбивший героиню за ее скромность и чувство собственного достоинства в романе Марии Эджворт «Опека» («Patronage», 1814); Джон Галифакс, герой романа Дины Мюлок Крэйк «Джон Галифакс, джентльмен» («John Halifax, Gentlemen», 1856), становится джентльменом благодаря своим заслугам, а не происхождению.

18

Гай Ливингстон – герой романа Джорджа Альфреда Лоуренса «Гай Ливингстон» («Guy Livingstone»; 1857), сильный, темпераментный и любвеобильный; Боклерк – молодой и красивый герой романа Марии Эджворт «Елена» («Helen»; 1834), защищающий честь своей любовницы на дуэли; Эдвард Рочестер – романтический герой романа Шарлотты Бронте «Джейн Эйр» («Jane Eyre», 1847).

19

Стихотворение Роберта Бёрнса «Когда настанут холода…» (O, Wert Thou in the Cauld Blast…», 1796).

20

Персонаж романа Чарльза Диккенса «Холодный дом» (1853).

21

Кристиан Фридрих Мартин Вебски (1824–1886) – немецкий минералог.

22

Фридрих Август Френцель (1842–1902) – немецкий минералог.

23

Героиня романа английской писательницы Фанни Берни «Эвелина, или История выхода юной леди в свет» («Evelina, or the History of a Young Lady’s Entrance into the World», 1778).

24

Пирам и Фисба – легендарная пара влюбленных, которые жили в Вавилоне в соседних домах и, поскольку их семьи враждовали, могли общаться лишь через трещину в стене.

25

Анни Луиза Кэри (1842–1921) – знаменитая американская оперная певица.

26

Клара Луиза Келлог (1842–1916) – американская оперная певица, первая примадонна, родившаяся в США и добившаяся признания в Европе.

27

Баллада шотландской поэтессы леди Энн Линдсэй 1772 г.; музыку написал преподобный Уильям Ливз, впоследствии Йозеф Гайдн сделал переложение для фортепиано и сопрано.

28

Персонаж романа Чарльза Диккенса «Лавка древностей» (1840).

29

Джоанна Мария Линд (1820–1887) – шведская оперная певица, выступавшая в США и Европе.

30

Строка из популярного стихотворения «Слишком поздно» («Too late»; ок. 1860) Дины Мюлок Крэйк.

31

Застольная песня из оперы «Лукреция Борджа» (1833) Гаэтано Доницетти.

32

Героини романа Чарльза Диккенса «Мартин Чезлвит» (1843–1844).

33

Вероятно, речь идет о мисс Эмме Хамфрис (1802–?), авторе «Воспоминаний и писем молодым барышням о влиянии религии на становление их характера и нравственности», опубликованных после ее смерти.

34

Ликург (IX–VIII вв.) – государственный деятель и законодатель Древней Спарты, провел ряд реформ, направленных на борьбу с роскошью.

35

Перикл (494/493–429 до н. э.) – древнегреческий государственный деятель.

36

Диоген (ок. 412–323 до н. э.) – древнегреческий философ; согласно легенде при ярком дневном свете с фонарем искал честного человека.

37

Строка из стихотворения английского поэта Джорджа Уивера «Растрачу ли в отчаянии…» («Shall I, Wasting in Despair», 1615).

38

Солон (ок. 640 – ок. 559) – афинский законодатель, поэт, один из «семи мудрецов» Древней Греции.

39

Из трагедии Еврипида «Геракл». Перевод Вланеса.

40

Эпилог трагикомедии английских драматургов Натана Филда, Джона Флетчера и Филипа Мэссинджера «Судьба честного человека» («The Honest Man’s Fortune», 1613).

41

Героиня поэмы Эдмунда Спенсера «Королева фей» («The Faerie Queene», 1590).

42

Сабрина – нимфа воды из пьесы Дж. Мильтона «Комос» («Comus»; 1634).

43

«Неделя на реках Конкорда и Мерримака» («A Week on the Concord and Merrimack Rivers», 1849) Генри Дэвида Торо, американского литератора, философа и натуралиста.

44

Строки из стихотворения Г. Д. Торо «Вдохновение» («Inspiration», 1841).

45

«Доверие к себе» («Self-Reliance», 1841) – книга Ральфа Уолдо Эмерсона.

46

Строки из стихотворения «Интерлюдия» («An Interlude») английского поэта, драматурга и писателя Алджернона Чарльза Суинберна, вошедшего в сборник «Поэмы и баллады» (1866).

47

Героиня романа Чарльза Диккенса «Жизнь и приключения Николаса Никльби» (1839).

48

Строка из стихотворения английского поэта Уильяма Вордсворта «Элегические строфы, внушенные картиной сэра Джорджа Бомонта, изображающей Пилский замок во время шторма» («Elegiac Stanzas, Suggested by a Picture of Peel, in a Storm, Painted by Sir George Beaumont», 1805).

49

Гимн английской поэтессы Мэри Энн Роскоу Джевонс «Единым хором в небеса…» («O Let Your Mingling Voices Rise…», 1845).

50

Цитата из стихотворения Ч. А. Суинберна «Долорес» («Notre-Dame des Sept Douleurs», 1866).

51

Уильям Ллойд Гаррисон (1805–1879) – американский публицист, основатель Американского антирабовладельческого общества.

52

Сэмюэл Гридли Хоув (1801–1876) – американский врач, основатель первой школы для слепых в США.

53

Чарльз Самнер (1811–1874) – республиканский сенатор от штата Массачусетс, боровшийся с коррупцией.

54

Эбигейл Хоппер Гиббонс (1801–1893) – американская учительница, боровшаяся за гражданские права и образование чернокожих, за реформу женских тюрем и права ветеранов.

55

Персонажи поэмы Э. Спенсера «Королева Фей»; невинность и красота Уны останавливают льва, собиравшегося ее растерзать, и зверь становится ее защитником.

56

Персонажи рождественской истории Чарльза Диккенса «Остролист» («Holly-Tree Inn»; 1855), юная пара семи и восьми лет, вознамерившаяся сбежать из дому.

Content

Луиза Мэй Олкотт
Роза в цвету

Предисловие

Глава 1 Возвращение

Глава 2 Новые лица старых друзей

Глава 3 Мисс Кэмпбелл

Глава 4 Розы и шипы

Глава 5 Прекрасный Принц

Глава 6 Перевоспитание Мака

Глава 7 Фиби

Глава 8 Препятствия впереди

Глава 9 Новогодние визиты

Глава 10 О трезвомыслии и печали

Глава 11 Малые искушения

Глава 12 На балу у Китти

Глава 13 Обе стороны

Глава 14 План тети Клары

Глава 15 Разлука с Чарли

Глава 16 Добрые дела

Глава 17 Среди стогов

Глава 18 Что это было?

Глава 19 За фонтаном

Глава 20 Что совершил Мак

Глава 21 Как Фиби завоевала свое место в семье

Глава 22 Короткая и счастливая

Примечания