Арчибальд Кронин

Дама с букетом гвоздик

© А. С. Киланова, перевод, 2023

© И. Ю. Куберский, перевод, 2023

© Э. А. Несимова, перевод, 2023

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023

Издательство Иностранка®

* * *

Дама с букетом гвоздик

Глава 1

Именно она, миниатюра Гольбейна, собрала дождливым ноябрьским днем антикваров в «Верноне», поскольку на аукционе не было ничего сравнимого с ней ни по стоимости, ни по значимости. Несколько неожиданно присланная семьей Неллер из Роксонского аббатства, миниатюра была широко известна как «Дама с букетом гвоздик». Это исключительное по своей изысканности произведение представляло собой крошечный портрет мадемуазель де Керси, дочери посла при дворе Генриха Восьмого, написанный около 1532 года, вскоре после возвращения Гольбейна в Лондон из Базеля – в период творческого расцвета мастера.

Длинная галерея была переполнена, когда ровно в половине пятого миниатюру выставили на продажу. Из уважения к собравшимся, в котором угадывалась легкая ирония, торги были начаты с двух тысяч гиней, цена тут же выросла до пяти тысяч, на мгновение замерла, затем устремилась к семи, поколебалась, после чего с паузами, свидетельствовавшими об убытии конкурентов, дошла до девяти тысяч четырехсот гиней, когда не осталось никого, кроме двух сильных соперников. Здесь она остановилась.

– Девять тысяч четыреста гиней.

Учтивый и бдительный аукционист, занимавший высокую красную трибуну, – волосы тщательно расчесаны на прямой пробор, в темный галстук аккуратно воткнута жемчужная булавка – внушительно повторил цифру, не отрывая взгляда от бесстрастного лица Бернарда Рубина, смотревшего куда-то в сторону. Похоже, что нынешняя ставка была его пределом. И все-таки в конце концов его прищуренный глаз, едва различимый под жестким краем шляпы-котелка, с каким-то кислым упрямством моргнул, и аукционист сразу же пробормотал:

– Девять тысяч пятьсот гиней.

В следующий миг с противоположной стороны помещения был подан почти незаметный знак.

– Девять тысяч шестьсот, – невозмутимо заметил аукционист.

– Девять тысяч семьсот! – Рубин мрачно двинулся дальше, но снова кто-то бросил ему вызов.

– Девять тысяч восемьсот гиней, – объявил аукционист и повернулся в сторону Рубина.

Но Рубин со всей очевидностью выбыл из игры, он и так уже превысил лимит, и теперь всем своим видом стоически отмежевывался от происходящего. Если что-то и вывело старого Бернарда Рубина на первое место в торговле антиквариатом, так это способность вовремя останавливаться.

– Девять тысяч восемьсот гиней, – повторил аукционист, обводя взглядом переполненный зал.

Тишина.

– В последний раз: девять тысяч восемьсот гиней.

Опять тишина, зловещая и бесповоротная, прерванная резким стуком молотка.

– Продано за девять тысяч восемьсот гиней… мисс Лоример.

Кэтрин Лоример незаметно поднялась со своего места за длинным столом и направилась к открытым двойным дверям в конце просторного зала. Несколько человек, вежливо расступившись перед ней, пробормотали поздравления, но, если не считать ее слабой улыбки, она, казалось, не обратила на них внимания. На самом деле в тот момент ей было бы трудно вести себя как-то иначе, поскольку, несмотря на обретенную с опытом выдержку, она чувствовала, как болезненно колотится сердце от напряжения, пережитого в эти последние бесконечные секунды. Ей приглянулась эта миниатюра, но еще одна ставка от Рубина означала бы конец ее планам.

Спустившись по ступенькам, старый Бернард присоединился к ней и заковылял рядом в загадочном молчании. Его машина, черно-серебристая модель «континенталь», огромная и дорогая – Бернард не преминул сообщить всем о ее цене, – стояла у края тротуара. На выходе Кэтрин и Рубин остановились, встреченные шумом и пестротой улицы, запруженной транспортом, и городским гулом Лондона, из-за чего аукционный зал казался чем-то отстраненным и совершенно ненастоящим.

– Нам не по пути? – спросил Рубин.

Так он обычно предлагал ее подвезти.

Было уже около пяти, и Кэтрин, поддавшись внезапному порыву, решила не возвращаться к делам, а отправиться домой. Она кивнула, затем, из-за дождя и тумана, слегка поежилась и быстро шагнула к машине.

На Кинг-стрит было почти не проехать, а на Пикадилли, забитой омнибусами и такси, вообще пришлось стоять. Когда машина двинулась, остановилась и снова двинулась в сторону Керзон-стрит, полуприкрытые глаза Рубина из-под резко очерченных семитских бровей со странной ироничной проницательностью обратились на Кэтрин.

– Вы дали слишком много, мисс Лоример, – сказал он наконец.

– А вы не слишком ли много на себя берете, мистер Рубин?

Рубин тихо рассмеялся:

– Может быть, может быть! – Он позволил себе роскошь легко согласиться, сделав паузу, чтобы полюбоваться идеальным бриллиантом на мизинце левой руки. – Наверное, у вас все очень хорошо, если вы можете забираться так высоко. А, мисс Лоример?

– О, не так уж плохо. – Тон Кэтрин был совершенно непринужденным.

– А, ну что ж, это прекрасно! Это чудесно! Особенно когда остальные из нас, занятых в торговле, переживают тяжелые времена. Ни денег, ни клиентов, нигде никакой активности. Но вы… вы можете позволить себе заплатить десять тысяч за крохотную вещицу Гольбейна. Вот так просто! Слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Губы Кэтрин приоткрылись, чтобы что-то произнести, но снова сомкнулись. Вместо этого она улыбнулась слабой сдержанной улыбкой, которая, казалось, придавала ей еще большую замкнутость, и откинулась на спинку сиденья в своем углу, глядя прямо перед собой. Выражение решимости и хладнокровия, всегда отличавших ее, усилилось, но, как ни странно, под этим видимым спокойствием, похоже, скрывалась страстная импульсивная натура, которую приходилось обуздывать. В темной же глубине ее глаз мерцали яркие точки света, словно предвосхищая красочную, насыщенную жизнь. Но в основном выражение ее лица было печальным, а на широком лбу пролегла морщинка, словно в прошлом Кэтрин испытала минуты отчаяния и замешательства. Черты ее бледного лица, каштановые волосы и теплые карие глаза были прекрасны, а зубы были такими белыми, что придавали свежесть даже малейшей ее улыбке. Ей было не больше тридцати пяти. И все же из-за этой ее невозмутимой твердости, этого самоконтроля, этой ее отрешенности – будто она созерцает вдали какой-то абстрактный объект – ее сторонились, а иногда даже опасались.

Она была в простом темном шерстяном платье, явно выбранном в спешке, наугад, и в недорогой шляпке, немного съехавшей на затылок и не соответствующей платью. Было очевидно, что Кэтрин равнодушна к своей одежде. Лишь ее туфли ручной работы из тонкой кожи свидетельствовали о том, что она в какой-то мере гордится своими стройными, красивыми ногами.

– Конечно, – с хитрецой заметил Рубин, – если вы хотите получить прибыль, скажем верные десять процентов, и побыстрее, наличными…

Кэтрин решительно покачала головой.

– Спасибо, мистер Рубин. Но если я расстанусь с этим Гольбейном, то за настоящие деньги.

– Настоящие деньги. Их больше не существует. По крайней мере, здесь. Нет-нет! – Рубин ухмыльнулся, пародируя популярную песню: – «Здесь вы это не найдете».

– Возможно, что не найду. – Кэтрин повернулась к нему. – А теперь послушайте, мистер Рубин, и перестаньте ерничать. В следующем месяце я везу миниатюру в Нью-Йорк. И там я продам ее Брандту. Сейчас он в Аргентине, но вернется двенадцатого декабря. Он скупает Гольбейна. Он готов купить его у меня за двадцать тысяч фунтов.

– Ах, Брандт, так вот в чем дело, – отозвался Рубин с внезапными нотками уважения. – Что ж, вы умная женщина, моя дорогая, но, честное слово, на вашем месте я бы не стал рисковать!

– Я могу себе это позволить, – любезно ответила Катрин.

– Вот именно, – закивал Рубин, словно китайский мандарин. – Вот именно, моя дорогая, вам виднее, что к чему.

Он бросил на нее еще один вопрошающий взгляд, полный невольного пиетета, но на ее черты уже снова легла тень напускной суровости, что окончательно закрыло тему разговора. В машине воцарилась тишина, которая длилась до тех пор, пока Рубин, словно желая внести поправку в неловкое молчание, не заметил:

– Ваша маленькая племянница, актриса Нэнси Шервуд, как у нее дела?

Кэтрин тут же снова повернулась к нему, на ее лице отразился живой интерес.

– Превосходно, мистер Рубин. Она только что обручилась.

– Так-так. Кто этот счастливчик?

Губы Кэтрин дрогнули.

– Я узнаю это сегодня вечером. Я приглашена на вечеринку – познакомиться с ним, если вам угодно. Теперь это происходит каким-то невероятным образом. Совсем не так, как в нашей молодости.

– Но ваша молодость сейчас, моя дорогая, – ловко вставил Рубин.

– О, чушь! Вы знаете, что я имею в виду. Только представьте – Нэнси едет на две недели в Ниццу отдохнуть перед своим новым спектаклем и возвращается, таща за собой будущего мужа, словно новую сумочку.

– Ну, сейчас такие вещи делаются довольно быстро, – усмехнулся Рубин. – Но за ними по-прежнему стоят старые идеи.

Когда машина свернула на Керзон-стрит и остановилась напротив дома Кэтрин, Рубин сделал последний лукавый выпад в ее сторону:

– Похоже, Гольбейн все-таки может пригодиться! – Он похлопал ее по руке, когда она поднялась, чтобы выйти из машины. – Если вы не продаете, тогда почему бы не преподнести его в качестве свадебного подарка?

В ушах Кэтрин еще звенел его мягкий смешок, когда она направилась к своим апартаментам – одной из офисных квартир, недавно появившихся здесь. Роскошь и почти барочное великолепие этого здания с кондиционерами претили ее вкусу, но она находила это место не только удобным для своего дела, но и престижным, что было неизбежной необходимостью в ее профессии. Швейцар впустил ее и проводил до лифта, а другой, с такими же галунами, поднялся с ней на шестой этаж и подобострастно выпустил ее там.

Ввиду своего происхождения и непритязательности привычек, Кэтрин никогда не переставала удивляться самой себе в подобных ситуациях и часто действительно получала втайне детское удовольствие от вида таких разнообразных вещей, как автоматические почтовые ящики или лакейская форма с галунами, однако в этот вечер ее внимание было поглощено другим. Нахмурившись, она размышляла над недавними репликами Рубина, спрашивая себя, не знал ли на самом деле старый лис о ее финансовых трудностях, и с непроизвольным вздохом допуская, что если даже и не знал, то явно предчувствовал худшее.

Как только она оказалась у своей двери, мышцы ее лица расслабились, и оно сразу стало усталым и измученным. Она позволила себе признать, что у нее был ужасный день, с беспокойным и невыгодным клиентом в начале, почти без обеда в середине и с этой безумной схваткой за миниатюру в конце. У нее ужасно болела голова, а во всем теле ощущались пустота и слабость. Одним нервным движением она сорвала шляпку и швырнула ее вместе с перчатками и сумкой на диван. Затем она отправилась в маленькую кухоньку, чтобы поставить чай и, набравшись решимости, сварить себе яйцо.

Пятнадцать минут спустя, когда она сидела на холодной цинковой скамейке в крошечной кухоньке перед пустой чашкой и яичной скорлупой, ее пронзила абсурдность происходящего. Она платила четыреста фунтов в год за аренду только этого места и еще шестьсот за свои офисные помещения. Она только что потратила десять тысяч на миниатюру. А ужин обошелся ей примерно в четыре пенса. Она засмеялась и не могла остановиться, пока у нее не выступили слезы, но это были горькие слезы, и дай она им волю, так, пожалуй, не выдержала бы и расплакалась.

Вернувшись в гостиную – тихое помещение, скупо, но уютно обставленное несколькими со вкусом подобранными вещами, – Кэтрин сбросила туфли, свернулась калачиком в кресле и закурила сигарету. Она курила редко, только когда была очень счастлива или очень несчастна, а этим вечером она чувствовала безграничную опустошенность. В последнее время дела шли отвратительно. С торговлей антиквариатом было не лучше: приливы и отливы. Она, как и все остальные, вознеслась на вершину в период бума, а теперь почти безнадежно барахталась внизу. Конечно, она боролась и в конце концов победила бы. Были предприняты все возможные меры для экономии расходов. Она не могла избежать обязательств по аренде на Керзон-стрит и Кинг-стрит, но отказалась от своей машины и свела личные траты к минимуму. Однако на душе было тяжело и горько.

Она решила пока не разбираться в нюансах своего финансового положения. Для этого будет достаточно времени в понедельник, когда она снова заглянет в банк к мистеру Фаррару.

Кроме того, этим вечером для ее меланхолии были более серьезные личные причины. Она чувствовала себя отчаянно одинокой. В глазах ее родственников и друзей, да и в глазах всего мира, она олицетворяла нечто великое – успех. Ее мысли вернулись к началу пути, и она увидела свой дом на две семьи в Талс-Хилле, себя шестнадцатилетней, только что окончившей муниципальную школу, а далее – робкой маленькой машинисткой в конторах «Твисс и Уордроп», «Хаус фернишинг», «Дак корт», «Хай-Холборн». Кэтрин допустили на этот оптовый склад мишуры, потому что ее отец был знаком с одним из деловых партнеров, а именно с мистером Твиссом, таким же рьяным нонконформистом, как и он сам; и все же она – несмотря на то что была «своей» – вздрагивала от одного слова мистера Твисса и трепетала, когда мистер Уордроп хмурился.

С тех пор ее жизнь изменилась. Теперь она владела «Антикой» на Кинг-стрит и в Сент-Джеймсе, а также на Парк-авеню в Нью-Йорке, славилась своим вкусом и оформительским даром, считалась специалистом по реконструкции эпохи, бижутерии, изобразительному искусству, да и вообще была, возможно, самой известной в мире женщиной-антикваром. Как это случилось? Это случилось, мрачно размышляла она, потому что она сама этого захотела, потому что она твердо решила сделать карьеру, безоглядно жертвуя всем, безжалостно закаляя свое юное робкое сердце невероятными трудностями и беззастенчивостью. Она хотела любой ценой стать кем-то. Что ж, она этого добилась. Она реализовала свои амбиции, но, боже, каким пустым оказалось это ее тщеславие!

У ее локтя зазвонил телефон. Кэтрин машинально, усталым движением подняла трубку, поскольку одним из осложнений ее жизни стала необходимость постоянно пребывать во власти этого устройства.

Это была мать, звонившая из Уимблдона, с уютной виллы, в которой Кэтрин поселила ее пять лет назад.

– Наконец-то, Кэтрин. – В голосе старой миссис Лоример слышались скорбь и долготерпение. – Что ж, на этот раз мне, как ни странно, повезло. Похоже, в эти дни мне никак до тебя не дозвониться. Похоже, у тебя никогда не бывает минутки поговорить со своей бедной старой матерью. Никогда, никогда!

– Разве я не звонила тебе вчера вечером, мама? – набравшись терпения, спросила Кэтрин.

– Ну и что, если и звонила? – раздраженно ответила пожилая леди. – Алло, алло! Ты меня слышишь?

– Да, мама, я тебя слышу.

– Хорошо, тогда не вешай трубку. Мне нужно многое тебе сказать. Просто подожди минутку. Я записала это на клочке бумаги. А теперь, где мои очки? Господи, они на мне! Итак, первое – ты приедешь ко мне на эти выходные с Нэнси и ее новым молодым человеком?

– Да, мы приедем.

– Отлично, моя дорогая. А теперь слушай! Я хочу, чтобы вы привезли мне кое-что из мелочей: шерстяных ниток, миндаль в сахаре, шоколадный торт и какой-нибудь новый хороший роман. Не забудь, Кэтрин, особенно про миндаль в сахаре – ну, какой ты покупаешь мне в «Фортнуме». О, и пока я не забыла, заодно можешь купить там и пасту из анчоусов. Я люблю намазывать ее на тосты. Почему-то с анчоусами так уютно пить чай у камина зимним вечерком. И послушай, Кэтрин, ты слышишь меня, дорогая? Мне нужна для новой шали трехниточная серая шерсть, если я случайно упустила это.

Кэтрин, терпеливо слушавшая ее, теперь слабо улыбнулась:

– Хорошо, мама. Я выполню твои приказы.

– Ну уж и приказы! – В старческом голосе зазвучали нотки обиды. – Ты укоряешь меня за то, что я прошу о каких-то простых вещах первой необходимости! Ну как же можно, Кэтрин, так выговаривать своей бедной старой матери, это выше человеческого понимания. Если бы твой отец был жив…

Услышав знакомое обращение к смерти, Кэтрин быстро взяла себя в руки. Она поспешно сказала:

– Успокойся, мама. Ты же знаешь, я ничего такого не имела в виду.

Пауза.

– Ты не сердишься на меня?

– Конечно нет, мама.

– Что ж. – В трубке раздался тихий вздох умиротворения. – Ну тогда все в порядке. Ты меня слышишь? Алло, алло, эта наглая девица на телефонной станции снова собирается нас прервать. Спокойной ночи. Да благословит тебя Бог, моя дорогая. И не забудь миндаль в сахаре.

Покачав головой, Кэтрин положила трубку. Хотя ее дорогая мама жила более комфортно, чем когда-либо в своей жизни, имея собственный дом и все, что ей требовалось, тем не менее у нее было постоянное чувство, что с ней дурно обращаются. Ей нравилось быть обиженной. Подчас она не знала в этом никакой меры.

Но сейчас, торопливо глянув на часы, Кэтрин решительно выбросила из головы все свои тревоги. Встав, она пошла в ванную и открыла краны. Хотя ей совсем не хотелось выходить из дома этим вечером, ничто в мире не заставило бы ее огорчить Нэнси. Она быстро разделась, небрежно разбросав вещи, и шагнула в ванну.

Приходя в себя в чистой и теплой, без ароматизаторов воде, она подумала о своей племяннице, и хмурое выражение на ее лице инстинктивно исчезло, а губы изогнулись в нежной улыбке. Она обожала Нэнси, дочь своей старшей сестры Грейс, которая против воли матери вышла замуж за Джо Шервуда, счастливо прожила с ним пятнадцать лет, а затем оправдала забытые пророчества и дурные предчувствия, мгновенно и бесславно погибнув вместе с ним в автомобильной катастрофе на Грейт-Уэст-роуд. С того трагического дня Кэтрин взяла на себя все заботы о Нэнси – тогда долговязой четырнадцатилетней девочке: проявляла к ней всяческое внимание, дала завершить образование, позже помогла ей учиться в Школе драматического искусства, даже снисходительно уступив двенадцать месяцев назад ее настоятельному желанию пойти на сцену. Тем не менее, несмотря на этот подвиг преданного служения, Кэтрин была резка с теми, кто намекал, что она избаловала свою племянницу. Самая чудесная и самая дорогая девочка на свете, Нэнси ни в чем не знала отказа.

Кэтрин казалось странным думать о ней как о взрослой сейчас, когда она вернулась с Ривьеры и невозмутимо объявила о своей помолвке. И все же это было хорошо; что может быть лучше – быстро все устроить, наслаждаться с мужем и детьми самым прекрасным, что только есть в жизни. Вот чего она желала Нэнси, и сейчас по какой-то странной причине она желала этого более, чем когда-либо.

Встав, Кэтрин быстро растерлась грубым полотенцем, так что ее тонкая белая кожа засияла в ответ. Подсознательно она не могла не испытывать благодарность за свое здоровое тело, без которого она никогда бы не выдержала тягот и ударов последних нескольких лет.

Она одевалась медленнее, чем обычно, выбрав платье, которое купила во время своего последнего визита в Париж. Обычно одежда не имела большого значения для Кэтрин. Она честно признавалась себе, что у нее нет ни повода, ни времени для блестящего оперения, и часто она действительно выглядела совершенно непрезентабельно, что обычно с улыбкой принималось за каприз богатой, успешной женщины. Но этим вечером, собираясь с силами, она почувствовала, что ради Нэнси у нее должен быть достойный вид.

В половине девятого, глядя в маленькое зеркало «Воксхолл» на туалетном столике, она была уже готова и, рассматривая свое отражение, решила, что, несмотря на беспокойный день, выглядит вполне прилично. Под глазами наметилось несколько морщинок, но цвет лица, лишенного всякого макияжа, был свежим и приятным. А нежный цвет губ, контрастирующий с белизной зубов, свидетельствовал о чистой и энергичной крови.

Снаружи дождь прекратился, и тротуары, высушенные пронизывающим ветром, приглашали к бодрящей прогулке. В такие вечера Кэтрин ничего так не любила, как выбирать для маршрута улицы потише, подставляя себя легкому ветру, когда щеки покалывало от ее собственных быстрых шагов. Но теперь, ради приличия и помня, что на ней вечерние туфли, она устояла перед таким искушением. Она взяла такси до Адельфи, где на верхнем этаже старого «Адам-хауса», неподалеку от Джон-стрит, у Нэнси были свои апартаменты.

В здании, нижние этажи которого были отданы в основном под юридические конторы, не было лифта; и когда Кэтрин поднималась по истертым каменным ступеням, вдоль высоких оштукатуренных стен, к ней пришло безошибочное предвкушение маленького вечернего праздника. Действительно, когда ей открыли дверь и предоставили ее заботам толковой горничной Нэнси и приглашаемого в таких случаях слуги, помещение внутри было заполнено толпами гостей, сигаретным дымом и галдежом.

Как только Кэтрин оказалась в гостиной, Нэнси, вскинув руку, подошла к ней и поцеловала.

– О, Кэтрин, – сказала она, – как это чудесно – снова тебя видеть. Я страшно соскучилась.

Кэтрин улыбнулась:

– Тогда почему ты не приехала раньше? Ты ведь в среду вернулась.

– Знаю, дорогая, я ужасно хотела, но, господи, ты не представляешь, как я закрутилась с репетицией нового спектакля, с одеждой, с Крисом и со всем прочим.

– Я вижу.

Кэтрин с нежностью смотрела на племянницу, отмечая, насколько та хороша. Хотя Нэнси было всего двадцать четыре года, она обладала законченной, своего рода стандартной красотой. Чудесная, довольно упругая кожа лица, высокие скулы, слегка раскосые голубые глаза и тонко подведенные брови. Ее вымытые до блеска великолепные волосы светились как золото. Губы у нее были тонкие и алые, потому что Нэнси не жалела на них губной помады. Ее стройная фигура, исполненная ленивой грации, излучала странную энергию, чуть ли не электрическую.

– Что ж, – сказала Кэтрин с напускной суровостью, – я думала, ты обручена со своим театром.

Нэнси рассмеялась:

– Так оно и есть, дорогая. Но это не помешает мне к тому же обручиться с Крисом.

– Я понимаю, – улыбнулась Кэтрин и огляделась вокруг. – А где Крис?

– Даю тебе возможность поискать его, дорогая!

– Что?

– Это будет забавно. Ты всегда так теряешься среди моих друзей, дорогая. Бьюсь об заклад, ты не сможешь его найти.

– Вообще-то, если он джентльмен, – губы Кэтрин смешливо изогнулись, – думаю, он сам должен найти меня!

В этот момент торопливо прибыли еще несколько человек, и Нэнси, состроив гримаску в сторону Кэтрин, растворилась среди них. Кэтрин подошла к шведскому столу и заняла стратегическую позицию у блюда, на котором лежали канапе с икрой. Ей хватало мудрости не оказаться в центре вечеринки и независимости, дабы не сетовать, что ей не нашлось иной компании, чем сэндвичи. Манеры Кэтрин были отмечены уверенностью, но не столько благодаря светским условностям многочисленных контактов – хотя было и это, – сколько благодаря ее абсолютно естественной простоте. Кроме того, хотя вечеринки ее забавляли, Нэнси была права: из друзей своей племянницы Кэтрин мало кого знала. Среди знакомых ей были Дэвид Алмонер, молодой актер, игравший в пьесах Шекспира, и его жена Нина Джордж, пианистка; Арнольд Ригби, светский фотограф; Джон Херрис, режиссер драмы в Би-би-си, и Тони Ульрик, чья книга юмористических стихов «Либидо-лимерики» с его собственными иллюстрациями имела известный успех, хотя Кэтрин находила ее гадкой и бездарной. Но в основном лица были ей незнакомы. Она выпила бокал шампанского и попробовала икры. Шведский стол был превосходным. Подсознательно она одобряла сей факт, поскольку в иные времена ей приходилось за это платить.

Вечеринка набирала обороты. Вошел Дэвид Чешэм, автор «Света в Аркадии», пьесы, в которой должна была сыграть Нэнси, а мгновение спустя – Сэм Бертрам, сам знаменитый Берти, – более знаменитого, чем он, продюсера не существовало. Оба были с восторгом встречены Нэнси. Бертрам интимно, дружески махнул Кэтрин, дав понять, что он скоро присоединится к ней. Она одарила его ответной улыбкой. Берти она знала уже несколько лет, часто помогала ему с оформлением спектаклей, очень любила его грубоватую, в стиле английского севера, сердечность.

Гул усилился. На этом фоне Ульрик декламировал одно из своих стихотворений, сопровождаемое нарочито нелепым аккомпанементом на фортепиано в исполнении Нины Джордж. Кэтрин уже начала слегка уставать от всего этого, когда вдруг услышала рядом с собой чей-то голос, который благодаря своему спокойствию и американской проникновенности прозвучал четко и внятно:

– Похоже, что вы и я – единственные здесь здравомыслящие существа.

Она удивленно обернулась. Высокий, с довольно бледным лицом мужчина, стоявший рядом в небрежной позе, сунув руки в карманы, ответил на ее недоумение умным взглядом. На вид ему было около тридцати пяти, черноволосый, с тонкими и выразительными чертами лица. Его странно удлиненную верхнюю губу пересекал тонкой ниточкой белый шрам, который каким-то образом придавал его облику выражение упрямства и хладнокровия. Скрытая самоуверенность, ощущаемая за его репликой, неприятно задела Кэтрин.

– Вам обязательно меня включать в свою компанию? – спросила она, слегка приподняв брови.

– Ну, – протянул он, – думаю, что необязательно, если вы против.

– Тогда оставим только вас, как единственного представителя мудрого и многострадального человечества.

Он беззвучно рассмеялся, и только в морщинках возле глаз обозначалось спокойное и ненавязчивое оживление.

– Вы, бесспорно, меня уели, мисс Лоример. Думаю, остроумия у вас даже больше, чем говорила Нэнси, а она предупреждала, что вам лучше на язык не попадаться.

Кэтрин откровенно уставилась на него с открытым ртом:

– То есть вы хотите сказать, что…

– Конечно! – Он кивнул и суховато улыбнулся. – Я Крис Мэдден. Пожалуйста, не смотрите на меня так разочарованно. Я знаю, что недостаточно хорош для Нэнси, но, поверьте мне, мисс Лоример, я буду очень стараться.

Кэтрин машинально пожала протянутую ей твердую руку, одновременно пытаясь вернуть самообладание.

– Это совершенно абсурдно с моей стороны – быть столь мало информированной, – сказала она. – Но я вряд ли могла предположить, что Нэнси выйдет замуж за американца.

– А почему нет? – отозвался он своим ровным, рассудительным тоном. – И я, со своей стороны, никогда не предполагал жениться на англичанке.

Колкость оказалась болезненной, и Кэтрин, почувствовав, что заслужила ее, залилась ярким, несвойственным ей румянцем. Она быстро взглянула на Криса, но он продолжал, будто не замечая ее конфуза:

– Видите ли, подобные вещи происходят не так, как мы планируем. И когда мы с Нэнси встретились в Ницце – господи, я никогда этого не забуду – при ярком солнечном свете – не чета, мисс Лоример, здешним туманам, – у меня при виде ее перехватило дыхание. – Он замолчал, словно спохватившись, затем, обретя прежнюю сдержанность, добавил: – Так или иначе, я думаю, нас обоих просто обожгло, как это случается с людьми со времен Адама и Евы.

– Звучит довольно идиллически.

Его объяснение, пусть даже искреннее, прозвучало настолько неубедительно, что вынудило Кэтрин заговорить без всяких экивоков, чуть ли не враждебно. Возможно, она испытывала нечто вроде ревности. Она слегка сжала губы, и ее взгляд снова прошелся по нему, на сей раз более строго и придирчиво, отметив, что его выходной костюм явно не с Сэвил-роу и его далеко не шикарная рубашка не раз побывала в стирке. Ее глаза сузились. Все ее инстинкты встали на защиту Нэнси.

– А что вы делали в Ницце, мистер Мэдден?

– Ну, просто так получилось, что у меня был отпуск, первый за долгое время. Я был в Риме, Флоренции и Вене. Потом мне пришло в голову снова увидеть Францию. Я был там во время войны – семнадцать лет назад. Вроде это большой срок, но, боже мой, когда я попал туда, мне показалось, что прошло всего ничего.

– И в самом деле, – сказала Кэтрин без энтузиазма. – Время всегда обманчиво. Вы планируете провести его в основном здесь, мистер Мэдден?

– Это зависит от Нэнси, мисс Лоример. Я хочу, чтобы мы поженились как можно скорее. Но она связана с театром. У нее в голове эта новая пьеса. Премьера в Манчестере через неделю, и из-за репетиций и прочего она довольно занята. Думаю, все это пройдет. Во всяком случае, я решил немного побыть здесь, пока она не закончит с этой пьесой, а затем убедить ее вернуться со мной в Америку.

– Все это выглядит довольно неожиданно, вам не кажется, мистер Мэдден? – Кэтрин одарила его ледяной улыбкой. – Мы здесь очень любим Нэнси. Я сама крайне привязана к ней…

– О, я знаю, – перебил он. – Нэнси рассказывала мне, мисс Лоример. Вы для нее просто все.

– Как бы вы это ни называли, но счастье Нэнси много что значит для меня. При таких обстоятельствах вполне естественно, что я хотела бы узнать хоть что-нибудь о человеке, за которого она собирается замуж.

Его лицо изменилось, и на место живой открытости явилась маска суровой, замкнутой и знающей себе цену зрелости. Он перевел на нее спокойный взгляд и ответил:

– Я вас понимаю.

Последовала пауза. Она отвела глаза, сознавая, что обидела его своей бестактностью, и, как это ни парадоксально, втайне расстроенная собственной нетерпимостью. И все же, сердито сказала она себе, как могло быть иначе? Она была недовольна Нэнси, оттого что та почти ничего ей не рассказала. Она ожидала кого-то совсем другого, кого-то с очевидным прошлым и определенной предысторией. Этот незнакомец, этот долговязый американец, случайно навязавший ей свое знакомство, вызывал если не антипатию, то по крайней мере явное недоверие, которое ради Нэнси она должна была развеять. Погруженная в эти мысли, Кэтрин в нерешительности стояла рядом с ним, когда подошла Нэнси и лучезарно улыбнулась им обоим.

– Я рада, что вы познакомились. Что ты о нем думаешь, Кэтрин, теперь, когда узнала самое худшее? Разве он не ужасен?

Мэдден взглянул на Нэнси – его лицо вдруг снова ожило.

– Боюсь, она действительно считает меня ужасным. Беда в том, Нэнси, что я не ожидал увидеть мисс Лоример такой молодой и красивой, как и она не ожидала встретить такого шалопая, как я. По правде говоря, мы совсем не поладили.

– Она очень заносчива, – сказала Нэнси, – но если узнать ее получше, то на самом деле она не так уж плоха.

Кэтрин натянуто улыбнулась – она чувствовала, что ее нервы до нелепости напряжены.

Нэнси продолжила:

– Нет, серьезно, Кэтрин, дорогая, я хочу, чтобы ты поближе узнала Криса. Возможно, ты так не считаешь, но чем больше его узнаешь, тем он кажется лучше. Тебе это станет ясно, когда мы поедем в Уимблдон на выходные.

Кэтрин ответила с несвойственным ей сарказмом:

– Буду ждать с нетерпением.

– По крайней мере, тебя предупредили, – рассмеялась Нэнси. – А теперь пойдем – немножко развеемся.

Но у Кэтрин не очень-то это получалось, хотя она изо всех сил пыталась избавиться от своих тайных опасений. И когда час спустя она отправилась домой, странное чувство растерянности и смятения ее так и не покинуло.

Глава 2

Наступила суббота – с холодным ветром, который неожиданно пронесся по перекресткам, хлесткий и грозный. На самом деле в эти последние три дня погода была настолько скверной, что Нэнси слегла с простудой. Температура у нее поднялась на два градуса выше нормы, ей было строго запрещено вставать. Но она настояла на том, чтобы Мэдден выполнил все предварительные договоренности и хотя бы на один вечер поехал в Уимблдон. В Лондоне от него не было никакого проку, – во всяком случае, она не хотела, чтобы он слонялся по ее квартире.

Кэтрин, совсем не в восторге от такого поворота событий, отодвинула поездку на как можно более поздний час. Было почти четыре, когда она позвонила Мэддену из своего офиса сказать, что освободилась. Он, по-видимому, ждал ее звонка, потому что почти сразу же приехал на Кинг-стрит. Здесь Кэтрин занимала первые два этажа узкого, с вогнутым фасадом здания, уходящего вглубь мощеного двора, попасть в которое можно было лишь через старую каменную арку с каретными тумбами и почтенным газовым фонарем. Идеальный фон для такого бизнеса, как у нее, и она заботливо поддерживала его. Снаружи был искусно выдержан георгианский стиль. Здесь не было ни витрины, ни вывески – лишь маленькая латунная табличка с названием «Антика, лтд.» на рифленой перемычке двери; однако сквозь опаловые окна можно было разглядеть приглушенный интерьер обшитого панелями помещения, с множеством богатых и мягких тонов, от блестящей патины ореховой мебели времен королевы Анны до тусклого блеска парчи восемнадцатого века.

Этажом выше, куда вела широкая лестница с выемчатой балюстрадой и изящной резьбой на стойках перил, располагался кабинет Кэтрин – длинная светлая комната с большим письменным столом посредине, открытым камином, сейфом в углу, прекрасным керманским ковром на полу и различными образцами декора и цвета, развешанными по стенам. Кэтрин уделяла большое внимание подготовке таких образцов и их практическому применению при реставрации старых домов. Своей уникальной репутацией она была обязана именно этой экспертной работе, и в прошлом, благодаря крупным и прибыльным заказам, она побывала в ряде главных загородных мест Англии. Она не была простой marchande de meubles[1] и не собиралась обременять себя складом, полным товаров, – запасы у нее имелись, но небольшие. Она предпочитала покупать выборочно и только тогда, когда перед ней стояла определенная цель. Ее козырем было умение покупать и продавать. Именно чутье на правильное назначение предмета искусства побудило ее приобрести миниатюру Гольбейна, дабы перепродать ее в знаменитую коллекцию Брандта в Нью-Йорке.

Когда часы на лакированной подставке, стоявшие на каминной полке, пробили четыре раза, в кабинет вошел Мэдден. Кэтрин тут же встала и протянула ему руку. После вчерашнего она анализировала свои впечатления и, движимая врожденным чувством справедливости, попыталась преодолеть свою неприязнь к Мэддену, дать ему еще один шанс.

– Как Нэнси? – спросила она.

– Так себе, – ответил он. – Должна оставаться в постели. У нее все еще жар. Она хотела, чтобы я сам поехал.

Кэтрин кивнула:

– Она позвонила мне. Боюсь, я заставила вас ждать.

– Все в порядке, мисс Лоример. – Он одарил ее своей неторопливой улыбкой. – Мне столько приходится ждать Нэнси в театре, что я привык. Для меня это ново, когда время только мое, когда я не занят чем-то каждую секунду. Думаю, мне это скоро понравится. По крайней мере допускаю такой вариант.

Пока она натягивала перчатки, он разглядывал кабинет со спокойным и ненавязчивым одобрением.

– Милое у вас тут местечко. Если это не нагло с моей стороны, то должен признаться, что мне очень нравятся ваши вещи, особенно этот прекрасный ковер.

– Да, – сказала Кэтрин и, придумав объяснение подоступнее, вежливо продолжила: – Это Персия, восемнадцатый век. Вероятно, человеку потребовалось лет десять, чтобы соткать такое. И все цвета тут – это старые растительные красители.

– Разумеется, – просто кивнул он. – Это настоящий Керман-Лавар, не так ли?

Кэтрин бросила на него изумленный взгляд, совершенно потрясенная его осведомленностью. То, что он определил не только провинцию, но и конкретное место происхождения старинного ковра, выдавало в нем знатока.

– Значит, вы разбираетесь в антиквариате? – спросила она, не скрывая удивления.

– Нет, честно говоря, тут я полный профан, – простодушно признался он. – По крайней мере, если судить по вашим стандартам. Но меня интересуют подобные вещи, и я пытался набраться знаний о них. Я много читал, а в свое нынешнее пребывание в Европе обошел большинство галерей. Я просто балдею от вещей, которые наша американская культура почти не замечает, таких как персидские ковры и итальянская мебель – и да, французский салат, если хотите! – Он улыбнулся. – Сам я настоящий дока по части приготовления французских салатов.

– Понятно, – сказала Кэтрин.

Но на самом деле она была еще более сбита с толку новыми гранями его, теперь это стало ясно, необычной и подозрительной личности. В ее голове роились разные противоречивые мысли, и, чуть ожесточившись, она молча спустилась с ним по лестнице. На улице их ждал синий ландолет.

– Надеюсь, у вас нет возражений, – поспешил заметить он. – Нэнси сказала мне, что вы отказались от машины, поэтому мне пригнали эту.

– Она ваша?

– Ну нет, – ответил он, как будто удивленный. – Я взял напрокат.

Кэтрин невольно поджала губы.

– Вид абсолютно роскошный, – иронично пробормотала она.

Она тут же пожалела, что произнесла эти слова, но он не обратил на них внимания, как будто не слышал.

Машина катила плавно, и водитель знал маршрут. Они проехали через Сент-Джеймсский парк, мимо Виктории и вдоль набережной, где дымчатый закат отбрасывал красивый желтоватый отблеск на поверхность многоводной реки. С непокрытой головой, зажав мягкую шляпу между колен, Мэдден чуть наклонился вперед на своем сиденье, нетерпеливо и сосредоточенно вглядываясь в меняющуюся панораму.

– Мне все это ужасно интересно, – заметил он наконец. – Никакого сравнения с Кливлендом. Я правда западаю на все это.

– Похоже, вы западаете, как вы выразились, на целый ряд вещей, мистер Мэдден.

Он не сразу ответил.

– Да, полагаю, я кажусь вам довольно примитивным, но факт в том, что последние пятнадцать лет я был по уши в бизнесе, едва имея возможность дышать, не говоря уже о том, чтобы смотреть. Когда после войны умер мой старик, мне было довольно тяжело какое-то время. И когда дела пошли на лад, я должен был вести их дальше. Вы не представляете, мисс Лоример, как работа может захватить человека и лишить его шанса увидеть такой закат, как этот, и… ну, если можно так выразиться, шанса познакомиться с такой девушкой, как Нэнси.

– Возможно, это я действительно понимаю. – В Кэтрин вспыхнула искра дружеской симпатии, но она погасила ее, добавив: – Я надеюсь, вы не будете разочарованы шансами, которые вам предоставят эти выходные.

– О нет, мне нравится встречаться с людьми. Особенно с друзьями Нэнси и, – добавил он с вежливой непосредственностью, – с вами!

Кэтрин довольно вяло улыбнулась:

– Вот тут-то я и чувствую, что должна предупредить вас. Вы можете счесть нас с мамой чрезвычайно скучными. Мы принадлежим к очень среднему классу, мистер Мэдден, и мы ужасные провинциалки. Пусть вас не вводит в заблуждение гламур, связанный с моей работой. Как бизнес-леди мне случается встречаться с разными важными людьми, но не забывайте, что я начинала машинисткой за пятнадцать шиллингов в неделю. И приносила обед в бумажном пакете. Поверьте, я и сейчас не изменилась.

– Нет? – Повернувшись, он убедился, что она говорит серьезно, а затем со строгим видом кивнул. – Что ж, наконец вы начинаете расти в моих глазах.

Ей ничего не оставалось, как рассмеяться, потому что его ответ задел ее самолюбие. «По крайней мере, – подумала она, – у него есть спасительное чувство юмора». Однако в глубине души она все еще была полна сомнений. Он тоже отметил это с присущей ему необычайной восприимчивостью и чуть погодя тихо произнес:

– Вы многого обо мне не знаете, верно, мисс Лоример? Думаю, это вас беспокоит.

По какой-то причине она покраснела.

– Пожалуйста, поймите меня правильно, – искренне сказала она. – Я думаю не о том, что и так очевидно. Для меня важен сам человек – человек, который собирается жениться на Нэнси.

Повисла тишина. Странно тронутый попыткой Кэтрин найти с ним общий язык, что подразумевалось в ее словах, он с трудом преодолел искушение объяснить раз и навсегда свою позицию, по крайней мере определить те очевидные вещи, которые ее волновали. Он понял, что с самого начала она категорически ошиблась на его счет. Это случалось довольно часто из-за его обычной простоты, непритязательности и небрежности в одежде, что теперь его не столько раздражало, сколько забавляло. Он ненавидел, и так было всегда, показуху. Модная одежда, шикарные рестораны, отели класса люкс, все доспехи и атрибуты современной роскоши не имели для него никакого значения. Например, он добирался до Европы на грузовом пароходе и скитался по континенту с меньшими претензиями, чем обычный турист, останавливаясь в захолустных гостиницах, путешествуя третьим классом ради общения с простыми людьми, часто довольствуясь лишь сэндвичем и стаканом вина.

Возможно, причиной такого аскетизма отчасти было его прошлое, а особенно его мать, Сьюзен Эммет, женщина из Вермонта, наделенная, при всей своей нежной натуре, спартанским чувством долга. Его отец, уроженец Вирджинии, тоже отличался искренностью, прямотой и полным отсутствием свойственной южанам лености. Худощавый, долговязый бородатый мужчина с глубоко посаженными глазами и едким юмором, Сет Мэдден был мелким, но сметливым торговцем, основавшим в Кливленде компанию по производству и розничной продаже специальной марки пастообразного клея, который он назвал «Фиксфаст»[2]. Заводик, хотя и приносил достаточно стабильный доход, никогда не был сверхприбыльным, однако со смертью Сета в 1917 году, когда Крис был на войне, бизнес пришел в упадок. Дела были в жалком состоянии, когда молодой Мэдден, только что вернувшийся в Кливленд после демобилизации, занялся ими. Решив, несмотря ни на что, возродить и расширить производство, он с головой ушел в работу.

Это было пятнадцать лет назад. Какие огромные перемены произошли за эти годы! Чтобы поверить в это чудо, следовало своими глазами увидеть разницу между тогда и сейчас. Мэдден никогда не суетился и не хвастался, но за его спокойной манерой руководить скрывалась жесткая воля. Он стал выпускать новую, быстротвердеющую вишневую камедь. Успех был мгновенным. Бизнес рос как на дрожжах. Мэдден начал аккуратно скупать более мелкие компании в клеевой промышленности заодно с их патентами, чтобы ликвидировать устаревшие заводы и централизовать все в Кливленде. Капитал материнской компании удвоился, утроился, а затем стал исчисляться миллионами. Мэдден разбогател, превзойдя даже самые смелые мечты своего детства. Но деньги для него мало что значили, за исключением тех случаев, когда он тратил их на свою мать, к которой был искренне привязан. В 1929 году он купил ей небольшой, но добротный дом в колониальном стиле в Грейсвилле, ее родной деревне в Вермонте.

Мэдден, президент «Интернэшнл адгезивс» – международной корпорации по производству адгезивных материалов, – был одним из самых известных людей в Кливленде. И все же он сохранил и простоту, и всю свою спокойную, непритязательную лаконичность. Ему было тридцать пять, и он почти пятнадцать лет трудился как раб. Теперь, когда он был на вершине, он почувствовал, что пришло время остановиться. Прошлой весной он оторвал себя от письменного стола и сбежал отдыхать в Европу.

Что-то из этого прошлого промелькнуло в голове Мэддена, когда он сидел рядом с Кэтрин, и снова у него возникло искушение рассказать об этом. Но он передумал, тем более что они уже оказались в «Бичвуде»[3] – такое истинно деревенское название миссис Лоример присвоила своему дому. Было уже почти пять часов, и аккуратные очертания маленькой виллы почти терялись в сгущающихся сумерках. Мэдден отпустил машину и, со своей сумкой и пакетами Кэтрин, последовал за ней по короткой дорожке между низкими кустами бирючины к дому. Они вошли в гостиную, где, нетерпеливо раскачиваясь в кресле у камина, сидела миссис Лоример собственной персоной.

– Как же вы припозднились! – тут же с раздражением и без малейшего намека на приветствие воскликнула она. – Еще минута – и чай пошел бы насмарку!

Это была невысокая полноватая женщина лет семидесяти, с беспокойным птичьим взглядом и воинственной осанкой. На ней было черное шелковое платье, поскольку она не выходила из траура вот уже девять лет после смерти своего мужа. Ее без малейших признаков седины волосы были прикрыты белой кружевной шапочкой, что, вдобавок к ее возрасту, манерам и общему виду – в частности, щекам, обвисшим мешочками, – придавало ей заметное сходство с покойной королевой Викторией. На данный факт, который миссис Лоример некогда не преминула с гордостью признать, и опиралось ее тайное самоутверждение. Однако в настоящий момент она не самоутверждалась, а истово взыскивала. Едва удостоив Мэддена равнодушным кивком, миссис Лоример сразу же атаковала свою дочь градом вопросов, касающихся выполнения ее поручений и недомогания Нэнси. Только после исчерпывающего отчета Кэтрин она встала и решительно направилась в столовую.

Здесь квадратный стол из красного дерева был накрыт для обильной, но необычной трапезы – то есть не для чайной церемонии, не для обеда или ужина, а странным образом для всего вместе. Там были хлеб, как черный, так и белый, изящно нарезанный и намазанный маслом, кекс двух видов, тонкие ломтики сыра с сельдереем по бокам и маленький серебряный бочонок с печеньем. В центре, под люстрой, возле хрустального блюда с тушеным черносливом мелко подрагивало розоватое бланманже. Наконец субтильная горничная Пегги положила во главе стола большой горячий рыбный пирог, от которого шел пар, а за ним последовал величественный чайный сервиз на огромном подносе. Чинно усевшись, старая миссис Лоример разлила чай и раздала пирог. Она взяла себе добрый кусок, при этом держа руку так, чтобы замаскировать его размеры, проверила вилкой, критически склонив голову набок, и, слегка расслабив лицевые мышцы, выразила одобрение. Только после этого она нашла время взглянуть на Мэддена. И все же, хоть и припозднившись, ее пристальный взгляд был острым. А ее замечание – еще острее.

– Итак, вы собираетесь жениться на Нэнси. Что ж, молодой человек, предупреждаю, у вас будет полно хлопот.

Он невозмутимо ответил:

– Мы с Нэнси справимся, миссис Лоример.

– Возможно, – строго заявила пожилая леди. – Но придется приложить немалое и долгое усилие. И да помогут вам Небеса, молодой человек, если вы спасуете.

Это было первое из серии замечаний, пословиц, цитат и афоризмов, прямо предназначенных Мэддену. От старой леди, строгой пуританки и эгоистки до мозга костей, всегда исходила опасность, но теперь, вдохновленная крепким чаем и моральной стороной затронутой темы, миссис Лоример была неудержима.

Кэтрин знала свою мать и научилась терпеть любые ее прихоти. Делая вид, что ест отвратительный рыбный пирог, который с детства ненавидела, она пристально наблюдала за Мэдденом, пока он был под обстрелом ее матери. Признаться, его спокойный добрый нрав или, точнее, – она быстро поправила себя – его безупречное владение собой поразило ее. Конечно, он играл, иначе бы безнадежно запутался в этих хитросплетениях слов и обычаев. Но если и так, это выглядело увлекательно. Он слушал с видимым интересом, ел с видимым удовольствием.

К моменту, когда с черносливом было покончено, Кэтрин поняла, что Мэдден, хотел он того или нет, завоевывает сердце ее матери. Когда они вернулись в гостиную, где в камине был снова разожжен огонь, теперь отбрасывавший приветный свет на ковер из медвежьей шкуры, викторианскую мебель, фарфор и маленькие безделушки на шифоньере, миссис Лоример удовлетворенно вздохнула.

– Садитесь в это кресло, мистер Мэдден, – указала она. – Вам будет в нем удобно. Оно принадлежало моему дорогому мужу, и, заметьте, я мало кому позволяю его занимать. Можете посмотреть, как мы с Кэтрин разложим пасьянс.

Этот пасьянс для двоих, о котором она говорила, – неожиданная уступка ее нонконформистским принципам – был после обожаемого радио самой большой страстью старой леди.

Она упрямо и безжалостно заставляла Кэтрин раскладывать с ней пасьянс во время визитов дочери на выходные. Мэдден вопросительно взглянул на Кэтрин и, возможно все поняв по ее лицу, убежденно сказал:

– Ваша дочь выглядит ужасно усталой, миссис Лоример. Как насчет того, чтобы сыграть со мной?

– Хм! Кэтрин всегда устает, когда приходится что-то сделать для своей старой матери.

– Нет, но я бы хотел сыграть, – сказал Мэдден. – И позвольте заметить, что я довольно силен в этой игре.

– О, неужели и правда силен? – отозвалась миссис Лоример, предвкушая битву. – Мне это нравится! Что ж, поехали, и я задам вам хорошую трепку.

Она взглянула на часы:

– У нас есть добрых полчаса. В восемь по радио идет великолепная пьеса – «Черная жемчужина». Мы должны ее послушать!

Они сели за покрытый зеленым сукном стол перед камином, а Кэтрин, радуясь передышке, устроилась на диване и с растущим интересом стала наблюдать за игрой. По долгому опыту она знала, что если только Мэдден не полностью отрицательный персонаж, то его ждут проблемы, и довольно серьезные.

Начала миссис Лоример неплохо. Ей выпало снятие колоды, и она сдала хорошую карту. Очки были аккуратно надеты на ее нос, а пакет с сахарным миндалем удобно покоился под рукой. Она выиграла подряд несколько сдач и, удовлетворенно вздохнув, откинулась на спинку стула, а Мэдден тем временем сносил всего по нескольку карт и проигрывал. Миссис Лоример снова выиграла подряд несколько сдач, и ее везение продолжалось еще какое-то время. Но потом ей вдруг перестало фартить, и Мэдден, уверенно выиграв несколько сдач, вырвался в лидеры.

В этот момент, как и ожидала Кэтрин, ее мать начала жульничать. На самом деле у старой леди была одна ужасная слабость. Она не могла вынести проигрыш. Никогда, никогда. Во что бы то ни стало и любой ценой она должна была побеждать. Будет ли после этого пятно на ее совести, не имело значения – факт оставался фактом: вместо того чтобы страдать от позора поражения, она беспардонно и безоглядно шла на обман.

Мэдден, конечно, сразу заметил жульничество, а Кэтрин в ожидании развязки не отрывала темных глаз от игроков. Если бы Мэдден запротестовал, случился бы скандал; если бы он ничего не сказал, он бы оказался притворщиком. Но Мэдден, похоже, придерживался другой тактики. С торжественным видом он начал подыгрывать старой леди, сначала незаметно, а затем все очевиднее, возвращая ей хорошие карты вместо плохих, глупо проваливая свои сдачи и вообще подстрекая ее ко все более и более явному мошенничеству. Поначалу миссис Лоример посмеивалась и принимала «божьи дары», но постепенно выражение ее лица стало меняться. Она бросила на Мэддена пару недоверчивых взглядов, а затем внезапно, когда была на волосок от выигрыша, запнулась, смутилась и покраснела.

– Что это вы так смотрите на меня? – запальчиво спросила она.

– Ну и ну, миссис Лоример, – с серьезным видом ответил Мэдден, – я просто восхищался вашей игрой. Я объездил все Штаты, всю Европу и так далее, и нигде раньше не видал такой игры.

– Что-что? – воскликнула она.

– Да, мэм. – В его голосе появились нотки южанина. – Это самая убойная игра в карты, какую я только видел с тех пор, как родился.

Ее поблескивающие глаза чуть не вылезли из орбит. Она сделала долгий, воинственный вдох и выпрямилась, готовая уничтожить Мэддена. А затем, совершенно неожиданно, засмеялась. Она безудержно смеялась, рассыпав карты и уронив пакет с миндалем. Кэтрин никогда раньше не видела, чтобы она так смеялась.

– О боже, о боже! – выдохнула она наконец. – Смешнее не придумаешь. «Самая убойная игра в карты» – ты слышала, Кэтрин? С тех пор, как он родился…

– Ну почему же, действительно, мэм, – продолжал он. – Я уверен, что…

Но она, безвольно раскачиваясь в кресле и обессилев от смеха, со слезами, катящимися по щекам, едва могла поднять руку, дабы он замолчал.

– Не надо, – сквозь одышку выговорила она, – сейчас умру. Это слишком смешно, мой дорогой юноша. «Самая убойная игра в карты» – а я все время обманывала вас!

Это было великолепно, – возможно, стены этой душной маленькой гостиной не слышали лучшей шутки. Но когда все закончилось, пожилая леди, вздрогнув, опомнилась.

– О господи! – вытирая слезы, заявила она, взглянув на часы. – Как бы не пропустить пьесу по радио!

С неожиданным для ее лет проворством она подскочила к радиоприемнику и включила его.

Секундная неопределенность, затем приемник ожил. Пьеса уже началась. Звучал голос девушки.

Мэдден быстро взглянул на Кэтрин и наткнулся на встречный взгляд. В то же мгновение глаза старой миссис Лоример широко раскрылись, перебегая с Кэтрин на Мэддена. Девушка продолжала говорить.

– Этого не может быть, – внезапно сказал Мэдден.

Ну конечно, этого не могло быть. Нэнси лежала в постели с высокой температурой. Нэнси ни словом не обмолвилась о радио. Нэнси была больна и не могла встать.

– Ну, я вам скажу! – воскликнула старая леди с неподдельным изумлением.

– Видимо, это какая-то ошибка, – растерянно сказала Кэтрин.

Но ошибки не было. Голос, так отчетливо доносившийся из эфира, был голосом Нэнси.

Глава 3

Весь тот день Нэнси пробыла в постели, голова у нее раскалывалась, руки и ноги ломило. Она терпеть не могла лежать и оттого была еще более взвинчена. Ее не слишком беспокоило «Солнце в Аркадии», поскольку с пьесой все шло хорошо и на выходные не было назначено ни одной репетиции, но ее натура возмущалась даже этим временным вмешательством болезни в ее отлично организованную маленькую личную жизнь. Нэнси действительно был свойствен некоторый эгоизм, который порой являлся причиной ее раздражительности, когда все шло не так, как ей хотелось. Возможно, хотя Кэтрин это отрицала, любовь окружающих слегка испортила Нэнси. Слишком многое, чем ее одаривали, она принимала как должное. Объясняя эту черту Нэнси, кто-то сказал, что ей еще предстоит повзрослеть.

Сегодня, однако, она бы возразила, что вела себя безупречно. Каждые четыре часа она добросовестно принимала хинин, а кроме того, соблюдала диету, ограниченную горячими жидкостями, которыми ее щедро снабжала миссис Бакстер, ежедневно приходящая горничная. До полудня, обложившись подушками, Нэнси написала несколько писем, которые долгое время откладывала. Выполнив свой долг, она предалась приятным мыслям о Мэддене, пока не заснула примерно на час. Потом взяла книгу, лежавшую возле кровати, и попыталась сосредоточиться на ней.

Книга эта была неожиданным выбором для столь откровенно больного существа, которому было бы разумнее отвлечься какой-нибудь стремительной детективной историей или, скажем, безобидно-пустоватой повестушкой. Ибо это были пьесы Уильяма Шекспира. Беглый взгляд на окружающие книжные полки многое объяснял. Почти целиком они были заняты пьесами, в основном теми, которые можно было считать классикой: Марлоу, Конгрив, Ибсен, Мольер, Шеридан, Шоу. И к тому же пьесы перемежались биографиями известных драматургов. Для легкомысленной молодой актрисы современной сцены это была удивительная библиотека.

Однако вид спальни Нэнси вызвал бы еще большее удивление. Там не было никакой мишуры. Никаких экзотических чехлов для телефонов или разодетых кукол. Комната была аскетичной, как монашеская келья, и с таким же строгим убранством. На комоде только две фотографии – одна Мэддена, другая Кэтрин, – а на стене, выкрашенной в простой белый цвет, единственная картина – большой и выразительный портрет знаменитой Элеоноры Дузе. Этот портрет одной из величайших актрис, которых когда-либо знал мир, несомненно, был ключом к разгадке того, что представляла собой комната Нэнси, и к еще большей разгадке – самой Нэнси.

Сердце Нэнси всецело принадлежало театру. Это была не обычная ушибленность сценой, а глубокая и жгучая потребность выражать себя посредством яркого, пульсирующего актерского искусства. Откуда взялась эта страсть, Нэнси не знала, разве только она унаследовала ее от какого-нибудь единокровного предка своего беспечного отца. Но это было так начиная с самого раннего детства.

К несчастью для Нэнси, у нее не получалось выразить это овладевшее ею желание с должной убедительностью. Несколько ее близких друзей действительно отмечали ее честолюбие и тягу к серьезным драматическим занятиям, но это еще не означало, что они верили в ее будущий успех как актрисы. Однако важные для нее люди, такие как Кэтрин, а теперь и Мэдден, были настроены просто улыбаться ее будоражащим душу стремлениям. Они не могли или не умели воспринимать Нэнси всерьез.

В этом Нэнси отчасти сама была виновата. Она была очень молода, со всеми причудами юности, включая неуверенность в себе. Ее склонность как раздражаться, так и капризничать не располагала к вере в постоянство ее идеалов. У нее также была привычка дерзить и в разговорах прибегать к прописным истинам, подчас слишком избитым для современной светской элиты. То есть она была сложной натурой, вроде раскаивающихся качелей: вверх – вниз, и неясно было, в какой из этих позиций она окажется в итоге.

Если бы Нэнси показали подобный анализ ее характера, она бы сильно встревожилась, поскольку в глубине души была восприимчивой и искренней. Однако до сих пор никто этого для нее не делал. Да и она сама в данный момент вряд ли была способна анализировать себя. Она была слишком занята Шекспиром, погруженная, несмотря на пульсирующую боль в висках, в изучение «Короля Лира». Сначала она видела себя Гонерильей, затем Реганой и, наконец, стройной Корделией.

Дочитав пьесу, Нэнси отложила книгу. Она чувствовала усталость. Время шло. День перетек в вечер. Ее ежедневная помощница ушла, пообещав снова заглянуть к ней в девять вечера, дабы убедиться, что все в порядке. Нэнси немного подремала, снова предалась мыслям о Мэддене, компенсируя свое нынешнее недомогание счастливыми картинами будущего. И тут, прорвав паутину ее абстракций, раздался телефонный звонок.

Нэнси взяла трубку и узнала голос Джона Херриса, прежде чем он успел представиться. У нее была особая чуткость к голосам. И Херрис, судя по его тону, явно испытал облегчение оттого, что дозвонился.

– Послушай, Нэнси, – заявил он не без напора, – я ужасно рад, что застал тебя. Да, я в Би-би-cи, и я в самом ужасном положении. Понимаешь, этим вечером у нас эфир с «Черной жемчужиной». Это очень важная трансляция, начало в восемь, пиковый час и все такое. Слушай, Нэнси! Сильвия Берк меня подвела. Она заболела. Понимаешь? И я узнаю об этом всего за четыре часа до эфира. Вот почему ты мне нужна, Нэнси. Я хочу, чтобы ты исполнила эту роль. А теперь поторопись, будь хорошей девочкой. И мы вместе пробежимся по сценарию.

– Но, Джон, – возразила Нэнси, – я… я не знаю, смогу ли приехать!

– Что? Ты в своем уме? Разве ты не понимаешь, что это твой шанс? Заменить саму Сильвию Берк. И пара миллионов слушателей – твои.

Чувствуя головокружение, Нэнси прижала руку к горячему лбу. То, что сказал Херрис, было абсолютной правдой. Сильвия Берк была, пожалуй, сегодня самой главной комедийной актрисой. Это был прекрасный повод повысить собственную значимость: твое имя прозвучит перед огромной аудиторией, которая настроилась на то, чтобы услышать звезду.

– Что у Сильвии? – тихо спросила она.

– Грипп, – отрезал Херрис. – Температура сто градусов[4]. Ей категорически запрещено двигаться.

В любой другой момент Нэнси рассмеялась бы.

– Тебя смущает сценарий? – напирал Херрис. – Просто нужно прочесть его.

– Нет-нет, сценарий меня вовсе не смущает, – ответила Нэнси, потянувшись за термометром в стакане, рядом с ее кроватью. – Просто подождите минутку, пожалуйста.

Она сунула термометр под язык и подержала его так шестьдесят мучительных секунд. В результате он показал сто один градус. Ее сердце глухо упало. Ехать на студию она не могла. Это невозможно. Она не должна так рисковать. Это чистое безумие.

– Ну? – не вытерпел Херрис, едва сдерживая раздражение. – Мне что, весь вечер ждать? Что с тобой не так, Нэнси? Я думал, у тебя с головой все в порядке. Ты едешь или нет?

Губы Нэнси раскрылись, чтобы сказать: «Нет», когда внезапно ее взгляд упал на портрет Дузе, словно для вдохновения висевший перед ней на стене. Дузе, ее идеал, великая Дузе, которая когда-то – с ума сойти! – играла с tic douloureux[5], чтобы не разочаровать публику. Что-то вдруг подкатило к горлу Нэнси – прилив смелости и вдохновения.

– Конечно, я приеду, Джон, – неожиданно для себя произнесла она. – Я чувствую себя не так хорошо, как хотелось бы. Но я буду у тебя через полчаса.

Под взрыв его благодарности Нэнси положила трубку. Она словно совершенно потеряла рассудок. Она ужасно заболеет, подхватит какое-нибудь жуткое осложнение, если поедет в Би-би-си. Кэтрин страшно расстроится, а Крис – ну разве она не сказала, что слишком больна, чтобы ехать с ним в Уимблдон? Душа ее заныла, но ненадолго. Крис любит ее. Он не рассердится. Он поймет.

Собрав всю свою решимость, Нэнси встала. Она чувствовала сильную дрожь, но заставила себя одеться. Надела свою самую теплую одежду, шубу, и, подумав, обернула шею толстым шарфом. Приняла большую дозу лекарства и вызвала такси. Затем, глядя на себя в зеркало, она медленно, как будто была на сцене, покачала головой и выключила свет.

Глава 4

Конечно, можно было допустить нечто из ряда вон выходящее: что бедную Нэнси по-настоящему заколотит от волнения, что она упадет в обморок у микрофона, к ужасу миллионов поклонников, или же что, возвращаясь из студии в снежную бурю, заболеет двусторонней пневмонией и скончается под завывания скрипок примерно двадцать четыре часа спустя.

Но нет – она выступила на должном уровне, учитывая краткость подготовки и некоторый туман в голове, – и вернулась в квартиру под шквал упреков из «Бичвуда». Мэдден был уже в машине и направлялся к ней.

На следующее утро ничего неожиданного не произошло. Вопреки общепринятой формуле трагедии, Нэнси стало лучше, намного лучше. Температура оказалась нормальной, и в понедельник она, бросив всего один робкий взгляд на портрет Дузе, смогла вернуться на репетицию «Лунного света в Аркадии».

Тем временем Кэтрин тоже вернулась к работе. Она сидела в своем кабинете, задумчиво подперев подбородок ладонями, а перед ней на столе в футляре на темно-зеленом бархате лежала миниатюра Гольбейна, которую мистер Сагден, один из партнеров «Вернона», лично доставил ей этим утром. Кэтрин полностью сосредоточилась на миниатюре.

Это была прекрасная вещь, исполненная изящества и сумрачного мастерства. Люси де Керси стояла у двухъярусного столика, покрытого куском красной парчи, с мандолиной и несколькими открытыми книгами. На ней было темно-бордовое платье с отделкой из меха горностая, а в руке она держала букет белых гвоздик. Она была красива какой-то таинственной, почти загадочной красотой – бледная, стройная, мудрая. Особенно ее карие глаза, глубокие и сияющие, казалось, излучали бесконечное понимание и смотрели на Кэтрин, как живые. Настолько интимным, настолько доверительным был этот взгляд, что он нес некий смысл, некое послание для Кэтрин, мягко увлекая ее сквозь размытые арки лет в неисчислимое прошлое. Завороженная, Кэтрин поймала себя на том, что не может оторвать взгляда от Люси де Керси, поддаваясь обаянию этой красивой, но печальной личности.

Судьба Люси, неотделимая от миниатюры и самой истории, была хорошо известна Кэтрин. Молодая француженка приехала из Парижа со своим отцом, графом де Керси, ко двору Генриха Восьмого, отчасти для того, чтобы бывать при дворе, но главным образом для того, чтобы позировать Гольбейну, который тогда вернулся из Швейцарии после серьезных финансовых трудностей и поселился в Лондоне. Во Франции у Люси остался жених – Пьер де Ноайлес. Это была не формальная помолвка, а расцвет редкой любви. Итак, портрет был написан – тот самый, что сейчас висит в Королевской картинной галерее в Гааге.

А потом, спохватившись, Люси попросила Гольбейна написать миниатюру, намереваясь подарить ее де Ноайлесу. Она получилась даже более изысканной, чем основная работа, и весной того же года Люси вернулась с графом в Париж.

Во Франции их встретило известие о смерти де Ноайлеса, убитого на дуэли за два дня до их возвращения. Миниатюра стала не более чем трагическим напоминанием о потере. Люси так и не вышла замуж. С разбитым сердцем она приняла свою судьбу. Посвятив свою жизнь добрым делам, она умерла в возрасте тридцати семи лет в монастыре.

Стук в дверь резко вернул Кэтрин в настоящее. Мгновение она сидела неподвижно, затем, передернув плечами, сказала:

– Войдите!

Вошел мистер Уолтерс, ее старший помощник. С длинным коричневым свертком в руках он остановился у стола, глядя через ее плечо на миниатюру.

– Очень славно, мисс Лоример, – произнес он наконец сдержанным, уважительным тоном. – Действительно, очень славно.

Мистер Уолтерс всегда был почтителен и всегда держался с достоинством. Это был годящийся ей в отцы джентльмен лет шестидесяти, утонченный и опрятный, чуть ли не в клерикальном, с высоким жестким воротником, костюме, делавшем его похожим на прихожанина Высокой епископальной церкви. Даже его походка была полна благоговения: казалось, ступая, он едва касался ковра. Уолтерс работал у Кэтрин уже много лет, и она наизусть знала его слабости, в том числе ненасытное пристрастие к крепкому чаю и готической эпохе. Он был настолько надежен и стабилен, что казался неким самостоятельным ведомством, и его преданность профессии антиквара поистине впечатляла, несмотря на ужасающую жестокость торговых сделок. Кэтрин иногда забавляло, как он пугался, когда она кричала ему с верхней площадки лестницы: «Поторопитесь, пожалуйста, мистер Уолтерс», – но в общем и целом она дорожила им.

– Маленький шедевр, – восхищенно продолжал мистер Уолтерс. – Удивительно, не правда ли, что детализация не ослабляет эффекта выразительности.

– Весьма удивительно, – сухо заметила Кэтрин.

– И это так типично для бедняги Гольбейна, хм! Странно называть его беднягой. Однако я всегда думаю о нем с сочувствием, ведь он умер от чумы. В тысяча пятьсот сорок третьем, не так ли? Мм, да. Ему было всего сорок шесть. До этого он пережил потрясение в Базеле, когда лишился всех своих денег. Тем не менее он, должно быть, наслаждался, когда писал этот портрет Люси. Она прекрасна. Знаете ли, мисс Лоример, простите меня за невольное замечание, но она немного похожа на вас!

– Чушь!

– О нет, мисс Лоример, смею вам возразить. Я вижу явное сходство. Эти глаза, они точь-в-точь как у вас. – Он сделал паузу. – Я полагаю, вы знаете ее историю.

– Да-да, каждый коллекционер это знает, – не особо церемонясь, сказала Кэтрин. – Давайте не будем снова это ворошить. Бедняжка!

Ее тон озадачил его.

– Конечно, не будем, мисс Лоример. Я просто подумал, что это может быть интересно…

Кэтрин повернулась к нему с вымученной улыбкой:

– Будет намного интереснее, когда мы продадим миниатюру. Нам нужны деньги, Уолтерс. И вы это знаете. Скажите, от Ансен есть что-нибудь?

– Да, мисс Лоример, – потупился Уолтерс. – Леди Ансен звонила сегодня утром. – Его голос прозвучал с болезненной озабоченностью. – Она решила отказаться от ремонта.

– Что? – Глаза Кэтрин вспыхнули внезапным гневом. – Но в пятницу она сказала нам, что мы можем продолжать.

– Я знаю, мисс Лоример. – Голова Уолтерса поникла. – Она вернулась к этой теме. Она… она сказала, что в настоящее время для нее это довольно трудно.

– Трудно! – мрачно повторила Кэтрин. С огромным усилием она подавила свой гнев. Временами она позволяла себе вспылить, но сейчас в этом не было особого смысла.

– Извините, мисс Лоример, – сказал Уолтерс. – Я сделал все возможное, чтобы убедить ее.

– Знаю, знаю. И конечно, вы тут ни при чем, Уолтерс. Я вас не виню. Леди Ансен права. Сейчас очень трудно. Трудно всем. Трудно нам! – Кэтрин вздохнула, и ее взгляд вернулся к миниатюре. – Мы должны довольно скоро закончить с этим Гольбейном, и довольно успешно.

– Вы имеете в виду мистера Брандта, мисс Лоример?

– Да, Брандта. Он хочет заполучить миниатюру в свою коллекцию. Я знаю, что так и будет. Если бы он не был в Аргентине, то никогда бы не пропустил Гольбейна на аукционе. Он бы предложил за это до двадцати тысяч, Уолтерс. И это цена, которую я собираюсь выставить ему.

– Да, мисс Лоример. – Голос Уолтерса зазвучал тише. – Вы хорошо продали мистеру Брандту те изделия из фарфора. Приятный джентльмен. Превосходный вкус. И такой богатый.

– Да! Он богат! – мрачно ответила Кэтрин.

– Вы сами поедете, мисс Лоример?

– Да, сама. Посмотрите расписание рейсов на начало следующего месяца. Я думаю, что «Пиндарик» отправляется примерно седьмого числа. Это хороший пароход. И что еще более важно, Уолтерс, они предоставят мне хорошую каюту по минимальным расценкам.

Уолтерс снова уставился в пол.

– Неужели все так плохо, мисс Лоример? Я думал… Да, конечно, я знал… но не совсем понимал… – Он сделал паузу, затем с поразительным драматическим эффектом выпрямился. – Могу ли я как-нибудь помочь вам, мисс Лоример, – может, своей долей или еще чем-нибудь…

Лицо Кэтрин просветлело. Она улыбнулась – искренне, ласково:

– Только этого и не хватало, Уолтерс! Седовласый компаньон предлагает сбережения всей своей жизни, чтобы погасить наш кредит. Нет-нет, все не так плохо! Мы уже сталкивались с подобным. И на сей раз мы снова справимся. А теперь не хлопайте глазами так, как будто внизу судебные приставы. Идите и займитесь делом.

– Да, мисс Лоример, – пятясь, пробормотал Уолтерс. В дверях он вспомнил о пакете в своей руке. – О, я забыл, мисс Лоример. Это вам пришло.

Он вернулся, положил пакет на стол и на цыпочках благоговейно вышел. Дверь за ним беззвучно закрылась.

Освободившись от необходимости бодриться – возможно, когда-нибудь ей придется выложить перед Уолтерсом всю серьезность своего положения, – Кэтрин позволила себе снова погрузиться в печаль. Она равнодушно взяла пакет и несколько минут возилась с узлами, так как ненавидела безжалостно разрезать ленточку, тем более такую красивую, трехцветную, как эта. Наконец она развязала ее и сняла крышку. Тут ее глаза широко раскрылись, и в них вспыхнул настоящий восторг. Коробка была полна великолепных двухцветных гвоздик. Еще не взглянув на визитку, она догадалась, что они от Мэддена: по дороге в «Бичвуд», когда они проезжали мимо сада, она призналась ему, что гвоздики – ее любимые цветы. Кэтрин взяла его визитку – довольно простую, как она отметила. Ее глаза остановились на изящных буквах: Крис Мэдден, Кливленд, Огайо, прежде чем перейти к сообщению ниже.

В благодарность за прерванные выходные – и за Нэнси, – написал он.

Она не выдержала и рассмеялась, оттого что он невозмутимо признал право собственности на ее племянницу. И все же было приятно получить такие великолепные цветы. Уже целую вечность никто не присылал ей цветов, тем более любимых. Это было умно с его стороны – запомнить ее случайное замечание. Поставив гвоздики в старую вустерскую вазу – ее тусклое золото и коричневый тон подчеркнули их прекрасную текстуру, – она подумала, улыбнувшись самой себе: «Я не должна позволять ему так себя обхаживать».

Когда она поставила вазу перед собой на стол, насыщенный аромат наполнил комнату. С довольной улыбкой Кэтрин взяла миниатюру и заперла ее в сейф. Затем, вернувшись и сев за стол, она, уже с другим выражением лица, занялась болезненным деловым вопросом: взяла карандаш и начала подсчитывать в блокноте долги.

Кэтрин действительно заплатила десять тысяч за миниатюру, но сделала это почти исключительно на заемные деньги – наличных у нее было не более четырех тысяч. Однако ее давно знали в банке «Сити и саутерн кантриз», и мистер Фаррар из Сент-Джеймсского отделения банка, полный беспредельного доверия и дружеских чувств, выдал ей недостающие шесть тысяч фунтов стерлингов под долговые обязательства и гарантии ее бизнеса. На самом деле ссуда была выдана на основании ее безукоризненной репутации, а не активов.

До сих пор она твердо стояла на ногах, но платежи, которые обрушились на нее в начале года, были слишком ужасными, чтобы их удалось осмыслить. Арендная плата и коммунальные расходы, налоги и сверхналоги, горькое напоминание о ее тучных годах на сумму в две тысячи фунтов стерлингов; счета за ткани, материалы и другие товары, добавляющие еще восемь сотен к общему счету. Но в дальнейших подробностях не было необходимости; цифра уже была ей известна. Долговые обязательства, которые она должна была выполнить в январе, составили примерно пять тысяч фунтов стерлингов. Именно этот зловещий и непреложный факт толкнул ее на отчаянную авантюру с Гольбейном. И теперь, вдруг осознав, что надо поторопиться, она увидела, как важно довести свое намерение до успешного финала. Тогда все будет хорошо. Она сможет выполнить свои обязательства, погасить задолженность банку, начать все сначала с комфортным балансом и перспективой наступления лучших времен. Она должна продать миниатюру – должна, должна!

Придя к такому выводу, Кэтрин пристально посмотрела на свои цифры, затем принялась за письмо Бреге, своему администратору в Нью-Йорке, чтобы сообщить ему, когда ее ожидать и как установить предварительный контакт с Брандтом. Это было важное письмо, и хотя пишущая машинка мисс Миллс в данный момент многозначительно молчала, Кэтрин написала письмо сама – тонким, четким почерком, который каким-то образом характеризовал ее.

Только она закончила, как раздался стук в дверь и появилась мисс Миллс собственной персоной, женщина средних лет в очках. На ее чопорном лице играла тщетно скрываемая неуместная лукавая улыбка, которая сразу же подсказала Кэтрин причину появления данной мисс.

– Это мистер Аптон, – пробормотала мисс Миллс. – Он говорит, что у него назначена встреча с вами, мисс Лоример.

– На обед, видимо?

– Ну, видимо, да, мисс Лоример.

Кэтрин наблюдала за зардевшейся Миллс со странным сочувствием. Чарли Аптон был, конечно, импозантной фигурой, но Кэтрин всегда поражало и угнетало его воздействие именно на эту старую деву мисс Миллс, у которой его появление почему-то вызывало смутный, но истинно женский трепет. Мужчина, печально размышляла Кэтрин, все еще что-то значил в убогой, бесцветной жизни нашей мисс Миллс.

– Что ж, отлично, – кивнула она. – Тогда пусть заходит.

Мгновение спустя появился Чарли Аптон.

– Знаешь, Чарли, – торопливо заговорила она, дабы упредить его болтовню. – Когда-нибудь я заставлю тебя пригласить мисс Миллс на обед. Она, вероятно, тут же умрет от разрыва сердца. Но, полагаю, решит, что оно того стоит.

Чарли Аптон приятно и непринужденно улыбнулся, что вполне соответствовало гардении в его петлице.

– Божьи мельницы[6] печатают медленно, – беспечно заметил он, – но чрезвычайно хорошо! Судя по ее виду, она неплохо сохранилась.

– Боже мой! – воскликнула Кэтрин. – Она еще не старая. Она просто растворилась в делах и в своем дурацком женском клубе, в молоке и булочках, в беготне к метро и покупке себе новой грелки. Если бы не ее еженедельная порция кино, не Кларк Гейбл и не ты, Чарли, она бы, наверное, вообще была вне игры. Она – классический пример наемной служащей, деловой женщины. Подтверди, Чарли, что до тебя дошло, о чем я говорю.

Чарли рассмеялся:

– Похоже, ты сегодня выступаешь в моем духе. Обычно ты так занята Большим Бизнесом, что мне и слова не вставить.

Кэтрин пристально посмотрела на него. Он выглядел именно таким, каким и был на самом деле, – спокойным, добродушным мужчиной, не слишком наделенным лишними мозговыми извилинами, пожалуй, чересчур ухоженным и чересчур наряженным, но в целом симпатичным и искренним. Несомненным преимуществом Чарли было то, что он никогда не притворялся тем, кем не был, никогда не настаивал на том, что вакуум заполнен. Ему было сорок пять, хотя он казался моложе, и за всю свою жизнь он ни разу не смухлевал. Его отец начинал со службы в бирмингемской адвокатской конторе, закончил колледж, получил степень юриста, хорошо зарекомендовал себя на практике и быстрыми стратегическими шагами поднялся до совладельца небольшой провинциальной газеты, которую он возглавлял в течение пяти лет. Сосредоточив свои амбиции на прессе, он расширял, объединял, распродавал, а затем снова покупал печатные издания в Лондоне. Его успех продолжался до тех пор, пока наконец он не стал единоличным владельцем «Сандэй сёчлайт», невероятно популярной воскресной газеты, предпочитающей полицейскую тематику и бракоразводные процессы при тираже в пять с половиной миллионов экземпляров.

После смерти старика Чарли обнаружил, что денег у него больше, чем он когда-либо надеялся потратить, а тратить Чарли умел. У него было место в совете директоров газеты, которое он редко занимал, хотя на ежегодном банкете и балу сотрудников неизменно становился ведущей фигурой. Во все прочее он не вмешивался. И все же он делал это элегантно. Он состоял в полудюжине клубов и имел множество друзей, иногда охотился и постреливал в тире, наслаждался обедом и хорошей беседой после него, хлопал по спине многих славных парней, поддерживал себя в форме, проводил часы со своим портным по костюмам, портным по рубашкам и со своим сапожником, а целые дни – в турецких банях, одалживал деньги направо и налево, но дураком не был. Короче говоря, фраза, которую так часто произносят в адрес ладной, хорошо воспитанной, но немного туповатой лошади, вполне подходила Чарли – у него был добрый норов.

Восемь лет назад он познакомился с Кэтрин Лоример на благотворительном балу и, по его собственному классическому выражению, будто рехнулся. Спустя неделю он сделал ей предложение и с тех пор время от времени принуждал Кэтрин к мучительной необходимости снова отказывать ему. В промежутках, конечно, Чарли получал некоторое утешение с дамами из кордебалета, но это были пустые, мало что значащие эпизоды, и, к его чести, Чарли никогда их не скрывал. При таком раскладе его преданность Кэтрин расцвела, как великолепный цветок в довольно запущенном саду. Чарли столь искренне был привязан к Кэтрин и столь истово продолжал лелеять надежду на конечный успех, что представлялось настоящим кощунством разочаровывать его.

На самом деле в последнее время Кэтрин испытывала странный страх перед самой собой. Она не любила Чарли и еще в начале своей карьеры решительно отказалась от идеи брака. Но в глубине ее души таилось некое смутное представление о том, что его привязанность к ней, при огромной прочности его положения, может однажды подтолкнуть ее к какому-нибудь проявлению слабости – возможно, к просьбе о помощи или даже к психологически более тонкой и гораздо более вероятной необходимости принять его как убежище, защиту от изматывающих требований, которые предъявляет ей жизнь. То, что она, Кэтрин Лоример, так жестко строившая свою карьеру, пришла к примитивному и абсурдному признанию доминирования мужчины, интеллектуально уступающего ей, расстраивало ее не более, чем ночной кошмар. И все же иногда она нервничала из-за этого, особенно когда Чарли садился рядом с ней или брал ее за руку. В такие моменты ей приходилось хмурить брови и смотреть на него волчицей. И именно так она смотрела на него сейчас.

– Ты еще не объяснил, – заявила она, – по какому праву ты врываешься ко мне в такое время?

– Сейчас самое подходящее время. Я пришел пригласить тебя на обед.

Она решительно помотала головой.

– Я слишком занята.

– Ты всегда слишком занята, Кэтрин. Но ты пойдешь со мной.

– Нет, я не пойду.

– Пойдешь. Я заказал столик в посольстве.

– Послушай, Чарли, – строго возразила она. – Я уже и раньше говорила тебе, что мне нужно работать. Как, по-твоему, я смогу честно заработать себе на жизнь, если ты вторгаешься и ломаешь мой распорядок?

Он непринужденно рассмеялся:

– Тебе необязательно честно зарабатывать себе на жизнь. Ты самая преуспевающая женщина в Вест-Энде. Ты сейчас во всех газетах с этим Гольбейном.

– Только не говори мне, что я в «Сандэй сёчлайт»!

– Пока нет, но будешь и там. Но вернемся к нашей теме: я заказал обед.

– Что именно заказал?

– Ну, мне уж положено знать, что ты любишь на обед. Sole a lá bonne femme[7], салат «Флорида» и сырное суфле.

Против такого ей было не устоять. Ее губы невольно дрогнули, и хмурый взгляд смягчился. Она тут же вскочила из-за стола.

– Тогда иду, – заявила она, – но мне нужно вернуться сюда, за этот стол, через час. Понимаешь? Ровно в два часа дня! И я иду только из-за суфле, а не из-за тебя.

Чарли снова рассмеялся, наблюдая, как она надевает шляпу и набрасывает на плечи короткую меховую накидку.

– Не важно, раз идешь!

Спускаясь за ней по лестнице, он добавил:

– И кстати, после сырного суфле, Кэтрин, я хочу тебя кое о чем спросить. Видишь ли, у меня давно накипело – я хотел бы снова сделать тебе предложение.

Глава 5

В субботу, в последний день ноября, Нэнси уехала в Манчестер вместе с остальными актерами, занятыми в «Лунном свете в Аркадии», и Мэдден, как и было условлено, сопровождал компанию. Премьера была назначена на следующий понедельник в Королевском театре, и, поскольку любая из пьес Чешэма становилась новостью номер один, труппе были устроены довольно эффектные проводы с Сент-Панкраса. Нэнси была в самом веселом расположении духа. Ей достались охапки цветов, центральное место на двух групповых фотографиях со вспышкой и еще одно фото с самим Дэвидом Чешэмом. Кэтрин, зная о пристрастии Нэнси к некоторой публичности, заранее предупредила ряд новостных агентств.

Мэдден, она не могла не признать, вел себя хорошо, держась хоть и рядом, но ненавязчиво, и был по-своему внимателен к Нэнси в присущем ему практичном, недемонстративном стиле. У Кэтрин было время только перекинуться с ним парой слов перед отправлением поезда – обычные пожелания, чтобы он позаботился о Нэнси, – и все же она отправилась домой, испытывая к нему бо`льшую благосклонность, чем прежде.

Во вторник утром она с нетерпением взялась за газеты. Как и следовало ожидать, в лондонской прессе нашлось не много информации, хотя в основном отзывы о новой пьесе оказались благоприятные. Но каждая манчестерская ежедневная газета содержала полный отчет о премьере, и общий тон был вежливо-хвалебным. С трепетом и гордостью Кэтрин наткнулась на заметку, в которой высоко оценили игру Нэнси. Лично Кэтрин, видевшая Нэнси во всех вариантах ее выступлений, не сомневалась в таланте племянницы. Нэнси была очень хороша. Она преуспела именно в воплощениях современных молодых героинь, поскольку могла без усилий создавать жесткие блестящие образы, усталое безразличие юной души к своему времени, сочетая при этом точность оценок и иронию. Таким образом у нее получались не просто психологические портреты, но и сатира на них.

Несмотря на подлинный восторг от успехов Нэнси на сцене и гордость за нее, Кэтрин по-прежнему относилась к карьере племянницы с легкой снисходительностью. Она не могла заставить себя быть серьезной, когда Нэнси с неподдельной страстью говорила о своей профессии и преданности драматическому искусству. Драма, думала Кэтрин, внутренне улыбаясь, – это нечто такое широкое и неопределенное, тогда как Нэнси такая субтильная и конкретная и так настойчиво стремится к счастью, что сопоставлять эти две данности не имело никакого смысла. Тем не менее это не мешало Кэтрин радоваться нынешнему успеху Нэнси. Она надеялась, что постановка будет иметь долгую жизнь, когда дойдет до Вест-Энда. По крайней мере, размышляла она, еще будет время, чтобы ситуация с Мэдденом разрешилась сама самой.

В течение следующих двух дней Кэтрин готовилась к отъезду, и ее голова была занята делами более неотложными, чем этот спектакль. Но в пятницу она получила самое неожиданное напоминание о нем. Сразу после полудня зазвонил телефон, и в трубке она услышала голос Мэддена.

– Вы все еще на севере? – спросила она, когда ее первое удивление прошло.

– Нет, – ответил он. – Я здесь, в своем отеле. Вчера мне пришлось вернуться в Лондон. Срочное дело. Тяжело было срываться, но, увы, пришлось.

– Как там спектакль?

– О, хорошо, хорошо, – ответил он чуть более поспешно, чем можно было ожидать. – От Нэнси все абсолютно в восторге. Я хочу рассказать вам все об этом. Скажите, мисс Лоример, вы примете мое приглашение на обед?

Кэтрин задумалась. У нее не предполагалось деловых встреч. И все же ей не хотелось быть обязанной Мэддену. Она сказала:

– Нет! Это я вас приглашаю на обед.

– Хорошо, – без возражений согласился он. – Ваша воля. Только давайте пойдем куда-нибудь в тихое место. Скажем, в одну из тех закусочных на Флит-стрит, о которых я так много слышал.

Примерно час спустя Кэтрин, в соответствии с пожеланием Мэддена, оказалась за столиком напротив него в одной из гостеприимных закусочных «Чеширского сыра», в обстановке веселой суеты и слушая его рассказ о поездке на север. Он говорил очень тепло. Премьера прошла хорошо, они играли для широкой публики, и Нэнси, в частности, была великолепна. И все же Кэтрин, которая слушала Мэддена без комментариев, не сводя глаз с его смуглого подвижного лица, уловила нотки сомнения в паузах между словами и некоторую отстраненность от предмета разговора.

– Они ужимают отдельные сцены, – заключил он. – И изменяют конец второго акта. Это должно пойти спектаклю на пользу, когда он появится здесь.

– Но, по-вашему, спектакль в общем-то не очень, – напрямик сказала Кэтрин.

– Ну да, – честно признался он. – Для Нэнси он не слишком хорош.

Это был самый красноречивый ответ, который он только мог дать, о чем он и не подозревал. Кэтрин промолчала, но слова Мэддена, произнесенные с искренней простотой, проникли в самое ее сердце и развеяли последние предубеждения против него. В тот же момент она решила, что Мэдден ей нравится и что отныне она будет принимать его безоговорочно.

– Вы сильно влюблены в Нэнси? – спросила она.

– Конечно, мисс Лоример, – твердо ответил он. – И именно поэтому я хочу сегодня поговорить с вами.

Последовала пауза, затем, принявшись машинально крошить булочку, Кэтрин произнесла:

– Полагаю, я вам показалась довольно занудной. Я бы даже сказала, подозрительной. Но представьте, я тоже люблю Нэнси – ужасно люблю. Она действительно значит для меня все на свете. – Кэтрин быстро взглянула на Мэддена, и на ее щеках появился слабый румянец. – Уж простите мне такую сентиментальность и старомодность, – продолжала она чуть ли не извиняющимся тоном, – но я всего лишь пытаюсь объясниться. Мне так хочется, чтобы Нэнси была счастлива, и, хотя в современном, ужасно циничном мире никто так не считает, я знаю, что единственный способ сделать ее счастливой – это выдать замуж за достойного человека, мужчину, который любит ее, который отвадит ее от этих глупых театральных дел и создаст настоящий дом, и – ой-ой-ой… – она смущенно помолчала, – я опять за свое. Но я ничего не могу с этим поделать. Старомодно это или нет, но именно так я отношусь к Нэнси.

– Поверьте мне, – ответил он очень серьезно, – это именно то, что я должен был вам сказать. Да, я чертовски рад, что вы действительно так считаете, потому что я чувствую то же самое. Нэнси – отличная маленькая актриса, но… хм, мне невыносимо видеть, как ей приходится кривляться в этих дурацких пьесах и фокусничать, как она это делала в Би-би-си. Насколько я понимаю, это просто пустая трата времени. О, я знаю, что она хочет сыграть Шекспира. Но разве об этом не мечтает каждая молодая актриса? И честно говоря, когда мы поженимся, я бы предпочел, чтобы она играла Джульетту дома, хотя, наверное, я не Ромео.

Кэтрин улыбнулась такой фразе, выражающей все, что она, пожалуй, и сама попыталась бы сказать.

– Тогда мы действительно понимаем друг друга. Мы друзья. И Бог вам с Нэнси в помощь.

– Для меня это настоящий прорыв, мисс Лоример. И раз уж мы затронули эту тему, то, если… если вы не возражаете, думаю, мне лучше так к этому и относиться.

– Вы можете относиться к этому как считаете нужным. Если при этом не будете винить меня за то, что я такой дракон.

– Ну, если вы дракон, – протянул он, – то тогда самый милый из всех на свете.

Они оба рассмеялись, и напряжение, которое незаметно росло в течение этих последних нескольких минут, внезапно ослабло. Последовало молчание. Мэдден, словно почувствовав, что на трудную тему сказано предостаточно, больше не делал никаких попыток продолжить ее. Вместо этого он оглядел старое помещение, где на потемневших от времени стенах висело множество реликвий прошлого.

– Я всегда хотел побывать здесь, – заметил он. – Полагаю, для вас это звучит очень банально и по-американски. Но это правда. Мне будет приятно вспоминать о обеде в «Чеширском сыре».

– Еда хорошая, – согласилась она.

Он улыбнулся:

– О, знаете, дело не в этом, мисс Лоример, – извините, я хотел сказать – Кэтрин. Конечно, этот пирог восхитителен, но я думаю о Сэмюэле Джонсоне, Босуэлле и Голдсмите[8]. Как они приходили сюда, разговаривали, писали и пили эль под этими старыми стропилами. И к тому же тут ничего не изменилось. Официанты все еще бегают в фартуках и орут в раздаточное окно, как будто только что прибыл дилижанс с пассажирами. О, возможно, для вас все это выглядит довольно допотопным, но я люблю всякую старину, и, думаю, мне ее всегда будет не хватать.

Кэтрин передалось его состояние.

– В Лондоне есть на что посмотреть, если вам интересно, – сказала она.

Он кивнул и взял сельдерей из старинного стеклянного блюда, стоявшего на клетчатой скатерти.

– Да, я знаю. Я был почти все время с Нэнси и не имел возможности оглядеться вокруг. Вряд ли она будет бродить по музеям. – Он снова улыбнулся, затем стал серьезным. – Но я рассчитываю сегодня что-то увидеть. Здесь в городе много интересных мест, если только я не заблужусь.

Он был настолько искренен в своих намерениях, что Кэтрин расчувствовалась. Она подумала, что, кроме нее, он, вероятно, не знает в Лондоне ни души, и тут же представила себе, как он спрашивает дорогу у полицейских и довольно растерянно блуждает в сумерках возле судебных иннов[9]. Поддавшись порыву, она воскликнула:

– А что, если вы позволите мне показать вам окрестности? Я знаю их не хуже других.

Его лицо необычайно просветлело.

– О, это было бы прекрасно, если вам это не в тягость. Но у вас слишком много дел.

– Думаю, что смогу выкроить время. – Ее губы сами собой сложились в улыбку. – Это не настолько в тягость, как вам представляется.

Было половина третьего, когда они вышли на Флит-стрит и, оставив позади собор Святого Павла, купол которого горделиво возносился в небо, направились к Стрэнд. Кэтрин уже много лет не была в этой части города, и, как и предполагала, отвечая Мэддену, прогулка по этим тротуарам, знавшим торопливые шаги ее юности, вызвала у нее необычайный трепет. Когда они проходили мимо Королевского суда, она узнала знакомые места – церковь Сент-Клемент-Дейнс, свою станцию метро, чайную, куда она заглядывала на обед – обычно булочка с сосиской и какао, – и перед ней тут же с ностальгической волной, от которой защемило сердце, всплыла вся панорама тех первых дней. Как мало – несмотря на прогресс и пробки из запыхавшихся автомобилей, которые теперь запрудили улицы, – как мало все это изменилось!

Избегая общепринятых туристских маршрутов, она показала Мэддену окрестности судебных иннов, сторожку, которую строил Бен Джонсон[10], часовню, где до сих пор каждую ночь звонит колокол, объявляющий комендантский час. Затем они прошли через церковь Сент-Мэри-ле-Стрэнд, в которую юная Кэтрин часто забредала в обеденный перерыв. Мэдден, по его словам, влюбился в эту церковь. Но Кэтрин не стала там задерживаться. Ее мысли и шаги, казалось, невольно устремились вглубь Холборна, и далее, чувствуя легкое стеснение в груди, она направилась во дворик Степл-Инн. На мгновение они окунулись в суматоху грохочущей улицы, а затем оказались в тихой заводи, за освященным веками фасадом, где на вязе над ними мирно чирикали воробьи. Лишь они и несколько голубей, которые что-то лениво поклевывали между булыжниками, нарушали тишину, показавшуюся без гула машин абсолютной.

– Это чудесно, – медленно произнес Мэдден, когда они сели на скамейку. – Самое сердце Лондона. Я где-то читал об этом месте – да, о нем говорится в «Эдвине Друде»[11], верно? Тут просто замечательно. И как хорошо здесь мечтать!

– И мне так раньше казалось, – ответила Кэтрин.

Он пристально посмотрел на нее, пораженный ее странным тоном.

С минуту он молчал, затем, более аккуратно, чем обычно, подбирая слова, сказал:

– Я заметил – невольно, – что все эти места вокруг что-то значат для вас. Нет настроения рассказать?

– На самом деле нечего рассказывать. – Она заставила себя улыбнуться. – Когда мне было семнадцать или восемнадцать, я работала тут неподалеку. Иногда приходила сюда в свободное время и сидела на этой самой скамейке. Видите ли, это просто обычная сентиментальная чепуха. Почему я должна навязывать ее вам?

– Потому что я этого хочу, – настойчиво сказал он. – Мне интересно услышать, как вы начинали. Думаю, я бы понял. Мне самому пришлось несладко, когда я делал первые шаги в карьере.

Она не могла понять причину собственной слабости, свою уступчивость, вызванную каким-то странным воспоминанием об этом месте, и все же она безотчетно принялась воссоздавать как для себя, так и для него сентиментальные образы своей девичьей поры. Небо над ними было тихим, теплым и низким. День выдался на редкость мягким. У их ног, что-то поклевывая, с важным видом расхаживали голуби. Извне доносился приглушенный гул города, похожий на отдаленный шум прибоя.

Поначалу она слегка запиналась, но то, с каким вниманием он ее слушал, казалось, придало ее словам цвет и форму. Она начинала машинисткой в фирме «Твисс и Уордроп». Семья жила довольно скромно, бедность скрывалась под тонким слоем провинциальной обстоятельности, и ее отец, сочетавший в себе качества неудачливого агента по найму жилья и одновременно ярого проповедника, правда без духовного сана, нашел Кэтрин эту работу. Тяжелый, ожесточенный человек с неподвижным хмурым взглядом и ледяной улыбкой, он почти не испытывал к дочери теплых чувств и не надеялся на ее продвижение по службе, какой бы жалкой ни была ее должность. Твисс, конгрегационалист, как и отец Кэтрин, считал, что сделал семье «одолжение».

Возможно, именно это повлияло на Кэтрин в начале ее пути и закалило ее юную чувствительную душу. Она еще им покажет – отцу и всем остальным. Так зародилось ее огромное честолюбие. В черных хлопчатобумажных чулках и куцей юбке она мчалась на работу и с работы, полуголодная, но энергичная и бдительная. Огромный пульсирующий Лондон был ее неизменным стимулом. Широко раскрытыми глазами следила она за демонстрацией богатства и роскоши. Поздно возвращаясь из убогого офиса, стояла под дождем у Ковент-Гардена, чтобы увидеть, как подъезжают известные личности. И между тем с головой ушла в машинопись, стенографию, бухгалтерию. Она заслужила похвальные отзывы мистера Твисса и даже взыскательного мистера Уордропа. Ей несколько раз повышали жалованье, пока она не стала зарабатывать невероятную сумму – целых два фунта пять шиллингов в неделю. Ее отец воспринял эту новость с презрительным недоверием.

А потом, спустя четыре года, когда ей было всего двадцать два, Кэтрин выпала возможность изменить судьбу. Старый Юджин Харт, чей антикварный магазин находился совсем рядом, на Оксфорд-стрит, однажды остановил ее там и попросил стать его личным секретарем с жалованьем в двести фунтов в год. Старый еврей Юджин, смуглый, доброжелательный, известный своей практичностью, часто заглядывал в контору Твисса и Уордропа ради разных интересных сделок, связанных с реставрацией, а иногда – хотя об этом говорилось шепотом – ради подлинных антикварных творений. Он часто с невозмутимым выражением лица искоса наблюдал за Кэтрин и безошибочным инстинктом своего народа угадал ее потенциальные возможности.

Для нее было непросто покинуть магазин в Холборне, но после предложения Харта перед ней тут же открылись заманчивые перспективы. Поскольку ее обязанности больше не ограничивались письменным столом, она начала осваивать «ремесло», разбираться в старой мебели, в стилях, эпохах и производителях, с первого взгляда распознавать истинную патину старины. Вместе с Хартом она посещала всевозможные распродажи, от «Вернона» в Вест-Энде до великолепных загородных домов на севере. И вскоре, поскольку ее способности были так очевидны, а его здоровье пошатнулось, Харт позволил ей действовать в одиночку. Самостоятельно заниматься покупками было не только делом ответственным – она никогда не забудет, как дрожала, делая свою первую ставку среди множества, казалось, суровых антикваров в надвинутых на лоб шляпах! – но это придало ей также определенный статус. Кэтрин стала если не важной, то по крайней мере интересной персоной в мире антиквариата. Кроме того, она начала откладывать деньги, поскольку вскоре Харт добавил комиссионные к ее жалованию, и теперь каждый месяц она, особенно когда совершала удачную покупку, получала довольно солидную сумму. Но главное – она полюбила свою профессию, ее очарование, возможности и размах.

Три года спустя Юджин Харт умер. Кэтрин, для которой он был замечательным другом, глубоко переживала эту утрату. Когда исполнители завещания продали все активы и бизнес окончательно закрылся, она почувствовала, что готова отказаться от всей своей карьеры. И в этот момент, когда она была наиболее уязвима, возник еще один тревожный довод расстаться с любимым делом. Она познакомилась с честным, трудолюбивым, симпатичным молодым человеком – адвокатом по имени Джордж Купер, который неуклонно рос в своей собственной профессии. По воспитанию и традициям он, как и Кэтрин, принадлежал к уважаемому среднему классу, среде, в которой он родился и в которой, при надлежащей профессиональной состоятельности, несомненно, останется. Они совершали совместные прогулки, и Джордж ей очень нравился. Он, со своей стороны, был влюблен в нее. И наконец он сделал предложение руки и сердца.

Соблазн для Кэтрин был велик. Ей было двадцать пять лет, кровь в жилах бурлила, карьера, по крайней мере на время, застопорилась, а дома, где ее отец теперь превратился в старого, вечно жалующегося инвалида, жизнь часто казалась невыносимой. Как счастлива она могла бы быть в своем собственном доме, со своим мужем, своими детьми! При мысли об этом на нее накатывала волна нежных чувств. Каким трудным и одиноким казался другой путь и как маловероятно, что он приведет к успеху!

Ей было ужасно тяжело принять решение. И Джордж не без напора напоминал, чтобы она дала ему ответ. Настал день, такой же зимний, как этот, когда она должна была сделать свой выбор, этот судьбоносный выбор между карьерой и домом. Озадаченная и опечаленная, она оказалась со своими проблемами в этом старом дворе и села на скамейку под деревом, чтобы прийти к какому-то итогу. Когда она встала, уже совсем стемнело, но решение было принято. На первом месте должна быть ее карьера. Только карьера, всегда и везде. В тот вечер она написала письмо Джорджу Куперу и одновременно подала заявку на должность помощника редактора ежемесячного журнала «Коллекционер», посвященного мебели, декору и изобразительному искусству.

Неделю спустя она уже была в штате журнала «Коллекционер», а через год стала его главным редактором. После этого она отправилась в свободный полет с «Антикой, лтд.», сама себе хозяйка в собственном бизнесе. Она поднималась все выше и выше. У Кэтрин появились выдающиеся друзья, она стала уважаемой персоной в Лондоне и Нью-Йорке. Конечно, она сталкивалась с трудностями – кто с ними не сталкивался? И все же она заработала большие деньги. И тратила их. Она смогла что-то сделать для матери, для Нэнси. Она добилась… да, она добилась успеха, если это слово что-то значит.

Когда Кэтрин закончила свой рассказ, воцарилось долгое молчание. Затем, не глядя на нее, Мэдден взял ее руку в свою, крепко пожал и отпустил.

– Я рад и польщен, что вы мне это рассказали, Кэтрин. Но, думаю, одного человека в этой истории все-таки жалко.

– Кого? – с вызовом спросила она.

– Джорджа Купера, – медленно ответил он. – Я думаю, он прекрасно понимал, кого он потерял.

Она грустно улыбнулась:

– Он не так уж много потерял. Кроме того, полагаю, он теперь женат и совершенно счастлив.

Возможно, Мэдден прочел печаль на ее лице, ту тихую меланхолию, которую всегда несут воспоминания, потому что, бросив взгляд на часы, он быстро поднялся.

– Время чаепития давно прошло. И вы явно продрогли, сидя здесь. Сейчас мы отправимся в вашу чайную, куда вы раньше ходили, и вы выпьете три чашки горячего чая.

Теперь именно он, казалось, возглавил экскурсию, потому что повел Кэтрин мимо потока машин к заведению Эй-би-си[12], которое она когда-то так хорошо знала. Внутри было тепло и светло, большой позолоченный электрический самовар на стойке шипел и исходил паром, длинные настенные зеркала отражали суетящихся официанток и маленькие группы людей, которые ели, смеялись, болтали за круглыми мраморными столиками. У всех были огромные чашки чая и горячие тосты с маслом.

– Здесь хорошо, – сказала Кэтрин. Уплетая тост, она взглянула на себя в зеркало и заправила под шляпу прядь волос, которая, как обычно, упала ей на лоб. – Боже, какой у меня испуганный вид! – Ее губы дрогнули. – Я это заслужила. Как и любая женщина, которая рассказывает историю своей жизни.

– Я ведь сам попросил, не так ли? Когда-нибудь я расскажу вам свою.

Ее улыбка стала шире.

– Только не говорите мне, что вы продавали газеты на улицах Кливленда.

Он ухмыльнулся:

– Разумеется, продавал! Только не газеты, а орешки.

– И ходили босиком?

– Все время! – Он невозмутимо доел последний тост. – Но единственное, что меня сейчас беспокоит, – это то, что мне весь вечер придется торчать одному. Вы даже не представляете, каким брошенным я себя чувствую без Нэнси. Похоже, я считаю минуты до ее возвращения в воскресенье. – Он помолчал. – А вы бы не… вы бы не могли еще немного мне посочувствовать и сходить со мной на какое-нибудь представление?

Он быстро достал купленную на улице вечернюю газету и провел пальцем по театральной колонке:

– Судя по названиям, здесь есть несколько хороших вещей.

– Судя по одним названиям, этого не скажешь, – возразила Кэтрин.

Она считала, что в целом ее обязательства по отношению к нему были, по крайней мере на сегодня, исчерпаны. Ей не очень хотелось идти в театр, но она проследила за его пальцем, скользящим вниз по списку, пока он не дошел до театра «Савой», где, как она с удовольствием отметила, возрождали оперы Гилберта и Салливана[13]. В этот вечер шла «Иоланта».

– «Иоланта»! – почти непроизвольно воскликнула Кэтрин.

Он поднял на нее глаза:

– Вам нравится эта опера?

Она слегка покраснела и, помолчав, объяснила:

– Теперь это кажется наивным. Но я люблю Гилберта и Салливана. Скорее всего, потому, что в юности мне редко удавалось куда-нибудь попасть. Я любила сидеть здесь, в этой самой чайной, от всей души мечтая втиснуться в последние ряды партера или на галерку ради «Пинафора»[14], или «Микадо», или «Иоланты». Но у меня были школьные задания или какие-то вечерние дела, которые надо было выполнить. Я просто не могла никуда пойти.

– Что ж, тогда пойдем сегодня вечером, – решительно заявил он и подозвал официантку со счетом.

Места им достались без труда, довольно далеко позади, что делало менее заметным тот факт, что они были не по-вечернему одеты. Оркестр настроил инструменты, затем зазвучала увертюра, занавес поднялся, и Кэтрин отдалась безмерному наслаждению.

Она действительно испытывала счастье. Кэтрин нередко доводилось бывать на премьерах шикарных ревю и современных музыкальных комедий, но ей не нравились эти быстрые безостановочные ритмы. Тут было иначе. Тут все соответствовало ее настроению. Тут было остроумно и мелодично. Устарело ли такое искусство? Она не знала, да ее это и не заботило. Рискуя быть старомодной, она осмелилась открыто полюбить данное действо.

Мэддену тоже понравилось представление. Это было видно. Он почти ничего не говорил. Не давал никаких комментариев между сценами. Не докучал ей бессмысленными предложениями кофе или мороженого в антрактах. Большую часть времени он неподвижно сидел, подперев щеку ладонью и положив локоть на подлокотник кресла, а его темные глаза, веселые и заинтересованные, неотрывно смотрели на сцену. Но когда все закончилось и они вышли из зала и стояли в ожидании такси, он быстро проговорил:

– Это еще один подарок, за который я должен вас поблагодарить. – И добавил: – Нэнси действительно порадуется, что вы были так добры ко мне. Я расскажу ей, как только она вернется.

– Это вы меня развлекли, – улыбнулась Кэтрин.

– О нет, – быстро ответил он. – Я плохо разбираюсь в развлечениях. И пожалуй, вопреки обыкновению, мне этим вечером было почти нечего сказать. На самом деле я все время задавался вопросом, как обстоят дела в Манчестере.

Они оба думали о Нэнси, пока ехали на Керзон-стрит. Когда такси остановилось, она предложила ему зайти и что-нибудь выпить перед возвращением в отель. Он согласился. Они поднялись на лифте и вошли в квартиру. В крошечной прихожей на подносе лежала телеграмма. Кэтрин открыла ее и прочла:

СПЕКТАКЛЬ ПОЛНЫЙ ПРОВАЛ ПРЕМЬЕРА ЛОНДОНЕ ВРЕМЕННО ОТКЛАДЫВАЕТСЯ ПРИТОМ ВЫЖАТА КАК ЛИМОН ЖДИТЕ МЕНЯ ЗАВТРА ЛЮБОВЬ СЛЕЗЫ И ПРОКЛЯТЬЯ НЭНСИ

На лице Мэддена мгновенно отразилась озабоченность. Он прикусил губу и взял телеграмму из рук Кэтрин.

– Бедный ребенок. Это просто ужасно, – пробормотал он, перечитав телеграмму. – Я не хотел, чтобы для нее именно так все кончалось!

Почти сразу же, словно забыв о том, что он ее гость, Мэдден поспешно попрощался с Кэтрин.

Глава 6

Нэнси появилась на Керзон-стрит в десять часов утра в воскресенье. Она провела в пути всю ночь, свернувшись калачиком в углу купе третьего класса, маленькая, одинокая, безутешная. Все прочие остались, чтобы с комфортом вернуться днем, но она чувствовала, что должна немедленно уехать. Провал спектакля, на который она возлагала столько надежд, ужасно расстроил ее. Пока поезд мчался сквозь темноту, на бледном лице Нэнси застыло выражение подлинного разочарования. Ее веселая маска легкомысленности, в которой она обычно представала перед миром, исчезла. Тем, кто судил о Нэнси по ее неизменно яркой внешности, стоило бы увидеть ее в те минуты. На самом деле она выглядела очень несчастным маленьким ребенком.

И все же, еще не доехав до Лондона, она взяла себя в руки. Нэнси могла, по ее собственному выражению, выпадать в осадок, но ни за что не показала бы этого. Она привела в порядок свое лицо, немного подпорченное вагонной пылью и, возможно, случайной слезой. А позже, в квартире на Керзон-стрит, она не обошлась без маленького драматического выхода, двинувшись с протянутыми руками к Кэтрин, которая сидела в темном шелковом халате перед подносом с припозднившимся утренним кофе и горячими тостами.

– Кэтрин, дорогая! – воскликнула она, как будто с их последней встречи прошла целая вечность. – Как приятно снова тебя видеть! – Она прильнула щекой к щеке Кэтрин, откинула в сторону подушку, села рядом на диван и лучезарно улыбнулась. – Мне было чертовски скверно на севере.

Кэтрин деловито пододвинула поближе поднос:

– Только позавтракай и все мне расскажи.

– Дорогая! – Нэнси театрально передернула плечами. – Я не могу съесть ни кусочка. Я невероятно расстроена.

– Что? Ты ничего не ела с утра?

– Ничего-ничего! Только омлет или что-то в этом роде, тосты и апельсиновый сок… О, я забыла.

При таких потрясениях и обидах на весь свет ей было не до диеты.

– Мне пришлось лететь к тебе, просто лететь, чтобы все рассказать.

– Ты, конечно, виделась с Крисом.

– Да, – кивнула Нэнси. – Он был милым, удивительно милым – встретил меня на вокзале, отвез на Джон-стрит. Но я хотела увидеть тебя, Кэтрин. Я хотела поговорить с тобой наедине.

– Хорошо, – успокаивающим тоном произнесла Кэтрин. С непринужденным видом она налила в чашку кофе, добавила сахара и сливок и поставила перед потерянной Нэнси. – На самом деле я ожидала, что ты заглянешь. Но тебе не стоит терзаться насчет этой постановки.

– «Постановки»! – воскликнула Нэнси с гримасой отвращения. – Если бы это была постановка! И все же я не знаю. Возможно, это все-таки постановка или могло бы быть постановкой, если бы эта женщина, Рентон, не убила ее. Она разделала ее и выложила на плиту, как куски баранины. Эта Рентон безнадежна. Она не может играть. Она никогда не умела играть. И в любом случае она слишком стара. О, если бы только мне дали эту роль, Кэтрин! Хотя, извини, я была довольно хороша в своей собственной, я словно прожила в ней. По крайней мере, я дала этому мерзкому спектаклю шанс. О Кэтрин! Мне так хотелось блеснуть в Вест-Энде. Сейчас как раз тот момент в моей карьере, когда мне это не помешало бы.

В приступе досады Нэнси внезапно подняла чашку кофе и осушила ее.

Подавив улыбку, Кэтрин изучала свою племянницу. Несмотря на тяготы ночного пути на поезде, она никогда еще не выглядела так привлекательно, как теперь, под наплывом эмоций, отчасти вызванных реальностью, а отчасти игрой, что Нэнси не слишком любила признавать. Да, не было никаких сомнений, решила Кэтрин, что сейчас Нэнси получала удовольствие от собственных драматических эффектов. И конечно, они ей очень подходили.

– Да, пожалуй, жаль, что так вышло, – наконец сказала Кэтрин. – Но разве все это так уж важно?

– Конечно важно, – возмущенно выпрямилась Нэнси. – Что за идиотский вопрос, Кэтрин!

– Я просто подумала о нашем друге Мэддене, – мягко ответила Кэтрин.

– Дорогая, – запротестовала Нэнси. – Я понимаю, что ты имеешь в виду, и все такое. Я обожаю Криса. Но я обожаю и театр. И у меня перед собой есть какие-то обязательства, перед артистом во мне. Ты же знаешь, как я прекрасно справляюсь с любой ролью, я действительно очень быстро все схватываю. А теперь этот крах в самый важный момент! О, я знала, что это глупая постановка. Она заслуживала провала. Но в провальной ситуации оказалась я сама, и я не могла от нее убежать. Это было бы трусостью.

Она вскочила и принялась расхаживать по комнате:

– О нет, нет, Кэтрин, дорогая. Это было бы полным разочарованием. Я хочу выйти замуж за Криса, но я также должна добиться успеха. Я должна доказать себе, что я могу. О, мне нужен, нужен, нужен успех!

– Понятно, – сказала Кэтрин.

Последовала пауза. Нэнси, застывшая на месте, обернулась с новым выражением лица.

– Вот единственное, что мы можем с этим поделать, – пробормотала она теперь в иной, но не менее привлекательной манере, устремив на Кэтрин ясный и простодушный взгляд и сохраняя театральную позу в стиле Дузе, Терри[15] и Бернар одновременно. – Ты должна мне помочь.

– Но как, Нэнси?

– Дорогая, не смотри на меня так, будто я сошла с ума. Ты знаешь как.

– Ты имеешь в виду, что хочешь попасть в другую постановку?

– Вот именно! – Нэнси расслабилась, вздохнула и, оказавшись рядом с пианино, села и взяла медленный, убедительный аккорд. – В данном конкретном случае, Кэтрин, – мягко заметила она, – ты можешь очень аккуратно вмешаться. Ты умеешь быть такой совершенно простой, так замечательно притягивать к себе, влиять на людей – в частности, на Сэма Бертрама.

– При чем тут Бертрам?

– При том, – Нэнси взяла другой аккорд, – что Бертрам везет в Нью-Йорк «Дилемму» – свой новый спектакль, да будет тебе известно, Кэтрин. При том, что Бертрам еще не определил состав. При том, что Бертрам собирается отдать мне действительно хорошую роль.

– О нет, Нэнси, это невозможно, – быстро проговорила Кэтрин. – Я не могу просить его.

– Ты должна, дорогая, – сказала Нэнси, нажав на правую педаль, продлевающую звучание струн. – Если только ты не хочешь, чтобы я была разбита и несчастна всю оставшуюся жизнь.

– Нет, но на самом деле… – запротестовала было Кэтрин.

– Ты должна, – повторила Нэнси. – В «Дилемме» есть роль, которая просто взывает ко мне. Небольшая, но правильная, просто абсолютно правильная. Я могла бы воскрешать мертвых с помощью этой роли, дорогая. Но это еще не все. Я хочу поехать с тобой в Америку. Я хочу поехать с Крисом. Он должен вернуться, дорогая, вернуться к своим делам. Он хочет, чтобы я поехала с ним и там вышла за него замуж. Разве ты не видишь, как было бы замечательно, если бы ты устроила меня в спектакль Бертрама? Короче, мы едем все вместе и проводим там божественное время.

Все еще ошеломленная, Кэтрин смотрела на Нэнси, осознавая, как ловко эта запутавшаяся умная маленькая племянница разыграла ее с помощью, казалось бы, несочетаемых хитрости и простосердечия. Поневоле в глазах Кэтрин заплясали веселые искорки.

– Похоже, ты все очень тщательно спланировала.

– Ну конечно, дорогая.

– Из этого вовсе не следует, что Бертрама так же легко уговорить, как меня.

– Но ты попроси его! – воскликнула Нэнси.

Повисла пауза, в течение которой выражение лица Кэтрин смягчилось еще больше.

– Хорошо, – сказала она наконец.

– Ты моя дорогая!

С последним прогремевшим аккордом Нэнси встала из-за пианино и обвила руками шею Кэтрин:

– О, не сомневалась, что ты согласишься. Я рассчитывала на тебя. Я так счастлива! Знаю: если ты берешься за дело, можно считать, что оно уже сделано.

Она отстранилась, глядя на Кэтрин с искренней любовью и благодарностью, снова обняла ее, затем перевела взгляд на крошечные платиновые часики на своем запястье. На ее лице сразу же отобразилось сожаление.

– А теперь мне надо лететь. Я обещала встретиться с Крисом в одиннадцать. Он такой милый, что я терпеть не могу заставлять его ждать. Сходи сегодня к Бертраму, Кэтрин, хорошо? Или завтра, если он не в городе. До свидания, дорогая, и огромное спасибо.

Когда Нэнси ушла, Кэтрин с минуту постояла, охваченная довольно противоречивыми мыслями. С одной стороны, от нее не укрылось, что Нэнси доброжелательно, но расчетливо использует ее; с другой стороны, она прекрасно понимала, что ее добровольное служение Нэнси превыше любых прихотей горячо любимой племянницы. Это правда, что она имела некоторое влияние на Бертрама и, если информация Нэнси верна, могла бы уговорить его. Хотя ее независимой натуре дорого стоило просить о чем-то, она чувствовала, что Нэнси полагается на нее. Ради этого и надлежало действовать. При этой мысли ее лоб разгладился, и импульсивным движением она направилась к телефону. Кэтрин не очень-то надеялась, что Бертрам будет в Лондоне в конце недели, но от Уинтера, его слуги, она могла по крайней мере узнать о его планах на предстоящую неделю.

И действительно, к телефону подошел Уинтер – его зычный голос нельзя было спутать ни с каким другим, – а на вопрос о Бертраме он не без некоторой таинственности и нерешительности ответил, что его хозяин дома.

– Отлично! – воскликнула Кэтрин. – Тогда передай ему, Уинтер, что я зайду повидаться с ним.

– О нет, мисс Лоример, – возразил Уинтер. – С ним нельзя повидаться.

– Но почему? У него же нет дел на сегодня.

– Не знаю, мисс Лоример. Видите ли, он… он нездоров.

Поведение Уинтера озадачило Кэтрин.

– Что с ним не так? – спросила она напрямик.

Нерешительное молчание на другом конце провода. Затем – с величественной неохотой:

– Если вам так уж нужно знать, мисс Лоример, у мистера Бертрама болят зубы.

В сообщении Уинтера о болезни было что-то настолько замогильное, что Кэтрин невольно рассмеялась. Быстро, чтобы не ранить его чувства, которые, как она знала, были в высшей степени упорядочены, она повесила трубку. Но ее намерение нанести визит никуда не делось, поскольку если уж что-то требовалось сделать для Нэнси, то лучше было сделать это немедленно.

Поэтому около трех часов дня, когда, по ее мнению, невралгия у Бертрама могла утихнуть, Кэтрин вышла из квартиры и быстрым шагом направилась в сторону Портман-сквер.

Она нажала на дверной звонок под номером l6a, и Уинтер, высокий и худой, открыв дверь, собственной персоной предстал перед Кэтрин с похоронным видом.

– Простите, мисс Лоример, – начал он, и она увидела, что он колеблется – впускать ее или нет.

Но прежде чем он успел принять решение, она проникла в холл, ободряюще улыбаясь ему:

– Все в порядке, Уинтер, я найду куда идти!

Зная привычки хозяина дома, Кэтрин направилась мимо встревоженного слуги в кабинет, где должен был сейчас находиться Бертрам.

В этом она оказалась права, но скорее случайно, чем по здравомыслию, потому что Бертрам сидел не за своим рабочим столом, а у камина, перед горкой угля, в нелепой позе воплощенного страдания – клетчатый халат, голова обмотана шетландской шалью.

– Что такое, Берти! – невольно воскликнула Кэтрин. – Неужели все и вправду так плохо?

– Еще хуже, – пробормотал он. Затем, помолчав, с трудом повернул голову и осуждающе оглядел ее. – Что, черт возьми, ты здесь забыла?

Хотя она прониклась к нему сочувствием, его теперешний растрепанный, взъерошенный вид, с опухшей щекой, настолько неотразимо напоминал героя комиксов, что Кэтрин с трудом заставила себя не рассмеяться.

– Я просто заскочила на минутку, – поспешно заявила она. – И я так рада, что пришла. Позволь как-то помочь тебе.

– Ты не поможешь, – скорбно пробормотал он. – Я не хочу, чтобы меня беспокоили. Я говорил Уинтеру.

– Уинтер тут ни при чем. И послушай, Берти…

– Не могу ничего слушать, – перебил он ее. – Дьявольская зубная боль, все лицо болит. Оставь меня в покое. Даже чтобы спасти свою жизнь, я не стал бы сейчас покупать антиквариат.

– Я пришла не для того, чтобы продать антиквариат.

– Ты пришла не просто так. Я тебя знаю. Да еще в воскресенье. Уходи, Кэтрин!

– Я не уйду, – решительно ответила она и сделала шаг к нему. – Не могу видеть, как ты страдаешь. Бред какой-то! Ты что, не обращался к зубному?

– Ненавижу зубных врачей. У меня никогда не было на них времени. Ненавижу всю их свору. Кроме того… – Он сдержанно застонал, застигнутый внезапной волной боли. Когда она утихла, он, обессиленный, откинулся на спинку кресла и пояснил: – Думаю, это абсцесс. Не вынесу укол. Ничего такого не вынесу.

– Дай его удалить, – сказала Кэтрин с некоторым удивлением. – Совсем!

Он чуть не подпрыгнул в своем кресле.

– Без укола? По живому? Удалить! О господи, неужели эта женщина думает, что я сделан из железа? Удалить! О милый Боже, прости ее!

Содрогнувшись, он повернулся спиной к Кэтрин и, едва прикасаясь к распухшей щеке, стал осторожно раскачиваться взад-вперед.

Кэтрин смотрела на него с неподдельной нежностью и заботой, допустив, возможно, немного банальную, но тем не менее верную мысль, насколько в подобных ситуациях мужчины бывают похожи на детей, особенно когда остаются без присмотра женщин.

– Позволь мне взглянуть, Берти! – воскликнула она.

– Нет уж, спасибо.

– Нет уж, позволь. Зачем так нелепо страдать – тебе это не подходит.

Она решительно двинулась к нему. Он дико глянул на нее, завращав глазами, – только они и были подвижны на застывшем лице. Но она слишком много значила для него. Скорчившись, как спаниель, которому грозит плетка, он снова застонал и сдался, открыв рот с темным пеньком коренного зуба, торчащим из воспаленной десны.

Убедившись в причине проблем, Кэтрин, заняла кресло на коврике у камина и сурово посмотрела на своего визави:

– Послушай, Берти, это безумие – оставлять такое. Ты должен немедленно разобраться с этим.

– Ты не умеешь, – слабо запротестовал он. – Ты не умеешь делать уколы.

– Эфир, – лаконично ответила Кэтрин.

Он побледнел под пледом, которым снова накрылся в инстинкте самосохранения.

– Эфир?

– Да, эфир, Берти!

Он сделал последнюю попытку увильнуть:

– Мне не подходит анестезия. С меня хватит и одной мысли о ней. Мне ни разу в жизни не делали анестезии.

– А теперь сделают, – сказала Кэтрин своим самым решительным и грозным тоном. – Я сейчас позвоню доктору Блейку, и тебе немедленно удалят этот несчастный зуб.

– Нет-нет. Не смей! Если мне дадут эфир, я навсегда потеряю сознание. Мне уже лучше… Со мной теперь абсолютно все в порядке. Ой! Ой!..

