Бернардин Рибейру

История молодой девушки

© Издательский Дом «Русская Философия», 2022

© Ольга Александровна Овчаренко, перевод, предисловие и комментарии, 2022

* * *

Герменевтика «Истории молодой девушки» Бернардина Рибейру

Одной из величайших загадок, волшебным очарованием португальской литературы, неповторимым свидетельством ее приобщения к литературе мировой является психологический роман Бернардина Рибейру «История молодой девушки».

Видный исследователь творчества Б. Рибейру Антониу Салгаду Жуниор озаглавил свою знаменитую работу об «Истории молодой девушки» «"Молодая девушка" и сентиментальный роман эпохи Возрождения» (Авейру, 1940).[1]

В этом исследовании в целом правильно отмечена связь романа Рибейру с творческими исканиями итальянской и испанской литературы, но думается, что историческое наполнение термина «сентиментальный роман эпохи Возрождения» опирается прежде всего на произведения таких писателей, как Хуан Родригес дель Падрон, Хуан де Флорес, Диего де Сан Педро. Как показали многочисленные исследования, начиная с известной работы Марселино Менендеса Пелайо «Истоки романа», «История молодой девушки» тесно связана с творчеством вышеуказанных писателей, но нельзя не заметить, что Бернардин во многом превосходит не только своих испанских предшественников, но и таких писателей, как Боккаччо. Его задачей является не столько повествование о перипетиях любовной истории (одна из двух любовных интриг, на которых «завязаны» основные узлы повествования, вообще остается то ли намеренно, то ли нет, но незаконченной), сколько исследование тончайших оттенков человеческих чувств, душевной жизни человека в ее связи с общим состоянием мироздания. В этом отношении Бернардин оказался непревзойденным мастером португальской литературы и повлиял в первую очередь на Камоэнса, в драме которого «Филодему» есть прямые ссылки на Б. Рибейру Поэтому для определения жанровой принадлежности «Истории молодой девушки» мы предпочитаем термин «психологический роман», хотя ниже и пойдет речь о ее связи с рыцарской и пасторальной литературой, а также с уже указанными произведениями испанских писателей.

Документальных свидетельств о жизни Бернардина не сохранилось, хотя со временем он стал национальным мифом, и каждое последующее поколение исследователей его творчества старалось восполнить отсутствие недостающей информации при помощи собственного воображения; замечательный роман его был издан посмертно, и история этого издания также заслуживает отдельного разговора. Из намека, содержащегося в одной из его эклог, можно сделать вывод, что он родился в городке Турране провинции Алентежу, вероятно, в 80-е или 90-е гг. XV столетия, ибо 12 его стихотворений входят во «Всеобщий песенник» Гарсии де Резенде, относящийся к 1516 г. (кроме того, одна из его эклог распространялась в списках и была помечена 1536 г.). Впрочем, нельзя с полной уверенностью утверждать, что Бернардин Рибейру «Всеобщего песенника» и автор «Истории молодой девушки» – это одно и то же лицо, ибо есть определенная разница в масштабах дарования между поэтом и прозаиком. С другой стороны, нельзя не видеть сходства между художественным миром романа и лирики Бернардина. Так, в его первой эклоге влюбленный пастух Персиу сходит с ума из-за того, что его оставляет любимая, и даже его стадо начинает худеть («logo entao começou/ ho seu gado emagrecer»).

Действующими лицами второй эклоги Бернардина являются пастухи Жану (по-видимому, герой автобиографический) и Франку де Сандувир, чье имя, возможно, представляет собой анаграмму имени и фамилии выдающегося поэта Франсишку Са де Миранды, творчество которого также дает основания предполагать его дружбу с Бернардином. Поскольку Са де Миранда ввел в португальскую поэзию стихотворные формы итальянской ренессансной лирики, возникла гипотеза о совместной поездке двух поэтов в Италию в 1521–1526 гг., но сама лирика Бернардина в своих метрических схемах придерживается сугубо пиренейской традиции, хотя по содержанию является вполне ренессансной и даже частично маньеристской.

В уже упоминавшейся эклоге II, иначе называемой «Жану и Франку», пастух, прислонившийся к ясеню (дереву, которое в «Истории молодой девушки» символизирует связь любви со смертью), жалуется другу на свою горькую жизнь. Тот отвечает:

Desastres! cuidava eu já,

quando eu ontem aqui cheguei,

que a vós, e à ventura má

ambos acabava! e errei!

(О несчастья! Я уже думал, /когда прибыл сюда вчера, / что вы и мои неудачи /уже закончились! но я ошибался!)

Мотивы изгнания (desterro), трагической любви, космического масштаба постигших мир катастроф являются общими как для лирики, так и для романа Бернардина. Так, в его III эклоге пастух Сильвештре, прообразом которого также, возможно, был Са де Миранда, говорит:

Verei a casa caida,

sem parede, e sem telhado,

e verei meu mal dobrado,

cuidado de minha vida,

о vida de meu cuidado.

…………………………

A causa de meus cuidados

foi buscar longos desterros,

leva-m’a meus tristes fados

de uns erros em outros erros,

por erros mui enganados…

(Я увижу разрушенный дом /без стен и потолка /и увижу, как мои несчастья удвоятся, /о моя бедная жизнь, полная забот… По причине своих несчастий /я отправился в дальние края, /и моя печальная судьба /бросает меня от одних ошибок к другим, /совершенно меня в них запутав).

Его же друг Амадор (буквально влюбленный; по-видимому, герой также автобиографический) заканчивает эти сетования следующим выводом: «О quem fora tam ditoso /que perdera о pensamento!» (О как бы стать столь счастливым, /чтобы лишиться рассудка!») и самоубийстве Бернардина в связи с замужеством его возлюбленной и отъездом ее в Савойю к мужу.

В смысле глубины психологического анализа Бернардин-лирик не достигает высоты Бернардина-прозаика, но интересно, что именно он ввел жанр эклоги в португальскую литературу. «До Бернардина Рибейру поэт не воплощался в аллегорическом образе пастуха»[2], – писал видный исследователь его творчества Теофилу Брага, видевший предшественников Бернардина в так называемых сицилийских поэтах, подражавших Феокриту, а также испанском поэте и драматурге Хуане дель Энсина и провансальской поэзии.

Поскольку Бернардин-прозаик, по-видимому, вырос и Бернардина-поэта, а также, возможно, учел опыт других поэтов-буколистов, своих последователей, то упомянем, что его пример оказал влияние на Са де Миранду. Кроме того португальская литература знает еще эклогу «Кришфал» – «самое загадочное и лучшее во всей национальной, возможно, и во всех новых литературах буколическое стихотворение»[3], и это стихотворение также таит в себе немало загадок.

Оно было впервые опубликовано в 1554 г. в Ферраре в одной книжке со знаменитым первым изданием романа Бернардина Рибейру «История молодой девушки». Однако при этом стихотворение было озаглавлено «Эклога Криштована Фалкана под названием Кришфал». Но, поскольку другие (впрочем, немногочисленные) известные стихотворения К. Фалкана в художественном отношении оказались намного ниже «Кришфала», многие исследователи считают автором этой эклоги Бернардина Рибейру, что, тем не менее, не мешает им признавать, что эклога под названием «Кришфал» превосходит все пять эклог автора «Молодой девушки». Стихотворение повествует о любви юного пастуха Кришфала к пастушке Марии, которую родные увозят от него, считая их неподходящей партией друг для друга, и помещают в монастырь. Ночью Кришфал как бы окидывает взглядом всю Португалию, встречая других страдающих от любви пастухов, и видит томящуюся в заточении Марию, приказывающую ему оставить всякие мысли о любви (стихотворение основано на реальной истории Криштофана Фалкана и Марии Брандан). Исследователи видят в этой эклоге даже элементы «магического реализма», считая, что она предвосхищает наше время;[4] мы же полагаем, что по своей искренности, силе трагизма и мастерству психологического анализа она действительно занимает выдающееся место в португальской литературе, и думаем, что принадлежит она все-таки не Бернардину, хотя в ней есть сходные с его мироощущением настроения:

Os tempos mudam ventura,

– bem о sei pelo passar, —

mas, por minha gram tristura,

nenhuns poderão mudar

a minha desaventura.[5]

Интересно, что трагические мотивы в поэзии самого Бернардина и усиление их в «Истории молодой девушки», герой которой Бимардер также находится на грани помешательства из-за несчастной любви, породили легенду о безумии самого писателя и его смерти около 1536 г. в лиссабонской Больнице Всех Святых. Некоторых исследователей подобные легенды подвигли на поиски вдохновительницы творчества Бернардина, и здесь возникали самые разные кандидатуры на роль его музы, начиная с инфанты доны Беатриш, дочери короля Мануэла Великолепного, продолжая испанской принцессой Хуаной Безумной и заканчивая двоюродной сестрой того же короля Мануэла Жуаной де Вилена.

Не имея ни возможности, ни желания углубляться в историю прототипов романа, ибо их идентификация мало чем может помочь в исследовании его своеобразия, укажем лишь на драму выдающегося португальского писателя прошлого столетия Алмейды Гарретта «Ауто Жила Висенте» (1842 г.), в которой повествуется о взаимной любви писателя и дочери короля Мануэла инфанты доны Беатриш.

Сложности в интерпретации романа связаны также с историей его издания. Впервые он был опубликован в 1554 г. в Ферраре издателем Авраамом Ушке, братом выехавшего из Португалии писателя Самуэла Ушке. Первое издание романа начинается словами «Menina е moça mе levaram da casa da minha mãe para muito longе» (молодой девушкой меня увезли из дома моей матери очень далеко), не содержит разделения на части и главы (впрочем, в графическом оформлении текста есть признаки его определенной рубрификации) и заканчивается тем, что Авалор начинает рассказывать попросившей о его помощи девице историю своего отца.

Второе издание романа вышло в свет в португальском городе Эворе, издателем книги был Андре де Бургош, начинался роман словами «Menina е moça me levaram de casa de meu pai para longes terras» (молодой девушкой меня увезли из дома моего отца в дальние земли). В эворском издании роман состоит из двух частей, все главы снабжены аннотациями, не всегда идеально совпадающими с их содержанием, и, по сравнению с первым изданием, роман Бернардина (или его продолжателей?) очень «вырос», ибо первое издание заканчивалось на 17 главе II части издания, во втором же издании вторая часть состоит из 58 глав. Однако сам по себе «рост» романа не представлял бы научной проблемы, если бы не резкая смена тона и стиля повествования, а также ощутимая разница в масштабе дарования между автором феррарской версии романа и его продолжателем.

Если «феррарский» вариант содержит в себе, как уже указывалось, установку на исследование внутреннего мира личности, кризиса эпохи рыцарства и болезненного перехода к ренессансным (может быть, вернее было бы сказать, буржуазным, ибо Бернардин видит в этом не столько возрождение, сколько деградацию) нравственным ценностям, то его «эворское» продолжение в основном является эпигонским произведением рыцарской литературы. Если «феррарский» вариант сосредоточил повествование вокруг историй двух влюбленных пар – Бимардера и Аонии и Авалора и Аримы, то «эворский» свелся в основном к рассказу о приключениях странствующих рыцарей, оставив неоконченной историю Авалора, но введя в повествование множество новых действующих лиц.

Кроме этих двух изданий, в XVI столетии роман был переиздан в Кельне (1559 г.), и этот вариант в основном воспроизводил феррарский текст.

Также известно и несколько списков романа. Это так называемый «Манускрипт Бернардина из Национальной библиотеки Лиссабона», который, судя по начертанию букв, относится к 1540–1550 гг.; это также рукопись «Tratado de Bernaldim Ribeiro», хранящаяся в Библиотеке Королевской Академии Истории в Мадриде, опять же придерживающаяся феррарского издания и являющаяся копией списка, сделанного в 60-е гг. XVI столетия. А также рукопись, принадлежавшая проживавшему в Португалии испанскому литературоведу Эухенио Асенсио и содержащая, помимо романа Б. Рибейру, стихотворения Са де Миранды и кастильских поэтов. Э. Асенсио датировал эту рукопись 1543–1546 гг. (впоследствии рукопись была куплена профессором Ж. В. де Пина Мартиншем и подарена Национальной Библиотеке в Лиссабоне). В феррарском издании 1554 г. роман назывался «История молодой девушки» («Historia de Menina e Moça»). Начиная с «Манускрипта Бернардина» и продолжая эворским изданием, стало популярным еще одно название романа – «Obra intitulada saudades de Bernaldim Ribeiro q foi autor della» (см. Ribeiro Bernardim. História de Menina e Moça. Estudo Introdutório por José Vitorino de Pina Martins. Lisboa, 2002. – P. 259).

Слово «саудаде», употребленное здесь во множественном числе, – это «тоска неясная о чем-то неземном», исконное свойство португальской национальной психологии, не подлежащее однозначному переводу на иностранные языки. Саудаде – это томление, грусть, печаль по утраченному на время или навечно человеку, времени, месту и даже Богу.

В трактовке «саудаде» или «саудадеш» (во множественном числе) расходились уже современники Бернардина Рибейру. Исходя из содержания его романа, можно перевести это слово как «превратности любви, любовные муки, любовные терзания». А вот в так называемом III письме Камоэнса это слово явно имеет значение «красоты природы»: «Среди новостей, которые вы мне прислали, я вижу, что вы хвастаете деревенской жизнью: светлыми струящимися водами, высокими, тенистыми деревьями, текущими источниками, поющими птицами и прочими саудадеш Бернардина Рибейру, которые делают жизнь благословенной» (Camões Luís de. Obras Completas. Lisboa, 3a edição,1972, vol.III. Autos e cartas. – P. 249).

Наличие столь серьезных разночтений между двумя первыми изданиями не могло не вызвать усиленных споров о том, какое из них считать editio princeps и что именно написал Бернардин, а что – его продолжатели. Пролог к эворскому изданию свидетельствует о том, что обсуждение проблемы подлинности романа началось еще в XVI столетии: «Foram tantos os traduzidores deste livro, e os pareceres em eles tão diversos, que não é de maravilhar que na primeira impressão desta história se achassem tantas cousas em contrairo de como foram pelo autor dele escritas… conveo tirar-se a limpo do próprio original seu, esta primeira e segunda parte todas enteiras, pera que mui certo conheça quem ler ua e outra a diferença d’ambas».[6] Кроме того, II часть романа в эворском издании была названа Declaraçăo (то есть объяснением) I, что можно понимать и как продолжение ее уже не Бернардином. Но на самом деле объяснением I части следует считать вовсе не всю II часть, а лишь главы XXV–LVIII эворского издания.

Чтобы дать более полное представление о теориях авторства романа, нам придется выделить основные узлы его композиции и коснуться основных моментов его содержания. Роман открывается монологом «Молодой Девушки», жалующейся на то, что ее увезли далеко от отчего дома, предчувствующей свою скорую смерть и поэтому решившейся описать некоторые известные ей события. Повествовательница сразу же предупреждает, что ее книга будет печальной и поэтому любителям развлечений лучше ее не касаться. Символом общего «несовершенства мира», как сказал бы Камоэнс, является знаменитый эпизод смерти соловья. Едва только Молодая Девушка (это словосочетание написано с прописной буквы, ибо мы знаем о героине, что «молодой девушкой» ее увезли из родительского дома; судьба ее и возраст в момент повествования нам неизвестны) начинает обретать подобие душевного покоя, слушая пение соловья, как «бедная птичка, выводившая свою жалобную песнь, не знаю почему, но упала мертвой в воду и, поскольку, падая, задела за ветви деревьев, то вслед за ней упало множество листвы». Вскоре из-за деревьев появляется одетая в черное величественного вида Дама Былых Времен и вступает в беседу с Молодой Девушкой. Дама предлагает рассказать о несчастьях, происшедших когда-то в тех местах, упоминает, что у нее умер сын, и приступает к истории двух друзей. Имена этих друзей не называются, что также дало почву для различных толкований, но говорится следующее: «Когда мой отец рассказывал о той низости, с которой те, кто не заслуживает именоваться рыцарями («os falsos cavaleiros» – ложные рыцари), убили двух друзей, он говорил, что отдал бы многое, чтобы вообще никогда не слышать об этом… Но если очень тяжело было перенести гибель двух друзей, то еще тяжелее было узнать о смерти двух девиц, которых несчастье довело до этого, ибо не только двое друзей отдали жизнь за них, но и они приняли смерть по доброй воле»). Эти слова многие исследователи рассматривают как намек на предстоящее самоубийство героинь, хотя в тексте эворского издания соответствующих эпизодов нет, и речь может идти лишь о первоначальном авторском замысле, в дальнейшем по той или иной причине нереализованном.

Далее начинается история приезда в эти земли семейства, состоящего из мужа и жены – Ламентора и Белизы – и молодой девушки Аонии, сестры Белизы. Вынужденные скрываться неизвестно по какой причине от родных Белизы, беглецы устанавливают шатер и устраиваются на ночлег. Ночью Белиза умирает при рождении дочери Аримы, причем эпизод предсмертных страданий Белизы и ее прощания с Ламентором выписан с большим психологическим мастерством.

Когда Аония оплакивает умершую сестру, в шатер Ламентора заходит странствующий рыцарь Нарбиндел и, потрясенный красотой девушки и растроганный жалостью к ней, влюбляется в нее. Таким образом, завязывается история Бимардера и Аонии, которая так или иначе займет одно из центральных мест в повествовании.

Кстати, хотя в самом начале романа произошла смена повествовательниц (Молодой Девушки на Даму Былых Времен), женский голос, столь явственно звучавший на его первых страницах, постепенно сходит на нет и, несмотря на отдельные реплики Девушки и Дамы (глава XLI I части, глава XXV II части), повествование фактически начинает вестись от лица автора.

Поскольку Ламентор не поощряет ухаживаний неизвестного за Аонией, тот решает отказаться от атрибутов рыцаря, стать пастухом и поселиться неподалеку от возлюбленной. В связи с этим он меняет и свое имя Нарбиндел на Бимардер (оба они являются анаграммами имени Бернардин). Вскоре Бимардеру удается завоевать любовь Аонии, но Ламентор, ничего об этом не знающий, выдает ее замуж за рыцаря Филену, причем она только со временем успевает предупредить Бимардера, что вышла замуж против своей воли.

Видящий, как Аонию увозят из дома, Бимардер впадает в отчаяние. В историю любви его и Аонии вплетается история прошлого Бимардера, а также история его друга Тажбиана. Когда-то Бимардер дал обет рыцарского служения некой Круэлсии (в других вариантах – Акелизии), которую никогда не любил. «Но он стал чувствовать себя обязанным ей, так как много она для него сделала…» (глава XIII, часть I). Именно находясь «на службе» Круэлсии, он полюбил Аонию и ради нее фактически отказался от прежнего обета. Круэлсия выслала на поиски затерявшегося рыцаря его бывшего оруженосца, и тот вскоре стал вестником смерти своего господина, ибо Аония, несмотря на полные обывательской «мудрости» советы своей служанки Инеш, не смогла забыть своей любви и влюбленные договорились о встрече.

Едва они встречаются, как следивший за ними ревнивый муж Аонии Филену пытается убить Бимардера, тот защищает себя и Аонию, и в результате погибают все трое.

Узнав о гибели Нарбиндела-Бимардера, Круэлсия впадает в отчаяние, отказывается от пищи и в конце концов также умирает. Часть II романа начинается историей Авалора и Аримы, дочери Ламентора и Белизы. Арима вынуждена отправиться ко двору, где встречается с Авалором, который в нее влюбляется. До этого он служил «обездоленной девице» – сироте, лишенной наследства. Мучаясь от раздвоения личности, он видит сон, в котором девица, «настолько хрупкая на вид, что, казалось, она не могла жить долго», говорит ему: «Знай, рыцарь, что многое можно сделать благодаря силе любви, но многое делается из-за любви, навязанной насильно» (глава V, часть II).

Между тем, Авалор так сильно любит Ариму, что публично падает в обморок от волнения при виде ее. При дворе распространяются слухи о его любви. Арима не поощряет, но и не отвергает его ухаживаний, однако говорит ему загадочные слова: «Оu me vós tendes errado, Avalor, ou me andais pera errar» – один из возможных вариантов перевода: «то ли вы уже совершили ошибку в отношении меня, Авалор, то ли собираетесь ее совершить» (глава IX, часть II). Отец призывает Ариму к себе, и она удаляется от двора. Авалор следует за ней и терпит кораблекрушение. Устав бороться с жизненными испытаниями, он готовится к смерти, говоря сам себе: «Если тело не обрело счастья, нечего ему больше преграждать путь душе». Далее происходит буквально следующее: «И тогда он полностью положился на волю волн, которые, к счастью, сжалились над ним, ибо говорят, что в море также есть вещи, сохраняющие религию». (Думается, что эти слова можно понимать как то, что «у моря также есть душа». Интересно, что в эворском издании их нет.) Море выбрасывает его на берег как раз в те места, где должна была находиться Арима, он пребывает в тяжелом психологическом состоянии, и ему кажется, что в ушах его звенит голос Аримы, говорящей ему ласковые и нежные слова. Но тут раздается другой голос, произносящий: «Разве ты не помнишь, Авалор, что море не терпит мертвечины?» Неизвестно, следует ли это понимать как предсказание скорейшей смерти Авалору или как упрек ему за то, что он отказался в жизни от всего, кроме Аримы. Во всяком случае, когда сам Авалор пытается постигнуть смысл сказанного, то слышит: «То, что я сказал тебе, правда, так как кто не жив, тот мертв».

Тут же (история кораблекрушения Авалора и его разговора с «тенью», как сказано в аннотации, Бернардину, конечно, не принадлежащей, относится к главам XII и XIII части II) резко меняется тон повествования. Авалор слышит призывы нуждающейся в его помощи девицы Зиселии, которую бросил ее возлюбленный Донанфер во имя некоей Олании, и начинается целая серия рыцарских приключений. Авалор восстанавливает девицу в ее правах. Тут Молодая Девушка просит Даму Былых Времен, чтобы та еще что-нибудь рассказала, и та рассказывает предысторию женитьбы Белизы и Ламентора (главы XXVI–XXX части II), историю похитителя Белизы Фамбударана и его сестры Фартезии и историю сестры Круэлсии Ромабизы, полюбившей друга Нарбиндела Тажбиана и отправившейся на его поиски. Узнав, что Тажбиан содержится в плену у некоего Ламбертеу, Ромабиза просит о помощи Ламентора. Тот освобождает Тажбиана, уговаривает его жениться на Ромабизе и умирает от ран, полученных во время поединка с Ламбертеу. Судьба Авалора остается неизвестной, а Ромабиза и Тажбиан берут на воспитание Ариму.

Таким образом, в повествовании есть перебои даже с точки зрения элементарной логики. Кого следует считать двумя друзьями, историю которых обещала рассказать Дама Былых Времен: Бимардера и Авалора или Бимардера и Тажбиана? Какую смерть приняли из-за них их возлюбленные? И какое отношение они имеют к самой Даме? Является ли один из них (возможно, Бимардер) ее погибшим сыном?

В главе XIII части II совершается неожиданный переход от истории отца Авалора к истории самого Авалора, не говоря уже о том, что остаются непонятными многие узловые моменты, на которых строятся сюжетные линии: почему отец Белизы противится ее браку с Ламентором; почему Бимардер не открывает Ламентору своей любви к Аонии; что мешает соединить свои судьбы Авалору и Ариме? Но, чтобы ответить на эти вопросы, нам неизбежно пришлось бы коснуться вопроса о мировоззрении автора романа.

Пока же укажем на основные теории его авторства. Теофилу Брага считал подлинным весь эворский текст (книга «Бернардин Рибейру и буколизм»; 1-е издание – 1872 г.). Каролина Михаэлис де Вашкунселуш, переиздавшая в 1923 г. феррарское издание, признавала подлинность только его (то есть первой части и шестнадцати глав второй, заканчивающихся встречей Авалора с Зиселией).[7] Крупный исследователь португальской литературы Алвару Жулиу да Кошта Пимпан полагал, что «у нас нет никакого повода отвергать подлинность глав с I по VIII II части.[8]

Что касается глав с IX по XI[9], то они кажутся мне принадлежащими не Рибейру, а кому-либо из его вдохновенных учеников… Но надо заметить, что в этих трех главах есть два выдающихся эпизода, которые обычно приписывают Бернардину: сцена падения (глава IX) и романс Авалора (глава XI).

Если Жозе Пессанья и Делфин Гимараэнш преувеличивали, считая подлинной лишь I часть[10], Салгаду Жуниор также преувеличил, признав подлинность двадцати четырех глав II части»[11].

Современная исследовательница Тереза Амаду считает, что «пришло уже время определенно считать “Историей молодой девушки” только текст, включенный в издание Феррары и списки».[12] Исследователь истории португальского романа Жуан Гашпар Симоэнш поддерживает мнение тех, кто полностью отвергает какое бы то ни было участие Бернардина в написании II части романа, заявляя: «Особенно апокрифическими нам представляются главы с VI по XI за исключением, возможно, стихов» и говорит о II части романа: «В ней исчезает вся поэтичная, наполненная меланхолией атмосфера, вся душевная грусть. Перед нами рыцарский роман».[13]

Надо заметить, что с феррарским изданием практически полностью совпадают список из Библиотеки Академии Истории в Мадриде и список Асенсио/Пина Мартинша.

Профессор Иркулану де Карвалью полагает, что «при нынешнем состоянии вопроса думается, что наиболее разумно продолжать придерживаться традиции, оставляя за Бернардином только текст, содержащийся в феррарском издании и списках и ничего более».[14] Безусловно, это было бы наиболее легким решением, однако нам ближе позиция Антониу Салгаду Жуниора, высказанная им в работе «“Молодая девушка” и сентиментальный роман эпохи Возрождения», до сих пор остающейся наиболее тонким исследованием произведения Бернардина Рибейру. В самом деле, автор, безусловно, не успел закончить своего романа, Более того, он даже не успел дать ему названия. Однако нельзя утверждать, что Бернардин остался полностью чуждым всему, что появилось в эворском издании по сравнению с феррарским. В данном случае речь может идти действительно о «вдохновенных учениках», использовавших идеи, а возможно, и наброски своего мэтра. Антониу Салгаду Жуниор считает, что авторство Бернардина охватывает первую часть романа и 24 главы II части, то есть включая историю кораблекрушения Авалора и его разговора с попросившей его о помощи Зиселией. Следующая, XXV глава представляет собой как бы конспект, формально необходимый элемент композиции, оправдывающий переход от истории навсегда исчезающего из повествования Авалора к истории Бимардера. Но думается, что личное участие Бернардина Рибейру во всех двадцати четырех главах II части все-таки сомнительно. Представляется, что в настоящее время имеет смысл считать условно подлинным текст феррарского издания, которое и следует признать editio princeps. Что касается глав XVIII–LVI части II эворского издания, то они, без сомнения, были написаны близким к автору человеком, знакомым с его набросками и планами, которые также, вероятно, еще не достигли своего окончательного варианта.

Так, по справедливому замечанию Антониу Салгаду Жуниора, свойственная Рибейру концепция любви ощущается и в истории Донанфера и соперничающих из-за него Зиселии и Олании, в общем-то написанной, конечно, не им «рибейровский» элемент чувствуется и в главе XXIX части XXI, посвященной примирению полурыцаря-полуразбойника Фамбударана с его сестрой Фартазией и ее возлюбленным.

В целом же Антониу Салгаду Жуниор считает, что план книги представлял собой «сентиментальный Декамерон», то есть цикл любовных историй, и состоял «из преамбулы, в которой встречаются повествовательницы, и воспроизведения рассказанных ими историй, в том числе (а, скорее, в конце их) изложения историй их самих, последних историй, которые, возможно, оказались бы связанными между собой идентичностью сына Дамы и возлюбленного Девушки».[15]

Думается, что само по себе выражение «сентиментальный Декамерон» применительно к роману Бернардина оказывается неудачным. Если «Декамерон» Боккаччо знаменует собой торжество ренессансных идеалов, праздник освобождения плоти, радость человека от ощущения своего всемогущества (или его иллюзии), то «История молодой девушки» с горечью констатирует крушение прежних норм жизни, рассматривает любовь как роковую силу, как правило, ведущую человека к гибели и невольному разрушению чувства долга, и вообще является произведением, проникнутым трагедийными, а не радостными настроениями.

Мы уже говорили, что идентификация прототипов романа мало проясняет его идейное своеобразие, но нельзя отрицать, что все имена главных героев являются анаграммами: Бимардер/Нарбиндел – Бернардин, Аония – Жуана, Белиза – Изабел, Авалор – Алвару, Арима – Мария и т. д. В связи с этим приведем попытку расшифровки некоторых анаграмм и выявления наиболее важных прототипов романа, предпринятую в прошлом веке видным историком португальской литературы Теофилу Брагой:

«Бимардер – Бернардин Рибейру;

Аония – Жуана Тавареш Загалу, двоюродная сестра писателя;

Арима – дочь доны Изабел Тавареш, удалившаяся в монастырь (в Удивелаше), где и умерла очень молодой;

Молодая девушка – дочь Бернардина Рибейру и его двоюродной сестры доны Жуаны, удалившаяся в Монастырь святой Клары в Эштремоше;

Дама былых времен – дона Жуана Диаш Загалу, мать поэта, жившая в Синтре вместе со своей внучкой».[16]

Эта идентификация может частично пролить свет на некоторые загадки романа, в частности, на описание духовного облика Аримы и ее нежелание вступить в союз с Аваларом: «Арима (ибо так звали питомицу няни) за это время стала самым прекрасным созданием на свете. Прежде всего от других ее отличала честность, причем непритворная. Чувство такта, проявлявшееся в ее словах и поступках, казалось пришедшим из другого мира. Ее слова и сам тон их также были выше человеческого разумения» (часть II, глава I). Сочувствующая Авалору дама говорит об Ариме: «Верно то, что она прекрасна и совершенна во всем, но она настолько не от мира сего, что никому не следует ее любить» (часть II, глава IX).

Однако независимо от реальной основы романа, весь он проникнут настроениями тоски (saudade), которая объясняется уже не действительно происходившими событиями, а авторской концепцией мироздания. В романе, кажется, нет ни одного счастливого персонажа, кроме, возможно, Ромабизы, почти насильственно женившей себе Тажбиана, но и ее счастье весьма относительно, она пережила смерть матери и сестры, прошла через тяжелые жизненные испытания, а кроме того, мы уже знаем из рассказанных ранее историй, что насильственно навязанная любовь никогда не заканчивается добром.

«Молодая Девушка» говорит о себе в самом начале романа: «Великое несчастье сделало меня печальной, и было бы большой ошибкой после тех несчастий, что я видела своими глазами, ждать от мира покоя, которого он не дал никому… во мне уже не осталось живого места, которое могло бы вместить в себя новую печаль… кажется, что одним горестям могут прийти на смену лишь другие».[17]

Дама Былых Времен, сочувствуя Девушке в ее печали, делает обобщение относительно сужденных роду человеческому, вернее, женской его половине, горестей: бывает только с бедными женщинами, у которых нет средств, чтобы избавиться от беды, которые есть у мужчин, ибо за свою недолгую жизнь я поняла, что мужчины не знают, что такое печаль».[18]

Здесь Дама впадает в явное преувеличение, и вскоре после ее слов читатель знакомится с ее стихами переодевшегося пастухом Бимардера, который заявляет:

От всего противоядье

Вмиг отыщет белый свет,

От моей печали – нет.

……………………………………………

Так далек конец желанный,

Так жестока длань судьбы,

Что, печалью обуянный,

Я смирился без борьбы.

Для какой же дали странной

Был рожден я – не пойму,

В толк вовеки не возьму.

Выше уже цитировались слова Авалора, с готовностью призывающего смерть. Ламентор после смерти Белизы превратил свой дом в нечто среднее между погостом и монастырем.

Узнав, что Ариму призывают ко двору и ей придется покинуть этот невеселый дом, Ламентор видит в этом только отрицательные стороны. «Ламентор остался со своими печалями, а Арима отъехала со своими, от которых ее немного отвлекли путешествие и известие отца. Она была печальна от природы, но это была умиротворенная печаль, которую едва было можно отличить от повышенной серьезности, также ей присущей и выгодно оттеняющей ее красоту».[19]

По поводу изобилующих в романе печалей Жуан Гашпар Симоэнш не без иронии замечает: «Быть печальным в «Истории молодой девушки» – это все равно что добродетель, привилегия, понятная лишь избранным»[20] и добавляет: – Мы действительно ощущаем, что рок, великая меланхолия, бесконечная печаль управляет не только судьбой персонажей «Молодой девушки», но и ходом мироздания – водами, впадающими в реку, птицами, падающими замертво, мужчинами, не любящими своих женщин, дамами, умирающими при родах».[21]

Для того чтобы проверить правомерность такого понятия, как «сентиментальный Декамерон» в отношении «Истории молодой девушки», рассмотрим, как трактуется в романе само понятие «любовь». Посланный на поединок с рыцарем, охраняющим мост, Бимардер пытается выполнить волю Акелизии-Круэлсии, «которая его очень любила, но с которой он был связан скорее чувством долга, чем любви». Но он не застает у моста рыцаря, ибо тот погиб на поединке с Ламентором. Вместо этого он слышит горький плач по умершей Белизе и «видит госпожу Аонию, которая в своей чрезвычайной печали была прекрасна: длинные распущенные волосы, мокрые от слез, покрывали ее с головы до пят и частично падали ей на лицо. Бимардер сразу проникся любовью к ней, даже не пытаясь преодолеть это чувство, ибо, поскольку любовь пришла вместе с жалостью, вначале ему казалось, что он испытывает к девушке только сочувствие».[22]

Таким образом, нарушенный долг, понятие о котором занимает, как мы попытаемся показать, важное место в мировоззрении Бернардина, является невольной виной его героя. Автор даже не винит его в этом. Любовь в художественной системе Бимардера является чувством роковым, приходящим к человеку по наитию, и он не волен что-либо изменить в ниспосылаемой свыше судьбе. Сцена встречи Бимардера с Аонией проникнута таким психологическим мастерством, которое как бы призвано доказать, что герой не мог не полюбить героиню.

Точно такое же наитие находит на Аонию. Хотя она и обращает внимание на «пастуха с флейтой», о происхождении которого ничего толком не знает, но ни о каких чувствах речи пока еще не идет. Но однажды огромный бык набрасывается на быка из стада Бимардера. Аония лишается чувств от страха за жизнь находящегося рядом «пастуха с флейтой», а когда приходит в себя, ей рассказывают, как он убил чужого быка своим посохом. Эта история привлекла внимание всех чад и домочадцев Ламентора, и после нее Аония почувствовала, что ей хочется увидеться с Бимардером.

Роковое начало, лежащее в основе всякой любви, подчеркивается вмешательством в ход повествования таинственных, скорее всего потусторонних сил. Когда Бимардер решает сменить свое первоначальное имя (Нарбиндел), а с ним и род занятий, то видит рядом с собой «тень человека, необычайно высокого для наших мест». Бимардер обнажает меч и говорит тени: «Или ты мне скажешь, кто ты, или я сам это узнаю».

«Спокойно, Бимардер, – назвав его этим именем, отвечала тень. – Ведь сегодня ты сам был побежден плачущей девицей».[23] Выше уже шла речь о том, что и потерпевшему кораблекрушение Авалору также слышатся таинственные голоса. Еще раньше во сне ему является девица, предупреждающая, что любовь к Ариме станет для Авалора гибельной. Все это тем более интересно, что если рок и его проявления обширно представлены на страницах романа, то Бог в «Истории молодой девушки», особенно в ее I части, оттеснен на второй план, и в этом смысле роман Бернардина напоминает «Селестину» Рохаса.

Даже крик тонущего Авалора «Господи, спаси меня» (феррарское издание) был, по мысли Э. Асенсио, привнесен в роман его редакторами Ушке.[24] И хотя, как мы увидим далее, Б. Рибейру видит одну из причин несчастий двух друзей в их отступлении от долга рыцарского служения, он ни в чем не винит женщин, ради которых они пошли на это: более того, он старается оправдать своих героев и героинь, показав, что иначе и быть не могло. Вот, например, как описана встреча Авалора с Аримой: «Арима, прекрасная, как всегда, и не думающая о своей красоте, кратко ответив «да», посмотрела при этом на Авалора, охотно выполняя просьбу родственника, ибо уже слышала много хороших отзывов о нем. А потом, через несколько минут, опустила глаза с такой грацией, которая была присуща как особый дар только ей».[25] Этого взгляда оказалось достаточно, чтобы пленить Авалора: «Она только подняла и опустила глаза и сразу обрела над ним такую силу».[26]

Настоящая любовь в художественном мире Бернардина оказывается неизбежно связанной со страданием и смертью.

Непонятно чем вызванные гонения родных Белизы на Ламентора заставляют его увезти из дома Белизу и Аонию. Описание смерти Белизы также исполнено высочайшего психологического мастерства. Ночью умирающая Белиза до последних своих минут запрещает будить спящего мужа, не желая лишать его покоя после тяжелого дня. Наконец она просит призвать его, а Аония говорит ему: «Вставайте, сеньор, вставайте – от вас уводят Белизу». Если учесть, что входящая в эворское издание предыстория Белизы и Ламентора также изобилует тяжелыми жизненными испытаниями: непониманием родных, похищением Белизы полурыцарем-полухулиганом Фамбудараном, ее побегом, тяжелым ранением Ламентора на поединке и встречей его, истекающего кровью, с Белизой, то можно сказать, что счастье, приносимое такой любовью, является очень нелегким. Интересно, что так же несчастны в любви и персонажи эворского издания книги: достаточно вспомнить историю Фартазии и ее возлюбленного или гибнущую от любви Акелизию-Круэлсию.

Если у Боккаччо любовь знаменует собой безграничность человеческих возможностей, праздник плоти и радость жизни, то у Бернардина любовь прежде всего духовна и трагична. Его влюбленных связывают в основном идеальные отношения.

Если относительно последней встречи Аонии и Бимардера еще могут быть некоторые сомнения, ибо в романе она описана в сдержанно-приглушенных тонах, то в остальном общение влюбленных является прежде всего духовным.

Когда, еще до замужества, Аония посетила тяжело больного Бимардера в убогой крестьянской хижине, то свидание свелось к тому, что «Аония, сев на край его бедного ложа, взяла его за руку и хотела что-то сказать, но не могла, ибо у нее не хватило духу. Когда Бимардер повернулся и увидел ее, то также лишился присутствия духа, и так они долго пребывали, не говоря друг другу ни слова».[27]

Что касается Авалора, то он целый год собирался объясниться Ариме в любви и целый год не решался на это. Как намекает Дама Былых Времен, один из двух друзей погибает из-за того, что не смог объясниться в любви своей возлюбленной; «morreu рог Arima е рог lho não dizer; mas, suspeitou-se que о soubera ela polo que fez depois de о saber».[28]

Наряду с мотивами любви, существующей лишь в неразрывной связи со смертью, рока, управляющего человеческими судьбами, печалью, являющейся непременным атрибутом мироздания и уделом не столько избранных, как полагал Жуан Гашпар Симоэнш, сколько всех более или менее порядочных людей, через весь роман также проходит мотив постоянных перемен.

«В глазах двух женщин, – писал А. Салгаду Жуниор, имея в виду Девушку и Даму, – этот мир – царство перемен, постоянной нестабильности и вследствие этого невозможности отдохновения. Эти всеобщие перемены происходят только к худшему».[29] Не подтверждая эту мысль цитатами из романа, которых можно было бы подобрать немало, особенно из речей Девушки и Дамы, укажем только на перемены в основных планах и намерениях героев. Ламентор, собиравшийся счастливо жить с Белизой, вынужден построить дом возле ее могилы; Нарбиндел, выехавший на службу Акелизии-Круэлсии, встречает Аонию, отказывается от рыцарства и становится пастухом; Аония, надеявшаяся на счастье с Бимардером, вынуждена выйти замуж против своей воли, а Ламентор, желавший надежно устроить ее судьбу, оказался причиной гибели ее самой, ее возлюбленного и мужа, так что в эворской части романа, когда Ромабиза просит его вступиться за Тажбиана, он предупреждает ее, что обычно его вмешательство приносит другим одни несчастья.

Многие исследователи, в частности А. Салгаду Жуниор и Ж. Гашпар Симоэнш, говорили также о феминизме романа, видя его, например, в том, что женщины показаны как существа более духовные и преданные более высоким идеалам, чем мужчины. Не исключено, что Бернардин мог испытать влияние галисийско-португальской лирики, знавшей такой жанр, как песня о встречах с возлюбленным. Впрочем, как справедливо указал Э. Асенсио, «мы не знаем, читал ли Бернардин песни о друге».[30] А. Салгаду Жуниор видит этот феминизм в добром отношении, с которым писатель говорит о трех покинутых женщинах: Круэлсии, Обездоленной Девице и Олании.[31]

Думается, однако, что никаким особым феминизмом роман не отличается. Женский голос, столь мощно звучавший в начале романа, к середине его становится все менее ощутимым. Героини трех любовных историй, написанных (по крайней мере, в основном) самим Бернардином, проявили себя как вполне достойные той высокой любви, которую питали к ним Ламентор, Бимардер и Авалор. Но ведь и их возлюбленные оказались им под стать.

Да, писатель – или его ученики – с симпатией описывает покинутых женщин, среди которых Оланию. Но он же говорит и о ставшей ее гонительницей Зиселии. Перебранка между двумя женщинами превращает их из прекрасных дам в обычных обывательниц, так что уже мужчины вынуждены вмешаться, чтобы ввести эту историю в приличествующие рыцарству границы. Да, Бернардин с сочувствием изображает гибель Круэлсии. Но, как правильно говорит сам А. Салгаду Жуниор, он с сочувствием относится ко всему вообще, ибо сочувствие – это «единственное проявление человечности. И это сочувствие, это проникнутое фатализмом понимание всего и вся вульгарная критика обозвала печалью и томлением, спутав внешние проявления с их первопричиной».[32]

Но из этого вовсе не следует, что писатель испытывает безоговорочную симпатию к тем женщинам, которые требуют, чтобы их любили из чувства долга. Так, когда Дама рассказывает о метаниях Бимардера между верностью Акелизии-Круэлсии и любовью к Аонии, она говорит, что «было побеждено чувство долга как то, что не имеет права требовать, чтобы за него платили любовью, и победила красота, которой следует платить только любовью».[33] Надо заметить, что красота в духе популярных в эпоху Ренессанса неоплатонических концепций рассматривается в романе не просто как совершенство физического облика человека, но и как его приближение к Божественному началу. Не случайно Арима воспринимается как существо «не от мира сего», а Аония сразу же вселяет в сердце Бимардера не только любовь, но и жалость.

Хотя, вполне в духе литературы Ренессанса, Бернардин изображает женщин (кроме, возможно, Аримы), самостоятельно борющихся за свое счастье, нельзя сказать, что он это одобряет. Он скорей это констатирует. Активная «феминистка» Круэлсия стала причиной собственной гибели. Активность Аонии также не дала положительных результатов. Даже несомненно симпатичная автору и умеющая бороться за свое счастье Белиза в конце концов погибает, ослушавшись родительской воли. А впрочем, судьбами женщин в романе управляют те же звезды, что и судьбами мужчин.

Одна из популярных теорий герменевтики «Истории молодой девушки» пытается связать ее с символикой иудаизма и Каббалы. Так, были попытки отождествить Бернардина со знаменитым Иегудой Абарбанелем, более известным под псевдонимом Леон Эбрео.[34] В настоящее время исследователи не пытаются заходить так далеко, чтобы ставить под сомнение имя и фамилию автора «Истории молодой девушки», но теории иудаистского происхождения символики романа, представленные прежде всего в монографии Элдера Маседу «Об оккультном значении “Истории молодой девушки”» (Лиссабон, 1977)[35] и комментированном издании романа Бернардина, предпринятом Марией де Лурдеш Сарайва (Ribeiro Вегnагdim. Menina е Моçа. Fixaçăo do texto, actualização e comentario explicativo de Maria de Lurdes Saraiva. – Sintra, 1975) пользуются определенной популярностью.

Э. Маседу пытается доказать, что Б. Рибейру испытал влияние гностицизма, ереси катаров, суфизма и иудаизма, словно компенсируя этим в общем несправедливую мысль Менендеса Пелайо о том, что творчество португальского писателя не свидетельствует о его высокой эрудиции.[36]

«Известно, – пишет Э. Маседу, – что женщина занимала привилегированное положение в неоманихейском культе катаров. То же самое, как мы видели, происходит и в творчестве Бернардина».[37] Этот же «феминизм» произведения Б. Рибейру приводит Э. Маседу к выводу о влиянии на португальского писателя «Зефер-а-Зогара, или Книги Сияния»: «Моисей де Леон (Моисей-бен-Шем-Тов) написал ее в последней четверти XIII в., но ее популярность, равная популярности Библии и Талмуда, достигла своего апогея во времена Бернардина».[38] Э. Маседу также обращает внимание на «женскую метафору, вначале появившуюся в «Багире», затем развитую в «Зогаре» и символизирующую собой материальное воплощение мистической общины Израиля»,[39] то есть Шекину, которую он также связывает с «феминизмом» Бернардина.

Кроме того, исследователь выделяет несомненно присутствующий в романе мотив изгнания и связывает его с изгнанием евреев вначале из Испании в 1492 г., а потом и из Португалии в 1496 г., и делает вывод о том, что «только в связи с Каббалой, тем ответвлением иудаизма, которое наиболее тесно связано с пиренейской культурой, можно наконец определить истинное место творчества Бернардина в португальской литературе».[40]

Э. Маседу также говорит о том, что феррарский издатель Б. Рибейру Авраам Ушке был евреем, а эворский – Андре де Бургош – новым христианином, и заявляет, что «Историю молодой девушки» можно «читать как книгу сопротивления, написанную с точки зрения гонимого меньшинства».[41] Для аргументации этой точки зрения находятся самые неожиданные доказательства. Так, когда герой решает взять себе имя Bimarder, он исходит из его внутреннего значения «я только что горел», а также из того, что оно является анаграммой его собственного имени (Бернардин). Как разъясняется в самом романе, «горение» понимается при этом как жар любви, но Э. Маседу видит здесь намек на костры инквизиции. Дама, которую Бимардер оставил во имя Аонии, именуется в феррарском издании Акелизией, а в эворском – Круэлсией. Второе имя предпочитает употреблять большинство исследователей, видя в нем явную анаграмму имени Лукресия. Э. Маседу полагает, что Акелизия является анаграммой слова Ecclesia (церковь), и видит причины трагической судьбы Бимардера в его отступлении от верности католицизму.

Наиболее интересные страницы монографии Э. Маседу посвящены, на наш взгляд, его интерпретации истории Авалора и Аримы. Романс Авалора, по мнению исследователя, так же, как и эпизод его кораблекрушения, знаменует собой переход его души из мира физического в мир метафизический, где и «начинается последний цикл покаяния его души, который закончится его единением с душой Аримы…» Э. Маседу полагает, что в полном соответствии с Каббалой в романе Б. Рибейру намечены три возможных пути души человеческой: «1) немедленное единение с Богом, чего достигает Ламентор, живущий после смерти Белизы лишь соматически, ибо его душа «похоронена» вместе с ее душой… 2) приговор к вечному прегрешению или же к прегрешениям до тех пор, пока не будет разрушена сама Земля, что могло бы стать ужасной судьбой Бимардера, если бы он не изменил своего пути»; 3) третий путь представлен судьбой Авалора, подразумевающей «стадию перехода от телесной смерти к единению с Богом, начинающемуся для него после прохождения через воды».[42]

Э. Маседу замечает, что Авалор и Арима оказались в тех же местах, где уже находились Девушка и Дама, и думает, что «сама Девушка – это душа на пути к искуплению»,[43] равно как и Дама Былых Времен.

В отличие от Э. Маседу, М. де Лурдеш Сарайва усматривает элементы влияния иудаизма на Бернардина в чисто бытовых деталях: при погребальных обрядах сестра погибшего у моста рыцаря и Аония рвут на себе волосы, что было запрещено в Португалии специальными указами 1383 и 1386 гг. и в чем исследовательница усматривает черты иудаизма; в загадочной речи, обращенной к Бимардеру старым пастухом, М. Л. Сарайва также видится намек на судьбы еврейского народа.[44]

Следует заметить, что объективное значение монографии Э. Маседу, конечно, шире анализа влияния иудаизма на мировоззрение Бернардина. Думается, что большую ценность представляет как раз исследование путей души человеческой, ибо, конечно, в судьбах Ламентора, Бимардера и Авалора чувствуется значительный мистический подтекст.

Что касается признания «Истории молодой девушки» «книгой сопротивления», то эти слова вызывают комический эффект, ибо Бернардин как раз и показывает безнадежность какого бы то ни было сопротивления року, хотя фигуры сопротивляющихся описаны им с большой симпатией. Гонимым же меньшинством в его изображении оказываются все люди благородных помыслов и тонкой душевной организации.

Значение имени Бимардер можно понять в сравнении не столько с кострами инквизиции, сколько с другими символическими образами романа. Едва изменив имя, Бимардер теряет своего коня, которого загрызают волки, между тем конь (cavalo) является непременным атрибутом рыцаря (cavaleiro). Вместе с тем, отныне основным спутником Бимардера, решившего стать пастухом, становится пастуший посох (cajado): с его помощью он убивает набросившегося на его стадо чужого быка и завоевывает тем самым сердце Аонии, в чем нельзя не видеть исполненной внутреннего трагизма пародии на эпизоды рыцарских поединков из соответствующих романов; с его помощью он защищает себя и Аонию во время их последнего свидания. Так что с переменой имени меняется и сама сущность Бимардера, но очевидная связь с символикой Каббалы здесь, конечно, не просматривается.

То же самое можно сказать и относительно «феминизма» романа. Свойственное всей ренессансной литературе обожествление женщин породило массу легенд, отчасти основанных на реальных фактах, но по большей части ни на чем не основанных, о любви выдающихся поэтов к принцессам крови. Так, легенда о любви Камоэнса к инфанте доне Марии основана на туманных намеках, разбросанных в его (или приписываемой ему) лирике, о том, что он «слишком высоко вознес свои мечтания». В легендах о любви самого Бернардина к Беатриш Савойской или Хуане Безумной нет даже и такой основы. Если эта традиция и восходит к учению гностицизма, то, скорее всего, очень опосредованно, и здесь надо учитывать влияние на всю ренессансную литературу провансальской лирики. Кроме того, обожествление образа возлюбленной, конечно же, связано с теориями неоплатонизма, хорошо известными в ренессансной Португалии. Исследование Э. Маседу, несмотря на всю элегантность изложения и, выражаясь современным языком, презентации материала, вовсе не доказывает, что женские образы романа непременно восходят к Шекине.

Что касается несомненно присутствующего в романе мотива изгнания, вернее «перемещения» (desterro), то он вполне мог объясняться реальной исторической основой романа. Португальский король Жуан II подверг опале, в основном незаслуженной, ряд представителей португальской знати, многие из которых вынуждены были отправиться за границу, а потом вернулись в страну уже при новом короле, Мануэле Великолепном. Нельзя забывать, что XV–XVI вв. в Португалии – пик эпохи великих географических открытий, и то, что Бернардин в своем творчестве полностью их проигнорировал, также является определенной позицией, о чем еще пойдет речь в связи с его общим отношением к рыцарской культуре и идущему ей на смену Ренессансу. Великие географические открытия также стимулировали определенные «перемещения» в португальском обществе и могли стать причиной «desterro», о котором идет речь в романе.

Что касается аргументации Марии де Лурдеш Сарайва, пытающейся поддержать Э. Маседу, то она также, строго говоря, не выдерживает никакой критики. Погребальный обряд Белизы не соответствует ритуалу ни одной религии: «Ибо в королевстве, откуда они прибыли, было принято, чтобы близкие родственники целовали покойных в лицо, члены семьи – в ноги, и последним это должен был сделать самый близкий родственник (кажется, в знак прощания)… Но госпожа Аония сразу бросилась целовать свою сестру в лицо… Потом принялась царапать свое прекрасное лицо, и все подняли плач, а потом стали целовать Белизу в ноги».[45]

Проходящий через весь роман лейт-образ рукава рубашки (умирающая Белиза утирает рукавом рубашки слезы Ламентора, Аония, наблюдающая за схваткой Бимардера с быком, набрасывает рукав рубашки себе на голову или машет им из слухового окна, чтобы привлечь внимание Бимардера, или утирает им его слезы во время свидания в пастушей хижине) также не столько связан с иудаистским погребальным обрядом, сколько символизирует связь любви со смертью. Его функция подобна функции образа ясеня, возле которого Бимардер решает отказаться от служения Акелизии-Круэлсии, возле которого ему является загадочная тень, затем погибает его конь, и наконец гибнут сам Бимардер, Аония и ее муж. Что касается загадочных слов старого пастуха, пытающегося утешить Бимардера после гибели коня, то они несут в себе скорее всего общефилософский, а не связанный конкретно с Каббалой подтекст: «Я уже слышал от одного важного человека, разбирающегося в вещах потусторонних… что это одно из чудес природы: из одной поч вы рождаются два совершенно разных слоя земли. Так бывает и среди животных, и среди людей, ибо плохие люди всегда обитают там, где есть хорошие, а воры – там, где есть что воровать. Но что касается нас, пастухов, то я даже не знаю, что для нас лучше: на неплодородных землях наше стадо погибает с голоду, а на плодородных – его убивают, так что нам всюду плохо».[46]

Думается, что надо иметь очень богатое воображение, чтобы увидеть в этих словах, подобно Марии де Лурдеш Сарайва, намек на судьбу евреев в Испании и Португалии.

Для понимания места романа Бернардина в истории португальской литературы необходимо соотнести его не столько с развитием идей гностицизма в той или иной форме (каббалистика, учение катаров и т. д.), сколько с динамикой прежде всего рыцарской, а отчасти и буколической литературы в Португалии.

Уже в XIV в. в Португалии были хорошо известны рыцарские романы бретонского цикла, прежде всего роман «Поиски святого Грааля», дошедший до нас в списках XV в. Популярность его дошла до того, что участники войны за независимость от Кастилии в 1383–1385 гг., в том числе португальский король Жуан I и главнокомандующий Нуну Алвареш Перейра, называли себя именами его героев. Португальский текст этого романа «является самым старым примером художественной прозы на португальском языке, хотя и переводной».[47] Сюжет романа включает в себя поиски святого Грааля и гибель короля Артура и его государства. Долгое время автором романа несправедливо считался Робер де Борон.

Португалия давно оспаривает у Кастилии авторство «Амадиса Галльского», считая его авторами португальцев Жуана и Вашку де Лубейра, а кастильца Монтальво – только переводчиком. Так или иначе, этот роман не мог остаться неизвестным Бернардину. Он должен был привлечь его внимание хотя бы темой любви.

Рыцарское служение Амадиса Ориане обусловлено его искренней (хотя и робкой и молчаливой) любовью к ней, а не высокими мистическими причинами.

В 1520 году выдающийся португальский писатель эпохи Возрождения Жуан де Барруш создает рыцарский роман «Хроника императора Кларимунду». Кларимунду у Барруша – вымышленный предок португальских королей, венгерский император (версия о венгерском происхождении I династии португальских королей перейдет затем в «Лузиады» Камоэнса). Интересно, что Кларимунду в романе несколько раз меняет свое имя. А письма Кларимунду его возлюбленной Кларинде, по замечанию Жуана Гашпара Симоэнша, «содержат в себе анализ чувств, напоминающий “Историю молодой девушки”».[48] В романе есть стихотворное пророчество о судьбах Португалии, которое справедливо считают повлиявшим на эпическую концепцию Камоэнса. Есть в Кларимунду» и сугубо португальские реалии: описание португальских городов, местной флоры, детали португальской истории.

Любопытно, что перебиравший библиотеку Дон Кихота цирюльник, помимо «Амадиса Галльского», пощадил еще один рыцарский роман, авторство которого также приписывалось португальцу, – «Пальмерина Английского». Цирюльник полагал, что его автором был «оставшийся неизвестным португальский король», ныне же автором книги считается Франсишку де Мурайш, имя которого фигурирует на издании романа 1546–1567 гг. (Эвора), но известна кастильская версия романа, относящаяся к 1547 г., а еще раньше роман анонимно издавался во Франции в 1543–1544 гг., но это издание не сохранилось.[49] По мнению Ж. Г. Симоэнша, именно «Пальмерин Английский» подготовил почву для португальского сентиментального романа, главным достоянием которого является творчество Бернардина Рибейру.[50]

Исследователь справедливо отмечает сходство одного из сюжетных ходов «Пальмерина» и «Истории молодой девушки»: Печальный рыцарь, потерпев поражение от Пальмерина и отверженный Мирагуардой, становится пастухом. Можно отметить и сюжетное сходство в начале обоих романов: герой «Пальмерина» английский принц дон Дуардос собирается на родину вместе с беременной супругой Флеридой. В дороге Флерида рожает Пальмерина.

