Фатальная ошибка опера Федотова

Пролог

— Слышь, начальник, отпусти, а?

Мелкая засранка смотрит глазами котика из Шрека, выпячивает пухлую нижнюю губу, по-блатному тянет гласные. И где только научилась, мерзавка?

Я прикуриваю, не обращая внимания на представление, разворачивающееся перед моим носом, тыкаю пальцами в кнопки клавы, набивая текст нового протокола.

Аська сопит, ерзает, привстает, пытясь заглянуть в экран, садится обратно, вздыхает, ерошит волосы, короче , все делает, чтоб отвлечь от работы. Качественно.

Но я не отвлекаюсь.

Ее ужимки выучил уже давным давно, не первый раз она тут, у меня перед столом, представление устраивает.

Поняв, что меня не проймешь, Аська опять затягивает на одной сиротской ноте:

— Ну нача-а-альник…

— Ася, — отрываюсь я от протокола, — может, хватит, а? Ты откуда это слово отрыла? У вас там что, рен тв подключили, что ли?

— Куда? — хлопает она ресницами. Длиннющими, кстати, придающими худому лицу кукольное выражение. Очень оно ей, это выражение, на улице помогает… Если вдруг попадается она, или кто-то из их веселой гоп-компании, то чаще всего сердобольные люди, глянув вот в такие несчастные глазки на пол лица, смягчаются и отпускают. Как такую милоту можно обидеть?

Ага, еще как можно. Главное, чтоб она вас не обидела, милота эта.

Плавали, знаем.

— Что,  “куда”? — пиздец, диалог у нас, конечно, увлекательный. — На телевизор.

— Какой телевизор, о чем ты, начальник? — усмехается Аська, и эта усмешка на детском лице смотрится очень даже по-взрослому, — у нас отродясь такой радости не водилось. Мы ж не центральные.

Центральными они называют ребят, живущих в Центральном детском доме, который, как понятно из названия, находится в центре. И является образцовым детским домом. Само собой разумеется, что там есть все, и телевизоры, и телефоны у детей, и новые хорошие игрушки, и постоянная спонсорская помощь. Это не считая дотаций от государства.

А Аська живет в “Западе”. То есть, в детском доме номер три, расположенном в другом районе города, западном, как можно понять опять же из названия.

Из достопримечательностей там промзона с кирпичным заводом и военная часть  с вечно голодными срочниками.

Дотации , конечно, есть, и спонсорская помощь тоже, но до детей это все дело не доходит. Я, когда работал в отделе по делам несовершеннолетних, еще лет пять назад, сразу после армии, пару раз наведывался туда. Впечатлений получил массу…

Тогда же и с этой засранкой познакомился… Если б знал, какой крест себе на спину взваливаю, бежал бы куда глаза глядят, ей-богу…

— Ладно, замнем, — решаю я не развивать тему телевизора. Смысла нет. Расследовать исчезновение бытовой техники, которую в последний раз дарили спонсоры и в числе которой, я точно знаю, были три телевизора, я не собираюсь. И без того завален по самые уши, моральных сил никаких не хватит.

И нет, мне не стыдно.

Мне никак.

Атрофировалось все уже давным давно. Мне бы теперь тупо разгрести все, что есть, чтоб на премию заработать в конце месяца. Но это, похоже, к категории мечт относится.

— Ты мне лучше скажи, какого хера ты полезла опять на склад? И , самое главное, как умудрилась спалиться. А если б я не узнал? А? У нас полно новичков, не все в курсе, что надо с тобой делать при поимке. Завели б дело опять, и что? Тебе скоро восемнадцать, по полной ведь пойдешь.

— Мне вчера восемнадцать исполнилось, — обидчиво говорит Аська, — забыл, начальник?

— А с какого хера мне помнить? — удивляюсь я наглости засранки. — У меня дел , кроме тебя, хватает. Поздравляю, кстати.

— Спасибо, — дует она губы, а я поражаюсь в очередной раз преображению.

Ну надо же, только что сидела такая печально приблатненная коза, чуть ли не по фене со мной разговаривала, а сейчас вся из себя нежная обиженка. Очередная маска, не иначе…

— Если есть восемнадцать, значит, должна понимать, покрывать я тебя больше не смогу, даже по старой памяти… И переводят меня, к тому же.

— Куда? — она таращится с неподдельным удивлением, и это уже не игра.

— На повышение, в другой отдел. Теперь не тут буду сидеть, а на Мичурина.

Мичурина — это тоже центр, но там другое совсем. И Аська, если будет как обычно залетать со своими придурками, туда никак не попадет.

— То есть… — тихо говорит она, — я тебя больше и не увижу?

— Вполне вероятно, — киваю я, — так что сейчас я тебя отпущу, уже договорился с ребятами, но больше не смогу… Сама понимаешь, каждый раз они меня не до…

Тут меня вынужденно прерывают.

Поцелуем.

Я, охренев от смены действий и вообще творящейся фигни, выпадаю из реальности на пару мгновений, машинально кладу руки на талию прижавшейся ко мне Аськи, словно в трансе отмечая ее тонкость под многослойной пацанской одеждой,  раскрываю рот, позволяя юркому остренькому язычку нагло скользнуть внутрь.

Не то, чтоб отвечаю, но и не прерываю.

Сначала реально от шока, потому что уж в таком ракурсе я эту мелкую шмакодявку никогда не рассматривал. Она же… Она же не девка. Она пацан. Или нечто бесполое, вечно замурзанное, нахальное и безбашенное.

Оно не может так целовать…

Может.

И целует.

Отчаянно, дерзко, с болью какой-то затаенной и нежностью. Неопытно, но с большим энтузиазмом. Подкупающе искренне.

Меня так никогда не целовали…

Аська ощущает мои руки на талии и отчаянно жмется сильнее, стонет тихо мне в губы, зарывает пальцы в волосы на затылке…

И этот тихий, сладкий стон одновременно заводит еще сильнее и заставляет протрезветь и прийти в себя.

Я с трудом отдираю от себя девчонку, отталкиваю ее, откидывая  на жесткий кожаный диванчик, специально поставленный для того, чтоб кемарить на нем во время ночных дежурств.

Аська шокированно хлопает ресницами, облизывает губы, и я с досадой отмечаю, что вот в таком ракурсе, развалившись на диване, без кепки, с растрепанными волосами и красными, зацелованными губами, она выглядит… соблазнительно. Даже хочется подхватить ее и продолжить начатое.

Но этот бред появляется в голове на доли секунды и пропадает, смытый волной стыда.

Это же Аська! Я же ее с тринадцати ее лет знаю! Дикая, безбашенная дурочка! Ребенок по сути!

О чем я вообще?...

А она? Она-то какого хера?

— Какого хера ты творишь? — голос у меня хрипит, провожу по лицу ладонью, пытаясь хоть немного привести себя в чувство.

Случившееся выбивает из колеи, шокирует даже.

С ума она, что ли, сошла?

— Ничего… — отвечает она, садится более ровно, смотрит на меня пристально, а затем выдает, — просто… Слушай, начальник, я тебе нравлюсь? Я красивая?

— Ну… — да хер ее знает… Никогда о ней не думал в таком ключе, я же не педофил гребанный…

— Трахни меня, а?

Ничего себе, просьбочки!

— Ты еб… То есть, с ума сошла? Ты чего тут устраиваешь, дура?

— Ничего… — она опирается локтями на колени, подается ко мне, внимательно глядя в глаза, серьезно так, жадно, — просто подумала… Лучше пускай ты… Я тебя давно люблю.

— Так… — все, этот бред надо прекращать, — хватит. Ты себе придумываешь херню, у тебя возраст такой, я все понимаю. Давай сделаем вид, что ничего не было, я тебе пропуск выписал, вали.

— Вов… — она обращается ко мне по имени, а это значит, что сейчас все без шуток, серьезно очень, — Вов… Я тебя правда люблю… Понимаешь, сразу, как увидела, еще тогда, пять лет назад…

— Ты ебнулась. — Знаю, так с детьми нельзя говорить, но у меня как-то словарный запас подрастерялся в связи с последними событиями, — ты ребенком была тогда…

— Нет, не ребенком, — качает она головой, — я все помню… И я все думала, что ты заметишь. И тоже меня полюбишь. Дура, да, знаю. Но думала. А ты… Не замечал. А теперь тебя переводят, и я даже так тебя увидеть не смогу больше…

— Так ты… — осеняет меня внезапно, — ты это все… Специально? Все эти годы?

Ее улыбка подтверждает мои опасения. Все. И насчет мотивов ее поведения, и насчет “ебнулась” тоже. Одно без другого не идет, похоже.

— Так… — я решительно встаю, подхожу к ней, продолжающей сидеть на диване. Теперь она смотрит на меня снизу вверх, и глаза, с этими длиннющими пушистыми ресницами, наивно порочные, заставляют сердце неожиданно дико застучать. Я хмурюсь, не радуясь такой реакции организма, но списываю это все на стресс, подхватываю мелкую засранку под локти, поднимаю и тащу к двери.

Она не сопротивляется, словно разом шарик сдули, ноги переставляет и глаза не поднимает.

— Все, Захарова, вали. И больше такой херни не пори. Поняла?

— Я тебя больше не увижу? — спрашивает она, глядя из коридора печально и слезливо.

— Нет, и это к лучшему, — наставительно говорю я, стараясь не замечать ни глаз ее огромных, ни тоски в них.

— А что нужно сделать, чтоб тебя увидеть? — не уходит она никак.

— Или убить кого-то, или в полиции работать, одно из двух. И оба мимо тебя, так что вали скорее отсюда. И больше так не шути, а то не все шутки понимают.

— Я и не шучу…

Тут я не выдерживаю и закрываю дверь.

И даже ключ в замке проворачиваю, на всякий случай.

Потом иду к столу, достаю бутылку воды, наливаю, пью. Мелкими глотками, с задержкой дыхания, пока хватает сил.

И только так чуть-чуть успокаиваюсь, могу нормально мыслить.

Мелкая засранка, с ее подростковой любовью, выбила из колеи.

Любит она меня, блять… С тринадцати лет… Да смешно же, глупость.

А целуется хорошо… Кто научил?

Думать об этом — вступать на опасный путь, и потому я спешно заставляю себя переключиться.

И уже к концу рабочего дня забываю о мелком утреннем инциденте.

В принципе, я все сделал правильно, отшил ее грубо. Зато не будет больше херней страдать и лезть во всякие тупые замуты, чтоб попасть в отделение и меня увидеть.

Надеюсь, я был достаточно груб, чтоб у нее отбилось все желание и вся ее , так называемая, любовь… И больше я ее не увижу.

Тогда я еще не знал, как сильно ошибался.

Фатально просто…Ну что, мои хорошие, с новой историей нас! Здесь у нас будет серьезный , уже двадцатишестилетний опер, еще не подозревающий, какую жуткую ошибку совершил он два года назад, и его подчиненная, тоже очень серьезная... в достижении своих целей)))) Ставим сердечко, кидаем в библы, ну, вы процедуру знаете) Вам несложно, мне приятно, книге - продвижение)))) И да, тут будет огнище. Надеюсь, все пристегнулись? Тогда погнали!

Глава 1

— Оперуполномоченный Федотов слушает, — говорю я в трубку и даже сам со стороны слышу, насколько заебанно звучит мой голос. Оно и понятно, второе дежурство нон-стопом, да еще и дикое такое. За все время удалось поспать только три часа на продавленном диване в дежурке. Так что я сейчас больше отзовусь на хрип зомбака, чем на свое имя.

— Федот, приезжай давай, тут по твою душу дело, — басит в трубку дежурный третьего отделения, того самого, где я работу начинал, еще участковым.

— Что опять? — никуда ехать я не хочу. Я хочу сейчас лечь и прямо тут сдохнуть. И чтоб мое счастливо разлагающееся тело не шевелили минимум трое суток. А потом можно закопать… Ох, отдохну, мать его!

— Тут опять твоя Захарова…

Бля-а-ать…

— Пошли ее нахуй…

— Не, она не посылается, ты же в курсе…

— Ну скажи, что я потом приеду…

— Говорил. Не верит.

Сучка.

Надо же, какая сучка!

Лучше б я ее не спасал в свое время от малолетки, дрянь такую! Только нервы мне портит! Постоянно. Крест мой, блять, железобетонный. Придавил, дышать не дает…

— Слушай, Вадимыч… — голос мой становится просительным, — ну разберись с нею сам, а? Ну на кой хер там я?

— Да я бы разобрался… Но тут реально нужен кто-то из центра. А ты дежурный. Давай, Федот, приезжай, а то тут смена вернулась, сейчас ее увидят, начнут хороводы водить… Оно мне надо?

Какие еще, блять, хороводы???

Бросаю трубку, плетусь в туалет, сую голову под напор холодной воды, пытаясь прогнать остатки сомнамбулического состояния из организма.

Смотрю на себя в зеркало, чуть не шарахаюсь, затем ухмыляюсь, и серо-зеленый зомбак из зазеркалья скалится ответой усмешкой.

Хорош… Красавец!