Он попытался приподняться в знак протеста, но очередная волна страдания подхватила его и снова усадила обратно в кресло, сокрушенного и отданного на ее милость.

Кэтрин посмотрела на своего старого друга сострадательным, но неумолимым взглядом. Затем она вышла из кабинета и спустилась в холл, где позвонила доктору Блейку, своему собственному стоматологу-хирургу, который жил тут же за углом на Квин-Энн-стрит, и попросила его немедленно прийти. Уинтеру, который маячил рядом беспокойной и бледной тенью, она велела принести горячей воды и чистых полотенец.

До прихода доктора Блейка Кэтрин оставалась в холле.

– Вы должны стоять на своем, доктор, – предупредила она его. – Никаких глупостей насчет того, чтобы отложить лечение.

– Ни за какие коврижки, мисс Лоример, – ответил он с улыбкой. – Я никогда не откладываю на завтра то, что надо сделать сегодня.

Наверху их несчастная жертва чуть ли не в прострации ожидала своей печальной участи и уже зашла в этом слишком далеко, чтобы выразить хотя бы слабый протест. На подготовку необходимой аппаратуры понадобилось не более минуты. Бертрам бросил взгляд на темные цилиндры и витки красных трубок и вздрогнул, как будто его обдало ледяным ветром.

– Вы собираетесь прикончить меня, – пробормотал он. – Я никогда не очухаюсь после этого.

– Чушь! – беззаботно сказал Блейк.

– Разве я… разве мне не нужно специальное кресло или что-то в этом роде, – запинаясь, сказал Бертрам.

– Ни за какие коврижки, – сказал Блейк еще более беззаботно. Казалось, это было его излюбленное выражение. Он лихо закатал правую манжету. – Просто ослабьте воротник и сядьте прямо.

Жуткая ухмылка расползлась по лицу Бертрама.

– «Сядьте прямо», – хохотнул он. – Если бы я не умирал, я бы рассмеялся.

Тут дверь открылась, и с важным видом вошел Уинтер, держа перед собой тазик, как лекарь-аптекарь, привыкший пускать кровь. Это стало последней каплей. Бертрам крепко зажмурился. Когда Блейк надел ему на лицо резиновую маску, он разрыдался:

– Держи меня за руку, Кэтрин. И ради бога, держи крепче.

Три минуты спустя он открыл глаза и остекленевшим взглядом уставился на Блейка, который, тихонько насвистывая, укладывал свои инструменты. Уинтер и тазик исчезли, а это означало, осознал Бертрам, что все позади – и зуб, который адски болел, и весь этот кошмар. Его охватило ощущение чуда. Он оставался недвижим, пока стоматолог не ушел.

Затем он выпрямился и посмотрел на Кэтрин с медленной улыбкой, в которой не было и намека на страдание.

– Это ты, – заявил он. Затем, дабы удостовериться, что ему полегчало, он похлопал себя по щеке, снова улыбнулся и не без смущения заметил: – Чудесная штука этот эфир. Хотя я и сам не сдрейфил, верно?

– Ты был великолепен, Берти.

– Это вряд ли… О, ладно, черт возьми, это в общем-то не самое приятное, с чем приходилось сталкиваться. Не каждому по плечу. Я имею в виду анестезию и все такое.

– Да, ты чудесно справился. Это был довольно противный зуб.

В этот момент, проследив за ее взглядом, он обнаружил зуб, лежащий рядом на столе на ватном тампоне. Он поднял его и с гордостью осмотрел.

– Так! Так! А вот и большой коренной зуб с гнильцой. Лучше тут, чем там, а, Кэтрин? Слава богу, у меня хватило духу пройти через это.

Подняв глаза, он поймал на себе ее пристальный взгляд и вдруг замер, как мальчишка, застигнутый врасплох с банкой варенья у буфета. Он виновато заморгал, лицо медленно вытянулось, затем глаза заблестели, и он с неподдельным удовольствием начал смеяться. И смеялся долго.

– О господи, Кэтрин, каким же слабаком я был! И какая же ты молодчина, что заставила меня пойти на это! Если бы не ты, я бы до сих пор корчился от боли в кромешном аду!

Он протянул руку и нажал на звонок.

– А теперь нам пора выпить чаю. Я голоден. У меня зверский аппетит. Ты не поверишь, у меня за весь день не было ни крошки во рту!

Она покачала головой:

– Нет, Берти, это мне пора выпить чаю. А тебе больше подойдет добрый питательный бульон.

– Ха! Ха! Хорошая идея. Мне нужно подкрепиться. У меня такое чувство, будто я неделю ничего не ел.

Вскоре Уинтер накрыл на стол. Обернув подбородок салфеткой, Бертрам, прихлюпывая, стал разделываться с миской бульона и вдруг заявил:

– Знаешь, Кэтрин, ты упустила свое призвание. Тебе следовало бы стать медсестрой или врачом. Нет, клянусь, ты должна была быть чьей-то женой. Моей, например. – Он энергично замахал ложкой. – Это идея. Выходи за меня замуж, Кэтрин, и сделай наконец из меня порядочного человека.

Она просто улыбнулась ему, не обратив никакого внимания на его слова, и он продолжил:

– Что же я могу для тебя сделать, если как муж я тебе не нужен? Только одно исключение – не пытайся мне что-то продать. Я все до последнего пенни вложил в свой новый спектакль.

Кэтрин глубоко вздохнула. Хотя она сама затронула бы данную тему, это его признание вкупе с благодарностью дало ей шанс, которым она не могла не воспользоваться.

– Я действительно хочу кое о чем попросить тебя, Берти, и это касается твоего нового спектакля. Дай моей племяннице, Нэнси Шервуд, роль в нем.

Бертрам отметил не столько содержание просьбы, сколько то, с каким напором она прозвучала. Он медленно дохлебал бульон.

– Хм, так вот оно что, – сказал он наконец. – Это она тебя настропалила, Кэтрин. Хитрый маленький дьяволенок.

– Она умна, Берти, – поспешно сказала Кэтрин. – И ты знаешь, что она может играть.

– Да, – признал он. – Она довольно хороша. – Он помолчал. – И она становится все раскрепощенней. На днях я слышал отзыв о ее маленьком выступлении на Би-би-си. Вокруг полно слухов. – Он снова помолчал. – Хм! Но предположим, мы немного подождем. Через год-два у нее будет больше опыта.

– Не будет ни года, ни двух, – искренне заявила Кэтрин. – Она выйдет замуж и остепенится задолго до этого. Она хочет добиться успеха сейчас – ты же знаешь, как это бывает, Берти, – добиться какого-то успеха, почувствовать, что у тебя получилось.

Он искоса посмотрел на нее:

– О да!

– Кроме того, – быстро продолжила Кэтрин, – я хочу, чтобы она вместе со мной побывала в Америке. Это связано с ее будущим, с ее счастьем, со всем, что действительно имеет значение.

Наступила тишина. Бертрам в раздумье погладил подбородок и некоторое время медлил с ответом, но наконец принял решение:

– Ладно, Кэтрин, ради тебя я сделаю это. Для нее есть хорошая роль. Она вполне подойдет Нэнси. Ее роль. Передай, чтобы завтра зашла ко мне в офис.

Лицо Кэтрин залилось румянцем. Она встала и взяла его за обе руки.

– Спасибо, Берти! – радостно воскликнула она. – Этого я никогда не забуду.

– Все в порядке. Если подумать, Нэнси составит хорошую конкуренцию Пауле Брент, которая играет главную роль.

В его нарочито небрежной манере разговора слышалось, что он рад угодить Кэтрин.

Вскоре после этого Кэтрин ушла. Она испытывала неописуемый душевный подъем по пути домой, на Керзон-стрит, намереваясь сразу же позвонить Нэнси. Ее визит в Америку приобрел новые цвета, окрасившись живым чувством предвкушения счастья. Она всегда хотела отправиться в путешествие вместе с Нэнси. И с легким сиянием в душе Кэтрин почему-то отмечала как дополнительную радость то, что Мэдден тоже поедет с ними.

Глава 7

Утро их отъезда выдалось сырым и туманным, с редкими проблесками тускло-красного солнца, которое щурилось, как усталый глаз, на краю желтого неба.

У Чарли Аптона была сентиментальная привычка провожать Кэтрин в ее трансокеанские путешествия, поэтому, когда поезд мчался в Саутгемптон по равнинам с унылыми трубами дымоходов, в забронированном купе их было четверо.

Мэдден и Аптон, сидевшие напротив друг друга, знакомились посредством вежливой беседы о достоинствах игры в американский футбол, тогда как Нэнси, повесив шубу на крючок и положив перед собой новый дорожный несессер, взволнованно просматривала иллюстрированные еженедельники в надежде найти фотоновости о своих близких знакомых или о себе самой. Для нее было разочарованием, что Бертрам и остальные участники «Дилеммы» поплывут не вместе с ними на «Пиндарике», а двумя днями позже на «Империале», более быстром и, как не преминула указать Нэнси, более красивом судне. Но теперь она это уже пережила – по ее собственному выражению, оправилась от удара.

Кэтрин была непривычно беззаботна, ее переполнял оптимизм, и она остро осознавала тот факт, очевидный, но иногда упускаемый из виду, что жить – это хорошо. Кроме того, было приятно иметь друзей – в частности, необычайно доброго Бертрама – и уезжать вместе с Мэдденом и Нэнси. Ее мысли понеслись вперед, в будущее. В ближайшие несколько недель она продаст миниатюру Брандту, покончит со своими деловыми обязательствами и увидит, как сбудутся мечты Нэнси. Вдруг ее племянница наклонилась к ней.

– Смотри, Кэтрин, – сказала Нэнси с деланым смешком. – Они и меня сюда сунули. Как по-твоему, это хорошо?

Повернувшись, Кэтрин изучила иллюстрацию, которую протянула ей Нэнси, – недавний и очень выразительный студийный портрет. Нэнси была снята в профиль, под необычным ракурсом и в поразительном освещении – подбородок вздернут, волосы откинуты назад, как у летящего Гермеса.

– Да, это ужасно здорово, – горячо признала Кэтрин. – И довольно оригинально.

– Тут дело не в тщеславии, – внезапно сказала Нэнси. – Просто я считаю, что это важно. Ну, то есть постоянно напоминать публике о себе и все такое.

Мэдден и Аптон оба восхитились фотографией, Аптон особенно отметил сходство с античным богом.

– Насчет сходства, – вмешалась Кэтрин, – очень странно, как оно получается. – Спустя мгновение она продолжила: – Например, мне говорили, что этот портрет похож на меня. Я не знаю, как такое может быть, но судите сами.

Открыв маленькую шкатулку для драгоценностей, которая лежала рядом с ней, она достала миниатюру. В неожиданно возникшей тишине Гольбейн переходил из рук в руки.

Мэдден долго смотрел на портрет, затем, глубоко вздохнув, заявил:

– Дама определенно похожа на вас, Кэтрин. И к тому же это чертовски милая вещь.

Аптон, глядя через плечо Мэддена, согласился с его мнением и добавил:

– Во сколько это обойдется какому-нибудь свихнутому американцу?

– Надеюсь, в двадцать тысяч фунтов, – улыбнулась Кэтрин.

– И я бы не сказал, что это того не стоит, – серьезно заметил Мэдден. – Тут виден настоящий класс.

Нэнси рассмеялась из своего угла.

– Похоже, ты подумываешь о том, чтобы самому приобрести это, Крис, – предположила она.

– Само собой, – любезно согласился Мэдден.

Затем он улыбнулся и вернул миниатюру Кэтрин, которая заперла ее обратно в свою шкатулку.

В этот момент Аптон посмотрел на часы – действие, обычно связанное у Чарли не столько с ходом времени, сколько с сердечной предрасположенностью к еде и напиткам.

– Как насчет того, чтобы немножко перекусить? – поинтересовался он. – Я лично более чем готов. Я заказал обед на двенадцать часов. У нас особое меню в вагоне-ресторане.

Обед, с вкусными на редкость блюдами, прошел весело. У Кэтрин все еще было приподнятое настроение, и она оживленно поддерживала беседу.

Вскоре, однако, их ждал Саутгемптон, и они без промедления отправились на морской вокзал, где по стойке смирно в белых куртках и фуражках выстроился длинный ряд стюардов, а за ними высилась черная отвесная стена «Пиндарика». Хотя тут не было ничего нового, что-то в этом обещающем приключения зрелище, в этой прелюдии к очередному пересечению великого и таинственного океана, наполнило душу Кэтрин волнением. Знакомая обстановка этому не помешала. Выйдя на пирс, она с предвкушением чего-то прекрасного вдохнула морской воздух и, нежно взяв Нэнси под руку, повела ее по крытому трапу на пароход.

В некотором смысле это было триумфальное шествие. Кэтрин так часто путешествовала на «Пиндарике», что вся команда судна знала ее и приветствовала с тем неподдельным почтением, которое было слаще меда для маленькой умненькой Нэнси, поскольку оно относилось и к ней.

– Ты, случайно, не владелица этого парохода? – спросила Нэнси, когда они шли по коридору за одним из судовых казначеев и строем стюардов.

– Если я владелица, то он твой, – ответила Кэтрин, улыбаясь.

У обеих были большие каюты на палубе «С», соединенные общей дверью. Каюта Мэддена находилась напротив, по правому борту, ближе к корме. Нэнси сразу же занялась ожидавшими их телеграммами, сообщениями и цветами, тогда как Кэтрин разговаривала с миссис Роббинс, стюардессой, которую неизменно прикрепляли к ней. Мгновение спустя появился мистер Пим, главный казначей. Это был дородный краснолицый мужчина с глазами навыкат и вдобавок с легким прищуром, что позволяло ему довольно ловко бросать вкось сверкающие взгляды.

– Так-так, – заключил он, держа руку Кэтрин в своей со счастливым видом человека, которому даровали такую привилегию. – Как замечательно, что вы снова с нами, мисс Лоример. И племянницу с собой взяли. Надеюсь, у нас будет хороший рейс. Вы знаете, что я к вашим услугам, мисс Лоример, – вам нужно только слово молвить.

– Для начала можете положить это в сейф, – сказала Кэтрин, доставая из шкатулки футляр с миниатюрой.

Он принял доверенную ему ценность с подобающим пиететом.

– Ах да, я читал о вашей покупке, мисс Лоример. Можете на меня положиться, я позабочусь о ее сохранности. – Он мягко потер руки и бочком, как безобидный краб, отступил к двери. – А пока я пришлю вам фруктов. Нет ничего приятнее, чем фрукты в каюте.

Это был знаменитый афоризм знаменитого мистера Пима, но повторяемый только для любимых гостей. И правда, едва Пим ушел, как появился стюард с корзиной самых прекрасных оранжерейных фруктов.

– Как ты это делаешь, дорогая? – беззаботно проворковала Нэнси. – Всевозможные услуги. Принимают как герцогиню. Все чересчур великолепно.

Тон Нэнси заставил Кэтрин чуть напрячься.

– Я не знаю, – ответила она довольно сдержанно. – Я об этом не прошу. И они знают, что во мне очень мало от герцогини.

– «Нет ничего приятнее, – продолжала Нэнси, идеально пародируя главного администратора, – чем фрукты в каюте. А также вашей племянницы. Полагаю, она любит фрукты? Ах! Я надеюсь, что у вас будет хороший рейс. И не без фруктов в каюте». – Она резко, не без скрытой царапинки, хохотнула. – Кэтрин, разве он не смешон, этот старый попугай?

Но Кэтрин не засмеялась. Она зарделась и на секунду нахмурилась.

– Мне это не нравится, Нэнси, – твердо сказала она. – Старый попугай, как ты его называешь, один из моих лучших друзей. Он был бесконечно добр ко мне еще с той первой моей поездки. Тогда я была ненамного старше тебя, но слишком застенчивая и нервная для того, чтобы общаться. Он взял меня за руку и повел знакомить с людьми. Он помог мне обрести уверенность. Он вел себя очень достойно по отношению ко мне. И он всегда был достойным. Что касается того, что он смешон, то, должна тебе сказать, очень многие известные люди рады называть Пима своим другом. Он действительно личность.

– Дорогая Кэтрин! – тут же воскликнула Нэнси извиняющимся тоном, сменившим ее дешевый апломб. – Я не знала, что ты так к нему относишься. Что касается его доброты и всего этого внимания, то, по-моему, это великолепно – просто замечательно.

Последовала пауза, затем на лице Кэтрин снова появилась улыбка.

– Тогда только это и важно. Я знала, что ты ничего плохого не имела в виду. И если ты счастлива, то и я тоже.

Несколько минут спустя они поднялись на прогулочную палубу, где их ждали Аптон и Мэдден. Теперь в воздухе витало предчувствие расставания. Стюард уже бил в гонг. Провожающие потянулись к сходням.

– Мне пора на берег, – сказал Аптон с довольно глубоким вздохом. – Обещай мне, что ты позаботишься о себе и все такое, Кэтрин.

– Конечно, так и будет, Чарли.

Как всегда в подобных случаях, он выглядел таким удрученным, что сердце ее дрогнуло. Его преданность была такой постоянной, нетребовательной и такой нелепо сентиментальной, что иногда, как сейчас, Кэтрин испытывала настоящую нежность к нему.

– Черт возьми, – продолжал он, – я всегда чувствую себя таким потерянным, когда тебя нет. Если на этот раз ты надолго застрянешь, будь я проклят, если не съезжу за тобой и не заберу обратно.

Протяжный звук сирены и завибрировавший, как живой, корпус парохода ускорили неловкую церемонию расставания. Аптон попрощался с Нэнси и Мэдденом, затем, пожав руку Кэтрин, повернулся и поспешил вниз по трапу. Кэтрин не без боли проводила взглядом его печально удаляющуюся фигуру. Она оставила вдвоем Нэнси и Мэддена, которые, обнявшись, стояли теперь у поручней, наблюдая за постепенным удалением судна от причала, и медленно поднялась на шлюпочную палубу, довольно влажную от мягкого морского тумана.

Здесь было пусто, и Кэтрин принялась расхаживать взад и вперед – ее настроение неожиданно упало, сердце защемило от грусти. Судно с помощью двух буксиров медленно поворачивало к Соленту. Вскоре, однако, еще сильнее завибрировав, оно стало набирать ход. Мимо быстро понеслась коричневатая вода, далеко за кормой к взбаламученному кильватеру пикировали чайки, земля постепенно исчезала вдали. Это был момент на редкость пронзительный и впечатляющий, и хотя Кэтрин, чтобы не развеивать чары, не стала анализировать свои ощущения, ей чудилось, что она перенеслась в другой мир, чьи очертания были призрачными и печальными. Но наконец в этот отрешенный мир ворвались шаги, вторящие ее собственным. Обернувшись, она обнаружила рядом с собой Мэддена и сразу же в его обществе вместо уныния почувствовала комфорт.

– Меня сюда послала Нэнси, – пояснил он. – Она спустилась в каюту чтобы привести себя в порядок.

Кэтрин дружелюбно кивнула, в молчании идя рядом с ним.

– Может, вам лучше надеть пальто? – спросил он наконец. – Здесь прохладно.

– Нет, мне не холодно, – ответила она.

Снова наступило молчание, к которому он старался приноровиться и которое вдруг и нарушил, будто чем-то озабоченный.

– Этот парень, Аптон, – начал Мэдден, – он хорошей пробы. Выглядит бездельником и сибаритом, но при всем при том с ним все в порядке. – Мэдден сделал многозначительную паузу. – И он по уши влюблен в вас.

Кэтрин, застигнутая врасплох, ничего не ответила, продолжая вышагивать рядом с ним.

– Я кое-что прикидывал в уме, – продолжал Мэдден с задумчивым, даже озадаченным выражением лица. – Это довольно нагло с моей стороны. Мы встретились совсем недавно, но это не мешает мне чувствовать себя с вами так, как будто я знаю вас всю свою жизнь. И я не могу перестать думать…

Он снова замолчал. Украдкой взглянув на его озабоченное лицо, которое притом казалось сосредоточенным и целеустремленным, она слабо улыбнулась и спросила:

– И что?

– И то, Кэтрин. В последнее время я часто виделся с вами, и меня поразило, что вы не получаете от жизни столько, сколько следовало бы. Вы никогда не устанете делать что-то для других. То есть все время вы только отдаете, отдаете и отдаете, но – черт бы все это побрал! – кажется, никогда не получаете. Может, оттого что я так счастлив с Нэнси, я хочу, чтобы вы тоже были счастливы. Ну, не знаю. Но мне кажется, сейчас самое время, чтобы что-то у вас определилось. Все-таки я слишком затянул свою речь. Все, что я хочу сказать, это – почему бы вам не выйти замуж за Аптона и позволить ему заботиться о вас?

Какое-то время она не отвечала. Если бы кто-то другой заговорил с ней на эту тему, она была бы глубоко оскорблена. Но теперь она не оскорбилась. Она была озадачена и польщена. Конечно, с его стороны было довольно нелепо выступать как бы в роли двоюродного дедушки, но ее не могла не тронуть его очевидная забота о ней – или, точнее, привязанность к ней.

– Нет, – ответила она наконец, – я не могу себе представить, как это я позволю бедному Чарли заботиться обо мне.

– А почему нет? Он достаточно богат.

– Разве это имеет значение?

– Думаю, для кого-то – да.

Она покачала головой:

– Только не для меня. Видите ли, я довольно старомодна, неизлечимо романтична и ужасно глупа. Если бы я решила выйти замуж, деньги не имели бы для меня ни малейшего значения. Просто так получилось, что я не люблю Чарли.

Снова наступила пауза. Ее ответ впечатлил его, но, казалось, не очень-то устроил.

– Что ж, – медленно произнес он, все еще невольно хмурясь, – если это так, вам через это не переступить.

– Нет, – спокойно ответила она.

После этого они молча прошлись по палубе, слушая шум ветра, бьющегося о палубные надстройки, и всплески волн, ударяющихся далеко внизу о корпус судна. Затем, когда опустились ранние сумерки и, подобно звездам, вспыхнули судовые огни, Кэтрин оставила Мэддена одного и спустилась к себе.

Глава 8

Ужин в тот вечер был непродолжительным и без соблюдения формальностей, поскольку капитан Айрленд так и не появился, и никто из бывалых пассажиров не потрудился переодеться. Но, судя по тому, какие компаньоны собрались за общим столом – Джей Френч, журналист-международник, Эдвард Бретт, архитектор с мировой известностью, и леди Блэндуэлл, которая отправлялась в свой первый лекционный тур по Соединенным Штатам, – рейс обещал быть занятным.

Наступил новый день, и жизнь на борту судна пошла своим чередом, размеренным, но увлекательным. Море, послушное предписанию мистера Пима, было спокойным. Кэтрин вошла в хорошо ей знакомый режим, как будто, кроме морской, никакой другой жизни не знала. Утром – гимнастический зал, за которым следовало погружение в бассейн из ионического мрамора, под благозвучным названием «Олимпийская ванна». Нэнси, склонная к лености, предпочла бы поваляться в постели, но Кэтрин, помешанная на физических упражнениях во время круиза, вытащила ее на занятия с медицинским набивным мячом, разминку на гребном тренажере и на скачку галопом на электрическом коне. После обеда они, завернувшись в пледы, лежали в укромном уголке прогулочной палубы, что-то читая или наблюдая за тем, как медленно отступают океанские валы. Часто, по предложению Кэтрин, обе там же, а не в великолепной пальмовой гостиной, пили чай. Коктейль перед ужином и киносеанс после него завершали немудреный распорядок дня.

Главной целью Кэтрин было сделать поездку незабываемой для Нэнси. Ее собственный первый круиз стал событием, которое навсегда сохранилось в ее памяти, – это была смесь удивления и восторга. И все же, хотя она пыталась вызвать у Нэнси нечто подобное, вскоре Кэтрин стала испытывать смутное чувство разочарования, которое ей не удавалось подавить в себе. Нэнси на первый взгляд была не склонна чем-либо восхищаться, а удивление и вовсе было ей чуждо. А ведь она была слишком молода, чтобы пресытиться. Представлялось каким-то абсурдом, что ей может быть скучно. И все-таки ее отношение к жизни казалось холодноватым и невозмутимым. И впервые Кэтрин осознала, что хотя по возрасту их с Нэнси разделяли какие-то десять лет, но с точки зрения душевного склада и мировоззрения между ними была пропасть чуть ли не в целое поколение.

Огорченная Кэтрин попыталась преодолеть это. Ей казалось, что она, возможно, предлагает Мэддену и Нэнси больше своего общества, чем им хотелось бы. Тем не менее, пусть теперь она и старалась оставлять их одних, на деле же ее вынуждали проводить вечера втроем, что чаще всего превращалось в вечеринки для целой толпы. Еще одним свойством натуры Нэнси была ее потребность окружать себя людьми.

Но возможно, Кэтрин ошибалась в своих догадках. На первый взгляд Нэнси действительно были присущи все черты современной молодежи, но в глубине ее души таилась более серьезная причина этой напряженной отрешенности. Ее провал – именно так она называла случившееся в Манчестере – остался в ней кровоточащей раной, и теперь подсознательно ее мысли были устремлены к будущему чудесному успеху, благодаря которому можно было бы стереть клеймо поражения. Хотя Нэнси ничего об этом не говорила, она постоянно думала о предстоящей премьере в Нью-Йорке, тщательно взвешивая возможности своей роли. У нее также была привычка внезапно исчезать из поля зрения, обычно по вечерам, дабы заняться сценарием. Она вела себя настолько непосредственно, что никто особо не задумывался об этих ее отлучках. И все же для Нэнси они были жизненно важны и насущны.

Случилось так, что вечером в четверг, на четвертый день пути, Нэнси исчезла в каюте около девяти часов вечера, чтобы снова заняться своей ролью, оставив Мэддена сопровождать Кэтрин на киносеанс. Вечер был темный и ветреный. Фильмы, пародийная комедия, за которой следовало застарелое кинопутешествие, были скучными. Более того, волнение с боковым ветром вызвало неприятную бортовую качку. Из-за этих двух обстоятельств зрителей в зале было немного. Однако Кэтрин никогда еще не испытывала такого удовольствия. Она сидела в полутьме, машинально отмечая яркое мерцание экрана и с радостью чувствуя присутствие Мэддена рядом с собой, а также и напряженное, но волнующее движение судна через играющий своими мускулами океан. Вскоре Мэдден повернулся к ней с той улыбкой, которую она так хорошо знала.

– Кажется, становится все круче, – пробормотал он. – Как вы себя чувствуете?

Она покачала головой, отвечая на его улыбку взглядом, полным насмешливой дерзости:

– Никогда в жизни не чувствовала себя лучше.

– Вы не хотите спуститься к себе?

– Нет, если вы не хотите!

Она весело повернулась к экрану и вдруг замерла от мысли, поразившей ее. Почему ей доставляет удовольствие сидеть на этом второсортном киносеансе при всех неудобствах, вызванных штормовым ветром? Со вспышкой тревоги она поняла: это потому, что здесь Мэдден. Да, чего бы ей хотелось меньше всего – так это отдаться непонятному восторгу, который она испытывала в данный момент. Ее улыбка погасла. Она невольно попыталась обдумать ситуацию. Но на это у нее не было времени. Почти сразу же на нее снизошло полное и пугающее просветление. Он протянул руку, чтобы удержать ее незакрепленный стул, который теперь угрожал присоединиться к остальным, затеявшим дурацкий танец взад и вперед. И в следующее мгновение судно дало очень сильный крен, который бросил Кэтрин к Мэддену. Потеряв равновесие, она оказалась в его объятиях – щека прижата к его щеке, грудь – к его боку. Несколько мгновений он крепко держал ее, чтобы она не упала, в то время как судно зависло под углом. Все закружилось перед ней: пароход, море, сама вселенная. Затем, когда судно выровнялось, он осторожно вернул ее на место.

– Что я за это получу? – вежливо поинтересовался он. – Медаль Альберта за спасение жизни на море?

Она не произнесла бы ни слова и ради спасения собственной жизни. Кэтрин сидела смертельно бледная, ее тело напряглось, парализованное этим ослепительным откровением, которое, как удар молнии, поразило ее, ничего не подозревающую и беззащитную. Она любит Мэддена. Она любит его всей душой. Все было ужасно и ясно как дважды два: ее радость в его обществе, ее желание, чтобы он был счастлив, даже то, как она смотрела на него в ожидании его улыбки, – все было дорогим, понятным и мучительным, как сцена, долго скрываемая во тьме, а теперь выхваченная из нее вспышкой электрического света, такой ослепительной, что стало больно обожженным глазам, вовсе не готовым к ней. У Кэтрин страшно закружилась голова. Ей вдруг показалось, что она сейчас упадет в обморок. Крепко стиснув руки, она боролась со слабостью. Она не могла пошевелиться, внутренне дрожа, ничего не видящая, потрясенная.

Наконец кинолента закончилась. Зажегся свет, и высидевшие весь сеанс стали перемигиваться, как бы обмениваясь взаимными поздравлениями. Кэтрин, опустив голову, сразу же направилась к палубе. Мэдден последовал за ней. Выйдя наружу, она остановилась. Вокруг почти никого не было. Сама тишина этого места усугубляла ее состояние. Она не могла смотреть на него; ей казалось, что ее душа вся как есть на виду. И самое ужасное, что ей было необходимо все это скрыть – все, что терзало ее.

– Я, пожалуй, спущусь к себе.

Она так и не поняла, как ей удалось произнести эти слова с почти нормальной интонацией.

– А стоит ли? – улыбаясь, ответил он. – Разве Нэнси не умоляла нас оставить ее, чтобы она занималась своей ролью? Давайте еще пройдемся по прогулочной палубе.

Его тон был совершенно естественным, так что она не могла понять, догадался ли он о ее ужасной катастрофе. Она отвела глаза, повторяя:

– Мне надо идти. Уже поздно.

– Еще не так уж поздно, и у нас сегодня почти не было прогулок. И вам ведь нравится на палубе, когда сумасшедший ветер?

Невероятным усилием воли она заставила себя посмотреть на него. Дружелюбное недоумение в его глазах страшно ранило ее.

– И вы идите к себе, – сказала она. – Эти дурацкие фильмы меня утомили.

– Ну, раз так, – улыбнулся он с сомнением, – пожелаю вам спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Наконец-то ее слова прозвучали естественно. Затем, заставив свои одеревеневшие губы изобразить небрежную улыбку, она повернулась и поспешила к лестнице, оставив его на палубе одного.

На палубе «С» она остановилась, прижав руку к горлу, сердце ее глухо колотилось – она чувствовала, что задыхается. В таком состоянии она не могла предстать перед Нэнси – сначала следовало собраться с силами, принять бесповоротное решение. Мысль о Нэнси причинила ей новую муку, производную от той, предыдущей острой боли. Она быстро направилась вперед по проходу и вышла через полубак к передней части судна. В темноте она несколько раз споткнулась о лебедки и палубное оборудование. Ей было все равно. Никакая физическая боль не могла сравниться с душевными терзаниями. Наконец она добралась до носа корабля, и там ее, вцепившуюся в поручни, настиг ветер, объяла безмерная пустая тьма и оглушил грозный рев моря. Раздавленная агонией боли, она наконец дала волю слезам.

Глава 9

К утру ветер стих, небо прояснилось, а море, хотя и неспокойное, поумерило пыл. В десять часов, когда Нэнси присоединилась к Мэддену на прогулочной палубе, Кэтрин с ней не было.

– Привет! – воскликнул он. – А где вторая спутница?

– Спутница еще спит, – весело ответила Нэнси. – Головная боль!

Он посмотрел на нее с некоторым удивлением:

– Я слышал, как она на днях сказала, что у нее никогда не болела голова на борту.

– Возможно, она при этом не постучала по дереву, – сказала Нэнси с легким смешком. – Не делай круглые глаза, дорогой. Зато твоя возлюбленная прекрасно себя чувствует.

Он улыбнулся, глядя на нее:

– Тогда почему ты не пришла на утреннюю гимнастику?

Нэнси скорчила гримасу. Она была в приподнятом настроении и полна задора, чем сильно отличалась от себя вчерашней, когда вечером с серьезным видом просила ее не беспокоить. Все объяснялось ее реактивным темпераментом и прекрасным самочувствием, вызванным свежестью этого утра. Она радостно ответила:

– Не наезжай на меня, дорогой. Пока мы не поженимся. А теперь помолчи и дай мне сигарету.

– Ты не будешь курить мои? – поднял он бровь, глядя на нее. – Я так и думал! Придется найти тебе другие.

Они поднялись на лифте в главный зал, где он заказал большую пачку ее любимых сигарет. Глядя на Нэнси, он подумал, что никогда не видел ее более прекрасной. Стройная, по-мальчишески дерзкая, в пальто из верблюжьей шерсти, плотно облегающем фигуру, она выглядела так, что у него перехватило дыхание. Ее мягкие кудри были зачесаны назад. Губы умело подкрашены.

– Ты действительно любишь меня, Нэнси? – тихо спросил он.

Она отложила в сторону сигарету. Неожиданно на нее нахлынула волна глубокого чувства. Всю ее легкомысленность как ветром сдуло. Она замерла, внезапно осознав, как сильно она привязана к Крису, как много он для нее значит. Строго взглянув на него из-под опущенных ресниц, она просто ответила:

– Всем сердцем.

Последовала пауза. Его лицо просияло. Он быстро схватил ее за руку. На секунду их пальцы переплелись, затем с легким смущенным смешком она отстранилась, пытаясь вернуть самообладание.

– Помни, что мы посредине Атлантики, – беззаботно заявила она и взяла его под руку.

Они постояли минуту, изучая доску объявлений, затем, когда они повернулись, чтобы подняться по лестнице, взгляд Мэддена упал на витрину цветочного магазина и в голову ему пришла внезапная мысль.

– Кстати! – словно спохватился он. – Мы должны послать цветы Кэтрин. Это ее взбодрит.

– Отличная идея, – согласилась Нэнси. – Пошли ей гвоздики. Кэтрин их обожает. И посмотри, дорогой, какая прелесть эти лиловые орхидеи, – разве они не великолепны? Я сама от них без ума.

Он бросил на нее быстрый взгляд, затем рассмеялся и, зайдя в магазин, заказал гвоздики для Кэтрин. Орхидеи Нэнси взяла сама.

На обед Кэтрин не явилась, и прошло часа два, прежде чем они наткнулись на нее в укромном уголке на верхней палубе. Она, казалось, уютно устроилась в шезлонге под пледом и выглядела совершенно спокойной, рядом с ней стоял поднос с остатками обеда, так что она по крайней мере хоть что-то съела.

– Привет, дорогая, – пропела Нэнси. – Как твоя голова?

– Намного лучше, – невозмутимо улыбнулась им Кэтрин со своего ложа. Она повернулась к Нэнси. – Я думала, вы играете в настольный теннис.

– Да, мы как раз собираемся. Это соперничество – такая скука. Но ты же знаешь, как заводится Крис.

– Мы тут беспокоились о вас, Кэтрин, – поколебавшись, включился в разговор Мэдден. – С вами действительно все в порядке?

– Абсолютно. Но в последнее время я слишком переупражнялась. Я сбавлю обороты до конца пути.

Как бы все еще неудовлетворенный ее ответом, он сказал:

– Так странно было не видеть вас сегодня за столом. А утром – в спортзале… Мне вас очень не хватало.

– Я сожалею об этом.

Он вперил в нее взгляд, как будто испытывал неловкое замешательство из-за того, что она так спокойна и безучастна. Нэнси, тихонько напевая, направилась в сторону теннисных столов, а он остался, словно не желая покидать это место.

– Вам передали наши гвоздики?

– Ну да, Крис. – Она помолчала. – Но не могли бы вы больше этого не делать, пожалуйста? Правда, лучше не надо.

Это, похоже, еще больше его озадачило. Еще немного поколебавшись, он спросил, как будто его осенила внезапная догадка:

– Я, случайно, не допустил ничего такого, что могло бы вас рассердить?

Она мельком глянула на него.

– Не кажется ли вам, что сегодня мы придаем слишком большое значение пустякам? – с любезностью в голосе пробормотала она. – Разумеется, вы не допустили ничего такого, что могло бы меня рассердить. Я просто чувствую, что хотела бы побыть одна.

Он покраснел. На секунду в его глазах отразилась боль. Затем он справился с собой.

– Простите, Кэтрин, – тихо сказал он. – Я совсем забыл, что у вас болит голова. И прошу прощения за свою навязчивость.

Он повернулся и пошел вслед за Нэнси.

Кэтрин откинулась на спинку шезлонга, положив книгу на колени, как будто просто созерцая море и небо. Кто бы знал, какую боль она перенесла, какой тяжкий и невыносимый груз лежал у нее на сердце. Как если бы она умышленно, повинуясь внутреннему импульсу, вонзила нож себе в грудь. Ей было холодно. Все, что у нее оставалось, – это крошечный свечной огонек утешения, что в течение долгих часов бессонной ночи она все же пришла к правильному решению. Любой ценой она будет отстаивать свою личную целостность. И она скорее умрет, чем бросит тень на счастье Нэнси.

Следующие два дня пролетели незаметно, будто подстегнутые быстрым приближением судна к Нью-Йорку. Рейс был особенно благоприятным, и к утру пятницы все рассчитывали увидеть плавучий маяк «Нантакет»[16]. В предвестии конца путешествия ожило и пассажирское общество, от которого Кэтрин держалась на дружелюбном расстоянии, что было оправдано объявленной ею потребностью в отдыхе. На некоторых вечеринках ей все же приходилось присутствовать, но в целом удавалось самоустраняться. Не раз она ловила на себе скрытый, озадаченный взгляд Мэддена, но до вечера танцев после торжественного ужина она была избавлена от необходимости оставаться с ним наедине.

Эти танцы, как неизбежное событие с шампанским, серпантином, бумажными шляпами и всеми шумными эффектами карнавала, представлялись Кэтрин величайшим испытанием на прочность, проверкой, которой она никак не могла избежать. Поначалу все было довольно просто, потому что во время ужина она разговаривала главным образом с капитаном и леди Блэндуэлл, изображая крайний интерес к банальностям на морскую тему одного и эгоистичной болтовне другой. Но когда заиграл оркестр, а зал с колоннами залили разноцветные огни и начались танцы, ее нервное напряжение достигло предела. Единственное, на что она была способна при виде такого веселья, – это сидеть и улыбаться с безмятежным видом. Она ужасно боялась каким-то образом выдать себя, из-за чего утратила самообладание, что и привело к ошибке.

Старый капитан пригласил ее на танец, и, неосмотрительно решив, что это лучше, чем сидеть как истукан, она согласилась. Легким шагом капитан любезно поводил Кэтрин по площадке и отвел ее обратно. В этот момент она почувствовала на себе взгляд Мэддена. До этого он танцевал с Нэнси, но теперь встал и пригласил ее на следующий танец.

В течение секунды, показавшейся Кэтрин вечностью, она не могла оторвать глаз от стола, тогда как ее сердце учащенно стучало.

– Я не очень-то умею, – сказала она наконец.

– О, это не так, – ответил он. – Я только что видел, как вы танцуете.

Нэнси перегнулась через стол, зажав сигарету в пальцах с ярко-алыми наманикюренными ногтями. На ней было черное платье, подчеркивавшее светлый блеск ее волос и серебристый цвет туфель на высоких каблуках. Она выглядела более совершенной, чем когда-либо, и удивительно молодой.

– Давай, Кэтрин. Потерпи его ради меня, – самодовольно улыбнулась она.

Спасения не было. Кэтрин встала и вместе с Мэдденом вышла на танцевальную площадку. Он обнял ее левой рукой за талию и повел в танце. Он держал ее легко и, хотя у него явно не было большого опыта, не сбивался с музыкального ритма.

– Почему вы не хотели танцевать со мной? – спросил он наконец.

Его тихий голос прозвучал очень естественно.

Теперь, когда все пути отступления были отрезаны и она находилась в его руках, странная вибрация этого голоса волнами отдалась у нее в ушах. Она прикусила губу, призывая на помощь все свое мужество, и выдавила бледную улыбку.

– Я слишком стара для такого рода занятий.

– Что за чепуха! – заявил он со своей спокойной улыбкой. – Я бы сказал, что вы слишком молоды.

– Ну, скажем так, мысли заняты другими вещами. Завтрашним прибытием, моими делами и планами на будущее.

На несколько мгновений повисло молчание. Музыка продолжалась в медленном, настойчивом ритме. Кэтрин почувствовала его взгляд на своем лице.

– А мои планы, похоже, вас не очень-то интересуют, – сказал он наконец.

– Интересуют, конечно. – Она постаралась придать своему тону нужный в данный момент оттенок некоторой формальности. – Вы задержитесь в Нью-Йорке?

– Да, я рассчитывал провести там несколько дней с вами и Нэнси, показать вам кое-что из окрестностей. Потом я надеялся, что вы обе съездите в Вермонт повидаться с моей матерью и некоторыми из наших родственников. Там, в Грейсвилле.

Лицо Кэтрин стало озабоченным.

– Не знаю, получится ли у меня.

– Вашу матушку я навещал, – живо напомнил он ей со странной улыбкой.

Они снова помолчали. Она остро ощущала щекотливость своего положения.

– Ну что ж, – сказала она неловко. – Я постараюсь приехать.

– Вот и славно, – быстро ответил он. – Мне бы хотелось, чтобы вы увидели наш сельский Вермонт. Как мне там нравилось, когда я еще ребенком ездил туда на каникулы! Честно сказать, мне и сейчас там нравится!

Он снова сделал паузу, затем, не меняя тона, тихо продолжил:

– Кстати, Кэтрин, что произошло между нами? Раньше все было так здорово, а теперь что-то не очень. Вы от меня отгораживаетесь. Другие этого не чувствуют, но я чувствую. Я же вот что хочу сказать – вы удивительная, Кэтрин. Я очень ценю нашу дружбу, не только потому, что женюсь на Нэнси, но и ради себя самого. Разве нельзя снова наладить наши отношения?

Несмотря на все ее мужество, Кэтрин охватила паника. Ради Нэнси она намеревалась любой ценой держаться подальше от Мэддена. Но теперь вдруг осознала, что перемена в ее поведении слишком очевидна и неразумна. Она была в замешательстве, не понимая, какую линию поведения выбрать.

– Вы глубоко ошибаетесь, – с запинкой ответила она. – Смею сказать, что в последнее время я была довольно нервной, но это потому, что неважно себя чувствовала. У меня и в мыслях не было прекращать нашу дружбу.

– Вы хотите сказать, что ничего не заметили?

Она покачала головой.

– Понятно, – произнес он и замолчал. Затем чуть ли не с удивленной улыбкой добавил: – Что ж, в таком случае ничего и делать не надо.

Музыка смолкла, и они вернулись к своему столику. Кто-то снова наполнил бокал Кэтрин. Она быстро выпила. Колющие пузырьки шампанского вернули ей силы. Когда она подняла глаза, Мэдден опять танцевал с Нэнси, а к ней подошел доктор и заявил, что теперь его очередь. После этого она танцевала с мистером Пимом, который никогда не упускал случая уделить ей внимание, и еще раз с капитаном. Затем, когда из-за некоторых столов люди стали уходить, она извинилась и тоже пошла в свою каюту.

Читать она не могла, и такой же нереальной представлялась возможность уснуть. Она лежала, борясь с торопливой чередой мыслей, которые безжалостно атаковали ее, заставляя судорожно ворочаться с боку на бок. Однако ближе к утру она погрузилась в глубокий сон; и когда стюардесса разбудила ее, «Пиндарик» тихо двигался по гавани, а на горизонте за портовыми строениями медленно проплывала панорама Нью-Йорка. Этот вид, сулящий скорое завершение путешествия, высадку на твердую землю и надежду положить конец испытаниям, вернул Кэтрин толику уверенности в себе. Она быстро оделась и вышла на палубу. Самое главное – она была полна решимости ничем себя не выдавать, ничего не уступать и довести до конца то, ради чего она сюда приехала.

Кэтрин нашла Мэддена и Нэнси на верхней палубе, в передней ее части. Оба были поглощены созерцанием встающих перед ними изысканно-четких очертаний города, который, казалось, поднимался и поднимался, заполняя небеса уступами ярусов, как современный Акрополь. Собственное спокойствие придало Кэтрин новые силы и самообладание.

– Красиво, не правда ли? – заметила она, кивнув Мэддену. – Я рада, что вы показали Нэнси все это.

– Да, довольно приятный город, – сказала Нэнси. На ее маленьком личике застыло выражение необычной сосредоточенности. – Волнующий момент – впервые оказаться в Америке.

– Как Колумб, – машинально отметила Кэтрин.

– Точно, – согласилась Нэнси, слегка прищурившись. – Только на сей раз это Америка будет меня открывать.

Тут подошел мистер Пим, обходительный и более всеведущий, чем когда-либо. Обратившись к Кэтрин, он пробормотал так, чтобы больше никто не слышал:

– Репортеры на борту, мисс Лоример. Я подумал, что вы могли бы уделить им минутку, как обычно.

Кэтрин поняла дружеский намек главного администратора, его желание придать ее прибытию с «Гольбейном» коммерческую важность. Никто лучше тихого мистера Пима не разбирался в продаже новостей. Обернувшись, она увидела, как к ней приближается группа репортеров. В основном это были молодые люди, утонченные и деловые, в пальто с поднятыми воротниками и в надвинутых на лоб шляпах.

– Доброе утро, мисс Лоример, – заметил первый, дотрагиваясь до полей шляпы.

Кэтрин узнала в нем Келли из ведущей вечерней газеты.

– Рад видеть вас снова, – сказал он. – Что новенького? Слышал, у вас есть для нас отличная история о маленькой антикварной вещице, которую вы привезли.

Кэтрин кивнула, готовая как можно лучше разрекламировать свою миниатюру. Но в тот же момент она заметила, что Нэнси смотрит на эту группу с нетерпимой ревностью. Внезапный прилив чувств смыл все ее мысли о себе. Повинуясь какому-то импульсу, она сказала:

– Я привезла кое-что поинтереснее, чем антиквариат. Та портретная миниатюра не так уж важна. Во всяком случае, она может подождать. Но я хотела бы познакомить вас с моей племянницей Нэнси Шервуд. Она приехала, чтобы сыграть в новой постановке Бертрама. Если вам нужен предварительный материал и фотографии, сейчас у вас есть шанс получить все это, потому что – запомните мои слова – Нэнси станет звездой спектакля.

Мгновенно девять пар глаз переключились с Кэтрин на Нэнси, и соответственно отвесили ей поклон девять полей шляп. Последовала пауза.

– Что ж, мисс Лоример, – убежденно сказал мистер Келли. – Предчувствие мне говорит, что вы правы. Ну как, ребята?

Пока Кэтрин стояла в сторонке, засверкали вспышки камер, и на Нэнси посыпались вопросы. Она восприняла это испытание как должно – ослепительно улыбалась и была очаровательной и дерзкой.

– Спасибо, Кэтрин, – выдохнула она, когда все закончилось, – я лишь мечтала так начать.

Подошел Мэдден, до того наблюдавший за тем, что происходило внизу, на причале. Впервые в это утро он обратился к Кэтрин:

– Нэнси обещала быть со мной на обеде в «Уолдорфе». – А вы… разве вас с нами не будет?

Кэтрин изобразила сожаление.

– Дела, – сказала она со слабой безличной улыбкой. – Никуда от них не деться.

– Но вы не забудете про Вермонт?

– Нет, – заставила она себя сказать, – не забуду.

Они вместе покинули палубу, и вскоре Кэтрин, попрощавшись со всеми своими друзьями на борту, быстро прошла таможню. Здесь, случайно или намеренно, она потеряла из виду Мэддена и Нэнси, поэтому на Уэст-стрит поймала такси и одна поехала в свой отель.

Глава 10

Кэтрин решила немедленно приступить к работе, как будто это было противоядием от той тягостной боли, которая, казалось, отныне навсегда поселилась в ее душе. Едва добравшись до Тауэр-Карлтона, где у нее всегда были апартаменты, она позвонила Бреге, своему американскому администратору. Бреге, который не встретил ее на причале только потому, что она этого не желала, ждал ее звонка и заявил, что немедленно приедет. Прежде чем он ворвался, в истинно галльском приветствии простирая к ней руки и тряся маленькой бородкой, Кэтрин все же успела осмотреться в своем номере, выдержанном в зеленовато-золотистых тонах, который так часто давал ей приют, снова бросила взгляд со своего тридцатого этажа на захватывающий вид Пятой авеню, похожей на Большой каньон, и приняла мистера Ленца, администратора отеля, который выразил искреннюю радость по поводу ее возвращения, а также преподнес ей фрукты, цветы и информацию о том, что для мисс Шервуд будет подготовлена дополнительная спальня.

Жорж Бреге был парижанином, специалистом по старинной бижутерии и часам восемнадцатого века, он приехал в Нью-Йорк, чтобы разбогатеть, по глупости потерпел фиаско и был спасен Кэтрин от голодной смерти.

Поцеловав ей руку, осыпав ее множеством комплиментов и, наконец, усевшись на диван, он прижал к губам набалдашник своей знаменитой трости, как бы приказав себе, самонадеянному болтуну, заткнуться, и стал ждать ее вопросов и распоряжений.

– Ну что, Бреге, – сказала она, откидываясь на спинку стула и внимательно глядя на него, – я привезла миниатюру.

– Это хорошо, мисс Лоример.

– Надеюсь! Скажите мне вот что: вы подготовили Брандта? В точности как я вам написала?

– Все устроено. – Бреге с простодушным удовлетворением выдал раскатистое «р». – Брандт должен быть в Нью-Йорке через десять дней. В среду, седьмого, в три часа дня, он приедет к нам, чтобы изучить миниатюру. И купить ее, мисс Лоример. Вот увидите. Именно так. Наверняка.

Кэтрин поджала губы:

– Надеюсь, что вы правы, Бреге. Во всяком случае, вы хорошо поработали. А пока мы выставим миниатюру в витрине, в эксклюзивной раме, с подкладкой из красного бархата, на обозрение всего Нью-Йорка. Пусть антиквары тоже это увидят: Эшер и все прочие. Будет много разговоров, и это пойдет нам на пользу. Я не хочу, чтобы наш друг Брандт считал, будто миниатюра готова упасть к нему в руки по его цене. Цена должна быть наша. Вы понимаете, Бреге?

– Ну да, мисс Лоример. Правда, сейчас все немного труднее.

– Труднее? И потому мы должны уступить? Послушайте, старый друг, вам надо понять вот что. Если мы не продадим эту миниатюру примерно за сто тысяч долларов, каждому из нас придется поискать себе хорошую новую работу.

Бреге пожал своими острыми плечами – в этом жесте угадывалось и сочувствие, и что-то похожее на извинение, но в целом он внушал оптимизм.

– Мы ее продадим, мисс Лоример. И снова двинемся вперед. Говорю же, бизнес вот-вот начнет подниматься. Если только мы продержимся еще несколько недель, то будем в шелках и бархате.

Кэтрин кивнула, ее взгляд внезапно стал отстраненным и непроницаемым.

– Да, – ответила она, – только несколько ближайших недель, а потом все у нас будет в порядке.

С трудом взяв себя в руки, она встала и надела шляпу.

– Пойдем выставлять Гольбейна. Кстати, не хотите ли взглянуть на портрет?

Бреге благоговейно взял миниатюру и вперил в нее восхищенный взгляд.

– Прекрасная, прекрасная, – наконец пробормотал он.

Кэтрин стояла рядом и со смутным чувством печали смотрела на миниатюру совсем другими глазами. Портрет теперь ожил для нее, странным образом наполнившись чем-то злободневным. В этих чертах, имеющих некоторое сходство с ее собственными, таилось предчувствие такой же печали. Возможно, здесь была изображена полная одиночества и горечи судьба, которая ждала и ее, Кэтрин. Она почувствовала, как невольно покидает свое тело, как будто ее дух, трепещущий на грани тьмы и света, слился с духом Люси де Керси. Это было странное чувство, ощущение растворения в пространстве и времени, слабое эхо прошлого, слышимое среди грохота великого города только в потаенных уголках ее сердца.

Бреге снова заговорил:

– И к тому же очень странно, мисс Лоример, – она так на вас похожа.

Кэтрин отмахнулась, скрыв этим жестом удар, нанесенный ей словами Бреге.

– Следующий, кто скажет это, получит от меня кирпичом по голове, – отрезала она, развернулась и поспешно направилась к двери.

Они вместе пошли по авеню к офису, маленькой лавчонке, зажатой между шикарным портновским ателье и модным цветочным магазином. Было уже больше часа, по пути Кэтрин пригласила пожилого коллегу на обед, и, поскольку они не питали никаких иллюзий относительно своей экономической ситуации, они зашли в дешевый «Чайлдс», где каждый заказал себе по клубному сэндвичу с маринованными огурцами в укропе, а затем по чашке кофе и белому бисквиту.

Стряхнув с себя дурное настроение, Кэтрин с удовольствием отведала пикантную, типично американскую еду. Толпы деловых девушек вокруг нее, спешащих поесть в обеденный перерыв, пробудили в ней воспоминания о собственной карьере. Оказавшись в офисе, она также испытала подъем положительных эмоций, когда поместила миниатюру в бронзовую рамку на фоне генуэзского бархата винного цвета, подумав, насколько точно она воплощает этим свой нынешний бескомпромиссный замысел.

Когда ради миниатюры к ним заглянул Эшер, Кэтрин с удовольствием отметила, что он впечатлен ее приобретением. А это был самый искушенный из нью-йоркских антикваров. Но позже, когда она уже одна возвращалась в отель, ее настроение упало и на нее навалилась физическая усталость.

Вернувшись в свой номер, она обнаружила там приехавшую Нэнси. Разбросав свои вещи по спальне – это у Нэнси называлось распаковкой чемодана, – сама она теперь растянулась на диване, включив настольную лампу. Рядом с ней стоял чайный поднос. Это зрелище, исполненное трогательного гедонизма, отчасти улучшило настроение Кэтрин. Она сбросила туфли и надела тапочки. Еще минута – и, сменив свой костюм на старый мягкий домашний халат сизо-серого цвета, она села рядом с Нэнси и налила себе чаю. Кэтрин заметила, чуть покривившись, что Нэнси презрительно отвергла стандартный хлопчатобумажный мешочек с чаем, обычно предлагаемый отелем, в пользу личной чайной смеси, которую Кэтрин специально привезла из Лондона.

– Хорошо провела время? – приветливо спросила она.

– Чудесно, дорогая. – Нэнси оторвалась от изучения пьесы и устремила свои большие, сияющие глаза на Кэтрин. – Самый удачный обед, с самыми вкусными устрицами – кажется, с американскими, Крис сказал, – и с божественным блюдом под названием «сквоб»[17]. Потом я повела Криса в театр. Все были милыми. «Империал» прибудет в следующий четверг вместе с Бертрамом, Паулой Брент и остальными. Тогда мы начнем репетиции. Я люблю Нью-Йорк, Кэтрин, и готова поспорить на новую шляпку, что и он меня полюбит.

Нэнси взяла последний ромбик миндального печенья и с самодовольным видом откусила кусочек.

– Думаю, ты еще не видела газет, дорогая? Они там, на полу, рядом с тобой. В целом довольно забавно. По полколонки в большинстве газет и четыре действительно замечательные фотографии.

Кэтрин взяла газеты и внимательно прочитала сводки новостей.

– Да, великолепно, – заметила она. – Ты нанесла Америке довольно сильный удар!

Нэнси улыбнулась и потянулась, как довольный котенок.

– Все так чудесно ко мне относятся, Кэтрин. Крис был таким милым весь день. Я ужасно в него влюблена, правда. Ты знаешь, он хочет, чтобы я вышла за него замуж сразу же после премьеры. И я думаю, что, скорее всего, так и надо сделать. Было бы тоже довольно забавно, если бы я стала звездой в первый же вечер – и могу сказать тебе, дорогая, я чувствую, что добьюсь успеха! – и после этого в самом романтическом стиле вышла бы замуж.

Она помолчала.

– Тебе ведь нравится Крис, дорогая?

– Ты же знаешь, что да.

– И ты ему нравишься, – продолжала Нэнси. – Ты ему очень нравишься. Он говорил о тебе сегодня за обедом. Он хочет, чтобы ты поужинала с нами завтра или послезавтра в его номере в «Уолдорфе».

Кэтрин удивленно посмотрела на Нэнси:

– Ты имеешь в виду, что он остановился в «Уолдорфе»?

– Да, дорогая. Почему бы и нет? О, я знаю, что Крис любит тихие местечки, – она улыбнулась, – но я предпочитаю яркие огни. И я убедила его.

– Но там ужасно дорого. Послушай, Нэнси, – сказала Кэтрин с внезапной решимостью, – ты уверена, что Крис может позволить себе всю эту суету, цветы, подарки, дорогие отели? А если не может, нехорошо требовать этого от него.

– Он не жаловался, – холодно ответила Нэнси.

– Ты думаешь, он стал бы жаловаться? Он не из таких. Мне неприятно это говорить, Нэнси, но нам действительно следует быть честными в таких вопросах!

Нэнси улыбнулась своей простодушной улыбкой:

– Не волнуйся, дорогая. С Крисом все в порядке. Он, как говорят, большая шишка в Кливленде. Маленькая птичка принесла это Нэнси на хвосте. И не смотри так сердито. Я не собираюсь спорить на эту тему. Я уже вдоволь наспорилась сегодня из-за этой поездки в Вермонт.

Наступила тишина. Нэнси явно пребывала в своем самом легкомысленном настроении, которое Кэтрин всегда считала самым проблематичным.

В конце концов Кэтрин спросила:

– Ты имеешь в виду, что Крис хочет, чтобы ты поехала встретиться с его матерью?

– Да, – покорно кивнув, сказала Нэнси. – И со всеми дядями, и с сорока двоюродными братьями. И полагаю, с хором деревенских жителей. Он попросил поехать в четверг. На два дня или даже на три. Как раз когда я буду настраиваться на репетицию. Как это можно себе представить? К тому же в разгар зимы бросать Нью-Йорк ради какой-то Богом забытой провинции…

– Некоторым людям нравится провинция.

– Вот пусть там и живут.

– Ты должна поехать, – с серьезным видом сказала Кэтрин. – Ты действительно должна.

– Тогда тебе придется поехать со мной, – надулась Нэнси.

Кэтрин, крайне озадаченная, нахмурилась. Она поняла, что ей тоже придется поехать, иначе Нэнси вообще откажется покидать Нью-Йорк.

– В четверг я не могу, – в раздумье произнесла она. – Но если хочешь, я последую за вами на следующий день.

– Хорошо, – ответила Нэнси с улыбкой. – Это годится. А теперь давай прекратим эти разговоры. Включи радио, лучше послушаем какую-нибудь заводную музыку.

Глава 11

В пятницу утром Кэтрин села в экспресс до Вермонта, на пути в Грейсвилл. Она была одна, так как Мэдден и Нэнси уехали накануне, и, утонув в мягкой обивке теплого пульмановского вагона, она протерла запотевшее окно пальцами в перчатке и стала созерцать заснеженный пейзаж, который молча проносился мимо нее. Снаружи было очень холодно. Поезд мчался по замерзшей сельской местности, дальше и дальше, быстрее и громче, пожирая расстояния, которые все не кончались.

День тянулся своим чередом. Ближе к вечеру Кэтрин пришлось пересесть на местный поезд. И снова вперед, в красную дымку заката, который одарил унылую землю ярким небесным сиянием. Полчаса спустя по проходу прошел кондуктор.

– Грейсвилл через пять минут, мэм, – вежливо пробормотал он.

На Кэтрин нахлынули эмоции – тут было и ощущение приближающейся цели, и предвкушение каких-то встреч, и любопытство, и даже легкий страх. Вскоре послышались шипение пара и резкий скрежет тормозов, затем поезд с грохотом остановился, и она оказалась на маленькой голой платформе, в единственном числе, вместе со своим чемоданом, в нервном ожидании обшаривая глазами пустынную станцию, под резким ветром, обдувающим ее щеки.

Тотчас же какой-то мужчина возник из темноты станционного навеса и подошел к ней. Пожилой, кряжистый и кривоногий, в короткой кожаной куртке и шоферской фуражке с козырьком, под которым на обветренном лице играла приветливая улыбка.

– Вы будете мисс Лоример, – объявил он, осклабившись. – Я Хикки. – Он подхватил ее чемодан. – Пойдемте. Я припарковал машину за станцией.

Миновав платформу, Кэтрин последовала за этим мужичком к машине, высокому зеленому «купе», по крайней мере десятилетней давности, но в прекрасном состоянии и безупречно чистому, так что кузов был как глянец, а металлические детали просто сияли. Даже шины были покрыты безукоризненным слоем белой глины. Хикки явно гордился своей машиной, когда, усадив Кэтрин, привел в действие старые поршни мотора и степенно покатил по Мейн-стрит. Вокруг было довольно пустынно, но редким прохожим Хикки махал рукой в добродушном и абсолютно всеобъемлющем приветствии.

– Народу здесь немного, – по-свойски сообщил он Кэтрин. – В основном катаются на коньках. Сезон только начался, и все очень на это дело настроены. Мистер Крис просил передать вам, что, если бы не лед, они бы лично встретили вас на станции.

– Тут хорошо кататься? – слегка улыбнувшись в ответ, спросила Кэтрин.

– Конечно. – Хикки дружелюбно оскалил меченные табаком зубы. – Как может быть иначе, если тут тридцать миль замерзшего озера.

Как бы в подтверждение сказанного, он тут же остановился и энергичными жестами стал зазывать в машину шедшую впереди парочку с коньками, которая приветствовала его и со смехом забралась на рокотнувшее под ними сиденье. Это были сестра и брат, двоюродные кузены Мэдденов, как пояснил Хикки, когда они снова тронулись в путь. Казалось, что неуемная болтливость этого пожилого дядьки не знает границ. Пока он молол языком на правах старого слуги, притом являясь местной достопримечательностью, о чем прекрасно знал, Кэтрин, слушая его с интересом, тем не менее успевала изучать заоконные виды местной зимы. Город остался позади, а дорога спустилась к озеру, этому прекрасному пространству скованной льдом воды, и потянулась вдоль берега, окаймленного ивняком и можжевельником. Вдали в сгущающихся сумерках высилась гряда холмов, с озера доносился звон коньков, а с востока уже выплывал бледный диск луны.

Странное очарование этим моментом и этой картиной вошло в Кэтрин и таинственно запело в ее крови. Она молчала, пока, пошучивая и похохатывая, а также напоминая, что к ужину лучше не опаздывать, старина Хикки высадил своих дополнительных пассажиров на маленьком причале возле частного лодочного сарая, а затем повернул «купе» к белому дому, стоявшему в конце подъездной аллеи среди сада кривоватых яблонь. Место было простое и непритязательное – старый бревенчатый дом в колониальном стиле с простым георгианским фасадом. Мгновение спустя машина с хрустом остановилась, и дверца распахнулась. Затем Кэтрин оказалась в холле и пожала руку самой миссис Мэдден.

Она сразу поняла, что перед ней мать Криса, настолько эта высокая и худощавая женщина была на него похожа. Ее лицо было полно такого же спокойствия, что и у Мэддена. Она излучала тишину и некую сдержанность, как будто строгая жизнь воспитала в ней терпение, силу духа и мягкость. Ее глаза, отличавшиеся удивительной глубиной, тепло и гостеприимно смотрели на Кэтрин.

– Вы, должно быть, замерзли, – сказала она, когда они обменялись обычными приветствиями. – Надо вам оттаять в своей комнате.

Она повернулась и повела Кэтрин наверх, в первую у лестницы спальню, где в открытой голландской печи пылал и потрескивал огонь, отбрасывая веселые отблески на кровать с балдахином, тонкие кружевные занавески, тяжелый рыжевато-коричневый комод и массивные стулья.

– Надеюсь, вам здесь будет удобно, – сказала миссис Мэдден, внезапно смутившись, что тронуло Кэтрин до глубины души. – Тут все очень просто. Но мы простые люди.

– Тут очень-очень мило, – порывисто ответила Кэтрин.

Миссис Мэдден улыбнулась медленной сдержанной улыбкой, которая придала некое сияние ее строгим чертам. Казалось, она искала слова, чтобы выразить свое удовлетворение, но было ясно, что слова даются ей нелегко. Она на мгновение задержалась в дверях, дабы убедиться, что у Кэтрин все под рукой, затем, напомнив, что скоро подадут ужин, тихо удалилась.

Через полчаса Кэтрин спустилась в гостиную, длинную, ярко освещенную комнату с выходом в холл, которая теперь совершенно неожиданно была полна народу. Вернулась группа катающихся на коньках в сопровождении изрядного количества их друзей и деревенских жителей. Это явно говорило о том, что для гостей в Доме-у-озера двери нараспашку.

Мэдден и Нэнси стояли у камина вместе со смеющейся парой, недавно ехавшей на рокочущем сиденье, которую теперь представили как Люка и Бетти Лу. Рядом с ними, выпрямившись в кресле-качалке, сидел морщинистый старик с насмешливой улыбкой – дядя Бен Эммет, брат миссис Мэдден. Напротив расположились школьный учитель и его сестра. Затем появился док Эдвардс, приземистый, в плотной, видавшей виды тужурке, а за ним дедушка Уолтерс, толстый, лысый, подмигивающий проницательными глазами. Далее – Сэмми Эммет, внук Бена, с веснушками на носу и, как у Люка, значком студенческого братства на жилете. И еще с десяток других молодых людей и женщин в пестрых свитерах, они, смеясь, о чем-то болтали в дальнем в углу комнаты – глаза сверкают, щеки раскраснелись от ветра.

Кэтрин потребовалось некоторое время, чтобы познакомиться с этой многочисленной компанией, но благодаря участию миссис Мэдден, которая отнеслась к данной задаче со всей серьезностью, она наконец была должным образом представлена всем. В этой разношерстной публике, состоящей из обычных, а в некоторых случаях бедных на вид людей, явно знакомых с тяжелым трудом ради хлеба насущного, не было ничего примечательного. И все же каждого отличало открытое и непосредственное дружелюбие, что стоило гораздо больше, чем самые изысканные манеры. Кэтрин сразу же почувствовала себя как дома.

Ей не удалось толком поговорить ни с Нэнси, ни с Крисом, поскольку миссис Мэдден взяла ее под руку, и вся компания сразу отправилась ужинать.

У Кэтрин разыгрался аппетит, причиной чему были свежий воздух и долгое путешествие. Вокруг было слишком много людей, чтобы реагировать на каждого. Мэдден, в темно-сером джемпере, сидевший в торце стола, размеренно управлялся с мясом, отрезая его по кусочку. У Нэнси, занимавшей место где-то посредине, был отсутствующий вид – вилка в одной руке, сигарета в другой. Она курила во время еды, почти не слушая Сэмми Эммета справа от нее. Кэтрин инстинктивно нахмурилась в недоумении. Однако ее ближайшие соседи, Уолтерс и малорослый доктор Эдвардс, отвлекли ее.

– Попробуйте этого вина из бузины, мисс Лоример, – наклонился к ней доктор Эдвардс. – Это все домашнее, приготовленное Сьюзен Мэдден. Гарантирую, что оно защитит вас от простуды.

Кэтрин попробовала хорошо приправленное специями вино и согласилась, что оно превосходно.

– Вам следует брать его с собой на вызовы, – улыбнулась она собеседнику. – Должно быть, нелегко ездить по округе в такую суровую зиму.

Эдвардс выкатил на нее глаза, а затем залился добродушным беззвучным смехом.

– Вы не за того меня приняли, – пояснил он наконец. – Это просто люди зовут меня док. Я не совсем врач. У меня лишь жалкая аптека на углу Мейн-стрит, рядом с баптистской церковью.

Кэтрин опустила взгляд, смущенная тем, что неправильно оценила социальный статус своего соседа. Но он, совершенно невозмутимый, продолжал в том же скромном, дружелюбном духе:

– Мы в этих краях никого из себя не корчим, мэм. Хотя Крис Мэдден так здорово поднялся, он не забыл, что Джо Эдвардс брал его на рыбалку, когда мальчишке было не больше семи лет.

– Вы? – с живым интересом спросила Кэтрин.

– Конечно, а кто ж еще! Когда Крис приезжал к своему дяде Бену на летние каникулы. И я думаю, что в те дни Сьюзен было непросто купить для него билет на поезд. Но какое это имеет значение? Мы отправлялись на озеро порыбачить, и – черт возьми! – видели бы вы лицо этого парнишки, когда он вытащил своего первого большого окуня.

Кэтрин тут же представила себе эту картину: выгоревшая на солнце лодка, замершая на покрытом рябью озере, изогнутая удочка из гикори[18], серебристая рыбина, плюхающаяся на днище, и детское лицо Криса, раскрасневшееся, дико возбужденное и в то же время необычно сосредоточенное. Она молчала. Она живо увидела узы, которые связывали Мэддена с родными местами его матери. Она поняла, почему его тут знали, уважали, любили. Теперь, повзрослев и добившись успеха, он все еще оставался в Грейсвилле сыном Сьюзен Эммет.

По окончании ужина все вернулись в гостиную. За одним столом устроилась степенная четверка игроков в бридж, а за другим – любители диковатой настольной игры под названием «Энимал крекерс»[19]. Молодой Сэмми Эммет пригласил Кэтрин жарить каштаны на решетке.

Она сидела на коврике у камина, объятая атмосферой праздника. За столом с «Энимал крекерс», где Мэдден был центром игры, участники разошлись не на шутку. Раз или два ей послышались в голосе Криса нотки притворства, будто на самом деле ему было совсем не так весело, как остальным. Впрочем, это могло ей просто показаться, а от тепла камина ее тянуло в сон и по телу растекалась восхитительная усталость. Полчаса спустя Кэтрин тихо пожелала спокойной ночи миссис Мэдден и ускользнула в свою комнату.

Она недолго пробыла одна – к ней явилась Нэнси, с неизменной сигаретой в губах.

– Рада была сбежать? – небрежно бросила она.

– Сбежать от чего? – удивленно спросила Кэтрин.

Нэнси не ответила, только нервно пожала плечами.

– Нэнси! Тебе здесь не нравится? – в упор спросила Кэтрин.

Нэнси слегка приподняла брови:

– Здесь очень мило, дорогая. Возможно, немного комично.

– Комично? – эхом отозвалась Кэтрин.

Нэнси кивнула. Она видела, что Кэтрин не уловила ее настроения, и это внезапно ожесточило ее.

– Слишком много салфеточек везде, дорогая, – протянула она. – И бедных родственников, усердно жрущих и гогочущих по любому поводу. И хихикающих деревенских девиц, и поучений над кроватями – вроде тех, что тут у тебя.

Кэтрин проследила за взглядом Нэнси – в рамке на стене висела рукодельная вышивка.

– Это не поучение, – коротко сказала она. – Это образец вышивки, и очень красивый.

– Ну, в любом случае, – сказала Нэнси, внезапно разнервничавшись, – это не моя чашка чая. Неделя в этом месте свела бы меня с ума. Я чувствую, что здесь ко мне относятся с подозрением, потому что я актриса. Каждый раз, когда я закуриваю сигарету, они смотрят на меня так, как будто я совершаю непростительный грех. В этом жалком провинциальном городке нет даже приличного кинотеатра. Почему Крис не мог предъявить своих тупых родственников в Кливленде, если уж ему так важно навязать их нам? Слава богу, послезавтра мы уезжаем в Нью-Йорк.

– Нэнси!

– О, прости, Кэтрин! – мгновенно пошла на попятную Нэнси. Уголки ее рта опустились, а широко раскрытые глаза наполнились искренним раскаянием. – Я знаю, что сейчас распсиховалась, и вообще. Мне не стоило приезжать до премьеры. Я просто пожалела Криса. Но я сейчас совершенно не в ладах с собой. Я настроена на совсем другое.

– На что?

– На пьесу, конечно. О, разве тебе не понятно, Кэтрин, как много она значит для меня, как сильно я хочу успеха? Я знаю, у меня есть Крис, и я счастлива, ужасно счастлива с ним. Но я хочу и другого – успешной карьеры, о да, потрясающего успеха!

Кэтрин молчала, чуть ли не ошеломленная силой страсти, прозвучавшей в голосе Нэнси. Впервые она осознала, насколько велики ее амбиции. Кэтрин постепенно охватывало смятение. Нэнси хотела славы. Но хватало ли у нее для этого необходимых качеств? У нее, конечно, были красота, ум и талант. Но было ли у Нэнси другое неуловимое качество – душевная зрелость, единственное, что могло сделать актрису великой? Внезапно Кэтрин испытала страх, ужасный страх за Нэнси.

– А тебе не кажется, что ты слишком многого требуешь от жизни? – тихо спросила она.

– Возможно, – кивнула Нэнси. – Но я хочу это получить, Кэтрин.

Приблизившись, она поцеловала Катрин на прощание и вышла из комнаты.

Кэтрин, сжав губы, осталась неподвижно стоять у окна. Вокруг была разлита красота ночи и царил покой этих мест, населенных мирными простодушными людьми. Ей захотелось пойти к Нэнси, поговорить с ней, утешить и успокоить. Но она почувствовала, что это было бы лишним. Она была сбита с толку и в то же время встревожена. Она вздохнула и отправилась спать.

Глава 12

На следующее утро Кэтрин проснулась от яркого солнечного света в своей комнате и звуков многих голосов как внутри дома, так и снаружи. Ее сердце радостно откликнулось на этот оживленный и суматошный гул. Она вскочила с постели, быстро надела теплый твидовый костюм и спустилась в комнату для завтраков, где миссис Мэдден, Крис, дядя Бен и юный Сэмми Эммет садились за стол.

– Ой, – привставая, сказала миссис Мэдден с просиявшим лицом, – мы и не думали, что вы спуститесь к завтраку. Нэнси любит, чтобы ей приносили в постель, и попозже.

– Хочется погулять в такое утро, – улыбнулась Кэтрин. – Особенно если впереди катание на коньках.

– По-мужски сказано, – воскликнул Сэмми, постукивая горячим пончиком по своей тарелке. – Для этого дела прогуляетесь с самим юным Эмметом!

Когда Кэтрин заняла свое место, миссис Мэдден налила ей горячий кофе, а Крис подал с оловянного блюда, стоявшего перед ним, жаренной на огне ветчины. Хрустящие пончики, рекомендованные Сэмми как chef d'oeuvre[20] миссис Хикки, были легкой пищей. Не имея ничего против такой трапезы, как и накануне вечером за ужином, Кэтрин снова ощутила глубоко тронувшую ее непринужденную атмосферу искренности и жизнерадостности. Она также не могла не заметить, что ее участие в этом раннем семейном завтраке доставило матери Криса подлинное и нескрываемое удовольствие.

Сразу после этого они отправились к озеру. Сэмми, который, само собой, взялся опекать Кэтрин, терпеть не мог что-либо откладывать на потом и, хотя Нэнси все еще нигде не было видно, достал из дровяного сарая пару отличных коньков и повел ее на лед. Мэдден проводил их до причала.

Это было восхитительное утро. Шагая между Сэмми и Мэдденом по схваченной морозцем дороге, Кэтрин не возражала бы, чтобы этот путь никогда не кончался. Все встречные знали Криса и охотно приветствовали его, выказывая знаки уважения и дружбы. Теперь, исходя из вчерашних впечатлений, она прекрасно поняла его истинную натуру, то, что было по-настоящему ценно в нем, тот баланс эмпатии и силы, который не позволял ему отказываться от домашних богов и забывать друзей.

В лодочном сарае полный рвения Сэмми, опустившись перед Кэтрин на колени, помог ей надеть коньки. Затем они, как птицы, расправившие крылья, взлетели вдвоем, заскользив по ровному, как стекло, льду. Мэдден, неподвижно стоя на причале, смотрел, как они исчезают за излучиной ручья. На его лице появилось довольно специфичное выражение. Он любил кататься на коньках, но в последние годы у него для этого было маловато времени. Вероятно, ему тоже хотелось бы выйти с ними на лед, забыв обо всем прочем. Может, именно поэтому в его глазах плескалось странное замешательство, когда он повернулся и медленно направился обратно к дому, чтобы дождаться пробуждения Нэнси.

Было почти половина третьего, когда Кэтрин и Сэмми вернулись. Обед, по-видимому, давно закончился, на столе было пусто, как и в доме, но, когда они ворвались, перемежая извинения приступами смеха, миссис Мэдден понимающе кивнула.

– Зачем столько шуму? – улыбнулась она. – Я все оставила для вас в духовке.

Она управилась за пять минут, заменив скатерть на столе и нанеся величественный визит на кухню, а затем села, глядя, как они уплетают за обе щеки, как будто получала от этого тихое удовлетворение.

– Еще будете сегодня кататься? – наконец спросила миссис Мэдден.

Кэтрин покачала головой.

– Я ног не чувствую. И Крис что-то говорил о прогулке после ужина. Для всех для нас. С костром на одном из островов. До вечера я должна прийти в себя.

Пожилая женщина замялась.

– Не хотите ли кофе за компанию? – спросила она после паузы. – Я частенько устраиваюсь с чашечкой одна у камина около трех часов дня.

Гостиная была полна покоя и какого-то необычного смирения. В углу торжественно тикали часы с восьмидневным заводом, а подвески светильника на ореховой тумбочке переливались и мерцали в отблесках огня из камина. Сэмми, насвистывая, удалился, чтобы присмотреть за пометом щенков, которых они с Хикки выхаживали в сарае. Налив кофе, миссис Мэдден, долгое время молчала. Наконец, выпрямившись и глядя в сторону, заметила:

– Я рада, что вы приехали сюда, Кэтрин. Теперь, когда я уже в годах, осмелюсь сказать, что я не очень-то привязываюсь к людям. Но когда так случается, это очень много значит для меня.

Кэтрин, одновременно тронутая и смущенная, ничего не ответила. А затем, совершенно неожиданно, миссис Мэдден протянула руку и взяла с соседнего столика альбом в плюшевой обложке. Это был семейный альбом, нечто солидное и одновременно нелепое, этакий пережиток прошлого, который, как невольно подумала Кэтрин, тут же вызвал бы у Нэнси зубовный скрежет. Но у Кэтрин не было ни малейшего желания возражать миссис Мэдден, когда та продолжила:

– Тут есть один довольно хороший снимок. Крис, каким он был.

Кэтрин взяла открытый альбом, и ее взгляд упал на выцветшую желтую фотографию мальчика, не старше семи лет, в шортах и нелепой старой соломенной шляпе, сдвинутой на лоб. Да, это был Крис. Сколько бы ему ни было лет, она узнала бы эти темные глаза, смотрящие на нее столь вопрошающе и серьезно. В ней все сжалось от нежности. С великим трудом ей удалось сдержать наплыв глупых слез, которые инстинктивно выступили под ее опущенными ресницами.

– Какая милая фотокарточка, – сказала она. – Вы должны показать ее Нэнси.

– Должна, – медленно проронила мать Криса.

Кэтрин быстро посмотрела на нее и отвела взгляд. Она с удивлением заметила в глазах женщины беспокойство, что ранило ее в самое сердце.

– Глупо с моей стороны так говорить, – продолжала миссис Мэдден еще медленнее, – но я бы хотела, чтобы мой Крис был счастлив.

– Так и будет, – сказала Кэтрин.

– Нэнси очень милая, – замялась миссис Мэдден. – И все же я почему-то не могу привыкнуть к тому, что она актриса. Наверное, я старомодна.

– Она войдет в разум, – с теплотой в голосе сказала Кэтрин.

– Мы говорили об этом как-то вечером, – задумчиво произнесла миссис Мэдден. – То есть это само собой всплыло. До вашего приезда. И Нэнси, похоже, рассчитывает остаться на сцене после того, как выйдет замуж за Криса. Она даже целую речь произнесла по этому поводу. Была вся на взводе. Сказала, что в наши дни девушка может выйти замуж и сделать карьеру. В дни моей юности быть замужем и считалось карьерой девушки. Но теперь, полагаю, все по-другому. Мы должны быть справедливы. Мне очень нравится Нэнси. Я только хочу, чтобы она и мой Крис были счастливы.

– Так и будет, – импульсивно сказала Кэтрин. – Я знаю Нэнси. Она очень молода, но с ней все в порядке. И я, честно говоря, не верю, что она задержится на сцене. По крайней мере… – она сделала паузу, вспомнив свои опасения насчет того, что именно может стать причиной окончательного разочарования Нэнси в актерской карьере, – когда Нэнси поймет, что звездой ей не бывать, она остепенится и станет просто женой. Если мы оставим все как есть, оно само собой наладится.

– Я надеюсь на это. Очень надеюсь! – сказала миссис Мэдден со спокойной серьезностью в задумчивых глазах.

Разговор прервало появление миссис Хикки с тарелкой свежеиспеченных бисквитов. И ни Кэтрин, ни Сьюзен Мэдден больше не возвращались к этой теме.

Кэтрин в тот день больше никуда не выходила. Она рассудила, что запланированная на вечер прогулка окажется достаточно захватывающей. Действительно, когда пришло время ужина, прибыла большая компания, еще более многолюдная, чем вчера. Но за столом не стали тратить время попусту – все торопились на озеро. И вот около восьми часов вечера человек двадцать, а то и больше, вышли из дома. Среди них был и Мэдден. Однако Нэнси отказалась присоединиться к прочим, вполне вежливо заявив, что, если кто-нибудь снова попытается научить ее стоять на коньках, она сойдет с ума. Во всяком случае, добавила Нэнси, она решила побыть одна в своей комнате и поработать.

Надев в лодочном сарае коньки, все отправились в путь под сверкающим сиянием звездного неба. Взявшись за руки, они образовали длинную шеренгу, скользящую по льду. Их согласованные ритмичные движения невольно сливались с экстазом ночи. Луна, похожая на большой фонарь, висевший высоко в небесах над ними, отбрасывала свой свет на замерзшие воды. На юге приветливо поблескивали инеем крыши деревни. На востоке горы объединились в хребет, который, возможно, был ступенькой в обитель богов. Впереди расстилалось дивное пространство льда, темное и светящееся, похожее на отполированный мрамор, гладкое, как агат, уходящее все дальше и дальше, к заливу.

Едва переводя дух, Кэтрин мчалась вместе со всеми. Часто дома она каталась на коньках по крошечным лондонским прудам, в мрачный туман или в опасную оттепель. Но никогда она не знала такого великолепного простора, такого чудного воздуха, такого девственного льда. Ее сердце воспарило. Звон коньков звучал музыкой в ушах. Ветер, хлеставший ее по щекам и развевавший концы шарфа, почище шампанского гнал кровь по венам.

Наконец в пяти милях от берега они добрались до острова, небольшого круглого холма с высохшими елями и ивняком, и там через несколько минут вспыхнул заранее приготовленный костер. Когда пламя, сверкая, взметнулось вверх, собравшиеся окружили костер, отвинтили крышки термосов и стали передавать из рук в руки порции кофе и горячего молока. Бетти Лу, как сокровище из земли, достала из своей муфты на котиковом меху пакет с имбирным печеньем. Затем Энди Данн, продавец в деревенской лавке, снял с плеча аккордеон и тихонько нажал на клавиши. Он исполнял старые знакомые мелодии – нежно и мечтательно: «Река Суони», «Теплая вечеринка у тети Дины», «Дядя Нед» – прелестные незатейливые, поднимающиеся к небесам, к звездам. Все даже не заметили, как начали петь.

Кэтрин обвела взглядом круг счастливых поющих лиц, освещенных пламенем костра, и во второй раз за этот день слезы неподдельного волнения навернулись ей на глаза. Какая жалость, что Нэнси не поехала с ними! В этом круге было молчаливое признание взаимной любви, того общего братства, которое объединяет всех людей на земле.

А затем все подхватили слова самой прекрасной песни на свете под названием «Хуанита». Кэтрин ничего не могла с собой поделать. Ее душа больше не принадлежала ей, а стала одним целым с душами этих людей. Кэтрин тоже начала подпевать.

Внезапно посмотрев на Мэддена, она поймала его взгляд. Весь этот день – точнее, с момента своего приезда – она почти не видела его. Но сейчас что-то непонятное и почти пугающее в его глазах застало ее врасплох. Он смотрел на нее как-то необычно, словно сквозь дымку, или будто видел впервые в жизни.

Когда песня закончилась, наступила долгая тишина, затем, словно почувствовав, что больше петь не следует, все пустились в разговоры. И тут же Кэтрин ощутила прикосновение Мэддена к своему локтю.

– Было мило с вашей стороны присоединиться к нашей компании, – произнес он каким-то странным сдавленным голосом.

– Почему бы и нет? – чуть нарочито засмеялась она. – Даже если я не могу попасть ни в одну ноту.

– Это не важно, – ответил он. – Главное, что вы пели.

Когда все снова взялись за руки, чтобы двинуться в обратный путь, Мэдден остался рядом с ней. Его рука в перчатке из грубой шерсти слегка сжимала ее руку. Пока возвращались к берегу, он в основном молчал, а уже возле дома украдкой бросил на нее взгляд и затем пожелал ей спокойной ночи тем же сдавленным голосом.

Но сам он не сразу лег спать. Оставив гостей, он вышел в сад, где луна отбрасывала среди яблонь странные искаженные тени. Мгновение он стоял, словно сбитый с толку. Рассеянно, неловко он попытался зажечь свою трубку, но она погасла, и он, не обращая на это внимания, стиснул ее зубами. Потом в занавешенном окне Кэтрин внезапно вспыхнул свет. Казалось, что при этом и на Мэддена снизошло озарение. Он молча уставился на окно, затем, повернувшись, прижался лбом к холодной коре узловатой ветки. Его лицо, освещенное бледным светом, было таким же искаженным, как тени фруктового сада.

Глава 13

И вот снова Нью-Йорк. Всего лишь понедельник, однако Кэтрин казалось, что с тех пор, как она три дня назад ступила на Центральный вокзал, прошла целая вечность. В окружении городской суеты весь ее визит в Грейсвилл стал далеким и неосязаемым, как прекрасный сон.

Вернулись и Нэнси с Мэдденом, поскольку на «Империале» прибыл Бертрам, и сразу же начались репетиции. Мэдден намеревался чуть позже отправиться в Кливленд, однако пока по просьбе Нэнси снова остановился в «Уолдорфе».

В последующие дни Кэтрин его не видела и мало общалась с Нэнси. Теперь Мэдден казался образцом преданности: хотя Нэнси была вынуждена проводить большую часть дня в театре, он постоянно был рядом, готовый сопровождать ее на обед, чай или ужин в эксклюзивные рестораны, выбираемые по ее прихоти. Нэнси, вернувшая себе утонченность манер, с энтузиазмом погрузилась в работу. И все же, несмотря на то что она была так занята, ей каким-то образом удавалось наслаждаться возвращением к городской жизни. Заранее все организовав, она назначила на четверг поход в ночной клуб для них троих.

Что касается Кэтрин, она не имела ни малейшего желания идти туда, но уступила прихоти Нэнси. А тем временем изо всех сил старалась заняться исключительно своим бизнесом. Ее не оставляли мысли о миниатюре, и она со все возрастающим напряжением ожидала прибытия Брандта. Эта атмосфера неуверенности, как объясняла она самой себе, действовала ей на нервы. Когда наступил четверг, ее настроение еще больше упало – она чувствовала себя взвинченной и чрезмерно напряженной. Только одно было ясно – глубоко спрятанное и непризнаваемое – ее страстное, до сердечной боли желание снова увидеть Мэддена.

Но когда она все-таки увидела его, то была поражена произошедшей в нем переменой. Казалось, что он похудел, постарел, а под глазами залегли черные тени.

Это была странная встреча. Он как будто забыл об их прошлой дружбе, о тех полных взаимного доверия днях в Лондоне и в начале круиза, о том недавнем вечере в Грейсвилле, когда они возвращались на коньках к берегу озера. Он вел себя сдержанно, почти нарочито отстраненно. Он не смотрел на нее. Его рукопожатие было холодным. Для Кэтрин это был тяжелый момент. Нэнси, погруженная в себя, ничего не замечала.

Они постояли несколько минут в вестибюле отеля. Разговор не клеился. Затем, словно стремясь разрядить ситуацию, Мэдден повел их на улицу к такси. Ночной клуб был переполнен, но им достался отличный столик, зарезервированный заранее. И снова Кэтрин, запомнившая Мэддена в темном джемпере, простого, обычного человека среди простых деревенских жителей, была сбита с толку той сухостью, с которой он добивался от официантов наилучшего обслуживания и внимания. Он казался другим, более жестким, чем раньше. Он заказал шампанское «Магнум».

Несмотря на шампанское, разговор опять не задался. К счастью, почти сразу же погасили свет, и началось первое отделение кабаре, где звездой была Дейзи Джервис. Оказавшись в луче прожектора, она подошла к микрофону в центре зала и запела свою первую песню. Известная певица на радио и в кабаре, она не была красавицей, но обладала невероятной жизненной энергией и сногсшибательной индивидуальностью.

Нэнси слушала внимательно, с критичным настроем профессионала. Но Кэтрин, хотя и уступая невольно резкому ритму песни, не могла отвести глаз от профиля Мэддена, который в данном освещении казался тоньше и изнуренней, чем раньше. Она не могла понять, что с ним произошло. Он непрерывно курил, и его беспокойные пальцы пожелтели от никотина. Она никогда не замечала этого раньше. Не было ли это свидетельством некоего скрытого стресса, который по какой-то непонятной случайности вдруг дал о себе знать? Он продолжал избегать ее взгляда. Его губы были сжаты, линия подбородка оставалась угрюмой и неподвижной.

Когда песня закончилась, Нэнси, все еще не замечая ничего необычного, потягивала шампанское и отпускала комментарии в адрес соседей. Нэнси уже узнавала большинство значимых фигур города, и ее реплики, произнесенные отчасти покровительственным тоном, превращались в сатирический монолог, который при других обстоятельствах мог бы показаться забавным. Внезапно она взмахнула рукой, узнав в дальнем углу своих знакомых из актерского состава «Дилеммы».

– Там Бертрам, Кэтрин, – пробормотала она. – С актрисой Брент и Джоном Сидни. У Берти не такой хороший столик, как у нас. Один ноль в твою пользу, Крис.

Дейзи Джервис начала следующую песню – сильный бродвейский номер, полный режущих слух диссонансов и пронзительных интонаций. В настоящий момент эта песня была хитом, и все перестали разговаривать, пить и есть, чтобы послушать. Голос, бесцеремонно усиленный микрофоном, вмещал в себя суету и гул улиц, холодный блеск современной жизни, ее суровость, беспечность, обман.

Кэтрин слушала вместе с остальными – от резкого, пульсирующего ритма некуда было деться. Но от этой вещи ей стало плохо – даже заболело сердце. Она оглядела роскошное пространство, битком набитое цветами, драгоценностями, деньгами, дорогими экзотическими блюдами и винами, а также возбужденными людьми, надушенными, в пудре и креме, в шелках и манишках, – хитрые, жесткие лица мужчин, металлическая красота накрашенных женщин.

Волна безнадежности накатила на Кэтрин, а вместе с ней и подспудное желание сбежать. Она подумала о Грейсвилле и прелестной сельской местности Вермонта, обо всех незатейливых радостях, которые может предложить жизнь: свежий воздух, простая еда и чистое сладкое дыхание открытых пространств. И мучительное желание, какого она никогда не знала, овладело ею – покончить со всем искусственным, наносным и искать высшую реальность жизни в аскетизме и покое. Ее вдруг осенило, что нечто подобное могла испытать и бедняжка Люси де Керси, когда, удалившись от мирской суеты тюдоровского двора, она обнаружила, что ее возлюбленный мертв, а счастье разрушено.

Зажегся свет. Кэтрин не могла видеть лица Мэддена – он закрыл его рукой, но Нэнси ахнула от удовольствия:

– Она хороша! В ней что-то есть. И это был потрясающий номер!

Кэтрин сделала большой глоток воды со льдом. Реплика Нэнси царапнула ее. Окружающее становилось все более ничтожным и бессмысленным. А затем, к ее облегчению, подошел служащий и передал сообщение, что мисс Лоример просят к телефону.

Извинившись, Кэтрин встала и последовала за стюардом к выходу.

Когда Нэнси и Мэдден остались одни, воцарилась странная тишина.

– Кэтрин сегодня не в духе, – сказала наконец Нэнси. – Но вообще-то, все это не совсем в ее вкусе.

Мэдден рисовал вилкой узоры на скатерти, но тут встрепенулся.

– Да, – сказал он, – не в ее вкусе.

– Бедная Кэтрин! – сказала Нэнси. – Она делает все, что может!

Он бросил на нее быстрый взгляд:

– Для тебя она немало сделала, не так ли?

– О да, – охотно согласилась Нэнси, – конечно. И если можно так выразиться, дорогой, ей нравится это делать!

Мэдден, видимо, хотел возразить, но сдержался. Он поднял голову, налил себе еще один полный бокал шампанского и выпил его, затем наклонился к Нэнси.

– Я должен сказать тебе кое-что важное, – начал он ровным тоном. – Я все думаю об этом с тех пор, как мы уехали из Грейсвилла. Мы должны пожениться, ты и я, немедленно.

– Ну, неужели? – хохотнула Нэнси.

– Да. – Его темные глаза сумрачно смотрели на нее. – Но заметь, я сказал: немедленно. Между нами все должно быть ясно. К концу следующей недели надо поставить точку.

– Но почему, Крис?

– А почему нет? – твердо стоял он на своем. – Ты ведь любишь меня?

– Ты же знаешь, что да.

– Тогда все решено. Через неделю. Когда я вернусь из Кливленда, а твоя премьера уже состоится.

Тронутая и польщенная его напором, Нэнси опустила глаза.

– Хорошо. Все решено, дорогой, – прошептала она. – На самом деле я ужасно рада, – добавила она. – Знаешь, в Грейсвилле у меня было жуткое предчувствие, что ты попросишь меня бросить сцену до того, как мы поженимся.

– Правда?

Она кивнула:

– Возможно, это моя вина, но мне там действительно было не по себе. Я все время чувствовала, что твоя родня не одобряет мою профессию. А сцена так много значит для меня, дорогой. – Теперь Нэнси смотрела на него с нежностью – ее глаза светились неподдельным чувством. – О, понимаю, я еще мало чего добилась. Но я добьюсь, я добьюсь! И не глупыми ролями в глупых пьесах, а в настоящих вещах – Ибсена, Шоу и Шекспира. Когда-нибудь я так сыграю Офелию, Крис, что ты затаишь дыхание. Я знаю – у меня получится. Должно получиться. Тебе придется гордиться мной. Это ужасно, дорогой, иметь такой зов в крови. Это как любить тебя. Я ничего не могу с этим поделать. Я не могу отказаться от этого. И почему я должна отказываться? Мы два умных любящих друг друга человека. И мы живем в двадцатом веке. Ничто на свете не мешает мне быть с тобой и, кроме того, быть актрисой. Разве не так, дорогой, разве не так?

Ее доводы, столь искренние и неожиданные, безотчетно тронули его.

Не глядя на нее, он потянулся и пожал ей руку. Его голос был полон сопереживания, когда он ответил:

– Сначала я не понимал тебя, Нэнси, но теперь, кажется, понимаю. Я думал, ты просто развлекаешься в театре. Теперь я вижу, что был не прав. И поверь мне: если для тебя театр и брак одинаково важны, то и для меня это будет так.

Они помолчали, а потом Нэнси сказала:

– Люди всегда сталкивались с этой дилеммой – брак или карьера. Но мы ведь решим это, верно, Крис?

– Да, мы решим.

– Спасибо, Крис, – прошептала она. – Это заставляет меня любить тебя еще больше. – Она опять помолчала. – А ты, дорогой? Ты тоже сильно меня любишь?

Его пристальный взгляд выразил ровное, неколебимое внимание.

– Да, – ответил он, – я действительно люблю тебя, Нэнси. Разве я не говорил тебе об этом сотни раз?

Когда Кэтрин вернулась, они уже беседовали о чем-то нейтральном. Было довольно поздно. Оркестр заиграл с характерным для финала подъемом. Мэдден впервые за вечер прямо посмотрел на Кэтрин. Казалось, он наконец почувствовал себя непринужденно, и его тон был спокойным и приятным.

– Надеюсь, хорошие новости?

Кэтрин слабо улыбнулась:

– Это был Бреге. Брандт только что позвонил ему из Чикаго и подтвердил нашу договоренность. Он получил фотографии, которые я ему послала, – цветные увеличенные изображения Гольбейна, – и он весьма впечатлен. Завтра он летит в Нью-Йорк, и в три часа дня мы встречаемся. Все, что мне осталось, – это вручить ему миниатюру, и она будет продана.

– Классная работа! – Нэнси в знак одобрения хлопнула ладонью по столу. Ее лицо сияло от счастья. – Поздравляю, дорогая! Я так рада.

– Гора с плеч, – добавил Мэдден.

– Да, – сказала Кэтрин. – Так и есть.

Музыканты исполняли свой последний номер. Было два часа ночи. Народ потянулся к выходу.

– Что ж, – сказал Мэдден, – думаю, нам всем пора ко сну.

Нэнси весело рассмеялась:

– Чепуха, дорогой! Еще слишком рано. Праздник не закончился. – Встав, она закуталась в шаль. – Мы сейчас пообщаемся с компанией Бертрама и отправимся в «Лонгчемпс» за какими-нибудь сэндвичами.

На усталое лицо Мэддена набежала тень, но быстро исчезла. Кэтрин почувствовала, что у него нет желания продлевать вечер. Он открыл было рот, словно хотел что-то сказать, но промолчал. В вестибюле они встретили Бертрама и остальных. Лесли Джин Маркс и Глория Бишоп тоже каким-то образом оказались тут, а позолоченные зеркала на стенах множили количество присутствующих, отчего вся картина выглядела достаточно внушительно, даже для Нэнси. После этого у Кэтрин, при всем ее желании, не было возможности еще поговорить с Мэдденом. На следующий день он, как и планировал, уехал в Кливленд.

Глава 14

На следующий день около трех часов Кэтрин вышла из дома, чтобы принять в своем офисе Брандта. Мелкий дождик пронизывал воздух, просачиваясь сквозь завесу тумана над головой. Вопреки своему обыкновению, Кэтрин взяла такси, и, пока она ехала, мысли, роившиеся в ее сознании, казались такими же серыми и смутными, как полосы тумана снаружи. Воспоминания о прошлой ночи – о ночном клубе, Дейзи Джервис, о посиделках в «Лонгчемпсе», о веселье Нэнси и стоическом выражении лица Мэддена – все это хаотично крутилось в ее голове.

И она более рассудительно подумала о возвращении Мэддена в Кливленд, о том, как, избавившись от непривычного досуга последних недель, он перейдет на другой уровень существования, земной и практичный, соответствующий его реальному статусу. Она видела, как он выходит из поезда, с саквояжем в руке, с поднятым воротником пальто и в надвинутой на лоб шляпе, – его смуглое серьезное лицо обращено к маленькой фабрике с одной трубой, где его встретят преданные сотрудники – менеджер, бригадир, стенографистка и, возможно, полсотни рабочих. Почему ей представилась такая картина, она не могла бы сказать, однако была убеждена в ее реальности, как будто сцена разыгрывалась прямо у нее перед глазами.

Кэтрин вздохнула. Она должна была держать в узде свои эмоции и собрать все силы, какие у нее были, для встречи с Брандтом. Как только она продаст миниатюру, то сможет прикинуть, как побыстрее вернуться в Англию. Кроме премьеры Нэнси, больше ничто ее тут не удерживало. Мэддену и Нэнси она больше не понадобится. От нее будет мало толку во время их медового месяца, с горечью подумала она.

Ее пробрала дрожь от холода и сырости, когда она вылезла из такси и быстро направилась к офису, где ее ждал Бреге. Это был не сам офис, а подсобное помещение, по сути крошечный закуток, где едва хватало места для письменного стола, электрического гриля и пары стульев. От нее не ускользнуло, что Бреге – худой, с орлиными чертами лица – явно нервничал, хотя и держался вежливо и сдержанно. Трогательный и нелепый, он с пафосом сварил на маленькой плите кофе, который вместе с тарелкой сладкого печенья предложил ей в качестве угощения.

Это был хороший кофе, горячий и крепкий, с настоящим французским привкусом. За чашкой кофе Кэтрин изучала своего пожилого сотрудника – его морщинистое, нервное лицо, его костюм, лоснящийся от многократной глажки и потертый на манжетах, рубашку, безупречно чистую, но неприлично поношенную, с аккуратной штопкой прямо под высоким жестким воротником, ботинки, так тщательно начищенные, что крошечные трещинки сверху были почти незаметны, – и вдруг в ней проснулось безмерное сострадание. Раньше она никогда не обращала особого внимания на Бреге, разве что размышляла о том, насколько ей нужен этот пожилой джентльмен-холостяк, но теперь она прониклась к нему симпатией, видя его борьбу с унизительной бедностью, все эти жалкие усилия поддерживать достойное существование.

– Кстати, – вдруг сказала она, – если мы заключим эту сделку, то собираемся повысить вам жалованье.

Бреге покраснел до корней своих редких седых волос.

– О нет, мисс Лоример.

– О да, Бреге, – решительно ответила она.

Он по-собачьи посмотрел на нее, затем отвел взгляд и пробормотал:

– Спасибо, мисс Лоример, Большое вам спасибо.

Наступила тишина. Он взглянул на свои часы, тонкие, золотые, с эмалью, марки «Луи-Филипп», – все, что у него осталось от прежнего статуса.

– Пора бы мистеру Брандту прийти.

– Ведь еще нет трех, верно?

– Как раз есть, мисс Лоример.

– Не суетитесь, Бреге. – Она по-доброму улыбнулась ему, как бы прекрасно понимая причину его нервозности. – Считайте, прибавка уже у вас в кармане.

– Я имею в виду другое, – поспешно сказал он. – Я имею в виду вас, мисс Лоример. В конце концов, это довольно важно… – Он замолчал, неловко пожав плечами.

– Брандт купит ее, – убежденно сказала Кэтрин. – Он ведь подтвердил это. Разве мы его не знаем? Он человек слова.

Снова воцарилось молчание, которое оба они заполнили мыслями о своем знаменитом клиенте. Брандт был, как говорила Кэтрин, человеком, который знал, чего хочет, и всегда получал это. Невысокий, темноволосый, коренастый, в очках, но с пронзительным взглядом, он проложил себе путь к баснословному богатству благодаря двойным интересам – транспорту и лесозаготовкам. Его имя стало наглядным примером того, чего можно добиться в этой жизни. История его достижений – от огромной сети лесозаготовительных поселков, которые он построил на северо-западе, до нового биохимического института, который он основал в Сан-Франциско, – стала почти легендой, как и цена его сокровищ, заполнявших его замок в Испании, палаццо в Венеции и грандиозный особняк в стиле барокко недалеко от Ки-Уэста и измеряемых миллионами.

Достаточно было уже просто подумать о нем, чтобы он возник в комнате как бы во плоти, настолько яркой была его личность, и Кэтрин вздрогнула, очнувшись и обнаружив, что здесь лишь она и Бреге, чьи неумолимо тикающие часы показывали четверть четвертого.

– Странно, мисс Лоример, не правда ли? – сказал Бреге, прочищая горло. – Может… может, следует позвонить ему домой?

Кэтрин отрицательно покачала головой:

– Не стоит его беспокоить. Он точно приедет, если только что-то его не задержало. В этом случае нам бы позвонили.

– Да, мисс Лоример.

Но неизвестность и все, что за ней могло стоять, оказалась для Бреге непосильной ношей. Не усидев на своем месте, он бочком проскользнул в приемную и застыл в ожидании за узкой стеклянной дверью, откуда можно было наблюдать за тем, что происходило на тротуаре перед витриной.

Кэтрин, подперев щеку ладонью, продолжала ждать стука открываемой двери, но слышала снаружи только гул уличного движения и пронзительные крики мальчика – продавца газет. В конце концов она осознала, что кричит он слишком уж пронзительно и возбужденно. И тут же к ней с газетой в руке бросился Бреге – вид у него был такой растерянный, что она подумала, не случился ли у старика инсульт. Сначала он не мог вымолвить ни слова. Он стоял на пороге, слегка пошатываясь, – дикие глаза, бледное лицо, за исключением ярких пятен румянца на скулах. Наконец он пробормотал:

– Гляньте, мисс Лоример! Гляньте!

Она вскочила, внезапно охваченная страхом:

– Что там?

– Брандт… он… он все-таки не купит миниатюру.

Бреге с трудом выговаривал слова, его лицо исказилось, затем, опустившись на стул, он, не стесняясь, заплакал.

Кэтрин схватила газету, которую он ей протянул, и там черным по белому через всю страницу было крупно напечатано известие о катастрофе самолета, в результате которой Брандт и еще десять человек погибли.

Глава 15

Кэтрин вышла из офиса в сгущающуюся тьму с таким видом, как будто ее единственным желанием сейчас было спрятаться от людских глаз. С гордо поднятой головой и мало что различая перед собой, она прошла по Шестьдесят первой улице, пересекла Медисон-сквер и, повинуясь какому-то неясному инстинкту, оказалась в открытом и пустынном оазисе Центрального парка. Походив несколько минут, она села на скамейку у замерзшего озера и инстинктивно попыталась собраться с мыслями.

Сначала она не испытывала ничего, кроме тупого ужаса из-за внезапной кончины Брандта. Ей нравился этот человек. В отношениях с ней он был скрупулезно справедлив, а за его мощной аурой открывалась настолько простая и великодушная натура, что Кэтрин стала считать его не только своим покровителем, но и другом. А теперь его больше нет.

Она сидела в пустом парке – странная одинокая фигура, – и на нее нахлынуло отчаяние. Вокруг нее во мраке, окутывающем город, возвышались минареты и храмы великой цивилизации, наполненные приглушенными голосами многомерной жизни. И все же здесь Кэтрин была одна. На замерзшем пруду до ее прихода несколько ребят катались на коньках, но они давно вернулись домой, оставив только опушенные инеем следы от своих коньков. Несколько водоплавающих птиц, прикрыв озябшими крыльями ноги-ходули, понуро отсиживались в укрытии на маленьком острове. Парковые фонари были похожи на размытые бусины, нанизанные на невидимую цепь, уходящую в никуда. Все прочее представляло собой мрак и глухую тишину.

Постепенно к ней пришло осознание собственного положения. Все было кончено. С трагическим уходом Брандта ее надежды удачно и быстро продать миниатюру стали нереальными – разве что оставалось полагаться на какую-нибудь мизерную случайность. Вскоре она должна была погасить долг банку. Чтобы сделать это и выполнить другие свои обязательства, ей придется продать – если только без нее не продадут – все, чем она владела: имущество, арендованные помещения, даже самую суть ее бизнеса. Если повезет, она сможет избежать позорной процедуры банкротства. Но, с везением или без него, она была повержена, разбита, разорена. Это означало конец ее карьеры, горестное крушение карточного домика, который она построила с таким трудом. Она вспомнила о своих первых проблесках надежды, которая теперь была безжалостно растоптана, о своем сладостном мимолетном успехе, оставившем теперь лишь горечь во рту, и ее пронзила острая боль.

Затем, когда боль поутихла, она подумала о тех, кого коснется ее крах. Об Уолтерсе и мисс Миллс, о Бреге – увы, бедный Бреге! – и, прежде всего, о матери, которую потрясет случившееся. Нэнси, слава богу, теперь в ней не нуждается. Но другие… О, это было слишком мучительно – думать, как они пострадают из-за нее. Конечно, она все еще может работать и благодаря неустанному упорству и добропорядочности – качествам, унаследованным от отца-пуританина, – вполне способна дотянуть до ранней старости. Но сумеет ли она когда-нибудь достичь того благополучия, которое знала раньше? Другие (она подумала о Бертраме) способны с улыбкой проиграть, а затем за год сколотить новое состояние. Но она не такая. Ее звезда движется скорее по выверенной, чем по случайной орбите. Если эта звезда упадет, то на самое дно и больше никогда не взойдет снова. Кроме того, в последнее время Кэтрин чувствует себя до странности беззащитной и уязвимой перед стремительным, турбулентным движением жизни. К тому же сейчас она как никогда мучительно сознает свою женскую суть. Она женщина, слабая и беспомощная, нуждающаяся в опоре, в ком-то сильнее себя, кого могла бы со слезами на глазах попросить о защите.

Внезапно Кэтрин охватило чувство такой полной и отчаянной безысходности, что мелькнула мысль положить конец этой катастрофе, быстро расправившись с самой жизнью. Так легко было бы ступить в темную, добрую Лету забвения. И объяснять ничего никому не надо. Один неверный шаг в поток машин – конечно, это несчастный случай, – и она избавится от страданий, навсегда уснет и вскоре будет забыта.

Но в тот же миг она содрогнулась от отвращения и отбросила эту мысль, как что-то нечистое. Мужество! Вот что было девизом ее жизни. Только мужество. Ничто другое не имело значения, и теперь она должна принять свое поражение с еще большей, чем когда-либо, силой духа. Она резко встала и, плотнее запахнув пальто, твердым шагом направилась домой.

В квартире была Нэнси, уже собиравшаяся на репетицию. Увидев Кэтрин, она подбежала и обняла ее за шею.

– Дорогая Кэтрин, – воскликнула она, видевшая специальный выпуск газет, – мне ужасно жаль. – И торопливо продолжила: – Я надеюсь, что это не будет иметь таких уж страшных последствий. Как тебе жутко не повезло! Лучше бы это случилось потом, а не теперь!

Кэтрин, уже овладевшая собой, тихо произнесла:

– Если подумать, то Брандту не повезло гораздо больше.

– О, конечно, дорогая, – сказала Нэнси и, помолчав, добавила: – Ты как всегда видишь все по-своему. В своем ключе.

Она чуть-чуть задержалась, желая выказать свое внимание Кэтрин, суетясь вокруг нее, умоляя сесть, выпить коктейль, выкурить сигарету, прямо сейчас заказать ужин. Но было очевидно, что ее мало волновало произошедшее с Кэтрин и что в глубине души она была поглощена театром, ходом репетиций и всеми своими насущными делами. И вскоре она ушла, помахав на прощание в знак сочувствия и любви.

Есть Кэтрин не хотелось. Она позвонила, чтобы принесли горячего молока, и запила им две таблетки снотворного. Сон был тем лекарством, в котором она нуждалась, и, сбросив с себя одежду, она сразу же легла в постель.

Под воздействием мощного усыпляющего средства она и в самом деле мгновенно погрузилась в сон, который сомкнул над ней свои крыла. И все же ее мысли просачивались сквозь его стремительное объятие, превращаясь в гротескные, ужасающие видения.

Ее растерзанное и оцепеневшее сознание вернулось к тому дикому видению, которое с недавних пор стало преследовать ее и теперь, казалось, совпало с ее собственными несчастьями. Мадемуазель де Керси, героиня миниатюры, ожила, слилась с ней, горестной и одинокой, воплотилась в нее. Она, Кэтрин Лоример, стала живым портретом кисти Гольбейна, разочарованной в жизни и любви женщиной, трагической фигурой, с вечной бледной улыбкой на губах, с букетом белых гвоздик. Все повороты судьбы благодаря которым миниатюра попала ей в руки в этот период ее жизни, казались чем-то предопределенным и неизбежным – напоминанием и предзнаменованием. Она повторила не историю, а судьбу несчастной Люси. И этой судьбы, увиденной сквозь призрачные тени сна, было достаточно, чтобы заплакать в голос.

Она проснулась как от толчка, с пересохшим горлом, вся в поту – и увидела, что уже утро. В ее пульсирующем мозгу, еще не освободившемся от остатков сна, тут же снова вспыхнуло осознание ее положения. Словно пытаясь спастись от этого, она вскочила с постели, приняла душ и быстро оделась. Заглянула в комнату Нэнси – та еще спала.

Кэтрин вышла на улицу. Она понятия не имела, куда идет. Только, конечно, не в офис. Она не могла видеть ни Бреге, ни место, где ее настигла катастрофа. Смутно она осознавала, что ее действия иррациональны, ее разум все еще наполовину одурманен таблетками или даже полностью оглушен. Она оказалась на Сорок второй улице, направляясь к Таймс-сквер. На углу зашла в аптекарский магазин и заказала себе чашку кофе и булочку. Снова выйдя на улицу, она продолжила путь через площадь, а затем, подчинившись потоку людей, вливающихся в метро, миновала турникеты и спустилась к поездам.

Бежать! Бежать! Так она оказалась в поезде, не зная, куда направляется, – просто сидела в переполненном вагоне, мчащемся сквозь подземную тьму, а внизу стонали и скрежетали колеса. Она хотела только одного – сбежать. Конечная остановка. Она снова на продуваемой всеми ветрами платформе, с запахом моря в ноздрях и слабым шумом прибоя в ушах. От станции – на унылую главную улицу, полную закрытых магазинов, устричных баров, ресторанов с морепродуктами, тиров, – стены сплошь в пузырях краски и с отслаивающейся побелкой, порванные рекламные щиты и объявления минувшего сезона. Над нею и вокруг – угрюмые гигантские конструкции, безжизненные и нелепые, – зимние скелеты аттракционов из парка развлечений. Сквозь пелену, окутавшую ошеломленное сознание Кэтрин, пробился лучик разума и обнажил в самом насмешливом виде ее положение. Ее губы дрогнули, и она издала резкий болезненный смешок. Местом, где она оказалась, был Кони-Айленд.

Впрочем, какая разница? Над пустынной береговой чертой, где огромная дуга смыкала небо и море и где обширную водную гладь рассекали самые большие в мире лайнеры, воздух был холоден и чист. Кэтрин прошла несколько миль по безлюдному променаду. Она весь день ходила туда и обратно, наклонив голову, глаза неподвижны, будто что-то ищут. Но хотя в голове у нее прояснилось и ее разум снова обрел шаткое равновесие, она не испытывала ничего – абсолютно ничего, кроме усталости и отчаяния. Ранняя декабрьская тьма заставила ее вернуться к огням беспризорной окраины, а оттуда к сверкающему Нью-Йорку, который встретил ее с оглушительной издевкой – неоновыми вывесками, изрыгающими свои цветовые вспышки над диким адом запруженных улиц.

Когда, испытывая глубочайшее отчаяние, она вернулась в свой номер, ее взгляд упал на стопку белых листков, на каждом из которых была напечатана привычная фраза: «Для вас в офисе есть сообщение». И в тот же момент у нее зазвонил телефон. Это был оператор телефонной связи отеля.

– О, мисс Лоример, – раздался приятный певучий голос, – мистер Бреге весь день пытался найти вас. Он звонил вам раз пять или шесть и несколько раз заходил лично.

Только Бреге, огорченно подумала Кэтрин, а вслух сказала:

– Все в порядке, спасибо. Я позвоню ему.

Она уже хотела безучастно положить трубку, как снова раздался голос оператора:

– Подождите минутку, пожалуйста, мисс Лоример. Мистер Бреге снова на проводе.

Раздался щелчок, и Бреге сказал:

– Привет! Привет! Это вы, мисс Лоример? Где, господи, вы пропадали?

Устало прижав руку ко лбу, Кэтрин все же заставила себя терпеливо ответить:

– Я взяла выходной, Бреге. Чтобы хоть немного прийти в себя.

– Но, mon Dieu![21] – воскликнул Бреге. – Вы хоть понимаете, что произошло?

Кэтрин облизнула губы, пораженная странной истеричностью Бреге.

– А что произошло?

– Я весь день пытался вам сообщить, – верещал Бреге в крайнем возбуждении. – О, mon Dieu! Я не могу больше сдерживаться, иначе взлечу, как воздушный шар. Мисс Лоример, дорогая мисс Лоример, мы продали миниатюру.

– Что?

– Да, да, это правда! Ха, ха! Такая же правда, как милостивый Бог над нами. Я хочу смеяться, я хочу петь, я хочу танцевать от радости.

Комната закружилась перед глазами Кэтрин. Она не могла в это поверить – подумала, что старик сошел с ума. Она поспешно прижала трубку к уху и сказала тихо и строго:

– Бреге! Вы, случаем, не спятили?

– Нет, слава богу, мисс Лоример, – перебил он ее, – я полностью в здравом уме. Вы послушайте, послушайте! Пожалуйста, послушайте. Не перебивайте меня, пожалуйста, или меня хватит удар. Сегодня утром пришел Эшер, дружелюбный, как брат. Сожалел о смерти Брандта и обо всем остальном. Проговорили с полчаса. Затем он приступил к реальному делу. Ему было поручено предложить нам сто тысяч долларов за миниатюру.

Перед Кэтрин снова все поплыло. Она крепко вцепилась в край стола, только невероятным усилием воли удерживаясь на ногах. Ей ничего не оставалось, кроме как поверить Бреге, ничего другого.

– Я надеюсь, – тихо выдохнула она, – я надеюсь, что вы согласились?

– Еще бы не согласиться! – воскликнул Бреге.

Наступила вибрирующая тишина, затем тихим голосом Кэтрин сказала:

– Мы все-таки продали его – за сто тысяч долларов.

– Да! – крикнул Бреге в неистовом восторге. – И чек был подтвержден банком. Я предъявил его в половине двенадцатого. Теперь эти деньги на нашем счете. Подождите, никуда не уходите, мисс Лоример, – я приду и все вам расскажу!

Кэтрин нервно опустила трубку. Она глубоко, со всхлипом вздохнула и покачнулась в сторону дивана. Перед ее глазами завращались и внезапно погасли огни, и все погрузилось во тьму. Впервые в жизни Кэтрин упала в обморок.

Глава 16

Следующее утро было чудесным и морозным, с высоким чистым небом и сверкающим над городом солнцем. Кэтрин, чьи вчерашние непостижимые эмоции сменились искренним и глубоким чувством благодарности, сидела за письменным столом в своем номере и писала домой. Она уже сообщила Уолтерсу телеграммой хорошие новости с инструкциями насчет банка и теперь осторожно обрисовывала ход событий в письмах ему и своей матери.

Едва она закончила, как в дверь постучали, – ей доставили радиограмму. Открыв ее, она прочла:

ПРИБЫВАЮ ПОНЕДЕЛЬНИК ЕВРОПОЙ НА ПРЕМЬЕРУ НЭНСИ ТОЧКА ЖАЛКОЕ ОПРАВДАНИЕ ТОЧКА ПРИЕЗЖАЮ ЧТОБЫ ЗАБРАТЬ ТЕБЯ ДОМОЙ ТОЧКА ЛЮБЛЮ ЧАРЛИ

Итак, Чарли наконец-то выполнил свою угрозу! Улыбка Кэтрин, когда она прятала листок с радиограммой, стала шире, но в то же время в глазах мелькнула озабоченность. Почему-то ей было приятно думать о том, что она снова увидит Чарли, он был таким неутомимым, таким замечательным другом. Но увы, ему не на что надеяться! Если раньше она мало что могла ему предложить, то насколько меньше она могла дать ему сейчас! И все же она колебалась. Чарли был убежищем, своего рода маяком, чтобы не разбиться о скалы, всегда рядом, когда он нужен. Разве Чарли не был решением проблемы ее любви к Мэддену, простым и разумным ответом на все ее страхи?

Секунду-другую она сидела в задумчивости, отчего снова испытала приступ меланхолии. Затем, встав, она вложила письма в конверты, наклеила марки и опустила в почтовый ящик на ее этаже. Вернувшись, она подошла к окну. Хотя печаль оставила след на ее лице, Кэтрин поразилась острой свежей красоте дня. И как здорово было снова почувствовать, что она твердо стоит на прочном финансовом берегу! Как это получилось, осталось загадкой.

Эшер купил миниатюру, конечно, не для себя, а для клиента. Бреге подозревал Джо Шарда, питсбургского сталелитейного магната, от имени которого обычно действовал Эшер. Шард покупал картины прерафаэлитов для нового особняка, который он себе построил, но вполне можно было допустить, что его вдруг потянуло к более ранней школе. И все же, кто бы ни был покупателем, это не имело никакого значения; деньги изменили ход судьбы Кэтрин, и теперь, глубоко внутри, она была твердо убеждена, что больше ничто и никогда не повернется вспять.

Зазвонил телефон.

– К вам мистер Мэдден, мисс Лоример. Позволить ему подняться?

Для Кэтрин это было полной неожиданностью – она замерла, в то время как кровь медленно отхлынула от ее лица. И снова в груди зародился так хорошо ей знакомый стук, отдающийся в горле.

– Да, – сумела она наконец сказать. – Пусть поднимется.

Вполне логично, что он оказался здесь, в ожидании премьеры Нэнси, но даже звука его имени, произнесенного по телефону, было достаточно, чтобы вызвать у Кэтрин бурю эмоций, в которой смешались мука и радость.

Мэдден вошел с необычной для него прямолинейностью, но почему-то забыл пожать ей руку. Он стоял в нескольких шагах от нее, его глаза смотрели на Кэтрин со странной пристальностью.

– Нэнси в театре, – сказала Кэтрин. – Она так много работает, что я ее почти не вижу. Но я сообщу ей о вас, прямо сейчас.

– Не надо, – тихо произнес он. – Я увижусь с Нэнси позже.

Она остановилась по пути к телефону. Он был еще более сдержан, чем обычно, отчего что-то пугающе завибрировало у нее в груди. Полная тревоги, она все же выдавила улыбку.

– Когда вы прибыли?

– Только что. Ехал всю ночь из Кливленда. – Он поджал губы, но голос звучал на удивление беспечно. – Кэтрин, я хочу кое-что сказать вам, если вы не против.

Она вдруг напряглась, как будто действительно испугалась, и пристально посмотрела на него. Его лицо, изможденное и осунувшееся, при внешней бесстрастности несло следы какого-то серьезного несчастья. Он был одет небрежней обычного, мял в руках шляпу. Внезапно болезненная мысль, которая уже приходила Кэтрин в голову, превратилась в абсолютное убеждение. Она инстинктивно почувствовала, что Мэдден попал в какую-то финансовую передрягу.

Сколько раз она уже отмечала, что он тратит больше, чем может себе позволить. Только на днях она упрекала Нэнси по этому поводу. В Грейсвилле он должен был содержать мать и дом, помогать всем своим бедным родственникам. И теперь, вернувшись в Кливленд после этого долгого и дорогостоящего отпуска, он, скорее всего, обнаружил, что его бизнес пошатнулся, не дает прибыли или, возможно, вообще потерпел крах. Уже не важно, почему у нее сложилось это стойкое впечатление, но оно объясняло причину явной встревоженности Криса. Только что пережив такой же собственный опыт, она испытала сильный прилив сочувствия к Крису, а вместе с тем и желание помочь ему, облегчить, если сможет, его бремя. Она взяла инициативу на себя.

– Послушайте, – сказала она, маскируя свое намерение напускной веселостью, – нет смысла оставаться дома в такой день. Если вам больше нечего делать, приглашаю вас на обед.

– На обед? – повторил он таким тоном, как будто это было последнее, чего он ожидал.

– Да, на обед, – твердо повторила она. – Тогда и поговорим. И раз это необходимо, то сделаем это должным образом. Вы выглядите ужасно усталым. Глоток свежего воздуха пойдет вам на пользу. И Нэнси все равно не освободится раньше четырех часов. У меня идея. Давайте поедем вверх по Гудзону в гостиницу «Медвежья гора». Сегодня такое солнце и небо, что там будет славно.

Его лицо просветлело. Он снова повторил ее слова:

– Да, будет славно.

Последовала пауза, которая, казалось, на время вернула его в реальность. Он добавил:

– Я закажу машину.

– Нет, – решительно ответила она. – Это я приглашаю. Если вы собираетесь швыряться деньгами, то забудьте об этом.

Она позвонила портье, попросила подать машину, и десять минут спустя, уютно завернувшись в пледы, они уже устроились на заднем сиденье длинного темного лимузина, мощно прокладывающего себе путь сквозь поток машин и выезжающего через мост Джорджа Вашингтона на западный берег реки. Ближайшие пригороды быстро остались позади, и вскоре, мчась по левому берегу Гудзона, они оказались на открытой местности. Внизу текла великая река, вздувшаяся из-за снегопадов в горах. Слева уходили назад холмы, заросшие кустарником и соснами и увенчанные сверкающими шапками снега. Воздух был арктически чистым, дорога твердой, как железо, все было залито прекрасным хрустальным сиянием.

Кэтрин едва ли понимала, почему ей пришла в голову идея этой поездки, на которую время года, в общем-то, наложило вето. Возможно, это была попытка вернуть атмосферу Вермонта. Возможно, инстинкт подсказал ей, что там будет хорошо. Во всяком случае, нельзя было не испытать восторга от развертывающейся картины, и Кэтрин бросила на Мэддена быстрый дружеский взгляд.