Правда, в отличие от произведения Бернардина, роман Мурайша все еще насыщен фантастическими персонажами, их молниеносными перемещениями в пространстве, охватывающем Англию, Португалию, Константинополь, Наварру, Германию, заколдованными башнями и садами. Одним из достоинств романа надо считать его выполненные с тонким вкусом пейзажные зарисовки.

В 1567 г. выдающийся португальский писатель Жорже Феррейра де Вашкунселуш создает рыцарский роман «Воспоминания о подвигах рыцарей Второго Круглого Стола», написанный по поручению короля Себаштиана в память о турнире в Шабрегаше, на котором его дед король Жуан III был посвящен в рыцари. Роман включает в себя своеобразный очерк истории рыцарства, рассказ о подвигах рыцарей фантастического короля Саграмора и детальный отчет о турнире в Шабрегаше. Один из эпизодов романа послужил источником знаменитой легенды о двенадцати португальских кавалерах в «Лузиадах» Камоэнса.

Вообще же Камоэнс, сумевший увидеть возможности для развития духа рыцарства в эпоху великих географических открытий (а эти возможности, безусловно, были: достаточно вспомнить, что Васко де Гама был тесно связан с рыцарскими орденами Сантьяго и Христа), более мягко, чем Бернардин, преодолел духовный кризис, связанный с разломом рыцарской культуры. А то, что она сохраняла свое очарование для многих португальцев даже в XVII столетии, бесспорно.

Но несомненно, что сами авторы рыцарских романов сознавали вырождение этого жанра. Так, Жуан де Барруш всю жизнь считал «Кларимунду» несерьезным увлечением своей молодости, а зрелость посвятил созданию монументального исторического сочинения «Декады», в котором воспел великие географические открытия. Жорже Феррейра де Вашкунселуш был выдающимся португальским драматургом и по окончании «Второго Круглого Стола» не стал измышлять Третьего.

Что касается жанра пасторального романа, то, по мнению Менендеса Пелайо, основоположниками его на Пиренейском полуострове выступили два португальца – Бернардин Рибейру и Жорже де Монтемор, более известный в кастильской огласовке своего имени (Хорхе де Монтемайор), автор написанного на испанском языке романа «Диана», сочинение которого относится, по видимому, к 1554–1559 гг. (первое издание вышло без даты, второе – в 1560 г.)

Но, несмотря на наличие в книге Бернардина некоторых (в основном тематических) элементов буколизма и его определенной переклички с пасторальной литературой, отнести «Историю молодой девушки» к пасторальному роману было бы неправильно. Хотя, по мнению Менендеса Пелайо, Монтемайор, ставший основоположником жанра пасторального романа в мировой литературе, знал творчество Бернардина Рибейру,[51] отношение двух писателей к пасторальной тематике является совершенно различным.

Бимардер сменяет рыцарский меч на пастуший посох, ибо ощущает, что время рыцарства миновало, и насильственно навязанное ему рыцарское служение не может принести ему счастья и дать возможности для духовного развития. Он всерьез занимается пастушеским трудом в окружении настоящих, а не переодетых пастухов (о чем свидетельствует, например, эпизод его общения со старым пастухом). В отличие от Антониу Салгаду Жуниора или Жуана Гашпара Симоэнша,[52] мы не склонны в связи с этим эпизодом объявлять Бернардина реалистом, ибо реалистическое отражение жизни представлено прежде всего в его психологизме, а не в воспроизведении жизненных реалий, но понимание того, что на смену рыцарским поединкам приходит эпоха «взятия быка за рога» (ведь именно во время боя с быком Бимардер завоевывает любовь Аонии), уже вписывает роман в контекст эпохи, что весьма отличает его от «Дианы», где пастораль является литературной условностью.

«В смысле отсутствия чувств, – полагает Менендес Пелайо, – Монтемайор находится вполне на уровне Саннадзаро, хотя скрывает это лучше при помощи искусства быть галантным, настоящим мастером которого и является. Это отчасти и объясняет его успех: его произведение отразило принятое в обществе обращение, это был роман в высшей степени изящный, учебник куртуазного разговора между дамами и придворными конца XVI в., уже находившими рыцарские романы устарелыми и топорными… Все герои описаны на фоне идеализированного пейзажа, в неопределенную и фантастическую эпоху; они в одно и то же время христиане и язычники, посещают храмы Дианы и Минервы, живут в тесном общении с нимфами, защищая их от посягательств развратных сатиров и необузданных дикарей, и в то же время говорят о Саламанском университете… Это смешение мифологии с современностью придворной галантности и ложного буколизма и является одной из главных черт пасторального романа».[53]

Строго говоря, несмотря на поверхностную перекличку некоторых мотивов, роман Бернардина нельзя считать стоящим у истоков той тенденции мировой литературы, которая вызвала к жизни «Аркадию» Ф. Сидни, «Доротею» Лопе де Веги, «Астрею» Оноре д Юрфе и ряд других видных произведений.

Он связан с совсем другой литературой – собственно португальским пасторальным романом: «Весной» (1601 г.), «Странствующим пастухом» (1604 г.) и «Разочарованным» (1614 г.) Франсишку Рудригеша Лобу, «Берегами Мондегу» (1623 г.) Элоя де Сотту Майора. Знала португальская литература и еще один пасторальный роман – «Преображенную Лузитанию» (1607 г.) Ферана Алвареша ду Ориенте, но в нем, однако, нет явных следов знакомства с творчеством Бернардина.

Но большинство из этих романов демонстрирует большую близость к Монтемайору, чем к Бернардину Рибейру, и пастушество их героев носит чисто условный характер. Так, например, Ф. Алвареш ду Ориенте под видом пастухов воспел известных литераторов своего времени, в частности Камоэнса и Монтемайора, позаимствовав у первого из них немало оборотов художественной речи, а отчасти и психологизм (который, в свою очередь, Камоэнс мог воспринять от Бернардина).

Ж. Г. Симоэнш полагал, что португальский пасторальный роман проникнут более печальными настроениями, чем «Диана» Монтемайора,[54] но это может объясняться не столько влиянием Бернардина, сколько национальной трагедией Португалии, находившейся в 1581–1640 гг. под игом Испании, что вызвало усиление трагических мотивов во всех жанрах португальской литературы.

Мысль о том, что Бернардин «ввел в Европе моду на пасторальный роман, который вскоре должен был выбить почву из-под ног рыцарского романа» и что в романе португальского писателя «окружающая среда и стиль тяготеют к буколизму»,[55] нельзя признать вполне верной.

Пасторальный роман был введен в европейскую литературу Монтемайором, опиравшимся на традиции античности, Боккаччо и Саннадзаро. Без него был бы невозможен и португальский пасторальный роман.

«История» же Бернардина зародилась на почве его буколической лирики, заимствовав из нее прежде всего психологизм. В дальнейшем роман Бернардина отчасти повлиял на португальских буколистов, но это влияние не было определяющим, как влияние «Дианы» Монтемайора еще, вероятно, потому, что буколизм Бернардина – это описание естественной жизни человека на лоне природы, со всеми ее будничными тяготами, а не костюмированное мероприятие, как, скажем, у Ф. А. ду Ориенте.

Думается, что пресловутая мысль Мендеса Пелайо об отсутствии у португальского писателя особой эрудиции не столько порицает его за «незнание» источников, сколько подчеркивает определенную самостоятельность его творчества.

Эклоги Бернардина показывают его знакомство с произведениями Феокрита, Вергилия, Боккаччо и Саннадзаро. Галисийско-португальская лирика знала и такой жанр, как vaquera, villanesca или villana, существовавший как бы внутри песен о друге и представлявший собой любовные сетования пастушки. Но вероятнее всего, наибольшее влияние на Бернардина могла оказать пасторальная тематика пьес выдающегося португальского драматурга Жила Висенте (1465–1517 гг.), писавшего также на испанском языке и испытавшего, в свою очередь, влияние кастильского драматурга Хуана дель Энсины. Первая пьеса Ж. Висенте называлась «Ауто о посещении, или монолог пастуха» (1502 г.) и состояла в приветствии пастуха только что родившей сына королеве доне Марии, супруге короля Мануэла. Она была написана на полукастильском-полулеонском диалекте saiagues и содержала немало жизненных реалий, особенно в описании «даров природы», которыми пастух был готов осыпать роженицу и ее сына. Пасторальная тематика присутствует в таких пьесах Висенте, как «Кастильское пасторальное ауто» и «Португальское пасторальное ауто», по верному замечанию исследователей, выросшие из эклог;[56] пасторальные диалоги встречаются и в других пьесах Висенте.

Еще Эухенио Асенсио обратил внимание на перекличку некоторых ситуаций в романе Бернардина и пьесе Ж. Висенте «Комедия о вдовце» (1524 г.), написанной на испанском языке. Эта пьеса, конечно, не является лучшим произведением Висенте. Герой ее, принц дон Росвель, чтобы поближе познакомиться с двумя дочерьми одного вдовца (причем вплоть до финала пьесы получается, что он любит обеих), притворяется простолюдином и нанимается к нему в услужение. Вскоре, однако, принц открывается девушкам:

Soy quien arde en las vivas llamas,

Pastor muy bien empleado

En tal poder…

El amor es tan podroso,

Que me trujo a la defesa

Con cajado.

Que no quero ser yo, no;

Ya me troqué:

Desde el dia que os miré…

Dejadme morir pastor…

…………………………………………

Don Rosvel no quiero ser

Ni por sueño.

/Я тот, кто сгорает живым пламенем, /Пастух, очень хорошо себя чувствующий /В Вашей власти… /Любовь так могущественна, / Что вынудила меня защищаться /Посохом… Я уже не хочу быть самим собой, нет; /Я уже изменился /С того дня как увидел вас… /Дайте мне умереть пастухом… Я не хочу быть доном Росвелем /Даже во сне/.

Пьеса заканчивается женитьбой принца на одной из сестер, а его внезапно появившегося брата – на другой, и, несмотря на все ее слабости, в мотивах переодевания влюбленного, изменения им своего образа жизни, его «горения живым пламенем» и защиты при помощи посоха есть немало общего с романом Бернардина.

В разное время ставился вопрос о близости Бернардина к испанскому сентиментальному роману, то есть таким произведениям, как «Свободный раб любви» (около 1450 г.) Хуана Родригеса де ла Камера или дель Падрона, «Роман о любви Арнальте и Люсенды» (1491 г.) и «Тюрьма любви» (1492 г.) Диего де Сан Педро, «Гризель и Мирабелья» (1495 г.) и «Гримальте и Градисса» Хуана де Флорес, продолжение «Тюрьмы любви» (1496 г.) Николаса Нуньеса, «Вопрос о любви» (1513 г.) анонимного автора и некоторые другие, хорошо известные не только в Испании, но и в Португалии. Так, например, «Тюрьма любви» Диего де Сан Педро была издана с 1492 по 1616 гг. 36 раз.[57]

Действие этих романов обычно разворачивается при дворе. Как пишет исследователь творчества Диего де Сан Педро Кейт Хиннон, «все эти произведения имеют общие характеристики: они краткие – намного короче, чем произведения рыцарской литературы, они посвящены историям любви и в большей степени, чем другие литературные жанры, сосредоточивают свое внимание прежде всего на эмоциональных состояниях и внутренних конфликтах, а уже потом – на внешних действиях».[58] Один из исследователей предлагал называть этот жанр не сентиментальным романом, а романом (или повестью, что было бы вернее) в духе Овидия,[59] но думается, что это не совсем верно, ибо характерный для Овидия эротический элемент не играет в этих произведениях большой роли.

Все они повествуют о разминовении в любви, причем часто это разминовение происходит между людьми, вроде бы отвечавшими друг другу взаимностью, и причины его остаются до конца непонятными. Так, в романе Диего де Сан Педро «Арнальте и Люсенда» герой влюбляется в героиню, увидев ее плачущей на похоронах отца (что, несомненно, перекликается с эпизодом встречи Бимардера с Аонией в романе Б. Рибейру). Он пишет ей, признаваясь в любви, но, ничего не добившись, переодевается в женское платье, чтобы переговорить с ней в церкви. Когда и это не приносит успеха, в дело вмешивается сестра Арнальте Белиза, пытаясь повлиять на Люсенду. Однако ответное чувство вспыхивает в душе героини, лишь когда она узнает, что Арнальте собирается навсегда покинуть Фивы, где происходит действие. Но вскоре Люсенду вопреки ее воле выдают замуж за Иерсо, друга Арнальте (сюжетный ход, также перекликающийся с историей Бимардера и Аонии). К Арнальте (опять же, как и к Бимардеру) приходит служанка его возлюбленной, сообщающая, что ее выдали замуж против воли. Тогда Арнальте вызывает Иерсо на поединок и убивает его. Но Люсенда, виня себя в гибели мужа, удаляется в монастырь. Арнальте погружается в глубокую печаль, и выхода из этого состояния автор не намечает.

В не менее тяжелом состоянии находит автор, тот же Диего де Сан Педро, и героя романа «Тюрьма любви» Лериано, от несчастной любви к принцессе Лауреоле ставшего кем-то вроде «дикого помещика» (в начале романа герой покрыт с ног до головы волосами и проживает в чем-то вроде тюрьмы среди орудий пыток, символизирующих терзающие его любовные мучения). Целый год Лериано таил от принцессы свои чувства, но потом попросил автора открыть ей их. Молодые люди стали переписываться. Потом, при дворе, когда Лериано целует руки Лауреоле, некто Персио замечает, что он влюблен, и решает оклеветать его, заявив королю, что юноша посещает его дочь по ночам. Король приговаривает дочь к смерти, но Лериано доказывает ее невинность и освобождает ее из заключения. После этого девушка, переживающая за свою репутацию, категорически отказывается с ним видеться (в этом также нельзя не заметить переклички с романом Бернардина, на этот раз с историей Авалора и Аримы, в которой «один рыцарь высокого происхождения, но низкий помыслами», присмотревшись к Авалору, начинает распространять слухи о его любви к Ариме, чем ввергает девушку в такое смущение, что она также решает отъехать к отцу, чтобы не видеться со своим обожателем). После этого Лериано «не захотел ни есть, ни пить, ни еще как-либо поддерживать свою жизнь» (как Круэлсия в романе Бернардина), порвал письма своей возлюбленной, бросил их обрывки в стакан с водой и выпил, вскоре после чего и умер.

Еще более трагически, гибелью обоих верных любовников, заканчивается роман Хуана де Флорес «Гризель и Мирабелья». Не менее любопытным произведением является его роман «Гримальте и Градисса», представляющий собой не что иное, как продолжение «Фьяметты» Боккаччо. Градисса отправляет влюбленного в нее Гримальте к Фьяметте, и они вдвоем находят Панфило, которого Гримальте уговаривает встретиться с тоскующей по нему женщиной.

Встреча происходит, но Панфило по-прежнему неумолим. Он заявляет, что Фьяметта его не интересует. От горя она умирает, а Гримальте вызывает Панфило на поединок. Тот раскаивается в своем поступке, отказывается от участия в поединке и отправляется в пустыню, чтобы закончить свою жизнь в покаянии. Гримальте возвращается к Градиссе, которая отказывается отвечать на его чувства. Тогда он отправляется в пустыню к Панфило, и роман заканчивается описанием ночных видений несчастных влюбленных.

Несмотря на несомненную перекличку ряда сюжетных линий романа Бернардина и испанского сентиментального романа, особенно произведений Диего де Сан Педро, нельзя не видеть их различия между собой. Герои испанского романа еще рыцари, и действие произведений происходит в основном при дворе, а Лериано даже освобождает Лауреолу из тюрьмы по всем правилам военного искусства своего времени, – герои Бернардина уже тяготятся рыцарством, хотя еще и не могут вписаться в идущую ему на смену действительность. «Разминовение» влюбленных в испанском романе непонятно. Оно не мотивировано ни психологически, ни как-либо иначе и, по-видимому, просто унаследовано от «Фьяметты» Боккаччо. В романе Бернардина это разминовение также до конца не мотивировано (в главе LV части II эворского издания романа Ламентор говорит Ромабизе, что если бы Бимардер, вместо того чтобы переодеваться в одежду пастуха, просто бы попросил у него руки Аонии, то он бы ему не отказал), но оно органично вписывается в общую свойственную автору трагическую концепцию мироздания.

Кроме того, испанскому роману присущи некоторые структурные элементы, полностью отсутствующие у Бернардина. По справедливому замечанию Антониу Салгаду Жуниора, «все это подается чрезмерными дозами, обширными тирадами Лериано, автора, короля, кардинала и т. д., или в письмах».[60]

Что до свойственного этим романам «феминизма» (теория Эразма Бусеты),[61] то, во-первых, он не является характерной чертой романа Б. Рибейру, во-вторых, восходит скорее к Петрарке и Боккаччо, чем к упоминавшимся испанским авторам.

Жуан Гашпар Симоэнш видит различие между испанскими писателями и Бернардином также и в том, что «если те, согласно, впрочем, с вполне кастильской тенденцией, наводнили свои произведения зловещим и почти мистическим символизмом – черными башнями, где люди сгорали в огне собственной страсти, и таинственными замками, где любовники мучились, как души грешников в аду, Бернардин Рибейру говорил о чувствах вполне человеческих и почти тривиальных».[62]

Это, конечно, не вполне так, ибо Бернардин также воспевает высокую страсть. Тривиальной она бы стала, если бы, например, Аония послушалась своей служанки Инеш и постаралась бы, в духе нового, по сравнению с рыцарством, времени, вести жизнь замужней женщины, втайне встречаясь с Бимардером. Но даже свойственный португальскому писателю мистицизм более психологически мотивирован, чем «испанские черные башни и таинственные замки». Конечно, у Сервантеса не могло быть, например, голоса, звучащего Авалору из источника. В главе XXII эворского издания говорится, что предельно уставший от жизненных испытаний Авалор слышит из источника женский голос, возвещающий ему: «Зря ты трудишься, Авалор… ибо очень не скоро увидишь меня или же никогда не увидишь».

Но появление этого голоса мотивировано и психологическим состоянием героя, и предстоящим ему трагическим будущим.

Хотя Бернардин, очевидно, хорошо знал испанский сентиментальный роман, он в своем творчестве пошел намного дальше него, а в чем-то, по сравнению со своими испанскими собратьями, сохранил большую верность своему первоисточнику – повести Боккаччо «Фьяметта». Если испанский роман руководствуется во многом заранее заданными ситуациями, то Бернардин старается их психологически мотивировать.

Приемы психологического анализа в романе довольно многочисленны. Уже сама его композиция, сопрягающая в пределах одной книги несколько историй трагической любви, наводит читателя на мысль о том, что всякое высокое чувство и вообще любая благородная инициатива оказывается в этом мире обреченной на гибель. Роман изобилует монологами (монолог Ламентора над гробом Белизы, монологи Дамы и Девушки, монолог старого пастуха, монолог няни, предостерегающей Аонию относительно опасностей, которые таит в себе любовь). Психологическое состояние героев оттеняется введенными в роман стихотворениями – вилансете Бимардера, жалующегося на свою судьбу, «солау» няни, беспокоящейся о судьбе Аонии и Аримы, и романсом Авалора, предрекающим его трагический конец.

Состояние души человеческой постоянно сравнивается Бернардином с состоянием природы и мироздания. Как уже указывалось, через весь роман проходит несколько лейт-образов:[63] рукава рубашки, ясеня, пастушьего посоха Бимардера, и все они также несут повышенную смысловую нагрузку. Наконец, и мистический компонент романа: сны, тени, голоса, доносящиеся до его героев, – также помогает прояснить их психологическое состояние.

Пытаясь определить место произведения Б. Рибейру в европейской литературе Возрождения, А. Салгаду Жуниор ставит вопрос о реализме романа, считая, что «несмотря на фатализм, в произведении Бернардина есть склонность к реализму».[64] Думается, что эта склонность проявляется исключительно в тонкости психологического анализа и ее также не следует преувеличивать. В романе Бернардина есть немало условностей, восходящих к рыцарской литературе. Вряд ли в реальной Португалии XV–XVI столетий рыцари охраняли мосты и вызывали на поединки других рыцарей, ибо у них были более важные дела: португальское рыцарство приняло деятельное участие в великих географических открытиях. Трудно себе представить и описанные Бернардином похороны Белизы вне всякого религиозного обряда и без присутствия священника, а также строительство Ламентором дома чуть ли не на ее костях и само захоронение знатной дамы почти в чистом поле. История же Зиселии-Олании-Донанфера, пусть не принадлежащая Бернардину, но вышедшая, по-видимому, из его «мастерской», в своей условности вообще граничит с несуразностью. Так, в частности, там упоминается (уже как бы в духе Монтемайора) посвященный богине Диане монастырь, обитательницами которого должны были стать обе пострадавшие девицы. Сомнения вызывает и утверждение А. Салгаду Жуниора о реализме пейзажа Бернардина, ибо хотя пейзажи в романе выписаны с большим художественным мастерством, описания природы являются для автора не самоцелью, а средством психологического параллелизма и выражения его идеи мироздания. Примером этого может служить описание гнезда двух горлинок из II части романа (главы XXXVIII–XXXIX). Годиву убивает самца горлинки, и вскоре Бимардер видит в гнезде три разбитых яйца, а возле них – мертвых птенцов, «словно страдание отца стало причиной гибели детей». Вскоре к этому гнезду прилетает счастливая парочка соловьев и начинает петь. Не выдержав зрелища чужого счастья на фоне собственного горя, несчастная горлинка улетает и начинает издавать «не свойственные для себя стоны, сливавшиеся с уханьем сыча».

Очень сложным является и поставленный А. Салгаду Жуниором вопрос о связи идейно-художественных особенностей романа с выходом на историческую арену буржуазии.

Говоря о трансформации литературных жанров в эпоху Возрождения, А. Салгаду Жуниор выделяет в этом процессе три важных фактора: «влияние классической культуры, адаптацию куртуазной любовной литературы и ее слияние с элементами рыцарской литературы и создание пасторали».[65] При этом выделяется влияние Овидия как элемент, помогающий преодолеть условность в описании любовного чувства, рассматривается влияние португальской революции 1383–1385 гг. на португальскую литературу и тщательно, порой даже с элементами вульгарного социологизма, отыскивается ее буржуазный «компонент»: например, припоминается, что предполагаемые авторы «Амадиса Галльского» Жуан и Вашку Лубейра были торговцами из города Элваша, а в романе Бернардина няня Аримы в свое время была возлюбленной торговца (впрочем, этот мотив в дальнейшем никак не развивается). Наконец, делается вывод о том, что «кастильский сентиментальный роман был карикатурой на Боккаччо».[66]

Ко всем этим выводам надо относиться с большой осторожностью. Да, наступившая эпоха Ренессанса привела португальскую литературу к основательной ломке жанров, формированию нового литературного языка, введению новых стихотворных форм, но из этого вовсе не следует, что португальские писатели с восторгом приветствовали новую систему нравственных ценностей.

Выдающийся португальский поэт Франсишку де Са де Миранда (1481–1558 гг.), которому принадлежит честь введения в португальскую поэзию стихотворных форм итальянской ренессансной лирики, отверг политику португальской колониальной экспансии, опустошавшей государство «под запах корицы»,[67] выступил против жажды золота, порабощения «душ, сошедших с небес», и даже изобретения артиллерии – в общем, всего, что ему казалось отступлением от «матери-природы». Сам он удалился от двора и провел значительную часть жизни в своем имении, пропагандируя труд на лоне природы и критикуя придворные нравы.

Луиш де Камоэнс, творчество которого заслуженно рассматривается как максимальное достижение португальского Ренессанса, воспевая великие географические открытия, фактически игнорировал лежавшее в их основе буржуазное начало. О развитии торговли, бывшем их главной целью, в «Лузиадах» упоминается минимально и вскользь. В изображении мореплавателей-героев поэмы у Камоэнса намечена своеобразная перекличка скорее с рыцарским идеалом: они показаны как распространители христианской веры и цивилизации, борцы с непокорной природой (описание бури, огней святого Эльма, морской воронки) и ее персонификациями (например, гигантом Адамастором), продолжатели дела своих предков-героев реконкисты (может быть, поэтому в поэме такое место занимает мотив противодействия мавров экспедиции Васко де Гамы и рыцарских состязаний (эпизод двенадцати португальских кавалеров).

Лирика же Камоэнса по-своему не менее трагична, чем роман Бернардина Рибейру.

Даже Фернан Мендеш Пинту, чья книга «Странствия» обычно рассматривается как своеобразный противовес «Лузиадам», выявляющий будничные, прозаические и по большей части корыстные побуждения, двигавшие основной массой участников великих географических открытий, вовсе не испытывает восторга перед тем, что описывает, и мечтает об утопически справедливом государстве, существующем якобы в Китае.

Такая проницательность португальских писателей относительно нравственных ценностей буржуазной эпохи делает им честь, и отношение Бернардина к ним не отклоняется от общего русла, в котором развивалась вся португальская литература Возрождения.

Да, он ясно сознает, что ценности эпохи рыцарства устарели и время их миновало. В романе немало эпизодов, подчеркивающих эту мысль.

Так, в самом начале эпизода Ламентора и Белизы последнему приходиться столкнуться с тем, что мост, по которому надо проехать, в течение почти трех лет охраняет некий рыцарь, вызывающий на поединок всех проезжающих мимо других рыцарей и служащий даме, не испытывающей к нему никаких чувств. Несмотря на все свое миролюбие, Ламентору не удается избежать никому не нужного поединка, и молодой рыцарь, изображенный как человек самых возвышенных помыслов, погибает, обращая взор к замку своей дамы и говоря: «О замок, я был близко от тебя, как никогда».[68] В главе XXIX части II Ламентор, ищущий Белизу, встречает двух рыцарей, а с ними и девицу, которую они, как ему кажется, увозят насильно. Он тут же ввязывается в поединок, наносит рыцарям серьезные раны и сам получает тяжелые увечья. В дальнейшем рыцари оказываются вполне благородными людьми, Ламентор просит у них прощения, а Белиза сама находит его возле источника.

Рыцарская жизнь не только показывается Бернардином как анахронизм: он видит и деградацию характеров самих рыцарей. Фамбударан насильственно похищает Белизу, хотя знает, что она любит другого. В дальнейшем он чуть было не убивает мужа своей сестры Фартазии только за то, что та в свое время не устерегла Белизу. Страдания Фартазии, тщетно пытающейся найти кого-либо, чтобы разнять противников, наконец бросающейся между ними и предлагающей им свою жизнь, описаны с большой художественной силой. Однако слова Фартазии не производят ни малейшего впечатления на безжалостного Фамбударана. Поединок прекращается только потому, что оба противника, истекающие кровью, буквально падают с ног от слабости.

Еще большая деградация рыцарства показана на характере Ламбертеу (главы LI–LVI части II). Ламбертеу, прозванный Грозным, не довольствуется тем, что насильственно удерживает в своей власти не любящую его беззащитную Лурибайну. Он устраивает перед своим замком поединки, отступая на его территорию, откуда в решающий момент ему на подмогу выходят еще шесть воинов, что, естественно, заканчивается пленением его противника. Эта участь постигла Тажбиана и готовилась и Женау, возлюбленному Лурибайны.

Однако понимание конца рыцарской эпохи вовсе не означало принятие Бернардином норм жизни нового времени. Когда Аония оплакивает свое замужество, ее служанка (Инеш в феррарском издании, Эниш в эворском) говорит, что этим она может нанести ущерб своей красоте, отчего Бимардер может перестать ее любить, и намекает, что ничего страшного в ее жизни не происходит.

Все последующее развитие истории Бимардера и Аонии опровергает эту «житейскую мудрость» Инеш-Эниш, ибо их чувство уже никак не соответствует буржуазным нормам «умеренности и аккуратности».

Утверждение Антониу Салгаду Жуниора о том, что буржуазной заменой рыцарского романа становится пастораль,[69] верно относительно, скажем, «Дианы» Монтемайора, но неприменимо к «Истории молодой девушки», так как пасторальный роман опять же проникнут своими условностями, в то время как Бернардин не столько даже призывает, в духе Са де Миранды, жить на земле, сколько показывает эту жизнь.

Сельская жизнь его героя Бимардера описана довольно реально, без идеализации, и здесь можно вспомнить эпизоды его общения со старым пастухом или сражения его и Гудиву с дикими сельскими жителями (глава XLVII части II).

В отличие от А. Салгаду Жуниора мы полагаем, что для Б. Рибейру имело значение не буржуазное происхождение авторов «Амадиса Галльского» и не буржуазный дух хроник Ф. Лопеша,[70] а присущий рыцарскому роману вообще и португальскому в частности психологизм. Этим психологизмом проникнуты и лучшие хроники Ф. Лопеша, и также, конечно, «Фьяметта» Боккаччо.

Вообще же Э. Асенсио полагает, что Бернардин при работе над «Историей молодой девушки» соотносил свой труд со следующим произведениями: «Историей о двух влюбленных» Энея Сильвио Пикколомини, «Кларимунду» Жуана де Барруша, «Комедией о вдовце» Жила Висенте, «Арнальте и Люсендой» Диего де Сан Педро, канцоной Гомеса Ариаса (на том основании, что в ней есть слова «soy nina е muchacha» – «я молодая девушка»), анонимным испанским романом «Вопрос о любви», в который, подобно роману Бернардина, также введены стихи и в котором есть диалог героя с призраком погибшей возлюбленной, и «Триумфами» Петрарки (сцена падения Авалора при виде Аримы написана, по его мнению, под влиянием «Триумфа чистоты»).[71]

Думается, что очень нелегко установить, кто из этих авторов был известен Бернардину непосредственно, а кто – опосредованно. Представляется несомненным, что Бернардин знал «Фьяметту» и «Декамерон» Боккаччо, романы Диего де Сан Педро. Относительно остальных произведений, названных Э. Асенсио, могут быть разные мнения, но логично предположить, что культурный португалец эпохи Возрождения должен был знать и галисийско-португальские песни о друге, и пьесы Жила Висенте, и творчество Петрарки.

Однако его роман, хотя и обнаруживает близость к указанным Э. Асенсио произведениям, по своему настроению сопоставим прежде всего с «Дон Кихотом» Сервантеса. В свое время известный испанский писатель Рамиро де Маэсту сказал, что «там, где кончаются «Лузиады», начинается «Дон Кихот».[72] Но можно сказать, что в португальской литературе «Дон Кихот» начался задолго до «Лузиад». Само признание Бернардина в том, что «das desaventuras ha mudança para outras desaventuras» («на смену несчастьям могут прийти только другие несчастья» – слова Молодой Девушки) и что «tudo quanto ha neste vale é cheo de ua lembrança triste» («все, что есть в этой долине, исполнено печальных воспоминаний» – слова Дамы), подразумевает не частные любовные неудачи героев романа, а трагедию разлома уклада, в котором сформировалась их психология и от которого они, несмотря ни на что, уже не властны полностью отрешиться.

Трагедия многих влюбленных у Бернардина предопределена тем, что они нарушают чувство долга. Ламентор женится на Белизе вопреки воле ее отца, хотя его противодействие счастью влюбленных совершенно непонятно. Но Белиза умирает при родах, а Аония в тех краях, куда вместе с Белизой увез ее Ламентор, встречает Бимардера, что кончается гибелью их обоих, Круэлсии и мужа Аонии впридачу. В результате Ламентор начинает сознавать себя как носителя рокового начала, обрекающего всех окружающих на гибель.

Косвенная вина (в отличие от Са де Миранды, Бернардин никогда не выступал с инвективами и не винил большинство своих героев, за исключением таких зловещих негодяев, как Фамбударан и Ламбертеу) в отречении от рыцарского долга лежит и на Бимардере. Это отречение требует от него смены имени, но тут герой вспоминает, что «когда-то один предсказатель предрек ему, что когда он изменит образ жизни и имя, то станет навсегда печальным»,[73] и решает только переставить буквы в своем имени. Но это не спасает его от грядущей трагедии. Едва он наедине с собой принимает решение стать пастухом, как волки убивают его лошадь, что сразу лишает героя непременного атрибута рыцарства и переводит его на иной социальный уровень.

Помимо лошади, одним из символических образов романа становится пастушеский посох.

С его помощью Бимардер на глазах Аонии расправился с чужим быком по всем правилам народной корриды. Уже после замужества Аонии Бимардеру снится, что на нее напал лев и он не может убить его своим посохом (глава XXXIII части II). Далее Бимардер убивает тем же посохом медведя, напавшего на теленка (глава XXXIX части II), им же он убивает и дикаря, напавшего на него и Гудиву (глава XLVII), причем все эти «поединки» как бы заменяют собой череду обязательных в рыцарских романах приключений.

Наконец, сидя под ясенем (опять же лейт-образ), Бимардер ждет Аонию. Увидев их вместе, муж Аонии наносит мечом Бимардеру удар в голову, и тот «поднимает свой посох, чтобы защитить скорее жизнь Аонии, чем свою… Уже Бимардер обрушил на противника мощный удар, силу которому придала боль Аонии, и судьба захотела так (ибо вела к смерти их всех), чтобы он попал ему в голову, так что кровь и мозги его вышли наружу. Но, падая, тот нанес ему мечом смертельный удар… И все трое сразу упали на землю».[74]

Интересно, что Бимардер постоянно ощущает свою вину перед Круэлсией. Так, собираясь расправиться с медведем, он говорит: «Господь не примет меня, если мы ввяжемся в эту славную стычку и ты меня убьешь, а я погибну в твоих лапах, ибо с другой стороны должна прийти моя погибель, так чтобы и я остался с нею примиренным, и Аония, а еще более Круэлсия дождались бы отмщения».[75]

Следование зову сердца и отказ от выполнения Бимардером рыцарского долга оказывается гибельным для него и нескольких ни в чем не повинных людей.

Аналогичная история происходит с Авалором. Когда он осознает, что любит Ариму, он уже служит другой женщине. Во сне ему является девица, разъясняющая ему разницу между любовью из чувства долга и любовью по сердечной склонности: «Это могло бы быть так: один осажденный замок сдается завоевателю, потому что дальше не может выдерживать осаду, другой же сдается, потому что хочет сдаться».[76]

С художественной убедительностью Бернардин показывает, как развивается чувство Авалора, с которым он, несмотря на свое высокое понятие о долге, просто не может справиться. Так, однажды, узнав, что Арима вместе с двором должна покинуть город, герой решает проводить ее до городских стен, но так увлекается разговором с нею, что продолжает путешествие до самой ночи.

Арима, однако, заставляет его признаться в его добровольно принятых на себя обязательствах перед «обездоленной девицей», и, возможно, это и является причиной того, что она старается не поощрять его чувств.

Между тем Авалор однажды теряет сознание при виде Аримы, но, стараясь скрыть от посторонних свою любовь, делает вид, что любит «обездоленную девицу», и «все эти вещи и другие, о которых не говорится в этой книге, привели Ариму ко многим и различным сомнениям».[77] Как уже указывалось, причины расставания влюбленных остаются не совсем понятными, да и сама история Авалора и Аримы явно должна была иметь продолжение, ибо в романе есть намеки на то, что Авалор должен совершить подвиг ради своей возлюбленной. Но сами страдания, выпавшие на долю Авалора, имеют свое объяснение, по-видимому, в его отступлении от первоначально избранного пути.

Косвенно это подтверждает, как справедливо полагает А. Салгаду Жуниор, еще одна история, вошедшая в роман: история «треугольника» Донанфера, Олании и Зиселии. Зиселия была предназначена своими родными, чтобы «служить Диане, богине целомудрия», но вместо этого предпочла стать возлюбленной Донанфера, с которым и прожила в согласии четыре года, пока он не встретил другую нимфу – Оланию. Поскольку Зиселия упрекает Донанфера в измене, тот, устав от ее упреков, увозит ее в лес, связывает ей руки и оставляет на произвол судьбы.

В дальнейшем Авалор восстанавливает Зиселию в ее правах, и Донанфер признает свою вину перед ней, но, видя, как Зиселия оскорбляет Оланию, решает при первой же возможности разыскать ее, так что эта история также не заканчивается благополучно ни для одного из ее участников, а Олания еще и просит Авалора проводить ее в тот самый «монастырь Дианы», который когда-то покинула ради Донанфера. Вдобавок ко всему, Олания оказывается сестрой Орфилену, мужа Аонии, и таким образом Рок налагает свою неумолимую длань на всю семью и является в романе единственным торжествующим началом.

Умирающий Ламентор, как бы обобщая свой жизненный опыт, говорит любящим друг другу Женау и Лурибайне: «А вас, сеньор Женау, и вашу подругу Лурибайну я прошу только об одном: пусть будет так, как сочтет нужным ее мать». Он же уговаривает Тажбиана жениться на Ромабизе, которая, в отличие от героинь рыцарских романов, не стала ждать, пока ради нее совершат подвиги, а фактически сама их совершила во имя любимого человека. Впрочем, нигде не говорится о любви Тажбиана к Ромабизе. Учитывая трагический опыт своего друга Бимардера, Тажбиан как бы решает не уклоняться от того, что предписывает ему долг: «…поблагодарив Ромабизу за все, что она сделала для него, он решился взять ее в жены, ибо не мог бы встретить другую, которая бы его так любила».

Вероятно, мироощущение Бернардина было близко настроениям Са де Миранды, в послании ученику Полициано Жуану Рудригешу де Са де Менезешу принявшемуся восхвалять добрые старые времена:

Dizem dos nossos passados

que os mais não sabiam ler;

eram bons, eram ousados;

eu não louvo о não saber,

como alguns as graças dados;

louvo muito os bons costumes,

doe-me hoje não são tais,

mas as letras ou perfumes

quais no-las danaram mais?[78]

/Говорят, что наши предки/ были плохими и не умели читать;/ но они были добрыми и смелыми;/ я не восхваляю невежества,/ как некоторые безответственные люди;/ я восхваляю хорошие обычаи,/ которые сегодня уже изменились,/ но что – литература или духи – принесло нам больше вреда?/ Представляется, что трагедия Бернардина и его героев – это трагедия невозможности осуществления рыцарского идеала в реальной Португалии XVI столетия, причем объясняется эта невозможность не личными качествами героев, а тяготением над всем жестокого и неумолимого Рока.

Именно Рок лишает счастья, а затем и убивает охраняющего мост юного рыцаря, ибо и он, и его противник Ламентор показаны как «невольники чести». Именно Рок делает невозможным счастье Ламентора и Белизы, ибо героиня является вполне достойной того высокого чувства, которое к ней питает Ламентор, а он всей своей жизнью доказывает верность однажды избранному пути. Ламентор предстает воплощением рыцарских добродетелей: он, по поручению короля, охраняет границу, приходит на помощь всем обиженным девицам (и тем, кто ему кажется таковыми), всю жизнь хранит верность своей первой любви и умирает на поединке, защищая интересы совершенно чужой ему Ромабизы. Однако добродетели Ламентора не увенчиваются наградой, а вся жизнь его представляет собой сплошной страдный путь.

Еще более горестной оказывается доля Бимардера. Автор всем ходом повествования показывает, что герой не мог отказаться от любви к Аонии и был вынужден нарушить свой долг. Ради Аонии Бимардер оказался способен сменить образ жизни. В то же время он проявил чудеса храбрости – достаточно вспомнить его сражение с быком или дикарями. Несмотря на все преграды, Бимардер также остался верен своей трудной любви, ведя при этом себя как рыцарь, а не как буржуа. Так же, как в истории Ламентора и Белизы, в истории Бимардера и Аонии разминовение влюбленных носит как бы случайный характер. Но трагическая случайность, разлучающая Аонию и Бимардера, на самом деле выражает свойственную Бернардину Рибейру концепцию мироздания.

Высокая любовь в изображении писателя заканчивается, как правило, гибелью героев.

Едва для Ламентора и Белизы наметилась возможность спокойной жизни без вмешательства родственников, как героиня умерла при родах.

Едва Бимардер и Аония осознали глубину собственного чувства и встретились после долгой разлуки, как были убиты Филену.

Вероятно, бесполезно пытаться отгадать причины разминовения Авалора и Аримы: в художественном мире Б. Рибейру счастье для них все равно невозможно, и нам представляется весьма интересной теория Э. Маседу, предполагавшего, что приключения Авалора после кораблекрушения на самом деле являются загробными мытарствами его души.

Возможно, что писатель не до конца представлял себе причины «перемен, охвативших собой все», и только с горечью констатировал их неотвратимость и триумфальное шествие. Его собственный нравственный идеал был сформирован эпохой рыцарства. Не случайно реалии, ставшие неразрывной частью португальской действительности эпохи Возрождения и связанные прежде всего с великими географическими открытиями, не нашли отражения в его творчестве. Видимо, закономерно и минимальное участие представителей третьего сословия в его повествовании, хотя даже в возвышенно-парадном изображении португальского общества в «Лузиадах» Камоэнса нашлось место и взятым Васко де Гамой в Индию бывшим каторжникам, и пикарескному герою Фернану Велозу, и рядовым мореплавателям Алвару и Диогу. Бернардин же предпочитает изображать рыцарей, пусть даже и деградирующих.

Сознательный отказ от соприкосновения с народной стихией, ставшей источником оптимизма для Рабле, Сервантеса, а отчасти и Шекспира, сделал мироощущение Бернардина трагическим и безысходным. Его роман свидетельствует о том, что человечество не всегда «весело расстается со своим прошлым» и представляет собой своего рода «плач Иеремии» по уходящей эпохе.

Не исключено, что во внутренней полемике с Бернардином Рибейру написаны некоторые эпизоды «Дон Кихота» Сервантеса. Известно, что испанский писатель неплохо знал португальскую литературу, хотя прямых свидетельств о его знакомстве с творчеством Бернардина нет.

Но во II части знаменитого романа Сервантеса говорится о том, что герой его, осознав химерический характер рыцарского идеала, решил от него отказаться и попытаться как бы примерить к себе другой идеал, также проповедуемый современной ему литературой, – буколической. В связи с этим Сервантес описывает знатную молодежь, собирающуюся разыграть две эклоги: «одну – знаменитого поэта Гарсиласо, а другую – несравненного Камоэнса, на португальском языке» (Сервантес Сааведра Мигель де. Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский. – М., 1959. – 4.1. – С.63). Хотя Дон Кихот уже не успевает довести этот опыт до конца, Сервантес самим ходом повествования дает понять, что буколический идеал окажется столь же несбыточным и далеким от жизни, как и рыцарский. Интересно, что Бернардин также приходит к выводу о несбыточности обоих этих идеалов.

Примечательна в смысле сопоставления с «Историей молодой девушки» и рассказанная в I части «Дон Кихота» история любви Хризостома к переодевшейся пастушкой богатой девушке Марселе. Состоятельный, образованный и слагающий неплохие стихи юноша Хризостом кончает с собой и завещает «похоронить себя… среди поля, у подошвы скалы, где растет над источником дуб, ибо, по слухам, да и от него самого будто бы приходилось слышать, что там он увидел ее впервые… Здесь… впервые увидел он Марселу, здесь впервые объяснился он этому заклятому врагу человеческого рода в своей столь же страстной, сколь и чистой любви, и здесь же в последний раз Марсела повергла его в отчаяние своим презрением, что и побудило его окончить трагедию безрадостной своей жизни» (Дон Кихот, ч. 2, с. 475). Казалось бы, история Хризостома во многом повторяет историю Бимардера (причем повторяется, если не пародируется, даже лейт-образ – ясень Бернардина становится у Сервантеса дубом), и до какого-то момента повествование выдерживается Сервантесом в меланхолических тонах, аналогичных Бернардиновым.

Но затем испанский писатель как бы выворачивает эту историю наизнанку. Перед участниками похоронной процессии Хризостома внезапно появляется Марсела и настолько убедительно доказывает свою невиновность в его смерти и право на свободный выбор в любви, что Дон Кихот выражает готовность защищать эту девушку от всяческих обвинений.

Определенные параллели с историей Бимардера и Аонии просматриваются и в истории Карденьо и Лусинды опять же из I части «Дон Кихота». Когда Карденьо полагает, что любимая им Лусинда выходит замуж за другого, то начинает вести себя как безумный. Кстати, умопомрачение на почве любви не является исключительным атрибутом героев Бернардина Рибейру, приведшим некоторых критиков к выводам об автобиографическом характере описываемого душевного состояния. Между тем, как справедливо отмечает Сервантес, умоисступление влюбленного героя было общим местом рыцарской литературы. Впрочем, писатель нашел возможность соединить влюбленных.

Загадочное произведение Бернардина Рибейру навсегда останется интереснейшим человеческим документом, неподражаемым свидетельством об эпохе португальских великих географических открытий, описывающим ее с той точки зрения, которая оказалась не охваченной произведениями Камоэнса и Мендеша Пинту.

Ольга Овчаренко

Часть I

Глава I

Совсем молодой девушкой меня увезли из дома моей матери в дальние края. Я была еще слишком юной, чтобы знать причины своего отъезда. А сейчас я уже думаю, что просто мне так было изначально суждено свыше.

Я прожила там достаточно времени, чтобы потом не прижиться более нигде. И была очень счастлива. Но увы! Вскоре изменилось все, что я так долго искала и так надолго стремилась обрести!

Не счастье подарило мне радость, как бы тому следовало быть, а горе одарило меня печалью. После того как на моих глазах произошло столько изменений и все превратилось в скорбь, меня охватила такая тоска, что воспоминания о потерянном счастье причиняли мне большую боль, чем нынешние страдания.

Чтобы меньше сокрушаться душою (если это возможно при такой печали), я решила поселиться у этой горы. Здесь природа и безлюдность созвучны с моим настроением. Ведь было бы великой ошибкой после стольких перенесенных мною превратностей судьбы ждать от мира покоя, которого он не дает никому, и ждать в тот момент, когда я так одинока и так далека от всех, и больше всего от себя самой, живущей там, откуда видны с одной стороны вечно неизменные горные вершины, а с другой – вечно беспокойные морские волны.

Там, где я надеялась забыть свои беды, так как они, да и я сама изо всех сил старалась убить в душе моей последние воспоминания о счастье, чтобы подготовить ее к новым страданиям, в моем сердце поселились горести, и так и должно было быть.

Но кажется мне, что одни беды сменяются другими, хотя новые радости вовсе не спешат на смену прежним.

И, как это ни странно, я оказалась в краю, где перед моими глазами прошли чужие страдания, живо напомнившие мне мои собственные мучения.

И до слуха моего также дошла боль других.

В сострадании, испытываемом мною по отношению к другим, я забывала сострадать себе самой, ибо больше сроднилась со своей болью, чем сроднился со мной ее виновник. Но печаль моя безмерна, ведь ни одно из моих злоключений не приходило ко мне без того, чтобы я сама не шла ему навстречу. И мне стало казаться, что я сама искала то состояние, в котором пребываю ныне, когда привязалась к тем местам, где со мной это случилось, более, нежели к каким-либо другим, и даже собиралась закончить там те немногочисленные дни, которые, как я думала, мне еще оставалось прожить.

Но в этом я обманулась так же, как и во всем другом. Вот уже два года я здесь, и до сих пор не могу с точностью сказать, когда пробьет мой последний час. Но он не за горами.

Вот почему я стала сомневаться, стоит ли мне начинать писать о том, что видела и слышала.

Но потом, поразмыслив, решила, что даже если я и не успею завершить свои записи, все равно я должна их начать, ведь пишу я для себя, да к тому же сколько раз мне приходилось бросать помимо своей воли незаконченный труд! И когда я видела полное счастье или конец неизбывного горя?

Так что мне стало казаться, что раз уж из-за постигшего меня несчастья мне суждено томиться все это время в одиночестве, то нельзя и придумать для себя лучшего занятия. Раз того хотел Бог, то я охотно исполню его волю.

Если когда-нибудь эта книга попадет в руки веселых и благополучных людей, пусть отложат ее в сторону. А то при ее чтении им может показаться, что и их счастье может стать переменчивым, и они утратят покой и радость. Этого мне было бы жаль, ибо хватит с меня своих горестей, чтобы еще причинять их другим.

Пусть прочтут эту книгу люди грустные и несчастные. Но увы! Среди мужчин их больше нет, так что женщинам некого и пожалеть.

Зато среди женщин много грустных и печальных, потому что мужчинам всегда присущи неверность и равнодушие. Но я пишу не для женщин, так как у каждой из них столько собственного горя, что чужое их и не утешит, и не тронет, да и не хочется умножать их печали. Так что я предпочитаю просить их избегать этой книги и всего, что может навеять тоску. А женщинам так уж суждено и написано на роду, что каждой отпущено совсем немного счастливых дней.

Одному только человеку могла бы я дать эту книгу. Но о нем я не знаю ничего с тех пор, как наши беды нас разлучили и изгнали его в далекие незнакомые края, где он, если жив, без всякого удовольствия ступает по земле, а если мертв, – лежит в ней.

Мой истинный друг! Кто увез вас так далеко от меня! Ведь мы привыкли переносить вместе – вы со мной, а я с вами – все наши огорчения, оказавшиеся столь ничтожными в сравнении с тем, что нас ждало впереди. Вам бы я рассказала все! С тех пор, как вы уехали, я не знаю радости. Если бы знать, что вы вернетесь, все бы мне казалось иным!

И чтобы еще растравить мою рану, меня лишили последнего утешения: мне не дано знать, в какие земли вы уехали, и я не могу дать отдых усталым глазам, обратив взор к этим краям. Все унесло с собой мое горе! Мне не оставили ни средства от него, ни какой-либо надежды.

От таких страданий я могла бы быстро умереть. Однако этого не случилось!

Но к вам еще несчастья были милостивы, удалив вас отсюда. Конечно, душа ваша остается во власти горя, но вы хотя бы не слышите моих стенаний. А я, несчастная, бросаю слова на ветер, и тот, к кому обращаюсь, никогда меня не услышит!

Я знаю, что не мне бы надо писать эту книгу. Чтобы писать, душе нужен покой, а меня мои беды бросают из одной крайности в другую. И трудно мне запечатлеть рожденные ими слова, так как мною руководит не рассудок, а боль.

Вот что могут сказать многие об этой книге, но что делать, если таков мой жребий.

Неужели еще кто-то осмелится за что-либо меня порицать? Пусть эти слова и составят мою книгу. Трудно соблюсти порядок в повествовании о своих горестях, ибо они к нам приходят, не придерживаясь его.

Да к тому же, с другой стороны, если и никто ее не прочтет, я не стану переживать, ведь пишу я только для одного человека. А может быть, и ни для кого, ведь о нем, как я уже сказала, мне ничего не известно.

Но если для меня еще возможна надежда на лучшее, я бы могла пожелать многого, но удовлетворилась бы исполнением лишь одного желания: пусть эта книга, залог моих бесконечных вздохов, предстанет пред его очами.

Глава II

В которой девица продолжает свою историю

Я часто приходила к самой высокой горе в округе в поисках одиночества и проводила время по-разному, как придется: то прогуливалась в долинах близ нее, то взбиралась на вершину, и смотрела, как земля граничит с морем, а море простирается так далеко, что никто не видит, где оно кончается.

Но с наступлением ночи, более близкой моему настроению, я видела, как птицы летят к своим гнездам, кличут друг друга и, кажется, убаюкивают саму землю, и я, еще более грустная, чем днем, укрывалась в своем убогом домишке, где один лишь Бог был свидетелем моих снов.

Так я проводила время, когда однажды на исходе ночи встала и увидела, как утренняя заря охватила долины и солнце поднялось по грудь над горизонтом, завладев холмами и словно пытаясь объять всю землю.

Птички, махая крыльями, искали друг друга. Пастухи, окруженные стадами, играя на флейте, поднимались в горы. Казалось, всем этот день дарил радость. Но мои думы и заботы при виде столь яркой красоты восхода тут же сжали мне сердце, и я подумала, как бы я могла радоваться, если в моей жизни не произошло стольких изменений! Ведь то, что дарило радость другим, лишь усугубляло мои печали.

И так как тоска, ниспосланная мне, начиналась при воспоминаниях о прошлом и невозвратном счастье, и дома мне было тяжело, я и решила удалиться в пустынные места, где можно дышать полной грудью.

Было еще до полудня, когда я, словно по наитию, решила дойти до подножия этой горы, где так много высоких деревьев, пахучих трав и прохладной тени, где с вершины круглый год стекает тоскливо журчащая речушка, порой лишавшая меня своим лепетом ночного покоя. Я часто прихожу сюда, чтобы пролить слезы или подавить в себе желание выплакаться.

Уже стало жарко, я спешила и несколько раз по пути спотыкалась. Но, считая, что хуже пережитого мною уже и быть не может, я не обратила внимания, что Господь упреждал меня о новых ожидавших меня изменениях.

Выйдя на берег, я осмотрелась, ища тени, и мне показалось, что самые тенистые места были на другом берегу.

Я сказала себе самой, что наиболее желанным нам кажется то, за чем стоят наибольшие усилия, ибо нельзя было перейти на тот берег, не пройдя по воде, так как река в тех местах была глубже, а берег выше, чем в других.

Но я, вечно ищущая себе заботы и неприятности, переправилась через поток и уселась в густой тени зеленого ясеня, раскинувшегося над журчащими водами, разделяемыми горой на два рукава.

Я смотрела вокруг и вначале думала, что даже самые необъяснимые для нас явления природы могут причинить друг другу горе.

И это немного утешало меня в моих горестях: как гора преграждала путь реке, так и мои несчастья не дали осуществиться моим мечтам, от которых я уже давно отказалась.

Но потом мне стало еще тяжелее, потому что, обогнув гору, рукава реки соединялись, и она невозбранно продолжала свой путь и, кажется, даже быстрее, чем раньше, словно спешила побыстрее расстаться с горой, препятствующей, будто злая сила, ее течению.

Прошло немного времени, и, пока я предавалась тягостным думам, на зеленой ветке, нависшей над рекой, уселся соловей и стал так жалобно петь, что вся я обратилась в слух. Он неутомимо изливал в пении свою тоску. Казалось, вот-вот он устанет и прекратит свою песнь, но каждый раз он начинал ее снова.

И вдруг бедная птица, не прерывая пения, неизвестно почему, мертвой упала в воду! А вместе с ней в воду упало и много листьев, словно от сочувствия к птахе.

Птицу, а за ней и листья, умчал поток. Я хотела подхватить ее, но течение в этом месте было сильным и роща подступала близко к реке, так что вскоре я выпустила соловья из виду. И мне стало так горько от того, что так быстро погиб тот, кто довольствовался столь малым и пел так прекрасно, что я не смогла сдержать слез.

Конечно, после стольких жизненных утрат я оплакивала не только птицу. И хотя мои слезы были вызваны ее гибелью, вместе с ними мною овладели и горькие воспоминания.

Долгое время слезы застилали мой взгляд. Мне суждено плакать, пока какой-нибудь незнакомый человек из сочувствия не закроет мне глаза, уставшие выражать неизбывное горе!

Так, сидя и провожая взглядом течение реки, я услышала шелест листвы.

Не зная, что бы это могло быть, я испугалась, но вдруг заметила, что ко мне направляется высокая, статная женщина. Лицо ее было исполнено чувства собственного достоинства, она походила на даму былых времен и была одета во все черное. В неторопливой походке, размеренных движениях, взгляде, да и во всем ее облике было что-то торжественное и величавое.

Но она настолько погрузилась в свои мысли, что даже не отводила в сторону ветвей, кроме тех, что преграждали ей путь или могли оцарапать лицо. Она степенно ступала по свежей траве, влача за собой шлейф, и время от времени тяжко вздыхала, словно собиралась испустить дух.

Приблизившись ко мне и увидав меня, она испугалась, как будто во мне было что-то необычное. И я застыла на месте, но не от страха, которого достойная дама во мне не вызывала, а оттого, что не привыкла видеть в этих местах кого бы то ни было.

Но на свою беду я продолжала оставаться все на том же злосчастном берегу.

Прошло немного времени, и она, очевидно, почувствовав мое смятение, проговорила, обращаясь ко мне:

– Странно встретить в таком уединении благородную девицу, когда страшное горе заставило скитаться по миру моего…

Она на мгновение умолкла, а потом со слезой в голосе добавила:

– …сына!

И, вытащив из рукава платок, отерла слезы и подошла ко мне еще ближе. Тогда и я встала в знак уважения не только к ее обхождению со мной, но и ко всему ее виду.

Она продолжала:

– Хоть я и давно здесь живу, но не привыкла встречать в этом уединении кого бы то ни было, и мне хотелось бы узнать, кто вы и что здесь делаете или собираетесь делать, столь прекрасная и одинокая.