Может, это и правильно. Есть маленький процент, что напугаю сейчас Захарову до усрачки, и она отстанет от меня.

Хотя, это вряд ли.

Прилипчивая дрянь такая, как конский клещ.

Хер скинешь… И кровь пьет так же.

В третьем появляюсь через полчаса и по гоготу в дежурке понимаю, что смена пришла и Захарову увидела.

Кривлюсь, отчего рожа моя,  наверняка, еще жутче становится, толкаю дверь в дежурку.

И, по мгновенно наступившей тишине понимаю, что цель достигнута.

Кто не обосрался сразу от появления зомби-опера, те прям уже на подходе, судя по пугливому бульканью.

Перевожу взгляд налитых кровью глаз, а они у меня реально налиты кровью, сам видел, сам пугался, по очереди на каждого из веселящихся смертничков, пока не достигаю, наконец, цели своего путешествия, Захаровой.

Она, в отличие от своих коллег-слабосилок, нервами покрепче, детдомовское детство и наше прежнее плотное общение сказываются, а потому просто чуть кривится, отчего ее пухлые губы противоестественным образом становятся еще пухлее.

С досадой осматриваю ее, полусидящую верхом на крышке стола, в строгом форменном костюме, на ней смотрящемся вообще не строго, а очень даже вызывающе: грудь немалого размера обтянута рубашкой, скромно застегнутой до самого ворота. И сразу же, вот буквально в этот же момент,  представляется, как пуговки эти по одной расстегиваю… Или, наоборот, рывком полы рубашки в стороны, чтоб сразу увидеть, чего она там такое за этой голубой тканью скрывает… Юбка, строго ниже колен, как положено по уставу,  сейчас чуть задралась и бедро вызывающе облепила, очень красивый, крутой такой изгиб. И волосы, убранные по тому же уставу в строгий пучок, чуть разлохматились, словно она только что с кровати, где не спала, совсем не спала!

Захарова смотрит на меня вызывающе, выразительно очерченная бровь чуть приподнята, в глазах — насмешка.

Дрянь такая, прекрасно знает, как действует на мужиков. Вон они, слюнями ее уже залили и мысленно поимели во всех позах и ракурсах!

Она на всех одинаково действует.

Кроме меня.

Потому что я ее помню мелкой сопливой замарашкой, с вечно наивно распахнутыми голубыми глазенками. Очень ей это все помогало на улице, сколько раз добрые люди отпускали восвояси воровку, просто посмотрев в эти невинные прозрачные озера. Такой ангелочек не может врать…

Ага, конечно…

— Чего ржем? — вместо приветствия уточняю я, и, не получив ни одного внятного ответа, киваю Захаровой, — Захарова, на выход.

— Это еще зачем? — спрашивает она и еще шире распахивает ресницы. А они у нее, как у куклы, черные-черные. И длинные, тени на щеки отбрасывают… Сучка. Если б не знал на сто процентов, что это свое такое богатство, заставил бы снять. Потому что не по уставу тут с такими опахалами лазить.

— Сама же требовала, чтоб я приехал… — рычу я, уже из последних сил сдерживаясь. Вот заводит она меня с полоборота! Все время! Даже уже и зомбаком себя не ощущаю! Ожил, блять!

Хоть патентуй Захарову, как средство борьбы с живыми мертвецами!

— Аа-а-а… — она опять хлопает ресчичками, поворачивается к своим обожателям, уже опознавшим меня и теперь усиленно хмурящим брови. Словно я на их сокровище претендую! Да нахер мне такое чудо сдалось! — Так я уже без вас обошлась… Мне вот Янин помог… — и, глядя с удовольствием и вызовом в мою, наверняка,  краснеющую от ярости морду, договаривает медленно и четко, — долго ехали, товарищ капитан. Я-то ладно, нашла выход… А вот на вызов с таким таймингом нельзя…

Как только замолкает эхо ее язвительного голоска, грохают здоровым мужским ржачем ее преданные вассалы, а меня прямо на месте подбрасывает от ярости.

Сучка! Ну сучка же, а?

— Захарова! — жутко скалюсь я в ответ, — выйди, парой слов перекинемся.

— О чем, товарищ капитан? — округляет она глаза, — у меня больше нет к вам дел…

— У меня есть! Пошла, я сказал!

Все, больше у меня нет сил с ней танцевать. Сейчас эта маленькая дрянь получит по жопе! Надо было раньше не сдерживать свои порывы, а пороть ее, засранку вредную, форменным ремнем! Может, теперь и хлопот бы поубавилось…

— Эй,  товарищ капитан, — тут же вступается за свою Дэйенерис один из дотракийцев, — что-то вы слишком много…

Я перевожу на него взгляд, и защитник тут же трусливо умолкает.

Н-да,  королева драконов пока еще не торт, пугливые у нее всадники… Но прямо верной дорогой идет… Если так дальше пойдет, то скоро трупами преданных вассалов будут устланы коридоры родного мвд.

— Ничего, Вась, я разберусь… Спасибо… — Захарова очаровательно улыбается своему рыцарю, и я прямо вижу, как парня растаскивает от ее улыбки.

Ведьма гребанная.

Ничего ж не делает, чего все так охреневают-то в момент?

Хорошо, что на меня эти ее фокусы не действуют…

Пропускаю ее вперед, ловлю ошалелые взгляды парней на заднице Захаровой, обтянутой форменной юбкой, вроде и не сильно, но все равно слишком… Прямо слишком.

Скалюсь напоследок, типа, улыбаясь, и с грохотом захлопываю дверь дежурки.

Не глядя на наблюдающего за нами со своего места Вадимыча, хватаю стерву за запястье и тащу вглубь коридора, туда, где камер нет. И никто не помешает воспитательному процессу.

Захарова не сопротивляется, податливо позволяя вести себя туда, где мне будет удобно

выяснять отношения.

Те самые, которых у нас нет и быть не может, но, они, противоестественным образом, каждый раз возникают…Девочки, напоминаю, что у нас сегодня скидка 30% на КЛУБНИЧНОЕ ИСКУШЕНИЕ ДЛЯ МАЙОРА ЗУБОВА. Это горячая история про одного серьезного майора, который что? Правильно, не устоял перед одной клубничной девочкой)))) скачивание на книгу до 24.00 по мск. Велкам.

Глава 2

Третий я знаю, как свои пять пальцев, не зря же в свое время именно здесь начинал, потому тащу Захарову в закрытый кабинет, который давно уже не используется. Его для всякой херни приспособили еще в мою бытность тут простым летехой. Опера здесь неучтенные вещдоки кидают, хотя так нельзя, конечно, эксперты всякой херни натащили тоже. А еще тут диван стоит, но на нем спать не стоит, если , конечно, не хочешь какую-нибудь заразу опасную подхватить.

Дверь в кабинет, типа, закрыта, это от случайного интереса приблудного начальства или проверяющих, но я легко толкаю открытой ладонью чуть поверх замка и распахиваю ее.

Затаскиваю несопротивляющуюся, что очень сильно настораживает, Захарову в темное помещение, закрываю с грохотом дверь.

И тут же разворачиваюсь, прижимая мелкую пакостную дрянь к хлипкому деревянному полотну за плечи.

Смотрю ей в глаза, в полумраке кабинета блестящие настолько  потусторонне, ведьмовски, практически, что в душе, помимо ярости, что-то еще такое начинает ворочаться. Опасливое.

Это как в лесу встретить на ярком, залитом солнцем пригорке разноцветную маленькую змейку, невинно свернувшуюся в клубок.

И манит она к себе нарядной своей расцветкой, словно игрушка новогодняя, обещая удовольствие. И в то же время, что-то внутри орет истошно: “Беги, дурак! Беги! Она тебя сожрет!”

А ты, понимая это все: что опасно, что неправильно, что не бывает просто так таких красвиых, ярких, тем не менее, тянешь ладонь…

Потому что невозможно не прикоснуться…

Невозможно не смотреть…

Моргаю, приходя в себя чуть-чуть и понимая, что слегка увлекся разглядыванием и потерял прежний боевой, разрушительный настрой.

Спешно вернуть его не выходит, Захарова, мать ее, дышит тяжело, грудь, упакованная в форменную рубашку так туго, что того и гляди, пуговицы начнут отстреливаться по одной, поднимается и опускается взволнованно.

И нет, я не смотрю на это! Просто краем глаза… Чисто боковым зрением… Нижним, мать его…

Набираю воздуха, чтоб выдать длинную матерную тираду, но Захарова делает ход конем.

Облизывает губы. Сучка.

Вид остренького юркого язычка, быстро скользнувшего по нижней губе, мутит голову настолько, словно я прямо сейчас выхватил по ней от моего спарринг-партнера, мужа моей сестренки, придурка Немого.

Прямо качественно очень, до звезд перед глазами…

Безотчетно наклоняюсь ниже, уже не контролируя себя и жадно втягивая ноздрями свежий, со сладкими возбуждающими нотами запах Захаровой.

И вот клянусь, еще немного, и потерял бы контроль полностью, но в этот момент она тоже делает легкое, едва уловимое движение ко мне, глаза в полумраке блестят довольно и шало…

И я прихожу в себя, возвращаюсь в реальность. Четкую, прозрачную.

Где я — вполне себе серьезный, матерый, можно сказать, опер Федотов, умеющий держать себя в руках.

А Захарова — мелкая сопля, много о себе возомнившая. Вредная, доставучая коза. Табу для меня навсегда просто потому, что я ее с тринадцати лет помню. Худой, голодной и вороватой до клептомании.

Этот бэкграунд никуда не деть… Черт, чуть было не подумал — “к сожалению”! Не к сожалению! К счастью!

Потому что Захарова выросла из мелкой пронырливой девки в смачную стервозу, способную испортить жизнь любому нормальному мужику. И все мои инстинкты вопят, что от нее надо как можно дальше! Дальше, Федотов! Еще дальше!

И плевать, какие у нее губы, глаза и титьки!

Нахуй она тебе не нужна, Федотов!

Она тебя сожрет!

— Что вы хотели сказать, товарищ капитан? — Захарова, видно, задолбавшись ждать от меня сколько-нибудь внятного слова, решает проявить инициативу. Опять.

В этом ее ошибка, кстати.

Нетерпеливая стерва.

Все ей надо сразу, в один момент.

Я тут же прихожу в себя настолько, что способен уже связно складывать слова в предложения.

И складываю.

— Захарова, отвали от меня уже, наконец! — хриплю я, убирая от нее руки, засовывая их для надежности в карманы и просто злобно давя ее взглядом, — у меня вторые сутки дежурства сегодня. И я мог бы поспать хоть чуть-чуть, а не мотаться сюда по надуманному тобой предлогу!

— Это не надуманный предлог, — картинно округляет она глаза, еще больше, до идиотизма и замирания всех членов в организме становясь похожей на няшную анимешную куклу для взрослых, — мне в самом деле нужна была помощь, Владимир Викторович… Если бы я знала, что мне может помочь другой… офицер… Я обратилась бы к нему… Но мне можете помочь только вы…

Это “вы” у нее получается с придыханием, нежно-нежно… И я не понимаю, каким образом мы опять оказываемся близко друг к другу. Практически, на расстоянии одного вздоха.

— Захарова… — рычу я уже, чувствуя, как опять начинает сбоить сердце и стучать в висках от напряжения и желания вытащить руки из карманов и… И, блять, даже не хочу представлять дальше! Не хочу! — Я тебе в последний раз говорю, прекрати это все! Поняла? Нихрена у тебя не выйдет!

— Что — все, Владимир Викторович? — шепчет она, и я чувствую, как ее дыхание достигает моих губ… Это, блять, практически поцелуй… Сладкий, сука, такой сладкий… — я просто выполняю свою работу…

— Ты, Захарова, думаешь, что я поведусь на… Это все… — из последних сил сопротивляюсь я, руки в карманах, кажется, уже от напряжения в камни превратились, хер разожму же теперь кулаки, — но я тебе уже сказал… Еще раз так сделаешь, буду писать докладную. Поняла?

— Докладную? — она распахивает ресницы в уже непритворном изумлении, — но за что?

— За неумение решать вопрос своими силами, не привлекая занятых офицеров, — чеканю я ей в лицо, с наслаждением, подленьким и глупым, видя, как расширяются в полумраке зрачки и искажается в обиде лицо. Получай, стерва! Не все же тебе меня мучить? Делаю важную паузу и добиваю, — ты, Захарова, совсем недавно закончила колледж полиции, там вам должны были преподавать все необходимые процедуры… Какого хера ты уже третий раз таскаешь меня, я не понимаю? И сколько раз ты отвлекала от работы других оперов? Ты же, вроде, с отличием закончила обучение? За что тебе диплом выдали? За красивые глаза? Или за другие умения? Может, переквалификацию надо?

С каждым брошенным в лицо Захаровой грязным словом, обвинением, я вижу, как меняется выражение голубых, наивных глаз.

И, если в самом начале нашего разговора ее взгляд был полон превосходства и ехидства, то сейчас он наполняется обидой и слезами.