– Вы не жалеете, что поехали? – спросила она, постаравшись, чтобы это прозвучало непринужденно.

Не глядя на нее, он ответил:

– Нет! Я очень рад.

Она улыбнулась и, по контрасту вспомнив свой вчерашний кошмар, рассказала ему о своих блужданиях по пустынному пляжу и о счастливом завершении этой странной истории.

– Итак, вы продали миниатюру, – сказал он, когда она закончила. И, помолчав, добавил: – Что ж, я очень рад.

– Да, у меня сейчас есть деньги, – легко ответила она. – Сейчас как раз подходящий момент, чтобы давать в долг.

Но ее реплика, которая давала ему повод обсудить его собственные дела, была пропущена мимо ушей. Он молчал, даже не попытавшись продолжить разговор, – его голова была чуть наклонена вперед, как будто он был занят какой-то тайной и навязчивой мыслью.

Далеко впереди громоздились каменные уступы утесов, затем они внезапно расступились, как будто отодвинутые гигантской рукой, и открылась еще более прекрасная панорама волнистой долины и реки. Далее лимузин свернул от берега налево и по частной дороге, обогнув подножие Медвежьей горы, подъехал к гостинице. Здесь снегопады были сильнее, и на нижних склонах мальчишки катались на лыжах. Их крики звучали как выстрелы из мушкетов.

Кэтрин и Мэдден вышли на морозный винный воздух. Сухой снег на подъездной дорожке заскрипел у них под ногами. Пожилой швейцар в меховой шапке и рукавицах провел их в холл и вверх по широкой сосновой лестнице, где висели ящики с экзотическими бабочками – странным напоминанием в этот арктический полдень о томных августовских днях. Они вошли в столовую, просторное, наполовину бревенчатое помещение, оформленное наподобие охотничьего домика, с оленьими рогами на стенах и огромным камином в форме полумесяца, где пылали здоровенные поленья.

Во время своего предыдущего визита в Америку Кэтрин была здесь в середине лета, когда туристы и проезжающие мимо автомобилисты до отказа забивали выжженную солнцем столовую, но, хотя и тогда ей нравилось это место, сейчас Кэтрин оказалась более чем очарованной его пустынным загородным великолепием. Возможно потому, что шел уже третий час дня, они были здесь одни, и стол им накрыли прямо перед великолепным камином, а из окна открывался поразительный вид на всю панораму гор.

Обед был простым, но вкусным: южный суп-пюре, стейк из вырезки, ананасовые оладьи и кофе. И все же Мэдден ел мало. Он был все так же молчалив, но внимателен к Кэтрин, его глаза по-прежнему смотрели на нее с той же темной, непроницаемой энергией. Под этим пристальным взглядом Кэтрин почувствовала, как на нее накатывает слабость. После более продолжительной, чем обычно, паузы она сказала, попытавшись улыбнуться:

– Мы ведь приехали сюда, чтобы поговорить?

– Да, – не сразу кивнул он. – По крайней мере, как я уже упоминал, я должен кое-что сказать вам, Кэтрин.

Она быстро опустила глаза. Он произнес ее имя таким тоном, что у нее внутри все перевернулось. Она всей душой хотела помочь ему и была готова тут же облегчить ему жизнь.

– Вы в затруднительном положении, – поспешно сказала она. – Я вижу это по вашему лицу. Но знайте, я сделаю все, что в моих силах. – Она неловко замолчала. – Скажите мне, это деньги?

Хотя выражение его лица почти не изменилось, на переносице пролегла морщинка недоумения. Он с удивлением и в некотором замешательстве уставился на нее, затем медленно покачал головой:

– С чего вы это взяли, Кэтрин? У меня столько денег, сколько надо. Да, у меня их предостаточно.

Ровное безразличие его тона было убедительней любых эмоций. Не было никаких поводов сомневаться в его словах. Она мгновенно поняла, что ошиблась. Тогда зачем они здесь? Дрожь пробежала по ее телу. Она не могла встретиться с ним взглядом.

Он говорил спокойно, как человек, который констатирует неопровержимый факт:

– Все сложнее, Кэтрин, гораздо сложнее. Дело в том, Кэтрин, что я люблю вас.

Она сидела совершенно неподвижно, музыка каких-то невероятных эмоций звучала в ее крови. В комнате больше никого не было. Тепло камина расслабило ее, наполнило ощущением восхитительного благополучия.

– Я думал, что люблю Нэнси, – продолжал он тем же сдержанным и ровным тоном. – Но это было просто увлечение. Потянуло к хорошенькому личику после всех тех лет, что я просидел на работе. Молодость, Средиземноморье и все остальное. Меня повело. До встречи с вами я этого не понимал. Но теперь я знаю, Кэтрин. Это настоящее, то, что бывает раз в жизни. Я никогда не думал, что так может быть, Кэтрин. Я боролся с этим, но бесполезно. Даже если это никуда не ведет, я должен вам сказать. Я люблю вас. Да, Кэтрин, я люблю вас.

Она не могла этого вынести. Оторвав взгляд от стола, она, глядя в сторону, сказала задыхающимся голосом:

– Нет, это неправда.

– Это правда, Кэтрин.

– Этого не может быть. Это невозможно. Как вы могли… как вы могли только подумать о подобном?

Она едва осознавала, что говорит. Слезы затуманили ей глаза. Вслепую она встала из-за стола и направилась к окну.

– Простите, Кэтрин. Я просто должен был признаться. Я пытался сопротивляться этому, но ничего не вышло.

Он поднялся и последовал за ней, с умоляющим видом встав рядом. Снаружи пошел снег. Невесомые хлопья проплывали мимо окна легко и неосязаемо, как тени. За их бесконечным занавесом вся природа была безмолвна и недвижна. Деревья застыли, как часовые в овечьих тулупах, словно оледенев. Небо было шафранового цвета, и под его чашеобразной необъятностью простиралась земля, белая и сверкающая. От тишины и красоты этого места Кэтрин стало еще больнее. Она прижала руку ко лбу. Она чувствовала себя подавленной и бессильной.

– Оставьте меня, – прошептала она. – Пожалуйста, оставьте меня.

Снова воцарилась тишина, решающая и напряженная. Снежинки все еще порхали, парили, как крошечные белые птицы из космоса.

– Кажется, я понимаю, – мрачно сказал он наконец. – Все это только с моей стороны. Вы не любите меня?

Последний рубеж ее сопротивления рухнул. Сердце билось так, что мысли путались. Трепет и нежность наполнили ее. С тихим всхлипывающим стоном она повернулась к нему:

– Крис! Вы же знаете, я люблю вас всем сердцем.

И в следующий миг она оказалась в объятиях Криса, ее губы покорились его губам, из ее глаз потекли слезы. Она прильнула к нему. Невыразимое счастье нахлынуло на нее. Все это не могло вместиться в ее сердце. Затем с криком она вырвалась.

– Мы не можем, Крис. Это невозможно! Мы должны подумать о Нэнси.

Теперь он был бледнее, чем она. Он сжал ее руку так, словно был готов никогда ее не отпускать.

– Мы должны подумать о нас. Мы любим друг друга. Только это имеет значение.

Рассудок возвращался к ней. Хотя все ее существо было надломлено и подавлено, она отчаянно боролась за свое «я».

– Имеет значение не только это. Нэнси любит вас. От этого никуда не деться. Никогда, никогда, никогда! У вас есть долг перед ней, и у меня тоже.

Он стиснул зубы в знак протеста.

– Но послушайте, Кэтрин, дорогая. Вы любите меня. Вы принадлежите мне.

– Я вас послушаю, Крис, – ответила она. – Но сначала вы должны послушать меня. Мы не можем принадлежать друг другу. Вы принадлежите Нэнси. Вы же знаете, как я забочусь о ней. Я не могу нанести ей такую рану. Никогда! Никогда! И вы, если подумать, тоже не сможете.

Он молчал, его лицо исказилось страданием. Он глянул ей в глаза, которые твердо смотрели на него, и быстро отвел взгляд. Снаружи за оконными стеклами мягко, безжалостно валил снег.

Кэтрин, сдавленно всхлипнув, отвернулась и начала собирать свои вещи для отъезда. Что-то прощальное в ее действиях обезоружило его. Он стоял рядом с ней так близко, что ощущал благоухание, исходящее от ее волос. Он затаил дыхание, а затем растерянно воскликнул:

– Я знал, что так будет, Кэтрин, с той минуты, как решил признаться вам. Но по крайней мере, мне легче от мысли, что я вам действительно небезразличен.

Она не ответила, но снова посмотрела на него. Его поразила строгая красота ее глаз. Нежная мука в этих глазах заставила его замолчать. Его сердце окаменело. Повернувшись, он вышел вслед за ней.

Глава 17

Поездка обратно в Нью-Йорк была молчаливой пыткой. Мэдден почти не говорил, он неподвижно сидел в углу машины. Кэтрин смотрела прямо перед собой, уткнув подбородок в мягкий мех пальто, она была бледна. Она так и не поняла, как смогла вернуться в свой номер, не сломавшись и не утратив остатки самообладания. Но наконец они оказались в безопасном окружении огней и людей.

Было пять часов. Нэнси вернулась из театра, прихватив с собой Бертрама, Паулу Брент и Джона Сидни. Подали коктейли, и Нэнси, весело допивая вторую порцию, пришла в восторг при виде Мэддена.

– Привет, дорогой, – громко и радостно воскликнула она, никого не стесняясь. – Я думала, что ты приедешь завтра. Это слишком мило. Ну-ка обними меня да покрепче.

У Нэнси было явно приподнятое настроение. Она не заметила ни нерешительности Мэддена, застывшего в дверях, ни борьбы, отразившейся на его лице. Когда он заставил себя податься вперед, она обвила руками его шею и прильнула губами к его губам.

– Я так рада видеть тебя, дорогой, – с удовлетворенным вздохом сказала она. – У меня был ужасный день. Бертрам гоняет нас, как собак. Это как раз то, что мне было нужно.

Ее щеки слегка порозовели, а глаза блестели. Все еще обнимая его одной рукой, она притянула его к себе и улыбнулась, глядя ему в глаза.

На минуту стало тихо. Кэтрин смотрела в сторону. Ее лицо, все еще бледное, было внешне спокойным, но губы дрожали, словно от боли.

Паула Брент, живописно восседавшая на высоком стуле, не без недоумения переводила взгляд с Мэддена на Кэтрин.

– Где это вы двое были? Выглядите такими измученными и ледяными, как будто только что спустились с гор.

Кэтрин почувствовала, что остальные тоже смотрят на нее. Она пожала плечами.

– На самом деле, – сказала она отстраненно, снимая перчатки, – мы были в горах. Мы отправились на обед вверх по Гудзону. Там, наверху, среди снегов, было чудесно.

– Гудзон! – воскликнул Сидни недоверчивым тоном. Это был пресный юноша с волнистыми волосами цвета соломы, в элегантной одежде. Его брюки даже на коленях сохраняли идеальные складки. – Боже правый! – добавил он с таким видом, будто изрек нечто сверхостроумное.

– Нет! Мне это кажется интересным, – вежливо пробормотала Паула. – Надеюсь, вы не попали в лавину. Дай мне сигарету, Джон.

Кэтрин чуть покраснела. Теперь даже Бертрам смотрел на нее. Но с сознанием своей правоты, которую ничто не могло поколебать, она направилась прямо к Нэнси и села рядом с ней.

– У тебя был тяжелый день, моя дорогая? – тихо спросила она.

Нэнси оживленно кивнула, покачивая пустой бокал в свободной руке.

– Просто тихий ужас для всех нас. Слава богу, премьера в понедельник. Берти гоняет нас, как гончих псов. Вроде я уже говорила это, верно? Ну, типа: «Опля! Опля! Прыгай через обручи, не то кнутом получишь!» Но теперь, когда Крис здесь, я чувствую себя не так уж плохо. Мы сходим куда-нибудь и хорошо проведем время. Просто прекрасно проведем время. Хочешь коктейль, Кэтрин?

Кэтрин отказалась. После ледяной чистоты воздуха у Медвежьей горы жаркое, пропитанное запахом духов и курева помещение вызвало у нее легкую тошноту. Она заметила, что Мэдден тоже не стал пить.

– Ты доволен тем, как идет подготовка спектакля? – повернулась она к Бертраму.

Он рассмеялся, вытянув ноги и с рассеянным видом уставился на свои ботинки:

– Был ли я хоть когда-нибудь доволен? Одно могу тебе сказать. Эта твоя дерзкая племянница не совсем испорчена.

Нэнси скорчила Бертраму гримасу:

– Похвала от директора манежа. Опля! Кто-нибудь, включите радио. После такого, я думаю, мы должны немного повеселиться.

Молодой Сидни включил радио, и Нэнси, высвободив руку, быстро улыбнулась Мэддену и начала накладывать макияж, ее движения были выверенными и точными, цвет помады абсолютно соответствовал алой эмали на ногтях.

Очень приятное, живое лицо, решила Кэтрин, изучая Нэнси новым и придирчивым взглядом; брови, возможно, слишком тонкие, а губы немного капризные, но лоб умный, глаза сверкают. И ее поза, при всей своей демонстративной изысканности, показалась Кэтрин на удивление безыскусной и трогательно юной. Она внутренне вздрогнула. Она никогда не причинит боль Нэнси, никогда, никогда, никогда. Нэнси могла быть избалованной, даже эгоистичной, слишком жесткой и разумной не по годам. И все же она еще оставалась ребенком. Она обретет и здравый смысл, и более глубокие чувства. Брак с Мэдденом даст ей это, а также более широкое, более серьезное понимание смысла жизни.

– Так как насчет повеселиться? – требовательно спросила Нэнси. – Кто-нибудь услышал меня? Я хочу побывать в разных местах. Давайте поужинаем в «Рейнбоу рум» и послушаем этих новых тирольских певцов.

Выражение лица Мэддена оставалось непроницаемым. С некоторым трудом он сказал:

– Мне как-то не хочется никуда отправляться сегодня вечером, Нэнси.

– Альпинисты немного устали! – глянув через плечо, томно прокомментировала Паула.

– О нет, милый, – запротестовала Нэнси, слегка надув губки, – ты не можешь так подвести мамулю. Мамулин сынуля должен слушаться!

Даже Бертрам рассмеялся. Нэнси не без юмора вставила быстро освоенную американскую идиому[22]. Но Мэддена, задумчиво уставившегося в пол, это, казалось, не позабавило. Глубоко внутри в нем бушевала ожесточенная борьба. Наконец, однако, почувствовав на себе взгляд Кэтрин, он кивнул.

– Хорошо, Нэнси, – сказал он. – Я еду.

Все встали, собираясь уходить, Нэнси взяла Мэддена под руку, Сидни быстро допил то, что оставалось в бокале, Бертрам помог Пауле надеть пальто. Но Кэтрин, решительно сославшись на головную боль, осталась в номере. Она хотела, чтобы Мэдден и Нэнси побыли вместе. Она молилась, чтобы этим вечером у них все наладилось. Она истово молилась об этом.

Глава 18

На следующее утро у Кэтрин была назначена деловая встреча на Риверсайд-драйв с миссис Ван Берен, которая, как сообщил Бреге, заинтересовалась их гобеленом мануфактуры Бове[23]. На самом деле этот гобелен принадлежал не Кэтрин, а Рише и Си, известным парижским антикварам, для которых Кэтрин выступала в качестве агента, – но комиссионные, полученные от успешной продажи, наверняка были бы солидными.

Решительность, столь характерная для ее натуры, заставляла Кэтрин вести себя так, как будто ничего не произошло. Она надела свой самый строгий костюм, сшитый на заказ, и в половине десятого отправилась в офис. Бреге, выглядевший более свежим и отутюженным, чем в последние недели, ждал ее, изучая каталоги предстоящих распродаж. Он отложил их в сторону, когда она вошла, и бойко вскочил:

– Я упаковал полотно, мисс Лоример. Так что можно взять его с собой.

– Хорошо!

Он внимательно смотрел на нее, улыбаясь и мягко потирая руки:

– Разве я не говорил, что мы выбрались из кризиса? Мы собираемся продать гобелен. В этом году мы собираемся заняться большим бизнесом.

Многозначительно кивнув, он вышел наружу, где остановил такси, заботливо помог сесть Кэтрин, положил рядом с ней драгоценный сверток, а затем сел сам. И они поехали.

– Это очень любопытно, мисс Лоример, – заметил он, устроившись поудобнее. – Я расспросил Эшера обо всех, кого знаю, но так и не могу выяснить, кто купил миниатюру.

– Разве это важно? – не слишком убежденно спросилаона.

– О, это не важно, – согласился он со своей хорошо поставленной примирительной улыбкой. – Mon Dieu, не важно! У нас ведь полный порядок. Но тем не менее это довольно необычно. Подумать только, произведение искусства такой важности просто исчезает с рынка – пуф!

– Мне казалось, вы говорили, что это для Шарда.

– Это не так. Нет-нет! Я это досконально выяснил. Старина Шард остается верен своим прерафаэлитам.

– Может быть, миниатюра все еще у Эшера?

– Нет, мисс Лоример. Он заверил меня под присягой, что передал ее своему клиенту.

– Ну… – Кэтрин вздохнула и покачала головой. – Это, конечно, странно. Но какое нам дело? Эта тема закрыта. Сейчас у нас есть чем заняться.

Дом на Риверсайд-драйв оказался особняком из коричневого камня с выложенными плиткой оконными проемами и красивой железной решетчатой дверью – явное свидетельство того, что слава еще не совсем покинула эту некогда знаменитую магистраль. Миссис Ван Берен просто влюбилась в гобелен, как она заявила Кэтрин, но не была уверена, найдется ли у нее для него место. В столовой было предостаточно и фотографий, а гостиная наверху и вовсе исключалась.

Кэтрин говорила мало. Она следовала за миссис Ван Берен по дому, прислушиваясь с очевидным вниманием к словам хозяйки. Но с самого начала ей было ясно, что идеальное место для гобелена – холл. Поэтому, когда они снова спустились, она спросила:

– Вам нравится ваш холл?

– Ну, нет, – с сомнением сказала миссис Ван Берен, поклевав носом воздух. – Я всегда считала его каким-то несуразным.

– Тогда, с вашего позволения, я бы занялась им, – заметила Кэтрин. – Честно говоря, он мог бы стать самой уютной частью вашего дома.

С помощью Бреге и слуги она сняла ряд довольно посредственных гравюр, висевших на капитальной стене и на их месте натянула гобелен, прекрасное панно с изображением охоты. Внизу она поместила итальянский банкетный стол, который прежде был кое-как втиснут в подсобное помещение при кухне. На него она поставила два высоких гипсовых подсвечника, взятых из перегруженной гостиной, а между ними положила квадратный серебряный поднос с чеканкой.

Преображение было впечатляющим. Холл мгновенно приобрел величие и свой стиль. Даже Бреге одобрительно кивнул. Что касается маленькой хозяйки дома, то она заверещала от возбуждения.

– Не убирайте их! – восклицала она. – Ни на дюйм не двигайте. У меня все будет именно так. Только так!

– На самом деле вам нужно длинное зеркало на противоположной стене, – предложила Кэтрин, – с узкой рамкой и скосом. У нас есть действительно прекрасная вещь времен Георга Первого, она сюда идеально подошла бы.

– Да-да, – выдохнула миссис Ван Берен, – завтра я к вам заеду и посмотрю.

На обратном пути Бреге повернулся к Кэтрин с уважительным смешком:

– Я был прав, мисс Лоример? Переломный момент, да? Разве я не чувствую этого своими старыми костями?

Переломный момент! Значило ли это хоть что-нибудь сейчас для Кэтрин? Под благовидным предлогом она попросила Бреге высадить ее на Пятьдесят седьмой улице и пешком направилась к своему отелю. Как сквозь туман она вспомнила, что сегодня прибывает Аптон и что она должна встретить его. Но она не знала, в котором часу пришвартуется «Европа».

Когда она добралась до отеля, ее первой мыслью было, что Чарли уже приехал, потому что на ее столе лежал длинная коробка из цветочного магазина. Но, открыв ее, Кэтрин поняла, что ошибалась. Внутри, ослепляя красотой, сверкал огромный букет изысканных белых гвоздик, каждая из которых была совершенной в своем девственном благоухании. Цветы были от Мэддена. Боль вспыхнула в сердце Кэтрин, подобно языку пламени. С полузакрытыми глазами она прижалась щекой к нежной плоти цветов. Их прелесть была невыносима. Для Кэтрин в них была вся печаль утраченного счастья. Она долго оставалась неподвижной. Затем, открыв глаза, неожиданно увидела себя в зеркале, висевшем на противоположной стене. И была поражена представшей перед ней картиной. Это было похоже на воспоминание о прошлом, о миниатюре, которая так много значила в ее жизни. Она вздохнула. «Дама с букетом гвоздик», – с грустью подумала Кэтрин. Отныне такова была ее роль.

К цветам не прилагалось ни открытки, ни послания. Она знала, что Мэдден позвонит. И действительно, почти сразу же раздался телефонный звонок – голос Мэддена был тихим и бесцветным.

– Я хотел бы увидеть вас, Кэтрин, – сказал он. – Если это возможно, я хотел бы видеть вас немедленно.

Кэтрин быстро оценила ситуацию. За последние несколько часов она только укрепилась в своем решении. И все же она знала, что в принципе может согласиться на встречу с ним еще раз, хотя бы для того, чтобы поставить окончательную точку в их отношениях. Время слабости прошло. Теперь ей ничего не оставалось, как только быть практичной и сильной. Тем не менее на обед с ним она не пойдет. Но, прикидывая в уме место встречи, она с почти меланхоличным юмором выбрала музей «Метрополитен». Там, по крайней мере, было удобно, а огромные галереи музея, несомненно, снизят накал страстей.

Без четверти два Кэтрин отправилась в «Метрополитен». Она добралась туда чуть раньше времени, но Мэдден уже ждал ее, расхаживая взад и вперед возле турникетов по огромному вестибюлю. Он молча взял ее за руку. Но если она ожидала, что их беседа состоится в этом продуваемом сквозняками зале с высоким потолком, под хмурыми и величественными статуями, то ошиблась. Он повел ее в дальнее крыло, где, как оказалось, в это время демонстрировалась выставка ранней американской мебели – оригинальные образцы. Окинув взглядом тихую галерею, он прошел в отделанное сосновыми панелями жилое помещение с побережья штата Мэн. Тут он повернулся лицом к Кэтрин. Она видела, что он страдает. Его вчерашняя горячность исчезла. Он выглядел измученным. И его голос был странно неуверенным.

– Кэтрин! Я должен был увидеть вас снова. У нас, похоже, не было вчера возможности обсудить ситуацию. Вы привыкли мгновенно принимать решения. Допускаю, что теперь вы думаете иначе. Послушайте, Кэтрин, мы не можем жить друг без друга. Просто видеть вас – это невероятное счастье. Я не спал всю ночь напролет. Есть только одно решение. Мы должны вместе уехать.

Она тут же поняла, что здесь и сейчас ей будет труднее, бесконечно труднее, чем она ожидала, и из самых глубин своего существа призвала всю силу духа, чтобы выстоять.

– Сбежать, – спросила она со слабым подобием своей прежней улыбки, – как дети? Я так не считаю, Крис. Для нас такое поздновато, вам не кажется?

– Мы должны что-то сделать, – невнятно произнес он. – Нельзя разрушать свои жизни.

С большим усилием она придала своему тону убежденность и непосредственность:

– Именно это и произошло бы, если бы мы уехали. Мы были бы абсолютно несчастны.

– Но почему, Кэтрин?

– Вы забыли о Нэнси.

– Я не забыл о ней. Но господи, это не одно и то же! Я для нее не так уж важен. – Он заговорил очень быстро: – Она принадлежит к другому поколению, более жесткому и эгоистичному. Конечно, вы видели это прошлым вечером, когда мы пришли. Наверняка вы видели это и в Вермонте. Все это видели, хотя и промолчали. Жизнь дается ей легче. Ей будет проще все забыть.

Кэтрин покачала головой:

– Она любит вас. Нет, Крис! Мы не можем нанести такой удар Нэнси. Мы не можем растоптать ее в дикой борьбе за собственное счастье. И дело не только в этом. Мы не можем нанести такой удар себе. Если мы другие, как вы говорите, если у нас чувства глубже, а вера сильнее, мы не можем этим поступиться. Разве вы не видите, Крис: единственное, что стоит сохранить, – это свою цельность? Она превыше всего.

– Нет, не превыше всего!

В порыве чувства он поймал ее руку и прижал к своей щеке.

– Не надо, Крис, не надо, – мгновенно отозвалась она.

Он отпустил ее и выпрямился, вцепившись в край дубового стола, его дыхание участилось, он отвернулся, как бы не позволяя себе смотреть в ее сторону.

– Зачем вы так? – сказала она будничным тоном. – От этого все становится еще более невозможным.

Он поднял на нее глаза – взгляд его был полон нежности. Но она снова собралась с духом, чтобы противостоять дикому, темному голоду в его глазах. Она должна, должна выдержать это, иначе они пропали.

Наступила долгая, тяжелая тишина, такая тишина, которая, возможно, никогда не наполняла эту маленькую комнату за всю ее предыдущую историю на безмолвном побережье штата Мэн. Он стоял перед Кэтрин с посеревшими щеками, читая на ее лице свой приговор. Ее непоколебимый взгляд был убедителен. Мэдден слепо уставился на узкое окно комнаты. Шли минуты. Наконец он произнес:

– Тогда что ж, Кэтрин. Если таково ваше решение, то говорить больше не о чем. Я сейчас же отвезу вас в отель.

Глава 19

В тот же день в половине четвертого Нэнси вернулась в отель. Она не ожидала, что освободится раньше пяти, потому что Бертрам созвал труппу на последнюю репетицию перед вечерней премьерой. И она предупредила Кэтрин, что к чаю не успеет. Но продюсер внезапно передумал, что было для него характерно, и отпустил их пораньше, строго наказав расслабиться и быть во всеоружии к восьми. Поэтому Нэнси послушно отправилась отдыхать; и когда лифт поднял ее на десятый этаж, она, минуя общий вход в номер, прошла в свою спальню через боковую дверь с намерением немного полежать. Она вошла бесшумно, не думая ни о чем, кроме как о предстоящем спектакле. А потом внезапно услышала голоса в гостиной.

Нэнси так и замерла посреди спальни. Сначала на ее лице отразилось удивление. Она совершенно не ожидала, что в номере кто-то есть, голоса же принадлежали Кэтрин и Мэддену. Затем постепенно выражение ее лица стало меняться. Голоса доносились до нее совершенно отчетливо – в них была пугающая и безошибочная ясность. Мэдден и Кэтрин, видимо, появились незадолго до нее и теперь прощались. Это было странное прощание, сдержанное, но полное мрачного смысла, и каждое слово, прозвучавшее при этом, поразило Нэнси как удар молнии. Все еще стоя неподвижно, она услышала, как Мэдден вышел из номера. Пять минут спустя ушла и Кэтрин.

Из горла Нэнси вырвался звук, похожий то ли на рыдание, то ли на детский вскрик ужаса. Чувствуя приступ головокружения, она вошла в гостиную, которая теперь была пуста, если не считать эха тех нескольких памятных слов. Она огляделась вокруг. Какой привычной показалась ей эта обстановка – и в то же время каким незнакомым стало все вокруг! Крис любил Кэтрин. Да, Крис, который собирался жениться на ней в субботу, на самом деле любил Кэтрин. Волна гнева захлестнула Нэнси, затем схлынула. Нэнси стало холодно. Она бросилась на диван, прикусив нижнюю губу. Ей было все ясно – Кэтрин и Мэдден совместными усилиями намеревались сохранить ее счастье. Ее гордыню как ветром сдуло. Она почувствовала себя неполноценной и униженной. Она была так уверена в себе, так эгоистична и самодовольна. Да, всю свою жизнь она была такой, принимая все как должное, ничего не давая взамен. Теперь, словно при вспышке молнии, она увидела себя со стороны, отчетливо увидела свое положение. Она разразилась безудержными слезами.

Она не знала, как долго плакала, но наконец буря прошла. Она тихо повернулась на спину, в ее глазах застыло что-то странное, ее крепкое, стройное тело казалось непривычно беспомощным. Мысли остановились, но способность чувствовать, казалось, удвоилась и усилилась. Как будто каким-то чудом она лишилась защитного кокона детства. Она больше не была маленькой девочкой, а стала взрослой. Комната плыла вокруг нее. Нэнси невольно наблюдала за плавным перемещением бледного солнечного света по противоположной стене, ее сознание каждый раз застывало от повторяющихся уколов боли. Она смутно ощущала, как, подобно этому солнечному свету, ее медленно наполняет и согревает то, что можно было бы назвать преображенной духовностью.

Наконец она глубоко вздохнула и пошевелилась. Посмотрела на часы – было почти пять. Протянув руку, она спокойно позвонила, чтобы принесли чай. Выпив чашку, закурила сигарету. Мгновение спустя дверь открылась, и в номер вошла Кэтрин.

– Ой! – воскликнула Кэтрин, снимая шляпу и бросая ее на стол. – Ты вернулась.

Нэнси сдержанно кивнула:

– Только что. Выпей чаю.

Она сама не понимала, откуда взялась эта невозмутимость, однако каким-то образом на нее снизошло спокойствие.

Она налила чай, слушая рассказ Кэтрин о прибытии «Европы». Аптон, которого Кэтрин только что оставила в его отеле, был в прекрасном расположении духа и с нетерпением ждал премьеры.

Наступило молчание, затем Кэтрин спросила со слабой улыбкой:

– Раз уж мы заговорили об этом, как ты относишься к предстоящему вечеру?

Нэнси не отрывала взгляда от потолка.

– Я в полном порядке. – Она сделала паузу. – А что ты ожидала услышать?

Кэтрин поставила свою чашку.

– О, я не знаю. Я подумала, что могла бы что-то сделать для тебя.

Еще одна пауза. Не поворачивая головы, Нэнси затушила сигарету.

– Я как-нибудь обойдусь без хереса и бисквитов, – заметила она со слегка загадочной улыбкой. – Это из эпохи кринолинов. Вместе с боязнью сцены, обожженными перьями, потоками слез и обмороками. – Она помолчала. – У меня получится. Надеюсь, что так. И это все, что требуется!

Так что Кэтрин пришлось оставить эту тему. В каком-то смысле она была удивлена отстраненностью Нэнси. Кэтрин была готова к некоторому проявлению чувств накануне премьеры. Но Нэнси не выказывала никаких признаков нервозности. Она действительно выглядела необычайно тихой, почти безразличной к тому, что будет.

Главное, о чем думала Кэтрин в настоящий момент, – это о счастье Нэнси. По этой причине ее не особо заботил успех или провал постановки. Все это представлялось ей малозначимым по сравнению с более глубокими и насущными проблемами. Она должна была присутствовать на премьере ради Нэнси, но, когда все закончится, она разом выпутается из этой трагической неразберихи. Решение было принято. «Пиндарик» отплывал в субботу. Оказавшись на борту, Кэтрин вычеркнет из жизни этот эпизод своей вопиющей глупости. У нее было печальное, но твердое убеждение, что Нэнси и Мэдден, предоставленные самим себе, разрешат свои трудности и скоро забудут ее.

Теперь же Кэтрин встала, чтобы одеться. Она договорилась пораньше поужинать с Аптоном в ресторане «У Пьера». Пробило семь часов, и ей пора было уходить. Перед уходом она нежно поцеловала Нэнси и пожелала ей удачи. И снова была озадачена безразличием Нэнси. «Она нервничает, – подумала Кэтрин с легким состраданием, – и изо всех сил старается это скрыть».

Ужинали в маленькой компании – только полковник Огден с супругой и некая миссис Моран, не считая Чарли и самой Кэтрин, заранее предупредившей, что ей не нужна толпа, так как в противном случае Чарли, у которого на Манхэттене было столько же друзей, сколько и в Мейфэре, собрал бы за столом по меньшей мере с десяток гостей. Несмотря на гложущую ее душевную муку, ужин с безупречным обслуживанием, изысканной едой и вином и, прежде всего, с чувством непринужденности в общении, притупил остроту ее боли. Огдены были важными персонами: полковник Огден был одним из ведущих банкиров Нью-Йорка, а миссис Моран, худая, темноволосая и остроумная, была женой или, как она сама насмешливо заявляла, «поло-вдовой» Ральфа Морана, игрока в поло, звезды Медоубрука и всей Америки. Кэтрин предположила, что между Чарли и миссис Моран был давний роман, который теперь находился в низшей точке, переродившись в так называемую дружбу, но здесь, в этом обществе, сей факт едва ли казался неуместным и почему-то не огорчал ее.

Этим вечером Чарли превзошел самого себя. Словно ставя некий рекорд, он следил за тем, чтобы бокал Кэтрин постоянно был наполнен шампанским. Он не умолкал ни на минуту – поток светских новостей и анекдотов поддерживал оживление за столом. Ближе к десерту его улыбка стала чуть натянутой, а речь – немного сбивчивой, но каким-то образом все это вписывалось в личность Чарли – великодушного, безобидного и естественного. В дополнение к кофе он, посовещавшись с официантом, настоял на бутылке токайского, редкого и – если верить Чарли и официанту – исторического марочного вина из погреба великого герцога Фердинанда. Насыщенный золотистый ликер, полный ароматных, но в то же время мягких эфиров, довершил анестезию израненных чувств Кэтрин. Выходя из ресторана, она не без горечи подумала, что в этой тусклой жизни бывают моменты, когда без отрадного наркоза не обойтись.

К их прибытию театр был уже почти полон, и, судя по давке в фойе, казалось, что он будет забит до отказа. У Бертрама, с его международными связями и репутацией космополита, в Нью-Йорке было много поклонников, что гарантировало ему если не клаку[24], поскольку галерка не раз честно возражала против его идей, то, по крайней мере, свою публику на премьере, состоящую из критиков и друзей-доброжелателей.

Со своего места в центре из первых рядов партера Кэтрин оглядела зал, узнав многих знаменитых посетителей премьер. Затем внезапно она опустила глаза. В конце ее ряда, возле Бертрама, сидел Мэдден. Тоска, мгновенно пронзившая Кэтрин, была смертельней сердечного приступа. Кровь отхлынула, а затем прилила к ее лбу. Держа программу задрожавшей рукой, она наклонила голову и сделала вид, что изучает содержание. Мэдден ее не видел. Он был с группой Бертрама. Где он ужинал, она не знала, но Нэнси говорила, что он присоединится к ней после спектакля.

Тут свет погас, и разговоры вокруг прекратились. Восприняв это как милосердную отсрочку, Кэтрин подняла разгоряченное лицо и устремила взор на сцену, которая без намека на оригинальность представляла собой интерьер гостиной в доме в Сассексе. Кэтрин уже была знакома с пьесой, прочтя ее во время трансатлантического рейса.

Пьеса представляла собой историю бизнесмена средних лет по имени Рентон, все еще безмерно влюбленного в свою жену, которую играла Паула Брент, – эдакое томное, с кошачьими повадками создание, склонное к сентиментальным чувственным утехам. Когда поднялся занавес, как раз им-то она и предавалась. Первый акт и вправду был главным образом посвящен ее любовным грезам и ревности Рентона.

Это было отлично сыграно с точки зрения типажей. И все же публика не сразу прониклась теплыми чувствами к постановке. Возможно, первую сцену исполнили чуть медленней, чем следовало. Паула Брент, взявшая инициативу на себя, была идеальна: настоящая миссис Рентон, белокурая и томная, слегка поплывшая и немного не в себе, предпочитающая нарядные платья к чаю и приглушенное освещение, горящие взоры и нежные рукопожатия. Но в этой роли Паулы не было ни новизны, ни чего-то исключительного. Она делала то же самое уже много раз. Когда опустился занавес, раздались вежливые аплодисменты, не более того.

– Вполне прилично, – весело заметил Аптон. – Но мы еще не видели Нэнси.

Миссис Огден нагнулась в его сторону:

– Это, пожалуй, упущение, что ее не было в первом акте.

– Не знаю, – задумчиво сказал ее муж. – Я вроде как жду чего-то противоположного этой женщине в исполнении Брент. Полагаю, она ужасно хороша, но вызывает у меня желание отшлепать ее как следует.

Действие второго акта происходило в офисе Рентона в следующий понедельник. И здесь в роли Мэдж Роджерс, секретарши Рентона, впервые появилась Нэнси. Когда она вошла, странный трепет, в котором смешались волнение и гордость, охватил Кэтрин. Она тут же осознала, что полковник Огден был прав. Зрители ждали если не Нэнси, то, по крайней мере, другую женщину – в противовес миссис Рентон и всему тому, что за ней предполагалось. Более того, после первой же уверенной реплики, которую так небрежно бросила Нэнси, Кэтрин пришла к убеждению, что у ее племянницы еще не было лучшей роли. Ей всегда удавались ультрасовременные героини, но эта роль, казалось, была создана для нее. Нервозность в игре исчезла. Она примерила персонаж твердой, хорошенькой маленькой секретарши и отполировала его до резкого жесткого блеска, от которого почти резало глаза. По контрасту с размытостью миссис Рентон черты ее собственной героини были выточены из металла.

Мэдж Роджерс была влюблена в Рентона. И когда простодушный, заваленный делами коротышка в приступе отчаяния поведал ей о своих домашних бедах, она сознательно взяла его в оборот, без церемоний объяснив ему, что его отношение к жене было в корне неправильным. Он был слишком мягок. Он должен, заявила она, отомстить тем же, уехав ненадолго с какой-нибудь другой женщиной. Ничто так быстро не отрезвит его жену. И с величайшим самообладанием она предложила себя в качестве его спутницы.

– Боже мой, – прошептал Аптон Кэтрин, – я и понятия не имел, что наша маленькая Нэнси такой твердый орешек.

По мере развития интриги можно было заметить, что зрители выпрямились в своих креслах. Смутное первоначальное беспокойство исчезло. В зале явно чувствовалось напряжение. И снова ликование охватило Кэтрин. Она подумала, что все это время Нэнси знала о своем шансе. И теперь не собиралась его упускать. Она продавливала его, она держала всех на поводке. Она поразила восприимчивых зрителей своим жестким безразличием, своей страстной, но совершенно эгоистичной любовью к Рентону, своим жгучим стремлением взять от жизни все, что только позволяли ей, маленькой секретарше, ее красота и ум.

Кэтрин крепко вцепилась в подлокотники кресла. Она никогда еще не видела, чтобы Нэнси так играла. Кэтрин напрочь забыла о себе, лицо ее слабо светилось в полутьме зала, губы полуоткрылись – она страстно желала Нэнси большого успеха.

Акт закончился тем, что Рентон, наполовину очарованный своей секретаршей, наполовину сбитый с толку, принял ее предложение под громкий взрыв аплодисментов, которые продолжались все нарастающими волнами, пока Нэнси сама не вышла кланяться. Затем все вокруг разом заговорили. Взбудораженная публика вставала, потягиваясь, и слух взволнованной Кэтрин ловил один и тот же вопрос.

– Кто она? – спрашивали все друг друга. – Кто она? – доносилось со всех сторон.

Она была Нэнси Шервуд, находка Бертрама. Стали активно вспоминать про колонки газет, объявлявших о прибытии Нэнси на «Пиндарике». Тема росла и развивалась, порождая в фойе и вестибюлях все новые захватывающие догадки. Сам Бертрам, с лицом, сияющим над широченной манишкой, был окружен нетерпеливой, вопрошающей толпой. Когда Кэтрин проходила мимо, возвращаясь на свое место, он еще раз улыбнулся ей через плечо.

– Разве я тебе не говорил! – бросил он, а затем таинственно добавил: – И все из-за этого ничтожного зуба.

Публика вернулась в зал еще до того, как прозвенел второй звонок.

– Это так чертовски увлекательно, – заявил Чарли, – что вы не успеете докурить сигару.

– Что сигара! – воскликнул Огден. – Я хочу знать, что будет дальше.

Большинство зрителей чувствовали то же самое. Общее ожидание достигло предела. Занавес поднялся в полной тишине. Номер в «Бич-отеле», в Литтлтоне-он-Си, где Рентон теперь проводил выходные со своей секретаршей. За открытым окном – только намек на лето, голубое небо и море. Но Нэнси на сцене не было. Рентон целых четыре минуты нудно объяснялся с администратором отеля. Зрители стали проявлять определенное беспокойство. Затем появилась Нэнси. Раздались аплодисменты, мгновенно зашиканные. Было ясно, насколько она покорила зал.

На ней был нарядный, в яркую полоску, пляжный халат, и в каждом жесте чувствовалось беспечное язычество. Закурив сигарету, она непринужденно растянулась на диване и не без удовлетворения посмотрела на свои покрытые лаком ногти на ногах. Затем бесцеремонным тоном сообщила Рентону, что его жена собирается с ним развестись. Рентон, хотя и был ошеломлен этим замечанием, искренне полагал, что она шутит. Но она не шутила. Все это время она понимала, что выходка Рентона отнюдь не приведет к примирению с женой, а станет основанием для давно желаемого миссис Рентон развода, со всеми вытекающими отсюда моральными и финансовыми преференциями. И действительно, в следующий момент вошла миссис Рентон.

Рентон при этом упал в обморок, а сцена между двумя женщинами, выразительная, драматичная, полная напряженного ожидания развязки, оказалась одной из самых ярких в пьесе. По замыслу автора и режиссера, она почти полностью принадлежала Пауле Брент в роли миссис Рентон. Та была, по всем законам логики и театра, доминирующей, мстящей, торжествующей фигурой. Но на этот раз логика не возобладала. Нэнси, возвысившись благодаря какому-то тайному, заранее обдуманному плану, отказалась подчиняться лидирующей героине. На каждый полученный удар у нее был свой хладнокровный ответ. Ее реплики были не так хороши, как у миссис Рентон, но она наполняла их таким ледяным ядом и окрыляла их такой дьявольской злобой, что они безошибочно попадали в цель. Ощущение конфликта, которого требовала сцена, удвоилось и усилилось этим внезапным столкновением равных по силе личностей. Это состояние передалось зрителям, стало почти невыносимым.

– Боже мой! Маленькая дьяволица! – прошептал кто-то позади Кэтрин. – Она затмевает всех.

Фраза распространилась как негласное мнение вдоль силового поля эмоций. Когда Паула Брент вышла, раздались жидкие аплодисменты. Все взгляды были прикованы к Нэнси. Убрав с дороги жену Рентона, она использовала все свои силы, чтобы повлиять на несчастного бизнесмена. Очевидное решение, хладнокровно предположила она, состоит в том, чтобы он женился на ней. И, отправившись в спальню одеваться, она оставила его переваривать ее ультиматум.

Тут Рентон наконец осознал, в чем с самого начала состоял ее план. На самом деле она намеревалась выйти за него замуж. До него, растерянного, вконец упавшего духом, дошло, что он стал жертвой этих двух женщин – своей жены и любовницы. Дилемма возникла по их вине. Но он не хотел принять очевидное. Обескураженный, он поспешно вытащил из кармана револьвер и выстрелил в себя.

Это должно было стать кульминацией пьесы. Но сейчас кульминация оказалась в другом, о чем, разумеется, позаботился сам Бертрам, с виртуозной и дьявольской изощренностью изменив концовку акта. Снова появилась Нэнси. Она услышала выстрел. Все еще в халате, она медленно вошла и увидела лежащего на полу Рентона. Остановилась и обнаружила, что он мертв. Затем последовала пантомима в исполнении Нэнси, которая затмила и предала полному забвению авторскую кульминацию.

Эта сцена в исполнении Нэнси, растянутая во времени, оказалась настолько пронзительной, что достигла вершин актерского мастерства. При виде мертвого Рентона с героини Нэнси слетела личина напускной наглости. Она упала на колени рядом с ним. Ее вульгарно накрашенное лицо исказилось от горя. Она любила Рентона. А он был мертв. Реальность стальной стрелой пронзила медную оболочку ее иллюзий. Ничего не видя перед собой, она взяла его руку и прижала к своим губам – это был настолько трагичный и настолько сдержанный жест, что у зрителей сердце замерло. Она не произнесла ни слова, пока потерянно не отпустила мертвую руку и не взяла телефонную трубку.

– Вам лучше подойти сюда, – раздался ее ломающийся голос. – Тут человек застрелился.

Это было потрясающе. Занавес опустился в абсолютной тишине, и в течение тридцати секунд зал отдавал невольную дань молчания произошедшему. У каждого в горле стоял комок от подлинных и незабываемых эмоций, столь неожиданно вырвавшихся из-под жесткой оболочки драмы. Многие оставались на месте, словно потеряв дар речи. Затем разразилась буря аплодисментов, в их диком крещендо слышалось имя Нэнси, которую вызывали на сцену. Это была сенсация. И несколько джентльменов из прессы, которые подхватили шляпы и незаметно поднялись со своих мест, знали, что это сенсация или даже больше того! О том же станут гласить и заголовки газет, хоть что-то узнавших о премьере.

Теперь же Нэнси выходила на поклон, рука об руку с бледноватой и довольно мрачной Паулой Брент, а затем одна, сдержанно раскланиваясь под аплодисменты, с охапками цветов в руках. Занавес опустился в последний раз. Люди в освещенном зале не переставали разговаривать и жестикулировать. Несомненно, это был триумф. У Кэтрин все еще щемило сердце от последней трагической сцены. Потрясенная триумфом Нэнси, она повернулась к Аптону и остальным.

– Что вы об этом думаете? – спросила она дрогнувшим голосом. – Разве она была не великолепна?

– Господи боже мой! – сказал Чарли, шумно высморкавшись в платок. – Это нужно было увидеть, чтобы поверить. Я никогда раньше не видел, чтобы Нэнси так играла.

– Она потрясающая! – воскликнула миссис Огден, и глаза ее увлажнились. – Просто потрясающая!

Когда публика перетекла к центральному проходу, имя Нэнси было у всех на устах. И тут Кэтрин заметила перед собой известного театрального критика, который, зажатый толпой, в своей брюзгливой манере беседовал с критиком из конкурирующей газеты.

– Она хороша, – признал Грей. – А ты сам что думаешь, Сол?

– Вполне, – выговорил Иззард уголком рта. – Во всяком случае, оказалась чертовски непослушной кошечкой.

– Ты имеешь в виду по отношению к Брент?

– Разумеется!

– Ха! Брент уже давно на это напрашивалась, Сол.

– Возможно.

– А эта крошка хороша.

– Да, Уолтер, – буркнул Иззард после многозначительной паузы. – Полагаю, что эта крошка действительно хороша. Притом что многие из них начинают с пучка искр, а заканчивают дымом. Но тут дымом не закончится. Нет, сэр. У этой все настоящее – и эмоции, и восприятие. В ее возрасте, в наши дни, у нее всего сполна.

Пресса двинулась дальше, а с нею и двое критиков. И все же слова Иззарда взволновали Кэтрин. Когда ее компания свернула в коридор, ведущий ко входу на сцену, они наткнулись на Мэддена, Бертрама и целую группу зрителей, направлявшихся за кулисы.

В дверях Кэтрин взглянула на Мэддена и с неподдельным энтузиазмом воскликнула:

– Великолепный спектакль, правда же?

– Да, чудесный, – твердо ответил он с той же интонацией. – Даже Бертрам потрясен. Говорит, что ожидал многого, но только не этого.

По его тону и по тому, как он посмотрел на нее, она уловила его настрой. Волна облегчения и печали захлестнула ее. Она знала, что он не отступит от своего слова, данного ей ранее в тот же день, – он признал неоспоримость своих и ее обязательств, он принял ситуацию, как она есть, окончательно и бесповоротно. Перед дверью гримерной Нэнси им на мгновение преградила путь дородная фигура Бертрама. Благодушное выражение на его лице говорило о том, что ничего страшного за дверью не происходит, – вполне обычная реакция артистического темперамента на чрезмерное перенапряжение. Ибо из гримерки в этот триумфальный час Нэнси явственно донеслись ее безудержные рыдания.

Глава 20

На следующее утро Нэнси проснулась с безошибочным осознанием своего успеха. Несколько минут она лежала в полудреме, вдыхая аромат цветов, которые накануне вечером принесли из театра и которые теперь экзотическими купами стояли по всей спальне. Со странным выражением на лице она мысленно перебрала череду образов, которые преподнесла ей память.

Ее почти ошеломило то, что триумф, на который она надеялась и за который боролась, и вправду состоялся. И все же она не позволила себя обмануть. Инстинкт ей говорил, что ее выступление минувшим вечером было лучше, намного лучше всего того, что она когда-либо делала. Возможно, оно даже было великолепным. Но она не ставила себе в заслугу свое достижение. Случись это раньше – и ее тщеславие насладилось бы этим поразительным успехом, но теперь она стала другой. Она прекрасно понимала: все, что она сделала, было следствием ее собственных страданий, потрясения, которое лишило ее подросткового эгоизма и обнажило скрытые стороны души. Прошлой ночью она не играла роль. Впервые в жизни она прожила ее. И теперь с новым смирением она молилась о том, чтобы продолжать так, как начала.

Эти мысли быстро пронеслись у нее в голове, затем, выдавая свое внутреннее состояние лишь слегка сдвинутыми бровями, она медленно приподнялась, достала сигарету из пачки на столике у кровати и задумчиво закурила. Затем она позвонила, чтобы принесли завтрак.

Быстрое и уважительное обслуживание, и без того отличное, теперь было отмечено чуть ли не подобострастием, что дало Нэнси повод, если только она нуждалась в таковом, считать себя отныне важной персоной. Два официанта и горничная сноровисто и бесшумно ворвались в комнату, как будто бы только и ждали, когда их вызовут. Через четыре минуты шторы были подняты, букеты расставлены по местам, и перед Нэнси, которая, опираясь на подушки, просматривала утренние газеты, остановилась чайная тележка с серебряным прибором, белоснежной скатеркой, фруктовым соком со льдом, дымящимся кофе и изысканными бриошами.

Газеты превзошли сами себя в похвалах. Большинство оценивало постановку как лучшую в сезоне, и все были в диком восторге от Нэнси.

Почти сразу же начал трезвонить телефон. Первый звонок был в половине десятого утра от самого Сэма Бертрама, уже окончательно проснувшегося.

– Доброе утро, Нэнси! – раздался в трубке его полный значимости голос. – Надеюсь, ты спала хорошо. – Отечески нежная интонация. Похоже, что, если бы у Берти получалось, он бы заворковал. – Отлично, прекрасно, дитя мое. Ты, конечно, видела утренние газеты?

– Да, мистер Бертрам.

– Тебе они понравились, а?

– Вполне. Спасибо, мистер Бертрам, – быстро ответила Нэнси, устремив взгляд на воображаемую точку в пространстве.

– Что? Ха-ха! Хорошая шутка! «Вполне, спасибо»! О господи, держите меня! – Бертрам раскатисто расхохотался, затем снова стал серьезным. – Теперь послушай меня, Нэнси. Ты добилась своего, и ты это знаешь. Ты добилась довольно заметного успеха. А теперь вот что. Я все это докручу. Твоя роль будет дописана, расширена. Утром мне нужно в театр, но потом я загляну к тебе – пригласить на обед. Только запомни одну вещь. Важную-преважную. Ты меня слушаешь своими маленькими ушками-ракушками? Хорошо! В случае если к тебе начнут приставать с разными предложениями и тому подобными вещами, не подписывай без меня никаких контрактов. Поняла? Ничего не подписывай, не посоветовавшись со мной. А пока до встречи. Увидимся в час дня.

Когда Нэнси повесила трубку, на ее губах обозначилась необычная гримаска отчужденности, которая тут же исчезла, как только послышался шум за дверью. Так что вошедшая Кэтрин увидела перед собой привычную яркую Нэнси, собранную, как всегда. Нэнси встретила Кэтрин ответным поцелуем и живо отреагировала на ее вопрос:

– Да, конечно, я хорошо спала, Кэтрин, дорогая. А чего ты ожидала? Бессонных мук? О, пожалуйста, сделай милость, ответь на звонок. Это будет продолжаться все утро – предложения бесплатных духов, пудры для лица и сфотографироваться на всей Пятой авеню.

Кэтрин сняла трубку, послушала, затем прикрыла ее рукой.

– Это мадам Лил Йен с Пятьдесят седьмой улицы, – сказала она Нэнси. – Ты знаешь…

– Допустим, знаю, – оборвала ее Нэнси. – Назначь ей встречу, дорогая, скажем, в четыре пополудни. Скажи ей, что мадам, то есть я, будет рада прорекламировать любое из ее последних кондитерских изделий.

Передав сообщение, Кэтрин присела на край кровати и посмотрела на Нэнси, причем в ее темных глазах мелькнула искорка усмешки.

– Ты классный контрагент, – заявила она наконец. – Разве ты не чувствуешь безумное возбуждение?

Нэнси, допив остатки фруктового сока, покачала головой, подкрепив свое отрицание синхронным покачиванием стакана и взглядом широко открытых глаз, устремленных поверх него на Кэтрин. В позе мудрой искушенности она выглядела идеально.

– Ну и что? Я к этому шла какое-то время, Кэтрин. Мне как раз нужен был такой шанс. Что ж, я его получила. Я иду своим путем. И поверь мне, Кэтрин, я не остановлюсь.

– Не будь слишком самоуверенной, – тихо произнесла Кэтрин.

– Дорогая! Ты хочешь, чтобы я была скромной и застенчивой? Лучше помолчи, дорогая, и помоги мне убрать этот поднос с груди. Разве я не молодец, что устроила такую бучу? Пожалуйста, протяни руку и подтолкни поближе мои маникюрные штучки.

Кэтрин послушно встала и выполнила просьбу. Она не могла объяснить себе, почему ее озадачивала в Нэнси столь безупречная манера держаться. Почти исподтишка она изучала свою племянницу – худощавое милое личико с высокими скулами и резко очерченными бровями, тонкую прямую фигуру, вытянувшуюся в позе, которая делала ее похожей и на юношу, и на стройную равнодушную амазонку.

Снова зазвонил телефон. Кэтрин, не дожидаясь просьбы, подняла трубку.

– Это мистер Карл Моррис, – сказала она спустя мгновение, – из корпорации «Вестрис». Он просит принять его.

Нэнси подалась вперед.

– Моррис! – воскликнула она. – Карл Моррис из «Вестрис филмз». – Она прикусила губу, что у нее всегда было признаком быстрого хода мыслей. – Когда он хочет приехать?

– Как можно скорее. Сейчас, если ты не против.

– Пусть придет в одиннадцать часов, – вполголоса сказала Нэнси.

Моррис согласился. И Нэнси, отчасти расслабившись, снова взялась за апельсиновую палочку.

– Он ужасно важная птица, верно? – помолчав, спросила Кэтрин.

– Моррис? – переспросила Нэнси и слегка кивнула в знак согласия. – Да, я полагаю, он самая крупная фигура в Голливуде. Владеет половиной «Вестриса» и еще дюжиной компаний. Ворочает миллионами. Он своего рода голливудский царь и бог, Кэтрин. У него есть собственное маленькое небо, наполненное его собственными звездами, высоко на виду у всех, и время от времени он создает новые и прилепляет их среди остальных.

Кэтрин бросила на нее почти испуганный взгляд. В тоне Нэнси было что-то новое, что-то от насмешки пополам со здравым смыслом, что заставило Кэтрин резко выпрямиться. Это было не похоже на Нэнси – издеваться над голливудским олимпом.

Повисло молчание.

– Ну, – наконец сказала Кэтрин, – мне нужно сделать кое-какие покупки. – Она чуть улыбнулась. – Я оставляю тебя Моррису.

Мгновение спустя она поднялась. И через четверть часа вышла из номера.

Нэнси, однако, не сразу стала приводить себя в порядок; и когда в половине одиннадцатого она позвонила горничной, в ее поведении не было никаких признаков волнения. Теперь все, казалось, шло так, как будто было заранее спланировано и неизбежно. Она накинула поверх элегантной пижамы свободный халат, тщательно привела в порядок лицо и волосы, а затем, велев перенести все цветы в гостиную, свернулась калачиком на диване в ожидании.

Ей не пришлось долго ждать, потому что Моррис прибыл точно в назначенное время.

Вопреки всем канонам, по которым режиссерам Голливуда полагалось быть крупными, сильными и громогласными, он оказался суетливым и тщедушным, с крошечными руками и ногами, с жидкими непослушными волосами, которые в моменты волнения вставали дыбом, как у клоуна-эксцентрика, и с большими темными глазами, чей робкий беспокойный взгляд сразу же выдавал принадлежность Морриса известной расе.

Он вошел быстро, как человек, которому нужно успеть на поезд. Щелкнув каблуками в континентальном стиле, он припал к руке Нэнси, придвинул стул поближе к дивану, сел и молча обшарил ее своим беспокойным взглядом. Довольно долго он ничего не говорил, абсолютно ничего. Однако то, что он увидел, очевидно, впечатлило его. Его ноздри расширились от запаха роз. Он вынул из огромного золотого портсигара турецкую сигарету и закурил. Затем откинулся на спинку стула с видом великого художника, собирающегося приступить к главному в своей жизни портрету.

– Ошаровательно, ошаровательно, – заметил он, грациозно взмахнув рукой. – Я бы хотел сделать такой кадр. Возможно, и сделаю, а, мисс Шерфут, для «Кинохроники „Вестрис“». Реклама, реклама, mein Gott[25], нишего иного.

Прежде чем она успела ответить, он снова припал к ее руке, оживленный, сноровистый.

– А теперь послюшайте меня, мисс Шерфут. Я шеловек, который быстро переходит к делу. Каждый, кто знает Карла Морриса, знает это. Вам известно, пошему я здесь?

– Могу догадаться, – ровно ответила Нэнси, не сводя с него глаз.

– Это хорошо, – кивнул Моррис. – Мы нашинаем понимать друг друга. Ви добились большой успех, да?

– Это ничто по сравнению с тем, чего я хочу.

– И это прекрасно! – Моррис сделал еще более выразительный кивок. – Просто прекрасно! Мне нравится иметь дело с амбиция, когда я работаю. А теперь послюшайте, моя дорогая. Выложим все карты на стол. Я быль на ваш спектакль прошлый вешер. Мне понравилось. Я подумал, што уверен в этом, но я быль не совсем уверен. Я прихожу сюда этим утром. Я вижу собственными глазами. Теперь я уверен. – После многозначительной паузы он добавил: – Ви мне нужны.

Нэнси молчала, ее непроницаемый взгляд был прикован к маленькому Моррису, который, словно совершая некое таинство, многозначительно наклонился к ней и постучал крошечным указательным пальцем по ее колену:

– Теперь ви знаете, что я могу сделать, моя дорогая. Я могу сделать из вас звезда, как Хепберн или как Гарбо. Я могу поставить вас прямо на вершину мира. Я должен это сделать. Ви понимаете, кто я такой – Карл Моррис. Я не болтаю никакой глупой шепухи. Когда я принимаю решение, оно уже принято. Деньги не имеют знашения. Только на Анну Герман я потратил миллион, прежде чем получил десять центов. Теперь она зарабатывает для меня десять миллионов. И еще больше для себя. Ви видели последнюю картину с ней? Mein Gott, это было замешательно! Искусство, драма, страсть, все вместе. Только для одной сцены свадьбы я потратил тридцать тысяш долларов за ложе императора Наполеона – и никакой подделки.

Он поспешно затянулся сигаретой и вдохновенно отшвырнул ее.

– Теперь послюшайте, моя дорогая мисс Шерфут, мы собираемся быстро стать друзьями. Я хочу, чтобы ви специально приехали ко мне сегодня вешером. Да-да, все в порядке. Я слишком большой человек, чтобы не быть на уровне. Ви также познакомитесь с моя жена и моя маленькая Софи. Хотя я большой художник, кроме того, я отлишный семьянин. Ви будете увидеть мою маленькую Софи. Да-да, из нее можно сделать еще одну Ширли Темпл[26], если понадобится. Приезжайте к нам сегодня вешером, моя дорогая. После того как мы поговорим и поймем друг друга, возможно, ви не будете возражать против долгосрошный контракт?

Контракт с Моррисом! Нэнси точно знала, что это значит. Моррис был прав. В той особой сфере это означало вершину, крышу, небо – ни больше ни меньше. Он позаботится обо всем, выполнит самые взыскательные требования. Деньги, слава, эффективная раскрутка – все в его руках. Что ж, она подпишет с ним контракт. Голливуду лучше не вмешиваться в ее театральную работу – на этом она будет решительно настаивать. Ее взгляд блуждал вдалеке, уходя в бесконечность. Теперь она действительно добилась желаемого. В какой-то момент она взлетела из безвестности к славе.

Они поговорили еще минут двадцать, и в конце концов, когда между ними установилось определенное взаимопонимание, маленький человечек встал, снова щелкнул каблуками и грациозно удалился.

Только тогда невозмутимость покинула Нэнси. Она села, пытаясь собраться с мыслями и осознать, что этот смешной человечек с его властью и миллионами действительно поверил в нее и умелыми действиями вознесет ее на самый пик популярности. Внезапно, несмотря на всю свою сдержанность, она почувствовала, что голова идет кругом. Она прижала руку ко лбу, крепко-крепко, пытаясь преодолеть бесконтрольное желание поплакать.

В этом состоянии, представлявшем собой странную смесь печали и восторга, ее застал очередной назойливый телефонный звонок. Нэнси сделала шаг к телефону, как будто собиралась швырнуть его в угол комнаты, но на сей раз звонили из гостиничной службы с информацией, которая заставила Нэнси мгновенно побледнеть. Внизу был Мэдден.

Секунду-другую она постояла в нерешительности, ее губы дрожали. Она не виделась с ним наедине с тех пор, как услышала его разговор с Кэтрин. А теперь он здесь. Нэнси сделала глубокий вдох. Решимость вернулась к ней.

– Пусть поднимается, – твердо сказала она и поспешно добавила: – Минутку! Пришлите еще два коктейля с шампанским.

Ее пальцы были крепко сжаты в кулаки. За короткое время, оставшееся в ее распоряжении, она изо всех сил старалась найти столь необходимый сейчас естественный тон. «Если я умею играть, – отчаянно подумала она, – пожалуйста, Боже, позволь мне сыграть сейчас».

Когда появился Мэдден, Нэнси, весело протягивая к нему руки, двинулась навстречу.

– Как раз это мне и нужно, – заявила она, радостно запрокинув голову. – С точки зрения психологии ты явился вовремя. У меня было великолепное утро, Крис. Поздравь меня!

– С чем? С новым успехом?

Она кивнула:

– С контрактом на съемки у Морриса.

Он с теперь уже привычной сдержанностью посмотрел на нее сверху – на лице его читался немой вопрос.

– Да, – продолжала она. – Я была так занята, что не успела одеться. Но в конце концов, это вполне подходящий наряд для приема кинорежиссеров. Ты не находишь, что вид у меня довольно привлекательный?

– Само собой, – мягко улыбнулся он. – Ты знаешь, что это так. Неужели Морриса это и сразило?

Она рассмеялась:

– Ты бы только видел эту сцену. Получше всякой пантомимы. Маленький четырехфутовый Моррис говорит: «Ви мне нужны, мисс Шерфут. Не в постели Наполеона, что обошлась мне в тридцать тысяч долларов. Но я хочу сделать вас звездой. Я хочу, чтобы ви познакомились с Софи, еще одной Ширли Темпл, если понадобится. Я хочу всего, и затем я думаю, что хочу домой».

Она намеренно изобразила коротышку-режиссера распорядителем жизни. Казалось, это вызывало у нее приступы веселья. Стук в дверь ей не помешал. Она продолжала смеяться, пока официант вносил коктейли с шампанским.

– Поставьте туда, – сказала Нэнси. – На столик у дивана.

Когда официант ушел, она села на диван.

– У нас не было возможности пообщаться прошлым вечером, Крис. Но теперь есть. И ты должен выпить за мой успех. И не смотри с таким предубеждением. По-моему, повод подходящий.

Она залпом выпила коктейль, тогда как он довольно медленно цедил свой. День за окном был серым и пасмурным. Однако в комнате было уютно и тепло. От лампы в дальнем углу шел мягкий затененный свет.

– Я вся на нервах, Крис, – заявила она. – Снаружи я кажусь довольно спокойной. Но внутри это не так. И я хочу, чтобы ты пообещал быть добрым ко мне. Потому что мне нужно кое-что сказать, что, возможно, для тебя не так уж важно.

Мэдден поставил свой бокал на столик, повернулся и посмотрел на нее. Он выглядел несколько растерянным.

– Что ты имеешь в виду, Нэнси?

Последовало недолгое молчание.

– Мне бы не хотелось это тебе говорить.

– Почему? – сказал он, полный внимания и доброты. – В конце концов, мы женимся в субботу.

Снова тишина. Она беспокойно задвигалась.

– Дело как раз в этом, Крис.

Его темные глаза смотрели на нее теперь с напряженным ожиданием чего-то нехорошего.

– Нэнси! Куда ты клонишь, черт возьми?

Она взяла сигарету, покрутила ее в пальцах и закурила. Затем сделала глубокий вдох:

– Прости, Крис, ради бога прости. Но раз уж дело дошло до выяснения отношений, давай поговорим начистоту. Я не хочу… На самом деле я еще довольно долго не собираюсь выходить замуж.

Мэдден помрачнел. Он изучал ее тем же застывшим, настороженным взглядом, его тело напряглось, губы побледнели. Ее внезапное заявление ошеломило его.

– Ты обещала, что в субботу мы поженимся.

– Да, я знаю. Но со вчерашнего вечера все перевернулось с ног на голову. Мои акции взлетели на самый верх. Я собираюсь работать с Бертрамом и Моррисом – по большому голливудскому контракту. У меня нет времени на замужество. Кроме того, в данный момент сообщение о нем только навредило бы мне. – Казалось, она на мгновение смягчилась. – О, постарайся понять меня, Крис. Ты мне совсем небезразличен. Но ты сам должен видеть, что теперь все по-другому. Когда я встретила тебя в Ницце, у меня была полоса невезения. В минуты слабости я считала, что никогда не добьюсь успеха. Я ужасно влюбилась в тебя и вроде как хотела, чтобы обо мне заботились. Но теперь я могу сама о себе позаботиться. О, это не значит, что ты мне не нужен. Нужен, конечно. И я не хочу причинять тебе боль. Но разве ты не видишь, что теперь все стало немного сложнее, немного труднее?

– Труднее, – повторил Мэдден с внезапной твердостью. – Ты не знаешь значения этого слова. Ты хочешь сказать, что из-за того, что добилась такого большого успеха, ты отказываешься выходить за меня замуж?

– Давай подождем, – сказала она, как бы решив повременить.

Глаза Мэддена были мрачны.

– Подождем, – повторил он. – Я должен буду ждать, как мальчик на побегушках. Мотаться по твоим поручениям, таскать твои перчатки, приносить тебе цветы, отправляться с тобой на обед, когда у тебя есть свободное время, сопровождать в Голливуд, – в его голосе зазвучали нотки гнева, – быть твоей собачкой, когда ты выходишь из студии. Клянусь Богом, нет, Нэнси! Я в этой роли уже несколько недель, и мне она не нравится. Я не собирался быть твоей комнатной собачкой. Я просил тебя выйти за меня замуж.

Нэнси молчала. Она ясно видела, что это критический момент, которого она ожидала, к которому она и в самом деле намеренно шла. Но не было ничего, абсолютно ничего, что могло бы заставить ее сейчас отказаться от задуманного.

– Мы ошиблись, Крис, – медленно произнесла она. – Давай посмотрим правде в глаза. Ты всегда будешь против того, что я выступаю на сцене.

– Наверное, ты права, – воскликнул он с горечью. – Я хотел, чтобы в моем доме была жена, чтобы…

– Не говори больше ничего, – перебила его Нэнси. – Не хочу это слышать. Да и все равно толку от слов никакого.

С трудом она заставила себя остановиться. Затем резко встала и повернулась к нему спиной, вминая кончик сигареты в пепельницу.

Вконец разочарованный, терзаемый душевными муками, он с посеревшим лицом смотрел на нее. Он все еще любил ее или, по крайней мере, считал, что любит. Она была ему дорога. Мэдден долго молчал. Затем, вспомнив об обещании, данном Кэтрин, он отбросил свои личные мотивы и еще раз попытался преодолеть разверзшуюся пропасть.

– Послушай, Нэнси, – собравшись с силами, заметил он. – Неужели мы действительно все потеряли? Разве мы ничего не можем исправить?

В ответ она даже не шевельнулась.

– Бесполезно, Крис, – сказала она наконец. – Мы долго к этому шли. У нас с тобой разные пути. Мы можем любить друг друга, но от этого абсолютно ничего не изменится. Нам осталось лишь забыть друг друга. У меня нет к тебе никаких недобрых чувств. Но между нами все кончено раз и навсегда.

Больше сказать было нечего. Пять минут спустя он вышел из номера и направился в сторону своего отеля. Он шел как во сне, разрываемый двумя взаимоисключающими чувствами. Как ни странно, никакого освобождения он не испытывал. Но сквозь тяжкое бремя разочарования проступало мрачное осознание того, что он каким-то образом не выполнил своего обещания, своего обязательства перед Кэтрин. В своем теперешнем состоянии он не мог думать о будущем. Что касается Нэнси, то она сидела в спальне с побледневшими губами, пытаясь унять слезы. Но Мэдден этого не знал.

Глава 21

Когда в половине шестого Кэтрин вернулась в номер, она сразу почувствовала, что тут что-то произошло. Нэнси, полностью одетая, видимо, выходила, как обещала, на обед с Бертрамом. Но хотя выражение ее лица было вполне обычным, интуиция не обманула Кэтрин, заподозрившую какой-то разлад. Однако сначала она позвонила, чтобы принесли чай, и только после того, как все было доставлено, повернулась к Нэнси и, полная заботы и внимания, спросила:

– Ну, рассказывай. Что, контракт сорвался?

Нэнси взяла сигарету и внимательно ее изучила.

– Нет, с контрактом все в порядке.

– Тогда что? – спросила Кэтрин.

Последовала пауза. Опираясь на локоть, Нэнси зажгла сигарету и пристроила ее в уголке рта.

– Выражаясь киноязыком, дорогая, – продекламировала она, – я совершила величайшее жертвоприношение в моей распрекрасной юной жизни.

– Жертвоприношение! – озадаченно повторила Кэтрин. – Ради чего?

Еще одна пауза. Затем Нэнси четко произнесла:

– Ради моей карьеры.

Кэтрин поставила чашку и, нахмурившись, строго посмотрела на Нэнси:

– Может, объяснишь мне, что конкретно ты имеешь в виду?

Не выдержав ее недоуменного взгляда, Нэнси незаметно отвела глаза.

– Я бросила Криса, – коротко ответила она, – навсегда.

Ошеломленное молчание. Дрожь пробежала по телу Кэтрин, и на лице ее отразился страх. Но вслед за этой эмоцией накатило невыносимое чувство, в котором слились воедино тревога, ярость, жалость и откровенное негодование. Кэтрин действительно была потрясена до глубины души.

– Нэнси! – воскликнула она. – Перестань актерствовать и скажи мне, что ты натворила.

Нэнси не сводила глаз с тлеющего кончика своей сигареты.

– Напрасно ты волнуешься. Теперь все кончено. Получилось так, что либо Крис, либо моя карьера. Мне пришлось выбирать, и, конечно, я бы не смогла, я бы никогда в жизни не смогла отказаться от своей карьеры.

– Но ты всегда настаивала на том, что у тебя может быть и Крис, и карьера, – возразила Кэтрин.

– Теперь не так, – ответила Нэнси. – После вчерашнего вечера.

В дальнейших объяснениях не было нужды. Кэтрин представилось, что она видит всю ситуацию целиком и полностью. Немедленно внутри у нее поднялся яростный протест. Подавшись вперед, она быстро сказала совсем другим тоном:

– Ты не можешь так поступить, Нэнси. Ты просто сбита с толку; видимо, ты немного не в себе из-за твоего успеха и лестных отзывов. Но ты не можешь вот так выбросить свое счастье.

– Кто говорит, что я его выбрасываю? – спокойно ответила Нэнси.

– Я говорю, – искренне ответила Кэтрин. – И я знаю, что говорю.

Нэнси посмотрела на Кэтрин, ее лицо странно застыло.

– Ты не знаешь. Ты не можешь знать. Я тот человек, кто должен сделать выбор. Невозможно сочетать замужество и искусство. Это уже пробовали тысячу раз, и до сих пор ни у кого не получалось. О, я помню, что говорила раньше. Нет смысла снова повторять. Я уже обсудила это с Крисом. И все же я пойду с тобой чуть дальше, Кэтрин. Этот большой успех все меняет. Все открылось для меня – замечательная карьера, успех.

Ее голос стал тихим и странно мечтательным:

– Когда-нибудь я стану великой актрисой, действительно великой.

– Не будь слишком самонадеянной, – категорично заявила Кэтрин. – После своего первого успеха многие говорили то же самое.

– Я буду другой, – мечтательно ответила Нэнси. – Я буду продолжать как начала. Подожди, ты еще увидишь, как я играю Офелию.

Кэтрин вспомнила, что пророчил Нэнси Иззард, и ее охватило чувство неотвратимости происходящего. Но она подавила это чувство и сказала быстро, умоляюще:

– И даже если ты добьешься успеха, к чему все это приведет в конце концов? Ты будешь счастлива? Успех не означает счастья. Часто он значит меньше чем ничего. О, я знаю, для тебя это звучит абсурдно, Нэнси, но это правда, самая ужасная правда. Я старше тебя, моя дорогая, и я кое-что знаю о жизни. У меня был свой собственный опыт.

Ты говоришь о своей карьере, – в пылу убежденности продолжала она. – Что ж, и у меня была карьера, ради нее я шла на любые жертвы, отказывалась от всего, что мешало ей. И поверь мне, она… о, она того не стоит. Если бы я начала все сначала, я бы и пальцем не пошевелила ради успеха и всей этой карьерной чепухи. Всей этой славе и популярности я предпочла бы собственный домик где угодно, хоть в самом бедном пригороде, и детей, и кого-то, кто будет любить меня в старости, – сокрушенно заключила Кэтрин.

Но лицо Нэнси оставалось невозмутимым, чуть высокомерным, даже пренебрежительным.

– Это ты так считаешь, Кэтрин, – сказала она жестким тоном. – Но я просто не позволю себе так думать.

– Ты пожалеешь об этом.

– О нет, не пожалею.

Нэнси отрицательно покачала головой. Наступила гнетущая тишина. С напряженным лицом Кэтрин уставилась на племянницу. Обиженная и раздосадованная, она все еще упорствовала. Тихим умоляющим голосом она сказала:

– Но, Нэнси, я действительно не могу понять. Разве ты не любишь Криса?

Нэнси устремила пристальный, теперь со странным металлическим блеском взгляд на Кэтрин.

– Да, – сказала она, – я люблю Криса. Но возможно, что недостаточно. Есть кое-что, в чем я нуждаюсь больше, чем в Крисе. И именно поэтому он должен был уйти.

– Я не могу в это поверить, – с трудом выдохнула Кэтрин. – Никак не ожидала такое от тебя услышать.

Нэнси резко поднялась, ее лицо превратилось в бледную непроницаемую маску.

– Жаль, что ты так заурядно к этому относишься, дорогая! Но ничего не поделаешь. У каждого из нас своя жизнь, которую надо прожить. И я решила, как именно я должна прожить свою жизнь. Вот и все. – Она многозначительно посмотрела на часы, тряхнув головой, спокойно откинула назад волосы и направилась в свою спальню. – А пока мне нужно быть в театре к семи.

– Нэнси! – воскликнула Кэтрин, теряя последнюю надежду.

Но Нэнси, казалось, не слышала. Дверь закрылась за ней с резким драматическим щелчком, и при этом звуке, который каким-то образом означал финал всех усилий Кэтрин, у нее защемило сердце, а сама она сникла от безнадежности. Она боролась до последнего, чтобы убедить Нэнси, и потерпела крах. Возможно, она ошибалась, но все же она видела в Нэнси глупого, но рано повзрослевшего ребенка, который отказался от своего счастья и теперь, ослепленный дешевым блеском, беззаботно бежал по краю пропасти, протянув руки к мыльному пузырю иллюзии.

Внезапно перед глазами Кэтрин словно распахнулись ставни, и с саднящей нежностью она вспомнила те первые дни, когда Нэнси пришла к ней, одинокая маленькая фигурка, потерявшая отца и мать, трагичная, но странно бесслезная. Сколько любви было отдано ей с тех пор! Какие планы строились для нее и что только не делалось для ее счастья!

Волна боли накатила на Кэтрин, сорвав с ее губ тихий горестный вздох. Она разорвала свое сердце надвое, отослав Криса прочь. Она испытывала странное, почти нереальное и в то же время нестерпимо острое ощущение, что, кроме Криса, она потеряла и Нэнси. Что не осталось ничего, кроме груза слепой тщеты.

Глава 22

Было восемь часов субботнего вечера, и номер Кэтрин, со сваленными на полу вешалками, ковриками, несколькими предметами одежды, тонкой оберточной бумагой и двумя полузаполненными чемоданами, представлял собой печальное зрелище запоздалых сборов. Ее тяжелый багаж был отправлен заранее, и теперь, только что отпустив горничную, Кэтрин присела отдохнуть, окидывая взглядом разор в комнате – грязный ковер, пустые вазы, корзину с мусором, увядшие цветы, разбросанные по подоконнику. Каким-то образом эта свалка и неразбериха, казалось, символизировали ее собственную жизнь. Тщетно она пыталась убедить себя, что хаос будет ликвидирован, номер приведен в порядок, вычищен и обновлен. Увы, он будет подготовлен не для нее, а к приему нового постояльца.

Через три часа она отплывет на «Пиндарике» обратно в Англию – на том же старом судне, которое доставило ее сюда. Даже это показалось ей прямым отражением ее жизни. Аптон возвращался с ней. Час назад он с галантностью, которая ничего ему не стоила, заглянул в офис пароходства, чтобы забрать ее билет и убедиться, что ее каюта – поскольку Кэтрин забронировала ее в последний момент – в надлежащем виде.

И снова Кэтрин отметила добрый нрав Чарли. Он был заботливым парнем, хорошим другом. И все же она твердо знала, что он никогда не сможет быть для нее кем-то бо`льшим. Чарли был слишком слаб, слишком легкомыслен, слишком мягкотел, чтобы когда-либо разбудить ее чувства. Ее натура требовала кого-то, кто был полон жизни, кого-то сдержанного и глубокого, кто даже своим молчанием влиял бы на нее, кого-то, чья простота и непосредственность вызывали бы стремительную ответную волну нежности и любви.

Кэтрин снова подумала о Мэддене. Она любила его всем сердцем и душой, такой любовью, какой никогда не испытывала прежде и даже не надеялась испытать. Она никогда не перестанет любить его. Она уже признала, что ей суждено, как и бедняжке де Керси, вечно носить в груди эту тайную боль. Она думала о нем трезво. Они не виделись с вечера премьеры, но Кэтрин знала, что из отеля он съехал. Ее не удивило, что он не зашел к ней. Поначалу, возможно, она ждала его. Но теперь видела, что для простого прощания все слишком запутанно и слишком болезненно. Человеческие эмоции – вещь крайне тонкая. Поведение Нэнси, должно быть, сильно ранило его, изменило его мировоззрение, его представление о ценностях.

Она полагала, что, устав от женских капризов, он вернулся в Кливленд, разочарованный и в равной степени полный решимости закрыть болезненную главу своего недавнего опыта. Она помнила о телефоне под рукой, аппарате, который, возможно, был создан для восстановления связи между ней и Мэдденом, но Кэтрин скорее умерла бы, чем воспользовалась им. Это ей запрещали и собственная гордость, и горькие воспоминания о том моменте в «Метрополитен», когда она отказалась от своего счастья. Нет, нет! Если он не захотел прийти, значит так надо. Вот лучшее решение, безошибочное средство. Вот самый простой способ спастись.

Скоро он забудет ее, женится на какой-нибудь американской девушке, молодой и красивой, которая сделает его счастливым. Кэтрин поморщилась, не без боли вспомнив тот ранний тривиальный эпизод в своей жизни. По крайней мере, Джордж Купер недолго грустил по ней, и это был прецедент, который вполне мог подойти Мэддену. Никто ее не возжелает и не будет по ней скучать – она останется одинокой звездой на собственной орбите.

Кэтрин медленно встала и начала складывать последние вещи в чемодан. Нэнси в театре и, вероятно, не освободится, чтобы проводить ее. Подумав о Нэнси, Кэтрин вздохнула. Теперь племянница казалась такой незнакомой, такой далекой и непонятной. Она не захотела говорить ни о Мэддене, ни о своих собственных делах. Она решила посвятить свою жизнь служению сцене.

Успех Нэнси оказался не случайным, она сияла ярче звезд, и теперь ей было фактически гарантировано блестящее будущее. Очевидно, она не напрасно пожертвовала Мэдденом. Контракт с Моррисом был подписан. Весной она собиралась в Голливуд, где ей обещали жалованье, которое, пожалуй, удовлетворяло самые непомерные запросы. Более того, несмотря на свои обязательства перед Моррисом, она оставалась в лучших отношениях с Бертрамом, договорившись, что он будет заниматься театральной стороной ее деятельности. Он изменил структуру пьесы, усилив ее роль, придав ей дополнительные и более выразительные реплики. Он был полон энтузиазма и планов. Нэнси наверняка должна была сыграть главную роль в его следующей постановке. Бертрам дал специальное интервью для прессы под заголовком «Восходит новая звезда», в котором речь шла исключительно о Нэнси и его собственном безошибочном даре открывать гениев.

Кэтрин с какой-то меланхоличной решимостью захлопнула чемоданы. Теперь все было готово. Оставалось только позвонить в офис, дать указания портье и молча удалиться. В спальне было очень спокойно и необычайно тихо. Из соседнего номера доносились приглушенные звуки радио – исполняли знакомую, но до призрачности далекую песню. Кэтрин инстинктивно прислушалась, затем болезненно содрогнулась от воспоминания. Под эту музыку они с Мэдденом танцевали на «Пиндарике». Глупые слова и сентиментальная мелодия. Однако на глаза Кэтрин навернулись жгучие слезы. Она смахнула их. Мужество! Теперь ей оставалось только это. И все же мелодия не отпускала ее, играла на струнах ее сердца с навязчивой, отчаянной настойчивостью.

Кэтрин надела шляпу, накинула пальто. Окинула последним взглядом спальню и попыталась освободиться от наваждения. В руках и ногах ощущалась какая-то тяжесть, но голова была легкой. Она вошла в гостиную. И там, прямо в дверном проеме, стоял Мэдден.

Она замерла, как и ее сердце, которое спустя секунду затрепетало и сильно забилось. Его появление было таким неожиданным, таким болезненным и пугающим, что она восприняла это как обман зрения, как какую-то дикую фантасмагорию. Но это был он. И, твердый и собранный, из-за чего ее собственное волнение казалось жалким и нелепым, он шагнул к ней.

– Я не мог отпустить вас, не попрощавшись, – сказал он спокойно и дружелюбно.

Так вот оно что! Он пришел всего лишь попрощаться. Бешеный пульс Кэтрин успокоился, и на нее нашло какое-то неестественное оцепенение.

– В конце концов, – продолжил он более непринужденно, – мы давным-давно договорились, что должны быть друзьями. А теперь надо и расстаться хорошими друзьями.

Лицо Кэтрин было напряженным и бледным. От нее требовался какой-то ответ.

– Да, мы должны расстаться друзьями, – выдавила она.

– Вот именно. – Он с необычной живостью оглядел комнату и спросил: – А где Аптон?

– Уже на пароходе, – машинально ответила она.

– Ах! Какая жалость! Я и с ним хотел попрощаться.

Отвернувшись, все еще глядя в пол, она слегка покраснела. Его агрессивная жизнерадостность, какой прежде она в нем не замечала, поразила ее. В замешательстве ей пришлось призвать на помощь все свое достоинство.

– Я передам ему ваши слова, – тихо сказала она.

– Спасибо, Кэтрин.

Он помолчал, оживленно потирая руки, как мальчик рождественским утром:

– Ему повезло, что он с вами возвращается.

– Я рада, что вы так думаете.

Ей с трудом удавалось произносить слова так же беззаботно, как это получалось у него. Наступила гулкая тишина. Кэтрин чувствовала, что если не прекратит этот мучительный диалог, то умрет. Она молча подняла голову и заставила себя посмотреть на него.

– Я ухожу, – объявила она. – Думаю, что нам больше нечего сказать друг другу.

– Пожалуй! – встрепенулся он. – Только вот это осталось.

Небрежно сидя на краю стола, он, не выказывая никаких эмоций, извлек из наружного кармана пальто бумажный сверток.

– Я хотел не только попрощаться, но и подарить вам кое-что на память.

Она страдальчески посмотрела на него раненым взглядом, пойманная в ловушку собственных догадок. Машинально взяла протянутый ей маленький сверток. Непослушными пальцами развязала наконец бечевку, и обертка упала на стол. И тут Кэтрин почувствовала головокружение. Ничего не понимая, она рассматривала знакомый зеленый футляр. Открыла его – и не удержалась от вскрика. Внутри покоилась миниатюра Гольбейна.

– Вы! – выдохнула она наконец. – Это вы купили!

– Почему бы и нет? – беззаботно ответил он. – Это одна из тех мелочей, которые я вполне могу себе позволить.

Слов у нее не было. Оцепенев, как от яркой вспышки, она поняла, что это его поступок спас ее от катастрофы. Узнав о гибели Брандта, он немедленно начал действовать – через Эшера. Но как? Сбитая с толку, она пыталась нащупать связь между этим фактом и всеми ее предыдущими предположениями и не могла с этим справиться. Она дрожала, едва сдерживая слезы.

Он покачал головой:

– Вы не за того меня принимали, не так ли, Кэтрин? И в Лондоне, и в далеком Вермонте. Я далеко не беден. Я богат, настолько богат, что у меня нет нужды выглядеть таковым. У меня не какая-то там маленькая компания. С нее я начинал, но, думаю, за последние десять лет я весьма преуспел. Перед отплытием в Европу я осуществил последнее слияние. А теперь, если вам это интересно, Кэтрин, я президент «Интернэшнл адгезивс».

Кэтрин ошеломленно посмотрела на него. Упомянутое им название добило ее. Это была гигантская корпорация, оплот стабильности и славы. Ее реклама пестрела повсюду – от побережья до побережья. Корпорация изготавливала все клейкое – от липкой ленты до лейкопластыря. Ее облигации и льготные акции высоко котировались на Уолл-стрит и Лондонской бирже. Кэтрин смутно припомнила фотографии гигантского завода в каком-то журнале – акры фабричных зданий, литейные цеха, кожевенные мастерские, магазины и упаковочные линии, столовые, комнаты отдыха для сотрудников, игровые площадки, тренажерный зал и плавательный бассейн. И он, Мэдден, которого она считала человеком небогатым, был главой этой мощной корпорации, единственным ее владельцем. Это было уже слишком для осознания и без того подавленной Кэтрин.

– Я должна идти, – прошептала она. – Чарли ждет.

Ничего не видя перед собой, она положила миниатюру на стол и с опущенной головой направилась к двери.

Но он быстро шагнул вперед, заступив ей дорогу. Теперь перед ней был совершенно другой Мэдден. Вся его прежняя неуместная живость исчезла, а явная непоследовательность оказалась всего лишь маской. Лицо его осветилось огромной нежностью.

– Аптон не ждет, – твердо сказал он. – Он летит во Флориду ночным самолетом. Но он точно забронировал два места на судне. Для вас, Кэтрин. И для меня.

– Крис! – с тихой мукой воскликнула она.

Пристально глядя ей в глаза, он медленно произнес:

– Неужели вы думали, что я действительно отпущу вас? После того, как Нэнси сделала все, чтобы мы были вместе?

Она в недоумении посмотрела на него:

– Я не понимаю.

– Послушайте, Кэтрин, – продолжал он еще медленнее. – Нэнси знала, что мы любим друг друга. Она обнаружила это незадолго до премьеры. И сразу вдруг повзрослела, открыв истинную глубину своей натуры. Она сделала то, что считала лучшим, и так, как считала лучшим.

В мгновение ока Кэтрин все стало ясно.

– Нэнси, – прошептала она.

Он кивнул:

– Это Бертрам меня просветил, а потом я сам разобрался. Он говорит, что это дело рук Нэнси. Теперь она пойдет в гору, заберется на самый верх. Она, конечно же, сыграет Офелию. Что касается нас – что ж, нам остается ее поддерживать.

Глаза Кэтрин затуманились от слез, сердце сжалось, как будто не в силах выдержать переполнявшие его чувства. Затем она оказалась в его объятиях. Он словно в утешение привлек ее к себе, чувствуя, как бьется ее сердце.

– Да, мы действительно обвенчаемся, – пробормотал он. – В вашей маленькой старой церкви, Кэтрин, той, что недалеко от старого дворика Степл-Инн. Именно там я влюбился в вас, хотя тогда и не осознавал этого. Мы ненадолго задержимся в Лондоне, уладим оставшиеся у вас дела, а затем отправимся обратно в Вермонт. Я знаю кое-кого, кто будет очень рад увидеть вас там. После этого не помешало бы заглянуть в Кливленд. Там довольно красивое место, Кэтрин. Прямо на холме. Думаю, мы могли бы построить там дом, в котором были бы счастливы.

Она ничего не сказала. Она была слишком переполнена эмоциями, чтобы говорить. Кэтрин прижалась щекой к его пальто. И тут ее взгляд упал на миниатюру, которая лежала на столе во все еще открытом футляре. Волна счастья и облегчения захлестнула ее. Как же безумно она заблуждалась, считая, что ее судьба как-то связана с этим печальным портретом! Нет, ее судьба была связана с одной только радостью. Она навязала этому изображению собственные дурные фантазии. Наконец с этим было покончено – с кошмаром, которому не бывать, отныне и навсегда. Ее уделом было отнюдь не одиночество. Теперь в обращенных на нее глазах Люси де Керси не читалось ни печали, ни затаенной обиды, а только улыбка.

Два часа спустя они стояли на верхней палубе «Пиндарика», наблюдая, как медленно исчезают вдали посверкивающие квадраты и прямоугольники Нью-Йорка, весь его небесный узор. Тускло мерцала бархатно-мягкая ночь, наполненная игрой воды и тихим урчанием двигателей. Луна проливала на обоих свое сияние и прокладывала длинную прямую дорожку по водной глади, которую почти бесшумно рассекал пароход. Они стояли у перил. Мэдден крепко прижимал Кэтрин к себе одной рукой. В словах не было нужды. Но внезапно они услышали за спиной чьи-то шаги. Это оказался стюард.

– Что такое? – обернувшись, спросил его Мэдден.

– Мне поручили передать это лично, сэр, – прозвучало в ответ.

Мэдден разрезал ленту и открыл коробку. Затем он молча протянул Кэтрин букетик блеснувших в лунном свете белых гвоздик.

А на открытке было написано: Будьте счастливы. Нэнси.

Ночные бдения

Глава 1

Было почти шесть часов утра, но за окном все еще стояла промозглая зимняя тьма. В маленьком изоляторе больницы Шерефорда царила тишина, странная тишина помещения, где находится больной, нарушаемая только тонким и хриплым звуком – дыханием ребенка на отгороженной в конце палаты кроватке.

Сидя неподвижно возле нее, медсестра Ли не сводила глаз с ребенка, – превозмогая усталость, она всю ночь напролет истово несла свое бдение. Ее пациентом был двухлетний мальчик, и на табличке, смутно видневшейся над кроваткой, значилось всего два простых, но полных сурового смысла слова: дифтерия гортани. Серьезная инфекция. И случай серьезный. Прошлой ночью, когда ребенка доставили на «скорой помощи», его спасла только экстренная трахеостомия. Медсестра Ли сама помогала доктору Хэссоллу при операции. И теперь, с крошечной серебряной трубочкой, поблескивающей среди бинтов на тонкой шее, с десятью тысячами единиц противодифтерийной сыворотки, вступившей в схватку с ядом в крови, малыш сопротивлялся, начиная медленно отползать от темной пропасти смерти.

Повинуясь внутреннему чутью, медсестра Ли беззвучно пошевелилась. Наклонившись к больному, она вынула канюлю из трахеостомической трубки, ловко очистила ее и тут же вставила обратно. Ребенок задышал легче, мягче. Затем медсестра подогрела на спиртовке чайник с длинным носиком, отчего по тенту, прикрывающему кроватку, распространилась струя пара. А затем, взглянув на часы, она наполнила стрихнином шприц, который лежал рядом на столе, и тремя спокойными движениями ввела предписанную дозу в бедро ребенка. Малыш едва отреагировал на быстрый укол.

Медсестра несколько скованно откинулась на спинку деревянного стула. Ощущение, что маленький пациент постепенно преодолевает ужасный кризис болезни, наполнило ее, несмотря на чуть ли не крайнюю усталость, глубокой и волнующей радостью. Это было то, ради чего она жила, – тайный посыл, сама цель ее жизни. Освещенная только затененной лампой Энн Ли сидела возле своего маленького пациента, подперев щеку ладонью, – для опытной медсестры она выглядела невероятно юной. Ей было всего двадцать четыре. Тем не менее она только что закончила трехлетнее обучение в Шерефорде и получила сертификат. Стройная, с тонким, чутким лицом и красивыми умелыми руками, она была наделена довольно жесткой красотой, что искупалось мягкими очертаниями рта и неизменным блеском больших темных глаз. Аккуратная бело-голубая униформа смотрелась на ней идеально. В неподвижности Энн чувствовалось ожидание. Пробило уже шесть часов, и ее с минуты на минуту должны были сменить. Мысль о том, что ей на смену придет Люси, родная сестра, вызвала слабую нежную улыбку на губах Энн. Она обожала Люси и всегда окружала ее любовью и заботой, хотя была всего лишь на полтора года старше. Возможно, так получилось потому, что они слишком рано и внезапно лишились родителей. Эта трагедия поставила девочек перед необходимостью зарабатывать себе на жизнь. Энн всегда хотела быть медсестрой, и вслед за ней, с разницей в несколько месяцев, Люси тоже приняли в шерефордскую больницу.

Часы в палате этим зимним утром показывали десять минут седьмого, когда Люси заступила на дежурство. Опоздания в Шерефорде осуждались, но при появлении сестры на лице Энн не мелькнуло и тени упрека. Она просто встала, безропотно улыбнувшись в знак приветствия. Затем она размяла одеревеневшие мышцы и начала вполголоса перечислять записи в книге дежурств. Других серьезных случаев в маленьком изоляторе не было – два взрослых пациента, также находившиеся здесь, уже выздоравливали после легкой дифтерийной инфекции. Все внимание необходимо было сосредоточить на этом ребенке.

– Ты поняла, Люси? – заключила Энн, повернув голову в сторону кроватки. – Остальное в палате уже не так важно. То есть ты должна следить только за малышом. Садись на этот стул и не вставай, пока в восемь часов не придет сестра Холл.

Люси кивнула и села. Она неохотно, с недовольным видом выслушала Энн, как будто считала ее наставления совершенно излишними.

– И еще пленки[27], – добавила Энн, задержавшись на мгновение, – она пыталась донести до Люси то, что особенно не давало ей покоя в данном случае. – Понимаешь, сыворотка начинает их размягчать. И время от времени они забивают трубку. Вот за чем ты должна следить.

– Да знаю, знаю, – коротко ответила Люси, как будто считала, что подобные объяснения ей не требуются. – Я не хуже тебя слушала эти скучные лекции старого Хэссолла.

Энн больше ничего не сказала. Иногда резкость Люси глубоко ранила ее. Но впрочем, Люси всегда была колючей по утрам. Энн постояла мгновение, посматривая на ребенка, находящегося в полубессознательном состоянии, затем вышла из палаты, взяла в вестибюле свой плащ с капюшоном и, миновав вращающиеся двери, оказалась в больничном дворе.

Тьма еще не рассеялась, и несколько звезд бледно сияли на тяжелом небе. Резкий ветер набросился на ее напрягшуюся фигуру, но она с благодарностью повернулась к нему лицом. Всегда после ночного дежурства, какой бы ненастной ни была погода, Энн останавливалась на несколько минут, чтобы вдохнуть принесенную с моря утреннюю свежесть. Вдали за скоплением небольших больничных корпусов чернел Шерефорд, суровый маленький городок с мрачными шахтами и флотилией рыбацких судов, выходивших в море на промысел. Так худо-бедно и существовала тут, в Северной Англии, эта община.

Как бы она ни любила Шерефорд, это была всего лишь провинция. Она же строила большие, даже грандиозные планы в отношении Люси и себя самой. Когда Люси в следующем месяце получит сертификат, они вместе отправятся в какую-нибудь больницу большого города.

Кто знает, может, они еще покорят этот мир! Энн снова счастливо улыбнулась своим тайным мыслям и повернулась к дому, где жили медсестры.

Тут она услышала крик. Вздрогнув, она резко остановилась, заметив фигуру, отчаянно бегущую к ней сквозь темноту.

Глава 2

Когда Энн вышла из палаты, Люси попыталась поудобнее устроиться на стуле. Но было жестко, и она еще не совсем проснулась. У нее не получалось расслабиться, и раздражение на ее хорошеньком личике стало лишь заметнее. Она ненавидела рано вставать, ненавидела входить в темную палату. Это было худшим в дежурстве: покидать теплую постель в такое нелепое время. И больше всего она ненавидела то, что у нее не оставалось времени выпить чашку чая.

Люси не могла обойтись без утренней чашки чая, помогающей ей собраться, восстановить самообладание. И чем больше она думала об этом, тем больше росло раздражение. Она была пухленькой малышкой, беззаботной на вид, но с острым вызывающим взглядом. Мягкие светлые волосы кокетливо выбивались из-под чепца медсестры. В хорошем настроении она выглядела шаловливой, смелой и полной веселья. Теперь, однако, она испытывала досаду, отчего ее лицо помрачнело.

Внутри все в ней кипело от возмущения, пока не выплеснулось наружу. Она сказала себе, что Энн просто суетливая старая тетка и к тому же своевольничает где не надо! Какое право она имеет что-то диктовать? С ребенком все в полном порядке. В свое оправдание Люси пощупала тонкое запястье малыша. Да, пульс отличный – быстрый, конечно, но довольно устойчивый. Уж на минуту она может отлучиться. А она должна, просто обязана выпить чашку чая. Люси встала и бесшумно прошла на кухню отделения.

А в палате в своей кроватке зашевелился больной ребенок. Несколько секунд после того, как Люси оставила его, он лежал на спине, часто, но ровно дыша, и пар мягко струился по бледному, обращенному кверху лицу. Длинные темные ресницы углубляли синие тени под глазами. Крошечная рука, высунутая из-под одеяла, была нервно сжата в кулачок, точно сражалась с каким-то невидимым врагом.

Внезапно состояние больного переменилось. Дыхание ребенка сбилось с размеренного ритма – воздух наполнился влажным свистящим звуком, похожим на бульканье, и в то же мгновение из отверстия трахеостомической трубки в горле вырвался зеленоватый сгусток дифтерийной пленки. Так он и висел на конце трубки, втягиваясь с каждым затрудненным вдохом и выползая наружу с каждым выдохом.

В пустой, затемненной палате наступили страшные минуты. Схватка со смертью была ужасна. Больной малыш из последних сил пытался устранить то, что мешало дышать. Он сцепил ручки, лицо потемнело от напряжения, ноги задергались. Но усилия были напрасны – удушающая пленка никуда не делась. Ребенок дышал все поверхностнее, все судорожнее. Лицо приобрело мертвенно-бледный оттенок. Маленькая грудная клетка конвульсивно сотрясалась от усилий втянуть драгоценный воздух. Такую муку невозможно было вынести. Последний ужасный спазм, последний задыхающийся звук – и все стихло. Крепко сжатые в кулачок пальцы медленно раскрылись, будто лепестки какого-то необычного цветка. Наконец ребенок замер, раскинув руки, словно о чем-то моля.

Именно тогда Люси и вернулась в палату. Придя наконец в себя после чашки горячего чая, полностью восстановив хорошее настроение, она подошла к кроватке с безмолвно лежащим там ребенком. И тут на нее разом обрушился смысл произошедшего. Ее глаза расширились от ужаса. Истерический крик застрял в горле. Она абсолютно потеряла голову. Вместо того чтобы прочистить трубку и попытаться немедленно восстановить дыхание, она заломила руки и в дикой панике бросилась из палаты, зовя на помощь свою сестру.

Глава 3

Три минуты спустя Энн уже была у кроватки. Выдернула забитую и бесполезную теперь трубку. С помощью щипцов расширила отверстие в трахее, очистила его от пленки и принялась отчаянно делать искусственное дыхание. С застывшим и побледневшим лицом, она воскликнула сдавленным голосом:

– Принеси стрихнин! И ложку камфорного масла. А также чистого эфира.

Люси все послушно принесла дрожащими руками. Энн ввела стрихнин, затем камфору.

Лихорадочно, неистово она продолжила делать ребенку искусственное дыхание. На лбу у нее выступили капли пота, губы побледнели. Надеясь вопреки здравому смыслу, она не прекращала попыток; Энн делала все, что в ее силах, но в глубине души знала: это бесполезно. И наконец тем же тоном, каким прежде отдавала команду Люси, Энн сказала:

– Позови главную.

Люси вздрогнула и, пошатнувшись, вышла из палаты.

Казалось, почти тут же палату наполнили люди: главная медсестра Леннард в домашнем халате, старшая медсестра Холл, медсестры Грегг и Дженкинс, последняя, без воротничка и манжет, казалась незнакомкой, затем появился сам старый доктор Хэссолл. Все они тут же начали что-то делать, чтобы спасти ребенка. Энн, выпрямившись, стояла у кроватки, наблюдая за ними – их бесполезными, совершенно бесполезными действиями. Рядом с ней, сцепив руки, застыла взволнованная Люси.

Наконец главная медсестра подняла голову. Это была хрупкая дама с абсолютно седыми, сейчас непривычно растрепанными волосами и пристальным суровым взглядом. Посмотрев на Энн, она спросила напряженным, обвиняющим тоном:

– Как это случилось?

Последовала пауза, которая казалась бесконечной. Затем Энн ответила:

– Трубка закупорилась. Мы сделали все, все, что могли.

– Почему вы позволили закупориться трубке? – резко спросил доктор Хэссолл.

Снова тишина.

Доктор Хэссолл натянул простыню на лицо мертвого ребенка. Медсестра Грегг ушла на кухню. Это была довольно неприятная женщина с резкими чертами лица, всегда испытывавшая к Энн смутную враждебность. Теперь она поспешно вернулась с видом человека, сделавшего открытие, и заявила:

– Я кое-что выяснила, мисс Леннард. Кто-то только что готовил чай на кухне отделения.

Все взгляды устремились на Энн.

Главная, сдержав эмоции, постаралась, чтобы ее голос прозвучал невозмутимо:

– Вы действительно готовили чай на кухне, когда должны были следить за своим пациентом?

Энн заставила себя выдержать холодный взгляд мисс Леннард. Скажи она правду – и Люси пропала.

– Ну… – Она запнулась, пытаясь выгородить сестру, и беспомощно смолкла.

Последовал еще один неумолимо обвиняющий вопрос:

– В какое время трубка закупорилась?

Этот вопрос был более опасным, чем предыдущий. Для Люси он означал конец. Живо, безошибочно Энн представила последствия. Люси еще не получила сертификат. Это ужасное событие означало крах ее даже еще не начавшейся карьеры. Защитить любимую сестру – таков был инстинкт, проснувшийся в ней. Почти безотчетно она приняла решение. Ради Люси она солгала:

– Без пяти минут шесть я почувствовала усталость. Я решила заварить себе чаю. Я была уверена, что с пациентом все в порядке. Когда Люси пришла на дежурство, она позвала меня. Я увидела, что произошло. Мы пытались ему помочь. – Энн посмотрела на часы в палате, затем снова мужественно перевела взгляд на главную медсестру. – Мы почти сорок пять минут пытались ему помочь. Но это было… это было бесполезно!

С тонких губ медсестры Грегг сорвался вздох, а со стороны доктора Хэссолла донесся негодующий возглас. Довольно долго все молчали. Энн продолжала стоять, выпрямившись. Люси, держась за спинку кровати, казалось, лишилась дара речи.

Наконец мисс Леннард ледяным тоном сказала Энн:

– Идите в свою комнату. С вами разберутся позже.

Глава 4

Время шло медленно, и Энн в своей комнате больше ничего не оставалось, как только ждать. Ей отвели крошечную, узкую комнату в конце коридора дома медсестер. В течение трех лет это был ее дом. Здесь она ложилась, уставшая, после рабочего дня. Здесь вставала, чтобы встретить новый рассвет. Здесь хранились ее личные вещи – фотография родителей, фотография Люси, школьного класса, старые платяные щетки в серебряной оправе, принадлежавшие ее матери. Но теперь этот дом казался Энн каким-то чужим. Или она ему. Ее обостренный слух улавливал отдаленные звуки больничной рутины. Но пока тянулся этот долгий и мучительный день, никто к ней не приходил.

Затем, около трех часов, сердце екнуло от стука в дверь. Это могла быть главная медсестра. Но нет, когда дверь открылась, за ней, поджав губы, стояла лишь сестра Дженкинс. В руках у нее был поднос. Она пристально посмотрела на Энн, затем с невольной теплотой произнесла:

– Меня не должно быть здесь. Ты это знаешь. Если меня тут увидят, голову снесут. И все же я не могла отделаться от мысли, что ты голодна.

– Спасибо вам, сестра. Но я не хочу есть.

– Не говори глупости. Тебе понадобятся все силы для того, что тебя ожидает.

Под острым и назойливым взглядом сестры Дженкинс Энн принялась за принесенные бутерброды и какао. Тощая, бранчливая, небольшого росточка, женщина неопределенного возраста, Марта Дженкинс была меланхолическим воплощением жизненной неудачи. Ей, вероятно, перевалило за шестьдесят. И все же где-то под этой иссушенной внешностью скрывалось сердце. Она испытывала большую привязанность к Энн, но скорее умерла бы, чем призналась в этом.

– В хорошеньком же положении ты оказалась, – кисло заметила она теперь. – И какой переполох устроила в больнице. Тут все просто гудит. Сестра Грегг сказала, что рано или поздно это должно было случиться. Мол, у тебя шло все слишком хорошо, чтобы оказаться правдой.

– Сестра Грегг всегда была моим другом, – с внезапной горечью произнесла Энн.

– О, а я заступилась за тебя, – ответила сестра Дженкинс. – Я велела им заткнуться.

Энн помолчала. Если она и нуждалась в защите, то эта старая добрая душа тут мало чем могла помочь.

– Где Люси? – спросила она.

– На дежурстве. Она почти ничего не говорит.

Снова тишина.

– Как вы думаете, что они со мной сделают? – глухо прозвучал голос Энн.

– Боюсь, ты это узнаешь слишком скоро. В пять часов заседание специального комитета.

Сестра Дженкинс подалась вперед и похлопала Энн по руке. Ее выцветшее старое лицо внезапно наполнилось сочувствием.

– Не бери в голову, моя дорогая. Все, что они могут, – это вышвырнуть тебя вон. И, попомни мои слова, это лучшее, что могло когда-либо случиться с тобой. – Старая Марта сделала паузу, чтобы глубоко вздохнуть. – Раз уж зашла об этом речь, я выскажу тебе свое мнение. А заодно и дам совет. Быть медсестрой – отвратительная работа. Тебе лучше держаться от нее подальше. Я сыта этим по горло. Сама столько лет работала до изнеможения. И что получила в награду? И пенни не скопила за каторжный труд, на который угробила свою жизнь. И когда я выдохнусь, когда мои ревматические кости больше не смогут меня носить, меня просто выбросят, как старый ботинок, без всякой пенсии. Только работный дом – вот что мне останется. И таких, как я, сотни. Позор, хоть к Небесам взывай. И ты знаешь, что я права, хотя у тебя ушло на это всего три года. Ты знаешь, что жизнь – это рабство.

Ты была беспечна и наивна, – продолжала Дженкинс, – но то, что с тобой случилось, – это настоящее счастье. Беги, моя дорогая, и держись отсюда подальше. Выходи замуж за того парня из гаража, который к тебе неравнодушен, – Джо Шанд, верно? Пусть у вас будет собственный дом и много деток. Вот уж за кем придется поухаживать! И поверь мне, только уход за детьми и нужен любой нормальной женщине. Молю Небеса, чтобы так у тебя и получилось!

Старая медсестра явно утомилась, излив душу, и замолчала. Энн пристально посмотрела на нее. На мгновение она забыла о своей теперешней беде – так жаждала выразить самое сокровенное, что было у нее в сердце. И тихо сказала, как бы самой себе:

– Я знаю, многое из того, что вы говорите, правда. Но я люблю свою работу. Это замечательная работа – работа, в которой действительно есть смысл. Нам ужасно мало платят, нам приходится со многим мириться. Но это можно изменить. Если мы будем держаться вместе, бороться вместе, мы сможем добиться для себя лучших условий. Это одно из величайших моих желаний – попытаться так и сделать. Но даже если бы нам всегда приходилось работать в самых ужасных условиях, я думаю, что все равно стоило бы стать медсестрой.

Медсестра Дженкинс шмыгнула носом и поднялась:

– Что ж, твои теории очень хороши, моя дорогая. Но похоже, на практике они не срабатывают. Послушай моего совета, девочка, и кончай с этим делом, пока не поздно.

Оставшись наедине со своими мыслями, Энн с новой силой ощутила ужасную абсурдность положения, в котором оказалась. Какой, видимо, лицемеркой посчитала ее Марта! И все же решимость Энн только росла. Она выбрала линию поведения. Чего бы это ни стоило, она должна защитить Люси.

Глава 5

В половине шестого последовал страшный вызов от главной медсестры. Когда Энн вошла в знакомый кабинет мисс Леннард, в висках у нее застучала кровь.

Главная сидела за своим столом, а рядом расположились четыре члена больничного комитета: Амос Грин, представитель шахтеров, мистер Уэзерби, владелец шахты, Стейплс, аукционист, и преподобный мистер Дэвид Перрин. Все они с бесстрастными лицами внимательно разглядывали Энн. Рядом с главной медсестрой, делая вид, что просматривает какие-то бумаги, стоял доктор Хэссолл. На Энн он даже не взглянул.

На мгновение воцарилась тишина. Затем мисс Леннард резко проговорила:

– Медсестра Ли, мы рассмотрели ваш случай: это самый серьезный проступок из всех, с какими мы сталкивались. У вас есть что сказать в свое оправдание?

По телу Энн пробежала холодная дрожь. Что она могла ответить такого, что не выдало бы Люси? Члены комитета сидели как судьи на скамье.

– Мне действительно нечего сказать, – запинаясь, пробормотала она.

– Нечего! – воскликнул Амос Грин. – Ты даже не можешь хоть как-то объяснить эту свою чертову оплошность?

Энн пристально посмотрела на коренастого представителя шахтеров. Он дружил с ее отцом, часто угощал Энн сладостями, когда она была ребенком.

– Вы хотите нас убедить, – мягко спросил преподобный мистер Перрин, – в полной своей вине?

Энн покорно кивнула.

Члены комитета посовещались. Наконец Энн услышала, как мистер Уэзерби, председатель, говорит:

– Какой смысл продолжать?

Он сделал знак мисс Леннард.

Главная облизнула пересохшие губы.

– Медсестра Ли, – сказала она, – я не могу передать вам, каким ужасным потрясением стал для меня ваш проступок. Что одна из моих медсестер, а именно вы, Энн Ли, окажется виновной в таком нарушении своих профессиональных обязанностей… – Ее голос дрогнул, она замолчала, беспомощно махнув рукой.

При этих словах доктор Хэссолл отвернулся от окна.

– Неудивительно, что вы не можете найти слова, мисс Леннард, – с горечью произнес он. – Тут их и не подберешь. – Он взглянул на Энн. – Из-за вашей абсолютно чудовищной халатности была бессмысленно потеряна человеческая жизнь. А вы стоите тут как истукан. Посмотрел бы я на вас, если бы вам, а не мне пришлось объясняться с матерью этого ребенка. Вам нечего сказать в свое оправдание?

Энн испытывала страстное желание выпалить всю правду, реабилитировать себя. Очиститься от этого ужасного позора было величайшим искушением ее жизни. С огромным усилием она подавила порыв. Она стояла молча, опустив глаза, – и заметно дрожала.

Глава 6

Мисс Леннард обменялась взглядами с доктором Хэссоллом и председателем и невольно вздохнула:

– Тогда ничего не поделаешь. Вы должны отвечать за последствия. Вы уволены со своей должности. Вы покинете больницу не позднее завтрашнего дня. Только послужной список спас вас от худшего наказания – лишения сертификата. Некоторые члены комитета хотели, чтобы этот случай был передан на рассмотрение совета медсестер. Но из уважения к вашей предыдущей безупречной работе мы решили замять дело. Вы можете попытаться устроиться в каком-либо другом месте. Это зависит только от вас. Я, конечно, не могу дать вам никаких рекомендаций. Я не желаю больше вас видеть. Прощайте.

Энн невидящими от слез глазами смотрела на главную. То, что эта мудрая и добрая женщина, которая обучала и поощряла ее, чье уважение, как Энн не сомневалась, она заслужила, теперь осуждала ее и испытывала к ней абсолютное презрение, отзывалось в сердце невыносимой болью. Но что можно было сделать? Ничего.

Когда Энн отвернулась, доктор Хэссолл нанес последний удар:

– Нет в мире ничего хуже, чем плохая медсестра. И нет ничего лучше, чем хорошая. Помните об этом, медсестра Ли. Помните всю жизнь.

Выйдя из кабинета, Энн вытерла глаза, затем поспешила к себе. К счастью, она никого не встретила. Держась за сердце и задыхаясь, будто от бега, она добралась до своей комнаты. Ее ждала Люси.

– Энн! – воскликнула Люси. – Что у тебя? Весь день не могла вырваться к тебе. Из-за этой проклятой Холл пришлось дежурить до пяти часов. Скорее! Скажи мне! Что у тебя?

– Ничего. – Энн говорила медленно, как будто откуда-то издалека. – Меня выгнали. Вот и все.

Люси вздохнула с облегчением:

– Только и всего?

Взгляд Энн по-прежнему оставался отстраненным. И все же сквозь болезненный туман эмоций она ощутила эгоизм сестры.

– Разве этого недостаточно? – сказала она.

– О, понимаю, понимаю! – виновато воскликнула Люси. – Но я подумала, что могут завести дело, полицейское расследование – это гораздо хуже. Я была готова к тому, чтобы признаться во всем. Я все думала, что они могут сделать что-то ужасное.

Энн гневно развернулась. Ее вдруг охватила злость – горячая, неистовая злость.

– Ты бы лучше думала как следует этим утром. Тогда бедный ребенок был бы жив. О! Просто ужасно, какой-то кошмарный сон! Я не могу поверить, что все это на самом деле.

Люси напряглась.

– Мне еще не поздно признаться, – жестко заявила она. – Я сделаю это, если надо. Не думай, что я боюсь. Я сейчас же пойду к главной.

– Она тебе не поверит, – сокрушенно сказала Энн. – Подумает, что ты пытаешься меня выгородить.

В маленькой комнате воцарилась тишина, печальная, несчастливая тишина. В мучительной тоске Энн смотрела в окно, Люси упрямо прикусила губу. Затем со словами искреннего раскаяния она бросилась к Энн.

– О, прости, правда прости! – всхлипнула она. – Я не понимаю, как вообще такое случилось. Поразительно, что ты взяла вину на себя. Никогда на такое не решилась бы, никогда, никогда! Я не настолько смелая. И мне никогда бы не выдали сертификат. Для меня это был бы конец. Но ты легко можешь найти другую работу, Энн. И когда сдам экзамен, я перееду к тебе. В любом случае мы бы не остались здесь надолго, правда, Энн? Мы бы не стали гробить наши жизни в такой дыре, как эта? Но конечно, если надо, я все равно признаюсь…

Глава 7

Люси чуть ли не в истерике что-то бормотала, а Энн успокаивала ее, прижав к себе и гладя по голове. Она так любила сестру, что принесенная ради нее жертва стала не просто необходимой, но и неизбежной. Они сидели вместе на краю кровати, глядя в окно, представляя где-то на горизонте свое будущее, тогда как в вечерних сумерках проклевывались далекие городские огни.

– Куда ты поедешь? – прошептала Люси.

Энн уже обдумала это. Она всегда связывала свою судьбу с большим городом. Теперь ей представился такой шанс – пусть неожиданно и в связи с печальными обстоятельствами.

– Я поеду в Манчестер, – сказала она. – Так что не волнуйся. Я быстро найду работу. Там много предложений. Это не так уж далеко от тебя, моя дорогая.

На мгновение воцарилась тишина, затем Энн, поколебавшись, заговорила снова:

– Только вот о чем я хочу тебя попросить, Люси. – В темноте комнаты ее голос звучал угрюмо. – Раз ты считаешь, что я что-то сделала ради тебя, то сделай и ты кое-что ради меня. Обещай никогда больше не быть такой безответственной. Обещай мне, что больше никогда ничего подобного с тобой не случится, что ты полностью осознала свою вину. Обещай мне быть хорошей медсестрой.

– Обещаю, – прошептала Люси, подавляя рыдание.

Когда Люси ушла, Энн стала собирать вещи. Она уже приняла решение уехать завтра на рассвете. Не то чтобы ее так терзало столь суровое увольнение. Но она не перенесет встречи с другими медсестрами в общей палате, их комментариев, соболезнований или нападок. Сейчас лучший выход – разом покончить со всем этим.

И все же было важно сделать еще кое-что. В одиннадцать часов вечера, когда в доме медсестер погасили свет, она спустилась по лестнице, незаметно прокралась через двор к небольшому каменному строению, стоявшему отдельно, как крошечная часовня, вплотную к внешней стене. Это был больничный морг.

Энн бесстрашно вошла внутрь. Там несколько растаявших на глазах мгновений она с застывшим лицом смотрела на то, что теперь хранится в этом безмолвном месте. Она думала о том, как трагична смерть маленького ребенка. Как вдвойне трагична бессмысленная смерть. Ее душа трепетала. Она молилась так, как не молилась еще никогда в жизни: за сестру, за себя, за их будущее, чтобы поодиночке и вместе они могли искупить ужасную ошибку Люси. Затем, странно успокоенная, она вернулась обратно и скользнула в постель.

Наутро, без четверти шесть, у Энн зазвонил будильник. Она встала, быстро оделась и, подхватив свой единственный чемодан, вышла из комнаты. В этот час она не желала никаких высокопарных прощаний. Проходя мимо комнаты сестры, она подсунула записку под дверь. Энн чувствовала, что Люси ее поймет. Затем она спустилась по безлюдной лестнице и в последний раз вышла из ворот больницы.

Моросило. Мягкий мелкий дождик с моря обволакивал сеткой тумана ее волосы и крошечными бусинками прилипал к синей ткани плаща. По дороге в город она ни разу не оглянулась, чтобы не дать воли слезам.

Она прошла с четверть мили, когда громкий автомобильный гудок заставил ее резко остановиться, и тут же подержанный седан свернул вправо по мокрой брусчатке и, выдав из-под колес сноп брызг, затормозил у обочины тротуара рядом с ней. В следующую минуту возле Энн оказался Джо Шанд, невысокий, светловолосый, в грязном комбинезоне, – на его круглом добродушном лице появилось довольно необычное и чуть ли не трогательное выражение заботы.

– Подумал, ты собираешься на шесть тридцать.

Энн уяснила весь подтекст произнесенного с запинками замечания Джо.

– Значит, ты знал, что я уезжаю? – медленно произнесла она.

– Да ведь весь город знает…

Джо спохватился, но было поздно – Энн все поняла. В Шерефорде знали о ее увольнении, – несомненно, люди на улицах передавали слух друг другу.

Энн оставалось лишь проглотить горькую пилюлю. Она прикусила губу.

– Я должна спешить, Джо. Едва успеваю на поезд.

– Нет-нет, – смущенно возразил он. – Вот почему я здесь. Не хочу, чтобы ты тащила этот чемодан. Кроме того, если сядешь на местный поезд в шесть тридцать, тебе придется пятьдесят минут ждать на узловой станции Гримторп. Послушай, Энн! Давай я довезу тебя до узловой. Для меня это пустяки, всего каких-то тридцать миль. И это избавит тебя от стольких хлопот.

Энн всмотрелась в его простое, честное лицо. Он говорил по делу. Его предложение экономило время, избавляло ее от нескольких нежелательных встреч на местном вокзале.

– Спасибо, Джо, – спокойно поблагодарила она его. – Это в твоем духе – все рассчитать.

Глава 8

Минуту спустя они уже ехали в направлении Гримторпа. Джо прекрасно водил машину. Это было его единственное по жизни достижение – превосходное знание механики автомашин и умение ими управлять. Его призвание. Во всем остальном он был неловок и не уверен в себе. И теперь он ехал молча. Глядя на его приятный, но не слишком волевой профиль, Энн заметила, что Джо что-то сильно беспокоит. Забеспокоилась и она. Она знала его с детства. Они с Джо и Люси вместе ходили в школу, вместе искали птичьи гнезда в лесу, вместе пели в церковном хоре, вместе росли. И Джо так часто просил ее выйти за него замуж, что это вечно приводило ее в замешательство.

Они были в пяти милях от города, когда Джо мрачно высказал причину своего беспокойства:

– Энн! Я вообще не могу разобраться в этом деле. Какая-то бессмыслица. То, что они говорят. Амос Грин, например. Он приходил к нам домой прошлым вечером. Я ему не верю. Ради всего святого, Энн, расскажи, что там случилось.

Энн упрямо покачала головой:

– Я не хочу говорить об этом. Все кончено. Я решила забыть прошлое – навсегда.

Для Джо слово Энн было законом. Однако на сей раз он не успокоился.

– Но это чушь, – снова вырвалось у него. – Мне не нравится то, что происходит. Какая-то бессмыслица. Почему ты уезжаешь?

– А почему я должна остаться? – ответила она, запоздало сообразив, что сказала лишнее.

Он тут же воспользовался ее промашкой:

– Потому что я хочу, чтобы ты осталась. Потому что я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж. Ты нужна мне, Энн. Мы могли бы что-то начать вместе – какое-нибудь доброе и надежное дело. Я мог бы куда-нибудь устроиться, и, кроме того, – Джо покраснел и запнулся от смущения, – я люблю тебя. Пожалуй, я мог бы помочь тебе справиться с теперешними трудностями.

Тронутая такой преданностью, Энн молчала. Вопреки своим намерениям, она испытала чуть ли не искушение бросить все и обрести дом и покой с Джо. И все же что-то удерживало ее от этого, что-то неуловимое, что-то странное и глубокое.

– Не дави на меня сейчас, Джо. – Она попыталась успокоить его. – Ты же видишь, что я расстроена. Давай вернемся к этому в другой раз, если захочешь.

Лицо Джо оживилось, он открыл и закрыл рот, с трудом сдержавшись от реплики. Энн больше чем когда-либо прежде дала ему поводов для надежды. Брякни он что-нибудь не то – и все будет испорчено. Однако он ехал медленнее, чем раньше, продлевая время их общения, и добрался до узловой станции Гримторп всего за четыре минуты до отправления экспресса на юг. Он едва успел купить ей какие-то журналы и газеты в книжном киоске.

– Береги себя, Джо, – сказала Энн. Затем в качестве своего последнего и самого важного напутствия она крикнула: – И позаботься о Люси.

Она помахала ему на прощание из окна купе, и экспресс со свистом скрылся за поворотом.

Поездка в Манчестер была унылой – через суровую индустриальную местность, промокшую и грязную. Среди отвалов шлака и мусора под дождем поднимались над домами высокие дымовые трубы. Тянулись провинциальные городишки – темные и уродливые, побитые непогодой, покрытые копотью.

И все же Энн занимало нечто большее, чем виды за окном и погода. Хотя все произошедшее ошеломило ее, хотя привычный уклад жизни оказался сломан, она, как и говорила Джо, была полна решимости забыть прошлое. Открыв «Зеркало медсестры», она внимательно просмотрела страницы объявлений и нахмурилась. Там не было ничего, ни одной вакансии медсестры для работы в Манчестере. Это был серьезный удар. Требовалось немедленно найти работу – меньше всего хотелось снимать жилье в городе и слоняться без дела, пока что-нибудь не подвернется. Если бы до этого дошло, она вскоре осталась бы без средств к существованию.