И так как я, охваченная сомнением, не спешила с ответом, она, кажется, поняв, в чем дело, сказала:

– Можете говорить все, ведь я женщина, как и вы, и, как я могу заключить из вашего вида, очень похожая на вас, ибо сейчас я разглядела, как вы печальны. Да, ваши слезы унесли с собой немалую часть вашей красоты, хотя издали это и незаметно.

– А вы, сеньора, одинаковы и вблизи, и вдали, – отвечала я. – И я бы не смогла от вас ничего скрыть, поскольку ваша одежда и весь ваш облик свидетельствуют о горе, а к нему я давно привыкла. И так как я с трудом могу скрыть ту власть, которую приобрели надо мною мои бесконечные беды, я не только умоляю вас выслушать меня – я должна вас благодарить за то, что вы хотите что-то знать обо мне, ибо мне надо кому-нибудь открыть свою душу.

– Да, – сказала она, – таким образом не только вы окажетесь у меня в долгу как у слушательницы, но и я буду у вас в долгу как у рассказчицы. А вы мне так по душе, что я буду только рада стать вашей должницей.

Итак, чтобы удовлетворить ее просьбу, я начала:

– Перед вами девушка, которая живет на этих берегах сов сем недавно и проживет недолго. Я родилась в другом краю. И воспитывалась в другой, многолюдной земле, откуда вынуждена была бежать в эти пустынные места, обитель моих бед. Так я попала в эту долину, где, как видите, струятся прозрачные воды, шумят тенистые кроны деревьев, растут в свое удовольствие зеленые травы и цветы, резвятся веселые пташки. И все здесь так близко мне, что каждый раз, когда солнце встает над землей, я прихожу сюда. И никого до сих пор здесь не встречала. Привязанность к этой долине и ее окрестностям заставляет меня возвращаться сюда. Вы прекрасны, а я уже утратила былую красоту. А раз у меня нет оружия, чтобы наступать, то мне не от кого и защищаться. Теперь уже я могу идти куда угодно, не боясь ничего и не тревожась ни о чем, кроме своих бед, которые, куда бы я ни пошла, всегда со мной. Вот только что я была здесь одна и смотрела, как скала преграждает путь речному течению. Вдруг я увидела, как на ветке над моей головой уселся нежно поющий соловей. Иногда казалось, что другой соловей вторит ему издалека. Пение было в разгаре, когда он, мертвый, упал в воду, и течение подхватило его так быстро, что я не успела ничего сделать. Это причинило мне страшную боль, мне живо припомнились все мои былые злоключения, приведшие меня туда, откуда уже нет возврата.

При этих словах глаза мои наполнились слезами, и я поспешила закрыть их руками.

– …Вот чем я занималась перед вашим приходом. Я плакала, и буду плакать еще не раз, и вся жизнь моя проходит в этом: я либо плачу, либо собираюсь плакать.

Ответив, я помедлила, не зная, как спросить о ее собственных бедах, и особенно о причине ее слез и о сыне.

Она, возможно, подумала, что мне это было неинтересно, и сказала:

– Из ваших слов, сеньора, ясно, что вы издалека и здесь недавно, поэтому вы и удивляетесь тому, что происходит на этих берегах. Об этом много говорят повсюду в округе. Здесь было немало происшествий. Я помню, что в детстве мне еще отец рассказывал об этом, как о давно прошедшем. Я и сейчас мыслями возвращаюсь к тем великим бедам. И хотя чужую боль трудно сравнить со своею, но несчастье легче перенести, когда знаешь, что оно преследует не только тебя, притом без причины и наперекор рассудку. Я охотно расскажу вам о том, чего, как мне кажется, вы еще не слыхали, ведь, насколько я понимаю, вас, как вы сказали, волнуют беды и горести.

– Солнце, – отвечала я, – стоит высоко. И мне бы очень хотелось услышать вашу историю, ибо мне интересно с вами и приятно знать, что я недаром нашла прибежище в этой земле, которая больше привыкла к печали, чем к радости. Я хотела, сеньора, спросить вас еще кое о чем, но спрошу потом, на все еще хватит времени, несмотря на то, что если ваша история полна печали, то дня для нее будет мало, ведь печаль не может длиться только день.

– Дни сейчас велики, – сказала она. – Да и если бы они были коротки, я бы успела вам все рассказать, отплатив вам за вашу повесть. Но с чего мне начать: с моей истории или с бед, постигнувших эту землю?

– Если вы после стольких лет все еще вспоминаете о бедах, постигнувших эту землю, – отвечала я, – значит, они не столь незначительны, что я не имела бы желания о них узнать. Хотя стоит мне сказать, что я чего-то хочу, как мое желание оказывается невыполнимым. Однако не подумайте, что я не хочу вас выслушать. Это могло бы быть, если бы ваша история не была полна печали, для которой, как я думаю, дня будет мало и надо спешить. Так что начинайте, госпожа моя, начинайте. Раз это грустная история, проведем время, как нам обеим суждено, в печали.

Глава III

О том, как дама рассказывает девице о своем приезде в эти края

– О горе мне, – начала она, – чтобы еще больше растравить душу, я вспоминаю о чужих несчастьях, будто мне не хватает своих собственных, а ведь их было столько, что я сама удивляюсь, как мне удалось столько вынести!

Я не случайно показалась вам грустной как вблизи, так и издали, а если бы вы узнали подробности моих несчастий, то сочли бы, что мне надо быть еще печальней. Но длительная боль, которую мне приходится переносить, сжалилась над моим телом, и оно постепенно свыклось с нею.

Из-за того я и жалуюсь на свое тело, что нет никаких страданий, к которым бы оно с течением времени не притерпелось.

Вот уже много лет, как я не живу для себя самой и как оказалась в этом уединении, скрываясь от тех, для кого всегда неизменно всходит и заходит солнце.

Хорошо, что вы также любите грусть, потому что так мы утешим себя, безутешных, ведь бывает, что клин клином вышибают, и говорят, что не было бы счастья, да несчастье помогло.

Я не общаюсь с теми, кто здесь живет, и никогда мне не хотелось заговорить здесь ни с кем, но, увидев вас, я прониклась к вам сочувствием. Заговорив с вами, я стала приглядываться к вам. И чем больше на вас смотрю, тем больше мне хочется продолжать это занятие!

Ваши слова показывают, что ваше сердце охвачено великой скорбью. Я вижу, как слезы изменили ваше лицо, созданное не для них, и понимаю, сколько не бесследно прошедших горестей выпало на вашу долю.

Вы молоды, и вам бы надо жить и радоваться. Но на вашем пути еще в юности стали беды, а меня они терзают и в старости.

Мне бы хотелось более подробно узнать о ваших несчастьях, ибо ваш рассказ лишь расстроил меня. Но если вам легче не касаться их, пусть все будет так, как вам хочется. Хотя раз уж вам не удалось избежать бед, то не надо обходить их молчанием. А страдание, хоть и причиняет нам боль, все-таки делает нас лучше.

Пусть это будет утешением нам, несчастным женщинам, ведь у нас нет тех средств для борьбы со злом, которыми располагают мужчины.

Потому что за то время, что я живу, я поняла, что для мужчин нет горя. Горюют лишь женщины, так как горе, видя, что мужчины странствуют по городам и весям, что они вечно в заботах и вечно что-то меняется в их судьбе, то подступает к ним, то отступает от них, обращаясь к бедным женщинам, которые не любят постоянных изменений и не знают, куда скрыться от своих бед.

Вообще-то, поскольку беды поражают своей горечью, они должны были бы обрушиваться на мужчин. Но, не преуспев в этом, поспешили к нам как более слабым. Так что мы не просто страдаем – мы переносим такие испытания, которые нам и не по плечу.

А мужчинам есть о чем думать и помимо женщин, так что они привыкли ни во что не ставить и их чувства. А каково сносить это женщинам и становятся ли они от этого еще печальней или нет, может сказать лишь тот, кто знает, как горько бывает скрывать истину.

Тут из глубины моей утомленной души вырвался тяжкий вздох. И она, почувствовав, что я пыталась его сдержать, взяла меня за руку и стала говорить, словно обо мне:

– Все книги изобилуют историями о молодых девушках. Когда мне было столько лет, сколько сейчас вам, я жила в доме своего отца. В долгие зимние вечера я вместе с другими женщинами пряла и сматывала шерсть, и часто, чтобы вечера казались короче, а работа легче, кто-нибудь из нас начинал рассказывать различные истории. И была у нас в доме одна уже старая женщина, многое повидавшая и о многом слышавшая, и так как она была старше других, то и считала, что больше других имеет право говорить.

И она рассказывала нам о странствующих рыцарях. И, узнав об опасностях и злоключениях, которым они подвергались ради благородных девиц, я стала жалеть их. Мне казалось, что великолепно вооруженный рыцарь, едущий верхом на прекрасном скакуне по берегу прозрачной реки, не может быть столь печальным, как бедная девица у себя в светлице, томящаяся в четырех стенах неприступной твердыни под стражей вечно бодрствующих воинов.

Как много сделано, чтобы лишить девушек всех желаний, и как мало, чтобы оградить их от бед!

Но рыцари умеют казаться печальнее, чем на самом деле, в то время как девицам положено скрывать свою тоску. По крайней мере, если бы я после стольких бед могла начать жизнь сначала, я бы легче перенесла многие разочарования в любви, потому что незачем убиваться ради того, кто вовсе не убивается ради вас. Другими словами, не надо горевать об этом или же надо хотя бы уметь скрывать свою боль.

Я говорю об этом, сеньора, памятуя, при каких словах вы тяжело вздохнули, ибо вы, насколько можно, стараетесь скрыть от меня тайны своего сердца, но я думаю, что и ваша жизнь отравлена каким-нибудь любовным безумством, иначе трудно понять, почему в таком возрасте вы так страдаете.

Мужчины и не думают о том, как терзаются из-за них женщины, так как привыкли к этому и не обращают на это внимания.

Я могу вам с полным правом сказать это, хотя мы лишь недавно знакомы, потому что я старше вас и потому что это правда, а правду и скрывать нечего.

Сколько девиц, брошенных своими возлюбленными, уже приняла земля, и сколько влюбленных рыцарей, настрадавшихся по другим девицам и брошенных ими?

Книги изобилуют историями девиц, оплакивающих отъезд своих возлюбленных, а те не просто отъезжали, а еще и резво пришпоривали коней, так как вовсе не собирались убиваться по своим подругам.

Не такими оказались двое друзей, о которых и пойдет речь в обещанной мною истории. Только у них еще сохранялось утраченное другими понятие о чести. Я думаю, что поэтому злопыхатели и задумали предательски погубить их.

Ведь зло не просто борется с добром – оно не хочет, чтобы о добре даже вспоминали. А мой отец, рассказывая, на какую низость пошли недруги, чтобы погубить двух рыцарей, говорил, что предпочел бы и не знать об этом, ибо он пришел в мир, когда рыцарей уже не было и в помине, и до самой смерти жалел об этом.

Но если тяжко было перенести гибель двух друзей, то еще тяжелее было узнать о гибели двух девиц, которых горе довело до того, что не только рыцари погибли из-за них, но случилось так, что и сами они простились с жизнью.

Два друга по отношению к девицам и себе самим выполняли свой долг и обеты, данные ими при посвящении в рыцари. Они должны были хранить верность своему слову, даже если бы на их пути встретились другие девушки. А девицы погибли во имя того, что более всего ценится нами, и никому другому таких жертв не принесли. Так что раз девушки превзошли в душевном величии юношей, то и смерть двух подруг перенести труднее, хотя я страдаю из-за тех и других: из-за одних – потому что это женщины, из-за других – потому что они не похожи на других мужчин.

Эти слова я обращаю к вам и к себе самой, так как мой сын тоже был мужчиной.

Глава IV

О том, что дама поведала девице

Тут по лицу ее потекли слезы, и она с трудом проговорила: – Простите меня, госпожа моя (а в силу своего возраста я могла бы назвать вас дочерью), вам еще неоднократно придется увидеть мои слезы, хотя и вам они, должно быть, не чужды, ведь неслучайно вы ищете места, подобные тому, где мы находимся сейчас. А говорят, что в прежние времена здесь было много благородных рыцарей и прекрасных девиц, и до сих пор пастухи находят здесь обломки оружия и драгоценности, так что ныне эта долина кажется жалкой тенью себя самой в дни прошлого величия.

Не знаю, к чему нас приведет этот всеобщий разлад.

Когда-то в этих местах было много народу, а теперь они опустели, и вместо людей здесь обитают хищные животные. Одни бросают то, что подбирают другие. И зачем столько изменений на одной земле?

Но кажется, что и сама земля меняется, потому что время ее радости прошло, надвигаются дни ее печали. Когда-то она была обильно заселена людьми и украшена великолепными зданиями, теперь же покрылась густыми зарослями, взращенными безыскусной природой.

Еще кое-где в этой долине встречаются и другие деревья. Прошло уже много времени с тех пор, как за ними никто не смотрит, и их кроны выглядят уже не такими, как когда за ними ухаживали заботливые руки садовников и природа отдавала людям свои прекрасные плоды.

В этой долине все полно грустных воспоминаний для того, кто слышал, что здесь произошло в былые времена, когда и представить себе было невозможно, во что это должно было превратиться. Но так все и бывает, одно превращается в другое, хотя и не было создано для этого, и избежать этого нельзя.

И двое друзей, пустившихся искать подвигов и приключений, надеялись угодить двум прекрасным девицам, не подозревая, в какую западню угодили на самом деле. И прекрасные девицы, облачившиеся в ожидании счастья в лучшие одежды, чтобы показаться двум друзьям-рыцарям, не знали, что покажутся им в последний раз.

Не ведаю, какой стеной Парки отгораживают нас от жизни так, что мы не видим того, что происходит у нас на глазах.

Все меняется, и трудно объять умом эти перемены; беды приходят к нам, когда мы меньше всего их ожидаем, и нам становится больно вдвойне при мысли о счастье, которое мы теряем, и о горе, которое обретаем!

Тут она горестно вздохнула, и мне показалось, что ей хотелось что-то еще добавить к своим словам. Но она сказала:

– Но уже пора выполнить мое обещание, а то моя боль все время уводит меня в сторону. Это случилось в апреле, когда деревья набирают цвет.

Глава V

О том, что Ламентор претерпел там, где причалил его корабль, его поединке с рыцарем, охранявшим мост, и прочих происшествиях

Говорят, что из дальних стран когда-то давно прибыл сюда благородный и знаменитый рыцарь. Его корабль пристал к берегу там, где эта река впадает в море.

На этом корабле было много богатства, но главное, что с рыцарем явились две красавицы-сестры, одну из которых он любил больше всего на свете. А чтобы она меньше страдала от разлуки с Родиной, рыцарь взял с собой и младшую сестру той дамы, из-за которой ему пришлось отъехать в чужие земли.

Передавали, что они были дочерьми очень знатного человека. Со временем это стало известно от странствующих рыцарей, которых в ту пору было немало. Но это долгая история.

Ламентор, ибо так здесь называли этого рыцаря, стал собирать сведения об этих местах и людях, здесь живущих, так как по многим причинам хотел обосноваться в немноголюдном месте. И в одно прекрасное утро он сошел с корабля на берег вместе со всем своим богатством и направился в эту долину, так как его слуги уже все здесь для него приготовили.

В роскошно украшенных носилках, привезенных Ламентором на корабле, следовали сестры, старшая из которых должна была скоро родить. Утро было так прекрасно, что земля, казалось, принимала путников в свои объятия. Все радовало их глаз. Был апрель: цвели деревья, и до сих пор молчавшие птицы вспоминали свои прошлогодние ссоры и наполняли веселым щебетом долину. Это вы можете себе представить, ведь они и сейчас щебечут так же.

Скитальцы находили отраду то в одном, то в другом, потому что Ламентор готов был сделать все, чтобы его возлюбленная и ее сестра забыли тоску по родным местам и тяготы морского путешествия.

Когда они подъехали к мосту недалеко отсюда, стоявший близ него оруженосец окликнул их и сказал:

– Господин рыцарь, если вы хотите проехать через этот мост, выбирайте одно из двух: либо вы согласитесь, что нет на свете прекраснее той дамы, которой служит охраняющий этот мост рыцарь, либо ваш спор решит поединок.

– Мне бы хотелось вначале о многом спросить, – отвечал Ламентор. – Как можно судить о красоте дамы, не зная, кто она? Но вообще-то не это меня интересует, ибо у меня также есть дама сердца, которую я люблю больше всего на свете. Это я могу сказать о себе, а что касается вашего господина, то причины, по которым он охраняет эту переправу, он может оставить при себе. Может быть, ему эта дама и кажется самой красивой. Так что, добрый оруженосец, вы должны ему сказать, что лучше бы он пропустил меня безо всякого поединка.

Оруженосец, уже разглядевший двух дам, которые ему показались прекраснее всех, кого он когда-то видел, сказал:

– Ему бесполезно все это передавать, потому что он стал настолько высокомерным, что говорить с ним невозможно. Причина его гордыни заключается в том, что через восемь дней исполнится три года, как он охраняет этот мост, и за это время ему не встретился ни один рыцарь, которого бы он не одолел. А через этот мост хотели переправиться очень и очень многие. И скоро кончается срок, назначенный ему самой прекрасной из девиц, живущих в этих краях, дочерью хозяина замка, виднеющегося вон там на холме. Она обещала подарить ему свою любовь, если он будет охранять переправу на тех условиях, о которых я вам сказал. Однако, господин рыцарь, если бы он знал, кого вы привезли с собой, он бы испугался как никогда. Но я не могу сказать ему об этом, ибо, когда я обращался к нему раньше с подобными просьбами, думая, что поступаю правильно, он всегда отказывался пропустить на этот мост кого бы то ни было. А так как все поединки заканчивались его победой, он всегда обвинял меня в том, что я вводил его в заблуждение, словно сомневаясь в моих добрых намерениях.

– Тогда пусть спор решится поединком, – сказал Ламентор, смотря на сидящих в носилках дам.

Оруженосец взял в руки висевший у него на шее рог и стал трубить, и вскоре из густой чащи по другую сторону моста выехал хорошо вооруженный всадник.

На мосту и произошел поединок, о котором мне рассказывал отец, вспоминая о силе и доблести былых времен, но я не стану говорить об этом. Хотя женщины любят повествования о воинской доблести, говорить о ней они не умеют – в их устах это звучит хуже, чем в устах мужчин. Я бы вам все-таки поведала о поединке, если бы помнила все его подробности. А я многое забыла. Помню лишь, как отец говорил, что сломалось три копья, а четвертое сразило наконец охранявшего мост рыцаря. Он упал на землю и был не в силах подняться.

Ламентор тут же спешился и, подойдя к рыцарю, обнаружил его без чувств. Он было подумал, что тот умер, но рыцарь вскоре очнулся, изменился в лице и, глядя на склонившегося над ним Ламентора, сказал с глубоким вздохом:

– Ах, рыцарь, дай Бог, чтобы я вас никогда не увидел.

Ламентору стало жаль его, особенно когда он увидел, что по щекам рыцаря текут слезы. Он взял его за руку и помог ему подняться, говоря:

– Вы, господин рыцарь, по справедливости должны бы винить во всем любовь, ведь из-за нее вы взялись охранять этот мост, и поэтому мне пришлось выйти с вами на поединок. Меня как человека удручала необходимость нашего единоборства, на которое я решился как влюбленный. Я готов выполнить любую вашу просьбу, чтобы возместить невольно причиненное вам зло.

Когда рыцарь увидел благожелательность Ламентора, ему захотелось отблагодарить его, но страшная боль сжимала ему сердце. Будучи хорошо воспитанным, он сказал, словно прося прощения:

– Большая любовь не уживается с рассудком. Я уеду в далекие края, где мне не на чем будет глаз остановить, и буду там страдать от любви. Но она измучила меня тем, что страдаю от нее лишь я один.

С этими словами он повернулся и пошел в другую сторону. Но поскольку падение с коня не прошло для него бесследно (как потом выяснилось, он что-то себе сломал), далеко он не ушел, и едва его оруженосец сел на коня, чтобы следовать за ним, как увидел, что он уже лежит на земле.

Оруженосец попытался поднять его, но было видно, что он уже при смерти.

Тогда оруженосец стал его оплакивать, этот плач услыхал Ламентор и бросился к ним на помощь. Увидев, что оруженосец держит на руках своего казавшегося мертвым господина, Ламентор быстро спешился и подошел к ним. И поняв, что рыцарь готовится испустить дух, сказал:

– Что это, господин рыцарь? Мужайтесь! Ведь сейчас вам предстоит та самая переправа, при которой и надлежит явить силу духа!

Услышав это, рыцарь взглянул на Ламентора, медленно протянул ему правую руку, по-видимому, в знак примирения и устало сказал:

– Да, если бы у меня еще оставались силы, я бы всех простил. Но здесь нет той, кого бы мне хотелось видеть больше всего на свете.

Он прилагал такие усилия, чтобы сказать все это, что было видно, что изнутри его терзает изнурительная боль. Вдруг он успокоился и закрыл глаза.

Казалось, он уже отошел в мир иной. Но вскоре он опять открыл глаза и, поведя головой в сторону замка, где жила девица, из-за которой он охранял переправу, поднял очи к небу (казалось, он вспомнил, что только восемь дней оставалось ему до конца назначенного срока, и это мучило его больше всего) и проговорил свои последние слова:

– О замок! Как близко я только что был от тебя! И тут его уставшие очи закрылись навсегда.

Глава VI

В которой объясняется, почему рыцарь охранял переправу, и рассказывается, как туда явилась его сестра

К этому времени подоспели носилки с двумя сестрами, подошли и другие люди, и, когда с рыцаря сняли доспехи, все увидели, как он красив и юн, и опечалились из-за происшедшего несчастья.

Ламентор, видя, что оруженосец простерся у ног своего господина, пожалел его (ибо еще во время разговора на мосту, а также и потом этот юноша показался ему благородным и хорошо воспитанным), помог ему подняться, отвел его в сторону и, утешая, сказал:

– Во всем надо соблюдать меру. Плач ничему не поможет. В слезах умеренность еще полезней, чем в чем бы то ни было. Плакать позволительно только тогда, когда совсем нельзя удержаться от слез. Ваш господин умер как рыцарь. И скажу вам, что всем, кто его любил, надлежит не печалиться, а скорее радоваться, ибо он все равно не смог бы продолжить жить после поражения. Пусть будет так, как решил рок!

– Рок решил так, – сказал, плача, оруженосец, – что я осиротел без своего господина, но меня гнетет не это, а мысль о той, из-за кого он погиб.

– Ради своих возлюбленных, – отвечал Ламентор, – рыцари готовы на все.

– А те, – отвечал оруженосец, – отвечают им черной неблагодарностью. Мой господин больше всего на свете любил девицу, сразившую его своей красотой. Она же, кажется, никогда к нему не благоволила. Ее слуги говорили, что в тот день, когда она назначила ему трехлетний срок, она пролила немало слез, и что она бы и его не назначила, если бы ее собственный отец, очень привязанный к моему господину, и по справедливости, не умолил ее об этом после долгих уговоров и находясь на смертном одре.

Все удивились, услышав об этом, так как погибший рыцарь был очень красив и доблестно сражался на поединке.

Ламентор, тяжело переживавший гибель своего храброго противника, с грустью сказал:

– Успокойтесь, пренебрежение любовью никогда не остается безнаказанным. Рано или поздно рыцарь будет отомщен.

Но оруженосец, продолжая плакать и вновь бросаясь к ногам своего господина, воскликнул:

– Господин рыцарь, для смерти нет отмщения!

Ламентор вновь поднял его, сказав, что у него еще будет время для слез, а пока же надлежит сделать все, что в таких случаях требует обычай.

Оруженосец отвечал, что на расстоянии одного дня пути находится замок его господина, где живет его вдовствующая сестра, которая очень любила брата и делилась с ним своими доходами, пока он вершил свои подвиги. Юноша решил отправиться к ней и договориться о погребении рыцаря в склепе его предков, а Ламентора попросил велеть своему человеку охранять тем временем тело его господина.

Солнце стояло уже высоко, пора было подкрепиться и отдохнуть, особенно тем, кто сошел с корабля. И поскольку недалеко от места была тенистая роща, через которую протекал ручеек, Ламентор приказал приготовить там все для ужина. Поужинав, он сказал оруженосцу, что собирается отдохнуть и готов дать ему свои носилки и вообще помочь ему, насколько это было в его силах.

Оруженосец поблагодарил его и стал готовиться к путешествию, как вдруг увидел сестру своего погибшего господина. Зная, что тому оставалось только восемь дней до окончания испытания, она, из любви к брату, решила устроить в его честь празднество и прибыть к нему раньше, чем та, которая была обязана сделать это из чувства долга.

Она не сомневалась, что он с честью выдержит все испытания, до конца которых надеялась с ним пробыть: ведь они длились столько времени, что уже все рыцари в округе успели скрестить меч с ее братом.

Итак, она направлялась к брату. Но при виде такого скопления народу и носилок она не смогла выговорить ни слова, и у нее сразу заныло сердце. Тут она увидела, как плачет хорошо ей знакомый оруженосец. Спросив его, что случилось, она еще раз посмотрела в сторону носилок и увидела, что брат ее лежит, окутанный, по приказанию Ламентора, роскошными покрывалами. Она быстро спешилась и кинулась к брату, на бегу сбросив с себя головной убор, распустив свои длинные волосы и начав, вопреки запретам, рвать их на себе, приговаривая:

– Великая боль не считается с законами!

Она говорила так, ибо в тех краях этот обычай под угрозой суровых наказаний был запрещен, и женщина могла появиться простоволосой, только оплакивая своего мужа.

Подойдя к погибшему брату, она много раз обнимала и целовала его, говоря:

– Брат мой, что же это за смерть, которая унесла вас столь поспешно, не дав мне с вами даже словом перемолвиться! А я на какую беду выехала из нашего замка! Каковы причуды фортуны: чтобы видеть возле себя любимую женщину, вы отважились на это испытание. Я же, чтобы видеть вас, покинула дом. И нам обоим не дано было увидеть тех, о ком мы мечтали!

Горе мне, бедной, которой вы, смеясь, говорили: «Через три года, госпожа сестра моя, я увижу ту, кто мне дороже всего на свете и кого, с вашего позволения, я люблю больше всего на свете!» При этих словах словно что-то содрогнулось у меня в душе, и я сказала вам: «Какое же это длительное испытание для того, кому оно предстоит, и каким кратким кажется оно тому, кто его назначает!» Но вам так хотелось пройти через это, что вы не стали меня и слушать, сказав: «Большая любовь требует доказательств». Будь она много раз неладна, такая большая любовь! Но пусть земля отринет меня в мой смертный час, если я не приложу всех усилий, чтобы той, которая причинила столько зла мне и вам, не был бы назначен длительный срок для исполнения ее желаний.

Две сестры, еще раньше сошедшие с носилок и отдавшие их оруженосцу погибшего рыцаря, подошли к даме, обняли ее и постарались успокоить с помощью ласковых жестов, так как не знали языка той земли. А она, продолжая плакать, громко сказала:

– Дайте мне поплакать, сеньоры, ибо больше моего брата оплакать некому!

Тогда к ней подошел Ламентор, побывавший во всех концах земли и знавший множество языков, и сказал:

– Сеньора, тех рыцарей, которые, подобно вашему брату, кончают жизнь свою на поединке, не надо оплакивать, так как они находят то, к чему стремились. И хотя у вас, сеньора, есть много причин для горя, так как вы перенесли тяжелую утрату, вы можете поблагодарить Бога за то, что брат ваш был таким человеком. Перестаньте плакать и сделайте необходимые распоряжения, ибо в такой момент вам надо думать не о своих страданиях, а о брате, лежащем здесь перед вами.

И он подозвал оруженосца, доложившего, что все делается по указанию Ламентора. Сестра погибшего выслушала его и все одобрила.

Тело несчастного рыцаря, увитое богатыми покровами, уложили на носилки; плачущая сестра его настояла, чтобы ей дали место рядом с ним. Ламентор взял ее под руку с одной стороны, а младшая из сестер, ибо старшая была не в состоянии оказать ей какую бы то ни было помощь, – с другой, и помогли ей взобраться на носилки.

Ламентор, желая опустить в носилках занавески в знак глубокого траура, подошел к сестре рыцаря и сказал:

– Хоть сейчас не время говорить об этом, сеньора, но я не знаю, когда вас увижу вновь, и хочу сказать, что вы всегда и во всем можете рассчитывать на мою поддержку. Остальное вам скажет оруженосец.

Дама не ответила ему, ибо уже прижалась лицом к лицу своего брата.

Ламентор опустил занавески, и носилки тронулись в путь.

Глава VII

О том, как после отъезда сестры рыцаря Ламентор заявил, что ему нравится эта земля, и приказал остановиться здесь для ночлега

Все были опечалены этим несчастьем. Но Ламентор, не забывший, почему он оказался здесь, отер глаза от навернувшихся на них в связи с отъездом дамы слез, и подошел к своей даме и ее сестре, говоря:

– Пойдемте, сеньора, мы больше ничего не можем сделать для погибшего.

И, взяв ее за руку, направил своих людей к избранному им мес ту и сказал им, что надлежало сделать. А сам с двумя дамами пошел на берег вот этой реки.

Смотря на нее и беседуя, они дождались того, что очень быстро был раскинут богатый шатер и накрыт изобилующий яствами стол.

Потом они отдыхали допоздна, дожидаясь возвращения носилок, и поскольку двигаться дальше было уже поздно, решили здесь переночевать, не подозревая, что фортуна заставит их остаться здесь навсегда.

Белиза, ибо так звали ту сеньору, которая была в тягости, заснула еще до возвращения носилок. Проснувшись в расстроенных чувствах, что не укрылось от глаз Ламентора, она с любовью обвила его шею руками и сказала:

– Нет, лучше вот так!

Он понял, что это она сказала еще во сне, и спросил, что же она видела.

– Я видела, сеньор, – отвечала она, – что нас с вами связывала нить, которую я оборвала, и поэтому не могла вас больше видеть.

Ламентор почувствовал, что эти слова пронзили ему сердце. Они очень его опечалили. Ему казалось, что душа Белизы предчувствовала поджидавшее их горе. Она же, увидев, как он изменился в лице, спросила:

– Почему мои слова вас так огорчили?

Он решил не привлекать ее внимания к грустным предчувствиям, учитывая ее состояние, и ответил:

– Должен вам признаться, сеньора, хотя мне бы не хотелось говорить вам об этом, что на меня просто накатил приступ тоски. Но это никак не связано с вами, так что простите меня. Но поскольку сны отражают то, что происходит в нашем воображении, то, когда вы сказали, что больше меня не увидите, то усомнились в моей любви к вам, а вы можете быть вполне в ней уверены.

Уста Белизы растаяли в улыбке, и этого было достаточно Ламентору, чтобы успокоиться. Она же подошла к нему и сказала:

– Мне уже поздно в вас сомневаться! Я вас прощаю, но сегодня, кажется, такой несчастливый день, что все время с нами что-то случается!

Так они провели день до заката солнца, который, по причинам, о коих вы услышите позже, был в тот день намного печальнее его восхода.

Глава VIII

О том, как у Белизы начались роды, и, родив ребенка, она умерла

Ночью, когда все уже отдыхали, Белиза почувствовала схватки, становившиеся с каждым разом все сильнее, и позвала сестру, которая спала на небольшой кровати неподалеку. Когда та проснулась, Белиза сказала ей, что чувствует себя все хуже и хуже. Госпожа Аония, ибо так звали младшую из сестер, подняла на ноги служанок и одну почтенную женщину, опытную повитуху, которую Ламентор привез с собою, так как, когда они уезжали, Белиза была уже в тягости и, поскольку этого уже нельзя было скрыть, он и вынужден был взять ее с собою в чужие земли. Два юных существа, любившие друг друга, не нашли лучшего лекарства от любви, чем изгнание.

Белиза, любившая Ламентора больше всего на свете, велела служанкам перенести себя со своего ложа на кровать сестры и просила не будить Ламентора, нуждавшегося в отдыхе.

Так что что все было сделано, насколько возможно, тихо и осторожно. Большая часть ночи прошла в том, что женщины пытались помочь Белизе и умерить ее боль. Но госпожа Аония, видя, что сестра страдает все сильнее и сильнее, спросила:

– Госпожа сестра моя, не хотите ли, чтобы я разбудила моего брата?

– Не надо заставлять его страдать вместе со мною, – отвечала та. – Если Бог даст, боль моя пройдет, и пусть хотя бы он отдыхает.

– Если Бог даст, – вмешалась почтенная женщина, – потому что роды не должны бы начаться так рано! Должно быть, это от путешествия или перемены мест.

Уже скоро должна была забрезжить заря, а боль не стихала, а наоборот усиливалась. Белиза с трудом могла ее вынести и уже несколько раз теряла сознание. Первый раз, когда это случилось, она перенесла это очень стойко. Второй – так же. Но после третьего раза ей стало так плохо, что она едва могла говорить.

Придя в себя, она посмотрела в сторону сестры и сказала:

– Теперь я не против, чтобы его позвали.

И поскольку, сказав это, вдруг почувствовала себя лучше, то успела остановить сестру, собравшуюся позвать Ламентора:

– Но не зовите его. Мне, кажется, лучше.

Долгое время так страдала Белиза. И так как ее богато расшитая рубашка испачкалась от лекарств, которые ей давали, она сказала ухаживавшим за нею женщинам:

– Наденьте на меня другую рубашку, нельзя мне умирать в этой.

При этих словах госпожа Аония расплакалась. А Белиза, посмотрев на сестру, также стала плакать. Она хотела ей что-то сказать, но ей помешала возобновившаяся боль. Почтенная женщина, увидев, как она страдает, приказала ее приподнять. И когда сестра к ней подошла, Белиза сказала:

– Не знаю, что со мною.

Но схватки усилились и стали столь частыми, что Белизу приподнять не удалось, и ее просто усадили в кровати. К несчастью, вскоре она оказалась на грани смерти, и уже стала терять дар речи. Подняв глаза на сестру, она из последних сил проговорила:

– Позовите его! Позовите!

Госпожа Аония, плача, пошла будить Ламентора, спавшего сном праведника, и сказала:

– Вставайте, сеньор, вставайте, от вас уводят Белизу.

Ламентор быстро соскочил с постели и протянул руку к кинжалу, лежавшему у изголовья. Но увидев, что все плачут возле кровати Аонии, на которой сидела поддерживаемая женщинами полумертвая Белиза, он подошел к ней и спросил:

– Что случилось, сеньора?

И залился слезами и омочил ими свое лицо и лицо Белизы.

И тогда Белиза устало подняла руку и отерла рукавом рубашки его слезы. Но, уже не владея собою, тут же упала на подушки. Потом, остановив взгляд на Ламенторе, словно желая запомнить его навсегда, сказала: «Все кончено». И медленно закрыла глаза, и казалось, что ей тяжело оставлять его одного.

Не в силах лицезреть это, Ламентор как подкошенный упал у другого конца кровати и пребывал в таком состоянии длительное время.

Тут почтенная женщина услышала, что в кровати плачет ребенок. Она подошла поближе и обнаружила только что родившуюся малютку, которая горько рыдала. Взяв ее на руки и глядя на нее заплаканными глазами, она сказала:

– Несчастная вы малышка, родившаяся с плачем по собственной матери! Как мне воспитать вас, чужестранку в чужой земле! Да, кто таким образом выходит из моря, проведет всю жизнь в бурях!

Но, зная, как обращаться с детьми, она приказала привести ребенка в порядок и сама всем руководила, так как у Ламентора и сестры усопшей были в тот момент другие обязанности. Поэтому все должное было сделано под присмотром почтенной повитухи.

Глава IX

О том, как Аония оплакивала свою сестру Белизу

Госпожа Аония, вспомнив, как сестра погибшего на поединке рыцаря его оплакивала, нашла этот обычай весьма достойным и заслуживающим подражания, хотя в ее стране ему не следовали. Бросившись на тело сестры, она разорвала свой головной убор и распустила свои прекрасные волосы, настолько длинные, что они покрыли ее саму и Ламентора, который также казался мертвым. И действительно, он так любил Белизу, что, глядя на него, можно было подумать, что он погиб.

Потом Аония стала говорить со скорбью в голосе:

– Горе мне, юной девице! Осталась я без помощи в чужой земле. Без родных, без знакомых, без радости! Как же вы, госпожа сестра моя, могли меня оставить одну так далеко и в таком месте! Чтобы вам не было одиноко, вы уговорили меня покинуть родные места, а сами покинули нас, и теперь одиноко стало мне! О я несчастная! Не для такой судьбы готовила меня мать! Сестра моя обманулась, а я расплачиваюсь за этот обман! Какая несправедливость, господин рыцарь, была мне причинена здесь перед вами!

Скольким девицам вы помогали, и только мне нет помощи ниоткуда! Что же мне делать, бедной? Куда мне деться?

И опять бросилась на тело сестры.

Когда она упомянула рыцаря, он очнулся, пришел в себя и, увидев вокруг себя столько слез и горя, на какое-то время лишился речи. И, видя, как убивается госпожа Аония, сделал над собою усилие и, стараясь ее утешить, сказал:

– Крепитесь, сеньора, видно, фортуне захотелось, чтобы вас утешал тот, кто сам безутешен!

Он поднялся, хотел что-то сказать Аонии, но не мог вымолвить ни слова. Вдвоем они стали рыдать, время от времени обращая друг к другу горькие слова, внушенные болью и прерываемые плачем.

Было ясное утро.

И случилось так, что к мосту подъехал рыцарь. Он приехал издалека по поручению дамы, которая его любила, он же питал в отношении ее скорее чувство долга, чем сердечную привязанность.

Не найдя никого на мосту и услышав неподалеку громкие рыдания, он решил, что за этим скрывается какая-то тайна и страдание, и поэтому направился на эти звуки. Увидя богатый шатер и много плачущих как внутри, так и вне его, он спросил проходившего мимо слугу, что случилось. Тот все ему рассказал. Тогда рыцарь спешился и, послав впереди себя оруженосца Ламентора, вошел вслед за ним в шатер.

И войдя, увидел госпожу Аонию, прекрасную в своем страдании. Роскошные длинные распущенные волосы покрывали ее всю, а часть их, омоченная ее слезами, даже падала ей на лицо.

Его сразу охватила страсть к ней, и ему расхотелось совершать подвиги в честь какой-либо другой дамы. И поскольку любовь вошла в его сердце вместе с жалостью, ему вначале показалось, что он испытывал к Аонии только сострадание. Но чем больше он смотрел на госпожу Аонию, тем больше проникался к ней любовью, и вскоре не только и думать забыл о другой, но даже раскаялся, что зря потратил столько времени, служа ей.

Так он оказался в плену у Аонии и потом погиб из-за нее, ибо он-то и есть один из двух друзей, о которых пойдет речь в нашей истории. Поэтому-то мой отец и говорил, что любовь этого рыцаря погибла там же, где и родилась, но всему свое время.

Глава X

О том, как Нарбиндел, приехавший сразиться с охранявшим переправу рыцарем, услышав плач, доносившийся из Ламенторова шатра, вошел туда, дабы утешить плачущих

Ламентору уже доложили о приезде рыцаря, и вскоре он увидел его рядом с собой, произносящего слова утешения. Ламентор выслушал их так приветливо, как только мог, не потому что нуждался в них, а потому что не хотел, чтобы рыцарь задерживался. Но когда по истечении некоторого времени Ламентор понял, что гость и не собирается уходить, он сделал над собою усилие и сказал:

– Господин рыцарь, благодарю вас за сочувствие. Дай Бог, чтобы я смог вас принять при более благоприятных обстоятельствах. Мы скитальцы, и наше пристанище не больше того, что вы видите. Здесь нет еще одного помещения ни для печали, ни для нас самих. Вам, сеньор, нужно продолжать свой путь. Так по крайней мере вы избежите столь неприятных зрелищ, ибо всегда тяжело созерцать чужое горе. Простите меня, но ничем более не могу вам служить.

Но рыцарь, переведя взгляд на госпожу Аонию, сказал:

– Мне некуда идти.

И, чувствуя, что оставляет возле нее свое сердце, залился слезами.

Но, видя, что там действительно, кроме этого большого шатра, был раскинут еще только один маленький, он понял, что Ламентору в самом деле негде разместить посторонних, хотя он уже в своем сердце себя таковым не считал. Поэтому, поднявшись, он продолжил свои слова:

– Жаль, что я не могу унести с собой хотя бы часть вашего горя, сеньор, куда бы я ни пошел. Я бы с удовольствием помог вам его перенести. Но вы, сеньор, являетесь рыцарем и, более того, прибыли издалека, как я узнал от вашего слуги. Так что, наверно, это не первое несчастье на вашем пути, ибо даже те, кто никогда не выезжает из родных мест, сталкиваются с горем каждый день и каждый час.

И, сказав ему, что всегда будет к его услугам, простился с ним, глядя на госпожу Аонию, и направился к выходу. Пройдя немного, он с трудом оторвал взгляд от девушки.

Итак, он вышел из шатра, и мы пока расстанемся с ним до лучших времен.

Глава XI

О том, как была погребена Белиза, и о плаче над ней Ламентора

Ламентор вновь погрузился в рыдания, ибо у него к тому было немало причин. Они с Аонией плакали долго, так что солнце уже перевалило за полдень, когда почтенная женщина, которую с этих пор стали звать няней, так как она стала растить малышку (эта женщина была уже в годах и отличалась большими познаниями), подошла к ним и сказала:

– Господа, у вас еще будет довольно времени поплакать, так как в этих краях, по-моему, не меньше печали, чем в наших. Оставьте слезы, сеньор, сейчас вам надо помнить, что вы мужчина, а вам, сеньора, забыть, что вы женщина. Помните, что огромное горе коснулось всех нас, и надо не только уметь переносить его, но еще и утешать друг друга. И, поскольку наша боль останется с нами навсегда, будем утешаться тем, что сами мы еще живы. Мертвых надлежит похоронить, нужно сделать все необходимое. Это последнее из того, что живые могут для них сделать. Если мы и дальше будем удерживать тело госпожи Белизы на земле, то тем самым будем насильственно противиться ее уходу. Вероятно, ей неприятно, что мы отказываем ей в том, что ей положено по праву: ведь больше она никогда нас ни о чем не попросит!

Кончив эту речь, сопровождавшуюся всеобщими слезами и болью, она взяла госпожу Аонию под руку и отвела ее в маленький шатер. Потом она отвела туда и Ламентора, а затем сделала все, что требовал обычай.

Но Ламентор не захотел, чтобы тело Белизы увозили куда бы то ни было. Он приказал, чтобы ее похоронили там, где она умерла, потому что решил, что, пока он жив, никуда из этих мест не уедет. И так оно и было на самом деле.

А в землях, откуда они прибыли, было принято, чтобы перед тем, как предать тело земле, все близкие родственники целовали его последним целованием в лицо, а самые близкие – в ноги, и последним это должен был сделать близкий родственник (возможно, это было задумано как прощальное напутствие). Закончив все приготовления, няня позвала Ламентора и госпожу Аонию.

Они пришли. Но госпожа Аония опять припала к лицу своей сестры и, поцеловав ее, громко сказала:

– В родной земле многие бы целовали тебя последним целованием, не то что здесь!

Тут она стала царапать свое прекрасное лицо, и все начали дружно плакать. Каждый вспоминал свою боль и целовал Белизу в ноги.

Ламентор, страдавший как никогда, после многих вздохов, вырвавшихся из его груди, собираясь выполнить прощальный обычай, произнес такие слова:

– Ах, госпожа Белиза, что мне сказать вам на прощание? Из-за меня вы покинули свою землю и свою мать! Кто вас разлучает со мной здесь на чужбине и заставляет меня страдать? Вы не могли мне желать такого зла. Какой-то страшный рок проникся завистью к тому, что вы сделали меня самым счастливым человеком на свете, обрушился на меня и превратил меня в самого несчастного. Он же предназначил вам быть погребенной в чужой земле! Но он же сулит и мне быть погребенным дважды: в вашей могиле остается моя душа, а потом эта же земля примет и мое тело. Разве не была прочной нить, связывавшая нас друг с другом? Зачем вы разорвали ее без меня? Разве вы не знали, что я не смогу существовать без вас? Мне сказали, что вы просили не будить меня ночью, когда вам стало плохо. Вы не хотели, чтобы меня лишили покоя, но сами своим уходом отняли его у меня на всю жизнь. Мало того, что меня постигло такое страшное горе, оно еще и обрушилось на меня так ужасно! Меня не позвали, чтобы я вас не видел, и в свой смертный час вы тревожились обо мне! Вы хотели осушить мои слезы, но жестокий рок не захотел этого: ваша рука безжизненно упала, уже не слушаясь вас. Когда вы остановили на мне прощальный взгляд, ваша душа отошла в мир иной. И, кажется, прощаясь навечно, вы сказали: «Все кончено!» Но и в таких страданиях вы не забыли мне оставить небольшой подарок. Но, уходя от нас, вы не могли знать, что боль моя не пройдет никогда, и поэтому так распорядились моей судьбой. Мне же по моим летам больше бы подошел путь, избранный, вами, теперь же я стал на путь печали. И раз я остаюсь на земле, чтобы предаваться горестям, то лучше им терзать меня одного, а не нас обоих.

Сказав это, он исполнил обычай.

Няня, видя, что кроме нее некому было следить за тщательным соблюдением похоронных обрядов, взяла в руки богато расшитое полотенце и закрыла им лицо Белизы, сказав: «Теперь все, кто ее любил, не должны смотреть на землю, где покоится ее тело. Надо смотреть на небо, где нашла приют ее душа».

Если бы можно было умерить боль словами, то слова няни как раз бы подошли для этого. Итак, Белизу похоронили.

Оставим на время Ламентора, который сделал многое так, как желала Белиза, ибо, поскольку я рассказываю вам историю двух друзей, то боюсь, как бы она не оказалась слишком обширной, потому что о них мне еще предстоит поведать многое, так что не следует отвлекаться по пути.

Глава XII

О том, что приключилось с вышедшим из шатра рыцарем, сраженным красотою Аонии

Возвратимся к рыцарю, который вышел из шатра столь опечаленным, что не находил себе места, и, спешившись, уселся под ясенем неподалеку от моста через реку. И, чтобы чувствовать себя спокойнее, велел оруженосцу увести своего коня пастись куда-нибудь подальше, так как боялся, что оруженосец, видя своего рыцаря в таком состоянии, может что-то заподозрить и рассказать об этом Акелизии – так звалась девица, служа которой, он оказался здесь, как вы слышали, и у которой было много влиятельных друзей, а поскольку она желала ему величайшего блага, то ее знакомые должны были непременно видеть его при деле и в трудах.

Поэтому ей сообщалось все о его занятиях, и иногда то, что она замышляла ему на благо, оборачивалось для него злом, ибо при всей своей заботе она часто получала грустные для себя известия и предвкушала его печальный конец.

Пока рыцарь сидел под ясенем, он многое перебрал в своей памяти, и ему стало казаться, что у него не было причин оставлять Акелизию. С другой стороны, он не мог отрешиться и от любви к Аонии. Итак, за него сражались между собою красота и долг и ждали, кто же из них одержит победу, но в таких случаях побеждает тот, кто находится ближе.

Мой отец говаривал, что долг терпит поражение, потому что не может удовлетвориться любовью, а красота побеждает, потому что она всегда рада любви.

Глава XIII

В которой рассказывается, кто такая Акелизия и что произошло между рыцарем и его оруженосцем

Акелизия была у своей матери одной из двух дочерей, и мать любила ее больше, чем саму себя. Она была очень красива, но своей жертвенностью во имя рыцаря обязала его совершить такие подвиги, что он должен был отказаться от всего и только служить ей. Она же отдала ему все, кроме своей красоты. Кажется, она так любила его, что была не в силах ждать, пока в нем постепенно разовьется ответное чувство, а решила отдать ему все сразу. А он, хотя и был ей обязан, не любил ее.

Ведь в сравнении с женщинами мужчины и любят иначе, и доказывают свою любовь они не ласковыми взглядами, а многотрудными подвигами. Они суровы по своей природе и вечно пребывают в делах.

Мы же, нежные от рождения, заняты другим. Но если бы они стали с нами спорить, то кто бы из нас оказался прав? Что такое любовь, если не душевная склонность? Ее нельзя ни навязать, ни завоевать силой, так что наши взгляды стоят для любви больше, чем их подвиги. Однако к несчастью женщин и к счастью мужчин считается, что мужчину привлекает трудность в завоевании женского сердца, а женщину покоряет храбрость завоевывающего ее мужчины. Но кто может сказать, в чем состоит закон любви и есть ли у любви законы?

Ведь этот разлад между чувством и долгом привел многих к тяжелому концу, в том числе и того рыцаря, о коем речь. И не зря потом Акелизия, воздев руки, взывала к небу, моля о мести.

Но он в конце концов решил ее оставить, ибо, помимо того, что госпожа Аония показалась ему самой прекрасной из когда-либо виденных им женщин, поскольку она приехала издалека и была здесь чужестранкой, она должна была, как ему казалось, ответить на его чувства. И хотя эта надежда была очень слабой, она все-таки его поддерживала. Так же, как тень от предмета становится больше, если он весь освещен солнцем, так и любовь сильнее там, где есть препятствия. К тому же человек всегда склонен преувеличивать всякую надежду. Трудности, преграждающие путь к желаемому, придают любви большую силу, так что человек ради нее идет на смерть или неизбывное горе, что и случилось с этим рыцарем, который стал заботиться только о том, как бы расстаться с оруженосцем, да так, чтобы не навлечь на себя подозрений и получить возможность жить, следуя склонностям своего сердца.

Он очень хотел избавиться от оруженосца, потому что тот был из людей Акелизии и не смог бы равнодушно смотреть на то, как его господин ее бы покинул. Он всегда говорил рыцарю, что тот должен на ней жениться, ибо она была очень знатного происхождения и унаследовала земли, в которых рыцарь мог бы провести последние дни своей жизни, когда уже не сможет достойно сражаться на поединках.

Но наконец рыцарь подозвал к себе оруженосца и имел с ним длительную беседу. Помимо всего прочего он сказал, что ему самому было бы неудобно извещать госпожу Акелизию, что предназначенное для него испытание не состоялось. И не с руки появляться к ней в качестве дурного вестника. Поэтому он отправляет к ней оруженосца, а сам будет поджидать его в замке неподалеку и ждать вестей от своей дамы: может быть, раз одно испытание не состоялось, она предложит ему другое.

Глава XIV

О том, как после того, как оруженосец его покинул, рыцарь решил изменить свое имя

После того, как рыцарю удалось обмануть оруженосца, а также и ту, с вестью к которой он был послан, рыцарь стал размышлять о том, что нужно ему изменить и имя, чтобы никто не узнал, где он находится и куда направляется: любовь к тому времени так овладела всем его существом, что он готов был принести ей в жертву часть себя самого.

Но тут он вдруг вспомнил, что когда-то давно предсказатель предрек ему, что, сменив образ жизни и имя, он станет навсегда печальным, и решил отнестись к этому более обдуманно. И, хотя он с недоверием относился к предсказаниям, полностью не считаться с ними не мог, помня обо всем, что слышал от людей, поэтому надумал, чтобы не менять имя, просто поменять в нем местами буквы. Но он не предвидел, что не он обманывал судьбу, а она его!

Когда он предавался этим мыслям, случилось, что из леса к мосту верхом на лошади выехал лесоруб, причем не сидел верхом, а как бы лежал, прикрывшись попоной. Оказалось, что когда он, разутый и раздетый, рубил дрова, возле него вспыхнул пожар и опалил его. Видимо, он пытался его потушить, не подумав о себе, и получил тяжкие ожоги.

Почти доехав до рыцаря, он встретил другого дровосека, шедшего ему навстречу, и тот, увидев его без дров, спросил, что он делал в лесу. Погорелец ответил: «Бинмардер», что означало «я только что горел».

Рыцарю эти слова показались полными таинственного и глубокого смысла, ибо он и сам сгорал в пламени любви. И он решил отныне зваться Бимардером.

Глава XV

О том, как Бимардер узнал от слуги Ламентора, что тот приказал выстроить себе в этих местах дворец, и о том, как ему явилась тень

Прошло немного времени, и в этих местах оказался один из слуг Ламентора. Он шел в замок и успел рассказать Бимардеру, что Ламентор приказал возвести для себя дворец, чтобы жить там до конца своих дней. И Бимардер немного успокоился, так как раньше, не будучи уверен в том, что Аония останется в этих краях, страдал и терзался душою. Но едва он расстался с этой заботой, как у него появилась другая: он должен был решить, чем он займется и куда денется, ведь была уже ночь, а он все еще пребывал в размышлениях. Уходить из этих мест ему не хотелось, а оставаться было нельзя, ведь он мог попасться на глаза собственному оруженосцу.

Не в силах принять решение, он встал, вынужденный к тому надвигающейся ночью, а не собственным желанием. Он стал разыскивать своего коня там, где его должен был оставить оруженосец, однако не нашел его и решил посмотреть, не спустился ли он к реке, чтобы напиться. Не увидев и не услышав ничего, что бы намекало на его присутствие, Бимардер прислонился к ясеню и стал думать. Вначале он думал о коне, но вскоре вернулся в мыслях к своей главной заботе. Ему вновь представилась Аония, такой как он видел ее при погребении сестры, и от жалости слезы навернулись ему на глаза.

Погруженный мечтою в эту сладостную печаль, он вдруг почувствовал, что рядом кто-то есть. При лунном свете он увидел возле себя тень человека, который ростом не походил наместных жителей. Столь внезапное появление неизвестного заставило рыцаря отвлечься от своих мыслей, взяться за рукоять меча и спросить у незнакомца, кто он такой. Но, поскольку тот молчал, Бимардер вынул меч из ножен и направился к нему со словами:

– Или ты скажешь, кто ты, или я найду способ это узнать!

– Спокойно, Бимардер, – назвав его по имени, отвечала тень, – ведь только сегодня ты пленился плачущей девицей.

Бимардер остановился, удивляясь, что тень знает то, что, как ему казалось, не было известно никому. Но, повернувшись к ней, чтобы спросить, откуда она это взяла, он увидел, как она удалилась в густые заросли, находившиеся неподалеку, и исчезла среди них.

Глава XVI

О том, как Бимардер, размышляя о происшедшем, вдруг увидел своего коня, убегавшего от гнавшихся за ним волков

Бимардер все еще думал, что бы это могло значить, когда ему послышались из леса громкие неопределенные звуки, приближавшиеся к нему. Он еще не до конца различил их, как вдруг из леса выскочил его конь, за которым гнались волки, а за ними с громким лаем неслись собаки. Пытаясь перепрыгнуть через поток, конь упал в него, и подбежавшие волки стали со всех сторон кусать его, так что, хотя Бимардер быстро подоспел на подмогу, тот уже был почти мертв.

Пастухи, находившиеся неподалеку со своим стадом, заслышав лай собак, незамедлительно поспешили на него, боясь, чтобы те не задрали их коров. Увидев расстроенного Бимардера, они безыскусно, по-деревенски стали утешать его и предложили ему у них переночевать.

Он принял это приглашение, хотя предпочел бы побыть в одиночестве, но ненадолго его можно было и прервать. Потом он сразу понял, что, как только они начнут сгонять свое стадо, им будет не до гостя, и они оставят его в покое.

Итак, они пришли туда, где собралось большое стадо коров, пробудившихся от собачьего лая и страха перед волками. Бимардер и пастухи пробирались между коров, которые, бодая друг друга, расступались перед людьми. Посреди пастбища, на расположенной на возвышенности поляне, был разведен большой костер. Неподалеку от него виднелась пастушья хижина с крышей из пробкового дерева. У другой такой же хижины, также у огня, лежал на вязанке хвороста седой пастух, начальствовавший над другими пастухами; голову он прислонил к стволу дерева, а на коленях и под ногами у него резвились щенки сторожевых собак.

Когда пастухи подошли к нему, он слегка повел головой и как человек опытный стал расспрашивать о происшедшем. Ему сообщили, что все коровы остались целы и что с собой пастухи привели Бимардера. Тогда старик подвинулся и, освобождая место для гостя на своем ложе, сооруженном из ветвей, предложил ему сесть. Когда Бимардер и все остальные расселись вокруг костра, старший пастух попросил, чтобы Бимардер рассказал ему, что же все-таки произошло.

Бимардер, чтобы удовлетворить его любопытство, вкратце рассказал ему, что отпустил коня пастись, но на него набросились волки и успели загрызть его до того, как хозяин пришел ему на помощь. Тогда заговорил старший пастух. Словно желая утешить Бимардера, он сказал:

– Удивительно, сколько несчастий причиняют всем в этой долине хищные животные; когда знаешь об этом, то легче переносишь подобные потери, если в таких обстоятельствах можно хоть чем-то утешиться. Однажды темной зимней ночью, когда я был помоложе, у меня на глазах загрызли пестроногую телушку, мать тех пестроногих, которые до сих пор пасутся у меня в стаде. А ведь тогда у меня были пятнистый сторожевой пес и его мать белая сторожевая, а с ними я в любой глухомани и в любой темноте был так же спокоен, как средь бела дня. Но в тот раз они мне мало чем помогли. Бедная телушка, как она кричала и сколько еще коров задрали в тот год! Однажды утром они здесь загрызли всех моих телят, которые еще не могли пастись возле матерей.