В итоге, она, не выдержав, сильно толкает меня в грудь обеими лабдонями и выбегает из кабинета, хлопнув дверью.

А я остаюсь в полумраке, дурак дураком, смотрю на то место, где только что было ее лицо. И все никак не могу разжать сведенных бешеной судорогой пальцев в карманах.

На душе гадко, мерзко, словно не младшего по званию, косячного до невозможности сотрудника отчитал, а что-то плохое сделал. Неправильное. Подлое даже.

Обреченно, уже, практически, не удивляясь этому,  отмечаю, что, несмотря на дикость ситуации, орагнизм все еще сильно взбудоражен.

Неправильная реакция на неправильную Захарову.

Или потрахаться надо.

Хотя, не поможет. Это я уже выяснил оперативным путем… К сожалению, физический напряг — не равно эмоциональный. И,  избавляясь от первого, вообще не затрагивается второй…

Тем не менее, мне срочно нужно выпустить пар, желательно кого-нибудь побить, раз уж не выходит выебать.

И в качестве груши идеально подойдет муж моей младшей сестренки.

Выдыхаю, вытаскиваю ладонь из кармана, расцепляю пальцы ровно настолько, чтоб можно было набрать нужный номер.

— Привет, морда немая, — здороваюсь я и, не тратя времени на выслушивание  привычного  бурчания в ответ, продолжаю, — как насчет получить по харе? Отлично, через полчаса тогда подгоняй.

Отключаюсь, смотрю на часы.

Пожалуй, час я смогу выделить на  восстановление пошатнувшейся из-за Захаровой психики,  если, конечно, никто меня опять не дернет по какому-нибудь надуманному предлогу.

В голове  на мгновение возникает картинка  обиженного взгляда Захаровой, ее полные слез, и от этого еще более залипательные глаза, губки влажные,  трясущиеся…

Моргаю и снова сатанею, получив привет снизу. Да что это, блять, такое-то?

Не, срочно нужна груша для битья. Прямо срочно!

Да и совет не помешает…

Немой, он неплохо умеет советы давать. Вовремя и правильно помолчав.

История Немого и сестры Федотова Али здесь, если кто вдруг пропустил: НЕ СМЕЙ МЕНЯ... ХОТЕТЬ

Глава 3

— Ты еще больше раскабанел, что ли?

Я аккуратно трогаю челюсть, по которой совсем неаккуратно прилетело недавно от родственничка, мать его, проверяю комплектность зубов и думаю, что в следующий раз, если захочу поиметь с Немого разговор, обойдусь без предварительных ласк в виде спарринга.

А то как-то неправильно получается: на работе меня имеют в мозг, Захарова, дрянь такая, имеет в печенку и ниже, а родственник, хорошо, хоть некровный, только что дополнил комплект ласк…

Так недолго и на инвалидность уйти, с такой-то интенсивной личной жизнью!

Немой привычно не отвечает на мои слова, он вообще у нас по большей части — молчаливое привидение. Не знаю, что нашла в нем моя правильная, а, главное, вполне умеющая складывать слова в предложения сестренка. Верней, догадываюсь, конечно, что нашла. А вот подтверждать свои догадки нихера не тянет. И без того паршиво, когда они рядом сидят. И Немой пялится на нее так, словно, если бы нас не было тут, поблизости, то прямо сожрал бы мою няшную сестренку.

У меня в памяти еще свежи воспоминания, как мы их застали в кровати, чуть ли не в процессе. Это в те времена еще, когда Немой проходил по делу под кодовым названием “тварь, лизать пятки Алке недостойная”, а не как сейчас — “муж, мать его”.

Надо же, как время-то все меняет…

Совсем недавно Немой был моим не друганом, конечно, потому что дружить с сыном местного авторитета, пусть и завязавшего с этим делом, Горелого сыну прокурора западло…

Но недостатки в биографических данных не мешали Немому быть вполне нормальным пацаном, вменяемым, не подлым, а, главное, умеющим в бокс так, как мне хотелось. Хороших тренеров у нас в городе почему-то не осталось, последний умер несколько лет назад… Кстати, Немой был его внуком. И дед, чемпион еще СССР в супертяжелом весе, много чему внука своего научил. По крайней мере, удар поставил охренительно, причем, как левой, так и правой. Ох, я и получил в первый раз по челюсти, когда еще не знал, что он — амбидекстер! До звезд перед глазами! Да каких звезд? До темноты кратковременной. Нокдаун, короче, поймал.

Немой ржать, кстати, не стал тогда, подождал, пока я прочухаюсь, и с серьезной рожей принялся объяснять мои ошибки.

Вот с тех пор у нас как-то общение и заладилось.

Встречи пару раз в неделю, чтоб качественно побить друг другу рожи… Отлично, я считаю.

Постепенно чисто спарринг перешел в пиво после, с разговорами по душам.

И Немой в момент душевного раздрая рассказал про то, что давно уже, несколько лет, страдает по одной девчонке…

Я, когда пришел в себя от новости, что это бревно с глазами может нормально общаться и даже не односложными предложениями, а еще от того, что это бревно может что-то чувствовать, и даже девушку какую-то, бедолагу, конечно, не позавидуешь ей, издалека сталкерить, боясь подойти…

Короче, я едва сдержал дикий здоровый ржач, только представив себе эту картину, как этот мамонт два метра ростом и с размахом плеч в полтора метра, не меньше, гоблин, короче говоря, монстрятина, следит за какой-то невезучей девочкой… И пялится на нее влюбленным взглядом. И страдает… Страдает, мать его!

Слова “Немой” и “страдает” в одном предложении вообще не совмещались, потому удивление мое было вполне понятным.

А еще до сих пор не понимаю, где нашел в себе силы тогда сдержаться и не заржать, просто глядя на задумчивую рожу этого придурка. Очень мне хотелось в тот момент съязвить, что, если он и на девочку ( вот бедолага-то, а, чего ж она в прошлой жизни такого хренового сделала, что на нее этот зверюга запал?) так смотрит, то в кровать ее затащить сможет, только предварительно по башке отоварив. И это будет благо для нее! Анестезия!

Но сдержался. Не заржал. И даже дал пару мудрых советов, как более опытный в укладывании девочек в горизонтальную плоскость человек.

Немой, насколько я был в курсе, вообще такого опыта не имел. Нет, конечно, девственником он не был, но вот именно ухаживать, убалтывать девочку на постель…

Ну бля!

Слова “Немой” и “убалтывать” тоже в одном предложении смотрелись крипово…

Короче, я ему чего-то такое посоветовал, типа, не ждать, а брать свое…

Если бы я в тот момент знал, что Немой, сука каменная, про мою маленькую сестренку Альку говорит… Я бы его прямо там в маты вколотил, в лес вывез и закопал, блять!

Но Немой не говорил, как зовут девочку, вообще про нее ничего не говорил, кроме того, что она умница-красавица-отличница-инстадевочка. И еще, что у нее парень есть. И этот парень, типа, приятель Немого. А у приятеля забирать девочку — очень неправильно.

Дед  его этому не учил.

Короче, понятно, насколько там все было запущено.

И я не особо верил, что у этого придурка дело выгорит.

Ни одна девочка, особенно, если он не врал, и она реально умница-красавица-отличница и инстадевочка, на такого придурка не поведется. А если поведется, то она — не вот это самое, то, что он говорил…

Когда выяснилось, что моя сестренка Алька, которая реально умница-красавица-отличница и инстадевочка, все же повелась на такого придурка, у меня реально башню снесло.

Я даже разговаривать с Немым не собирался, когда узнал.

Встретил и сразу ударил.

А потом еще раз. И еще. Короче, от души прямо насовал ему. И не сразу понял, что он толком и не защищается, покорно позволяя себя мутузить и только лениво прикрывая жизненно важные органы. Давал мне время выпустить пар, сука хитрая.

И очень, просто очень настырная. И нихрена не боящаяся. Потому что наши наезды, а к делу подключился вскоре и Мишка, мой старший брат, и потом отец даже, вмешательство которого у нас в семье всегда проходило по категории: “крайний вариант, когда надо тупо снести объект с лица земли”... Короче, Немой эти наезды и требования оставить нашу маленькую девочку в покое просто игнорировал, привычно включая равнодушное бревно с глазами. Все слышу, все понимаю, делаю так, как считаю нужным.

В итоге, нам пришлось смириться…

Ну, а куда деваться?

Алька закатила истерику, выбивая себе право на личную жизнь с тем, с кем хочется, а она — не мы с Мишкой. Против нее у отца оружия никогда не было. Потому что это для нас с Мишкой он — отец. А для этой мелкой засранки — папочка. И глазками так — хлоп! И у главного прокурора города сердчишко сразу — блямс! — и мягонькое становится, бери и лепи, чего хочешь… Оружие массового поражения, короче, глазки эти Алькины, реснички и фирменное “папочка”.

Так что  Немой у нас теперь — член семьи, и косо на него никто не смотрит. Даже когда он, тварь, обманным движением бьет по физиономии ближайшему некровному родственнику…

— Пиво? — гудит Немой, привычно поводя плечами, чуть сведенными после спарринга.

— Давай… — соглашаюсь я, думая, что некоторая анестезия сейчас точно не помешает. Опять же, рот спиртным прополоскать — самое оно, а то, похоже, зубом все-таки зацепил что-то там внутри, слишком уж вкус металлический на языке.

Мы выходим из зала, топаем за угол, в самую обычную пивнушку, привычную всем обитателям небольшого клуба, в котором мы периодически отводим душу, колошматя друг друга. Этот зал еще деда Немого помнит. Хорошее место, с хорошей аурой, как бы сказала моя умница-сестренка.

Выпиваем по первой, чисто для продышаться. Сразу по второй, уже медленней, спокойней…

— Ну? — задает наводящий вопрос Немой, когда я, выпив половину второй, отставляю кружку в сторону и тоскливо пялюсь в пространство.

— Да бля… — выдаю я, — чего-то херово все…

Немой молчит, поощрительно так. И я, под это поощрение, выдаю ему всю историю. Пока говорю, сам понимаю, насколько тупо, отвратно звучит.

Я, нормальный, здоровый мужик, в звании, погонах и с перспективами, сижу и жалуюсь на какую-то мелкую засранку… Типа, она мне жизнь портит! А она и не портит же! Ну так… Чуть-чуть… Начальство-то больше портит. Но начальство у нас проходит по категории “необходимое зло”, от него не денешься… А от Захаровой? Денешься?

Вопрос вопросов…

Закончив, выпиваю до дна вторую и сразу принимаюсь за третью. Она уже идет отлично. И дышать как-то легче становится, веселей, что ли…

Немой, пока я отдыхаю от рассказа,  демонстрирует напряженную работу мысли, а затем выдает:

— Не, я тут ничего не скажу… Я таких баб терпеть не могу и вообще не понимаю, ты же в курсе… Тут эксперт нужен.

И, пока я перевариваю длинный монолог своего некровного росдственника, набирает номер и говорит в трубку:

— Сомяра? Че делаешь? На Васнецова в пивнушку подваливай.

Отключается и отвечает на мой вопросительный взгляд усмешкой:

— Сомяра в этих вопросах фишку сечет. Его поняшку мало кто вынесет…Если тут есть люди, которые не читали историю Альки и Немого, исправляемся и бежим в горяченную книгу НЕ СМЕЙ МЕНЯ... ХОТЕТЬ! Гарантирую, вам понравится!

Глава 4

— Ну че тебе сказать… — Сом ставит на стол ополовиненный бокал пива, второй уже, кстати, первый был выжран в один глоток, чуть ли не на подходе к столику, вот что значит, человек тоже с работы вырвался, — я тебе не завидую…

Я кривлюсь, тянусь за зажигалкой, просто, чтоб руки занять. Пива во мне уже прилично, а завтра на работу, потому надо бы тормознуть процесс. Но как-то сначала хорошо расслабило, а потом позвонили с работы с шикарным известием, что начальство убыло к херам и вернется не скоро, какой-то там у них генеральский субботник для взрослых дяденек в погонах, говорят, наш прихватил наградной пистолет и банку вазелина на случай, который, как известно, бывает всяким.

Так что мои три часа дежурства прикроют, как раз кое-кто в должниках ходит… И значит, могу расслабляться с чистой совестью… Не полностью, конечно, но даже такое в кайф.

А, учитывая, что эти сутки у меня уже вторые, и все на ногах, и постоянно в говнище,  холоде и голоде, то понятно, что повело меня от тепла и выпитого сразу и очень конкретно.

Потому ловлю себя, буквально за руку придерживаю, чтоб не расслабиться окончательно. Снять, как сказать, стресс…

Немой слушает Сомяру с профессионально невозмутимой рожей, с которой, наверно, все в своей жизни делает, никак не давая понять, нравится ему высказывание “ эксперта” или нет.

Мне вот до такого каменного выражения на морде еще далеко. Тренировки не хватает.

Потому и отворачиваюсь, и руки занимаю, попутно прикидывая, что будет, если я сейчас этого умника носом об стол приложу… Интересно будет, ага…

Ловлю себя на кровожадных мыслях и понимаю, что, несмотря на все попытки сдерживания, не того… Не особенно получается сдерживаться. Много градуса уже в организме. Не уследил, блин.