Энн с волнением открыла «Кларион», местную манчестерскую ежедневную газету, на странице с объявлениями, и лицо ее мгновенно просветлело. В верхней части первой колонки она прочла: «Медсестры. Крепкие молодые девушки, с опытом или без, требуются в госпиталь „Хеппертон“. Обращаться к мисс Ист, главной медсестре, комитет научных исследований».

Какое счастье, подумала Энн, и сердце ее забилось сильнее, оттого что она случайно оказалась здесь именно сегодня.

Глава 9

Госпиталь «Хеппертон», до которого Энн добралась на дешевом трамвае, находился в южной части города, в рабочем квартале, где простой люд вел ежедневную борьбу за выживание. Уставившись на здание госпиталя, столь не похожего на уютную маленькую шерефордскую больницу, изумленная бесчисленными рядами его окон, Энн почувствовала, как ее охватывает благоговейный трепет. Какое замечательное место! И какой шанс! При таком многолюдье можно получить опыт, настоящий, прекрасный опыт в профессии. Подкрепившись чашкой кофе и булочкой в соседней лавке – она не ела со вчерашнего дня, – Энн направилась к будке привратника и смело попросила о встрече с главной медсестрой. Она заполнила печатный бланк, и ее пропустили внутрь.

Хотя внутри госпиталь был гораздо более древним, чем представляла себе Энн, мисс Ист оказалась отнюдь не пережитком прошлого. Приземистая, коренастая, суетливая женщина лет сорока сразу подняла волну беспокойной, холерической активности. Она не теряла времени даром.

– Тебя зовут Энн Ли. Ты провела три года в графстве Шерефорд. В тамошней больнице, да? Просто получила специальность, а потом уволилась? Укусила руку, которая тебя кормила, да? Я знаю, что такое неблагодарность. Сталкиваюсь с ней всю свою жизнь. Ожидаю ее и знаю, что с ней делать. Где твой сертификат?

Энн протянула документ. Мисс Ист коротко глянула на него.

– Тут все в порядке. Что ж, дам тебе шанс. Представься сестре Джилсон в палате «С» хирургического отделения. Завтра пройдешь медосмотр. И запомни, я не терплю никаких глупостей. В лучшем случае будешь свободна от дежурств полдня в неделю, в худшем – будешь дежурить сверхурочно. Никакого курения, косметики или духов. И придется делить с кем-то спальню. Отнеси этот листок сестре Джилсон. На этом все.

Глава 10

Палата «С» находилась в дальнем конце северного крыла. На самом деле это были две палаты, соединенные операционной. Медсестра Джилсон, которой Энн представилась, выглядела измученно; она отнеслась к новенькой так же формально, как и главная медсестра.

– Заступите на дежурство сегодня днем. Сегодня наш приемный день. Сейчас у нас все заполнено. И не хватает рук. – Старшая медсестра палаты повернулась к проходившей мимо молодой медсестре. – Сестра Данн, покажите сестре Ли дом медсестер. Помогите ей там устроиться. Выдайте ей номерок для прачечной и найдите, где она будет спать.

Нора Данн выглядела лет на двадцать пять, она была округлой и плотной – веселое лицо в веснушках и темные ирландские глаза с длинными ресницами и с огоньком в глубине, который, казалось, ничто не могло погасить. Бросив оценивающий взгляд на Энн, она расплылась в приветливой улыбке.

– Итак, ты последняя жертва. Крепкие здоровые девушки требуются в Институт по уничтожению медсестер. Ну, выглядишь так, как будто сдюжишь. – Недоумение на лице Энн заставило ее лишь еще громче рассмеяться. – Непонятно, о чем я болтаю, да? Ничего, скоро поймешь. Добрый старый «Хеппертон» – чудо-госпиталь века: горячая и холодная вода, завтрак в постель и все домашние удобства. Не иначе!

– На вид он не такое уж чудо, – осторожно сказала Энн.

– Далеко не такое, – коротко ответила медсестра Данн. – А вообще предел безобразия. Паршивое жилье, кровати как доски, тараканы в деревянной обшивке, сырость в подвалах. Водопровод ужасный, принять горячую ванну в доме не удастся, если не пошлешь Маллигану, уборщику, открытку. А что касается жрачки – то пардон, тут больше подошел бы не человеческий желудок, а страусиный, который и камни перемалывает.

– А что с работой? – спросила Энн.

Нора Данн весело рассмеялась:

– Этого, моя дорогая, ты получишь предостаточно. Наши палаты всегда полны и переполнены. И у нас есть один замечательный человек – Прескотт, хирург, – темный молчаливый дьявол, который оперирует как архангел. К сожалению, мы не под его началом в палате «C», но мы помогаем ему в операционной – он просто великолепен. Видишь ли, проблема этого места в нехватке денег. Госпиталь полностью зависит от пожертвований граждан, и он их не получает, – или, по крайней мере, получает недостаточно. Результат таков – все страдают, все урезается и выскребается до костей. Хотя снаружи здание выглядит вполне прилично, на самом деле оно скрипит от старости. Тебе будет больно от того, с чем нам, медсестрам, приходится мириться. Полагаю, ты подумала, что тебе повезло, когда увидела это объявление. Позволь предупредить тебя, цыпленочек, что больно будет все семь дней недели. Мисс Ист – визитная карточка нашего заведения. Мы зовем ее Кувалдой.

– Неужели никто не пытается что-то улучшить?

Нора поджала губы:

– О да, полагаю, парочка таких найдется. Особенно Прескотт, хотя он на самом деле не знает, насколько плохи дела у нас, медсестер. Он витает в облаках, у него в голове какая-то дикая идея насчет клиники хирургии мозга. И есть, конечно, Боули. Он не доктор, он Мэттью Боули. Ты, должно быть, слышала о нем. Он практически миллионер. И он, кажется, интересуется госпиталем. К тому же приятель Прескотта. Но больше никого, о ком стоило бы черкануть домой. И что за комитет у нас – перепуганные прижимистые старые тюфяки.

Под непрерывную болтовню Норы они добрались до дома медсестер. Тут маленькая ирландская медсестра, вдруг заразительно улыбнувшись, повернулась к Энн:

– Прости мою наглость, ангельское личико, но, похоже, ты мне нравишься. Если ты готова все это вынести, почему бы тебе не поселиться со мной и сестрой Гленни? Наша комната не так уж плоха, и она рассчитана на троих. Предупреждаю, Гленни храпит – мне приходится дважды за ночь швырять в нее ботинками, – но, если хочешь, я все устрою.

Поскольку Нора сразу же ей понравилась, Энн кивнула в знак искреннего согласия.

Комната, в которую ее ввела Нора, находилась на высоте третьего пролета винтовой лестницы, в мансарде под крышей-потолком. Там стояли три дешевые раскладные кровати, три старых деревянных комода и были две эмалированные раковины. Нора весело разглядывала Энн.

– Не падай в обморок, милая. Ты попривыкнешь.

– Думаю, что да. – Энн постаралась ответить пободрее. Но никогда в жизни она еще не видела такой убогой комнаты.

– Не «Ритц», конечно, – продолжала Нора. – Но поверь мне, что это не собачья конура, а настоящий номер люкс в здешнем любовном гнездышке. Да любая медсестра все отдаст, чтобы тут работать, в такой-то роскоши. Разве не так, Гленни?

Глава 11

Медсестра, которой был адресован этот вопрос, одетая в длинный плащ, только что последовала за ними наверх и с выражением крайней усталости на лице тоже вошла в комнату. Это была крупная, костлявая, рыжеволосая шотландка с потрескавшимися руками и суровым молчаливым взглядом. Сбросив плащ, она улеглась на кровать, все это время вполне дружелюбно созерцая Энн.

– Вам следует познакомиться, – беспечно продолжала Нора. – Это наша новая подруга, Гленни. Ее зовут Энн Ли.

Как и в Норе, в Гленни, несмотря на ее неприступный вид, было что-то особенное, заставившее Энн чувствовать, что она нашла близкого человека. Пять минут спустя, когда все трое спустились на обед, Энн поняла, что принята в компанию.

На пороге столовой Гленни демонстративно задержалась.

– У тебя хороший аппетит? – серьезно спросила она Энн.

– А что? – не задумываясь, отозвалась Энн.

– О, ничего, ничего, – сказала Гленни с тем же серьезным видом. – Просто, если ты не шибко голодна, я рекомендую жареную индейку. Ну, подруга, это реальная вкуснятина.

Минуту спустя Энн поняла, почему Нора залилась смехом.

Столовая медсестер представляла собой большой голый зал с двумя рядами простых столов, за которыми уже сидело около сорока женщин. Две пожилые горничные в розовых полосатых передниках шумно разносили тарелки с едой.

Энн села рядом с двумя новыми подругами, и в положенное время перед ней поставили еду, точнее то, что считалось едой. Для женщин, которым приходилось много работать, это скорее был жалкий сухой паек. Большинство медсестер безучастно поглощали пищу. И Энн под насмешливым взглядом Норы, преодолев тошноту, последовала их примеру.

В два часа дня она должна была заступить на дежурство. Как бы она ни отнеслась к такой еде, рвение Энн к работе не вызывало сомнений. За пять минут до назначенного времени она уже была в палате «С». А через десять минут уже полностью осознала, что, несмотря на многие недостатки, по количеству нуждающихся в лечении госпиталь превосходил шерефордскую больницу в сотню раз. Хотя Энн нравились все специализации в ее профессии, она предпочитала хирургию, и здесь, в палате «С», назначалось по меньшей мере полдюжины разных послеоперационных процедур, таких, с какими она, пожалуй, и за двадцать лет не столкнулась бы в Шерефорде. Мало того. Поскольку сегодня был приемный день, в палату продолжал поступать поток новых пациентов. Она радостно принялась за работу.

Глава 12

Более двух часов она была самозабвенно поглощена работой, такой интересной и такой гуманной, работой, которая погружает в недра боли и убожества, но в то же время поднимает к высотам мужества и мастерства, преодолевая острые утесы и пропасти жизни.

В половине пятого, когда Энн обрабатывала гнойный свищ, ее внезапно окликнули. Из конца палаты раздалось повелительное «сестра». Обернувшись, она увидела в дверях элегантно одетого молодого человека с идеальными стрелками на брюках и столь же безупречным пробором в льняных волосах.

– Сестра! – снова позвал он, еще громче.

Кровь бросилась Энн в лицо. Она отложила бинты и медленно направилась к нему.

– Вы что, оглохли? – Вопрос прозвучал крайне грубо. – Когда я вызываю медсестру, я жду, что она притопает. Вы новенькая, что ли?

– Да. – Энн ограничилась односложным ответом, хотя от возмущения могла бы легко сказать больше.

– Хм! – воскликнул он уже не так чванливо. – Вероятно, вы не поняли, кто я такой. Я доктор Кейли – доктор Джордж Кейли, бакалавр медицины. Здешний хирург-практикант. В следующий раз при моем появлении в палате вам следует встать в знак внимания.

Если Энн в чем-то и можно было упрекнуть, так это в чрезмерной гордости, и тут девушка уже не смогла сдержаться.

– Обычно я работаю в палате стоя, – отрезала она, – и полагаю, что никого не оставляю без внимания. Но возможно, вы предпочли бы, чтобы при вашем появлении я отдавала честь.

Он покраснел, попытался испепелить ее взглядом – не удалось.

– Не дерзите, – сказал он. – Вы тут копошились и никого вокруг не замечали. Если будете рассеянно хлопать глазами, доложу шефу – и вас вышвырнут вон.

Энн в ярости прикусила губу, неимоверным усилием сдерживая себя. Несмотря на вопиющую несправедливость обвинения, она не смела ничего сказать в свою защиту. Она не могла, просто не могла потерять работу.

Увидев, что она молчит, он коротко рассмеялся:

– Урок усвоен, мисс Дерзость? Преподам вам еще несколько, пока я здесь. Я полностью посвящу себя обучению вас этикету, принятому в этой конкретной палате. А пока обратите внимание на то, что я говорю. У больного под пятым номером была гастроэнтеростомия[28]. Сегодня утром у него возникло подозрение на кровотечение, и шеф забеспокоился о нем. Я хочу, чтобы вы не спускали с него глаз, и если снова начнется кровотечение, немедленно дайте мне знать. Позвоните мне в Парк-отель. Я собираюсь там выпить чаю. Вы поняли?

– Да, – вырвалось у нее.

Он с издевкой уставился на нее:

– Что значит «да»? Разве вы не знаете, что должны обращаться ко мне «сэр»?

– Поняла, сэр, – сказала Энн тихо и отчетливо.

Он усмехнулся, наслаждаясь своим триумфом; затем повернулся, с важным видом прошел через распашные двери палаты и исчез.

На следующий день мистер Синклер, главный хирург отделения, признал Энн физически здоровой, и, несмотря на многочисленные неудобства и трудности, связанные с этим местом, она начала постепенно осваиваться. Работа по-прежнему была крайне интересной. И она училась, все время училась. Мистер Синклер был магистром наук и членом Королевского общества хирургов, и этот высохший маленький пожилой человек с серебристо-серой бородой все еще оставался хорошим хирургом. Его главным недостатком была робость, из-за которой он иногда отправлял сомнительные случаи своему коллеге Прескотту с соседнего этажа. Помимо работы в палате, Энн время от времени привлекали для работы в операционной, и этому она радовалась больше всего. Ассистирование в операционной было ее коньком, здесь проявлялись все ее лучшие качества. Ее сноровка даже вызвала невольную похвалу у безликого автомата, каким была медсестра Джилсон.

Утомительная работа занимала почти все время, мало что оставляя для отдыха, которым Энн не умела толком распорядиться. Отдушину она находила в частых мыслях о Люси. Она писала сестре полные и жизнерадостные отчеты обо всех своих делах. Крепнущая дружба с Норой и Гленни помогала ей справляться с меланхолией и была убежищем от всех неприятностей, среди которых мелочная вражда со стороны доктора Кейли занимала не последнее место. И все же в иные моменты она ужасно скучала по Люси и задавалась вопросом, согласится ли любимая сестра присоединиться к ней в этом огромном госпитальном бараке. Именно тогда Энн с горечью задумывалась, действительно ли это ее место – «Хеппертон». А затем, ближе к концу первого месяца пребывания здесь, произошел случай, который дал ей новую порцию мужества и вдохновения, изменив весь контур ее жизни.

Вторая половина субботнего дня была у нее свободна от дежурств. Энн отдыхала в постели и не спеша приводила в порядок ногти, предвкушая прекрасный вечер, что случалось крайне редко. Норе дали два билета в репертуарный театр – билеты, регулярно посылаемые в больницу, редко перепадали кому-то, кроме старших медсестер и старшего персонала. Внезапно в комнату ворвалась Гленни.

– Джилсон тебя требует, – выпалила она, – немедленно. Адская кутерьма.

Прежде чем Энн успела заговорить, Гленни продолжила:

– Нет-нет. Никаких проблем, слава богу. Просто сенсация – с большой буквы. У Боули внезапно случился аппендицит. У самого Боули. И Прескотт привез его сюда. Представь себе. Что ты скажешь? Великий Мэттью Боули в особой палате в отделении «В». Так я вот о чем – он уже должен быть в операционной. В связи с чрезвычайно ситуацией срочно вызван специальный персонал – целая стая, и тебе оказана большая честь быть в ней. Мое благословение, девица, и вперед!

Энн предстала перед старшей медсестрой Джилсон со смешанными чувствами. Честь или не честь, но из-за нехватки персонала лишать медсестру завоеванного с таким трудом досуга было вопиющей несправедливостью. Но когда Энн добралась до операционной «В», то в спешке подготовки к операции она забыла о своей досаде.

Несомненно, это было чрезвычайно важное событие. Даже главная медсестра присутствовала, яростно отдавая приказы, вместе со старшей сестрой Джилсон, старшей сестрой отделения «В», личной старшей сестрой-ассистенткой Прескотта и четырьмя специально отобранными медсестрами. Двое санитаров, пошатываясь, вошли с баллонами кислорода, анестезиолог стал соединять свои трубки. Все вокруг кипели энергией, что лишь усугубляло неизбежную трудность – справиться с задачей в короткие сроки. Но наконец все было готово, и присутствующие надели перчатки и халаты.

Только тут и появился доктор Прескотт. Он вошел тихо и быстро, без малейшей претенциозности и суеты, необычно отстраненный и отчужденный; казалось, он ничего не замечал, но на самом деле замечал все. Одного беглого взгляда вокруг ему для этого было достаточно.

Хотя ей указывали на него издалека, Энн никогда не видела Прескотта вблизи. Теперь, оказавшись в замкнутом пространстве операционной, она поразилась его самообладанию, яркой силе личности. Не широкоплечий, не высокий, но хорошо сложенный, гибкий, он держался прямо. У него были точеные черты лица, густые темные волосы и твердый подбородок. Но больше всего поражал спокойный, сдержанный взгляд проницательных, почти ледяной голубизны глаз.

Он подал знак. Пациента, уже находившегося под действием анестетика, вкатили на каталке и перенесли на операционный стол. Все, что было видно от великого Мэтта Боули, лежащего навзничь, покрытого простыней, – это участок кожи, смазанный йодом. Прескотт сразу же взял скальпель и сделал предварительный надрез.

Для Энн атмосфера этой операционной была совершенно непривычна. Она видела много операций, грамотно выполненных доктором Хэссалом в Шерефорде, операций, безупречно проведенных специалистами, вызванными в местную больницу. Но здесь было нечто иное – нечто блестящее, уникальное, завораживающее.

Затаив дыхание, она следила за каждым быстрым, выверенным движением Прескотта. Когда сестра Карр, которая была его ассистенткой в операционной, передала ему не тот инструмент, Энн чуть не ахнула от столь очевидной ошибки. Но Прескотт просто остановился, не поворачивая головы, и бросил ненужный скальпель на пол. Слабый звон инструмента был более суровым выговором, чем поток упреков. Затем он разжал пальцы в перчатке, чтобы взять требуемый пинцет. Он все делал молча. Он настаивал на минимуме слов во время операции. «Холодный, нелюдимый, – подумала Энн, – но зато какой хирург!» Он был здесь звездой, за которой она могла бы пойти, он стремился к высотам, как и она.

Операция заканчивалась – оставалось лишь наложить швы на брюшную стенку, и он снова сделал паузу, ожидая слов, которые позволят ему продолжить. Эта пауза снова заставила Энн вздрогнуть. Старшая медсестра Карр, чуть сбитая с толку из-за своей промашки, взглянула на медсестру, в обязанности которой входил подсчет тампонов. Та поспешно прошептала:

– Двадцать четыре.

Старшая медсестра Карр повернулась всей своей коренастой фигурой к Прескотту.

– Все правильно, сэр, – заявила она и протянула ему иглу.

Энн почувствовала, как внутри у нее все похолодело. На сей раз это было не просто возмущение, а протест. Хотя ее обязанностью было всего лишь стоять рядом с ирригатором, она инстинктивно отмечала мельчайшие детали операции. Почти бессознательно она пересчитывала использованные тампоны. И насчитала не двадцать четыре, а только двадцать три. Одного тампона не хватало!

Парализованная ужасом, сознавая, что никто, кроме нее, не заметил ошибки медсестры, она смотрела, как Прескотт накладывает первый шов. Согласно всем правилам обучения и традициям ей полагалось молчать, но она понимала, что если промолчит, то операция в итоге закончится катастрофой. Крепко сжав руки, она собралась с духом, чтобы выдержать это испытание. Стараясь сделать все, чтобы пощадить коллегу, она подалась вперед и, едва шевеля губами, прошептала:

– Сестра. Не хватает одного тампона.

– Тишина! – немедленно произнес Прескотт. Повернувшись, чтобы наложить второй шов, он холодно посмотрел на правонарушительницу. Затем остановился, его рука замерла, глаза изучали лицо Энн. – Что вы там сказали?

Бледная, Энн повернулась к нему.

– Простите, – запинаясь, произнесла она. – Учтено всего двадцать три тампона.

– Чепуха! – Первой возмутилась такой дерзостью мисс Ист, сердито повернувшаяся к Энн.

Прескотт жестом остановил ее и упредил протесты старшей медсестры Карр.

– Пересчитайте тампоны, – коротко велел он.

Тампоны в ведре были пересчитаны. Их оказалось только двадцать три. Прескотт ничего не сказал. Он повернулся к операционному столу, еще раз приложил руку к ране и вынул из нее на длинном указательном пальце недостающий тампон.

Наступила абсолютная тишина, какой никогда прежде еще не было в этой операционной. Затем, без лишних слов, Прескотт приступил к завершению операции.

Закончив, он тихо заметил анестезиологу:

– Теперь у него все должно быть хорошо.

Операционной медсестре и старшей медсестре он вообще не сделал никакого выговора. Бросив последний взгляд на своего пациента, Прескотт незаметно выскользнул за дверь. На Энн он даже не взглянул. Она была убеждена, что он выбросил этот инцидент из головы как нечто неприятное, о чем лучше забыть. Она не знала, что Роберт Прескотт не забывал ничего, что имело отношение к работе – и что разжигало огонь его честолюбия.

Глава 13

Прошло два месяца. Энн все больше волновало отсутствие новостей от Люси. Хотя она писала ей дважды в неделю, сестра отвечала редко и отрывочно. Но однажды утром, ближе к концу марта, от Люси пришло письмо с ошеломляющей новостью.

Дорогая Энн, – писала Люси. – Не сомневаюсь, что новость тебя потрясет, но надеюсь, тебе будет приятно узнать, что мы с Джо поженились. Видишь ли, вскоре после того, как ты уехала, отец Джо умер. Я еще тогда собиралась написать тебе об этом. Ну, старик оставил довольно много денег, и Джо, которому надоел Шерефорд, продал бизнес. Он все просил меня выйти за него замуж, так как хотел начать все с чистого листа в Лондоне. Так что в конце концов я уступила, и мы сбежали в Лондон, чтобы получше укрепить наши семейные узы. Я очень счастлива, а Джо – молодчина. Он собирается вступить в компанию «Транспорт лимитед», это его направление, и там много денег. Мы завели питомца в доме в Масвелл-Хилле, и я провожу лучшие часы в жизни, выбирая шторы, ковры, мебель и все прочее. Джо подарил мне к свадьбе самый дорогой (прилагательное «дорогой» было дважды подчеркнуто) мех чернобурки, а также отличный дорожный несессер. То и другое просто чудо! Знаю, тебя огорчит, что я бросила работу, особенно после того, что ты для меня сделала (эта фраза также была подчеркнута), но ты будешь рада услышать, что перед отъездом я получила сертификат и взяла его с собой, на всякий случай. Так что, в конце концов, я не так уж сильно тебя подвела. Приезжай к нам, когда сможешь вырваться. Адрес: Элтреда-авеню, 7, Лондон, № 10.

И постскриптум: Джо передает свои самые теплые пожелания.

Энн бросила письмо в явном замешательстве, с чувством обиды из-за того, что Люси до сих пор молчала обо всем этом. Затем ей стало больно при мысли о бесполезной жертве и о всех тех заветных, общих для обеих планах, о надеждах, что они будут заняты совместной работой и добьются больших успехов в своей профессии. Теперь со всем этим было покончено. Затем она усмехнулась, вспомнив, как еще недавно Джо признавался ей в любви. Бедный Джо! Он будет глиной в руках любой женщины. И все же, подумала Энн, этот брак, возможно, не так уж плох ни для него, ни для Люси. Внезапно она испытала сильное желание увидеть сестру и Джо. Она послала им поздравительную телеграмму, а затем отправилась к мисс Ист и попросила отгул на выходные.

– На выходные! – воскликнула главная медсестра. – Никогда еще не слышала ни о чем подобном. Куда это ты собралась?

– В Лондон.

– Я так и думала. Вам, молодым женщинам, только и подавай этот Лондон. Чушь и глупость, я считаю. Что будет с дисциплиной, если в головах у вас одни лишь дурацкие развлечения?

– Я хочу увидеться с сестрой, – объяснила Энн. – Она только что вышла замуж.

– Нет-нет, это невозможно, – быстро сказала мисс Ист. – Я не могу тебя сейчас отпустить. Поработай еще с месяц здесь, тогда, возможно, и позволю.

Глава 14

Энн отправилась на дежурство с мучительным чувством несправедливости. И там, в палате, словно в довесок к своей обиде, она обнаружила доктора Кейли.

Самодовольный интерн пребывал в исключительно приподнятом настроении, которое, как теперь знала Энн, всегда сулило ей какую-нибудь неприятность. Он был никем, просто Джорджем Кейли, каким-то образом закончившим медицинское заведение и теперь помолвленным с дочерью местного врача. После женитьбы он вступит в прибыльное партнерство со своим тестем. Для Кейли это был удачный ход. Так что он жил в перманентном возбуждении от собственной находчивости. Любой, кто отказывался отдать должное такому его статусу, инстинктивно становился его врагом. Вот почему он не терпел Энн.

– Медсестра Ли, – начал он, – я только что обнаружил эту книгу у кровати номер девятнадцать в женском отделении.

– Да, доктор, – осторожно ответила она. – Эту книгу я дала.

– Однако вы знали о моем распоряжении, что номеру девятнадцать читать не положено. Она очень слаба, и это ее утомляет.

– Она слаба, доктор. – Энн с большим усилием сохраняла рассудительность в голосе. – Она умирает, верно? Чтение – это единственное, что помогает ей забыть о боли. Она умоляла меня дать ей книгу.

– Мне все равно, умоляла она или нет. Я сказал, что ей это вредно. Я отдал распоряжение. Если я обнаружу, что оно опять не выполнено, я немедленно доложу о вас доктору Синклеру.

Наученная горьким опытом, Энн не выказала ни малейшего признака протеста.

– Очень хорошо, доктор Кейли.

Он разочарованно посмотрел на нее, ища повод покрепче надавить своим авторитетом. Затем отдал последнее распоряжение:

– Не забудьте дать мезонил пациенту номер пятнадцать с флебитом. Дайте ему пять гранул в девять часов.

Энн, глядя на него, широко открыла глаза. Наконец-то он промахнулся, попав, по своему невежеству, ей в руки.

– Пять гранул? – переспросила она.

– Именно так я и сказал. Пять гранул.

Она помолчала, на сей раз не скрывая насмешки, недвусмысленно отобразившейся на лице. Кейли уже собирался уйти, но ее полный издевки взгляд задержал его. Последовала пауза.

Наконец Энн произнесла:

– Максимальная доза мезонила составляет половину гранулы.

Он покраснел до корней волос и попытался тупо возмутиться:

– Что за чушь? Вы хоть слышали, что такое мезонил?

– Я слышала, – с лучезарной улыбкой сочувствия ответила она. – А пять гранул убьют любого.

– Ну… – пролепетал он.

– Более того, – продолжала Энн, добивая его фактами, – доктор Синклер рекомендовал только четверть гранулы. Если вы мне не верите, посмотрите медкарту под номером пятнадцать. Доктор Синклер лично прописал это.

Тут Кейли потерял дар речи, а Энн бросила последний козырь:

– Неужели вам бы хотелось, чтобы я дала номеру пятнадцать смертельную дозу, поскольку вы так приказали, сэр?

Дьявольская ирония прозвучала в этом ее заключительном «сэр». Его поникшие плечи, когда он проскользнул в дверь, стоили всех этих мелочных придирок, злобы и презрения с его стороны, которые ей приходилось, а возможно, и еще придется терпеть.

Глава 15

Письмо от Люси и происшествие с Кейли изгнали из головы Энн все мысли об операции Мэттью Боули вместе с той ролью, которую она сыграла в ней. Но в пятницу днем на той же неделе сестра Джилсон, позвонив Энн в палату по телефону, сообщила:

– Вам следует подойти в особую палату в отделение «В». Вас желает видеть мистер Боули. – В голосе ее прозвучали сдержанные поздравительные нотки.

Старшая медсестра отделения, которая ранее натерпелась от длинной череды неопытных медсестер, нашла в Энн того, кто существенно облегчил ее бремя. И соответственно, ценила ее.

– Ну что вы так испугались? – улыбнулась сестра Джилсон. – Наверняка это что-то приятное.

Однако Энн испытывала некоторое замешательство. Мэттью Боули был для нее не более чем пациентом на операционном столе. Какой он на самом деле, она не могла догадаться. Со странным трепетом она постучала в дверь палаты.

– Войдите! – раздался голос.

Сама палата весьма впечатляла – роскошь и изобилие, привнесенные в голую госпитальную серость, цветы повсюду, радио у кровати и большая корзина спелых фруктов на столе. И все же Энн нашла самого Мэтта Боули еще более примечательным. Он был нескладным, грузным, лет сорока, с проницательными глазами на грубом, добродушном лице, которое почему-то выглядело так, точно его сильно поколотили. Однако благодаря своему большому богатству Боули все равно производил впечатление силы и достоинства. Он встретил Энн по-приятельски крепким рукопожатием. Изучив ее взглядом из-под кустистых бровей, он медленно улыбнулся и сказал:

– Ну что, сестрица, завтра я выхожу. Но я не мог уйти, не взглянув на вас, – и вы такая красотка.

Энн почувствовала, что краснеет. Но Боули только рассмеялся еще более искренне, продолжив с лукавым видом заговорщика:

– Я не болтаю лишнего, где не надо, сестрица. Но маленькая птичка начирикала мне кое-что на ухо. И я не прочь сообщить, что от Мэтта Боули, вероятно, больше пользы без зашитого в нем ватного тампона. А, сестрица, ваше мнение?

Глаза Энн блеснули.

– Я готова согласиться с вами, мистер Боули.

Он дружески похлопал ее по руке:

– Вот именно, моя дорогая. Я вижу, что у вас есть не только красота, но и здравый ум. И это очень даже прекрасное сочетание в женщине.

Невозможно было обидеться на его тон, настолько сдержанно он проявлял к ней свое грубоватое дружелюбие.

– А еще прекраснее, когда такое сочетание в медсестре! – продолжал он. – Видите ли, моя дорогая, когда попадаешь в больницу или дома болеешь, очень полезно, чтобы рядом была толковая девица, а не какая-нибудь кислая мымра.

Тут маленькие часы у его локтя пробили три тихих удара. Он с сожалением вздохнул и отпустил ее руку, напоследок еще раз похлопав по ней.

– Ну, моя дорогая, я мог бы болтать с вами весь день. Но ко мне прямо сейчас приедет пара юристов. Прохвосты и тот и другой. – Он с сожалением указал на огромную кипу корреспонденции на покрывале. – Но будьте уверены, сестрица, мы еще встретимся. Я не из тех, кто забывает добрые дела. А пока я хочу, чтобы вы взяли это – просто на память о неучтенном тампоне. – Улыбаясь, он достал с прикроватного столика аккуратно завернутый пакет и протянул ей. – Теперь ни слова, ни единого слова. Сможете поблагодарить как-нибудь в другой раз. Просто бегите и будьте паинькой!

Когда Энн вышла из палаты, на сердце у нее было тепло. Приятно, когда тебя ценят. Только доктор Прескотт мог рассказать Боули о тампоне. Она остановилась в коридоре и с любопытством развернула пакет. В нем оказалась красивая женская сумочка. Обрадованная Энн расстегнула застежку и открыла внутреннее отделение. Тут радость ее померкла. В маленьком кошельке для монет лежала десятифунтовая банкнота. Это каким-то образом било по ее самолюбию, заставляло ее чувствовать себя служанкой, получившей чаевые. Она должна, просто обязана вернуть ему деньги.

Энн уже собиралась идти в палату к Боули, когда шаги в коридоре заставили ее обернуться. К ней приближался доктор Прескотт. Ей стало не по себе и из-за сумочки, и из-за банкноты в руке.

Возможно, Прескотт предвидел, что Боули готов подарить ей что-то, или же это была его сверхъестественная интуиция, – во всяком случае, он с одного спокойного взгляда оценил ситуацию.

– Щедрость Боули всегда смущает, – сказал он. – Я испытываю то же самое, когда он расплачивается со мной.

Хотя эта простая фраза все расставила по своим местам, Энн все еще колебалась. Она пробормотала:

– На самом деле, доктор Прескотт, мне не хочется брать эти деньги.

– Чепуха! Если человека наняли, значит он того стоит, особенно когда дело доходит до проверки тампонов. Даже лучший в мире врач совершенно беспомощен без умелых медсестер. Многие не ценят этот факт. Буду рад, если смогу вам чем-то помочь. Я веду летние занятия по повышению квалификации медсестер – приходите, если интересно. Пришлю вам несколько пособий. Хочу поощрять профессиональный рост персонала в «Хеппертоне».

Энн вернулась в палату «С» весьма воодушевленная. В Прескотте было какое-то качество, которое придавало ей сил и побуждало к самоотдаче. Но она с трудом заставила себя принять десятифунтовую банкноту.

После долгих раздумий она решила потратить эти деньги на покупку серебряного подноса в качестве свадебного подарка для Люси и Джо.

Глава 16

Тем временем в столовой для медсестер кормили все хуже и хуже. В один из дней Нора, Энн и Гленни вместе с отважными медсестрами Доу и Тодд, с которыми они недавно подружились, и несколькими другими медсестрами, из самых умных, собрались, чтобы решить, как наиболее эффективно выразить свой протест.

– Надо что-то с этим делать, – заявила сестра Доу. – Если мы ничего не сделаем, все кончится настоящей трагедией.

– Но что мы можем? – спросила сестра Тодд, безнадежно махнув рукой.

– Я скажу, что` мы можем, – с яростным напором выпалила Нора. – Мы пристыдим их за такую кормежку. Уже несколько дней эта мысль вертится у меня в голове. А теперь слушайте. Мы должны перестать есть их еду. И вместо этого есть свою собственную. Завтра мы откажемся от обеда, ни крошки не возьмем, а потом в половине второго пойдем в магазин Гибба, купим печенье, сыр и бананы, вернемся и подкрепимся во дворе перед окном главной. Насколько мне известно, нет закона, который запрещал бы это. И если мы так с неделю продержимся, то обязательно заставим нашу старую Кувалду обратить на это внимание и хоть как-то пошевелиться.

Предложение Норы было встречено одобрительными возгласами. Но Энн считала, что у этого плана мало шансов на успех. Ей вдруг захотелось поднять этот вопрос перед доктором Прескоттом. Но она сказала себе, что едва знает его, что, возможно, его возмутит ее обращение и что в любом случае не его забота – вмешиваться в эту ситуацию. Однако она вполне понимала, что, дабы навсегда изменить сложившуюся порочную систему, следовало, минуя главную сестру, передать это дело в высшую инстанцию.

Всего их было девять – тех, кто решился на протест. На следующий день во время обеда, когда перед ними поставили блюда с едой, ни одна из девяти к ним не притронулась. Но и особого внимания никто на это не обратил. Медсестра Лукас, которой надлежало зайти с проверкой в столовую, так там и не появилась.

В половине второго девять медсестер отправились в «Гибб», небольшой универсальный магазин, расположенный напротив главных ворот госпиталя, и накупили печенья, шоколада и фруктов. Молодые женщины вернулись, демонстративно подкрепляясь купленным, и завершили трапезу на свежем воздухе во внутреннем дворике прямо перед окном мисс Ист. Сенсации из этого точно не получилось. Но сестра Тодд заметила:

– Во всяком случае, это лучше, чем если бы мы поели у себя в спальне.

Нора намеренно оставила банановую кожуру на подоконнике у главной медсестры.

Хотя поначалу их акция прошла почти незаметно, тем не менее за ними наблюдали, и обед на следующий день принес определенные результаты. Ровно в час дня в столовой появилась старшая медсестра Лукас; и когда девять молодых женщин отказались притронуться к еде, она обвела их суровым, полным подозрения взглядом.

– Почему это вы не едите? – резко спросила она Нору.

– Я не голодна, мисс Лукас.

– Что за чушь? – возмущенно и властно сказала старшая медсестра. – Это отличная еда.

– Откуда вы знаете, сестра? – холодно заметила вмешавшаяся Гленни. – В вашем меню такого блюда нет. Вы, старшие, получаете совсем другую пищу.

Старшая медсестра Лукас покраснела.

– Без дерзостей, пожалуйста. Если вы не будете есть обед, я пожалуюсь на вас главной.

– Если мы не голодны, разве это нарушение каких-то правил? – с невинным видом спросила Энн.

Группа пришла в тайное ликование, когда старшая медсестра, потеряв самообладание, повернулась и ушла. Позже, когда они сходили за провизией в маленький магазинчик, Нора оставила две банановые шкурки на подоконнике у мисс Ист.

Два следующих дня прошли без вмешательства официальных лиц – администрация явно надеялась, что акция протеста умрет естественной смертью. Но «протестницы» поклялись ни за что не сдаваться. И вот в пятницу столовую потрясло появление главной медсестры собственной персоной. Она вошла внезапно, маленькая и властная, в своей сияющей фиолетовой униформе и безукоризненном головном уборе. Ее лицо было бесстрастным, губы поджаты, руки сложены перед собой. В неестественной тишине она медленно прошлась по помещению. Всех девятерых «протестниц» пробрала дрожь, но они стойко держались, когда она остановилась рядом и оглядела их нетронутые блюда.

Наступила еще более глубокая тишина – в этой обычно шумной столовой не было слышно ни стука тарелки, ни звона вилки.

– Разве вы не хотите рыбы? – повернулась к Энн главная.

Энн почтительно поднялась:

– Нет, мисс Ист.

– Почему нет?

При этом вопросе у всех за столом мурашки пробежали по спине. Ответить напрямик, честно отозваться о качестве приготовления или о самой еде означало бы навлечь на себя большие неприятности – вероятнее всего, увольнение.

Но на Энн внезапно низошло вдохновение.

– Потому что мне нравится то, что я покупаю в магазине.

Позднее все обняли Энн за этот ответ – он был идеальный. Главная медсестра стояла в замешательстве – она была готова проучить ослушниц за дерзость. Вежливая двусмысленность абсолютно выбила почву у нее из-под ног, и все же она не потеряла лица, как старшая медсестра Лукас. Она наградила Энн долгим, тяжелым взглядом и, обойдя вокруг стола, молча вышла.

Почти все решили, что победа за ними.

– Мы вынудили ее удрать! – воскликнула Нора. – Теперь ей придется что-то предпринять.

Энн, предчувствуя недоброе, многозначительно покачала головой:

– Боюсь, что так она и сделает.

И Энн, увы, оказалась права. На следующее утро на доске приказов и распоряжений было наклеено объявление: «Медсестрам запрещается покидать территорию больницы между двенадцатью и двумя часами дня. Ни одна медсестра не имеет права приносить в больницу продукты питания без специального разрешения. Элизабет Ист».

Нора с удрученным видом отвернулась от доски.

– Что ж, – растерянно заметила она, – похоже, нам придется умереть или глотать их мерзкую еду.

Они проглотили это.

Глава 17

Как ни странно, отпуск Энн на выходные не был отменен из-за ее участия в недолгой голодовке. Мисс Ист не была зловредной, но в «Хеппертоне» ей приходилось решать массу проблем, к тому же ее постоянно донимал комитет, и жесткая политика в отношении подчиненных казалась ей единственным выходом. Тем не менее она знала цену хорошей медсестре. Только по этой причине она не хотела чрезмерно наказывать Энн Ли. И вот ближе к началу мая Энн получила сообщение, что ей предоставляется обещанный отпуск.

В прекрасный солнечный день она села в лондонский поезд, волнуясь от осознания того, что совсем скоро увидит свою сестру. Каким долгим представлялся ей отпуск! С полудня пятницы до утра понедельника.

Поезд мчался сквозь свет дня, а она чувствовала, как это хорошо – жить. За прошедшие недели у нее появилось много друзей, и, несмотря на суровую рутину «Хеппертона», Энн сознавала, что профессионально растет. Последние две недели она ассистировала доктору Прескотту в операционной. С каким приливом энергии и вдохновением она наблюдала за его изумительной техникой, особенно когда он имел дело с теми случаями, которые были его специальностью, – поражениями центральной нервной системы и головного мозга. Часто она ловила себя на том, что думает о нем, вспоминая какое-нибудь его легкое прикосновение, его быстрое, ловкое владение инструментом, которым он проводил почти невидимую линию между жизнью и смертью.

Люси не встретила Энн на Юстонском вокзале, но Энн нашла нужный автобус и вскоре была в Масвелл-Хилле на Элтреда-авеню. Ее сердце учащенно билось, когда она взбежала по ступенькам дома под номером 7. Она позвонила в колокольчик, а затем радостно вскрикнула, когда за нарядной горничной, которая открыла дверь, появилась Люси. В следующее мгновение сестры сердечно обнялись.

Энн казалось, что она никогда не сможет выпустить Люси из объятий, но наконец она заставила себя сесть, чтобы спокойно поговорить и послушать. Люси явно хотела о многом ей рассказать. Она, пожалуй, чуть пополнела и выглядела очень мило. Она гордилась своим новым домом, своей новой полированной мебелью, своей новой горничной в переднике с оборками и, естественно, стремилась все это продемонстрировать.

Глава 18

Устроившись в маленькой гостиной за тут же принесенным подносом, Люси напоила Энн чаем из своего лучшего фарфора. Она говорила о новых соседях – «действительно милых людях», – о новых пьесах и кинокартинах, которые она видела. Но она не могла успокоиться, пока не провела сестру по дому, заставив ее осмотреть все – от качества постельного белья до покроя ее последнего вечернего платья. Это могло бы вызвать улыбку у Энн, если бы она не так сильно любила свою сестру. Похоже, Люси стремилась с гордостью показать, как много она получила от этого брака.

– Все это просто замечательно, моя дорогая, – наконец заявила Энн, обнимая сестру за талию. – Я ужасно, ужасно рада, что ты счастлива. Джо, должно быть, здорово работает, раз подарил тебе такой прекрасный дом.

Люси понимающе кивнула:

– Мы вошли в довольно хороший бизнес, Энн. В «Транспорт лимитед». По-моему, я тебе об этом писала. Джо поступил на работу к Теду Грейну – Тед такой джентльмен – в настоящую крупную автобусную компанию. Это междугородние автоперевозки между Лондоном и Бристолем, Кардиффом и Манчестером. Знаешь, у меня идея! – Она сделала пафосную паузу при упоминании северного города. – Я отправлю тебя обратно в Манчестер в одном из наших автобусов. Нет смысла пользоваться старой грязной железной дорогой, если есть «Транспорт лимитед». За этой компанией будущее. Тед уже пару лет занят этим. Джо представился такой шанс, чтобы вложить туда свои деньги. Но там еще вкладывать и вкладывать, Энн. Твоя младшая сестра будет богатой.

Разговор их был прерван появлением самого Джо. Вернувшись с работы, он вошел, такой же неловкий, как и прежде, и с непосредственной теплотой, хотя и смущенно, поприветствовал Энн. Она была отчасти поражена произошедшей в нем переменой. Возможно, причиной тому была его темная деловая одежда, и все же он показался Энн бледным и нервным; между бровями пролегла морщинка, которой раньше не было.

– Энн, ты приносишь нам настоящее дыхание севера, – усмехнулся он. – Хотел бы заметить, что и мне самому не помешало бы подышать свежим воздухом.

– Что за чушь, Джо! – довольно раздраженно бросила Люси.

– Чушь или нет, милая, но это я и чувствую, – ответил Джо. – Отдал бы фунтовую банкноту, чтобы оказаться на Харбор-роуд, хотя бы всего на пять минут, в комбинезоне, на водительском сиденье своего старого седана.

Люси вспыхнула:

– Хочешь остаться механиком на всю жизнь?

– Я и есть механик, – ответил Джо с внезапной горечью в голосе. – И чертовски хороший, к твоему сведению.

Казалось, вот-вот разразится ссора. Но Люси смогла подавить свое недовольство.

– Ну, в любом случае беги наверх и переоденься, Джо. Мы должны быть готовы к семи.

Он удрученно посмотрел на нее.

– Что? Мы опять куда-то идем? – В его голосе слышался протест.

– Да, мы идем в театр. – Губы Люси на секунду плотно сомкнулись. – Мы должны хорошо провести время с Энн.

Снова в воздухе повисло напряжение, отчего Энн стало немного не по себе.

– Но, честно сказать, я бы предпочла остаться дома, – торопливо заметила она, – и от души поговорить с вами обоими. За этим я и приехала.

– Мы идем в театр, – упрямо повторила Люси. И взгляд ее сказал Джо, что ему лучше прекратить спор и поторопиться сменить одежду.

Они смотрели глупую музыкальную комедию, которая показалась Энн отвратительной, а Люси было все равно, поскольку в основном она была занята узнаванием присутствующих знаменитостей. Как ни парадоксально, Джо все понравилось. Он компенсировал свою усталость частыми посещениями бара и к концу спектакля был изрядно навеселе.

На следующее утро, в субботу, Люси продолжила неустанно следовать своей программе, таская Энн по магазинам в шуме и суете Оксфорд-стрит. Энн показалось, что брак сделал Люси более жесткой и без особого смысла лихорадочно деловитой. Это ее огорчило. В тот вечер они отправились ужинать в ресторан «Владимир» на Риджент-стрит. Мистер Грейн, деловой партнер Джо, оказал им честь, присоединившись к компании.

Глава 19

С самого начала, после первой же его снисходительной реплики – «Держу пари, вы, медсестры, мало знаете жизнь», – Энн тихо, но искренне возненавидела Грейна. Смуглый, обходительный и дородный, Тед Грейн с подчеркнутой элегантностью носил свой двубортный смокинг. Бурные проявления чувств, бесконечные «мои дорогие», улыбающийся уклончивый взгляд. Именно Тед, хотя он был гостем Джо, распоряжался насчет блюд и вина. Как восхищенно сказала Люси: «Тед знает свое дело. Тед был бы душой любой компании». Джо и Тед выпили много спиртного, но если Тед сохранял представительный вид, то Джо, оплачивая счет, явно смотрелся бы выигрышнее в лежачем положении.

Воскресенье было лучшим днем. Люси слишком устала, чтобы куда-то мчаться, и не возмутилась, когда Джо появился в одной пижаме и со слегка припухшими глазами. Вскоре все трое предались воспоминаниям о прежних днях в Шерефорде. То и дело раздавался неудержимый смех Люси.

У горничной был выходной, и Джо, все еще в тапочках и пижаме, настоял на том, чтобы приготовить настоящий ужин – восхитительную яичницу с ветчиной – в лучшем стиле Северной Англии. У Энн впервые появилась надежда, что Джо и Люси на самом деле не изменились, что их брак в конце концов окажется удачным.

Но в восемь часов вечера Энн было пора уезжать. Выходные пролетели в мгновение ока. А в десять часов утра в понедельник ей следовало быть в палате «С». От этого никуда не денешься. И некуда было деться от настойчивых требований Джо и Люси, чтобы она отправилась на север не на поезде, а ночным рейсом на автобусе компании «Транспорт лимитед».

– Но у меня есть обратный железнодорожный билет, – возражала Энн.

– Получишь за него в Манчестере, – тут же нашлась Люси. – Мы предлагаем тебе бесплатную поездку, моя голубка. Для нас будет оскорблением, если ты откажешься.

Так что они проводили ее на Трафальгарскую площадь, где около восьми часов вечера сине-желтый автобус плавно подкатил к тротуару.

– Какой великолепный! – воскликнула Энн. – Неудивительно, что ты гордишься им.

– Да, неплохой, – ответил Джо, критически оглядывая автобус. – Он, конечно, после ремонта – куча денег потрачена. Одни проблемы с этими чертовыми штуками. За год устаревают, поскольку появляется новая модель.

Он обошел автобус и перекинулся парой слов с водителем, молодым человеком с резкими чертами лица, в белой форменной куртке и фуражке с козырьком; затем вернулся, чрезвычайно довольный, и взглянул на наручные часы:

– А теперь запрыгивай, Энн. Время ехать. Сегодня вечером полная загрузка – тридцать пассажиров – хороший бизнес! Ничто так не заставляет нас, автобусных магнатов, рыдать, как пустой салон.

Энн поцеловала Люси, пожала руку Джо и поднялась по ступенькам. Ей помахали с тротуара, затем раздался гудок, и ночной автобус тронулся с места.

Глава 20

Уже стемнело, когда автобус добрался до окраины города и свернул на объездной путь через Барнет, чтобы выехать на Большую Северную дорогу. Автобус был быстрым и комфортабельным, хотя Энн, выпрямившись в мягком кресле, пожалела, пусть всего лишь на мгновение, о своем вагоне третьего класса. Там она могла бы вытянуть ноги и поспать. Здесь можно было только поклевать носом и немного подремать.

В десять часов автобус остановился, чтобы пассажиры могли выпить кофе и подкрепиться бутербродами в придорожной закусочной недалеко от Стивениджа. Хотя моросило и стоял сырой туман, почти все вышли – приличные люди среднего класса. Энн заметила женщину с тремя маленькими девочками. Затем автобус снова отправился в путь.

Салон чуть потряхивало, и Энн то и дело погружалась в дремоту. Ночь продолжалась. Около пяти часов утра Энн выпрямилась, решив привести себя в порядок и радуясь, что путешествие близится к концу. Они должны были прибыть в Манчестер к шести.

Протерев запотевшее окно, она глянула наружу. Еще не рассвело, но было видно, что идет сильный дождь. Дорога походила на тускло мерцающий канал, по которому колеса мчались с постоянным шипящим звуком. Время от времени мимо с грохотом проносились силуэты тяжелых грузовиков.

Энн открыла сумку и достала флакон туалетной воды. Она начала рассеянно тереть лоб и виски, когда внезапно, без малейшего предупреждения, автобус резко затормозил и вильнул вбок. Почти пятьдесят ярдов тяжелую машину куда-то несло. У Энн был лишь один миг, чтобы понять, что водитель потерял управление. Затем, прежде чем она успела вскрикнуть, автобус съехал с грязной дороги и покатился вниз по тридцатифутовому склону. На пути стоял большой вяз. Раздался тошнотворный звук разбитого стекла и гнущегося металла, взревел рвущийся на волю мотор, и прогремел взрыв. Автобус перевернулся. Струйка пламени вырвалась из наполовину зарывшегося в землю капота, над которым все еще бессмысленно вращалось колесо.

Энн чуть не потеряла сознание, но не утратила присутствия духа. Когда автобус врезался в дерево, она обо что-то ударилась. Правое плечо полностью онемело, осколки стекла, видимо, посекли лицо, в рот затекла кровь. Снова накатила слабость, но крики женщины рядом сразу помогли вернуться из забытья. «Я должна выбраться отсюда, – ошеломленно подумала она. – Должна помочь людям – это мой долг».

Преодолевая боль, она с трудом покинула свое кресло и по искореженной потолочной части салона добралась до разбитого окна, вылезла, соскользнула вниз и упала на четвереньки в мокрую траву. Рядом с ней, прижимая ладонь ко лбу, ошеломленно сидел водитель автобуса.

– Вы ранены? – поспешно спросила она.

– Не знаю. – Его слова прозвучали глупо. – Меня просто выбросило. Я не виноват. Это тормоза. Их заклинило. Я пытался…

– Сейчас это не важно. Помогите мне вытащить раненых, иначе они сгорят заживо.

Женщины внутри отчаянно кричали. Энн подала водителю руку, помогла подняться на ноги. Пламя охватило переднюю часть автобуса. В воздухе резко запахло нагретым металлом и горящей краской.

– Аварийная дверь сзади, – запинаясь, пробормотал водитель.

– Тогда быстрее, быстрее! – крикнула она.

Вместе они изо всех сил потянули дверь. Но ее, видно, зажало. Наконец она поддалась, и тут же из салона чуть ли не на голову им вывалился мужчина.

– Слава богу, – выдохнул он. – Я думал, что попал в ловушку. Дверь заклинило.

– Помогите нам, – сказала Энн. – Надо вытащить остальных.

Она забралась обратно в салон вместе с двумя мужчинами, и они начали выносить пострадавших. Почти сразу она поняла, насколько серьезна катастрофа. Многие пассажиры были без сознания, и почти все тяжело раненные – переломанные конечности, разорванные мышцы, разбитые головы.

Глава 21

Под проливным дождем, в темноте, освещаемой только распространяющимся пламенем, разворачивался настоящий кошмар. Энн приходилось очень трудно, несмотря на весь ее опыт. Стиснув зубы, она призвала на помощь все свои способности, все свои навыки. Раненых одного за другим укладывали на поляне под кроной ближайшего дерева. Истерично кричавшая женщина сама с воплями выскочила наружу. «Слава богу, она не пострадала», – подумала Энн и не стала ее останавливать. Следующей, однако, была маленькая девочка, бледная как смерть, почти обескровленная. Кровотечение, поняла Энн, к тому же артериальное. Она в тот же миг сорвала с себя шарф, крепко перевязала разорванную руку девочки. Затем появился стонавший от боли старик, его кисть была размозжена. Когда водитель помог ему выйти, он повернулся к Энн:

– Я последний, мисс, там больше никого.

Затем тихо и смиренно он повалился к ногам Энн.

В этот момент на дороге загрохотал ранний молоковоз и резко остановился напротив. Энн в отчаянии позвала водителя, деревенского парня лет семнадцати, не больше, который от неожиданности чуть не лишился рассудка при виде ужасной сцены.

– Мы далеко от Манчестера?

– Всего в пятнадцати милях, – заикаясь, выговорил он.

– Тут поблизости есть врач?

– Да, в деревне, в трех милях отсюда, есть доктор Хэй.

Энн схватила его за руку:

– Слушай. Поезжай в деревню как можно быстрее. Позови доктора Хэя и вызови по телефону «скорую». – Ее вдруг осенило – ведь здесь были пострадавшие, которые наверняка не перенесли бы транспортировки на «скорой помощи». – И позвони доктору Прескотту в Манчестер, его номер – Парк, четыре-три-ноль-ноль. Попроси его немедленно приехать сюда.

Парень уже собрался уезжать, но она придержала его:

– И еще одно. Здесь есть какой-нибудь дом поблизости?

– Ферма Родни. В миле назад по дороге. – Он указал за полосу деревьев. – Это ферма, где я работаю.

Энн кивнула и отпустила его, напоследок попросив поторопиться. Затем она повернулась к одному из менее пострадавших мужчин:

– Идите на ферму. Расскажите, что произошло. Принесите одеяла, шины, бутылки с горячей водой и спиртное. Поднимите всех, кого найдете. Пусть принесут что-нибудь вроде носилок. Можно снятые с петель двери, калитки, что угодно. И поторопитесь. Ради бога, побыстрее.

– Я быстро, мисс. – И мужчина побежал под дождем.

Оставшись одна, Энн занялась своими пациентами. Несколько наиболее серьезно пострадавших теперь пришли в сознание и жалобно стонали. Стоя на коленях на мокрой траве, Энн изо всех сил старалась помочь им. Намочив носовой платок в дождевой воде, она вытерла кровь со многих лиц, тщательно выискивая признаки кровотечения. Хотя многие были тяжело ранены, смерть пока еще не коснулась никого из покалеченных пассажиров. Если бы только все они смогли выкарабкаться, словно в забытьи думала Энн, если бы только она помогла сотворить такое чудо!

Услышав топот приближающихся шагов и крики, она выпрямилась и увидела фигуры в предрассветной полумгле – фермера и двух его людей вместе с посыльным из автобуса. Они принесли импровизированные носилки, одеяла и виски.

Энн требовалось принимать быстрые решения и при этом сохранять здравомыслие. Крайне важно было немедленно избавить тех, кто пострадал сильнее всего, от холода и сырости. Возможно, она превышала свои полномочия. Ну и что с того! Она знала, как опасен шок. Она попросила перенести четырех пассажиров с тяжелыми увечьями на ферму.

И это было правильно. Прошло еще двадцать минут, прежде чем вернулся водитель на молоковозе, но врача с ним не оказалось.

– Доктор Хэй – он на вызове у больного, – сообщил парень. – Но его приведут. И доктор Прескотт – он едет, – я сам ему позвонил.

– А машины «скорой помощи»?

– Уже в пути, мисс. Отправились из Южной больницы.

Глава 22

Но две машины «скорой помощи» в сопровождении суетливого молодого интерна прибыли только через двадцать минут. А когда Энн, охваченная неуверенностью, приготовилась рассказать, что сделала, подъехала еще один автомобиль. Энн почти заплакала от глубокого облегчения. За рулем сидел доктор Прескотт.

Он выскочил из машины; на нем было тяжелое пальто поверх свитера и фланелевых брюк – признак того, что одевался он в спешке. Если доктор и удивился, увидев тут Энн, то никак этого не показал. Невозмутимо и безучастно, словно на обходе в своей благоустроенной палате, он слушал с отсутствующим взглядом, слегка склонив голову набок, то, что говорила ему медсестра.

Когда она закончила, Прескотт решительно повернулся к интерну:

– С этими пострадавшими вы и сами разберетесь, доктор. Увозите их как можно скорее. Я отправляюсь на ферму с медсестрой Ли. Когда прибудет доктор Хэй, пошлите его ко мне.

Через три минуты они с Энн были на ферме, где в большой кухне, растянувшись на матрасах на полу перед камином, лежали четверо тяжело раненных жертв аварии.

Без лишних слов доктор Прескотт, нагнувшись, быстро осмотрел каждого. Удивительно, как его присутствие, его холодная отстраненность заставила улечься суматоху на переполненной кухне – притихла даже дородная жена фермера, которая минуту назад чуть не верещала от волнения.

Прескотт снова выпрямился, его взгляд скользнул по крепкому деревянному столу, северному окну, через которое теперь проникал свет мартовского утра, большому чайнику, дымящемуся на плите.

– Я хочу, чтобы стол передвинули к окну, – сказал он. – Мне нужна горячая вода, много горячей воды и полотенца. Затем пусть все выйдут из кухни. – И, обращаясь к Энн, вполголоса добавил: – Троих из пострадавших в их нынешнем состоянии нельзя перемещать. Я их прооперирую.

Ее сердце забилось сильнее, – значит, она приняла правильное решение. Энн ничего не ответила. Она была так близка к потере сознания, что пересохшие губы отказывались слушаться. Она сразу же пошла к машине, принесла две сумки Прескотта и начала готовиться к операции.

Глава 23

Все, что произошло дальше, запомнилось Энн как смутная и непостижимая фантасмагория, мерклый кошмар, в котором она видела себя со стороны каким-то автоматом, не способным ошибаться. Она отмечала, что доктор Прескотт хмуро приступил к своей работе, что прибывший доктор Хэй, маленький человечек в очках, похожий на мышку, тут же взял у нее из рук анестезиологическую маску, что она сама совершает быстрые рефлекторные действия – подает, держит, режет, на долю секунды предвосхищая каждое движение хирурга.

На лице доктора Прескотта выступили капли пота. Как умно он пользовался изящными хирургическими инструментами. Какими ловкими были ее собственные руки, помогавшие ему, тогда как остальное тело словно парило в застывшем безмолвии комнаты. Вот уже и последний пострадавший, к ее удивлению, оказался на столе. И она по-прежнему стояла там – ассистировала при ампутации раздробленного и бесполезного теперь предплечья, зажимала щипцами артерию, протягивала хирургические нитки, следила за тем, как накладывается последний шов.

Наконец все было закончено. Еще не веря этому, Энн, стоя у стола, внезапно увидела в дешевом зеркале на стене собственное лицо, большеглазое и осунувшееся, с большим пятном крови на щеке. Она чувствовала, что если не выйдет наружу, то упадет в обморок. Прескотт пристально посмотрел на нее. Как унизительно было бы проявить перед ним слабость!

– Мне нужно подышать свежим воздухом, – пробормотала она и кое-как выбралась из кухни.

Как восхитительно было ощутить прохладный ветер на лбу. Она едва слышала окруживших ее людей и не могла ответить на вопросы, которые ей задавали. Кто-то подал ей стул и стакан воды. Дождь прекратился, светило солнце. Издалека донесся слабый звук заводского гудка.

С трудом Энн осознала, что уже полдень.

Вскоре вышел доктор Прескотт. Какое-то время он разговаривал с несколькими газетчиками. Он проводил взглядом машину «скорой помощи», забравшую прооперированных, затем подошел к Энн:

– Я отвезу вас обратно, сестра Ли. Не хочу, чтобы к списку жертв добавилась еще одна.

Он вел машину медленно и молчал. Сидя рядом с ним с закрытыми глазами, чувствуя, как поток воздуха невероятно освежает онемевшее лицо, Энн была благодарна Прескотту за внимание. У нее оставалось время прийти в себя до госпиталя. Она надеялась, что главная медсестра не попросит ее немедленно приступить к дежурству.

Но когда при въезде в город Энн открыла глаза, она увидела, что они направляются не в «Хеппертон». Еще до ее быстрого вопросительного взгляда Прескотт прочитал ее мысли и решительно сказал:

– Я везу вас к себе домой. Вам перед госпиталем надо немного отдохнуть и поесть. Кроме того, у вас на лице рана.

– Я должна быть в палате к десяти часам, – неуверенно ответила она.

Он рассмеялся. Смех обнажил крепкие белые зубы, осветив смуглое лицо, отчего на нем появилось открытое мальчишеское выражение, впрочем мгновенно исчезнувшее. Коротко, как будто сожалея о своей инициативе, он сказал:

– Не говорите глупостей, пожалуйста! – и повернул машину на Роял-террас, представлявшую собой тихий ряд высоких, выбеленных солнцем домов, вдали от уличного движения.

Ближе к середине длинной череды георгианских фасадов, щедро отмеченных достоинством и традициями, Прескотт остановил машину и помог Энн подняться с сиденья. Он достал из кармана ключ, взбежал по ступенькам и впустил ее в свой дом.

– Ложитесь. – Он кивком указал на кушетку. – Сейчас принесу вам бокал шерри. Судя по вашему виду, это не помешает.

Он вышел из комнаты и через мгновение вернулся с графином и двумя бокалами. Налив ей немного, он посмотрел, как она пригубила вино, затем наполнил свой бокал.

– Мне это тоже не помешает, – сказал он, разглядывая вино на свет. – Шутка ли – пять часов на этой задымленной кухне. Но оно того стоило. Теперь их долечат. А иначе я бы и двух пенсов не дал за их шансы выжить. – Он пристально посмотрел на нее. – Я глубоко благодарен вам, сестра, – за то, что вам, вероятно, и в голову не приходит, – за верную оценку ситуации, за вашу помощь, ваше мастерство и мужество.

Он помолчал, как бы раздумывая, следует ли ему раскрывать смысл своих слов. Затем, приняв внезапное решение, Прескотт продолжил:

– То, что мы сделали сегодня утром, получит невероятную огласку. Возможно, вы вспомните мои слова, когда увидите вечерние газеты. Я не хочу, чтобы вы неправильно меня поняли. Огласка мне очень нужна, только отнюдь не из дешевой корысти. Я хочу этого для дела моей жизни, для клиники, в открытии которой пытаюсь убедить нужных людей. Сенсация – да простится мне это дурное слово, – вызванная нашей утренней работой, больше убедит тех, на кого я рассчитываю, особенно моего друга Мэтта Боули, чем миллион обычных операций в миллионе обычных операционных.

Он поднялся и начал, не останавливаясь, расхаживать взад-вперед быстрыми шагами.

– Должен сказать вам, сестра, что я хочу открыть хирургическую клинику мозга, центр, специализирующийся на поражениях мозга и центральной нервной системы. Это цель всей моей работы. Возможно, вы этого не знаете, но каждый год мы теряем тысячи жизней из-за того, что у нас нет специализированных средств для операций на головном мозге, потому что некоторые отставшие от времени тупицы убеждены, что внутричерепная хирургия невозможна. Что ж! Я собираюсь создать такую клинику, даже если это будет стоить мне жизни.

Он внезапно замолчал, прекратил расхаживать по комнате и откинул назад прядь волос, упавшую на лоб.

– Простите. У меня не часто бывает такой хороший слушатель. Я забыл, что вам пора перекусить.

Доктор Прескотт сказал, чтобы она не вставала, и попросил свою экономку принести маленький круглый столик. На обед им подали горячий бульон, холодную курицу и сердечки кресс-салата, а затем крем-суфле. Энн уже много месяцев не пробовала ничего вкуснее. Взбодрившись от вина, она почувствовала, что голодна, – ведь она ничего не ела со вчерашнего вечера.

Прескотт снова принял строго официальный вид. Он наблюдал за ней – ему было важно, чтобы она хорошо поела и набралась сил, но теперь в его отношении к ней не чувствовалось ни тепла, ни участия.

– Вы наверняка понимаете, – заметил он довольно бесцеремонно, – что у меня нет цели принимать дома медсестер «Хеппертона». Я испытываю крайнее презрение к врачам, позволяющим себе устанавливать – я бы сказал – личный контакт, в самом прямом смысле этих слов, с медсестрами, с которыми им приходится работать.

Энн кивнула:

– У врача своя работа, а у медсестры – своя. Почему они должны встречаться на какой-то другой почве?

Он рассеянно крошил хлеб:

– Но сегодня исключительные обстоятельства. И мы действительно встретились на профессиональной почве. Ваша работа была поистине великолепна.

Наступило молчание; затем, видя, что Энн закончила есть, Прескотт заявил:

– Если вам сейчас получше, я мог бы заняться вашим лицом. У вас на виске рваная ранка. Если не зашить ее, то останется шрам.

Он встал и принес из своей приемной стеклянный поднос, потом промыл порез спиртом, обезболил его и, почти незаметно для Энн, наложил два тонких шва.

Когда она немного отдохнула, он проводил ее вниз к выходу и без всяких эмоций попрощался с ней.

Направляясь в «Хеппертон», Энн сказала себе, что у нее появился друг. И это не была самонадеянность.

Глава 24

Как и предсказывал доктор Прескотт, катастрофа с автобусом и последующие события на ферме Родни стали главными газетными новостями в Манчестере. «Хирург и медсестра спасли тридцать жизней!» – кричали заголовки. Энн, хотя это ей абсолютно претило, была возведена в ранг героической фигуры. В более консервативной прессе имя доктора Прескотта охотно упоминалось заодно со сдержанными, но настойчивыми отсылками на его план создания хирургической клиники. Ходили слухи, что Мэттью Боули благосклонно относится к этому проекту. Если фабрикант решит оказать поддержку, финансовую и политическую, клиника, несомненно, будет построена. Энн с большим интересом следила за развитием этой темы и через десять дней после возвращения в госпиталь вкусила первые плоды своих профессиональных достижений. Ее повысили до должности старшей медсестры и перевели из палаты «С» в состав персонала, работавшего по вызовам.

Это назначение было весьма желательным по многим причинам. И хотя оно якобы было сделано главной сестрой в качестве награды за отличные действия во время аварии и за всю славу, которая в результате перепала и госпиталю, Энн знала, как и все местные медсестры, что за ее повышением стоял доктор Прескотт.

А сколько перемен это внесло в сферу ее интересов! В качестве старшей патронажной медсестры она теперь вместе с шестью подчиненными ей медсестрами должна была обслуживать район «Хеппертона», посещая пациентов в их собственных домах и оказывая им там необходимую медицинскую помощь. На самом деле эта система была продолжением добровольной программы социального обеспечения, которую когда-то инициировал госпиталь. Это давало участвующим в ней медсестрам более широкий и индивидуальный опыт, бо`льшую свободу действий, а также, при случае, возможность ухаживать за каким-нибудь богатым пациентом в прекрасном частном доме.

Оценивая изменившиеся обстоятельства, Энн пришла к выводу, что несчастный случай принес ей только удачу. Но для Джо, увы, это событие обернулось настоящим бедствием. Проблема была не столько в потере автобуса, сколько в требованиях пострадавших возместить нанесенный им ущерб. Похоже, сумма ущерба оказалась колоссальной.

Энн виделась с ним, когда он приехал в Манчестер в мае для участия в расследовании, проводимом министерством транспорта. Это был короткий визит, но по поведению Джо она догадалась, что он серьезно обеспокоен. По-видимому, речь шла о страховании. За эту сторону бизнеса отвечал Тед Грейн. Но похоже, страховой полис оказался просроченным. Или, возможно, все было еще хуже. У Энн возникло неприятное подозрение, что страховой полис вообще не был оплачен слишком по-джентльменски учтивым Тедом. Джо в это не верил. И все же, когда он поспешил в суд, его лицо говорило больше, чем слова.

Расследование было отложено на месяц, чтобы привлечь в качестве необходимых свидетелей пострадавших при аварии пассажиров. Джо вернулся в Лондон, и Энн больше его не видела. Она отправила Люси длинное письмо с утешениями. А затем, хотя тревога за сестру не отпускала ее, она с головой погрузилась в свои новые обязанности.

Никогда прежде Энн не осознавала всего масштаба и пользы работы медсестры. Никогда прежде она так близко не соприкасалась с людьми. Она ходила в бедные дома, где не хватало еды, в трущобы с единственной комнатушкой, где ничего не было, кроме грязного матраса, шаткого стула и старой железной кастрюли для приготовления пищи. Она заходила в дома, которые, казалось, были парализованы мертвой хваткой ужасной болезни, в дома богатых и бедных, где люди передвигались на цыпочках и с тревогой пытались прочесть на ее лице хотя бы слабый признак надежды. Она поняла, что уже само наименование ее профессии – «медсестра» – было волшебным словом, паролем. Она обнаружила, что сборища хулиганов расступались, чтобы дать ей пройти, что в самых опасных районах города вид ее служебной формы служил большей защитой, чем отряд полицейских.

Глава 25

Через три недели после повышения Энн получила свое первое важное задание в качестве патронажной медсестры, а вместе с ним и явное указание на то, что у нее появились влиятельные друзья. Во время посещений больных на дому ей приходилось оказывать им разного рода услуги, но на сей раз, помимо того факта, что ей придется жить вне больницы, ее пациентом оказалась весьма значимая персона.

Энн было поручено ухаживать за больной женой Мэттью Боули.

Главная медсестра, вызвав Энн в свой кабинет, не преминула изложить данные обстоятельства с должной строгостью.

– Ты слишком молода именно для этого ответственного задания, сестра Ли, – сказала Кувалда, насупив брови. – Но мистер Боули пожелал, чтобы прислали тебя, и доктор Прескотт, похоже, доверяет тебе. Постарайся, чтобы эти хорошие мнения о тебе не оказались ошибочными. И помни: пока ты находишься в этом доме, следи за тем, чтобы твое поведение во всех отношениях соответствовало традициям нашего госпиталя.

– Да, мисс Ист.

С приятным возбуждением, чувствуя, что она поднимается по карьерной лестнице, Энн покинула кабинет и направилась в дом медсестер, чтобы собрать свои вещи. Через четверть часа она была готова, и ровно в десять утра, как и было обещано, за ней заехала машина. Это был сверкающий синий «роллс-ройс» с посеребренной фурнитурой и шофером в темно-серой ливрее.

Было тепло и солнечно. Проезжая в роскошном «роллс-ройсе» по многолюдным пыльным улицам, по которым она обычно ходила пешком с медицинской сумкой, Энн почувствовала, что и ее коснулись привилегии, предоставляемые огромным богатством. Дом Боули усилил это ощущение. Впечатляющий особняк с многострельчатой крышей, на Дин-Хилл, в нескольких милях от Манчестера, на собственной обширной территории, создавал почти пугающее ощущение богатства благодаря дорогой меблировке, толстым коврам и прекрасным картинам. В доме царило изобилие.

Тем не менее Энн нашла свои апартаменты, которые находились в южном крыле рядом со спальней миссис Боули, чрезвычайно очаровательными. Маленькая гостиная была заполнена цветами, повсюду стояли книги, а окна выходили на широкую бархатистую лужайку. Только она приехала, как появилась чистенькая горничная и спросила, не желает ли Энн выпить утренний кофе. Энн не могла подавить вполне объяснимое чувство благодарности судьбе, – в конце концов, даже у медсестры в безводной пустыне ее жизни встречались отрадные оазисы. И после ее мрачных блужданий по трущобам вокруг «Хеппертона» здесь, несомненно, был один из них. Затем она переоделась в униформу и поспешила к своей пациентке.

Миссис Боули была брюнеткой лет пятидесяти, весьма упитанная, с высоким бюстом и озабоченным взглядом на довольно вульгарном, землистого цвета лице. Она лежала на широкой кровати посреди большой комнаты с полуопущенными жалюзи, окруженная всеми необходимыми аксессуарами: от прикроватной тумбочки до великолепного набора пузырьков с лекарствами – явным подтверждением ее слабого здоровья. На самом деле миссис Боули была хроническим невротиком. Тридцать лет назад замуж за бедного молодого Мэтта Боули вышла полная сил, энергичная девушка. Но материальный успех Боули странным образом сказался на ее нервной системе. Богатство способствовало тому, что в ней развились те особенности ее натуры, те воображаемые недуги, которыми бедность ее обделила. Хотя миссис Боули по-прежнему была предана своему мужу, большую часть времени она проводила в постели, страдая от повторяющихся «срывов», причины которых коренились в некоторых трудностях начала ее супружеской жизни.

Теперь, после долгого и тревожного разглядывания Энн, она кивнула и заметила:

– Думаю, ты мне понравишься, дорогая. Доктор Прескотт очень высоко отзывался о тебе. Ты удобно устроилась? Принеси мне флоридской воды[29], а потом присядь рядом. У нас будет долгая беседа. Пока мы разговариваем, можешь погладить меня по лбу.

Энн выполнила просьбу. Ей не потребовалось много времени, чтобы раскрыть истинную природу этой доброй и требовательной женщины, страдающей от самой себя. Положив прохладные пальцы на сухой лоб миссис Боули, Энн почувствовала зарождение искренней симпатии к ней.

В три часа дня пришел с визитом доктор Прескотт. Хотя он был специалистом в области хирургии, но в обязательном порядке занимался и миссис Боули – к этому его обязывала дружба с ее мужем и ее категорическое нежелание принимать какого-либо другого доктора-мужчину. Будучи рядом при его визитах, Энн проникалась все большим уважением к нему как лечащему врачу. Молчаливый, сдержанный, непринужденно сидя на краю кровати, он с бесстрастным лицом выслушивал череду жалоб своей пациентки. Когда она заявляла что-нибудь из ряда вон выходящее, доктор обычно приподнимал одну бровь, что действовало эффективнее слов. В конце его визита миссис Боули была успокоена и утешена – и почти убеждена, что однажды она выздоровеет.

Глава 26

Энн проводила доктора вниз по широкой лестнице к парадной двери дома. По пути он дал ей инструкции, а закончив, искоса посмотрел на нее:

– Помните, что я как-то сказал вам – о ценности хорошего ухода за пациентом? Это тот случай, когда хорошая медсестра может сделать больше, чем любой врач. Я вижу эту несчастную всего десять минут в день. А вы все время с ней. Вы можете оказать на нее огромное влияние.

Энн слегка покраснела.

– Я постараюсь. Она такой милый человек. Мне бы очень хотелось, чтобы она выздоровела.

Он кивнул:

– Вот почему я рад видеть вас здесь. Когда Боули предложил вас, я понял, что это хорошая идея. – Прескотт помолчал. – Он был бы очень благодарен вам – и, возможно, мне, – если бы мы могли вернуть ее в нормальное состояние.

Энн инстинктивно почувствовала скрытый за его словами подтекст и, не удержавшись, выпалила:

– Вы все еще думаете о своей клинике.

Он пристально посмотрел на нее, и ее румянец стал еще гуще. Затем слегка сардонически он ответил:

– Да, сестра. Несмотря на всю нашу славу, мой хороший друг Боули еще не готов к решительным шагам. Возможно, почти готов. Но не совсем. – Он снова помолчал. – Видите ли, он упрямый парень. И он баллотируется на пост мэра в следующем месяце. Он не хочет делать того, что могло бы огорчить городских консерваторов, не хочет, чтобы его называли радикалом, обвиняли в том, что он поддерживает такого бунтаря, как я. Но я верю, да, я верю, что при удачном повороте событий он сможет все это красиво сделать. Кроме него, – лицо Прескотта посуровело, – никто другой в Манчестере этого не сделает. Меня это отчасти тревожит. Но в противном случае я умываю руки, и пусть они тут варятся в собственном соку.

Внезапно Прескотт взглянул на часы. Выражение его лица прояснилось, когда он повернулся к ней.

– Я должен идти, сестра. Не переусердствуйте тут с нашей больной. Погуляйте по здешним садам, они чудесны. И оцените здешнюю кухню. Полагаю, вы найдете, что она немного отличается от госпитальной.

Когда он уехал, Энн с задумчивым и сосредоточенным выражением лица поднялась к своей подопечной. Доктор Прескотт был так добр к ней, старшей медсестре Энн Ли, она была стольким обязана ему в своем нынешнем положении, что ее охватило непреодолимое желание помочь ему в ответ. Он отстаивал все лучшее, что было в его профессии. В том, чего он добивался, была не корысть, а служение идеалу. Она должна помочь ему, она должна использовать для этого любую возможность. Если ей это удастся, то о чем еще мечтать!

Глава 27

В течение двадцати четырех часов после прибытия Энн без проблем освоилась на новом месте, дабы полностью сосредоточиться на заботе о своей подопечной. Она чувствовала, что все идет хорошо. Миссис Боули, похоже, прониклась к ней симпатией. И это было первое, что требовалось Энн для завоевания доверия и привязанности пациентки.

В четверг в час дня, когда она уходила на часовой перерыв, что-то заставило ее остановиться на верхней площадке лестницы и посмотреть через перила вниз. Там, в холле, стоял Мэттью Боули, вернувшийся из трехдневной деловой поездки в Ливерпуль. Дворецкий Коллинз помогал Боули снять огромную автомобильную куртку, и тот с чрезвычайной быстротой засыпал Коллинза вопросами. Внезапно Боули поднял голову и увидел Энн.

Он сделал паузу в своем пулеметном допросе, чтобы крикнуть:

– Вот вы где, сестра Ли! Вы тот самый человек, который мне и нужен. Можете доложить обстановку.

Пока Энн медленно спускалась по лестнице, он снова обратился к дворецкому:

– Сестра Ли будет на обеде со мной сегодня. Подавайте сразу, Коллинз, как только я загляну к миссис Боули.

Трудно было что-либо возразить на этот своевольный каприз. Боули фактически не оставил времени на возражения. Он бросился наверх, чтобы повидать жену, и через пять минут снова спустился, потирая руки и направляясь в маленькую солнечную гостиную, где он распорядился накрыть стол на двоих.

Энн, честно говоря, предпочла бы поесть в своей комнате в одиночестве, согласно этикету своей профессии. И все же, когда она села напротив Боули, благодаря его непосредственной и добродушной откровенности вскоре почувствовала, что в его просьбе, как он выразился, хоть раз составить ему компанию нет и не может быть ничего предосудительного.

Должно быть, он заметил в ней внутреннюю борьбу, ибо довольно бесцеремонно попенял ей:

– Что вас не устраивает? Вы ведь не прислуга, верно? Вы такая же, как и все мы. И я вас спросил, верно?

Он продолжал откровенничать с набитым ртом:

– На самом деле, вы возможно, также знаете, сестра, что я с нетерпением ждал встречи с вами здесь. Это я вложил такую идею в голову Прескотта. Это я хотел, чтобы вы приехали позаботиться о миссис. – Его красноватое лицо расплылось в ухмылке. – Да, и составить мне компанию, когда у вас будет время. Хотя бы чуток.

Энн не знала, что ответить на такие сомнительные признания. Чувствуя страшную неловкость, она сказала:

– Спасибо, что вы дали мне такой шанс. Что так верите в меня. Я постараюсь оправдать ваше доброе отношение ко мне.

– Правильно, сестра. – Он одобрительно кивнул. – Я знаю, что так и будет.

Он с огромным удовольствием продолжал говорить и есть. Как и большинство людей, которые добились успеха собственными силами, он вскоре пустился в историю своей жизни. Боули начинал как фабричный рабочий, а теперь был чуть ли не миллионером. И как он ныне наслаждается своим богатством – своим прекрасным домом, своими машинами, своей коллекцией произведений искусства, то есть всем своим добром и престижем, который оно ему давало. К тому же он собирался стать мэром Манчестера!

Он немного размяк, когда стал рассказывать о своей семье. На больную жену жалоб не было, но вот сын вступил в неудачный брак и потерпел крах. Кого Боули обожал, так это свою племянницу Роуз, тринадцатилетнюю девочку. Он отдал ее в лучшую школу Англии – Роуз, как с гордостью заявил он, «получала образование среди знати». Он заставил Энн посмотреть несколько фотографий своей любимицы.

Боули, видимо, так и продолжал бы разглагольствовать о Роуз, о себе, о жизни в целом. Но часы на каминной полке теперь показывали два часа, и Энн это отметила. Воспользовавшись паузой в разговоре, она тихо сказала:

– Мне пора вернуться к моей пациентке, мистер Боули. Мой перерыв закончился.

– Не спешите, моя дорогая, – ответил он. – С хозяйкой ничего не случится за какие-то лишние пять минут.

Но Энн, улыбаясь, покачала головой:

– Мне действительно пора идти, мистер Боули. Я должна делать свою работу. Вы были бы невысокого мнения обо мне, если бы я пренебрегла этим. – И она встала из-за стола.

Похоже, этого он от нее не ожидал, однако тут же скрыл свои эмоции. Боули тяжело поднялся и похлопал ее по руке:

– Это верно, моя дорогая. Долг превыше удовольствий. Это всегда было моим девизом, и мне за это хорошо платили. – Он от души рассмеялся. – Тогда бегом вперед. Передайте хозяйке сердечный привет. Скоро увидимся. Будьте как дома. Коллинз о вас позаботится. И не забывайте: если вам что-то понадобится, стоит только сказать.

Глава 28

Две недели пролетели быстро. Но, к горькому разочарованию Энн, несмотря на все ее усилия, заметного улучшения в состоянии миссис Боули не наступило. Поначалу ее подопечная вела себя так, что Энн надеялась на скорое, впечатляющее излечение. Но в последние дни миссис Боули стала странно молчаливой и угрюмой. Энн перепробовала все, чтобы взбодрить ее, но чем больше она старалась, тем хуже был результат. Энн внезапно поднимала глаза и ловила на себе странный сверлящий взгляд миссис Боули. Это было неприятно и необъяснимо.

Энн все острее воспринимала эту ситуацию, потому что ей очень хотелось оправдать доверие и отплатить за проявленную к ней доброту. Впервые в жизни она столкнулась с таким прекрасным обхождением – ей было неловко за те знаки внимания, которые ей оказывали. Когда она возвращалась в свою комнату, там ее ждали свежие цветы, или блюдо с персиками из оранжереи, или кисти винограда, или же коробка шоколадных конфет. Она не раз пеняла Коллинзу за эти чрезмерные подношения, но дворецкий, смуглый и угрюмый мужчина, бесстрастно глядя на нее, просто повторял, что таков приказ.

Чтобы избавиться от угрызений совести, она угощала деликатесами своих подруг, когда в свободное время приходила в «Хеппертон». Никогда еще дом медсестер не знал таких королевских пирушек.

Однажды утром, ближе к концу второй недели, когда она возвращалась из подсобных помещений с кувшином ячменной воды, которую приготовила для миссис Боули, Энн встретила самого Мэтта. Он торопился на какую-то встречу в связи с предстоящими выборами мэра, но остановился перед ней со своей дружелюбной улыбкой.

– Сегодня после полудня вы свободны, не так ли? – сказал он, поразив ее своей осведомленностью. – Почему бы вам не покататься на машине? Никто ею не пользуется. Вам пойдет на пользу съездить за город.

Она смущенно посмотрела на него и покачала головой:

– Такое мне и в голову не придет, мистер Боули.

– Только без этих глупостей, – сказал он игриво. – Что плохого в прогулке на автомобиле? Я поговорю с Коллинзом. Разве порой не приятно сорваться с цепи?

Убежденно кивнув напоследок, он зашагал по коридору и исчез.

Она озадаченно проследила за ним. Естественно, за эти две недели она часто виделась с Боули. Он несколько раз посылал за ней, чтобы получить от нее официальный отчет о состоянии хозяйки дома. Нередко он заходил выпить чашечку чая с миссис Боули в присутствии Энн. А однажды попросил ее сделать кое-какие покупки для Роуз.

Но это другое дело. И хотя она не могла бы указать пальцем ни на что подозрительное с его стороны, интуиция подсказывала ей, что не стоит принимать от него никаких прямых услуг. Прежде чем вернуться в комнату больной, Энн спустилась в холл и решительно отменила инструкции, которые были оставлены относительно машины.

Глава 29

Все то утро Энн была тише обычного. И миссис Боули тоже притихла. В два часа, когда Энн покидала свою пациентку, миссис Боули небрежно спросила:

– И как ты собираешься развлечься в это послеполуденное время, сестра?

– О, я не знаю, – ответила Энн, краснея. – Думаю немного погулять.

– Понятно, – сказала миссис Боули.

Энн рассердилась на себя за то, что так нелепо покраснела. Она пристально посмотрела на миссис Боули и тихо сказала:

– Я пойду прогуляюсь. Потом вернусь и сяду читать. У меня есть великолепный роман. Если я вам понадоблюсь, я буду в своей комнате.

– Не думаю, что ты мне понадобишься, – ответила миссис Боули своим высоким тонким голоском.

Так, с озабоченностью на лице, Энн и отправилась в парк на долгую прогулку. Она даже немного устала, что пошло ей на пользу. В маленькой булочной у ворот парка она в полном одиночестве пила чай и по возвращении почувствовала себя гораздо лучше – была готова даже посмеяться над прежними опасениями. Энн приняла ванну, надела мягкое серое платье и с книгой свернулась калачиком на диване. Больше часа она читала; затем в семь часов раздался стук в дверь.

– Войдите, – сказала Энн, не поднимая глаз, думая, что это горничная с ужином на подносе.

Но это была не горничная. Дверь открылась, и вошел Мэтт Боули.

– Так-так! – заявил он со своей лучезарной улыбкой. – Никогда в жизни не видел такой красивой домашней картины.

При звуке его голоса Энн вскочила, как будто в нее выстрелили.

– Ну-ну, – запротестовал он. – Что это вас так огорошило, моя дорогая? Я зашел, только чтобы отругать вас за то, что вы не воспользовались машиной.

Энн отложила книгу и внимательно посмотрела на него:

– Я не ожидала увидеть вас здесь, мистер Боули.

– Почему бы и нет? – игриво спросил он. – Разве бедняге нельзя пройтись по своему собственному дому? – Закрыв дверь, он уселся на стул. – Выглядите потрясающе! – восхищенно воскликнул он. – Первый раз вижу вас без формы. Хотел бы, чтобы вы вообще от нее избавились.

Энн нервно улыбнулась:

– Боюсь, для этого я слишком люблю свою работу.

Он достал портсигар, выбрал сигару и закурил. Затем, склонив голову набок, дружелюбно глянул на нее и изменил подход:

– У такой умной девушки, как вы, заинтересованной в своей работе, должен быть реальный шанс. Бросайте свою больницу; это собачья жизнь. Найдите работу в частном доме. Если бы у вас была поддержка, вы получали бы хорошие деньги.

– И где я найду такую поддержку? – сухо спросила Энн.

Он ответил с деланой шутливостью:

– Как насчет того, чтобы обратиться к Мэтту Боули?

Энн быстро взяла себя в руки. Ситуация беспокоила ее. Но повести себя как глупая девица… Чего ей меньше всего хотелось, так это оттолкнуть Боули. Она спокойно сказала:

– Каким бы странным это ни показалось, на самом деле деньги меня не очень волнуют. Что меня действительно волнует, так это улучшение условий жизни и работы медсестер, более справедливое к ним отношение. Вот чего я хочу добиться.

Он с ухмылкой спросил:

– Означает ли это, что я со своим предложением финансовой поддержки выгляжу как попрошайка?

И вдруг ее озарило – она поняла: у нее есть хороший повод переключить его внимание на то, что давно ее занимало.

– Почему бы вам не помочь доктору Прескотту с его клиникой? – сказала она с деланым спокойствием.

Он вынул сигару изо рта и уставился на нее, нахмурив брови. Последовала пауза.

– Какое вам дело до Прескотта? – Он насупился еще сильнее. – Может, вы еще одна жертва его обаяния?

– Что за ерунда! – возмущенно ответила она.

– Вы, случаем, не влюблены в этого мужчину? – с подозрением продолжал он.

– Как вы смеете говорить подобные вещи! – покраснев от досады, сказала она с неподдельным гневом. – Я никогда не думаю о докторе Прескотте как о мужчине – только о его работе, о его клинике. У меня чисто профессиональный интерес к нему.

Глава 30

Последовала еще одна пауза. Постепенно лицо Боули приняло прежнее выражение – он чуть ли не смущенно улыбнулся:

– Простите, моя дорогая. Я чертовски ревнив, когда мне кто-то нравится. А вы мне нравитесь.

Энн опустила глаза. Поведение Боули теперь вызывало у нее острое беспокойство. Но она с усилием прогнала свои страхи и, пытаясь объяснить, что она имела в виду, заставила себя улыбнуться:

– Согласитесь, что у доктора Прескотта замечательный план. Нет, серьезно. Настоящий прорыв по сравнению с тем, что было. Когда думаешь о том, сколько безвременно прервавшихся человеческих жизней можно было бы спасти в такой клинике, – разве это не вызывает желания поддержать человека, который взял на себя такой труд и который заслуживает полного доверия?

Боули потянулся вперед и взял ее за руку:

– Вы действительно хотели бы, чтобы я финансировал план Прескотта?

– Я бы действительно этого хотела, мистер Боули, – ответила она, чувствуя, как ее охватила нервная дрожь.

– Хорошо, – многозначительно кивнул он. – Посмотрим, что можно сделать. Я дам Прескотту свой ответ через пару дней. Судя по всему, это будет «да». А теперь, вам не кажется, что лучше бы перестать называть меня «мистер Боули»? Меня, знаете ли, зовут Мэттью, для своих – старый добрый Мэтт.

Говоря это, он встал и с неуклюжей непринужденностью пересел на диван рядом с Энн.

– Знаешь, моя дорогая, – вздохнул он, – я очень одинокий человек. – Он сделал паузу, чтобы бросить сигару в камин, прежде чем продолжить. – Я не решался говорить об этом раньше, но ты сама можешь видеть, что хозяйка – неподходящая пара для такого мужчины, как я. Ну-ну, сиди – я не скажу против нее ни слова. Я настолько верен, насколько может быть верен любой мужчина. Но факт остается фактом: мне нужна компания помоложе. Мне нужна, так сказать, маленькая подружка, чтобы поддерживала во мне бодрый настрой в свободное время.

Энн сидела застыв, глядя прямо перед собой, ничего так не желая, как поскорее сбежать из комнаты. Теперь она поняла, что, желая помочь Прескотту и осуществить его план, она оказалась в ужасном положении. Она предприняла последнюю попытку сохранить здравый смысл в своих отношениях с Боули.

– По-моему, вам не следует так говорить, мистер Боули.

– Ох, но я человек прямолинейный, моя дорогая. Ты мне сразу запомнилась, с первого же взгляда. К тому же мне тоже нравятся медсестры. Они кое-что знают о жизни, они не такие ужасные, как некоторые другие женщины, с которыми я сталкивался. И я просто решил все устроить, чтобы у нас был шанс встретиться.

Энн затрясло от очевидного отвращения. Это больше невозможно было вынести. Она порывалась подняться, но он, положив руку ей на колено, удержал ее.

– Ну не психуй, моя дорогая. Я неплохой парень, познакомимся поближе, сама увидишь. Что касается монет – у меня их куча.

– Пожалуйста, мистер Боули, – взмолилась она. – Разве вы не видите, что мне это неприятно?

Он рассмеялся:

– А разве ты не обещала называть меня Мэттом?

Он обнял ее за талию и попытался прижать к себе.

В этот момент дверь отворилась, и в комнату вошла миссис Боули. В одном халате, непричесанная, она застыла, молча глядя на них. Стало абсолютно тихо. У Мэтта глупо отвисла челюсть. Он попытался объясниться, но не успел и слова сказать, как раздался тонкий пронзительный голос миссис Боули. И одновременно ее испепеляющий взгляд был устремлен на Энн.

– Я знала, что ты здесь. Нутром чуяла. «Пойду прогуляюсь, миссис Боули. Если я вам понадоблюсь, я буду в своей комнате», – передразнила она Энн. – Так я тебе и поверила! Думала, что сможешь обвести меня вокруг пальца, не так ли? Но меня не проведешь. Я знала, что ты задумала. Все вы, медсестры, одинаковые. – Ее голос поднялся до визга. – Когда жена больна, ты пытаешься у нее из-под носа увести мужа! Это один из ваших маленьких профессиональных трюков.

Охваченная ужасом, Энн вскочила на ноги, с ее губ был готов сорваться страстный протест, но миссис Боули набросилась на нее с новой силой:

– Не смотри на меня так, маленькая Иезавель[30]. На сей раз тебе это с рук не сойдет. Я вставлю палку в твое колесико! – Она злобно повернулась к мужу. – А ты, Мэтт Боули! Что же ты за дурак такой, что попался на удочку этой твари? Ты, который баллотируется на пост мэра и хочет стать таким большим человеком в городе. Я уже подумываю о том, чтобы выложить все начистоту. Хорошенькая история получится для газет! «Мэтт Боули обнимает и целует медсестру своей больной жены». Ах! Тебя наверняка изберут лорд-мэром Манчестера, когда увидят такую лакомую новость.

Яд в ее словах заставил Боули скривиться.

– Моя дорогая, – простонал он. – Ты этого не сделаешь.

– Еще как сделаю! – яростно перебила она. – Сам увидишь! Не для того я больше тридцати лет не мешала тебе жить, чтобы сейчас какая-то шлюха крала тебя у меня. А если ты еще хоть слово скажешь, я обещаю собрать здесь всех городских репортеров – даже если это будет последнее, что я сделаю.

На миссис Боули в ее жалком ожесточении больно было смотреть: ее голова тряслась, словно ее разбил паралич. Она снова повернулась к Энн и, тыча в ее сторону дрожащим пальцем, продолжила задыхающимся голосом:

– Что касается тебя, красотуля, ты уберешься из этого дома сию же минуту. И мне придется сказать пару слов вашей главной о тебе. Я позабочусь, чтобы за все свои старания и услуги ты получила сполна.

Энн взглянула на Боули, который все еще сидел на диване, опустив голову. С побледневшими губами она напряженно ждала, что он снимет с нее все обвинения, объяснит, что она невиновна. Она знала, что никакие ее слова не образумят миссис Боули. Но Мэтт виновато избегал ее взгляда. Он был слишком раздавлен, слишком напуган угрозой жены, чтобы даже допустить мысль о попытке оправдать медсестру.

– Давай убирайся! – взвизгнула миссис Боули. – Чего ты ждешь? Твой багаж будет отправлен следом. Если не поторопишься, я прослежу, чтобы тебя вышвырнули вон.

Энн спокойно посмотрела на разъяренную женщину:

– В этом нет необходимости, миссис Боули.

Из-за этой безобразной сцены она чувствовала себя несправедливо униженной, но теперь, когда ее положение было безнадежным, ее охватило странное спокойствие. Губы Энн скривились, когда она добавила:

– Вряд ли этот скандал послужит хорошей рекламой для вашего мужа.

– Вон! – возопила миссис Боули. – Говорю в последний раз!

Даже не взглянув на Боули, Энн направилась к двери.

Глава 31

Было почти девять часов вечера, когда Энн вернулась в госпиталь. Опустошенная стычкой, чувствуя боль в сердце и совершенно разбитая, она никого не желала видеть. Ей хотелось незаметно пройти прямо к себе в комнату. Но у главного входа ее остановил привратник Маллиган.

– Что случилось, сестра Ли? – удивленно воскликнул он. – Что привело вас сюда в такой поздний час? Я только что тоже упоминал вас. Там один тип спрашивал о вас пару часов назад. Я сказал ему, что вас в больнице нет. Но он не уходил. Немного навеселе, если позволительно так сказать. Я отвел его в приемную, чтобы отвязаться. Думаю, он уже ушел. Но если хотите, посмотрю.

– О, не беспокойтесь, Маллиган, – устало сказала Энн. – Вряд ли это что-то важное.

Но добродушный привратник настоял на своем. Вернулся он через несколько секунд.

– Да, сестра, он все еще там. Говорит, что должен вас увидеть.

Энн пришлось направиться в приемную и там, в этом огромном и пустом помещении, выложенном белой плиткой, утонув в кресле, сидел за столом Джо. При виде ее он попытался подняться, слегка пошатнулся и снова сел. Бледный, несчастный, растрепанный – воротник расстегнут, волосы падают на лоб, – Джо был жалко и непотребно пьян.

– Джо! – воскликнула Энн, мгновенно забыв об усталости. – Что ты тут делаешь? Что случилось?

– Все, – хрипло ответил Джо. – Все пропало. Рейс окончен. Должен был увидеть тебя, Энн. Ты честная, ты настоящая. О боже!

Уронив голову на стол, он начал слабо всхлипывать.

Наконец он выпрямился и изложил – слезливыми обрывками – всю историю. Сведенная к сути, история эта оказалась короткой и горькой. Суд вынес решение. Страховая компания сняла с себя всю ответственность. Тед Грейн – как оказалось, он с самого начала был мошенником – скрылся с ликвидными активами, которыми обладала компания. Джо разорился – все до последнего пенни из его жалкого состояния ушло.

– Не следовало уезжать из Шерефорда, – всхлипывал он. – Это было подходящее для меня место. Мне нравились тамошние люди, и я нравился им. В этом Лондоне я оказался рыбой, вытащенной из воды; разрядился, как обезьяна на шесте. Я ведь и сам никогда не доверял этому Грейну. Все придумала Люси. Она накручивала меня, уговаривала сделать это – ей, дескать, нужна одежда, мебель и все такое. Да и жениться на ней она тоже меня уговорила. Ты ведь знаешь, что мне всегда нравилась ты, а не она. Было бы лучше, если бы я никогда ее не видел.

– Помолчи, Джо, – оборвала его Энн. – Как ты смеешь так говорить о Люси? – Поколебавшись, она задала вопрос, который боялась задать. – Где Люси сейчас?

– Она бросила меня, – сокрушенно выпалил Джо. – У нас совсем не ладились отношения. И чуть что, мы постоянно ссорились. Она начала швырять в меня вещами, так что я ее ударил. – Он мрачно замолчал. – Она вернулась к своей профессии.

– Где?

– Где-то в Лондоне. В каком-то интернате или еще где.

Глава 32

Энн сделала долгий горестный вдох. Итак, вот до чего дошло. Подсознательно она с самого начала понимала, что своенравие Люси и мягкотелость Джо никогда не станут хорошим сочетанием. Она решительно взяла себя в руки.

– Послушай меня, Джо, – твердо начала она. – В том, что ты мне рассказал, ничего хорошего нет. Но сдаваться не стоит. Ты должен собраться с духом. Если повезет, то может оказаться, что все не так плохо, как тебе представлялось. А теперь скажи, чем собираешься заняться?

– Я всегда могу водить машину, – мрачно ответил он. – Страховая компания поговаривает о том, чтобы прихватить наш бизнес – во всяком случае, то, что от него осталось. – Он удрученно замолчал. – Наверное, я мог бы работать там.

– Первоклассная идея, – поспешила сказать Энн. – Если ты покажешь, что чего-то стоишь, в конце концов сможешь получить достойную должность.

Он поднял глаза:

– Ты имеешь в виду поступиться своим самолюбием и остаться с ними?

– Почему бы и нет, Джо? – бодрым тоном заговорила она, незаметно возвращая ему чувство самоуважения. – Думаю, они ухватятся за возможность заполучить такого механика, как ты, человека, который так хорошо разбирается в практической стороне дела.

– Да, – отозвался он не без гордости. – Они никогда не найдут лучшего механика, чем я.

– Тогда давай, Джо, – с энтузиазмом продолжала Энн. – Покажи им, на что ты способен. И Люси тоже покажи. Так ты сможешь вернуть ее.

Он выпрямился в кресле, его глаза засветились надеждой.

– Ты думаешь, я все еще могу чего-то добиться?

– Конечно, Джо!

Наступила тишина. Джо был теперь совершенно трезв. Он повернулся к Энн, и на глаза ему снова навернулись искренние слезы.

– Ты хорошая, Энн. Ты даешь человеку новое сердце. Я чувствовал, что мне поможет встреча с тобой. Так оно и случилось. Я брошу пить. И хотя мне противно пресмыкаться перед этой проклятой компанией, я останусь там. Я докажу тебе, что еще не побежден.

– Это главное, Джо.

Он медленно встал, расправил плечи, и она проводила его до внешних ворот. Там он остановился и крепко пожал ей руку. Он пообещал поддерживать с ней связь, писать Люси, делать все возможное, чтобы все исправить. Затем Джо повернулся на каблуках и решительно зашагал по улице.

Энн смотрела, как его силуэт растворяется в темноте. Она ни словом не обмолвилась ему о собственной беде. Но теперь случившееся нахлынуло на нее с удвоенной силой. Чуть погодя, добравшись наконец до своей комнаты, она обнаружила записку с просьбой незамедлительно явиться к главной медсестре.

Глава 33

Энн никогда не рассказывала, что произошло на той встрече поздним вечером.

Ключевое достоинство мисс Ист состояло в умении реально смотреть на вещи. Ни четкое представление о случившемся, ни твердое убеждение в невиновности Энн (которое она, впрочем, старалась не показывать) никак не повлияли на ее решение. Мисс Ист не хотела публичного скандала. А миссис Боули устроила бы публичный скандал, если бы Энн продолжала работать в госпитале. Поэтому оставалось только одно – Энн должна была уйти.

Прежде чем вынести приговор, мисс Ист прочитала Энн язвительную лекцию о том, как глупо рассчитывать на порядочность любого мужчины, сделала несколько едких замечаний по поводу расхожих заблуждений, что медсестры якобы уводят чужих мужей, и, наконец, смягчила удар, сообщив Энн, что, если она поклянется хранить тайну, ей вместо позорного увольнения будет дана возможность уйти по собственному желанию.

Говорить что-то в свое оправдание было бесполезно. Энн поняла, что должна подчиниться. На следующее утро весь госпиталь потрясла ошеломляющая новость о том, что медсестра Ли через месяц увольняется.

На Энн сразу же обрушился шквал вопросов. Но она хранила молчание. Даже Норе и Гленни не могла открыться. Уныние охватило счастливую троицу. Энн дала понять, что уезжает по семейным обстоятельствам. Но это не удовлетворило ее подруг.

Энн ходила потрясенная и подавленная – во второй раз ее карьеру постиг сокрушительный удар, и снова она ни в чем не была виновата. Какое-то время в ней еще теплилась надежда, что Боули может рассказать правду. Но достойный презрения Мэтт, не на шутку испугавшись, принял решение залечь на дно. И вскоре последняя надежда Энн умерла.

После этой истории она не встречалась с доктором Прескоттом целую неделю. Как-то раз он прошел мимо нее в коридоре с таким видом, словно ее не существует.

Но затем в очередную среду ей пришлось заступить на дежурство в его операционной. После операции контакт, которого она так боялась, был неизбежен. Когда она помогала Прескотту снять халат в маленьком подсобном помещении, где он мыл руки, он, не глядя на нее, заметил тем ледяным тоном, которым особенно искусно владел:

– Мне сообщили, что вы удаляетесь в другие сферы.

Все ее существо содрогнулось от его тона.

– Да, сэр, – с таким же холодом постаралась ответить она.

– Куда вы собираетесь?

– Думаю, в Лондон. Видите ли… моя сестра… по семейным обстоятельствам… – Энн растерянно запнулась и опустила глаза.

В его молчании было полно сарказма. Он взял полотенце, которое она протянула ему, и начал вытирать руки, тщательно осматривая каждый палец. Затем, как и подобает хирургу, он вскрыл самую суть ее душевной смуты.

– Меня не особенно волнуют россказни миссис Боули, – холодно сказал он. – Но, насколько понимаю, я должен поблагодарить вас за участие в моих планах.

Она прикусила губу, донельзя уязвленная этим упоминанием о ее неприятностях, о ее жалких попытках заручиться поддержкой Боули для новой клиники.

Прескотт безжалостно продолжал:

– Мне, без сомнения, лестна ваша забота. Но я хочу, чтобы вы поняли, что я никому не позволяю вмешиваться в мои дела. И меньше всего – медсестрам.

– Мне очень жаль, – прошептала она.

– Не сомневаюсь, – ответил он с той же холодной и резкой иронией. – Но я сожалею больше, чем вы. Ваша простота и наивность фактически лишили меня всех шансов организовать свою клинику в Манчестере. Должен поблагодарить вас за эту медвежью услугу.

Энн было нечего сказать. Сдерживая слезы, она просто опустила голову. Повисло молчание.

По-прежнему не глядя на нее, он заключил:

– Я не знаю, каковы ваши планы. Честно говоря, у меня нет никакого желания это знать. Но полагаю, что, покидая в данной ситуации «Хеппертон», вы можете столкнуться с определенными трудностями в поисках подходящей должности. А мне не хотелось бы, чтобы ваша работа здесь осталась неоцененной. Если вы передадите это письмо медсестре Трафальгарской больницы в Лондоне, она устроит ваши дела надлежащим образом. До свидания, сестра Ли.

С разбитым сердцем Энн приняла незапечатанный конверт, который он протянул ей. Руку он ей не пожал, и она ничего не сказала – лишь повернулась и с мучительным чувством поражения медленно вышла из помещения.

Глава 34

Когда Энн направлялась к палате «С», ее остановила операционная сестра Карр:

– Что случилось, Ли? – В вопросе медсестры сквозило скорее естественное, чем злонамеренное любопытство. – Прескотт отругал тебя?

Энн покачала головой.

– Ну, – сказала медсестра, – у тебя такой вид, словно отругал! Сегодня он был явно не в себе, чему, кстати, не стоит удивляться. Если его тут все устраивало, то он, видно, очень расстроен, оттого что уходит.

– Уходит! – испуганно воскликнула Энн.

– А ты разве не знала? Я узнала об этом пару часов назад. Слышала, как Прескотт и старина Синклер разговаривали перед началом операции. Боули окончательно отказался давать деньги. «Меня уже тошнит от этих препятствий, – сказал Прескотт Синклеру. – Здесь у меня и через сто лет не будет ни шанса на успех. Я перенесу борьбу на другой фронт».

Энн растерянно уставилась на медсестру Карр. Ей были не совсем понятны мотивы, стоявшие за решением Прескотта отказаться от работы в Манчестере. И все же инстинкт ей подсказывал, что пусть и отчасти, но без ее неудачного вмешательства тут не обошлось. Она молча повернулась и, ничего не видя перед собой, двинулась прочь.

Вернувшись в палату «С», она попыталась уединиться на кухне при палате и обнаружила, что держит в руке письмо, которое ей дали. Машинально она прочла его. Это была великолепная рекомендация на должность старшей медсестры, ныне вакантную в Трафальгарской больнице в Лондоне.

Измотанная Энн больше не могла подавлять свои эмоции. Чувствуя, что ее жизнь превратилась в какой-то безнадежно запутанный клубок, она не выдержала и разрыдалась так, как будто ее сердце готово было разорваться.

Глава 35

Морозный зимний день в Лондоне. Серое небо, нависшее над бурлящим городом, гудки и грохот транспорта, автобусы, набирающие пассажиров, мчащиеся такси, миллионы куда-то спешащих горожан. Для Энн, отправившейся из Трафальгарской больницы на встречу с Люси, огромный мегаполис еще не утратил своего очарования, своей мощи, – она всем своим существом ощущала его как поле битвы, где ей, медсестре, еще предстоит сыграть отведенную роль.

Переход в Трафальгарскую больницу был теперь свершившимся фактом. Главная медсестра Мелвилл, высокая, аристократичного вида женщина, была близкой подругой матери доктора Прескотта. С того момента как Элис Мелвилл, надев очки в роговой оправе, сосредоточилась на письме Прескотта, Энн могла считать себя принятой на работу.

Современная Трафальгарская больница представляла собой огромный научное учреждение для оказания помощи горожанам, какие бы несчастья и болезни ни привели их сюда. Энн еще не настроилась на ритм этого маховика и не вполне приспособилась к изменившемуся окружению. Поскольку она всей душой тяготела к хирургии, для нее было своего рода разочарованием обнаружить, что ее палата, «Болингброк», была предназначена для консервативного лечения. Тем не менее ее шеф, доктор Верни, был дружелюбен, сотрудники доброжелательны, и боль из-за ее отъезда из Манчестера стала затихать.

Тем не менее, когда она быстро шла по Риджент-стрит в направлении «Черной кошки», тихой чайной, где они с Люси договорились встретиться, на лице Энн читалось какое-то беспокойство. Однако при виде сестры она тут же посветлела и ускорила шаги, чтобы заключить в горячие объятия родного человека.

– Ну! – слегка задыхаясь, воскликнула Энн. – Я так рада, что ты здесь. У меня было ужасное предчувствие, что мы снова можем не встретиться. Такое было бы разочарование…

– В прошлый раз так получилось не по моей вине, – с легким оттенком раздражения ответила Люси. – Мне просто пришлось взять на себя еще одно дежурство.

– Конечно, моя дорогая, – примирительно сказала Энн.

Сестры зашли в «Черную кошку», заказали чай и тосты и сели напротив друг друга за узкий столик.

Люси несколько изменилась с тех пор, как была королевой своего маленького пригородного владения в Масвелл-Хилле. Возможно, она стала немного жестче, с чуть более вызывающим отношением к миру. Она была ярче накрашена и одета элегантнее прежнего.

– Ты что-нибудь слышала о Джо? – Первый вопрос Энн прозвучал вполне тактично.

Люси покачала головой, затем сказала:

– О, полагаю, что да – в некотором роде. Он продолжает просить меня вернуться к нему. На самом деле, Энн, меня сводит с ума даже мысль об этом. После всего, что у нас было или могло быть, он водит автобус, как обычный шофер. Только из-за его глупости я лишилась моего прекрасного дома и мебели. Я не могу его простить. Я не вернусь к нему. Я не создана для брака – во всяком случае, для такого. Я предпочитаю полагаться только на себя. И мне довольно хорошо там, где я теперь.

Наступила тишина. Хотя Энн могла бы многое сказать в оправдание Джо, она промолчала. Ибо Люси в этих последних нескольких словах затронула вопрос, который действительно беспокоил ее сестру.

– Как раз об этом я и должна с тобой поговорить, Люси, – медленно и нерешительно начала Энн. – Прости, дорогая, но я не… я не думаю, что тебе так уж хорошо там, где ты теперь.

– Опять ты за свое, – сказала Люси.

– Но я должна, Люси. Я не в восторге оттого, что ты находишься в этом интернате. У него не слишком хорошая репутация.

– О, ради бога, заткнись. Только потому, что «Ролгрейв» – частный интернат, а не мерзкое государственное учреждение, ты чернишь его – и меня тоже. Скажу тебе начистоту: когда Джо подвел меня, я решила сама добиться всего, что в моих силах. В «Ролгрейве» старая мамаша Салливан платит медсестрам в три раза больше, чем получаешь ты, наша униформа из настоящего шелка, еда изумительная, а некоторые пациенты – сливки общества. Кстати, всю эту неделю я присматривала за Айрин Даллас, кинозвездой. Ты наверняка слышала о ней! Она говорит, что хочет взять меня с собой в Калифорнию. Говорю же, что у медсестры в «Ролгрейве» есть прекрасные шансы – самые разные. Но что толку от разговоров! Тебе не по нутру частные интернаты.

– Это неправда, Люси, – твердо ответила Энн. – Но у меня есть свои причины ненавидеть «Ролгрейв».

Глава 36

Энн замолчала, боясь рассердить Люси. Однако и молчание выдавало ее озабоченность. «Ролгрейв», роскошное заведение в самом сердце Мейфэра, откуда в основном и поступали клиенты, был одним из самых скандально известных интернатов в Лондоне. Миссис Салливан, владелица заведения, относилась к своим медсестрам с расточительной щедростью – на самом деле ни на каких других условиях она не смогла бы нанять персонал, но таковой в основном состоял из сомнительных личностей и всякого рода чудиков. Интернат был в черном списке и представлял собой одно из тех мест, где за определенную плату проводились сомнительные хирургические вмешательства, где богатство позволяло делать операции, запрещенные законом, где невротики и истеричные женщины получали требуемые успокоительные средства, в которых официальное учреждение отказало бы им. С тех пор как Энн узнала всю эту подноготную новой работы Люси, она жила в постоянном страхе за свою сестру.

– Люси, – со всей своей искренностью сказала она, – брось «Ролгрейв» и переходи в Трафальгар. Там есть для тебя вакансия. Помнишь, на какие великие дела мы с тобой замахивались. Теперь у нас есть шанс, Люси. У нас обеих были и взлеты, и падения, но сейчас мы в Лондоне, в самом центре событий. На прошлой неделе я ходила в офис профсоюза медсестер, виделась с секретарем, мисс Гладстон, получила кучу информации. Мы можем многое сделать, Люси, если будем работать вместе.

Люси вертела в руках чайную ложку. Постепенно ее губы сжимались в суровую, упрямую линию.

– Благодарю за такую любезность, Энн, – сказала она наконец. – Но я смотрю на вещи не так, как ты. Я знаю, что ты стремишься улучшить условия для медсестер. Но это произойдет примерно через две тысячи лет, когда мы обе уже умрем. Куча пользы для нас! А я хочу что-то получить от этой жизни сейчас. Если ты постоянно занята обычным уходом за больными, ты топчешься на месте. Я уже попробовала это. С другой стороны, если у тебя хватает ума, работа медсестрой позволяет довольно интересно проводить время. И мне кажется, это единственное, что важно, поскольку мир таков, каков он есть.

Повисла пауза. Энн сделала последнюю попытку повлиять на сестру:

– Я не хочу, чтобы ты думала, будто я несу вздор, но я умоляю тебя бросить «Ролгрейв».

Люси выразительно покачала головой в знак протеста.

– Прости, – натянуто ответила она. – Но это просто невозможно.

Решимость в тоне Люси говорила сама за себя. Энн по опыту знала, что дальнейшее давление на сестру чревато ссорой.

Глава 37

Главная медсестра Мелвилл только что закончила еженедельный осмотр палаты «Болингброк». Было утро следующего дня, и под ее проницательным взором палата сияла безупречной чистотой. Мисс Мелвилл была довольна. Она глянула в сторону Энн, идущей рядом, с искренним одобрением отметив идеальную белую униформу, безупречные манжеты, аккуратные волосы и изящные руки ее новой старшей медсестры.

– Отличное начало, сестра, – сказала она. – Я должна быть благодарна доктору Прескотту, что он прислал вас ко мне. Кстати, полагаю, вы не слышали о его направлении в клинику Святого Мартина для нервнобольных.

У Энн от неожиданности екнуло сердце, но она тихо ответила:

– Я понятия не имела, что он в Лондоне.

– Я так и думала, что вам это неизвестно. – Главная снисходительно улыбнулась. – Но уверяю вас, его приезд вызвал настоящий ажиотаж. Он снял дом на Уимпол-стрит и в следующем месяце должен прочитать доклад о хирургии мозжечка перед Обществом Листера[31]. Доктор Верни говорил мне, что это будет большое событие. Я очень рада. Я знаю Боба Прескотта с тех пор, как он был маленьким мальчиком.

Энн молчала. Она чувствовала странный подъем оттого, что Прескотт находится в Лондоне, возобновляя штурм поставленной перед собой цели, не испугавшись дезертирства Боули. Она поймала себя на желании, чтобы мисс Мелвилл продолжала говорить о нем. Но та, вновь приняв официальный вид, уже вернулась к делам палаты.

– Мне жаль, что ваша сестра не смогла перейти сюда, как вы предлагали, – сказала она. – Тем не менее я заполнила вакансию. Ваша новая медсестра завтра заступит на дежурство.

– Очень хорошо, мисс Мелвилл.

Энн ничего не оставалось, кроме как согласиться. До этого у нее еще теплилась слабая надежда, что она сможет убедить Люси присоединиться к ней. Если нет – из «Хеппертона» могли бы приехать Нора или Гленни. Но теперь, конечно, было поздно.

Весь этот день, занимаясь своими делами, Энн чувствовала, что на сердце у нее легче, чем в предыдущие дни. Несмотря на то что в последний раз Прескотт был холоден с ней, между ними оставалась какая-то скрытая связь, единство цели и устремлений, что заставляло ее желать ему успеха. Она была убеждена, что это не имело ничего общего ни с глупым чувством привязанности, ни с болезненным проявлением зависимости.

Мысль о Прескотте придавала импульс ее собственным идеалам. В этот же вечер, закончив дежурство, она поспешила в дом медсестер и, надев пальто поверх униформы, быстро зашагала в сторону Кингсуэй, где села на автобус до офиса профсоюза медсестер на Музеум-сквер. Сам офис был закрыт, но в крошечной квартирке наверху, где жила ее новая подруга, секретарша мисс Гладстон, Энн ждал теплый прием.

– Привет, Ли, – сказала мисс Гладстон. – Я надеялась, что ты зайдешь. Налей себе кофе – он на плите. И там в пакете есть булочка, если тебе захочется перекусить.

Сьюзен Гладстон была невысокой, седовласой, небрежно одетой женщиной лет шестидесяти, с усталым, насмешливым, упрямым выражением лица – женщиной, которую мало заботила ее внешность, а еще меньше – комфорт. Все ее существование было посвящено делу.

– Взгляни-ка на это, Ли, – продолжила она, когда Энн села, и передала ей номер «Ивнинг таймс» с заметкой, обведенной синим карандашом. – Отличное чтение для зимнего вечера.

Энн прочитала текст. В нем сжато, бесстрастно рассказывалось о том, что пожилая женщина по фамилии Робертсон, которая жила одна в квартире в Бейсуотере, покончила с собой, отравившись газом. В конце коротко значилось: «Женщина, по-видимому оставшаяся без работы, являлась, как было установлено, медсестрой».

– Она работала медсестрой, – тихо подтвердила мисс Гладстон, когда Энн подняла глаза. – Целых сорок лет. Я знала ее. Она обратилась за помощью в профсоюз. Мы сделали все, что могли. Этого оказалось недостаточно.

– Какой ужас, – отозвалась Энн, ее глаза расширились от сострадания.

– Да, это ужасно, – мрачно произнесла мисс Гладстон. – И к сожалению, она не единственная такая. У меня здесь список пожилых медсестер, которые всю жизнь добросовестно работали по специальности и у которых под старость нет ни пенни. Заметь, не по их вине. Просто потому, что у них никогда не было зарплаты на уровне прожиточного минимума. Когда они стареют и больше не могут найти работу, их просто выбрасывают на свалку.

– Это несправедливо, – сказала Энн. – Условия найма нечестные.

– Десятки тысяч трудолюбивых женщин никогда не работали на честных условиях. Я могу показать письма медсестер со всех уголков страны – в них и протест, и мольба, явные письменные свидетельства надувательств и издевательств. У меня от этого кровь в венах закипает! Мы не организованы должным образом, Ли. У нас должен быть сильный профсоюз.

– Этого недостаточно, – сказала Энн. – Нужно, чтобы нас поддержало общественное мнение. Если бы только удалось расшевелить народ этой страны, показать все злоупотребления в отношении медсестер, мы бы все исправили.

Сьюзен Гладстон энергично закивала.

Глава 38

– Несомненно, настало время для реформ, – медленно продолжала Энн. – Работники других профессий получают лучшие условия, восьмичасовой рабочий день, оплачиваемые отпуска. Почему бедные медсестры должны оставаться в стороне? Их работа такая же тяжелая и гораздо более опасная, чем у большинства других. Почему же они не заслуживают достойной заработной платы?

– Действительно, почему? – с горечью повторила мисс Гладстон. – Просто какой-то предрассудок, своего рода надувательство, нас годами преследуют традиции Флоренс Найтингейл[32]. Этот образ взбивающей пациентам подушки щедрой леди, которая занимается лишь умильной благотворительностью! Позволю себе заметить, что большинство умильных благотворительниц, с которыми я сталкивалась, были чертовски плохими медсестрами. – Мисс Гладстон громко высморкалась. – Хорошо бы нам начать большую кампанию, встряхнуть людей. В конце концов, именно они извлекают выгоду из нашей работы. Проклятье, в этой самой газете, где сообщается о самоубийстве бедняжки Робертсон, напечатан призыв к медсестрам отправиться в Южный Уэльс, чтобы помочь при эпидемии спинномозговой лихорадки[33], которая только что там разразилась. О, черт возьми! Как же я ненавижу вот так поддаваться эмоциям! Ты, наверное, думаешь, что на старости лет такое просто невозможно. – Она внезапно улыбнулась. – Во всяком случае, я рада, что ты видела меня в таком состоянии, когда я готова все разнести к чертям собачьим. Я бы хотела, чтобы ты поучаствовала в этом деле, Ли. Ты так кстати оказалась в Трафальгаре, теперь мы многое можем сделать в твое свободное время. Все добровольно, конечно. У нас нет ни пенни. Но у тебя есть шанс горы свернуть.

– Вот почему я здесь, – тихо сказала Энн. – Даже если я сверну не горы, а лишь пару кротовых кучек.

Беседа двух женщин в маленькой, неприбранной комнате была долгой. Энн прониклась большой симпатией и уважением к воинственной миниатюрной секретарше. И почувствовала, что ей предлагают дружбу на равных. Когда наконец, уходя, Энн пожелала хозяйке квартиры спокойной ночи, она уже знала, что безоговорочно связала свою судьбу со Сьюзен Гладстон.

Вернувшись в Трафальгар, она не пошла на ужин, а сразу отправилась в свою комнату. Подсознательно Энн обнаружила, что связывает утренние новости от мисс Мелвилл со своим решением, принятым этим вечером. Она подумала о Прескотте: «Он идет своим путем, а я своим». В эту ночь она спала крепко.

На следующее утро, когда она заступила на дежурство в своей палате, практикантка сообщила ей, что прибыла новая медсестра.

Глава 39

Энн не сразу встретилась с новоприбывшей для собеседования. Ей нужно было уладить несколько дел в палате. Прошло, наверное, полчаса, прежде чем она вошла в приемную, где ее ждала новая медсестра. Затем, когда она села за стол и взяла ручку, приветственная улыбка на ее лице погасла, сменившись выражением растерянности и узнавания. Женщина перед ней была медсестрой Грегг из больницы в Шерефорде.

Сестра Грегг сразу узнала Энн. Она вздрогнула от неожиданности, быстро взяла себя в руки, и в ее светло-голубых глазах появился странный блеск.

– Доброе утро, сестра, – радостно сказала она, беря на себя инициативу.

– Доброе утро.

Ответ Энн был гораздо менее оживленным. Она нечасто видела сестру Грегг в больнице и не испытывала симпатии к этой бледной, довольно вздорной особе с волосами цвета соломы. Встреча с этой персоной из прошлого была, мягко говоря, болезненным напоминанием о пережитом.

– Вы, конечно, знаете меня, сестра? – продолжала Элиза Грегг. – Ой! Должна попросить у вас прощения – я забыла, что теперь вы старшая медсестра. Но и правда, мисс Ли, мне действительно кажется странным видеть вас здесь после шерефордской больницы. Я только что оттуда. Я работала там, – лукавый взгляд заострил анемичные черты сестры Грегг, – еще до того, как вы уехали, мисс Ли.

Ручка Энн скользила по бумаге. Закончив записывать, Энн выпрямилась в кресле и повернулась лицом к новоприбывшей.

– Вы приступаете к работе сегодня утром, сестра. Надеюсь, вам здесь понравится. И я уверена, что вы сделаете все возможное для блага окружающих.

– Да, старшая медсестра.

Был ли оттенок насмешки в этом подобострастном ответе?

Энн не могла сказать. Она посмотрела в белесые глаза сестры Грегг:

– И несмотря на то что мы были медсестрами в одной больнице и вам, конечно, известно о произошедшем там событии, связанном со мной, – несмотря на все это, я надеюсь, вам понятно, что теперь я отвечаю за данное отделение и что любой мой приказ должен беспрекословно выполняться.

– О, конечно, мисс Ли! – Медсестра Грегг была само подобострастие. – Вы можете полностью рассчитывать на меня.

– Очень хорошо, сестра, на этом все.