– Тогда, достопочтенный пастух, почему ты не поищешь себе других пастбищ? – осведомился Бимардер.

– Потому же, что и все другие. Нельзя что-то получить, чего-то не потеряв. На земле много пастбищ. Но природа создает не только хорошее, но и плохое. Я слышал, как мудрый человек, знающий толк в том, что связано с миром иным, говоря о населении этих мест, которое в основном пастухи, хотя кое-кто здесь добывает себе пропитание и в лесу, сказал, что это загадка природы: одна и та же земля произвела на свет две противоположные друг другу силы, и это касается не только животных, но и людей.

Ведь нет зла там, где нет добра, и нет вора там, где нечего украсть. Но я не знаю, что лучше для нас, пастухов: там, где мало травы, стадо гибнет с голоду, а здесь, на земле плодородной, гибнет от волков.

А сами мы такие же люди, как и все другие. Вы, господин рыцарь, лучше разбираетесь в этом. Мы всегда можем покинуть скудные земли, и поэтому спокойно воспринимаем происходящие там с нами несчастья, но на богатых землях не мы одни распоряжаемся своей судьбой, и здесь мы вдвойне страдаем от своих бед. Поэтому скажу вам, господин рыцарь: не переживайте из-за коня. Успокойтесь и считайте, что во всем виновата сама эта земля.

Эти слова показались Бимардеру разумными. И если бы пастух говорил не о собственных своих наблюдениях и собственном жизненном опыте, могло бы показаться, что столь мудрые слова были сказаны не им, а кем-то другим. Но каждый может хорошо рассказать о том, что пережил сам, поэтому Бимардер не стал ему отвечать, а произнес лишь несколько слов в благодарность за теплый прием и сказал, что хотел бы отдохнуть, и тогда старый пастух повелел всем ложиться спать.

Так и поступили. И вскоре пастухи захрапели, вытянув ноги кто куда, в зависимости от направления, которое им придавал сон.

Только Бимардер не сомкнул глаз, ибо в сердце у него была та, что еще не знала сердечных мук; и, когда матовое сияние звезд навевало всем сон, Бимардер предавался печальным думам; обратив взор к тем местам, где возле Аонии осталась его душа, он стремился вернуться туда и телом, и все представлял себе плачущую девушку. Так проводил он долгую ночь, пока наконец телесная усталость не взяла верх над теми чувствами, которые находились в ее власти, а остальные чувства не выразились в снах и грезах.

Но, проспав недолго, он проснулся весь в слезах: ему снилось, что вчерашняя тень пыталась насильно увести его из этих мест.

Многое приходило ему на ум, и он решил, что не уйдет отсюда, пока не пройдет столь внезапно захватившая его страсть. Таким образом, он не посчитался с тем, что сон предупреждал его о надвигавшейся опасности. Ему ни за что не хотелось расставаться с этой землей, несмотря на все его тревожные предчувствия.

Он размышлял о разных возможностях, чтобы здесь осесть, и под конец надумал поступить следующим образом: проститься со старым пастухом, где-нибудь переменить одежду и наняться к нему в помощники; это казалось ему несложным, так как труд пастухов оплачивается скудно, и поэтому старик всегда нуждался в людях.

Так Бимардер и поступил.

Уходить из этих мест ему не хотелось, а оставаться было нельзя, ведь он мог попасться на глаза собственному оруженосцу.

Не в силах принять решение, он встал, вынужденный к тому надвигающейся ночью, а не собственным желанием. Он стал разыскивать своего коня там, где его должен был оставить оруженосец, однако не нашел его и решил посмотреть, не спустился ли он к реке, чтобы напиться. Не увидев и не услышав ничего, что бы намекало на его присутствие, Бимардер прислонился к ясеню и стал думать. Вначале он думал о коне, но вскоре вернулся в мыслях к своей главной заботе. Ему вновь представилась Аония, такой как он видел ее при погребении сестры, и от жалости слезы навернулись ему на глаза.

Глава XVII

О том, как Бимардер нанялся в помощники к старому пастуху и о беседе девицы с дамой

И вот уже он пасет коров, доказывая тем самым, что для большой любви нет ничего невозможного. И быть пастухом ему приходилось долго, ибо Ламентор, решив обосноваться в этих краях, приказал построить прежде всего дома, в которых можно было бы разместить работников. И поскольку многие хотели работать при строительстве дворца и в доме было много дел, а Ламентор требовал, чтобы все совершалось быстро, женщины почти не выходили из дома. По этой причине Аонии долгое время не было видно, и Бимардер даже не мог утешить себя лицезрением своей возлюбленной.

Однако все люди в доме Ламентора вскоре познакомились с новым пастухом и прозвали его пастухом с флейтой, так как при своем новом образе жизни он обычно всегда держал ее при себе в качестве лекарства от своей боли. Часто он наигрывал что-то на ней, бредя по берегу речушки или скитаясь среди холмов, придающих этой долине столь пленительный вид, и безыскусные напевы были ему единственным утешением, и только в них он мог излить печаль своего сердца, измученного тяжкими думами.

Мой отец знал немало песен, в которых Бимардер подражал пасту хам. Среди них некоторые отличались истинным мастерством, порожденным, конечно, неподдельным страданием и выразившимся в безыскусных и простых словах, так что внимательный слушатель быстро мог уловить их глубокий смысл.

И, насколько я могу судить при своем слабом разумении, у этих песен было еще одно достоинство: возвышенные темы, изложенные так просто, кажутся понятными всем и быстро вызывают к себе интерес и сочувствие. Вот как много зависит от воображения.

Еще я помню одну его песню, которую, по словам моего отца, услышала няня малышки. Судя по всему, сама судьба устроила так, что Аония узнала о его страданиях в тот момент, когда он совершенно во всем отчаялся и, не в силах разлучиться с этими местами, стал совершать безумные поступки, из-за которых сам же потом и мучился.

Опять же по воле судьбы случилось так, что старушка няня оказалась родом из этих мест. И когда она была еще молодой девушкой, очень богатый и благородный купец, приехавший из тех же краев, что и Ламентор, заслужил ее любовь. И при помощи дорогих подарков и головокружительных обещаний увез ее отсюда, из дома ее отца, который очень любил ее и холил даже больше, чем подобает для девиц ее сословия; однако она была очень красива, и отец старался дать этой красоте достойное обрамление.

Она любила читать разные истории, так что еще в молодости была очень начитана, а уж в старости и подавно. И говорят, что, когда влюбленные прибыли на родину купца, из-за стечения несчастливых обстоятельств она потеряла мужа, будучи еще молодой и красивой. Видя, что она осталась в одиночестве на чужбине, движимая состраданием мать Белизы взяла ее к себе в дом, откуда ей предстояло отправиться в наши края.

Очень много рассказывали о том, как купец увез ее и как она его потеряла. Сейчас я не буду отвлекаться от своей истории и вернусь на прежнюю стезю. Хотя, когда мужчины беседуют друг с другом, все разговоры сводятся к рассказам о женщинах. Но, раз вы живете здесь, мы как-нибудь, если захотите, встретимся нарочно, чтобы поговорить об этой истории няни.

– Госпожа моя, – воскликнула я, – я не могу ничего от вас утаить; хотя я давно решила, что больше у меня не должно быть никаких желаний, сейчас я желаю услышать продолжение вашего рассказа – так меня тронули ваши слова. И потом, рассказ женщины не может не быть печальным. И поэтому я не полностью противоречу принятому мной решению, ибо стремление узнать печальную историю нельзя назвать желанием, так как желание – это то, что дает счастье душе. А если же случится не так, то лишь оттого, что желание так же может обмануть нас, как и другие стремления.

– Мы, печальницы, – вновь начала она, – называем это горем. И никто не удивляется тому, что одни слова подменяют собой другие, ибо люди, для которых изменилось все, – и даже то, что казалось вечно неизменным, подменяют слова или же вкладываемый в них смысл. Кроме того, дочь моя, сейчас я нахожусь в таком возрасте, когда прошедшие разочарования, казалось, должны были привести меня к тому, что мне все бы стало безразлично и о настоящем я бы судила по прошлому. Однако мои страдания были настолько тяжкими, что и время не смогло усладить ту горечь, что осталась у меня в душе. Я часто думаю об этом и прихожу к выводу, что когда судьба решила обрушить на меня все эти страдания, то уравновесила мою жизнь и мою боль, так что они стали соразмерны друг другу. Из этого я заключаю, что боль моя уже не станет сильнее, ибо жить мне осталось недолго.

Но извините, что я говорю о себе, а не продолжаю обещанную вам повесть – у каждого есть своя боль. Такой уж я уродилась: начинаю делать одно, но, не кончив его, принимаюсь за другое, так что стыжусь себя самой!

– Вы не можете совершить чего-либо такого, сеньора, – отвечала я, – за что вам надо было бы просить у меня прощения. Наоборот, чем больше я на вас смотрю, тем больше мне кажется, что вы оказались здесь не случайно, а чтобы я прислушалась к вашему мнению. Ведь до сих пор я сама себе удивлялась, размышляя, сколько же времени может длиться боль после того, как исчезнет ее первопричина, и почему ее, как все другое на земле, не поглощает время. И поскольку так и не поняла этого, стала считать, что в этом виноват человек, из-за которого я так страдаю; а воспоминания о нем лишь усугубляют мои страдания. Или… или, может быть, я не права?

Я хотела продолжать, но вспомнила, что мы еще недостаточно знакомы, и нехотя замолчала. А она, возможно, делая вид, что не замечает моих колебаний, с притворной уверенностью продолжала:

– Если человек в чем-то обвиняет того, кого любит, он всегда потом терзается угрызениями совести; и он прав, что казнит себя, ибо нельзя любить того, за кем знаешь какую-либо вину. Я больше удивляюсь другому: как вообще может тот, кому знакомо чувство любви, сердиться на того, кого любит. Разве только из чувства невольной мести тому, кто потревожил его душевный покой.

И я, сеньора, была молодой и, как вы, сама того не желая, обвиняла в своих страданиях другого человека. И то, что я никогда не искала причины своих злоключений в себе самой, а всегда стремилась найти ее вовне, стоило мне долгих душевных мук и многих иллюзий… Но есть в любви, как и в других непостижимых для рассудка вещах, нечто такое, что самое горькое страдание благодаря ей переносится так же легко, как счастье.

И при этих словах она отвела от меня взгляд, словно хотела показать, что не вмешивается в то, что мне бы хотелось скрыть.

Мне показалось невежливым таить от столь умудренной годами и печальным опытом женщины, открывшей мне свою душу, хотя бы часть своих огорчений, да я и раньше хотела поведать ей о них. Поэтому я сказала:

– Думайте обо мне, сеньора, все, что вам угодно, мне кажется, что вы настолько несчастны, что сможете наилучшим образом понять всю правду моей жизни, ведь вся она – это сплошное горе!

– Вы правы, что хотите рассказать мне о себе, – отвечала она, – ибо сама я не осмеливалась вас расспрашивать, хотя уже к вам и привязалась. Но раз это грустная история, давайте отложим ее на время и вернемся к моему повествованию. Когда я окончу его, пусть наши печали берут над нами власть – они, как и радости, любят, когда о них рассказывают.

Глава XVIII

О том, как няня рассказала Аонии о песне Бимардера

Мы остановились на том, что, как я сказала, мой отец помнил песню Бимардера, которую услыхала няня. Вот как это было.

Все было тихо. Надвигались сумерки. Пастух с флейтой расположился на берегу этого потока и смотрел вдаль на другой берег, откуда его случайно и увидела няня.

Он тихонько наигрывал что-то на флейте, словно только для себя. И так увлекся этим, что не заметил, как все его стадо бросилось к реке, спасаясь от мух. Пробежав мимо пастуха, коровы по грудь зашли в воду.

Тогда он перестал играть и как бы на минуту задумался и, продолжая держать флейту в руках, словно перенесся мыслями куда-то далеко. Няня посмотрела на него и хотела ему сказать, чтобы он продолжал играть, так как у него это получалось хорошо. Но едва она собралась это сделать, как раздались нежные напевы флейты, и няня решила их послушать. Они показались ей очень грустными и слишком замысловатыми для пастуха, и она вся превратилась в слух. Поиграв какое-то время, он начал напевать:

От всего противоядье

Вмиг разыщет белый свет,

От моей печали – нет.

Вот к реке бегут коровы,

Чтоб спастись от мерзких мух.

Мне лишь жребий мой суровый

Не дает уйти от мук.

К сим местам прикован дух.

Устремляясь сердцем к милой,

Я прожить без них не в силах.

Днем в воде резвится стадо,

Утром бродит средь лугов.

Ночью, в неге и прохладе,

Отдыхает от трудов

В лицезренье сладких снов.

Только я лишен покоя

Страстью горькой, роковою.

В час закатный, час рассветный,

Ночью, в звездной тишине

Сердце болью несусветной

Наяву или во сне

Надрывает душу мне.

Каждый миг и каждый час

Я узреть мечтаю вас.

И, конец предвидя скорый,

Муке сей себя вручаю,

Без упрека и укора

Смерть благую предвкушаю.

Только тщетно к ней взываю:

Ей ко мне не обрести

Заповедного пути.

И на смену муке прежней

Сразу новая идет.

Круг несчастий безнадежных

Свой свершает оборот

И в тиски меня берет.

Им конца и краю нет,

И не мил мне белый свет.

Меж слезами и стенаньем

Я душою возмужал.

Воплощеньем всех страданий

Для других невольно стал.

И друзьям я завещал

Облик мой в душе своей

Сохранить до лучших дней.

Так далек конец желанный,

Так жестока длань судьбы,

Что, печалью обуянный,

Я смирился без борьбы.

Для какой же доли странной

Был рожден я – не пойму,

В толк вовеки не возьму.

Глава XIX

О том, как няня рассказывает Аонии о занятиях пастуха, певшего песню

И сказав эти последние слова, он, казалось, уже не мог сдержать слез и, едва закончив, замолк, словно измученный собственными словами. Няня поняла это потому, что он выпустил флейту из рук и вытер слезы полой накидки. Ее охватила такая жалость к нему, что она тоже расплакалась. И она обязательно заговорила бы с ним, если бы ее не позвали домой. Она нехотя встала и пошла, думая только о пастухе, который скрывал, по ее мнению, какую-то большую тайну.

И так как чему быть, того не миновать, няня, возвратясь домой, встретила Аонию и, естественно, с лучшими намерениями все ей рассказала, неоднократно клянясь и божась, что это не мог быть пастух. И, поскольку Аония уже очень хорошо стала понимать язык этих мест, няня повторила ей песню и рассказала, как пастух с последними ее словами выронил флейту из рук и полой накидки из грубошерстной ткани стал вытирать слезы, а вытерев их, стал смотреть на накидку, поддерживая ее обеими руками и, казалось, вспоминая ее прежнего хозяина, а затем, по этой ли или по какой-нибудь другой причине, спрятал в нее лицо и, глубоко вздохнув, так и оставался в таком положении, когда она уходила, и как ей сделалось грустно, когда ее позвали домой, а ведь она уже давно не грустила из-за посторонних людей.

И сказав о посторонних людях, старая няня почувствовала, что к горлу подступают рыдания, отвернулась и стала хлопотать по хозяйству. Госпожа Аония, которой тогда было то ли тринадцать, то ли четырнадцать лет, и она еще не знала, что такое любовь, увлажнила слезами жалости свой прекрасный лик и уже почувствовала некоторую склонность к незнакомому пастуху: так много значат в иные моменты кстати сказанные слова! И не будь она столь юной, она сама бы поняла, что незнакомец был ей уже не безразличен.

Но пока она этого еще не понимала. Тысячу раз в тот День она приставала к няне, то с просьбой повторить его песню, то с требованием рассказать ей, каков он был собою.

И в конце концов, когда Аония в очередной раз спросила няню, как выглядел пастух, та ответила:

– Я его и раньше встречала: у него стройный стан, хорошая фигура и правильные черты лица, густая бородка – вероятно, впервые выросшая, ясные светлые, немного сероватые глаза. И сразу видно, что какая-то печаль терзает его сердце.

Тогда Аония спросила, когда раньше няня его встречала. Та отвечала, что пастух часто бродил за их домом и иногда заговаривал со слугами. Бывало, что он пас свои стада на берегу реки, и все звали его пастухом с флейтой, ибо в тех местах его все уже знали.

Аония не знала его, потому что редко выходила из дома. Но теперь ей захотелось найти способ посмотреть на него – так ее разжалобили рассказ о нем и его песня.

И поскольку все шло к этому, еще до рассвета, когда няня вышла на балкон, опоясывающий собой весь дом и частично используемый под кладовую, она увидела, что одинокий пастух стоит на берегу реки неподалеку от тех мест, где он прогуливался накануне, ибо там рос ясень, возле которого он расположился, выйдя из шатра Ламентора. Там же ему повстречалась и тень, и там же впоследствии он и погиб. Казалось, что уже тогда Парки влекли его к этому месту, что было ему предназначено судьбою, от которой никому не уйти.

Глава XX

О сражении двух быков и о том, как Бимардер на глазах Аонии убил чужого быка

Увидав Бимардера, няня сразу побежала сказать об этом Аонии – так стремительно фортуна приближала несчастие, ибо пробил час, которого уже нельзя было избежать. А няня, как я уже говорила, занялась хозяйством.

Аония встала и, накинув на ночную рубашку уличный наряд, вышла на балкон и увидела пастуха, смотревшего в ее сторону. Но, заметив это, Аония вдруг вспомнила, что на голове у нее не было ничего, кроме ночного чепца. И, то ли не желая, чтобы подумали, что она спит допоздна, то ли стремясь лучше выглядеть, она набросила себе на голову рукав ночной рубашки и стала наблюдать за пастухом.

Но тут коровы окружили своего пастуха, стоявшего на невысоком холмике, так как, пока они паслись, к ним из другого стада прибежал огромный и страшный бык, который стал мычать и рыть копытами землю, забрасывая ее себе на спину и делая вид, что собирается ее съесть. Он бодался и крутил головой в разные стороны.

Подойдя к коровам, он сцепился с быком из их стада, и эта схватка была столь яростной, что даже у Аонии, пребывавшей в безопасности, правда, только от быков, захватило дух. Сцепившиеся быки приближались к тому месту, где находился Бимардер, не сводивший глаз с Аонии и словно не замечавший, хотя этого не могло быть, сражавшихся друг с другом быков. Когда Аония увидела быков рядом с пастухом, она потеряла сознание. Придя же в себя, посмотрела в сторону Бимардера и, не разглядев его за быками, решила, что он погиб, и снова лишилась чувств.

Когда Бимардер, не отводивший от нее взгляда, увидел это, он в сердце своем понял, что она его полюбила. И хотя было много причин, чтобы в этом сомневаться, и она не знала, какие чувства он сам питал к ней, он сразу поверил в ее ответную страсть. А любовь и приводит к тому, что казавшееся невероятным становится или начинает казаться возможным! И, преодолев свою печаль и черпая силы в этом подозрении, он метнул свой большой пастуший посох в чужого быка, и без того побежденного соперником. И фортуна сделала так, что Бимардер ранил его в ногу. Тогда, смело бросившись на чужого быка, Бимардер схватил его за рога и, будучи от природы человеком сильным, при помощи своего быка, почувствовавшем, что ему пришли на подмогу и также поспешившего пособить хозяину, уложил его на землю и так свернул ему голову, что он не мог двигаться.

Это видели все домашние Аонии, сбежавшиеся на шум борьбы и мычание быков. Все стали удивляться мужеству пастуха и не могли говорить ни о чем другом.

Няня, также видевшая все это, пошла за Аонией, чтобы ей все рассказать. Не найдя ее в комнате, она вспомнила, что оставила ее на балконе. Подойдя туда, она увидела девушку, лежавшую на полу и казавшуюся мертвой. От ужаса она вскрикнула и дотронулась до Аонии рукой, но от крика девушка очнулась и с усталым видом посмотрела на няню. И, поскольку мысли ее были заняты пастухом, ей представилось то, чего она боялась – она решила, что няня вскрикнула, увидев, что с ним что-то случилось, так как накануне она плакала, вспоминая его песню. Поэтому первыми ее словами были:

– Что с пастухом?

И тогда няня успокоилась, решив, что девушка упала в обморок, как это свойственно женщинам, при виде страшной опасности, угрожавшей пастуху.

Но случившееся было намного глубже и важнее того, что представлялось няне, и еще несколько минут тому назад могло показаться несбыточным, да и сейчас еще едва поддавалось осмыслению. Но все может быть: нет ничего нового на протяжении времен.

Тогда старая няня рассказала девушке обо всем, что случилось с пастухом. Придя в себя, Аония поднялась, и обе женщины стали рассматривать лежавшего на земле быка. Многие из челяди Ламентора побежали к месту происшествия. Аония же вначале стыдилась своего домашнего вида, ибо была она очень благовоспитанной девицей. Но поскольку то было ее первое чувство, она не поняла, что с ней происходит, хотя в душе уже и призналась себе самой, что не будь Бимардер пастухом, она бы могла его полюбить.

Аония вскоре направилась к себе в комнату, чтобы одеться и, приведя себя в порядок, услышала, что в переднюю вошла одна из служанок, тоже, кажется, выходившая поглядеть на бой быков. Увидев няню, она стала довольно громко с ней разговаривать и спросила:

– Хотите знать, что произошло?

Она выдержала паузу, словно готовясь рассказать удивительную историю. Тут Аония приникла к перегородке, отделявшей ее комнату от передней, и услышала:

– Что за человек этот пастух? – спросила няня.

– Это, да будет вам известно, – отвечала служанка, – удивительный человек. Не знаю, помните ли вы того рыцаря, который в день, когда Господь прибрал Белизу, прибыл сюда и говорил с Ламентором. Так вот он и есть этот пастух. Я тогда видела, как он выходил из шатра, глаз не сводя с сеньоры Аонии и чуть не плача. И все время, что он здесь пробыл, он только на нее и смотрел, словно не умея и не желая заняться чем-то другим. И должна вам сказать, что, когда он уходил, мне показалось, что здесь осталось его сердце.

Поняв это, я тоже вышла из шатра и пошла за ним. И видела, как он расположился под ясенем, возле которого сегодня случился бой быков. Дальше я за ним не пошла, у меня и времени не было на это, но сегодня, пойдя посмотреть на дело его рук, я перевела взгляд на него и сразу его узнала!

Я решила, что здесь кроется какая-то тайна, потому что я о нем вроде и думать позабыла! Но, сравнив все это, стала за ним пристально наблюдать и обнаружила, что он отсюда глаз не отводит. А когда вы с госпожой Аонией ушли с балкона, он стал еще печальнее, чем раньше. Что до меня, то все это подтвердило мои предположения о причинах его пребывания здесь. Для меня это так ясно, что я готова в этом побожиться!

Эта женщина была чересчур болтливой, что, однако, не мешало ей быть смышленой и опытной в делах житейских. Но, зная ее болтливость, няня решила ее разуверить в ее предположениях. И, хотя слова служанки сразу запали ей в душу, сказала, что нечего той делать в господских покоях и что она прекрасно знала этого пастуха, хорошо играющего на флейте, и спрашивала о нем и ей сказали, что это сын старого пастуха, обитающего неподалеку со своими стадами.

И так они расстались. И старая няня полностью поверила служанке, ибо знала, что от случая зависит очень многое и сам он является орудием предопределения.

Глава XXI

О том, как Бимардер увиделся с Аонией

Аония, внимательно выслушавшая весь разговор, также, несмотря на возражения няни, поверила служанке.

Все это не имело бы значения, если бы за этим не последовало событие, из этих слов вытекающее. Мысли о любви не давали покоя Аонии. И не было дня и часа, чтобы она не думала о пастухе и не боялась, как бы он из-за какого-нибудь происшествия не покинул тех мест, ибо истинную любовь всегда сопровождают страхи и опасения. Теперь вы видите, что эта девица так влюбилась в Бимардера, как будто все это было продумано и устроено заранее; и у обоих чувство друг к другу развилось из жалости. Они одинаково начали и должны были одинаково кончить.

Осознав свое чувство, Аония решила действовать. И поскольку Бимардер обычно бродил за прекрасным замком, построенным Ламентором, Аония, в надежде увидеть пастуха, взобралась к большому слуховому окну, сделанному в ее комнате под потолком для лучшего освещения.

И увидела Бимардера не только таким, каким он был от природы, но и таким, каким в своем воображении жаждала его увидеть.

Какое-то время она спокойно разглядывала его, ибо он стоял спиной к дворцу Ламентора, по своему обыкновению о чем-то думая и уставясь в землю. Но вскоре ей страстно захотелось, чтобы и он ее заметил. Тогда она позвала одного из слуг, и Бимардер поднял голову и от изумления уронил посох.

Аонии понравилось такое смятение чувств, и некоторое время она наслаждалась этим зрелищем. Но девичья стыдливость, естественная для столь молодой и благовоспитанной особы, одержала верх над ее желанием, и она отошла от окна. Правда, едва она это сделала, как ей захотелось опять вернуться на прежнее место. Это желание охватывало ее неоднократно, но она не могла настолько отринуть всякий стыд, чтобы вести себя столь недозволенным образом.

Ночь этого дня наступила для Аонии как никогда раньше. Бог знает, как она провела этот вечер! Но я не хочу рассказывать о некоторых поступках, которые люди совершают ради любви.

Старая почтенная няня, которая сразу заподозрила и поняла причину возбужденного состояния девушки (а наблюдательный человек легко бы понял, что с ней что-то случилось) загрустила и была сердита сама на себя за то, что своими рассказами вызвала чувства Аонии. Так что в этот вечер она и не ужинала.

Когда же они обе удалились в комнату с большим слуховым окном, служившую им спальней, няня стала размышлять о судьбе своей маленькой воспитанницы. И как человек, привыкающий к новому страданию, решила обратиться к песне.

И стала напевать малышке песню типа солау, в которых в то время в этих местах говорилось о печальных происшествиях. Вот что она пела:

О вас я душою печалюсь

И слез не могу удержать.

Красою и ласковым нравом

Пошли вы в покойницу-мать.

Не сказкой, не сладкой забавой

Судьба обернулась для вас,

И горем, тоской и страданьем

Отмечен был каждый ваш час.

За что вам такие терзанья?

При вашем на свет появленьи

Фортуна к вам зависть явила

И в яром, слепом озлобленьи

Вас матери нежной лишила.

Не сладкие песни веселья,

А горькие слезы печали

Над вашей лились колыбелью,

Вам с детства привычными стали.

Для вашей улыбки сердечной,

Для ваших зеленых очей

Желала б я доли беспечной

И счастьем исполненных дней.

Себя не корите напрасно,

Что стали невольной причиной

Кончины Белизы злосчастной —

Ее покарала судьбина.

И Парки рукой бессердечной

Прервали заветную нить.

Белиза заснула навечно,

И некого в этом винить.

И я вас, дитя дорогое,

Люблю за отца и за мать,

И в схватке со злою судьбою

Стараюсь я вас отстоять.

Я верю: Господь всемогущий

На ваше смиренье воззрит

И долей одарит вас лучшей,

А мне – мой покой сохранит.

Хоть прадеды наши считали,

Что ум с красотой во вражде,

В нем счастья залог признавали,

А в ней – лишь подругу беде,

Я вымыслу предков не верю,

Но знаю, что нам не дано

Предвидеть беду и потери,

Что нам претерпеть суждено.

Лишь счастье душа ожидает,

Но в мире все зыбко. И вот —

В страданье его обращает

Безжалостный времени ход.

В любви ли, в надежде иль в счастье

Таятся ростки перемен.

Наш жребий грядущий в их власти,

И счастье попало к ним в плен.

Глава XXII

О том, как Бимардер взобрался к окну в комнате Аонии и услышал, что говорит няня

Пастух с флейтой, который на самом деле вовсе не был пастухом, той ночью взобрался при помощи к слуховому окну Аонии и услышал нянину песню. В ее выговоре и чистоте слога он сразу распознал уроженку здешних мест, отдал должное ее здравому смыслу и сразу решил, что, ежели с ней не удастся поладить, она может стать труднейшим препятствием на пути его любви. И надумал предоставить все случаю.

Наконец няня кончила свое пение, сопровождавшееся слезами ее и Аонии, которая тем временем расчесывала волосы, как казалось Бимардеру, который ничего толком не мог разглядеть из-за закрывавшей окно занавески.

Но, кончив думать о малышке, женщины потушили свет и легли. И, поскольку у няни были некоторые подозрения насчет Аонии, она притворилась спящей и решила понаблюдать за девушкой. А Аония от тяжких дум не могла заснуть и переворачивалась с одного бока на другой, потом ненадолго затихала и, казалось, успокаивалась, но вдруг начинала тяжело вздыхать, словно от усталости.

Няня уже давно следила за девушкой, и Бимардер хотел уже спуститься на землю, как вдруг старушка заговорила.

Глава XXIII

О совете, который няня дала Аонии, заподозрив, что та влюблена

Вам не спится, сеньора Аония? И что же не дает вам уснуть? Кажется, в этой земле ничто, кроме несчастий, нас не ждет. Но судьба посылает их нам таким образом, что мы вначале и не можем понять, что вступаем на путь беды!

Могла ли я подумать, что будет с сеньорой Белизой, когда мы втроем пробудились в ту злосчастную ночь, тихо сошли в апельсиновый сад, где тень от деревьев усугубляла ночную тьму (помню, как вы прижимались ко мне), вышли через потайную калитку в самом темном месте сада, а там нас уже давно ждал сеньор Ламентор, полный таких радужных надежд, которые в конце концов только надеждами и остались!

Поэтому каждому человеку, а благородным девицам тем паче, ибо они испытывают судьбу чаще других, надлежит думать с самого начала, чем могут закончиться их затеи, ведь как бы велика ни была опасность, ее можно предотвратить, если взяться за это вовремя; подумайте: если дойти до истоков самых больших рек, легко отвести их русло в другую сторону или преградить им путь обыкновенной деревяшкой; зато на стрежне, где они уже в полной силе, весь мир не смог бы им помешать: вода притягивает воду, один ручеек вливается в другой… И на маленьком пространстве робкий ключ превращается в стремительный поток…

Поэтому, прежде чем решиться на какой-нибудь поступок, надо взвесить, насколько он честен и каковы будут его последствия. Ибо, если они будут хороши, все будут его восхвалять, а если дурны и все начнут вас осуждать, что бывает часто, потому что о советах судят по их последствиям, то вам самой, по крайней мере, не придется раскаиваться. Мне кажется, что очень хорошо, если человек живет в мире с самим собой, так как нет на земле такого места, где можно было бы скрыться от себя. Можно справиться с врагом и претерпеть мороз и дождь, но нельзя избежать забот и бед.

Когда человек выполняет свой долг, то даже если что-то выходит не так, как задумано, он, конечно, будет переживать, ибо неудачи даже в неразумных делах накладывают на нас свой отпечаток.

Но в этом случае тот, кто посылает нам страдание, дает нам и силу, чтобы его вынести, а в этой жизни счастлив тот, у кого хватает сил, чтобы вынести свое горе, так как прожить вовсе без печали нельзя.

Что же касается любви, то здесь надо избегать всего, что выходит за рамки принятого. Я о том и забочусь, чтобы все было чин чином. Всегда имеет значение, как, когда, почему и для чего что-либо совершается, а особенно в любви, где людям часто доводится ошибаться. Богатому путешественнику следует думать о том, как бы не попасться в руки разбойников; конечно, бывает, что и после самых серьезных размышлений не удается избежать неприятностей, но в этом случае надо уже винить судьбу, и здесь ничего не поделаешь; хуже, когда приходится порицать себя самого.

Поэтому, госпожа Аония, учитесь на моем опыте, так как я видела немало женщин, пострадавших по собственной вине. И как в счастье человек всегда приписывает все заслуги себе самому, так и в беде он винит прежде всего самого себя. И этому не стоит удивляться, ибо в себе он начинает видеть, как говорится, внутреннего врага.

Хорошо, что я сказала вам то, о чем собиралась сказать давно. Вам необходимо это знать. Лучше сейчас выслушать несколько нелицеприятных слов, чем потом всю жизнь раскаиваться!

Тут няня остановилась, но не потому, что закончила речь, а потому, что собиралась перевести дух, и была полна решимости говорить и дальше, но увидела, что Аония заснула. Вначале она подумала, что девушка притворяется, но, убедившись, что это не так, оставила ее в покое.

Казалось, что она уснула, устав от непривычных ей забот. Она была совсем юной и еще никогда не любила. Няня, хотя точно ничего и не знала, могла побожиться в том, что Аония влюбилась, ибо ничто, кроме сердечных страданий, не навевает такого крепкого сна в молодости и не лишает его в старости.

Подумав об этом, няня и сама погрузилась в сон.

Глава XXIV

В которой рассказывается, что еще произошло с няней, Аонией и Бимардером

Один Бог знает, что чувствовал все это время Бимардер. Когда женщины замолчали, он не знал, на что решиться. Он так испугался, что слова няни заставят Аонию забыть о нем, что едва не тронулся рассудком и не мог ничего предпринять. В расстроенных чувствах он оставался на прежнем месте до тех пор, пока заря не заставила его, наперекор всему, уйти оттуда. Но и уйти он не мог далеко.

Я не буду вам рассказывать о его страданиях: как мужчина он должен был справиться со своим горем. Я поведаю вам о бедной Аонии, которую разумные слова няни должны были заставить держаться подальше от Бимардера.

Когда они встали, то, хотя няня и стала расспрашивать Аонию, слышала ли она ее накануне, та сделала вид, что не понимает, о чем речь. Принимая во внимание молодость девушки и из любви к ней, няня сразу же всему поверила. К тому же Аония весь день казалась спокойной, и няня решила забыть обо всем. Беспокойное поведение Аонии накануне няня опять же отнесла за счет ее молодости, ибо молодые девицы часто позволяют себе такое, чего никогда не сделают, как бы им того ни хотелось, в более зрелом возрасте.

Решив так, няня занялась домашними делами, а их было много, так как вся работа ложилась на нее; таким образом, Аония получила достаточно места и времени, чтобы подумать о Бимардере и о том, как сообщить ему о своих чувствах.

Закрыв дверь и сделав вид, что что-то разыскивает, она поставила один сундук на другой и дотянулась до слухового окна; едва она это сделала, как увидела человека; он был не так уж далеко, но и не столь близко, чтобы его можно было сразу узнать. Поэтому она подождала немного, пока окончательно не удостоверилась, что это он. И, поскольку не могла более выносить промедления, опустила из окна наружу рукав своей рубашки, тем самым призывая Бимардера подойти.

Он быстро приблизился и при виде Аонии не смог сказать ни слова. Но Аония, в душе своей решившаяся объясниться с пастухом, осмелилась заговорить первой, но сказала совсем не то, что собиралась, так как до такой степени еще не владела собой. Поэтому она спросила первое, что пришло ей на ум:

– Скажите, пастух, вы здесь бродите целый день?

– А разве этого окна нет здесь ночью, сеньора? – ответил он.

Поняв его намек, Аония очень мягко проговорила:

– Есть, – и при этом потупила взор и попыталась вложить в это слово все свои чувства.

Только по этому Бимардер ее и понял, но не успел ей ответить, ибо она слезла с сундуков, так как ей показалось, что кто-то стучится в дверь и, не увидев никого, хотела было возвратиться к Бимардеру. Но тут вошла няня, а с нею и служанки, так что только одному Богу известно, как Аония провела весь этот день.

Но она сразу почувствовала, что слова, сказанные пастухом, означали, что она сможет увидеть его ночью. Этой надеждой она и утешалась целый день. Надежда появилась и у Бимардера, ибо он почувствовал сказанное ею слово и понял брошенный ею взгляд.

Но мне вовсе не кажется, как говорил мой отец, что он мог предчувствовать, что может произойти от этой незначительной встречи. Но так и случилось, ведь фортуне вовсе не нужно изыскивать каких-то особых обстоятельств, чтобы проявить себя.

Глава XXV

О том, что говорил Бимардер Аонии через слуховое окно

Когда пришла ночь, Бимардер, как и накануне, взобрался к окну и услышал, что женщины ложатся спать. Прошло немало времени, так что он уже начал отчаиваться, как вдруг ему послышалось, что кто-то подбирается к окну. Он прислушался и понял, что не обманулся; однако, не веря, что это Аония (так случается, когда человек должен обрести нечто давно желанное), и думая, как бы не случилось какого-либо несчастья, он быстро спустился и спрятался в тени дерева.

Аония подняла занавеску и в темноте не увидела никого. Она все-таки немного помедлила, но, ничего не услышав, усомнилась во всем. Собираясь спуститься, она проговорила:

– Кажется, это были пустые слова.

Услышав ее, Бимардер воскликнул:

– Не были и не будут! – и быстро взобрался к окну.

Аония сразу узнала его и, едва он захотел заговорить с ней, как она сказала:

– Говорите тихо или вы меня погубите!

Но тут расплакалась малышка, и няня встала, чтобы ее успокоить, и стала напевать ей колыбельную, но, поскольку та не умолкала, няня проговорила:

– Пойду за огнем, а то ребенок что-то чувствует. Она открыла дверь спальни и направилась за огнём в комнату к другим женщинам.

Аония, видя, что ей ничего более не остается, кроме как спуститься, притом побыстрее, приблизилась к дереву, говоря:

– Уходите, нам больше нельзя быть вместе.

– Я не могу, – отвечал Бимардер, – уйти от вас просто так.

Тут от волнения он лишился речи.

Ей стало его жалко, и прежде чем опустить занавеску, она решила проявить к нему внимание и сказала:

По тому, на что я пошла во имя вас, вы можете судить о том, что бы я могла вам сказать. Простите меня, мне не остается ничего другого, как опустить эту занавеску.

Что она и сделала, да так быстро, что вошедшая в комнату няня увидела ее уже в постели.

Глава XXVI

О том, как Бимардер заснул у слухового окна и во сне свалился наземь

Бимардер же до утра просидел у слухового окна и все размышлял о словах Аонии и о том, с каким видом они были ею сказаны. И в этих размышлениях потерял представление о времени.

Но поскольку он не спал в течение предыдущих суток, то, хотя он теперь и лишился части своих забот (от чего, впрочем, любовь его к Аонии не уменьшилась), то отчасти усталый, отчасти довольный заснул и во сне свалился с дерева.

Упав, он оцарапал лицо о стену, и эти царапины потом долго не могли зажить. Но великие предприятия всегда заканчиваются, как вы еще увидите, великими несчастьями, ибо Бимардер должен был воспринять это падение как предзнаменование, но по воле судьбы этого не случилось.

Глава XXVII

О том, как няня услышала ночью шум от падения Бимардера и что она по этому поводу предприняла днем

Но говорят, что няня, которой малышка не давала спать, услышала шум от падения Бимардера. Услышала его и Аония и сразу испугалась, но в присутствии няни сделала вид, что спит, ибо больше ей не доверяла.

Та же, напротив, перестала думать об Аонии и заподозрила нечто совсем другое; она решила, что это какое-то темное дело, на которое люди решаются ночью, так как прекрасно знала, что ночью человек становится смелее.

Еще до рассвета она прогулялась за домом и нашла следы от падения Бимардера. Она тут же приказала замуровать слуховое окно и рассказала обо всем Аонии; та выслушала это сообщение с чувством горечи в душе, и ей стоило больших усилий скрыть свою печаль, чем пережить это известие, потому что переживания зависели от ее собственных склонностей, а известие, напротив, никак не согласовывалось с ними. Но когда Аония лишилась этой возможности видеться с возлюбленным, она решила искать другую, более надежную. Она позвала одну из служанок, женщину по имени Инеш, очень сведущую и способную хранить тайны, и, умоляя ее никому ничего не говорить, раскрыла ей свое сердце и попросила ее узнать, не ходит ли еще по берегу реки пастух с флейтой, и если нет, то узнать у кого-либо еще из пастухов, как его найти.

Так Инеш и поступила. И узнала, что он лежит больной неподалеку, в хижине в горах, где жили жена и дети главного пастуха.

И тогда, взяв с собой одного из слуг, Инеш решила пойти туда, потому что чувствовала, что Аония уже не сможет прожить без Бимардера. Когда она приблизилась к горам, то спросила о пастухе с флейтой, и ей показали крытую соломой пристройку к хижине, где он находился.

Инеш смогла остаться с Бимардером наедине и тут же объяснила ему цель своего посещения. Бимардер сразу же ей поверил, ибо она была женщиной, и уронил на свою убогую постель несколько слезинок, вызванных великой радостью и великой болью, а может быть, и обеими вместе, что убедило Инеш в его великой любви к Аонии и о чем она не преминула рассказать своей госпоже.

Она пробыла возле Бимардера немало времени, и он поведал ей, как началась его любовь. И Инеш так надолго задержалась возле него, что, будь это в другом месте, их уже бы заподозрили в чем-либо предосудительном, но здесь, в горах, подозревать было некому и не в чем. Так или иначе, они не успели поговорить обо всем, о чем им хотелось, из-за слуги, приведенного с собою Инеш.

Когда она вернулась к Аонии, то обо всем ей рассказала.

Глава XXVIII

О том, как, пока Бимардер выздоравливал, Аония нашла способ с ним увидеться

Случилось так, что неподалеку был храм, построенный в честь одной отмеченной многими добродетелями святой, и туда совершались паломничества; на следующий день, в канун ее праздника, няня и несколько служанок вознамерились туда отправиться.

Ламентор разрешил и Аонии пойти с ними, что она и сделала. Когда они подошли к горам, в которых находился домик главного пастуха, Инеш указала на него Аонии. Поскольку план действий был продуман заранее, Аония сразу же сказалась уставшей. Няня тут же разрешила ей немного отдохнуть, но в тот раз ей не удалось уйти в хижину к Бимардеру. Туда пришлось отправить Инеш.

Но на обратном пути женщины задержались неподалеку от хижины, и Аония нашла предлог для того, чтобы вместе с Инеш пройти к Бимардеру. Когда они вошли, он лежал лицом к стене и плакал из-за того, что не увидел Аонии, когда она шла в святилище, ибо просто не знал о ее паломничестве, иначе бы он поднялся и подошел к окну. Он было подумал, что упустил ее из виду и на обратном пути, потому что беда одна не ходит, из-за чего в мире столько рыданий и слез.

Когда он услышал, что вошла Аония, он попытался сдержать свой плач и вздохи, но чувствовалось, что это ему стоит больших усилий.

Тогда Аония остановилась, чтобы понять, что с ним происходит, а он стал рыдать еще сильнее от тяжких дум, пришедших ему в голову. Тут Аония уселась на край его убогой постели, взяла его за руку и хотела сказать ему несколько слов утешения, но у нее не хватило духу на это. Когда Бимардер повернулся и увидел ее, то у него также язык прилип к гортани. И так долго они сидели друг против друга, и Бимардер не сводил глаз с Аонии, она же опустила очи долу, так как ей было стыдно встречаться взглядом с Бимардером. Когда же она все-таки решилась их поднять, то от смущения ее прекрасный лик покрылся румянцем. И мой отец (а часть этой истории рассказывали еще в его время) говорил, что от этого румянца Аония сделалась настолько прекрасной, что этим совсем погубила Бимардера!

Пока они оба пребывали в таком состоянии, то есть как бы не в себе, к двери подошла Инеш и сказала, что уже пора уходить и Аонию ищут. Таким образом, Аония вынуждена была встать и уйти, а Бимардер должен был остаться. Но Аония, прекрасно видевшая его печальные глаза, оторвала от своей рубашки часть рукава и дала его Бимардеру, словно для того, чтобы им вытереть слезы. И в том, как она это сделала, таилось понимание того, почему она так поступила. Казалось, что за этим была такая боль, которую нельзя было выразить словами.

– Тяжко мне, ибо на ваше несчастье я все время причиняю вам горе, хотя мне этого совсем не хочется.

Эти слова она сказала ему уже за дверью, и от них и стоящих за ними чувств слезинки закапали друг за другом из ее прекрасных глаз и стали скатываться с ее прекрасного лица. А сам Бимардер зарыдал из-за того, что потерял ее из виду, и казалось, что одних глаз, которые теперь были у него только для плача, ему не хватало; к ним присоединился и голос, так как от горя и рыданий Бимардер не мог вымолвить ни слова.

Но когда Инеш стала поторапливать Аонию словами и чуть ли не подталкивать руками, она еще раз повернулась к нему, сказав:

– Меня уводят!

Казалось, взгляд ее так и был устремлен на Бимардера, пока наконец она не скрылась за соседними домишками. Бимардер бросился к противоположному окну своего домика, откуда можно было видеть уходящих женщин. Они уже скрылись из виду и, вероятно, благополучно добрались до дома, а он все еще смотрел им вслед. Казалось, что глаза его отдыхали, домысливая то, чего уже не могли видеть по своей слабости и из-за многих препятствий.

Но когда, как ему показалось, женщины уже пришли домой, он вспомнил о краешке своей кровати, на котором сидела Аония, и сразу бросился к нему. Глядя на него, он стал вспоминать все, что она сделала и сказала за время их встречи. Потом, взяв в руки оставленный ему кусок рукава, начал плакать и говорить различные горькие слова, словно бы Аония могла их услышать.

Так проходила эта болезнь, во время которой Бимардера навещала Инеш с вестями об Аонии, благодаря чему он быстро выздоровел.

И до тех пор, пока с Бимардером не приключилось несчастье, о котором я вам собираюсь поведать, произошло еще много всяких событий. Закончилось возведение дворца Ламентора, и, поскольку кругом было очень пустынно, Аония с няней и другими женщинами стали совершать прогулки вдоль берега реки, где всегда находился и Бимардер.

Но в этом мире никто не может быть полностью уверен ни в чем: и Бимардеру, как вы знаете, лишь до поры до времени удалось пребывать в этой глуши в относительной безопасности.

Глава XXIX

О том, как Ламентор выдал Аонию замуж за сына одного здешнего рыцаря, и о советах, которые в связи с этим дала ей Инеш

Случилось так, что девица, из-за которой погиб охранявший мост рыцарь, о котором я вам уже поведала, быстро сошла в могилу, узнав об участи своего защитника. И замок от нее унаследовал сын очень богатого и знатного в этом краю человека. Через соседей он стал вести с Ламентором переговоры, желая женить сына на Аонии, на чем они быстро и порешили, так как по мнению обоих жених и невеста обладали одинаковыми достоинствами.

Но, поскольку Ламентор был в трауре и вел уединенный образ жизни, Аония узнала обо всем лишь накануне того дня, когда ее должны были увезти в замок, ибо в своем доме Ламентор не хотел устраивать празднества, да к тому же он считал, что Аонии не мог быть неприятен его выбор, так как ее будущий муж был хорош собою и вполне обеспечен благами мира сего. Поэтому Ламентор и не поставил Аонию заранее в известность о ее собственной свадьбе.

Но все было не так, как он думал, и всю ночь перед свадьбой Аония провела в сплошных рыданиях. И если бы не Инеш, знавшая все ее тайны, она бы погибла или же по крайней мере была бы потеряна для этого мира.

Но Инеш ее утешила и, поддержав некоторые ее надежды, не только убедила не делать ничего над собою, но и научила ее быть довольной своей участью и даже желать ее, сказав, что мужья так мало интересуются своими женами, что в замужестве она сможет обрести ту свободу, которой ей не хватало дома.

Аония решила последовать этому совету, не говоря ничего Бимардеру, ибо не было времени, чтобы сообщить ему обо всем. Но обе женщины решили, что Инеш все ему расскажет на следующий день или потом, так как Аония собиралась упросить Ламентора разрешить ей взять Инеш с собою.

И вот этот следующий день настал.

Поскольку Бимардеру не надо было пасти коров, он еще до рассвета вышел прогуляться по берегу реки и увидел большое количество всадников, съезжавшихся ко дворцу Ламентора. В этот момент ему не у кого было спросить, что бы это могло значить, однако он решил никуда не уходить, так как ему сразу захотелось узнать, что происходит; так первое пробуждение души обычно служит нам предупреждением, и если бы мы придавали ему больше значения, то могли бы полностью или хотя бы отчасти предвидеть то, что с нами произойдет.

Глава XXX

О том, как Филену, муж Аонии, поспешил увезти ее из дома Ламентора под большой охраной

Между тем, спешившиеся люди провели немало времени с Ламентором. Потом они стали выходить друг за другом, не спеша и словно на празднике. Потом Бимардер увидел сидящих верхом женщин и целую кавалькаду выезжавшую из замка. Тут он остановил пажа и спросил его, что это значит. Тот все объяснил ему, и Бимардер еще не успел освоиться с этой мыслью, когда страшная боль сжала ему сердце.

Но тут он увидел Аонию, а слева от нее ее жениха, которого узнал по соответствующему наряду и обращению с ней.

Бимардер внимательно смотрел ей вослед и заметил, что она ни разу не взглянула в его сторону, хотя знала, что он проводит там почти все время. Более того, поскольку она с большим интересом смотрела на своего жениха, то казалось, что она это делала намеренно, ибо питала к нему большую склонность, нежели он к ней. Это естественно: ведь если человек один раз совершает оплошность, мы начинаем рассматривать с наихудшей стороны и все последующие его поступки.

Во второй половине дня Инеш стала разыскивать Бимардера и, не сумев этого сделать, начала расспрашивать о нем людей. И другой пастух, по случайности находившийся невдалеке от него, когда он созерцал свадебную процессию, сказал, что, едва она закончилась, как Бимардер словно застыл на месте, уставившись в землю, будто его терзала какая-то печаль. Этот пастух хотел было заговорить с ним, но не успел, так как тот быстро зашагал по берегу в противоположную сторону и скрылся из виду. Пастух уже ходил в горы, чтобы спросить о Бимардере, так как ему пришлось присмотреть за его оставшимся заброшенным стадом, но с гор тоже уже приходили справиться о Бимардере, и все сошлись на том, что, поскольку раньше он никогда так не поступал, то, наверное, решил совсем покинуть эти места, и уже другим пастухам отдали его скот.

Инеш вышла из себя и испугалась, что ей не придется жить возле Аонии и даже ее видеть, раз ее совет возымел столь дурные последствия.

Однако, придя домой, решила отложить на несколько дней свое возвращение к Аонии, надеясь разузнать за это время что-либо о Бимардере. Но, не преуспев в этом своем намерении и узнав, что Аония требует ее к себе, решила выполнить приказание своей госпожи, думая, что та могла за это время и забыть о Бимардере: ведь браки на первый взгляд кажутся чем-то незначительным, однако дамы, которые до брака кого-то любили, сразу же забывают о прошлом; потом же, вкусив немало бед, неприятностей и пренебрежения, накапливающегося на протяжении времени, часто возвращаются к своим воспоминаниям.

Подумав обо всем этом, Инеш решила подчиниться Ламентору, отсылавшему ее к Аонии по просьбе той.

Что я могу вам сказать? Едва служанка добралась до Аонии, как госпожа осталась с ней наедине и, узнав о том, что случилось, пролила немало слез и прокляла день своего рождения.

Инеш, будучи женщиной умной, считала, что если от горя нельзя избавиться, то не надо ему поддаваться, и говорила с ней следующим образом:

– Сеньора, перестаньте плакать, ибо слезами вы можете причинить себе две неприятности: во-первых, вы погубите свою красоту, и если Бимардер увидит вас, то вовсе не придет от этого в восторг, а почувствует себя оскорбленным этим даже более, чем вашим замужеством, так как если замужество можно извинить многими обстоятельствами, то утрату красоты нельзя; разве только вы скажете, что уже не надеялись его когда-либо увидеть, но это все равно, что подумать о нем плохо. Так что решайте сами, сеньора, можно ли так огорчать человека, которого вы так любите!

Кроме этого, с вами может случиться и еще одна неприятность: вы рискуете, что все узнают о ваших слезах. А поскольку вы недавно вышли замуж, то трудно будет приписать их другой причине. И таким образом вы выдадите себя и невольно помешаете тому, что еще может, как я надеюсь, произойти, потому что слезы Бимардера означали, что он вас очень любит и поэтому ему так тяжело перенести ваш поступок. А если ему так тяжко, то не может быть, чтобы рано или поздно он не захотел узнать, почему вы решились на это. Ибо большая любовь заставляет нас очень тяжело переносить подобные неприятности и раздувать их до невероятных размеров, считая, что они могут уничтожить и саму любовь. Однако при этом всегда остается тень сомнения, позволяющая вернуться к ней рано или поздно, в зависимости от того, насколько велика ваша боль.

То, что вы, сеньора, знаете, без сомнения наводит на мысль о том, что Бимардер усомнился в вас из-за вашего замужества, и надо ждать, пока эти сомнения не рассеются сами собой. А если этого не произойдет, то, значит, нет правды ни в мире, ни среди людей.

Глава XXXI

В которой говорится, как страдала вышедшая замуж Аония

Эти слова принесли большое облегчение госпоже Аонии. Но оно было неполным, так как если ее оставляли одну и позволяли предаваться своему горю, то ненадолго. Она была новобрачной, и бесконечные хлопоты по дому лишь усугубляли ее горе.

Так она понемногу привыкала к новому образу жизни, деля свое время между домашними заботами и горькими думали о Бимардере, так что ее прошлое понемногу окутывалось дымкой забвения, и она стала жить в относительном спокойствии, если только в этом мире можно жить спокойно и быть в чем-либо уверенным.

Нет, нельзя, ибо все подвластно изменениям. Но оставим на некоторое время Аонию.

Часть II

Глава I

О том, как король узнал о красоте сеньоры Аримы и попросил Ламентора отправить ее ко двору, чтобы состоять при королеве

За это время Арима, ибо так звали юную питомицу няни, стала самим прекрасным сокровищем мира. Среди качеств, коими она превосходила других, надо назвать прирожденную честность; а честность украшает многих, даже если не является врожденной, а ее приходится долго прививать человеку. Деликатность ее слов и поступков казалась неземной. Сам звук ее голоса и ее слова отличались от человеческих. Что еще мне сказать вам? Казалось, что в ней соединились все совершенства, чтобы более уж не соединяться ни в ком и ни в чем.

И вся она жила любовью к своему отцу, который припас для нее богатое приданое, только пути Господни неисповедимы!

Говорят, что посреди нашего моря-океана, в который неподалеку отсюда впадает эта река, был в те времена богатый и изобильный остров, славный плодородными землями и рыцарями и управлявший почти всем миром. Немало чудес рассказывали о нем, но наша речь сейчас не об этом.

Говорят, что островом правил король, у которого был блистательный двор. И был тогда обычай, чтобы все знатные девицы по достижении определенного возраста направлялись ко двору и там достойно выходили замуж.

Поскольку Ламентор уже пользовался известностью в наших краях и окрестных землях, то король прослышал от странствующих рыцарей о его необычной жизни, благородном происхождении и подвигах. Поэтому король попросил оказать честь его двору и прислать к нему Ариму. Королю казалось, что через Ариму и сам Ламентор станет ближе к его двору, а если она выйдет замуж, то и он, может быть, изменит как-то свою жизнь.

Ламентор, прекрасно знавший, что просьбу короля надо считать приказанием, должен был согласиться.

Он приготовил все, что было необходимо для этого путешествия, и многие его родственники, съехавшиеся к нему еще по поводу свадьбы Аонии, имели возможность попрощаться с Аримой, до сих пор одетой в траур, так как, хотя уже прошло много времени после смерти ее матери, в доме ее отца этого не ощущалось, и любой другой наряд был бы там не к месту.

Перед самым отъездом Арима оставила гостей и пошла в ту комнату, где ее отец обычно находился после смерти Белизы, так как все там располагало к печальным думам, и ему казалось, что там подле него была и сама Белиза.

Войдя, Арима встала на колени и поцеловала у него руку, он же нежно ее обнял, поднял и усадил рядом с собой и, взяв ее прекрасные руки в свои и глядя на нее глазами, полными слез, начал говорить ей следующие слова.

Глава II

О большом горе, которое испытывал Ламентор при разлуке с Аримой

– Госпожа дочь моя, мне казалось, что, желая хоть как-то меня утешить в выпавшем на мою долю горе, ваша мать оставила мне вас. Сейчас меня терзает новая боль, хотя у меня и без этого нет живого места.