— Отличный комментарий, Сомик, — сладко тяну я, — прямо в тему. Глаза ты мне, можно сказать, открыл…

— А че ты сразу в позу-то? — скалится этот придурок, вообще не испугавшись моего тона и выражения морды. Отмороженный потому что наглухо. Никого и ничего не боится. И это даже уважение иногда вызывает. — Я понимаю, че ты…

— Откуда тебе… — с досадой отворачиваюсь я.

— О-о-о, бля… — тянет Сомик, — ты многого обо мне не знаешь… Это сейчас я — счастливый женатик, а совсем недавно…

— Да в курсе я, — усмехаюсь я.

Тоже мне, Америку он тут открывает…

Я этого Сомика знаю дольше, чем Немого, на самом деле.

Когда-то он был ближайшим дружбаном бывшего парня моей сестренки Альки. И я даже пару раз вытаскивал этого придурка из проблем, которые он на свою жопу умел собирать просто феерически.

А все потому, что Сомяра совсем недавно стал счастливым ( хотя тут бы я поспорил, зная его жену — ту еще бедовую засранку) женатиком и загруженным под самую макушку участковым полиции, коллегой моим.

Еще буквально полгода назад Сомяра у нас был золотой, мать его, молодежью, со всеми прилагающимися к этому званию атрибутами: тачкой, бабками и наглой харей.

Все это и теперь осталось, но вот поведение изменилось…

Так посмотришь и охреневаешь, что с нормальными людьми женщины делают…

— Короче, тут такая тема, — берет быка за рога Сомяра, ставя локти на стол и пристально глядя на меня, — ты для себя еще не решил, надо тебе ее или нет.

— Нихера, — решительно отнекиваюсь я, — все решил. Не надо!

— Понимаешь… — Сом мнется, тянет из пачки сигарету, прикуривает, выпускает дым… Паузу, короче, отрабатывает по-полной, актер, мать его, — если бы ты решил точно, что не надо, ты бы здесь не сидел…

— Ты сейчас о чем? — злюсь я, — что я, типа, специально ее привлекаю? Так я объяснил, что нихера! Она просто… Она вообще непрошибаемая! Я ей говорил, говорил по-всякому, угрожал даже! А она…

— Друг, — перебивает меня Сом, — когда человек реально не хочет с кем-то общаться, он тупо не общается.

— Так и я тупо не общаюсь! — взрываюсь я, — не пиздить же мне ее, в самом деле, чтоб дошло?

— Ну… Ты на вызовы ездишь? Разговариваешь с ней? Может, еще чего делаешь… — возражает Сом.

— А я могу отказаться? — язвлю я злобно, — могу не ездить на вызовы? И там, на этих вызовах, могу с ней не говорить? Ты че несешь?

— Это все отмазки, друг, — скалится Сом, — когда ко мне приставали девки, которых я не хотел трахать, я быстро решал вопрос… Когда не хочешь, реально не хочешь, то находишь варианты…

— Знаешь… — я едва сдерживаюсь, чтоб не выполнить свое заветное желание, не познакомить морду этого нахала со столешницей, — ты не прав, Сом. Вообще не прав.

— Ты злишься, а значит, ты не прав… — радостно скалится Сом, выпрашивая пиздюлей.

Я хмурюсь и тянусь к наглой харе, практически не соображая уже, что делаю. Четвертый литр был определенно лишним.

Немой никак не вмешиваясь в наш разговор, меланхолично гоняя зубочистку во рту, а затем легко перехватывает мой порыв внести правки в явно неправильное мнение о ситуации у одного слишком наглого урода, придерживает меня за плечо и молча кивает на телефон.

Я смотрю на экран, матерюсь громко и с выражением, выпитое пиво очень  способствует красочности высказываний и техничности их исполнения, затем выдыхаю и тапаю на зеленую кнопку.

— Товарищ капитан, — голос Захаровой звучит сухо, напряженно, — у нас вызов…

— А я причем? — хриплю я, — я уже не на дежурстве.

— Вы еще полчаса дежурите, — все так же сухо отвечает мелкая дрянь, и я снова матерюсь, уже про себя, думая, как ей удалось продавить Вислова. Он же должен был прикрывать! Прикрыл, мать его… На титьки ее, что ли, залип и все на свете забыл?

— Я не за рулем, не смогу подъехать.

— Я за вами заеду, — информирует она меня, — адрес скиньте смс.

И отрубается.

Ну не сучка ли?

Я еще пару минут отвожу душу в мате, попутно отсылая Захаровой свое местоположение.

Немой с Сомиком с удовольствием слушают монолог одного заебавшегося в край артиста.

— Ну вот че, — спрашиваю я Сома, — мне надо было отказаться? А? Чтоб она на меня рапорт?

— Ну и чего страшного? В первый раз, что ли? — смеется довольный Сом, и мне опять хочется долбануть его башкой об стол. Чувствую, определенно он сегодня допросится.

“Эксперт”, мать его…

Вместо затылка Сомяры хватаюсь за кружку с пивом и мрачно выдуваю остаток. Плевать, что на вызов, вот похер.

И на Захарову похер с ее мнением.

И вообще…

Может, и в самом деле, пусть лучше рапорт, а?

Один раз, два, три… А потом меня понизят до летехи, переведусь спокойненько на землю. На соседний с Сомярой участок. Буду периодически с ним встречаться и чистить ему харю… Релакс ловить… И жизнь красками расцветет. Привычная работа, заявители, обход квартир, мелкие дела, много пахоты… И никакой Захаровой… Хорошо же? Да?

— Нихера себе, чика, — бормочет Сом, глядя мне за спину, — слушай, Федот, только не говори мне, что это и есть твоя Захарова… Пожалуйста, не дай мне окончательно похерить веру в то, что ты — нормальный мужик…ДРУЗЬЯ, НА ДВЕ МОИХ КНИГИ СЕГОДНЯ СКИДКА 30% И СКАЧИВАНИЕ! КНИГИ СОВЕРШЕННО РАЗНЫЕ И ПО ХАРАКТЕРУ, И ПО ЖАНРУ, И ПО СТИЛЮ НАПИСАНИЯ. КТО ЕЩЕ НЕ ЧИТАЛ, ПРИГЛАШАЮ ВАС ОЦЕНИТЬ, НАСКОЛЬКО Я МОГУ БЫТЬ РАЗНОПЛАНОВОЙ)))) И МОГУ ЛИ)))) ШИПУЧКА ДЛЯ СУХОГО ОСТРАЯ, НАПРОСТАЯ ИСТОРИЯ О ЛЮБВИ ЧЕРЕЗ ВРЕМЯ, ВЗРОСЛЫХ ЛЮДЯХ, ПОНИМАНИИ И НЕПОНИМАНИИ... И ПРИНЯТИИ. А ЕЩЕ ТАМ ЕСТЬ ПИТЕР, НЕМНОГО, НО ЕСТЬ. ВОЛЧИЙ ИНТЕРЕС ДИНАМИЧНОЕ ФЕНТЕЗИ ПРО ОДНОГО ГОРЯЧЕГО ВОЛКА И ЕГО ИСТИННО ВОЛЧИЙ ЖАДНЫЙ ИНТЕРЕС К ПРИНЦЕССЕ... ВОТ ЕЙ НЕ ПОВЕЗЛО, ДА? ИЛИ ПОВЕЗЛО? ЗАХОДИТЕ, УЗНАЕТЕ))))

Глава 5

Перед глазами потолок. Белый.

И качается, сука, качается…

Лети-и-ит…

Моргаю, пытаясь сфокусироваться на каком-то одном элементе, понять, до какой степени все херово.

На потолке точечный светильник, хрустальный такой, от него прикольно лучи разлетаются, типа звезда яркая  перед глазами…

Моргаю.

Звезда летит.

Блять, нехило я вчера надрался. Вертолетов с универа не ловил, а тут…

Дико хочется пить, сухо сглатываю, пытаюсь повернуться на бок, но голова тут же отдает дикой, нестерпимой болью.

— Пи-и-и-ть…

Охуеть, это мой такой рык пугающий? Словно живой мертвец на последней стадии разложения. Когда уже голосовые связки сгнили к херам…

Самое главное, вообще непонятно, где я, но очень надеюсь, что не один, и этот “кто-то” мне поможет…

Перед глазами появляется стакан, я, видя только его перед собой и больше ничего, обхватываю покрепче  подрагивающими пальцами и пью, пью, пью самую восхитительную, самую вкусную в мире, реально живую воду.

И в этот момент по полной доходит смысл выражения “ восстать из мертвых”.

Потому что восстаю.

Прямо чувствую, как восстаю!

Стакан пустеет, я хриплю:

— Еще!

И снова получаю порцию живой воды.

И после этого понимаю, что могу уже видеть. Зрение восстанавливается, становясь не как до этого, строго тоннельным, а еще и чуть-чуть охватывающим окружающее пространство.  Перед глазами перестают кружиться звезды с потолка, а мозг потихоньку начинает восставать из анабиоза и выполнять свою прямую функцию — мыслительную и аналитическую.

По крайней мере, в голове появляются логичные вопросы:

“Где я?”

“С кем я?”

И контрольный: “Что вчера было?”

Слава яйцам, вопроса “Кто я?” удалось избежать, значит, не все еще потеряно…

Оформив в голове основной круг ближайших задач, требующих разъяснения и решения, начинаю потихоньку их реализовывать.

Осматриваюсь.

Так. Я не дома.

Бежевые обои, постельное белье мягкое, чистое, мебель светлая… Опять же, звезды светильников на потолке… Вообще ничего общего с моей холостятской дырой. Значит, вчера к какой-то бабе зарулил.

Провожу ладонью по себе вниз,  чтоб определить уровень собственного вчерашнего коматоза.

Трусов нет. Значит, кое-чего смог все же.

Наверно, уже практически в астрале трахался, на автопилоте.

В любом другом случае я бы этот момент запомнил…

Комната пустая, кто бы мне ни принес воду, сейчас никого не видно.

Прислушиваюсь, из глубины квартиры доносится тихое звяканье тарелок. На кухне, значит, девочка. Завтрак готовит… Это правильно. Мне еще один стакан воды, и пожрать будет — самое оно.

А потом, может, и потрахаться опять…

Организм планам радуется, что не удивляет, я все же молодой мужик, утренняя эрекция в любом состоянии присутствует. Даже если накануне нажрался, как свинья.

Вздыхаю, откидываюсь на подушку, вспоминая, по какому поводу так расслабился. И боль опять шарашит по башке.

Потому что повод-то — откровенно херовый.

Убийство — это всегда херово. В конце месяца — особенно, все показатели в жопу мгновенно улетают… А тут еще и само по себе отвратное. Бытовушка, пьяная драка, уделанный кровищей однокомнатный тараканник с двумя трупами двухдневной свежести примерно. Точнее эксперты скажут.

На кухне — обычный набор из фанфуриков и плесневой дешевой закуски.

Вонища, мухи, тараканы.

И два мелких пацана, которых нашли под кроватью. Живых, слава богу.

Но в таком состоянии, что реально хуево стало прямо там. Причем, не только мне, но и видавшим виды экспертам.

Вот сколько лет работаю уже, а к такому дерьмищу никогда, наверно, не привыкну. Держать своего ребенка, словно животное, на подстилке, кормить отходами… Городские маугли, блять.

А мне еще и Захарову пришлось успокаивать. У нее, в силу особенностей прошлой жизни, о которой в курсе только я и она, очень остро эта тема проходит.

Я только в глаза ее голубые глянул, так и потащил прочь из квартиры, предчувствуя пиздец.

На лавке отпоил прихваченным из пивной коктейлем, дал закусить сигаретой и заставил выдохнуть.

Она посидела, покурила, неловко и неумело поднося сигарету дрожащими пальцами к губам, подышала…

А после поднялась и молча пошла обратно. Работать работу, которую никто не отменял, каким бы скотским ни было у тебя прошлое, и какие бы детские травмы ни имелись в анамнезе.

В итоге, после завершения всего и передачи детей через опеку в больницу, мы с Захаровой посмотрели друг на друга…

— Выпить хочешь? — спросил я.

И она кивнула.

А вот что дальше было, как раз к категории амнезии и относится.

Понимание, что я могу сейчас в кровати Захаровой валяться, накрывает внезапно и заставляет вздрогнуть и вытаращиться на дверь, ведущую в кухню.

Нет…

Да ну,  нет, бля!

Я не мог!

Я точно не мог!

Я просто накатил на пиво водяры и подцепил в состоянии комы какую-то телку. Я на это мастер, пару раз случалось уже… Сто процентов!

Не мог я с Захаровой!

Не мог!

Это все равно, что сестренку трахать же… Не моя тема, не-не-не!

В этот момент в коридоре раздаются легкие шаги, и я с дикой надеждой пялюсь на дверь, чуть ли не молясь про себя, чтоб не Захарова.