Дверь за Грегг бесшумно закрылась, а Энн все еще сидела за столом в каменной неподвижности. Ее спокойный облик скрывал вихрь мыслей, отчаянно крутившихся у нее в голове. Она с ужасающей отчетливостью осознала грозившую ей опасность. Не важно, что она была невиновна в Шерефорде, – она признала свою вину. И теперь в ее собственной палате появилась медсестра, которая должна была ей подчиняться, медсестра, которая знала очевидные факты ее увольнения из шерефордской больницы и, возможно, не побрезговала бы этим воспользоваться. Энн собрала все свое мужество, но не смогла сдержать дрожь из-за дурного предчувствия, охватившего ее, когда она встала из-за стола и медленно пошла обратно в свою палату.

Резко похолодало – город задыхался от сырых морозов и желтых туманов. И палата «Болингброк» была битком набита пациентами с тяжелыми сезонными заболеваниями.

У Энн было полно забот из-за наплыва больных бронхопневмонией. Эти больные находились в критическом состоянии. Нуждались в особом специализированном внимании и могли восстановиться только в палате, где медперсонал функционировал с высокой эффективностью. Обычно Энн приятно возбуждала необходимость такого безостановочного напряжения всех сил. Но теперь в состоянии растущего беспокойства она сильно нервничала и начала худеть.

Начиная с мелочей ее отделение работало не так, как следовало. Медкарты заполнялись небрежно, колбы для сбора мокроты не стерилизовались. Не раз она сталкивалась и с серьезным промахами своих подчиненных. Доктор Верни, ее шеф, особенно практиковал лечение пневмонии сывороткой. Он использовал рокфеллеровскую сыворотку, успешное действие которой во многом зависело от точно назначенного времени введения. В трех случаях кряду Энн обнаружила, что сыворотка была введена не вовремя.

Глава 40

Найти виновного было несложно: это оказалась сестра Грегг. Дело было не в том, что ошибалась Элиза Грегг. Хотя ошибалась она часто, поскольку была плохой медсестрой, а в последнее время стала заметно небрежнее и неряшливее. Дело было в том, что каким-то образом она начала пагубно влиять на работу двух других медсестер под началом Энн. Медсестра Скотт, натура тихая и скромная, была, возможно, не так сильно затронута этим влиянием, но практикантка Лесли, яркая личность, до недавних пор рабски преданная Энн, переняла такое наплевательское отношение к своим обязанностям. Энн слышала, как она громко смеялась на кухне в то время, когда в палате обследовали двух пациентов, жизни которых угрожала опасность. Лесли теперь все время ходила дерзко вздернув свой хорошенький носик. И однажды днем она подошла к Энн, наморщив лоб в притворном недоумении.

– Мисс Ли, – с вызовом воскликнула она, – сестра Грегг только что сообщила совершенно невероятную вещь. Она сказала, что я должна спросить вас об этом.

У Энн мурашки побежали по спине от дурного предчувствия, но она невозмутимо посмотрела на Лесли:

– Так что сказала сестра Грегг?

– Она сказала, что вам не нравятся пациенты с дифтерией.

– Мне нравятся любые пациенты, – тут же ответила Энн. – И тебе они тоже должны нравиться, если ты не хочешь огорчить меня. А сейчас измерь температуру у номера пятнадцать. И перестань корчить из себя глупого ребенка.

– Хорошо, мисс Ли, – смущенно пробормотала практикантка и вернулась к работе.

Но из-за этого случая тревога Энн только усилилась. Она строго поговорила с медсестрой Грегг. Как и прежде, сестра Грегг ответила ей тем же подобострастным, но многозначительным взглядом. Энн чувствовала, что приближается развязка. Действительно, в начале марта так и произошло, и Энн, несмотря на сердечную боль, чуть ли не обрадовалась этому, настолько ее измучил эмоциональный шантаж со стороны сестры Грегг.

Однажды утром она вошла в помещение для анализов, небольшую лабораторию, используемую для проведения определенных тестов. Она с раздражением отметила, что там не было убрано, а это входило в личные обязанности медсестры Грегг. На стеллаже стояли невымытые пробирки, флаконы не были пополнены реактивами, на грязной скамье валялась пипетка, испачканная раствором Фелинга. Вокруг царил непростительный беспорядок.

Для Энн это стало последней каплей. Вспыхнув от гнева, она сделала решительный вдох и послала за сестрой Грегг.

Сестра Грегг далеко не сразу отреагировала на вызов; наконец она появилась с видом гораздо более непринужденным, чем когда-либо прежде.

– Да, мисс Ли, – вежливо произнесла она. – Что-то не в порядке?

– Эта комната не в порядке. – Энн от возмущения с трудом произносила слова.

Сестра Грегг бросила взгляд на Энн. Она чувствовала себя более чем уверенно. Она долго готовилась к подобному разговору.

– Тогда почему бы вам самой не прибраться в ней? – холодно поинтересовалась она.

Энн побледнела от такой дерзости, затем к ее щекам прилила горячая волна румянца.

– Как вы смеете так со мной разговаривать! Я отвечаю за эту лабораторию. Ваш долг – выполнять мои инструкции.

– Так ли это?

– Вы знаете, что это так. Вы здесь медсестра, а я – старшая медсестра.

– Образец старшей медсестры.

Энн крепко сжала руки, чтобы не сорваться и сохранить в перепалке холодный рассудок. Она в последний раз попыталась исправить ситуацию.

– В чем причина такой неприязни ко мне, сестра Грегг? С тех пор как вы пришли сюда, я была более чем терпелива, хотя вы плохо выполняли свои обязанности. Да, плохо, вы сами это знаете. А очень важно, чтобы вы выполняли их хорошо. Мы здесь имеем дело со случаями серьезных заболеваний, с пациентами, чья жизнь висит на волоске.

– Не очень-то вы думали о жизни на волоске, когда работали в Шерефорде. По крайней мере, если судить по тому, как вас выгнали.

Карты медсестры Грегг наконец-то оказались на столе – она выложила их с мстительной усмешкой. И все же, если она ожидала, что они принесут ей выигрыш, то была, увы, разочарована.

В глазах Энн загорелся более жесткий огонек.

– Не будем развивать эту дискуссию. Еще раз прошу вас прибраться в лаборатории. Если это не будет сделано, когда я заступлю на дежурство завтра утром, пожалуюсь на вас главной.

Лицо сестры Грегг приобрело желтоватый оттенок. Раздосадованная тем, что Энн осмелилась применить власть, она вложила в свой ответ всю накопившуюся злобу:

– К главной сходим вместе. Не только у вас, но и у меня есть что ей сказать. Хотите выяснить отношения – пожалуйста. Посмотрим, чья возьмет.

Глава 41

Энн не стала отвечать на эту реплику. С холодным, суровым выражением на лице она прошла мимо медсестры и закрыла за собой дверь. Поскольку пора было заканчивать дежурство, она вышла из палаты и сразу же направилась к себе.

Дома, сидя на своей кровати, она прижала руку к пульсирующему виску. Несмотря на внешнее спокойствие, она чувствовала, как болезненно бьется сердце. От отчаянного напряжения, в котором она жила последние недели, Энн готова была разрыдаться. Но спустя какие-то минуты она справилась с эмоциями. Что бы ни случилось, она была полна решимости бороться до конца. Мысленно она прикинула, что ей грозит и на что она может рассчитывать. Если она дождется, пока медсестра Грегг приведет главную в ужас рассказом о том злосчастном ночном дежурстве в Шерефорде и увольнении, все пропало. Как бы ни симпатизировала ей мисс Мелвилл, Энн останется только снова собрать вещи и уехать. А что бы сказал доктор Прескотт? Как бы он отнесся к ее исповеди о том, что на самом деле тогда случилось?

При мысли о Прескотте Энн стала рассуждать более здраво. Это был единственный человек, которому она могла по-настоящему довериться. Словно во внезапном озарении она почувствовала, что должна пойти к нему и, пусть гордость и пострадает, попросить совета. Ей необязательно называть Люси. Самих фактов произошедшего будет достаточно. И как бы холодно он к ней ни относился, он наверняка ей поверит.

Последнее усилие – и Энн смирила гордость. Конечно, сейчас было не время для глупых колебаний. Она поспешно переоделась, вышла из больницы через боковые ворота и быстро зашагала в направлении Уимпол-стрит.

Роберт Прескотт стоял в своей приемной, довольно рассеянно глядя в окно. Ему повезло с назначением в клинику Святого Мартина, и уже сейчас его консультационная практика обещала разрастись сверх всякой меры. Его доклад в Обществе Листера получил одобрение. Имелись у него в Лондоне и друзья – важные, влиятельные друзья, главным из которых был Джон Лоу, близкий друг по еще кембриджским годам.

Именно Лоу ввел Прескотта в свой собственный клуб «Арлингтон». И эта же самая светлая душа намекала, что в связи с определенными шагами, которые парламент намеревается сделать в сфере национального здравоохранения, клиника, подобная предложенной Прескоттом, может, если ее разумно спонсировать, стать основным сюжетом предвыборной платформы правительства.

То есть у Прескотта были как бы все основания поздравить самого себя. И все же выражение его лица, когда он стоял и наблюдал, как воробьи прыгают по двору, не было ни счастливым, ни довольным. Скорее это было выражение человека, который длительное время невольно занимался самообманом. Он боролся с этим все последние месяцы, но теперь без тени сомнения понял, почему жизнь и обещание успеха утратили для него свой привычный вкус.

Глава 42

Прескотт со вздохом отвернулся от окна и начал нехотя складывать бумаги на своем столе. Едва он закончил с ними, как раздался стук в дверь и в комнату вошла его секретарша, теперь одетая для улицы.

– В дверь только что звонили, сэр. Какая-то медсестра. Ей не было назначено; но когда я сказала ей, что уже слишком поздно, она сказала, что вы ее знаете и могли бы ее принять. Ее зовут Ли.

Выражение лица Прескотта не изменилось. Он довольно долго оставался в прежней позе, замерев, как будто осознавая тот факт, что судьба пошла навстречу его желанию. Затем он сказал не совсем своим голосом:

– Попросите ее войти.

В следующий момент стремительно вошла Энн – движения нервные, лицо бледнее обычного. Но если она и опасалась враждебного приема, то ее страхи быстро развеялись. Прескотт вышел навстречу и спокойно пожал ей руку. Когда она села, он вернулся на свое место за столом и изучающе посмотрел на нее.

– Я чувствовал, что мы должны встретиться снова, – приветливо сказал он наконец. – Право, я начал чувствовать, что вас заждался.

Энн покраснела и опустила глаза. Под его спокойным взглядом ее охватила ужасная слабость. Но она справилась с этим состоянием и собралась. Подняла голову и твердо встретилась с ним взглядом:

– Мне очень не по себе, доктор Прескотт. Надеюсь, я вам не навязываюсь. Дело в том, что я пришла попросить вас о помощи.

– Что ж, – он ободряюще улыбнулся, – готов вас выслушать.

– Это такая долгая история. Я не хочу испытывать ваше терпение. Но, боюсь, мне придется поведать вам все с самого начала.

Собравшись с духом, Энн начала рассказывать максимально кратко всю историю инцидента в Шерефорде, не называя имен, просто объяснив, как она взяла на себя вину и как в настоящий момент это может плачевно для нее кончиться.

Он слушал ее молча, ни на секунду не отрывая глаз от ее лица. И когда она замолчала, мягко сказал:

– Вы, должно быть, очень любили эту медсестру, если так защищали ее. Кем она была? Ну, признайтесь! Сейчас не время для никому не нужных самопожертвований. Она была вашей сестрой?

– Да, – вынуждена была ответить Энн.

Она не могла обмануть его. И в самом деле, его проницательность предвосхитила ее ответ.

– Должен сказать, – размышлял Прескотт после паузы, – вы совершили очень смелый, очень благородный поступок. И все же я не могу отделаться от мысли, что он был ошибкой. Если бы ваша сестра приняла наказание, это могло бы послужить для нее самым полезным уроком, превратить из нерадивой медсестры в нечто замечательное. А так… Скажите, она все еще в Шерефорде?

– Нет, она в Лондоне.

– Где именно?

Энн едва могла заставить себя ответить. Наконец она сказала:

– Ухаживает за больными в частном интернате – это «Ролгрейв».

– «Ролгрейв»! – Прескотт чуть не вскочил со стула. – Отвратительное место. Мы должны вытащить ее оттуда.

Снова воцарилась тишина. Прескотт, откинувшись на спинку стула, с необычайной симпатией рассматривал хрупкую фигуру и бледное, милое лицо Энн. Чуть ли не через боль он осознал, какое это счастье снова увидеть ее. Он радовался, что ему представилась возможность помочь ей.

Глава 43

Женщины никогда не занимали какого-то особого места в жизни Прескотта. Если бы еще несколько месяцев назад ему сказали, что он может влюбиться в медсестру, это вызвало бы у него бесконечные насмешки. Его первоначальное отношение к Энн было действительно простой инверсией этого комплекса. Он подчеркивал, что их объединяют исключительно профессиональные интересы, что все их контакты имеют чисто профессиональную основу, – и настаивал на этом просто потому, что подсознательно не доверял своим чувствам и боялся за себя. Теперь этот дурацкий защитный механизм сломался.

Нарушив долгую паузу, Прескотт позволил себе произнести вслух некоторые мысли:

– Я не нахожу слов, чтобы сказать, насколько мне приятно, что вы пришли. И я думаю, что смогу вам помочь. На самом деле, я уверен, что смогу. Мисс Мелвилл – она из моих самых старых друзей. Я обязательно увижусь с ней сегодня вечером. Мы обсудим странную тягу ее новой медсестры к пролитию чужой крови. А пока замрите и ничего не делайте. Мы с мисс Мелвилл во всем разберемся.

Пораженная такой добротой, Энн попыталась выдавить из себя слова благодарности, но он остановил ее:

– Не благодарите меня, пожалуйста. Я рад, что могу искупить этим свое дурное обращение с вами, когда мы виделись в последний раз. Я был раздражен и расстроен. К тому же наш друг Боули довольно сильно подвел меня. Мне далеко не все было понятно. Но теперь понятно. Да, теперь мне понятно.

Его несколько раз повторенные слова вызвали у Энн странное замешательство. Она встала, чувствуя, что отняла у него слишком много времени.

Прескотт тоже встал и, провожая ее до входной двери, сказал:

– Да, кстати. Интересно, не могли бы вы оказать мне одну услугу?

– Конечно, с радостью, – мгновенно выдохнула она.

– Помните тот маленький обед у меня дома после катастрофы с автобусом? Если все пойдет так, как мы ожидаем, не вознаградите ли вы меня согласием где-нибудь вместе поужинать завтра вечером?

Его приглашение было настолько неожиданным, что глаза ее расширились от удивления и она покраснела. Но как ни была она смущена, отказаться она не могла. Энн неловко пробормотала:

– Вы меня еще больше делаете должницей. Я… я более чем согласна.

– Тогда решено. Я пришлю вам записку в госпиталь.

В следующую минуту он попрощался. Идя по улице, Энн все еще чувствовала прикосновение его пальцев к своим.

На следующее утро Энн рано заступила на дежурство в «Болингброке». Войдя в палату, она, несмотря на заверения Прескотта накануне вечером, почувствовала, что ее бьет дрожь. За это время, по-видимому, ничего не произошло. Она не видела главную медсестру и не получала никаких сообщений.

Однако, хотя Энн пришла рано, медсестра Грегг была уже на месте. Бледная и подавленная, одетая гораздо опрятнее, чем прежде, медсестра Грегг ждала ее, стоя по стойке смирно у двери лаборатории.

– Доброе утро, мисс Ли, – с трепетом выдохнула она. – Я привела в порядок комнату, все пробирки и препараты. Очень надеюсь, что у вас больше не будет замечаний, мисс Ли.

И дрожащей рукой она придержала дверь открытой, чтобы Энн могла провести осмотр.

Помещение действительно было в идеальном состоянии, даже пол сиял. Несомненно, медсестра Грегг сделала все, что могла. Она и вправду получила в то утро от главной совершенно неожиданный разнос, который полностью, хотя и болезненно, изменил ее настрой.

– И я надеюсь, мисс Ли, вы не будете держать зла на меня за вчерашние мои слова, – пробормотала она в раскаянии. – Я поняла, что была не права. Ради бога, простите.

Энн неотрывно смотрела на жалкую фигуру медсестры. Вот когда в ее руках оказалась вся власть, право отомстить, превратить жизнь этой женщины в ад. Но подобные мысли даже не пришли ей в голову. Вместо этого она почувствовала странную жалость к бедной Грегг.

– Мы все совершаем ошибки, сестра, – тихо сказала Энн. – Я знаю, что теперь у вас дела пойдут лучше. И если так, загляните ко мне в следующем месяце. Попробуем устроить вам дополнительный выходной в воскресенье.

Элиза Грегг недоверчиво уставилась на начальницу. Затем на ее глаза навернулись слезы.

– Простите меня, мисс Ли, – чуть не всхлипывая, пробормотала она. – Мне искренне жаль, что так получилось. Пожалуйста, простите. Я ненавижу себя.

Глава 44

Весь тот день на сердце у Энн было легко, голова освободилась от тревожных мыслей. Сестра Грегг превзошла саму себя в служебном рвении. Ее энтузиазмом заразились и другие сотрудницы. Палата обрела новый облик, и жизнь, казалось Энн, заиграла яркими красками.

Она была настолько занята уходом за больными, что вспомнила о назначенной на сегодня встрече лишь после пяти часов вечера, когда, освободившись от дежурства, оказалась в своей комнате. Там, вздрогнув от неожиданности, она обнаружила маленький букет цветов в золотистой бумаге и простую записку: Ресторан «Манон» в восемь часов вечера.

Энн смотрела на нежные лиловые цветы не без некоторого замешательства. Никто никогда прежде не присылал ей орхидей. Ее охватила странная неуверенность – она подумала, что у нее нет подходящего платья к таким цветам, и ей захотелось отказаться от своего обещания поужинать с Прескоттом. Мир таких шикарные ресторанов, как «Манон», для нее чужой – она простая труженица, медсестра, борющаяся с болезнями: гусеница не может в одно мгновение превратиться в бабочку. Однако ее сомнения на сей счет быстро прошли. Энн подумала, что доктор Прескотт знает ее в реальной жизни – такой, какая она есть. Он не ждал, что сегодня перед ним предстанет модница с обложки.

Улыбнувшись этой последней мысли, она приняла ванну, тщательно причесалась и надела новое платье. Затем приколола к платью букетик орхидей. Эффект оказался поразительным. Энн и представить себе не могла, что может настолько напоминать ту самую модницу. «Боже мой, – подумала она в притворном смятении, – только бы юная Лесли не увидела меня в таком виде, иначе этот ребенок навсегда перестанет слушаться».

Она выскользнула из дома, взяла такси и прибыла в «Манон» за несколько минут до назначенного времени.

Это было приятное место, длинное помещение в зеленых тонах, мягкие кресла у стен, столы перед ними и круглый буфет в центре, где были выставлены самые вкусные холодные блюда и фрукты. Прескотт уже оказался там, когда она вошла.

– Вы потрясающе пунктуальны! – воскликнул он. – Я не думал, что женщина может прийти вовремя.

– О! – улыбнулась Энн. – Меня этому учили.

Она чувствовала себя с Прескоттом совершенно непринужденно, и он принялся занимать ее интересным разговором, стараясь показать, что в его личности есть нечто большее, чем умение владеть скальпелем. Он открылся ей той своей стороной, о которой она никогда раньше не подозревала. В смокинге он выглядел чрезвычайно по-мальчишески. Энн вдруг увидела в нем как бы своего близкого друга и мысленно пожелала ему такого счастья и такого успеха, какие только возможны в жизни.

После некоторого затишья в их разговоре она сказала:

– Я все надеялась, что вы расскажете о своей клинике. У вас нет новостей для одной из ваших самых горячих сторонниц?

– Новостей много, – улыбнувшись, весело ответил он. – У меня есть друг по фамилии Лоу, который продвигает этот вопрос во внутриполитических кругах. Сегодня днем у меня была довольно важная встреча. Некий член правительства, который, несмотря на всю свою значимость, должен остаться неназванным, в личной беседе рассказал мне о перспективах этого плана. Вы, конечно, понимаете, что все это строго конфиденциально.

– Вы имеете в виду, что есть перспективы получить от правительства все, что вам нужно?

Он беззаботно кивнул:

– По сути, это просто предвыборная приманка. Но так или иначе, для меня это выглядит обнадеживающе.

– Чудесно! Только не делайте вид, что вас это не очень-то заботит, – упрекнула его Энн.

– Меня это очень даже заботит, – ответил Прескотт. – Но есть и другие вещи, которые меня заботят.

Однако его намека Энн не поняла. Она не заметила в нем едва уловимой перемены и не почувствовала, что их отношения вышли на какой-то другой уровень.

За чашкой кофе беседа продолжилась, и только то обстоятельство, что пропуск Энн действовал лишь до одиннадцати часов вечера, заставил их покинуть ресторан.

Глава 45

А затем произошло нечто ужасное. Когда они стояли на ступеньках ресторана в ожидании такси, разносчик газет сунул им под нос последний выпуск.

– Самоубийство актрисы! – крикнул он. – Полицейский рейд в интернат в Вест-Энде.

В заголовке на первой полосе значилось имя Айрин Даллас. Энн как завороженная не могла оторвать взгляда от огромных букв. Прескотт тоже обратил на это внимание. Он купил газету и поднес ее к яркому свету у входа. Вдруг он удивленно охнул и с состраданием посмотрел на Энн. Он еще ни слова не успел сказать, как у Энн возникло предчувствие беды.

– Это «Ролгрейв», – в нерешительности произнес Прескотт. – Боюсь, что там доигрались до серьезных неприятностей.

Не дав ему продолжить, она взяла у него из рук газету и торопливо пробежала глазами сообщение. Айрин Даллас, киноактриса, выпрыгнула из верхнего окна «Ролгрейва». Предполагалось, что она находилась под воздействием наркотиков. Полиция, наконец-то занявшаяся интернатом, сразу же провела там обыск. Миссис Салливан, главная медсестра и одновременно владелица данного заведения, была арестована вместе с медсестрой, которая, как стало известно, лично присматривала за погибшей. Имя медсестры – Люси Ли.

Энн не смогла сдержать крик ужаса. Люси, ее сестра, арестована, находится в камере, в полицейском участке! Потрясенная до глубины души, она, все еще сжимая в руках газету, повернула бледное лицо к Прескотту:

– Я должна немедленно увидеться с ней.

– Да, вы должны, – помедлив, согласился Прескотт.

Затем он сделал самый смелый шаг в своей жизни.

– Я пойду с вами, – сказал он.

Глава 46

Следующее утро застало Прескотта во Внутреннем Темпле[34] в кабинете сэра Джона Лоу, королевского адвоката[35]. Было рано, едва пробило девять часов. Сидя в потертом кожаном кресле, Прескотт не отрывал глаз от ковра. Лоу расхаживал взад и вперед, подытоживая возражения, которые он излагал в течение последнего получаса.

– Ты ничего не добьешься – и можешь все потерять, пытаясь помочь этой Люси Ли. Если ты ввяжешься в такого рода дело, где придется разгребать грязь, что-то обязательно прилипнет и к тебе, какой бы безупречной ни была твоя репутация, мой дорогой Роберт. – Тонкие, резкие черты Лоу расплылись в дружелюбной, но сардонической улыбке. – Попомни мои слова, это дело не закончится в городском полицейском суде. Дело слишком крупное для мирового судьи, и он это знает. Он отправит его в Олд-Бейли[36]. Это означает, что дело получит еще большую огласку. И если станет известно, что ты в нем заинтересован, – а так и будет, – тебе даже не представить, какие слухи поползут по городу на сей счет, – и правительство шарахнется от тебя как от чумы. Все, на что мы надеялись в виде гранта для клиники, наверняка окажется пшиком.

Последовало долгое молчание. Нельзя было не оценить сполна весомость последнего аргумента – Лоу занимал исключительно высокое положение в коллегии адвокатов, – но взгляд Прескотта становился все тверже.

– Разве не понятно, – продолжил Лоу, – что, если ты включишься в это дело, тебя наверняка вызовут в качестве свидетеля защиты? Насколько я могу судить, за этой несчастной Даллас, которая покончила с собой, не ухаживали надлежащим образом. Она была протеже этой печально известной мадам Салливан. Это означает, что ни один врач в здравом уме не возьмется давать показания. И все же ты – ты, единственный из всех, – хочешь вмешаться и выступить свидетелем.

Прескотт упрямо выдвинул вперед подбородок.

– Прости, Лоу. Я прекрасно понимаю все, что ты говоришь. Прости, что я не могу объяснить. Единственное, что могу сказать: я дал слово помочь той медсестре. И я должен ей помочь.

Лоу вздохнул и бросил карандаш на стол.

– Что ж! – заявил он с деланым отчаянием. – Полагаю, мне придется быть рядом, пока не пройдет твое безумие. Вопреки твоим интересам и моим убеждениям я возьмусь за это дело. Не ради Салливан, заметь. А ради этой твоей неоперившейся медсестры.

Несмотря на резкость тона Лоу, Прескотту была очевидна щедрость его дружеского жеста. Мрачное удовлетворение охватило его. Каким бы ни был риск для него самого, по крайней мере он обеспечил для сестры Энн лучшего адвоката в Лондоне.

Глава 47

3 июля дело «Ролгрейва», как и предсказывал Лоу, было рассмотрено в Олд-Бейли. Когда Прескотт добрался до суда, еще не было половины одиннадцатого, но зал был заполнен до отказа. Он почувствовал глубокое облегчение оттого, что Энн там не было. Несмотря на все ее протесты, он настоял на том, чтобы она не приходила. Теперь, стоя перед этой шумной, разгоряченной ареной, он понял, насколько правильным было такое решение. Пробиваясь сквозь толпу, он нашел место рядом со скамьей, занятой адвокатом. Лоу, который только что пришел в суд, обменялся с ним несколькими репликами. Затем появился дородный, с нависшими бровями Дрюэтт, государственный обвинитель. Он бросил странный взгляд на Прескотта, которого довольно хорошо знал, и едва ему кивнул.

Гул возбуждения вдруг резко усилился – в суд доставили обвиняемых. Когда миссис Салливан и Люси заняли место для подсудимых, все вытянули шеи, все взгляды устремились на них. Прескотт, у которого любопытство толпы вызвало ненависть и презрение, поймал себя на том, что сам он с явным отвращением отворачивается. Но спустя какое-то время он все же посмотрел на Люси.

Она стояла замерев, уронив руки вдоль тела, голова была неподвижна, что придавало всему ее облику какой-то оцепенелый, кукольный вид. Казалось, внутри у нее все сжалось, как будто страх полностью парализовал ее, иссушил источник ее эмоций. Не то что миссис Салливан. Владелица «Ролгрейва», нимало не смущаясь, чувствовала себя как дома под ярким светом обрушившегося на нее внимания и откровенно старалась извлечь выгоду из этого.

Тут раздался призыв к тишине, и суд встал. Картинно, в развевающейся мантии и хорошо сидящем парике, появился судья. Присяжных быстро привели к присяге. Суд приступил к рассмотрению дела.

Встал секретарь, чтобы зачитать предъявленное обвинение, согласно которому подсудимые, находясь в интернате «Ролгрейв» по адресу: Вест-Энд, номер 1, и имея наркотики, без надлежащего на то разрешения, а именно сульфат морфина, героин и гидрохлорид кокаина, 10 июня совершили действия, которые привели к тому, что Айрин Даллас приняла одурманивающее вещество, вследствие чего выпрыгнула из окна и таким способом совершила самоубийство.

Обе женщины официально не признали себя виновными. Затем началось разбирательство. Прескотт слушал свидетелей, которых опрашивали, дабы установить природу наркотиков. Затем дал показания доктор Бери из министерства внутренних дел, заявив об обнаружении одного из наркотиков, а именно героина, при анализе органов покойной Айрин Даллас. После его показаний немедленно встал Лоу:

– Доктор Бери, анализ выявил смертельную дозу героина?

– Нет, сэр. Это была не смертельная доза.

Затем дал показания детектив-сержант Робертс, сообщивший, что он посетил интернат «Ролгрейв» и взял под стражу Салливан вместе с медсестрой, которая осуществляла уход за мисс Даллас. В этот кульминационный момент и пролился свет истины. При аресте Салливан отказалась давать показания, но медсестра Люси Ли заявила: «Я сделала подкожную инъекцию героина. Это была обычная доза. Я всего лишь сделала то, что мне было велено».

Глава 48

Это был именно тот повод к действию, которого так долго ждал Лоу. Когда сержант покинул трибуну, Лоу вскочил на ноги.

– Ваша честь, – сказал он, обращаясь к судье. – Я имею основания сообщить вам, что против медсестры Ли вообще не может быть выдвинуто никакое обвинение. С позволения вашей светлости я готов привести высококвалифицированное медицинское свидетельство, чтобы доказать, что любая медсестра в обстоятельствах, подобных описанным обвинением, была бы морально и даже юридически обязана выполнять инструкции, данные ей начальницей или хозяйкой интерната.

В зале суда сразу же запахло сенсацией. Всеобщее возбуждение передалось и Прескотту. Он увидел, какой Лоу сделал блестящий и внезапный выпад, и осознал, что, если таковой увенчается успехом, дело против Люси может быть в упрощенном порядке прекращено.

Прочие тоже пришли к такому выводу. Дрюэтт, как и подобало обвинителю, уже был на ногах, громко и решительно возражая. Мистер Коулз, адвокат Салливан, присоединился к перепалке. Последовал долгий профессиональный спор, в конце которого судья поднял руку, призывая к тишине. Он повернулся к Лоу:

– Очень хорошо, сэр Джон. Мы выслушаем ваше свидетельство.

Лоу снова склонил голову в знак почтительного согласия. Спокойно разгладив складки мантии, он вызвал доктора Роберта Прескотта.

Прескотт вздрогнул при звуке собственного имени. Внешне бесстрастный, хотя и с внутренней дрожью, он встал и вышел к трибуне. При этом он тут же невольно отметил журналистов-борзописцев, сидевших прямо перед ним, и сотни пар глаз, устремленных на него с галереи. На мгновение он подумал о том, какая дурная слава может на него свалиться.

После установления судом личности Прескотта Лоу с впечатляющей медлительностью задал свой вопрос:

– Скажите мне вот что, доктор Прескотт. Если бы вы, как врач, отдали медсестре поручение, полагали бы вы, что она его выполнит?

– Без всяких сомнений. Это самое главное, тот самый фундамент, на который опирается лечение в медицине.

– Вот именно. И если старшая медсестра или другое лицо, обладающее равными полномочиями, дает медсестре поручение, предполагается ли, что оно будет выполнено – точно так же, как если бы ей велел врач?

– Она должна выполнить такое поручение, – ответил Прескотт без малейшего колебания.

– А если она не выполнит его, то, значит, нарушит свой долг? Более того, она может быть уволена или даже наказана?

– Да.

– Доктор Прескотт, в вашей профессиональной карьере вам случалось поручать медсестре вводить наркотик – конкретно, тот наркотик, который обвинение изволило назвать одурманивающим веществом?

– Да.

– Знаете ли вы какую-либо старшую медсестру или лицо, обладающее равными полномочиями, кто поручал делать инъекцию такого препарата?

– Знаю.

– И предполагается, что медсестра, которой было отдано такое поручение, под страхом наказания и без лишних вопросов сделает инъекцию?

– Разумеется.

Лоу мягко улыбнулся и сделал совершенно намеренную паузу. Затем он сказал:

– Спасибо вам, доктор Прескотт.

Он подождал, пока Прескотт покинет трибуну и вернется на свое место. Затем, все еще чуть улыбаясь, он повернулся к судье и заключил взвешенно и рассудительно:

– Ваша светлость, в свете показаний, которые мы только что услышали, я утверждаю, что у стороны обвинения нет никаких доказательств вины моей подзащитной. В момент, когда ее задержали, сама медсестра Ли заметила, что делала только то, что считала своим долгом. Бремя ответственности полностью лежит на владелице дома.

Тут же раздался протестующий голос адвоката Салливан, которому судья не дал слово.

Вмешался и мистер Дрюэтт, королевский адвокат, которому Лоу спокойно дал отпор:

– Мой ученый друг предполагает, что такое место, как интернат «Ролгрейв», не может понравиться честной медсестре. Позвольте напомнить, что при нынешнем плачевном положении дел бедные медсестры не в состоянии выбирать. Им приходится браться за любую работу, которую только можно найти. С учетом этого, ваша честь, поскольку у меня нет желания тратить ваше драгоценное время, расписывая очевидное, я почтительно прошу прекратить дело против моей подзащитной.

Глава 49

Когда судья заговорил, Прескотт затаил дыхание. Все теперь зависело от судьбоносных слов, которые вот-вот должны были прозвучать. Бесстрастно и лаконично пожилой человек подвел итог аргументам сторон. Он серьезно предостерег Люси об опасных последствиях, к которым ведут дурные связи. Затем тоном спокойной решимости он объявил:

– Дело против медсестры Ли прекращено.

Первая мысль Прескотта была об Энн, а первое побуждение – немедленно сообщить ей новость. Он сорвался со своего места и, прокладывая локтями путь в толпе по переполненным коридорам, первым добрался до телефонной будки общего пользования. После паузы в трубке наконец раздался ее голос, звучащий совсем рядом, вмещающий в себя все напряжение, всю мучительную неизвестность долгого ожидания.

– Все в порядке, – быстро сказал он и услышал ее сдавленный крик. – Абсолютно все в порядке. Я немедленно забираю ее из суда. Напою ее чаем где-нибудь поблизости. А потом в шесть часов пришлю ее к вам. Пока вы на дежурстве, она побудет за пределами госпиталя.

– Спасибо. Благодарю вас от всего сердца, – запинаясь, выговорила Энн. – Я никогда не забуду, что вы сделали сегодня для Люси и для меня.

Прескотт почувствовал себя совершенно счастливым. Заслужить такую сердечную благодарность от нее – это стоило всех его усилий.

Вернувшись к служебному входу в суд, он вошел в приемную, и там его ждала Люси. Она сполоснула лицо и теперь выглядела немного лучше. Оцепенение ее отчасти прошло. Но в покрасневших глазах, в жалких скованных движениях еще читались следы перенесенных испытаний. Люси встала и пожала ему руку обеими руками. Говорить она не могла. Невольно он почувствовал внезапный укол сострадания к ней.

Взяв Люси за руку, Прескотт поспешил вывести ее из здания, поймал такси, и они проехали несколько кварталов до тихого кафе. Он не мог позволить себе сухой тон с ней. Не важно, что она сделала, не важно, чего ему стоило помочь ей, она была сестрой Энн. Он услышал, как говорит ей:

– Пожалуйста, не расстраивайтесь. Теперь все позади.

– Я ничего не могу с собой поделать, – всхлипнула она, прижимая промокший носовой платок к опухшим глазам. – Вы сказали правду, давая показания, – я делала только то, что мне было сказано. Но я была плохой медсестрой. Эту мысль я не могу выбросить из головы. В Шерефорде, где я начинала, со мной произошла ужасная вещь. – Внезапно рыдание подступило к ее горлу, заставив на пару секунд замолчать. – И вдобавок ко всему прочему этот страшный позор, из-за которого я могла оказаться в тюрьме, если бы не вы. Не следовало работать в «Ролгрейве». Я знала, что там не все чисто. Но я была глупа и эгоистична. Хотела легкой жизни.

– Почему бы вам не начать все сначала?

Она недоуменно посмотрела на него, затем опустила голову:

– Кто меня теперь возьмет?

– У меня есть идея. – Он сохранял ровный тон. – То есть предложение, над которым, пожалуй, стоит подумать.

Люси медленно подняла голову и снова посмотрела на Прескотта. В ее глазах блеснула слабая надежда.

– О, – страстно воскликнула она, – я знаю, что могла бы стать хорошей медсестрой, если бы постаралась! Когда я начинала как стажер у Энн, я действительно старалась. Я любила свою работу. А потом сбилась с пути.

– Могу подсказать вам, как снова его обрести, – проговорил Прескотт. – В долинах Южного Уэльса, в маленьком городке под названием Брингауэр, эпидемия спинномозговой лихорадки. Это некрасивое место, и это некрасивая болезнь. Но там нужны медсестры, в них очень большая нужда. Там плохо поставлено дело, и все разваливается из-за перегрузок. Вы бы им пригодились. Я могу это организовать. Единственный вопрос в том, действительно ли вам это нужно.

Движение на улице почти прекратилось. В кафе внезапно стало очень тихо. Казалось, что на весы поставлено будущее Люси, ее душевное благополучие, весь смысл ее жизни.

Затем, с решительным жестом, который сделал ее более похожей на Энн, чем когда-либо прежде, она ответила:

– Я хочу поехать в Брингауэр. Немедленно.

Глава 50

На следующее утро Прескотт проснулся со смешанным чувством победы и облегчения. Чего бы это ни стоило ему в профессиональном плане, он сделал то, что намеревался сделать. Теперь он чувствовал, что его усилия должны быть по заслугам вознаграждены. Он решил сказать Энн, что любит ее. Прескотт уже собирался позавтракать, когда зазвонил телефон. Это был Лоу.

– Доброе утро. – Лоу был краток. – Как ты себя чувствуешь? Есть какие-нибудь сожаления?

– Вообще никаких.

– Даже после сегодняшних утренних газет?

– Я их еще не видел.

– Ну что ж! – с мягкой иронией продолжал Лоу. – Это один из способов избежать дурных новостей. – Он сделал паузу, затем резко добавил: – Боюсь, я был прав, Прескотт. Видел Огилви вчера вечером. Твоя клиника исключена из правительственного меню.

Странно, но эта новость никак не повлияла на Прескотта.

– Ничего не поделаешь, мой дорогой друг, – ответил он. – Да и ведь ты меня предупреждал. Но это не отменяет моего долга перед тобой.

Настроение у Прескотта не упало. Он позавтракал с таким аппетитом, какого у него не было уже несколько недель. Затем он отправился в свой кабинет и сел за стол в ожидании первого пациента. Почти сразу же раздался звонок в дверь. Но это был не пациент. Это была Энн.

Застигнутый врасплох, он шагнул вперед, чтобы поприветствовать ее. Энн сияла. Она взяла его за руку и начала благодарить:

– Дело не только в том, что вы помогли Люси выпутаться из этой кошмарной истории. Вы помогли ей снова поверить в себя, начать все заново. Мысль о том, чтобы поехать в Уэльс, ее просто вдохновила!

– Я рад. – Прескотт перекладывал какие-то бумаги на столе. Красота улыбки Энн, сладость ее неожиданного присутствия заставили его необъяснимо занервничать. – Конечно, это будет тяжелая работа. И опасная. Ваша сестра должна быть осторожна. Спинномозговая лихорадка – это не шутка.

– Медсестры и не считают ее шуткой. – Энн громко рассмеялась, настолько она была переполнена счастьем, жгучим энтузиазмом.

Наступило молчание, затем, искоса взглянув на нее, Прескотт сказал официальным из-за смущения тоном:

– Не согласитесь ли вы сходить со мной сегодня пообедать? Это доставило бы мне огромное удовольствие. И я… я так много хотел бы вам сказать.

Ее лицо изменилось, и на нем появилась тень огорчения.

– Мне так жаль. Но поезд отправляется в Кардифф в половине второго, – ответила она.

– Это еще не слишком поздно. Мы можем встретиться, когда ваша сестра уедет.

– Но разве вы не поняли, доктор Прескотт? Я тоже уезжаю.

– Вы тоже? – в полной растерянности выдохнул он.

Она радостно и убежденно кивнула:

– Мисс Мелвилл отпустила меня – это было так мило с ее стороны.

– Но… – Говорить он не мог.

– Мне бы и в голову не пришло отпустить Люси одну. Ей сейчас нужен кто-то рядом, кто подбодрит ее в минуты усталости или уныния. Кроме того, – она снова улыбнулась, – как вы сами сказали, в Брингауэре небезопасно. Какой бы я была сестрой, если бы осталась здесь, а Люси справлялась бы там с трудностями одна?

Теперь выражение лица Прескотта стало действительно серьезным. Он открыто посмотрел ей в глаза:

– Пожалуйста, не уезжайте. У меня есть совершенно особая причина просить вас об этом.

– Но я не понимаю. – Голос Энн звучал озадаченно и встревоженно. – Какие у вас могут быть возражения?

Как он мог сказать ей обо всем прямо? Тем более что она ни о чем и не подозревала.

– Мне тяжело думать о том, что вы ухаживаете за больными лихорадкой, – пробормотал Прескотт.

– Это моя работа, – ответила она. – Это то, чему я предана всем сердцем и душой. Ничего иного я делать не хотела бы.

Он смотрел на нее, нахмурив брови:

– Вы больше ничего не хотите, кроме как ухаживать за больными?

– Конечно ничего. Это мой путь. Это моя жизнь. Разве вы не видите, как это меня радует? Чудесно поехать с Люси в Брингауэр. И все благодаря вам!

В комнате повисла гнетущая тишина. У Прескотта заломило виски, на сердце легла тяжесть. В одно мгновение вся его безотчетная утренняя радость испарилась.

– Да, – сказал он наконец. – Я вижу, что эта работа действительно делает вас счастливой. Сначала я этого не понимал, но теперь понимаю. – И тяжело, почти с горечью он добавил: – По крайней мере, позвольте проводить вас на вокзал.

Глава 51

Около шести часов вечера Энн и Люси добрались до Брингауэра и вышли из поезда на маленькую, продуваемую всеми ветрами платформу. Это был странный, заброшенный городишко, лежащий между горами, в узкой долине грязной желтой речки Гауэр. Отдаленный и пустынный, окруженный унылыми холмами и уродливыми выработками шахт, с рядами сгрудившихся домов, накрываемых дымом из шахтных печей, городок казался самым забытым Богом местом на земле.

Действительно, таково было впечатление Энн, когда она выезжала со станции вместе с Люси в допотопной развалюхе, которая, как оказалось, ждала их. Пока они ехали, Энн попыталась получить хоть какую-то информацию у водителя.

– Далеко ли до больницы? – спросила она.

– Около двух миль. Но это не больница.

– Не больница? – Энн удивленно воззрилась на него.

Он мрачно усмехнулся:

– Это старый оспенный лазарет. Построен пятьдесят лет назад. Вот и все, что у нас есть, и мы должны иметь с этим дело.

Первое впечатление Энн и Люси от этого временного сооружения было малообнадеживающим. Приземистое, с темной крышей, оно залегло на унылом участке грязной земли, как притаившийся зверь. К нему примыкала деревянная, но поновее, оштукатуренная постройка – дом медсестер. Они направились к этой убогой хибаре.

Помещение превзошло их самые худшие ожидания. В узкой каморке, которую им выделили, стены были из вагонки, окно с разбитым стеклом, а по жестяной крыше сейчас сильно барабанил дождь. На полу и стенах – пятна плесени от сырости.

Глава 52

Пока сестры молча осматривали свои покои, в коридоре раздались шаги, и в комнатушке появилась темноволосая пожилая женщина. С усталым измученным взглядом, в серой униформе, облегавшей ее поникшую фигуру, она, казалось, израсходовала почти весь запас жизненной энергии.

– Рада видеть вас обеих. Я мисс Джеймс – главная здесь. – Она одарила их блеклой приветственной улыбкой. – Хорошо доехали? Боюсь, ваша комната не очень удобна. Но мы так стеснены – так ужасно, ужасно стеснены. – Ее мало связанные между собой реплики прекратились, а руки продолжали судорожно двигаться. Энн заметила, что нижнее левое веко у нее нервно подергивается. – В гостиной вас ждет ужин. Во всяком случае, какая-то еда. Хотя, боюсь, она будет холодной. Но мы так ужасно, ужасно стеснены. Там же вы найдете и график дежурств. Сожалею, что должна просить вас сменить меня сегодня вечером, но я вынуждена. Мы так ужасно, ужасно… – Энн показалось, что эту унылую, механически повторяемую фразу она слышит еще до того, как та срывается с уст усталой главной медсестры.

Последовала пауза. Затем, еще раз слабо улыбнувшись, мисс Джеймс вышла.

Люси повернулась к Энн и сказала с мягкостью, которую обрела за последние дни:

– Она на пределе, бедняжка.

Сестры умылись, как могли, в предоставленном им эмалированном тазу. Затем, переодевшись в униформу, они прошли в гостиную на ужин.

С первого взгляда им стало ясно, насколько жалкой и скудной будет трапеза. Они сели за стол. Несколько минут спустя в коридоре из вагонки раздались шаги, и появилась группа из пяти медсестер. Они вошли молча, уставшие от своего затянувшегося дежурства, и без комментариев принялись за пищу из залежалых консервов. Судя по униформе – неодинаковой, – они прибыли из разных больниц.

Энн не смутило безразличие, с которым были приняты новенькие. Рядом с ней села пожилая медсестра с открытым добрым лицом. Энн улыбнулась ей.

Другая, необщительная с виду женщина, которую звали Дэвис, оттаяла от доброжелательного внимания со стороны Энн. Вскоре она, говоря вполголоса, представила краткий, но многое прояснивший обзор ситуации в Брингауэре.

В этой пародии на больницу было зарегистрировано пятьдесят четыре случая спинномозговой лихорадки, и их число увеличивается с каждым днем. Это инфекционное заболевание было занесено в город моряком из доков Кардиффа. По прибытии он сразу же заболел и умер. С тех пор они похоронили еще сорок пациентов.

Затем в центральное управление здравоохранения было подано обращение, после чего из Лондона прислали медицинского комиссара доктора Хеспли. Этот чиновник, как презрительно назвала его медсестра Дэвис, оказался не более чем типичным бюрократом, который согласно служебной инструкции был озабочен лишь тем, чтобы не допустить огласки эпидемии.

Врачи первичного звена, несмотря на весьма ограниченные возможности, достойно выполняли свой долг, особенно старый доктор Форрест – поистине бесценный, хоть и необработанный, бриллиант. Несмотря на попытку вмешательства Хеспли, он фактически отвечал за все медицинское обслуживание. Именно Форрест поставил диагноз первому заболевшему, именно он первым делом послал за сывороткой. Если бы только мисс Джеймс проявила хоть что-то от его стойкости и мужества, можно было бы уже говорить, что эпидемия взята под контроль. Но сейчас перед главной медсестрой стояла задача, далеко выходящая за рамки ее возможностей. И она, увы, выдохлась и разваливается на глазах.

Энн и Люси слушали рассказ сестры Дэвис с напряженным интересом. Первой заговорила Люси:

– Я думаю, чем скорее мы попадем в палату и начнем, тем будет лучше.

Это была длинная, низкая палата, слабо освещенная тремя масляными лампами с абажурами. Кровати были так тесно составлены, что их красные покрывала образовывали двойную непрерывную линию. Явно ощущалась атмосфера хаоса, неописуемого замешательства, вызванного отчаянной и торопливой битвой со смертью. На стоящий посредине палаты стол капало из пакетов со льдом, тут и там в беспорядке стояли откупоренные бутылки, карточки пациентов криво-косо висели над кроватями.

Наметанным глазом Энн сразу оценила обстановку. Она знала о трудностях, связанных с чрезвычайными ситуациями; но никакие трудности и никакая чрезвычайная ситуация не должны были довести палату до такого состояния. Она ничего не сказала медсестре, которую они сменили. Она также не отдала никаких распоряжений Люси. Сестры просто молча, по взаимному согласию, принялись наводить порядок.

К десяти часам вечера, после двухчасовой непрерывной работы, они добились поразительных изменений во внешнем виде палаты. Затем, как раз когда Энн собиралась объявить передышку, дверь в палату распахнулась и вошел огромный, неуклюжий человек в плохо сидящем на нем коричневом твидовом костюме. Его седые лохмы остро нуждались в стрижке, а на грубом, изборожденном морщинами лице поблескивали из-под тяжелых бровей умудренные жизненным опытом глаза. По описанию медсестры Дэвис Энн сразу узнала в нем доктора Форреста.

Появление Форреста было стремительным, но при виде палаты, столь отличавшейся теперь от прежней, старый доктор резко остановился. Он оглядел все вокруг внимательным взглядом холерика, ничего не упуская из виду. Наконец его глаза остановился на Энн и Люси. Он никак не прокомментировал положительные перемены в палате. Форрест молча изучал сестер, а затем рявкнул:

– Вы только что прибыли. Откуда?

– Из Лондона. – Энн была столь же немногословна, сколь и он.

На что он нехотя ей кивнул.

– Пойдемте со мной, – проворчал он. – Вы обе. Здесь есть работа для пары настоящих медсестер. И по милости Божьей, вы, кажется, не совсем пустышки.

Глава 53

Ни Энн, ни Люси раньше не имели дела со спинномозговой лихорадкой, но теперь они воочию увидели разрушительную силу инфекции, намного более ужасной и тяжелой, чем худшая форма тропической чумы. Многие случаи в Брингауэре имели молниеносное течение. У человека, вроде бы вполне здорового на вид, вдруг начинались сильный озноб, головная боль и ужасные судороги. Затем наступал ступор. В течение двадцати часов обреченный пациент умирал.

Энн так сильно беспокоилась, что не могла спать по ночам. Ей была более чем понятна первопричина неэффективности лазарета. Мисс Джеймс, пусть ею и двигали благие намерения, была совершенно и безнадежно непригодна для борьбы с нынешней катастрофой. Только непререкаемый авторитет доктора Хеспли удерживал ее в Брингауэре. Мисс Джеймс, как и он сам, была чиновницей министерства здравоохранения. Не имело значения, что доктор Форрест рвал и метал при этом. Для человека, который смотрел на мир с точки зрения продвижения по службе, получения субсидий и досконального исполнения ведомственных предписаний, сместить ее было немыслимо.

Затем, примерно через двенадцать дней после прибытия Люси и Энн, в ситуацию тихо вмешалось Провидение. Мисс Джеймс сломалась окончательно.

– Я немедленно уведомлю свой отдел, – сказал Хеспли, длинный, сухощавый и аккуратный, с пенсне в золотой оправе на высокой переносице. – Мы получим замену к концу недели.

– У нас уже есть замена, – прямо заявил Форрест. – Мы назначим старшую медсестру Ли главой сестринского персонала.

Глава 54

Форрест не стал дожидаться ответа Хеспли. Он вышел, чтобы сообщить новость Энн. И нашел ее, как обычно, в ее палате.

– Ну что ж! – мрачно заявил он. – Хочу быть первым, кто поздравит нашу новую главную медсестру.

Странно тронутая осознанием того, что ей предстоит, Энн замерла с отрешенным видом, на щеках обозначилось по розовому пятнышку. Наконец-то она возглавила сообщество медсестер, наконец-то воплощалось в жизнь то, к чему она до сих пор стремилась и на что надеялась. Она быстро изложила свою программу. Энн так часто думала об этой программе во время долгих ночных дежурств, что довела ее до совершенства.

– Мне нужно больше людей, доктор. Я знаю, где их взять. Я хотела бы перевести наших медсестер на восьмичасовое дежурство вместо одиннадцатичасового, как сейчас. Кроме того, хочу послать кого-то из них на профилактический обход всех домов. Далее – мы просто обязаны создать для них более приличные условия проживания. И организовать питание получше. В таких ситуациях, как у нас, все зависит от ухода за больными. Разве можно добиться достойного ухода от усталых, недоедающих медсестер, которые живут так убого? Последние две недели мы питались не едой, а какими-то отходами. Это за пределами всякого смысла и рассудка. Почему с медсестрами обращаются хуже, чем с судомойками? Я хочу, чтобы им подавали горячие супы и хорошее жаркое. Я где-нибудь найду повара. И перестрою кухню. И хочу, чтобы у нас было нормальное жилье. Кто-то из медсестер, видимо, так и останется в этом отвратительном бараке. Но для других нужно найти место получше. Недалеко от города есть маленькая скромная гостиница без бара. Сейчас она практически пуста, здание крепкое, хотя и старое, и там удобно. Я хочу занять эту гостиницу, доктор. Хочу сама решать, как работать с бакалейщиком, мясником, молочником и аптекарем. Обещаю, что ни пенни не потрачу впустую. Я думаю лишь о самом необходимом, о военных припасах – только наша война идет ради жизни, а не ради смерти!

Совсем запыхавшись, она замолчала, с испугом подумав, что обидела доктора, сказав лишнее. Он ничего не отвечал целую минуту, сверля ее своими маленькими проницательными глазками. Затем крепко пожал ей руку.

– Моя дорогая, – сказал он с удивительной теплотой, – в этом мы вместе – до конца.

Энн поспешила в город. Там она сразу устремилась на почту. Отправила две телеграммы. Одна была адресована Сьюзен Гладстон, секретарю профсоюза, с просьбой прислать шесть специально отобранных медсестер. Другую она отправила Норе и Гленни в Манчестер с просьбой сделать все возможное и невозможное, чтобы присоединиться к ней.

На следующий вечер из профсоюза прибыли шесть новых медсестер. Энн сама показала им благоустроенные номера в той гостинице. И сразу же перевела всех на восьмичасовую смену. Результат нововведения был невероятный. Через несколько дней Энн с чувством благодарности громко выдохнула. Ее команда работала великолепно, превратившись из группы апатичных одиночек в сплоченную боевую единицу.

В следующий понедельник приехали Нора и Гленни. Каким-то образом они получили разрешение, чудом убедив Кувалду уступить. Энн улучила драгоценные полчаса и, взяв с собой Люси, отправилась встречать их на станцию Брингауэр.

Они снова были вместе, о чем ни одна из них и не мечтала, пусть и на продуваемой ветром платформе, на фоне хмурого, испуганного города, – это ничуть не омрачало радость встречи.

Смеясь и болтая, четыре медсестры покинули станцию. Им предстояло поднять престиж их профессии, хотя у них никогда не было таких мыслей. Они собирались, рискуя своей жизнью, иметь дело со смертельно опасной инфекцией. И все же они делали это весело, с яркой, непоколебимой отвагой.

Позже Энн нерешительно сказала Люси:

– Я так рада, что тебе понравились Нора и Гленни, а ты им. В гостинице для вас троих готова великолепная большая комната. Меня действительно беспокоит, в каких условиях ты здесь. Сыро, да и вообще ужасно.

– А как же ты сама? Не собираешься в гостиницу?

– О нет, я должна остаться здесь.

Люси тихо улыбнулась:

– Тогда я тоже остаюсь. Неужели ты считаешь, что я позволю тебе жить в этой дыре, пока сама купаюсь в комфорте? Нет, спасибо, дорогая. Сейчас я так не поступлю. Кроме того, если бы я отправилась в гостиницу, все бы сказали, что ты устраиваешь меня потеплее, потому что я твоя сестра. И наконец, если честно, я просто хочу быть рядом с тобой.

Глаза Энн увлажнились. Глубоко тронутая, она не стала возражать Люси. Вместо этого она сказала:

– Есть еще одна вещь. И вот тут лучше не спорь. Сейчас я должна настоять на своем. Это не значит, что я хочу потеплее тебя устроить. Ты это действительно заслужила, Люси. Ты прекрасно работала, с тех пор как мы приехали сюда. По-моему, ты здесь лучшая медсестра. Я говорила об этом с доктором Форрестом, и он согласен. Люси, мы открываем еще одно отделение на втором этаже – для детей. Мы хотим… я хочу, чтобы ты стала старшей медицинской сестрой палаты.

Люси сложила ладони вместе. Потрясенная, она на мгновение лишилась дара речи. Затем тихо ответила:

– Спасибо тебе, Энн. Это лучшая новость за всю мою жизнь.

Глава 55

Новое детское отделение открылось, и его возглавила новая старшая медсестра. У Энн потеплело на сердце, когда она увидела Люси в наглаженной униформе, столь серьезную и целеустремленную, столь полную ответственности и готовности исполнить свой долг.

В палате лежало около двадцати детей. Некоторые из них уже поправлялись. Остальные, хотя все еще тяжело больные, по всем признакам должны были выздороветь. Исключение составлял один ребенок, девочка – она находилась при смерти. Доктор Форрест считал, что больше недели она не протянет.

Один смертельный случай из двадцати – для старшей медсестры палаты это был не слишком удручающий показатель. Учитывая серьезность эпидемии, он даже внушал оптимизм. И все же Люси по какой-то непонятной причине не хотела с этим мириться. Ее лоб был нахмурен, движения сдержанны, и, казалось, всю свою энергию она направила исключительно на спасение этой девочки.

Это стремление так бросалось в глаза, что Энн не могла его не заметить. Вот и сегодня, спустя всего четыре недели после повышения Люси, Энн, войдя в палату, так и замерла в дверях. Слишком неожиданно оказалось то, что она увидела. Люси заботливо и тщательно протирала девочку губкой, пытаясь снизить температуру. В этой рутинной процедуре не было ничего необычного. Удивляло лишь то, что Люси, имея в помощницах двух медсестер как старшая медсестра отделения, выполняла ее сама.

Стоя за перегородками, Энн, никем не замеченная, наблюдала за действиями Люси. Чем больше она смотрела, тем больше убеждалась в том, что глубокой и тайной побудительной причиной действий Люси была огромная нежность. Маленькой девочке, единственной дочери достойных супругов, было четыре года. Отец большую часть дня ходил взад и вперед перед больницей в ожидании новостей о своей маленькой Грейси.

Без сомнения, Грейси Хедли была прелестным ребенком, несмотря на то что лихорадка не пощадила ее. Даже сейчас всякий залюбовался бы ее золотистыми локонами, которые влажными кольцами рассыпались по подушке. Энн смотрела на лежащую без сознания Грейси, и тут память отозвалась знакомым аккордом. Энн померещилось странное сходство между этой смертельно больной девочкой и маленьким мальчиком, умершим в Шерефорде от дифтерии.

Все это вспышкой пронеслось в голове Энн. Сходство той и нынешней ситуации не могла не заметить и Люси, которая вела теперь практически безнадежную битву за жизнь малышки.

Между бровями Энн пролегла морщинка озабоченности. Она инстинктивно боялась за Люси, которая в случае почти неизбежной неудачи будет психологически надломлена и глубоко разочарована. Следя за сестрой, она также видела, что Люси слишком приближается к пациентке, рискуя подхватить инфекцию, хотя всех медсестер предупредили о том, что нужно соблюдать меры предосторожности.

Наступил следующий день, затем еще один. Потом настала суббота. Выходные прошли. А Грейси Хедли все еще дышала, все еще держалась за тонкую нить жизни. Во вторник утром доктор Форрест долго колдовал над девочкой, по-прежнему находившейся без сознания. Он заявил, что, если Грейси переживет кризис в ближайшие двадцать четыре часа, она определенно поправится. Однако, хрипло добавил он, по его мнению, кризис окажется фатальным.

Глава 56

Двадцать четыре часа! Взглянув на циферблат, Люси собрала последние остатки энергии. Медленно тикали секунды, тянулись минуты. И все же каким-то образом день закончился. Двенадцать часов Люси почти не выходила из палаты. Тем не менее, невзирая на все возражения Энн, она решила остаться там и на ночь.

И вот, когда наступила темнота и зажглись лампы, Люси устроилась рядом с кроваткой, чтобы наблюдать за девочкой. Усталости она не чувствовала – ощущала себя легкой, неподвластной утомлению, наделенной свыше силой, которую ничто не могло умалить.

Весь день Грейси вроде бы держалась. Но теперь, когда сгустились тени, казалось, что жизнь покидает девочку. Дыхание ее стало хриплым, а температура внезапно подскочила. Но что хуже всего, из-за судорог голова запрокинулась назад настолько, что упиралась в худенькие лопатки.

Люси безотрывно смотрела на умирающего ребенка. Несмотря на все ее старания, полуприкрытые веками глаза малышки оставались слепыми, безжизненными. Люси держала вялую руку бедного ребенка в своей, словно пытаясь влить в это изможденное маленькое тело неистовый и неумолимый ток жизни.

Около двух часов ночи дыхание Грейси стало прерывистым, а пульс под пальцем Люси затрепетал и почти замер. Лицо Люси смертельно побледнело. Неужели она потерпит неудачу теперь, когда сутки почти миновали, после всего, что она сделала? В отчаянии она наклонилась вперед и, приподняв обмякшее тело малышки, прижалась ртом к почти безжизненным губам. Люси с силой выдохнула, раздувая своим дыханием спавшуюся грудную клетку ребенка, а затем стала ритмично надавливать на ее.

Как долго это продолжалось, Люси не знала. Но в какой-то момент она остановилась. Ребенок снова дышал – тихо, но ровно.

На лбу Люси выступили капли пота. Дрожащими пальцами она поставила девочке термометр. Она не сразу смогла разобрать, что он показал, но когда разобрала, чуть не закричала. Жар спал. Люси быстро потянулась за пипеткой для кормления и капнула на язык ребенка несколько капель раствора пептона[37]. Ее сердце радостно заколотилось, когда она увидела, что Грейси делает самостоятельные глотки. Дыхание малышки стало более четким, как и пульс, а температура упала еще на градус. Еще несколько легко проглоченных капель питательного вещества. А затем, когда первые лучи рассвета просочились сквозь жалюзи, веки Грейси поднялись. Девочка посмотрела на Люси абсолютно осознанно. Говорить она еще не могла – это было впереди. Но вот он, проблеск жизни и разума. Наконец-то кризис миновал.

Люси захлестнул прилив огромной радости. Ее ослепили жгучие безудержные слезы – слезы ни с чем не сравнимого ликования. Она сложила ладони и подняла их в благодарственной молитве. Затем, покачнувшись, встала и подняла жалюзи. На улице, напротив окна, продолжая свое бдение, пристально смотрел на нее Том Хедли. Люси махнула ему, дав понять, что самое страшное позади. И когда он ринулся ко входу, она поспешила встретить его. Там, на пороге, она сообщила ему чудесную новость, и их обоих осветило восходящее солнце.

Выздоровление маленькой Грейси Хедли вызвало радостное оживление во всей больнице, тем более что и эпидемия в целом пошла на спад. Энн, тихо сидевшая в своей комнате и писавшая письма, подумала, что основная часть ее работы здесь выполнена. Заглядывая в будущее, она уже размышляла о возвращении в Лондон вместе с сестрой. Люси наверняка получит поддержку от мисс Мелвилл, учитывая, насколько самоотверженно она здесь себя проявила. Как это было бы чудесно – она и Люси, старшие медсестры палат, вместе в Трафальгарской больнице!

Сейчас Энн писала последнее и самое трудное письмо. Оно было адресовано доктору Прескотту. Почему это письмо давалось так тяжело, она едва ли могла понять. Она почти ничего не сообщала о собственных достижениях, подробно останавливаясь лишь на успехах Люси. Энн еще раз поблагодарила Прескотта за то, что он дал им возможность выполнить эту работу. Она быстро исчерпала запас новостей. В последние недели она так часто думала о Прескотте, что было странно, почему у нее не получается выразить эти мысли словами. Она испытывала по отношению к нему непонятное замешательство, некий тревожный, не до конца осознанный конфликт эмоций, как будто хотела, но боялась увидеть Прескотта. Эта мысль заставила Энн слегка улыбнуться.

Именно в этот момент в комнату без стука ворвалась Нора. Очень бледная, запыхавшаяся, она явно пыталась справиться с потрясением. А затем выпалила:

– Люси упала в обморок в палате. Она… она просто потеряла сознание.

Энн, не вставая со стула, напряженно полуобернулась.

– Ничего страшного, – едва выговорила Нора, хотя ее вид говорил об обратном. – Просто доктор Форрест… он послал меня за тобой.

С задрожавших губ Энн была готова сорваться дюжина вопросов. Но с внезапным и ужасным предчувствием она поняла причину обморока Люси. Оцепеневшая, она, как лунатик, поднялась и последовала за Норой в палату.

Люси они нашли не там, а в маленьком подсобном помещении, которое использовалось как кухня. Она лежала на нескольких подушках, поспешно брошенных на пол, над ней, опустившись на колено, склонился доктор Форрест, а две медсестры стояли рядом. Одного взгляда на Люси хватило Энн, чтобы осознать худшее. Люси не упала в обморок. Она была без сознания, часто дышала, лицо сильно покраснело. Под кожей уже проступали первые слабые, уродливые пятна сыпи. Сердце Энн стало холодным как лед. Она поняла: Люси заболела лихорадкой.

Скрипнув своими старыми суставами, доктор Форрест поднялся. Он избегал встречаться глазами с Энн, опасаясь, что она прочтет в них зловещую правду. Но Энн достаточно насмотрелась на пациентов с этой ужасной болезнью, чтобы понять, что Люси поразила ее худшая, самая злокачественная форма. С огромным трудом она взяла себя в руки и повернулась к Норе:

– Приготовь кровать в дальней палате. И скажи сестре Глен, что она мне понадобится.

Десять минут спустя они перенесли Люси вниз через двор в отдельную палату. Доктор Форрест немедленно сделал спинномозговую пункцию и ввел огромную дозу сыворотки. Нора и Гленни стояли рядом. Сделав отчаянное усилие, Энн совладала с терзавшими ее чувствами. Она поручила Гленни дежурить днем, а Норе ночью, решив, что сама постоянно будет рядом.

Глава 57

Новость быстро распространилась по больнице, и на это место опустилась тень. Обаятельную, безупречно исполнявшую профессиональную обязанности медсестру в коллективе полюбили, и теперь делалось все – абсолютно все, чтобы помочь ей выкарабкаться. Однако Люси не отвечала на лечение.

В четыре часа дня у нее начался бред и сильнейшая интоксикация. Она металась в кровати и бормотала обрывочные фразы о детстве, о школьных днях, о начале работы в шерефордской больнице. И постоянно упоминала Энн. А в какой-то момент попыталась спеть тонким, высоким голосом один из любимых псалмов их матери.

Какой мукой это было для Энн, да и для Норы и Гленни, оставалось только догадываться. Энн никак не выказывала эмоций, продолжая неустанно подновлять пузырь со льдом на раскаленном лбу сестры. Температура у Люси все еще поднималась. Доктор Форрест, приходивший каждый час, больше ничего не мог сказать и только качал головой.

В половине седьмого начался первый припадок. Энн, казалось, окаменела от ужаса. Но именно она сделала Люси укол морфия.

– Энн! Ради бога, отвлекись хоть ненадолго, – взмолилась Нора.

– Только на минуту, – глухо ответила Энн. – Я должна отправить телеграмму. Нужно вызвать ее мужа.

Она пошла в свой кабинет и по телефону отправила телеграмму Джо, на адрес компании «Транспорт лимитед». Но затем, подумав, что такое сообщение он может и получить, если по заданию компании находится на севере, она послала длинную телеграмму доктору Прескотту, прося его найти Джо и сказать ему, чтобы он немедленно ехал в Брингауэр.

К вечеру состояние Люси ухудшилось. Несмотря на опиаты, она металась и бредила. Не раз Энн приходилось крепко удерживать сестру, чтобы она не нанесла себе травму. При этом Энн с ужасной болью отметила, как исхудали руки Люси. Дело было не в лихорадке, а в предыдущих неделях непрерывной работы. Затем, совершенно неожиданно, у Люси снизилась температура – точнее, даже не снизилась, а словно камнем упала на дно.

Нора, посмотрев на градусник, ахнула:

– Полчаса назад доходила до ста пяти, а теперь только девяносто девять[38].

Это был отнюдь не благоприятный, а скорее худший из возможных признаков – неизбежный предвестник конца.

– Позови доктора Форреста, – сказала Энн. – И пожалуйста, приведи и Гленни.

Вскоре после одиннадцати бред у Люси прекратился. Ее лицо выглядело измученным и осунувшимся – ни красноты, ни припухлости. Затем ее веки слабо дрогнули. Она пристально посмотрела на Энн.

– Энн, – прошептала она, – воды.

Ей дали попить, и некоторое время она спокойно лежала на спине. Она была в полном сознании и понимала, что умирает, – это читалось в ее глазах. Затем она пошевелилась. Ее взгляд блуждал по палате, останавливаясь на Норе и на Гленни. Люси сделала усилие, чтобы протянуть к ним руку.

– Было здорово узнать вас… работать с вами… – Ее голос был едва слышен.

По лицу Норы текли слезы, а у Гленни подергивалась щека. Твердокаменная шотландка, поперхнувшись, сказала:

– Скоро мы снова будем работать вместе.

Люси попыталась улыбнуться, но ее сухие губы едва разомкнулись:

– Это в другой раз, Гленни.

Затем она прошептала:

– Пожалуйста, можно я немножко побуду наедине с Энн?

Глава 58

Они послушно удалились. Когда Нора выходила, ее душили рыдания. Энн сидела у кровати, держа сестру за руку.

– Энн, – сказала наконец Люси, тихо, но отчетливо. – Ты помнишь в шерефордской больнице… маленького мальчика, который умер? Думаю, теперь я рассчиталась за это.

Раздираемая бурей эмоций, Энн могла только кивнуть в ответ.

– Мне ведь и правда повезло, – размышляла Люси, – что у меня оказался шанс вернуть ребенку жизнь взамен той, что я упустила?

– Да, дорогая, – прошептала Энн.

– Я хотела бы, чтобы ты знала еще одно, – пробормотала Люси. – Прежде чем приехать сюда, я написала главной медсестре в шерефордскую больницу. Я рассказала ей все. – Она помолчала, потом спросила: – Ты вызвала Джо?

Энн кивнула:

– Поезд прибывает в полночь.

На потрескавшихся губах Люси обозначилось подобие улыбки.

– Может, – она сделала паузу, чтобы перевести дыхание, – может, мой поезд к тому времени уже уйдет. Бедный Джо! – добавила она. – Помоги ему, если сможешь, Энн, дорогая. Я не очень-то ему помогла.

Дыхание Люси стало более поверхностным, глаза подернулись пеленой. Она на какое-то время впала в забытье, а потом вдруг сказала:

– Энн, спой тот псалом, который мы пели, когда были детьми. Ты помнишь… «День кончен Твоим повеленьем».

Именно этот псалом она пела в бреду. Энн с трудом сдерживала слепящие ее слезы. «О Боже, – молилась она, – не дай мне сломаться, позволь мне исполнить последнюю просьбу Люси». Она обняла сестру за плечи и, прижимая ее к себе, тихим, нежным голосом начала петь:

День кончен Твоим повеленьем,

Сокрытый ночной пеленой.

К Тебе были наши моленья,

Ты наш освящаешь покой…[39]

Последний куплет закончился. Люси вздохнула:

– Спасибо тебе, Энн. – Ее глаза широко раскрылись, взгляд стал отрешенным. – Какая темная выдалась ночь. – Щека Люси, прижатая к щеке сестры, была очень холодной. – Но теперь становится светлее. Энн, дорогая, наверное, уже утро. – С этими словами она откинулась на подушку, ее голова склонилась набок, и для нее, умиротворенной, наступило вечное утро.

Энн долго сидела у постели сестры. Теперь ей было не до слез. Заледеневшая и обессилевшая, она чувствовала, что не может пошевелиться. Вслепую она поцеловала Люси в лоб, закрыла ей глаза, натянула сверху простыню. Издалека она услышала гул двигателя, затем звук подъезжающей машины. Появление Джо заставило ее встать.

Она медленно повернулась к нему – он замер в дверном проеме, вертя в руках кепку и со страхом глядя на покрытый простыней силуэт на кровати. Энн видела, что снаружи его успели обо всем предупредить.

– Прости, Джо, – тихо сказала она. – Это случилось так неожиданно.

Он робко сделал шаг вперед. Натянутые как струна нервы мешали ему осознать свершившееся. Энн старалась помочь, как могла.

– Так ужасно неожиданно – эта лихорадка.

– Да, – пробормотал он, наконец обретя дар речи. – Доктор Прескотт так мне и сказал, пока мы ехали в поезде.

Энн обратила на него мутный взгляд:

– Доктор Прескотт – он здесь?

Джо кивнул:

– Он привез меня. Вел себя благородно.

Он сделал еще один нервный шаг к кровати. И еще раз Энн постаралась помочь ему. Она молча откинула простыню. Только тогда, при виде искаженных черт миловидной молодой женщины, которая была его женой, Джо не выдержал. Он опустился на колени у кровати и заплакал.

Глава 59

Энн оставила Джо там. С опущенной головой и опустошенным сердцем она неверными шагами покинула палату. Первым, кого она увидела в коридоре, был Прескотт. В ее потухших глазах промелькнуло недоверие при виде его явно озабоченного смуглого лица с четкими чертами. Она смутно осознавала, что он взял ее за руку и повел прочь, как бы оберегая от тех, кто мог невольно причинить боль, из лучших побуждений выражая сочувствие. В конце коридора он остановился, все еще держа ее за руку, и посмотрел ей прямо в глаза.

– Энн, – сказал он тоном, который на этот раз выдавал его глубокое волнение, – что мне сказать вам, моя дорогая? Получив вашу телеграмму, я сразу же нашел Джо и поспешил сюда. Жаль, что мы опоздали.

– Это не имеет значения, – беспомощно пробормотала она. – Теперь ничто не имеет значения.

– Вы ошибаетесь, моя дорогая. – Его голос слегка дрожал. Он собрался с духом, чтобы продолжить, выполнить обещание, которое дал себе после недель, проведенных в тоске по ней. – Вы имеете значение. Очень большое значение.

Она недоуменно посмотрела на него. Он продолжал, невероятно тронутый ее горем, охваченный чувствами к ней, которые так долго подавлял, полный решимости признаться наконец ей в любви.

– Энн, жизнь моя. Невыносимо видеть вас такой грустной и подавленной. Я люблю вас. Люблю всем сердцем, я понял это еще нескольких месяцев назад. Дайте мне шанс утешить вас, снова сделать вас счастливой – будьте моей женой.

Он попытался обнять ее. Но она отчаянно вырвалась.

– Нет, нет! – не помня себя, закричала она. – Только не это! Разве вы не видите, что Люси – моя сестра – Люси мертва?

Она посмотрела на него дико, как раненая птица. Все сдерживаемые страдания в поисках выхода стиснули ей горло. Слезы, горячие милосердные слезы покатились по ее щекам.

Горько рыдая, Энн бросилась вниз по лестнице и выбежала из больницы на холодный утренний воздух.

Глава 60

Два месяца спустя Энн сидела за столом в лондонском офисе профсоюза медсестер, разбираясь с корреспонденцией. На ней больше не было униформы, но тем не менее в своем простом черном платье она излучала спокойную деловитость. Это соответствовало обстановке простого офиса. Как и сама Энн.

Она уже целых две недели совместно с мисс Гладстон исполняла обязанности секретаря профсоюза медсестер. После Брингауэра Энн могла вернуться в свою палату в Трафальгарской больнице. Но Сьюзен Гладстон настояла на том, чтобы она заняла этот пост и разделила с ней квартиру над офисом. Хотя Энн стоило больших усилий отказаться от активной жизни старшей медсестры, она видела, что на административной работе у нее бесконечно больше возможностей помочь своим коллегам. Решающий аргумент исходил от самой Сьюзен. В следующем году она достигнет пенсионного возраста и будет вынуждена покинуть свою должность в профсоюзе. Она пожелала, чтобы Энн стала ее преемницей.

Этим июньским утром, когда Энн заканчивала работу с письмами, раздался стук в дверь и вошла Сьюзен. Закурив сигарету, она облокотилась на край стола и вопросительно посмотрела на свою подругу:

– Там снаружи пара газетчиков. – Она махнула рукой с сигаретой в сторону приемной. – Достопочтенная командор[40] не против поговорить с ними?

Энн подняла голову. Хотя очарование ее молодости еще не развеялось, теперь ее красота как бы обрела более строгие и классические линии. Эпидемия в Брингауэре и смерть сестры оставили на облике Энн свои следы. С того ветреного дня, когда на маленьком горном кладбище они похоронили Люси, Энн, казалось, перестала живо и непосредственно улыбаться. Теперь же она спросила:

– А ты что думаешь, Сьюзен?

– Я знаю, что лично тебя это не волнует. Но огласка принесла бы профсоюзу кучу пользы.

– Тогда я встречусь с ними, – решительно сказала Энн.

Мгновение спустя вошли два репортера и встали перед ней.

– Доброе утро, мисс Ли, – сказал старший из них. И сразу перешел к делу: – Нас действительно очень заинтересовало, что вас выдвинули на присвоение звания «Командор ордена Британской империи» за работу во время эпидемии в Брингауэре. Мы хотели бы поздравить вас. И наши читатели рады были бы узнать, что вы думаете об этом.

Энн обдумала свой ответ.

– Я польщена, конечно, – произнесла она без улыбки. – Но я бы чувствовала себя гораздо более счастливой, если бы все медсестры, которые боролись с эпидемией, получили такое же признание.

– Ах, перестаньте, мисс Ли, – сказал другой репортер. – Вы были там заметной фигурой. Невозможно всем медсестрам раздать по ордену.

– Да, но вполне возможно отнестись к ним по справедливости.

– Вот именно, – с нажимом вставила Сьюзен.

Репортеры переглянулись, чувствуя, что история выходит за обычные рамки.

– Может быть, вы объясните? – спросил первый, открывая блокнот.

– Охотно, – сказала Энн, тщательно подбирая слова. – Теперь, когда эпидемия закончилась и об этом наконец-то сообщили в газетах, все очень довольны тем, что сделали медсестры в Брингауэре. Нас мило похвалили, мило похлопали по плечу. Люди осознали, на что способны медсестры и что они делают по всей стране. Но чего люди не осознали, так это того, в каких ужасных условиях работает большинство наших коллег: бесконечные дежурства, низкая заработная плата и тяжелый быт. Скажу вам прямо: жизнь среднестатистической медсестры – это жизнь в нужде и рабстве. И такое положение не исправить, представив одну из сорока тысяч медсестер к высокой награде. Его можно исправить, лишь обеспечив сорока тысячам достойный уровень существования.

Это дело государственной важности, – продолжала Энн. – Если вы мне не верите, просто посмотрите на то, что происходит. Сотни девушек, у которых есть настоящий талант к сестринскому делу, не решаются заниматься им – не из-за опасности, хотя она достаточно велика, – а из-за того, что от них требуют ни с чем не сообразных жертв. Уже сейчас явно ощущается нехватка медсестер. Если так пойдет и дальше, то, прежде чем мы поймем, где оказались, разразится национальное бедствие. Только благодаря реальным фактам можно очнуться. Народ этой страны справедлив и великодушен. Поверьте, рано или поздно мы заручимся поддержкой людей, и когда мы ее получим, мы пойдем в парламент. Как только это произойдет, ничто не сможет остановить реформы, которые давно и болезненно назрели.

В кабинете повисла небольшая драматическая пауза. Два журналиста, при всей своей прожженности, были впечатлены и самой Энн, и ее искренностью.

– Может быть, у нас получится начать это дело, мисс Ли, – сказал первый, захлопывая блокнот. – В том, что вы говорите, – прошу прощения – до черта смысла. Мне кажется, что наши газеты могли бы оказать вам реальную поддержку.

Как только они ушли, Сьюзен позволила себе удовлетворенно воскликнуть:

– Ну что ж! Для нас это прорыв. Если они сделают так, как говорят, может начаться большая газетная кампания.

– Если… – мрачно произнесла Энн.

Ее пессимизм не оправдался. В два часа дня, после совместного обеда, мисс Гладстон спустилась на улицу и вернулась, с треском разворачивая свежий номер газеты.

– Энн! – воскликнула она с видом, далеким от обычной суровости. – Вот оно – покруче, чем в жизни, – просто грандиозно!

Там, на первой полосе, красовался потрясающий заголовок: «ГЕРОИНЯ БРИНГАУЭРА, ВЫДВИНУТАЯ НА НАГРАЖДЕНИЕ ОРДЕНОМ БРИТАНСКОЙ ИМПЕРИИ, ТРЕБУЕТ ВМЕСТО ЭТОГО НОВЫХ УСЛОВИЙ ДЛЯ МЕДСЕСТЕР». А ниже, в публикации на две колонки, было полное интервью с графическим выделением слов Энн. К интервью прилагались справочные сведения о профсоюзе медсестер, о его работе и целях.

– После такого, – воодушевилась Сьюзен, – наши акции должны взлететь.

Энн кивнула в знак согласия. Пусть ей и не нравилось то, каким образом теперь эксплуатируют факт ее работы в Уэльсе, но она ясно видела всю ценность этой пропаганды. Она также была довольна тем, что кампания набирает ход. И все же ожидаемого восторга она не испытывала. Энн все еще пребывала в меланхолии, все еще легко впадала в депрессию – она едва ли полностью оправилась от потрясения, вызванного смертью Люси.

Энн усердно работала весь день, вместе с мисс Гладстон заполняя декларации. Она чувствовала, что Сьюзен время от времени наблюдает за ней, и, когда в конце рабочего дня Энн встала и взяла шляпку, то услышала быстрый вопрос:

– Разве ты не поднимешься наверх, чтобы выпить чаю?

– У меня назначена встреча, – сказала Энн. – Не очень-то хочется идти, но я должна. Вернусь самое позднее к семи.

Глава 61

В половине шестого она добралась до «Черной кошки», того самого кафе на Риджент-стрит, в которое они часто заходили с Люси. Энн было грустно – возможно, из-за преследующих ее воспоминаний. А войдя внутрь, она ощутила еще и тревогу. Здесь она должна была встретиться с Джо и смутно опасалась дурных новостей от него.

Но когда Джо вошел, деловитый и улыбающийся, в новом темном костюме и черной мягкой шляпе, Энн заставила себя бодро улыбнуться ему. Таким оживленным и уверенным в себе она еще его не видела.

– У меня есть чем поделиться с тобой, Энн. Только что с заседания правления. С трудом могу в это поверить. Мне дали пост управляющего Северным округом. Я должен поблагодарить тебя за то, что ты убедила меня остаться в «Транспорт лимитед». Ты помнишь ту встречу в Манчестере, когда я хотел все бросить, а ты посоветовала мне продолжать, хотя это означало водить автобус?

– Ты имеешь в виду тот вечер, когда ты пришел в «Хеппертон»?

– Именно. – Он кивнул. – Черт возьми! Тогда я не думал, что дослужусь до должности управляющего Северным округом.

– Это, конечно, прекрасно, Джо.

– Знаешь, сколько мне платят? Пятьсот фунтов в год. И, кроме того, теперь у меня есть все преимущества жизни на севере. Я буду разъезжать между Ливерпулем, Манчестером и Эдинбургом. Черт возьми, Энн, ничто не мешает мне снова обзавестись домом в Шерефорде.

При последних его словах она опустила глаза, ее охватило беспокойство, а он между тем продолжал:

– Вот почему я должен был увидеть тебя сегодня, Энн. Я имею в виду, что я уезжаю на следующей неделе и уезжаю на север навсегда. Есть кое-что очень особенное и важное, что я хочу тебе сказать.

Она нервно избегала его взгляда, готовая крикнуть, чтобы он замолчал. Должно быть, он догадался о ее переживаниях, потому что внезапно взял ее за руку.

– Нет, Энн, дорогая, – сказал он. – Я не об этом. Я все еще люблю тебя. Думаю, что всегда буду тебя любить. Но теперь все иначе – все переменилось из-за смерти Люси, из-за моей благодарности тебе и – кое из-за чего еще. Поверь мне, я больше никогда тебя не побеспокою.

На ее лице отразилось огромное облегчение. С души упал невыразимый груз – страх, что Джо снова попытается сделать ей предложение.

– Мы будем лучшими в мире друзьями, Джо.

Он с чувством кивнул:

– Так оно и есть. Вот почему я рискну затронуть с тобой одну тему. – Он твердо поставил локти на стол и посмотрел на нее участливо и проницательно, как старший брат. – Послушай, Энн, если и есть на свете человек, которым я восхищаюсь и которого уважаю так же сильно, как тебя, так это доктор Прескотт. Ты понятия не имеешь, как много он для меня сделал. Когда бедная Люси умерла, он повел себя выше всех похвал. И именно он замолвил за меня словечко по поводу новой работы. Да ладно, бог с ней. Я сейчас не о себе – я говорю о тебе и Прескотте. И хочу кое-что сказать – только потому, что ты сама можешь этого не понимать. Я знаю вас обоих, и я наблюдал за вами обоими. Ты влюблена в него, он влюблен в тебя. Почему бы что-то с этим не сделать?

Энн поморщилась. Не только из-за топорной бесцеремонности Джо, но и потому, что он затронул тему, которую она держала под железным замком. Однако она не могла проигнорировать его вопрос – нужно было что-то ответить.

– Ты забыл, что я говорила тебе давным-давно, Джо, – сказала она. – Даже если бы твои слова были правдой, моя профессия не допускает брака.

– Может, и не допускала бы, если бы ты занималась уходом за больными. Но теперь у тебя административная работа, офисная.

– Я все еще медсестра, Джо. И все еще работаю для медсестер.

– Ты совершаешь ужасную ошибку, Энн. Замужество не помешало бы тебе работать для медсестер. Мне кажется, ты слишком гордая. – Он импульсивно, словно извиняясь, сложил ладони перед собой. – Ох, прости. Не стоило этого говорить. Но все, о чем я думаю, – это чтобы ты была счастлива.

Она была тронута его бескорыстием, его искренней заботой о ней. И еще где-то возле сердца у нее оставалась теплая ноющая боль, боль от раны, которая, возможно, никогда не заживет. Она твердо знала, что никогда не сможет поступиться своей гордостью, чтобы увидеться с Прескоттом. И он, такой же гордый, никогда не увидится ней.

Глава 62

Для Роберта Прескотта прошел еще один день. Не день, отмеченный напряженным трудом или духовным подъемом, а просто еще один день. Он горько улыбнулся. Он все еще продолжал работать, но скорее автоматически, без огня, без малейшего желания успеха. Что-то пошло не так у Прескотта. Он чувствовал себя зачерствелым и опустошенным – пустым, как его прекрасный пустой дом. И в общем таким же бесполезным.

Примерно час он просидел у огня. Его трубка погасла. Огонь в камине потух, а он даже не потрудился его поддержать. Затем он услышал пронзительный телефонный звонок в холле. Он едва пошевелился, погруженный в свое кресло.

– Доктор Синклер на телефоне, сэр, – объявила его экономка. – Звонок из Манчестера. Ох, я едва поверила своим ушам, когда услышала его голос, – это прозвучало так, как будто я снова оказалась дома.

На лице Прескотта отразилось легкое удивление. Он встал, подошел к телефону.

– Привет, Прескотт. Да, это Синклер. Приятно снова с тобой пообщаться. Послушай, Прескотт, я хочу, чтобы ты приехал в Манчестер – разобраться в одном заболевании. Довольно серьезном. И интересном. Девочка четырнадцати лет – ей угрожает слепота. Я подозреваю, что это глиома.

Инстинктивно Прескотт медлил с ответом. При нынешнем своем состоянии он был совершенно не расположен заниматься данным случаем.

– Я не уверен, что смогу тут помочь, Синклер. В конце концов, я сейчас в Лондоне. У меня здесь есть свои пациенты. Мне трудно приехать.

– Но ты должен, – не отступал Синклер. – Это абсолютно твой случай. Возможно, потребуется операция. В Англии больше нет никого, к кому я мог бы обратиться. Кроме того, – Синклер поспешил привести свой последний аргумент, – это племянница твоего старого друга Боули.

При упоминании имени Боули лицо Прескотта мгновенно посуровело. Холодным, решительным тоном он сказал:

– Прости, Синклер, но тебе придется найти кого-то другого.

Вернувшись в библиотеку, Прескотт с беспокойством и возмущением стал расхаживать взад-вперед. Боули, ныне мэр Манчестера, без сомнения, мог купить многое, но он не мог купить услуги человека, которого так вероломно бросил, когда ему это было на руку. Прескотт так и не простил Боули того эгоистичного и трусливого демарша. А теперь оставалось получить глубокое удовлетворение от возможности ответить тем же.

Снова зазвонил телефон. Прескотт крепче сжал зубами мундштук потухшей трубки. Он догадывался, кто мог бы сделать этот звонок, и сам пошел ответить на него.

– Ты знаешь, кто это, Роберт. Это Мэтт, твой старый приятель, Мэтт Боули. – Мэтт сделал паузу, как будто ожидая поддержки, каких-то приветственных слов. Но Прескотт хранил гробовое молчание. Затем Боули, явно заволновавшись, продолжил: – Теперь послушай, Роберт. Что это там Синклер мне плетет? Какие-то сказки про то, что ты не приедешь осмотреть мою Роуз. Ты нужен Синклеру, Роберт. И мне тоже нужен. Ты должен приехать, старина.

Наконец Прескотт заговорил:

– Не жди меня, Боули.

– Ох, ну что ты, Роберт! – Боули теперь так разволновался, что его можно было пожалеть. – Я знаю, что ты не это хочешь сказать. Я знаю, что обошелся с тобой подловато, но что было, то прошло, Роберт. Твой старый приятель искренне раскаивается. Все дело в Роуз, Роберт, моей маленькой Роуз. Она очень больна, у нее какие-то проблемы с глазами. Этот болван Синклер говорит, что она может… может ослепнуть. – На последнем слове у Боули перехватило дыхание.

Его переживания были настолько очевидны, что Прескотт почувствовал угрызения совести. Но он холодно сопротивлялся этому чувству:

– Есть другие врачи, которые будут готовы заняться ею.

– Нам не нужны другие врачи. – Тон Боули был униженно-умоляющим. – Нам нужен ты. Я знаю, что у тебя может получиться. Я доверяю тебе. Я бы не позволил другому хирургу и пальцем прикоснуться к моей Роуз. Ради бога, Прескотт, помоги нам. Забудь о грязном трюке, который я тебе устроил, и помни, что я люблю Роуз. Она – все, что меня волнует в этом мире, и если с ней что-нибудь случится, я сойду с ума.

Вопреки своему настрою, Прескотт был тронут. Если бы Боули привел какие-нибудь другие аргументы, предложил ему деньги, прекрасный гонорар, он бы холодно отказался. И все же сейчас, чуть ли не против своей воли, он обнаружил, что колеблется. Затем, совершенно неожиданно, он принял решение и коротко сказал:

– Ладно, я приеду ночным поездом. Попроси доктора Синклера встретить меня завтра на вокзале.

Глава 63

Было еще очень рано, когда Прескотт добрался до Манчестера, но Синклер, как хороший друг, уже ждал на вокзале со своей машиной. После приветствий он сразу же перешел к заболеванию Роуз Боули.

– На мой взгляд, – заключил он, – причиной заболевания почти наверняка является внутричерепная опухоль, которая давит на зрительный нерв. Зрение у нее неуклонно ухудшается. Такими темпами, если ничего не предпринять, она полностью ослепнет. Как врач я могу только сказать, что медикаментозное лечение бесполезно. Что касается хирургического вмешательства – операции в области основания головного мозга, – тут, конечно, все зависит от тебя. – Синклер выразительно пожал плечами. – Но мне кажется, что шанс на успех почти нулевой.

– Похоже, ты ни на что не надеешься, – сказал Прескотт.

– Я – нет. Откровенно говоря, стоит ужасный выбор из двух зол. Оставить все, как есть, и это верная слепота. Оперировать, и это почти верная смерть. Я еще не сказал Боули самого худшего. Он и так почти свихнулся.

– Ему поделом, – мрачно ответил Прескотт и больше ничего не сказал.

В этот момент они уже подъехали к особняку Боули, ворота которого теперь были украшены точной копией городского герба. Для Прескотта было странно вновь войти в этот дом, который он когда-то так хорошо знал. Но он никак не выказал своих чувств. Как только они оказались внутри, он взялся осмотреть больную.

Роуз Боули, высокая четырнадцатилетняя девочка, бодрствовала в своей затемненной спальне, ее глаза были закрыты защитной повязкой. Она была смертельно напугана и страшно нервничала, хотя старалась не показывать этого. Прескотт подумал, что она провела бессонную ночь в ожидании его визита и последующего вердикта. Он тут же стал с ней мягче, нежным движением снял повязку, а его голос был еще нежнее, когда он начал расспрашивать ее.

Приступив к осмотру, он сразу определил, что диагноз доктора Синклера был правильным. Симптомы сдавления – от головной боли особого рода до постоянной тошноты – были типичными, и обследование сетчатки с помощью электрического офтальмоскопа подтвердило локализацию поражения. И что касается прогноза, Прескотт не мог не согласиться со своим коллегой. Оперировать в этом отделе мозга означало почти неминуемую катастрофу. И все же, если не оперировать, девочку ждала бы слепота, полная и абсолютная. Как сказал Синклер, любой хирург стоял бы перед ужасным выбором из двух зол.

Глава 64

Ничто из этого не отразилось на лице Прескотта, когда он завершил осмотр и сказал юной пациентке несколько ободряющих слов. Но она, повинуясь инстинкту, вскрывшему самую суть проблемы, схватила его за руку, когда он собирался уходить.

– Не дайте мне ослепнуть, доктор, – взмолилась она. – Я думаю… – раздался ее напряженный настойчивый шепот, – я думаю, что иначе лучше умереть.

Поглаживая по руке, он успокоил ее, как мог, затем вышел с Синклером из комнаты.

Снаружи, на верхней лестничной площадке, их ждал Мэттью Боули. Растрепанный, в домашнем халате поверх рубашки и брюк, он медленно подошел к двум врачам.

– Ну, – не поздоровавшись, без всяких предварительных экивоков сказал он потухшим голосом, устремив на Прескотта измученный обезумевший взгляд, – что ты можешь мне сказать?

Прескотт был готов к тому, что переживания сказались на Боули, но он едва узнал его и поспешно отвел глаза. В этом исстрадавшемся, охваченном страхом человеке почти ничего не осталось от того добродушного толстяка Мэтта, которого он когда-то знал.

– Трудно что-то сказать, – твердо ответил Прескотт. – То, что доктор Синклер уже объяснил, во всех отношениях правильно. Твоя бедная племянница быстро теряет зрение. Ей ничем нельзя помочь – только операция. Но она настолько опасная, что лучше за нее не браться.

Боули не отрываясь смотрел на Прескотта.

– Операция! – повторил он. – Поэтому мы и просили тебя приехать.

Прескотт сердито отмахнулся.

– Я не всесилен, – сурово сказал он. – И не могу недооценивать риск, связанный с операцией, которая, скорее всего, кончится смертью.

– Хочешь, чтобы я встал перед тобой на колени, Роберт? – взмолился Боули. – Я не хочу, чтобы моя девочка шла по жизни незрячей. И она тоже этого не хочет. Мы оба готовы рискнуть, Роберт. Все, о чем я прошу тебя, – это дать нам шанс.

Прескотт бросил быстрый взгляд на Боули и так же быстро отвел глаза. Душераздирающая откровенность Мэтта была сильнее желания отомстить ему, вынуждая Прескотта, несмотря на здравый смысл, рисковать жизнью Роуз при ничтожных шансах на успех. И все же – разве в словах Мэтта не было своего резона? Не лучше ли попробовать помочь Роуз, чем обречь ее на долгие годы мучительной тьмы? «Без сомнения», – мрачно подумал Прескотт. Но если Роуз умрет, он так и останется с муками совести и подорванной репутацией.

Опустив голову, он подошел к окошку на лестничной площадке и мрачно посмотрел сквозь стекла в свинцовой оправе на зеленую полосу лужайки, на кустарник, сверкающий от утренней росы, на прекрасные красновато-коричневые тона череды буков. Всей этой красоты Роуз будет лишена, если только каким-то чудом он не сможет вернуть ее бедной девочке. Эта мысль наполнила его внезапной решимостью. Пусть он дурак, конченый и самонадеянный дурак, но он готов рискнуть.

Прескотт резко повернулся к Боули:

– Я попытаюсь провести операцию, хотя и не могу ничего обещать. Притом в ближайшее время, желательно сегодня вечером, после того как отдохну. Операцию здесь не сделать. Роуз нужно отвезти в дом медсестер или, если угодно, в комнату, примыкающую к моей старой палате в «Хеппертоне». А теперь извини, я поеду в отель.

Боули все еще не отрывал глаз от лица Прескотта, умоляющих глаз побитой собаки. Он не стал благодарить в ответ – выражение его лица не изменилось.

– Я знал, что ты так и поступишь, Роберт. – Боули нажал кнопку звонка в стене. – Тебе не надо ехать ни в какой отель. Если только ты не против, здесь для тебя приготовлена комната.

Глава 65

И снова Прескотт уступил, тронутый смирением Боули, чего раньше за Мэттом не наблюдалось. Однако, когда доктор оказался в роскошной спальне, в этом доме, в который он поклялся никогда больше не входить, его вновь стали одолевать сомнения: а не совершает ли он донкихотскую глупость? Его репутация и так была под угрозой. Неудача в такой операции, как эта, неизбежно станет темным пятном в его карьере. Он в сердцах попытался изгнать демонов из мыслей и сосредоточиться на подготовке к тому, что ему предстояло. Доктору Синклеру можно было доверить все местные мероприятия. Поразмыслив, он составил телеграмму, предписывающую медсестре из его лондонской операционной сесть на ближайший поезд на Манчестер. Именно в это мгновение загадочный луч света прорезал сгустившийся над ним мрак.

Прескотт глубоко задумался, черты его лица странно прояснились. И чем дольше он размышлял, тем сильнее становилось его необычное намерение. Именно здесь, в этом доме, Энн пришлось пережить унижение, столкнуться с несправедливостью. Почему бы ей не стать свидетельницей унижения Боули, не принять участие в этой финальной драме умиротворения? Право выбора было за ней. С внезапной решимостью он снял трубку телефона возле кровати и послал телеграмму Энн, прося ее бросить все, чтобы помочь ему при чрезвычайно сложной операции в Манчестере.

Легкая улыбка тронула губы Прескотта, когда он снял пальто и ботинки и лег, чтобы поспать несколько часов.

В четыре часа пополудни Прескотт проснулся. Открыв глаза, он почувствовал себя бодрым и энергичным, осознавая, что ждет впереди. Шестичасовой сон полностью освежил его. К тому же он почувствовал, что голоден, и позвонил дворецкому. Когда принесли обед, Прескотт обнаружил на подносе записку от Синклера: Прибыла медсестра Ли. Операция в «Хеппертоне» в 6 часов вечера.

За последнее время у Прескотта не было такого душевного подъема. Но теперь он сполна испытал это тонкое и волнующее чувство. Он не осознавал, что поводом для этого стала его любовь к Энн. Понимал только, что Энн будет там, снова будет работать с ним, помогать ему самим своим присутствием.

В половине шестого ему сообщили, что машина стоит у подъезда. Он выкурил последнюю сигарету, спустился вниз, и его отвезли в больницу. Без пяти минут шесть Прескотт вошел в операционную.

Энн была там. Он мгновенно осознал это, хотя даже не посмотрел на нее и выражение его лица не изменилось.

Когда она протянула ему халат, после того как он вымыл руки, он сказал официально, вполголоса:

– Спасибо, что приехали. – Не более того.

Она не ответила. Никаких слов не требовалось. К тому же ее учили редко использовать слова на этой сцене, где имели значение только поступки.

И вот все было готово, надета последняя марлевая маска. По знаку Прескотта вкатили на каталке пациентку, уже под анестезией. Три четких, хорошо отработанных движения – и Роуз лежала на операционном столе, на этой сверкающей конструкции из стали и хрома, тело пациентки было завернуто в белую простыню, а голова, теперь лишенная прекрасных волос, превратилась в сияющий под колпаками дуговых ламп шар, смазанный йодом.

Прескотт в последний раз осмотрелся, охватив взглядом Синклера в халате, стоящего напротив него, сутулую фигуру анестезиолога, четырех медсестер и Энн, – все в белом. Прескотт держался как странный дирижер, готовый исполнить с этой странной белой компанией симфонию жизни и смерти. Затем он положил пальцы в перчатках на ярко освещенный шар – голову живого человека, – натянул кожу и разрезал ее до кости. Без всякой просьбы в его руке оказались тампон, щипцы для артерий, еще один тампон. Затем трепан[41]. И он начал сверлить.

Каким странным был розоватый, пульсирующий мозг под полупрозрачными оболочками – этот нежный, думающий человеческий мозг, мозг Роуз Боули, обреченной на слепоту. Под воздействием ланцета оболочки расступились, и Энн, наклонившись, увидела извилины коры, замысловатые и гладкие.

В этот центр человеческой жизни необходимо было вонзить нож, проткнуть его, рассечь, вылущить очаг поражения, отделить больные ткани от здоровых. И все это должен был сделать Прескотт.

Тот, кто не отдавал себе отчета в запредельных сложностях и опасностях, связанных с этой операцией, не смог бы полностью осознать, насколько она ошеломляюще трудна. Но Энн все понимала. Она мысленно видела сотни клеток мозга в их изолирующих оболочках, как они соединяются между собой наподобие электрических цепей. Она знала, что Прескотту достаточно перерезать или пересечь одну сложную цепь, и случится непоправимое. Любая операция – вообще дело достаточно серьезное, но обычно хирург, по крайней мере, получает некоторое пространство для маневра: он может перевязать разорванную артерию и зашить неверный разрез. Здесь же нет права на ошибку, нет возможности что-то исправить, нет второго шанса.

Энн всем сердцем была с Прескоттом, когда он уверенно и неторопливо делал свое дело, склонившись над пациенткой. Он работал уже почти час, и до сих пор не удалось проникнуть в самое основание опухоли. Чтобы выделить и отодвинуть препятствующие этому волокна, требовалось время. Операция могла занять не менее трех часов. Тут следовало проявить бесконечное терпение, а также бесконечное мастерство. Энн заметила, что взгляд Прескотта становится все напряженнее, на его лбу выступили мелкие капельки пота. В помещении было невыносимо жарко.

Минуты тянулись медленно. И так же медленно пальцы Прескотта двигались внутри черепа Роуз Боули. Внезапно Энн заметила, что доктор Синклер в каком-то смятении подался вперед и заглянул через открытую рану в ткани мозга. С замиранием сердца Энн поняла, что Прескотт столкнулся с неожиданной проблемой. На мгновение он прекратил свои манипуляции и поднял голову, чтобы посмотреть на коллегу. Стоя над операционным столом, хирурги переглянулись Взгляд Синклера был полон опасения и молчаливого предупреждения. Энн инстинктивно прочитала его смысл. «Остановись! – говорил этот взгляд. – Размеры опухоли гораздо больше, чем мы думали. Она давит на жизненно важные центры. Вернись по своим следам, закрой рану. Пойдешь дальше – и пациент умрет».

Но Прескотт не дрогнул. И его молчаливый ответ Энн прочла еще легче: «Если вернусь, она останется слепой. Что бы ни случилось, я продолжаю».

Глава 66

Этот весьма выразительный обмен взглядами длился всего несколько секунд. Никто в операционной, кроме Энн, не обратил на это внимания. Никто не заметил болезненной реакции Синклера, когда Прескотт протянул руку и нарочито медленно сказал:

– Трепан, пожалуйста.

Энн передала ему инструмент. Прескотт собирался увеличить отверстие в этом и без того пострадавшем черепе.

На мгновение пульс Энн почти перестал биться. Синклер не бросил бы такой отчаянный взгляд, если бы Прескотт не шел на смертельный риск. В каком-то ослепительном озарении Энн вдруг поняла, почему так охотно приехала сюда, чтобы помочь ему, почему, помимо всего прочего, она желала ему успеха. Не просто из-за огромной преданности своей работе, чего было бы вполне достаточно. Нет, было еще кое-что. Все ее самовнушение насчет якобы профессиональной дружбы с Прескоттом растаяло, как воск в пламени. И с каким-то странным покаянным чувством она воспылала ненавистью к самой себе за самообман, за то, что все эти последние месяцы трусливо убегала от непреложной правды. Наконец-то она поняла, что любит его.

Она стояла рядом, передавая ему один за другим сверкающие инструменты, внешне бесстрастная и почти недвижимая, и в то же время лихорадочно молилась, чтобы у него все получилось.

Минуты шли, Роуз Боули продолжала дышать, и Энн почувствовала перемену в состоянии доктора Синклера.

От него больше не исходил осуждающий страх. С невольным восхищением он следил за движениями хирурга, по мере того как тот все глубже и глубже проникал в мозг. А затем что-то похожее на вздох удивления сорвалось с прикрытых маской губ Синклера, когда Прескотт точным аккуратным движением извлек из глубокой раны неровную фиброзную массу. Это были последние остатки опухоли.

Энн чуть не заплакала от чувства триумфа и облегчения. Теперь, когда опасный момент миновал, Прескотт стал действовать быстрее, чем раньше, перевязывая кровеносные сосуды, накладывая швы на оболочку, обрабатывая наружные раны. И, сдерживая поток невыраженных эмоций, Энн мысленно просила его поторопиться. Столь затянувшаяся операция, должно быть, до предела истощила силы Роуз.

Затем, в полном затишье, все закончилось с последним кетгутом, последним швом. Роуз, обложенную одеялами и грелками, увезли на каталке в комнату, примыкающую к палате.

Каким бы долгим и безжалостным ни было испытанное напряжение, последовавшая за ним реакция была еще хуже. Энн с трудом доплелась до стерилизационного барабана, чтобы приступить к повторной обработке инструментов. Сам Прескотт все еще стоял у операционного стола, как будто не подозревая, что ему больше не нужно наклоняться и напрягаться. Только когда Синклер положил руку ему на плечо, он словно очнулся, глубоко вздохнул и двинулся вместе со своим коллегой в сторону умывальной комнаты.

Было странно, что им снова предстоит заговорить после такого долгого молчания. Похоже, Синклеру так и казалось. Прошло несколько минут, прежде чем он сказал:

– Есть некоторые вещи, Прескотт, о которых лучше помолчать. Это одна из них. Я не буду тебя ни хвалить, ни поздравлять – тут это все не годится. Но ты мне продемонстрировал то, что я и не мечтал увидеть. Это было превосходно.

Прескотт ошеломленно посмотрел на друга.

– Как это у меня получилось? – спросил он.

– Откуда мне знать? – улыбнулся Синклер. – Это ты сотворил чудо, а не я.

Больше ничего сказано не было. Когда они закончили умываться, им принесли поднос с кофе.

– Тут полагается шампанское, Прескотт, – попытался развеселить коллегу Синклер. – Большая бутылка «Поль Роже» тысяча девятьсот двадцать восьмого года.

– Этим пусть займется Боули, – не улыбнувшись, ответил Прескотт.

Глава 67

Не успел он договорить, как наружная дверь открылась и вошел Боули. По нему было видно, что ожидание результатов операции далось ему нелегко, но тем не менее на лице его снова появился румянец, а выражение отчаяния исчезло. И все же, хотя глаза его сверкали ликованием, вел он себя робко, как ребенок. Медленно и неуверенно Боули приблизился к Прескотту.

– Роберт, – произнес он наконец явно дрожащим голосом, – что мне сказать тебе?

Наступило тяжелое и неловкое молчание.

– Когда был мой ход, – с усилием продолжал Мэтт, – я обошелся с тобой как с приблудным псом. Затем настала твоя очередь ходить. И ты обошелся со мной как бог. – Он сделал паузу. – Ты спас жизнь моей Роуз. Ты вернул ей зрение. Это для меня больше, чем моя собственная жизнь. Как мне отблагодарить тебя?

– Не нужно меня благодарить, – пробормотал Прескотт.

– Тогда позволь дать тебе это.

Прескотт отшатнулся от чека, который протянул ему Боули.

– Мне не нужны твои деньги, Мэтт, – посуровев, сказал он. – Не предлагай мне гонорар, пока я его не просил.

– Это не гонорар, – смиренно ответил Мэтт. – Это то, что я обещал тебе давным-давно – по крайней мере, первый взнос. Единственное, на что я надеюсь, так это услышать от тебя: «Лучше поздно, чем никогда».

Прескотт машинально взял протянутый листок и взглянул на него. Его лицо побледнело. Это был чек, выписанный в пользу фонда клиники Роуз Боули. Чек на пятьдесят тысяч фунтов стерлингов.

– Ты не будешь возражать, если я назову ее в честь Роуз? Это все равно твоя клиника, – продолжал Мэтт. – Ты можешь построить ее здесь или в Лондоне, где тебе заблагорассудится. Я найду столько средств, сколько надо. Завтра я открою подписной лист, и тебя завалят деньгами.

Прескотт справился с эмоциями.

– Как великодушно с твоей стороны, – произнес он наконец. – Более того – как великолепно. Спасибо тебе от всего сердца.

– Спасибо не годится, Роберт, – сказал Боули со своим старым лукавым юморком. – Ты сам сказал это минуту назад. Я не хочу никакой благодарности, пока ты не вернешь нашу дружбу.

В ответ Прескотт сделал шаг вперед и протянул Мэтту руку. Когда они обменялись рукопожатием, дверь из операционной распахнулась и вошла Энн. Она думала, что в комнате пусто, но теперь, увидев Боули, подалась назад. Однако Мэтт жестом остановил ее.

– Не уходи, моя дорогая, – сказал он. – Вот еще кого я хочу увидеть. – Он замолчал, сморгнув влагу из-под косматых бровей. – Поскольку рукопожатие вошло в моду, не протянешь ли ты руку старому пройдохе, который просто болен на голову, сожалеет о том, что сделал, и стыдится самого себя?

Глава 68

Полчаса спустя Энн была готова к отъезду. Она стояла на крыльце больницы, ожидая такси, которое пошел вызвать для нее ее старый друг, привратник Маллиган. Она надеялась сесть на экспресс из Манчестера, отправлявшийся в четверть одиннадцатого вечера, чтобы прибыть в Лондон вскоре после двух часов ночи. После сильнейшего напряжения и глубокого эмоционального переживания последних часов она чувствовала себя странно опустошенной и одинокой. Открытие, что она любит Прескотта, причинило ей боль – и сладкую, и горькую. Рухнули все ее устоявшиеся убеждения, весь жизненный уклад. По крайней мере, в настоящий момент именно так это ей представлялось.

Ее обуревали самые разные противоречивые мысли, и лишь одна из них была постоянной, неизбывной и непоколебимой: она, Энн, любит его.

Она уже собиралась сесть в подкатившее к дверям такси, когда позади нее раздались торопливые шаги и она услышала, как ее окликнули. Это был Прескотт.

– Где вы были? – быстро спросил он. – Последние двадцать минут я повсюду искал вас.

– Я заходила к медсестрам перекинуться парой слов. И к главной.

– А теперь вы уезжаете, даже не дав мне шанса поблагодарить вас.

Она опустила глаза:

– Я была рада приехать, рада снова повидать старый «Хеппертон».

– Ну, это глупости. Я так много хочу обсудить с вами – вашу работу и мою. Я только что разговаривал с Боули. Он заинтересован кампанией, которую вы начали, хочет вам помочь. – Прескотт замолчал, взглянул на часы. – На каком поезде вы едете?

– На десять пятнадцать.

Он тут же принял решение:

– Поеду с вами. Я собирался на полночный поезд. Но и этот мне подойдет.

Не успела она возразить, как он попросил привратника принести его сумку и положить ее в такси. И в следующую минуту они уже мчались к Центральному вокзалу.

Сидя напротив Энн в поезде, Прескотт достал бумажник и вытащил чек Мэттью:

– Взгляните. Интересный клочок бумаги. По крайней мере, станет таковым, когда превратится в кирпичи и цемент для строительства клиники.

В ее глазах вспыхнул свет, на щеках появился румянец. Радость от осознания того, что он добился своего, была так велика, что на миг Энн забыла обо всем прочем.

– Наконец-то! – сказала она в сильном возбуждении.

– Наконец-то, – кивнул он.

Поезд, набирая скорость, мчался сквозь ночь, сквозь огромный полог тьмы, освещенный вспышками из литейных цехов, сиянием неоновых вывесок, уличными фонарями, бесчисленными окнами фабрик и, помимо этого мишурного блеска цивилизации, – неизменными звездами.

– А теперь, – решительно продолжил он, – хочу поговорить о вашей работе. У меня была довольно серьезная беседа с Боули. Он чувствует, что он ваш должник, и хочет что-то сделать для вас. О! Я знаю, что со временем многое из того, что называется угрызениями совести, может перестать его мучить. Но не все. Для этого он слишком привязан к Роуз. – Прескотт наклонился к Энн, и лицо его стало серьезным. – Завтра утром в своей офисной почте вы найдете щедрый целевой взнос в фонд профсоюза. Но на денежных вливаниях все не заканчивается. Наш достойный Мэтт баллотируется в парламент на следующих выборах, и в случае успеха он честно пообещал склонить мнение палаты в пользу медсестер. Конечно, на пути, которым вы сейчас пошли, вам может не понадобиться его помощь. Как и моя, хотя я искренне заверяю вас, что я к вашим услугам.

Она с огромным трудом собрала все силы, чтобы ему ответить, но почему-то в ее ответе оказалось мало логики. Она смогла сказать только:

– Вы очень добры ко мне.

– А почему мне не быть таким? – На губах его снова появилась серьезная и довольно печальная улыбка. – Вы ведь знаете, что я люблю вас. Какой смысл скрывать это?

У нее невыносимо заныло сердце. Теперь он смотрел куда-то мимо нее, будто представляя себе отдаленное прошлое.

– Помните наши первые дни, – сказал он, – тот наш первый обед после аварии? Каким снобом я был тогда, каким чертовски высокомерным снобом! Как быстро я вычеркнул тот очевидный факт, что вы женщина, а я мужчина. Я заслуживал наказания за это. И получил его.

Со странной и меланхолической горечью причиняя себе боль, Прескотт, казалось, был готов принизить себя перед ней.

– И тот раз в Брингауэре, когда я напугал вас, заставил выбежать под дождь. У меня тогда на все были готовы аргументы, я все тщательно продумал. Я, как какой-нибудь педант-профессор, собирался объяснить вам, что в супружестве мы могли бы работать гораздо успешнее, чем врозь. Что я помогал бы вам, что вы помогали бы мне. Что цели моей клиники и вашего профсоюза могли бы стать общими в нашей совместной жизни. Что каждый из нас выиграл бы от наших личных и общих усилий.

Его передернуло от собственных мыслей. Затем он вздохнул:

– Я забыл одно маленькое существенное обстоятельство, упустил его из виду в своем эгоизме, своем тщеславии – то обстоятельство, что вы не любили и не могли полюбить меня.

Глава 69

У Энн щипало от слез глаза, но она не осмеливалась выдать свои чувства. Она ощущала себя потерянной, сбитой с толку и окончательно побежденной. Затем, совершенно неожиданно, на нее словно упал луч света. Она не могла, не хотела упускать этот момент. И внезапно вспомнила слова Джо при их последней встрече, когда он умолял ее забыть о гордости. И вот, собрав все мужество, она сказала дрожащим голосом:

– Это я вычеркнула одно обстоятельство. Не вы.

Прескотт в каком-то замешательстве устремил на нее взгляд. Затем между его бровями внезапно появилась морщинка. Одни лишь ее слова не сняли бы гнетущую тяжесть с его сердца. Но в ее глазах он безошибочно прочел смысл сказанного. Он взял ее за руку.

– Энн, – прошептал он. – Все-таки я вам действительно небезразличен?

В следующее мгновение он привлек ее к себе, и она прижалась лицом к его щеке.

– Сколько времени я была несчастна, – всхлипывала она. – Я чувствовала, что люблю вас. И все же я бы не призналась в этом, что-то удерживало меня.

– Это все из-за моей глупости и гордости.

– Нет, – ответила она, смеясь и плача одновременно. – Из-за моей.

Он взял в руки ее мокрое лицо и поцеловал. Сердце Энн запело. Ее растревоженная душа внезапно обрела покой. Поезд с грохотом мчался вперед, унося их навстречу ярко сверкающему будущему.

Зачарованный снег

Глава 1

В тот миг, когда эта девушка вошла в их купе, Мерридом овладело непостижимое волнение. Название станции – Зельдкирхе – было едва различимо в морозной дымке раннего февральского утра. Пробудившись ото сна, Меррид уставился на незнакомку – она села напротив в дальнем углу, отвернулась и застыла неподвижно, не замечая устремленного на нее взгляда. Тихая, отстраненная, она казалась почти призрачной на фоне снега и сосен.

Прозвенел гонг. Поезд снова отправился в путь, за окном замелькали пейзажи Тироля. Колеса так тихо стучали о заледеневшие рельсы, снег настолько приглушал шум паровоза, что поезд, казалось, мчался вне реальности. Снег лежал повсюду – глубокий и прекрасный, – тянулся насыпью вдоль железнодорожного полотна, тяжело покоился на сосновых лапах и крышах сигнальных будок, укутывал одеялом маленькие шале, забившиеся под прикрытие гор.

Но Льюиса Меррида, теперь окончательно проснувшегося, не интересовали мерцающие альпийские красоты. Не обращая внимания на свою сестру Конни, которая дремала рядом, он снова и снова в странном, напряженном замешательстве переводил на незнакомку пристальный взгляд. Взгляд человека, испытавшего потрясение и смятение.

У него возникло внезапное необъяснимое желание обратиться к девушке, заговорить с ней. И все же первой тишину нарушила Конни. Распрямив затекшие в неудобной позе руки и ноги, она поморщилась, потянулась, потерла глаза и капризным голосом заявила, что спать больше не в состоянии.

– Этот поезд меня убьет, – вздохнула она. – Одному Богу известно, почему мы не могли вернуться в Кель и сесть на «Восточный экспресс». Но если отдохнуть не удается, предлагаю хотя бы перекусить.

Водрузив на колени набитый рюкзак, она приготовилась извлечь все возможные выгоды из неудобной ситуации и, позевывая, достала продукты: булочки, свежее масло, ветчину и колбасу, крендельки, а также двойной термос с горячим кофе, которым брат с сестрой прошлым вечером разжились в мюнхенском отеле. Из откупоренного термоса вместе с паром поднялся вкусный запах кофе, но, когда Конни протянула брату наполненную до краев чашку, он принял ее машинально. Помешкал, потом внезапно повернулся к сестре. С некой тайной мольбой указал глазами на соседку по купе. Конни удивленно проследила за его взглядом. И правда, ее позабавил столь неожиданный интерес со стороны подчеркнуто сдержанного и немногословного Льюиса. Она едва заметно пожала плечами, состроила типичную для себя детскую гримасу. И все же, подчинившись желанию брата, дружелюбно обратилась к девушке напротив:

– Мы собираемся позавтракать. Вагон-ресторан прицепят только после Инсбрука. Не хотите к нам присоединиться?

Сначала соседка как будто не услышала – такой неподвижной, такой отстраненной оставалась ее поза. Но наконец она медленно повернула голову.

– Нет, спасибо, – тихо ответила девушка.

Льюис неожиданно для самого себя вмешался в разговор и попытался уговорить незнакомку:

– Пожалуйста, не отказывайтесь. Это мелочь. А нам было бы приятно поделиться с вами.

Она впервые перевела на него глаза, и, словно под воздействием неизвестной силы, все его тело сотряс удар. Они были такие огромные, эти глаза – прозрачно-голубые, как ледник, – такие далекие, исполненные тревоги и смертельной тоски.

– Признаться, – ответила она, – мне кусок в горло не лезет.

– Но вам не обязательно есть, – беззаботным тоном настаивал Льюис. – Просто выпейте чашку кофе. Здесь очень холодно – эти поезда не отапливаются как следует, а мы поднимаемся все выше и выше в горы.

Повисла пауза. Взгляд девушки, скользнув мимо собеседника, на мгновение обратился к скалам – мерзлым, укутанным в снежный саван. Она чуть поежилась.

– Да, здесь холодно. – С некоторым усилием незнакомка собралась и заставила себя улыбнуться. – Вы очень добры. Я бы выпила немного кофе, если у вас найдется лишний глоток.

Ее согласие вызвало у Льюиса мгновенный прилив радости. Он протянул девушке собственную чашку, из которой еще не успел отпить, и, не обращая внимания на неприкрытое удивление Конни, принялся наблюдать, как незнакомка потягивает горячий кофе, держа чашку обеими руками. Тепло коснулось ее холодных щек. Он отметил, какое невзрачное на ней платье из тонкой синей саржи, слегка потертое на локтях. Маленькие черные ботинки изрядно поношены. Никаких мехов, только простое темное пальто. А на сиденье рядом с ней – дешевый чемодан из коричневой фибры. Меррид инстинктивно поискал взглядом ярлычок на чемодане, чтобы выяснить имя своей визави. Но не нашел ни ярлычка, ни имени.

Повисло молчание, до странного неловкое. Но не слишком надолго. Молчание никогда не могло длиться долго, если в компании была Конни – чемпион мира по болтовне. Она закурила, откинула назад свои светлые волосы и устроилась на сиденье, поджав под себя ноги, свежая и жизнерадостно бодрая, как котенок, наевшийся сливок.

– Давайте познакомимся, – произнесла она оживленно. – Я Конни Меррид, а это мой брат Льюис. Мы американцы. Уже больше трех недель путешествуем по Европе. Ну, знаете, Страсбург, Зальцбург и так далее. Сейчас направляемся в Вену, чтобы встретиться с нашим другом, Стивом Леннардом, он зарубежный корреспондент нью-йоркской газеты «Диспатч». Я с нетерпением жду приезда в Вену, но… – она повела рукой в сторону окна, – должна признаться, мне хотелось бы провести некоторое время здесь, в горах. – Конни сделала паузу, чтобы перевести дыхание. – Они такие чудесные, эти снежные просторы, от них прямо сердце замирает, не находите?

Отвертеться от такого прямого вопроса девушка в углу не смогла и была вынуждена поднять глаза. Ее губы на мгновение сжались.

– Нет, – тяжело проронила она. – Боюсь, у меня от них сердце не замирает.

Снова наступила все та же почти болезненная тишина. В ответе незнакомки не было грубости, лишь непонятная печаль, усилившая беспокойство Меррида и оставившая его в полной растерянности. Конни, однако, была не столь чувствительна к повисшему в воздухе напряжению. Она подкрепила силы длинной затяжкой.

– Вы англичанка, верно?

– Да. Впрочем, в Англии не живу. Большую часть жизни я провела на континенте. Я… я еду из Мюнхена.

– Вот как? – На лице Конни отразился обновленный интерес. – Наверное, вы довольно часто поднимаетесь в эти горы?

На щеках незнакомки проступили красные пятна. Ее огорчение вызвало у Меррида странный приступ тревоги, и, ощутив непроизвольный порыв вмешаться, он бросил на сестру строгий взгляд:

– Не рановато ли для всех этих расспросов, Конни?

Ему показалось или на лице соседки промелькнуло облегчение? Поезд взбирался все выше со все большим усилием, а потом, въехав в узкое длинное ущелье – заснеженное, усеянное тяжелыми сталактитами льда, – будто очутился под землей, в таинственной голубой пещере. Взгляд Льюиса то и дело украдкой возвращался к призрачному силуэту напротив. Он пытался бороться с восторгом и замешательством, воцарившимися в его сердце. И не мог постичь, что за внезапная одержимость овладела им по какому-то странному стечению обстоятельств. Он был практичным человеком, смотрел на мир твердо и взвешенно. Держался как можно дальше от глупостей, сопровождающих нечаянное любовное увлечение. И все же он был не в силах усмирить учащенное биение сердца. Как не мог отделаться от мысли, что встреча с этой прелестной девушкой, над которой висела тень неизвестной трагедии, предначертана ему не чем иным, как самой судьбой.

Примерно полчаса длилось молчание. Незнакомка сидела неподвижно, подперев щеку ладонью и упорно глядя в книгу, которую она в какой-то момент достала из своего чемодана.

Неожиданно дверь купе открылась, и кондуктор, вышагивавший по продуваемому сквозняками проходу, просунул голову в образовавшийся проем.

– Следующая остановка – Лахен, – певуче объявил он. – Пожалуйста, приготовьте паспорта. Не забудьте. Паспорта должны быть предъявлены в Лахене.

И он тут же удалился.

Меррид мог бы поклясться, что заметил, как пальцы девушки, державшие книгу, внезапно застыли. На самом деле вся она вдруг словно оцепенела.

Поезд постепенно снижал скорость. Проскрипели тормоза, и в то же мгновение незнакомка опустила книгу и взялась за ручку своего чемодана. Меррид подумал, что она хочет положить багаж на полку.

– Вам помочь? – спросил он.

– Большое спасибо, – ответила она едва слышно. – Но я схожу здесь, в Лахене.

Пока она говорила, в окне показалась длинная станция, серая и безлюдная. Поезд резко вздрогнул и остановился. Девушка мгновенно встала. Кажется, ей потребовалось напрячь для этого все силы. Бледная, как снег, она крепко ухватила свой чемодан, послала Мерриду и его сестре мимолетный прощальный взгляд и вышла на платформу. А потом исчезла из виду, ее торопливо шагающая фигурка затерялась в пелене падающего снега.