При этих словах слезы оросили его благородный лик, и Арима также расплакалась. Но, будучи мужчиной и рыцарем, он быстро отер глаза и начал утешать девушку:

– Не плачьте, дитя, не надрывайте себе сердца. Пусть слезы не лишают вас вашей красоты, ибо даже без них вам придется ее утратить раньше, чем вы того захотите: ведь никого из нас не ждет счастье. Вы едете ко двору, где время проходит в удовольствиях, истинных либо мнимых! Оставьте горести своему отцу, который был для них рожден, а вас должен ждать иной жребий, если только вас не погубит слишком большая красота. Если же она дана вам на погибель, то пусть Господь сделает так, чтобы земля поглотила меня раньше, чем я это увижу, ибо и без того в ней покоится лучшая часть меня самого.

Многое бы мне хотелось сказать вам на прощание, но я не стану говорить о горестях, ибо вы их не видали, и они, как мне кажется, существуют не для вас. Помните только об одном: в этих краях вы чужестранка. К вам будут внимательно присматриваться и от вас будут многого ждать. Вы должны будете думать не только о своих поступках, но и о том впечатлении, которое они могут произвести на других. Девушке трудно избавиться от дурной славы. Иногда вся наша жизнь зависит от мелочей, так как на мелочи обращают больше внимания, чем на события серьезные, ибо последних всегда ждут заранее, к ним готовятся, и они происходят лишь раз в жизни.

Остерегайтесь, дочь моя, мелочей, так как они могут разрастись до неслыханных размеров и породить дурную славу и подозрения, а это хуже, чем сами поступки. Добрая слава – лучшее, что есть в этом мире. Что касается богатства и знатности, их вы найдете подле короля.

Ни в чем не полагайтесь ни на себя, ни на мужчин, ни на кого-либо вообще. Запомните, дочь моя, на всю жизнь то, что я вам уже сказал: в мире все зыбко и ненадежно для женщин. Даже для самых святых и добродетельных, потому что эти качества порой привлекают к ним усиленное внимание мужчин и вдохновляют их на подвиги, так что женщины начинают принимать за любовь то, что является суетностью. Так вы, женщины, и совершаете большую ошибку, ибо желание, независимо от того, какими намерениями оно вдохновлено – благими или злыми, – вынуждает каждого к крайностям в хорошем или плохом смысле этого слова. Но последствия этих крайностей становятся видны лишь потом, когда люди предпочли бы о них не знать. Но жизнь заставляет их обратить на это внимание и делает эти последствия необратимыми, ибо только Богу ведомы стоявшие за ними намерения. Богу я и поручаю вас, дочь моя, и берегите себя!

Глава III

В которой Ламентор продолжает разговаривать с Аримой

После этих слов отец сердечно обнял ее, а она поцеловала его правую руку, которой он на прощание перекрестил ее. Все уже было готово к отъезду, и рыцари ожидали девушку, чтобы проводить ее ко двору короля. Ламентор, казалось, не мог вынести этого зрелища и простился с ней.

Но едва они отъехали, как он окликнул ее голосом, полным печали и тоски.

– Я забыл, дочь моя, попросить, чтобы вы не забывали посылать мне весточки о себе, ведь больше в этом мире мне не от кого ждать вестей! – сказал он.

Тут они оба вновь расплакались, но сопровождавшие Ариму рыцари поспешили окончить возобновившееся прощание раньше, чем к тому предрасполагал плач отца и дочери.

Ламентор остался наедине со своими печалями. А Арима двинулась в путь со своими, о которых могла бы забыть, благодаря новизне дорожных впечатлений, но дело в том, что она была печальной от природы, хотя печаль ее была столь тихой и кроткой, что ее трудно было отличить от рассудительности, и эти душевные качества выгодно оттеняли красоту девушки. Ее обаяние понял и сразу прочувствовал тот, кто ее увидел, и те, кому он говорил об этом, верили его словам.

Он познакомился с отцом Аримы еще в то время, когда тот странствовал по свету, и стал его большим другом, так что то, что случилось впоследствии, подготовлялось исподволь в течение длительного времени. И само событие позднее стало казаться неразличимым от своей причины, по крайней мере так получилось у Авалора.

Когда Авалор вернулся в свои края, муж Аонии привез его в дом Ламентора и, представляя его Ариме, сказал:

– Это, сеньора, Авалор, о котором вы уже слышали от своего отца, так как они очень ценят друг друга. Я бы хотел сказать вам о нем многое, но лучше бы это сделал кто-либо, кто не является ему столь близким другом, как я, ибо если я скажу вам, что он воплощенное совершенство, вы вряд ли мне поверите. Вы меня очень обяжете, если отнесетесь к нему с почтением.

Глава IV

О том, как Арима была принята при дворе и как в нее влюбился Авалор

При этих словах Арима, уже тогда отличавшаяся необычайной красотой, к которой всегда относилась с пренебрежением, соглашаясь на просьбу родственника, с готовностью и любопытством подняла глаза на Авалора, о котором действительно уже слышала много хорошего. И вскоре опустила их с той грацией, которая была ее особым даром. И говорят, что она сквозила в ее походке, манере держаться, во всех поступках, так что, где бы она ни появлялась, взгляды всех оказывались прикованы только к ней.

Поэтому все, что она сказала и сделала, сразу отпечаталось в душе Авалора. Кажется, произошло то, что было суждено свыше.

Хотя всю оставшуюся часть вечера Авалор старался вновь увидеться с Аримой, ему этого не удалось. И он отправился в отведенные ему покои и лег спать, но в ту ночь не смог сомкнуть глаз.

И хотя он еще не признался сам себе в своей любви к Ариме, он уже любил ее и потому не мог уснуть. Он просто не мог поверить, что одной только встречи с Аримой хватило, чтобы так занять его мысли и лишить его сна. Но случилось то, чего он ни за что не смог бы предугадать заранее, так как стоило девушке один только раз поднять и опустить глаза, чтобы получить такую власть над ним!

Все же на рассвете он заснул. И во сне ему показалось, что он беседовал сам с собою и спрашивал самого себя, что же так запало ему в душу, что даже сон от него бежит. И поскольку он думал, что не мог так скоро полюбить Ариму, то начал размышлять, не влюбился ли он в кого-нибудь еще.

Глава V

В которой рассказывается об обездоленной девице, за которой поначалу ухаживал Авалор, и о прочих происшествиях

В то время при дворе находилась одна девица, у которой вследствие смерти ее отца захватили наследственные земли, и она явилась просить у рыцарей защиты от постигнувшей ее беды. И Авалор служил ей втайне, так как сам король оказывал ему такие почести, что могло бы показаться неучтивым, если бы он признал себя вассалом кого бы то ни было еще. Эта сеньора обладала красотой скорее мужественной, чем женственной, у нее были крупные, но при этом правильные черты лица; во всем, что она говорила и делала, сквозило благородство, так что те, кто ее видел, сами того не замечая, покорялись ее обаянию.

И тут во сне Авалору явилась юница столь хрупкая, что, казалось, долго ей не прожить. Медленно подойдя к нему, она взяла его за руку и, сжав ее, сказала:

– Рыцарь, одни поступки совершаются во имя сильной любви, а другие – во имя насильственной. Это можно сравнить с двумя осажденными крепостями, первая из которых сдается завоевателям, не имея возможности продолжать оборону, а вторая – имея желание сдаться. В обоих случаях крепости идут на это по собственной воле, но если первая оказывается принужденной к этому насильственно, то вторая употребляет силы, чтобы заставить себя совершить этот поступок. Это-то различие ты бессознательно и ощущаешь, еще не понимая величия того, что тебе кажется малым; та женщина навязала тебе свою волю, а Ариме ты сам по доброй воле отдаешься полностью. Если первая получила власть над твоим телом, то вторая – над телом и душой, причем навеки. Сказав тебе это, я ухожу, но знай, что Арима пребудет с тобою.

Во сне, как помнилось Авалору, он спросил, отчего она такая худенькая (от сострадания к ней на ум ему не пришло ничего другого), и она ответила:

– Ты не должен стремиться узнать причину этого, ибо это знание не сделает тебя счастливее. Мы, духи, порождены волею своих властелинов. И раз ты спрашиваешь меня, то знай, что Ариме присуща великая сила духа. Этого я не хотела тебе открывать даже во сне, ибо я знаю, что слишком рано была тебе дана эта страсть. Но то, что тебе причиняет боль во сне, причинит ее и наяву!

И с глубоким вздохом видение исчезло.

Глава VI

В которой Авалор продолжает свои размышления

Тут Авалор пробудился. На рассвете он обнаружил, что вся его постель была влажной от слез, которые он проронил, оплакивая явившуюся ему во сне девицу, ибо сама ее хрупкость и бесплотность были тенью красоты, за которой таилось множество утрат. Проснувшись с мыслью о ней, он почувствовал, что слезы увлажняют его глаза, и через некоторое время и в самом деле ощутил в душе печаль. Тогда он стал удивляться сказанным ему словам о любви, потому что чем больше он о них думал, тем больше они ему казались правдой.

Погрузясь в эти думы, он в конце концов так и не смог понять, что с ним происходит, так как обездоленная девица, как ее тогда называли, вспоминала о нем, только когда хотела его видеть, а он обычно вспоминал о ней, только когда видел ее.

Однако, поскольку обездоленная девица весьма смущала его душу, он не мог еще признаться себе самому, что был готов ее оставить ради другой женщины. На самом же деле эта сеньора просто навязала ему свою волю, почему эта привязанность и оказалась столь неустойчивой.

Когда один человек любит другого только в ответ на его чувство или же под давлением других внешних обстоятельств, то за их исчезновением приходит конец и самому этому чувству. Но тот, кто питает любовь благодаря внутреннему побуждению или же высоким качествам того, кого он любит, никогда не расстанется со своим чувством: более того, как ни странным это покажется, оно будет крепнуть, а не ослабевать.

Глава VII

О том, как Авалор пребывал в этих думах, пока с ним не заговорил его друг-рыцарь

Однако, как я уже говорила, Авалор пока не хотел, чтобы обездоленная девица думала, что он может ее оставить, и поэтому, чувствуя, что воспоминания об Ариме преследуют его и навевают на него глубокую печаль, решил некоторое время не появляться во дворце, чтобы справиться со своим чувством.

В этом настроении он пребывал день, затем другой. На третий же, с утра, лежа в постели, опять предавался неотступно преследовавшим его думам, когда к нему вошел один рыцарь, бывший ему приятелем, и велел ему быстро подниматься и отправляться во дворец, так как король и королева, а с ними и весь двор отъезжали в глубь страны, и все уже было готово к отбытию.

Тогда Авалор встал и начал было готовиться к отъезду, когда его срочно позвали ко двору, говоря, что король уже отбывает. Авалор надумал сопроводить двор до городских ворот, а затем вернуться и закончить свои приготовления. Но это решение привело к совершенно неожиданным для него последствиям.

Когда он прибыл ко двору, госпожа Арима уже сидела верхом на муле. Авалор еще не успел к ней подойти, как она его увидала издали и со свойственной ей доброжелательностью приветствовала его. Авалор приблизился к ней с большим почтением, она же в ответ на его поклон сердечно отвечала, что уже имела о нем известия. На это он заметил, что больших новостей в его жизни не было. Но тут вмешалась королева, и они тронулись в путь.

И тут произошло много такого, чего мне в точности и не припомнить. Знаю только, что Арима каким-то образом узнала о его привязанности к обездоленной девице, чего Авалор и не отрицал, ибо отрицать этого уже не мог. Она же со своей стороны, сочувствуя ему, обещала от всего сердца сделать для него все, что в ее силах, так как, чтобы видеть его довольным, легко бы сделала все.

Столь любезную беседу вела с ним Арима, и все это говорилось с такой непринужденностью и добротой, которые всегда отличали только ее.

Но она это говорила с мыслью об одном, а на самом деле получалось по-другому. Ведь Авалор смотрел на нее так, что образ ее запечатлевался в его душе и сердце! Едва она заканчивала речь о чем-то, как он уже вспоминал, с каким видом она говорила об этом; и не успевала она договорить что-то другое, как он уже вспоминал, как она начинала этот разговор.

Так продолжалось в течение всего пути, и он уже любил только ее. Он, думавший, что даже не выедет из города, успел уже выйти из себя. И заметил это лишь к концу дня, и то когда Арима стала с ним прощаться, иначе бы он не заметил и этого.

Но она, поняв, что его одежда не предназначалась для столь длительного путешествия, сказала:

– Кажется, Авалор, вы не намеревались совершать столь дальнее путешествие.

– Госпожа моя, – отвечал он, – я и не заметил, как это случилось. Я собирался лишь немного отъехать от городских стен, но это не выходит за пределы моих желаний, ибо до сих пор мне казалось, что я отъехал совсем недалеко!

– Мне тоже бы казалось, что недалеко, – отвечала она, спешившись, – если бы я не была рядом с вами.

Тут она сошла с мула, и поэтому у Авалора не было времени, чтобы ей ответить, да он и не в состоянии был этого сделать. Его так смутил ее ответ, что он едва не забыл с ней проститься, но она сама простилась с ним, так как в связи с наступлением ночи рыцарям было запрещено спешиваться.

Авалор повернулся, но не в ту сторону, куда надлежало, так как во тьме сбился с пути. Но и это не могло его заставить думать меньше о своей любви и заняться поиском дороги. Если бы он нашел правильный путь, то мог бы еще что-то изменить. Но вместо этого он стал вспоминать те места, что были на его пути, и припомнил их с большим трудом.

Так, потерявшись или пребывая в ином состоянии, он скитался, пока не добрался до того места, откуда выехал. Это было уже в разгар следующего дня, ибо он странствовал всю ночь, утратив нечто большее, чем место в пространстве.

Глава VIII

О разговоре Авалора с Аримой после его возвращения ко двору

Когда он вернулся ко двору, тот уже расположился в другом городе. Прибыв туда, Авалор на следующий день направился во дворец.

И так как он спешил туда с единственным желанием, то и явился еще до выхода принцессы.

Наконец, чтобы сопровождать принцессу к столу, появились ее приближенные, девицы благородного происхождения и высокого положения в обществе, ибо она была любимой дочерью короля.

Прошло уже много времени после их появления, когда наконец вышла Арима, причем шла она так медленно, словно и не опаздывала. И так как она издалека увидала Авалора, то подошла к нему, приветствуя его столь же сердечно, как и при их предыдущей встрече.

Побыв возле него, она, повернувшись к нему вполоборота, мягко спросила:

– Где же вы задержались так надолго, Авалор?

– Поскольку всю дорогу сюда я не сводил с вас глаз, то, расставшись с вами, сбился с пути.

– Вот как, – отвечала она, – а я думала, что только я пострадала оттого, что рассталась с вами.

Эти слова, произнесенные ею с обычной доброжелательностью, настолько воодушевили и приободрили Авалора, что он уже хотел открыть ей свое сердце, если бы место не было для этого слишком неподходящим.

А то, что произошло потом вследствие описанных событий, показало, что на сердце у него, как говорится, было нелегко.

Но тут к ним подошла еще одна дама, приходившаяся Авалору большой приятельницей. И какое-то время (не столь уж малое) они втроем беседовали о посторонних вещах, но Авалор был, как никогда, задумчив. Потому что после слов Аримы ему стал видеться во всем сказанном ею особый смысл, и стало казаться, что ее мысли обращены в ту же сторону, что и его, хотя порою ему приходило на ум, что ее слова могли быть следствием просто хорошего воспитания и учтивости.

Она была во всем таким совершенством и таким образцом вежливости, что трудно было сравнить ее с кем бы то ни было. И если слова ее имели тот смысл, который им хотел придать Авалор, то, как думал он, наверно, она бы дала ему это понять и в том, что говорилось ею после того, как к ним присоединилась другая дама. Он уже знал, что человеку трудно скрыть то, в чем он начал признаваться.

Однако, не желая и будучи не в состоянии пребывать в недоумении относительно сказанных ею слов, истолкованных им в свою пользу, он надумал переговорить с ней при первой же встрече.

С этим намерением он в тот же вечер возвратился во дворец, но не нашел ее. Но на следующий день он увидел ее, и она шла так же спокойно, как и при их предыдущей встрече, и это спокойствие показалось ему столь необычным рядом с мелкой суетностью всех остальных, что он засмотрелся на нее, словно видя ее впервые. В ней было то, чего, насколько я знаю, не было в других. Она держалась с таким достоинством, что люди всегда засматривались на нее, находя во всем, что она делала, присущее только ей обаяние. Со свойственным ей изяществом, навеки запавшим Авалору в душу, она подошла к нему. Но он не сказал ей ничего из того, о чем собирался вести речь, хотя в тот раз они разговаривали долго: впрочем, ему показалось, что они провели вместе столь мало времени, что это и помешало ему высказаться!

Но это было не так, ибо потом он много раз заговаривал с нею, и опять же это ни к чему не приводило, то по одной причине, то по другой он хранил молчание. Когда же трудно было определить причину этой робости, он ссылался на недостаток времени.

Так было и на самом деле, но не в том смысле, который придавал этому он, ибо происшедшие потом события поставили его вне времени. Он узнал, что такое лишения, когда приобщение к ним не могло ему дать ничего, кроме боли.

Но кажется, так было суждено свыше, потому что, откладывая объяснение с Аримой со дня на день, он провел так целый год, и все время ему казалось, что в этом виноват не он сам, а какие-то побочные обстоятельства. И когда таким образом он дожил до конца года, то с еще большим усердием стал придумывать извинения своему поведению – до такого состояния довели его робость и любовь.

Но о нем рассказывают удивительную вещь: он так сильно любил Ариму, что не понимал, что откладывает свое признание из чувства страха!

Ведь издавна любовь и страх сопутствуют друг другу, ибо человек боится вызвать недовольство любимого существа, желая доставить ему прежде всего счастье и боясь рассердить его. Душевная робость – это первый признак надвигающейся любви, и от этого робость карается еще сильнее, и влюбленный не понимает, что она полностью обусловлена сердечной склонностью.

Так не понимал этого и Авалор. Он, кажется, так любил Ариму, что и сам не мог понять своего чувства. Робость повлияла на него так, как и должна была повлиять, а любовь заставляла его приписывать свое поведение иным причинам.

Эта душевная сумятица доставляла ему новые страдания, так как, если бы он разобрался в своих чувствах, то попытался бы узнать, как она их воспримет. У нее было много подруг, с которыми Авалор состоял в приятельских отношениях и, к сожалению, мужчине было бы нетрудно узнать, о чем женщины шепчутся между собою.

Все это я много раз слышала от своего отца, весьма превозносившего любовь этого рыцаря и клявшегося в том, что на своем веку никогда не встречал столь преданного своей любви человека. Он умер из-за Аримы и из-за того, что что не сказал ей о своих чувствах. Но он подозревал она знала о них, и это подозрение основывалось на том, что она сделала, догадавшись о его любви. Как вы потом увидите, могло быть и так, но могло быть и не так.

Глава IX

О том, как Авалор упал во дворце, и о том, как это было истолковано одной дамой

Итак, Авалор к концу года ощущал глубокую душевную усталость.

Если раньше он всегда находил, о чем говорить с Аримой, то теперь уже давно при виде ее у него язык прилипал к гортани, словно он действительно был вне себя, в состоянии транса.

Известно, что однажды, когда принцесса вместе со своими приближенными, девицами и рыцарями, находилась во дворце и предавалась приятному времяпрепровождению, он устроился в углу, устремляя взгляд в том направлении, откуда могла появиться Арима, ибо он, по мере развития своего чувства, не только не утратил надежду, а, напротив, укреплялся в ней все более.

Он любил ее совсем не так, как другие рыцари, и поэтому ему казалось, что он имел основания и для совсем других надежд по сравнению с ними.

Итак, прислонившись спиной к стене, из своего угла он увидел, как вошла Арима. И, не удержавшись на ногах, или, как по слухам он позднее говорил сам, не выдержав взгляда ее огромных глаз, упал. И поскольку он был значительно выше других рыцарей, его падение было замечено всеми.

Некоторые из присутствующих заподозрили истинную причину происшедшего, но были погружены в свои мысли и не стали говорить о своих подозрениях. Но прошло немного времени, и это падение породило все горести и страдания Авалора.

И поскольку нет беды, которая бы не нашла пути к тому, кому она предназначена свыше, случилось так, что среди присутствующих, рядом с одною дамой, приятельницей Авалора, стоял рыцарь – человек высокого происхождения, но низких помыслов, и от него-то и произошли все дальнейшие беды. Ибо эта дама, относившаяся к Авалору весьма дружелюбно, имела обыкновение приветствовать его небольшими посланиями. И она отправила к нему пажа с вопросом, с какой же высоты он упал, что наделал столько шуму. И Авалор отвечал ей, что с высоты своей любви.

Стоявший рядом с этой дамой рыцарь сразу укрепился в своих подозрениях и через какое-то время стал говорить, что Авалор втайне служил Ариме и что их связывало иное чувство, нежели дружба. Частично это было сказано так, чтобы об этом узнала и Арима, но поскольку она не знала за собой никакой вины, а о чувствах Авалора ничего не ведала, то не обратила на это никакого внимания, сочтя все это шуткой. Но стоит заронить подозрение в человеческую душу, чтобы оно никогда ее полностью не оставило, даже если человек ему и не верит, и Арима стала присматриваться к поступкам и прислушиваться к словам Авалора, а они были вполне ясны для того, кто решил бы отнестись к ним со вниманием.

Присмотревшись, она заметила, как странно ведет себя при ней Авалор, как он теряет нить разговора, неожиданно умолкая в самый разгар беседы, как он никогда не может с ней толком проститься и не сводит с нее глаз, стараясь делать это так, чтобы она не заметила, как он жалуется, что они редко видятся. Кроме того, достаточно было посмотреть на его походку, его задумчивый облик, слышать его несвязные речи, сменяющиеся отчужденным молчанием. Она также поняла, что Авалор знал все, связанное с ее обязанностями при дворе, и, куда бы ни направлялась принцесса, он уже находился там, где мог бы скорее всего увидеть предмет своей страсти, причем изыскивал для этого такие способы, что часто она сама не могла понять, было ли это случайно или намеренно. Но это происходило всегда, так что это уже нельзя было приписать случаю.

Он попытался укрепить людей во мнении о том, что продолжал любить обездоленную девицу, о чем немало перешептывались при дворе; иногда Авалор и сам как бы старался дать повод для ложных слухов, чтобы отвести подозрение от своих истинных интересов. Ариме также показалось, что он знал о том, что многие думают, что он втайне ей служит. Но в этом она была не права.

Все эти соображения и некоторые другие, о которых не сказано в этой книге, долгое время держали Ариму в недоумении. Трудно было ей огорчать Авалора, на которого так действовала любовь. Но однажды она сидела в комнате у окна, выходившего на галерею, по которой случайно в это время проходил Авалор. Увидев, что она сидит вполоборота к окну, он замедлил шаг и задержался, чтобы полюбоваться ею. Он старался, чтобы она его не заметила, надеясь наглядеться на нее вволю, так как в тех случаях, когда он смотрел на нее открыто, он не мог отвести от нее глаз; он отказывался от всего, чтобы созерцать ее, словно думая, что видит ее в последний раз. Все это объясняется тем, что даже если человек достигает того, чего сильно желает, его желание лишь возрастает по мере того как его удовлетворяют. И этим любовь отличается от чувственности.

Арима сделала вид, что не замечает Авалора, чтобы узнать, что у него на сердце. И решила посидеть какое-то время молча, ибо ей так хотелось разгадать его тайну, что она пошла во имя этого даже на притворство.

Она просидела так долгое время, и все это время он не сводил с нее взгляда, что уже трудно было приписать только дружбе. Тогда, повернувшись к нему лицом, словно охваченным изнутри пламенем, хотя и не бурным, а тихим, и глядя ему в глаза, она встала, выпрямив свой стройный стан, и на ходу сказала ему:

– То ли вы уже передо мной провинились, Авалор, то ли только собираетесь провиниться.

Сказав эти слова с серьезным и оскорбленным видом, она отошла от окна размеренной поступью, а что пережил Авалор, как вы догадываетесь, нельзя выразить словами. И, еще больше растравляя себе душу, он смотрел вослед Ариме, пока она не скрылась из виду.

Его так ранили ее слова, что он оцепенел на месте и не уходил оттуда, пока его там не застала ночь. Тут мимо проходил его друг, который окликнул его и тем самым вывел из оцепенения, в котором он пребывал. И решив, что если его застанут на этом месте, то это может повредить Ариме (о своей репутации он не беспокоился), он удалился к себе домой, где и провел много дней, не приходя во дворец.

Потом его настойчиво стала звать туда одна дама, с которою он дружил, и ему пришлось явиться по ее приглашению. Отведя его в сторону, она сказала:

– Обещайте, что сохраните все в тайне, и я вам расскажу много такого, что касается вас и особы, которую вы любите и хотите увидеть.

– Я, – отвечал он, – всегда держу в глубокой тайне все, что узнаю от вас, и поэтому было бы излишним требовать от меня подробного обязательства. Так что лучше просите меня о чем-либо другом.

– Авалор, – начала она, – я давно знала обо всем. Я до сих пор не требовала от вас никаких признаний. Не отрицайте, что вы страстно любите Ариму, я не хочу, чтобы вы признавались в том, что таите от всех. Пусть вас не тревожат мои слова, они не значат, что мое доверие к вам уменьшилось. И не надо отрицать очевидного и унижать себя притворством, ибо для меня давно уже ясно, что можно притвориться влюбленным, но нельзя совершить противоположное и скрыть истинную любовь. Но оставим эту тему.

Я так же хочу вашего счастья, как и вы сами, и меня не раздражает то, что вы скрываете свои чувства. Я не могу открыто встать на вашу сторону, но втайне я давно вас поддерживаю, о чем вы еще когда-нибудь узнаете. Но мало надежды на то, что задуманное вами тяжкое предприятие увенчается успехом, и боюсь, что вы скорее расстанетесь с жизнью, чем добьетесь своего!

Насколько я поняла из длительной и искренней беседы с госпожой Аримой – я не буду говорить, виноваты вы перед нею или нет – любовь не царит в ее сердце. Я никогда не видела столь свободного от страстей существа. Я давно уже придерживаюсь очень высокого мнения о вас, ибо жизнь не раз ставила вас перед тяжкими испытаниями. В отличие от других вы никогда не выбирали легких путей, и так случилось с вами и в любви. Ваша избранница действительно прекрасна и совершенна во всем, но она настолько не от мира сего, что никому не следует ее любить. Кто ее любит, рожден для надежды либо для муки. Вы же из-за нее лишь обрекаете себя на безнадежную борьбу! И не отрицайте этого, так как очевидно, что вы готовы и к безответной любви и поэтому-то и таите ее от всех и от самой Аримы, во что я никогда не поверила, если бы не увидала этого собственными глазами. Не удивляйтесь моим словам, потому что мужчины всегда по секрету поверяют свои тайные помыслы женщинам.

Глава X

О том, что еще услышал Авалор от своей приятельницы

Тут Авалор попытался ее остановить, сказав:

– Извините меня, сеньора, я не могу разрешить вам продолжать говорить то, что вы собрались мне высказать. Я не хочу думать о вас плохо. И если вы меня хоть немного уважаете, не будем говорить об этом.

Тогда она взяла его руки в свои и по-дружески сказала:

– Я не могу утаить от вас того, что с вами будет, хотя это вас и огорчит, потому что я именно в знак нашей дружбы должна заставить вас трезво взглянуть на то, что с вами неизбежно произойдет. То, что вы сейчас готовы упорно отрицать, уже знают здесь все дамы. Только поэтому я прощаю вам ваше обращение со мною, видя, что вы то ли хотите, то ли не хотите соблюсти свою тайну. Но это все еще ничто в сравнении с тем, что я хочу вам сказать.

Говорят, что тут она приблизилась к уху Авалора, но сказала ли ему что-то или нет, а если сказала, то что именно, осталось тайной.

Но я слыхала о том, что он сделал вследствие этого через несколько дней, но таких вещей девицам не говорят, чтобы они не раскаивались в собственном поведении или по крайней мере не питали зависти в отношении других.

Достаточно того, что даже феи смотрели глазами, полными зависти, на госпожу Ариму потому, что она не только сама была воплощенным совершенством, но заставляла стремиться к совершенству и того, кто ее любил. И если судьбе действительно захотелось создать нечто превосходное и свободное от пороков, вызванных страстями или временем, то это и была госпожа Арима, о которой неотступно думал Авалор.

Глава XI

О том, как отец Аримы приказал ей вернуться домой и как вслед за ней исчез и Авалор

Говорили, причем те, кто точно знал об этом, что Авалор замыслил совершить великий подвиг во славу Аримы. Однако, поскольку он дал еще один повод к разговорам о ней, она перенесла это столь тяжко, что проливала слезы несколько дней и, если бы не боялась дать дополнительной пищи для кривотолков, могла бы и слечь, но вместо этого держалась как могла, то есть как нельзя хуже.

И говорят, что после этих событий госпоже Ариме так надоела жизнь при дворе, что ей захотелось жизни совсем другой, к которой она всегда питала склонность. Она начала было говорить об этом, но прекратила после того, как ее добрый старый отец, к которому она вернулась, постарался предвосхитить все ее желания и тем самым отклонил ее от этого намерения.

О ее отъезде из дворца и о том, как Авалор поспешил вслед за ней, известно не более того, чем поется в старинной песне:

По берегу грозной реки,

Что к морю наметила путь,

Несется верхом Авалор,

И давит тоска ему грудь.

Где счастье? В прибрежной волне

Успело давно потонуть.

Друзья вдалеке. Он один,

Не смея в пути отдохнуть,

Несется навстречу судьбе

Сквозь мглу и прибрежную жуть.

В тот час по зловещей реке

Ладья совершала свой путь,

И грустный, протяжный напев

Решили гребцы затянуть:

«Как мрачно в речной глубине,

Как манит бездонная муть!

Тому, кто во имя любви

Осмелится жизнью рискнуть,

И слишком в мечтах вознестись

Решится, несчастный, дерзнуть,

И грезам волшебным, златым

Позволит себя обмануть,

Теченья холодной реки

Вовеки уже не минуть».

Успела кромешная тьма

Меж тем небосклон затянуть,

Так искры добра и тепла

Стремится злой ветер задуть.

Добро быстролетно всегда —

Вот жизни безжалостной суть.

И, солнца увидев закат,

Надумал молчальник всплакнуть.

Кто встал на страданий стезю,

Тому уж с нее не свернуть,

Ведь бед что песчинок морских

Вместил его жизненный путь.

Под весел размеренный плеск,

Не в силах злой дали минуть

Отважный решил Авалор

Всем бедам в глаза заглянуть:

«Коль душу успела судьба

В пучину терзаний втянуть,

Пусть тело туда же уйдет,

Свершив предначертанный путь».

И, в лодку чужую садясь,

Ее поспешил оттолкнуть

Подальше от мрачных брегов

В теченья кромешную жуть.

Не знаю, что сталось потом,

Сумел ли страдалец замкнуть

Печалей земных череду

Иль доле побрел их тянуть.

Но верю: морской глубины,

Ему все равно не минуть.

Глава XII

О великих приключениях, постигших сеньора Авалора после того, как он сел на ладью, не зная, где ей суждено причалить

Прошли годы, и поскольку ничего не остается тайным в течение длительного времени, стала известна вначале история Авалора, а потом и история Аримы. Все произошло таким образом.

Кажется, горе постигло Авалора в наших краях, куда он отправился вслед за госпожой Аримой.

Там, где из моря встает остроконечная скала, он появился на утлом суденышке в предрассветный час. И в шуме яростного моря, с гневом бьющегося о скалу, Авалору почудился человеческий голос. Тогда он встал и прислушался. Действительно, от скал, находившихся поодаль, долетел девичий голосок, жалобно говоривший:

– Ах, бедная я, несчастная!

Он удостоверился в том, что голос доносился от дальних скал, и проникся жалостью к неизвестной девице. Тогда он решил доплыть до этих скал, чтобы прийти на помощь несчастной. Приготовившись к этому как можно лучше и словно махнув рукой на себя и свою звезду, он еще крепче сжал весла в руках, неоднократно на протяжении этого путешествия стиравшихся в мозоли и даже кровоточивших.

Но, как он ни старался, ему не удавалось справиться с волнами, словно забавлявшимися с его суденышком и тянувшими его назад к берегу. Заботившийся о том, как бы его не смыло волной и пытавшийся грести, Авалор не заметил огромной волны, наполнившей его лодку морской пеной и бросившей ее на скалы, о которые она и разбилась в мелкие кусочки.

– Спаси меня, Господи! – воскликнул он.

Из последних сил он сумел схватиться стертыми до крови руками за выступ скалы. Но вода, с яростным шумом ринувшаяся к берегу, залила и высокие скалы. Она тут же рассыпалась в мелкие брызги, которые полетели к небу и то ли от силы удара о скалу, то ли от колебания воздуха стали казаться маленькими свечками.

Затем волна потянула воду за собою в море и вновь стала биться о скалы, словно желая отомстить им за то, что они преграждали ей путь.

Но, хотя уже занялась заря и Авалор имел свет и время, чтобы оглядеться и поберечься, он этого не сделал, да и не вспомнил о том, что это надо сделать. Наоборот, повернувшись к морю, он оглядел его, и у него потемнело в глазах. Говорят, что тогда он сказал:

– Даже море и то против меня, обессиленного!

И тут, изнемогая от страсти и желая, казалось, чтобы все кончилось, он, видя, что на него идет новая волна, разжал руки, говоря:

– Раз тело обречено на несчастья, хватит ему преграждать путь душе!

И так он полностью доверился воле волн, которые на сей раз сжалились над ним. Ибо говорят, что среди волн также есть место для тех, кто чтит религию.

Но волна, в которой Авалор надеялся обрести смерть, вынесла его в бухту, прилегавшую к скале и тянувшуюся на большое расстояние.

И когда вода отхлынула, он лежал на прибрежном песке и походил на мертвеца. Но тут начался отлив, и вода перестала заливать его.

Потом он рассказывал своему большому другу, что никогда не был так счастлив, так как ему казалось, что рядом с ним была госпожа Арима и слушала, как он говорил ей те торжественные слова, которые говорят один раз и на всю жизнь. Он видел, что она тоже что-то говорила, видел ее глаза, казавшиеся ему обычными глазами смертной женщины, видел, как они покоились в тени густых ресниц и как в них царила только любовь.

Но в разгар этих пленительных видений он услышал другой голос, произносивший жалобные слова, которые он слышал накануне. Тут, открыв глаза, он убедился, что море отхлынуло, и он мог считать, что спасся. Тогда он в негодовании решил, что кто-то позавидовал отдохновению, которого наконец достигла его душа.

Но он не должен был так думать, ибо у него еще была возможность продолжать жизнь. Он с удивлением оглядывал скалы, у которых был до того, как попал или был принесен сюда, и был поражен, как далеко они находились. Погруженный в их созерцание, он услышал, как кто-то проговорил у него над ухом:

– Разве ты не помнишь, Авалор, что море не терпит мертвечины?

Он обернулся, чтобы увидеть того, кто приник к его уху с этими словами, но никого не обнаружил. Тут этот же голос произнес:

– Ты тщетно стараешься меня увидеть, так как я этого не хочу. Что тебе надо от меня?

– Я хотел спросить тебя, – отвечал он, – кто ты. Ведь если то, что ты сказал, правда, то меня заботит, что я не таков, как ты говорил.

– Было бы очень сложно, – отвечал голос, – объяснять тебе, кто я такой. А тебе предстоит еще долгий путь, более долгий, чем ты думаешь. А то, что я сказал тебе, правда, так как кто не жив, тот мертв.

Глава XIII

О том, что услышал Авалор от говорившей с ним тени, и о том, что он ей ответил

Этот ответ еще больше возбудил любопытство Авалора, и он сказал:

– Если есть для тебя что-либо дорогое в этом мире, скажи мне во имя этого, кто же ты.

– Я бы мог, – отвечал голос, – в другие времена быть счастливым и довольным. Извините меня, но если бы я стал объяснять вам, кто я, то это нанесло бы ущерб тому великому благу, которого я всегда добивался и не перестаю добиваться и ныне; ибо в том состоянии, в коем я нахожусь сейчас и от которого должен перейти в другое, повинна только та, которую я не хочу винить ни в чем даже для того, чтобы удовлетворить ваше любопытство.

Глубоко вздохнув, голос проговорил уже издалека:

– Горе тому, кто уже не может обманываться.

Глава XIV

О том, как Авалор путешествовал в той земле, где оказался, и встретил девицу, привязанную к дереву, которую освободил

Авалор был потрясен всем услышанным, и особенно последними словами, которые огорчили его больше всего, ибо ему показалось, что принадлежали они влюбленному.

Но тут он опять явственно услышал тот же женский голос, проговоривший:

– Ах я бедная, несчастная!

По солнцу, давно уже покинувшему свою восточную колыбель, Авалор попытался определить, в каком направлении ему следует идти, и затем встал и начал свой путь. Но поскольку его глаза были обращены к морю, он просто шел вперед, пока не дотронулся до скалы, откуда все настойчивее звучал тот же голос.

И, дойдя до деревьев, которые и тогда росли у подножия той скалы, но были повыше, он увидел возле одного из них девицу со связанными руками и распущенными и покрывающими ее всю до пят волосами. Из-за этих волос он не сразу разглядел ее лицо.

Однако, подойдя поближе, он увидел ее прекрасный лик, весь омытый горькими слезами, проложившими следы от зеленых глаз вдоль бледных ланит.

Устремив на него свой прекрасный взгляд, она сказала:

– Помогите, сеньор, помогите мне, и пусть вам отплатит за это та, кого вы любите.

– Я охотно помогу вам, сеньора, – ответил он, взяв меч и разрубая путы, связывающие ей руки.

Она хотела подняться, но оказалась столь слаба, что упала бы, если бы Авалор не поддержал ее. Потом он взял ее за руку и осторожно усадил на зеленом лугу под высокими деревьями, от которых открывался вид на море. Сорвав несколько ветвей, он возложил их ей на голову, сказав:

– Я бы хотел сделать что-либо более достойное вас, сеньора, но несчастья преследуют не только вас!

Говоря эти слова, Авалор смотрел уже на море, которое было хорошо видно из этих мест, и глаза его подернулись печалью, вызванной воспоминаниями обо всем, что с ним случилось. Поэтому девица сразу поняла, что перед ней влюбленный и, еще до этого заподозрив, что имеет дело с рыцарем, хотя у него не было ни коня, ни оружия, сказала:

– Хотя мое горе было столь велико, что я уже и не чаяла от него избавиться, ваша помощь дает мне некоторую надежду, так как приди вы чуть позже, вам бы уже некому было помогать!

Сказав эти слова, она опять залилась слезами и добавила:

– Но горе мне, несчастной, ибо смерть избавила бы меня от страшной беды!

Заплакав, она замолчала.

Авалор, еще не совсем пришедший в себя, подошел к ней поближе и сказал:

– Оставьте, сеньора, эти слезы и скажите, не могу ли я сослужить вам какую-либо службу. Ибо я после тех несчастий, что выпали мне на долю, научился помогать всем несчастным. И вам не надо искать повода, чтобы прибегнуть к моей защите; для этого достаточно моей собственной печали.

При этих словах она собралась с духом и из последних сил ответила:

– Я с благодарностью принимаю ваше предложение, так как ужасные беды довели меня до весьма прискорбного состояния…

Тут она вздохнула и хотела было продолжать, но Авалор увидел, что она ослабела и хочет перевести дух, и уговорил ее немного передохнуть.

Так она и поступила. Во время отдыха она разглядывала Авалора и пришла к выводу, что он выглядит, как и раньше, печальным и еще более, чем раньше, удрученным. Так оно и было, потому что он вспомнил, как оказался здесь, и пожалел о данном ей обещании. Видя его в таком состоянии, девица не могла не спросить, чем оно было вызвано.

Он не открыл ей истинной причины своей печали, а только сказал, что интересуется, в какие места он попал, так как до того, как издалека пришел ей на помощь, никогда Здесь не бывал. Она поверила ему, а он был рад тому, что ступил на твердую землю. Но, обуреваемый желанием увидеть госпожу Ариму, решил намекнуть девице, что хотел бы затратить как можно меньше времени на помощь ей, и сказал такие слова:

– Вы так подавлены и огорчены, госпожа моя, что если это не причинит вам новых страданий, я просил бы вас поведать мне о своих печалях, чтобы я как можно скорее пришел бы вам на помощь для блага нас обоих.

Она поблагодарила его и сказала:

– Я не премину, сеньор, рассказать вам о своих бедах, ибо вам легче будет помочь мне, зная, что на моей стороне справедливость. Но я буду говорить кратко для нашего, как вы сказали, общего блага.

Глава XV

О том, как девица рассказывает свою историю, объясняя Авалору причины своих злоключений

– Я родилась на берегу большой реки, текущей с просторов Арагона, в замке, господствовавшем, словно властелин, над огромной равниной.

Я предназначалась для лучшей доли и воспитывалась вместе со своими сестрами, из коих была самой младшей, что не мешало мне не уступать им в красоте. Из всех сестер именно меня избрали для службы Диане, богине целомудрия, почитаемой в этих высоких горах и живущей здесь вместе со своими нимфами.

Но когда человека заставляют что-то делать против его воли, то, вероятно, наносят оскорбление кому-то из богов, потому что всегда по разным причинам этот человек потом уклоняется от выполнения возложенной на него миссии. И вот со мною произошло то, что однажды, выйдя на охоту в лесные чащи, я встретила одного рыцаря, который, переодевшись в охотничий костюм, гулял в наших местах. На свою беду, я не поняла, что он искал встречи со мной, и когда неожиданно столкнулась с ним, хотела было повернуться к нему спиною и убежать, но едва пустилась в бегство, как он настиг меня недалеко отсюда и стал расточать мне слова любви, ласки и всячески изображать себя несчастным влюбленным, говоря при этом:

– Я, конечно, не тот, сеньора, кого вы ищете.

С этими словами он пролил несколько слезинок на свою прекрасно ухоженную бороду и сказал мне, кто он и как его зовут, а также поведал, что давно уже бродит в этих местах, переодевшись охотником, чтобы только увидеть меня еще раз. Он заставил меня поверить, что впервые увидел меня еще далеко отсюда и с тех пор я не выходила у него из головы. И с таким видом говорил мне эти лживые слова, что будь я и страшна, как смертный грех, все равно бы не смогла ему не поверить. И как же я, несчастная, обманулась! Что мне вам еще сказать? Я радовалась всему, что доставляло ему удовольствие, и мы прожили в большой любви целых четыре года, которые для нас промчались, как несколько дней.

А когда они прошли, ко мне пришла беда, ибо ему понравилась другая нимфа, также бродившая по этим местам, и втайне от меня они стали встречаться, но я сразу почувствовала обман, так как кто может обмануть любящее сердце?

И на свою беду я, также искусно скрывавшая свои подозрения, однажды возвратилась с охоты, и мой возлюбленный меня ласково встретил, но, сев за стол, я заметила, что он оказывает другой нимфе знаки внимания, более подобающие мне. Я не могла этого вынести и, как хищная тигрица, прибежавшая издалека с добычей для своих детенышей, увидев, что их похитили, выпускает ее изо рта и, забыв об усталости, обегает окрестные горы, так и я бросилась вон из дома.

Пусть эти рощи будут мне свидетелями! Однажды я набрела на него, лежавшего в тени деревьев и, как он сказал, отдыхавшего. Отдыхал он в тишине, по-видимому, от переживаний в связи с тем, что долго не видел своей нимфы.

Впрочем, я не замедлила узреть и ее. Она показалась на холме и шла, если мне не изменяет память, в нашу сторону.

И тогда в гневе я стала рвать на себе волосы, пока не осыпала ими, как видите, все вокруг. Он стал утешать меня ласковыми и фальшивыми словами и попытался обнять меня, но я оттолкнула его, рассказав ему все, что знала, призывая Бога отомстить ему за обман и желая покарать саму себя за то, что позволила так поступить с собою.

Тогда он вынул из-за пазухи сеть, которую я ему когда-то собственноручно связала для охоты в те часы, что провела в ожидании его, раскинул ее, чтобы показать мне буквы, вышитые мною на ней с большим искусством, а потом, не знаю как, связал меня ею по рукам.

Много раз отрицая мои обвинения и клянясь в противоположном, чему я не верила, он заклинал меня своей и моей смертью не сомневаться в его любви. Когда же он наконец удостоверился в моей непреклонности, то, беря в свидетели Бога и обратившись лицом к восходу солнца, сказал такие слова:

– Ну что же, если вы не верите мне, когда я отношусь к вам по-доброму, я заставлю вас поверить себе, обращаясь с вами иначе.

Он повернулся и зашагал прочь, а у меня появилось желание идти за ним, но в эту минуту гнев возобладал во мне над рассудком, и я осталась на месте. Я даже не попросила его развязать мне руки. Не знаю, помнил он о них или нет, но достаточно того, что оставил меня в таком состоянии. Я сразу же хотела позвать кого-нибудь на помощь, но мне стало стыдно, что меня увидят со связанными руками, и только ночь, слабость и ощущение того, что долго я не протяну, заставили меня кричать, и на мое счастье вы меня услышали.

Вот как мало времени понадобилось мне для повествования о своих бедах. А то, что случилось со мною, безусловно, печально, так как тот, кто мог оставить меня в таком состоянии, уже оставил меня ради другой. Если я и готова принять вашу помощь, то совсем не для того, чтобы отомстить ему, так как он мне теперь настолько безразличен, что я не могу ему желать ни зла, ни добра. Но я хочу принять вашу помощь, чтобы наказать свою соперницу.

Глава XVI

О том, как Авалор не хотел выполнять эту просьбу и уклоняться от ранее избранного пути, и о прочем, о чем он просил рассказать ему девицу, из-за которой ему предстояло выйти на поединок

Авалора настолько смутили эти слова, что он замешкался с ответом и дал девице повод подумать о нем плохо. Как говорил мой отец, она не могла этого перенести и спросила:

– Кажется, господин рыцарь, вы стали в чем-то сомневаться? Не забудьте, что после того, как вы дали мне слово, у вас уже нет права на сомнения.

– Я ни в чем не сомневаюсь, сеньора, – ответил он. – Я просто удивляюсь, каким я оказался несчастным.

– В чем? – спросила она.

– Я расскажу вам. Мой отец еще в детском возрасте из-за тяжких превратностей судьбы был вынужден покинуть родину и отправиться в дальние края, где, возмужав после громких ратных подвигов, добился не менее высокого положения, чем у себя в стране, где оно основывалось на его знатности и благородстве. И среди его ратных деяний было одно, о котором я часто слышал от него в детстве. Однажды он странствовал среди высоких, почти неприступных гор и возле стекавшего с гор потока в тени развесистого дерева увидел роскошно одетую девицу.

Присмотревшись, он заметил на лице ее глубокие царапины и следы кровоподтеков. Тогда он спешился, чтобы лучше разглядеть ее и понять, не нуждается ли она в его защите, ибо к тому его побуждали ее вид и одиночество. Но едва он опустился на землю, как она проснулась и, взглянув на него, спросила:

– Зачем вы спешились, рыцарь? Не стоит смотреть на печальных девиц!

– Зато им следует служить, – отвечал он. – Но, если вам в ваших затруднениях, сеньора, не требуется моей помощи, то я могу продолжить свой путь. Увидев вас одну в горах, я решил узнать, не могу ли я вам чем-нибудь помочь, и мне казалось, что в сложившихся обстоятельствах я был бы обязан спросить вас об этом.

– Зачем я буду говорить вам, какая помощь нужна мне в моих бедах? – отвечала она. – При всем желании вы не сможете ничего для меня сделать.

– Тот, кто так изранил ваше прекрасное лицо, сеньора, не может быть великим воином.

– Это так, господин рыцарь, – живо подхватила она слова, показавшиеся ей разумными. – Я претерпела, как видите, много несчастий, и некоторые из них были еще прискорбнее нынешнего, хотя я их и не заслужила. У меня столько ран в душе, что зарубцуются они очень не скоро.

Тут она подняла руки и стала горестно рвать на себе волосы, совершенно себя не щадя, но мой отец уговорил ее успокоиться, сказав, что согласен погибнуть в бою, лишь бы наказать ее обидчиков, и попросил ее рассказать ему свою историю.

Она согласилась и поведала ему следующее.

Глава XVII

О том, как Авалор отбыл вместе с девицей в замок, где должен был произойти поединок

Не столь далеко от этих гор есть хорошо укрепленный замок, в котором живет дядя с двумя племянниками; он считается властелином всей округи и сейчас воюет со своим соседом.

Один из этих племянников похитил меня из дома моей матери. Продержав меня долгое время у себя в замке для своего удовольствия, он решил меня оставить ради одной красивой, но лживой женщины, оказавшейся там вместе с одним рыцарем, которого хозяева замка убили. И в тот день, когда мой похититель оставил эту женщину у себя, он безжалостно выгнал меня из замка.

А чтобы произвести на свою даму еще большее впечатление, приказал мне перед этим надеть роскошные одежды и украшения. Когда же он выгнал меня из замка, велев закрыть предо мною его ворота, то поднялся вместе с моей соперницей на высокую башню, откуда открывался вид на окрестности, и сказал: «Только ради вас, сеньора, я оставляю эту женщину и делаю это с большой радостью!» Тут он принялся обнимать ее и целовать. Когда я увидела, как он расточает другой то, что должно было принадлежать мне, то жизнь мне опостылела, и я удалилась в эти места, надеясь стать добычей для какого-нибудь хищника, и мне кажется, что я нахожусь здесь уже тысячу лет, хотя на самом деле я пришла сюда утром. Устав душевно более, чем телесно, я недавно заснула. И думала, что Бог разрешит мне больше не просыпаться.

Мой отец проникся к ней чрезвычайной жалостью и попросил, чтобы она сделала милость и показала ему замок, из которого ее выгнали. Он сел на коня, посадив девицу перед собой, и как они ни старались, но приехали туда только ночью, и он сразу обеспокоился, что хозяин замка может не открыть перед ним ворот и не согласиться с ним на поединок, ибо тот, кто низко поступал с дамами, должен был так же поступать и со всеми остальными.

Поэтому он укрылся у ворот замка, выходивших к подъемному мосту. Когда же утром прислужник открыл ворота, отец, прежде чем его заметили, успел войти в них пеший, но вооруженный.

Пригрозив привратнику и сбросив его с моста, он заставил его замолчать. Потом сказал девице, чтобы она подозвала ему коня, что та быстро и сделала. Сев на него, он въехал на замковую площадь и, обратившись к оставшейся у ворот девице, сказал:

– Теперь этот замок, сеньора, со всем, что в нем есть, принадлежит вам!

Услышав эти слова и ржание коня, обитатели замка поспешили к окнам, и та девица, что находилась в замке, встала с постели в своем длинном одеянии и с чувством превосходства сказала:

– Все, что здесь есть, никогда не выйдет из-под воли моего господина, так что эта сеньора поступает в мое распоряжение.

Мой отец, подняв голову и увидев женщину, замолчал, но тут же подошел к воротам замка, запер их отобранными у привратника ключами и, вручив их прибывшей с ним девице, сказал:

– Возьмите, сеньора, ключи, которые принадлежат только вам и никому более.

Он вошел на замковую площадь, держа копье у бедра, и вскоре из внутреннего дворика навстречу ему выехал огромный рыцарь, на вид могучий и прекрасно вооруженный, на чудесном коне. В руках он держал щит и копье и был готов к поединку.

Подъехав к моему отцу, он с гневом обратился к прибывшей с ним девице и сказал.

Глава XVIII

О словах, которые Авалор сказал привезенной им в замок девице

– Я не знаю, сеньора, ваша любезность и красота, а также сила чувства, которое вы испытываете к тому, кто этого не заслуживает, заставляют меня сказать вам, что всего, что он совершил, уже вполне достаточно для того, чтобы вы о нем забыли. Даже сейчас, видя, как близка к нему ваша месть, он вовсе не раскаивается в том, как поступил с вами, и начинает говорить о вашей вине перед ним, а не о своей перед вами. Ведь совершенно очевидно, что девица, ради которой он вас оставил, не имеет перед вами никаких преимуществ, тогда как вы имеете перед ней многие. Все это превратности любви, которые случались всегда и которым не стоит удивляться. Но поскольку я здесь для того, чтобы восстановить справедливость, то не стану усугублять ваше горе; наоборот, я должен не только его уменьшить, но вернуть вам счастье и радость жизни. Поэтому, сеньора, прошу вас перестать печалиться и сохранять веру в победу; лично я в ней уверен, потому что буду сражаться за справедливость и следовательно, без сомнения, буду победителем. С нынешних пор вы можете считать себя восстановленной во всех своих правах, ибо я приложу все силы для этого и либо умру, защищая вас, либо же, скорее всего, одолею противника, ибо на нашей стороне правда, а кто бьется за правду, тот и побеждает, вернее, госпожа моя, в такого рода поединках побеждает правда, и тот, кто имеет ее на своей стороне, не нуждается более ни в чем. Поэтому подумайте, сеньора, удовлетворит ли вас смерть обоих ваших обидчиков или же вы хотите проучить их как-то иначе.

– Единственное, что я хочу от него, – отвечала обиженная девица, – это чтобы он вместе с этой злой женщиной оказался в моей власти. Я хочу отомстить ей в его присутствии, воздать ей за все зло, что она мне причинила. Ему же я не могу желать ничего плохого, я всегда хотела ему только добра. И теперь я не желаю ему смерти, так как если бы он умер, я бы тоже прожила после этого недолго.

И отец говорил, что проникся таким сочувствием к этой печальной девице и к постоянству ее чувства, что сказал:

– Пройдемте, сеньора, в другой конец двора, и вы увидите, что я постараюсь передоверить все отмщение вам. Я обещаю причинить противнику как можно меньше вреда прежде чем передать его в ваши руки, но имейте в виду, что это может зависеть не только от меня.

И, поскольку хозяин замка был уже готов к поединку, отец направился к нему и обратился к нему со следующими словами.

Глава XIX

О разговоре Авалора с хозяином замка

– Я мало верю, что вы ведете себя, как подобает рыцарю, но прошу вас вести себя по-рыцарски в любви. Рыцарь должен защищать оскорбленных девиц, а вы, насколько мне известно, не только их не защищаете, а напротив – наносите им обиды. Однако ваш облик столь отличается от ваших деяний, что, хотя я знаю всю правду, я начинаю в ней сомневаться. Но, может быть, что если вы были не слишком любезны с девицами, то будете более вежливы с рыцарями, хотя на самом деле это против них, а не против дам вы должны сражаться с оружием в руках. Та, с которой я приехал, с полным основанием жалуется на вас, ведь вы ее бросили, а она заслуживает того, чтобы ради нее совершались подвиги. Вы уже взяли к себе другую девицу, пользуясь ее беззащитностью, и в этом состоит ваша вина. Прежде чем мы начнем сражаться, я бы хотел обратиться к вам с одной просьбой, и если вы ее исполните, то наш поединок не будет иметь смысла.

– Я выслушаю вас, – отвечал хозяин замка, – потому что мне не хочется идти на бессмысленное кровопролитие. Говорите все, что хотите.

На это отец отвечал:

– Сейчас, сеньор, после этих ваших слов я начинаю понимать, что вы совершили эти поступки в пылу любви, а не из-за какого-либо злого умысла, поэтому я уже не виню вас так сильно, как прежде, ибо по собственному опыту знаю, что такое любовь. Мне бы очень хотелось видеть вас рядом с привезенной мною девицею, а я был бы готов служить вам обоим всю оставшуюся жизнь. Я не стану говорить, что эта девица заслуживает вашей любви, ибо вы знаете это лучше меня. Она претерпела ради вас столько, что вы можете вознаградить ее, лишь восстановив ее во всех правах и доверив другую девицу ее благородству, а оно столь велико, что та будет в полной безопасности, ведь там, где столько благородства и любви, не может быть ничего недостойного. Поэтому, добрый рыцарь, прошу вас согласиться с моим предложением, отказаться от поединка между нами и начать другой, который будет для вас более приятен.

На что хозяин замка, расточая отцу знаки истинной привязанности, отвечал:

– Господин рыцарь, кем бы вы ни были, вы, несомненно, человек благородного происхождения и, должно быть, совершили немало подвигов, что чувствуется в ваших словах и поступках. Вы оказали мне очень важную услугу, заслуживающую всяческой благодарности, и я не пойду против вашей воли: ведь если бы мы с вами вышли на поединок и вы бы победили, я бы и тогда так не раскаивался в своих деяниях, как раскаиваюсь сейчас. Но поскольку в делах такого рода все зависит от чувства, то и разобраться в них до конца позволяет только время.

Отец говорил, что ему было сказано еще немало вежливых слов, которые я не помню и не могу вам повторить, но достаточно того, что у него были все основания, чтобы одержать победу, а он все-таки решил одолеть противника при помощи вежливого обращения; рыцарь же приготовился к защите, но ласковые слова убедили его больше, чем могла бы убедить свирепость обхождения. И он согласился на все, о чем просил отец.