Кто угодно! Хоть секретарша нашего полкана, Лариса Петровна, дама на редкость корпулентного формата! Кто угодно! Только не…

Тут в проеме двери появляется невысокая, очень фигуристая, очень няшная блонди. И я, мучительно застонав, закрываю глаза…

Захарова, мать ее…

И чего мне теперь делать?Девочки, сегодня скидка 30% и открыто скачивание на мой бестселлер ЛЮБОВЬ НОСОРОГА! Заглядывайте в книгу, там Паша Носорог так впечатлит, что никогда не забудете)))) И велкам в мою группу вк, там на стене видео на эту книгу. Гор-р-рячее! Группа тут: https://vk.com/club192978518

Глава 6

— Доброе утро, Вов, — улыбается Захарова  и протягивает мне стакан с водой.

И я беру, да. Потому что, хоть и в полном ахере сейчас, но пить-то все равно хочется. И сильно.

— Вода? — хриплю я на всякий случай, припадая к краю стакана и выдувая сразу половину. Ка-а-а-айф…

— Да, со слабительным, — кивает серьезно Захарова.

Я замираю, таращусь на нее, мучительно сглатывая.

— Ну а что? — невомутимо продолжает она, — лучшее средство от похмелья. Сразу все токсины выйдут. Отовсюду.

— Прикалываешься? — с надеждой хриплю я, не желая верить, что она такое могла сделать.

— Как знать… — неопределенно пожимает она плечами, — минут через пятнадцать узнаем…

— Ты-ы-ы… — злобствую я, отставляя недопитый стакан в сторону, — охерела, Захарова?

— Опять я Захарова? — удивленно картинно поднимает она брови, проходя от двери к окну и рывком распахивая шторы, — а ночью-то по-другому называл…

— Как я тебя еще мог называть?

— Рановато для амнезии, Вов, ты же, вроде, молодой еще… В самое сердце меня ранишь…

От света, хлынувшего в комнату, становится больно глазам, щурюсь до рези и слез, и все равно не могу прекратить смотреть на ее силуэт, очень даже четкий и залипательный на фоне оконного проема.

Захарова в простеньком шелковом халатике, светлом таком, длинные волосы подколоты небрежно вверх и мягкими волнами выбиваются из прически. Словно она только что с постели встала, накинула шелк на голое тело… И пришла сюда.

Опять сглатываю, но уже по причине того, что в горле сохнет не от похмелья, а от внезапного желания проверить, верно ли мое предположение, и у нее под халатиком этим нихрена нет…

Захарова поворачивается, рассеянно присобирает расходящийся на груди ворот, шелк туго натягивается… Лифчика точно нет…

Вот за что мне эта еботня с похмелья?

Раздраженно ерзаю голым задом по кровати, пытаясь устроиться так, чтоб утренний стояк не выглядывал чересчур уж радостно, отворачиваюсь, обшариваю взглядом комнату.

— Какого хера я у тебя делаю?

Это я так изысканно игнорирую замечание насчет “ночью по-другому называл”, чтоб вы понимали. Не готов потому что пока к этой информации. Надо сначала насчет шутки про слабительное выяснить. Надеюсь, что шутки, хотя от этой дряни мелкой можно всего ожидать.

А если реально подсыпала? Сколько я стаканов воды из этих мягких лапок принял? Два? Три?

Тревожно прислушиваюсь к организму, но, кроме похмельного синдрома в башке и каменного стояка в члене, никаких дополнительных тревожных симптомов не чувствую. И это уже хорошо.

— Ты у меня спишь, — комментирует мой тупой вопрос не менее тупо Захарова, — а теперь, вот, проснулся.

— Капитан “Блядская очевидность”, — хамлю я, — отвечай на вопрос.

— Пока еще лейтенант, — скромно поправляет меня Захарова, — а насчет вопроса… Не вы ли меня учили, товарищ капитан, что искусство правильных ответов не менее значимо, чем искусство правильных вопросов?

— Не я, блять! — рычу уже, дико устав играть в тупейшую игру, которую она мне навязывает.

— Ой… — делает губки колечком Захарова, и я опять сглатываю, ерзаю, пытаясь убить стояк. Хорошие губки. Хорошо между ними член бы смотрелся. Мой, блять. Ох, и дебил ты, Федотов… — значит, кто-то другой… Учил…

— Кто еще, блять? — вырывается у меня, прежде, чем успеваю затормозить мысли и их передачу сразу словами через рот. Это все от потери концентрации: похмелье, Захарова в шелковом халатике, рот ее блядский, глазки наивные, разговор бесячий… Ну вот кто выдержит?

— А вы думаете, на вас свет клином сошелся, товарищ капитан? — язвит Захарова, надменно задирая подбородок.

— Если бы не сошелся, ты бы так не прыгала…

Так. Заткнись, Федотов. Вообще обрежь эту нитку, соединяющую мозг и рот, к херам. Сегодня она тебе явно не нужна будет.

Захарова на мгновение замирает, а затем начинает белеть. Странно так, пятнами.

И странно, что я это все подмечаю, несмотря на непрекращающийся похмельный коматозс сушняком и головной болью вдогонку.

— Слушай… — начинаю я примирительным тоном, но Захарова прерывает мои попытки если не вырулить в ситуации, то, хотя бы  не доводить ее до критической точки.

Она шагает к кровати, медленно, спокойно, и я, словно завороженный, пялюсь на ее грудь, обтянутую шелком, на проступающие под тонкой тканью соски, на ложбинку, белую, заманчивую… Если Захарова  сейчас распахнет этот свой халатик, я ее выебу. Клянусь. Потому что, блять, не монах. И силы воли во мне тоже не особенно много. Это все будет вообще неправильно, очень плохо, это педофилия и мать его, инцест, потому что Захарова — мелкая и глупая, хоть ей и двадцать лет уже, но для меня она так и осталась бедовой засранкой, которую я постоянно выручал из всяких передряг…

Трахать ее неправильно и плохо, плохо и неправильно…

Но она идет, все ближе и ближе… И мантра моя привычная не работает! Вообще.

А руки сами тянутся к ней, скрюченные, словно клешни зомбака, желающего добраться до лакомой, долгожданной добычи.

Я ее сейчас сожру просто. Разорву эту гребанную тряпку, а эту наглую дрянь завалю на кровать и жестко выебу. Под ее писки и визги.

Все, блять. Просто все.

Глава 7

Захарова, явно не ощущая того, что сейчас ей конец будет, большой такой и твердый, настолько твердый, что им можно стены проламывать, усмехается довольно, пока идет.

А мне реально похер на ее мимику. Пусть празднует победу, дрянь.

Посмотрим, кто будет визжать сейчас. И кого будут ебать.

Подаюсь к ней вперед всем телом, одеяло падает ниже пояса, и член шлепает по животу, приветствуя свою добычу.

Иди сюда уже, блять! Добилась своего, сучка мелкая!

Захарова переводит взгляд с моего лица на член, глаза ее чуть расширяются, словно в испуге, рот опять открывается…

Я, уже не обращая внимания на ее мимику, потому что насрать, не та голова сейчас работает, еще чуть-чуть наклоняюсь вперед и тяну руку, чтоб сцапать Захарову и утащить под себя.

А она неожиданно сруливает с маршрута,  наклоняется, подхватывая что-то с пола…

И в следующее мгновение мне в рожу летит это что-то!

Машинально ловлю и узнаю в кинутой в лицо тряпке собственные трусы.

— Оденьтесь, товарищ капитан, — брезгливо и насмешливо скалится Захарова, предусмотрительно оставаясь на безопасном, недосягаемом для рывка, расстоянии. — А то друга своего простудите, будет потом соплями исходить…

Сжимаю в кулаке трусы, тяжело опираюсь на кровать и смотрю на Захарову, молча, оценивая расстояние между нами.

Конечно, она зря думает, что в безопасности, я ее при желании легко достану… И достал бы прямо сейчас. Если б не ее тон пренебрежительный и взгляд презрительный.

После такого ее в кровать укладывать — себя не уважать.

Словно холодной водой обливает от ее слов.

Сучка какая, а? И когда чего выросло? Хотя… Детдом и школа уличного выживания дают о себе знать. А, наложенное это все на реально стервозный характер, вылупляет то, что сейчас есть: невыносимую, наглую, жестокую дрянь.

Выяснять с ней сейчас ситуацию бессмысленно, тупо поржет, еще больше запутает и будет от этого кайф ловить.

А потому включаю мужика, хоть и очень хочется продолжить, и поймать ее, и завалить уже, наконец, в постель, и силой вытрахать всю эту гнусность, гонор, язвительность, стервозность. Хочется заставить ее стонать, выпрашивать, молить. Хочется глаза ее увидеть под собой, влажные, огромные, умоляющие,  жаждущие…

Член снизу вопит, что со мной в этом вопросе солидарен, и баб надо наказывать и учить жизни, но мозг —  все же  главный орган, отвечающий за поведение… По крайней мере, я на это сильно надеюсь.

И потому силой воли унимаю в себе зверя, сжимаю зубы и натягиваю трусы.

Прячась под одеяло, как стыдливая принцесса.

Захарова смотрит, как я это делаю, взгляда не отводит, сучка. И кривит губы в усмешке. Припомню я это тебе, дрянь, ох, припомню…

— Остальное где? — холодно спрашиваю я, откидывая одеяло и вставая с перед ней в полный рост.

Честно говоря, очень надеюсь, что Захарова отшатнется, проявит благоразумие.

Но уж чего в ней никогда не водилось, так это благоразумия. Потому дрянь просто стоит на месте, задирает подбородок и нахально смотрит мне в глаза:

— Ищите там, где оставили, тварищ капитан. Я — не ваша девка, чтоб вещи вам собирать после попойки.

Скрип моих зубов, наверно, даже на улице слышен.

Сжимаю кулаки, уговаривая себя не беситься, не налетать на нее, не сжимать за тонкую, нежную шею, и так, чтоб сразу зубами в плечо, чтоб след оставить, а потом ее на себя потянуть и халат это гребанный…

Блять!

Все!

Все, Федотов!

Шагом марш!

Нах хаус, блять!

Разворачиваюсь, иду на выход, по пути собирая разбросанный по квартире шмот и показательно не обращая внимания на Захарову, насмешливо наблюдающую за этим позором, сложив руки на груди. И да, она, судя по всему, кайф ловит от зрелища, соски сейчас ткань халата прорвут к херам… Извращенка долбанная.

Оскорбленный в лучших чувствах мужик во мне требует оставить за собой последнее веское слово. Но благоразумие не дает этого сделать.

Все равно Захарову не проймет.

Потому надо собрать яйца в кулак и тупо уйти отсюда.

Но это все, Захарова.

Реально, все.

Теперь только война.

Глава 8

— Федотов, мать твою! — голос Вадика, эксперта, чаще всего гоняющего со мной на вызовы, заставляет вздрогнуть и продрать глаза, — ты че, спишь? Какого хера ты спишь?

— Отвали, — распознав приятеля, я спокойно роняю гудящую башку обратно на столешницу. Ищу местечко попрохладней, кайфую…

— Федот! Подъем! У нас вызов!

— Бля-а-ать…

Вызов — это серьезно. Вызов — это работа. А работу надо работать. Вставай, Вова, вставай… Еще немного, еще чуть-чуть…

Вторые сутки без сна даются тяжко, мой организм отчаянно пытается дать понять, что , хоть и железный, но железо тоже ломается. Когда его перекалят. Или переморозят. А тут и то, и другое случилось одновременно практически.

Вообще, как уже понятно из моего ебанутого графика, начальство меня сильно любит. Прямо дышать тяжело от любви такой. А все почему?

А все потому, что я — сын Федотова. Главного прокурора города. И в областную, кстати, метит отец, так что, вполне возможно, что скоро меня будут любить еще сильнее. Хотя, куда сильнее-то? Куда???

Традиционно розыск и прокурорские друг друга недолюбливают. Эта хрень тянется испокон веков, была задолго до моего рождения и, чувствую,  если случится чудо, и я доживу до пенсии и на нее даже уйду, вражда эта не прекратится.

И потому, узнав, чей я сын,  меня на земле  приняли красиво и душевно.

А учитывая, что мой старший брат Мишка не стал выебываться и пошел по стопам отца в следаки, то понятно, что меня  в отделе еще больше возлюбили. Типа, папенькин сынок, мажорик на крутой тачке, весь в понтах, как в псина в блохах… Слишком хорошо жил в шоколаде, у папочки под крылышком, на тебе говна на лопате.

Я сначала не понял такого отношения, удивлялся все,  а потом Мишка разъяснил. И в очередной раз настойчиво предложил перейти к нему в отдел. В папин аппарат.