– А она не очень-то приветливая, скажи? – воскликнула Конни.

Льюис медленно покачал головой:

– Дело не в этом, Конни. Она чем-то ужасно, до смерти напугана. – (Конни изумленно открыла рот.) – В любом случае она спешила. Смотри, оставила свою книгу.

И правда – на сиденье лежала забытая книга, которую читала незнакомка. Прежде чем Конни успела что-то сделать, Меррид взял томик. Это был немецкий роман Генриха Манна. Льюис открыл книгу. И снова его сердце забилось быстрее. На форзаце было написано:

Сильвии Аллвин

от Карла

И ниже:

Гастхоф[42] «Хоне», Кригеральп.

Уставившись на эту надпись, сквозь туман нахлынувших чувств Меррид услышал приближающиеся шаги. Он инстинктивно закрыл книгу и опустил ее в карман. Как только он это сделал, вошли два офицера австрийской полиции. Они тщательно обследовали взглядами купе. Затем уделили пристальное внимание паспортам, которые им протянул Льюис. Старший из офицеров спросил на немецком:

– Вы здесь одни?

– Да, конечно, – спокойно ответил Льюис.

Полицейский изучающим взглядом посмотрел ему в лицо, после чего, удовлетворенный, отрывисто поклонился и покинул купе в сопровождении своего напарника.

– Чего они хотели? – с любопытством поинтересовалась Конни.

– Да так, ничего, – ответил Льюис, снова устраиваясь в своем углу. – Обычные формальности.

Но за его напускным безразличием скрывалось, нарастая, сильное и не вызывающее сомнений чувство. Когда поезд тронулся, под мерный стук колес в голове Льюиса, повторяясь снова и снова, зазвучали, как молитва, слова – настойчивые, дразнящие, призывные. Сначала имя: Сильвия Аллвин – какое красивое имя! А следом эти странные, незнакомые названия: «Гастхоф „Хоне“, Кригеральп».

Глава 2

Отель «Бристоль», обращенный фасадом на Рингштрассе, находился в минуте ходьбы от Оперы, и его статус лучшего во всей Вене безошибочно определялся по галунам швейцара.

Было шесть часов вечера. Прошло три дня с утреннего эпизода в местном поезде, остановившемся на станции Зельдкирхе. Держа спину прямо, Меррид сидел на краешке дивана в очаровательном номере люкс, который выбрала для них Конни, и угрюмо пытался сосредоточиться на чтении континентального издания «Диспатча». Он был один. В высоком зеркале с позолоченной рамой отражалась его напряженная и неподвижная фигура с длинными руками и ногами. Глубокая складка между бровями, тонкие, строгие черты – лицо человека, всю жизнь стремившегося к достижению физического идеала.

Многие годы Льюис Меррид тяжело трудился, закаляя свою плоть, чтобы она выдержала все испытания. Наследник огромной судоходной компании, он тем не менее не нуждался в настояниях отца, чтобы войти в дело еще юнцом и самым непосредственным образом освоить законы судовождения, как и законы жизни. Он, как говорится, на корму из клюза[43] вылез. Спал на открытом воздухе, висел на салинге[44] под дующим во всю мощь и неистово поющим в снастях норд-остом. Он научился соблюдать кодекс спартанцев.

Теперь, в свои тридцать, всецело управляя «Судоходной компанией Меррида» после смерти отца, случившейся три года назад, он походил скорее на помощника капитана, чем на успешного бизнесмена, коим являлся. Женщины играли в его жизни незначительную роль. Нельзя сказать, что он был стеснительным, неуклюжим или неотесанным. Просто казалось, что он нечувствителен к чарам светских девиц, и это вызывало жгучее раздражение у их матерей.

Но здесь, во время путешествия по Европе, в которое он пустился больше ради Конни, чем для себя, произошло невозможное – внезапно, необъяснимо. Случайная мимолетная встреча. Девушка, которую он не знал, никогда не видел прежде и никогда не увидит в будущем. Тем не менее в его душе вспыхнула искра – белая, сияющая. Даже сейчас, когда он притворялся, что изучает «Диспатч», лицо этой девушки преследовало его, не оставляя в покое.

Так он сидел, злясь на самого себя, борясь с непрошеными мыслями, когда дверь в номер отворилась. Сначала донесся предупреждающий взрыв смеха, потом вошли Конни и Стив Леннард. От них веяло довольством людей, посетивших и еще намеренных посетить различные места развлечений и увеселений.

– Взгляните на человека, приехавшего в Вену! – воскликнул Стив, показывая на Меррида. – Да что с тобой такое, Льюис? Почему ты безвылазно сидишь в этом номере? Ты же все на свете пропустишь.

– Мы были на Каленберге, – жизнерадостно сообщила Конни. – Вид оттуда чудесный! А потом Стив отвел меня в изумительное кафе, где подают шоколад и пирожные. Ничего вкуснее я в жизни не пробовала…

– Она отличилась, – подхватил Стив. – Съела шесть штук. Или семь? С сожалением заявляю тебе, Льюис, что твоя сестра просто бесстыдница. Если бы я не уволок ее оттуда силой, она бы все еще торчала в том кафе. Что-то в ней есть такое, непонятное: общение с ней сотрясает до основания всю мою тонкую душевную организацию, и все же с шестилетнего возраста и по сию пору я время от времени покупаю ей разную вкуснятину и украшения.

– Это любовь, – сказала Конни.

Стив вздохнул:

– Мне неприятно так думать, но, возможно, это она и есть.

Он снова вздохнул и с удобством расположился в кресле. Это был привлекательный молодой человек, прячущий за манерами циничного и искушенного парня необыкновенно дружелюбную, иногда даже почти наивную натуру. Сейчас он устремил на Льюиса вопрошающий взгляд.

– Если рассуждать с точки зрения человека, сидящего в отеле, – начал он, – что ты думаешь об этой стране?

– Судя по тому немногому, что я видел, она выглядит вполне симпатично.

– Это на поверхностный взгляд, – сказал Стив. – Если ты заглянешь глубже… если ты услышишь некоторые истории о концентрационных лагерях…

– Там действительно все так плохо, как говорят? – спросила Конни.

– Даже хуже. И их набивают под завязку, так что они вот-вот взорвутся. Достойных, умных граждан – особенно учителей и преподавателей – швыряют туда только за то, что они не поют дифирамбы правительству. Ну да ладно… Ого! – произнес он внезапно и выпрямился. – Нам пора идти. В восемь у нас опера, а до этого хорошо бы где-то пообедать…

Льюис выразил жестом несогласие:

– Не думаю, что мне хочется на оперу.

– Что?! А я-то из кожи вон лез, добывая билеты! Послушай, Льюис, не знаю, что на тебя нашло, но, если ты еще сам не догадался, скажу, что ты стремительно превращаешься в зануду, который всем отравляет удовольствие.

Льюис сообразил, что его друг искренне огорчен, и сдался:

– Ладно, Стив, я пойду.

– Так-то лучше.

– Я на минутку, – пообещала Конни, направляясь в спальню, – и вернусь прекрасная как никогда.

Точнее говоря, она посвятила своему наряду двадцать минут. Ни Льюис, ни Стив переодеться не потрудились. Троица пообедала в ресторане отеля и отправилась в Оперу.

Когда они вошли в театр, он был почти полон – давали «Богему», любимое произведение венцев. Спектакль был великолепен, но сегодня Льюис не мог восторгаться им. Когда оркестр заиграл увертюру, его на мгновение захватила парящая красота мелодии, но, хотя постановка была очаровательная, а исполнение выше всяких похвал, Льюис обнаружил, что мысли его блуждают далеко от ярко освещенной сцены. Он не мог сосредоточиться, как ни старался, и вдруг осознал, что осматривает погруженный в полумрак зал, словно ищет лицо, которого ему так не хватало. Среди зрителей обнаружилось много красивых женщин. Он бросал взгляд на каждую, но потом отводил глаза. Ее здесь не было.

Льюис понял, что не в силах заглушить едва осознаваемый им зов судьбы. В антракте, когда они прогуливались по фойе, он неожиданно повернулся к Леннарду. Вопрос сорвался с его губ прежде, чем он успел подумать:

– Скажи мне, Стив, что это за место, которое называется Кригеральп?

Леннард, прерванный на середине фразы, воззрился на друга, открыв рот:

– Это гора. А что?

– Где она?

– Очень далеко отсюда. У границы, за Бюрштеггом, на многие мили ничего вокруг. Это скала, на ней только снег и лед. И эдельвейсы там не растут.

Льюис едва заметно улыбнулся – скрытной улыбкой, словно обращенной к чему-то глубоко внутри его. Он пришел в приподнятое настроение и на остаток вечера стал великолепным собеседником. Но, невзирая на протесты Стива, от ужина отказался и рано вернулся в гостиницу.

На следующее утро, когда отель еще не проснулся как следует, Льюис написал Конни записку, в которой сообщил, что покинет Вену на несколько дней, и призвал сестру продолжить осмотр достопримечательностей в компании Стива. А затем, никем не замеченный, отбыл к горе Кригеральп.

Глава 3

Вернуться в Лахен было достаточно легко. А вот там начались первые трудности. Когда Льюис сошел с поезда и остановился, пронизываемый ледяным ветром, на той самой платформе, где исчезла Сильвия, он ощутил душевный подъем. Но вскоре его настроение упало, поскольку он обнаружил, что нанять сани на станции невозможно. Под навесом стояла лишь пара саней, а лошади, завернутые в множественные слои мешковины, грелись у жаровни. И оба кучера наотрез отказалась отправляться в долгий путь до Кригеральпа. Пожав плечами, они дали понять, что они не дураки, но вот есть такой Генрих, которого, возможно, удастся уговорить на эту поездку.

На противоположной стороне безлюдной, засыпанной снегом улицы находилось маленькое кафе, откуда доносился пронзительный визг дешевого радиоприемника. И там обнаружился тот самый Генрих – он удобно сидел на корточках у печи, с кружкой пива у локтя.

Сначала, когда Льюис задал свой вопрос, кучер не ответил. То был неторопливый крестьянин с маленькими глазками, низким лбом и невероятно обветренным лицом. Внезапно он прищурился с хитрецой, но не без добродушия:

– Это далеко, майн герр. Кригеральп высотой восемь тысяч метров. И гастхоф «Хоне»… – он, как и двое предыдущих, пожал массивными плечами, – заведение не для вас.

– Почему?

– Там не так, как в Бюрштегге, майн герр. Не гранд-отель. Танцев нет. Бара нет.

– Да вы сейчас сделали им рекламу, – откликнулся Льюис, не отрывая глаз от собеседника. – Мне захотелось туда поехать еще сильнее, чем раньше.

Генрих неожиданно рассмеялся. Похоже, он оценил шутку.

– Вот и хорошо, – кивнул Льюис. – И еще кое-что: я хотел бы попасть в этот гастхоф как можно скорее.

Он достал из кармана банкноту и молча протянул ее кучеру.

При виде числа на купюре Генрих вытаращил глаза.

– Это далеко, высоко, – забормотал он. – Два-три часа на санях. И снег идет. – Он вскинул руку вверх, указывая в небо. – Много снега. Все падает и падает…

Он оборвал себя, облизнул губы, не отрывая глаз от банкноты. Сумма была слишком значительной, чтобы от нее отказаться. Внезапно купюра переместилась в ладонь Генриха, он махнул рукой, словно снимая с себя всякую ответственность, и издал гортанный звук, выражающий согласие. Допил свое пиво, резко встал и показал Льюису жестом, что они отправляются немедленно.

Десять минут спустя лошадь была запряжена, Льюис и Генрих, накрывшись грубыми пледами, устроились в санях. Генрих отдал животным короткий отрывистый приказ, и они тронулись с места.

Вскоре они выехали из Лахена и двинулись по дороге, которая, извиваясь серпантином, поднималась высоко в горы. Зрелище было грандиозное. Позади лежала деревня, как птица, угнездившаяся на белой груди долины, а впереди и по обе стороны возвышались ни с чем не сравнимые величественные Доломиты. Вокруг словно дробились и обрушивались огромные изрезанные скалы; усеянные острыми выступами и ощетинившиеся соснами, они парили в бескрайнем великолепии, пронзая самый свод небес. И везде был снег. Снег и тишина. Посреди этого снега и тишины ничтожность человека представлялась абсолютной и внушала ужас. Они ползли, как муравьи, по поверхности какой-то гигантской замерзшей вселенной.

Двое в санях почти не разговаривали. Кажется, погода беспокоила Генриха. Он постоянно посматривал на небо и к одиннадцати часам, когда первые робкие хлопья превратились в устойчивый снегопад, начал бросать на пассажира укоризненные взгляды.

Около полудня они добрались до маленькой почтовой станции, где Генрих остановился, чтобы отдохнуть и покормить лошадь. Это была жалкая хижина, последнее пристанище человека перед безжизненным Кригеральпом. Запасы продовольствия там были невелики: меню составляли черный хлеб и сыр. Пока путешественники ели, Генрих затеял приглушенный разговор со смотрителем. Льюис не мог расслышать ни слова, но резонно предположил, что говорят о нем.

Они снова отправились в путь. Какой бы убогой ни была хижина, она показалась настоящим раем, когда в лицо им ударила метель. Теперь путники поднимались выше, намного выше, а дорога становилась все более крутой и узкой. Деревья исчезли, и ветер, завывающий между безотрадными склонами, швырял им в глаза снег – такой мелкий, что он походил на клубы пара, – ослепляя, не давая дышать. Они с трудом продвигались вперед. На самых тяжелых участках приходилось выбираться из саней и брести следом за ними, согнувшись в три погибели под порывами урагана, при каждом спотыкающемся шаге рассекая снег, который нападал уже выше колена.

Меррид понятия не имел, как долго они поднимались: он был так закутан и стеснен в движениях, что не мог дотянуться до своих часов. Но ближе к вечеру, когда он уже начал бояться, что тьма застигнет их в пути, они преодолели ущелье с особенно крутыми склонами, и тогда, словно таинственным образом выплыв из ниоткуда, показался гастхоф «Хоне».

Это было низкое длинное здание, построенное целиком из дерева, с крутыми, выступающими свесами крыши, окруженное несколькими полуразвалившимися шале. Кроме того, дом был старым, насколько Льюис мог судить по маленьким, глубоко сидящим окнам, просевшей крыше и подоконникам. Внутри уже зажгли масляную лампу, светившую, как маячок, из нижнего окна. Весьма отрадная картина, подумал Льюис. Окоченевший от холода, с трудом двигая онемевшими руками и ногами, он выбрался из саней и постучал в дверь.

Ее открыл мужчина, уже весьма пожилой. Секунду-другую он постоял неподвижно, глядя на гостя большими блестящими глазами. Вид у него был странный: бледная кожа, массивная фигура, растрепанные волосы и борода – и при этом тонкие черты лица, прямая благородная осанка и в целом облик молчаливого достоинства.

Льюис заговорил первым:

– Могу я снять комнату? Мы добрались сюда с большим трудом и были бы рады приюту.

Владелец гостиницы словно испугался – на мгновение, но вполне заметно. Затем сделал вежливый извиняющийся жест и ответил:

– Простите. Я держу вас на пороге потому, что удивился. Обычно мы не ждем гостей в такую бурю. Прошу, входите. Я провожу вас в номер.

Внутри гастхоф подтверждал впечатление, производимое снаружи, – дом был древний. Причудливое старое здание с узкими коридорами и крутыми деревянными лестницами, украшенными простой резьбой. Комната оказалась маленькой и просто обставленной, но на сосновых стенах и полу не было ни пятнышка грязи. Владелец поставил зажженную свечу, которой освещал себе путь.

– Надеюсь, вам будет удобно, – сказал он с тем же сдержанным достоинством. – Ужин почти готов. В шесть часов. Внизу.

Оставшись один, Льюис оглядел темную комнату с видом человека, привыкшего устраиваться как дома в самых необычных местах. Завершив осмотр, он распахнул крохотное окно с освинцованным стеклом. В комнату немедленно всей своей мощью вторглась буря, неся ощущение оторванности, бесконечной удаленности этого крохотного форпоста, построенного на склоне Кригеральпа, высоко над миром. Но все это не обескуражило Льюиса. «Я здесь, – подумал он с тайным внутренним возбуждением. – Это место моего назначения, ибо я знаю, что она тоже здесь».

Звон колокольчика, настойчиво прозвучавший внизу, напомнил ему об ужине. Меррид ополоснул лицо и руки ледяной водой из кувшина, вытерся грубым полотенцем и спустился вниз.

Столовая, как и само здание, была длинной – в половину его длины, и с низким потолком. Помещение почти полностью занимал узкий сосновый стол, окруженный простыми скамьями, над ним висели, покачиваясь, две лампы. Когда Льюис вошел, его сердце, трепещущее в предвкушении, внезапно замерло. За столом уже сидели три человека. Но Сильвии среди них не было. Скрывая разочарование, он слегка поклонился и сел.

Трое остальных прекратили есть и открыто уставились на него. Во главе стола сидела девушка с хорошеньким накрашенным личиком, но от нее веяло отчаянием и смертельной болезнью. Дыхание ее было учащенным, и время от времени она подавляла тихий кашель. Одета девушка была в алый свитер и короткую кремовую юбку. Хотя ее нездоровье было более чем очевидно, она еще сохраняла остатки утонченного очарования. Рядом с ней стоял патефон, а у ног лежала небольшая такса. Девушка курила, едва притрагиваясь к еде.

Сбоку от нее сидели мужчина и женщина – унылая парочка себе на уме, печать честного брака лежала на их скучных недружелюбных лицах. Эти поглощали пищу жадно и, взглянув на Льюиса, незамедлительно вернулись к супу.

В отличие от девушки. Не отрывая глаз от Льюиса, она подождала, пока его обслужит миниатюрная горничная, потом прикурила новую сигарету и сказала на довольно хорошем английском:

– Привет!

– Привет! – ответил Льюис.

– Приятный вечер.

– Прекрасный, – без энтузиазма откликнулся Льюис.

Девушка неожиданно издала короткий смешок, который каким-то образом перешел в кашель. Восстановив дыхание, она сказала:

– Не беспокойтесь. Это я просто пытаюсь быть дружелюбной. Возможно, мне следует представиться. Дома меня зовут фрейлейн Руди, я из Вены. А это мой Масенький Билли. – (Собака села, высунув розовый язык и устремив на хозяйку просительный взгляд.) – Справа от меня герр и фрау Шатц из Розенхайма. – (Услышав свою фамилию, супруги подняли глаза и чопорно поклонились Льюису – одновременно, как пара механических игрушек.) – В отличие от меня, они плохо понимают по-английски, так что я могу говорить про них откровенно. Они чертовски скучные. Ничего не делают, только едят и катаются на лыжах. Они без ума от лыж, учатся у Карла Эдлера. Все, кто сюда приезжает, увлекаются лыжами… или у них масенько колет в груди, как у меня. Я не очень больна. – Она послала собеседнику безрадостную улыбку. – Просто масенько колет в груди.

– Понятно, – сказал Льюис.

В этот момент открылась дверь и вошел еще один гость – невысокий, подтянутый и ничем не примечательный человечек в опрятном синем костюме и чистой отглаженной рубашке. На нем было пенсне в позолоченной оправе, а из кармана виднелась золотая цепочка для часов. Бодро прошагав к столу, он поклонился Льюису с избыточной вежливостью, щелкнув при этом каблуками, и уселся.

– Герр Оберхоллер, – представила его фрейлейн Руди все с той же ироничной беззаботностью. – Он из Инсбрука. Не пьет. Не курит. Любит только горы.

– Ja[45]. – Герр Оберхоллер просиял, глядя на Льюиса сквозь толстые стекла пенсне. – Поэтому я здесь. Всегда в свой отпуск посещаю горы. А остальное время провожу в городах. Видите ли, по профессии я коммивояжер.

Льюис кивнул. Герр Оберхоллер зачерпнул ложку супа, причмокнув, отправил ее в рот и по-отечески обратился к Руди:

– Почему вы не едите, моя дорогая? Он полезен для вас, этот суп, в такой холодный вечер. Придает силы.

– У меня достаточно сил, – ответила Руди с неожиданной горечью. – Когда этот чертов гастхоф развалится, вы будете знать, что толкнула его я.

Коротышка с некоторой грустью провел рукой по своим коротко остриженным волосам, но тут же встрепенулся и энергично повернулся к Льюису:

– А вы почему приехали в гастхоф «Хоне», мой добрый друг? Интересуетесь зимними видами спорта?

– Я интересуюсь всеми видами спорта, – любезно ответил Льюис.

– Вот как! Вы тут надолго?

– Зависит от обстоятельств.

– И откуда вы приехали? Наверное, из Мюнхена?

– Нет, – уклончиво ответил Льюис. – Я просто брожу по стране.

– Понимаю, – улыбнулся человечек.

Его глаза, странно уменьшенные линзами для близорукости, задержались на Льюисе, а затем герр Оберхоллер благожелательно отвернулся.

В наступившей тишине постояльцы доели суп, после чего владелец гостиницы, которого, как выяснилось, звали Антон, принес простое блюдо – тушеную телятину с картошкой. Он сам обслужил гостей, несколько минут постоял сзади – массивная, угрюмая фигура, – а потом молча удалился.

Льюис не отрывал глаз от своей тарелки, всей кожей ощущая любопытство соседей по столу. Их пристальные взгляды ничуть не лишили его самообладания. И все же он почувствовал, как над ним постепенно сгущается облако. Приподнятое настроение, охватившее его по прибытии, исчезло, на смену ему пришли унылые мысли: кажется, он потерпел неудачу. Внезапно он осознал, в каком безумном положении оказался. Чистым умопомешательством с его стороны было приехать сюда, приговорить себя к обществу этих чужих людей. Он чувствовал себя жертвой какой-то дикой галлюцинации, миража, заманившего его в тупик.

Потом, когда он опустился на самое дно отчаяния, дверь снова распахнулась. Льюис непроизвольно вскинул голову. Его сердце бешено подпрыгнуло, и он едва не задохнулся. В комнату вошли двое. Первым – дюжий молодой человек в тяжелом лыжном костюме. А рядом с ним – Сильвия Аллвин.

Пока она шла к столу – более реальная, более прекрасная, чем могло нарисовать воображение Льюиса, – все его сомнения окончательно развеялись. Он понял, что именно она притянула его сюда, именно она заполняла его тайную жизнь все эти годы.

Глава 4

Некоторое время Сильвия не замечала присутствия Меррида. Ее лицо выражало всю ту же грустную озабоченность, как и во время их первой встречи. Сидя рядом со своим рослым спутником, она не поднимала глаз и не смотрела ни на кого вокруг. Сосед полностью завладел ее вниманием, и, слушая его шумные разглагольствования, она время от времени что-то тихо ему отвечала.

Неотрывно наблюдая за ними, Льюис ощутил, как в груди медленно поднимается неприязнь к этому незнакомцу, который вел себя так, будто считал Сильвию своей собственностью. На вид лет двадцати семи, по-видимому швейцарец, мощный, как бык. На его щеке виднелась отметина – тонкий белый шрам от сабельного удара, широкие плечи свидетельствовали об исключительной физической силе.

Внезапно Сильвия подняла глаза и наткнулась на прямой взгляд Меррида. Ее реакция была ошеломляющей. Она умолкла на полуслове и, окаменев, уставилась на него. На лице отразились узнавание и испуг. Затем она постепенно побледнела, кровь отлила от ее губ, почти совершенно их обесцветив. На секунду Льюису показалось, что девушка близка к обмороку, но она с усилием отвела глаза, отпила воды из стакана и попыталась вернуться к прерванному разговору.

Однако от внимания ее спутника не ускользнул этот инцидент. Пропустив какое-то замечание Сильвии мимо ушей, он повернулся к Льюису и смерил его нарочито надменным и враждебным взглядом.

– Моя фамилия Эдлер, – высокомерно произнес он наконец. – Карл Эдлер из Базеля. Лыжный инструктор гастхофа «Хоне».

Льюис наколол на вилку кусочек картошки, спокойно его осмотрел, затем аккуратно положил в рот и прожевал, не отрывая изучающего взгляда от лыжного инструктора гастхофа «Хоне».

– Карл Эдлер из Базеля. Великолепно!

Эдлер бешено побагровел, на его шее вздулись мышцы.

– Когда я называю свое имя, то предполагаю, что вы ответите тем же, – бросил он в ярости.

Льюис немного подождал – достаточно долго, чтобы Эдлер решил, что он промолчит. Затем небрежно проронил:

– Меня зовут Льюис Меррид.

– Американец, верно?

– И что с того?

Наступила тишина. Все сидящие за маленьким столом теперь наблюдали за стычкой. Даже толстая фрау Шатц перестала есть и выпучила круглые глаза – почувствовала, как наэлектризовался воздух.

– Наверное, приехали, чтобы научиться кататься на лыжах? – процедил Эдлер сквозь зубы. Вопрос прозвучал как оскорбление.

– Возможно, – с прохладцей ответил Льюис. – Сколько вы берете за урок?

Фрейлейн Руди неожиданно рассмеялась, а Эдлер побагровел еще сильнее. Такого невозмутимого ледяного противодействия он не ожидал и теперь сообразил, что его поставили в дурацкое положение. Его голос поднялся до оглушающей громкости:

– Я беру гораздо меньше, чем того заслуживаю. Я выиграл много призов. Вы этого не знаете, может быть? Ну вот теперь я вам говорю.

– Чудесно! – сказал Льюис, холодно улыбаясь. – Здешний владелец, должно быть, очень умен, если умудрился вас удержать. А на крупных курортах вроде Кицбюэля и Бюрштегга, наверное, заливаются слезами, не сумев вас заполучить.

– Я здесь потому, что меня это устраивает! – проревел Эдлер.

В бешенстве он приподнялся со скамьи, но, видимо из какой-то осторожности, обуздал себя. Он резко сел, тяжело дыша и вперив в Льюиса злобный взгляд. Сильвия рядом с ним оставалась все такой же бледной и неподвижной.

Снял напряжение не кто иной, как герр Оберхоллер. Он потер белой гладкой ладонью оконное стекло у себя за спиной и выглянул наружу.

– Вот так так! – провозгласил он, и его мягкий голос будто пролил масло на разбушевавшиеся воды. – Снег прекратился. И ветер стихает. Не забудьте, герр Эдлер, вы обещали завтра почтить меня уроком. Кажется, вы сказали, в десять часов? Я все записал в свою книжечку.

Эдлер что-то буркнул в ответ. Склонившись над тарелкой, он принялся торопливо поглощать пищу, что-то жарко и тихо говоря Сильвии.

Фрейлейн Руди тихо вздохнула и позволила себе расслабиться. Если ее разочаровало столь внезапное прекращение стычки, она ничем это не показала. Погасив пятую сигарету, она улыбнулась Льюису:

– Вот и закончился мой ужин. А теперь на десерт я поставлю какую-нибудь музыку.

Наклонившись, она отработанными движениями завела патефон, выбрала пластинку из альбома, лежащего рядом с ней, и запустила аппарат. В напряженную, гнетущую атмосферу столовой влились тягучие, вибрирующие звуки траурного марша Шопена.

– Прелесть! – Руди улыбнулась Льюису. – Ведь правда прелесть? Это мое любимое произведение.

Пока она говорила, Эдлер вскочил:

– Знаете ведь, что я не выношу эту проклятую пластинку! Если будете и дальше ставить ее, то в один прекрасный день обнаружите, что она разбита! – Он в гневе повернулся к выходу и бросил Сильвии через плечо: – Я пошел в свою мастерскую. Найдешь меня там, когда закончишь. – И вылетел из комнаты.

Наступила тишина, ибо фрейлейн Руди сняла пластинку с патефона.

Льюис наклонился к ней.

– Поставьте снова, – сказал он мягко. – Мне тоже нравится это произведение.

– Правда? – Ее бледное лицо просияло. Она завела патефон, и марш доиграл до конца.

Льюис видел, что Сильвия, похоже, не в состоянии доесть свой ужин. Наконец она положила вилку и начала подниматься. Это был момент, которого он долго ждал. Как только она встала, Меррид тоже вскочил из-за стола. Вышел следом за Сильвией из столовой и догнал ее в узком коридоре, который извивался позади лестниц, ведя к боковому входу в здание.

– Мисс Аллвин, – сказал Льюис, – мне хотелось бы с вами поговорить.

Когда он произнес ее имя, Сильвия резко обернулась и оказалась с ним лицом к лицу. Она прижалась к стене, задышала быстро, с надрывом:

– Почему вы меня преследуете?

– Не бойтесь. Я хочу вам помочь.

– Я не желаю вашей помощи. Почему вы заговорили со мной в поезде? Почему приехали сюда?

– Вы в беде, я это вижу. Я это знаю.

Он произнес это тихим, успокаивающим тоном, но, когда она отвечала, голос ее дрожал от едва сдерживаемых рыданий:

– У вас нет права вмешиваться в мою жизнь, совершенно никакого права. Если вы хотите помочь мне, как утверждаете, пожалуйста, уезжайте отсюда. Уезжайте завтра же утром.

Льюис угрюмо покачал головой:

– Я не уеду, пока не улажу ваши проблемы. Это работа, к которой я, похоже, готовился всю свою жизнь. И я хотел бы прояснить множество вопросов, прежде чем уеду. Первый из них – Карл. Кто он?

Сильвия устремила на него твердый взгляд. Намеренно сделала глубокий вдох. И сказала:

– Карл – хороший парень, лучший в мире. Мы с ним обручены и поженимся.

Льюис уставился на нее, не сразу поняв, что говорит собеседница. Она словно нанесла ему удар между глаз.

– Пожалуйста, уезжайте, – повторила она тем же настойчивым шепотом. – Это все, о чем я вас прошу. Больше вы ничего не сможете для меня сделать.

А потом, прежде чем он успел ответить, Сильвия проскользнула по коридору к боковой двери и исчезла.

Льюис застыл на мгновение, изучая ничем не примечательную поверхность двери, за которой скрылась Сильвия. Он подавил лихорадочный порыв броситься за ней, развернулся и медленно поднялся по лестнице в свой номер.

«Карл – ее жених», – билась в голове мучительная мысль.

Стоя посреди комнаты и предаваясь горьким раздумьям, он обратил внимание на свой чемодан – с ним что-то было не так. Наклонился, быстро проверил содержимое. Ничего не пропало, но чемодан явно подвергся методичному обыску.

Меррид выпрямился, оглядел комнату, подняв над головой свечу, чтобы осветить самые темные уголки. В этот момент его силуэт был отчетливо виден с улицы через окно. И вдруг стекло вздрогнуло, раздался отдаленный звук выстрела. Мимо уха Льюиса со свистом пролетела пуля и вонзилась в стену позади него.

Упасть на колени и захлопнуть тяжелые ставни было делом одной секунды. Потом Меррид поднялся и тщательно запер ставни на задвижку. По его прикидкам, стреляли самое меньшее с двухсот ярдов. Хороший выстрел, мрачно подумал он. Пуля прошла мимо его головы, похоже, всего в полудюйме. Возможно, позже у него появится возможность выразить меткому стрелку свое восхищение. Но сейчас он ничего не мог сделать. Блуждать в темноте среди сугробов по незнакомой территории было бы чистым безумием.

На губах Льюиса застыла тонкая напряженная улыбка, когда он пересек комнату и выковырял ножом пулю из мягкой древесины. Он узнал модель – маузер, пуля с наконечником из мягкого металла, старого армейского образца.

Разглядывая расплющенный кусочек свинца, тяжело лежавший на его ладони, он подумал: «По крайней мере, у меня останется сувенир на память об очень приятном путешествии. Но домой я не поеду. Еще не время».

Глава 5

Наступил следующий день, прелестный и ясный. Рано проснувшись после неглубокого сна, Льюис отодвинул стул, которым временно подпер дверь, и распахнул ставни, спасшие ему жизнь прошлой ночью. Рассвет был прекрасен, как все рассветы, включая те, что Льюис видал в тропических морях: нежное полупрозрачное небо, горные пики, оперенные снегом и окрашенные в розовое лучами восходящего солнца. В такие утра сердце словно готово взлететь. Втянув в легкие пьянящий, как вино, воздух, Льюис ощутил душевный подъем. Связь между Карлом и Сильвией теперь представилась ему не такой устрашающей, не такой бесповоротной. Что-то за ней стояло – что-то, в чем еще следовало разобраться. Он побрился, помылся, смочив губку холодной водой из кувшина, надел свитер, теплые брюки и тяжелые ботинки, затем спустился к завтраку.

В столовой не было никого, кроме Генриха, его вчерашнего возницы, и миниатюрной служанки по имени Анна. К Генриху, устроившемуся за столом с чашкой кофе и половиной буханки ржаного хлеба, вернулось давешнее дружелюбие. Когда Льюис сел напротив него и Анна подала ему кофе, кучер широко улыбнулся:

– Поедете обратно со мной? – Он кивнул в сторону окна, сквозь которое были видны сани с уже запряженной лошадью.

– В другой раз, – ответил Льюис.

– Лучше бы сегодня. – Генрих гоготнул, поднося к губам чашку. – А то вдруг с горы упадете. Кости переломаете.

– Я люблю падать с гор, – откликнулся Льюис, отрезая себе ломоть хлеба. – И переломать меня не так-то просто.

Генрих снова издал булькающий звук, который у него означал смех. Но когда Льюис завел беседу, пытаясь разговорить кучера, лицо последнего снова спряталось за маской крестьянского лукавства. Если он и мог что-то рассказать, делать это он явно не собирался. Впрочем, Льюис предчувствовал, что кучер может пригодиться ему в будущем. Поднимаясь, чтобы уйти, он вложил в ладонь Генриха еще несколько монет.

– Это на случай, если вас попросят вернуться за моим трупом.

Оценив по достоинству и деньги, и остроту, Генрих покатился со смеху. А отсмеявшись, заявил:

– А вы щедрый, герр американец. Но будьте осторожны. Может, в вашей шутке больше правды, чем вы думаете.

Завтрак закончился, и Генрих ушел. Льюис решил вернуться в свою комнату. Ему подумалось, что его присутствие внизу может нарушить естественный ход событий. Поэтому он снова поднялся наверх, устроился у окна, из которого открывался идеальный вид на двор гостиницы, а также все походы к нему, и стал наблюдать.

Долгое время ничего не происходило, если не считать того, что сани Генриха постепенно удалялись и наконец исчезли из виду. Но примерно в десять часов появился Эдлер в компании Оберхоллера. Видимо, они отправлялись на урок, и, судя по выражению лица Карла, ему не очень хотелось этот урок давать. Тем не менее, чем бы он ни занимался здесь в свободное время, его работа, очевидно, требовала выполнения определенных рутинных обязанностей. Двое вошли в сарай, где находилась мастерская Эдлера, вышли из него на лыжах и покатились по лежащему ниже склону к западу от гастхофа.

Прошло полчаса. Льюис уже был готов признать поражение, когда под его окном появилась Сильвия. От возбуждения кровь быстрее побежала по его венам. Он внимательно наблюдал, как она подошла к лыжному сараю, взяла свои лыжи со стойки под карнизом и быстро прицепила их на ноги. Потом забросила на плечи маленький рюкзак, торопливо огляделась по сторонам, словно желая убедиться, что за ней не следят, и проскользнула за угол сарая.

Льюис мгновенно вскочил на ноги. Судя по всему, Сильвия отправилась не просто на прогулку, а в какое-то определенное место, и Льюис был твердо намерен последовать за ней. Ему хватило полминуты, чтобы сбежать вниз и войти в пустую мастерскую Эдлера. У окна стояло полдюжины пар лыж. Льюис выбрал отличную пару из древесины пекана – довольно узкие беговые лыжи в норвежском стиле, похожими он всегда пользовался в Канаде. Ему пришло в голову, что это личные лыжи самого Эдлера, поскольку они подходили для человека именно такого роста. Льюис не стал задумываться о том, что присваивает чужое. Необходимость спешить перевешивала все моральные соображения, а уладить с хозяином этот вопрос можно будет и позже.

Прихватив пару бамбуковых лыжных палок и натянув на лоб шерстяную повязку, которую нашел на скамье, Льюис стартовал. Он физически ощутил восторг, когда края лыж врезались в ломкую корку снежной пудры. Он был опытным лыжником, настоящим виртуозом. Его гибкое, сильное тело, без единой унции лишнего веса, было создано для бега по этим головокружительным склонам.

Сильвия опережала его на милю, сейчас она взбиралась прямо на вершину хребта. Видимо, она очень торопилась, поскольку ни разу не оглянулась. Тем не менее Льюис решил, что будет умнее перемещаться так, чтобы не попасться ей на глаза. Он устремился по более крутому склону. Подниматься было сложно, даже опасно. Но так его скрывал выступ скалы.

Полчаса Льюис бежал чуть выше параллельным курсом, потом, неожиданно для самого себя, взлетел на последний гребень и обнаружил перед собой ребристое плато – огромное снежное море, продуваемое ветрами, несущее свои волны на многие мили. Далеко впереди виднелось темное пятнышко, ласточкой скользившее по этим белым, диким просторам среди горных пиков. Это была Сильвия. Прикрывая рукой глаза от солнца, он смотрел, как она исчезает за горизонтом.

Льюис поспешно устремился за ней. В компасе он не нуждался. Следы ее лыж, прямые и чистые, были отчетливо видны на девственном снегу. Прошло полчаса, может быть час. Чем дольше длилась погоня, тем большее возбуждение охватывало Льюиса. Внезапно его сердце замерло. Обогнув очередной сугроб, он увидел за последним утесом этой ничейной земли маленькую деревянную хижину. Следы лыж, оставленные Сильвией, вели к ней. Льюис сделал глубокий, долгий вдох. Так вот куда она направлялась, вот что было целью ее быстрого, как полет стрелы, бега.

Он осторожно двинулся к домику. Подойдя ближе, отметил, что это примитивная хибарка из сосновых бревен, полусгнившая и обветшалая – альпийская хижина из стародавних времен. Когда-то давно заброшенная, теперь, однако, она явно приютила жильца, поскольку из ржавой дымовой трубы поднималась тонкая струйка дыма.

До хижины оставалось десять ярдов, и Льюис, сняв лыжи, воткнул их стоймя в снег. Затем медленно приблизился к крохотному оконцу. Да, Сильвия оказалась внутри – она сидела за грубо сколоченным столом, в открытом рюкзаке виднелась кое-какая провизия: холодная курятина, две буханки хлеба, несколько яблок и апельсинов. Напротив нее сидел мужчина – немолодой, лысый, склонный к полноте, довольно почтенного вида. Сильвия что-то говорила ему, а он благодушно внимал, время от времени кивая и поглядывая на еду.

У Льюиса не было никакого желания изображать из себя шпиона. Он резко свернул от окна к двери, открыл ее и вошел.

Умолкнув на полуслове, Сильвия быстро обернулась и уставилась на него. Зрачки ее расширились. Раскрасневшаяся от бега, в свитере, облегавшем ее точеную грудь, она была еще более красива, чем прежде. Секунду или две все молчали.

– Вы! – воскликнула Сильвия и, в отчаянии взмахнув рукой, обратилась к своему собеседнику: – Отец, это он – человек, о котором я тебе только что рассказывала.

Пожилой мужчина устремил на Льюиса взгляд, исполненный доброжелательности. За нею, однако, угадывалось кое-что еще: он едва заметно, но внимательно изучал незнакомца. Впрочем, старик искусно, даже с некоторым юмором скрывал этот пристальный интерес за сердечными манерами доброго патриарха.

– Мистер Меррид? – сказал он. – Да-да, я так и подумал, что это наверняка вы. Мы только что беседовали о вас. Позвольте и мне, в свою очередь, представиться. – Он поднялся с трогательным достоинством. – Профессор Аллвин, в прошлом из Гейдельбергского университета.

Льюис пожал протянутую ладонь – она была влажной и мягкой.

– Рад познакомиться, сэр.

– Благодарю, благодарю, мой дорогой юноша. Ваша непосредственность мила моему старому сердцу. Сильвия как раз поведала мне – надеюсь, я никого не обижу, разгласив тему нашего разговора, – о вашем желании оказать нам поддержку в нынешнем затруднительном положении. Желание, коему она в силу естественных причин склонна воспротивиться, а я, со своей стороны, не прочь принять его во внимание. Ай-ай-ай! Я забываю о хороших манерах. Умоляю вас, садитесь. Могу я предложить вам немного перекусить? Наши здешние запасы чрезвычайно скромны. Но мы от всего сердца готовы поделиться с вами всем, что имеем.

Отказавшись от предложенного угощения, Льюис сел. Сильвия по-прежнему держалась настороже, однако в профессоре было нечто располагающее, в нем чувствовалась истинная культура, что перекрывало некоторую вкрадчивость манер.

– Как я понимаю, вы американец, мистер Меррид. Путешествуете ради удовольствия по этой бедной, ввергнутой во мрак стране. Я завидую вашей возможности идти куда вздумается, «этой драгоценной свободе», как писал поэт Купер. Но вернемся к прозе жизни. Простите меня, если я буду подкрепляться во время беседы. Из-за вчерашней бури мои приемы пищи несколько менее регулярны и более ограниченны, чем это желательно для обычного человека. Сильвия, дорогая, жаль, что ты не смогла раздобыть фрукты получше. У этих весьма плачевный вид! – Бросив дочери это придирчивое замечание, он аккуратно очистил апельсин и продолжил: – Я льщу себя надеждой, мистер Меррид, что разбираюсь в человеческой природе. По мне, люди носят собственные паспорта на своих лицах. По этой причине, пусть это покажется наивным с моей стороны, я готов вам довериться. – Он сделал торжественную паузу и голосом, исполненным величайшего благородства, заявил: – Мистер Меррид, имею сообщить вам, что я беглец.

Наступила тишина. Профессор положил в рот дольку апельсина, прожевал ее с мрачным видом и печально улыбнулся Льюису.

– «Жертва» – вот более точное слово, мистер Меррид, жертва действующего политического режима. Я уже сказал вам, что я профессор. До недавнего времени руководил кафедрой английской литературы в Гейдельбергском университете. Ах, то были счастливые дни! Моя любимая жена еще была жива, мы бродили вечерами по зеленым лужайкам вдоль Неккара, мягко несущего свои воды, и Сильвия гуляла с нами, наше дитя… Тогда она была ростом нам до колен. Да будет мне позволено признаться, студенты любили и почитали меня, я прославился широтой ума, либеральностью воззрений. Но увы земной суетности! Эта либеральность и человечность стали неприемлемыми, когда к власти пришло нынешнее правительство.

При этих его словах Сильвия протестующе выставила руку вперед:

– Отец, зачем ты…

Профессор неодобрительным взглядом заставил ее замолчать.

– Как я говорил в тот момент, когда дочь меня перебила, после прихода тоталитарного государства моя жизнь становилась все более невыносимой, я подвергся гонениям и наконец был вынужден покинуть свой пост. Если можно так выразиться, за мою голову была назначена награда. Моя дорогая Сильвия всегда была мне поддержкой и опорой и бежала вместе со мной в Мюнхен. Там на нас пало подозрение и нас арестовали, но фортуна была к нам благосклонна, нам удалось бежать и добраться до этих удаленных мест, куда в былые, лучшие дни дочь часто приезжала кататься на лыжах и где ей повезло обзавестись множеством замечательных друзей.

Он снова помолчал, потом вскинул руку и продолжил с впечатляющим ораторским пафосом:

– Мистер Меррид, вот уже без малого три недели я – культурный человек и влиятельный ученый – влачу жалкое существование в этой отвратительной хижине, пробавляясь той скудной пищей, которую могут принести мне дочь и герр Эдлер. Я живу как настоящий преступник. Я спрашиваю вас, открыто и честно, мой дорогой юноша, разве мое положение не внушает вам сочувствия?

Льюис уставился на собеседника, который, несмотря на тучное тело, поношенную одежду, жирное белое небритое лицо, держался с несколько драматическим достоинством. В памяти всплыло все, что Стив Леннард рассказывал о политических беженцах и ужасах концентрационных лагерей, и Льюис медленно произнес:

– Плохи ваши дела, сэр, как я погляжу. Вы не можете связаться с консулом?

Профессор горестно пожал плечами:

– Обращение за помощью к официальным лицам, мой дорогой юноша, – это роковая ошибка экспатрианта. С таким же успехом я мог бы подписать себе смертный приговор. Консул не спас бы меня от ареста. И вы наверняка догадываетесь, что происходит по ночам в этих лагерях для политических заключенных: резиновая дубинка, пуля в затылок, лживый эдикт «застрелен при попытке к бегству»! Нет-нет. Я должен полагаться лишь на самого себя и на храбрость и здравомыслие своих друзей.

– Тогда что вы планируете делать? – спросил Меррид.

Профессор перегнулся через стол, спешно умерил свой пыл и снова любезно улыбнулся:

– Я планирую выбираться отсюда, мой дорогой мистер Меррид. Я не могу позволить себе промедление. Дело не в неудобствах – это я бы пережил. Но если я останусь здесь еще хоть ненадолго, сеть сомкнется вокруг меня. Что я должен сделать, так это пересечь швейцарскую границу. Как только я окажусь там, все станет гораздо проще. Через несколько дней я смогу попасть в Париж. Говоря коротко, буду свободен. Но сначала нужно проникнуть в Швейцарию, а этот путь по-настоящему труден, по-настоящему опасен. Герр Эдлер, весьма достойный молодой человек, который, как вам наверняка известно, помолвлен с моей дочерью, придумал некий план. Мы предполагаем немедленно приступить к его исполнению. Но нам необходима помощь, отчаянно необходима. Вот почему ваше появление – это дар Провидения. Вот почему я безоговорочно вверяю себя вашему великодушию.

Прежде чем Льюис успел ответить, Сильвия наклонилась вперед и умоляюще коснулась руки профессора:

– Отец, нельзя втягивать мистера Меррида в наши дела. Умоляю тебя, не делай этого. Мы справимся сами. Это слишком… слишком опасно для него.

– Судя по всему, не присоединиться к вам для меня теперь столь же опасно, – заметил Льюис. – Прошлой ночью кто-то стрелял в меня из винтовки и едва не попал.

Профессор виновато улыбнулся:

– Боюсь, это был Карл. Глупый парень! Он с таким рвением пытается нас защитить. Во имя всего святого, не позволяйте этому событию вас отпугнуть.

– Скорее наоборот, – с прохладцей ответил Льюис, – оно помогло мне решиться. Отныне я к вашим услугам.

– Мой дорогой юноша! – с жаром воскликнул профессор. Он приподнялся со стула, стиснул руку Льюиса и возвел очи к небесам. – С того момента, когда я впервые увидел вас, я понял, что вы посланы самим Провидением.

Льюис торопливо высвободил ладонь из его липких рук. Хотя старик ему нравился, но в этом медоточивом красноречии сквозило какое-то притворство. То, что Меррид намеревался совершить, он сделает только для Сильвии, ни для кого больше. Он безотчетно повернулся к ней.

– А вы пожмете мне руку, раз уж мы будем партнерами? – спросил он.

– Я делаю это ради отца!

Когда Сильвия коснулась его руки, Льюис увидел, что девушка вся дрожит, взгляд у нее загнанный и пристыженный, а по щекам текут слезы.

Профессор этого не заметил. Обрадованный согласием Льюиса, он деловито набросился на еду, издавая явственные звуки полного довольства.

Глава 6

Когда вечером постояльцы гастхофа собрались за ужином, лицо Эдлера выражало величайшее раздражение. Очевидно, ему рассказали о сегодняшних событиях. Сгорбившись над своей тарелкой, он весь ужин хранил тягостное молчание. Возможно, благодаря тому, что Эдлер помалкивал, остальные разговорились более свободно. Особенно болтлив был Оберхоллер. Он осчастливил присутствующих подробным описанием утреннего урока, а затем, доверчиво улыбаясь, повернулся к Льюису:

– А вы где были весь день, друг мой?

– Да так, бродил то здесь, то там.

Оберхоллер улыбнулся еще шире:

– Что-то такое вы уже говорили. Вы всегда бродите то здесь, то там. И как, во время этих утренних блужданий вам попалось что-нибудь интересное?

Льюис с непроницаемым выражением лица повернулся к нему:

– А чего бы вы ожидали, герр Оберхоллер?

– Как знать, как знать, – рассмеялся тот довольно игриво. – В этих горах могут происходить необычайные события.

– В следующий раз постараюсь глядеть в оба, – угрюмо ответил Льюис. – И если замечу что-нибудь необычайное, сообщу вам.

– Вот и хорошо, вот и правильно. – Низкорослый коммивояжер лучился весельем. – Даже я… я гляжу в оба. Поразительно, как широко открытые глаза помогают вовремя унести ноги и ни во что не вляпаться.

Фрейлейн Руди издала восклицание, прозвучавшее как вздох:

– А я бы с удовольствием во что-нибудь вляпалась обеими ногами. Никто не хочет потанцевать? – Она обвела взглядом присутствующих. Вид у нее был усталый и больной. – Мой день прошел отвратительно. Все куда-то ушли. Ни одной живой души рядом, не с кем поговорить. Может, устроим небольшое развлечение после ужина?

Фрау Шатц подняла от тарелки угрюмый взгляд:

– Я, как поем, пойду спать.

– Естественно, – вздохнула Руди. – Карл, может, у вас есть настроение чуточку потанцевать?

Эдлер сердито буркнул «нет», и она повернулась к Льюису:

– Видите, никто не хочет танцевать. Очень жаль. Но давайте подумаем. Может быть, сыграем в карты, например в пикет? Я люблю пикет.

Льюис искоса бросил взгляд на Эдлера и ответил доброжелательно:

– Простите, фрейлейн. Возможно, в другой раз.

Руди пожала худыми плечами, прикурила новую сигарету и деликатно покашляла, вдыхая дым.

– И чем заняться? – произнесла она кротко. – Это так тоскливо – просто сидеть и расходовать остатки легких.

Столько печали слышалось в ее голосе, что Сильвия вышла из состояния сосредоточенной неподвижности и торопливо повернулась к Руди:

– Я сыграю с вами, фрейлейн.

Лицо Руди снова оживилось.

– Вы так добры, мой друг. Давайте побыстрее возьмем карты – пока фрау Шатц не начала храпеть.

Когда девушки приступили к игре, Эдлер встал и, не сказав ни слова, вышел. Минутой позже Льюис последовал за ним. Они встретились в мастерской лыжного инструктора.

– Итак, – сказал Эдлер, хмуро глядя на собеседника, – похоже, вы все-таки нарываетесь на неприятности.

– Как я вам и говорил.

– Тогда, должен сказать, вы нашли правильное место. Сегодня днем я встречался с Аллвином в хижине. Хочу прояснить: это его желание, чтобы вы пошли с нами, а не мое.

Льюис прислонился к верстаку. Заносчивое и наглое поведение Эдлера выводило его из себя. Но он предпочел скрыть свои чувства. Молодой швейцарец – грубый, агрессивный, уверенный в своей физической силе – относился к тому типу людей, с которым Меррид уже много раз сталкивался и успешно справлялся.

– Вы должны кое-что знать, – продолжал Эдлер все тем же грозным тоном. – Во-первых, Сильвия. Когда старик доберется до Швейцарии, мы с ней поженимся.

– Ждете от меня поздравлений авансом? – непринужденно поинтересовался Льюис.

Эдлер побагровел.

– Я жду от вас осмотрительности. Я взялся за это дело не ради собственного здоровья. Не вздумайте выкинуть какой-нибудь фортель, все и без того достаточно опасно. Сами увидите.

– Значит, опасно? – мягко переспросил Льюис.

– Даже хуже. Аллвина ищут, усиленно ищут. До сих пор нам везло. Никто не знает, что он здесь. Пока. Но я каждый час жду беды. – Он смерил Льюиса уничижительным взглядом. – Вчера я подумал, что вы пришли за ним.

– Поэтому вы в меня стреляли?

Кислая улыбка исказила черты Эдлера.

– Ну и что? Я влез в это дело по самую шею. Возможно, будет еще много стрельбы, прежде чем мы доберемся до цели. Теперь понимаете?

– Насколько позволяют мои ограниченные умственные способности.

– Тогда напрягите свои умственные способности посильнее. Завтра ночью мы попытаемся. Кто-то вроде вас может пригодиться. Видите ли, будет не так-то просто.

– А мне не нравится, когда все просто.

Карл снова неприятно улыбнулся. Достал из кармана кусочек воска для смазывания лыж и начал чертить на гладкой поверхности скамьи.

– Смотрите! – безапелляционным тоном заговорил он. – Вот эта линия – граница Швейцарии. Вторая линия, выше, – граница Германии. Мы вот в этом углу между ними. Чтобы выбраться отсюда, у нас есть два пути: верхний и нижний. Нижний – легкий: пересечь границу в районе городка Брейнтцен, затем семьдесят километров по удобным дорогам до Цюриха. Легко! Вот только слишком легко. На всех этих удобных дорогах герра Аллвина поджидают полицейские. А в самом Брейнтцене «зеленых мундиров» больше, чем домов. Верхний путь совсем не легкий. Это самый трудный подъем в горах. Это значит, что мы пойдем через Кригеральп тем путем, на который мало кто решится. А еще это значит, что идти мы должны ночью. Но когда мы доберемся до границы – если нас не убьют, – там полиция не такая бдительная, и мы сразу окажемся в безопасности, в Швейцарии.

– Это и есть ваш план?

– Да. Выходим завтра ночью. Мы ждали полной луны. Это необходимо, иначе шеи переломаем. Но дольше ждать нельзя. Скоро поднимется «фён» – теплый ветер, он вызывает сход лавин. Вам нравятся лавины, герр американец?

– Больше всего на свете.

Эдлер угрюмо рассмеялся. Льюису страстно захотелось ударить его в челюсть – настолько высокомерно держался швейцарец.

– Посмотрим, что вы скажете на Кригеральпе. Может, я еще и устать от вас не успею, а они вам уже разонравятся.

Пока он говорил, открылась дверь и появилась Сильвия. Она замерла на пороге, опустив руки и не глядя ни на одного из них. Глаза ее были полны тревоги.

Увидев ее, Карл оживился, шагнул к ней и с нарочитой нежностью обнял за талию. Не отрывая взгляда от Льюиса, он спросил с ласковыми нотками в голосе:

– Ну как, дорогая, ты выиграла в карты?

– Нет, – странным голосом ответила Сильвия. – Боюсь, я проиграла.

Глава 7

Следующий день тянулся долго – серый, тяжелый день. Когда наступила ночь, луна спряталась за огромными грядами движущихся туч, светя лишь урывками. Пересекая продуваемый ветром двор и входя в мастерскую, Льюис явственно ощущал неминуемое приближение бури. Было восемь часов – они заранее договорились встретиться в это время. Карл уже был на месте, помогал Сильвии приладить на лыжи камусы из тюленьей шкуры, чтобы не скатываться назад на крутых склонах. Он казался необычно взвинченным и бросил на Льюиса угрюмый взгляд, когда тот вошел.

– Вы опоздали.

Пропустив это замечание мимо ушей, Льюис небрежно заметил:

– Поднимается ветер. Видели, какое небо? По-моему, поход может оказаться небезопасным.

– Если кому-то хочется остаться дома, – прорычал Эдлер, – он везде будет видеть опасности.

– Полагаю, вы знаете, что делаете. Но на мой взгляд, условия неподходящие.

– Судить мне, – отрезал Карл. – Мы отправляемся… как и планировали.

Возражать дальше Льюис не стал.

Он надел лыжи и, выпрямившись, ободряюще улыбнулся Сильвии. Она не улыбнулась в ответ. Впрочем, на сей раз и не отвела глаз. Твердо посмотрела на него и сказала:

– Хорошо, что вы пойдете с нами. Нам действительно понадобится помощь в горах… с отцом. Он тяжелый и плохо ходит на лыжах. Но даже если так, вам еще не поздно отказаться.

Льюис не ответил, но по-прежнему улыбался ей. Сильвия отвернулась.

Они двинулись след в след, первым шел Карл. Как и предсказывал Льюис, на хребте их встретил сильный ветер. Но Карл взял бешеный темп. Они продвигались быстро и к десяти часам добрались до хижины.

Там их ждал профессор, закутанный в пальто и шарф. На его гладком белом лице светилась вежливая улыбка, но видно было, что он несколько встревожен.

– Мои дорогие друзья! – просиял он. – И дражайшая Сильвия. Это истинная преданность. Вы видите, я готов, несчастный беглец. Моя бедная хижина выметена, светильник горящ, а чресла препоясаны[46].

– И куда вы собрались в этом пальто? – сказал Карл. – Тут вам не туристическая прогулка.

– Но, мой дорогой, добрейший Карл, я боюсь, что замерзну в горах!

– Тогда придется мерзнуть! Лучше так, чем запутаться в собственных ногах и утащить нас всех в расщелину.

Профессор был так безутешен, что Льюису стало не по себе. Когда старик снял пальто, он протянул руку:

– Вот что, давайте его мне. Меня не затруднит, привяжу его к рюкзаку.

Карл сверкнул глазами в сторону Льюиса и что-то буркнул себе под нос. Потом бросился к окну и выглянул наружу. За окном свистел ветер, но небо ненадолго очистилось. Обернувшись, Эдлер сказал:

– И чего мы теряем время? – Вскинув брови, он взглянул на профессора, который, оставшись без пальто, стоял, сложив на животе пухлые руки. – Ждете, что перед дорогой вам подадут ужин из семи блюд? Или, может, ждете делегацию из Гейдельберга, которая попросит вас вернуться?

– Нет, мой дорогой мальчик, – ответил профессор с удивительным смирением. – Я медлю по совсем иной причине. Я надеялся, что успею произнести краткую молитву Создателю. Мы отправляемся в путешествие, чреватое опасностями. Давайте же попросим Господа благословить нас на успех.

Это был странный, приводящий в замешательство спектакль. Когда ханжеские слова бойко посыпались с губ старика, Льюис ощутил сильный дискомфорт. Он не понимал, зачем профессор это устроил: его действительно охватил религиозный пыл или он просто издевался? Сильвия слушала, потупив глаза, лицо у нее было несчастное. Но физиономия Аллвина выражала экстаз, глаза повлажнели. Наконец он умолк и высморкался.

– Ведите же, друзья мои, – произнес он тоном святого, сдавшегося на милость судьбы. – Что бы ни случилось, теперь я готов.

Льюис взял моток веревки, лежавшей на столе. Карл подхватил второй и повесил себе на плечо. Один за другим они вышли из хижины, и приключение началось по-настоящему.

Предполагаемый маршрут проходил по северо-восточному отрогу Кригеральпа. Сначала путники взбирались по крутому склону до конца нижнего гребня, затем скользили по длинной ледяной седловине, слегка присыпанной снегом. Полная луна по-прежнему сияла ярко, освещая все вокруг, как в полдень. Льюис осознал, как сильно они от нее зависят. Позади и внизу виднелась хижина – маленькое темное суденышко в огромном белом океане. Над головами громоздились альпийские пики.

Перед первым ледником они остановились и привязались друг к другу веревками: впереди Карл, затем Сильвия, далее Льюис и профессор. В тот момент, когда они начали восхождение по леднику, Льюис понял, почему Карл так слабо возражал против его участия. Профессор, как и говорила Сильвия, был неопытным лыжником. На голубом льду он тяжело тянул всех назад, и Льюису приходилось буквально тащить его за собой.

Это был изматывающий труд. Стиснув зубы, Льюис напрягал все силы, чтобы справиться с обременительным грузом на конце веревки.

Преодолев первый ледник, они получили краткую передышку, соскользнув по узкой ледяной полке, занесенной снегом.

Затем они подступили ко второму леднику. Здесь пришлось снять лыжи и нести их на плечах – дополнительная нагрузка. Они с трудом взбирались по скользкой поверхности. Шедший впереди Карл вонзал в лед клюв своего ледоруба, вырезая опорные площадки для ног. Они поднялись очень высоко, и ветер, рыскающий среди иззубренных вершин, набросился на них со всей своей яростью.

Минут десять они ползли наискосок и вверх. Затем, когда достигли самого сложного участка подъема, луна в один миг исчезла. До этого они уже несколько раз оказывались в полной темноте, но лишь на короткое время. Сейчас было иначе. Свет погас, будто кто-то задул свечу. Все застыли неподвижно, словно вдруг ослепнув. В душе каждого внезапно зародилось сомнение. Однако продлилось оно недолго. Путники ощутили на своих щеках касание мягких перьев. Значит, пошел снег.

Даже с расстояния в двадцать ярдов Льюис услышал, как Карл выругался. Его собственные чувства были еще горше. Он понимал значение этого снегопада. Чертов Карл, подумал он, мог бы и получше разбираться в здешнем климате. Продвигаясь вперед в темноте сквозь пелену белых хлопьев и таща за собой на веревке профессора, как лошадь в поводу, он добрался до того места, где под ненадежным прикрытием нависающей ледяной глыбы стояли Эдлер и Сильвия.

– Это ненадолго, – торопливо сказал Карл с агрессией, которую Льюис воспринял как оборонительную. – С другой стороны, так даже лучше. Мелкий снег. Мы быстро пересечем границу.

– А сейчас нам лучше бы оставаться в укрытии, – ровным голосом произнес Льюис.

Отвязав от рюкзака пальто профессора, он накрыл им, как одеялом, старика и Сильвию. Все сгрудились под ледяной глыбой. Мороз пробирал до костей. Ветер разрезáл ледник, как ножом. Да и снег пошел гуще. Эдлер с напускной беспечностью попытался прикурить сигарету. Трижды у него ничего не получилось. Невнятно ругнувшись, он отбросил последнюю сгоревшую спичку. Все еще было очень темно. И хлопья закружились быстрее, чем раньше.

Льюис взглянул на сидящую рядом Сильвию. Ее лицо, едва различимое во мраке, осунулось, она вся дрожала от холода. Ему страстно захотелось взять ее маленькие замерзшие руки в свои.

– Мы не можем здесь дольше оставаться, – резко сказал он.

– Какого черта! – зло воскликнул Карл. – Подождем, пока снег не прекратится. А потом двинемся дальше.

Льюис взглянул на светящийся циферблат своих наручных часов:

– Ждем ровно тридцать минут. Если за это время снег не прекратится, дальше мы не пойдем. Вернемся в хижину.

– Никуда мы не вернемся. Мы должны пройти этот маршрут за ночь. Иначе не сможем пересечь границу незамеченными.

– Боюсь, мы пересечем ее в виде трупов, – вмешался профессор, стуча зубами. – У меня так замерзли ноги, что я их уже не чувствую.

– Я не альпинист, я моряк, – отрывисто и решительно заявил Льюис. – Но не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, какие у нас перспективы. Останемся здесь – замерзнем. Двинемся вслепую в такую метель – погибнем. Повторяю: если погода не улучшится, возвращаемся в хижину.

Повисла напряженная пауза. Льюис поймал взгляд Эдлера, полыхнувший гневом. Молчаливая яростная стычка длилась несколько секунд. Наконец Эдлер буркнул что-то неразборчивое и сорвал злобу на куске льда, пнув его тяжелым ботинком.

Двадцать пять минут спустя Льюис встал и произнес лишь одно слово:

– Возвращаемся!

Как ни странно, обратно они двинулись другим порядком. В кризисный момент лидерство как бы само собой перешло к Льюису. Карл не сопротивлялся, по крайней мере пока. Он молча держался в стороне, когда Льюис по-новому перевязал веревки и тронулся в путь через ледник.

Это была опасная работа – движение в кромешной тьме посреди бушующего, ослепляющего снежного шторма. Но Льюис хорошо ориентировался в пространстве, у него было чувство направления, свойственное морякам. Долгие часы ночных вахт натренировали его ночное зрение. Он прокладывал курс по ветру. Дополнительно его подталкивала мысль о том, что идущий позади Эдлер наверняка мечтает свернуть ему шею.

Они благополучно преодолели две ледяные преграды, прикрепили к ногам лыжи и двинулись через седловину. Внезапно, летя по свежему снегу, Льюис ощутил, как под ним проломилась корка. Издав предупреждающий крик, он отскочил в сторону. И каким-то чудом приземлился на прочный снег. Но в то же мгновение веревка натянулась, как струна. Еще не успев почувствовать это натяжение, он понял, что Сильвия повисла в расщелине.

Льюис инстинктивно бросился туда. Основательно уперся ногами в снег и, откидываясь назад, принялся тянуть за веревку. Откуда-то с другой стороны Эдлер заорал, что веревка развязывается, и начал выкрикивать какие-то бессвязные предупреждения и указания. Льюис к ним не прислушивался. Все его неистовые усилия были направлены на то, чтобы вытащить Сильвию.

Сердце у него билось где-то в горле, пока он упорно тянул за веревку. Он знал, как это опасно: внезапное падение, неожиданный удар о твердый, как камень, лед. Можно переломать ноги и руки. Или и того хуже. Он слыхал, что соскользнувшие вниз лыжники порой разбивали себе головы.

Последний рывок – и Сильвия оказалась на поверхности. Терзаемый невыносимым страхом, он обнял ее, отбросив веревку:

– Вы не пострадали?

Она была близко, так близко, что он почувствовал, как у его бока мягко поднимается и опускается ее грудь. Ее глаза – широко распахнутые, потемневшие – смотрели в его глаза. На мгновение оба застыли, но потом Сильвия, внезапно занервничав, отстранилась.

– Со мной все в порядке, – прошептала она, опуская взгляд. – Ничего страшного.

Прежде чем Льюис успел ответить, рядом появились Карл и профессор, которым пришлось обходить образовавшиеся во льду трещины. Карл от ярости едва мог говорить связно:

– Какого черта вы творите? Почему не подождали, когда я подойду? Вы что, не понимаете? Один шаг – и вы оба провалились бы в эту трещину!

Льюис не ответил. Он развернулся и снова двинулся вперед, опустив голову и нащупывая путь через седловину. Через полчаса они спустились на плато. Еще через два часа достигли хижины. Уже занимался рассвет. Они бродили по горам всю ночь, но в результате потерпели полное фиаско.

Профессор совершенно выбился из сил. Похожий на потрепанного снеговика, он рухнул на стул. Бросив на него быстрый взгляд, Льюис разжег очаг и поставил на огонь чайник. Топлива явно не хватит. Он вышел из хижины, чтобы принести дров.

С подветренной стороны дома он обнаружил поленницу, наклонился, собирая дрова, и внезапно почувствовал, что позади стоит Эдлер. Льюис медленно выпрямился. В глазах Карла горела злоба, губы раздвинулись в оскале, он тяжело дышал.

– Сдается мне, вы вообразили, что вы тут главный. Но вы ошибаетесь.

Льюис покачал головой, настороженно глядя на него:

– Только не в этот раз.

Вместо ответа Карл бросился к нему и занес руку, чтобы нанести жестокий удар в челюсть. Примитивный, но мощный. Льюис его предвидел и отклонился в сторону. Когда кулак противника просвистел мимо его уха, он, помня о двоих оставшихся в хижине, только быстро сказал холодным и жестким тоном:

– Держите себя в руках, не будьте дураком.

Но Карл, наклонив голову и размахивая кулаками, ринулся вперед, как взбешенный бык.

Бросив поленья, которые держал в руках, Льюис встретил атаку швейцарца лицом к лицу. Вся азбука этого бойцовского стиля была знакома ему от первой до последней буквы, он сталкивался с ним во множестве иностранных портов. Ответить на него сейчас было настолько просто, что он даже пожалел противника.

Он отражал каждый удар, который пытался нанести Эдлер, как если бы тот замахивался с расстояния в милю. Затем, когда швейцарец развернулся и снова ринулся в атаку, Льюис, выждав секунду, нанес один быстрый, резкий апперкот. Его кулак переместился не больше чем на восемь дюймов, но пролетел ракетой, и момент был выбран как нельзя удачнее. Когда костяшки его пальцев встретились с подбородком Карла, Льюис всем телом ощутил мощь атаки противника. Краткий, жесткий удар. Глаза Эдлера затуманились от изумления. Он рухнул на колени, свалился на бок и потерял сознание.

Льюис потер костяшки пальцев о промокший свитер. Наклонившись, набрал пригоршню снега и начал втирать его в затылок Карла.

– Да бросьте, – произнес он настойчиво, когда противник начал приходить в себя. – С вами все в порядке. Всего лишь маленькая досадная случайность. Возвращайтесь в хижину, как будто ничего было.

Карл сел с отупевшим видом. Сознание возвращалось к нему постепенно. На мгновение могло показаться, что он намерен возобновить драку. Но что-то во взгляде Льюиса – холодный неяркий блеск, противоречивший его мирным речам, – погасило пыл швейцарца. Он встал и побрел в хижину.

Минутой позже вернулся и Льюис. Вскоре чайник вскипел, и на столе появился кувшин с дымящимся какао. Каждый выпил по чашке горячего напитка. Сильвия отводила глаза и была напряженной и подавленной. Эдлер молча лелеял свои обиды, сидя у окна. Профессор устроился у огня, завернувшись в одеяло, его промокшая одежда кучей лежала рядом.

Вдруг он сильно чихнул. Затем, доставая сырой носовой платок, громко пожаловался:

– А я-то думал, что в это время буду уже в Швейцарии. Из-за этой беготни среди сосулек у меня начинается исключительно неприятная простуда. – Он сделал паузу. – Мне необходимо принять ванну с горчицей. Вот только у меня нет ванны и, разумеется, нет горчицы. Боже мой! Боже мой! Ваше какао изумительно, Льюис. Но я отдал бы что угодно за одну лишь капельку виски!

Льюис попытался подбодрить старика:

– Не унывайте, профессор. Бесполезно падать духом только из-за того, что первая попытка не удалась. Мы должны взять себя в руки и найти правильное решение.

– Вот и найдите решение, раз вы такой умный, – сказал Карл, отводя руку от своей припухшей челюсти.

– Ай-ай-ай, мой добрый Карл, – упрекнул его профессор. – Умоляю вас, не спешите с суждениями. В конце концов, наиболее пострадавшая сторона здесь я. Быть беглецом и без того плохо. Но быть беглецом, подхватившим инфлюэнцу, – апчхи! – чрезмерно для этой смертной плоти.

– Веселитесь? Да вы самый веселый человек из всех, кто когда-либо приезжал к нам из Гейдельберга. Но это долго не продлится. Мы можем здесь оставаться еще пару дней, не больше. А потом они придут сюда за нами – я знаю это так же твердо, как то, что моя фамилия Эдлер.

И вдруг в тишине, наступившей после его слов, раздался громкий стук в дверь. Все четверо насторожились. Льюис крикнул:

– Кто там?

Стук повторился. Льюис шагнул к двери и открыл ее. Порывом ветра в хижину внесло двух человек. Льюис вскрикнул от неожиданности. Это были его сестра Конни и Стив Леннард.

Глава 8

– Вот это да! – В этот возглас Конни вложила всю силу долго подавляемого сестринского негодования. – Ну ты даешь, Льюис Меррид! Уйти вот так, не сказав ни слова! Мы не поверили, что эту записку написал ты. Подумали, что тебя забрали нацисты…

Карл, наблюдавший за новыми гостями, раздраженно насупившись, внезапно перебил ее.

– Кто эти люди? – спросил он у Льюиса.

– Моя сестра… и старый друг.

– Откуда они узнали, что мы здесь… в этой хижине?

На вопрос ответила Конни:

– Владелец гастхофа сказал, что мы можем найти вас здесь. Он разговорился… после того как Стив с ним немного поработал. Но, Льюис, это ты должен объяснить…

Несколькими скупыми фразами Льюис ввел их в курс дела. Когда он закончил, Конни порывисто повернулась к Сильвии:

– Очень вам сочувствую, дорогая. Я понятия не имела. Жаль, что вы не рассказали нам все это в поезде. Мы приложили бы все силы, чтобы помочь.

Стив с озадаченным видом разглядывал профессора.

– Мы с вами раньше нигде не встречались? – спросил он. – Ваше лицо кажется мне очень знакомым.

– Нет, мой дорогой юноша, не думаю, что мы встречались.

– Забавно, но… Впрочем, ладно, это ерунда. Льюис, давай-ка послушаем, что у тебя на уме.

Льюис на мгновение сдвинул брови.

– Вот как мне это видится, – начал он. – Из двух имеющихся вариантов мы попробовали один и потерпели неудачу. Это значит, что следует попробовать второй. На этом пути выше риск попасться, но меньше опасность того, что профессор сломает шею.

– Благодарю, мой дорогой мальчик, – скромно сказал профессор. – Меня трогает ваша забота о моих шейных позвонках.

Льюис продолжил:

– Нет смысла перемещаться всей толпой. Это слишком опасно. И перемещаться нам надо быстро. А значит, нужен автомобиль, и хороший. Вот мой план: вы с Конни нам поможете, Стив. Уедете отсюда как можно скорее, вернетесь в Вену. Это первое. В Вене вы раздобудете машину, очень мощную. На ней вы кружными путями доберетесь вот в этот городок на границе. – Порывшись в кармане, он достал карту, которую позаимствовал в гастхофе, и, развернув ее на столе, ткнул пальцем в точку на границе. – Вот он. Брейнтцен. Здесь мы с вами встретимся. Он всего в десяти километрах от Лахена – захолустный городок, где у нас есть шанс прорваться.

Стив стукнул по столу кулаком:

– Брейнтцен! Да будет вам известно, я знаю этот городишко. Это скорее деревня, а рядом, на мосту, пограничный переход. И вот еще что. У меня есть друзья в этом Брейнтцене.

Льюис кивнул, не отводя глаз от карты:

– Так еще лучше. Вы вдвоем доберетесь туда на машине, а мы – на санях или даже пешком, передвигаясь, когда стемнеет. Встретимся там в условленное время…

– И что потом? – с жаром вмешался Карл. – Я тоже знаю Брейнтцен. Число пограничников на мосту утроено с обеих сторон. И они установили пулеметы. Вы говорите – прорваться. Himmel![47] Да там не прорвется даже кошка, хоть у нее и девять жизней.

– Не спешите, – откликнулся Стив. – В Брейнтцене у нас больше шансов, чем вы думаете. Как я сказал, у меня там есть друзья. Очень хороший друг, Йохан Шварц. Он держит антикварную лавку и сдает комнаты наверху. Он умный старикан, а самое главное, сделает для меня что угодно. Я оказал ему услугу пару лет назад. Говоря по правде, он помогает людям переходить границу. Так что, если мы встретимся, как предлагает Льюис, я вас проведу. А когда вы пересечете границу, вам останется два часа езды до Цюриха.

Профессор тихонько хмыкнул в знак согласия.

– Изумительно, мой дорогой юноша, – ласково пробормотал он. – Должен признаться, этот новый план внушает мне уверенность. И в самом деле, если я вынужден рисковать своей недостойной особой, после сегодняшних приключений я предпочел бы рисковать со всеми удобствами.

– Значит, договорились, – с неожиданной для нее мягкостью проговорила Конни. – С одним добавлением: Сильвия по разным причинам поедет с нами в Вену.

Наступила тишина.

– Почему это Сильвия поедет в Вену? – возмутился Карл, обращаясь к Аллвину. – Она должна остаться и пойти с нами.

– И идти пешком до Брейнтцена! – воскликнула Конни. – В темноте! По снегу! Она же устала! Мое слово – нет. В кои-то веки кто-то должен о ней позаботиться. И это сделаю я. – Конни обняла Сильвию за плечи, словно желая защитить ее.

– Не вижу повода для возражений, – промурлыкал профессор, – коль скоро мы все соберемся на рандеву в антикварной лавке доброго герра Шварца в городе Брейнтцен. На какое время договоримся?

Стив взглянул на Льюиса:

– Скажем, завтра вечером, в десять часов.

– Согласен.

Карл раздраженно передернул плечами, лицо его потемнело от гнева и подозрений. Он бросил взгляд в окно, затем подошел к Сильвии и хрипло произнес:

– Снег прекратился. Если ты так устала, как они говорят, давай вернемся в гастхоф.

– Хорошая идея, – бодро сказала Конни. – Я тоже пойду. Хочу позавтракать и немного поспать. Особенно если после полудня мы отправимся в Вену.

Карл тяжело вздохнул и ответил сдавленным голосом:

– Конечно, буду счастлив вас сопроводить.

Конни никак не отреагировала на его грубый сарказм – она помогала Сильвии натянуть толстый свитер. Мгновение спустя троица покинула хижину.

Глава 9

После того как они ушли, профессор обаятельно улыбнулся Стиву и Льюису, потер руки и снова обаятельно улыбнулся:

– Джентльмены, великий Талейран однажды заметил, что худший враг человека – пустой желудок[48]. На мой взгляд, нам бы не помешало позавтракать. Конечно, мне бы следовало предложить это раньше, – он все так же сиял, – но, памятуя о содержимом моей кладовой, я решил, к бесконечному своему сожалению, что если для трех едоков запасов достаточно, то шестерым никоим образом не хватило бы. Говоря словами Цицерона, необходимость – мать благоразумия[49].

Говоря все это, Аллвин неспешно подошел к кухонному шкафчику и с видом искусного фокусника стал извлекать из него один за другим различные предметы, демонстрируя их собеседникам.

– Как видите, джентльмены, мой рацион довольно скуден. Пункт первый – яйцо. Пункт второй – второе яйцо, пусть и несколько меньше первого. Пункт третий – мешочек с мизерным количеством муки. Следующий пункт – жестянка с кофе на донышке. И последний – кувшинчик с жалкими остатками сливочного масла. Да, мои дорогие юноши, вы имеете полное право прийти в уныние. Но кто знает? Если я проявлю терпение и применю свои навыки, возможно, мне удастся вас удивить. Вам наверняка неизвестно, что в старом добром Гейдельберге я был своего рода экспертом в благородном искусстве кулинарии. Мои салаты были знамениты на весь университет. Такие заправки! Уверяю вас, они были великолепны!

Отойдя от шкафчика, профессор занялся готовкой у печи: взбил яйца, добавил к ним муку и замесил тесто, высыпал кофе в кофейник. Все это время он улыбался и не умолкал, любезно развлекая гостей. За непродолжительное время он сотворил высокую стопку горячих блинчиков и сварил вполне сносный кофе. Закончив, придвинул стул к столу и принялся с величайшей поспешностью поглощать плоды своих трудов. Только подкрепившись как следует, он извиняющимся тоном пригласил к столу и гостей.

– Садитесь, пожалуйста, джентльмены. Вы должны простить мою очевидную поспешность, вызванную не столько аппетитом, сколько начинающейся инфлюэнцей, коя теперь мне угрожает. Как сказал поэт Бёрнс, «Простуду корми, колику голодом мори»[50]. Я намерен следовать этому предписанию.

Они приступили к завтраку, и на несколько минут воцарилось молчание. Однако Стив все поглядывал на профессора и в крайнем недоумении морщил лоб.

– А знаете, профессор, – заявил он наконец, – честно говоря, вы приводите меня в замешательство.

– В замешательство? – Старик бросил на него взгляд исподлобья.

– Если только у вас нет двойника, я видел вас прежде. Готов поклясться! Но где это произошло, ума не приложу.

Профессор положил в рот последний блинчик, облизал пальцы и успокаивающе улыбнулся Стиву:

– Не тревожьте себя, мой дорогой юноша. Зачем тянуть за ненадежные нити памяти? У меня нет никаких сомнений, что в недрах вашего подсознания хранится множество личин и обличий, физиономий и разнообразных характерных черт, схожих с моей собственной недостойной особой. Ведь то, что зовем мы рожей, и под другим названьем сохраняло б свой сладкий запах, да будет мне позволено переиначить цитату[51]. Но если это не моя рожа, с какой стати мне признаваться?

Внимательно наблюдавший за ним Льюис мог бы поклясться, что профессор лукаво ему подмигнул. Но даже если так, это было не более чем легкое подрагивание века. Потом Аллвин продолжил, еще более учтиво, чем прежде:

– А теперь, мои дорогие юноши, у нас остается час или около того до вашего возвращения в гастхоф. Как думаете – pour passer le temps[52], конечно, – может, сыграем в карты?

– Карты? – сказал Стив. – Что ж, неплохая идея. Как насчет покера?

– Покер, – деликатно повторил профессор. – Так-так! Это одна из тех ужасных азартных игр. Я в нее играл, должен признаться, время от времени. Но вы, мистер Леннард, наверное, настоящий эксперт?

– О, я справлюсь, пожалуй.

– Тогда давайте сыграем, – просиял профессор. – Не имею ничего против небольших ставок.

Он извлек колоду изрядно потрепанных карт, тарелки были отодвинуты в сторону, и игра началась. Профессор возмущенно настоял на том, что играть на презренный металл они не станут. Вместо фишек они решили использовать спички, каждая условно стоила один доллар.

Профессор был, очевидно, новичком. Он играл как простодушный ребенок. Задавал вежливые вопросы, например – когда ему можно взять карту? Ставил свои спички с блаженной расточительностью. Стив реагировал на его ремарки ухмылками, а Льюис сдержанными улыбками. Однако на руках у профессора всегда оказывались более хорошие карты, чем у его противников.

Ухмылка на лице Стива становилась все менее жизнерадостной, по мере того как старик продолжал выигрывать, несмотря на нелепость своих ходов. Льюис все чаще отказывался делать ставки, и вскоре игра превратилась скорее в дуэль между Стивом и профессором. Стив терпеть не мог проигрывать. По прошествии часа его ухмылка превратилась в гримасу боли.

– Да будь я проклят! – горестно воскликнул он, бросая карты. – В жизни не видел, чтобы кому-то привалила такая удача. Я лишился, считай, двух сотен шиллингов!

– Новичкам везет, мой дорогой юноша, – с лучезарной улыбкой сказал профессор. – Я глубоко сожалею, что моя удача свела к нулю ваши бесспорные навыки.

– Полагаю, нам следует остановиться, – предложил Льюис.

– Ничего подобного, – отрезал Стив. – Я отыграюсь, даже если это меня убьет.

Профессор снова с добродушным видом раздал карты. Когда Стив посмотрел свои, в его глазах внезапно появился и тут же исчез блеск. Впрочем, Льюис это заметил и догадался, что карты у приятеля хорошие. В любом случае ему самому достались плохие. Он спасовал и принялся с интересом наблюдать.

Стив, старательно изображая невозмутимость, подвинул вперед две фишки. Профессор сделал то же самое. Стив снова поставил две. Профессор повторил за ним. Три фишки от Стива. Профессор покрыл и их.

Дело шло в желательную для Стива сторону. Он напустил на себя бесшабашный вид, словно приготовился к худшему.

– Еще десять.

– Очень хорошо, дорогой мальчик.

– И еще десять.

– Как пожелаете.

Стив невероятным усилием воли подавил удовлетворенную ухмылку. Достал из кармана бумажник, вытащил их него пачку купюр и бросил ее на стол:

– У меня закончились фишки. Но вот это говорит на том же языке.

– Мой дорогой юноша, – кротко воспротивился профессор, хотя при виде денег его глаза заблестели, – вы отважны, как лев. Боюсь, вы меня уничтожите.

Кучка банкнот и фишек посреди стола выглядела аппетитно. Стив, похоже, решил, что на этом можно и остановиться. Он показал кивком, что готов открыть карты, и выложил их на стол:

– Четыре короля, профессор. Простите, что так с вами поступил.

Поглаживая белыми пальцами собственные карты, Аллвин улыбнулся, словно признавая поражение. С почти извиняющимся видом он выложил их на стол. Четыре туза.

– Да будь оно все трижды проклято! – едва слышно прошептал Стив.

Ухмылка приклеилась к его лицу и застыла, как луна на ущербе. Он попытался заговорить, но не смог. С большим усилием сглотнул, словно в горле застрял комок. Торжество в его глазах угасло, и он выглядел так забавно, что Льюис затрясся от неслышного смеха.

Тем временем профессор аккуратно укладывал в карман свой выигрыш.

– Спасибо, что научили меня играть, дорогой юноша. Должен сказать, я получил удовольствие. Возможно, если вы дадите мне еще несколько уроков и поделитесь опытом, которым вы, без сомнения, обладаете, я даже стану профессиональным игроком. А теперь, как я вижу, огонь в печи угасает. Мои дорогие друзья, если не возражаете, не могли бы вы принести еще дров?

Сделав над собой усилие, Стив поднялся из-за стола и вышел из хижины. Через секунду Льюис последовал за ним и обнаружил поверженного воина сидящим на поленнице и мрачно беседующим с самим собой.

– Хотел бы я вспомнить, где видел его раньше, – сказал Стив.

– Может, вы встречались за покерным столом? – предположил Льюис, наклоняясь, чтобы подобрать охапку хвороста для печи.

Стив бросил на друга страдальческий взгляд и задумался, прижав костяшки пальцев к нахмуренному лбу. Прошла, наверно, минута, и он вдруг хлопнул себя по бедру и издал дикий, возбужденный вопль:

– Вспомнил!

Он слез с поленницы и, дрожа от возбуждения, повернулся к Льюису:

– Я чувствовал, что с ним что-то не так! Просто обычный старый ученый из Гейдельберга! Просто несчастный политический изгнанник! «То, что зовем мы рожей, и под другим названьем сохраняло б свой сладкий запах!» Он мошенник, международный преступник. Его фотографии были во всех газетах Австрии. В прошлом месяце он украл у «Вена экитабль» изумруды стоимостью двести тысяч шиллингов. За ним гоняются не нацисты, а полиция!

Наступила мертвая тишина. Льюис выронил из рук хворост, его лицо внезапно напряглось.

– Ты уверен?

– Уверен ли я? Абсолютно убежден. Он проник в «Экитабль» – устроился клерком, а потом ушел оттуда с их сейфом. Наверное, ты не знаешь, что такое «Вена экитабль»? Это почтенная кредитная и залоговая организация. Как правило, там не связываются с драгоценностями. Но на этот раз приняли пару изумрудов – знаменитые изумрудные серьги, принадлежавшие когда-то королевским особам, – из какого-то старинного семейства, на чье поместье они наложили взыскание. Именно эти ценные изумруды и украл Аллвин. Плакаты с его портретом расклеены по всему городу, за поимку назначена большая награда, полиция ищет его уже несколько недель!

Снова наступила гнетущая тишина. Хотя Льюис с давних лет знал, насколько его друг склонен к бурным проявлениям эмоций, сейчас он понимал: Стив явно не ошибается. Отец Сильвии был вором, преступником, вербовавшим себе помощников обманным путем. Вся эта история была основана на дешевой уловке, мошенничестве, в котором Сильвия оказалась пособницей.

На долгое время Льюис застыл, наклонив голову, затем выпрямился с внезапной решимостью.

– Пойдем внутрь, Стив, – заявил он. – Послушаем, что он нам скажет.

Войдя в хижину, они обнаружили, что профессор, сняв пиджак, ботинки и носки, пропаривает ноги в ведре с горячей водой. Выглядел он очень по-домашнему.

– Входите, мои дорогие мальчики, – пригласил профессор со смешком. – Делаю что могу за неимением горчицы. Разве я не воплощение простых домашних радостей? Ах! Если бы только кто-то из вас умел готовить!

Льюис не ответил. Как обычно, жизнерадостность старика странным образом обезоружила его. Тем не менее больше он не позволит себя обманывать. Подойдя к пиджаку Аллвина, висевшему на внутренней стороне двери, Меррид вытащил из кармана колоду карт и внимательно их изучил. Они были крапленые. Льюис в упор посмотрел на профессора:

– Вы привезли их с собой из университета?

Аллвин помолчал. Улыбка не покинула его лица, разве что стала еще более учтивой.

– Конечно, дорогой мальчик. Я всегда вожу их с собой.

– Я так и подумал, – кивнул Льюис. – Наверное, по вам очень сильно скучают в… в Гейдельберге, не так ли?

Профессор понял, что его раскусили. Следует отдать ему должное, он и бровью не повел, лишь еще шире растянул губы в улыбке:

– Они там безутешны, дорогой юноша. Ректор – пожилой джентльмен с длинной, очень длинной белой бородой, у него еще жилет вечно в пятнах – выпил от горя весь свой «Пилзнер».

– Не шутите со мной, Аллвин. Вы украли изумруды из «Вена экитабль», верно?

Профессор едва заметно сморгнул своими зеленоватыми глазами. Кроме этого, на его лице не дрогнул ни один мускул.

– Да, дорогой мальчик. Я украл знаменитые старинные серьги. Отличное дельце, если можно так выразиться. Одно из лучших в моем послужном списке.

– Значит, вы занимались этим и раньше!

– Множество раз, дорогой юноша. Иногда более успешно, иногда менее.

– Так вы вор?

– Совершенно верно. – Профессор вытянул сигарету из жилетного кармана и спокойно закурил. – В течение долгих лет я выстраивал богатую и разнообразную криминальную карьеру. Начал в Англии с весьма симпатичной растраты. Потом переехал во Францию. Мне, скажем так, повезло в одном парижском банке. Долгое время я работал в казино на Ривьере. У меня была своя система игры. Потом провернул несколько блестящих операций в Швейцарии, Германии, Австрии. Возможно, вы не догадались, но за утонченность методов меня наградили прозвищем Профессор. Случались у меня и неудачи, а у кого их не было? Но в целом я вел славную, прибыльную и интересную жизнь.

– А ваша дочь? – тяжело проронил Льюис. – Она участвовала в этих ваших прибыльных авантюрах?

Впервые за все время Аллвин вспыхнул. Кровь прилила к его землистому лицу. Он бросил на Льюиса быстрый, неприязненный взгляд.

– Нет! – отрезал он. – Сильвия пришла ко мне только потому, что я попал в беду. Она – самое чистое, что есть в моей жизни. И вы это понимаете.

Всепоглощающее чувство облегчения накатило на Льюиса стремительной, освежающей волной. Он уставился на старого лысого негодяя, который, вернувшись к учтивым манерам, деликатно потягивал сигарету. В глазах его посверкивал невозмутимый вызов. И все-таки, несмотря ни на что, было в нем что-то привлекательное. Льюис произнес с расстановкой:

– Мы обязаны передать вас в руки полиции. Но вы знаете, что мы этого не сделаем. – Он помолчал. – Если мы поможем вам добраться до Швейцарии, вы должны вернуть изумруды, украденные у «Экитабль».

Профессор пожал плечами, иронически улыбнувшись:

– Хотел бы я иметь такую возможность, дорогой мальчик. Но они ушли, исчезли, а выручка потрачена. Видите ли, барыга – если использовать столь вульгарный жаргон – заплатил мне лишь малую часть того, что стоят эти драгоценности.

– Не возражаете, если мы вас обыщем для пущей уверенности?

– Как пожелаете, дорогие юноши. Хоть переверните вверх дном эту жалкую обитель. Но даю слово чести, драгоценностей при мне нет.

В его тоне прозвучала уверенность, которая в кои-то веки произвела убедительное впечатление. Льюис вздохнул:

– Видимо, придется вам поверить. Но если мы вытащим вас из этой передряги, вы должны кое-что пообещать. Стать честным человеком. И помоги вам Бог, если вы этого не сделаете.

Аллвин наклонил голову – серьезно, с благодарностью:

– Мой дорогой мальчик, вы не представляете, как ваши добрые слова поддерживают и вдохновляют меня. Я давно желал получить такую возможность, шанс увидеть чистый горизонт, выстроить новую жизнь на руинах старой.

Поднявшись на ноги, по-прежнему опущенные в воду, Профессор схватил руку не расположенного к этому Льюиса и горячо ее пожал. Потом с тем же пылом пожал руку Стива.

Наступила неловкая пауза. Друзья сами не понимали, как старику удалось снова завоевать их симпатии. И все же они стояли там, сраженные его обаянием и готовые преданно спасать его.

Льюис взглянул на часы.

– Что ж, – обратился он к Стиву, – нам пора возвращаться в гастхоф. Вам через три часа уезжать.

Старик босиком проводил их до двери:

– Прощайте, дорогие юноши, я вас благословляю.

– Благословение нам понадобится, – загадочно ответил Стив. – И не пытайтесь выкинуть какой-нибудь трюк до нашей встречи в Брейнтцене, иначе получите от меня кое-что посерьезнее благословения.

Они были на полпути к гастхофу, когда Стив заговорил снова. Глубоко нахмурившись, он мрачно покачал головой:

– А знаешь, Льюис, хоть он и жулик, но есть в этом старикашке что-то такое. Умеет он влезть в душу.

Льюис кивнул. Внезапно Стив остановился, на лице его отразилось смятение.

– Эй! – взорвался он. – Я забыл отобрать у него свои деньги!

Глава 10

Два часа спустя в гастхофе закончились последние приготовления к отъезду Конни, Сильвии и Стива. Сани стояли у входа, путники взяли с собой немного еды, чтобы перекусить по дороге. Льюис тоже был готов. В последний момент он решил присоединиться к группе, отправляющейся на станцию. Почему – он и сам едва ли мог объяснить. Его чувства к Сильвии пребывали в состоянии брожения, разум тонул в водовороте противоречивых сомнений. И все же причиной того, что он собрался в утомительную поездку до Лахена, было попросту страстное желание провести рядом с ней еще несколько часов.

Спускаясь по лестнице из своей комнаты, уже в пальто и шарфе, он обнаружил, что путь перекрыт. На нижней ступеньке сидел Оберхоллер, низкорослый коммивояжер. Завидев Льюиса, он мягко, неназойливо улыбнулся, но не сделал попытки сойти с дороги.

– Добрый день, – сказал он. – Вы ведь не собираетесь опять куда-то поехать?

– Собираюсь, – ответил Льюис.

– Но ведь вы уже предприняли длительную экспедицию в горы, – увещевающим тоном проговорил Оберхоллер. – Опасную и, насколько можно судить, неприятную экспедицию. Вы наверняка не захотите снова испытывать судьбу.

Если бы Льюис не был занят собственными мыслями, он бы заметил странную настойчивость в поведении Оберхоллера. Но он лишь уставился на собеседника отсутствующим взглядом.

– Вы приятный молодой человек, – продолжал Оберхоллер, словно пытаясь его образумить по доброте душевной. – Хотя я знаю вас недолго, вы мне понравились. Я огорчусь, если вам причинят какой-то вред.

– Какой именно вред?

– Кто знает? – Оберхоллер пренебрежительно махнул рукой. – Это коварное место, погода здесь неустойчива, а на людей нельзя положиться. Мой славный добрый сэр, я искренне опасаюсь за вас.

– Я могу о себе позаботиться, – сказал Льюис и попытался пройти.

Но Оберхоллер встал, по-прежнему преграждая путь. И, выпрямившись во весь рост, он, казалось, отбросил всю свою мягкость и кротость.

Его взгляд за стеклами пенсне стал пронзительным. Стоя близко к Льюису, он произнес ровным, рассудительным тоном:

– Я не шучу, герр Меррид. Я серьезно даю вам совет. Немедленно увозите отсюда свою сестру и друга. Поезжайте в Париж, Берлин, Нью-Йорк. Да хоть в Тимбукту. Но не оставайтесь в Австрии. И не вмешивайтесь в дела, которые вас не касаются.

В голосе герра Оберхоллера безошибочно слышались неподдельная серьезность и жесткое предостережение. Но Льюис, слишком обеспокоенный и расстроенный, не оценил их по достоинству. Он сказал как можно более легкомысленным тоном:

– Сожалею, герр Оберхоллер, но Тимбукту меня не интересует. И боюсь, я из тех, кто вмешивается в дела, которые его не касаются. Но в любом случае благодарю вас. – С этими словами он отодвинул собеседника и прошел мимо.

Остальные уже сидели в санях. Карл устроил долгое прощание с Сильвией, нависая над ней и всем своим видом показывая, что она принадлежит только ему. Он словно бы ждал платы за то, что позволил ей отлучиться на два коротких дня. Взгляд Льюиса посуровел. Ему было трудно судить, с желанием ли Сильвия обнимает в ответ жениха или просто не противится его объятиям. Одного этого спектакля было достаточно, чтобы мысли Льюиса закружились в еще более мучительном водовороте.

Наконец они отправились. Большую часть пути в Лахен Конни и Стив болтали безостановочно, но Льюис помалкивал. Как и Сильвия. Казалось, ледяные оковы молчания связали их вместе. Льюис погрузился в глубокое уныние. Он любил эту девушку. Она была, как он наивно воображал, идеалом, который он искал всю жизнь. Но кто она, что собой представляет? Дочь елейного негодяя. Она лгала самим своим молчанием. Он раз за разом с горечью повторял себе, что должен избавиться от этой безумной, несчастной одержимости, забыть Сильвию, освободить себя навсегда от этой дикой, раздирающей сердце боли.

В таком настроении он пребывал, когда они скатились по последнему склону к Лахену. Сколь бы маленькой ни была деревня, она представляла разительный контраст со снежной пустыней, недавно ими покинутой. По улице шли люди, в кафе гремели звуки все того же дешевого радиоприемника, где-то на железнодорожных путях к паровозу с грохотом прицепляли товарные вагоны, рельсы тянулись от станции куда-то в сторону цивилизации. Путники спустились в кафе, где Стив немедленно протопал к барной стойке и заказал выпивку. За столом, склонившись над неизменной кружкой темного пива, сидел Генрих, кучер, недавно доставивший Льюиса в гастхоф.

Он по-совиному взглянул на вновь прибывших, потом едва заметно, с определенной сдержанностью улыбнулся Льюису.

– Вы вернулись, – сказал он. – А я вам говорил, что вы вернетесь.

Льюис молча кивнул.

– Выпить хотите? – дружески предложил Стив, который чувствовал себя как дома в любом баре.

Генрих согласился выпить еще пива. Прикладываясь к кружке, он то и дело обводил тусклым, но проницательным взглядом компанию чужестранцев и все помещение, особенно часто посматривал в окно. И говорил. Он говорил очень много, гораздо больше обычного. Он громко рассуждал о погоде, о снеге, о радиоприемнике, которому когда-то пришел «капут», а потом его починили, о красивой мелодии, которую теперь играл этот красивый починенный приемник. Внезапно посреди своей громкой, глупой тирады он наклонился к Льюису и отрывисто произнес – совсем не громко и отнюдь не глупо:

– Берегитесь. За вами следят.

А в следующую секунду уже громогласно восхвалял отменное пиво.

Потрясение, вызванное этим внезапным предостережением, помогло Льюису взять себя в руки и преодолеть уныние. В этот момент Стив, заплатив за напитки, выходил из бара вместе с Конни. Поезд отправлялся примерно через пять минут. Льюис вместе с Сильвией пошли следом, отставая на несколько шагов. Подойдя к двери и выглянув на улицу, он остановился, повинуясь какому-то инстинкту, и, вытянув руку, придержал Сильвию.

Ничего этого не заметив, Стив и Конни пересекли улицу, направляясь к станции. Они остановились у кассы, расположенной прямо напротив кафе, и Стив наклонился к окошку, чтобы купить билеты. В этот момент двое мужчин, беспечно подпиравших стену неподалеку, внезапно отделились от нее, энергичным шагом подошли к кассе и арестовали Стива и Конни.

Все произошло тихо и без малейшей суеты. Минуту назад Стив и Конни покупали билеты, и вот они уже взяты под стражу. Ровно в тот момент, когда блеснули наручники, из-за угла вышли еще четверо полицейских – двое в форме, двое в штатском – и направились к кафе.

Льюис сразу сообразил, что целью этого комбинированного демарша были Сильвия и он сам. В ту же секунду краем глаза он увидел, что товарный поезд на главном пути, уже укомплектованный, со всеми вагонами, тронулся с места. Льюис среагировал молниеносно.

Он быстро сказал Сильвии почти приказным тоном:

– Мы должны до него добежать.

Схватил Сильвию за руку, и через секунду они уже были на другой стороне улицы. Полицейские заметили их сразу и, крича в унисон, бросились в погоню. Добежать до станции было невозможно, поэтому Льюис свернул в сторону железнодорожных путей. К счастью, ворота были открыты. Беглецы помчались прямо через рельсы. Сильвия бежала легко и быстро, но поезд стремительно набирал скорость, и к тому моменту, когда они оказались на главном пути, мимо уже проплывал последний вагон. Льюис, сделав отчаянный рывок, каким-то образом ухватился за поручень и, таща за собой Сильвию, вскочил на подножку. А затем они вместе ввалились в вагон, упали на пол и некоторое время так и лежали в темноте, не в силах подняться, тяжело дыша и слушая бешеный стук крови в ушах.

Льюис пошевелился первым. Он сел на соломе, устилавшей пол вагона, и скованно произнес:

– Простите, мне пришлось это сделать. Иначе нас бы отправили в тюрьму.

Сильвия отбросила прядь волос, упавшую на щеку. Ее потемневшие прекрасные глаза неотрывно смотрели на Льюиса. Потом она сказала сдавленным голосом:

– Это я должна извиняться. Я втянула вас во все это. – Ее губы дрожали. – О, теперь все бесполезно и безнадежно. Они нас заметили. С тем же успехом мы могли бы сдаться.

Видя, как сильно она огорчена, он размяк и снова почувствовал к ней жалость.

– Все не так уж безнадежно. Мы по-прежнему на свободе, верно? Конни и Стив будут молчать. Ничто не помешает вашему отцу добраться до Брейнтцена, как мы договорились. Если нам удастся раздобыть машину и тоже туда попасть, полагаю, мы сможем перевести его через границу.

Лоб Сильвии постепенно разгладился.

– Вы так думаете? – пробормотала она. – Что мы все равно сможем перевести его через границу?

– Шанс есть. Работа предстоит нелегкая, но если мы будем действовать вместе, то, возможно, справимся. Первое, что нам нужно сделать, – выбраться из этого поезда. Само собой, полицейские сообщат по телефону на следующую станцию. А если нас здесь найдут, будет трудно объяснить, как мы тут оказались.

Сильвия оглядела вагон, представлявшийся безопасным пристанищем посреди враждебной вселенной. В ее взгляде промелькнула тень сожаления. Но она ответила твердо:

– Я все сделаю в точности так, как вы скажете.

Больше они ни о чем не говорили. Поднявшись на ноги, Льюис подошел к двери, с усилием ее открыл, преодолевая сопротивление воздуха, и выглянул наружу. Унылый, плоский, заснеженный ландшафт. Льюис понятия не имел, куда они направляются, но приободрился, обнаружив, что уже опускаются сумерки.

Примерно двадцать минут он стоял у двери, а перед его взором пробегали ровной чередой телеграфные столбы. Внезапно он заметил, что поезд замедляет ход, и, мгновенно подобравшись, обернулся к Сильвии:

– Скоро остановка. Пожалуйста, будьте внимательны. Все зависит от правильности и быстроты наших действий. Прыгайте, когда прыгну я. И следуйте за мной. Вы поняли?

Сильвия кивнула, сжав пересохшие губы, и подошла вплотную к нему. Они постояли какое-то время в сгущающейся темноте, пока поезд, лязгая, медленно подъезжал к перегонной станции. Льюис мысленно выругался: станция была очень маленькой, а значит, полиции здесь проще их обнаружить. Затем в один миг его пульс резко участился. На соседних путях стоял пассажирский поезд – явно местного значения и неторопливый, судя по древним вагонам и локомотиву с длинной трубой. Похоже, он собирался вот-вот тронуться с места. В голове Льюиса мгновенно сложился новый план. Когда товарный, лязгнув в последний раз, замер, Меррид знаком велел Сильвии приготовиться. Они прыгнули почти одновременно. Одновременно же нырнули под состав между неподвижными колесами и через секунду оказались на противоположной стороне путей, а еще через тридцать секунд, вскочив в пассажирский поезд, чинно уселись в пыльном пустом купе.

Последовало мучительное ожидание. Льюис стиснул зубы. Да когда он уже двинется, этот чертов локомотив?! С каждой минутой задержки опасность увеличивалась. Мимо прошел контролер, заглянул в купе. Мелькнуло ли подозрение в его взгляде? Возможно, он видел, как они поднырнули под поезд? Служащий замешкался в нерешительности. Ровно в то мгновение, когда Льюис решил, что контролер намерен войти и допросить их, паровоз внезапно засвистел и тронулся с места. Когда они отъезжали от станции, Льюис осторожно посмотрел в окно. Увидев, что там происходит, он откинулся на спинку со вздохом облегчения. Отряд полицейских тщательно обыскивал их товарняк.

Сильвия, видимо, тоже это заметила.

– Вы выбрали точный момент для побега, – произнесла она тихо.

Поезд мчался в темноте. Льюис не имел ни малейшего представления, куда они направляются, и эта неопределенность безмерно угнетала его. А если они едут прямиком в Лахен? При этой мысли он похолодел.

Прошел примерно час. Поезд приближался к окраинам какого-то города. Судя по россыпи мерцающих огоньков, город был довольно крупный, и в душе Льюиса зародилась надежда. Когда они въехали под навес большой станции, Льюис разглядел название: Инсбрук. Отлично. Сделав знак Сильвии, он открыл дверь купе, и они вышли на платформу. Из поезда выходили и другие пассажиры. Стараясь держаться в толпе, Льюис снова взял Сильвию за руку и двинулся к выходу из вокзала.

Снаружи шел холодный проливной дождь со снегом. Они вышли на какую-то площадь, с каждой стороны которой стояло по большому отелю. Дождь лил совершенно дьявольский. За несколько минут оба промокли насквозь. Но Льюис не осмелился брать такси, поскольку по-прежнему опасался, что за ними следят. Они двинулись по главной улице, с яркими огнями магазинов и кафе, размытыми дождем. Внезапно на узкой боковой улочке взгляд Льюиса поймал мигающую неоновую вывеску небольшого кинотеатра. Через минуту он завел Сильвию в переулок, и они вошли внутрь.

Здесь, в безопасной темноте, Льюис вздохнул свободнее. Он надеялся, что их никто не заметил. Кинотеатр был бедный, со скрипучими откидными сиденьями, потертой обивкой и шумным проектором. Программа ограничивалась единственным коротким звуковым фильмом. Но они нашли убежище, по крайней мере временное.

Льюис украдкой взглянул на свою спутницу. Даже в тусклом свечении, отражающемся от экрана, было видно, что она смертельно бледна, промокла насквозь и абсолютно измотана усталостью и треволнениями побега. Он понял, что держать ее в таком состоянии дольше нельзя: она может серьезно заболеть. Он должен найти какое-нибудь место для ночлега, и как можно скорее.

Трудности предстояли чрезвычайные. Очевидно, что полицию уже предупредили и, если они там хоть немного умеют шевелить мозгами, его самого и Сильвию уже ищут по всему Инсбруку. Пойти в отель? Даже мечтать о таком бессмысленно. Кроме того, он не забывал и о другой проблеме. Чтобы все это приключение не зашло в катастрофический тупик, он должен придумать, как передать послание Карлу и Профессору.

Устремив взгляд на экран, Меррид изо всех сил пытался сосредоточиться. По какой-то странной случайности фильм повествовал о жизни под теплыми лучами солнца на острове в Тихом океане. Одного этого было достаточно, чтобы подтолкнуть Льюиса к действиям.

Он наклонился к Сильвии и прошептал:

– Можете посидеть тут недолго? Место вполне безопасное. Я пойду на разведку.

Она бросила на него быстрый взгляд, снова перевела глаза на экран и кивнула.

Льюис замешкался: ему хотелось сказать что-нибудь легкое, беззаботное, как-то приободрить Сильвию. Но он снова не нашел подходящих слов. Он поднялся и вышел из кинотеатра.

Теперь вместо дождя с неба сыпал мокрый снег. Торопливо оглядевшись, Льюис поднял воротник и решительно зашагал вперед. Он знал, что поступок, который он намеревался совершить, сопряжен с риском. Но придется взять на себя этот риск. Он отправился на поиски почты.

Почта находилась на главной улице. Пряча лицо за воротником, Льюис вошел в здание и там в одной из небольших кабинок у боковой стены составил телеграмму Генриху на адрес железнодорожной гостиницы в Лахене. Текст, который он постарался сформулировать как можно более нейтрально, гласил:

ДОБРАЛИСЬ БЛАГОПОЛУЧНО. ПРОШУ, ПЕРЕДАЙТЕ ДРУЗЬЯМ, ЧТО ВСТРЕЧА СОСТОИТСЯ, КАК ДОГОВОРИЛИСЬ. ОТПРАВЛЯЮ ВАМ ПРИЯТНЫЙ ПОДАРОК.

Он знал, что Генрих к нему расположен, а обещание награды дополнительно подкрепит его интерес. И даже если послание попадет в чужие руки, вреда от этого не будет. Льюис несколько напрягся, протягивая листок с текстом в окошко, но там сидела сонная девица, которая приняла и отправила телеграмму дальше с какой-то механической апатией. Довольный этим первым достижением, Льюис поспешил на улицу.

Следующей его целью стал дешевый универсальный магазин. Там он приобрел фибровый чемодан, теплый купальный халат, свитер, шерстяной шарф и два дождевых плаща. Плащ побольше накинул на себя. Остальные вещи засунул в чемодан.

Похоже, пока его перемещения ни у кого не вызывали подозрений. Приободрившись, он приступил к самой сложной части своей задачи. Неся в руке чемодан и держась подальше от оживленных магистралей, он отыскал более тихий район города. Приблизительно четверть часа блуждал по пустым улицам, оценивающе разглядывая простые, без всяких изысков, фасады. Наконец набрел на ряд непритязательных зданий, в окнах которых виднелись таблички «Сдаются комнаты». Он выбрал наугад дом в середине и через минуту уже стучал в дверь.

Последовала короткая пауза, затем дверь открыла дородная фрау среднего возраста с пухлым добродушным лицом.

– Добрый вечер, – поприветствовал ее Льюис, стараясь придать своему тону как можно больше убедительности. – Я имею честь разговаривать с хозяйкой? Мне нужны две комнаты. Для моей сестры и меня.

– Да? – Она уставилась на него в некотором сомнении, изучая взглядом его промокшую, запачканную одежду и чемодан.

– Мы американцы, – простодушно объяснил он. – В Австрии на отдыхе. Основной багаж остался на станции. Из-за этой ужасной погоды все так сложно. Сестра ждет в кафе, пока я ищу для нас комнаты.

– Американцы, – повторила фрау. – Паспорта у вас есть?

– Разумеется. – Улыбнувшись, он достал свой паспорт. Пока женщина рассматривала документ туповатым взглядом малограмотного человека, Льюис учтиво добавил: – У моей сестры есть собственный паспорт, естественно.

– Ну да, естественно. – Ее флегматичное лицо расслабилось, она улыбнулась Льюису. Он с воодушевлением понял, что она его приняла. – Ja, ja, у меня есть комнаты, две хорошие комнаты. Только вы должны заплатить за неделю вперед. Такой у меня обычай. Хотите осмотреть комнаты?

– Конечно.

Льюис вошел в дом и проследовал за хозяйкой наверх. Она показала ему две чистые симпатичные комнаты. Он немедленно выразил одобрение, заплатил тридцать шиллингов, которые она потребовала, и заявил, что отправляется за сестрой.

Теперь, когда домовладелица заполучила деньги, последние ее сомнения испарились. Она окинула Льюиса взглядом, исполненным материнского сострадания:

– Бедный молодой человек, вы так промокли. Я разожгу для вас камин. И вы должны принять горячую ванну.

– И хорошенько поужинать, – намекнул он.

– Без сомнений. – Она энергично покивала. – Увидите, как вкусно я готовлю.

Они вместе спустились по лестнице. Подойдя к двери, Льюис сказал:

– Я вернусь через двадцать минут.

Домовладелица снова кивнула и поспешила на кухню.

Льюис отправился обратно в кинотеатр. В нем опять проснулась надежда. По крайней мере, все сиюминутные проблемы решены. У них будет еда и пристанище на ночь. И в этом неприметном здании сравнительно безопасно. Завтра они начнут все заново.

Он вошел в кинотеатр. Сначала не смог найти взглядом Сильвию, и его сердце пропустило удар. Потом он увидел ее на прежнем месте, она держала спину прямо, как часовой на посту. Он проскользнул на соседнее сиденье.

– Я все устроил, – прошептал он. – Подождем пять минут, чтобы не привлекать внимания. А потом уйдем вместе.

Она с мрачным видом повернулась к нему. Печальная улыбка тронула уголки ее губ.

– Нам обязательно уходить? Я посмотрела этот фильм всего три раза.

Глава 11

Когда они добрались до своего пристанища, Льюис с удовлетворением обнаружил, что домовладелица оказалась верна данному слову. В обеих спальнях горели камины, а в большей из них круглый столик был накрыт белой скатертью, на которой лежали простенькие столовые приборы, что, казалось, обещало солидный ужин.

Комнаты были смежные, и, осознав это, и Сильвия, и Льюис почувствовали себя неловко. Он решительно прервал повисшее молчание:

– Первое, что вы сделаете, – это примете горячую ванну. И пожалуйста, поторопитесь. Потом можете надеть вот этот халат и поужинать в нем. Сейчас не время для идиотских условностей. Я бы не хотел, чтобы к нашим проблемам добавилась еще и пневмония.

Он намеренно выразился так бесцеремонно, рассудив, что это лучший способ добиться от Сильвии согласия. Он сильно беспокоился, как бы она не подхватила серьезную простуду. Но если он ждал возражений, его спутница их не высказала. Она просто собрала свои немногочисленные пожитки и вышла из комнаты.

Когда она удалилась, Льюис прошел в собственную спальню, снял промокший пиджак и жилет, стянул рубашку и энергично обтерся полотенцем перед камином. Потом надел купленный свитер. Теперь он почувствовал себя лучше. Последние испытания лишь укрепили его стойкость, закаленную долгими вахтами под проливными дождями.

Примерно через десять минут он услышал, что Сильвия вернулась в соседнюю комнату, услышал сочувственный голос хозяйки, услышал, как та принесла ужин. Потом наступила тишина. Он немного выждал и постучал в дверь. После секундной паузы раздался голос Сильвии, приглашающий войти. Льюис открыл дверь и замер на пороге.

Она стояла на коврике у камина, завернутая в грубый халат, который он ей купил. Это незамысловатое белое одеяние придавало ее красоте ошеломительную девственную чистоту. Похоже, ванна помогла ей полностью восстановить силы, освежиться и согреться. Волосы мягко спадали на лоб, в глазах уже не было усталости.

Льюис тихо сказал:

– Так-то лучше. Намного лучше. А теперь, полагаю, вы хотите остаться одна. Я поужинаю у себя.

Ее щеки ярко вспыхнули.

– Это нелепо. Здесь уже накрыли на стол.

Он помешкал, медленно вошел и сел, когда она заняла свое место. Они молча приступили к еде. Суп был великолепен – густой и горячий, настоящий деревенский суп, какой варили в этом регионе, – от него тепло разливалось по всему телу. Один или два раза Сильвия бросала на Льюиса неуверенный взгляд и тут же отводила глаза, поскольку его лицо оставалось непроницаемым. Но наконец она заставила себя заговорить:

– Как чудесно, что вы нашли для нас эти комнаты. – Слова давались ей с трудом, были неуклюжи и банальны, но ее волнение и признательность придавали им более глубокий смысл. – Я не знаю, как вас отблагодарить… О, сколько бы я ни благодарила, все равно будет мало.

Она замолчала, нервно кроша хлеб. Льюис ответил не сразу. Ужин наедине в такой интимной обстановке – одного этого было достаточно, чтобы выбить его из колеи. Да и знание того, что Сильвия ему лжет, весь день ело его поедом. Теперь, когда непосредственная опасность миновала, он находил странное, извращенное удовлетворение в том, чтобы причинить ей боль… и да, причинить боль самому себе.

– Как я уже говорил, не стоит благодарности, – ответил он небрежным тоном. – Я рад сделать все возможное, чтобы помочь вашему отцу. Для меня невыносима мысль, что невинный человек страдает.

Произнося эти слова, он заметил, что она вдруг прикусила губу и отвела глаза. Он продолжил:

– Для меня эта погоня – сущие пустяки. Но для вас, должно быть, жизнь в бегах весьма болезненна… Да еще после тихого Гейдельберга.

Наступила пауза. Сильвия очень побледнела. Но, совершив над собой усилие, подняла взгляд на собеседника:

– Я не жила в Гейдельберге.

– Правда? – Он прикинулся удивленным.

Она твердо продолжила:

– Я жила по большей части в Париже. Последние несколько лет изучала там живопись.

– Ах, вы изучали живопись! Как восхитительно и романтично!

Она покраснела, расслышав иронию в его словах. Но, хотя ее голос дрожал, продолжила не колеблясь:

– Не настолько романтично, как может показаться. Боюсь, я не слишком талантлива. Денег у меня было очень немного. Только те, что мне удавалось зарабатывать на рекламе, рисунках для плакатов и тому подобном. Это была чрезвычайно тяжелая работа.

– Вы меня удивляете. Простите, но я было подумал, что ваш отец обеспечивал вам весьма достойное содержание из своего профессорского жалованья.

Теперь она побледнела сильнее, чем когда-либо прежде.

– Как бы я ни любила своего отца, я ни разу не взяла и пенни из его рук.

Это был момент откровения. Они смотрели друг на друга в напряженном молчании, которое было прервано внезапным стуком в дверь. Вошла светящаяся дружелюбием домовладелица, неся перед обширным бюстом поднос.

Хозяйка улыбнулась гостям с добродушным интересом:

– Вам понравился мой суп? Хорошо! Я рада. А теперь у меня для вас телячья рулька по-баварски. Бесподобная. – Она с легким стуком поменяла тарелки. – Бедные вы мои – пришли такие промокшие и голодные. Но, ах, я к этому привыкла. Много туристов приходит ко мне с гор в любую погоду. У меня много гостей. Иногда даже бывают те, кто путешествует пешком. Но я всегда рада принять хороших людей. И я сразу могу сказать, что вы такие и есть!

Поставив на стол аппетитное с виду блюдо, она подождала, когда гости приступят к еде, изучая их темными и блестящими, как чернослив, глазами.

– А вы не очень-то похожи, но все равно красивая пара. Еслибы я не знала, что вы брат и сестра, приняла бы вас за влюбленных. – Она хлопнула себя по бедрам и, откинув назад голову, рассмеялась над нелепостью собственных предположений. – А теперь попробуйте мою телятину и скажите, понравилось ли вам.

– Очень вкусно, – скованно ответила Сильвия.

Когда домовладелица вышла из комнаты, Льюис иронически развел руками:

– Боюсь, речи этой пожилой дамы смутили вас. Мне пришлось сказать, что мы брат и сестра, чтобы она нас впустила. Впрочем, выдуманные мной отношения вполне приличны. Как думаете, Карл не станет возражать?

– Нет, – с усилием произнесла она пересохшими губами.

– Должно быть, вы жалеете, что с вами сейчас я, а не он.

– Вы так думаете?

– Почему нет? – Он натянуто улыбнулся. – Вы любите друг друга. Это идеальный рецепт для подобного приключения.

Сильвия молчала. Ее лицо снова напряглось и посерело. При виде этого пепельного лица Льюис испытал жестокие угрызения совести. Как ему пришла в голову идея причинить ей боль? Отбросив горькую иронию, он тихо сказал:

– Завтра мы раздобудем машину. В этом городе будет просто найти подержанную. Отправимся в Брейнтцен окольными дорогами. Если хоть немного повезет, ничто не помешает нам прибыть туда к вечеру.

Но Сильвия не поддержала смену темы. И не отвела глаз от его лица. Она облизнула бледные губы, а затем, словно настраивая себя на непростое решение, сжала руки и заявила странным тоном:

– Я должна кое в чем признаться вам. Но сначала позвольте спросить вот что: вы задумывались, что с вами произойдет, если нас поймают во время этой… этой авантюры?

– Нас не поймают.

– Могут поймать. Я понимаю это лучше, чем вы. Я знаю, как отчаянно эти люди стремятся арестовать моего отца.

– Давайте не будем об этом сейчас, – беспечно сказал он.

– Но мы должны об этом поговорить, – хрипло произнесла Сильвия, ее голос едва не сорвался. На мгновение показалось, что она готова отступиться. Но она заставила себя продолжать, глядя прямо в глаза Льюиса. – Видите ли, мой отец – не тот, кем вы его считаете. Он не политический изгнанник. Он вор.

Льюис сидел неподвижно. Она призналась ему сама, по собственной воле. Глубокая тайная радость вспыхнула в его душе. Но он ничем не выдал себя, когда Сильвия продолжила:

– До сих пор мы вас обманывали. – Она заговорила торопливо, немного истерично, уже не сдерживаясь: – Но больше так продолжаться не может. Вы не представляете, как я ненавидела и презирала себя за молчание. Меня вынудили к нему неожиданность вашего появления и моя любовь к отцу. Много раз мне хотелось все вам рассказать, но, взглянув на него, я понимала, что не смогу. Я знаю, он слабый и никчемный человек, но, несмотря на всю свою изворотливость, так беспомощен. Он мой отец; и если его бросят в континентальную тюрьму, уверена, он не выйдет оттуда живым. Но теперь это уже не имеет значения. Есть граница, которую я не могу переступить, за которой я готова смириться с его смертью и умереть сама. И я достигла этой границы. Больше не могу злоупотреблять вашей добротой и благородством и лгать вам, это подло и низко. – Она сделала вдох, похожий на всхлип, и выпалила: – Ну вот, я вам все рассказала. Вы должны уйти. Ночью это сделать проще. Я доберусь до Брейнтцена одна. А вы вскоре забудете, что когда-то познакомились со мной и моим несчастным отцом.

Последовало долгое молчание. Потом Льюис потянулся через стол и взял Сильвию за руку. Со странной, нежной улыбкой он ответил:

– Все, о чем вы просите, невозможно. Я не смогу забыть вас, Сильвия. Как не смогу отпустить вас в Брейнтцен одну.

Сильвия оцепенело смотрела на него, глаза затуманились непролитыми слезами.

– После всего, что я вам рассказала! – запинаясь, произнесла она.

– Я уже знал это.

Снова наступило молчание, более долгое. Сильвия изумленно сказала:

– Вы знали! И все равно не отступились?

– Конечно.

– Почему? – спросила она шепотом.

– Потому что я вас люблю, – спокойно ответил он.

И вновь в комнате воцарилась пульсирующая тишина. Губы Сильвии задрожали.

– Но разве вы не понимаете, что это ни к чему не приведет? Я дала слово Карлу. Так… так было необходимо, – проговорила она едва слышно.

– Вы дали ему слово потому, что он этого потребовал в обмен на помощь вашему отцу?

– Да. Но я не могу нарушить обещание.

Огромная волна радости захлестнула Льюиса. Конечно, она не любит Карла!

– Я понимаю. Мои услуги вам не требуют никакой оплаты.

Сильвия опустила голову. Слезы, так долго сдерживаемые, потекли по ее щекам. Сердце Льюиса сжалось от боли.

– Пожалуйста, не плачьте. Это ранит меня сильнее всего на свете, – сказал он тихо.

Словно в ответ, Сильвия уронила голову на стол и зарыдала еще горше. Когда Льюис нежно погладил ее руку, пытаясь утешить, она страдальчески произнесла:

– Пожалуйста, не прикасайтесь ко мне. Позвольте мне побыть одной.

Больше ничего не оставалось делать. Льюис подождал, встревоженно наблюдая за ней. Но его присутствие, кажется, лишь усугубляло ее рыдания. Тогда он встал и вышел из комнаты.

Глава 12

Следующее утро принесло перемену погоды, день обещал быть ясным и солнечным. Льюис, спавший урывками, проснулся рано. Немного полежал, остро ощущая присутствие Сильвии за дверью в смежную комнату и быстро перебирая в памяти события предыдущего дня. Он чувствовал неимоверное облегчение. Признание Сильвии сняло огромную ношу с его души. Он был готов к приключениям – готов ко всему.

Он вскочил с кровати и раздвинул шторы, чтобы оценить погоду на улице. Выглянул в окно, и выражение его лица вдруг изменилось, стало сосредоточенным и жестким. Снаружи, не прямо напротив дома, но в некотором отдалении, стояли трое мужчин, погруженных в серьезный разговор. Билетный контролер с железнодорожной станции Инсбрука, полицейский в форме и третий – совершенно неожиданно – герр Оберхоллер из гастхофа «Хоне».

При виде последнего лицо Льюиса потемнело, на нем отразилось сначала недоверчивое удивление, а затем полное смятение. Он вспомнил недавний разговор с этим коротышкой, предупреждение Оберхоллера молнией промелькнуло в его голове. Он слишком поздно сообразил, что тот не коммивояжер, а сыщик.

Пока Льюис за ними наблюдал, трое мужчин разделились. Оберхоллер – явный лидер этой группы – отдал последние распоряжения и ушел. Полицейский и контролер остались и, двинувшись прогулочным шагом по тротуару, удалились еще ярдов на пятьдесят.