Когда же рыцарь выполнил все поставленные ему условия и сдался на милость моего отца, он попросил, чтобы находившейся в замке благородной девице не причиняли никакого вреда, а отпустили бы ее с миром, что отец ему и обещал. Приехавшая с отцом девица неохотно согласилась на это, но большая любовь побеждает все препятствия. И хотя за время разлуки она отдалилась от своего возлюбленного, он все равно продолжал ее любить, вследствие чего они и помирились. И отец говорил, что потом они жили в свое удовольствие, и девица была госпожой как замка, так и его хозяина. Так, сеньора, может произойти и в вашем случае, если все, о чем вы мне рассказали, правда.

Глава XX

О том, как Авалор и благородная девица направились в замок, и о поединке между Авалором и Донанфером

Они оба старались как можно быстрее попасть в замок, так как встретившийся им пастух сообщил, что хозяин замка отправляется в эти дни на свадьбу к своей сестре. Поскольку у него были причины, чтобы там присутствовать, он собирался выехать туда с той, любовь к которой настойчиво выставлял на всеобщее обозрение. Авалор, услышав об этом, еще больше захотел вернуть обиженной девице ее положение и честь, ибо, как правильно говорят, был добродетельным и строгим человеком, а на ратном поприще превосходил всех рыцарей из этих мест. И поэтому даже говорили, что если бы Ламентор узнал или догадался, что Авалор хочет жениться на Ариме, то согласился бы на это: так он уважал его, считая его совершенством во всем. Но Авалор предпочитал скорее претерпеть удары судьбы, чем обнаружить свое желание. Он столь сильно любил Ариму, что скрывал это от самого себя. Так всегда бывает между влюбленными: они скрывают то, что им больше всего бы хотелось обнаружить друг перед другом.

Авалор и девица сумели приехать в замок в день, когда его хозяин собирался отправиться в путь. И поскольку некоторые из его вассалов, желая сделать ему приятное, также явились туда, чтобы его сопровождать, Авалор сумел въехать на территорию замка, не вызвав подозрения у его стражей, которые по поводу предстоящего праздника утратили бдительность и пропускали всех, кто, как они думали, должен был составить свиту их господина.

Въехав, Авалор сказал своей спутнице:

– Сейчас, сеньора, мне кажется, что фортуна благоприятствует вам. Раз вы здесь, считайте себя хозяйкой всего этого, ибо я отсюда не уеду, пока вы не получите того, чего желаете больше всего на свете.

Она в выражениях изысканной вежливости поблагодарила его за эти слова. И, чтобы не терять времени, Авалор передал хозяину замка через его слугу, что очень удивляется тому, что он, имея в своем доме противника, считает себя в безопасности, и что знает, что его сестра сегодня будет более нуждаться в утешении, чем в празднестве, и что советует ему спешить вооружиться и не ставить под сомнение собственную славу.

В то время как посланец разыскивал своего господина, Авалор опустил подвесные ворота, закрывавшие снаружи въезд в замок. Пока он был занят этим, разъяренный рыцарь верхом выехал на замковую площадь: он вооружился так быстро, что Авалор проникся к нему уважением. Поскольку он был на коне, то и подъехал к тому месту, где его поджидал Авалор и, не слушая более своего слугу, посмотрел вверх на окна своих покоев и громко сказал:

– Госпожа Олания, спешите видеть то, что я совершу в вашу честь.

После этого без дальнейших проволочек они столь яростно двинулись друг на друга, что хозяин замка свалился с коня, а Авалор остался невредимым и только запутался в стремени. Увидев, что противник лежит на земле, он быстро спешился и снял с него шлем. Но от падения и глубокой раны хозяин замка лишился чувств и казался мертвым. Вдохнув воздух, он, однако, пришел в себя. Увидав пред собой Авалора, он решил, что тот пожелает упрочить свою победу, и сказал с глубокой болью:

– Какую еще месть, рыцарь, вы придумаете для меня, несчастного? Вы достойно вели себя в этом поединке, и вам не надо доводить свою победу до конца: вы и без того привели меня в такое состояние, что я буду вынужден исполнить ваши желания.

На это Авалор отвечал:

– Не удивляйтесь, добрый рыцарь, тому, что произошло, ибо вам предстоит увидеть немало еще более удивительного. Вам не будет от меня больше никаких неприятностей, а если я и причинил вам эти, то в том повинно лишь ваше неразумие. Единственно, чего я хочу – чтобы эта сеньора (тут он подозвал прибывшую с ним девицу туда, где на земле с открытой раной, из которой торчал обломок копья, лежал хозяин замка), если вам суждено выжить, жила бы подле вас и была бы вами чтима так, как того заслуживает ее любовь к вам, которую она неоднократно доказывала. Другую же особу, ради которой вы ее оставили, надо предоставить всецело в ее распоряжение и пусть она с ней поступит по своему усмотрению: прибывшую же со мной сеньору вам надлежит окружить таким почетом, коего заслуживает благородство ее души, ибо хотя бы у вас сейчас и были другие намерения, только в ней и заключаются для вас истинная жизнь и спасение.

При этих словах слезы навернулись на глаза хозяина замка, и девица бросилась их утирать рукавом своей рубашки, но тут рыцарь лишился чувств, и все подумали, что он умер. Увидев это, Авалор, сам живущий одними печалями, бросился всех утешать и плеснул своему недавнему противнику в лицо воды, а потом его стала лечить его племянница, жившая в замке и очень искусная в подобных делах. Когда она его подлечила, Зиселия приказала поставить ему кровать рядом со своей и окружила его самыми нежными заботами. Тут же она послала за девицей, из-за которой ей пришлось столько всего претерпеть, что она намеревалась, как только выздоровеет ее возлюбленный, отомстить ей в его отсутствие. Ее не смущало, что мщение должно было обрушиться на женщину, ибо она и сама была женщиной. Но это желание не имело последствий, потому что Авалор с самого начала только и думал о том, как бы умерить ненависть, которая столь часто охватывает женщин, ведь на незначительные оскорбления они готовы ответить страшной местью. И хотя они и любят все новое, им не нравится, когда кто-то идет наперекор их желаниям; а особенно трудно им понять интересы другой женщины и достигнуть с нею согласия, и Авалору пришлось приложить немало усилий, чтобы отклонить Зиселию от ее первоначальных намерений. И поскольку я хочу, чтобы вы, госпожа моя, знали все об этом рыцаре и его великих подвигах, простите, если я отниму у вас еще немало времени, за что прошу у вас заранее прощения. Дальше произошло следующее.

Глава XXI

О том, как Авалор уговорил госпожу Зиселию не мстить Олании, а отпустить ее из замка

Так как намерением Авалора было служить страждущим, а страждущей в данном случае была Олания, он настоял на том, чтобы госпожа Зиселия, забыв обо всех обидах, перенесенных ею из-за этой девицы, отпустила ее из замка на все четыре стороны, предоставив ей брести пешком искать счастья, а поскольку та была чужеземкой и находилась в незнакомых для себя местах, то это уже и было для нее достаточным наказанием. На что Зиселия, желая отблагодарить того, к кому уже привязалась и кому была всем обязана, согласилась вопреки собственному желанию, ибо жажда мести до такой степени охватила ее, что Авалор наедине сам с собою обвинял ее в чрезмерной суровости. Но, хотя эта просьба ее и опечалила, она должна была согласиться ее исполнить. Однако, чтобы хоть как-то удовлетворить свое чувство мести, она попросила Авалора, чтобы тот привел к ней эту девицу, прежде чем та отбудет из замка. Зиселия сказала, что хочет посмотреть на Оланию, и хотя та очень испугалась этого, Авалор на это согласился.

И вот изменившуюся в лице Оланию привели в комнату, где находились Зиселия и Донанфер, который прекрасно понимал, что девушку призвали сюда на какое-то новое мучение, которое должно будет породить новую печаль. И действительно, у девушки сжалось сердце, когда она увидела Зиселию, лежавшую в постели, приставленной к ложу Донанфера, и часто простиравшую к нему свои объятия и целовавшую его. Еще недавно она сама проводила время в подобных занятиях. Но ни в чем нельзя быть уверенным в этом мире, и ни на что нельзя надеяться, ибо всюду царят перемены, да так на самом деле и должно быть на этом свете, где все невечно и непрочно. От всего увиденного Олания настолько смутилась, что не могла ничего сказать. А Зиселия, поняв ее чувства, не удержалась и заявила:

– С какой радостью еще недавно, Олания, вы пытались лишить меня всего того, что мне принадлежит по праву; и в качестве возмездия за нанесенную мне тогда обиду я и заставляю вас смотреть на то, чего вы предпочли бы не видеть. Теперь же можете идти куда и когда хотите, только знайте, что этой свободой вы полностью обязаны господину Авалору.

При этих словах на глаза Олании навернулись слезы, и много раз она порывалась ответить сопернице и умерить ее гнев. Но великая боль не дала ей этого сделать: когда человек очень расстроен, чувства не дают ему говорить, хотя воля его к этому и побуждает. Но у него перехватывает дух, он не может высказать всего, что ему бы хотелось, и все эти страдания завершаются слезами. В таком состоянии оказалась и печальная девица, почувствовавшая себя полностью чуждой всем и всему.

Донанфер, которому присутствие Зиселии не позволяло проявить жалость к Олании, также тяжело перенес эту разлуку и был готов последовать за девицей, если бы Авалор не удержал его. И поскольку горе и великую боль нельзя скрыть, лицо Олании преобразилось и озарилось красотой скорее небесной, чем земной, словно для того, чтобы еще больше смутить Донанфера и разжечь его любовь. А он еще не терял надежды когда-нибудь с ней увидеться. И тут в душе Донанфера родилось чувство великой неприязни к Зиселии, и сам с собою он порешил, что со временем отыщет Оланию, которая покидала замок с тоской о том, что там оставляла, и тревогой о том, что ей было суждено обрести.

Глава XXII

О том, как Авалор покинул дом побежденного рыцаря и, присев отдохнуть у источника, услышал доносившийся из глубины голос Аримы, и о печали, вызванной ее словами

После того как Авалор передал замок во власть девице, он еще задержался там на несколько дней по ее просьбе и утешал залечивавшего свои раны рыцаря в его печали, а о том, что была она велика, можно судить по тому, что в иные дни сомневались, что он выживет, – такую власть имеет над нами кручина! Когда же он стал выздоравливать, Авалор решил идти своим путем навстречу своей судьбе, до сих пор не очень благоприятной, и с разрешения хозяев покинул замок.

Отъехав от него на расстояние двух дней пути, он оказался среди прохладных тенистых рощ и струившихся потоков. Однажды он сидел на берегу источника, погрузившись в созерцание его вод, и вдруг увидел женское лицо, так походившие на лицо Аримы, что на глазах у него выступили слезы. Большую часть этого дня он провел в рыданиях, теряясь в догадках, что бы могло значить это видение, казавшееся ему великим чудом. И вот, смущенный видением, он перебирал в уме события своего прошлого и от этого становился все более печальным и хотел только знать, когда же это все кончится, и вдруг услышал исходивший из речных глубин голос, похожий на женский:

– Я не знаю, чего ты здесь ищешь, Авалор.

– Я ищу того, чего судьба так давно меня лишила. Но я заклинаю тебя тем, что больше всего тебе дорого в мире: не таи от меня, кто ты, говорящая со мной. Ведь с тех пор как я тебя услышал, я все более утверждаюсь в своих догадках. Если ты Арима, не отрицай этого.

Сказав это, он снова попытался заглянуть туда, где ему почудился ее лик, и, не увидев его, сел на землю, и потоки слез хлынули из его глаз. Он так рыдал, что было невыносимо это слышать, и приговаривал:

– Горе тебе, бедный и несчастный Авалор, такая беда обрушилась на тебя, что все, чего тебе больше всего хотелось, осталось незавершенным, а то, что могло тебе дать отдохновение, стало для тебя источником самой горькой печали. Как же вы, сеньора Арима, отказали мне в возможности вас увидеть, если больше всего на свете я жажду видеть именно вас! Но если я этим вас оскорбляю, то отдаю себя всецело в ваши руки: явите на мне свой гнев и не допустите, сеньора, чтобы столько тайных страданий окончилось столь бесславно. Ошибки любви достойны прощения. И если я заслуживаю вашей мести, то вся моя жизнь в вашей воле и вы можете приказать мне все, что захотите. Явите милость, покажитесь тому, кто живет лишь надеждой увидеть вас, и не прячьтесь от того, кто служит вам верой и правдой.

– Ты зря утруждаешь себя, – отвечала она, – ибо увидеть меня сможешь лишь в своем воображении; и поскольку ты не увидишь меня никогда либо увидишь слишком поздно, то здесь я тебе об этом и говорю, так как мне будет тяжко тебя потерять.

Авалор был настолько поражен этими словами, что не смог ничего ответить. И, ощутив таившуюся в них боль, стал столь печален, что упал и долго молча лежал на земле; едва же придя в себя, решил немедленно покинуть это место, ставшее для него тягостным.

Мой отец говорил, что когда ему рассказывали об Авалоре, его охватывало такое чувство горечи, словно он сам проходил через эти испытания, ибо в них заключались настолько новые для него чувства, что их нельзя было не принять близко к сердцу. И только тот, у кого оно превратилось в камень, мог, услышав о них, не расплакаться. Он говорил, что даже рассказ о страданиях Авалора часто заставлял его плакать (такую боль ощущал он при словах о чужом несчастье). Но я поведаю вам, что случилось потом, и вы увидите, что печали словно идут навстречу тому, кто к ним расположен.

Глава XXIII

О том, как Авалор, отъехав от источника и предаваясь своей печали, нашел среди деревьев рвущую на себе волосы девицу и пришел ей на помощь

С тех пор как Авалор отъехал от мест, где ему было это видение, он все думал о том, что это могла быть Арима. Он был столь уверен в этом, что ему часто приходило в голову построить там себе жилище. Но тому, чья жизнь связана со столькими потрясениями, не следует привязываться к одному определенному месту, и Авалор не нашел от своих бед лучшего лекарства, чем отдаться во власть судьбы, хотя и знал, что его грядущее будет не менее печальным, чем прошедшее.

И вот как-то, после нескольких дней пути, уже на вечерней заре, когда птицы возвращались в гнезда, он оказался в долине, покрытой высокими зелеными деревьями, возле которых мог бы найти покой, если бы не ощущал такой горечи в душе. Все-таки, желая не столько отдохнуть, сколько заглушить душевную боль, он уселся под высоким зеленым деревом, чтобы спокойно послушать соловьев, пение которых доносилось до него еще до того, как он въехал в долину. Уносясь вслед за соловьиной трелью, он вдруг почувствовал, что на душе у него стало легче, словно пенье птиц умерило боль, бывшую при нем неотступно. Но, поскольку его счастье никогда не бывало долгим, он решил, что фортуна еще позавидует этому его краткому отдыху и обрушит на него множество бед.

И прошло немного времени, как из низины стали доноситься протяжные, проникнутые болью крики. Удивленный, что в столь безлюдном месте могут раздаваться явно человеческие крики, он не знал, что и думать; и чтобы удостовериться, что слух его не обманывал, встал и стал ждать, не донесутся ли к нему опять подобные звуки; и на этот раз услышал более сдержанные сетования:

– Бедная я, несчастная, что же за страдания пришлось мне претерпеть, чтобы оказаться в чужой земле!

Затем неизвестная замолчала, но принялась так горько плакать и стонать, что могла бы растрогать любого, кто ее слышал. Авалор сразу бросился на звук ее голоса, так как ему показалось, что несчастной могла понадобиться его помощь.

Наконец он увидел женщину, показавшуюся ему довольно красивой, и с большим удивлением спросил ее:

– Что за несчастье занесло вас в эти земли одну госпожа моя? Пусть горе обрушится на того, кто столь жестоко поступил с вашей красотой, ибо вы были рождены для лучшей доли, хотя я не знаю, до какой степени может дойти в этом мире несправедливость. Вы, столь молодая, заслуживаете, чтобы вам служили и о вас заботились.

Она, ощутив радость от неожиданных слов поддержки и ободрения, не могла ему ничего ответить, да и исконная женская робость и слабость не позволяли ей этого сделать, несмотря на то что ей этого очень хотелось. Когда Авалор увидел, что она дошла до крайности, то подошел к ней, взял ее на руки и усадил на мягкую зеленую траву, уговаривая ее не отчаиваться и видеть в его появлении Божий промысел, и добавил:

– И если я могу отогнать от вас печаль, скажите, что надо сделать, я готов ради вас на все.

Она поблагодарила его за любезность, сказав:

– Хотя я знаю, господин рыцарь, что законы чести обязывают вас пройти через многие горестные испытания, но чувствую себя недостойной того, чтобы вы решились на них ради меня. Но, видя вашу великую добродетель и благородство, я, несмотря на свою недостойность, отваживаюсь просить вас о помощи, тем более что мне никогда не сравняться с вами в душевных качествах.

– Я, сеньора, – отвечал Авалор, – не могу сделать для вас всего, но если вы хотите рискнуть и доверить кому-либо защиту своих прав, то не знаю, насколько разумно будет выбрать для этой цели меня, так как человек, которому не дано счастья, вряд ли может дать его другому. Я предупреждаю вас об этом заранее, чтобы потом, если фортуна не даст мне возможности служить вам так, как я того желаю, вы пеняли бы на нее, а не на меня. Не думайте, что я ищу повод для самооправдания, просто я привык к постоянным бедам. Поэтому я и прошу вас поведать мне о своих несчастьях и о том, кто явился их причиной, так как ваша красота не создана для этих гор.

– Хотя моя слабость, – начала она, – могла бы послужить извинением тому, что я не смогу рассказать вам свою печальную жизнь со всеми ее обширными подробностями, которые свидетельствуют о том, что у меня было много причин, чтобы не остаться в живых, но хочу вам сказать, что иногда мне думается, что фортуна, несмотря на свое кажущееся неразумие и суровость, решила проявить ко мне некоторое снисхождение, не позволив мне сгинуть понапрасну. Впрочем, я была бы лишь довольна, если бы закончились мои испытания, таившие опасность для моей души. Но поскольку Господь ниспослал вас мне в тот момент, когда я готовилась к смерти, я не буду отрицать, что обязана вам очень многим. Поэтому без промедления постараюсь поведать вам вкратце свою историю.

Глава XXIV

О том, что Авалор и девушка претерпели на своем дальнейшем пути

Эти слова были по душе Авалору, и, хотя из-за них он должен был отклониться от намеченного пути, ему хотелось служить этой девице и вернуть ей утраченную радость. Но так как она давно ее потеряла, а он видел ее грустное настроение, то не стал ничего говорить, а предоставил ей самой рассказать о своих бедах, зная, что ей это тоже не так уж приятно. И она начала свою повесть:

– Вы, сеньор, должны знать, что отцом моим был человек знатный, богатый не только вассалами, но и дарами фортуны; благодаря этому, к нему благосклонно относился король, которому он много раз служил. Однажды король его отправил на границу, где он и погиб в сражении. В этом фортуна отнюдь не благоприятствовала мне, оставив меня совершенно беззащитной. Этой беззащитностью воспользовался мой единственный брат. Я считала, что он должен был заменить мне отца, и так вначале и было. Но прошло какое-то время, и в эти края приехал благородный и славный рыцарь в сопровождении двух красавиц-сестер. После того как одна из них, которую он очень любил, умерла, Ламентор, ибо так его звали, приказал другой выйти замуж за моего брата, и поскольку она была очень красива, мой брат был рад жениться на ней и закрепить тем самым свою дружбу с Ламентором. После этого он решил отправить меня в монастырь неподалеку отсюда, где бы я вместе с другими нимфами служила Диане, заставив меня поверить, что после этого я достойно, в соответствии со своим положением, выйду замуж, во что я, несчастная, поверила и на что согласилась. Лучше бы Господь удержал меня от этого шага, и сейчас бы я так не страдала. Что еще я могу вам сказать о себе? Судьба моя плачевна. Когда я жила в монастыре в ожидании блестящего будущего, нашу обитель посетил Донанфер, хозяин виднеющегося отсюда замка. Увидев его, я полюбила его до такой степени, что стала делать все, что могло бы доставить ему удовольствие. Он увез меня к себе, и я прожила у него целых четыре года, и он заставил меня поверить, что я была его первой любовью (тот, кто привык обманывать, никогда не поймет, что этим причиняет другому зло), и через какое-то время он очень ко мне переменился. В разгар нашей любви его отвратила от меня другая девица, которая, как мне потом стало известно, еще задолго до меня отдала ему свою любовь. Прибывший с нею рыцарь сразился с Донанфером, и тот, потерпев от него поражение, вручил ему власть над всеми своими землями. Меня подвергли жестокому заключению. И если бы не жалость со стороны победившего его рыцаря, я бы погибла в оковах, и это было бы лучше для меня, так как тогда бы я избегла новых бедствий. Вот до чего довела меня моя горькая судьба и что я могу сказать вам о себе. И я прошу вас не о том, чтобы вы отомстили за меня, а о том, чтобы вы проводили меня до покинутого мною монастыря и помогли бы мне остаться в нем навсегда, ибо так я решила распорядиться своею жизнью.

На это Авалор отвечал:

– Вы просите меня о столь малом в сравнении с тем, к чему обязывают меня ваши слезы, что было бы большой ошибкой не исполнить вашей просьбы, и хотя вы не говорите об этом, но я могу оставить вас лишь там, где вам уже не понадобится моя защита. Поэтому, сеньора, давайте тронемся в путь, и, как бы долог он ни был, я всегда буду рад возможности служить вам.

И поскольку в свое время я вам еще многое расскажу о последующих событиях, многочисленных и великих, сейчас я прерву свое повествование, чтобы поведать вам кое о чем другом, а кроме того, мне еще о многом надлежит сказать вам попутно.

Глава XXV

В котором дама ушедших времен, продолжая свою историю, рассказывает девице о себе

Я уже хорошо вижу, дорогая моя сеньора, что, пообещав вам рассказать столь долгую и печальную историю, переоценила свои силы. И действительно, я часто принималась просить вас разрешить мне не доводить ее до конца, чтобы не усугублять ваших собственных печалей. И неоднократно принималась рассказывать вам о двух друзьях, а потом отвлекалась, чтобы поведать о другом. Но, поскольку вам хочется услышать именно о них, я попытаюсь завершить ее. Я просто хочу поведать вам, что происходило в этих краях, больше я ничем не могу помочь вам в вашей печали. История гласит, что двое друзей поехали в замок матери Круэлсии, где и провели несколько дней, в то время как их друг Женау отправился за новыми приключениями. И когда я начала вам об этом рассказывать, то заметила, что принимаю близко к сердцу чужие беды. Я хочу, чтобы вы меня поняли: когда я оказалась в этих местах молодой, страдающей от любви девушкой, похожей на вас, то встретила здесь даму уже в возрасте, прошедшую через страдания, подобные моим, и она поведала мне о многом. Так и я стараюсь рассказать вам кое о чем. А тогда мы с ней винили в своих несчастьях тех, кто, возможно, и не так уж был в них виновен. По крайней мере, я с удовольствием слушала рассказы достойной женщины, и мне становилось легче на сердце. Я отвлекалась от своих бед, так как история была весьма обширной.

Глава XXVI

О том, как когда Нарбиндел и его друг Тажбиан находились в замке почтенной дамы, к ним прибыл отец Белизы просить помощи и защиты от напавшего на него рыцаря, и о том, что еще произошло по пути, пока они не прибыли туда, где находился Ламентор

Когда Нарбиндел и друг его Тажбиан находились в замке почтенной дамы, как-то вечером, уже после ужина, туда прибыл старый рыцарь, одежда и борода которого были в страшном беспорядке. Спешившись, он спросил, здесь ли пребывают два рыцаря, о которых столько говорили в этих местах, на которые вечно сыпались всяческие беды. Тажбиан как человек более свободный и менее удрученный печалью, чем его товарищ, сразу же решил прийти на помощь старому рыцарю, явно убитому каким-то горем. И отъехал вместе с ним, попросив Нарбиндела дождаться своего возвращения. Предварительно он простился со всеми обитателями замка, обращавшимися с ним, как с братом. Сестра Круэлсии уже питала к Тажбиану великую любовь, но, будучи совсем юной, поняла это, лишь когда он уехал, ибо тоска по дорогому для нас человеку действует на нас угнетающе. Разобравшись в своих чувствах, она потом долго жила в ожидании того, в чем судьба ей все время отказывала. И так ей и не встретился человек, похожий на Тажбиана.

Он же, путешествуя со старым рыцарем, стал его расспрашивать, куда они едут и где он собирается утолить свое чувство мести.

Старец обещал рассказать тому обо всем во время вечернего отдыха, так как на это требовалось немало времени.

Тажбиану это показалось разумным, так как было уже поздно и, пока они говорили об этом, наступила ночь. Тажбиан не хотел путешествовать в ночное время по столь опасным местам. Ночь они провели в замке своего друга. И Тажбиан спросил, куда же старый рыцарь его везет. Тот отвечал следующим образом:

– Господин рыцарь, сейчас старость унесла все мои силы; когда я был молод, мне не нужно было прибегать к чьей бы то ни было помощи; но сейчас я уже не в состоянии справиться с тем горем, в котором прошу вас помочь мне. Со мной случилось следующее. У меня есть (а может быть, если так было угодно моей фортуне, уже следует говорить «была») дочь, одна из первых красавиц нашего времени, и это стало причиной страданий для моей старости и ее молодости. И однажды, в тот день, когда мне бы следовало умереть, я отвез ее в город Бошлию на праздник. Поскольку она никогда подобных праздников не видела, я решил их ей показать и показал, как видно, в первый и последний раз. Ее увидел один рыцарь, и, чтобы не утомлять вас своим рассказом, скажу только, что на мою беду он переправился через реку и явился ко мне в замок вместе со своим другом или племянником, переодевшись в одежду простолюдина. И часа не прошло, как они похитили мою дочь и через открытые ворота замка (не знаю уж, почему они были открыты – то ли из-за чьей-то нерадивости, то ли из-за чьего-то предательства) увлекли ее в стоявшую наготове лодку. Уже было поздно, и когда я спохватился, то издалека не смог разглядеть их суденышка на широкой глади реки. Я знаю, что вы не можете одобрить подобного поступка. И, будучи наслышан о том, что вы как человек добродетельный обычно приходите на помощь жертвам несправедливости, решил вас разыскать. Вот что со мной произошло.

Он говорил это со слезами на глазах.

Тажбиан успокоил его, сказав, что готов пойти на смерть, если так будет угодно Богу, лишь бы помочь старому рыцарю в его горе. Он спросил также, как зовут похитителя его дочери.

– Его зовут Фамбударан, – отвечал тот. – Он доблестный рыцарь и человек знатного происхождения, но я знаю, что моя дочь, будучи в его власти, погибнет.

– Может быть, и так, – отвечал Тажбиан, – но по крайней мере с ней не случится ничего худшего, чем смерть. Я думаю, что если ее похититель – рыцарь, то он не позволит себе ничего дурного, хотя большая любовь часто приводит к большим ошибкам.

– Поэтому, – сказал старый рыцарь, – я предпочту, чтобы она скорее наложила на себя руки, чем подверглась бесчестью.

– Этот рыцарь, – сказал Тажбиан, – уже держит вашу дочь в своей власти, и если он поведет себя так, чтобы не бросить пятна на честь вашу и вашей дочери, вам лучше удовлетвориться этим, тем более что он, как вы говорите, человек могущественный и богатый. Но не подумайте, что я говорю это лишь для того, чтобы не помогать вам.

Достойный старец опустил очи долу, словно размышляя о чем-то, а потом сказал:

– Ваши слова справедливы, господин рыцарь, но боюсь, что она склонна к другому человеку, что меня вовсе не радует; я сомневаюсь в его достоинствах, что отнюдь не заботит мою дочь, ибо она выросла без матери на горе своему несчастному старику отцу.

Но если бы ее избранник был здесь, Фамбударан не мог бы так поступить с нею, но он сейчас, как известно, в отъезде по поручению короля. Этого рыцаря зовут Ламентор, и вы о нем, конечно, слышали.

– Я его даже довольно хорошо знаю, – отвечал Тажбиан, – и ваша дочь избрала достойного человека, только неизвестно, как будут складываться их отношения теперь; но если женщина кого-то не любит, ее невозможно заставить нарушить законы чести; а если она отвечает кому-то взаимностью, то тогда другое дело, так как женщина слаба по своей природе.

Беседуя таким образом, они прибыли в замок старого рыцаря. Навстречу им вышла вся в слезах его младшая дочь. Она была еще маленькой, но красотой весьма походила на свою сестру. Девочка сказала, что Фамбударан успел увезти Белизу в другой замок. Слезы этой девочки, хотя ей и было всего десять лет, обязывали того, кто их видел, служить ей, и, глядя на нее, Тажбиан живо представил себе красоту Белизы.

Старый рыцарь стал так печален, что, учитывая его возраст и слабость, можно было опасаться за его жизнь. Он понял, что Фамбударан увез его дочь в свой хорошо укрепленный замок, находившийся на расстоянии тридцати лиг от его владений. В связи с этим он терял всякую надежду на встречу с нею, а кроме надежды у него почти ничего и не было. Однако Тажбиан сумел его успокоить, сказав, что, если бы для освобождения его дочери пришлось пойти на осаду замка, у него были бы основания для опасений; но если спор должен был решиться поединком между двумя рыцарями, то укрепленность замка не имела никакого значения. Он убедил его сразу двинуться в путь по морю, чтобы быстрее настигнуть Фамбуцарана и либо освободить Белизу, либо искать другие средства помочь ей.

Так и поступил старый рыцарь, и они немедленно сели на каравеллу, стоявшую неподалеку от замка в речном порту. Имея в своем распоряжении лишь оруженосцев старого рыцаря и моряков, они спустились по реке к морю. Но в тот вечер разыгрался шторм, отбросивший корабль к берегам Берберии; казалось, что сама судьба хотела отдать Белизу тому, кого она любила. Старый рыцарь и его спутники так пострадали от шторма, что на следующий день были вынуждены пристать к берегу в тех местах, где находился Ламентор. Старый рыцарь не хотел сходить на берег, хотя в силу своего возраста и нуждался в отдыхе, но ему было странно, что Ламентор не приехал за ним и не спешил предложить ему свою помощь. По обычаю старец был бы должен обратиться к нему с просьбой о поддержке. Но Тажбиан, также следовавший обычаю, сошел с корабля только после того, как его попросил об этом Ламентор, который еще не знал, кто именно пристал к берегу, но действовал так сообразно обычаю и ради безопасности жителей побережья. Увидев, что приглашение Ламентора нельзя оставить без ответа, старый рыцарь стал просить Тажбиана, чтобы, сойдя на берег, он ничего не говорил о нем Ламентору; сам же решил остаться на каравелле, ибо только Тажбиану и Богу желал доверить судьбу своей дочери. Но, поскольку Провидение порой распоряжается нашей жизнью лучше, чем мы сами, Ламентор, видя, что его друг что-то от него скрывает, сразу заподозрил, что тому предстоит какое-то нелегкое испытание, и в конце концов Тажбиан был вынужден во всем ему признаться.

Ламентор на целый час лишился речи, потом оперся головой на левую руку и, издав глубокий, словно из самой души исходивший вздох, вопросил:

– О чем я думаю? И почему теряю время? Что здесь можно посоветовать и как отомстить? И буре, занесшей вас сюда, я обязан тем, что узнал о судьбе Белизы! Я сам переживаю душевную бурю, ибо нет такой мести или такой радости, которые бы могли приглушить мою боль!

Чтобы утешить его, Тажбиан сказал, что, будучи рыцарем, Фамбударан не может подвергнуть Белизу насилию, хотя он ее и похитил. И хотя вообще-то в делах любовных не может быть виноватых, но все-таки рыцари обязаны вести себя соответствующим образом в отношении благородных девиц. Может быть, вначале Фамбударан и сам не отдавал себе отчета в том, что сделал под влиянием любви, но если он вернет девицу отцу, не причинив ей вреда, то винить его будет не в чем.

– Тот вред, – сказал Ламентор, – который он уже ей нанес, по вашим словам, и без того сделает меня несчастным на всю жизнь, даже если она будет долгой и у меня будут причины для радости. Но я не хочу говорить о своих горестях, ибо от этого они не уменьшатся, да и совет, который можно дать в этой беде, – это предаться мести. И прошу вас, сеньор Тажбиан, предоставить ее мне, а самому вместо меня охранять эту границу, пока я не вернусь. А если же этого не произойдет, вам надлежит свести счеты с тем, кто будет их сводить со мною.

Тут Тажбиану пришлось сказать Ламентору, что на каравелле находится отец Белизы и поэтому он не мог отступиться от своего обещания и передоверить свои обязанности кому-либо другому, и более того – что старец просил не говорить никому, где он скрывается.

– Поэтому, – сказал Ламентор, – скажите ему всю правду, то есть, что я вырвал у вас признание силой и вы не могли поступить иначе, ибо этот случай касается более меня, нежели вас или кого-либо другого. Можете сказать, что я не знаю, что он остался на каравелле, ибо я сейчас же отчалю, а вы направляйтесь к нему.

И Ламентор не стал больше ждать и в тот же вечер отправился в путь, а Тажбиан рассказал все старому рыцарю; тот же по зрелом размышлении не стал особенно расстраиваться, так как Ламентор был храбрым рыцарем, но мы сейчас будем говорить не о нем, а о том, что случилось с Белизой и Фамбудараном.

Глава XXVII

О том, что пережила Белиза вначале во власти Фамбударана, а потом после побега из его замка

Когда Белиза оказалась во власти Фамбударана, которая была ей тем тягостнее, чем больше она любила Ламентора, она стала вымещать свое горе на себе самой, то есть рвать на себе волосы и рыдать, что является признаком слабости. Но тут любовь посоветовала ей признаться Фамбударану в своем чувстве к Ламентору в надежде, что если Фамбударан узнает об этом, то оставит ее в покое или же по крайней мере станет вести себя с нею более сдержанно. Так она и поступила, рассказав в присутствии родственников Фамбударана о своей любви: он же очень опечалился, так как не знал, что она любит другого. Но, находясь под большим впечатлением от красоты Белизы, решил не обращать особого внимания на ее слова. Однако, чтобы не утратить Белизу, надумал направиться с нею в более укрепленный замок, который к тому же отстоял дальше от моря, но все равно, не зная, чем закончится задуманное им предприятие, переходил от надежды к отчаянию.

И, питая к Белизе большую любовь, думал все о том, как бы привязать ее к себе. Для этого Фамбударан обратился к своей сестре, прекрасной девице, и попросил ее побыть при Белизе несколько дней и при этом плохо отзываться о Ламенторе, говоря, что он все равно бы рано или поздно ее оставил в отличие от ее брата, который бы никогда так с нею не поступил и который уже написал письмо к ее отцу. Но это лишь усилило любовь Белизы к Ламентору. Впрочем, мысленно виня Фамбударана в том, что он похитил ее без согласия отца, она внешне притворилась к нему более благосклонной, ибо она, как и Ламентор, знала, что от этого зависит, удастся ли ей выйти на свободу или же наоборот Фамбударан будет держать ее в еще более тяжелых условиях. Ему же казалось, что его обращение с нею должно было внушить ей любовь к нему, так как не ожидал, что она окажется столь преданной Ламентору. Он надеялся, что она будет все более привязываться к нему, и приказал отыскать ее отца, думая, что тот не будет возражать против его женитьбы на его дочери, и все ждал от него ответа. Иногда он навещал ее, чтобы узнать, продолжает ли она еще любить другого. Однажды Белиза, прогуливаясь вместе с сестрой Фамбударана по расположенному над морем замку, увидела внизу рыцаря, одетого в синий и зеленый цвета; плащ его был украшен золотой каймой, а на щите был изображен большой орел, бывший его гербом. Когда он подъехал поближе к замку, сестра Фамбударана узнала его; то был рыцарь, которого она очень любила; а так как Фамбударан целыми днями не покидал замка из-за любви к прекрасной Белизе, у сестры не было времени, даже чтобы перекинуться с ним словом. Она просто вдруг увидела, что он выезжает на охоту по направлению к другому своему замку. Узрев внизу рыцаря, вооруженного более основательно, чем требовалось для охоты, Фамбударан выехал из замка, также снарядившись весьма серьезно, ибо часто действовал под влиянием минутного порыва. Когда это увидела его сестра, то, забыв все его наставления, решила выйти из замка, чтобы поговорить с рыцарем, так как собственная любовь заставляет забыть о чужой. Так произошло и с этой девушкой, которая из-за собственных забот позабыла об интересах брата. Увидев, что девушка задерживается с возвращением, Белиза решила отдаться на волю судьбы и вышла из ворот замка, точно не зная, куда идти. И поскольку из замка она часто видела море, то и решила пойти вдоль берега, то пробираясь среди острых скал, то идя вброд по воде, иногда ненадолго присаживаясь, чтобы отдохнуть и подумать, куда ей дальше идти и что делать, а иногда и раскаиваясь в том, что покинула замок, чтобы странствовать в незнакомых и совершенно пустынных местах. Она было хотела возвратиться, но все равно уже сбилась с пути.

Так она пространствовала до ночи, но оставим ее, чтобы поведать о сестре Фамбударана, которая, осознав, что Белизы нет, готова была наложить на себя руки, чтобы избежать смерти от рук брата.

Она знала, что в силу своей великой любви он был способен на это. Потом же, подумав, что могла бы лишиться жизни из-за своего друга-рыцаря, предпочла бежать к нему. Так она и поступила, не сказав ничего обитателям замка. Рыцарь уже уехал, но, прекрасно зная эти места, девушка сумела пробраться к нему, не попавшись никому на глаза.

Что касается Фамбударана, то он не мог отдыхать и не стал задерживаться на охоте. Возвратившись в замок и видя в мыслях пред собою прекрасную Белизу, он обнаружил, что его люди были заняты поисками ее и его сестры. Услышав об этом, Фамбударан спросил, кто сопровождал девушек в их прогулках и не могли ли они пойти на берег моря. Ему сказали, что их уже искали везде, но нигде не нашли ни единого следа. Фамбударан не знал, что и думать и чем себя утешить, но все-таки считал, что девушки пропали вместе. Он спросил, когда их видели в последний раз. Ему ответили, что два часа тому назад. В отчаянии он стал разыскивать их повсюду, расспрашивая о них всех, кто попадался на пути, но не сумел ничего узнать. И решил покинуть эти места и не возвращаться, пока не вернет себе то, что с таким трудом добыл и с таким легкомыслием утратил. Так он и сделал, еще не зная, куда направить стопы. Но предоставим ему идти своим путем и посмотрим, что претерпел Ламентор, чтобы освободить прекрасную Белизу из-под власти Фамбударана.

Глава XXVIII

О том, что случилось с Ламентором, отправившимся освобождать Белизу, и о других происшествиях

История гласит, что в связи со всеми этими происшествиями Ламентор впал в такое уныние, что даже не знал, как и чем помочь случившемуся. Однако, будучи рыцарем, взял себя в руки и попросил Тажбиана охранять границу во время его отсутствия, а сам, не откладывая, сел на каравеллу и направился туда, где находился замок Фамбударана, который Ламентор хотел увидеть, надеясь там найти ту, что была ему дороже всего на свете, и обрушить месть на ее похитителя; погода, казалось, благоприятствовала его намерению. Но поскольку в этой жизни ничего не получается, как задумано, и фортуна никогда не преминет показать свое могущество, то и с Ламентором случилось так, что когда вечером он уже думал пристать к берегу, на море неожиданно разыгралась буря и появились огромные волны, и вскоре моряки были уже не в состоянии тягаться с ними, но Ламентор как рыцарь стал ласково уговаривать их потерпеть еще немного. И вот по воле фортуны, когда они уже потеряли всякое представление о своем местонахождении, буря стала успокаиваться, ночь они провели уже менее напряженно и к утру следующего дня оказались в бухте, надежно защищенной от тех причуд непогоды, которые основательно потрепали их предыдущей ночью. Ламентор приказал бросить якорь и велел морякам дожидаться на берегу его возвращения.

Сам же он пошел вглубь этой неизвестной земли и, пройдя примерно лигу, встретил крестьянина, у которого и спросил, куда ему довелось попасть. Узнав, что очутился именно там, куда и устремлялся, он воспылал желанием увидеть Фамбударана. И тут же спросил у крестьянина, известно ли ему это имя и не знает ли он, где расположен его замок. Тот ответил, что знает, так как был родом из этих мест. Тогда Ламентор стал его расспрашивать о том, из-за чего у него было неспокойно на сердце, и на эти вопросы крестьянин отвечал:

– Вы, господин рыцарь, должны знать, что вчера довольно поздно вечером я здесь встретил пажа и девушку, направлявшихся вон в тот замок, что виден там вдали; от них я узнал, что рыцарь, о котором вы говорите, проехал мимо них с девицей, с виду очень красивой и очень недовольной тем, что ее увозили силой. Судя по доспехам, это был именно Фамбударан.

Так показалось и девушке, так показалось и крестьянину.

Тогда Ламентор попросил показать ему, куда увезли девицу. Крестьянин исполнил эту просьбу.

Ламентор наскоро попрощался с ним, надеясь настигнуть рыцаря и девицу. Уже почти ночью он добрался до деревни. На лай собак вышли люди, которые спросили, кого он разыскивает, и не могли ему сообщить ничего вразумительного. Ламентор решил дождаться в этой деревне утра. Между тем паж с девушкой опять повстречали крестьянина, беседовавшего с Ламентором, и, узнав, что он ехал столь быстро, что вряд ли им удалось бы его догнать, отправились ночевать к крестьянину.

Утром Ламентор встал и увидел вдали прекрасный замок. Подъехав к нему, он спросил про рыцаря и девушку и узнал, что они ночевали в доме за пределами замковой стены. Из этого обитатели замка сделали вывод, что они не желали ни с кем общаться либо потому, что не хотели, чтобы кто-то заметил чинимую девице несправедливость, либо потому, что было уже поздно. И больше их уже никто не видел.

Глава XXIX

О том, как Ламентор в поисках госпожи Белизы встретил двух рыцарей с девицей, которую они насильственно везли за собою, и о жестокой битве, происшедшей между ними

С этими утешительными известиями Ламентор отъехал и около десяти часов утра настиг беглецов, которые отдыхали на полянке в тени деревьев. Еще издали Ламентор разглядел, что насильственно увозимая девица не была Белизой, но это не лишило его желания помочь ей, и он вышел с копьем на рыцаря, который сразу все понял и ринулся в бой. С первого же удара рыцарь упал, а конь Ламентора, устав от длительного пути, также готов был рухнуть на землю, и Ламентор как опытный боец спешился и бросился на рыцаря, ранив его в ногу, так что тот не сумел подняться с земли. Но с ним был его товарищ, который также сразился с Ламентором, выбил у него щит из левой руки и ранил его, а потом они продолжили поединок. Когда рыцарь упал, Ламентор дважды ранил его в голову, но тот встал, и бой продолжился. Ламентор, не имея возможности воспользоваться щитом, вскоре был тяжело ранен. А у его противника из ран сочилось столько крови, что он ничего не видел, вследствие чего и упал. Тогда другой рыцарь, раненный в ногу, стал умолять не добивать его товарища, поскольку если кто-то и был в чем-то виноват, то это он, а не его друг, а также красота и крайнее жестокосердие бывшей с ними девицы. Ламентор, сам прекрасно знавший, что это такое, решил оставить их в покое при условии, что они предоставят девушке возможность идти, куда ей будет угодно.

Тем временем к ним подошла девица со своим пажом, и с помощью оруженосца рыцарей они стали стаскивать с них доспехи. И из того, как она сострадала побежденному рыцарю и что ему говорила, Ламентор понял, что она давно его любила и, чтобы добраться к нему, рисковала жизнью, а это и есть цена истинной любви. Так что Ламентор оставил их в таком состоянии, терзаясь болью не от ран, а оттого, что с ним не было его возлюбленной; он оставил их, чтобы отыскать Белизу, и попросил у них прощения за то, что случилось, и за то, что не мог сопровождать их дальше.

Перевязав раны, он продолжил свой путь, но боль в руке заставила его спешиться, и он увидел, что поблизости протекает ключ с чистой, незамутненной водой. Ламентор, почувствовав голод, пошел вдоль реки и услышал ржание коня. Подняв глаза, он увидел навьюченную лошадь и стоявшего возле нее юношу и другого юношу и даму, сидевших под деревом у источника. Увидев Ламентора, дама поднялась и приказала юноше усадить его на лошадь, а Ламентор сказал:

– Не беспокойтесь, достопочтенная дама, если я кому-то и могу причинить зло, то только себе.

Тут он пошатнулся. Женщина не узнала его, ибо его доспехи были залиты кровью. Он омыл лицо и руки и сказал:

– О фортуна, до чего же ты еще меня доведешь?

Тут он бросился на землю и, подозвав своего оруженосца, сказал:

– Дайте мне чистую одежду, чтобы я мог достойно встретить смерть.

Оруженосец подал ему одежду, сказав:

– О господин мой, не следует с такой обреченностью относиться к своим ранам.

– Дайте мне умереть, – отвечал Ламентор, – ибо я не знаю, где сейчас владычица души моей.

Тут женщина опять взглянула на него и, узнав его, вскричала:

– Сеньор, откуда эти раны? Кто их нанес душе моей?

При этих словах Ламентор повернулся, посмотрел на нее и от радости едва не лишился чувств. От неожиданности кровь хлынула из его ран, так что он потерял ее немало, и казалось, что от всего, что с ним случилось, он вышел из себя. Прекрасная Белиза пролила столько слез на лицо Ламентора, что они стали для него лучшим лекарством.

Госпожа Белиза помогла Ламентору остановить кровь. И, проронив немало слез боли и радости, они, не мешкая, двинулись в путь. И раны Ламентора стали постепенно затягиваться.

Так они очутились у монастыря, в котором какое-то время хотела побыть Белиза. И Ламентор, не желая ни в чем противоречить ее отцу, устроил ее там, а ему написал обо всем в письме. Пока Ламентор залечивал раны, приехал отец Белизы, не знавший ни как Ламентор встретился с нею, ни как он страдал от ран, ибо это видел только его оруженосец. Послание привез к нему один рыбак; и, едва получив его, старый рыцарь отправился за Белизой. Все хорошее всегда недолговечно, и Белизе пришлось проститься с Ламентором, и при прощании было видно, что их связывала большая любовь.

Однако Ламентор должен был выполнять обязанности, порученные ему королем. Он приехал туда, где оставил Тажбиана, радуясь, что все кончилось так благополучно. Тажбиан простился с Ламентором, и мы также оставим его на время, чтобы посмотреть, что случилось с Фамбудараном и его сестрой.

Глава XXX

О том, на что решился Фамбударан после того, как Белиза исчезла из его замка

Прошло много дней, и Фамбударан побывал во многих местах и, будучи в отчаянии, не хотел возвращаться в свой замок, не получив никакого известия о Белизе. Он послал своего оруженосца на ее розыски, но тот возвратился ни с чем. Тогда он решил вообще не возвращаться в родные места. Так он ехал куда глаза глядят, или так ему по крайней мере казалось. Он вспомнил, что ему говорили, что в местах, весьма отдаленных от тех, в коих он пребывал, живет прорицатель. Он сразу же надумал направиться к нему, хотя обычно мужчины не очень верят в предсказания. Однако прежде чем начать отыскивать прорицателя, Фамбударан заехал в замок отца Белизы, но не смог там узнать ничего утешительного. Поскольку человек редко верит, что ему удастся достигнуть желаемого, он решил, что никогда больше ее не увидит, и отправился туда, откуда не подавал о себе никаких известий, по крайней мере вплоть до последнего времени.

Я не смогу вам рассказать о дальнейших испытаниях, выпавших на его долю, так как они не относятся к нашему повествованию. Что касается госпожи Белизы, а также доблестного и умудренного в сражениях рыцаря Ламентора, говорят, что он, как только смог, освободился от обязанностей по охране границы, так как не мог освободиться от мысли, что прекрасная Белиза может опять попасть в беду, и на этот раз дело не кончится так просто. Он прибыл туда, где она находилась и где они когда-то познакомились. Они часто встречались в саду, из которого ее когда-то похитил Фамбударан. Они были очень счастливы, так что даже удивительно, что у них не наступило чувства пресыщения, ибо слишком большое счастье также надоедает.

Их встречи не укрылись от отца Белизы, который вскоре умер от старости и переживаний. Говорят, что перед смертью, уже чувствуя себя больным, он написал Ламентору, что умирает с горьким чувством в сердце, словно виня его в этом, и поручает ему заботиться не только о Белизе, но и об Аонии, которая к тому времени подросла и стала очень красивой, так что у отца давно уже были основания для новых опасений.

В этих обстоятельствах Ламентор стал для девушек единственной опорой, от которой они не могли отказаться, а он по своему благородству тем более считал необходимым их поддерживать. Ламентор ощущал, что если бы люди не были разными, он бы уже давно получил то, к чему стремился. Впрочем, он и так был близок к этому и предоставил все ходу времени, которое часто залечивает даже очень глубокие раны.

Пройдя через разные стадии горя и печали, прекрасная Белиза изводила себя, оставаясь в тех местах, где умер ее отец, и вечно находя повод для слез. Ламентор, которого это вовсе не радовало и который не хотел общаться с родственниками Белизы, направился сюда, в наши края, намереваясь здесь построить для себя дворец. Кажется, сама судьба избрала это грустное место для того, что здесь произошло. Вскоре Белиза родила девочку, и по воле Господа это разлучило ее с Ламентором, ибо едва малютка появилась на свет, как мать ее умерла. Ламентор весьма скорбел по этому поводу, так как очень любил Белизу. Он остался здесь вместе с Аонией и няней, воспитывавшей девочку, и прожил здесь много времени, но сейчас я прерву рассказ об этом, чтобы поведать вам, что произошло с Нарбинделом, Круэлсией, ее сестрой и большим другом Нарбиндела Тажбианом, ибо вы уже давно желали об этом знать.

Глава XXXI

О поединке между Фамбудараном и рыцарем Орла из-за Фартазии, сестры Фамбударана

Говорят, что сестра Круэлсии, которая провела столько времени в разлуке с Тажбианом, продолжала любить его, переходя от печали к надежде. Круэлсия долго приглядывалась к ней и наконец все поняла. Она все рассказала Нарбинделу, не думая, что события будут развиваться так, как случилось потом. Ей не хотелось видеть, как страдает сестра, и она уговорила Нарбиндела отправиться на поиски Тажбиана. Но потом она стала сожалеть о содеянном и говорить, что вначале следовало бы его отправить в замок отца Белизы, так как едва тот возвратился вместе с дочерью, как сразу сообщил матери Круэлсии, что Тажбиан жив-здоров и скоро вернется. И поскольку Нарбиндел выполнял волю Круэлсии, то послал гонца к отцу Белизы, и тот возвратился с известием о смерти старого рыцаря и о том, что Ламентор уехал с обеими сестрами неизвестно куда, а Тажбиан также исчез.

Круэлсия хотела было помешать отъезду Нарбиндела вслед за Ламентором, но уже не смогла. Нарбиндел уехал, оставив Круэлсию в печали, но сказав ей, что считает долгом разыскать Тажбиана и надеется вернуться вместе с ним. Так они утешали друг друга, пока не лишились этого взаимного удовольствия.

Итак, Нарбиндел решил направиться в замок Ламентора и расспросить его о том, о чем его со своей стороны просила Круэлсия.

И предоставим ему идти своим путем, а я расскажу вам, что случилось с Фамбудараном и куда его завели его печали.

Кажется, все рыцари словно сговорились сойтись в тех местах, где находился рыцарь Орла, а с ним и сестра Фамбударана. Здесь она жила, ничего не опасаясь, не надеясь встретиться с братом, а земля эта, как видите, благодатна и плодородна, и то ли это произошло случайно, то ли в этом проявился перст судьбы, но рыцарь Орла, чтобы показать, как он любил свою даму, решил охранять этот мост и сражаться в честь нее со всеми рыцарями, которым бы вздумалось по нему переправиться: любовь никогда не довольствуется достигнутым, а всегда стремится совершать подвиги на глазах того, кто любит и возле кого она могла бы спокойно существовать, а не испытывать судьбу.

И вот как-то вечером, когда рыцарь Орла вместе со своей возлюбленной стоял возле моста и радовался возможности доказать ей свою любовь, а также красоте этих мест, вдали показался вооруженный человек, направлявшийся к мосту. Тогда сестра Фамбударана стала умолять рыцаря Орла пропустить его и в тот день больше себя не утруждать. Рыцарь Орла уже склонялся к тому, чтобы выполнить ее просьбу, когда пришелец встал между ними и, приподняв забрало и некоторое время созерцая их, громко спросил:

– Господи, неужели то, что я вижу здесь после всех своих терзаний, – это правда?

И, чтобы удостовериться, что зрение его не обмануло, снял шлем, спешился и произнес:

– Вы ведь моя сестра Фартазия, не так ли?

Та же не сразу его узнала, ибо они не виделись три года, и три года он не знал себе покоя. Он же ее узнал, так как она жила в довольстве и счастье и поэтому не изменилась.

Сестра попросила его сесть и предложила рассказать ему обо всем, что его интересовало. И так и поступили.

Говорят, что рыцарь Орла надеялся, что предубеждение, которое мог иметь против него Фамбударан, исчезнет, когда он узнает, что Фартазия стала его женой. Но боль Фамбударана от утраты Белизы была такова, что он сразу решил, что рыцарь Орла и был причиной этой утраты. Все более утверждаясь в своем подозрении, он стал присматриваться к рыцарю и сестре и, увидев, как они счастливы, и сравнив их счастье с собственным столь давним горем, сказал:

– Раз я утратил покой из-за вас, теперь вы утратите его из-за меня!

Он надел шлем, и так же поступил и рыцарь Орла. Фамбударан не желал ему зла – он хотел убить сестру, к которой вдруг воспылал ненавистью, а когда это чувство начинают питать к родным, оно перестает подчиняться рассудку. Но рыцарь Орла, увидев его намерения, стал между ними, защищая свою даму, и можно было сказать, что любовь здесь сражалась против ярости. Увидев это, Фамбударан, у которого был длинный меч, ударил рыцаря Орла по шлему, и притом, что сделал это со страшной силой и гневом, казалось, что голова рыцаря Орла упала ему на грудь, но тот, хотя и не отличался такой силой, как Фамбударан, превосходил его в ловкости и нанес ему удар в ногу, тяжело его ранив. Но Фамбударан, прежде чем рыцарь Орла пришел в себя, нанес ему еще одну рану в голову и, повернув меч, ранил его в левое плечо, плохо защищенное щитом. Сам же Фамбударан с трудом передвигался из-за раны в ноге.

Фартазия металась повсюду в поисках кого-нибудь, кто бы мог оттащить рыцарей друг от друга. Она и сама была готова броситься между ними, но знала, что могла бы смягчить сердце рыцаря Орла, но не Фамбударана. Так что бой продолжался, и оба противника были в крови до такой степени, что нельзя было разглядеть их доспехов. И говорят, что когда Фартазия увидела в таком состоянии двух самих дорогих для себя людей, то вскричала:

– Выслушайте меня, рыцари, из любви ко мне, и я укажу вам средство, которое позволит вам прекратить поединок без позора или гибели одного из вас.

Они, уже устав, приостановили свой поединок, и она сказала:

– О рыцари, мне кажется, что ваша гибель не имеет смысла в этом поединке, в котором один из вас хочет лишить меня жизни, другой же ее защищает, хотя я и так не переживу смерти одного из вас. Так пусть же та, в ком заключается причина всего, примирит вас. Лучше пожертвовать одной жизнью, чем тремя.

Встав на колени перед рыцарем Орла, она сказала:

– Господин рыцарь, я прошу вас согласиться на это, так как моего брата просить об этом бесполезно.

Эти слова сопровождались такими рыданиями, что рыцарь Орла бы умер, если бы ему не дали защитить свою госпожу; боязнь ее смерти заставила его забыть о собственной боли и сказать:

– Сеньора, если бы вы захотели убить меня самого или предоставить это своему брату, я бы согласился на это, но вашу жизнь я не отдам ни за что, и даже если я погибну, защищая вас, то буду считать себя победителем: ведь мы, рыцари, обязаны отдать свою жизнь ради защиты даже незнакомых девиц, а тем паче…

При этих словах рассерженный Фамбударан встал, ибо слезы сестры вызвали в нем чувство не жалости, а скорее наоборот – бесконечной боли из-за утраченного им покоя, хотя даже посторонний человек, увидев слезы Фартазии и рыцаря Орла, простил бы им все.