Но я закусился, некстати проявив дурной федотовский нрав, из-за которого отца , еще в бытность его простым следаком,  понижали несколько раз в званиях. А из взысканий он вообще не вылезал никогда. Как при таком охерительном послужном списке он умудрился карьеру сделать, вообще непонятно…

Когда я просек ситуацию полностью, то не стал искать правых и виноватых, не стал ничего говорить отцу и матерно проаргументировал свое желание в самостоятельность старшему брату, взяв с него страшную клятву тоже языком не мести. А затем  просто уперся рогом и принялся тупо вывозить все, что на меня кидали. А кидали на меня много чего, я же тогда простым участковым работал. Ох, и повеселился, до сих пор мурашки по коже от приятных воспоминаний…

Год, два, три… Ничего позитивного в моей жизни не происходило, подвижек никаких, кроме очередных взысканий, потому что находилось, за что. Тут даже у марафонца дыхался собьется. Но я терпел. И вез.

И на четвертый год как-то все легче пошло, проще… То ли меня приняли коллеги, то ли просто увидели, что я, несмотря на крутую тачку и смазливую нахальную морду, нормальный парень… Короче говоря, когда я с участка подал заяву в центр, в розыск, ее рассмотрели. И меня взяли.

Правда, тут все пришлось по-новой начинать. Конечно, информация обо мне, как о нормальном, а не о конченом, уже пролетела по отделу, но проверить-то на вшивость, сходу порадовав нового коллегу висяками, дополнительными интересными делами, дежурствами на праздники — святое дело.

Короче, еще два года я веселился, выстраивая нормальные отношения с коллегами. А когда выстроил, нарисовалась Захарова…

И все мои мечты начать, наконец, нормально работать, полетели к чертям.

Про Захарову вспоминается вообще некстати, потому что только три дня прошло с момента моего феерического пробуждения у нее в постели.

И каждый из этих дней я нахожусь на диком взводе.

Вспоминаю, пытаюсь реанимировать упорно не желающую реанимироваться память, насчет того, было у нас чего или нет. Попыткам сильно мешают наложившиеся свежие воспоминания: как она стоит на фоне окна, с забранными волосами. И халатик шелковый, соски просвечивают… Губы… Пухлые. Натертые? Нет?

У меня щетина за полсуток отрастает дико, явно, если б трахал, то все щеки и губы были бы красные… А у Захаровой как было? Не помню нихера… Не смотрел. Верней, смотрел, но как-то… Не туда, наверно. Губы помню. Пухлые, кукольные. Щеки чуть красные. Но это от ярости могло быть…

Если трахал, то должны были остаться следы на бедрах, я свои лапы железные знаю, особенно в коматозе если, то вообще же не сдерживался… Почему не проверил сразу? Дурак…

Обиделся, дурак…

Надо было сначала все прояснить… А теперь чего делать?

Если не было ничего, это один разговор.

А если было?

А у меня с собой резинок не было…

И чего?

Тянет застонать и треснуться башкой о стол.

Дурак ты, Федот, какой же дура-а-ак… Надо же так лажануть -то…

— Федот, ты чего там? — Вадик, уже нагруженный своими экспертными прибамбасами, пляшет у двери, — давай! Нам еще полчаса до Запанской трястись!

— А какого это хера? — уточняю я, отрывая задницу от стула и проверяя по карманам комплектность, — не наш же участок?

— Там,  походу, мокруха. Двойная. Местные глянули и сразу нам ее подарили.

— Щедрые какие…

— Ага, перекрестились, наверно, от радости…

— А от следствия кто сегодня?

— Так Захарова.

— Блять…

Глава 9

— Асенька, а ты сегодня до конца? — игривый голос моего коллеги, Корниченко Игоря, дико отвлекает от работы. Причем, почему-то именно меня, хотя клеится он к Захаровой, и, по идее, ей должно быть неприятно.

Злюсь, кошусь на скромно сидящую в уголке у стола и заполняющую протокол Захарову, отворачиваюсь.

Просто, чтоб не спалила, что пялюсь.

Хотя, она, странное дело, вообще за все то время, что мы сидим тут, в компании экспертов, криминалистов, парочки понятых, постоянно бегающих туда-сюда полицейских на подхвате и двух трупов, на меня ни разу не посмотрела.

Верней, не так. Смотрела, но как-то… Не так. Неправильно. Странно.

И эта странность, которую я не мог нормально разложить в башке на составляющие и понять, в чем она, собственно, заключается, бесит и выводит из себя.

И Захарова, в ее форменной узкой юбке,  бесит. Какого хера опять в форме? Следаки вполне могут в штатском лазить, как и опера… Так нет же, таскает постоянно эти юбки, эти рубашки, галстуки эти! Бесит!

И пучок волос, аккуратный такой, открывающий вид всем, кому это нахер не нужно разглядывать, на длинную шею и несколько выбившихся из прически локонов. А еще у нее уши не проколоты. И мочки такие нежные-нежные, словно прозрачные даже…

И вот на кой хер я опять на нее засмотрелся-то?

И не только я, не только!

Корниченко, тварь такая, круги нарезает вокруг Захаровой, словно коршун, уже полтора часа минимум. То кофейку ей, то стульчик поудобней, то ручку придержать, то окошко прикрыть, чтоб не дуло… Миньон долбанный.

И, главное, эта дрянь все принимает! С таким видом прямо королевским! Разрешающим. Принцесса, блять, голубых кровей.

Отворачиваюсь, в голове флешбеками опять — она на фоне окна, декольте, влажные губы…

Сука!

Сука-сука-сука-сука!!!

Да чего меня так клинит на ней?

Кажется, скриплю зубами, потому что понятая, женщина средних лет в халате и теплой шали на плечах, испуганно косится на мою, наверняка, перекошенную рожу и пытается отсесть подальше.

— Асенька… — опять вкрадчиво шепчет Захаровой Корниченко, и я не выдерживаю:

— Корниченко, ты поквартирный сделал?

— Отправил людей, — солидно кивает он, не отрывая, сука такая, взгляда от затылка Захаровой, низко склонившейся над протоколом.

И заводя меня этим неимоверно.

Кидаю взгляд на ползающих по кухне криминалистов, затем коротко командую:

— На выход, Корниченко.

— А вы, товарищ капитан, не забываетесь? Мы с вами в одинаковых званиях, — обидчиво задирает подбородок Корниченко, напоминая мне этим независимым и глупым движением горбоносого верблюда. Того и гляди, плеваться начнет!

— В одинаковых, верно. Но я по должности старше, — ласково скалюсь я ему фирменной безумной крокодильей улыбочкой, — на выход! Нехер тут устраивать игрульки.

— О чем это вы, товарищ капитан? — все так же по-верблюжьи поджимает губы Корниченко и стреляет взглядом на Захарову, не оторвавшуюся от своего занятия ни на мгновение. Словно вообще тут у нее, над аккуратно причесанной макушкой, не происходит особенного.

— О том, что следователь может ошибиться в протоколе, и нам потом прыгать и собирать недостающие данные.

— Следователь не собирается ошибаться в протоколе, — неожиданно говорит Захарова, все так же продолжая писать, мы с Корниченко смотрим на нее, ожидая продолжения.

Захарова ставит точку, перепроверяет написанное, затем передает понятым:

— Ознакомьтесь и распишитесь.

И, пока они изучают документ,  поднимает на нас с Корниченко спокойный, равнодушный даже взгляд. И я опять ловлю себя на том, что сегодня какая-то хрень происходит. Слишком она тихая. Обычно Захарова кучу эмоций выдает, все время или улыбается, или серьезная, или задумчивая, или еще какая, но в любом случае лицо никогда у нее не было таким вот пустым, отстраненным, как сейчас. Красивая восковая кукла. И глаза — пуговицы.

— Я закончила, — констатирует она факт, — могу быть свободна?

— Ага… — глупо моргаю я, а Корниченко, не будь дурак, тут же срывается с места:

— Подвезти тебя, Асенька?

— А ты еще не закончил, Корниченко, — вмешиваюсь я в его брачные танцы.

— Закончил тоже!

— Нет. У меня для тебя еще поручение.

— Для ваших поручений есть сержанты с вашего отдела, товарищ капитан.

— Ну, ты же для чего-то толкался тут битых два часа, хотя это дело ваши сразу нам подарили. Значит, явно желаешь принять участие в расследовании. Тебе и карты в руки, Корниченко!

Я шагаю прямо на него, вынуждая двигаться в сторону двери.

Смотрю жестко, предупреждающе. Попробуй сейчас возбухни, урода кусок. Отправлю перерывать архив в поисках похожих дел. А он у нас не весь оцифрован!

Захарова идет следом за мной, и ее присуствие ощущается очень четко, буквально вся спина горит.

Она, что ли, глазами прожигает, пока не вижу?

Резко поворачиваюсь, натыкаюсь на прежний пустой кукольный взгляд.

Эй ты, манекен ходячий, куда мою Захарову дела?

В подъезде торможу, даю надутому Корниченко ценные указания с применением матерных аргументов, давлю, короче, своим положением, как могу.

И в пылу свершения справедливой мести упускаю момент, когда Захарова исчезает из поля зрения.

До конца дежурства больше мы с ней не сталкиваемся, хотя еще пару вызовов отрабатываем, но как-то так получается, что она уже завершает к тому времени, когда я приезжаю. Или наоборот.

И это дико странно. Обычно Захарова делает все, чтоб мы оказались в одном помещении как можно дольше. Знает, мелкая дрянь, как меня клинит, чувствует, и пользуется этим вовсю.

А тут…

Чудеса на виражах…

Интересно, надолго ли ее хватит?

Думаю, что нет.

Черт, была бы возможность, я бы даже ставку на это сделал. В свою пользу, естественно…

ДЕВОЧКИ, СКИДКА 30% НАЗАТМЕНИЕ НА РОЖДЕСТВО. КНИГА СТОИТ ВСЕГО 90 РУБЛЕЙ И 30%ЛЮБИМУЮ УЧИТЕЛЬНИЦУ. ОСТРЫЙ, ШИКАРНЫЙ МЖМ-РОМАН!  ВЕЛКАМ, МОИ ХОРОШИЕ!!!

Глава 10

— Вовчик, ты чего такой бледный?

Я давлюсь от неожиданности блином, кашляю, затем поднимаю взгляд наверняка красных, как у вампирюги, глаз на младшую сестренку. Заботушка, блять, мелкая. Очень вовремя!

— Сынок, все в порядке у тебя? — тут же, вполне закономерно, начинает хлопотать вокруг меня мама, — ты и в самом деле бледненький… Температура, может?

На лоб мне ложится прохладная ладонь, и я невольно подаюсь вперед, подставляясь под ласку. Потому что ты можешь быть хоть сто раз крутым опером и нереальным суперменом, но мама… Она и есть мама.

— Нормально, мам… — мычу я, прокашлявшись, наконец, — подавился…

Мама внимательно осматривает меня, легко гладит по голове, прикрываю глаза от кайфа… И ловлю на себе насмешливый взгляд мужа сестренки, Немого.

Блять…

— Все хорошо, мам…

— Я все же градусничек принесу сейчас, температуру тебе…

Мама, больше не слушая моих возражений о том, что все в порядке и не надо, уходит в комнату, а Немой скалится, уже не скрываясь,  и выдает:

— Готовь жопу, Вовчик.

Кошусь на него злобно, а Алька хмурится, стучит ладошкой по деревянной башке своего недоумка-мужа, а затем поворачивается ко мне и  непонимающе хлопает ресницами:

— А почему?..

Слово “жопа” моя принцесса-сестричка знает, конечно, и даже употребляет, но, завтракая  за столом в доме родителей, явно считает это неуместным.

— Ну так градусничек же… — поясняет непонятно, по какой причине,  разговорившийся Немой, — его в задницу вставляют… — и добавляет с нескрываемым наслаждением, — младенчикам.

Делаю себе пометку при следующем спарринге уронить этого урода пару раз головой о пол, чтоб мозги сотряслись и нашлись, наконец-то,  в черепушке, и отворачиваюсь. Молча.

Смысла лаяться с ним нет, тем более, что мама скоро придет, вопросы начнет задавать… А ей не надо знать о некоторых особенностях наших с Немым отношений. Она до сих пор не в курсе, что мы раз в неделю, а то и чаще,  друг другу рожи чистим с нескрываемым наслаждением.

— Дурацкая шутка, — комментирует моя сестренка, сурово поджав губки и сердито сверкнув глазками, и я откидываюсь на спинку стула, забрасываю в рот зубочистку и готовлюсь наблюдать незабываемое фрик-шоу: “Сконфуженный Немой выпрашивает прощения у принцессы Альки”.

Правда, есть у меня подозрения, что, когда они наедине это шоу репетируют, то роли чуть-чуть другие, да и сама мизансцена чуток меняется, но на эту тему думать упорно не желаю. Сестра, все же.

И без того, когда узнал, что она с Немым спит, чуть в окрошку не покрошил урода… А потому что нехер своими грязными лапами лезть к моей маленькой чистой сестренке. Недостоин ее, придурок. Ее никто не достоин. И прежний ее женишок тоже не был, каким бы сахарочком ни смотрелся, а уж Немой, с его каменной уголовной рожей и повадками гоблина, вообще мимо…

Но любовь зла, и Алька на себе эту поговорку прочувствовала по полной программе.