Льюис понаблюдал за ними еще некоторое время, потом отвернулся, вполголоса отругав самого себя. Он-то воображал, что избавился от слежки, сняв комнаты в безмятежном райском уголке. Но выходит, полиция знала или по крайней мере подозревала, что он и Сильвия скрываются где-то неподалеку, на этой улице – возможно, в этом самом доме. Это была довольно горькая пилюля для столь раннего утра. Да еще Оберхоллер! Льюис не мог постичь, какую игру затеял сыщик. Но явно хитрую и изощренную, учитывая, что он так странно тянул время.

Осознание собственных просчетов побудило Льюиса к действиям. Он бросил взгляд на часы. Восемь утра. Если повезет, ему удастся найти открытый гараж. Он должен любой ценой раздобыть машину. Без нее они беспомощны. Надев шляпу, он осторожно вышел из комнаты и на цыпочках спустился по лестнице. Было слышно, как в кухне возится домовладелица. Быстро пройдя по коридору, он добрался до задней двери. Она была не заперта. В следующую минуту он пробежал по узкой тропинке, перепрыгнул через низкую ограду двора и очутился в переулке, уставленном мусорными баками. Это был скорее проход между домами, чем улочка, предназначенный для торговцев и уборщиков мусора. Льюис устремился по проходу, и тот вывел его в восточную часть города. Здесь он осмотрелся вокруг в поисках гаража, отверг два из них, показавшиеся слишком подозрительными, и наконец увидел то, что нужно: достаточно большую, но с виду не слишком процветающую автомастерскую, словно она знавала лучшие дни. Льюис смело вошел внутрь.

Там не оказалось никого, кроме мужчины в грязной рабочей одежде, который мыл старенький «фиат». Этот индивид – обладавший солдатской выправкой, несмотря на потрепанный вид, – не обратил на Льюиса никакого внимания, как это свойственно автомеханикам во всем мире. Однако наконец снизошел до того, чтобы взглянуть на посетителя.

– Могу я поговорить с владельцем? – спросил Льюис.

– Зачем? – последовал лаконичный вопрос.

– Мне нужна машина.

Мужчина оглядел Льюиса с головы до ног. Желая показать отсутствие интереса, поднял шланг и снова направил струю воды на древний «фиат». Потом отрывисто произнес:

– Владелец я. Хотите верьте, хотите нет. Но я не продаю машины. Я вообще ничего не продаю. Если вам нужны эти блестящие раскрашенные жестянки, обратитесь в «Шмитц бразерз» за углом. Они торгуют такими игрушками. Я просто механик, настоящий механик. Но эта работа не окупается, – он огляделся вокруг с какой-то враждебностью, – при нынешнем правительстве.

В самом тоне этого человека сквозил бунтарский дух.

– Какая жалость, – многозначительно произнес Льюис. – Мне очень нужна машина. И я в состоянии за нее заплатить. Не новая. Зарегистрированная машина для ежедневного использования, отличная и быстроходная. Такая машина, которую настоящий механик может держать в своем гараже.

– Вот как! – Владелец выпрямился, невольно заинтересовавшись. – Это правда?

– Да, это правда.

Мужчина отбросил шланг, а вместе с ним и откровенную враждебность. Он снова смерил Льюиса изучающим взглядом – и наконец принял Меррида.

– Есть у меня машина, – произнес он осторожно. – Но она обойдется вам дорого, у вас, может, и денег-то таких нет.

– Я так не думаю, – возразил Льюис. – Если машина подходящая, деньги найдутся.

– Подходящая! – чуть ли не с издевкой воскликнул механик. – Если вы найдете лучше, я сам брошусь под колеса и дам себя переехать. Вот, смотрите.

Он подошел к двери гаража, покрытой пузырями вздувшейся краски, и рывком распахнул ее. Внутри стоял длинный, низкий автомобиль тусклого черного цвета, краска явно была старая. Кожаная обивка сидений обтерлась и потрескалась, но ходовая часть оказалась превосходной – свирепое и зловещее орудие скорости. Хозяин взирал на него с гордостью.

– Вот моя машина. Мое дитя. Я сам ее собрал. Рама от «мерседеса», двигатель от аэроплана, двойной карбюратор. Во время войны, – он отвернулся и сплюнул, – я служил в «Летающем цирке»[53]. В чем в чем, а в моторах разбираюсь. Этот настроен так, что поет песни. – Он открыл капот и продемонстрировал двигатель в идеальном состоянии, сверкающий медью и никелем. – На этой машине я разгонялся до двухсот километров в час. Вам она будет стоить десять тысяч шиллингов.

Без единого слова Льюис достал бумажник, извлек из него десять банкнот и протянул автомеханику. Последовала краткая пауза. Владелец, бывший военный летчик-ас, от которого отвернулась удача, уставился на купюры. Слабый румянец проступил на его щеках.

– Да это же реальные деньги. Я такого не видел уже черт знает сколько времени. Мне противно их брать. Но машина ваша. Только имейте в виду кое-что важное, – серьезно предупредил он, складывая и убирая купюры, – если вас поймают с этой машиной, вы ее у меня не покупали. Вы ее украли.

– Точно, – согласился Льюис. – Я ее украл. А теперь заведите ее, пожалуйста. Я спешу.

Механик достал из багажника длинную пусковую рукоятку, наклонился и крутанул ее так, словно намеревался своротить гору. С пугающим звуком, похожим на взрыв, мотор ожил и взревел. Гараж, казалось, сотрясся до самого основания.

– Вот видите, – сказал бывший владелец автомобиля.

– Вижу, – ответил новый владелец.

Он крепко пожал механику руку и сел на водительское сиденье. Одно лишь прикосновение ступни к педали подарило ему ощущение необыкновенной мощи. Он включил низкую передачу. Когда Льюис выезжал из гаража, механик крикнул вслед:

– Будьте осторожны, мой друг! Я бы не хотел, чтобы вы погибли. На поворотах машина летит как птица. Но следите за ней на мокрой дороге, иначе она вас убьет.

Всего за минуту Льюис добрался до переулка позади дома. Он осторожно въехал в узкий проход, остановился у стены, стараясь производить как можно меньше шума, и заглушил мотор.

Еще минута – и он проскользнул в заднюю дверь, поднялся в свою комнату. Торопливо подошел к окну. Двое преследователей все еще стояли снаружи. Как долго они там пробудут, не предпринимая более активных действий, – это большой вопрос. Сейчас уже половина девятого. Сильвия наверняка проснулась. Льюис развернулся и постучал в ее дверь. Она немедленно открыла, полностью одетая.

– Доброе утро, – произнес он, стараясь держаться непринужденно. – Вы хорошо спали?

– Вполне, спасибо. – По контрасту с вчерашним эмоциональным всплеском, она держалась формально и отстраненно, глаза были сухими.

– Вы уже завтракали?

– Нет. – Она недолго помолчала. – Там снаружи двое мужчин – думаю, полиция. Это отбивает весь аппетит.

Льюис слабо улыбнулся:

– Не позволяйте этим двум идиотам вас запугать. Объявился наш друг Оберхоллер – предстал в совершенно новом свете. Должно быть, он подозревает, что мы остановились в одном из этих домов, где сдаются комнаты. Полагаю, он отправился за подкреплением, чтобы обыскать весь квартал. Так что, если вы готовы, можем уехать немедленно. Обещаю вам завтрак где-нибудь в сельской местности.

– Я готова, – угрюмо ответила она.

Льюису потребовалась всего минута, чтобы нацарапать записку домовладелице, где он выразил сожаление по поводу внезапного отбытия и благодарность за всю ее доброту. Он испытал угрызения совести за эти скупые извинения, но пообещал себе, что когда-нибудь позже вернется и должным образом загладит вину. Записку Меррид оставил на столе на видном месте. Затем они коротким путем побежали к машине. Выскользнув через черный ход, они услышали громкий, властный стук в переднюю дверь. Как раз вовремя, бесстрастно подумал Льюис. Он помог Сильвии перелезть через стену, усадил ее в машину и крутанул пусковую рукоятку.

То ли он делал что-то не так, то ли двигатель был слишком сложный, но Льюис крутил и крутил рукоять без всякого результата. В какой-то момент у него мелькнула пугающая мысль, что машина вообще не заведется. Однако он пытался снова и снова. Затем, когда лицо его сплошь покрылось холодным потом, автомобиль вдруг громыхнул, как целая батарея гаубиц. Тяжело дыша, Льюис бросился на сиденье, лихорадочно дернул ручку передач. Они сорвались с места и помчались со скоростью ракеты.

Этот район был Льюису совершенно незнаком. Идея состояла в том, чтобы выбраться из Инсбрука. Но, торопясь оставить детектива Оберхоллера позади, Меррид совершил грубый просчет: свернул на боковую дорогу, решив, что это выезд из города, и неожиданно оказался на главной городской магистрали. Возможности развернуться не было. Им пришлось влиться в поток машин, медленно продвигавшихся по загруженной улице. И почти сразу они застряли в плотной дорожной пробке.

Льюис вполголоса чертыхнулся. Низкая черная машина выглядела довольно подозрительно и даже на холостом ходу издавала звуки, привлекавшие внимание всех, кто оказывался неподалеку. Водитель без шляпы, одетый в свитер и плащ, был объектом любопытных взглядов. У Сильвии волосы были перевязаны носовым платком, чтобы не растрепались. Вместе они представляли собой пару, которая вряд ли долго останется незамеченной.

Время, казалось, тянулось бесконечно, но после продолжительного тревожного ожидания они выбрались из пробки, проползли в плотном потоке машин и наконец выехали из города.

Они попали на извилистую горную дорогу, бегущую в основном среди сосновых лесов. Льюис ехал быстро, не задействуя при этом мощность автомобиля и на четверть. За двадцать километров пути они миновали несколько деревенек, настолько живописных, что каждую можно было бы запечатлеть на почтовой открытке. Затем внезапно очутились в провинциальном городке с рыночной площадью и вполне приличными магазинами. Не заглушая мотор, Льюис притормозил у одного из самых больших магазинов. Выйдя из него через несколько минут, пересек площадь и наведался в молочную лавку. Когда он вышел, карманы его плаща заметно оттопыривались. Он вернулся на водительское сиденье почти мгновенно, словно и не покидал его. Нажимая сцепление и снова трогаясь с места, Льюис сказал:

– Я обещал вам завтрак в сельской местности. Скоро мы его устроим. Простите, но молоко, сливочный сыр и печенье – это все, что я могу предложить.

Напряженная и неподвижная, Сильвия сухо заметила:

– Не нужно было ради этого останавливаться. Скорее всего, нас преследуют.

– В любом случае мне надо было купить карту. Без нее мы наверняка описали бы великолепный круг и еще до сумерек наткнулись бы на Инсбрук, а в нем на человека, который представляется Оберхоллером.

– Герр Оберхоллер? – переспросила она тем же невыразительным тоном. – Вы говорили всерьез, когда упомянули его утром?

– Абсолютно. Коротышка-коммивояжер теперь продает совершенно новую линейку товаров.

По щекам Сильвии медленно расползлась краска стыда. После недолгих колебаний она решительно сказала:

– Сообщалось, что «Вена экитабль» наняла знаменитого частного сыщика, чтобы найти моего отца.

Льюис понимал, как тяжело ей было говорить ему это.

– Точно утверждать невозможно, но, полагаю, это и есть наш приятель, – непринужденно отозвался он.

– Я не понимаю! – Она удрученно прижала ладонь ко лбу. – Почему он нас не арестовал, не попытался как-то остановить, пока мы жили в гастхофе?

– Когда мы снова с ним встретимся, – мрачно улыбнулся Льюис, – я намерен задать ему тот же самый вопрос.

Сильвия снова погрузилась в молчание. Сегодня она держалась отстраненно, с едва уловимой нервозностью. Похоже, она решила контролировать каждое свое слово, каждый жест. Чем больше времени проходило, тем острее это ощущал Льюис. Через несколько километров он съехал с дороги на полянку в лесу и разложил завтрак на сухих сосновых иглах. И только тогда спросил:

– Я вас чем-то обидел? Мне казалось, мы все между собой прояснили.

– Так и есть, – уклончиво ответила она, отводя глаза.

– Тогда почему вы так странно себя ведете, так холодны и напряжены?

Она покраснела, потом побледнела, судорожно сглотнула. Но все-таки устремила на собеседника твердый взгляд:

– Мне жаль, если вы сочли меня странной. Вы знаете, что я вам очень благодарна и считаю вас своим другом.

Ответить на это ему было нечем, но от скрытого смысла этих слов у него неожиданно сжалось сердце. Решив полностью сменить тему, он медленно развернул купленную карту и разложил ее на земле перед собой. Изучив ее, указал на карте их теперешнее местонахождение:

– Мы вот здесь. Сразу за этим городком, Гарсбадом. А вот Брейнтцен. До него лишь около ста километров по прямой. Если двинемся в объезд для пущей безопасности, – его палец прошелся по тонким красным линиям, обозначающим проселочные дороги, – получится целых двести. Это расстояние мы легко преодолеем за четыре часа. Скорее всего, ваш отец не успеет прибыть до темноты. Если повезет, мы доберемся раньше его.

Она кивнула и тем же заученным, бесстрастным голосом сказала:

– Тем временем вы ничего не едите.

– Я отказываюсь завтракать без вас.

Наконец-то она подарила ему тень улыбки. Вместе они выпили молоко, съели сыр и печенье. Потом вернулись в машину. Там Льюис отдал Сильвии карту – чтобы она отслеживала маршрут – и снова взялся за руль.

Автомобиль, урча, катился по тихой дороге. Здесь, в низине, в воздухе уже ощущалось приближение весны. Ветер, обдувавший их щеки, был ласковым, будто ленивым. Они почти не разговаривали, воздух в кабине был словно наэлектризован едва сдерживаемыми эмоциями. Сильвия забилась в уголок как можно дальше от Льюиса, он даже не коснулся ее руки. Но между ними, казалось, была натянута невидимая вибрирующая струна. И как бы упорно ни сопротивлялась Сильвия, разорвать эту струну она не могла.

Избегая городов, они миновали пасторальные земли Арленна и Брюккена. На маленькой автозаправочной станции под деревней Хальзен залили в бак шестьдесят литров горючего. Размеренное, однообразное движение, рокот мотора убаюкивали до полусонного состояния. Но вдруг, когда они свернули в долину Лаара, Сильвия наклонилась к Льюису и сказала:

– По-моему, за нами едет машина.

Меррид выпрямил спину, пристально вгляделся в зеркало заднего вида, однако дорога сзади была пуста. Сильвия торопливо добавила:

– Я ее не видела. Но последние полчаса слышу звук мотора.

– Возможно, это эхо нашего.

Она с сомнением покачала головой. Льюис напряг слух, но не смог ничего разобрать за шумом собственной машины. Кажется, есть какой-то слабый ритмичный звук. Или нет. В этом состоянии неуверенности они доехали до вершины высокого склона. Льюис немедленно выключил двигатель и, пока машина по инерции катилась вниз, прислушивался к звукам сзади. Да, поверх шуршания их шин явственно доносился рокот автомобильного мотора.

Льюис обменялся взглядом с Сильвией.

– Там машина. Наверное, какой-нибудь местный фермер. Но лучше все-таки убедиться.

Он включил зажигание, но разогнался лишь до тридцати километров в час. Едущая за ними машина все не показывалась, хотя, напрягая слух, беглецы могли разобрать приглушенное гудение. Льюис сбросил скорость до десяти километров в час. Как только он это сделал, вторая машина, сначала замедлившая ход, выскочила на вершину склона и рванулась к ним, стремительно ускоряясь. Это был не фермерский фургон, а темно-зеленый казенный автомобиль, за лобовым стеклом которого виднелись фигуры, одетые в темно-зеленую казенную форму.

– Полиция! – тихо сказал Льюис.

Одновременно он яростно нажал на акселератор. Черный автомобиль рванул вперед, как пришпоренный конь. Через несколько секунд Льюис подстегнул его до шестидесяти и помчался вперед на возрастающей скорости.

Но машина преследователей тоже была быстрой. Коль скоро их обнаружили, они явно вознамерились не просто догнать, но и схватить добычу. Они разогнались до девяноста. И одновременно включили неумолчную сирену, превратившую сельскую местность в подобие бедлама.

Льюис мрачно стиснул зубы. Теперь, когда за ними гналась по пятам эта ракета, их положение снова стало опасным. Все зависело от быстроты его автомобиля, от слова, данного ему владельцем мастерской. Он тверже схватился за руль и пустил машину на полную мощность. Ее ответ был великолепен. Стрелка спидометра неуклонно поползла по своей орбите. Весь корпус автомобиля задрожал, как живое существо. Все быстрее, быстрее летели они вперед, пока бьющий в лицо ветер не превратился в ураган, а мелькавшие по обочинам деревья не слились в одну размытую полосу.

Примерно полторы минуты полицейская машина держалась за беглецами, а затем начала постепенно отставать. Сквозь гудящий в ушах ветер было слышно, что вой сирены затихает. Льюис мчался с той же головокружительной быстротой. Даже самое незначительное отклонение в сторону, малейшая ошибка убили бы пассажиров, но он не осмеливался уменьшить скорость. Сильвия сидела не шевелясь, как статуя.

Наконец машина преследователей исчезла из виду, сирена затихла. Продолжая ехать с той же скоростью, Льюис зорко поглядывал по сторонам. Внезапно впереди показался перекресток. Ударив по тормозам, Льюис свернул на проселочную дорогу. Еще два крутых поворота – и они запутались в сети извилистых тропинок, проложенных в безлюдной болотистой местности, среди чахлых кустарников. Но Льюис был даже доволен, что заплутал, понимая: с преследователями неизбежно произойдет то же самое.

Он знал, однако, что Брейнтцен находится на западе. Кружа в этом лабиринте, он неуклонно держался заданного направления, поглядывая на компас.

Примерно в два часа дня они обнаружили в этой жалкой, заросшей осокой глуши указатель, сообщавший, что до Мелкебурга пять километров. Льюис взглянул на карту. Мелкебург, город, лежавший на главной дороге, отстоял от Брейнтцена чуть больше чем на сто километров. Выбрав проселочные тропы, как предположил Льюис, они стряхнули преследователей и сократили себе путь километров на пятьдесят.

Этой информации ему было достаточно. Он медленно продвигался вдоль торфяников, пока на краю поля, поросшего камышом, не обнаружил заброшенный сарай. В этот бывший коровник, теперь бесхозный и пустой, он загнал машину, поставил ее на ручной тормоз и наконец смог расслабиться. Повернувшись к Сильвии, он изложил дальнейший план:

– Учитывая, как засуетилась полиция, нам лучше в дневное время держаться подальше от дорог. Стемнеет через пару часов. А до этого придется расположиться здесь. Можем беседовать, спать, петь или загадывать загадки. Жаль, что печенье и сыр закончились. Они бы сейчас очень пригодились.

Все еще держась отстраненно, как и весь день, она сказала с какой-то задумчивой печалью:

– Смотреть в лицо опасности – это просто. Смотреть ей в лицо с улыбкой – вот что гораздо сложнее. Между прочим, – добавила она, – вы прекрасно водите машину.

Льюис не мог признаться ей, что его веселость была поддельной, напускной, что таким образом он пытался побороть подавленное настроение, которое охватило их. Он сменил тему.

– О чем вы думали, когда мы мчались на такой скорости?

Она ответила ровным голосом:

– Только о том, что если нас убьют, то обоих.

Это заставило его замолчать. Он принялся обследовать салон автомобиля в надежде, что где-то завалялось печенье. Не завалялось. Но он продолжал искать и вдруг вскрикнул: на полочке под приборной панелью обнаружилась старая губная гармошка. Льюис многозначительно продемонстрировал ее своей спутнице:

– Вы не знаете, а ведь я музыкант. И вот мой инструмент. Что, если я поиграю? Это не причинит вам страдания?

По-прежнему странно глядя на него, она покачала головой.

Получив одобрение, он поднес к губам видавший виды инструмент, исполнил на пробу несколько гамм, а потом очень тихо заиграл старинные матросские песни, которые слышал мальчиком в кубриках отцовских судов. Он неплохо освоил это незамысловатое искусство, помогавшее отогнать скуку во время стоянок в многочисленных иностранных портах.

Сильвия слушала, понимая, что он играет только для того, чтобы ее отвлечь, но мелодии былых времен захватили ее. Когда он закончил, она сообразила, что, сама того не заметив, действительно отвлеклась от дурных мыслей.

– Должно быть, это прекрасно – ходить по морям, – произнесла Сильвия со вздохом, показывая тем самым, как горячо она мечтает о побеге. – Уплыть далеко-далеко, к незнакомым берегам.

– Вам нравится море? – спросил Льюис.

– Не знаю. У меня не было возможности это выяснить, – ответила она, поддавшись безотчетному порыву. – Моя жизнь не похожа на вашу. Я никогда не знала свободы, свежего воздуха, покоя на душе. Кроме, возможно, раннего детства, когда моя мать была жива. Я жила впроголодь, запертая за огромными высокими стенами. Иногда у меня даже не было возможности посмотреть на звезды.

Она резко оборвала себя и прижала ладонь к сердцу, словно пытаясь остановить этот поток страстных откровений.

Льюис молчал, размышляя о том, какую несчастную, какую трудную жизнь она вела, как в детстве ей приходилось вместе с отцом тайком переезжать из одного жилища в другое, задыхаться без свежего воздуха в городах; как совсем юной девушкой, вынужденно общаясь с сомнительными личностями, она старалась не подпасть под их влияние и постоянно боялась, что это все-таки произойдет. Она была словно цветок, пробивающийся среди сорняков. Он должен помочь ей, чего бы это ему ни стоило. Такова его окончательная, судьбой предначертанная цель.

Уже почти стемнело. Льюис как мог бережно завел машину и выехал задом из сарая – начался последний этап их путешествия.

Держась на ровной скорости, они проехали через Мелкебург и свернули на дорогу, ведущую в Брейнтцен. Хотя оба ничего не ели с самого утра, Льюис не осмелился заходить в магазин, чтобы купить продукты. Они уже были так далеко, они оторвались от погони и им так везло, что у него не было желания и дальше искушать капризную богиню удачи. Впрочем, в Магснере, проезжая по пустой площади, он заметил торговый автомат, где за несколько монет купил немного шоколада и сигареты. Сигареты были мерзкие, но шоколад слегка притупил чувство голода.

А потом, незадолго до одиннадцати часов, они поднялись на последний холм и увидели в долине место своего назначения. Брейнтцен был небольшим городком, но сейчас, в мерцающем свете звезд, поражал своей средневековой, почти магической красотой. Тонкие шпили, возвышающиеся над широкой рекой, мощеные улочки, извивающиеся в темной тени оборонительных стен. Пока путники любовались городом, раздался мелодичный перезвон колоколов, затем часы торжественно пробили одиннадцать.

Они мягко спустились с холма и въехали в Брейнтцен. Улицы были безлюдны, магазины закрыты, кафе стояли почти пустые. Городок выглядел так, словно здесь забыли отменить комендантский час и все добропорядочные граждане уютно почивали в своих постелях. Льюис без особых трудностей нашел Робертсплац, оттуда свернул на Блюменштрассе и остановил машину у дома под номером 17.

– Вот этот дом, – сказал он довольно мрачно. – А теперь попытаем счастья с герром Шварцем, верным другом Стива.

Оставив Сильвию в машине, он вышел на тротуар и постучал в дверь дома номер 17. Это было довольно аляповатое старое здание, наполовину лавка, наполовину жилье, с остроконечными фронтонами и тяжелыми деревянными балками. Дверь, утыканная гвоздями, выглядела достаточно крепкой, чтобы выдержать осаду. Над нею висела старинная вывеска из кованого металла: «Йохан Шварц, антиквар».

Довольно долго на стук Льюиса никто не отвечал. В тот момент, когда он собрался постучать снова, дверь осторожно приоткрылась на несколько дюймов и в щели показалось лицо служанки.

– Герр Шварц дома?

– Да, сэр, он дома. – Голос девушки слегка дрожал.

– Я хотел бы с ним увидеться.

Последовала пауза.

– Вы тот джентльмен, которого он ждет?

У Льюиса даже сердце екнуло от облегчения.

– Да, милая, я герр Меррид, – торопливо сказал он. – Передайте своему хозяину, что мы с дамой ждем. Передайте ему, что это срочно.

Служанка бросила на Льюиса испуганный взгляд, кивнула. Потом исчезла. Снова им пришлось ждать. Льюис тревожно оглядывался по сторонам.

Внезапно послышались шаги, и на пороге возник пожилой мужчина, сгорбленный и бородатый. Он молча уставился на гостей. Затем голосом, в котором звучала меланхоличная покорность судьбе, хозяин дома сказал:

– Пожалуйста, входите. Я герр Шварц. Я ждал вас.

В следующую минуту Льюис с Сильвией вошли в дом. В темной прихожей пахло сыростью. Дверь за ними захлопнулась, с лязгом опустилась решетка. Наконец они были в безопасности. Льюис благодарно протянул руку для пожатия:

– Не могу передать словами, как мы рады, что застали вас дома, герр Шварц. Вы очень добры, что впустили нас.

– Не благодарите меня, пожалуйста, – угрюмо ответил старик. – Если я впустил вас, то только потому, что мне так велели.

Он распахнул внутреннюю дверь и осторожно провел их в маленькую заднюю комнату. И тут лицо Льюиса внезапно окаменело. На потертых стульях сидели мрачные Стив и Конни. А рядом с ними, с непроницаемым лицом глядя на Льюиса, стоял детектив Оберхоллер.

Глава 13

Вернувшись накануне в гастхоф и не найдя там Льюиса, Карл впал в ярость. Слоняясь по дому – у него высвободилось достаточно времени, чтобы вновь и вновь обдумывать случившееся за последние сутки, – он чувствовал себя униженным и обманутым. Особенно мучительным было воспоминание о драке у хижины. Он сжимал кулаки и играл мускулами, следя за дорогой, ведущей из долины в горы.

– Черт бы его побрал! – повторял он вполголоса. – Почему этот тип не вернулся?

Карл решил, что просто обязан выпить, чтобы успокоить уязвленные чувства и скоротать время ожидания. Он глотнул кюммеля[54], потом еще. Затем быстро влил в себя несколько порций подряд. Он решил, что ликер пошел ему на пользу, восстановив правильные нравственные ориентиры. Карл нечасто прикладывался к алкоголю, но если уж начинал, то поглощал его беззаботно, как воду.

Сгорбившись над своим стаканом у окна в столовой, он постепенно осознал, что в углу, почти скрытая тенями, сидит фрейлейн Руди и задумчиво его разглядывает.

– Ну, – сказал он, – и чем вы там занимаетесь?

– Я думаю.

– И о чем же вы думаете?

– Кое о чем важном.

– Ха! Это значит – ни о чем.

Она улыбнулась своей безмятежной уклончивой улыбкой и покачала головой – странная изможденная фигура, похожая на больную марионетку. Сегодня она казалась еще более нездоровой, чем когда-либо.

– Напротив, это значит – много о чем. Видите ли, в последнее время мне особо нечем заниматься. Возможно, поэтому мои мысли так отчетливы. Вы удивитесь, если я скажу, что думала о вас?

Он рассмеялся:

– Вовсе нет, фрейлейн, вовсе нет.

– Не заблуждайтесь на мой счет. Я думаю о том, как вы глупы. И как мне жаль, что вы так глупы.

– Чего? – Он уставился на нее, застигнутый врасплох.

– Зачем вы ломаете себе жизнь ради женщины, которая вас не любит?

Его обветренное лицо сильно покраснело.

– Вранье!

– Это правда. И ее жизнь вы тоже ломаете.

Эдлер выругался. На мгновение показалось, что он запустит в голову собеседницы пустым стаканом. Но он взял себя в руки, налил еще и оскалил зубы:

– Что-то еще?

– Да, кое-что. Вы напиваетесь. И это в такое время, когда нужны все ваши умственные способности.

– Да неужели? – Он скривился. – И для чего же нужны все мои умственные способности?

– Задайте этот вопрос самому себе. Или герру Оберхоллеру, когда снова его увидите.

– Герру Оберхоллеру? – тупо переспросил Карл.

– Конечно, это не настоящее его имя, – спокойно продолжала Руди. – Его настоящее имя совсем другое. Он из полиции.

– Из полиции? – снова повторил швейцарец, как попугай. – Еще одна грязная ложь!

Руди была непоколебима:

– Я видела его в Вене. Он важная персона. Высокопоставленная. Я давно рассказала бы вам об этом, если бы вы обращались со мной прилично… хотя бы чуточку вежливо.

Карл Эдлер нахмурился и уставился на девушку, пытаясь прочесть ее мысли и сосредоточиться.

– Если так, уж я-то найду что ему сказать, когда он явится на ужин.

– Не явится, – безмятежно произнесла Руди. – Он покинул гастхоф после обеда, чтобы последовать за вашими друзьями. Но на его место придут другие полицейские. Я не слепая, не глухая, не тупая. Я знаю, что вы задумали. И все-таки вы сидите здесь и пьете. Тот длинный американец не стал бы пить в таких обстоятельствах.

– К черту американца! – взревел Карл. – И вас тоже к черту! Я вам не верю. Я не верю ни одному слову, вылетающему из вашего лживого рта.

Он насупился, рывком поднялся со скамьи и, размашисто шагая, покинул комнату.

Когда он ушел, фрейлейн Руди с легкой грустью пожала худыми плечами. Потом завела свой любимый патефон, заиграла тихая музыка. Прошел час, затем другой. Поужинала она в одиночестве. Столовая опустела. Супруги Шатц уехали два дня назад. В гастхофе не осталось ни одного постояльца, кроме нее. Антон – наверное, самый неразговорчивый человек на земле – молча бродил по дому, как нервный призрак. Но что-то было у него на уме, он чего-то боялся.

А потом, примерно в половине одиннадцатого, прибыл Генрих и попросил вызвать Карла.

– В чем дело? – поинтересовался Антон, перекручивая свои длинные костлявые пальцы, пока не захрустели суставы.

– Услышите, – многозначительно откликнулся Генрих, напустив на себя важный вид. – Но сначала – где герр Эдлер?

Антон позвал Карла, и тот пришел в столовую, не очень твердо держась на ногах. Швейцарец уставился на Генриха налитыми кровью глазами:

– Ну? Чего надо?

– Простите, герр Эдлер, – сказал Генрих чуть менее напыщенно. – У меня послание для вас, телеграмма. Я примчался на всех парах, рискуя головой. Вы увидите, в телеграмме упоминается награда.

– Покажи мне.

– Но, герр Эдлер, награда…

Карл вырвал телеграмму из рук Генриха. По мере того как он ее читал, лицо его становилось все более раздраженным. Он в ярости уставился на кучера.

– Что ты об этом знаешь?

Генрих испуганно описал в подробностях все случившееся на станции Лахен: арест Конни и Стива, бегство Льюиса и Сильвии. Наблюдая за реакцией слушателей, он приободрился, живо вообразив себе обещанную награду.

Когда он закончил, наступила тишина.

– Значит, – странным голосом произнес Карл, – они сбежали вместе, эти двое.

Антон вмешался с внезапной нервозностью:

– Все очень серьезно, Карл. Эти полицейские в Лахене! И должен сказать вам: сегодня днем здесь появились двое мужчин из Таубе. Они пришли на лыжах, сказали, что заблудились. Но я уверен, это были… – Антон выразительно всплеснул руками.

– Заткнитесь!

– Но доброе имя моего дома…

– Заткнитесь! – снова рявкнул Карл. – Я уеду из вашего дома, его доброму имени ничего не сделается. Мне нужно в Брейнтцен. – Он бросил злобный взгляд на смятую в кулаке телеграмму. – К завтрашнему вечеру! Хочу сказать пару ласковых этому американцу, который сбежал с моей невестой.

– Но, герр Эдлер, – возразил Антон, – как же полиция? Вы должны их остерегаться.

– С какой стати я должен остерегаться полиции? Я умнее, чем чертовы полицейские! – Он повернулся к Генриху. – Слушай, ты! Ну-ка отправляйся в старую хижину на Кригеральпе. Раз уж весь мир, похоже, в курсе дела, зачем скрывать дальше? Двигай туда и приведи старика, который там сидит. Скажи ему, что ты от меня. Скажи, что на рассвете мы отправляемся в Брейнтцен.

– Но, герр Эдлер, в телеграмме говорится, что…

– Да получишь ты свою грязную награду. Иди уже поскорее, а то голову проломлю.

Когда Генрих ушел, Карл упал на скамью, потребовал себе бутылку кюммеля и продолжил пить, сладострастно накручивая себя, так что его ярость достигла уже поистине вселенских масштабов.

Он провел в столовой всю ночь, лелея горькую обиду на Льюиса, строя пьяные планы, как им попасть в Брейнтцен. Примерно в шесть утра вернулся Генрих и привел с собой Профессора. Хотя на вид Аллвин заметно осунулся, но своих вальяжных манер, похоже, совершенно не растерял.

– Так-так, мой дорогой мальчик, что я слышу? Нам навязывают свое общество люди, которых я предпочел бы не упоминать? Мы отправляемся в нашу маленькую экспедицию?

Карл перевел на Профессора покрасневшие глаза и смерил его взглядом с головы до ног.

– Заткнитесь, – проронил он свое любимое присловье. – В этой, по вашим словам, экспедиции я главный. Если понадобится что-то сказать, говорить буду я.

– Но, мой дорогой Карл…

– Я вам не дорогой Карл. А вы мне не дорогой Профессор. Вы просто дешевка, старый жулик. Нет, даже меньше. Вы просто багаж, который я должен доставить в Брейнтцен, чтобы жениться на Сильвии. Вот и ведите себя как багаж. – Он вдруг повысил голос: – Слышите? Идите за мной по пятам, не задавайте вопросов и, черт вас побери, не подлизывайтесь.

Профессор бросил на Карла быстрый взгляд и промолчал.

– Так-то лучше, – сказал Карл. – А теперь давайте готовьтесь, да поживее. У нас впереди двадцать пять километров, и все пешком. Himmel! Когда я задумываюсь, на что приходится ради вас идти, мне хочется вырвать вашу гнилую печень.

Антон, кажется способный на что угодно, лишь бы поскорее избавиться от нежеланных гостей, подал скудный завтрак. Профессор поел совсем немного, Карл вообще ничего. Но последний с лихвой компенсировал это бутылкой кюммеля.

– Все, я готов, – заявил он, выпятив грудь. – Бог мой! Да я бы сейчас сразился со всей полицией и всеми американцами в Австрии, вместе взятыми.

Они отправились в путь примерно в семь часов. Руди следила за ними из окна своей спальни, и при виде Профессора, который сильно отставал, ее глаза затуманились жалостью. Антон с облегчением захлопнул за ними дверь. Утро было приятным и свежим, в воздухе уже пахло весной. Снег на тропе местами подтаял. И время от времени с высоких пиков доносился слабый шорох, словно кто-то сыпал сахар на барабан. Взглянув наверх, можно было разглядеть, как этот «сахар» вдруг низвергается с гор бурными потоками. Конечно, это был не сахар, а снег, тонны тающего снега, обрушивающиеся вниз по склонам. Начался сход лавин, и теперь он не прекратится еще несколько следующих недель.

Путники отправились не по дороге в Лахен, а по западной тропе, бегущей вдоль лощины. Карл шел в нескольких шагах впереди. Он молчал, его огромные лыжные ботинки оставляли следы на поблескивающем снегу. Профессор следовал за ним, как собака, притихший и встревоженный. Примерно через два часа им стали попадаться маленькие шале, одинокие фермы в низинах. Затем они увидели скопление домов – деревню Таубе. Карл резко остановился, уставился вниз, на косые крыши, и заявил:

– Спускаемся. Я хочу выпить.

Профессор, оцепенев от страха, воззрился на своего спутника.

– Я далек от мысли вам перечить, мой дорогой юноша, – запинаясь, проговорил он. – Но мне кажется, если мы пойдем в деревню, то нас увидят, а это рискованно. Разве не мудрее продолжить путь поверху вдоль этого гребня?

– Ja, ja, может, и мудрее, – передразнил Карл. – Но меня мучает жажда. Дьявольская жажда, вообще-то.

– Но, Карл…

– Заткнитесь. Я вам сказал: вы – багаж. У меня есть друзья в Таубе. У меня везде есть друзья, которые меня любят и восхищаются мной. Если там ошивается полиция, уж я-то им покажу.

И он начал спускаться по склону ущелья.

Выбора не было. Сдавшись, бледный и обуреваемый дурными предчувствиями, Профессор последовал за ним.

Деревня представляла собой единственную кривую улицу, в одном конце которой стояла церковь, а в другом гостиница. Церковь Карл проигнорировал. Напустив на себя чванливый вид, он зашагал в гостиницу.

– Эй! – завопил он, стуча кулаком по барной стойке. – Что, никто не принесет мне выпивку?

В ответ на призывы Карла появился мужчина в фартуке, встретивший его вздорные крики не слишком сердечно. Профессор без энтузиазма заказал пиво. Эдлер – неизменный кюммель.

Все могло бы закончиться хорошо, если бы Карл удовлетворился одной порцией. Но он потребовал еще. И прежде чем успел прикончить следующую, в гостиницу вошли двое мужчин в зеленой форме и непринужденно уселись за столик у дверей.

Бросив на них испуганный взгляд, Профессор побелел как полотно.

– Ради бога, пойдемте отсюда, – пробормотал он своему спутнику. Но Карл, накачанный алкоголем, острее, значительно острее, чем когда-либо, ощутил, что он «умнее полиции». Осторожность его покинула. Душа просила, даже требовала стычки. Он уставился на полицейских, оскалившись с бульдожьей свирепостью.

– Никогда раньше не видел здесь этих зеленых Schweinhünden[55], – громогласно сообщил он Профессору.

Это было так бессмысленно, так безумно глупо, что Профессора сотрясла дрожь ужаса и гнева.

Полицейские сделали вид, что ничего не заметили, и это само по себе было крайне подозрительно. Более высокий – крупный мужчина с жесткими чертами лица, костлявым носом и холодными светлыми глазами – что-то вполголоса сказал своему напарнику. Вот и все.

Не будь Карл безнадежно пьян, ему бы и во сне не приснилось, что он может так себя вести. Еще несколько минут он продолжал изрыгать грубые оскорбления. Потом махнул рукой, показывая, как ему отвратительны полицейские, не желающие поддаваться на провокации, бросил на стойку монету в оплату за выпивку и повернулся, чтобы уйти.

Но когда он дошел до двери, высокий полицейский поднялся на ноги.

– Разрешите представиться, – сказал он с ледяной вежливостью. – Я сержант Хюбнер. А это мой друг капрал Брандт. Не могли бы и вы назвать ваши имена?

Карл выпятил подбородок:

– А не пошли бы вы к черту?!

– Возможно, чуть позже, – ответил носатый. – Сначала я должен сообщить, что мы ищем двух мужчин, по описанию очень похожих на вас.

– Да ну?

– Ну да. Настолько похожих, что я вынужден попросить вас пройти с нами.

Вместо ответа Карл выбросил вперед кулак, угодил полицейскому в нос, и Хюбнер отлетел назад. Зацепившись своими длинными ногами за стул, он рухнул, ударился затылком об пол и затих. В тот же момент его напарник вскочил на ноги, вытаскивая из кобуры револьвер. Карл, издав возбужденный вопль, жестоко пнул его в живот. Застонав от боли, второй полицейский тоже свалился.

– Видали?! – вскричал Карл. – Вот что я думаю о полиции!

Профессор уже выбежал за дверь, и Карл последовал было за ним. Но тут второй полицейский приподнялся на локте, морщась от боли, и выстрелил, не прицеливаясь, из своего револьвера.

Пуля настигла убегающего Карла. Его рука машинально взлетела к боку. Но он все равно не остановился.

– Боже! – сказал он. – Этот мерзавец меня подстрелил.

Профессор бросил на него испуганный взгляд:

– Ранение серьезное?

– Нет, – выдохнул Карл. – Слабо я его ударил, надо было вырубить совсем.

Несмотря на свои заверения, что с ним все в порядке, Карл передвигался с трудом. Когда они поднялись на край ущелья, он вынужден был остановиться, хватая ртом воздух, закашлялся, и изо рта у него потекла кровь.

– Ничего себе! – сказал он.

Профессор исступленно заламывал руки, не зная, что делать.

– Если бы мы только не спускались в деревню, – безостановочно сетовал он.

– Я хотел выпить, – упорствовал Карл. – Святой Антоний, я и теперь хочу.

Профессор оглянулся, лихорадочно размышляя. Пока за ними никто не гнался. Полицейские были выбиты из строя – по крайней мере на время. Но вероятно, во всех деревнях в округе уже выставлены посты. С его точки зрения, у них оставался единственный шанс – вернуться в горы. В горы, которые так долго давали ему приют.

Поддерживая Карла под руку, старик двинулся по верхней тропе. Он смутно надеялся, что доберется до гастхофа, таща раненого. Но они не прошли и километра, когда он понял, что им это не удастся. Карл мешком висел на его плече. Карл, а не он превратился теперь в багаж. А потом швейцарец споткнулся и осел в снежную кашицу.

– Загребаю ногами, как снеговой плуг, – прокашлял он.

Профессор видел, что Карл побелел от потери крови.

– Позвольте мне вас перевязать!

Ответ раненого был едва слышен:

– Кровь внутри. Но всё пытается выйти.

Он выкашлял алую пенную струйку, белки его глаз странным, непостижимым образом закатились вверх. И в этот момент Профессор понял, что Карл сейчас умрет. Он содрогнулся всем телом. Пусть Аллвин и был преступником, но к такому он не привык. Его лицо исказилось каким-то детским недоумением. Руки беспокойно задвигались. Он наклонился. И прошептал, запинаясь:

– Могу я что-нибудь для вас сделать?

– С меня хватит.

Это были последние слова Карла. Наступила долгая, мучительная тишина. Происшедшее казалось невероятным, ужасно глупым. Совсем недавно Эдлер хорохорился в баре. А теперь такое… Внезапно Карл снова закашлялся. Его рот приоткрылся, голова поникла на плечо, а потом он рухнул на бок в сугроб.

Профессор выпрямился, потрясенный страшными чарами смерти. Он безотчетно протер руки горстью мокрого снега, постоял, бесцельно глядя вниз. Потом, казалось, вспомнил о своем собственном положении. Бросил последний взгляд на тело Карла и заспешил по тропе.

Он преодолел примерно три километра пути, по которому еще недавно шел за Эдлером. Глядя на цепочку следов Карла, Аллвин впал в истерическое состояние. Он начал осознавать, какой выбор перед ним стоит. Возвращаться в гастхоф было бесполезно. А до Брейнтцена он, скорее всего, не доберется. Единственная его надежда – безлюдье этих гор. Если он двинется вверх и наискосок, возможно, придет прямо к своей хижине. Подумав так, он решительно сошел с тропы и начал подниматься по склону. Идти по тающему снегу было трудно. Но он настойчиво пробивался, барахтаясь в сугробах и постепенно взбираясь все выше, с каждым шагом увеличивая расстояние между собой и кошмарным происшествием в Таубе.

Добравшись до первого хребта, он выпрямился, отер лоб, довольный своим успехом, посмотрел назад. И мгновенно поймал взглядом несколько маленьких темных фигур, медленно двигавшихся в отдалении. В ту же секунду из деревенской церкви донесся тревожный перезвон колоколов.

Лишившийся обманчивой уверенности в собственной безопасности, Профессор пригнулся, чтобы не вырисовываться над линией хребта. Вот теперь следовало торопиться по-настоящему. Согнувшись в три погибели, он начал карабкаться вверх все быстрее и быстрее. С добрых полчаса он надрывался, не осмеливаясь оглянуться. А когда решился, у него сердце ушло в пятки или, можно сказать, в промокшие ботинки. Невероятно, но поисковая партия его настигала. Пятеро мужчин, рассыпавшись веером, стремительно приближались. Он уже мог разглядеть главного среди них. То был Хюбнер, высокий сержант полиции, собственной персоной.

Профессор окончательно перестал соображать. Да, он был «человек мира», но это был не его мир. Движимый одной-единственной мыслью – скрыться из виду, он начал, как перепуганный заяц, карабкаться прямо в гору. Продвигаться было на удивление легко. Он наткнулся на слоистую тропу, схожую с руслом пересохшей реки, усеянную буграми замерзшего снега, крупными, как булыжники, на них было удобно ставить ноги. Время от времени снежные хлопья пролетали мимо его лица, словно дуновение морского тумана. Но он не обращал на них внимания. Как не обращал внимания на то, что его преследователи кричат все громче. Не думая ни о чем, кроме бегства, он не услышал и предупреждающих нот, звеневших в этих криках.

А потом все вопли слились в один, оглушающе мощный:

– Лавина! Лавина!

На беглеца опустился туман, густо посыпались какие-то мелкие ледяные частицы. Слабый гул, похожий на отдаленный раскат грома, усилился и приблизился. А затем снег вспенился вокруг Профессора и сбил с ног, как кеглю. Теперь закричал он, но его крики были так же бесполезны, как и крики преследователей. Мужчины внизу бросились врассыпную, а Профессора безжалостно смел с тропы снежный каскад. Внезапно, когда он уже приготовился к тому, что вся эта белая масса поглотит и уничтожит его, странной игрой случая его подбросило и отшвырнуло в сторону. Каким-то чудом он вывалился из основного потока лавины и замер, погребенный под снегом, ошарашенный и едва живой, но совершенно невидимый для преследователей. Он зажмурился, слыша, как грохочущий поток летит мимо него. А потом потерял сознание.

Чуть ниже, стоя на боковом гребне, сержант и четверо его помощников наблюдали за лавиной в завороженном молчании. Помощники были из Таубе – крестьяне, которых Хюбнер наспех собрал для поисковой экспедиции.

– Ну что ж, – наконец сказал один, – с ним покончено.

– Я видел, как его закрутило, – добавил второй, крестясь в благоговейном ужасе. – Секунда – и нет человека!

– Mein Gott! – вступил третий. – Подумать только, сержант, и он, и Карл – оба погибли!

– Ба! – угрюмо откликнулся Хюбнер. – Эдлер вечно лез на рожон, ему суждено было сдохнуть как собака. Он заслужил такой конец за то, что пнул моего товарища в живот. Но этот старый дурак-англичанин – он-то зачем загубил свою жизнь?

– Мы кричали, предупреждали.

– Да, мы кричали. – Все мрачно покивали, оправдывая себя.

– Кричали там или не кричали, а мое начальство не обрадуется, – проворчал сержант. – Как и все эти люди в Вене. Они хотели заполучить старика живым. Хотели узнать у него, где те штуковины, что он украл.

Последовало молчание. Затем третий крестьянин заметил:

– Мы все же можем поискать его труп.

– И как мы это сделаем под таким снегом? – возразил первый. – Если начнешь сейчас, может, откопаешь его лет через десять, вмерзшего в ледник. И тогда он тебе как пить дать расскажет, где припрятал добычу.

– Тем не менее мы должны поискать, – подытожил сержант. – Хотя бы для того, чтобы сказать, что мы попытались.

Полчаса спустя, когда низвергающийся снежный поток остановился, они осторожно поднялись по склону и приступили к поискам. Но эти поиски были в лучшем случае беспорядочными. Каждый знал, насколько бесперспективны его труды, каждый верил, что, если гора забрала кого-то, она не вернет свою жертву.

Вскоре после того, как солнце достигло зенита, сержант нетерпеливо воскликнул:

– Хватит! Это бесполезно. Возвращаемся. Мы должны забрать тело Эдлера и отвезти его в гастхоф. Там и будет проводиться расследование.

Когда тени на затоптанном снегу начали удлиняться, пятеро мужчин спустились с горы и сделали то, что велел им сержант.

Глава 14

В задней комнате дома, принадлежащего герру Шварцу, маленький щеголеватый детектив, представлявшийся Оберхоллером, не сводил глаз с Льюиса. Видимо, он заметил, что молодой американец лихорадочно осматривает комнату, и мрачно предупредил:

– Если подумываете о побеге, герр Меррид, я вам не советую. Вряд ли вы обнаружите, что оно того стоило.

Его глаза, не прячущиеся теперь за стеклами пенсне в золотой оправе, смотрели пронзительно, да и сам он превратился в совершенно иного персонажа: утратил застенчивость и благодушие, приобрел жесткость, собранность и офицерские повадки.

– Не забывайте, в каком вы все оказались положении. Не забывайте, что вы мои пленники. Если откажетесь подчиняться, я добьюсь вашего ареста. – Он перевел взгляд на антиквара, и его голос зазвучал несколько более вежливо. – Тем временем, герр Шварц, отведите мисс Аллвин наверх, в комнату, которую я для нее предназначил. Не сомневаюсь, что она устала после сегодняшних затянувшихся упражнений.

Сильвия бросила на Льюиса беспомощный, погасший взгляд. Опустив голову, она направилась к двери за герром Шварцем. Конни со смиренным видом обратилась к детективу:

– Могу я пойти с ней?

Тот кивнул, ничего не сказав. Оставшись в обществе Льюиса и Стива, он еще какое-то время помолчал. Потом, чопорно соединив кончики пальцев, сурово заявил:

– Герр Меррид, должен вас уведомить, что ваше положение чрезвычайно серьезно. Теперь вы имеете дело не с местной полицией, от которой вы так ловко ускользнули, выставив ее на посмешище. Вы имеете дело со мной, частным детективом из Вены. – Он сделал впечатляющую паузу. – И нельзя сказать, что я вас не предупреждал. Я вас предупреждал в гастхофе. Вы от меня отмахнулись. Располагая всей информацией об обстоятельствах дела, вы обдуманно и намеренно стали сообщником в краже, которая превратилась в нечто большее, чем кража. Герр Меррид, мой долг сообщить вам, что Карла Эдлера застрелили сегодня утром в Таубе при попытке оказать содействие разыскиваемому Джорджу Аллвину. А также, – детектив снова с надлежащей торжественностью сделал паузу, – сам Аллвин был застигнут лавиной во время бегства от представителей правосудия. Он тоже мертв.

В комнате повисло тяжелое молчание. Льюис уставился на сыщика, потрясенный двойной трагедией. Ему не сразу удалось полностью ее осознать. Тишину нарушил Стив:

– Видишь, поэтому мы здесь, Льюис. Когда герр Оберхоллер сегодня днем сообщил нам новости, не было смысла что-то от него скрывать. Я рассказал ему, что мы договорились встретиться в Брейнтцене. И решил тоже приехать сюда и покончить со всей этой проклятой историей.

Льюис по-прежнему молчал. Теперь он думал о Сильвии и обо всем, что обещал для нее сделать.

Тревожно нахмурившись, Стив всмотрелся в лицо друга и добавил:

– Для девушки это удар. Она любила старика. Но ей будет гораздо лучше без него. И прошу тебя, вспомни, что мы еще не выбрались из этой чертовой передряги.

Льюис медленно перевел взгляд на детектива:

– Что будет с мисс Аллвин?

Тот пожал плечами:

– Боюсь, нечто для нее неприятное. Тем более теперь, когда ее отец умер. Я взялся за работу по просьбе компании «Экитабль». Одной из моих целей – я бы сказал, главной целью – было возвращение украденных изумрудов. Вот почему я все это время наблюдал, не предпринимая никаких шагов для ареста герра Аллвина. Еще до вашего появления в гастхофе «Хоне» я знал, что он скрывался в той хижине. Однажды ночью, когда он спал, саму хижину, всю его одежду и другие вещи тщательно обыскали. Но изумрудов там не было. Не обнаружились они и в апартаментах, которые он занимал в Вене. Их тоже обыскали вдоль и поперек. Поэтому я ждал зацепки, какого-то знака, указывающего на местонахождение драгоценностей, возможного прибытия сообщника. – Он помолчал, многозначительно приподняв плечи. – Теперь я убежден, что изумруды были переданы кому-то сразу после кражи. Деньги потрачены, драгоценности исчезли. И за все ответствен герр Аллвин. Как вы думаете, можно ли ожидать от моих клиентов сочувственного отношения к его дочери?

– Но она тут совершенно ни при чем, – сказал Стив. – Деньги потратил он. Вы ничего не можете ей сделать.

– «Не можете»! – передразнил детектив. – Вам следовало бы трижды подумать, прежде чем произносить такие слова. И в обычные времена ей пришлось бы нелегко. А сейчас может быть еще хуже.

Льюис покусывал губу, сдвинув брови в глубоких и горьких раздумьях. Наконец он, похоже, принял решение.

– Какова была стоимость… – размеренно произнес он, – рыночная стоимость украденных изумрудов?

Сыщик ответил кратко:

– Приблизительно четыреста тысяч шиллингов. Они были приняты в залог под существенно меньшую сумму. Но поскольку камни имеют историческое значение, в бухгалтерских книгах моего клиента их стоимость обозначена как четыреста тысяч.

– Сколько это в нашей валюте?

– Почему вы… – Детектив выглядел озадаченным. – Сто тысяч долларов.

Льюис сел за стол и достал из внутреннего кармана авторучку и чековую книжку. С бесстрастным выражением лица он выписал чек.

Детектив взял чек и пробежался по нему ошеломленным взглядом. Затем постепенно черты его лица смягчились. Он потер подбородок, взглянул на Льюиса, потом на чек, снова на Льюиса.

– Мой дорогой сэр! – провозгласил он с необыкновенным оживлением. – Вы возместили ущерб! Королевский поступок! Это полностью меняет характер дела. Вряд ли нужно объяснять, как…

– Пожалуйста, не говорите ничего, – перебил его Льюис. – Я купил ваши иллюзорные изумруды, вот и все. Надеюсь, мисс Аллвин больше никто не побеспокоит?

– Как я и собирался сказать, мой славный мистер Меррид, ваша необычайная щедрость может иметь только один результат. Я уверен, теперь мои клиенты отзовут дело. Более того, я даю вам безусловные гарантии, что сам улажу все формальности.

– Значит, мисс Аллвин будет свободна и сможет покинуть страну?

– Даю вам слово!

Последовала короткая драматичная пауза. Потом Льюис спросил:

– Вам еще что-нибудь от меня нужно? Если нет, пожалуй, пойду спать.

– Да-да, конечно! – экспансивно воскликнул коротышка. – Уверен, вы очень устали. А в этом доме множество помещений для проживания. Я же тем временем свяжусь со своими нанимателями в Вене. К завтрашнему дню, – улыбнулся он, – надеюсь получить великолепные новости, касающиеся всех заинтересованных лиц.

Льюис кивнул и, пожелав всем доброй ночи, вышел из комнаты. Служанка проводила его в спальню наверху. Сняв ботинки и пальто, он выключил свет и полуодетым рухнул на кровать. Однако, несмотря на усталость, заснуть не мог. Множество противоречивых мыслей не давали ему покоя. Вся эта история началась как увлекательное приключение. А закончилась бессмысленно – трагическими смертями. И все его позерство, все попытки сыграть в благородного и храброго рыцаря разбились об унылую обыденность сделки. Будь он и правда героем исторического романа, пронесся бы с Сильвией через границу, как какой-нибудь блистательный Лохинвар[56]. Но реальность заключалась в том, что он расписался в чеке, купив любимой свободу, как лавочник.

Он беспокойно ворочался на узкой кровати. Мысль о том, что его поступок был щедрым и великодушным, ни разу не пришла ему в голову. Он мрачно насмехался над собой. И все же, несмотря на презрение к себе, ему пришлось неохотно признать, что другого выхода не было.

Ближе к утру он забылся в легкой дремоте и проснулся в восемь часов. День был серый, пасмурный. Льюис встал, побрился и тихо спустился вниз, надеясь узнать, чем закончилось посредничество «Оберхоллера».

Там, в задней комнате, где на круглом столе, накрытом теперь белой скатертью, был сервирован скромный завтрак, Льюис нашел Сильвию. Горничная налила ей чашку кофе. Но гостья не обратила на это внимания. Она сидела, поставив локти на стол, и смотрела прямо перед собой.

Внезапно, словно повинуясь какому-то внутреннему порыву, она повернулась и увидела стоящего в дверях Меррида. Ничто не изменилось в ее лице – оно осталось таким же печальным. Мгновение они смотрели друг на друга.

– Примите мои соболезнования, – запинаясь, произнес наконец Льюис, – по поводу вашего отца. И Карла.

Его слова были полны сочувствия. Сильвия едва заметно наклонила голову, но ничего не ответила. Она словно возвела между ними барьер, не желая даже видеть Льюиса в этой комнате. Однако он не сдвинулся с места.

– Я не знаю, каковы ваши планы. Но хотел бы помочь вам во всем, что вы намерены сделать.

Она мрачно взглянула на него:

– Делать мне нечего. Меня вычеркнули. Они даже не хотят меня допрашивать.

– Я рад, – сказал он тихо.

Ее поза стала еще более напряженной.

– А я не рада. Мне хотелось бы занять свое место рядом с отцом. И с Карлом. Они пострадали. Я – нет. Кое-кто вмешался, хотя его об этом не просили, меня будто завернули в мягкую вату и вытащили из беды. Даже детектив улыбается мне. Его почтительность внушает отвращение.

Взгляд Льюиса потяжелел. Итак, она знает. И если она так к этому отнеслась, его предположения были верны. Он немного помолчал. Сам того не желая, он воспринял реакцию Сильвии как не вполне справедливую.

– Вы бы предпочли отправиться в тюрьму? – услышал он собственный голос.

Она еще крепче сжала губы, но потом проронила:

– И сохранить самоуважение.

Это задело его за живое.

– Думаете, сейчас время геройствовать? Существует такая вещь, как простой здравый смысл.

Она густо покраснела, часто задышала, столь же огорченная, как и он.

– Я не рождена для того, чтобы следовать здравому смыслу. И не рождена для того, чтобы меня покупали!

Последовала пауза, полная острейшего напряжения. Сквозь болезненные удары своего сердца Льюис услышал шаги наверху. Это Конни готовилась спуститься к завтраку. Уязвленный и злой, он понял, что не может столкнуться с житейской прозой. Буркнув слова извинения, развернулся на каблуках и вышел из дома.

Он прошел по улице лишь несколько шагов, когда столкнулся с бодрым детективом, возвращавшимся из города.

– Ага! Герр Меррид! – В голосе коротышки звенел триумф. – Рад видеть, что вы проснулись так рано. Особенно потому, что у меня для вас очень хорошие новости. Просто великолепные! Мои клиенты потрясены вашей щедростью. Они немедленно прекращают расследование. Более того, официальный взгляд на дело заключается в следующем: учитывая вчерашние прискорбные события, ущерб можно считать возмещенным с лихвой. Остались лишь некоторые следственные формальности, с ними разберутся в гастхофе «Хоне». Вашего присутствия не потребуется. Я это устроил.

– Это действительно хорошие новости. – Льюис едва нашел в себе силы ответить.

– Вы удовлетворены?

Льюис заставил себя произнести еще несколько слов благодарности. Затем, коротко кивнув, расстался с детективом. Он зашагал по городку, жизнерадостно просыпающемуся навстречу утру: хозяйки мыли крылечки своих домов, дети бежали в школу, стуча ботинками по брусчатке. Льюис вышел за старые городские стены, прогулялся вдоль мирной реки, на зеленеющих берегах которой паслись коровы. И постепенно его растревоженная душа успокоилась. Сильвия страдает. Одно это может исказить ее суждения. И он любит ее. Ничто не имеет значения, кроме этого. Он должен найти ее и покончить с бессмысленной ссорой.

Меррид поспешно развернулся и добрался до дома примерно к одиннадцати часам. Стив и Конни находились в гостиной. Но он проигнорировал их призывы присоединиться к ним. Увидев герра Шварца в маленьком кабинете позади лавки, он просунул голову в окно и спросил:

– В какой комнате остановилась мисс Аллвин? Я хотел бы немедленно с ней поговорить.

Старик поднял на него взгляд от своих книг, поглаживая бороду и рассматривая Льюиса с ненавязчивым любопытством. Потом задумчиво сказал:

– Мисс Аллвин? Она покинула мой дом час назад.

Внезапное предчувствие катастрофы стиснуло сердце Льюиса, как чья-то ледяная рука.

– Куда она поехала?

– Мне это неизвестно, – мягко ответил герр Шварц. – Знаю только, что она не вернется. Она сама мне так сказала.

Его слова обрушились на Льюиса с сокрушительной силой. Он постоял мгновение, словно парализованный, затем медленно, словно с трудом, отвернулся от окна. Антиквар вернулся к работе.

Глава 15

В гастхофе закончилось расследование, свидетели и проводившие его официальные лица начали расходиться. Гостиница, обычно такая безлюдная, переживала непривычный наплыв посетителей. Крестьяне из Таубе и Лахена собирались в группки перед зданием, оживленно беседуя. Две очереди из саней блокировали двор. «Оберхоллер» стоял на крыльце в обществе сержанта Хюбнера и капрала Брандта, по-прежнему державшегося несколько стесненно и напряженно после удара в живот. За ними стояли еще три офицера полиции, ожидавшие отъезда на станцию.

Неподалеку от полицейских, поглядывая на них искоса, расположилась немолодая пара, одетая в швейцарские народные костюмы. Это были герр и фрау Эдлер, прижимистые и хитроватые на вид люди, кузены и единственные родственники несчастного Карла. Они приехали отчасти для того, чтобы присутствовать на прощании с погибшим, но также и для того, чтобы прибрать к рукам собственность, которую мог оставить их покойный родственник.

По общему мнению, расследование прошло удовлетворительно. Сейчас участники громко разговаривали и смеялись. Антон, сбиваясь с ног, разносил напитки, донельзя счастливый оттого, что за свою роль в этом деле получил всего лишь выговор. Руди с меланхоличным интересом наблюдала за сценкой из окна своей спальни. Она жила как в тюрьме, приговоренная смертельной болезнью к этой горной глуши, и потому для нее любой контакт с внешним миром таил в себе особое очарование. Смерть Карла странным образом ее тронула. Заметив, что толпа внезапно притихла, Руди присмотрелась внимательнее. Из мастерской, некогда принадлежавшей Карлу, вынесли грубо обструганный гроб и понесли по коридору в его комнату, где на кровати лежало тело, завернутое в саван.

Руди вздрогнула, отчего собачка, свернувшаяся у ее ног, вопросительно посмотрела на хозяйку. Даже когда пустой гроб исчез из виду, когда возобновились разговоры и смех, Руди осталась сидеть у окна, неестественно застыв, невидяще глядя на далекие горные пики. Когда на землю спустилась тьма и все разъехались, она по-прежнему сидела там – тонкая, недвижная фигура, в одиночестве слушающая собственную душу.

Наконец она вздохнула, слабо шевельнулась. Зажгла свечу, вымыла руки и лицо, коснулась бледных губ помадой – призрачный жест из прошлого – и безмятежно отправилась ужинать.

Антон в столовой отсутствовал – Руди предположила, что он празднует на кухне, – но двое родственников Эдлера уже сидели за столом. Она догадалась, что они проведут ночь в гастхофе, а завтра утром увезут тело Карла. Не ответив на ее приветствие, они смерили девушку подозрительными взглядами и вернулись к своему разговору.

Руди волей-неволей прислушалась.

– В мастерской шесть пар новых лыж, – говорила в этот момент фрау Эдлер. – Их можно продать.

– Деньги нам понадобятся, – хмуро ответил ее муж. – Завтрашняя поездка обойдется дорого. И почему было не похоронить его здесь? Эта твоя идея – безумное расточительство.

Женщина упрямо поджала губы:

– Он должен лежать на семейном кладбище, ни на что другое я не согласна. Кроме того, все не так уж плохо. Золотые часы очень красивые. Он их выиграл на соревнованиях. Одни эти часы окупят все наши расходы. И не забывай про его кубки – некоторые из чистого серебра. А в шкафу много хорошей одежды. Мы заставим герра Антона выплатить полное месячное жалованье. А еще эти лыжи. Поверь, я в убытке не останусь.

– Да уж, постарайся.

Фрау Эдлер взяла огромный клин сыра, наколов его кончиком ножа.

– Давай наедимся как следует, пока мы здесь. Завтра нам так много не понадобится. И кстати, пока я не забыла, ты подписал бумаги?

– Я все сделал. Полицейский сержант подписал их за меня. И тут же намекнул взглядом, мол, я должен его угостить выпивкой. Но я сделал вид, что не понял. Поставить печать стоило три шиллинга. Не забудь мне их вернуть.

Руди больше не могла это выносить. Как можно скорее покончив с ужином, она поднялась и вышла из-за стола.

Вернувшись в свою комнату, она попыталась отвлечься чтением. Но, расстроенная, не могла собраться с мыслями и не находила себе места. Через несколько минут встала и подошла к окну. Постояла там некоторое время, глядя в ночь. И внезапно вздрогнула. Снаружи, в темноте, она разглядела мужскую фигуру, с трудом продвигавшуюся по направлению к гостинице. Незнакомец, пошатываясь, подошел к окну Руди, словно бессознательно привлеченный светом, и оперся о подоконник. Сначала девушке показалось, что перед ней призрак. Но ни один призрак не мог выглядеть столь несчастным, столь по-человечески несчастным, как этот. Содрогнувшись от ужаса, она узнала в чумазом пугале человека, который ушел с Карлом в то роковое утро. Это был Профессор – воскресший, живой!

В следующее мгновение Руди распахнула окно и, приложив все свои немногие силы, помогла старику влезть в комнату. Когда он беспомощно упал на стул, она закрыла окно и ставни. Учащенно дыша, вернулась к гостю и попыталась привести его в чувство. Растерла руки и лицо несчастного, но безрезультатно. Он промок до костей. Забыв о приличиях, она стянула с него одежду, завернула его в одеяло и влила немного бренди сквозь стиснутые зубы. Профессор медленно открыл глаза и уставился на нее.

– Спасибо, – выдохнул он. – Мне это было необходимо.

И все-таки Руди не могла поверить собственным глазам.

– Я думала… все по-прежнему думают, что вы умерли.

– Я тоже так думал, – слабо проговорил Профессор. – И возможно, так и есть. Прошу прощения, не хотелось бы вас утруждать, но не дадите ли вы мне еще капельку бренди?

Она отдала ему весь бренди со столика, где стояли лекарства. Поблагодарив ее снова, Аллвин с содроганием вздохнул. И, запинаясь, рассказал следующее:

– Меня сбила с ног лавина. Такой опыт я бы никому не порекомендовал. Не могу сказать, как долго я лежал, погребенный под снегом. Но наконец выбрался. Я очень замерз. Однако каким-то чудом сумел добраться до хижины. Но это ничего не изменило. Там не было ни огня, ни еды, ни одежды. Целый день я лежал и дрожал, а потом понял, что больше не выдержу. Я не мог умереть в этом жутком одиночестве. И решил, что должен прийти сюда, чего бы это ни стоило. И вот… и вот пришел.

В этом простом и трогательном рассказе звучало странное достоинство. Было что-то патетичное в фигуре Профессора, растерявшего все свое хитроумие, ошеломленного и поверженного. Руди это тронуло. Она сочувственно прижала руку к груди:

– Какое счастье, что вы все-таки дошли. Скоро вам станет лучше. Когда вы поедите. И хорошенько отдохнете.

Он посмотрел на нее пустыми глазами:

– И что потом? Тюрьма. Наверное, вы думаете, что мне там самое место.

– Нет-нет, – возразила она. – Я вам помогу.

– Вы?

– Да. – Она энергично кивнула. – И первое, что я должна сделать, – это накормить вас.

Велев ему ждать, она выскользнула из комнаты. И очень быстро вернулась, неся большую миску супа, в котором плавали куски мяса, также на подносе лежали хлеб, сыр и яблоки.

– Это было очень легко. – Она подбадривающе улыбнулась и поставила перед гостем поднос. – Внизу никого нет. Ни единой души.

Профессор не ответил. Глаза его увлажнились при виде пищи. Руди наблюдала, как он ест, сострадая ему все больше. Мозг ее напряженно работал с почти материнским стремлением защитить.

Насытившись, Профессор заметно приободрился и заявил с оттенком прежней вкрадчивости:

– И вновь я должен вас поблагодарить, моя дорогая юная леди. Ваша доброта так велика, что перспектива тюрьмы удручает меня сильнее, чем когда-либо.

– Почему вы так уверены, что должны отправиться в тюрьму? – медленно произнесла она.

Он беспомощно пожал плечами:

– Теперь мне ни за что не перебраться через границу.

Она задумчиво разглядывала его широко раскрытыми глазами.

– Я знаю, как вам перебраться.

Он снова вздохнул:

– Сдается мне, я уже слышал эту фразу раньше.

– Но не от меня, – серьезно возразила Руди. – Поверьте, само Небо послало вам шанс пересечь границу.

– Но как?

Она наклонилась вперед и заговорила с таким жаром, что полностью завладела вниманием Аллвина:

– Послушайте! Завтра родственники Карла повезут его тело обратно в Швейцарию. Гроб принесли сегодня днем. Он уже заколочен. На всех документах стоят печати, транспортировка организована. Все готово, на границе не возникнет никаких проблем и вопросов. Никаких. Завтра днем этот гроб благополучно прибудет в Менасле. – Она умолкла, красноречиво поведя рукой.

– Боже мой! – Окаменев, Профессор уставился на Руди.

– Почему бы и нет? – деликатно убеждала она. – Вы уже мертвы. Побудете мертвым еще немного. Только… займете место Карла. С деталями подмены мы справимся вместе. Карла похоронят здесь. В мастерской есть сверло, с его помощью я проделаю дырочки для воздуха. Видите, как просто? Ваше воскрешение откладывается до того момента, когда вы окажетесь в Менасле, вот и все.

Он молчал, пораженный блистательностью ее плана. Наконец дрожащим голосом произнес:

– Я не могу на это пойти.

– Но вы должны. – Она кивнула с тихой убежденностью. – К чему бояться дурацких атрибутов смерти, если они помогут вам выжить? Кажется, был какой-то старый монах, который каждую ночь спал в гробу? Я сама бы сделала это с радостью, если бы только… – Она осеклась, великая печаль накрыла облаком ее лицо.

– Если бы что?

– Если бы могла жить.

Последовала пауза.

– Вы больны, – сказал Профессор странным тоном.

Руди улыбнулась:

– Да, я очень больна. И лучше мне не станет. Но к чему тревожиться? Скоро мне предстоит мое собственное маленькое путешествие в моем собственном деревянном ящичке. – Она опять улыбнулась. – И мне этого не избежать. Вот почему меня забавляет наш маленький трюк со смертью.

Наступила тишина, еще более пронзительная. Профессор не мог отвести глаз от Руди. Его глубоко тронуло все, что она ему сказала.

– Вы хороший человек, – произнес он тихо.

Профессор, всегда такой велеречивый говорун, сейчас не смог найти других слов.

– Значит, вы согласны?

– Согласен. – Избавленный от фальшивого внешнего лоска, он был не похож на самого себя. – Но при одном условии.

– И каково ваше условие?

Он принял грандиозное решение, подобных которому никогда не принимал раньше.

– Вы поедете в Вену, в мою бывшую квартиру на Феликсплац. Все в порядке, я скажу вам адрес. Мне хотелось бы, чтобы там вы взяли себе одну вещь.

– Какую?

– Брусок мыла для бритья, – спокойно ответил он.

– Спасибо. – Она рассмеялась довольно беззаботно. – Вы и представить не можете, как он мне нужен!

Но Аллвин оставался серьезен.

– Большинство людей так и подумало бы. Так подумали полицейские, когда обыскивали мою квартиру. Это же просто брусок мыла! Оставьте его в туалетном шкафчике. Кому он нужен! Но вы, моя милая девочка, вы возьмете этот брусок мыла. И внутри обнаружите нечто совершенно неожиданное. Эта находка вас обогатит, позволит вам обратиться к лучшим докторам, отправиться на лучшие курорты мира, сильно отличающиеся от этого убогого местечка. На самом деле то, что вы найдете, может вернуть вам жизнь. Это мой вам подарок. Примите его.

Руди хотела было отказаться, объяснить собеседнику, как бесполезна его щедрость, но что-то ее остановило. Она глубоко задумалась, уйдя в себя, ее взгляд стал непроницаемым. Затем она вдруг протянула Профессору руку:

– Спасибо. Я его принимаю. Итак, мы обо всем договорились.

– Вполне договорились, – эхом откликнулся он.

Она снова улыбнулась ему:

– А теперь ложитесь в мою кровать и немного поспите. Потом я возьму вас за руку, и мы вместе пойдем в комнату Карла.

Бросив на нее послушный взгляд, он неловко улегся в постель. Руди накрыла его стеганым одеялом. Совершенно измотанный, старик вскоре заснул. Она осталась сидеть, наблюдая за ним.

Глава 16

На следующее утро Эдлеры вышли во двор рано. Как и фрейлейн Руди. Фрау Эдлер пребывала во взвинченном состоянии, что было результатом долгого спора с Антоном по поводу жалованья Карла и оплаты счета. Ее настроение не улучшилось при виде Руди, которая появилась на переднем дворе ровно в тот момент, когда гроб несли к саням.

– Gruss Gott![57] – воскликнула фрау Эдлер. – А вы что здесь делаете?

– Наслаждаюсь утренней свежестью, – вежливо ответила Руди.

Фрау Эдлер взглянула на нее с кислым неудовольствием. Буркнув что-то себе под нос, она поторопила мужа, чтобы быстрее садился в сани. Повозилась немного, жалуясь на недостаточные размеры повозки, отчитывая кучера за пледы, и наконец дала знак к отправлению.

– Прощайте! – крикнула Руди, когда кортеж тронулся с места. – И удачи вам.

Она помахала рукой на прощанье, ее тонкая фигурка, странно бесприютная на фоне пустого двора, вырисовывалась в сероватой дымке холодного рассвета.

– Ну и ну, удачи она пожелала! – сказала фрау Эдлер и бросила на мужа взгляд, исполненный внезапных подозрений. – Что бы это значило?

– Откуда, черт возьми, я могу знать?

Ее землистое лицо побагровело.

– Не кричи на меня! Уж мне-то известно, какой ты на самом деле.

Вспыхнувшая семейная ссора длилась всю дорогу до Таубе. Там супруги заключили временное перемирие, чтобы заплатить за сани и переместиться в древний автофургон, ожидавший их у гостиницы. На этом средстве передвижения, открытом с одного конца, они отправились в Брейнтцен: Эдлеры устроились в тесной кабине с водителем, а гроб и пожитки Карла располагались позади. Эта часть поездки была короткой и прошла более приятно, в возобновленной дискуссии об имуществе покойника. Предметом особенно жарких обсуждений стали часы, и новые владельцы гордо продемонстрировали их водителю. Тот высказал мнение, что часы стоят целое состояние – по меньшей мере тысячу шиллингов.

– Mein Gott! – воскликнула фрау Эдлер, запихивая драгоценный предмет обратно в сумку. – Неужели так много?

Водитель – тихий, умудренный жизненным опытом человек – пояснил:

– Это из-за цены на золото. Она все растет и растет. Просто ракетой взлетела.

Фрау Эдлер ничего не сказала, но бросила взгляд на своего супруга, словно бы подчеркивая, что выполнение семейных обязательств может принести больше выгоды, чем они ожидали. Таким образом они добрались до Брейнтцена, подъехали к мосту и остановились у красно-белого шлагбаума.

Мост охранялся весьма основательно. В дополнение к обычной пограничной полиции там стоял отряд солдат. Международная напряженность очень обострилась. Никому не позволялось пересекать границу без тщательного досмотра и подробных расспросов.

После двадцатиминутного ожидания к автофургону приблизились двое пограничников.

– Что у вас здесь? – требовательно спросил один из них.

– Посмотрите мои бумаги и узнаете, что у меня здесь, – проворчал герр Эдлер. – Честных людей заставляют ждать, а денежки за аренду фургона утекают. Безобразие.

– Помолчите, – отрезал второй пограничник – остроносый парень с очень тонкими губами. – Или будете ждать дольше, чем рассчитывали.

Он выхватил у Эдлера документы и, пока напарник наблюдал поверх его плеча, внимательно их изучил. Наконец сказал:

– Торгуете мертвечиной, как я погляжу. Что собираетесь делать с тушей?

Фрау Эдлер визгливо проговорила:

– Между прочим, мы швейцарцы, честные граждане. Мы приехали сюда не для того, чтобы выслушивать оскорбления.

– Вы сами себя оскорбляете, добрая женщина, – съязвил второй пограничник. – Своей собственной физиономией.

Фрау Эдлер рассвирепела:

– Это лицо дал мне Господь. И уж лучше такое лицо, чем ноги вроде ваших, смахивающие на черенок трубки.

– Хватит, – остановил их пререкания первый пограничник. – Это серьезное и важное дело. Мы должны заглянуть в гроб. Не верить же вам на слово. Вдруг у вас там контрабанда: оружие, боеприпасы, да что угодно.

Герр Эдлер не без труда утихомирил разъяренную жену.

– Делайте что хотите, – сказал он. – Только осторожнее, постарайтесь без святотатства. Это великий грех. И не задерживайте нас дольше, чем на час, иначе я взыщу с вас за аренду фургона.

– Приведи лейтенанта, – сказал первый пограничник напарнику. Тот удалился.

Лежавший в гробу Профессор от ужаса покрылся холодным потом. Ему было слышно каждое слово. Когда фургон тронулся в путь, Аллвин, преодолев первоначальный страх замкнутого пространства, поздравил себя с тем, что поездка проходит без заминок и со всеми удобствами. Воздуха вполне хватало, и было довольно комфортно лежать в праздности, предаваясь возвышенным и прекрасным размышлениям, пока Эдлеры делали всю работу. Но теперь его плодотворная безмятежность грубо разбилась вдребезги. Он задрожал, услышав приближающиеся шаги и голос лейтенанта:

– Что тут у вас? Эти люди везут контрабанду?

– Мы не знаем, герр лейтенант. У них подозрительный ящик, то есть гроб.

– Гроб, вот как? И что внутри?

– А как вы думаете? – запальчиво воскликнула фрау Эдлер. – Что обычно кладут в гроб? Покойника, я бы сказала, я же не сумасшедшая.

Профессор задрожал еще сильнее, слушая эти безответственные и дерзкие речи. «Вот теперь, – подумал он, – они просто будут обязаны все обыскать».

– Скоро увидим, кто у нас тут сумасшедший, – сказал лейтенант. – Где ваши бумаги?

– Наши бумаги! – завизжала фрау Эдлер, показывая на тонконогого пограничника. – «Черенок трубки» держит их последние полчаса.

– Вот они, герр лейтенант. На вид все в порядке. Тем не менее…

Снова тишина. Воображение Профессора рисовало лейтенанта, с подозрительной миной изучающего документы. Напряженное ожидание убивало беглеца. Он обнаружил, что горячо молится, заклиная Создателя облегчить его участь, слезно обещая встать на праведный путь.

Он лежал, весь дрожа, и вдруг услышал голос офицера:

– Все в полном порядке. Эти люди везут домой тело молодого Эдлера. Наши коллеги застрелили его два дня назад. Я полностью осведомлен об этом деле.

Молчание. Затем:

– Очень хорошо, герр лейтенант.

Профессор едва не потерял сознание от облегчения. Словно в тумане, он услышал раздраженное бормотание фрау Эдлер, ощутил, как фургон, хрипло кашлянув, ожил и тронулся с места. Они переехали мост. Наконец-то Швейцария…

Остаток путешествия прошел без осложнений. Они добрались до Менасле, когда лампы в уличных фонарях раскалились добела, а в прохладном воздухе разлились вечерние ароматы. Успешное завершение экспедиции смягчило даже фрау Эдлер. Подъехав к дому – заурядному небольшому зданию на окраине города, – герр Эдлер и водитель под руководством фрау Эдлер отнесли гроб в гостевую спальню на втором этаже. Затем хозяйка отправила мужа на кухню готовить ужин, а сама принялась обустраивать спальню в ожидании визитов соседей на церемонию прощания.

Первым делом она аккуратно накрыла гроб покрывалом и поставила в головах зажженную свечу. Затем разложила на комоде земные сокровища Карла: прелестные золотые часы с цепочкой, кубки, лучшую его одежду, деньги, которые она выцарапала из Антона, – жалованье покойного и плата за лыжи. Увидев все это, ее дорогие друзья лопнут от зависти. Фрау окинула любовным взглядом свою экспозицию, а затем спустилась вниз, чтобы угоститься вкусным горячим блюдом из свинины.

Она едва успела выйти из комнаты, как Профессор решил, что пришло время действовать. Он без труда выкрутил державшие крышку болты – Руди устроила все так, чтобы их можно было вынуть изнутри, – сдвинул крышку и выбрался из своей скорлупы. Потянулся один раз, другой, согнул затекшие колени. Чувство избавления, абсолютной свободы пьянило сильнее, чем вино. Внезапно он заметил деньги, лежавшие на комоде. Застигнутый врасплох, Аллвин замер, как отшельник при виде пищи, к которой он поклялся не прикасаться. Рот наполнился слюной. На лице явственно отразилась внутренняя борьба. Один раз, другой он попытался преодолеть искушение. Но оно не отпускало.

Наконец он вздохнул, потом ухмыльнулся – безмятежно и загадочно. В одночасье забыв все благочестивые клятвы и намерения, резво шагнул к комоду. Профессор вновь стал собой.

Двигаясь чуть слышно, он сбросил свою потрепанную одежду и нарядился в лучшее из того, что смог найти. Умело прицепил часы, протянув тяжелую цепочку поперек жилета. Затем побросал в черную сумочку фрау Эдлер остальное добро: серебряные кубки, пару позолоченных украшений, которые он прихватил с каминной полки на счастье. Также он взял себе паспорт Карла. Конечно, это не самый надежный документ, но вполне сгодится на французской границе, где его наверняка удостоят лишь беглым взглядом.

Оставалось нанести последний художественный штрих. Оторвав полоску от бумаги, устилавшей полку в комоде, Профессор вывел на ней печатными буквами:

УШЕЛ ОБЕДАТЬ. СКОРО ВЕРНУСЬ.

Записку он поставил стоймя на разверстый гроб. Окинув последним взглядом разоренную комнату, взял сумку, вылез через окно и спустился по водосточной трубе. Еще до того, как фрау Эдлер успела приступить к свинине, Профессор покинул двор и отправился на станцию.

Час спустя, пребывая в возвышенном настроении, фрау вернулась в комнату последнего упокоения. Ее сопровождали друзья, пришедшие извлечь нечто поучительное и вдохновляющее из церемонии прощания с телом. Хозяйка приостановилась на пороге, напыщенно кивнула, вошла в комнату. Всплеснула руками и, ахнув, застыла. Глаза ее выпучились, рот округлился, как у рыбы. Пронзительный вопль сорвался с губ. При виде опустошенного комода фрау Эдлер издала еще один вопль. Она рвала на себе волосы, кусала пальцы, а потом, развернувшись, что есть силы заехала мужу в ухо. После чего, стеная, опустилась на пол. Остальные выбежали из комнаты так быстро, будто по пятам за ними гнался сам дьявол.

Глава 17

Снова оказавшись в Вене, Льюис брел по Кертнерштрассе к отелю «Бристоль». Миновало пять недель с того утра в Брейнтцене, когда герр Шварц брошенными вскользь словами уничтожил его счастье. Пять недель поисков, но, несмотря на все свои энергичные усилия, Сильвию он не нашел.

Он шагал по людной улице, опустив голову и пряча за поднятым воротником пальто лицо, на котором застыла печаль. Льюис похудел за последнее время, и в глазах его появилась какая-то потерянность.

Распахнув дверь своего номера люкс в отеле, он стремительно вошел в гостиную, которую делил с сестрой. И там внезапно застыл на месте при виде открывшейся ему картины. На диване в пылком объятии слились Стив и Конни.

Льюис постоял, с горькой усмешкой созерцая эту сцену. В нормальной ситуации такое неожиданное открытие принесло бы ему радость. Однако сейчас, погруженный в отчаяние, он лишь поморщился. Молча повернулся, чтобы уйти, но тут Конни заметила его.

Она вскочила, покраснев от смущения. Стив, такой же красный, как его возлюбленная, поправил галстук. Затем пробормотал:

– Мы не слышали, как ты вошел, Льюис. В смысле… как бы сказать… ладно, не важно. Который час?

Конни подошла к брату и взялась за лацканы его пальто. Глядя на него снизу вверх, произнесла голосом, в котором звучало искреннее чувство:

– Мы просто пока не хотели тебе говорить, боясь… ох, боясь тебя расстроить.

– Вот именно! – воскликнул Стив, откидываясь на спинку дивана и закуривая сигарету. – Не хотели вторгаться со своим счастьем в твою личную скорбь.

Льюис заставил себя улыбнуться. Поцеловал Конни в щеку, пожал руку Стиву.

– Поздравляю вас обоих. Впрочем, должен сказать, мне и в голову не приходило, что ваши вечные пикировки закончатся таким образом.

Стив закатил глаза:

– Ничего не закончилось, все только начинается. Она меня убьет еще до того, как пресытится.

– Почему бы нет, черное мне к лицу, – поддела его Конни.

– Не обманывай себя, ангелочек, – парировал Стив. – Я тебя придушу перед тем, как уйду сам.

– Для этого тебе придется вернуться домой, – спокойно сказала Конни. – Ты же не думаешь, что я позволю будущему мужу оставаться в Европе, когда тут такое происходит. «Нормандия» отплывает на следующей неделе. Что скажешь, Льюис? Как думаешь, не слишком ли затянулось наше путешествие?

Воцарилось молчание. Пока Конни говорила, она не отрывала глаз от брата. Стив тоже вопросительно воззрился на него. Льюис, явно нервничая, взял сигарету и подошел к окну.

– Что ж, – произнес он наконец, – возможно, ты права, Конни. Вы со Стивом можете уплыть на этом судне. Но я… ну, я предполагаю остаться еще на некоторое время.

– Послушай, Льюис, – встревоженно запротестовал Стив. – Нельзя вот так от нас отмахиваться. Куда делась Сильвия, неизвестно. На ее поиски может уйти целая жизнь. И что потом?

– Это правда, Льюис, – горячо добавила Конни. – О, я знаю, ты без ума от нее. Но ты должен подумать и о другом: о своем бизнесе, друзьях, о самом себе.

– В этом-то и проблема, – ответил Льюис. – Я думаю о самом себе.

Они снова умолкли. Конни и Стив обменялись взглядами. Потом Конни покачала головой, словно говоря, что все бесполезно.

Никогда прежде Льюис не впадал в такое отчаяние. Он рухнул в кресло и застыл неподвижно, опустив голову на руки.

Внезапно раздался громкий стук в дверь. Льюис даже не поднял глаз, однако Стив крикнул:

– Войдите.

На пороге появились двое мужчин. Один был незнакомцем – угловатая фигура в темном костюме. Вторым оказался человек, представлявшийся Оберхоллером. Он был в некотором возбуждении.

Детектив щелкнул каблуками, отрывисто поклонился и торопливо заговорил, сияя так, будто намеревался сообщить нечто эпохальное:

– Простите, что побеспокоили. Мы сочли это необходимым, настоятельно необходимым. – Он умолк, чтобы перевести дыхание. – Позвольте представить вам герра Шустера, директора компании «Экитабль». – (Его угловатый спутник поклонился.) – Джентльмены, герр Меррид, мы здесь потому, что дело получило развитие – весьма неожиданное и крайне нас смутившее.

– Какое развитие? – спросил Льюис, впервые выказывая признаки интереса.

– А именно следующее, – продолжал сыщик. – Вы полностью погасили обязательства перед «Вена экитабль» в отношении двух драгоценных камней. Мои клиенты, если можно так выразиться, в этих своеобразных обстоятельствах были особенно благодарны, – (тут угловатый мужчина снова поклонился), – за возмещение наличными. Но теперь… прошу, взгляните на это!

Детектив порылся во внутреннем кармане, извлек маленький сверток из замши и развернул его дрожащими пальцами.

На мягкой желтой коже, как пара безмятежных зеленых глаз, покоились два огромных, безупречных изумруда. Было так странно увидеть их наконец, эти почти иллюзорные камни, переменчивая судьба которых изменила и судьбы многих людей.

– Боже мой! – прошептала Конни. – Они прекрасны.

– Да, мадам, они прекрасны, – смущенно произнес герр директор Шустер. – Это и есть наши изумруды с их богатой историей.

– Плевать на их историю! – сказал Льюис напряженным голосом. – Откуда они взялись?

Угловатый директор прочистил горло и достал из жилетного кармана пояснительную записку.

– Они были доставлены в мой кабинет вчера в четыре пятнадцать пополудни молодой леди, или, возможно, мне следует сказать, молодой женщиной, которая представилась как фрейлейн Руди. Отвечая на вопросы, она проявила необычайное легкомыслие и сообщила, что изумруды явились ей волшебным образом в бруске мыла для бритья, что сама она в них не нуждается и возвращает их, выполняя таким образом договоренность с одним предприимчивым гробовых дел мастером, с которым познакомилась на Кригеральпе. Естественно, я сразу послал за нашим добрым советником, здесь присутствующим. Однако он, против обыкновения, не смог предложить никаких осязаемых решений. Никогда прежде я не видел моего друга столь растерянным…

– Да! – воскликнул детектив, чья профессиональная гордость была задета. Он провел ладонью по пылающему лбу. – Мы вынуждены принять этот ее рассказ как он есть. Совершенно очевидно, что Аллвин каким-то образом передал драгоценности фрейлейн Руди незадолго до своей смерти. Против нее у нас нет абсолютно никаких обвинений.

– Пожалуйста, переходите к сути, – настойчиво произнес Льюис, из всех сил стараясь контролировать свой голос.

– Продолжаю, – сказал директор. – Мы были вынуждены отпустить молодую женщину и принять изумруды. Я бы сказал, принять после тщательного обдумывания, ибо – кхе-кхе! – ибо их внезапное и совершенно неожиданное появление ставит меня и компанию «Экитабль» в чрезвычайно неприятную позицию.

– Что вы имеете в виду?

– А вот что, мой дорогой сэр. Учитывая, в какие сложные, мучительно сложные условия поставлен сегодня бизнес, мы уже израсходовали сто тысяч шиллингов из тех, которые заплатил нам герр Меррид. Если в связи с возвращением изумрудов он потребует назад свои деньги, мы будем вынуждены, коротко говоря…

Стив разразился громким хохотом:

– Вот умора! Разве ты не видишь, Льюис? Пришла твоя очередь брать их за жабры.

– Мы не считаем, что здесь есть повод для веселья, – нервно и чопорно заявил герр Шустер. – Наша фирма всегда имела самую достойную репутацию. Но теперь мы можем столкнуться с серьезными трудностями. Если только…

Детектив бесцеремонно перебил его:

– Вообще-то, мы надеялись, что герр Меррид согласится считать эти изумруды своими. Проще говоря, примет их и не станет требовать возвращения денег.

– Я приму, – тихо откликнулся Льюис. – Я и тогда вам сказал, что покупаю их.

– Мой дорогой, добрейший герр Меррид! – затараторил директор, и бесконечное облегчение отразилось на его бледном лице. – Это воистину милосердный поступок…

– Вовсе нет, – оборвал его Льюис. – Я хочу взять эти камни. Будет что-то вроде сувенира на память о приключении.

Детектив шагнул вперед и изысканным жестом протянул замшевый сверток. Холодные зеленые камни, оказавшись в руке Льюиса, подарили ему непередаваемые эмоции. Он засмотрелся на них, мрачно очарованный, и подумал: «Один из них я отдам Конни в качестве свадебного подарка. Второй оставлю у себя на всякий случай, – может, однажды он мне понадобится». Внезапно он воскликнул:

– Что это?

Из складки мягкой замши выглядывал листок бумаги.

– Сюрприз, который вы можете счесть гораздо более ценным, чем изумруды. – Детектив многозначительно кивнул. – Они ваши в любом случае, но теперь вы примете их с удвоенной радостью.

Со странным замиранием в сердце Льюис взял листочек и увидел, что это короткая записка на его имя. Вверху значился адрес, а ниже было написано:

Если Вас по-прежнему интересует та, кого Вы искали, идите в квартиру номер 5-С по означенному адресу. Это очаровательная квартира с прекрасным видом. Постоялицу можно застать дома после шести в рабочие дни и круглые сутки по выходным. Ваш друг из гастхофа,

Руди

Ошеломленный Льюис снова пробежал взглядом записку. И вдруг его словно озарило. Он вскрикнул и, не сказав больше ни слова, бросился к двери.

– Эй! – воскликнул Стив. – Он что, свихнулся?

– Льюис, Льюис! – позвала Конни. – Ты забыл шляпу!

Детектив с трудом сохранял серьезный вид.

– Не думаю, что вашего брата волнует шляпа. – Он благодушно похлопал Конни по руке. – Но не беспокойтесь, моя дорогая юная леди, он не простудится.

Глава 18

Льюис мчался по улицам с непокрытой головой. Он понятия не имел, где находится дом, адрес которого дала ему Руди. Но наконец какой-то пожилой мужчина довольно внятно указал ему направление. Он шел целый час, а где было посвободнее, даже бежал, пока не очутился в городском районе Шёнбрунн. А там, неподалеку от дворца, вышел на очаровательную старомодную площадь со сквером посередине и высокими зданиями вокруг. Дома, возможно, утратили былое великолепие, выглядели запущенными, выгоревшими на солнце, но оставались гармоничными и прекрасными.

Найти номер пять оказалось просто. Как и в большинстве остальных домов, в нем сдавались квартиры. Под ненадежным на вид электрическим звонком было написано: «Фрау Гестнер, смотрительница». С колотящимся сердцем Льюис нажал на кнопку звонка. Немного выждав, нажал еще раз. Но ответа не последовало, неизвестно по чьей вине: фрау Гестнер или звонка.

Не в силах ждать ни минуты дольше, Льюис распахнул дверь и вошел в пустой вестибюль. Взлетел по каменным ступеням на третий этаж и там увидел на двери номер: 5-С. Постучал. Сквозь шум пульсирующей крови в ушах он услышал изнутри размеренный стук печатной машинки. Затем голос, который он узнал бы из миллиона других, крикнул:

– Войдите.

Он повернул ручку и вошел. Сильвия сидела за столиком у окна, спиной к двери, наклонившись над машинкой. Она не обернулась. Сбоку от нее стоял мольберт с прикрепленными к нему рисунками: яркие фигурки и узоры рекламного плаката, эскиз журнальной обложки.

При виде любимой вся торопливость Льюиса, все нетерпение испарились. Он обнаружил, что нервничает, как мальчишка. Сильвия заметно похудела с их последней встречи и казалась лишь слабым отражением себя прежней.

Прошло несколько секунд. Затем, не оборачиваясь, Сильвия тихо сказала:

– Если вы принесли мне обед, поставьте его где-нибудь, фрау Гестнер. Где угодно. – Она помолчала. – Я должна закончить эти эскизы сегодня.

Льюис не шелохнулся. Он вдруг запаниковал, сообразив, что может испугать ее. Похоже, Сильвия поняла, что в комнату вошла не смотрительница. Она выпрямилась и напряженно застыла. Потом медленно обернулась. Издала слабый, словно придушенный, вскрик. Надолго воцарилась тишина. Постепенно на лицо Сильвии вернулось знакомое выражение – одновременно серьезное и терпеливое.

– Вам не следовало сюда приходить, – прошептала она.

Она словно отгораживалась от Льюиса, пресекая его порыв сжать ее в объятиях.

– Я искал вас все это время после нашего разговора в Брейнтцене, Сильвия, – ответил он. – Я должен был вас найти.

Она безотчетно покачала головой:

– Так будет лишь тяжелее для нас обоих.

– Для нас обоих? – переспросил он. – Значит ли это, что вы тоже не остались равнодушны?

Она отвела глаза, затем решительно взглянула на него.

– Мы должны посмотреть правде в глаза, Льюис, – печально и размеренно произнесла она. – Не имеет значения, осталась я равнодушна или нет. Вы знаете, какая тень легла между нами. И я имею в виду не Карла. С этим покончено. Я имею в виду деньги, цену, которую вы заплатили за то, чтобы замять гнусное преступление моего отца. О, мне претит так о нем говорить, я скучаю по нему каждый день своей жизни, но правда остается правдой. Получается, он украл у вас эти деньги. Вот как я на это смотрю, Льюис. И никогда, никогда не смогу про это забыть.

– Скажите мне лишь одно, – потребовал он. – Я нравлюсь вам по-настоящему?

Она продолжала твердо смотреть на него:

– Я люблю вас. И никого так не полюблю за всю свою жизнь.

Огромная волна счастья накатила на него. Он больше ни о чем не беспокоился и невозмутимо сказал:

– И все, что вы предполагаете делать в связи с этим, – просто сидеть здесь, зря теряя свое время…

Она перебила его, раздраженно возразив:

– Я не теряю время зря. Я работаю. И продолжу работать. О, зарабатываю я немного. Но когда-нибудь, возможно, накоплю достаточно, чтобы заплатить…

– За украденные изумруды? – на сей раз перебил он.

– Да, за украденные изумруды, – ответила она, опустив голову.

Слабая улыбка тронула его губы.

– Какая жалость… – Он помолчал. – Видите ли, сегодня утром мне принесли эти изумруды. Их передала фрейлейн Руди.

Сильвия побледнела, ее руки взметнулись к горлу. Она прошептала, словно самой себе:

– Так вот почему она сюда приходила?

– Несомненно, – жизнерадостно ответил он.

Последовало долгое молчание. Когда Сильвия окончательно осознала всю значимость этой новости, она вспыхнула, снова побледнела и принялась взволнованно теребить распустившийся край своего простого серого свитера.

– Теперь понимаете? – сказал Льюис. – Вы ничего мне не должны.

Потребовалось лишь это последнее замечание, исполненное мягкой иронии, чтобы по щекам Сильвии потекли горячие слезы. В следующее мгновение она оказалась в объятиях Льюиса – они оба не поняли, как это произошло.

– О, Льюис, – всхлипнула она, – вы не представляете, какие муки, какое унижение я пережила. И все это время я скучала по вам так сильно, что думала, у меня разобьется сердце.

Она запрокинула голову, глядя на Льюиса снизу вверх, как ребенок, наконец очутившийся там, где ему ничто не угрожает. Прижимая любимую к себе, он поцеловал ее в губы. И она улыбнулась ему сквозь слезы.

Глава 19

«Нормандия» готовилась к отплытию в Нью-Йорк. Стоял ранний вечер, моросил легкий дождик, скрывая в своей дымке длинную линию шербурского волнолома и иззубренный силуэт города позади него. На борту царила суета, неминуемо предваряющая отплытие громадного судна. Сбоку причалил последний катер, доставивший нескольких запоздавших пассажиров и их багаж. На верхних палубах было мокро, там прогуливались лишь самые закаленные. Но ниже, в ярко освещенных проходах, бурлила веселая неразбериха. Стюарды в белых кителях сновали с удвоенной скоростью, разнося цветы, телеграммы, корзины с фруктами. Элегантно одетые люди бродили туда-сюда в поисках своих кают и кают их друзей. Отовсюду слышались разговоры, смех, неизбежные хлопки пробок, вылетающих из бутылок. Словом, все обещало удачное путешествие.

Конни беспечно кружила по своей каюте на палубе «В», изучая предметы обстановки с собственнической хлопотливостью женщины, только что вышедшей замуж. Стив, растянувшийся на диване, праздно наблюдал за нею.

– А знаешь, – сказал он, – должен признаться, это приятно – возвращаться домой.

– Со мной, – уточнила Конни.

– Конечно с тобой, – согласился Стив. – А еще с Льюисом и Сильвией.

Конни безудержно рассмеялась:

– Ты и правда отпускаешь мне премилые комплименты, дорогой. Но согласна, это приятно, что мы все вместе. Нам предстоит чудесное путешествие.

Стив закурил сигарету и выпустил длинную струю дыма уголком рта.

– Теперь, когда я вошел в твою семью, Конни, пожалуй, могу высказаться начистоту. Он отличный парень, твой братец. Я очень рад, что все для него закончилось как надо. И конечно, было щедро с его стороны подарить нам один из изумрудов.

– Это была идея Сильвии, зайчик. Могу поклясться, Льюис хотел забрать себе оба.

– Знаешь, Конни, если вдуматься, осталось кое-что, о чем я жалею.

– И что же это?

Раздался стук в дверь, и через мгновение в каюту вошли Сильвия с Льюисом, улыбающиеся и сияющие. Льюис сказал:

– Полагалось бы выйти на палубу, чтобы бросить последний романтичный взгляд на Европу в лунном свете. Но луны не видно. И пожалуй, Европа нам всем слегка надоела. Потому я подумал, что вместо этого мы можем что-нибудь выпить здесь.

– Гениальная идея, Льюис, – одобрил Стив. – Как будто моя. Кто что будет пить?

Не поднимаясь с дивана, Стив дотянулся до телефона у кровати, заказал всем напитки, после чего продолжил:

– Мы тут обсуждали… Конни и я – знаете, прямо как пожилые супруги… – все это приключение. Занимательно было в нем поучаствовать. Меня огорчает только одно. – Он бросил извиняющийся взгляд на Сильвию. – Это Профессор. Может, он и был скользким обманщиком, но очаровывать умел. Мне он понравился. Жалею, что его больше нет с нами.

– Помолчи! – прошипела Конни, краем глаза поглядывая на Сильвию, которая побледнела при упоминании отца.

– Я говорю от чистого сердца, и Сильвия это знает. Я всей душой за старикана, хоть он и обставил меня в покер. Предлагаю, когда принесут выпивку, нам всем встать и поднять тост в его честь. По крайней мере, погиб он как храбрец.

– Ваши напитки уже здесь, сэр.

Стюард незаметно вошел в каюту чуть раньше, с нагруженным подносом в руках. Он внимательно, с особенным интересом выслушал последнюю часть произнесенной Стивом речи и решил подытожить ее вежливой репликой.

– Спасибо, стюард, – откликнулся Стив. Затем, повернувшись, он едва не упал с дивана.

Все четверо как завороженные уставились на стюарда – вкрадчивого лысого толстяка, очень опрятного в своем белом кителе, сиявшего почтительной улыбкой. Ни дать ни взять – идеальный слуга.

– Отец! – дрогнувшим голосом воскликнула Сильвия.

– Да, дитя мое, это твой недостойный родитель, – сказал Профессор и обнял ее за плечи с мужественным смирением.

Стив делал пассы в воздухе, словно пытаясь отогнать призрака.

– Этого не может быть. Вы умерли.

– Я должен был умереть, мой дорогой юноша, – ответил Профессор, возводя очи горе́. – Должен был, но меня спасло милосердие Божественного провидения. Меня не поглотила, как вы полагали, лавина, но отбросила в сторону. Возможно, вы помните трогательную строку из поэта, имя которого я позабыл. «Соломинка в смерче, пробка в потоке». Одним словом, это был я. Но Господь помиловал меня, дорогой юноша! О да! Он сделал это! И, претерпев неописуемые мытарства, я бежал во Францию. Прочитал в континентальном «Диспатче» радостную, многообещающую весть о вашей двойной свадьбе и ожидаемом отплытии на «Нормандии». Мне удалось проникнуть на судно в скромнейшей из ролей, чтобы обрести огромное счастье, воссоединившись с вами, и, возможно, начать с преобразованной душой новую, лучшую жизнь на великом Американском континенте, куда вы направляетесь.

Ненадолго повисла тишина, а потом Конни вдруг хихикнула. В следующую минуту хохотали все. Отсмеявшись, Льюис протянул руку:

– Что ж! Вы здесь, Профессор. И мы счастливы – все мы – вас видеть. Я вам помогу. Но помните…

– Вы должны вести честный образ жизни, – строгим голосом перебил его Стив.

Профессор прижал ладонь к животу.

– Обещаю, дорогой юноша, со всей страстью моего переполненного чувствами сердца, что я буду вести себя как сущий архангел, даже если нам случится опять сыграть в покер! – Наклонившись, он наполнил еще один бокал и поднял его. – А теперь могу я со всем уважением произнести тост? За будущее! Да станет оно счастливым и добродетельным для всех нас!

Дождавшись, когда все разберут бокалы, Профессор отпил из своего и торжественно подмигнул небесам.

Женщина земли

Стоя в опустевшей классной комнате вечером в ту пятницу, отбрасывая сгорбленную тень на освещенный закатным солнцем пыльный пол, он поймал себя на том, что снова переживает из-за нее. Она прибудет уже на следующей неделе, в конце следующей недели! Он встряхнулся, хромая подошел к доске и принялся вытирать ее размашистыми движениями. Затем повесил тряпку на сломанный колышек у двери, рассортировал мел, положил указку под засаленную карту Шотландии – все это он проделал со сдержанной опрятностью, приличествующей старой деве.

Тихонько насвистывая, он запер входную дверь, сунул большой ключ в карман лоснящегося синего костюма и пересек узкую детскую площадку. Он направился по дороге к деревне. Его худощавая фигура довольно нелепо раскачивалась каждый раз, когда он заносил ногу в ботинке на утолщенной подошве.

На полпути у кузницы стояли и болтали шорник Снодди и Тод Мейкл.

– Вот так так! – воскликнул Саддлер, источая брутальный аромат нюхательного табака и алкоголя. – Это же Дейви Блэр, бедняжка. Небось с нетерпением ждет свою новую помощницу! Постой-ка, Тод. Гляди, как я собью с него спесь.

Он широко улыбнулся приближающемуся Дейви.

– Дейви, старина! Как поживаешь? – добродушно крикнул он через дорогу. – Чудесная погодка для этого времени года. Все так и прет из земли. Чтоб меня! Да тут любой заделается фермером!

Как только Дейви прошел, он фыркнул ему в спину:

– Тод, ты видел, как он дернулся? Весной ему приходится особенно несладко.

Кузнец повернул холодную подкову на наковальне. Ему было не по себе.

– Угу. Похоже на то.

– Ему не выкинуть Гринлонинг из головы.

– Ну да, ну да. Все так, все так, – произнес простоватый беззлобный кузнец. – И все же Дейви славный парень – славный покладистый парень.

Снодди снова улыбнулся со всезнающим сочувственным видом:

– Покладистый, говоришь? По мне, так это самое плохое. Ты только глянь на него!

Он ткнул костлявым пальцем в сторону уходящего Дейви:

– Вон он идет в лавку! И знаешь зачем? А я знаю. За пряниками! За пряниками, ни больше ни меньше, которые мать поручила ему купить домой к чаю, потому что Робин будет вечером в школе. Господи, ну разве он не жалок? Директор гаршейковской школы на посылках у матери, как сопливый пацан!

В лавке Дейви стоял и смотрел, как Маккиллоп наполняет хрустящий бумажный пакет пряниками, которые только что стояли на витрине в обществе трех банок средства для мытья овец, двух половиков, ветчины, коробки леденцов, пакета сеточек для волос цвета «средний коричневый» и первых мух.

– Только что привезли, мистер Блэр, – промурлыкал бакалейщик; протягивая пакет, он шаркнул ногами по посыпанному опилками полу и профессионально осклабился. – Полагаю, вы с нетерпением ждете свою новую помощницу, мистер Блэр. Если можно так выразиться, не поймите меня превратно. Кажется, она прибудет на следующей неделе? Вы еще успеете немного поработать в саду и порыбачить, мистер Блэр. Ручаюсь, что вы еще не знаете ее имени… Нет! Нет! Ну что вы, не стоит! Учительница-практикантка из Эдинбургского колледжа, говорят. И все же не дело, мистер Блэр, столь тесное общение, если можно так выразиться, девицы и бойкого молодого человека вроде вас.

Маккиллоп украдкой прыснул, прикрывая рот ладонью.

«Тут он меня подловил», – подумал Дейви, криво улыбаясь. Он вышел из лавки и направился в школу. «Бойкий молодой человек» – отлично сказано, просто отлично! Он все еще размышлял над шуткой Маккиллопа, когда чуть не рухнул от увесистого шлепка по спине и чуть не оглох от гарканья в ухо:

– Как поживаешь, директор?

Дейви развернулся.

– Роб! – ахнул он. – Ты что, рехнулся?

– Фу-ты ну-ты! – хмыкнул Роб. – Уже и с собственным братом нельзя поздороваться.

Братья переглянулись и разразились хохотом. Смех Роба больше напоминал рык. Робин Блэр из Гринлонинга был парнем хоть куда: грудь колесом, могучая спина. Он был младше Дейви на восемнадцать месяцев и в два раза крупнее брата. И он был хорош собой: красивые, правильные черты лица, взгляд с поволокой.

Он постоянно был готов ко всему: и разразиться рокочущим смехом, и врезать тому, кто надумает его задирать. Но желающих было мало, поскольку Робин выглядел приличным остепенившимся человеком – три года назад он женился на Эйли Дункан – и в то же время отнюдь не ханжой, а славным парнем, шалопаем.

Сейчас он усмехался, вышагивая рядом с братом и расспрашивая его с необычайной заботливостью:

– А как поживают ваши детки, сэр? Сколько их уже, двадцать три или двадцать четыре? Недурно для такого малыша и калеки к тому же. – Он со всей серьезностью покачал головой. – Впрочем, я всегда замечал, что именно у таких малышей, как ты, самые большие семьи.

Дейви невольно улыбнулся:

– Верно, а у таких здоровяков, как ты, вообще нет семьи.

– Верно! Господь знает, как бы я хотел стать отцом, – внезапно признался Роб. – Нам с Эйли нелегко приходится.

Дейви промолчал, но его лицо окаменело; он отвел глаза. Он выждал момент, пока они не перешли Милбернский мост и не очутились в конце деревенской улицы.

– Как поля? – наконец отважился он. – Пшеница, должно быть, уже колосится на Милбернском склоне.

– Так, да не так, – коротко сказал Роб. – По той простой причине, что ее никто не сажал.

Повисла еще одна пауза, во время которой Роб шагал в мрачном молчании.

– Так ты ее не посадил? – несмело спросил Дейви.

– Нет!

– Во времена нашего отца это было отличное поле для пшеницы.

– Что ж, теперь мое время, – отрезал Роб, бросив на него раздраженный взгляд. – Так что не лезь не в свое дело, братец! Я фермер, а ты учитель. Так давным-давно было условлено. И мне не по нраву, если кто-то указывает мне, что делать. Кстати… – Он повысил голос, в нем появились властные нотки. – В последние месяцы ты только этим и занимаешься: то у меня изгородь полегла, то поле заросло, а то калитку надо поправить. С этим надо покончить раз и навсегда. И чем раньше ты перестанешь совать нос не в свое дело, тем лучше.

– Я люблю наш старый дом, – тихо и сдавленно произнес Дейви. – И тебя, Роб, я люблю. Я ни за что не стал бы тебе указывать. Ты и сам это знаешь. Просто у меня сердце болит от желания видеть, как добрая красная земля родит крепкую пшеницу.

Роб гневно нахмурился. И все же это было слишком забавно. Недовольный огонек погас в его глазах, он от души расхохотался:

– Дейви, Дейви! Ты меня в могилу сведешь. Ты и твоя пшеница на красной земле. Дружище, разве ты не знаешь, что за муку много не выручишь? – Он снова рассмеялся, снисходительно. – Кстати, раз уж мы заговорили об этом… вот что! Я хочу завести племенного быка. Собираюсь купить Гордость Уинтона в четверг в Ливенфорде. Трехлетку ангусской породы, может, слышал? Лучший бык во всем Уинтоне.

– Того самого быка! – в ужасе воскликнул Дейви. – Он же стоит целое состояние.

– Сколько бы ни стоил, я его куплю.

Расправив грудь, Роб продолжил шагать, сбивая палкой бутоны боярышника с живой изгороди. Дейви молча шел рядом с ним.

Они прошли мимо лесопилки Геммелла, где желтый штабель древесины зиял разверстой раной в нежной зелени Милбернского леса, и вошли в приземистое серое здание школы за небольшим палисадником с унылой желтофиолью.

Джанет Блэр в гостиной отложила вязанье и встала с кресла из конского волоса, поставленного под углом у окна, – ее личного кресла, из которого она могла обозревать всю улицу. То была высокая угловатая женщина с поджатыми губами, стянутыми в узел волосами и поразительно прямой для шестидесяти двух лет спиной. Она с аскетичным достоинством носила белый кружевной чепец. В ее манере держаться, в проницательном взгляде сквозила гордость. Сыновья немедленно склонились перед ней.

– Входи, Робин, – произнесла она твердо, но неожиданно сухо, – твой чай как раз настоялся. Садись. Рада тебя видеть, сынок.

Затем она бросила через плечо:

– Дэвид, чайник на конфорке, принеси.

Через минуту она уже разливала чай, весьма официально. Потчуя Робина, она то и дело повторяла что-то вроде: «Вот твои любимые лепешки» и «Теперь в Гринлонинге вряд ли подают такое варенье», пока он наконец не улыбнулся, довольный:

– Мама! Мама! Я уже почти жалею, что женился.

Она вскинула брови, но на ее губах мелькнула польщенная улыбка, а взгляд обращенных на сына глаз потеплел.

– Люблю смотреть, как мужчина ест, – небрежно произнесла она. – Твой отец знал толк в хорошей еде. – Она скользнула взглядом по старшему сыну. – А Дейви ест не больше, чем больной воробушек.

– Но, мама, у меня прекрасный аппетит, – возразил Дейви.

Джанет поджала губы.

– Возможно, – задумчиво протянула она, – но как бы ты его не лишился, услышав новость.

Сыновья с удивлением посмотрели на нее.

– Какую новость, мама? – спросил Дейви.

Повисла тишина, которую нарушали лишь часы-ходики. Затем Джанет ответила с мрачным нажимом:

– Новость, которая не принесет этой деревне ничего хорошего, если я хоть что-то понимаю. Пастор узнал об этом от совета, получил письмо из Эдинбурга. А я – от Феми Скулар полчаса спустя. Она пришла из дома пастора специально, чтобы рассказать мне. Хорошая она женщина, несмотря на все свои недостатки… и хорошая подруга.

Роб нетерпеливо поерзал:

– Продолжай, мама, продолжай. Раскрой нам свой секрет.

– Это не мой секрет! Уверена, что вся деревня будет в курсе еще до темноты. – Она снова драматически замолчала, словно смакуя неприятное известие. – Новая школьная помощница, новая помощница Дейви – ее зовут Джесс Лауден.

– Джесс Лауден? – озадаченно повторил Дейви. – Но я не… я никогда о ней не слышал.

Мать нахмурилась:

– Так я тебе расскажу! Эта Джесс Лауден – дочь Маргарет Лауден, сбежавшей из нашей деревни лет двадцать назад. Она сбежала из Гаршейка, потому что никак не могла уняться, потому что не могла смотреть в глаза честным женщинам. Нашла себе какую-то работу в Овертон-Хаусе и понесла, распутница. Теперь ты понимаешь? Маргет Лауден никогда не была замужем, а эта… эта твоя новая помощница – ее дочь.

Роб протяжно присвистнул, а затем беспечно произнес:

– Это было сто лет назад, мама. Девчонка ни в чем не виновата.

Джанет передернуло от отвращения.

– Яблочко от яблоньки недалеко падает.

Роб громко зевнул и потянулся – только он мог позволить себе такое в присутствии Джанет Блэр; затем он игриво посмотрел на брата:

– И все же гляди в оба, малыш Дейви.

Роб тихонько пропел, поддразнивая:

Растет камыш среди реки.

Он зелен, прям и тонок.

Я в жизни лучшие деньки

Провел среди девчонок[58].

Дейви мучительно покраснел и посмотрел брату прямо в глаза.

– Тебе бы все шутить, Роб, – тихо произнес он.

Роб бегло покосился на Дейви, с шумом поднялся и подошел к окну. Через несколько минут он внезапно воскликнул:

– Вот те на! Двуколка приехала. Эйли с Гибби Гилфилланом в двуколке. Вот так сюрприз! Она не говорила, что собирается приехать.

Он с раздражением развернулся к двери. Дейви отошел от стола к камину.

Раздался скрип колес. Шаги на улице. И затем появилась Эйли. Она стояла в проеме двери и улыбалась.

– Ты забыл яйца, Роб, – сообщила она, прежде чем он успел открыть рот. – Помнится, ты обещал Маккиллопу четыре дюжины сегодня вечером – да, точно, четыре дюжины. Вот я и подумала, что завезу корзинку в лавку, загляну сюда повидаться с матушкой и подброшу тебя домой.

Роб сердито щелкнул языком.

– Вечно ты как снег на голову, – недовольно проворчал он.

– Роб, мне просто было по пути.

– Черт возьми, женщина, если честно, я пока не собирался домой. Мы с Геммеллом и парнями хотели посидеть у Ланг.

Первой возмутилась Джанет Блэр.

– Не стоит тебе пить у Либи Ланг, – решительно сказала она. – И тем более не стоит водиться с Геммеллом. Дрянь человек. И намного старше тебя. Дурная компания до добра не доведет. – Она встала. – Пойдем на кухню. У меня есть несколько пустых мешков, отвезешь обратно на ферму.

Роб хотел было что-то сказать, но промолчал. Он мрачно сунул руки в карманы и следом за матерью вышел из комнаты. Дверь за ними захлопнулась.

Дейви и Эйли неожиданно остались одни, что застало Дейви врасплох. Он собирался ускользнуть в сад, чтобы хоть как-то уберечься от боли, столь привычной; от боли, которой он страшился. Он выпрямил спину, лицо его горело от огня камина, и впервые он прямо посмотрел на нее. Серый плащ, темная юбка, шерстяные чулки, маленькие крепкие ботиночки… как же она преображала самую простую одежду! Эйли была милой тихой девушкой и при этом работала на редкость тяжело и усердно. Он знал, что на ферме пришлось бы нелегко без ее твердой руки.

В повисшей тишине Дейви смущался все больше и больше. Он не мог придумать даже самую простую фразу. В ее присутствии он становился еще более неловким и неуклюжим, сознавая свою немощь, бесполезность и слабость!

Когда она заговорила, он нервно вскинул голову.

– Дейви, ты неделями у нас не бываешь. Может быть, заглянешь на чай? Самое время вновь отведать моих сконов[59].

Она не сводила с него дружелюбного взгляда. Несмотря на ее замкнутость, которая в последнее время усилилась, он всегда чувствовал ее доброе отношение. Сейчас это помогло ему справиться со смущением.

Он едва заметно улыбнулся и сказал:

– Дело во мне, Эйли, а не в твоих сконах. Я давно не был в окрестностях Гринлонинга.

– Но ты же ловил рыбу в Милберне в прошлую субботу. А это довольно близко. – Она помолчала. – Ты прислал отличную форель. Спасибо, что не забываешь о нас.

– Ну что ты, не за что, – поспешно сказал он. – Я знаю, что Роб любит форель. И раз уж у меня неплохо выходит ее ловить…

Она улыбнулась:

– Ты лучший рыбак в округе и сам это знаешь. Просто слишком тщеславен, чтобы признавать свое превосходство.

На этот раз он не выдержал и открыто засмеялся, глядя, как она подходит к небольшому окну и прижимается лбом к стеклу, чтобы посмотреть, готов ли Роб.

На улице темнело. Гибби, долговязый подросток пятнадцати лет, зажигал фонари двуколки. Лошадь терпеливо стояла в оглоблях и ждала. В полумраке хрупкая фигурка Эйли казалась особенно таинственной: неподвижной, но полной затаенной силы. Она была так молода – всего двадцати трех лет, – что ее неподвижность, несвойственное юности спокойное выражение лица… ощущение чего-то нераскрытого… оставались для него загадкой. Стекло запотело от ее теплого дыхания. Он рассеянно задумался, зачем она стоит у окна, если ничего не видит. Внезапный стук двери заставил его виновато вздрогнуть.

В дом ворвался Роб, он несколько повеселел, но все еще намеревался устроить представление из своего поражения.

– Твоя взяла, Эйли! – крикнул он не без удовольствия. – Хочешь заполучить своего муженька домой – бери! Я положил мешки в двуколку. Можно ехать.

Все вышли. Джанет Блэр сухо поцеловала Эйли в лоб. Затем Дейви пожал ей руку; она была теплой и крепкой, чуть загрубевшей от тяжелой работы, но изящной.

– Пока, мама! – крикнул Роб. – Пока, Дейви! Заходи к нам на чай.

Он легко запрыгнул на козлы, ткнув Гибби под ребра, отчего тот взвыл.

– Будешь знать, как кататься на моей двуколке, парень!

Роб схватил поводья, усадил рядом Эйли и с хозяйским видом размахнулся и щелкнул кнутом.

Они с грохотом отъехали, и Роб придвинулся к Эйли, застенчиво косясь на нее.

– Не очень-то мне и хотелось сидеть с парнями, – прошептал он. – По правде говоря, лучше мы поедем домой. Уже поздно. Почти пора на боковую.

Он попытался разглядеть лицо жены, не преуспел в этом, зевнул и переключил внимание на лошадь.

Дейви стоял у школьных ворот и смотрел им вслед. Огни двуколки перевалили через мост и исчезли за поворотом. Он пытался уловить прохладу, спокойствие ночи. Обернувшись наконец, он увидел, как Геммелл идет со стороны деревни, а еще он увидел, что тот едва держится на ногах. Владелец лесопилки остановился напротив Дейви.

– Слыхал новость? – едва ворочая языком, спросил он. – Говорят, дочь Маргет Лауден возвращается в деревню.

Геммелл помолчал и с внезапной злостью добавил:

– Черт возьми, парень, ты слышал об этом?

– Да, слышал, – ответил Дейви.

– И что ты об этом думаешь?

– По правде говоря, у меня еще не было времени об этом подумать, – примирительно сказал Дейви.

– Ха!

Геммелл, похоже, задумался над его словами. Затем он яростно сказал:

– Что ж! У меня тоже.

Он покачивался, выпятив нижнюю губу, на его лице застыло странное выражение.

Не проронив больше ни слова, Геммелл метнулся в свой двор. Стоя в недоумении, Дейви услышал, как он хлопнул дверью.

Все то утро Дейви слышал ее голос, негромкий, но уверенный, за тонкой перегородкой из дерева и стекла. На его памяти эту перегородку никогда не раскладывали. Но теперь она делила большой класс на две части, и за ней стояла Джесс Лауден, обучая группу поменьше.

Впрочем, в данный момент она никого не учила. Была предполуденная перемена; до Дейви доносились только детские голоса на площадке. И все же, уперевшись локтями в стол, он, сам того не осознавая, чутко прислушивался, не раздастся ли ее голос. Он думал только об одном: надо подойти к ней. Вежливость требует осведомиться, как у нее дела. Но когда он встал, набравшись смелости для разговора, дверь открылась, и она вошла на его половину.

Джесс выглядела роскошно – он был вынужден еще раз признать это – и весьма экстравагантно со своими рыжими волосами и дерзкими голубыми глазами. Ее кожа была белоснежной, того молочного оттенка белизны, который свойствен рыжеволосым женщинам. Ему было не по себе, оттого что в классе находилась подобная женщина, чертовски не по себе. Он прочистил горло:

– Как вам утренние занятия?

Она слегка улыбнулась, не сводя с него пытливого взгляда больших красивых глаз.

– Прекрасно, – весело ответила Джесс. – Дети просто замечательные.

Пауза.

– Надеюсь, вам понравится… – От волнения у него перехватывало горло. – Если я чем-то могу помочь…

– Спасибо!

Ее глаза снова улыбались.

– Это очень мило с вашей стороны, учитывая, что вы были против моего приезда.

От ее невозмутимости и прямоты у него перехватило дыхание.

– Нет! – Он смущенно помедлил. – Полагаю, мало кто любит перемены. Сама идея пригласить учительницу-практикантку… Не знаю. Разумеется, – поспешно добавил он, – я не имею ничего против вас лично.

– Это хорошо, – отметила она, безмятежно глядя на него. – Потому что деревенские жители очень даже имеют. Похоже, они решительно настроены против меня.

Он взял свою линейку и принялся теребить в руках.

– Не совсем. Я думаю…

– Плевать, – перебила она с неожиданным пылом. – Я способна о себе позаботиться. Мне известно, что они сплетничают. И мне не хуже вас известно, почему они сплетничают. Я не знаю своего отца, и знать не хочу. Совет решил, что окажет мне большую любезность, отправив в родную деревню.

Казалось, она от души веселится.

– Они понятия не имели, какое тут змеиное гнездо! Пастор еле сдержался, когда мы встретились на станции. А его экономка, эта Скулар, так и сверкала на меня глазищами из окна!