Рыцарь Орла, глядя на него и одновременно прикрывая своим телом свою госпожу, сделал несколько шагов вперед, понимая, что пришел час возобновить поединок. Они пошли было навстречу друг другу, пока Фамбударан, еле державшийся на ногах от потери крови, не упал. Рыцарю Орла не хотелось торжествовать победу над поверженным противником, и, повернувшись лицом к своей госпоже, он встал на колени, говоря:

– Сеньора, простите меня, ради собственной жизни я бы не поднял руку на вашего брата, но ради вашей…

Он хотел сказать что-то еще, но, стоя на коленях, вдруг потерял сознание и упал. Несчастная Фартазия, видя, до чего дошли два самых дорогих ей человека, начала рвать на себе волосы и, не сумев сдержать слез, упала между ними. Но, видя опасность их состояния, она из последних сил принялась перевязывать им раны, некоторые из которых оказались весьма тяжелыми, и нежно утешать их обоих. Увидя, что ее брат и муж приходят в себя, она распорядилась перенести их в шатер Флорбана (так звали ее мужа), находившийся неподалеку, и стала заботливо их выхаживать.

Так что оставим их на время, и я расскажу вам о Бимардере.

Глава XXXII

Которая объясняет, что случилось с Бимардером после того, как Аония уехала со своим мужем Орфилену

Бимардер пошел вдоль берега. Шел он долго и, устав, присел у подножия высокого холма, сплошь покрытого деревьями. С этого холма спускалась труба с водой. Бимардер утолил жажду (есть он весь этот день не мог) и большую часть ночи провел в размышлениях о том, как быстро Аония изменилась, тогда как казалось, что она вообще не подвержена переменам. Тут он вспомнил, как сам отказался от любви к Круэлсии, будучи мужчиной, и решил, что не следует удивляться переменам, происшедшим с женщиной. Однако в душе он не переставал винить Аонию и то внушал себе, что ее выдали замуж насильно, то вспоминал, как она проехала, не бросив ни единого взгляда в ту сторону, где, как она знала, обычно находился он. И не знал, что и думать, и так провел большую часть ночи, то виня во всем Аонию, то оправдывая ее – любовь и презрение к ней уравновесились в его сердце. Он и хотел, и боялся узнать правду, а подобные метания из одной крайности в другую страшно изнуряют душу.

Глава XXXIII

О том, как Бимардеру приснилось, что на Аонию набросился лев и он стал с ним бороться

Несколько раз он хотел наложить на себя руки и пролил столько слез, что не мог уже ничего видеть, пока наконец его усталость не перешла в сон. И приснилось ему, что он сидит в прекрасном поле в тени раскидистого дерева неподалеку от ручейка и слышит крики госпожи Аонии, бегущей от преследующего ее льва, и он идет на этого льва с пастушьим посохом в руках. Но лев подбегает к Аонии, хватает ее за спину, и, уже в его когтях, она говорит свои последние слова:

– Если фортуна уже не может причинить мне еще большего зла, пусть не дарует мне большего блага, чем принять смерть именно здесь.

Бимардер не может дать волю рукам и расправиться со львом, боясь причинить вред Аонии. Все-таки ему удается нанести животному удар в голову, и, взревев от боли, лев еще крепче сжимает Аонию в своих лапах. Бимардер пытается помочь ей, одновременно боясь, что и она погибнет вместе со львом, но тут просыпается. Но и проснувшись, чувствует себя столь изможденным, что не сразу понимает, что все эти ужасы ему только приснились. И когда все же приходит в себя, то начинает думать, что этот сон имеет глубокий смысл, так как Аония по-прежнему остается для него недосягаемой.

Глава XXXIV

О том, как Бимардер, ища средства помочь своему горю, встречает отшельника

Перебрав в уме тысячи различных мыслей, с каждым разом все более печальных, Бимардер проснулся на рассвете и не придумал ничего другого, чем спросить у Инеш, как все именно произошло, чтобы потом решить, можно ли помочь этой беде. После происшедшего он сомневался в любви Аонии. Мечась из одной крайности в другую, он уже наклонился, чтобы взять в руки посох, но вдруг почувствовал, как у него за спиной с шумом посыпались камни, упавшие к его ногам, а вслед за ними с гор спустился отшельник, глубокий старик с кожаной бочкой в руках. Бимардер и отшельник нечаянно столкнулись друг с другом и от неожиданности оба упали. Не успел Бимардер этому удивиться (хотя в мире уже не было ничего такого, что могло бы его удивить, настолько он был не в своем уме), как оба они поднялись. И Бимардер спросил отшельника, что он ищет в месте столь уединенном, находившемся вдалеке от больших дорог.

– Я ищу, – отвечал отшельник, – воду, ибо без нее нет жизни.

– Я бы сейчас отдал все, – сказал Бимардер, – чтобы мечтать о такой малости или же о том, чтобы ее потерять, как мне недавно снилось, а потом обрести вновь и начать радоваться по этому поводу.

– Хотя сновидения – это суета, – отвечал отшельник, – мне бы хотелось знать, что из них исполнится на самом деле; иногда страсти так ослепляют рассудок, что человек начинает считать зло добром, а мне кажется, что вы также не вполне свободны от страстей.

– Прежде чем рассказать вам о себе, – отвечал Бимардер, – я бы хотел узнать, чего вы хотите, кто вы и как сюда попали, ибо я уже понял, что вы живете неподалеку, так как, несмотря на возраст, столь рано пришли за водой.

– Я расскажу вам все, хотя это долгая история, – проговорил отшельник. – Вы узнаете, что я был рыцарем во времена, которые не уступали нынешним во славе, а рыцари были не менее доблестны, чем вы, ибо, как бы вы ни пытались сменить свой наряд, добродетель и богатство утаить нельзя. Из-за любви к женщине, которой я не хотел ничего плохого, в то время как она, наоборот, мне этого хотела, я стал вести этот образ жизни и считаю, что, слава Богу, прожил ее достойно.

Он еще не успел произнести этих слов, как Бимардер побледнел, стал тяжело дышать и с трудом проговорил:

– Что это со мной?

И, будучи не в силах вымолвить больше ни слова, упал на землю.

Отшельник, увидев это, оторопел и стал брызгать ему водой в лицо, так что вскоре Бимардер открыл глаза и, хотя и медленно, стал приходить в себя. Затем он сказал:

– Обычно, когда человеку, у которого свое горе, рассказывают о чужом, он отдыхает душой, со мною же вышло наоборот.

И, продолжая беседовать с отшельником, добавил:

– Я прошу вас, сеньор, закончить свой рассказ, и не обращайте внимания на то, что только что видели, в этом для меня нет ничего необычного.

На что отшельник сказал:

– Если вам этого хочется, знайте, что по этой причине я удалился в уединенную часовню, в которой и живу с племянником, воспитывавшимся при мне с малых лет. Другого общества у меня нет, и я жив, соблюдая волю Божию и зная, что Бог – это общая цель всего на свете по истечении нашей несчастной жизни. Мы кормимся и поддерживаем свои силы милостыней, которую получаем от добрых людей, обитающих здесь в округе, и особенно от одного благородного рыцаря по имени Ламентор. Он живет на берегу реки, во дворце, который здесь себе построил. Он приехал сюда в поисках уединения вместе с благородной и прекрасной дамой, которая здесь и умерла у него на руках. Он так ее любил при жизни, что в полной мере это проявилось только после ее смерти, так как никогда его не видели столь печальным. Он и похоронил ее здесь, в часовне Богоматери, где я сейчас живу, потом же он хочет перенести ее прах в часовню, которую строит при своем дворце, так что говорят, что он будет любить ее до самой смерти, что бывает не так часто.

Глава XXXV

О том, что произошло между Бимардером и отшельником, и том, что Бимардер рассказал о себе

Пока отшельник говорил это, Бимардер задумался о том, как все на земле словно сговорились ввергнуть его в пучину горя, так что ничего не ответил, не заплакал и даже не оторвал взгляда от земли.

Отшельник решил, что он ждет, что тот договорит что-нибудь еще, и добавил:

– Я надумал прийти сюда за водой и, стоя на склоне этого холма, неожиданно увидел, что из зарослей выходит огромный волк. И я так испугался за свою жизнь, что от страха упал. Но за волком гонятся две огромные охотничьи собаки, принадлежащие моему племяннику. Вот это я вам и могу сказать.

К этому времени Бимардер уже пришел в себя и стал прислушиваться к словам отшельника и думать, стоило ли открывать душу перед тем, кто был другом Ламентора – ведь это значило сказать ему, что Аонии приходилось нелегко под опекой его благодетеля. С другой стороны, он уже обещал отшельнику рассказать о себе все, и если бы он этого не сделал, тот мог бы заподозрить, что что-то насторожило его в его речи, поэтому Бимардер решил поведать о себе в выражениях туманных и неопределенных и начал следующим образом:

– Скажу вам как на духу, что на свою беду я увидал одну прекрасную девицу, живущую здесь неподалеку, хотя для меня расстояние между нами стало непреодолимым. Мне показалось, что и я был ей не безразличен. Чтобы лучше проверить наши чувства, я решил переодеться и пожить здесь, что и делал, деля свое время между горем и радостью. Однако сегодня, гуляя и вовсе не надеясь ее увидеть, я вдруг узрел ее во власти другого, и она была столь весела, словно меня и вовсе не было на свете, и с тех пор все мне стало безразлично. При этих словах Бимардер утомленно вздохнул, казалось, что этот вздох вышел у него из самого сердца. К тому же он сопровождался таким рыданиями и слезами, что старый отшельник понял, что встретил товарища по несчастью. Успокоившись, Бимардер продолжал:

– И в такой печали, от которой я и не надеюсь найти лекарство, я сел под деревом и заснул. Едва я закрыл глаза, как мне приснилось, что я вижу ее в поле и она зовет меня на помощь, так как на нее набросился лев; я попытался ее спасти, но угроза нависла над моей собственной жизнью. Впрочем, так было и лучше, потому что я уже настолько привык к горю, что телесные страдания стали мне безразличны; но тут мне показалось, что все и закончится на этом лугу, и жаль, что этого не случилось, и меня по-прежнему томит такая тоска, что я не мог от нее отрешиться, даже когда слушал ваш рассказ. Но все в воле Божией, и, значит, нужно, чтобы я так терзался душою, что у меня от этого, кажется, болят даже кости. Наверно, этот сон значит, что на меня должна обрушиться какая-то кара?

– Да, сын мой, вы должны возблагодарить Господа за то, что он ниспослал вам это предостережение, и отдалиться мысленно от этой особы. И если вы подумаете, как переменчивы женщины, то вам особенно не о чем будет и жалеть. Это видно и из рассказа о той, кого вы полюбили. Вы хотели ей только добра и были первым, кто предложил ей свою любовь, над которой она насмеялась, не придав ей значения, пусть же она ищет то, что хочет, только вряд ли его найдет.

– Несмотря на все происшедшее, – отвечал Бимардер, – я не могу отрицать высоких достоинств этой особы.

– Я уже вижу, – отвечал отшельник, – что бесполезно пытаться отвлечь вас от мыслей о ней; нет ничего такого, чего бы вы не совершили ради нее. Что же касается сна о льве, то он не должен вас смущать, ибо мало ли что происходит во сне? Лучше возблагодарим Бога за то, что я не убил вас, когда спасался от волка, так как при моем падении мы могли погибнуть оба.

И хотя старый отшельник сказал это, чтобы успокоить Бимардера, тот все равно продолжал думать, что за всеми этими предостережениями скрывается какая-то тайна.

Глава XXXVI

О том, как Бимардер решил пожить у отшельника, чтобы излечиться от своего горя

Слова отшельника растрогали Бимардера. Видя, что его сон как-то связан с ним, он сказал:

– Я уже вижу, что бедам моим не будет конца, они только будут с каждым разом тяжелее, хотя кажется, что этого уже и быть не может.

– Не обманывайте себя, – отвечал отшельник, – ведь и в самых тяжелых страданиях надлежит уповать на Господа, и тогда вам не в чем будет раскаиваться. Он, чтобы явить свое могущество, часто делает так, что человек попадает в такую беду, из которой вроде бы не может выхода, но в самый трудный момент Господь нам его указует.

– Я не вижу, какой выход может быть для меня, – отвечал Бимардер, – и даже если бы он и возник со временем, то временем я как раз и не располагаю.

– Говорите, что хотите, – сказал отшельник, – но я думаю иначе, однако хотелось бы мне знать, чем вы собираетесь заняться теперь.

– Я придаю так мало значения собственной жизни, – отвечал Бимардер, – что и не думал об этом, ибо единственное, чего бы мне хотелось, – это закончить свое несчастное существование.

При этих словах он опустил глаза и сам не заметил, как из них полились крупные, редкие слезы. И старый отшельник, не сводивший с него взгляда, подумал, что если его предоставить самому себе, он может совершить над собой что-нибудь такое, из-за чего погубит свою душу, и, решив присмотреть за ним, сказал:

– Раз вам некуда идти, можете оставаться со мною. Вам здесь будет легче. Может быть, к вам опять вернется добро, и что-то изменится в вашей жизни. И проживем так, как я живу со своим племянником.

Бимардер, как раз думавший, где бы расположиться, решил, что отшельник послан ему во спасение. Он, правда, опасался встретиться с Ламентором, но считал, что в его новом наряде его трудно узнать. Кроме того, с течением времени он надеялся услышать что-то более определенное об Аонии, которую в глубине души не переставал одновременно винить и обожать. В общем, он решил положиться целиком на произвол судьбы. Поэтому, забрав воду и позвав собак, насытившихся неожиданной добычей, они направились к часовне, находившейся неподалеку, в тени прекрасных раскидистых деревьев, действовавших успокаивающе на страдальца Бимардера. Прошло немного времени, и появился племянник отшельника, еще совсем юный. Увидев Бимардера и зная от дяди о его приходе, он попытался отвлечь его от грустных переживаний, заняв его охотой и рыбной ловлей. Но Бимардер предавался этому, скорее чтобы доставить удовольствие юноше, а не потому, что это нравилось ему самому.

Однажды, войдя в часовню, что случалось не так часто, так как большую часть времени он проводил под деревьями, он стал рассматривать ее изнутри и увидел в нише под сводом гробницу, покрытую черным бархатом, посреди которого был нашит крест из белого атласа. Гробница находилась перед алтарными скульптурами. Подойдя ближе, он вспомнил, что это было захоронение прекрасной Белизы, действительно бывшей всегда верной в своей любви и потому столь обожаемой Ламентором и своей сестрой. Когда Бимардер вспомнил, что впервые увидел Аонию в день смерти ее сестры и что он, со своей стороны, также мог бы рассчитывать на такую же верную любовь, его сердце охватила такая боль, что он без чувств упал на гробницу Белизы и лежал так более часа, чего не видели ни отшельник, ни его племянник, коловший в это время дрова. Наконец Бимардер пришел в себя и сказал:

– Чтобы преумножить мою печаль, мне не хватало только воспоминаний о той, которая была столь верна тому, кого любила. Велико мое горе, велико мое сожаление! Однако, госпожа Аония, вам следовало бы помнить, кому вы доводитесь сестрою, и хоть Белиза мертва, я буду всегда ее помнить; чтобы вам не надо было удручать себя заботой о ее памяти, я возьму ее на себя; что до меня, которого вы оставили ради неизвестно кого, считая, что я не достоин быть вашим мужем, мне жаль, что из-за вас я дважды отказывался от своего имени. Но пусть будет, как вам удобно: видно, чтобы убить меня, вы и доводите меня до того, что я и сам уже не знаю, чем смогу вам служить – жизнью или смертью.

Глава XXXVII

О том, как Бимардер вышел из часовни, где была похоронена Белиза, и расположился вблизи нее под деревьями

Так Бимардер разговаривал сам с собою, словно имея пред собою собеседника. Проговорив и проплакав немало времени, он вытер глаза рукавом рубашки, который когда-то ему дала Аония и который он хранил как память о своей любви, вышел из часовни и прилег отдохнуть в тени деревьев. Во сне он видел тысячи различных ужасов и прочих происшествий, из-за чего не смог найти себе покоя. Вскоре отшельник позвал его ужинать, к чему Бимардер приступил весьма неохотно, несмотря на то, что ели у отшельника всего раз в день; Бимардер же предпочел вообще остаться без еды.

Глава XXXVIII

О том, как Гудиву, выйдя на охоту, встретился с Бимардером в тени деревьев у часовни, в которой была похоронена Белиза

И этот день прошел в горестных воспоминаниях о прошлом, усугублявшихся от тяжелых мыслей о наступающем. В настоящем же у Бимардера была могила Белизы и рукав рубашки, принадлежавшей женщине, которую он мечтал назвать своею. Однажды Бимардер вместе с Гудиву (так звали племянника отшельника), отправились на охоту, имея при себе собак, лук и стрелы, и очень скоро увидели гнездо горлицы, сидевшей на яйцах. Неподалеку, на ветке находился и самец, которого Гудиву застрелил из лука. Подобрав его, он продолжил охотиться, но задержался за этим занятием ненадолго, так как больше собакам не попалось никакой дичи. Старый отшельник радовался их походу больше, чем следовало, так как надеялся, что это развлечет Бимардера. Однако все было наоборот: то, что забавляло других, на него лишь наводило грусть, как и всегда бывает с людьми, попавшими в беду.

Глава XXXIX

О том, как Бимардер проводил время в созерцании соловьев

Однажды, гуляя со своим пастушьим посохом, Бимардер вспомнил своего доброго друга Тажбиана, ибо, хотя и был погружен в свою печаль, не забывал о том, что следовало помнить. Тут он оказался под деревом, у которого Гудиву убил самца горлицы, и увидел на ветке самку. Она съежилась и постанывала, и перышки ее стояли дыбом. Взглянув на землю, Бимардер обнаружил три разбитых яйца и трех мертвых птенцов. Казалось, гибель отца стала причиной смерти детей.

Тут Бимардер увидел, что издали прилетели два соловья и уселись на ветке того же самого дерева. И, едва усевшись, запели столь нежную песню, что горлица при этом быстро снялась с места и уселась на выступ скалы, издавая столь не свойственные для себя звуки, более подобавшие давнему обитателю этих мест сычу, что Бимардер испытал самые противоречивые чувства, не зная, то ли ему сочувствовать горю одних, то ли радоваться веселью других. Так или иначе, все это лишь увеличивало во много раз его собственные страдания. И, уже забыв, куда он шел и откуда пришел, он бросился ничком в траву, подпер голову руками и лежал так длительное время, не замечая, что пролил целую лужу слез. Вдруг он услышал, как трещат ветки, и, подняв голову, увидел большого медведя, преследовавшего отбившегося от стада теленка. Теленок уже подбежал к Бимардеру, и тот взял в руки пастуший посох и сказал:

– Упаси меня Бог, если мы оба не пожнем сейчас славы: ты меня убьешь, а я умру в твоих лапах, чему буду рад, так как искуплю свою неизвестную мне вину перед Аонией и известную – перед Круэлсией.

И, взяв посох в обе руки, нанес подошедшему к нему вплотную медведю такой удар между ушами, что тот, ревя от боли, упал на землю. Тут подоспел и отшельник, находившийся неподалеку в часовне и заподозривший неладное, не видя нигде Бимардера. Тот же к этому времени обезглавил медведя охотничьим ножом, который всегда держал при себе, и сидел рядом с обезглавленной тушей. Отшельник долго удивлялся смелости Бимардера и жестокости медведя и радовался благополучному исходу схватки. Бимардер же по-прежнему размышлял о загадочности своей судьбы, почему-то уберегшей его от столь желанной для него смерти.

Глава XL

О том, как Бимардер покончил бы с собой, если бы этого вовремя не предотвратил отшельник

Когда Бимардер стал отыскивать взглядом птиц, их уже не было – они улетели, испугавшись медведя. Прошло немного времени, и на землю, где перед этим лежал Бимардер, опустилась горлица и стала ступать по тельцам своих мертвых птенцов. Потом же она вошла в лужу, полную слез Бимардера, и, потоптавшись немного, начала пить.

Бимардер наблюдал поведение этой птицы и живо ощущал ее боль, так как представить большего страдания нельзя было и для человека. И он подумал, что в своем горе она отличалась от него самого, как белое от черного. Он ел и пил все, что ему давали, не церемонясь, и уединялся в грустных и тоскливых местах – птица же, казалось, искала немедленной смерти. При этой мысли такая боль пронзила его сердце, что ему неожиданно захотелось покончить с собою.

– Я больше не могу жить в таком горе, – воскликнул он, – и пусть мои руки заплатят за то, что увидели глаза!

Тут он схватился за кинжал, но отшельник успел удержать его, сказав:

– Бог не допустит, чтобы это случилось, не для этого он дал вам жизнь.

Когда Бимардер увидел, что и на этот раз нет конца его горю и мукам, то спросил:

– Отче, что же мне делать, чтобы прекратить эти страдания?

– Не говорите так, – отвечал тот, – раз Господь наделил вас такой добродетелью, то явно не для того, чтобы вы так бессмысленно ее потеряли. Постарайтесь не думать о своем горе, ибо чем больше вы о нем думаете, тем больше надрываете душу.

– Сие не от меня зависит, – отвечал Бимардер, – это столь прочно укоренилось в моей душе, что дабы избавиться от моего горя, мне, наверно, придется с нею расстаться.

– Мало того, что у вас горе, – отвечал отшельник, – вы еще стали говорить несуразности. Пойдемте лучше домой, и Господь да пребудет с вами.

И они вернулись домой. С этих пор отшельник и Гудиву следили за тем, чтобы Бимардер не причинил себе зла, а единственное оставшееся для него утешение свелось к наблюдению за несчастной птицей, продолжавшей оплакивать своих птенцов. Бимардер стал для нее достойным товарищем по несчастью. Кроме того, он делил свое время между посещением гробницы Белизы и созерцанием рукава от рубашки ее сестры. Отшельник же взял убитого медведя, снял с него шкуру и сделал чучело, набитое соломой.

Так проходили дни Бимардера, которого мы и оставим за этими занятиями, чтобы поведать, что происходило с Круэлсией и ее сестрою.

Глава XLI

О том, как девица просила даму продолжить свой рассказ и о том, что претерпели Круэлсия и ее сестра Ромабиза

Тут достопочтенная дама то ли от усталости, то ли из-за каких-то воспоминаний прервала свой рассказ, и прекрасная девица со слезами сострадания на глазах проговорила:

– Сеньора, хотя я знаю, что ваш рассказ причиняет вам боль, вы окажете мне любезность, если его продолжите, ибо мне уже захотелось узнать, чем он кончится.

Почтенная дама вежливо отвечала на эти слова:

– Разумеется, сеньора, я не могу не завершить своего повествования. Но это очень долгая история, так что мне на какое-то время нужен покой, которого у меня еще не было. Но раз вы просите меня об этом, я постараюсь закончить свой рассказ побыстрее. Вы помните, что Бимардер пребывал в крайней печали. Теперь знайте, что две сестры из замка, Круэлсия и Ромабиза (так звали младшую), после отъезда Нарбиндела на поиски своего друга Тажбиана, о чем они сами его просили и в чем Круэлсия потом раскаялась, очень долго тосковали о нем, так что эту тоску можно было сравнить лишь с посмертным плачем по покойнику. Однажды, когда они проводили время в тоске, к ним прибыл паж с вестью от Нарбиндела. И Круэлсия по велению собственного сердца передала с ним Нарбинделу, чтобы он как можно скорее возвращался, так как Тажбиан – это юноша, который вечно ищет подвигов и не надо ему в этом препятствовать. Лучше дожидаться его там, откуда он уехал, чем колесить в поисках его по всему свету и закончить тем, что разминуться с ним в пути. Все это Круэлсия сделала, не сказав ни слова Ромабизе, так как любовь стремится прежде всего удовлетворить свои собственные интересы и, ступив на этот путь, порой безжалостно отталкивает от себя чужие.

Глава XLII

О том, как паж-оруженосец по воле Круэлсии отправился на поиски Нарбиндела, а Ромабиза – Тажбиана

Паж-оруженосец отправился в дорогу и вскоре оказался в замке, где рассчитывал найти Нарбиндела, но понял, что совершил напрасный труд. Подумав, что Нарбиндел, вероятно, отъехал на поиски каких-либо приключений, он вернулся к Круэлсии, которая, узнав об этом, совершила под влиянием страсти немало необдуманных поступков, как это часто бывает с влюбленными, и стала воображать себе тысячи опасностей на пути Нарбиндела. Но сестра ее Ромабиза, узнав, что паж возвратился без каких-либо известий о дорогом для нее человеке, утратила последнюю, еще как-то поддерживаемую ею надежду. И поскольку ей некому было рассказать о своем горе и не у кого попросить совета, она надумала полностью положиться на себя и Тажбиана. От отчаяния она решилась на то, что первое пришло ей в голову, и однажды на рассвете, когда мать ее была занята хлопотами по дому, села на коня и пустилась в путь, моля фортуну о том, чтобы та помогла ей найти Тажбиана. Я еще расскажу вам, где ей довелось побывать и что с ней произошло. А сейчас я поведаю вам о Круэлсии и ее матери, очень опечаленных ее уходом и пытавшихся ее разыскать. Не сумев это сделать, они стали оплакивать ее как страшную потерю.

Глава XLIII

О том, что предприняла Круэлсия после ухода сестры, и как она вновь отправила пажа на поиски Нарбиндела

Круэлсия, видевшая, что сестра ее ради Тажбиана была готова на все, притом что его чувства были ей не известны и, если они и были, то она видела лишь самое раннее их проявление, стала удивляться тому, что сама не надумала направиться на поиски своей любви. С другой стороны, она верила, что Нарбиндел ее любит и еще вернется за нею. И хотя ее еще поддерживала надежда, она неоднократно отправляла своего пажа в замок, чтобы что-либо узнать о Нарбинделе. Но это совпадало со временем, когда он стал жить как пастух, стерег коров на этих берегах и прозывался Бимардером. И здесь, увидя, как госпожу Аонию выдали замуж за другого, предался непомерному отчаянию.

Глава XLIV

О том, как паж в поисках Бимардера встретился с Инеш, служанкой Аонии, и о том, что с ним произошло

Так паж скитался в поисках Бимардера, спрашивая о нем каждого встречного и поперечного, пока не увидел Инеш, выходившую из дома Ламентора. И, поскольку он видел ее и раньше, то спросил, не было ли у Ламентора каких-либо известий от Нарбиндела и Тажбиана, ибо он давно уже искал обоих. Инеш, расспросив его обо всем более подробно, сказала:

– Ни о каком Тажбиане я никогда не слыхала, но о Бимардере знаю уже давно на горе себе и другим, и все это началось после того, как он вышел из нашего шатра.

Паж, человек очень проницательный, сразу понял, что, так как от Нарбиндела давно не было вестей, а то, что говорила женщина, весьма соответствовало его поведению, от нее можно было узнать немало интересного. Он спросил:

– Какое горе он может причинить кому-то, кроме себя самого?

– По крайней мере, – отвечала Инеш, – нынешним своим уходом он очень обидел мою госпожу, которая ни в чем не виновата.

Так она отвечала на вопрос пажа, ибо ей показалось, что он частично был посвящен в тайну Бимардера. Когда же паж услышал все это, то еще более уверился в своих подозрениях. К тому же ему на память пришла сестра Белизы, очень красивая девушка, жившая в доме Ламентора. Так что, сопоставив названное Инеш имя с именем Нарбиндела, он мысленно восстановил всю историю несчастного рыцаря. Он хотел было перевести разговор на другую тему, чтобы Инеш ничего не заподозрила, но та настолько искренне считала, что он знает не меньше ее самой, что сказала:

– Если вы посланы от Бимардера или знаете, где он находится, зачем задаете лишние вопросы? Мне бы хотелось его увидеть, чтобы объяснить, что именно на нем лежит та вина, которую он возлагает на других.

Паж, опять услышав незнакомое ему имя, снова насторожился. Когда оно прозвучало впервые, он решил, что ослышался, теперь же он подумал, что рыцарь мог сменить имя так же, как и возлюбленную. Чтобы не вызвать подозрений Инеш, он спросил:

– А как бы вы хотели, чтобы Бимардер поступил в этом случае? Он так переживает, что и не знаю, как вы можете оправдать поведение своей госпожи.

– Я скажу вам, – отвечала Инеш, – что если она против своей воли и согласилась на этот брак, то лишь потому, что ей казалось, что так она будет пользоваться большей свободой, чем в доме Ламентора. Это-то и следовало знать Бимардеру, прежде чем винить бедняжку во всем, так как очень уж она убивается. Однако пусть они сами разбираются, если когда-нибудь увидятся, кто из них больше виноват, а вы расскажите мне, как вы расстались с Бимардером и почему сейчас его ищете.

– Он был еще здесь, – отвечал паж, – когда отправил меня отсюда с одним поручением; теперь же я возвратился, но не нахожу его на месте.

– В это я верю, – сказала Инеш, – так как в этих краях уже не осталось пастуха, которого я не расспрашивала бы о нем, и только один, бывший рядом с ним, когда увозили Аонию, сказал, что он ушел вверх по реке и больше о нем ничего неизвестно.

Из этих и других слов Инеш паж понял, что произошло между рыцарем и Аонией, удивился столь великим переменам и сказал:

– Теперь, когда я знаю, куда он направился, мне хочется его отыскать, хотя сомневаюсь, что мне это удастся.

– Удастся, с Божьей помощью, – отвечала Инеш, – и если вы его найдете, скажите, что вина Аонии перед ним ничтожна, расскажите, как ей сейчас тяжело, и сообщите мне, когда его найдете.

– Так я и сделаю, – пообещал паж.

Глава XLV

О том, как Инеш, расставшись с пажом, рассказала Аонии о том, что произошло

Расставшись с пажом, Инеш направилась к Аонии и рассказала ей обо всем, что произошло. Воспоминания о Бимардере снова нахлынули на Аонию, и снова вспыхнул огонь, как бы таившийся под спудом. Так бывает и с угольками в костре: когда нет пламени, они покрываются пеплом, но стоит только раздуть огонь, как они все вспыхивают ярким заревом. Так было и с Аонией, боль которой было притупилась в связи с отсутствием Бимардера, чтобы вновь разгореться при словах Инеш о ее встрече с пажом, о коем я сейчас вам и поведаю.

Он отправился восвояси, все время размышляя о том, как сообщить столь грустное известие своей госпоже. Наконец он решил, что лучше сразу лишить ее всяких иллюзий, чем заставлять провести всю жизнь в их плену. Он счел своим долгом рассказать Круэлсии всю правду, хотя и знал, что выслушать ее ей будет трудно. Он подумал, что после этого она быстрее вернется к обычной жизни.

С таким намерением паж предстал перед Круэлсией, которая задрожала уже при виде его лица, по выражению которого можно было догадаться, что он не может сообщить ничего хорошего. Увидев ее состояние, он не хотел ей ничего говорить, но Круэлсия принялась умолять его и настаивать на своем, и он рассказал ей все, что узнал от Инеш.

Безмерны были боль и удивление Круэлсии, когда она узнала о происшедших с Нарбинделом переменах. Ничего не ответив, она побледнела и, сжав руки, упала без чувств. Она казалась мертвой и не могла ни говорить, ни даже плакать. Видимо, у нее было очень ранимое сердце, судорожно сжимавшееся при плохих и хороших известиях, из-за чего и другие части тела становились безжизненными. Круэлсия долго находилась в обмороке, пока наконец не явилась ее мать и, увидев ее в таком состоянии, не перепробовала многих средств, чтобы привести ее в чувство. Наконец, когда к ней постепенно возвратилась жизнь, ее сердце нашло в себе силы, чтобы исторгнуть страшный крик из глубины ее души, заставивший содрогнуться тех, кто его слышал. Затем, сжимая руки и проливая слезы, она заговорила:

– Ах, Нарбиндел! Сердце давно мне подсказывало, что так ты со мною поступишь, а я так любила тебя и никак не могла этого предотвратить! И разве та, ради которой ты меня оставил, больше, чем я, достойна твоей любви?

Потом она замолчала и, рвя на себе волосы, упала на кровать, воскликнув:

– Ах, мое сердце!

Тут она опять словно оцепенела, и уже ни мать, ни кто другой не могли привести ее в чувство. Мать даже начала ее оплакивать, как умершую. И вспомнив о бегстве Ромабизы, сказала:

– Ах, любовь! Я думала, что ты не причинишь зла моей старшей дочери, а ты покарала ее, как никого.

С этими словами она также потеряла сознание.

Глава XLVI

О великих неожиданностях, обрушившихся на Круэлсию и ее мать в связи с тем, что они узнали о Нарбинделе

Так обе они были без чувств, пока наконец старая мать не пришла в себя благодаря помощи слуг. Тогда она занялась дочерью, в чем действительно была необходимость, и смогла привести ее в сознание.

И, сидя среди вновь принесенных подушек, ибо прежние давно промокли от слез, Круэлсия вздела руки к небу и сказала:

– О Бимардер, Бимардер! Я уже не смогу называть тебя тем именем, с которым ты был мне верен. Сейчас же ты потерял себя самого и предал и себя, и меня в огне столь безумной любви! Пусть же Бог сожжет в нем тебя и ту, на кого ты меня променял, и если он справедлив, то отомстит за меня, я же буду стараться дожить до этого дня, а там пусть приходит смерть, ибо потом мне жить ни к чему! Не знаю, как ты обманулся, ведь во мне всегда была моя вера, хотя, видно, правду мне говорили, что как ни люби нас чужестранец, мы всегда будем для него чужими.

Круэлсия еще многое сказала и сделала в эти день и ночь, не зная ни минуты покоя. Под утро она позвала к себе всех, кто ей служил, когда Нарбиндел был при ней, и велела им покинуть ее дом, притом что ее мать оплатит им их труды, ибо она не хотела, чтобы хоть кто-то напоминал ей об утраченном возлюбленном. В числе прочих она изгнала и своего пажа, а сама удалилась в очень благочестивый Монастырь святой Моники, находившийся в двух лигах от ее дома, и пребывала там, пока туда не явился ее паж.

Глава XLVII

О том, как паж разыскал Бимардера, и о сражении его и Гудиву с дикарями

Дальше наша повесть гласит, что паж долго скитался, пока не набрел на ясень, который вы видите у воды, и, сев под него, долго думал, чем заняться дальше. В конце концов он решил идти туда, где, по словам Инеш, мог либо найти самого Бимардера, либо хотя бы что-то о нем разузнать. Будучи очень предан Бимардеру, паж готов был на любые подвиги и труды, лишь бы его спасти.

Идя вверх по течению реки, он прошел уже немало и впал в отчаяние, не зная, что делать дальше. Но, поскольку время Бимардера приспело, судьба распорядилась так, что они встретились, и конец его был предрешен. Однажды паж попал в высокие горы и сразу подумал, как хорошо было бы пожить в этих местах Бимардеру, чтобы вернуть душевный покой.

Вдруг с высоты он увидел, как внизу, в долине две огромные собаки гонятся за диким кабаном. Прошло немного времени, и они настигли его у складок высокой горы, покрытой лесом и издали казавшейся необитаемой. Собаки набросились на кабана и растерзали его. Через какое-то время из пещеры под горою на рев кабана вышел дикий горец с палицей в руках.

Подойдя к кабану, он стал разделывать его при помощи своего оружия. Когда он почти закончил свой труд, по следу собак пришли двое мужчин, один с дротиком, а другой с пастушьим посохом в руках. Подойдя к дикарю, один из них сказал:

– Добрый человек, этот кабан по праву принадлежит нам, так как его настигли наши собаки.

На это дикарь ответил столь неистовым ревом, что он, благодаря эху, наполнил собою всю долину; услышав его, из той же пещеры вышло еще одно человеческое существо, оказавшееся женщиной и державшее в руках такое же оружие, как и мужчина. Горцы с яростью набросились на двух охотников, оказавшихся Бимардером и Гудиву. Они же, видя свой жребий, приготовились к защите, так как им совершенно справедливо показалось, что дикари не удовольствуются только кабаном. Гудиву кликнул собак, которые сразу же набросились на дикарей, перешедших в наступление. Бимардер преградил им путь посохом и стал отражать их удары. Раз он повернулся так, что удар горца со всей силой обрушился вместо его тела на землю. Прежде чем дикарь вновь успел поднять палицу, Бимардер, держа посох обеими руками, нанес ему сокрушительный удар в руку. Другой рукой горец поразил одну из собак, вцепившуюся ему в ногу, причем так, что сразу отсек ей все четыре лапы.

Тут Бимардер подоспел с новым ударом, и горец не успел поднять палицу, как получил удар в бедро. Но и самому Бимардеру пришлось нелегко, ибо дикарь, пользуясь тем, что он стал к нему боком, ранил его в обе ноги. Тогда Бимардер нанес ему смертельный удар в голову. Тут, обернувшись к Гудиву, он увидел, что горянка смертельно ранена дротиком в живот, а сам Гудиву скорчился от боли в руке, которую, вероятно, потерял бы, если б не успел предотвратить новое нападение противницы, ранив ее дротиком.

Бимардер сел рядом с ним, пытаясь остановить у него кровотечение. Тут подоспел и паж, который, спрятавшись в другом конце долины, видел все сражение. Когда оно закончилось победой Бимардера и Гудиву, он подошел к ним поближе и, узнав рыцаря, бросился к его ногам, плача и приговаривая:

– Не знаю, сеньор, что за доля вам выпала, если вы решили так изменить свою жизнь, проводя ее столь бессмысленно и расточая столь непозволительно щедро, на потребу каждому, кто бы об этом ни попросил.

Бимардер взглянул на него и, хотя и с удивлением, узнал его, неверно его понял и сказал:

– Не надо сейчас об этом, это причиняет мне большую боль, чем мои раны, но помогите мне перевязать их, так как мне бы хотелось пожить еще, чтобы испить свою чашу до дна.

Паж и Гудиву попытались перевязать ему раны, оторвав рукава от своих рубашек, и паж все время плакал, видя, как неузнаваемо изменился Бимардер. Он же посмотрел на юношу и не стал с ним говорить о прошлом, так как настоящее убило в нем всякую память о былой радости. Пытаясь скрыть свою боль, он спросил:

– Как вы узнали, что я здесь, и зачем вы разыскиваете меня? И паж ответил:

– Судьба привела меня туда, куда я и не чаял попасть, и я видел все ваше сражение, в том числе и то, как на крик дикаря из пещеры выбежала его подруга с ребенком на руках. Ребенка она потом отнесла назад в пещеру и вышла с оружием в руках. Я решил дождаться конца этого поединка, еще не зная, что увижу вас.

– Пойдемте, – сказал Бимардер, – посмотрите, что там в пещере, и принесите ребенка, а потом я расскажу вам о себе.

Паж вошел в логово дикарей и увидел там множество шкур, чему весьма подивился. Взяв на руки ребенка, он вернулся к Бимардеру, который сидел один рядом с собакой, так как Гудиву пошел к часовне сказать дяде, чтобы тот приехал за Бимардером на ослике, ибо раны в ногах мешали рыцарю идти. Увидев ребенка, Бимардер с удивлением сказал:

– В другое время я бы взял тебя на воспитание, чтобы увидеть, может ли просвещение изменить человеческую природу, но лишенный жизни уже не может дать ее никому.

– Вы зря так говорите, – сказал паж, – и зря так плохо думаете об Аонии. Я должен рассказать вам о ней, а также и о той, кого вы оставили. Знайте, что она жаждет вас видеть и нисколько не виновата в том, что над нею учинили силою, и вы бы стали во всем винить самого себя, если бы знали, как вы были не правы, оставив ее.

– Нам бы надо, – сказал Бимардер, – поговорить о многом, но сейчас прежде всего я хочу рассказать тебе о себе. И должен сказать, что не могу тебе объяснить своего поведения в отношении этих женщин. Так было угодно судьбе, и я лишь выполнил ее предначертание. Не требуй, чтобы я поступал разумно, ибо у меня более нет разума, который бы позволил мне трезво оценить собственные деяния. Но расскажи мне все, что знаешь о моей госпоже Аонии, так как раз я не успел утаить от тебя начало нашей любви, то тем паче не стоит скрывать ее конца.

Паж рассказал ему все, что узнал от Инеш. Бимардера не радовала мысль о том, что Аония оказалась во власти другого, однако его утешало, что вышла замуж она против своей воли, хотя он начинал сомневаться в этом, когда вспоминал, как она выглядела в день свадьбы. Впрочем, он готов был простить ей все и винить во всем самого себя.

Тут подошел потрясенный всем увиденным и услышанным отшельник. Он возблагодарил Бога, говоря:

– Спасибо вам, сын мой, за то, что избавили нас от людей, давно уже нападавших здесь на многих. Садитесь на ослика, и я отвезу вас к часовне, где вы и расскажете мне обо всем, что вам пришлось пережить.

При помощи пажа и отшельника Бимардер взобрался на ослика, и они, поддерживая со всех сторон, довезли его до часовни, где, несмотря на свою бедность, отшельник постарался окружить его лаской и заботой. Он же рассказал, что эти дикари были людьми разумными, ибо ему случалось разговаривать с ними, хотя он и не знал, откуда они пришли в эти края: он пытался внушить им мысль о спасении души и выговаривал им словами Евангелия за некоторые совершенные ими проступки. Но они не захотели его слушать, так что он не знал, ни какой они веры, ни какого роду и племени.

А Бимардер теперь более всего желал выздороветь, как когда-то более всего желал смерти. Он хотел увидеть Аонию и выслушать ее оправдания. Он приказал отыскать Инеш, рассказать ей, в каком он состоянии, и узнать, как он сможет увидеть Аонию.

Инеш тоже после разговора с пажом только и думала, как с ним встретиться опять, так как разыскать его ей приказала Аония. Много раз Инеш возвращалась туда, где его оставила, и наконец нашла его. Паж поведал ей обо всем происшедшем, что вызвало ее радость и удивление. Она тут же сообщила обо всем Аонии, которая обрадовалась так, словно ей вернули жизнь. Инеш сказала ей, что недели через две Бимардер вполне оправится от ран. И поэтому Аония попросила Бимардера ждать ее на дороге, ведущей ко дворцу Ламентора, чтобы там наконец они решили, как им дальше быть.

Инеш передала это пажу, а тот своему господину, который столь обрадовался этому известию, что стал быстро оправляться от своей болезни. Но еще более радовалась Аония, которая, не умея скрыть своих чувств, совершала столь странные поступки, что ее муж заподозрил неладное и не спускал с нее глаз.

Глава XLVIII

О том, что случилось с Аонией после встречи с Бимардером и как их убил ее муж Орфилену, также нашедший смерть от рук Бимардера

Для Бимардера настал день его беды. Вместе с пажом он покинул часовню и, когда было около полудня, подошел к ясеню, в тени которого и решил отдохнуть.

Аония не забыла своего обещания и считала дни до встречи с Бимардером. Взяв с собой Инеш и двух слуг, она, почувствовав, что пришел ее час, отправилась ко дворцу Ламентора якобы для того, чтобы посмотреть, как идет его строительство. Она часто приходила к этому дворцу, ибо он действительно получался очень красивым.

Дойдя до того места, у которого ее должен был ждать Бимардер, она выслала слуг вперед, а сама вместе с Инеш свернула с пути и пошла к ясеню. Между тем ее муж, мучимый подозрениями, притворился, что уходит в другом направлении, а сам все время следил за нею. Он увидел, как она повернула к ясеню и, подойдя к нему, оказалась в объятиях Бимардера на зеленой траве, под деревом, казалось, созданным, чтобы стать могилою для них обоих. Тем временем Бимардер радостно сжимал в объятиях.

Аонию, и они все более убеждались во взаимной любви, вспоминая, сколько им довелось претерпеть бессмысленных страданий и сомнений и надеясь больше никогда не разлучаться. Так бы оно и случилось, если бы смерть уже не стучалась к ним в дверь.

Муж Аонии подошел к ним и, увидев их вместе, выхватил из ножен меч и нанес огромную рану в голову Бимардера, поднявшего свой посох, защищая скорей Аонию, чем самого себя.

Но муж ее, непреклонный в своем намерении, поразил ее в грудь. Аония же при виде обнаженного меча только воскликнула:

– О любовь, вот твоя награда!

Бимардер уже не мог стоять на ногах, страдая более от боли, причиненной Аонии, чем от собственной раны. Но по воле судьбы, желавшей гибели всех троих, он успел ударить соперника в голову и увидел его хлынувшую рекой кровь и вышедшие наружу мозги. Но, падая, муж Аонии, словно в отчаянии, нанес Бимардеру последнюю рану в плечо, ставшую для влюбленного роковой.

Одновременно все трое упали на землю. Я думаю, что причиной последней раны Бимардера была Аония, так как, падая, она успела протянуть к нему руки и обняла его. Так их и нашли в объятиях друг друга.

Таков был конец Бимардера, и его предвещали и слова тени, и гибель его коня, и многое другое, происшедшее близ ясеня.

Все это случилось так быстро, что паж и Инеш не могли помочь своим господам и только кричали и проливали слезы при виде столь безжалостной смерти, ставшей причиной еще многих других несчастий.

Слуги, шедшие впереди, обернулись на горькие крики Инеш. Рвя на себе волосы и плача, они сообщили об этом Ламентору, который и без того всегда пребывал в печали, но теперь она усугубилась. Он как человек разумный и сострадательный приказал похоронить их и возложил всю вину на Бимардера, не открывшего ему своих чувств (я думаю, что он этого не сделал, чтобы тому не пришлось ему отказывать). Их похоронили в новой часовне, выстроенной по распоряжению Ламентора для погребения этих молодых и несчастных влюбленных. Он приказал перенести туда и прах Белизы и перезахоронить его с торжественными почестями. Всем были установлены достойные надгробия, на которых была выбита их история.

Глава XLIX

О том, как отшельник и его племянник узнали о гибели Аонии и Бимардера и проводили их в последний путь

О гибели Аонии и Бимардера отшельник и его племянник узнали от людей, пришедших в их часовню за прахом Белизы. Они очень опечалились и приняли участие в похоронах несчастных влюбленных. В это время погибло и дитя дикарей. После похорон отшельник с племянником, молясь Богу, удалились к себе; также все время молился и Ламентор, к которому горе подкралось издалека. Однако оставим их, чтобы рассказать, чем занимался паж.

Глава L

О том, как паж доставил известие о гибели Бимардера своей госпоже Круэлсии в монастырь, где она обитала

Увидев смерть своего господина, паж, всегда опасавшийся именно этого, покинул Ламентора, опечаленный и тем, что уже видел, и тем, что ожидал увидеть в дальнейшем, ибо сердце ему подсказывало, что его беды этим не ограничатся. Ему пришлось стать дурным вестником для Круэлсии. Подъехав к монастырю, в котором она обитала, он постучался в ворота и послал за нею, ибо даже там она не смогла укрыться от беды, влекущей за собой и ее собственную гибель.

Едва она явилась, как, удивленная его приездом, спросила:

– Зачем ты сюда пожаловал?

– Затем, – отвечал паж, – чтобы сообщить вам о Нарбинделе.

Само это имя произвело такое действие на влюбленную Круэлсию, что она сразу представила свое будущее счастье. Но на самом деле ей было суждено потерять все, что у нее было. Она спросила:

– Что с ним? Где он? Он прислал тебя ко мне или сам приехал с тобою?

Кажется, она надеялась, что Бимардер, раскаиваясь или признавая принятые на себя обязательства, мог вернуться к ней. Но паж, заплаканный и неутешный, ответил:

– Сеньора, я отыскал его, только чтобы увидеть, как его убьют на моих глазах, которые больше никогда его не увидят. Это и есть последняя весть от него, других же вам уже не суждено услышать.

Когда Круэлсия, уже начавшая питать надежду на лучшее, услышала эти слова, она воскликнула:

– Нарбиндел умер!

Затем она поднесла руку к устам и лишилась чувств.

Долго она не приходила в себя, хотя все бросились хлопотать возле нее, и с тех пор не произнесла более ни слова, и казалось, что все чувства ее притупились, и она уже ничего не видела и не слышала. Этой беде ничем нельзя было помочь, хотя пытались применить многие средства. Она отказывалась от пищи, даже когда ее пытались кормить с ложечки, и поскольку, подобно всем нам, не могла жить, не поддерживая в себе сил, то и стала постепенно угасать.

Бедная старая мать, у которой Круэлсия была любимой дочерью, горячо оплакивала ее и Ромабизу, тревога о которой еще более усугубилась в связи с тем, что произошло с Круэлсией. Через пятнадцать дней силы ее окончательно угасли, и жизнь отлетела от нее. Ее горячо оплакивали все, кто знал ее и был при ее кончине. Монахини долго горевали о ней, устроили ей великолепные похороны и пытались утешить ее мать в горе, которое продолжалось до тех пор, пока не явилась Ромабиза, о которой я вам хочу рассказать. Ей вроде бы досталась лучшая доля, чем другим красавицам, которым пришлось рано закончить свои дни.

Глава LI

О том, как Ромабиза в поисках Тажбиана подошла к замку и увидела двух рыцарей, сражавшихся у его ворот, и о том, что еще с ней произошло

Ромабиза, обойдя немало краев и земель, порой переодетая, порой в своем обычном платье, расспрашивала всех о Тажбиане. И то ли фортуне уже надоело преследовать девушку, то ли она надумала дать ей лучшую долю, чем ее сестре, но Ромабиза оказалась в краях, где жил Ламентор. Проходя у подножия горной гряды, где был расположен прекрасный замок, она увидела ожесточенный поединок двух рыцарей: один из них был одет во все голубое с вытканными на голубом фоне желтыми ноготками. В его гербе на голубом поле был изображен их букет. Восседал рыцарь на сером в яблоках коне. Другой был одет во все коричневое, и его доспехи были украшены изображением чертополоха. В гербе его был изображен огромный костер как бы на фоне человеческого лица, также окруженного чертополохом. Восседал он на гнедом скакуне.

Они сражались с такой яростью, что вызвали удивление Ромабизы, а также смотревших на них обитателей замка. Наконец рыцарь с ноготками нанес сокрушительный удар рыцарю с чертополохом, а затем ранил в голову коня, так что и конь, и всадник стали падать. Тут рыцарь с ноготками попытался выбить соперника из седла, но рыцарь с чертополохом сумел ранить коня своего противника, и тот тут же сбросил седока, вскочившего, однако, быстро на ноги.

Тут они стали сражаться пешими и, поскольку у них уже не было щитов, наносили друг другу тяжкие и глубокие раны. Рыцарь ноготков настолько ослабел, что уже не мог оказывать достойное сопротивление своему противнику и стал отступать к воротам замка. Они тут же открылись, и из них вышло шесть воинов с алебардами, зажавших рыцаря чертополоха в столь тесное кольцо, что он, придя в отчаяние от такого вероломства, нанес ближайшему к себе воину такой удар по голове, что тот не устоял на ногах. Но другие подошли к рыцарю еще ближе, и тогда он ранил в плечо другого стражника, так что тот тоже упал.

Однако с рыцаря сняли шлем и, войдя на территорию замка, заключили несчастного в темницу, где, если бы его раны оказались глубокими, он вполне мог бы умереть.

Глава LII

О том, как Ромабиза, узнав в предательски плененном рыцаре Тажбиана, стала искать, кто бы его освободил

Ромабиза, стоявшая у ворот и смотревшая на попавшего под стражу рыцаря, сразу узнала Тажбиана, которого она разыскивала так давно и который всегда словно стоял у нее перед глазами, так что она не могла ошибиться, увидев его. Вначале она онемела от ужаса, а потом разрыдалась, умоляя людей из замка отпустить этого рыцаря, ибо для него и так было достаточным наказанием то, что его лишили победы.

Она так говорила, думая, что хозяин замка не стал сражаться с рыцарем, благодаря заступничеству прекрасной девицы, вероятно, своей возлюбленной, смотревшей на все это из окна. Но на самом деле все это было совсем не так.

– Он обошелся нам не так дешево, чтобы отдавать его просто так, – сказал ей мужчина, поднявшийся на башню, – но вам я посоветую идти своей дорогой, пока с вами не обошлись так же, как с ним: ведь если хозяин замка узнает, что его пленник будет страдать, если с вами начнут обращаться плохо, то вряд ли вам удастся избежать суровой темницы. Я говорю вам это, потому что вы женщина, иначе бы я никогда не сказал этих слов.

– Я бы не стала страдать, отвечала Ромабиза, – если бы со мной стали обращаться так, как вы говорите.

– Этого не может быть, – отвечал мужчина, – так как если Ламбертеу захватит вас в плен, то вы проведете здесь не менее десяти лет.

Когда Ромабиза услышала это, то решила, что нет смысла умолять того, кто не поддается мольбам. Она решила сделать все для освобождения Тажбиана, даже если для этого ей пришлось бы пожертвовать собственной жизнью, которую и так она во имя любви подвергала бесчисленным опасностям. Она стала думать, где бы ей найти такого рыцаря, который бы не побоялся призвать Ламбертеу поступать по совести; если бы ему бросили вызов двое рыцарей, он бы побоялся его принять, но на вызов кого-то одного он бы вышел, заранее считая себя победителем. Тогда ей пришло на ум, что большим другом Тажбиана и славным рыцарем был Ламентор и что он бы не отказался от этой миссии. И поскольку он жил близко, она сразу же направилась к нему, не переставая оплакивать Тажбиана, который был ей дороже собственной жизни.

Глава LIII

В которой объясняется, кто такой Ламбертеу и почему он сражался со всеми проезжающими мимо рыцарями

А теперь я хочу, чтобы вы знали, что этот самый рыцарь Ламбертеу, прозванный из-за своего характера Грозным, влюбился в прекрасную девицу, дочь одной вдовы, имевшей замок неподалеку от его владений. Когда он попросил ее руки у матери, та, испугавшись, согласилась. Но сама Лурибайна, ибо именно так звали девицу, отказала ему из-за его грубости и главным образом из-за того, что любила другого – хорошо воспитанного и приятного в общении рыцаря по имени Женау, у которого также был замок поблизости.

Узнав об этом, Ламбертеу еще несколько раз попытал счастья, но, ничего не добившись от Лурибайны, решил заполучить ее в свои руки любым путем, в том числе, если придется, и силой, так как любовь не останавливается ни перед чем. Поскольку он неотступно только об этом и думал, то однажды подстерег Лурибайну, когда она вместе с другими женщинами отдыхала в прекрасном яблоневом саду. Так как среди этих женщин некоторые были заранее подкуплены Ламбертеу, он знал, когда лучше всего было проникнуть в сад, никем не охранявшийся. Ему запросто удалось похитить Лурибайну, причем он не обращал внимания на слезы ее матери, некоторых женщин и самой девушки, едва не лишившейся чувств и тщетно взывавшей к своему другу Женау.

Ламбертеу делал все, чтобы ее утешить, говоря ей и о своей любви, и о том, что не меньше Женау был достоин ответного чувства. Часто он был на грани того, чтобы силой принудить девушку отдать ему свою любовь, на что она не соглашалась, говоря, что умрет от такого бесчестья и что вряд ли он преумножит свою славу, если надругается над беззащитной девушкой. Ламбертеу это показалось разумным. И, прекратив свои домогательства, он решил, что рано или поздно она, увидев, что не сможет освободиться от его власти, все равно примет его любовь. Но, боясь нападения Женау, надумал бдительно охранять свой замок, так как понимал, что едва Женау узнает, где Лурибайна, как начнет ее разыскивать и не убоится поединка. Поэтому Ламбертеу взял за правило выходить на поединок с каждым проезжающим мимо рыцарем и побежденных брал в плен, надеясь встретиться таким образом с Женау и убить его. Тем временем он старался предупреждать все желания Лурибайны, думая расположить ее к себе. Но, несмотря на его усилия, она относилась к нему с каждым днем все хуже.

Зная, что Ламбертеу жаждет смерти Женау, Лурибайна все время стояла у окна, надеясь, что когда подъедет ее возлюбленный, она успеет подать ему знак о грозящей ему опасности. А она все время верила, что, узнав о беде, Женау придет ей на помощь. Поэтому Ламбертеу соблюдал установленный им самим обычай, и голубой цвет его доспехов означал, что он ревнует к Женау, а ноготки – что он любит Лурибайну.

Глава LIV

О том, как Ромабиза просила у Ламентора помощи в освобождении Тажбиана

До предела утомленная, Ромабиза пришла ко дворцу Ламентора и, войдя, с горьким плачем рассказала ему о судьбе Тажбиана, прося прийти на помощь другу в соответствии с законами рыцарства.