Проявила слабость, подпустила к себе этого козла, а он, не будь дураком, сходу понял, что за бриллиант моя сестричка, и вцепился в нее с такой силой, что даже отцу не удалось оторвать. А уж он у нас в семье главный дока по отрыванию чужих конечностей… И в прямом смысле тоже.

Немой стал членом семьи, а мы с Мишком теперь развлекаемся, периодически наблюдая, как наша мелкая сестричка ( и когда только вырасти успела, вроде, вот только-только в первый класс ходила, и бантики на голове больше этой самой головы были) строит здоровенного двухметрового лосяру… Очень прикольно это выглядит всегда, удовольствие одно наблюдать. И радоваться, что у нас с братишкой, несмотря ни на что, хребет-то покрепче будет. Не переломишь шпилькой.

Но, с другой стороны, Алька — не просто девочка, а тоже Федотова, а это, я вам скажу, знак качества. Так что у Немого просто шансов не было.

— Принцесса, я совсем не то хотел… — начинается первый акт комедии, Немой, опасливо и предупреждающе сверкнув на меня взглядом, склоняется к уху сестренки, что-то ей начинает бубнить, но она отстраняется, краснеет от гнева.

— Мы к маме приехали, а ты!..

Я не могу сдержать радостной ухмылки,  да что там! Скалюсь во все тридать два, гоняя зубочистку по рту. Вот оно — возмездие! Ладно, уговорил, может, и не буду башкой стучать… Все равно мозга там не найдется, его сейчас сестренка весь вынесет.

— Вот, давай посмотрю, — неожиданно появляется мама и наставляет на меня сканер бесконтактного градусника.

Немой тут же прерывает концерт по моим заявкам, Алька выпрямляется, делая лицо спокойным.

Выяснять отношения при маме чревато, она тут же все сдаст отцу. И Немому настанет кирдык. Папа за свою принцессу порвет даже президента.

— Все хорошо… — мама опускает градусник, озабоченно смотрит на меня, —  но ты все же бледный… Плохо кушаешь? Вот сколько раз говорила тебе, зачем переехал? Чем тебя не устраивала комната здесь? И питание регулярное…

— Да, — пробубнил все еще не остывший и потому, похоже, потерявший всякий нюх Немой, — и мама под боком…

— Вот! — мама поворачивается к Немому, искренне радуясь поддержке, — вот Захар все понимает!

— Раз Захар такой понимающий, — влезаю я, — может, они с Алькой и переедут сюда? Ну а че? — с наслаждением изучаю еще больше окаменевшую морду спарринг-партнера, явно не ожидавшего такой подставы от меня. А нечего было про градусник в жопе ржать! Получай ответочку, приятель! И попробуй теперь отпинаться от маминой заботы! — Как раз удобно… И Альке отсюда ездить учиться — самое оно…

Алька, ошарашенная переменой разговора в такую сторону, только ресницами шлепает, становясь еще больше похожей на куклу.

Вспоминаю, как она маленькая была, вся в розовом, и глаза эти кукольные… Блять, как все быстро-то…

— Кстати, хороший вариант, — еще больше оживляется мама, поворачиваясь к Альке и Немому, — у нас такой большой дом, а вы все разъехались… Переезжайте! Я так буду рада, если здесь вскоре начнут бегать внуки…

— Какие внуки, мам? — начинает кашлять Алька, — ну ма-а-ам…

— Как какие? — удивляется мама, — маленькие… Вам пора уже… Поженились, надо детишек… У меня в твоем возрасте уже был Мишка… И Вовочка… Ох, такая хорошая идея, милый, — она поворачивается ко мне, улыбается так светло и радостно, что невольно по сердцу теплая волна идет, — надо будет с папой обсудить…

— Не надо… С папой… — неожиданно булькает Немой, наверно, оценивший перспективы своего разговора с тестем.

— Почему? — удивленно поднимает брови мама, — и с твоим папой хорошо бы поговорить… — продолжает она, и Немой отчетливо бледнеет, — может, он тоже захочет приезжать в город… Я, конечно, понимаю, молодая семья, много дел, но у нас в самом деле столько места… А его Ясенька — такое солнышко… И Карине хорошо будет у нас, удобно… А то в деревне вдруг воды раньше времени отойдут… Вот все вместе соберемся, большой дружной семьей… Прекрасная идея, Вовочка…

Она уходит в комнату, по пути набирая отца.

А мы ошарашенно пялимся друг на друга, охреневая от неожиданного поворота в разговоре.

— Прекрасная идея, Вовочка… — передразнивает меня красная от злости Алька.

Немой ничего не говорит, видно, понимая, что именно его необычно длинный язык и послужил причиной сегодняшних траблов. Просто смотрит, и выражение его рожи в другое время я бы заценил и, возможно, даже сфоткал для истории.

Но сейчас как-то не до того. Конечно, от себя опасность я отвел, но все равно слегка стремновато.

Вдруг заденет по касательной?

Надо слинять с глаз долой, пока не вспомнили…

Звонит телефон, хватаюсь за него, как за соломинку. Работа! Отлично!

— Слушаю, — коротко отвечаю в трубку, и эксперт Вадик бубнит в ответ:

— Федот, подгребай, а… Тут такое дело… Я знаю, что тебе это не понравится, но Захарова…

— Еду, — рявкаю радостно и выбираюсь из-за стола, поясняя сидящим Альке и Немому причины своей неожиданной активности, — работа. Маме привет.

Сваливая из родительского дома, чувствую невероятное облегчение пополам с виной, потому что Альке теперь отбрыкиваться от маминой заботы… Но, с другой стороны, сами виноваты. Нехер было про жопу, градусник и прочее. Пусть попрыгают, для разнообразия.

И, кстати, чего там с Захаровой опять???ДРУЗЬЯ, СЕГОДНЯ СКИДКА 30% НА МОЕГО ВЕСЕЛОГО ОБАЯТЕЛЬНОГО ЗАСРАНЦА КОЛЯНАПРИСТРОИТЬ КОЛЯНАЗАХОДИТЕ, ВАМ ПОНРАВЯТСЯ ЕГО ПРИКЛЮЧЕНИЯ. НАЧИНАЯ ПРЯМО С ПЕРВОГО САМОГО)))))

Глава 11

Захарову перевели с третьего к нам, в центр.

И это пиздец.

Я его пока что не могу прочувствовать сполна, но, блять, уже предвижу. Вадик, зная нашу с ней взаимную любовь, заботливо предупредил заранее. Как и о том, что сегодня будет простава.

То есть, эта мелкая дрянь  хочет по всем правилам поиграть и на все мои мозоли последовательно понаступать.

На мгновение прикидываю, какие хороводы начнутся вокруг нее теперь, учитывая, что тут, в центре, ребята поактивней и посмышленей, чем на периферии, и как-то даже душновато становится.

Воздуха, блять, недостает! В буквальном смысле.

— Короче, сегодня вечером простава будет, все уже в курсе… — бубнит Вадик, уныло сопя длинным, в красных прожилках, носом. А говорил я ему, нельзя так много пить и так мало спать… Будет морда, как у алкаша.

— И че? — хмурюсь я, затягиваясь посильнее утащенной у эксперта сигариллой, типа, кубинской. Говно, конечно, я кубинские пробовал, разницу понимаю, но Вадику, выходцу из самых низов пролетариата, этого говорить, естественно, не буду. Зачем человека обижать? Он так счастлив со свомими сигариллами… — и Карась будет?

— Самый первый, — вздыхает Вадик, — ты ж его знаешь…

Знаю, блять, очень хорошо я своего начальника знаю, этого простатитного любителя юбки задирать… Ни одной бабы не пропустил еще, урод толстый.

Говорят, у Карася жирная лапа где-то высоко, выше границ города, потому он тут и сидит, несмотря на все косяки и парочку сочных скандалов с подчиненными.

И даже центральным, самым крутым, самым привелегированным отделением руководит, хотя, на мой взгляд, он вообще тут липовая фигура. Соломенный бычок, как в сказке. Все отделение держится на заме Карася, Володе Кнутове, которого мы между собой зовем Кнутом. Очень ему это прозвище подходит.

Кнут должен был занять место начальника еще года назад, шел к этому вполне целенаправленно, но в последний момент поступил приказ сверху, оттуда, куда даже смотреть страшно, и теперь у нас по коридорам ходит, раздуваясь от важности, Карась.

А Кнут так и остался в замах.

— А Кнут?

— Не, он домой, у него жена же беременная, — отвечает Вадик, и я делаю вполне логичный вывод, что на проставу Захаровой соберутся исключительно подкатыватели яиц.

Это злит дико.

И сама Захарова, с ее незамутненными голубыми глазами — блядский магнит для все придурков по всей  окрестности, и ее желание полностью влиться в коллектив тоже злит.

Как и очередная незамутненная причина быть поближе ко мне.

Зря я напрягся, что она на меня не смотрела в последнюю нашу встречу. Это у нее, видно, пмс был или чего там у них, у баб, бывает, когда башню сносит и словно на пороховой бочке сидишь постоянно?

Мне-то это не сильно знакомо, я с бабой никогда не жил, а сестра и мама такой хренью отродясь не страдали, повезло отцу и этому вообще не немому утырку Немому.

Но рассказов от бедолаг-коллег слышал немало.

Короче, что бы там ни было у Захаровой, явление это носило кратковременный характер. И уже прекратилось. И все вернулось на круги своя.

Потому что иначе бы нахера Захаровой переходить в наше отделение? Смешно же…

И вообще… Как она так быстро-то? Полгода не прошло с ее появления в прокуратуре, а уже в центре… Мне, например, чтоб сюда попасть, на земле несколько лет отпахать пришлось… А тут прямо шустренько так… Явно… Явно, блять, за особые заслуги!

А какие особые заслуги могут быть у такой куклы?

— Тебе бы, Федот, умыться пойти, — комментирует Вадик, — а то рожа вся красная и страшная. Даже я напрягся…

— Отвали, — бурчу я, отворачиваясь и пытаясь выдохнуть, чтоб  прогнать марево перед глазами.

Не важно вообще, каким способом Захарова так шустро сюда перескочила… Мне она кто? Мне она никто… Вот и все. Пусть хоть со всем отделением перетрахается, мне похер.

Вот так вот.

Постановили. Закрепили.

Утвердили.

— Я так понимаю, ты не пойдешь на проставу? — спрашивает Вадик, внимательно наблюдая за моей рожей и , видно, приходя к выводу, что я уже вполне в себе.

— А какого хера я там забыл? — резонно спрашиваю я.

— Ну вот да… — забормотал Вадик, — я тоже думаю, нехер тебе там… Захарова, ты ж знаешь, она такая… А там Карась… И ребята уже прямо забивают места…

— Какие еще, блять, места??? — вопрос вырывается сам собой, мозг вообще в этом не участвует, слышу только голос свой , словно со стороны,  и удивляюсь тому, насколько он страшный. Реально страшный, словно хрип мертвеца.

— Кто первый ее… ну… — Вадик замолкает, позволяя мне самому додумывать, какие там места забивают мои гребанные коллеги.

— Суки…

Отворачиваюсь, сплевываю, отбрасываю в мусорное ведро нежно обожаемую Вадиком сигариллу.

Он провожает тоскливым взглядом скуренный только до половины бычок, вздыхает:

— Федот, выебал бы ты ее уже, а? Может, отпустило бы…

— Че? — таращусь на Вадика с диким удивлением: как он вообще? Какого хера???

— Ну… — Вадик отводит взгляд, опять вздыхает, — между вами такой напряг постоянно, что наши все уже и ставки сделали, когда… Я пока держу банк…

— Че? Вы рехнулись, что ли? Я и Захарова? Да я ненавижу эту дрянь! — рычу я с досадой, прикидывая, сколько народу, оказывается, наблюдает за нами все это время… И чего они говорят между собой… А я, как дурак… Да бля-а-а-а…

— Ну, ненависть траху не мешает же, — рассудительно отвечает Вадик, — а иногда и наоборот… Вот я и говорю, выеби ее уже. А то смотреть на тебя страшно. И сейчас… И вообще…

Я открываю рот, чтоб начать яростно убеждать этого придурка в том, что его теория тоже придурочная и в корне неверная, и что у меня к Захаровой вообще ничего, кроме желания ее пришибить, и что не думал я так плохо о своих коллегах, а стоило бы…

На полсекунды представляю себе этот дебильный разговор, не менее дебильное выражение морды Вадика во время этого процесса, общую тупость ситуации и нелепость темы…

И говорю:

— Нахуй иди.

Вместо тысячи слов, блять.

Вадик кивает, встает, и я торопливо продолжаю:

— Но не прямо сейчас, эй! Сначала плесни мне конины.

— Нету, — обиженно задирает подбородок Вадик, отходя к рабочему столу и делая вид, что страшно занят чем-то невьебенно важным.

— Не пизди, — раздражаюсь я, — все у тебя есть. И не жмоться. Я из родительского дома, с мамой разговаривал, а потом с тобой еще… Мне надо стресс снять.

— Вся наша жизнь — сплошной стресс, — философски отвечает Вадик, — и чего? Все время пить?