– Все будет хорошо, – неловко пробормотал он.

– Все уже хорошо. Можете не сомневаться, я им всем покажу! Я не из того же теста, что моя бедная матушка. Через неделю-другую все они будут мне кланяться, а то и расшаркиваться. Мне выпал превосходный случай поправить репутацию моей семьи. Вот увидите. Да что там, они сделают меня директрисой, когда вы пойдете по духовной стезе.

Дейви вскинул на нее глаза и вновь отвел их.

– Ясно, – тихо произнес он. – Вам тоже обо мне рассказали.

Она засмеялась:

– Так это неправда?

– В основном правда. – Он помолчал. – Я учился на священника, но не получил приход. И не получу. Из меня плохой проповедник. Я лишь священник-недоучка, ставший директором школы. Кстати, директор из меня тоже не очень.

– Говорят, – продолжила она, поглядывая из-под ресниц, – вы пытались стать фермером. Несколько раз.

Он выдержал ее взгляд.

– Пытался, – подтвердил он. – Не вышло.

– Так ферма досталась вашему брату Робу? – с невинным видом уточнила она. – Вашему младшему брату?

– Моему младшему брату, – спокойно повторил он. – Так договорились, еще когда мы были детьми. Как видите, я хром и часто бываю прикован к постели. Поэтому мне дали образование, а Робу досталась ферма. Так было лучше… лучше для всех.

– Что ж, – наконец сказала она, – мы оба высказались. И это к лучшему. Мы подружимся?

Ни один из них не услышал, как приоткрылась дверь, и не увидел, как Роб тихонько заглянул в класс. Он был чисто выбрит, так что его загорелое лицо сияло; волосы были смочены водой и аккуратно уложены на пробор; ботинки надраены. На Робине был его лучший наряд – плотный синий костюм из кооперативного магазина готового платья в Ливенфорде, новый воротничок и клетчатый галстук. Он вошел и подмигнул Дейви.

– Ну конечно, мы подружимся! – громогласно заявил он. – А как же иначе!

Джесс развернулась и посмотрела на него, вскинув голову, словно защищаясь.

Дейви в полном замешательстве воскликнул:

– Роб! Что ты здесь делаешь в это время дня?

Не сводя восхищенного взгляда с Джесс, Роб ответил:

– Заглянул по дороге в Ливенфорд за быком, Дейви. По правде говоря, кхм-кхм, – с непомерной торжественностью добавил он, – я здесь не для того, чтоб повидать тебя, братец. Нет! Нет! Я заехал, чтобы… кхм-кхм… я заехал, чтобы посмотреть на прелестную новую учительницу, о которой все говорят.

Джесс вспыхнула при виде его ухмылки, но глаз не отвела.

– Вот как? – спокойно произнесла она. – Какая честь! Поистине, я ее недостойна. Такое внимание от красивого молодого человека! Поверить не могу! Но раз уж вы явились, посмотрите на меня как следует. Да! Не торопитесь, смотрите вдосталь.

Она приблизилась, уперев руку в бедро, и предоставила ему возможность как следует себя осмотреть.

Повисла пауза. Роб густо покраснел. У него перехватило дух от ее красоты, ее дьявольского самообладания. Он смущенно засмеялся.

– Один-ноль в вашу пользу, – застенчиво сказал он.

Еще одна пауза; затем он искренне расхохотался и повернулся к брату:

– Дейви, дружище, ты хоть раз видел, чтобы Большого Роба Блэра так быстро и ловко осадили?

Он посмотрел на девушку еще более одобрительно:

– Да ты девчонка что надо! Но не приходи в Гринлонинг, сверкая своими глазищами, не то сено займется от искр.

– Я в любом случае не приду, – ответила она холодно и равнодушно.

Джесс расслабилась и стала смотреть в окно.

Он немедленно запротестовал:

– Мы же не поссоримся из-за того, что я повел себя как болван? Ты поставила меня на место, и дело с концом.

– Вот именно, – безразлично подтвердила она, – дело с концом.

– Нет! Нет! – настаивал он. – Ты неправильно меня поняла… и поделом мне за наглость. Но я совсем не такой, как ты думаешь. В Гаршейке никто не скажет дурного слова о Большом Робе Блэре – даром что он сам себя хвалит.

Он говорил искренне, со свойственными ему благородством и прямотой:

– Да, я пришел сюда из простого любопытства. Прослышал, что ты красавица. И ты и вправду красавица – намного красивее, чем я думал. Ну вот и все! Выложил как на духу. Прости, ради бога, если обидел.

Джесс не ответила, продолжая смотреть в сторону. Но ее щеки едва заметно окрасились румянцем.

Часы на стене пробили одиннадцать. Дейви вздрогнул и собрался с мыслями.

– Пора звонить на урок, – заявил он.

В субботу днем, шесть недель спустя, Эйли пришла из Гринлонинга, чтобы навестить свою мать. Она брела в глубокой задумчивости, рассеянно отвечая на приветствия встречных. Она дошла до дома с нависшей крышей, что стоял напротив перекрестка. Войдя внутрь, рассеянно поцеловала мать, повесила плащ у кухонной двери и начала распаковывать масло и сыр, которые, как обычно, принесла с собой.

Лисбет Дункан сидела на своем привычном месте у огня и с довольным блеском в глазах наблюдала, как ее дочь достает доброе свежее масло и большой кусок желтого сыра. Тем не менее она поплотнее завернулась в шаль, смиренно склонила голову и принялась раскачиваться взад и вперед всем своим упитанным телом.

– Поистине прискорбно, – начала она, кривя губы, как будто отведала чего-то кислого, – когда порядочной вдове приходится принимать от своей дочери едва ли не милостыню. Эйли, милая, на этой неделе масло сладкое? В прошлую субботу ты принесла соленое, хотя прекрасно знаешь, что я предпочитаю сладкое масло. Хотя что толку! Все равно меня ничто уже не радует.

Она глубоко вздохнула.

– Я принесла сладкое масло, мама, – заверила Эйли. – И сыр данлоп, который ты особенно любишь.

Миссис Дункан немедленно взвилась, ее дряблое тело напряглось от негодования.

– Люблю! – повторила она. – Люблю, как же! Ты же знаешь, Эйли, что я почти ничего не ем. Я вовсе не люблю данлоп. Какое там! – Еще один печальный вздох. – Просто от него в моем жалком чахлом теле как будто чуть прибавляется сил.

Эйли развернула салфетку, слегка улыбаясь.

– Не стоит волноваться об этом, мама, – ласково сказала она.

– Волноваться, – с кислой улыбкой повторила Лисбет. – Конечно, Эйли, тебе-то не о чем волноваться. Живешь припеваючи, с тех пор как я выдала тебя замуж в Гринлонинг, и много ли благодарности я за это получила, хотя тебе завидует вся округа?

Эйли с трудом придержала язык.

– Молчишь, – продолжала Лисбет, не переставая осторожно раскачиваться и пристально глядя на дочь, – и правильно делаешь. Совсем как твой отец, когда я ловила его на горячем. И не стыдно тебе, Эйли, за свою черную неблагодарность? Тебе достался лучший парень в деревне с лучшей фермой. Что ж, остается лишь молиться, чтобы ты не показывала свой норов Робу. Будь осторожна, Эйли, послушай материнского совета и не давай ему больше поводов для жалоб.

Эйли отчаянно прикусила губу.

– Больше поводов для жалоб? – сдавленно перепросила она.

– Тише, тише, – пробормотала Лисбет, внезапно испугавшись, что зашла слишком далеко. – Не сердись. Я о ребенке, только и всего. Ты же знаешь, что Роб мечтает о детях. А насколько известно мне, детей в Гринлонинге пока не предвидится.

– И это я виновата? – глухо спросила Эйли. – Я верна Робу, верна во всем.

– Ты не поверишь, сколь различны верность и любовь, – пробормотала старуха.

По улице меж тем шла Джесс Лауден неторопливой элегантной походкой, раздавая и принимая приветствия.

Несмотря на притворное равнодушие, Джесс нравилось чувствовать, как изменилось отношение деревенских жителей к ней; несмотря на показное спокойствие, глаза ее ярко горели. На ней было платье с квадратным лифом, зеленый оттенок ткани казался особенно глубоким по контрасту с ее блестящими волосами, а на руках – новые белые хлопковые перчатки. Она была довольна собой, счастлива и возбуждена.

У поворота дороги за мостом Джеймс Геммелл следил за ее приближением, прислонившись к воротам своего двора. Он казался менее мрачным, чем обычно, и на его мясистом лице был написан странный невольный интерес. Когда Джесс подошла к лесопилке, он остановил ее.

– Славно выглядишь сегодня, девонька, – неуклюже похвалил он. – На редкость славно. У тебя новое платье.

– Верно, – кокетливо ответила она. – И новая серебряная брошка.

Неожиданно она покраснела и коснулась рукой брошки у горла.

– Ты купила ее сегодня?

– Нет-нет! То есть… вообще-то, это старая брошка.

Она говорила поспешно, смущенно, и яркий румянец разливался по ее белой шее до самой брошки на вороте, которую она теребила.

Геммелл ничего не заметил. Полностью поглощенный чувством, которое пытался выразить, он продолжил почти застенчиво:

– Наверное, это звучит странно. Но если тебе что-нибудь понадобится, малышка… В смысле, если я когда-нибудь смогу тебе чем-то помочь…

Он умолк, и Джесс, подняв глаза, обнаружила, что он сверлит ее взглядом. Это было настолько нелепо, что ее смущение растаяло; она невольно засмеялась.

Он нахмурился, затем его губы дернулись.

– Все бы вам, детишкам, веселиться, – снисходительно произнес он. – Куда направляешься?

Она взяла себя в руки и нахально передразнила его сухую манеру разговора:

– Да просто в школу иду повидаться с Дейви Блэром насчет книжек. Мне очень нравится Дейви. Конечно, это просто работа, сам понимаешь. Мне нужно делать, что положено, мистер Геммелл, ведь Дейви мой начальник!

– Ясно, – сказал Геммелл. – Ну ступай тогда, девонька. Дейви неплохой парень.

Она повернулась и зашагала дальше по дороге, а он тепло смотрел ей вслед.

Днем в воскресенье Дейви Блэра всегда терзала тоска. А в это воскресенье – на следующий день после разговора Джесс с Геммеллом – тоска была особенно невыносимой. Засунув руки в карманы, он стоял на маленьком чердаке, служившем ему спальней, и горбился под тяжестью дня, под тяжестью камня, лежавшего у него на душе. Окно было открыто: день выдался на редкость тихим; за полями по спирали поднималась ввысь струйка дыма из трубы Гринлонинга.

Дейви с грустью размышлял о детстве, то одно, то другое воспоминание вызывало в глубине его души почти болезненную ностальгию. Они с Робом в новых матросских костюмчиках входят в церковь, держась за руки. Они с Робом купаются у водопада: Роб плещется под завесой воды, а он стоит и дрожит на мелком месте. Дальше школа: он украдкой пишет правильный ответ на пустой доске Роба; Роб с благодарностью улыбается; Эйли округляет смеющиеся карие глаза.

Эйли! Он словно наяву увидел ее залатанное серое платьице, штопаные шерстяные чулки. Затем перед глазами всплыл сенокос, свежие сконы и пахта, принесенные на Милбернское поле; запах сена. Он ложится, когда нога отказывает; отец несет его на плечах, Роб бежит рядом и приговаривает: «Тебе ведь больше не больно, Дейви?»

Роб всегда был рядом, всегда, всегда. Он вздохнул. «Роб, дружище, – устало подумал он, – я так тебя люблю. Я не в силах смотреть, как ты опять суешь голову в капкан».

Дейви встряхнулся, взял книгу с аккуратной сосновой полки, которую смастерил прошлой зимой, но погрузиться в чтение так и не смог. Он нарочно швырнул томик на пол, оттого что порядок в комнате усиливал его чувство собственной ничтожности. Рыбацкие снасти в одном углу, столярные инструменты в другом, все аккуратно разложено по местам, точно в комнате какой-нибудь педантичной старой девы, как ему сейчас казалось.

Не в силах успокоиться, он вышел из комнаты, спустился по лестнице и неосторожно вторгся в гостиную, где его мать пыталась уснуть, сидя в самом жестком кресле. Поначалу она не обращала внимания на его присутствие; но вскоре пошевелилась и сбросила с лица белый льняной платок.

– Что с тобой, Дэвид? – с раздражением спросила она. – Болтаешься по дому без дела. Что случилось?

– Ничего, мама, – уклончиво ответил он.

– Ни минутки покоя! – досадливо сказала она. – Ко мне около четырех зайдет миссис Скулар, и тебе это прекрасно известно. Бог знает, в каком состоянии я буду, если не вздремну как следует.

– Извини, мама.

– По моему опыту, от извинений мало толку. Вечно ты извинялся – за свои промахи, когда пугал меня на каждом шагу, когда упустил кафедру и вернулся в школу. Так что хватит извиняться. Сиди тихо. Или уходи!

Она с укоризной вновь закрылась платком.

Дейви вылетел из комнаты. «Ну и уйду, – подумал он с внезапной горечью. – Я не такой слабак, как она считает. Я это сделаю. Должен это сделать – хотя бы просто ради Роба!» Он схватил свою палку, надвинул шляпу на лоб и отправился вверх по холму в Гринлонинг.

Он шел быстро, ботинок с утолщенной подошвой на увечной ноге чуть волочился из-за спешки. Вскоре он уже был на ферме, обошел высокий каменный амбар, пересек двор и энергично постучал в заднюю дверь. Дверь открыла сама Эйли в свежем муслиновом платье. Она удивилась, но радушно приветствовала его:

– Дейви! Рада тебя видеть… Давненько ты у нас не был. Заходи.

Он проследовал за ней на прохладную кухню с каменным полом. Половина большого стола под стропилами была накрыта белой скатертью, и на ней стояло все, что полагается к чаю.

– Ты как раз поспел к чаю, – продолжила она. – Роб скоро придет. Он вышел ненадолго.

– Вышел! – в смятении повторил Дейви.

– Ты хотел с ним повидаться?

– Да, то есть нет, – ответил он, еще больше смутившись. – Нет, не то что бы.

– Уверена, он скоро придет, – сказала Эйли. – Но он сказал не дожидаться его к чаю. Сегодня у Энни короткий день, а ребята, по крайней мере Нил, собираются вечером в деревню. Так что тебе хватит. Хочешь пить?

– Ну да, если можно так выразиться.

Она наморщила лоб:

– Ты говоришь совсем как Маккиллоп, Дейви.

Они рассмеялись, и возникшая было между ними неловкость исчезла. Эйли подошла к столу и налила чай.

В тот же миг дверь распахнулась и вошел Роб. Увидев их, он встал как вкопанный. Затем его глаза расширились; на лице появилось странное выражение.

– Так-так, – медленно произнес он, – а вы неплохо устроились… вдвоем. Как у себя дома.

Он сделал пару шагов вперед и снова замер.

– Да-да, чувствуй себя как дома, Дейви. Ни в чем себе не отказывай.

Бросив шляпу на комод, он подошел к столу, резко выдвинул стул и плюхнулся на него. Нахмурившись, он переводил взгляд с Дейви на Эйли и обратно. Затем издал неприятный смешок, схватил скон и откусил здоровенный кусок.

– Ты же позволишь мне, братец? – язвительно спросил Роб. – Можно мне немного попробовать? Впрочем, я в любом случае отщипну крошечку, как говорится.

Подняв чашку, которую ему молча протянула Эйли, он иронически выпил за здоровье Дейви и шумно причмокнул губами.

– Что-то ты язык проглотил! Не потому ли, что я пришел?

Эйли нервно вертела в руках ложку, но теперь повернулась к Робу.

– Роб, что с тобой? – спросила она. – Это невежливо, ведь Дейви проделал немалый путь, чтобы тебя повидать.

– Чтобы меня повидать? – передразнил Роб. – Намного больше похоже, что он пришел повидать тебя.

– Чепуха, – тихо сказала Эйли. – Роб, налить тебе еще чаю?

– Да-да, женщина, – нетерпеливо сказал он. – Еще чашечка не повредит. Но мне нужно поторопиться. Пора кормить зверя.

Повернувшись к брату, он великодушно добавил:

– Ты еще не видел Гордость Уинтона, Дейви. Я покажу его тебе после чая. Только веди себя хорошо. Надеюсь, его ты не захочешь увести из стойла. – Он снова сдавленно хохотнул. – Но он, конечно, красавец. Крупный костяк, мощная грудь. Норовистый. Огонь, а не бык. Если я не возьму с ним кубок на выставке в июне, я съем свою парадную шляпу.

Роб торопливо доел, превознося достоинства быка. Затем со звоном поставил чашку на блюдце, встал и кивнул в сторону двери.

– Пойдем, – сказал он Дейви, – если хочешь на него поглядеть.

Стараясь не смотреть на Эйли, Дейви встал и пошел за братом. Они прошли мимо амбара в бычье стойло в передней части двора, рядом со входом в коровник. Гибби, паренек на подхвате, без дела болтался в стойле и жевал соломинку. Казалось, он пришел, чтобы составить быку своего рода компанию. Впрочем, Роб не обратил на него внимания.

– Вот! – хвастливо крикнул он Дейви. – Ты только погляди, какой красавец.

Дейви посмотрел на быка, почти не двигавшегося в полумраке стойла. Его черная шкура блестела; мышцы шеи мощно бугрились. Бык покосился на Роба, в его мрачных глазах тлел странный огонек. Что-то в глубине этих глаз словно разожгло тлеющее раздражение Роба.

– Тсс, парень! Тсс! – воскликнул он. – Не смотри на меня так сердито. С налитыми кровью глазами кубок не получишь. Тсс! Тсс!

Он подергал стальную цепь, которая соединяла кольцо в носу зверя и проушину для навесного замка на стене.

Бык беспокойно выгнул спину и шагнул в сторону, не издав ни звука.

– Вот видишь, – с ухмылкой заметил Роб, – зверь знает, кто здесь хозяин. И до чего же он хорош! Тише! Тише!

Он по-хозяйски положил большую ладонь на бледно-розовые ноздри быка, словно чтобы показать свою силу, свое превосходство.

Гибби беспокойно топтался в передней части стойла. Он был одет в перелицованный костюм, из которого давно вырос, и, казалось, сплошь состоял из локтей и коленок – неуклюжий мальчишка, туповатый и неловкий.

– Принести бадью? – спросил он. – Пора кормить Гордость.

Роб набросился на него с упреками:

– Да кто ты такой, чтобы решать, когда и чем его кормить, дубина стоеросовая! И вообще, что ты здесь забыл? Нечего тебе болтаться в стойле дни напролет.

– Я ничего плохого не делаю, – угрюмо ответил Гибби. – Мне нравится бык. А я нравлюсь ему!

– Господи боже! – воскликнул Роб. – Ты и вправду думаешь, дурачина, что можешь кому-то нравиться?

Как обычно, от волнения Гибби начал заикаться:

– Я н-не д-дурачина! Я т-только говорю, что м-могу управиться с ним лучше всех! – по-детски прихвастнул он.

Роб мрачно посмотрел на него:

– Живо тащи бадью, не то я с тебя шкуру спущу.

Когда Гибби пробегал мимо, Роб ущипнул его за ухо, отчего парнишка захныкал.

Дейви не выдержал и повернулся к брату.

– Роб, ты совсем задергал парнишку, – с укоризной сказал он. – Гибби неплохо справляется, если обращаться с ним помягче.

– Зачем мне себя утруждать? Я обращаюсь с ним так, как он заслуживает.

– Как аукнется, так и откликнется.

Роб презрительно фыркнул:

– Да что он мне сделает!

Он забрал бадью у Гибби, когда парнишка вернулся. Собственными руками задал корма быку, сперва аккуратно добавив воду и немного соли. А после этого с гордым видом стоял и смотрел, как животное поглощает мешанку. Наконец Роб оторвался от этого занятия и вернулся во двор. Следуя за братом, Дейви думал: «Вот и подходящий случай. Я должен ему сказать! Сейчас или никогда».

– Роб, – неожиданно произнес он.

– Да, – рассеянно откликнулся Роб; он все еще размышлял о красавце-быке, который принесет ему славу на выставке скота.

– Роб, – с опаской повторил Дейви.

Роб с досадой повернулся:

– Ну что еще, парень, что ты ноешь, как щенок без мамки?

Дейви умоляюще смотрел на брата:

– Я должен кое-что сказать тебе, Роб. Это нужно сказать.

– Так говори уже, черт побери! В чем дело?

Пауза. Дейви с трудом подбирал слова:

– Это насчет Джесс Лауден. – Он сглотнул ком в горле. – Я знаю, что ты ездил с ней в Ливенфорд три субботы подряд. Она случайно проговорилась при мне вчера. Я знаю, что ты без ума от нее, Роб, а… а она от тебя. Но ты должен покончить с этим, Роб. Нельзя этого делать.

Роб встал как вкопанный, выпятив челюсть; его лицо побагровело.

– Вот как? – глумливо произнес он наконец. – Вот как? Может, ты сам положил на нее глаз?

– Это ради твоего же блага…

– К черту мое благо! – нетерпеливо перебил Роб. – С какой стати ты вообще лезешь в мои дела?

– Я не лезу в твои дела, Роб. И я тебе не соперник. Просто я люблю тебя, Роб. Я не хочу, чтобы ты сделал что-то… о чем можешь потом пожалеть.

– «Пожалеть»! – рявкнул Роб. Он был вне себя от злости, потому что его разоблачили, потому что он и сам знал, что поступает неправильно. – Пожалеть, говоришь? И о чем же я могу пожалеть?

Губы у Дейви побелели.

– Я уже все сказал, – тихо произнес он. – И если ты не понимаешь, это потому что не хочешь понять.

– К черту твои проповеди! – взревел Роб. Лицо его было багровым от гнева; он обхватил свои широкие плечи руками. – Не смей читать мне мораль! Думаешь, раз тебе не дали кафедру, можешь проповедовать мне? Как бы не так! Я не стану этого терпеть, святоша недоделанный.

И он врезал брату кулаком в лицо.

Голова Дейви дернулась назад; он упал на колени. Скорчившись, он прижал руку к челюсти. Прошла минута.

– О боже! О боже! – ошеломленно пробормотал он. – Вот это удар!

Наконец он с трудом поднялся на ноги.

Роб смотрел на него. Он все еще сжимал кулак, как будто забыл его разжать; его грудь все еще была выпячена, как будто он забыл дышать. Но выражение его лица переменилось. Казалось, он вот-вот заплачет.

– Дейви! Ч-что я натворил? – запинаясь, произнес он.

Дейви – держась за щеку и отряхивая одежду дрожащей свободной рукой – не ответил.

Грудь Роба тяжело вздымалась; его охватил невыносимый приступ жалости и чувства вины.

– Дейви! Дейви, дружище! – воскликнул он. – Да как я мог тебя ударить! Прости, ради бога, прости! Честное слово, я не собирался этого делать. Я и пальцем бы тебя не тронул. Лучше бы я дал отсечь себе правую руку. Это все мой проклятый нрав. Ты же простишь меня, братец? Пожалуйста, прости меня!

Бормоча извинения, он порывисто обнял Дейви.

– И все из-за такой ерунды! Между мной и Джесс ничего нет. Ничего, честное слово. Мы просто дурачимся и иногда гуляем вместе. Больше ничего, Дейви, дружище. Клянусь тебе перед Создателем.

– Честное слово, Роб?

– Честное слово.

– Тогда пообещай оставить Джесс в покое.

– Ну конечно, обещаю. Я что угодно сделаю, лишь бы у нас с тобой все было по-старому, Дейви. Это единственное, что меня волнует.

Дейви пытливо посмотрел на брата и тихо произнес:

– Ты же помнишь, как нехорошо обернулось в Ардфиллане с Жанной Рентон, после того как ты пообещал…

– Жанна – дрянь! – яростно перебил Роб. – Слышать о ней не желаю; слава богу, разговоры умолкли, и дело с концом. Как и в предыдущий раз. Но теперь я серьезно, Дейви, правда! Клянусь, я больше не приближусь к Джесс.

Они молча стояли и смотрели друг на друга. Затем Дейви протяжно вздохнул:

– Вот и славно, Роб. Я очень рад.

Похоже, он хотел что-то добавить, но сдержался. Вместо этого он пошел к воротам.

Дейви перевалил через холм и оказался на открытой пустоши, где его щеки коснулся прохладный ветер. Он поднял склоненную голову и, несмотря на все свои горести, исполнился восторга перед красотой знакомых просторов. Широкая полоса травы и расцветающего вереска, простроченная извилистым Милберном, тянулась до самой сизой границы Уинтонских холмов.

На него снизошел покой уединения; пред величественным неумолимым течением жизни его жалкое увечье казалось совершенно не важным. Он расслабился и вздохнул. Успокоившись, он подумал: «Что ж, возможно, оно того стоило, ради Роба, ради всех нас».

Солнце садилось, окрашивая небо и пустошь в алый цвет. Оглядывая склоны ближайших холмов, купавшихся в ярком свете, Дейви увидел одинокую фигуру, окруженную множеством серо-белых точек. Это был пастух Струтерс со своими овцами, Дэн Струтерс, его друг.

При виде Струтерса Дейви воспрял духом. Он вдохнул полной грудью пьянящий воздух и направился к пастуху по хрустящему вереску. Струтерс заметил Дейви, еще когда тот поднимался на холм, но виду не подал, а продолжал опираться на посох – спокойный, бесстрастный, невозмутимый. У его ног лежал коричневый колли. Лишь когда Дейви подошел совсем близко, пастух изволил кивнуть.

– Славный вечер, Дэн.

– Определенно, Дейви.

Больше ни слова не было сказано, но откуда-то Дейви знал, что этот человек его понимает. И оттого у него было легко на душе. Они стояли рядом в полной тишине. И молча смотрели на алый закат.

Во время того же пылающего заката Джесс Лауден пришла в Гринлонинг. По чистой случайности – а как иначе! – она как раз проходила мимо фермы на обратном пути из Милбернского леса во время воскресной вечерней прогулки. Раз уж она проделала такой немалый путь, то, хорошенько поразмыслив, решила захватить домой немного свежих яиц. Помимо прочего, Джесс любила скушать на завтрак свежее яйцо; а ее хозяйка, вдова Мичи, умела варить свежие яйца самым лучшим образом.

Джесс толкнула ворота фермы. Она вошла во двор и помедлила в ожидании кого-нибудь, кто может ей помочь.

Роб увидел ее, выходя из коровника. Он только что закончил с дойкой – вечером по воскресеньям, когда доярка и Нил уходили в деревню, он всегда сам управлялся с коровами – и нес под мышкой деревянное ведро парного молока. Но при виде Джесс едва его не уронил. Он встал как вкопанный, на его лице было написано смятение.

Не более получаса назад он поклялся Дейви, что будет избегать ее. Он и себе поклялся, проклиная ливенфордские шалости, безоговорочно решив вести себя разумно, чтобы после не пришлось пожалеть. И вот она стоит на его пороге! У него пересохло во рту и кровь прилила к лицу.

Конечно, он не боится! Он ничего не боится; это просто смешно. Нет, если как следует подумать, даже хорошо, что она пришла, ведь теперь он может поговорить с ней прямо, прояснить дело и покончить с этим навсегда.

Он покрепче ухватил ведро, спустился с порога коровника и медленно направился к Джесс. Она кокетливо улыбнулась ему, довольно откровенно:

– Долго же ты заставляешь себя ждать!

Он попытался нахмуриться:

– Я был занят. У меня полно дел вечером по воскресеньям. Парни… они оба ушли в церковь.

– Так ты совсем один, – протянула она.

– Нет-нет, – поспешно ответил он. – Здесь Эйли, моя жена.

Он кивнул в сторону дома:

– Она там, в доме. – Он помолчал и неприветливо добавил: – Кстати, а ты что здесь делаешь в такое время?

Джесс едва заметно улыбнулась:

– Я пришла к тебе как клиентка, Роб Блэр, и нечего на меня рычать, как на какую-нибудь побирушку. Мне нужны яйца, и я готова за них заплатить.

Он робко улыбнулся с восхищением. Она явно была весьма смышленой и к тому же красивой – яркой, дерзкой красотой. Как горделиво она держала голову и встряхивала ею, словно ретивая кобылка; как хороши были изгибы ее статного тела; как сверкали искры в ее глазах и волосах! Его сердце невольно смягчилось.

– Так, значит, у тебя водятся деньжата? – весело заметил он, и по его телу разлилось тепло, словно от доброго вина.

– О, я купаюсь в роскоши! – ответила она тоном герцогини.

– А что, если мне не нужны деньги?

– Но что же тебе нужно? – невинно спросила она.

Он глядел на нее, как проштрафившийся школяр.

– С тобой не соскучишься, – пробормотал он. – Но ты неправильно меня поняла, Джесс. Я вовсе не собирался…

– Тише, тише! – быстро оборвала она. – Не сейчас!

Упрочив свое положение, она вновь стала веселой и игривой.

– Ты так и будешь болтать языком до полуночи, пока бедная девушка не упадет от усталости в ожидании стула и стакана молока?

Его лицо прояснилось.

– Конечно! – воскликнул он. – О чем я только думаю? Скорее заходи в дом и садись в мое личное кресло.

Он взял ее за локоток и с готовностью повел в дом.

– Хозяйка, к нам Джесс Лауден за яйцами! – воскликнул он с притворной простотой. – Налей ей стакан молока после долгой прогулки.

Эйли стояла у кухонного шкафа спиной к двери и расставляла посуду для чая. Казалось, она на мгновение замерла и лишь потом повернулась, чтобы ответить:

– Конечно! Сейчас принесу стакан из буфета.

Джесс, с любопытством разглядывая большую кухню, уселась в лучшее кресло и аккуратно расправила юбки.

– Надо же, – немного наигранно произнесла она, – как тут просторно!

– Недурно, недурно.

Роб с грохотом поставил ведро на подоконник и улыбнулся ей.

Вернулась Эйли со стаканом.

– Что может быть лучше для цвета лица, чем теплое молоко! – весело заметил Роб, наполняя стакан и протягивая его Джесс. – Я и сам на нем вырос.

– Так вот почему ты такой красавчик, – дерзко ответила она.

– Вот именно.

Он даже не подумал ее одернуть.

Повисло недолгое молчание. Джесс изящно сняла перчатку и принялась потягивать молоко. Затем Эйли произнесла:

– Не хочешь ли печенье к молоку… или лепешку?

Она буквально заставляла себя говорить. Но хотя ее голос дрожал, от ее маленькой фигурки веяло таким спокойствием и душевной чистотой, что нарядная и хладнокровная Джесс казалась фальшивой и жеманной.

– Спасибо… нет, – ответила Джесс с безукоризненной вежливостью.

– Сходить за яйцами, Роб? – спросила Эйли, не двигаясь с места.

– Спокойно, женщина, не суетись. Не утруждай себя, у тебя и так выдался непростой день, не сомневаюсь. Я сам схожу за яйцами – попозже.

Он прислонился к арке оконной ниши, глядя на Джесс, которая не спеша потягивала молоко.

– Вкусно? – спросил он через минуту, потому что больше ничего не придумал.

– Очень!

Она округлила глаза, глядя поверх толстого ободка стакана.

Роб направился к двери.

– Тогда я схожу за яйцами. Как насчет дюжины отличных коричневых яиц? Пойдем возьмем свежие прямо из гнезда.

Она нерешительно смотрела на него.

– Идем, Джесс, – ободряюще кивнул он. – Сама выберешь. А после вернешься и попрощаешься с Эйли.

– Хорошо, – ответила она и медленно пошла за ним.

Снаружи темнело; неясно белели хозяйственные постройки, и во дворе лежали странные призрачные тени. Стояла мертвая тишина. Джесс было не по себе, она еле волочила ноги, все больше замедляя шаг, и смотрела в спину Робу, на его широкие плечи, на гордо посаженную маленькую темную голову.

Он остановился у двери амбара и распахнул дверь:

– Срежем здесь путь.

Она мгновенно поняла, что он лишь пытается говорить небрежно, что его уверенность напускная. Он отворачивал лицо; его голос казался чужим; да, внезапно она поняла, почему он повел ее этим путем, и испугалась. Вглядываясь в таинственные глубины амбара, Джесс тщетно прибегла к кокетству:

– Я не могу туда пойти в своем красивом новом платье.

Но это прозвучало тихо, бесполезно; она улыбалась через силу – пародия на ее обычную дерзкую улыбку. Он просто стоял и держал дверь открытой, приглашая ее войти. Она увидела, что он нервничает и не может вымолвить ни слова, увидела, как бешено пульсируют жилки на его висках; и ее неодолимо потянуло к нему.

Кровь прилила к ее коже, забурлила в жилах, обожгла незнакомым дурманящим желанием. Ей отчаянно хотелось пойти с ним в амбар.

Но нет, она не должна, это исключено! Это смешно, глупо; это опасно.

Внезапно, отводя глаза, он сказал, словно принял ее отказ:

– Мы обойдем амбар, раз ты боишься испачкать платье.

– Нет! Д-да, – запинаясь, проговорила Джесс. – Полагаю, это не очень важно…

Она умолкла и облизнула пересохшие губы.

Из амбара доносился сладковатый запах сена. У нее кружилась голова. Предначертанное сбывалось. «Плевать, – подумала она, – я пойду. Один раз живем! Я пойду!» И она вошла в амбар.

Дверь за ними закрылась, и стало не только тихо, но и совсем темно. Она не видела его. Она была рада, что не видит его. Она собиралась идти дальше, притвориться, что и вправду хотела срезать путь. Но не могла. Она жадно ловила воздух губами; раскраснелась, словно от бега; губительная тайная страсть поглотила ее.

Внезапно он заключил ее в объятия. Облегчение и счастье были непередаваемы. Оба молчали. Она прижималась щекой к его шее; ей хотелось прижаться еще сильнее; стеснение в груди приносило одновременно боль и удовольствие. Затем он прильнул к ее губам; его дыхание словно потекло в ее тело. Она обмякла в его руках, дрожа.

Мягкое сено с готовностью приняло ее тело, и это было поистине прекрасно, это было частью ее капитуляции…

Сколько прошло времени – никто из них не знал. Затем Джесс вздохнула и подняла голову. Она чувствовала слабость, холод; все изменилось. С внезапным ужасом она осознала, что натворила.

«Господи помилуй, – подумала она, – это же не я; нет, нет, эта дурочка не я!» Ее охватили злость и сожаление. На мгновение Роб стал ей ненавистен. Она резко села.

– Джесс, – прошептал он, не выпуская ее из объятий.

– Хватит! – крикнула она. – Больше не прикасайся ко мне.

– Но, Джесс!

– Оставь меня! Нам нельзя было сюда приходить.

– Но, Джесс! – повторил он.

От ярости и горечи она вышла из себя. Ударила его в грудь; оттолкнула.

– Оставь меня! Оставь меня, ты, скотина, животное! Я тебя ненавижу! Как я могла прийти с тобой сюда!

Она вскочила. Он тоже поднялся и в смятении попытался удержать ее. Но Джесс снова вырвалась из его рук.

– Я хочу домой! – крикнула она.

Подбежав к двери, она отчаянно воскликнула:

– Не ходи за мной! Не ходи за мной.

Она растаяла в сумерках, прежде чем он успел вымолвить хоть слово.

Джесс неслась со всех ног по дорожке, как будто пыталась убежать от себя самой, терзаемая жалостью к себе и раскаянием.

Зачем она это сделала? Как она, Джесс Лауден, могла так низко пасть! Как можно было так распорядиться собой, своей чистотой! Должно быть, она совсем рехнулась! Она сжала кулаки в приступе мучительной тревоги.

Но наконец огромным усилием воли она собралась с духом и постепенно перешла на шаг. Она непременно кого-нибудь встретит, многие любят прогуливаться по дороге в Гринлонинг вечером после церкви. Да! Нужно сделать хорошую мину при плохой игре; она не выдаст себя; не скажет ни одной живой душе. И точка! Она стиснула зубы, полная решимости стереть свою ошибку из памяти, как будто ничего не было.

Джесс полагала, что отчасти вернула свою привычную невозмутимость, но вздрогнула при звуке шагов за спиной на перекрестке дороги с тропинкой, ведущей на водяную мельницу Хоуи. Джесс вихрем развернулась с колотящимся сердцем, глядя на силуэт, который приближался по узкой дороге. Затем она с облегчением истерично расхохоталась. Это оказался всего лишь Дейви, который в одиночестве возвращался с пустоши.

– Это ты, – выдохнула она, – всего лишь ты!

– Да, я.

Они стояли и глядели друг на друга. На ее мертвенно-бледном лице странно сверкали полные горечи глаза.

– Непохоже, что ты рад меня видеть!

Она вскинула голову и снова засмеялась.

– Рад? – озадаченно переспросил он. – Я вполне рад тебя видеть. Куда ты направляешься?

– Домой, хочу что-нибудь поесть. Я умираю от голода, к твоему сведению!

Она сказала правду: несмотря на свое горе, она умирала от голода. Джесс помолчала и продолжила саркастичным тоном:

– В последнее время мы не слишком ладим. Но раз уж ты идешь в мою сторону, не составишь мне компанию при спуске с холма? Уже довольно поздно, и я не хочу перепугаться еще больше.

Они пошли вместе по дороге, и она насмешливо добавила:

– Говорят, эту дорогу называют тропой влюбленных. Не правда ли, нам очень подходит?

Дейви не ответил, и они продолжили свой путь в тишине, держась как можно дальше друг от друга. Последние лучи солнца ласкали долину и падали на Джесс сквозь живую изгородь, окутывая ее призрачным сиянием. Она держала голову прямо и смотрела на горизонт. Время от времени он с любопытством поглядывал на нее, томимый неясной тревогой. Но ничего не говорил, как и она.

Так они и шли по дороге, встречая людей, которые возвращались из церкви. Снодди в лучшем выходном костюме и самом благочестивом расположении духа. Маккиллопа с женой. Мейкла, младшего Стоддарта и Андерсона из Мэйнза. А также Фрейзера с Нилом Уиром и большинство работников из Овертона – словом, самый обычный народ.

Последней, в самом конце дороги, им встретилась Феми Скулар. Она величественно прогуливалась в расшитой стеклярусом накидке и чепце, прежде чем вернуться домой и подать ужин пастору. При виде Джесс и Дейви она остановилась, насторожилась и внимательно посмотрела на них.

– Доброй ночи, госпожа Скулар, – спокойно поздоровался Дейви, когда они проходили мимо.

Она помолчала, почти оскорбительно долго, и холодно ответила:

– Доброй ночи.

Потом демонстративно повернулась и смотрела им вслед еще долго после того, как они пропали из виду. Затем резко втянула воздух и величественно направилась к дому пастора. Феми уже осуждающе покачивала головой; ее губы уже шевелились в предвкушении.

Наутро пастор спустился к завтраку в своем понедельничном расположении духа, то есть весьма недурном для человека лет пятидесяти, поскольку проповедь осталась позади, а до следующей было еще шесть дней. Он любил поворчать и от природы был довольно язвителен. Его внешность вполне гармонировала с характером: низенький, коренастый, напыщенный, с непропорционально большой головой, красным, гладко выбритым лицом, серыми глазами-буравчиками и длинной, выступающей вперед нижней челюстью, которую он порой еще больше выпячивал в приступе сварливости.

Он рысцой вбежал в комнату, распахнул окно, взял простую роговую ложку, поскольку был не чужд притворной скромности, и принялся за кашу, но вскоре остановился и поднял свою большую голову в знак удивления, что экономка не покинула комнату.

– Каша подгорела, – напрямик сказал он, чувствуя, что экономка ждет вердикта. – А на голодный желудок это совсем не дело.

Феми ничего не ответила на упрек, хотя потребности пастора ставила выше собственных. Она стояла молча, будто призрак, стиснув руки перед собой, подняв плечи, поджав губы.

– Что с тобой, женщина? – спросил он. – Что ты стоишь, словно дурочка?

Ее длинная морщинистая верхняя губа дернулась от праведного негодования.

– Я ли дурочка, мистер Семпл? Никто и никогда не называл меня дурой – ни в деревне, ни за ее пределами.

– Тогда не надо вести себя как дура! – крикнул он. – Стоишь тут с кислой рожей. Еще и кашу мою спалила.

– Таким лицом меня наделил Господь, мистер Семпл, – ответила она с напускным смирением. – Что до каши, то если она и пригорела, в чем я очень сомневаюсь, то лишь потому, что сегодня утром у меня не было сил помешивать ее.

– Не было сил помешивать кашу? – недоверчиво переспросил он.

Она склонила голову, словно возлагая ее на плаху.

– Ну так скажи почему! – в гневе воскликнул он. – Во имя Авраама, скажи, пока я не начал кидаться в тебя тарелками.

Она глубоко вдохнула.

– Что ж, вот что я хотела сказать, – решительно ответила она. – По моему скромному разумению, Дэвид Блэр встречается с Джесс Лауден вне школы больше, чем пристало. Вчера вечером… – Она сделала паузу, предвкушая эффект. – Вчера вечером я встретила их на Лонинг. Уже стемнело или почти стемнело. Но им, похоже, было все равно! Они шли с пустоши и держались так далеко от друга, что это выглядело очень подозрительно.

Пастор в изумлении смотрел на нее. Подобного поворота он совершенно не ожидал. Он с трудом верил собственным ушам. Дейви и Джесс? Да это же смешно! С другой стороны, Феми умная старая ведьма.

Он неуверенно нахмурился.

– Я разберусь, – наконец сказал он.

Пастор медленно ел яичницу с беконом и задумчиво смотрел в окно, прокручивая в голове эту странную новость. И чем больше он размышлял, тем больше чувствовал, что должен вмешаться – даже не предостеречь, просто намекнуть в подходящий момент. Правда это или нет, а намекнуть не повредит. К тому же по большому счету он был не в восторге от Дейви. Не то что бы тот ему не нравился. Нет-нет! Именно что «не в восторге».

Да, он поговорит с Дейви. Непременно поговорит. Поставить молодого Блэра на место в любом случае полезно. Приняв решение, он отодвинул стул от стола. Надел и зашнуровал ботинки, которые грелись у каминной решетки, вышел в прихожую, взял шляпу и трость с костяной рукоятью из расписной подставки.

Входная дверь захлопнулась за ним, и пастор оказался на деревенской улице. Он направлялся в школу, но наткнулся на Дейви, не успев пройти и полсотни ярдов. Встреча произошла напротив трактира; оба напряглись и застыли, поскольку это происходило на виду у всех сплетников, собравшихся пропустить с утра по капельке у Либи Ланг. За ними следили и другие глаза из-за белых кружевных занавесок, придававших окнам домов столь невинный и безмятежный вид. В передней комнате трактира раздался общий вздох, полный любопытства и возбуждения. А затем поднялся гул.

– Вы только поглядите, ребята! – воскликнул Фрейзер, поворачиваясь от окна. – Пастор с Дейви что-то не поделили.

– Он просит Дейви прочесть проповедь вместо него в воскресенье, – с грубым смехом предположил пекарь, прикрывая рот белой от муки рукой.

– Да нет, пекарь, – возразил Тод Мейкл, – наверняка он просто благодарит Дейви за субботнюю форель.

– С таким видом не благодарят, как по мне.

Снодди промолчал. Он ждал, пока разговоры стихнут. Затем с таинственным видом осторожно поставил кружку и вздохнул.

– Вы все ошибаетесь, – сказал он. – Да-да, еще как ошибаетесь!

Сознавая, что все взгляды направлены на него, он как следует затянулся трубкой и медленно произнес:

– Так вот, я готов поставить свою лучшую сбрую на то, что пастор распекает Дейви за шуры-муры с Джесс Лауден!

Сенсация! Шорник и надеяться не смел на подобный успех. От удовольствия он даже прослезился и с наслаждением причмокнул губами. Сама почтенная Либи, которая расположилась у дверного проема, чтобы приглядывать и за залом, и за общим баром, перестала вязать и взглянула на него. На ее проницательном благообразном лице было написано любопытство.

– Не выдумывай, Снодди, – бесцеремонно оборвала она. – В твоей дурной голове больше сплетен, чем у дюжины торговок рыбой из Галлоугейта.

– Я не выдумываю, госпожа Ланг, – возмутился Снодди. – Я видел их вчера на тропе влюбленных вот этими самыми глазами.

– Дейви не из таких, – возразила Либи. – Ему нет дела до глупых девчонок.

– Я слышал то же о многих парнях, – елейно произнес Маккиллоп, – а теперь их детки бегают ко мне в лавку за конфетами.

Повисла пауза, затем Снодди с нажимом произнес:

– Запомните мои слова. Смейтесь, если хотите, и сколько хотите. Но я знаю, куда ветер дует. И я поставлю серебряную крону против коричневой пуговицы, что Дейви Блэр поведет Джесс Лауден под венец, не пройдет и двенадцати месяцев.

– А почему бы и нет?

Все уставились на дверь, через которую в комнату незаметно вошел Геммелл. С мрачным блеском в глазах он сверлил шорника взглядом. Все ошарашенно смотрели на него, а он не без злости повторил:

– А почему бы и нет? Она славная девушка, Джесс Лауден; славная честная девушка. Она не боится деревенских сплетниц, у нее отважное маленькое сердечко. Она мне никто, но знайте, что я на ее стороне. Так что придержите языки.

Он пинком захлопнул дверь, шагнул вперед и купил кружку пива.

– Тише, тише, – проговорил Снодди, изрядно опешив. – Ты меня не так понял. Я и слова против нее не сказал, спроси кого хочешь. Я только со всем уважением сказал, что она выйдет за Дейви Блэра.

– Что ж, – свирепо ответил Геммелл, – пусть выходит! И Дейви Блэр ей вполне подойдет. – Он помолчал; затем внезапно пришел в доброе расположение духа, оглядел собравшихся и поднял кружку. – Кстати, раз уж мы об этом, есть тост.

Он помолчал еще немного.

– За их первенца!

Стояло славное солнечное июньское утро четверга на знаменательной неделе – неделе выставки в Ливенфорде. В Гаршейке и на соседних фермах нарастало возбуждение. В Гринлонинге тоже царила атмосфера предвкушения. Наэлектризованный воздух, оживленная болтовня парней, лишняя папильотка в волосах доярки, особенно звонкий смех Роба – все ждали выставку, хотели повеселиться на выставке и мечтали привезти домой Кубок графства субботним вечером.

– Тод, как ты думаешь, у меня есть шанс? – крикнул Роб, внезапно бросив свой молоток.

Вместе с кузнецом, Нилом и Гибби он чинил за амбаром телегу, которую хотел привести в порядок к важному событию. Пожалуй, поздновато, но Роб вечно тянул до последнего. И даже сейчас никак не мог угомониться и сосредоточиться на работе. Рукава его рубахи были закатаны, широкая грудь обнажена. Он поклонился Мейклу наполовину в шутку, наполовину всерьез.

– Что ж…

Тугодум Тод оперся своими массивными ручищами о рукоять молота и тщательно обдумал вопрос.

– Что ж, я полагаю, шанс есть, – наконец сказал он.

Глаза Роба смеялись; он не выдержал и расхохотался.

– Долго же ты думал, приятель! – пылко крикнул он. – Клянусь тебе, Тод, если я не возьму кубок, то лягу во дворе и буду жрать брюкву.

Нил одобрительно усмехнулся:

– Бык в прекрасной форме. Прошлой ночью он едва не разнес стойло.

– Да, – торжественно подтвердил Тод, – он очень горячий.

– Все так, – произнес Роб с глубоким удовлетворением. – Кости, мышцы, порода – все при нем. А какой горделивый взгляд! Скажу без обиняков, хотя это меня немного злит.

Внезапно он поднял глаза и обнаружил, что Гибби смотрит на него с возмущением и обидой. Он в шутку щелкнул по подбородку паренька:

– Не бойся, Гиб. Я не обижу твоего питомца.

Гибби засмеялся с рассеянным видом:

– Как бы он тебя не обидел. Он тебя в клочья разорвет, если захочет.

Роб добродушно кивнул:

– У него не будет такой возможности, малыш. В субботу он вернется в Гринлонинг с кубком и серебром. Ура! Ура! Жизнь прекрасна, если ничего не бояться. А теперь займемся рессорой, ребята. К вечеру телега должна быть в полном порядке. Утром в субботу будет не до нее, нам вставать ни свет ни заря.

Он замахнулся молотком, чтобы приступить к работе, когда через ворота фермы ворвался босоногий паренек. Он обежал амбар и, задыхаясь, с важным видом замер перед Робом.

– Привет! – воскликнул Роб, пользуясь очередным случаем оторваться от работы. – И что тебе здесь понадобилось в такое время дня?

– Письмо, – невозмутимо сообщил мальчик, снял шапку и достал письмо из-под кожаного внутреннего ободка.

Роб, ухмыляясь, взял письмо.

– Ты собираешься на выставку, парень?

– А как же!

Ухмылка Роба стала еще шире.

– Вот тебе три пенни за труды! И скажи моему брату, чтобы бежал со всех ног!

Мальчик молча схватил монету и помчался по дороге, размахивая шапкой.

Продолжая смеяться, стоя чуть поодаль, Роб смотрел пареньку вслед. Затем он развернул письмо.

Его лицо мгновенно и страшно изменилось. Письмо было не от Дейви. Оно было от Джесс. Он смертельно побледнел, когда в полной мере осознал удар. Роб дважды перечитал письмо. Слова, такие простые, словно обжигали ему глаза. Ей надо с ним поговорить… у нее будет ребенок… и он… он несет за это ответственность.

Его затошнило от потрясения, он не мог пошевелиться. Секунду назад жизнь была чудесной, восхитительной; сияло солнце, зеленели деревья, птицы пели для него. Он был блестящим кавалером, одержавшим тайную победу, и владельцем призового быка, который принесет ему Кубок графства. Теперь все изменилось: мир почернел, стал уродливым, страшным.

Роб стиснул зубы с внезапной яростью. Боже! Черт! Он был готов кричать это вслух. Он скомкал письмо в руке и со злостью запихнул его в карман. Тод и Нил вернулись к работе, ничего не заметив. Но Гибби с любопытством смотрел на него, открыв рот.

Ноздри Роба раздулись.

– На кого ты пялишься, кретин? – спросил он.

– Я г-г-гадал, – заикаясь, произнес опешивший Гибби, – что случилось.

– Не твое дело!

Он врезал Гибби по губам тыльной стороной руки. Паренек растянулся на земле. Свесив голову, Роб бездумно направился во двор и прислонился к бочке для дождевой воды, словно пьяный.

Гибби, лежа на земле, наблюдал за ним с мукой в глазах. У него звенело в голове, губа была рассечена; от боли он подвывал, словно раненое животное. Ненависть к Робу вспыхнула в нем с новой силой. Воспоминания о каждом ударе и каждом злобном взгляде нахлынули на него, терзали его, сводили с ума. Единственная дикая мысль вертелась у Гибби в голове. С него хватит; он покажет ему, сейчас он ему покажет. У него начала дергаться щека; руки и ноги дрожали. Он ему отплатит, за все отплатит! Гибби знает, что делать, хоть его и называют недоумком!

Белый как мел, он вскарабкался на ноги и скользнул за телегу. Тод и Нил вовсю размахивали молотками и ничего не заметили. Гибби промчался через в амбар в новое стойло. Открыл замок, распахнул дверь. Пронзительно завопив, он спустил быка прямо на Роба и со всех ног побежал прочь через поля.

Бык вылетел во двор и застыл как вкопанный, выгнув спину и сведя все четыре ноги вместе. Его тугая, ходящая ходуном шкура блестела черным на фоне беленых стен вокруг двора. Глазам его было больно от слепящей белизны этих стен. Ярко-желтый песок, разбросанный по земле, странным образом раздражал после приятной темноты стойла. Бык с интересом поскреб песок копытом. Затем он увидел Роба; в тот же миг Роб увидел быка.

Роб вздрогнул, мгновенно позабыв о своей беде. Осторожно шагнул вперед, захваченный врасплох.

– Эй! – крикнул он. – Эй, ты! Иди сюда!

Бык стоял неподвижно, флегматично, словно вырезанный из черного дерева.

Роб сделал еще шаг вперед.

– Что ты здесь делаешь? Иди сюда! Сюда! Сюда!

Бык побежал к Робу – не грозно, а медленно и задумчиво. Роб отскочил в сторону и выругался, когда зверь налетел на бочку с водой. Роб был раздосадован, что бык оказался на свободе, он боялся, что глупое животное покалечится о бочку или стены двора.

Он ринулся вперед, обхватил шею быка обеими руками и повис на ней сбоку всем телом, пытаясь направить животное в сторону открытой двери стойла. Но бык протащил его несколько шагов и нетерпеливо стряхнул без малейшего труда. Когда Роб упал, бык боднул и обнюхал его сзади. Перекатившись и освободившись, Роб почувствовал, как рога взрыхлили мягкий гравий под ним. Он вновь вскочил на ноги, покрытый синяками, потрясенный. У него пропала охота обращаться с животным бережно. Его охватил гнев.

Оглядевшись, он схватил ржавый серп, нырнул вперед и огрел им плашмя быка по крестцу.

– Сюда, черт побери! В стойло!

Внезапно бык резко повернулся на передних ногах и пропорол рубашку Роба правым рогом.

Громко ругаясь, Роб отступил в центр двора. Порванная рубашка развевалась за его обнаженными плечами, словно плащ. Он покраснел от злости.

– Ах вот ты как, вот ты как! Бодаешься, тварь. Так я тебя проучу, я тебе покажу! Я шкуру с тебя спущу!

Шагая из стороны в сторону, ругаясь, размахивая руками, он попытался загнать быка в стойло.

Но бык даже не двинулся в ту сторону. Опустив голову, он бросился на Роба – неистово и беспощадно. Они разминулись едва на дюйм, когда Роб метнулся влево, а бык ударил справа. Роб почувствовал, как рог чиркнул его по боку, и не устоял на ногах.

Он вскочил. Он больше не ругался и плотно сжал губы. Лицо его из красного стало белым и холодным от злости. Все его недовольство жизнью сосредоточилось на животном. Он забыл, сколько бык стоит и для чего нужен. Напрочь забыл о выставке. Важным было одно: он должен показать быку, кто здесь хозяин.

Бык хочет его убить? Пусть попробует! Воля против воли; сила против силы! Он одержит верх, даже если погибнет при этом! Роб стиснул старый серп так, что вены на его здоровенной руке вздулись и побелели. Его челюсть окаменела. Широко распахнутые глаза пристально следили за животным.

Бык вновь направился к нему, опустив голову, выгнув спину. Роб не двигался почти до конца, зная, что бык ударит справа. Перед тем как отскочить, он врезал тупой стороной серпа по шее животного. Удар был сокрушительным, но ржавый серп переломился. Зазубренный обломок пропахал блестящую шкуру под мощными плечами быка. Кровь заструилась на раскаленный песок двора.

Бык сменил направление и немедленно ринулся на него еще раз. Роб ударил его сломанным серпом и бросился бежать.

Бык замер в двадцати футах. Он тяжело дышал и косился на человека маленьким свирепым глазом. Роб видел, как раздуваются его ноздри. Затем зверь тронулся с места, медленно и грозно. Он неспешно шел боком к Робу, загоняя его в угол двора. Роб попятился, понял свою ошибку и замер. Бык вновь метнулся к нему.

Роб прыгнул влево, но на этот раз бык ударил слева! Его рог угодил Робу между ног. Роб выронил серп. Бык десять шагов пронес Роба на роге. Он держался за второй рог обеими руками, лицо его было искажено от боли. Затем высвободился, скользнул по плечу быка, упал на колени. Кровь тонкими струйками била из порванной артерии бедра.

В этот миг Энни, доярка, выглянула в окно судомойни. Она увидела Роба и завопила от ужаса, так что слышно было на полмили окрест. Тод и Нил услышали ее крик. Через мгновение они ворвались во двор.

Они увидели, что Роб, покачиваясь, безоружный, стоит лицом к быку. Разгоряченный, уверенный в себе бык ударил снова. Роб не пошевелился. Он был вне себя от боли и ярости. Он стоял, свесив голову, глаза его остекленели, но зубы были сжаты с прежней мрачной решимостью. Когда бык налетел на него, он стиснул кулак и со всей силы врезал животному в мягкий кончик носа. От удара у него чуть не сломалось запястье. Но это не остановило быка. На этот раз рог угодил под мышку. Хруст ребер и хлюпанье порванного легкого слились в единый жуткий звук.

– Господи, – выдохнул Нил и повернулся к Тоду, – да он рехнулся, совсем рехнулся! Скорей!

Они с криками побежали к Робу. Нил размахивал руками, чтобы привлечь внимание быка, Тод потрясал своим тяжелым молотом. Роб, шатаясь, повернулся к ним с ужасной злобой. Он едва держался на ногах, едва ворочал языком.

– Не мешайте, – невнятно проговорил он. Кровь пузырилась у него на губах. – Не мешайте.

– Господи! – снова ахнул Нил и попытался оттащить Роба.

Но Роб оттолкнул его и выхватил молот у кузнеца. Когда бык бросился на него в очередной раз, он широко расставил ноги, хорошенько размахнулся и врезал молотом быку прямо в лоб. Треск был громким и чистым, как выстрел. Молот прошел через тонкую лобную кость черепа быка как сквозь масло.

Бык резко, удивленно остановился. Вся его ненависть как будто испарилась. Очень тихо у него подломилось сперва одно колено, потом второе. Он упал на бок, будто собирался вздремнуть. Содрогнулся. Вывалил язык. И умер.

Покачиваясь на ногах, Роб тупо смотрел на своего мертвого быка. Его лицо, сплошь в крови и пыли, словно налилось свинцом, было уже холодным и влажным на ощупь. Губы стали тонкими и пустыми. Тело тоже было пустым, как будто из него высосали все, что составляло его сущность. И только рот был полон крови. Роб попытался поднять руку, чтобы вытереть губы. Но не смог. Его рука была слишком тяжелой… сделанной из свинца. Оцепенелый, он пытался что-то вспомнить, понять.

– Приятель, – удивленно, по-детски прошептал он, – что на тебя нашло? Какая жалость! Не видать… нам выставки.

Кровь фонтаном хлынула из его рта. Глаза остекленели; воздух вырывался из горла со свистом. Тело человека грузно рухнуло на тело быка.

Через час Тод Мейкл спустился с холма. Он был белый как полотно и дрожал всем телом. Не обращая внимания на переполох, который вызвало его странное поведение, он направился прямо в трактир, где в мертвой тишине выпил неразбавленного виски, расплескав половину дрожащей рукой.

– Господи, – простонал он, – как же мне было нужно выпить!

Спотыкаясь, он добрался до стула и уселся, съежившись и дергаясь, словно слишком долго пробыл в холодной воде. Внезапно он заметил высохшую кровь на тыльной стороне руки. Это стало последней каплей. Он разразился рыданиями и прошептал:

– Роб умер, и все тут.

Затем он поведал им ужасную весть.

Она мгновенно разнеслась по деревне. Люди выбегали из домов, бросали работу, еду и питье. Они сбивались в толпы на дорогах, возле школы, на перекрестке.

Весь тот день и следующий за ним, всю следующую неделю деревенские пребывали в оцепенении, потрясенные до глубины души. Люди собирались на перекрестке, тихо переговаривались или молча стояли, и каждый думал, думал, думал об ужасной смерти Робина Блэра из Гринлонинга. Во вторник, в день похорон, во всей деревне никто даже не вспомнил о работе. Мужчины надели черное, женщины – свои лучшие траурные наряды; ни один ребенок не остался сидеть дома. Со всей округи, из Ардфиллана, Овертона, Шоуза, Гейлстона и Дамбака, с каждой фермы у подножия Уинтонских холмов и даже из самого Ливенфорда – все стекались в Гаршейк, чтобы отдать дань уважения славному парню.

«Славный парень. Благородная душа!» – то и дело с надрывом повторял Семпл в своей надгробной речи. Ему хотелось бы сказать: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих», как он удачно ввернул, когда братья Ламонд утопили друг друга.

Но пришлось довольствоваться пятнадцатым стихом седьмой главы Книги Екклесиаста: «Вот праведник, погибший в праведности своей». Семпл проповедовал вдохновенно, церковь была набита битком, в церковном дворе было не протолкнуться, и мало кому удалось сдержать слезы. Женщины рыдали открыто, пока пастор золотил нимб вокруг головы Роба. Мужчины стискивали зубы и смотрели в землю. Колокол звонил громко, медленно, долго… когда же он наконец замолчит? Страх Господень, ужас пред безвременной кончиной, величие героической смерти вызвали брожение в местных умах. Печаль окутала деревню на долгие недели и со временем переросла в своего рода благоговение.

Снодди, стоя на перекрестке в то субботнее утро первого июля, в точности выразил общее настроение.

– Полагаю, – торжественно произнес он, – полагаю, что он был гордостью нашей деревни.

Он произнес это уже с полсотни раз за последние три недели; но в присутствии Фрейзера и Мейкла его слова по-прежнему вызывали одобрительные шепотки.

Все немного помолчали в знак согласия. Затем Мейкл, глядя на дорогу, внезапно воскликнул:

– Смотрите, Лисбет Дункан… и с ней миссис Скулар.

Глаза-буравчики Снодди загорелись. Он с важным видом сунул большие пальцы себе под мышки. Когда женщины подошли ближе, он окликнул их:

– Доброе утро! Доброе утро, дамы! Рано вы сегодня. На ферму направляетесь?

Миссис Дункан остановилась, склонив голову к плечу и отважно опираясь на руку Феми.

– Нет, – вздохнула она, – мы идем прибраться на могиле Роба. Увы, мои бедные ноги едва меня держат, и мне приходится ходить туда, только когда у моей доброй подруги миссис Скулар есть время и силы проводить меня. Она поистине добра ко мне, несчастной калеке.

Снодди хитро посмотрел на нее:

– А как дела в Гринлонинге, раз уж мы об этом? Говорят, Струтерс вернулся – он был слишком стар, и Роб его уволил, – и помогает Эйли с фермой.

Лисбет снова фыркнула:

– Понятия не имею, что у Эйли в голове. Разве она станет обсуждать это с матерью! Ах! Я всего лишь никчемная больная старуха, которая никому не нужна.

Феми нетерпеливо переступила с ноги на ногу. Стоять и сплетничать на перекрестке было ниже ее достоинства. Она потянула Лисбет прочь, когда внезапно увидела человека на пороге школы. Она сощурилась, пристально глядя на него; затем указала рукой в его сторону.

– Глядите, – коротко сказала она. – Вы только поглядите.

Они поглядели. И увидели, как Дейви Блэр переходит дорогу с удочкой в руках и направляется в Милбернский лес.

Повисла мертвая тишина, затем Лисбет испустила долгий вздох.

– Никогда такого не видела, – простонала она, – за всю мою жизнь. Его бедный брат и четырех недель не пролежал в могиле, а он уже шатается вдоль ручья с удочкой.

– Возмутительно, – выдохнул Снодди. – Совершенно возмутительно!

Феми выпрямила свою костлявую спину.

– Полагаю, вы не заметили самого ужасного, – мрачно произнесла она. – Вы не заметили его галстука. Он не черный, как положено в трауре. Он цветной!

Дейви шел через лес, не подозревая об осуждении зевак. Его снедали тревога и печаль, бесплодная тоска по Робу – тоска, которая вгрызалась в сердце и не отпускала. В это субботнее утро ему было не до рыбалки. Он отправился на нее по привычке – и еще потому, что хотел скрыться от людей, сбежать. Побыть в одиночестве, подальше от глухой печали здания школы, где его мать, окутанная непроницаемым, мертвенным молчанием, всем своим видом словно вопрошала: «Почему Господь забрал моего Роба, мою радость, моего любимого сына, а ты – ты, никчемный, жив?»

Он бросился на землю у излучины ручья, на зеленой поляне, залитой косыми лучами солнца, падающими сквозь листву буков. Забывшись, он отпустил свои мысли блуждать темными путями горя.

Он не знал, сколько времени размышлял о Робе, может, пять минут, может, час. Но его мысли резко оборвались, когда хрустнула сухая ветка. Он поднял взгляд. От ручья к нему шла Джесс Лауден.

Она дружелюбно улыбнулась при виде его изумления и, прежде чем он успел встать, присела на траву рядом с ним.

– Ну и жара, – сказала она. – Теплее, чем я думала.

Сорвав лист папоротника, Джесс принялась обмахивать им лицо. Через мгновение она остановилась и заметила:

– Непохоже, чтоб ты рыбачил.

– Нет. – Он все еще не пришел в себя от удивления. – Мне нынче не до рыбалки.

– Понимаю, – тихо сказала она. – Я тоже знаю, что такое тоска. Может, попробуем друг друга развеселить? Мы же снова друзья, Дейви?

– Конечно! – Он замолчал, испытывая муки совести. – Честно говоря, этот месяц ты держалась отлично. Я почему-то боялся, что ты можешь… можешь наворотить дел. Понимаешь, я думал, что тебе нравился Роб. Но ты держалась отлично, Джесс. На похоронах…

Она рассеянно слушала его, обмахиваясь листом папоротника.

– Да, на похоронах присутствовала Джесс Лауден в скромном черном платье, вела себя тихо и благопристойно, запевала, подавала пример, произвела на всех прекрасное впечатление. Ей не было особого дела до бедняги-покойника, конечно же не было… – По лицу Джесс пробежала легкая судорога, но ее голос даже не дрогнул: – Но она приложила все силы, чтобы отдать ему дань уважения, как и полагается такой скромной девушке.

Он с тревогой посмотрел на нее:

– Разве тебе не… нравился бедняга Роб?

Она ласково улыбнулась ему:

– С чего ты взял, Дейви? Зачем мне было заглядываться на Роба, когда весь мир был у моих ног?

Прежде чем он успел ответить, она торопливо продолжила:

– Я думаю, что мне мог бы понравиться любой мужчина. Так уж я устроена. И уж если б я кого полюбила, то любила бы всей душой. Я бы стала прекрасной женой, правда, Дейви?

Он опустил взгляд от неловкости.

– Наверное, – пробормотал он.

Джесс отбросила лист папоротника и подошла совсем близко к нему.

– Знаешь, Дейви, а я хороша собой, – сказала она. – Может, ты как следует не смотрел? Посмотри на меня, Дейви, и скажи, хороша ли я?

Она запрокинула голову, выгнула шею и прикрыла глаза. Он заставил себя посмотреть на нее, хотя ему становилось все больше не по себе.

– Как тебе мое лицо? А фигура? А кожа, Дейви, смотри, какая она мягкая и белая!

– Наверное, – еще раз пробормотал он.

Внезапно ему показалось, что он спит. Она стояла так близко, он чувствовал тепло ее дыхания, его запах… похожий на аромат клевера. Ее губы были алыми, а в больших карих глазах мерцала странная теплая улыбка.

Солнечный свет струился с небес жаркими волнами. Тишина уединенного уголка леса словно сковала их странным заклятьем. Джесс ласково погладила его по руке.

– Тебе было бы хорошо со мной, Дейви, – прошептала она. – Ты даже не представляешь, насколько хорошо. Только подумай, Дейви, ты и я. Ты мне нравишься, Дейви. Разве ты не видишь, что нравишься мне?

Она чуть откинулась назад, ворот ее блузки разошелся. Она использовала все свое женское обаяние, чтобы соблазнить его. Но он отпрянул, как испуганная лошадь.

– Я тебе не нравлюсь! – взволнованно воскликнул он. – А ты не нравишься мне. Если ты кого и любила, так это Роба!

Молчание. Долгое молчание. Она села прямо, ничуть не обескураженная.

– Да, – наконец сказала Джесс совсем другим, жестким, голосом, – ты прав. Я любила Роба, хотя теперь мне кажется, что я его ненавижу.

– Что ты имеешь в виду?

Она не сводила с него глаз.

– У меня будет ребенок, – сказала она. – От Роба.

Он смотрел на нее, онемев. Наконец, запинаясь, произнес:

– Т-так вот оно что.

– Да, так вот оно что. Так что теперь ты понимаешь, как много для меня значила смерть Роба. Кстати, мне его не жаль. Я даже отчасти рада! Много ночей я лежала без сна и думала об этом. Я видела десятки раз, как он умирает. И мне его не жаль, уж поверь. Он получил по заслугам.

– Так вот оно что, – оцепенело повторил он.

– Да, так вот оно что, Дэвид, – эхом повторила она, довольно сухо. – И вот почему ты должен жениться на мне.

Он вяло прижал ладонь к лбу.

– Жениться на тебе? – выдавил он.

– Вот именно!

Она сорвала травинку и прикусила ее крепкими белыми зубами.

– Но я не… я не понимаю.

– Не понимаешь? – тихо спросила она. – Так я тебе объясню!

Она повернулась к нему, спокойная и решительная:

– Когда-то одну женщину, Дейви, с позором изгнали из этой деревни, потому что она прижила ребенка, которого никто не признал своим. То была моя мать. А я тот самый ребенок. Забавно, не правда ли, что я совершила ту же ошибку? Да, это очень забавно! Конечно, пока никто не догадывается. Но они узнают, очень скоро узнают. Мне не удастся это долго скрывать. И шум поднимется изрядный. Но у меня есть мозги и сила духа, в отличие от моей бедной матери. О нас с тобой ходят слухи. Наши имена склоняют на все лады уже несколько месяцев. Так что нам суждено пожениться, нам с тобой, Дейви. Ты и вправду мне нравишься, но это тут ни при чем. Я тебе прямо говорю – я не пойду по стопам матери. Нет, перед Богом клянусь! Так что ты должен жениться и спасти меня!

Он вскочил на ноги, полный слепого ужаса и отвращения.

– Нет! Нет! – воскликнул он. – Ты не можешь… ты же не всерьез.

– Что ж, – спокойно сказала она, – скоро увидишь.

– Я на тебе не женюсь! Не женюсь! – крикнул он.

– Тише, Дейви. Я хороша собой и умна. Ты скоро меня полюбишь.

Она протянула к нему руку, отчасти чтобы успокоить, отчасти в насмешку. Но он даже не заметил этого.

– Я на тебе не женюсь, – в панике повторил он. – Я всей деревне расскажу.

– Нет, Дейви. – Она улыбнулась еще более хладнокровно, чем обычно. – Это я расскажу всей деревне.

Он не слушал. Его охватили ужас и отвращение. Ему хотелось одного – бежать, дышать, избавиться от ее мерзкого присутствия. Он повернулся и бросился вдоль ручья, не обращая внимания на ее протесты, продираясь сквозь буки и кусты, страшась лишь одного – что она последует за ним.

Но она не стала его преследовать. Спокойно встала, отряхнула платье. Выражение ее лица было жестким, решительным. Направляясь к деревне, она уже знала, что скажет и кому.

Через день Феми Скулар заглянула к Джанет Блэр. Они имели обыкновение пить чай вдвоем по понедельникам – по очереди то в здании школы, то в доме пастора. В конце концов, они были подругами; по крайней мере, если можно так выразиться, как сказал бы Маккиллоп. И в этот первый понедельник июля чаепитие предстояло в здании школы.

Феми перешла через мост, прошла по садовой дорожке и один раз уверенно стукнула в дверь. Через мгновение она уже сидела на краешке набитого конским волосом кресла в гостиной с идеально ровной спиной и подобающим выражением лица. На предложение Джанет снять верхнюю одежду она ответила:

– Нет! Мне и так хорошо, спасибо. Возможно, я сегодня не задержусь надолго.

Джанет покосилась на нее, собирая чайные принадлежности, но промолчала. Внезапное пугающее молчание было коньком Джанет, и после смерти Роба она часто прибегала к нему. Внешне она мало изменилась: ее высокие скулы стали выступать чуть больше, кожа посерела, горькие складки от ноздрей до уголков губ залегли еще глубже. Она так лелеяла свою сдержанность, так гордилась ею, что ни за что на свете не признала бы мук горя и утраты, которые терзали ее, – нет, она таила их в груди, точно раковую опухоль. Недрогнувшей рукой она протянула Феми чашку чая и отрезала ломтик пряника.

Феми приняла угощение, вежливо пригубила чай, отщипнула кусочек.

– Вчера вечером к нам заглянула Джесс Лауден. Бедная девочка! Дела у нее совсем плохи.

– Эта бесстыдница! Какое мне до нее дело? Я всегда ее терпеть не могла.

– Нет-нет, Джанет! – возразила Феми с нарочитой кротостью. – Думаю, мы жестоко ошибались в этой девушке. Может, она и бесстыдница, это у нее в крови. И все же она тянется к достойной жизни. Она молилась со мной на коленях в моей комнате целый час. Не стоит судить ее слишком строго. Нравится тебе или нет, но она скоро станет твоей дочерью.

Джанет подскочила в своем кресле.

– Ты с ума сошла? – воскликнула она.

– Нет-нет, – мягко произнесла Феми. – Нисколько. А вот Дейви, похоже, сошел, поскольку сделал Джесс Лауден ребенка. Она сама мне об этом сказала. Упала в мои объятия и во всем призналась. Бедная девочка, в этом намного меньше ее вины, чем его!

Серое лицо Джанет залила краска.

– Ты лжешь, – громко сказала она. – Это гнусная наглая ложь!

– Господь знает, как бы я хотела ошибиться, – благочестиво произнесла Феми. – Но нет ни малейшего сомнения, что это правда. Да, правда, о которой уже гудит вся деревня.

Повисла пауза, долгая ужасная пауза. Джанет осела на кресле, опустив подбородок к иссохшей груди. У нее кружилась голова, она едва заметила, как Феми встала, едва расслышала ее слова:

– Что ж, мне пора. Я говорила, что зашла ненадолго. Превосходный чай, и пряник просто прелесть. Спасибо за компанию.

Джанет не ответила. Впервые за пять лет она не встала, чтобы проводить гостью. Феми вышла из дома, но Джанет даже не пошевелилась.

У школьных ворот Феми на мгновение замерла, напыжившись, словно старая курица, обозревая пейзаж, вдыхая полной грудью свежий воздух. Ей не в чем было себя упрекнуть; она выполнила свой долг и получила при этом массу удовольствия. Внезапно она обернулась и увидела, как Дейви огибает трактир по дороге из школы. При виде него ее глаза заблестели. С нее слетели остатки притворной кротости. Она высоко подняла голову и встретила его лицом к лицу.

– Ты! – заверещала она. – А ведь ты хотел прибрать к рукам гаршейковский приход! Ну и кашу ты заварил! Как ты только смеешь смотреть мне в глаза! Не видать тебе прихода как своих ушей! Скажи спасибо, если из школы не попрут!

Она вихрем развернулась, взмахнув юбками, и зашагала прочь.

Дейви смотрел ей вслед. Он хотел было пойти за ней, но она уже ушла далеко. Повернувшись, он распахнул ворота и поспешил в дом.

– Что случилось, матушка? Похоже, в деревне все рехнулись. Там у ворот я встретил миссис Скулар… а по дороге домой сегодня все отводили глаза при виде меня!

Джанет медленно встала, как будто ее ноги и руки налились свинцом. Повернулась к сыну. Ее глаза горели на мертвенно-бледном лице.

– Еще бы! – прошипела она. – Меня тоже тошнит от твоего вида.

– Но в чем дело?

На его осунувшемся лице была написана тревога.

– В тебе, – ответила она, – как и всегда. За что Господь послал мне такого сына?

Ужасная мысль осенила его.

– Это Д-джесс, – запинаясь, пробормотал он, – Джесс Лауден?

– Так ты признаешь свою вину! – усмехнулась она. – Галантный кавалер хвастается своей победой.

– Нет-нет! Я здесь ни при чем, матушка! Это не я.

Ее усмешка стала еще более кривой.

– Так ты все отрицаешь?

– Да!

Джанет выпрямилась во весь рост.

– Хотя бы не лги мне! – яростно вскричала она. – Ты всегда приносил мне одни разочарования. От тебя не было ни радости, ни утешения. Ты навлек на меня поистине ужасный позор. И в дополнение ко всему ты лжешь мне, своей собственной матери, ради спасения своей жалкой шкуры?

Ее издевки вывели его из себя. Не подумав, он бросил:

– Я не лгу, матушка. Я здесь ни при чем. Это Роб!

Тишина. Страшная бледность покрыла ее лицо. Она занесла руку, чтобы ударить его.

– Что?! – крикнула она и со всего маху отвесила ему пощечину. – Ты смеешь обвинять своего святого брата, который смотрит на нас с Небес! Какая же ты мразь! Ты не чудовище, ты хуже! Вот тебе, вот тебе, вот тебе!

– Матушка!

Он поднял руку, заслоняясь от ее ударов, отступая. Слезы навернулись у него на глаза.

– Я не… я не то хотел сказать!

– Да неужели! Трус, тварь ползучая! Да как у тебя язык повернулся оклеветать честного парня, который не может ничего ответить из могилы! Лучше бы Господь забрал тебя и оставил мне Робина.

– Я тоже этого хотел бы, – прошептал он побелевшими губами.

– Ты лжешь! – воскликнула она, ее грудь тяжело вздымалась. – Ты бы этого не хотел. Ты лжец и трус. Но я всей деревне расскажу, какую напраслину ты возвел на моего бедного мертвого Робина. Уж я постараюсь, чтобы ты получил по заслугам. Да, Господь свидетель, ты это заслужил. И получишь все, что тебе причитается.

Замолчав, она развернулась на каблуках и вышла.

Вечер в субботу на той неделе выдался пасмурным и душным. Дейви толком не сознавал течения времени, каждый день был настоящим кошмаром, нагонял оцепенение и страх. Но наконец-то настала суббота! Никакой школы, никакой Джесс Лауден, никаких разинутых детских ртов и глаз, в которых написано тайное знание: «Ты – табу».

Вот именно – он был табу! По дороге к мельнице Хоуи его разбирал истерический смех. Его измученному рассудку казалось смешным, болезненно смешным использование этого дикарского кодекса в христианской общине. И все же на него наложили табу. Ему хотелось кричать от напряжения, несправедливости и стыда.

Охваченный смутным страхом, Дейви свернул с дороги и спустился к заброшенной мельнице. Он попросил Струтерса встретиться с ним здесь, но предчувствовал разочарование – старик наверняка не придет. Он едва не заплакал от облегчения, когда увидел, что пастух сидит на низкой стене вдоль канала, опершись спиной о ржавую лопасть старого колеса, а его колли лежит у подножия плотины.

– Рад тебя видеть, Дэн, – произнес Дейви надломленным голосом. – Я боялся, что ты не придешь.

Струтерс вынул трубку из рта и жестом пригласил его сесть рядом.

– Хорошенького же ты обо мне мнения. Друг я или кто?

– Даже и не знаю, Дэн, – ответил Дейви. Губы у него дрожали. – Неделя выдалась тяжелая. Я бы не удивился… Ох, не знаю, все пошло наперекосяк, все неправильно.

– Угу, – скупо подтвердил Струтерс. – Еще как наперекосяк. Это у вас в деревне все неправильно… а мы у себя на ферме далеко.

Осунувшееся несчастное лицо Дейви слегка прояснилось. Он поднял голову, в его глазах загорелась привычная тоска, с губ слетел привычный вопрос:

– Как дела на ферме?

– Паршиво, – ответил начистоту Струтерс. – Твой красавчик-брат наделал кучу долгов. А земля! Это никуда не годится. Придется затянуть пояса и вкалывать. Но мы бы справились, если бы миссис Эйли пришла в себя. Она труженица что надо и настоящий боец. Но, Господи помилуй, на нее словно столбняк напал. Я то и дело замечаю, как она сидит у окна, не шелохнется, все глядит в никуда.

Молчание. Струтерс проницательно покосился на Дейви:

– Ты и сам прекрасно знаешь, что твое сердце, твоя душа на ферме. Парень, любовь к этой земле у тебя в крови. Ты любишь и понимаешь ее, в отличие от Роба.

Дейви обхватил голову руками.

– Калеке не место на ферме!

– Чепуха! – отрезал Струтерс. – Калека ты или нет, а из тебя вышел бы отличный фермер, руку на отсечение даю.

Повисла тяжелая тишина. Затем Дейви встал, отвернувшись, чтобы Струтерс не увидел страха в его глазах. С глубокой печалью он произнес:

– Дэн, для этого разговора слишком поздно. Похоже, мне теперь придется заняться другими делами.

Его слова прозвучали обреченно. Струтерс не ответил.

– Я пойду, Дэн, – продолжил Дейви. – Спасибо, что пришел… мне стало намного лучше.

Он двинулся по тропинке, и Струтерс составил ему компанию. Наверху, где их дороги расходились, Струтерс остановился и положил руку Дэну на плечо:

– Если я что-нибудь могу сделать, если я могу помочь, только скажи, Дейви. – Он немного помедлил и добавил: – Я вот что думаю, Дейви, может, тебе убраться отсюда куда подальше? Ты же не собираешься жениться на этой потаскухе, так чего ждать? Просто подумай, может, стоит собрать вещи да уехать первым поездом в Стерлинг или Эдинбург, никому не сказав.

– В Эдинбург! Или в Стерлинг! С чего ты мне такое предлагаешь?

Струтерс покраснел.

– Если совсем честно, Дейви, то я кое-что слышал в трактире. Там был Геммелл… нажрался и поносил тебя последними словами, хуже прочих. – Помолчав, он сдавленным голосом добавил: – Я очень боюсь, что он наделает дел, Дейви, очень боюсь!

Дейви поразмыслил с минуту.

– Я знаю о Геммелле, – сказал он. – Это он за всем стоит. Но я не уеду из деревни. Не могу. Здесь вся моя жизнь.

– Не навсегда, – не унимался Струтерс. – Лишь пока буря не пройдет.

– Я же сказал, что не могу уехать, – с внезапным волнением повторил Дейви. – И что здесь мое сердце.

– Что ж, раз так, – воскликнул Струтерс, – то и говорить больше не о чем!

Он крепко пожал руку Дейви, повернулся и пошел к Гринлонингу. Колли следовал за ним по пятам.

Дейви стоял и смотрел им вслед, пока человек с собакой не перевалили через холм. Он был выжат как лимон, едва мог пошевелиться, но заставил себя стронуться с места и спуститься в деревню; ничего другого ему не оставалось.

В деревне стояла мертвая тишина: ни души на улицах, никого на перекрестке, окна трактира закрыты, занавески задернуты. Какая-то женщина неожиданно вышла на переднее крыльцо, но при виде Дейви резко развернулась и захлопнула дверь, когда он проходил мимо. Да, он знал, что эта злоба, эта тлеющая враждебность направлена на него, и отчего-то ему было страшнее, чем под градом оскорблений в предыдущие дни.

Опустив голову, Дейви перешел через мост и направился к зданию школы. Внезапно он услышал свое имя и поднял взгляд. Геммелл стоял у ворот лесопилки, преграждая ему путь.

– А я тут тебя поджидаю, – сообщил Геммелл. – Хотел сказать пару ласковых, пока ты не юркнул, словно кролик, в свою нору. – Он немного помолчал. – В последний раз спрашиваю: ты поступишь с Джесс Лауден как полагается?

Дейви устало посмотрел на него:

– Сколько можно тебе говорить – я всегда обращался с ней как полагается!

– Хватит играть словами! – крикнул Геммелл. – Ты женишься на девочке?

– Нет! Я не собираюсь жениться на Джесс.

Геммелл с угрозой выпятил подбородок.

– Я тебя предупреждаю, – заявил он. – И, Господь свидетель, предупреждаю в последний раз. Может, ты думаешь, что тебе это сойдет с рук: мол, поговорят и забудут. Как бы не так! Если ты не сделаешь Джесс Лауден честной женщиной, я натравлю на тебя всю деревню сегодня же вечером.

– Мне уже все равно, что ты сделаешь!

Дейви попытался пройти мимо Геммелла. Каждая жилка в его теле дрожала. Но Геммелл не тронулся с места. Он схватил Дейви за шею левой рукой и встряхнул так, что у того зубы стукнули друг о друга.

– Учителишка паршивый! – крикнул он. – Так бы и свернул тебе шею, не дожидаясь вечера. Заруби себе на носу: если ты не пообещаешь поступить как положено, я вернусь со всей деревней. И тогда тебе конец, можешь не сомневаться!

Он резко отпустил Дейви, и тот упал на землю. Не проронив больше ни слова, Геммелл ушел.

Дейви с трудом поднялся. Он вошел в школьные ворота, обогнул дом и немного постоял в заднем саду, безучастный и одинокий, размышляя над словами Геммелла. Ему конец! Он снова ощутил, как пальцы Геммела безжалостно сжимают шею.

Геммелл не умел рассчитывать силу. Однажды он чуть не убил человека на ярмарке в Ливенфорде, полез в драку и размозжил ему челюсть, искалечив навсегда. И внезапно у Дейви возникло жуткое предчувствие, что Геммелл вправду может его убить. Его захлестнула мрачная волна отчаяния; в глубине души он понимал, что спасения нет. Он сел на край ящика для рассады и заплакал.

В субботу вечером в Гаршейке всегда кипела жизнь, единственный праздничный вечер на степенной деревенской неделе. У Либи Ланг пыль стояла столбом; в конце Вебстерова проулка шумели подростки; рядом с тренировочным залом собрались любители танцев; на перекрестке, в свете лигроиновых горелок, барышники из Ливенфорда торговали всем на свете – от шкурок трехцветных кошек до чудодейственных мазей, исцеляющих цыпки, колики и ревматизм.

Не обошлось и без музыки; гармонист регулярно приезжал из Ардфиллана. А старый Сэм Прентис из Дамбака играл на скрипке за мелкую монету, пока виски не валил его с ног.

Сегодня вечером, после мертвой дневной тишины, всеобщее возбуждение было особенно сильным – растущее, лихорадочное возбуждение, которое вспыхивало то тут, то там на деревенской улице. Воздух дрожал от напряжения, в нем стоял гул множества голосов, будоражащих кровь, словно рокот далеких барабанов. Что-то скрытое и тлеющее, что-то праведное и дикое должно было случиться сегодня. Несмолкающий говор поднимался в темнеющее небо и словно подчеркивал эту неизбежность, складываясь в одно слово и разнося его эхом: сегодня… сегодня… сегодня.

Эйли Блэр пришла в Гаршейк, покинув Гринлонинг впервые после похорон Роба, и ощутила дыхание надвигающейся грозы, едва ступив на деревенскую улицу. Она никогда еще не видела ее настолько оживленной: люди стояли в вечерних сумерках, словно в ожидании казни. Трактир Ланг был набит битком. Эйли увидела силуэт Геммелла в пятне света. Он пил и размахивал руками.

Она ускорила шаг, плотнее завернувшись в плащ, как будто хотела унять бешеное биение сердца. За мостом прошла мимо лавки, потом по узкому Вебстерову проулку. Здесь, у двери дома вдовы Мичи, она остановилась и постучала. Через минуту дверь открылась. Эйли решительно вошла в крошечную прихожую. Лицо Эйли было застывшим и мертвенно-бледным; под глазами залегли тени.

– Добрый вечер, миссис Мичи, – сказала она. – Я к Джесс Лауден.

– Ого! – воскликнула вдова Мичи, выглядывая из-за свечи, которую держала над головой. – Да это же Эйли.

– Она меня не ожидает, – торопливо перебила Эйли, – но я просто войду. Не утруждайтесь, миссис Мичи. Она в гостиной, полагаю?

Эйли направилась к двери справа по выложенному каменными плитками коридору.

– Погоди! – с недоумением воскликнула маленькая женщина. – Ну да, она в гостиной, да разве ж мне трудно тебя проводить?

Эйли покачала головой и отвернулась. Она без стука вошла в гостиную и тихо закрыла за собой дверь.

Джесс сидела за столом, подперев щеку рукой. Пышный узел ее волос распустился, и пряди ниспадали на шею, она расположилась с удобством, и вся ее фигура в просторном голубом халате дышала покоем. Она безмятежно читала в свете масляной лампы с абажуром.

– Поставьте молоко на комод, миссис Мичи, – попросила Джесс, не поднимая глаз. – И принесите еще немного печенья, если вас не затруднит. Я сегодня ужасно голодна.

Короткая пауза. Затем Эйли сказала:

– Твой ужин еще не готов, Джесс.

Она подошла и села по другую сторону стола.

Джесс напряглась, ее пальцы стиснули книгу; едва ли пошевелилась она, но ее поза мгновенно утратила расслабленность. Довольно долго она оставалась неподвижной. Затем, не поворачивая головы, перевела взгляд больших карих глаз на Эйли.

– Так это ты, – приветливо произнесла Джесс. – А я и не знала! Ты так тихо вошла, а я зачиталась. Но я, конечно, рада тебя видеть.

– Погоди радоваться, Джесс, – ответила Эйли. – Сперва выслушай, что я скажу.

Джесс чуть поморщилась и подняла брови с напускным удивлением.

– Звучит ужасно загадочно. Надеюсь, ты не пытаешься меня напугать? А то я не из пугливых. И что же ты хочешь мне сказать?

– Лишь одно, Джесс. Я прошу тебя уехать из деревни!

– Уехать из деревни? – воскликнула Джесс, явно захваченная врасплох.

– Да! Уехать отсюда навсегда!

Повисла пауза, затем Джесс начала смеяться – тихо, но с явным удовольствием, как будто шутка пришлась ей по душе.

– Ты же не всерьез? – наконец сказала она. – Нет-нет; ты просто шутишь. С чего бы мне уезжать из Гаршейка?

– Потому что я знаю, Джесс!

– Что ты знаешь?

– О тебе с Робом!

Веселье в глазах Джесс погасло. Она уставилась на Эйли. Затем совсем другим, презрительным, голосом произнесла:

– Ну знаешь, и что? Я так и подумала, едва ты вошла в мою комнату. Я не стану тратить время на пустые отговорки. Это правда. Я ношу ребенка твоего мужа.

Эйли вздрогнула от ее неприкрытой жестокости. Тихим голосом она сказала:

– Мне было нелегко прийти сюда, Джесс. Не усложняй дело для нас обеих.

– Ты сама решила сюда прийти, – отрезала Джесс. – И я тебе прямо скажу: ничего ты от меня не добьешься. Если ты пришла поскандалить, я не стану смиренно молчать.

– Ты очень уверена в себе, Джесс, – тихо сказала Эйли.

– А чего мне бояться? Ты ничего не можешь сделать. Попробуй меня ославить, если хочешь. Тебе никто в деревне не поверит.

– Я могу заставить их поверить мне.

Джесс беспокойно шевельнулась.

– Не глупи! – резко сказала она. – Твое слово против моего. Можешь встать на перекрестке и чернить меня хоть до скончания веков. Попробуй! Иди и попробуй. И увидишь, станут ли тебя слушать.

– Меня они могут не послушать, – ровным голосом произнесла Эйли, – а вот тебе поверят… тому, что ты написала.

Она вытащила руку из-под плаща.

– Не мое слово против твоего, Джесс. Твое собственное слово. Вот оно!

– Письмо! – ахнула Джесс.

Кровь отхлынула от ее лица; она словно съежилась, не сводя широко распахнутых глаз с письма.

– Ты… оно у тебя.

– Да, оно у меня, – почти с жалостью ответила Эйли. – Я и раньше знала про вас с Робом. Всегда знала. Но письмо было у него в кармане… – ее голос упал до шепота, – когда его принесли.

– Ты не посмеешь его использовать, – пробормотала Джесс. – Ради Роба, ради себя самой!

Со смертной тоской на лице Эйли ответила:

– Мне будет тяжело, мне уже тяжело. Много дней я боролась с собой… по причине, о которой ты даже не подозреваешь… совсем по другой причине.

– Ты не посмеешь его использовать! – в отчаянии еще раз воскликнула Джесс.

Эйли не ответила; лишь обратила к Джесс решительное бледное лицо. Обе женщины сидели неподвижно. В комнатке висела густая тишина. Наконец Джесс пошевелилась. Ее губы вновь обрели цвет.

– Так вот оно что, – произнесла она, глубоко вздохнув. – Письмо у тебя. Так-так! Признаться, я и вправду волновалась из-за этого своего письма. Должно быть, я повредилась в рассудке, когда писала его… я и вправду обезумела, когда узнала, как обстоят дела. Но потом, когда все так легко разрешилось, я горько пожалела о нем. Не спала ночами из-за переживаний. Но время шло, и я решила, что Роб уничтожил письмо. Да, я была уверена, что он его уничтожил. – Она сделала выразительную паузу. – Выходит, я ошибалась.

Джесс улыбнулась Эйли странной жесткой улыбкой.

– Уезжай, – сказала Эйли.

Все с той же странной насмешливой улыбкой Джесс покачала головой. Еще одна пауза. Эйли встала.

– Я боялась, что ты откажешься, Джесс, – тихо произнесла она. – Но думала, что должна дать тебе шанс, чего бы это ни стоило.

Джесс вскочила:

– И ты его дала. Это ж надо было додуматься – прийти сюда! Думаешь, я буду стоять рядом как дурочка и позволю тебе выйти из комнаты с проклятой запиской в руке? Я сильнее тебя. И я заберу письмо, даже если мне придется вырвать его у тебя.

Эйли стиснула зубы, все ее тело напряглось, как струна, от решимости.

– Ты никогда не получишь этого письма.

– Посмотрим! – отчаянно крикнула Джесс.

Она бросилась из-за стола к Эйли, часто дыша.

В этот миг дверь распахнулась и на пороге возникла миссис Мичи. Она близоруко улыбнулась молодым женщинам. В руках она держала поднос, который сразу же внесла в комнату.

– Я подумала, что вам обеим стоит выпить молока, – сказала она. – Что один стакан, что два, труд невелик.

Эйли медлить не стала. Не проронив ни слова, она проскользнула мимо старушки и метнулась к двери. Она выскочила из дома и побежала по проулку, прежде чем Джесс успела пошевелиться. Промчалась мимо толпы. Никогда в жизни она не бежала так быстро. Оказавшись у дома пастора, Эйли ударила в дверь тяжелым медным молотком.

С трудом переводя дыхание, она сказала Феми:

– Мне нужен пастор. Прямо сейчас!

Весь этот шум оторвал Феми от ужина. Она уставилась на Эйли, кружевной чепец сидел на ней набекрень. Дожевав и проглотив кусок во рту, она сердито произнесла:

– И чего ради устраивать такой переполох в поздний час? Пастор трудится над проповедью у себя в комнате. Его нельзя беспокоить!

– Мне нужно к нему!

– Я же сказала, что нельзя!

Эйли не стала больше тратить время. Она протиснулась мимо экономки и бросилась вверх по лестнице и ворвалась прямо в кабинет, который находился на первой площадке между пролетами. Семпл сидел за столом и писал.

– Мистер Семпл, – выдохнула Эйли. – Мне нужно поговорить с вами прямо сейчас. Очень нужно!

Он развернулся в кресле.

– Что еще такое, что такое? – возмущенно произнес он, с неодобрением глядя на нее поверх очков. – Или ты не знаешь, что я работаю над утренней проповедью?

– Я должна, мистер Семпл. Выслушайте меня, молю! И тогда вы не станете читать эту проповедь. О, я знаю, что вы не станете!

Он поднял брови и выпятил подбородок.

– Не стану? – сухо осведомился он.

– Нет, – с едва заметной дрожью в голосе подтвердила Эйли. – Нет, если это проповедь против Дейви Блэра!

Около половины десятого начал собираться дождь, но лишь несколько крупных капель с шипением пронеслось сквозь пламя лигроиновых горелок. Затем дождь прекратился. Толпа, сгрудившаяся на перекрестке, точно скот, с радостью опустила воротники. Дождя только не хватало! Он бы наверняка испортил все веселье. Хотя большие темные облака громоздились друг на друга, затмевая звезды, без четверти десять, когда Геммелл вышел из трактира, было все еще достаточно сухо. Он был пьян, в стельку пьян, и половина тех, кто последовал за ним, нарезалась не меньше. Ведь Геммелл ставил выпивку весь вечер. И теперь он был для них героем, богом – да кем ему вздумалось бы.

Он локтями пробил себе дорогу сквозь толпу. Простоволосый, коренастый, галстук развязан, волосы растрепаны, на испитом лице разлита бледность. Посреди площади он остановился. Стиснул кулаки, набрал воздуха в грудь.

– Друзья! – воскликнул он. – Я не большой любитель говорить. Терпеть не могу трепать языком попусту. Нет! Нет! Я человек дела! И сегодня вечером я сделаю то, что совершенно необходимо сделать.

Он помолчал и продолжил с еще большим остервенением:

– Я собираюсь найти кое-кого в нашем городе Гаршейке. Вы прекрасно знаете, о ком я. И прекрасно знаете, где мы его найдем. И когда мы его найдем, я потребую, чтобы он женился на честной девушке, которую опозорил. Если он скажет «да», то спасет свою шкуру. Но если он скажет «нет», то получит, что ему причитается.

Раздались громкие одобрительные крики.

– Мы ему покажем! – крикнул кто-то пьяный настолько, что держался за плечо Маккиллопа.

– Сегодня вечером ему не поздоровится, – мрачно подтвердил Геммелл. – И ему это придется не по нутру!

Он повысил голос:

– Вы помните, какую напраслину он возвел на своего покойного брата. Господи помилуй! Те из вас, кто любил Роба, как я, кто плакал на его похоронах, – вы помните, что наплел о нем этот недомерок.

Он еще раз обвел толпу взглядом и во всю мощь своих легких проревел:

– Что скажете, парни? Вы со мной? Если да, то идите за мной!

Дейви сидел в гостиной здания школы. Он провел здесь весь вечер, осев в кресле у пустого камина и безучастно глядя перед собой. Напротив расположилась мать, прямая как струна, словно сторожила его, чтобы не сбежал, и вязала носок с какой-то свирепой, безжалостной неумолимостью. В комнате все застыло; мелькающие спицы лишь подчеркивали иллюзию неподвижности. Стояла мертвая тишина.

И все же, когда гул голосов временами нарушал эту тишину, мать бросала на Дейви горькие вопросительные взгляды. Шум нарастал, она с беспокойством пошевелилась. Все чаще она поглядывала на него и наконец не выдержала.

– Почему ты сидишь как дурак? – с горечью спросила она. – Или ты не слышишь?

– Слышу, матушка, – ответил он, не поднимая глаз. – Слышу!

– Или ты не знаешь, что это значит?

Он ответил точно так же:

– Знаю, матушка. Знаю.

– Знаешь, – язвительно произнесла она, – и все равно сидишь, скрючившись в кресле, словно парализованный! Ты всегда так делал, когда у тебя были неприятности. Помню, ты сидел так ребенком, когда у тебя болела нога. Но ты больше не ребенок. Сделай уже что-нибудь. Меня трясет при виде того, как ты просто сидишь.

Он медленно поднял взгляд и посмотрел на нее:

– Мне очень жаль. Что еще я могу сказать?

– Хватит с меня слов! – в ярости вскричала она. – Сидишь тут и болтаешь языком, пока твое имя треплют по углам. Сделай уже что-нибудь хоть раз в жизни!

Он повернул голову и посмотрел на часы. Было без пяти десять.

– Время на исходе, матушка!

– Время на исходе! – ядовито повторила она. – В каком смысле время на исходе?

– За мной придут в десять. Геммелл с дружками. Я жду их весь вечер.

Она уставилась на него, ее спицы перестали мелькать впервые за последний час. В тишину комнаты проник гул голосов, который стал еще громче.

– В десять, – медленно повторила она, словно говорила сама с собой. – Понятно. Теперь понятно. Они придут, чтобы поставить тебя на колени… чтобы заставить тебя пообещать…

Джанет опять принялась за вязание.

– Они могут делать что им заблагорассудится, – бесцветным голосом сказал Дейви, – но я ничего не стану обещать.

Она снова перестала вязать.

– Не станешь?

– Нет!

Ее задумчивые глаза внезапно блеснули. Она вернулась было к своему вязанию, но спицы застыли в ее пальцах. Джанет уронила на колени иссохшие руки. С болезненным вниманием она всмотрелась в лицо сына и спросила с неожиданной робостью:

– Ты правда не собираешься им уступать?

Он не ответил. Просто смотрел на нее.

Она опустила взгляд. Помолчала. Наконец очень тихо сказала, словно против воли:

– За это, Дэвид, я почти готова все тебе простить. Вот теперь ты мой сын! Если ты встретишь их без страха, я хотя бы смогу тебя уважать! В мужчине главное смелость, остальное не важно.

– Во мне нет смелости, – глухо ответил он.

Джанет словно не услышала. Страшная мысль внезапно пришла ей в голову, и она погрузилась в раздумья. В конце концов с растущим волнением она спросила:

– Ты знаешь, что у Роба уже были неприятности… с Жанной Рентон и той девушкой из Дамбака?

Он вновь не ответил.

– Скажи мне, Дейви; скажи мне скорее. Это ты опозорил Джесс или… или это был Роб?

– Какая теперь разница, матушка?

– Это был Роб! – крикнула она.

На минуту воцарилась мертвая тишина, которую нарушили крики на улице. Они приближались. Джанет выпрямилась, прислушиваясь. Выражение ее лица наводило ужас.

– Они здесь! – прошептала она. – Ты должен встретить их без страха, Дейви. Покажи им.

Шум нарастал. Она с беспокойством пошевелилась.

– С другой стороны… – Джанет умолкла, напрягая слух. – Там огромная толпа. Тебе не поздоровится.

Снова крики – у самого дома. В деревянные ворота замолотили палками. Геммелл гаркнул:

– А ну выходи, крыса, не то я вытащу тебя за шкирку!

В тот же миг в окно влетел камень, осыпав пол осколками стекла.

Дейви встал, мертвенно-бледный, с дергающейся щекой. Он едва мог говорить; его голос нелепо дрожал:

– Мне нужно идти, матушка, не то они придут за мной. Я страшно боюсь. У меня все поджилки трясутся. Но выхода нет. Я не могу сделать то, чего они требуют.

Прикованная к месту, она смотрела, как он идет к двери. Лицо ее исказилось от затаенной борьбы. Внезапно она вскочила и схватила его за руку.

– Нет, Дейви, сынок! – истерически воскликнула она. – Не ходи! Ты все, что у меня осталось. И ты ни в чем не виноват! Я сама пойду и уговорю их не трогать тебя.

Он покачал головой.

Ее голос срывался от муки, душу корчило от боли.

– Не ходи! – завопила она. – Дейви, они тебя прикончат! Не ходи к ним!

Но он уже распахнул дверь и замер в дверном проеме на освещенном крыльце. Снаружи он увидел огромную толпу; привычный пейзаж выглядел незнакомым и пугающим. Мать завопила:

– Тогда беги, Дейви! Беги что есть сил! Не дай им тебя догнать, сынок! Не дай им тебя догнать!

Она толкнула его в сторону, в тень конька крыши.

Дейви споткнулся и едва не упал, но бросился бежать. Слова матери звенели у него в голове. Он обогнул дом.

– За ним, парни! – проревел Геммелл. – За ним, быстрей!

Толпа ринулась вперед, словно свору гончих спустили с поводков. Пьянчуги обежали дом и ворвались в задний сад, алкая крови. Когда Дейви перелезал через забор, его осыпало градом камней. Два попали ему в спину, а третий, булыжник размером с мужской кулак, с размаху угодил в голову, прямо за ухом. От удара Дейви рухнул с забора в мягкую грязь канавы.

Они преследовали его по пятам, кричали, вопили, ругались. Когда он продирался через живую изгородь на краю поля, еще один камень попал ему в шею. Дейви растянулся на земле, но каким-то чудом поднялся на ноги. Он был покрыт грязью и кровью, у него кружилась голова. Он не знал, куда направляется. Просто бежал. Нет, не бежал. Он словно плыл… плыл, прилагая невероятные усилия и превозмогая боль, по странному вязкому морю, которое сковывало его, душило, сдавливало. Он не мог вдохнуть полной грудью. Да – он не мог дышать.

Он мчался все вперед, словно преследуемый собственной тенью, кружил по лесам, с трудом поднялся по длинному склону Милбернского холма. С запрокинутой головой, вытаращенными глазами, прилипшими ко лбу волосами, он продирался сквозь непроглядный мрак и слепящий дождь, и с каждым шагом словно нож вонзался ему в бок. Наконец он добрался до Гринлонинга.

Здесь он начал спотыкаться. Голова у него раскалывалась от боли, мысли путались. Он все больше подволакивал больную ногу, и в конце концов она не выдержала. Дейви увяз в размокшей глине вспаханного поля обеими ногами. Слабо ахнув, он вытянул руки и упал ничком, уткнулся лицом в мокрую землю. Он не слышал, как погоня пронеслась мимо. Кромешная темнота окутала его…

Настало воскресное утро, мирное и безмятежное. Солнце поднялось над сияющей дымкой, окутавшей Уинтонские холмы. Пели жаворонки. Листья деревьев не колыхались. Мир был окрашен в нежные розовые тона.

Старик Андра Барр, церковный сторож, прихрамывая, брел по деревенской улице, чтобы позвонить в колокол. Андра был глух как пень и страдал ревматизмом; его мало что интересовало в жизни, кроме овсянки и церкви. И все же этим утром его удивили пустота и тишина вокруг.

– Ишь ты, – бормотал он себе под нос, – чудеса да и только, в такое славное утро, с чего вдруг!

Он остановился и вгляделся в свои часы в роговом футляре. Никак он перепутал время? Убедившись, что не ошибся, он было направился дальше, но увидел одинокого прохожего, торопливо шагающего навстречу.

Это был Струтерс. Он подошел к Андре и без экивоков спросил:

– Ты не видел Дейви Блэра сегодня утром?

– Нет, – весело ответил Андра. – Я не видел Дейви с прошлого воскресенья. А разве он не у себя дома?

Струтерс прикусил губу и отвел глаза.

– Я зашел в школу, – помолчав, ответил он, – но его там нет.

– Ну, может, в церкви найдешь, – хихикнул Андра. – Ты там редкий гость. Пойдем, дружище, отдашь свой христианский долг.

Струтерс, обеспокоенный, не зная, на что решиться, обвел взглядом пустую улицу.

– Ладно, – наконец сказал он. – Почему бы и нет?

Они вместе направились к церкви.

Через три минуты раздался высокий чистый звон – Андра обожал бить в колокол что есть сил, – и двери серых домов, выстроившихся в линию, распахнулись на зов. Люди высыпали на улицу. Мужчины с неловкостью поглядывали друг на друга, как после попойки. На лицах женщин, настороженных и сдержанных, было написано предвкушение.

Все они шли к церкви. Слухи носились в воздухе, словно гудящие осы. Джанет Блэр всю ночь вела себя как сумасшедшая; Дейви Блэр сбежал… он в Ливенфорде, в Стерлинге, в Эдинбурге; нет, он никуда не сбежал, он прячется в здании школы, он боится, до смерти боится показаться честным людям. Хотя никто не знал правду, каждый притворялся, будто ему одному известно, как в действительности обстоят дела. И каждый, изнемогая от любопытства, с недоверием косился на соседа.

Всем не терпелось услышать, что скажет Семпл. Он наверняка все знает и расскажет им; вынесет вердикт. Так что в церковь пришли все. Даже Геммелл явился и с суровым видом прошествовал к передней скамье, ему хотелось прилюдного одобрения его действий. Когда колокол умолк, в церкви было не меньше народу, чем в день похорон Робина.

Семпл появился из ризницы. Он шел медленно, следуя за Андрой Барром, который отворил дверцу кафедры, придержал ее, пока священник поднимался по ступенькам, и закрыл с благоговейным щелчком.

Семпл целую минуту разглядывал свою паству. Лицо его было непреклонным. Затем он сухо назвал псалом. Его пропели, глядя не в псалтири, а на священника. Молитва заняла совсем мало времени; чтение тоже было недолгим. Затем пастор с хмурым видом закрыл Библию.

Он сделал паузу, стоя совершенно неподвижно, и от его взгляда многие затаили дыхание. Затем с поджатыми губами он произнес:

– Евангелие от Матфея, глава пятая, стих пятый: «Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю».

Это настолько отличалось от того, что все ожидали услышать, что раздался общий удивленный вздох. Он быстро был подавлен, но Семпл его явно услышал. Сверкнув глазами, он, словно в ответ, с нажимом повторил:

– «Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю».

Тишина; тишина, полная изумления и замешательства.

Затем Семпл начал проповедь. Она была хорошо подготовлена. Он просидел над ней допоздна. Пастор говорил прямо и откровенно. Он был полон решимости исполнить свой долг – очистить имя Дейви.

Сперва он говорил тихо, сурово и холодно; он предложил просто задуматься над смыслом стиха. Почему блаженны кроткие? Почему долготерпение вознаграждается? Его не поняли. И тогда он привел пример кротости – человека, у которого отняли принадлежащее ему по праву рождения, на которого возвели напраслину. Постепенно до прихожан начал доходить смысл его слов, неверие мешалось со смятением. Так вот куда он клонит! Но это невозможно, немыслимо… это безумие.

И тогда Семпл сменил тон и быстро, прежде чем они успели запротестовать, набросился на них.

– Вы сидите здесь, – воскликнул он, – и на ваших самодовольных лицах написано недоверие! Так я скажу вам правду о Дэвиде Блэре.

Он рассказал им все с самого начала. И больше не сдерживался, говорил страстно и убедительно. Он всецело завладел их вниманием. Какой драматический эффект, какая сенсация! Прихожане сидели как завороженные, пока он вколачивал им в головы правду. Кроме его голоса, то взмывающего, то опускающегося, в церкви не раздавалось ни звука.

Наконец, осыпав их фактами, Семпл схватил письмо, лежавшее на кафедре, и поднял высоко над головой.

– Вот! – воскликнул он. – Слушайте, Фомы неверующие!

И он прочел письмо.

Никогда еще в этой деревенской церкви не случалось подобного. Никто не шевелился. Все словно обратились в камень. Геммелл, привставший, чтобы выкрикнуть протест, застыл на полпути. Затем он со стоном рухнул на скамью. В глубине церкви заплакала женщина.

И тогда Семпл обрушился на них. Он бичевал их за злобу. Клеймил за бесчеловечность. Он всегда был прекрасным оратором, но ныне превзошел сам себя. Это была лучшая проповедь в его жизни. И когда он резко замолчал, достигнув апогея, они были повержены – женщины плакали, мужчины горбились, как будто их побили.

Псалом пропели дрожащими голосами. Благословление застало их все еще несчастными и смущенными. Люди с волнением встали и молча направились к двери.

Снаружи все сбились в кучу, обретя утешение и поддержку в общем самобичевании.

Тод Мейкл вдавил каблук в гравийную дорожку.

– Какими же дураками мы были! – простонал он. – А ведь я всегда в глубине души верил Дейви.

– Да, да, – горячо поддакнул младший Стоддарт. – Я тоже.

Люди принялись повторять то же самое.

Снодди держался позади, ему было нечего сказать. Но именно он заметил Геммелла, когда хозяин лесопилки последним вышел из опустевшей церкви. Геммелл двигался как человек, который внезапно постарел и осунулся.

– Где Дейви Блэр? – слабым голосом спросил он. – Кто-нибудь знает?

Никто не ответил. Никто не знал, и все боялись отвечать.

– Я не понимал… – Он осекся. – Я буду у себя дома, если что.

Геммелл медленно повернулся и пошел по дороге. У Вебстерова проулка он остановился; задумался, судя по морщине на лбу. Затем свернул в проулок, подошел к дому Джесс и с непривычной нерешительностью постучал в дверь.

Пауза была долгой. Он терпеливо подождал, еще раз постучал. Наконец после еще одной паузы вышла сама Джесс – поскольку миссис Мичи была в церкви – и остановилась на крыльце над ним. Она выглядела жалкой, ее дерзость испарилась, в ней больше не было куража. Геммелл посмотрел на нее и улыбнулся… странной грустной улыбкой.

– Вот оно как, девонька, – сказал он.

Джесс смотрела на него покрасневшими глазами:

– Чего ты хочешь?

– Я хочу забрать тебя с собой, девонька, – ласково сказал он. – Мы с тобой в одной лодке, ты и я. Пойдем, вместе мы справимся.

Он протянул ей руку.

Она отшатнулась, побледнела, в ее глазах появился страх.

– Нет, нет! – запротестовала она. – Я уеду в понедельник первым поездом. Уеду отсюда навсегда.

Он мягко покачал головой:

– Никуда ты не уедешь. Я люблю тебя, Джесс. Ты пойдешь со мной… и будешь жить в моем доме.

– Нет, нет, – запинаясь, проговорила она, обхватив себя руками. – Я не… я не буду.

Он наблюдал за ее испугом с невероятной нежностью. Затем просто сказал:

– Я твой отец, Джесс. Странно, что ты раньше не догадалась.

Он взял ее за руку и повел, простоволосую, по проулку в свой дом.

Струтерс прошел мимо них у моста, как раз когда они входили в дом. Он шел быстро, ни на кого не обращая внимания, лицо его было мрачным и еще более встревоженным, чем прежде. Никто из собравшихся у церкви не знал, где Дейви. Струтерс бросился обратно в школу в надежде найти его там, ему не терпелось поведать новость. Но Дейви еще не вернулся; Дэн нашел только Джанет, которая отрешенно сидела в кресле, словно не спала всю ночь, и не могла ни слушать, ни отвечать.

Так что он повернулся и торопливо пошел через мост и затем коротким путем по склону холма в Гринлонинг. Он с отчаянием говорил себе, что Дейви должен быть там. Наверняка там. Он в безопасности… конечно, он в полной безопасности. Вполне естественно, что он отправился в Гринлонинг – единственное место, где ему рады.

Но сколько Дэн себя ни подбадривал, его тревожили шепотки, которые он слышал в деревне. Ему было чертовски не по себе, когда он взбирался по холму и с неприкрытой тревогой оглядывался по сторонам. Внезапно на полпути он застыл на месте; сердце замерло у него в груди. Он заметил распростертую фигуру за низкой живой изгородью на исходящей паром земле. Дейви лежал вниз лицом на Милбернском поле. Дэн завопил и бросился к нему. Он продрался сквозь изгородь, спотыкаясь, побежал через борозды и упал на колени рядом с другом.

– Дейви! – крикнул он. – Дейви, дружище!

Дейви не шелохнулся. Он лежал раскинув руки, как будто застыл навек. Кровь запеклась сбоку на его голове, на куртку налипла грязь.

– Дейви, дружище, вставай! – еще раз крикнул Струтерс с отчаянием в голосе.

Он подхватил Дейви под мышки и перевернул на бок; затем бережно, словно женщина, уложил на спину. Но Дейви по-прежнему лежал неподвижно, лицо его было бледным, посиневшие губы плотно сжаты. Струтерс застонал. Он расстегнул рубашку Дейви, положил руку ему на грудь.

Он замер на целую минуту, черты его лица заострились от нестерпимого страха. Затем Дэн выдохнул с громадным облегчением.

– Слава богу, слава богу, – пробормотал он.

Он встал. Побежал к ручью, набрал в шляпу воды, выплеснул в лицо Дейви. И снова побежал за водой…

Прошло немало времени, прежде чем Дейви открыл глаза и уставился в лазурное небо. Из-за слабости он уже готов был вновь закрыть их, когда Дэн наклонился к нему:

– Дейви, посмотри на меня! Посмотри на меня! Это я, Дэн! С тобой все в порядке? Ты цел?

Сквозь туман в голове Дейви пытался понять, что ему говорят.

– Мне здорово врезали по голове, – слабо произнес он. Его голос словно доносился издалека.

Из груди Дэна вырвался не то всхлип, не то смех.

– Но тебе уже лучше, Дейви. Скоро будешь как огурчик.

Пауза.

– Я провел здесь всю ночь, – сказал Дейви, припоминая. – Они вернутся за мной?

– Нет! Нет! – выпалил Струтерс. – Мне не терпится тебе рассказать! Ты оправдан, Дейви. Все в порядке. Вся деревня готова ползать перед тобой на коленях. И это полностью заслуга Эйли.

– Эйли!

– Да, Эйли, – повторил Дэн. – Она спасла тебя, приятель. И это еще не все, Дейви. Ферма твоя, если хочешь. Эйли настаивает. Она говорит, что не передумает. И раз оно так, что тут еще скажешь?

Дейви с трудом приподнялся на локте и уставился на Дэна.

– Земля, – сказал он, – земля!

Он набрал в пригоршню жирной земли, нагретой солнцем, и бережно, с любовью растер в пальцах.

Он забыл о Струтерсе. Его охватил восторг. Его взгляд стал рассеянным, неподвижным, весь его облик приобрел своеобразное величие, несмотря на забрызганную грязью одежду. Вереница картин медленно проплывала у него перед глазами, сияя красотой: пастбище с сочной травой; скот бредет по ручью; лоснящаяся пшеница шелестит на ветру; плодородная почва проминается под руками. Слезы навернулись ему на глаза.

Внезапно он вскочил, превозмогая головокружение.

– Но Эйли, – прошептал он себе под нос, – я не могу позволить ей это сделать.

Прежде чем Струтерс смог ему помешать, он побрел, шатаясь, через поле к ферме.

Дейви не помнил, как добрался туда. Каким-то образом он оказался на кухне, где сидела Эйли, совершенно неподвижно, положив руки на колени. Когда он вошел, она тут же вскочила, в глазах ее читались беспокойство и жалость. Но прежде чем она успела заговорить, он, запинаясь, произнес, опершись о дверь:

– Эйли, ты этого не сделаешь. Ты… ты не можешь уйти. Это и твой дом. Ты должна остаться.

– Дейви, я хочу отдать тебе ферму. Как же мне остаться? – тихо сказала она.

– Ты должна! – задыхаясь, крикнул он. – Разве ты не понимаешь? Мы будем вместе трудиться на ферме. Мы превратим ее в райский сад.

Эйли смотрела ему прямо в глаза.

– Как скажешь, Дейви, – сказала она. – Если ты этого хочешь.

Он шагнул вперед:

– А ты, Эйли, хочешь? Ты любишь эту ферму. Сможешь ли ты когда-нибудь полюбить и меня?

Мгновение она не отвечала. Ее прекрасные затуманенные глаза сияли сквозь набежавшие слезы. Побледнев, она прошептала:

– Разве ты не знаешь, Дейви? Я всегда любила тебя.

Примечания

1

Продавщица мебели (фр.). – Здесь и далее примеч. перев.

2

Быстросохнущий (англ.).

3

«Бук» (англ.).

4

По Фаренгейту. Примерно 37,8 градуса по Цельсию.

5

Невралгия тройничного нерва (фр.).

6

Игра слов. Фамилию Mills можно перевести с английского как «мельницы».

7

Морской язык по-домашнему (фр.).

8

Сэмюэл Джонсон (1709–1784) – английский литературный критик, лексикограф и поэт; Джеймс Босуэлл (1740–1795) – шотландский писатель и мемуарист; Оливер Голдсмит (1728–1774) – английский прозаик, поэт и драматург.

9

Судебные инны – четыре юридические корпорации, или палаты, куда должен вступить каждый барристер (адвокат высшей категории) Англии и Уэльса.

10

Бенджамин Джонсон (1572–1637) – английский поэт, драматург, актер и теоретик драмы. В юности работал каменщиком.

11

«Тайна Эдвина Друда» – последний, неоконченный роман Чарльза Диккенса.

12

Эй-би-си (сокр. от «Аэрейтед бред компани») – британская компания, управлявшая популярной сетью чайных.

13

Уильям Швенк Гилберт (1836–1911) – британский писатель, поэт, либреттист и иллюстратор; Артур Сеймур Салливан (1842–1900) – британский композитор, органист, дирижер и педагог. Гилберт и Салливан сотрудничали почти 20 лет, за это время написали 14 комических опер (часто упоминаются как оперетты), которые пользовались огромной популярностью.

14

Полное название оперы – «Корабль Ее Величества „Пинафор“».

15

Эллен Терри (1847–1928) – английская театральная актриса, прославившаяся ролями в пьесах Шекспира.

16

Плавучие маяки серии «Нантакет» служили для трансатлантических судов своеобразным знаком – это был последний символ Америки при отплытии в Европу, и первый – при возвращении в США.

17

Сквоб – молодой, еще не начавший летать голубь или мясо такого голубя.

18

Гикори – дерево семейства ореховых.

19

Буквально – «крекеры в виде животных» (англ.). Суть игры: загнать животных с арены цирка в клетки.

20

Шедевр (фр.).

21

Боже мой (фр.).

22

В оригинале «sugar baby» – буквально «сладкий малыш».

23

Мануфактура Бове – знаменитая фабрика по производству гобеленов в городе Бове (Франция), основанная в 1664 году.

24

Клака – группа людей, нанимаемая для создания искусственного успеха или провала какого-либо выступления.

25

Боже мой (нем.).

26

Ширли Темпл (1928–2014) – американская актриса, наиболее известная детскими ролями.

27

Имеются в виду плотные серовато-белые пленки, или налет, образующиеся на слизистой оболочке ротоглотки при дифтерии.

28

Гастроэнтеростомия – хирургическая операция по созданию сообщения между желудком и тощей кишкой.

29

Флоридская вода – американский вариант знаменитой «кельнской воды», созданный в 1808 году нью-йоркским парфюмером Робертом Мюрреем.

30

Иезавель – согласно Библии, жена и соправительница израильского царя Ахава. Имя стало нарицательным для обозначения порочной женщины.

31

Джозеф Листер (1827–1912) – крупнейший английский хирург и ученый, основоположник хирургической антисептики.

32

До Крымской войны основоположница современного сестринского дела Флоренс Найтингейл (1820–1910) безвозмездно работала в небольшой лондонской клинике для женщин благородного происхождения.

33

То есть менингококкового менингита.

34

Внутренний Темпл – один из четырех судебных иннов.

35

Королевский адвокат – в некоторых странах Содружества почетный титул, присваиваемый юристу в знак признания исключительных заслуг в профессии.

36

Олд-Бейли – центральный уголовный суд в Лондоне.

37

Пептон – продукт неполного расщепления белка. В настоящее время применяется в основном в микробиологии в качестве питательной среды для культивирования микроорганизмов.

38

По Фаренгейту. Приблизительно 40,6 и 37,2 градуса по Цельсию.

39

Автор слов Джон Эллертон (1826–1893).

40

Командор – третья по значимости степень ордена Британской империи.

41

Трепан – хирургический инструмент, используемый для сверления кости при трепанации.

42

Гастхоф – в немецкоязычных странах небольшая гостиница в сельской местности.

43

Клюз – отверстие в борту, фальшборте или палубе корабля, через которое пропускаются швартовы, канаты, якорная цепь и т. п.

44

Салинг – рама из брусьев на верхнем конце мачты или ее наставной части.

45

Да (нем.).

46

Отсылка к тексту Евангелия от Луки 12: 35: «Да будут чресла ваши препоясаны и светильники горящи» (синодальный перевод).

47

О небо! (нем.)

48

Это высказывание принадлежит английскому прозаику Норману Дугласу (1868–1952); приводится в его книге «Старая Калабрия» (Old Calabria).

49

Возможно, имеется в виду афоризм «Необходимость – мать всех изобретений», приписываемый Платону.

50

Существует старинная пословица «Простуду корми, а горячку голодом мори», вероятно уходящая корнями в Средние века, когда считалось, что при ознобе тело надо «согреть» едой, а при жаре «охладить» ее отсутствием.

51

Имеется в виду цитата из пьесы Уильяма Шекспира «Ромео и Джульетта»: «То, что зовем мы розой, и под другим названьем сохраняло б свой сладкий запах». Перевод Т. Л. Щепкиной-Куперник.

52

Чтобы скоротать время (фр.).

53

«Летающий цирк» – элитное подразделение военно-воздушных сил Германии в Первой мировой войне. Название получило из-за яркой окраски самолетов, а также, согласно некоторым источникам, из-за того, что летчики, подобно бродячим циркачам, могли быстро сняться с одной позиции и отправиться на другую.

54

Кюммель – крепкий алкогольный напиток на основе тмина.

55

Сволочь (нем.).

56

Заглавный герой баллады Вальтера Скотта рыцарь Лохинвар похитил возлюбленную, умчавшись с ней на коне, – попытки догнать беглецов не увенчались успехом.

57

Распространенное на юге Германии и в Австрии приветствие. Буквально: «Приветствуй Бога!», сокращение от «Да приветствует (то есть благословит) вас Бог».

58

Роберт Бёрнс. Песня («Растет камыш среди реки…»). Перевод С. Маршака.

59

Сконы – бездрожжевые булочки.

Content

Арчибальд Кронин
Дама с букетом гвоздик

Дама с букетом гвоздик

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Ночные бдения

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Зачарованный снег

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Женщина земли

Примечания