Ламентор выслушал Ромабизу и, хотя его постоянное горе было столь велико, что его трудно было преумножить, не преминул сказать ей:

– Госпожа Ромабиза, я понимаю, какие чувства вы испытываете к моему большому другу Тажбиану. На меня рассказ о его злоключениях произвел тяжкое впечатление, и вы правильно поступили, когда пришли ко мне. Но я думаю, что буду вам плохим помощником, и не потому, что побоюсь рискнуть ради него жизнью, а потому, что такой уж я несчастный, что стоит мне чего-то пожелать, как все происходит вопреки моим желаниям. Я хочу, чтобы вы это знали, а там пусть время покажет, что с нами будет.

Глава LV

О том, что Ламентор рассказал Ромабизе

Я решил поселиться в этих местах, надеясь найти здесь покой. Но все произошло вопреки моим желаниям, ибо первым делом я лишился Белизы. И, когда предавался здесь тоске и печали, сюда прибыл Нарбиндел, чтобы узнать о Тажбиане.

– Я все это знаю, – сказала Ромабиза.

– Это еще не все, – проговорил Ламентор, – так как Нарбиндел полюбил Аонию, сестру Белизы, и вместо того чтобы просить ее в жены, в чем бы я ему не отказал, переоделся пастухом и стал ей оказывать знаки внимания, пока я не выдал ее замуж за рыцаря, проживавшего неподалеку отсюда. Но любовь их была столь велика, что однажды муж Аонии застал их вместе под ясенем и убил их, но погиб и сам. Но так как фортуне этого было мало, то, узнав об этом, ваша сестра Круэлсия, возлагавшая некоторые надежды на Нарбиндела, лишилась рассудка, отказалась от пищи и умерла от истощения. Теперь вы можете судить, сколько у меня причин для горя.

Ромабиза с ужасом внимала этой повести, представляла себе любовь своей несчастной сестры и оплакивала гибель ее и Нарбиндела, которого любила, как брата. Но, несмотря на это, не преминула сказать:

– Сеньор Ламентор, к сожалению, не мне, а другим пришлось утешать вас, однако я прошу вас, если вы не передумали, спасти жизнь Тажбиану, ибо чувствую, что, кроме вас, этого сделать некому.

– Я вам рассказал это, – отвечал Ламентор, – вовсе не для того, чтобы отказаться помочь ему всем, чем смогу, а для того, чтобы вы потом не говорили, что я не предупредил вас о том, что меня преследуют сплошные несчастья.

– Будь что будет, – сказала Ромабиза, – но сердце мне подсказывает, что только вы можете освободить Тажбиана.

– Будь по-вашему, – отвечал Ламентор, – поедемте.

Глава LVI

О том, как Ламентор по просьбе Ромабизы, чтобы освободить Тажбиана, бился на поединке с рыцарем ноготков

Итак, взяв с собой свои черные латы, верхом на вороном коне Ламентор направился к замку Ламбертеу. Они с Ромабизой приблизились к замку на следующий вечер и переночевали в лесу, чтобы их никто не увидел. Утром Ламентор отправился в замок. Когда он постучал в ворота, из них выехал Ламбертеу в доспехах и на добром коне.

Ламентор сразу узнал его по описанию доспехов, сделанному Ромабизой, и сказал:

– Сеньор рыцарь, у меня к вам две просьбы, и если вы их исполните, то не только поступите по-рыцарски, но и заслужите мое глубокое уважение.

– О чем же вы просите? – спросил Ламбертеу.

– Во-первых, – отвечал Ламентор, – соблаговолите возвратить этой девице рыцаря, которого она вам укажет, со всем его добром. Во-вторых, верните матери похищенную вами девицу и не принуждайте ее к тому, чего она не хочет, ибо рыцари должны защищать, а не бесчестить девиц.

О судьбе Лурибайны Ламентор узнал от хозяина, у которого останавливался по пути к замку, и сразу же решил присовокупить это к своей просьбе, ибо если бы Ламбертеу не согласился и на это, то тем больше было бы оснований вызвать его на поединок и уповать на Божью помощь.

– Я не могу, – отвечал Ламбертеу, – согласиться ни на одну из этих просьб. И зачем мне отпускать от себя девицу, если через какое-то время вам понадобится здесь заступница?

Поскольку Ламентор не любил ограничиваться словами и видел, что надо переходить к делу, то сказал:

– Раз вы этого хотите, то пусть Бог нас рассудит.

Он отъехал на должное расстояние и тут же получил сильнейший удар копьем в грудь и едва не упал, но ответный удар, нанесенный им Ламбертеу, свалил того с коня, однако он тут же встал на ноги. Ламентор, еще не оправившийся от раны, чтобы не иметь преимуществ перед противником, также спешился, и они начали биться, с яростью ломая щиты и оружие. Поскольку Ламентор был более опытным бойцом, чем Ламбертеу, исход поединка начал склоняться в его пользу, и Ламбертеу отступил к замковым воротам.

Тут они открылись, и из них вышли шесть воинов, вооруженных алебардами и пиками, и окружили Ламентора. Он же знал свой жребий и, не сомневаясь в собственной гибели, решил продать свою жизнь подороже. Подняв меч обоими руками, он нанес Ламбертеу смертельный удар в голову, такой сильный, что сам чуть не упал с ног. К тому же он очень ослабел от раны. Он пришел в себя от ударов пиками, которыми его пытались добить стражники, и уже не надеялся отбиться, если бы ему на помощь не пришел выехавший из леса рыцарь, закричавший:

– На них, господин рыцарь! Смерть всем этим предателям!

И, пришпорив коня, выхватил копье и нанес одному из воинов удар в грудь, так что пригвоздил его к стене, отчего копье переломилось. Все воины бросились на него и стали разить алебардами его коня, словно во время боя быков, но конь ударил в грудь одного из воинов, и они упали мертвыми. Рыцарь также упал на землю подле Ламентора, и во время падения с него слетел шлем. И, увидев это, один из воинов Ламбертеу хотел этим воспользоваться, но стоявшая у окна Лурибайна узнала своего долгожданного Женау и успела ему крикнуть:

– Берегитесь!

Ламентор повернул голову и, увидев крадущегося к Женау воина, поднял меч и отрубил негодяю обе руки. Но тут на Ламентора набросились трое воинов, сжавших его в тиски, он едва не упал и не мог свободно двигаться. Но Женау уже успел надеть шлем и нанес одному из воинов такой удар, что отрубил ему ногу, а следующим ударом ранил его в бок. Двое других воинов Ламбертеу, увидев это, бросились в замок, а Женау за ними, так как они не успели закрыть ворота. Воины, видя, что не могут от него спастись, стали просить его сохранить им жизнь.

– Я это сделаю, – отвечал Женау, – если вы доставите ко мне находящуюся здесь Лурибайну.

– В этом вам никто не будет препятствовать, – отвечали они, – так как Ламбертеу нет уже в живых.

Тогда Женау, разоружив их, вернулся к Ламентору, который сидел, не в силах встать от раны в груди. Близ него была Ромабиза. Ламентора перенесли в замок, где всех встретила Лурибайна, разрыдавшаяся от любви к своему другу Женау, который, узнав о ее похищении, сразу же примчался из дальних странствий, и Бог привел его к замку как раз вовремя, чтобы помочь Ламентору, но не в том, чтобы сохранить его жизнь, ибо час его пробил, а в том, чтобы покончить с этой затянувшейся ссорой.

Глава LVII

О том, как Ламентор умер от ран, нанесенных рыцарем чертополоха

Ламентора уложили в постель, и Лурибайна стала его выхаживать, а она была большой искусницей в подобных делах и делала это с большим рвением, ибо понимала, от какой доли он ее избавил. Ламентор попросил Женау отправиться на поиски Тажбиана, которого Ромабиза уже искала с одним из воинов.

Она нашла его, чему он несказанно удивился, так как люди, дававшие ему есть, говорили, что ее нет в живых.

Кто мог бы описать радость обоих от этой встречи? Но пока еще они не могли рассказать друг другу обо всем, через что им пришлось пройти. Пришел Женау и сказал Тажбиану:

– Господин рыцарь, идите сюда, потому что погибает человек, отдавший жизнь, чтобы спасти вас.

Он так сказал, ибо знал, что Ламентору не суждено выжить после подобной раны.

Тажбиан, еще не понимая, что случилось, отвечал:

– Пойдемте, сеньор, куда прикажете. Здесь должен распоряжаться не я, а те, кто спас меня.

Итак, они пришли в комнату, где находились Ламентор и Лурибайна. Когда Тажбиан увидел Ламентора, так тяжело раненного и так ослабевшего, что он не мог открыть глаз, то, хотя у него очень болели его собственные, весьма глубокие раны, от сострадания он чуть не упал. И неожиданно сказал:

– Я ведь знал, сеньор Ламентор, что избавление мне может прийти только от вас.

Ламентор хотел подняться, но не смог, но сделал над собой усилие и сказал:

– Оно пришло к вам, сеньор Тажбиан, от вашей верной подруги, стоящей здесь госпожи Ромабизы, которая столько всего претерпела, чтобы вас найти и освободить.

Он хотел сказать что-то еще, но потерял сознание и речь. Все тут же стали пытаться ему помочь. Женау и Лурибайна, узнав, что это тот самый Ламентор, который пользовался всеобщим уважением в округе, очень опечалились, видя его в таком состоянии. Через какое-то время показалось, что он заснул. И Лурибайна сказала, чтобы не мешали ему спать, ибо сон может ему быть только полезен.

Глава LVIII

О том, как после смерти Ламентора Тажбиан женился на Ромабизе, а Женау – на Лурибайне

У Ромабизы и Тажбиана было время поговорить о пережитом, и Ромабиза рассказала своему другу о судьбе Нарбиндела и своей сестры Круэлсии: при этом она, как ранее Ламентор, проливала горькие слезы, а Тажбиан опечалился и долгое время молчал, размышляя о такой судьбе. Но, видя, что этому горю ничем не помочь, он постарался скрыть свою печаль и стал благодарить Ромабизу за все, что она сделала, и изъявил желание жениться на ней, ибо нельзя было бы найти другой женщины, которая бы сделала для него столько же или хотя бы толику того, что она.

Лурибайна и Женау говорили друг другу слова любви, но не радости, ибо не такое было время. Вскоре проснулся Ламентор и, подозвав к себе двух рыцарей и их подруг, сказал:

– Мне бы хотелось, сеньор Тажбиан, чтобы на моем опыте вы кое-что познали, независимо от того, опечалит ли это вас или порадует, но у меня нет сил говорить об этом; я оставляю вас наедине с этим миром, который вы уже знаете, и прошу вас как друг, чтобы вы относились с уважением к добродетели сеньоры Ромабизы и женились на ней. Я знаю, что вы так и сделаете, ибо она достойна вас. Я хочу, чтобы вы присмотрели за моим домом, отплатив за труды моим людям. Возьмите к себе мою дочь с няней. Если Богу будет угодно продлить ее дни, то она будет богатой наследницей и вам будет нетрудно выдать ее замуж, если же нет – все мое имущество перейдет к вам, чего вы вполне заслуживаете за свои подвиги. Что касается вас, сеньор Женау, и вашей подруги Лурибайны, то я вас только прошу уважать волю ее матери.

Он хотел сказать что-то еще, но не мог и начал было молиться, сложив руки, и умер, и окружающие только успели вложить ему в руки свечу, а исповедали и причастили его еще накануне.

И Тажбиан, и Ромабиза, увидев, что Ламентор умер, так горько оплакивали его вместе с Женау и Лурибайной, что было удивительно смотреть на это. Но когда прошло некоторое время, Тажбиан решил исполнить последнюю волю Ламентора. К тому времени к ним прибыла и мать Лурибайны, которая очень радовалась ее браку с Женау. Все они получили богатое наследство в виде трех замков. Ламентор был торжественно погребен в роскошной гробнице у себя во дворце подле своей подруги Белизы, как он и завещал.

И, взяв с собою няню и Ариму, которая только недавно прибыла из монастыря, куда ее поместил отец, выполнив все его заветы, они отправились в замок матери Ромабизы, невероятно им обрадовавшейся и считавшей все это вознаграждением за прошлые страдания. Там и поженились Тажбиан и Ромабиза и, относясь к имуществу Ламентора так же бережно, как и к собственному, жили в радости и довольстве, избегнув стольких несчастий, выпавших на долю их друзей, тяжкой ценой оплативших все свои желания.

Комментарии

Настоящий перевод «Истории молодой девушки» выполнен по ее наиболее авторитетному на сегодняшний день изданию, выполненному в 1947 г. Д. Е. Грокенбергер / Ribeiro Bernardim. Historia de Menina e Moça. – Lisboa, 1947/ Подобно этой исследовательнице, мы считаем феррарское издание романа editio princeps (см. вступительную статью). Однако для удобства читателя в текст введено членение на главы с подзаголовками, как это сделано во втором (эворском) издании. Поскольку феррарское издание состоит из I части романа и семнадцати глав II части, было решено опубликовать, по примеру португальских издателей, и главы с 18 по 58 II части по эворскому изданию, тем более что споры о принадлежности их Бернардину весьма далеки от завершения.

С. 59. Совсем молодой девушкой меня увезли из дома моей матери. – В эворском издании – из дома моего отца. Образ молодой девушки в дальнейшем повествовании остается непроясненным. Элдер Маседу видел в ней душу Аонии, ожидающей в потустороннем мире душу Бимардера (Macedo Helder. Do Significado Oculto da Menina e Moça. – Lisboa, 1977. – P. 111).

…в дальние края. – Э. Маседу связывает мотив изгнания, проходящий через всю «Историю молодой девушки», с судьбами высланных из Португалии евреев. Однако можно вспомнить, что в XV–XVI вв. многие португальцы вынуждены были оставить Родину, спасаясь от преследований, прежде всего короля Жуана II, а затем и Мануэла; среди этих изгнанников был и знаменитый мореплаватель Магеллан.

…мне так было изначально суждено свыше. – Мотив жестокого, неумолимого Рока и бессмысленной, злой Судьбы, противостоящей высоким устремлениям героя, характерен для миросозерцания Бернардина, поэтому он не осуждает ни одного из героев романа. Аналогичный образ Судьбы намечен и в лирике Камоэнса, чье мироощущение, однако, было менее трагичным, чем Бернардина, ибо в его интерпретации Судьба могла физически уничтожить нравственно прекрасного человека, но не могла разрушить его духовный мир, построенный по законам Добра и Красоты. У Камоэнса на смену одной личности с гуманистическим складом мышления приходила другая, и сражение с Судьбой продолжалось. Бернардин взирает на мир более пессимистично: его герой Бимардер из-за ударов Судьбы утрачивает собственную сущность, что отражается даже в самой перемене имени.

С. 60…вечно неизменные горные вершины. – Пейзаж в романе всегда несет в себе глубокий философский подтекст.

…больше сроднилась со своей болью, чем сроднился со мной ее виновник. – Характерная для стиля Бернардина игра слов.

…два года я здесь. – В дальнейшем тексте нет никаких отсылок к этому факту.

С. 63…самые тенистые места были на том берегу. – Элдер Маседу полагает, что в образной системе Б. Рибейру река отделяет мир земной от мира потустороннего.

…в густой тени зеленого ясеня. – Образ ясеня является сквозным в романе, ибо под этим деревом происходят все события, важные для Бимардера и Аонии: здесь Бимардер теряет коня, здесь же слышит слова таинственной тени, под этим же ясенем убивает быка и здесь же погибает вместе с Аонией и ее муж.

С. 64…бедная птица, не прерывая пения, неизвестно почему, мертвой упала в воду. – Гибель соловья открывает серию бессмысленных смертей, описанных в романе (смерть рыцаря, охранявшего мост, смерть Белизы, гибель Бимардера и Аонии и т. д.)

…высокая, статная женщина. – Эта женщина, «дама былых времен», и является повествовательницей в романе. Фигура ее, как и «молодой девушки», остается непроясненной. Возможно, что Бернардин задумал ее как мать Нарбиндела-Бимардера. В том, что повествование в «Истории» ведется от лица женщины, чувствуется влияние «Фьяметгы» Боккаччо и галисийско-португальских песен о друге. Э. Маседу полагает, что женские образы несут в романе повышенную смысловую нагрузку, являясь воплощением криптоиудаизма.

С. 65…она на мгновение умолкла. – Вмешательство в прямую речь повествовательницы является одной из характерных особенностей стиля Б. Рибейру.

С. 67…несчастье легче перенести, когда знаешь, что оно преследует не только тебя, причем без причины и наперекор рассудку. – В этой фразе заключается свойственная Бернардину концепция Судьбы как силы абсурдной и бессмысленной.

О горе мне… – Отсюда начинается рассказ дамы былых времен, охватывающий собою практически весь роман за исключением редких вкраплений диалогической речи дамы и девицы. Однако постепенно повествование теряет черты прямой речи.

С. 69. И она рассказывала нам о странствующих рыцарях. – Интересно это свидетельство Бернардина о бытовании, наряду с литературой письменной, литературы устной, распространявшейся странствующими жугларами.

Но рыцари умеют казаться печальнее, чем на самом деле. – Действительно, по канонам рыцарского романа, рыцарь должен был казаться печальным и вздыхать по своей даме, она же должна была скрывать свои чувства.

С. 70. Сколько девиц, брошенных своими возлюбленными, уже приняла земля. – В этих словах нашел отражение кризис эпохи рыцарства.

Не такими оказались двое друзей. – Одним из этих рыцарей несомненно является Нарбиндел-Бимардер, а вторым – либо Авалор, либо Тажбиан.

…злопыхатели и задумали предательски погубить их. – Реальный ход повествования отклоняется от этой канвы.

…и сами они простились с жизнью. – В романе, однако, погибает только Аония, историю же Авалора и Аримы обычно считают незаконченной, хотя известны попытки трактовать отъезд героини к отцу и кораблекрушение Авалора как переход героев в потусторонний мир (см. цитируемую работу Э. Маседу).

С. 71…и до сих пор пастухи находят здесь обломки оружия и драгоценности. – По предположению Марии де Лурдеш Сарайва, эти слова могли относиться к землям вокруг Феррары, где часто находили этрусские гробницы и где осело немало евреев, выехавших из Португалии (Saraiva Maria de Lurdes. Comentario. // Ribeiro Bernardim. Menina e Moça. – Lisboa, s.a. – P.46)

C. 72. Ламентор. – Возможно, что это имя произведено от глагола lamentar – жаловаться. Однако Теофилу Брага считал, что имена всех героев «Истории молодой девушки» являются анаграммами и предложил их следующую расшифровку.

Два друга – Бернардин Рибейру и Себаштиан Диаш Загалу, его двоюродный брат и сын наследника усадьбы Кинта-душ-Лобуш Алвару Пиреша Загалу.

Нарбиндел – Бернардин Рибейру в период ухаживания за Лукресией Гонсалвеш в Синтре.

Тажбиан – Себаштиан Диаш Загалу, возлюбленный Амбросии Гонсалвеш, на которой в конце концов женился.

Бимардер – Бернардин Рибейру периода любви к своей двоюродной сестре Жуане Тавареш Загалу, которую он впервые увидел в Синтре.

Круэлсия – Лукресия Гонсалвеш, оставленная Бернардином ради Жуаны Тавареш Загалу.

Ромабиза – Амбросия Гонсалвеш, вышедшая замуж за Себаштиана Диаша Загалу.

Аония – Жуана Тавареш Загалу, дочь Саншу Тавареша и тетки Бернардина доны Инеш Алвареш Загалу. Девушка была похищена влюбившимся в нее королем Мануэлом, а впоследствии, по просьбе придворного Гашпара Гонсалвеша, стремившегося отомстить за оставленную Бернардином Рибейру сестру, насильно выдана замуж за Перу Гату (в романе Филену или Орфилену).

Инеш, или Эниш – дона Инеш Алвареш Загалу, жена Саншу Тавареша, воспитательница дочери короля Мануэла инфанты доны Беатриш.

Белиза – Изабел Тавареш Загалу, дочь Саншу Тавареша и Инеш Тавареш Загалу, знаменитая дама из Алентежу, возлюбленная короля Мануэла. Умерла в Синтре при рождении дочери.

Ламентор – Мануэл Тавареш, сопровождавший в Синтру свою сестру Изабел Тавареш.

Старый рыцарь, который жалуется, что у него похитили дочь, – Саншу Тавареш.

Фабударан – барон де Уфа – прозвище, данное при дворе Гашпару Гонсалвешу, алкайду Синтры, занимавшемуся сводничеством при короле Мануэле.

Филену или Орфилену – Перу Гату, женившийся по приказанию короля Мануэла на Жуане Тавареш Загалу.

Отшельник – Гашпар Диаш Загалу, капеллан инфанты доны Беатриш и дядя Б. Рибейру. После замужества Жуаны Загалу поэт удалился от двора и жил у дяди.

Арима – дочка, родившаяся у доны Изабел Тавареш. Сама дона Изабел удалилась в монастырь в Удивелаше, где и умерла молодой.

Авалор – Алвару де Атаиде, незаконный сын дона Алвару Португальского.

Гудиву – Диогу Гомеш Загалу, двоюродный брат поэта.

Обездоленная девица – дона Гиомар Коутиньу, дочь старого графа де Мариалва, самая богатая наследница Португалии. Однако король Мануэл не разрешал ей вступить во владение наследством, пока она не вышла замуж за его сына инфанта дона Фернанду.

Молодая девушка – дочь Бернардина Рибейру и его двоюродной сестры Жуаны, впоследствии удалившейся в монастырь в г. Эштреможе.

Дама былых времен – дона Жуана Диаш Загалу, мать поэта, которой отдали на воспитание его дочь и которая рассказывает ей историю отца и его друга. (Braga Teoflo. Bernardim Ribeiro e a Exegese da Menina e Moça. //Ribeiro Bernardim. Historia da Menina e Moça e Declaraçao das Saudades. – Porto, 1971. – P. 33–36).

C. 73…если вы хотите проехать через этот мост. – Поединок странствующего рыцаря с другим рыцарем, охраняющим мост, – обычная для рыцарского романа сцена, хотя восходит она, вероятно, к тому, что на больших дорогах попадались разбойники, требовавшие с путешественников денег. Бернардин всячески подчеркивает абсурдность поединка Ламентора с охранявшим мост рыцарем.

С. 75…та самая переправа – То есть переход от жизни к смерти.

С. 78…обычай под угрозой суровых наказаний был запрещен. – Указами от 1383 и 1386 гг. в Португалии было запрещено рвать на себе волосы в знак траура под угрозой штрафа или запрета погребения покойника до восьмого дня после смерти.

С. 81…не нашли лучшего лекарства от любви, чем изгнание. – Во II части романа это изгнание будет характеризоваться как вполне добровольное.

С. 82…Наденьте на меня другую рубашку. – М. де Лурдеш Сарайва видит в этих словах намек на иудаистский обряд облачения покойника в полотняную рубашку.

…и отерла рукавом рубашки его слезы. – Рукав рубашки (на самом деле не столько сам рукав, сколько пристегивающаяся к нему широкая оборка) – проходящий через весь роман лейт-образ, символизирующий связь любви со смертью. В дальнейшем Аония при виде сражающегося с быком Бимардера набросит рукав рубашки себе на голову, а при посещении больного Бимардера в пастушьей хижине оставит рукав своей рубашки ему на память.

С. 83. Потом Аония стала говорить со скорбью в голосе. – Обряд оплакивания и погребения Белизы нельзя назвать ни католическим, ни иудаистским, и относительно его трактовки ведутся споры.

С. 84…к мосту подъехал рыцарь. – Здесь начинается история Бимардера и Аонии.

…по поручению дамы, которая его любила. – Сторонники иудаистской теории образности «Истории молодой девушки» считают, что разрыв Бимардера с Акелизией-Круэлсией и его любовь к Аонии символизируют отказ нового христианина от насильно навязанного ему католичества и возвращение его в лоно иудаизма. Имя оставленной Бимардером девушки в феррарском издании – Акелизия. В эворском издании ее зовут Круэлсия.

С. 86. А в землях, откуда они прибыли, было принято. – Согласно обряду испанских евреев, женщины целовали руку покойного до обряда очищения, мужчины – после очищения и надевания на него туники. Описанный Бернардином обряд не совпадает с иудаистским.

С. 88…уселся под ясенем. – Относительно ясеня см. коммент. к с. 71.

С. 90…нужно ему изменить и имя. – Перемена (христианизация) имени – обычная для новых христиан практика.

С. 91. Бимардер (я только что горел – порт.) – В феррарском издании Бимардер, в эворском – Бимнардер. Э. Маседу возводит «огненную» символику этого имени к кострам инквизиции.

С. 92…ведь только сегодня ты пленился плачущей девицей. – Образ тени, неоднократно являвшейся Бимардеру, является одним из самых загадочных в романе, а ее слова означают бессмысленность сопротивления судьбе.

С. 93…он уже был почти мертв. – О символике гибели коня см. во вступительной статье.

…хижина с крышей из пробкового дерева. – На самом деле крыши крестьянских домов в Португалии никогда не делались из пробкового дуба.

С. 94…могло бы показаться, что столь мудрые слова были сказаны не им. – Действительно, слова старого пастуха имеют глубокий философский подтекст, однако пока комментаторы не выдвинули сколько-нибудь убедительного его толкования.

С. 95…где-нибудь переменить одежду и наняться к нему в помощники. – Темы переодевания и изменения человеческой судьбы часто встречаются в ренессансной литературе, в том числе и в португальской (например, в пьесах «Амфитрионы» и «Филодему» Камоэнса).

С. 96…у этих песен было еще одно достоинство. – Возможно, что далее Бернардин излагает своего рода манифест буколизма, основоположником которого в португальской литературе был именно он.

С. 97…встретимся нарочно, чтобы поговорить об этой истории няни. – Возможно, это реликт первоначального авторского замысла о создании своеобразного трагического Декамерона, сборника историй трагической любви (подобно «Темным аллеям» Бунина).

С. 100…он начал напевать. – Далее приводится вилансете (вариация на тему, предложенную в трехстрочном эпиграфе), написанная так называемой большой, т. е. семисложной редондильей. Последняя строфа (семь строк) в эворском издании отсутствует.

С. 103…там рос ясень. – Далее сам Б. Рибейру подчеркивает сквозной характер этого образа.

…Парки влекли его к этому месту. – В подлиннике os fados – боги судьбы. Сссылками на рок, предопределение и судьбу Бернардин пытается как бы оправдать своего героя, сошедшего с пути рыцарского служения, что и стало причиной его гибели. Однако писатель подчеркивает роковой, обреченный характер самой земли, в которой Бимардер встретился с Аонией, тем самым как бы говоря, что жизнь оказывается шире кодекса рыцарской чести.

…рукав ночной рубашки. – Еще одно упоминание сквозного образа, символизирующего роковой характер страсти и ее связь со смертью.

С. 104…она потеряла сознание. – Этот прием свидетельствует о некоторой ограниченности или рудиментарности средств психологического анализа, доступных Бернардину. В главе IX второй части Бернардин «заставляет» упасть Авалора, чтобы подчеркнуть силу его любви к Ариме.

С. 107…песню типа солау. – В текстах XVI в. часто говорится об этих песнях, но других их примеров не сохранилось. К. Михаэлис связывает этот термин со словом sol – солнце и подразумевает, что он означает грустную песню, исполнявшуюся на открытом воздухе. Солау Бернардина написан большой редондильей и построен на следующей рифмовке: ABCB/CDCD/E (косая черта обозначает синтаксическую членимость поэтического текста).

С. 110. Могла ли я подумать, что будет с сеньорой Белизой… – Эта версия бегства Белизы из родительского дома весьма отличается от той, что приводится в XXX главе II части романа.

С. 112…спустила из окна наружу рукав своей рубашки. – Очередное упоминание сквозного образа.

С. 116…неподалеку был храм. – Вообще роман Б. Рибейру отличается редким безразличием к вопросам религии. В XV главе II части романа есть упоминание о нимфах, служивших Диане. По Бернардину, миром правит не столько Бог, сколько Рок. Подтягивание мировоззрения Бернардина к взглядам гностиков и каббалистов в книге Э. Маседу «Об оккультном смысле “Истории молодой девушки”» представляется нам надуманным.

С. 117. И мой отец… – По справедливому замечанию Марии де Лурдеш Сарайва, упоминания об отце в «Истории молодой девушки» сродни роли хора в греческой трагедии: они как бы призывают не забывать, что все в мире совершается по воле Рока.

…часть рукава. – Упоминание о рукаве рубашки также символизирует неумолимость рокового конца, ожидающего Бимардера и Аонию. М. де Лурдеш Сарайва видит в этом образе аллюзии на погребальный саван, в который иудеи облачали покойников.

С. 118. Меня уводят! – В этом восклицании Аонии просматривается параллелизм с ее же словами из VIII главы I части, обращенным к Ламентору накануне смерти Белизы: «Вставайте, сеньор, вставайте, от вас уводят Белизу!»

С. 120…Филену, муж Аонии. – В феррарском издании мужа Аонии зовут Филену, в эворском – Орфилену.

С. 121. Сеньора, перестаньте плакать! – В словах Инеш сквозит обывательский «здравый смысл», в конечном итоге противопоставляемый высоким идеалам рыцарства. Однако, хотя Бимардер и Аония уже в состоянии пойти наперекор судьбе, они еще не могут принять моральных норм, проповедуемых Инеш.

С. 123. Деликатность ее слов и поступков казалась неземной. – Арима всюду описывается как donna angelicata, не столько живая женщина, сколько неоплатоническая идея красоты и совершенства, которого тщетно стремится достичь Авалор.

С. 125…в этих краях вы чужестранка. – Эти слова являются одним из веских аргументов сторонников новохристианского характера символики романа.

С. 131…успел уже выйти из себя. – Поскольку вся история Авалора и Аримы носит мистический характер, то и эти слова нельзя считать случайными, особенно если их сопоставить с дальнейшим обменом репликами между героями: Авалор говорит, что возле Аримы путь ему показался кратким, а она отвечает, что ей он показался долгим, потому что она находилась рядом с Авалором. По-видимому, Авалор «вышел из себя», когда окончательно влюбился в Ариму и был готов забыть об обездоленной девице, т. е. подобно Бимардеру отказаться от рыцарского служения. Однако в дальнейшем он вернулся на «правильную», с точки зрения автора романа, стезю, поэтому его конец отличается от конца Бимардера.

С. 132…во тьме сбился с пути. – Символика утраты пути опять же связана с мотивом отказа от рыцарского долга.

С. 133. В ней было то, чего, насколько я знаю, не было в других. – Интересно, что в подобных неопределенных выражениях в оде Камоэнса «Pode um desejo imenso» воспевается дама, возможно, вдохновившая его на написание «Лузиад». Камоэнс определяет красоту дамы как «Это не знаю что, // которое вдохновляет не знаю как. // Оно вроде бы невидимо, // но взгляд его видит. // Это понятие не вмещается в наши чувства. // И вся тосканская поэзия, // Больше других воскресившая Феба, // Никогда не видела его ни в Беатриче, ни в Лауре».

С. 138…она настолько не от мира сего, что никому не следует ее любить. – Эти слова пока не находят удовлетворительного толкования, хотя именно в них заключается тайна любви Авалора. Возможно, в них содержится намек на аллегорический характер образа Аримы. Также не исключено, что под именем Аримы, как полагал Т. Брага, подразумевается Мария, дочь Изабел Тавареш, в очень юном возрасте удалившаяся в монастырь и вскоре там умершая (Braga Teóflo. Redução dos Anagramas do «Livro das Saudades»// Ribeiro Bernardim. História da Menina e Moça. – Porto, 1971. – P.35).

С. 140. По берегу грозной реки. – Следующий далее романс Авалора (романсом он назван, ибо построен на одной сквозной рифме, как и традиционные португальские романсы) содержит в себе намеки на загадочную судьбу Авалора. Э. Маседу считает, что в этом романсе тьма ассоциируется со смертью Аримы, и река отделяет мир земной от мира потустороннего. В этом потустороннем мире находятся Арима, а также «дама былых времен» и ее собеседница «молодая девушка». Интересно, что в феррарском издании две последних строки романса звучат таким образом: «Mas sao as aguas do mar// de quem se pode far» (Но это воды того моря, в котором можно не сомневаться»), а в эворском: «Mas mais sao as magoas do mar// Do que se pode cuidar» (ведь в море больше несчастий, чем можно подумать).

С. 142. Спаси меня, Господи! – В эворском издании – «спаси меня, святая Мария!» Некоторые комментаторы видят в этих словах христианскую направленность текста, связанную со стремлением обезопасить его от цензуры.

С. 143. Раз тело обречено на несчастья… – В этих словах примечательна решимость героя умереть.

Ибо говорят, что среди волн также есть место для тех, кто чтит религию. – По-португальски: «Que contam que tambem moram nas aguas coisas que guardam religiao» (так как рассказывают, что в водах также обитают вещи, сохраняющие религию) – одно из самых загадочных мест в романе, заключающее в себе тайну Авалора. Возможно, что дальнейшие страницы романа действительно посвящены «хождению по мукам» души Авалора и ее искуплению грехов путем рыцарского служения униженным и обиженным, причем совершенно посторонним людям, с которыми ее может связывать только рыцарский кодекс чести.

Разве ты не помнишь, Авалор, что море не терпит мертвечины? – Опять же одна из главных загадок романа. Возможно, имеется в виду, что дальнейшие мытарства Авалор претерпевает, уже будучи мертвым, и они представляют собой путь его души к искуплению грехов.

С. 144. Горе тому, кто уже не может обманываться. – Толкование этих слов может быть неоднозначным. Не исключено, что к душе Авалора в потустороннем мире обращается душа другого влюбленного.

С. 147…меня избрали для службы Диане. – Одна из очень немногих ссылок на классическую мифологию. Впрочем, из дальнейшего следует, что под храмом Дианы, скорее всего, понимается современный Бернардину монастырь.

С. 148…как хищная тигрица, прибежавшая издалека… – Этот образ (с заменой тигрицы на львицу) будет употреблен Камоэнсом при характеристике короля Жуана I в битве при Алжубарроте («Лузиады», V, 36–37).

С. 149…и дал девице повод подумать о нем плохо. – Подобно Бимардеру, Авалор хотел было уклониться от исполнения рыцарского долга, но потом нашел в себе силы его выполнить.

С. 152…он с гневом обратился к прибывшей с ним девице и сказал. – После этих слов в феррарском издании романа значится традиционная для того времени концовка Laus Deo (слава Богу), и после повествования о подвигах отца Авалора идет рассказ о нем самом, причем фрагменты текста все равно между собой не стыкуются, так как вместо обещанных слов рыцаря идут слова Авалора. Начиная с XVIII главы II части, текст романа печатается по эворскому изданию Андре из Бургоса 1557 г.

С. 154. На это отец отвечал. – Теперь слова, ранее приписанные Авалору, продолжает его отец.

С. 157… и девица бросилась их утирать рукавом своей рубашки. – Опять эта деталь символизирует верность героев своему чувству вплоть до самой смерти.

…она послала за девицей… – Интересно, что как только Зиселия восстанавливается в своих правах, а Олания оказывается в положении униженной и оскорбленной, на нее сразу переходит симпатия автора.

С. 159…всюду царят перемены. – Характерное для приближающегося кризиса Возрождения осознание эпохи. В сонете Камоэнса «Mudamse os tempos» сказано, что «весь мир состоит из изменений» («todo о Mundo é composto da mudança»).

…сам с собою он порешил, что со временем отыщет Оланию. – Эта сюжетная линия не имеет продолжения.

С. 160. Если ты Арима, не отрицай этого. – Можно думать, что по замыслу автора к душе Авалора взывает душа Аримы.

С. 162…он въехал в долину. – Возможно, душе Авалора дается кратковременное отдохновение перед следующим испытанием.

С. 164…нашу обитель посетил Донанфер. – Очень любопытный сюжетно-композиционный ход – история Донанфера, Зиселии и Олании, рассказанная с точки зрения Олании. Парадоксально только то, что упоминаемый Оланией рыцарь – победитель Донанфера – это сам Авалор, который слушает повествование о собственных деяниях. Можно заметить, что в этом эпизоде опять содержится намек на абсурдность рыцарских подвигов, ибо, защитив одну девицу, Авалор невольно обидел другую.

С. 165…в свое время я вам еще многое расскажу о последующих событиях. – На самом деле эта сюжетная линия не находит продолжения в романе.

С. 166…в замок матери Круэлсии… – В феррарском издании эту героиню зовут Акелизией.

Нарбиндел – также анаграмма имени Бернардин. До встречи с Аонией герой называет себя Нарбинделом, а после встречи с ней меняет свое имя на Бимардер и как бы становится другим человеком.

С. 167. Бошлия (Boslia) – анаграмма слова Lisboa (Лиссабон).

…переодевшись в одежду простолюдина. – То есть опять же нарушив рыцарский кодекс поведения.

С. 168…его младшая дочь. – То есть Аония.

С. 173. История гласит. – Далее повторяется то, о чем уже говорилось в XXVI главе II части, что свидетельствует о том, что над романом работал не один автор.

С. 176. Тем временем к ним подошла девица со своим пажом. – По-видимому, имеется в виду Фартазия, сестра Фамбударана. Имя увозимой рыцарями девицы остается неизвестным. Бессмысленность поединка Ламентора с рыцарями подчеркивается тем, что он чуть не сделал Фартазию несчастной, а также тем, что Ламентор принес рыцарям извинения.

…он увидел навьюченную лошадь и стоявшего возле нее юношу и другого юношу и даму. – Дама оказывается Белизой, но из предшествующего текста неизвестно, кто были ее спутники и откуда взялась навьюченная лошадь.

С. 177…он вышел из себя… – В романе часто встречается эта фраза, означающая, что герой как бы меняет свою сущность.

С. 190. О том, как Бимардер вышел из часовни… – Создается впечатление, что эта глава, как и некоторые другие, представляет собой конспективный набросок указаний, данных Бернардином кому-либо из своих учеников. Повторные упоминания о рукаве рубашки свидетельствуют о неумолимом приближении конца Бимардера и Аонии.

С. 191 …нанес подошедшему к нему вплотную медведю такой удар между ушами. – Сражения Бимардера с быком и медведем как бы пародируют рыцарские поединки.

С. 193 …и прекрасная девица… – Интересно, что здесь меняется точка зрения на повествовательницу. Если изначально роман организован как речь «молодой девушки», передающей то, что ей рассказала «дама былых времен», то теперь автор как бы смотрит на даму и девицу со стороны.

С. 195 …сама не надумала направиться на поиски своей любви. – Следует отметить поистине ренессансную энергию, которую проявляют все героини Бернардина в устройстве своей судьбы.

С. 199 …пока не набрел на ясень. – Встреча с ясенем как бы «сигнализирует» пажу, что вскоре он увидит Бимардера.

С. 200 …чтобы вернуть душевный покой. – Дальнейшее повествование словно призвано доказать пажу, что покой в этом мире невозможен и все подвержено изменениям.

С. 207 …В гербе его был изображен огромный костер как бы на фоне человеческого лица. – Здесь можно усмотреть намек на костры инквизиции и новохристианское происхождение героя.

С. 208 …и из них вышло шесть воинов с алебардами… – Бесчестное и неоднократное нарушение законов рыцарского поединка является еще одним свидетельством окончания эпохи рыцарства.

С. 216 …я вас только прошу уважать волю ее матери. – В этих словах Ламентора проглядывает намек на то, что родители могут точно предчувствовать судьбу своих детей: ведь отец Белизы долго не соглашался на ее союз с Ламентором.

С. 217. …тяжкой ценой оплативших все свои желания. – Действительно, в отличие от Бимардера, отвергнувшего Круэлсию ради высокой любви к Аонии, Тажбиан спешит согласиться на то, что предлагает ему жизнь.

Ольга Овчаренко

Примечания

1

Salgado Junior António. Menina e Moça e о Romance Sentimental no Kenascimento. – Aveiro, 1940.

2

Braga Teóflo. Bemardim Ribeiro e os Bucolistas. – Porto, 1872. – P.49.

3

Simões João Caspar. História de Poesia Portuguesa. – Lisboa, 1955. – Vol. 1. – P.208.

4

Simões João Gaspar. História da Poesia Portuguesa – Lisboa 1955. – Vol. l. – P.216.

5

Время может изменить судьбу, как мне известно по прошлому, но, к моей великой печали, ничто не может изменить моего несчастья.

6

Menina е Моçа de Bernardim Ribeiro. Apresentação Crítica, Fixação de Texto, No-tas e Linhas de Leitura de Teresa Amado. – Lisboa, 1984. – P.151. («Было так много толкователей этой книги и столько различных мнений о ней, что неудивительно, что в первом издании этой истории многое отличалось от того, что написано автором, и стало необходимо перепечатать непосредственно с оригинала ее I и II части, чтобы тот, кто их прочитает, знал различие между ними»).

7

Grokenberger D. E. Introdução. // História de Menina e Moça de Bernardim Ribeiro. Variantes, Introdução, Notas e Glossario de D. E. Grokenberger. – Lisboa, 1947. P. XVII; Simões João Gaspar. História de Poesia Portuguesa. – Lisboa, 1967. – P. 73.

8

Часть истории Авалора и Аримы.

9

Продолжение (но не конец этой истории).

10

То есть отвергая подлинность даже части феррарского издания.

11

На главе XXIV части заканчивается история Авалора и Аримы (Costa Pimpão Álvaro Julio. António Salgado. A «Menina e moça» e o Romance Sentimental no Renas-cimento. // Biblos, 1941, Vol. XVIII, tomo 2. – P. 766–767.

12

«Menina e Moça» de Bernardim Ribeiro. – P. 15–16.

13

Simões João Gaspar. História de Romance Português. —P. 86.

14

Ribeiro Bernandim. Menina e Moça ou Saudades. Selecção e Fixação de Texto, Introdução, Notas e Glossario de J. G. Herculano de Carvalho. – Coimbra, 1960. – P.57.

15

Salgado Junior António. Op.cit. – P.57.

16

Braga Teóflo. Bernardim Ribeiro e a Exegese da Menina e Moça. / Livro das Sauda-des de Bernardim Ribeiro. – Porto, 1971. – P. 33–36.

17

Ribeiro Bernandim. Menina e Moça ou Saudades. – Coimbra, 1960.

18

Ibid. – P.39.

19

Ribeiro Bernandim. Menina e Moça ou Saudades. – P. 83.

20

Simões João Gaspar. História do Romance Português. – P. 77.

21

Ibid. – P.87.

22

Ribeiro Bernandim. Menina e Moça ou Saudades. – P. 48.

23

Ribeiro Bernandin. Menina e Moça ou Saudades. – P. 54.

24

Asensio Eugenio. Estudios Portuguses. – Paris, 1974. – P.202.

25

Ribeiro Bernandin. Menina e Moça ou Saudades. – P. 84.

26

Ribeiro Bernandin. Menina e Moça ou Saudades. – P.85.

27

Ribeiro Bernandin. Menina e Moça ou Saudades. – P. 79.

28

«Он умер из-за Аримы и из-за того, что не сказал ей этого, но из-за того, что она потом сделала, стали подозревать, что она знала об этом».

29

Salgado Junior António. Op.cit. – P.65.

30

Asensio Eugenio. Op.cit. – P.211.

31

Salgado Junior António. Op.cit. – P.79.

32

Salgado Junior António. Op.cit. – P.80.

33

Ribeiro Bernandin. Menina e Moça ou Saudades. – P. 49.

34

Asensio Eugenio. Op.cit. – P.211.

35

Macedo Helder. Do Signifcado Oculto da Menina e Moça – Lisboa, 1977.

36

Menéndez Pelayo. Origenes de la Novela. – Buenos Aires, 1946. – Vol.2. – P. 140.

37

Macedo Helder. Op.cit. – P.49.

38

Macedo Helder. Op.cit. – P.61.

39

Ibid. – P.76.

40

Ibid. – P.79.

41

Ibid. – P.83.

42

Macedo Helder. Op.cit. – P.104.

43

Ibid. – P.111.

44

Ribeiro Bernandin. Menina e Moça. Fixação do texto, actualização e comentario explieativo de Maria de Lurdes Saravia. – P.118.

45

Ribeiro Bernandin. Menina e Moça. Apresentação de Teresa Amado. – P. 100–101.

46

Ribeiro Bernandin. Menina e Moça. ou Saudades. – P. 56–57.

47

Lopes Óscar е Saraiva António José. História da Literature Portuguese. – Porto, 1987. – P. 95.

48

Simões João Gaspar. História do Romance Português. – P.49.

49

Lopes Óscar е Saraiva António José. Op.cit. – P.286.

50

Simões João Gaspar. História doRomance Português. – P.49.

51

Menéndez Pelayo Marcelino. Origenes de la Novela. 2a Edition. – Madrid, 1946–1958. – Vol.2. – P. 265.

52

Salgado Junior António. Op.cit – P. 139; Simões João Gaspar. Op.cit – P.87.

53

Menéndez Pelayo Marcelino. Op.cit. – P.267; 269–270.

54

Simões João Gaspar. Op. cit.. – P. 111.

55

Lopes Óscar е Saraiva António José. Op.cit. – P.198.

56

Asensio Eugenio. Op.cit. – P.213.

57

Bohigas Balaguer Pedro. La Novella Caballeresca, Sentimental у de Aventuras//Historia General de las Literaturas Huspanicas. – Barcelona, 1951. – Vol.2. – P.208.

58

Whinnom Keith. Introductión.// San Pedro Diego de. Obras Completes, I. – Madrid, 1985. – P.49.

59

Ibid. – P.50.

60

Salgado Junior António. Op.cit. – P. 169.

61

Buceta Erasmo. Algunas Relaciones de la «Menina e Моçа» con la Literature Españo-la, Especialmente con las Novelas de Diego de San Pedro. – Madrid, 1933. – P. 9–10.

62

Simões João Gaspar. História da Romance Português. – P.72.

63

Интересно, что Т. Брага возвел образ падающего с ветки соловья к провансальской поэзии, но поскольку Молодая Девушка видит, что падает он с ясеня, то этот образ следует считать характерным для художественного мира самого Б. Рибейру.

64

Salgado Junior António. Op.cit. – P. 81.

65

Salgado Junior António. Op.cit. – P.81.

66

Ibid. – P.162.

67

Lopes Óscar е Saraiva António José. Op.cit. – P.259; Não mo tema de Castela/ don-de guerra inda não soa,/ mas temo-me de Lisboa/ que, ao cheiro desta canela, /О Reino nos despovoa (Я боюсь не Кастилии/ откуда пока войной и не пахнет/ я боюсь Лиссабона/ ибо под запах этой корицы/ пустеет наше королевство).

68

Menina е Моçа de Bernardim Ribeiro. – P. 84.

69

Salgado Junior António. Op.cit. – P. 135.

70

Salgado Junior António. Op.cit. – P. 167–168.

71

Asensio Eugenio. Op.cit. – P. 213–221.

72

Maeztu Ramiro de Don Quixote, Don Juan, La Celestina. – Madrid, 1947. – P. 44–47.

73

Menina е Моçа de Bernardim Ribeiro. – P. 107.

74

Menina е Моçа de Bernardim Ribeiro. – P. 259.

75

Ibid. – P.244.

76

Ibid. – P.161.

77

Menina е Моçа de Bernardim Ribeiro. – P. 173.

78

Sa de Miranda Francisco. Obras Completes. – Vol.2. – P. 47–48.

Content

Бернардин Рибейру
История молодой девушки

Герменевтика «Истории молодой девушки» Бернардина Рибейру

Часть I

Глава I

Глава II В которой девица продолжает свою историю

Глава III О том, как дама рассказывает девице о своем приезде в эти края

Глава IV О том, что дама поведала девице

Глава V О том, что Ламентор претерпел там, где причалил его корабль, его поединке с рыцарем, охранявшим мост, и прочих происшествиях

Глава VI В которой объясняется, почему рыцарь охранял переправу, и рассказывается, как туда явилась его сестра

Глава VII О том, как после отъезда сестры рыцаря Ламентор заявил, что ему нравится эта земля, и приказал остановиться здесь для ночлега

Глава VIII О том, как у Белизы начались роды, и, родив ребенка, она умерла

Глава IX О том, как Аония оплакивала свою сестру Белизу

Глава X О том, как Нарбиндел, приехавший сразиться с охранявшим переправу рыцарем, услышав плач, доносившийся из Ламенторова шатра, вошел туда, дабы утешить плачущих

Глава XI О том, как была погребена Белиза, и о плаче над ней Ламентора

Глава XII О том, что приключилось с вышедшим из шатра рыцарем, сраженным красотою Аонии

Глава XIII В которой рассказывается, кто такая Акелизия и что произошло между рыцарем и его оруженосцем

Глава XIV О том, как после того, как оруженосец его покинул, рыцарь решил изменить свое имя

Глава XV О том, как Бимардер узнал от слуги Ламентора, что тот приказал выстроить себе в этих местах дворец, и о том, как ему явилась тень

Глава XVI О том, как Бимардер, размышляя о происшедшем, вдруг увидел своего коня, убегавшего от гнавшихся за ним волков

Глава XVII О том, как Бимардер нанялся в помощники к старому пастуху и о беседе девицы с дамой

Глава XVIII О том, как няня рассказала Аонии о песне Бимардера

Глава XIX О том, как няня рассказывает Аонии о занятиях пастуха, певшего песню

Глава XX О сражении двух быков и о том, как Бимардер на глазах Аонии убил чужого быка

Глава XXI О том, как Бимардер увиделся с Аонией

Глава XXII О том, как Бимардер взобрался к окну в комнате Аонии и услышал, что говорит няня

Глава XXIII О совете, который няня дала Аонии, заподозрив, что та влюблена

Глава XXIV В которой рассказывается, что еще произошло с няней, Аонией и Бимардером

Глава XXV О том, что говорил Бимардер Аонии через слуховое окно

Глава XXVI О том, как Бимардер заснул у слухового окна и во сне свалился наземь

Глава XXVII О том, как няня услышала ночью шум от падения Бимардера и что она по этому поводу предприняла днем

Глава XXVIII О том, как, пока Бимардер выздоравливал, Аония нашла способ с ним увидеться

Глава XXIX О том, как Ламентор выдал Аонию замуж за сына одного здешнего рыцаря, и о советах, которые в связи с этим дала ей Инеш

Глава XXX О том, как Филену, муж Аонии, поспешил увезти ее из дома Ламентора под большой охраной

Глава XXXI В которой говорится, как страдала вышедшая замуж Аония

Часть II

Глава I О том, как король узнал о красоте сеньоры Аримы и попросил Ламентора отправить ее ко двору, чтобы состоять при королеве

Глава II О большом горе, которое испытывал Ламентор при разлуке с Аримой

Глава III В которой Ламентор продолжает разговаривать с Аримой

Глава IV О том, как Арима была принята при дворе и как в нее влюбился Авалор

Глава V В которой рассказывается об обездоленной девице, за которой поначалу ухаживал Авалор, и о прочих происшествиях

Глава VI В которой Авалор продолжает свои размышления

Глава VII О том, как Авалор пребывал в этих думах, пока с ним не заговорил его друг-рыцарь

Глава VIII О разговоре Авалора с Аримой после его возвращения ко двору

Глава IX О том, как Авалор упал во дворце, и о том, как это было истолковано одной дамой

Глава X О том, что еще услышал Авалор от своей приятельницы

Глава XI О том, как отец Аримы приказал ей вернуться домой и как вслед за ней исчез и Авалор

Глава XII О великих приключениях, постигших сеньора Авалора после того, как он сел на ладью, не зная, где ей суждено причалить

Глава XIII О том, что услышал Авалор от говорившей с ним тени, и о том, что он ей ответил

Глава XIV О том, как Авалор путешествовал в той земле, где оказался, и встретил девицу, привязанную к дереву, которую освободил

Глава XV О том, как девица рассказывает свою историю, объясняя Авалору причины своих злоключений

Глава XVI О том, как Авалор не хотел выполнять эту просьбу и уклоняться от ранее избранного пути, и о прочем, о чем он просил рассказать ему девицу, из-за которой ему предстояло выйти на поединок

Глава XVII О том, как Авалор отбыл вместе с девицей в замок, где должен был произойти поединок

Глава XVIII О словах, которые Авалор сказал привезенной им в замок девице

Глава XIX О разговоре Авалора с хозяином замка

Глава XX О том, как Авалор и благородная девица направились в замок, и о поединке между Авалором и Донанфером

Глава XXI О том, как Авалор уговорил госпожу Зиселию не мстить Олании, а отпустить ее из замка

Глава XXII О том, как Авалор покинул дом побежденного рыцаря и, присев отдохнуть у источника, услышал доносившийся из глубины голос Аримы, и о печали, вызванной ее словами

Глава XXIII О том, как Авалор, отъехав от источника и предаваясь своей печали, нашел среди деревьев рвущую на себе волосы девицу и пришел ей на помощь

Глава XXIV О том, что Авалор и девушка претерпели на своем дальнейшем пути

Глава XXV В котором дама ушедших времен, продолжая свою историю, рассказывает девице о себе

Глава XXVI О том, как когда Нарбиндел и его друг Тажбиан находились в замке почтенной дамы, к ним прибыл отец Белизы просить помощи и защиты от напавшего на него рыцаря, и о том, что еще произошло по пути, пока они не прибыли туда, где находился Ламентор

Глава XXVII О том, что пережила Белиза вначале во власти Фамбударана, а потом после побега из его замка

Глава XXVIII О том, что случилось с Ламентором, отправившимся освобождать Белизу, и о других происшествиях

Глава XXIX О том, как Ламентор в поисках госпожи Белизы встретил двух рыцарей с девицей, которую они насильственно везли за собою, и о жестокой битве, происшедшей между ними

Глава XXX О том, на что решился Фамбударан после того, как Белиза исчезла из его замка

Глава XXXI О поединке между Фамбудараном и рыцарем Орла из-за Фартазии, сестры Фамбударана

Глава XXXII Которая объясняет, что случилось с Бимардером после того, как Аония уехала со своим мужем Орфилену

Глава XXXIII О том, как Бимардеру приснилось, что на Аонию набросился лев и он стал с ним бороться

Глава XXXIV О том, как Бимардер, ища средства помочь своему горю, встречает отшельника

Глава XXXV О том, что произошло между Бимардером и отшельником, и том, что Бимардер рассказал о себе

Глава XXXVI О том, как Бимардер решил пожить у отшельника, чтобы излечиться от своего горя

Глава XXXVII О том, как Бимардер вышел из часовни, где была похоронена Белиза, и расположился вблизи нее под деревьями

Глава XXXVIII О том, как Гудиву, выйдя на охоту, встретился с Бимардером в тени деревьев у часовни, в которой была похоронена Белиза

Глава XXXIX О том, как Бимардер проводил время в созерцании соловьев

Глава XL О том, как Бимардер покончил бы с собой, если бы этого вовремя не предотвратил отшельник

Глава XLI О том, как девица просила даму продолжить свой рассказ и о том, что претерпели Круэлсия и ее сестра Ромабиза

Глава XLII О том, как паж-оруженосец по воле Круэлсии отправился на поиски Нарбиндела, а Ромабиза – Тажбиана

Глава XLIII О том, что предприняла Круэлсия после ухода сестры, и как она вновь отправила пажа на поиски Нарбиндела

Глава XLIV О том, как паж в поисках Бимардера встретился с Инеш, служанкой Аонии, и о том, что с ним произошло

Глава XLV О том, как Инеш, расставшись с пажом, рассказала Аонии о том, что произошло

Глава XLVI О великих неожиданностях, обрушившихся на Круэлсию и ее мать в связи с тем, что они узнали о Нарбинделе

Глава XLVII О том, как паж разыскал Бимардера, и о сражении его и Гудиву с дикарями

Глава XLVIII О том, что случилось с Аонией после встречи с Бимардером и как их убил ее муж Орфилену, также нашедший смерть от рук Бимардера

Глава XLIX О том, как отшельник и его племянник узнали о гибели Аонии и Бимардера и проводили их в последний путь

Глава L О том, как паж доставил известие о гибели Бимардера своей госпоже Круэлсии в монастырь, где она обитала

Глава LI О том, как Ромабиза в поисках Тажбиана подошла к замку и увидела двух рыцарей, сражавшихся у его ворот, и о том, что еще с ней произошло

Глава LII О том, как Ромабиза, узнав в предательски плененном рыцаре Тажбиана, стала искать, кто бы его освободил

Глава LIII В которой объясняется, кто такой Ламбертеу и почему он сражался со всеми проезжающими мимо рыцарями

Глава LIV О том, как Ромабиза просила у Ламентора помощи в освобождении Тажбиана

Глава LV О том, что Ламентор рассказал Ромабизе

Глава LVI О том, как Ламентор по просьбе Ромабизы, чтобы освободить Тажбиана, бился на поединке с рыцарем ноготков

Глава LVII О том, как Ламентор умер от ран, нанесенных рыцарем чертополоха

Глава LVIII О том, как после смерти Ламентора Тажбиан женился на Ромабизе, а Женау – на Лурибайне

Комментарии

Примечания