— Ну, тебе же помогает…

— Не совсем… И вообще, я думаю, что тебе не стоит сейчас… Ты, когда пьяный — буйный… Лови тебя потом…

— Не надо, я тяпну и тут у тебя отлежусь до вечера. Все равно выходной.

— А потом?

— А потом пойду гляну, кого Захарова на вписку позвала…Девочки, сегодня скидка 30% на первую книгу цикла "Не смей меня хотеть", в который входит и эта книга,  историю с одноименным названием НЕ СМЕЙ МЕНЯ... ХОТЕТЬ ! Заходим, мои хорошие! История - огонь!

Глава 12

— Асенька, за твое здоровье!

Карась раздувается от значимости и довольства, красная рожа определенно просит кулака. Моего.

И вот чует мое сердце, что допросится. Куда я после этого пойду, хер его знает, но как-то в свете последних событий и похуй уже.

Я сижу в уголке кабинета, где Захарова накрыла стол для вписки, и надуваюсь кониной, реквизированным у Вадика. Он был, конечно, против и даже плакал, отдавая мне практически полную бутыль  дареного хеннесси, но мне, уже слегка ужратому, было откровенно похер на его страдания. В конце концов, я ему тоже сколько раз подгоны делал, и хорошие. И хеннесси дарил, и не такое фуфло, а икс-ошку, так что нечего рыдать, а надо делиться по-братски.

Пить ту легкую хрень, которую недальновидная или, наоборот, слишком дальновидная Захарова приготовила для своих яйценосных коллег, желания нет. Понижать градус не люблю, от этого становлюсь буйным.

А так я тихий.

Пока что.

И трезвый практически, несмотря на то, что коньяк не совсем говно. А, может, потому и трезвый. Хорошее спиртное коварно, оно не сразу работает на отключение мозга, до этого момента грамотно шифруется под легкий расслабончик и типа, полный контроль ситуации.

Вот я расслабляюсь. И контролирую, да.

Но Карась напрашивается.

Так и хочется рявкнуть уроду: “Куда ты, блять, лезешь, со своей рожей, пузом, третьим браком, кучей детей и простатитом? Куда???”

Но это даже в башке моей тупой отдает дешевой мелодрамой и соплями, потому молчу.

Смотрю на раздухарившихся перед новой сотрудницей коллег, оцениваю их довольные пьяненькие морды, вздыхаю.

Они, само собой, с Захаровой периодически сталкивались за эти полгода, но никто так плотно, как я. В этом плане мне прямо свезло.

Естественно, даже единичные встречи с этой дрянью малолетней на обычных мужиков производят неизгладимое впечатление, потому в памяти надолго отпечатываются…

У меня вот, тоже отпечалось, несмотря на то, что я ее еще засранкой уличной помнил.

Перед Захаровой выплясывает сейчас Игореша, вполне неплохой опер, мой приятель, кстати, наклоняется, что-то интимно шепчет в порозовевшее ушко.

И я уже хочу втащить ему. Просто так. Просто потому, что слишком сильно наклонился, слишком масляно смотрит… Ну, и потому,  что я — дурак.

Чтоб отвлечься от происходящего, а еще не задавать себе бесконечно один и тот же тупой вопрос: “Какого, собственно, хера я тут делаю?”, встаю и отхожу к темному провалу окна, шаря по карманам в поисках сигарет.

Прикуриваю, пялюсь на себя в отражении стекла и невольно припоминаю тот день, проклятый день, когда впервые увидел Захарову после двухлетнего перерыва.

Я о ней, если честно, вообще не вспоминал все те два года, что она не появлялась на моей орбите.

Вот как выкинул за дверь сразу после непонятного и немного напряжного поцелуя и ее заявления о своих неземных чувствах ко мне, так и забыл.

Этому очень способствовал переход на новую должность, в новый коллектив, все эти радости и горести, вливание, проверки добрых коллег и еще более доброго, а, главное, лояльного и знающего, чей я сын, начальства. Да что говорить, Кнут, едва узнав, кто у нас папа, оскалился и радостно запихнул меня на все дежурства в праздники. Типа, чтоб вливаться в работу было проще и интереснее.

Короче говоря, про Захарову я если и вспоминал, то прямо с недоумением.

Типа, бывает же такое… Как в дешевых романах. Девочка-малолеточка влюбилась во взрослого мужика и предложила себя… Тупость какая-то, к реальной жизни не имеющая никакого отношения…

И как она вообще со мной умудрилась произойти?

Я же, блин, просто нереально реальный чувак. Я вообще приземленный до предела! Во мне любить таким вот малолеточкам нечего! Не принц романтичный, не плохой парень, который мажор или весь такой непонятый вампир из тупых подростковых фильмов…

Я — самый обычный, самый простой, прямой, как палка, и такой же деревянный!

Даже мама, уж на что она меня любит, признавала это!

И в школе никто от меня не требовал чудес.

Я не хватал звезд с неба, как Мишка — звезда олимпиад по геометрии и алгебре, не был старательным отличником, лучшим во всем, как Алька.

Простой, среднестатистический парень.

С простым, самым логичным, самым обычным жизненным путем.

Школа, которую мы с Мишкой, несмотря на его звезданутость, регулярно ставили на уши, каждый в свое время и в своей параллели.

Спорт, где тоже не сказать, чтоб успехи были дикие, потому что несдержанный, не умел себя контролировать, срывался и не просчитывал стратегию, бил, как попало…

Армия, там все понятно, там вдв. Мне, кстати, понравилось даже: просто, ясно, никто не в курсе, кто у нас папа, никаких подвигов от тебя не ждут. Братство, один за всех,  “Никто, кроме нас”, и все такое.

Потом универ и полиция в параллель.

И , как бы, все.

Нет, понятно, что женщины, понятно, что развлекухи, куда же без этого… Но тоже все по лайту. Потому что работа, работа и работа.

Когда у тебя дежурство и на этом дежурстве много всего происходит, как-то не особенно тянет потом еще всю ночь развлекаться… Даже если ты двужильный, молодой и горячий.

Так что вообще ничего не было во мне такого, из-за чего Захарову так могло повести.

Потому я тот поцелуй списал на банальный играй мой гормон и забыл про него благополучно.

А спустя два года встретил на одном из вызовов стажерку из института… И не узнал сначала.

Заметил невысокую, чуть пухленькую, фигуристую очень блондиночку, она спиной стояла и что-то внимательно изучала в документах. Что за вызов был, уже не помню, но что-то такое, лайтовое. То ли солевые подрались, то ли просто бытовая свара какая-то…

Но поразило тогда несоответствие: такая нежная девочка в такой халупе… Чего забыла тут?

Я уже подошел ближе, чтоб задать вопрос, а потом, может, и подкатить, почему бы и не да?

А она повернулась, увидела меня и так радостно распахнула глазки-губки, что я замер на мгновение, сначала безмерно удивляясь такой реакции, потому что я парень, конечно, симпатичный и бабам нравлюсь, но все равно реакция какая-то немного чересчур…

А потом вгляделся в синие яркие глаза… И охренел от узнавания.

Еще раз осмотрел ее полностью, от стройных ножек, вверх по крутым бедрам, упакованным в узкую юбку, выше — к груди нехилого такого размерчика, вкусного очень, и еще выше — к няшному личику сердечком, пухлым губкам и фарфоровой коже куклы барби…

От прежней Захаровой остались только глаза и их дебильное восторженное выражение.

— Ты… Какого здесь?.. — у меня как-то сразу голос пропал, да и в голове пусто стало. Все смотрел и смотрел на нее, не мог понять, что происходит, какого она тут хера делает?

А Захарова, сменив восторженно-счастливое выражение на лице на горделиво-загадочное, сказала:

— Привет, гражданин начальник! Помнишь, ты говорил, что нужно сделать, чтоб тебя увидеть?

— Захарова… — у меня на этом моменте и слова кончились как-то сразу…

— Ну вот… Один вариант не мимо меня оказался…

Я не смог больше ничего ответить.

Просто развернулся и вышел.

Вот так моя черная полоса, носящая имя Захарова, и началась… И продолжается по сей день, мать ее…

Тушу сигарету, выдыхаю дым, поворачиваюсь…

Коллеги, уже принявшие на грудь по пятой стопке, сидят мирно за столом и пиздят о работе. Пробегаю взглядом по красным, довольным рожам и мгновенно усекаю недокомплект: Захаровой не видать.

И Карася.ДРУЗЬЯ, ЛОВИМ МАКСИМАЛЬНУЮ СКИДКУ НА МОЙ ЭКСКЛЮЗИВНЫЙ РОМАНРЕБЕНОК ДЛЯ ЗВЕРЯ! ОЧЕНЬ ЭМОЦИОНАЛЬНО, СТОЛКНОВЕНИЕ МЕНТАЛИТЕТОВ, СТОЛКНОВЕНИЕ ЖИЗНЕННЫХ ПОЗИЦИЙ... ЗАХОДИМ, МОИ ХОРОШИЕ!

Глава 13

— Асенька, я рад, что в моем отделении  становится все больше таких перспективных молодых специалистов…

— Спасибо, Семен Андреевич, — голос Захаровой звучит немного смущенно, растеряно, и я прямо представляю себе эту картину маслом: смущающаяся Захарова, блять… Глазки потуплены, губки подрагивают, реснички опущены, сука, щечки розовые, волосики волной… Да тут у святого встанет!

А Карась вообще не святой. И то, что у него стоит, даже по голосу отчетливо понятно.

— Я… Постараюсь оправдать ваши ожидания… — ах  ты, мелкая ты засранка… И голосок такой няшный, как у тянки из аниме, хоть прямо тут же  ставь ее на колени и еби в рот!

Похоже, Карась именно это сейчас и намеревается сделать. Не зря же увел ее к себе в кабинет!

Я еле нашел, блять! Еле успел!

Вот только проеб мощный у моего начальничка: двери надо плотнее закрывать. А он, видно, от чрезмерного возбуждения, руками слаб стал, захлопнул, а она обратно чуть приоткрылась… Ур-р-род…

Я бессильно упираю кулаки в стену рядом с дверью, жадно вслушиваюсь в разговор, прекрасно понимая, что сейчас сделаю. Буквально через пару минут уже. Ясность с моим будущим полная тоже, мать ее.

Я не дурак, осознаю все последствия своего поступка: и то, что отец даже не защитит, не вытащит. И то, что сяду, непременно сяду за причинение тяжких телесных. Потому что, судя по настрою Карася, средней тяжестью не обойдемся…

Я это все понимаю.

И тем не менее, не собираюсь тормозить. Есть все же в жизни какие-то пределы, за которые не стоит выходить… И после которых у любого нормального мужика, если он не ссыкло конченое и не тварь последняя, срывает тормоза.

Почему меня срывает на Захаровой, не знаю.

И думать на эту тему не собираюсь. Зачем сейчас время тратить? Потом подумаю. В тюряге много дней на это будет…

— Обязательно оправдаешь, Асенька… — масляный отвратный голос Карася все больше захлебывается похотью, я сильнее упираю белые от напряга кулаки в стену рядом с кабинетом… И жду. Не знаю, чего жду. Пока он ее ебать начнет? Или трогать просто? По ощущениям, трогать — это уже перебор… Жесткий. От одного представления о таком в голове становится пусто и звонко.

Наверно, не надо доводить. Все равно отвечать, так хотя бы лишу этого урода удовольствия помацать аппетитные булки Захаровой.

— Ой, вы себя плохо чувствуете, Семен Андреевич? — голос Захаровой становится участливым и тревожным, — лицо красное совсем, и испарина…

— Нет, Асенька… Я просто…

— В вашем возрасте надо себя поберечь, Семен Андреевич, — продолжает Захарова, судя по звукам, шустро передвигаясь по кабинету, звякает стакан, льется вода, — вы уже не молодой мальчик, по вызовам ездить… Я понимаю, что вы — лучше всех знаете работу, пример для подражания, наставник для нас, неопытных… Но, простите за то, что не в свое дело… Вы такой ценный сотрудник… Для беготни по местам преступлений есть опера… А вы у нас один…

— Спасибо, Асенька… — голос Карася звучит немного растеряно, прежнего боевого самцового пыла нет и в помине, — но зря вы меня считаете… Я, конечно, не так молод…

— Ой, да какой возраст, о чем вы? — мне чудится, или Захарова стебется? — вы — мужчина в самом расцвете… Знаете, я еще в третьем про вас слышала, наши девочки вас боготворят… И все время говорят, ох… Так неудобно… Но все время говорят, что вы — невероятно харизматичный мужчина, что любая была бы рада, если б вы… Обратили внимание…

— Асенька…

— Вот, выпейте воды… Я бы вам предложила сердечные капли, но их нельзя мешать с алкоголем… А я, знаете, все время говорила им: “Вы что? Семен Андреевич — идеал мужчины. Он отличный семьянин, прекрасный отец, исключительно порядочный… И нечего даже думать о нем в таком направлении…”

— Эм-м-м…

— И вот знаете, Семен Андреевич, — а теперь в голосе Захаровой звучит неподдельное возмущение, — столько женщин, готовых рассматривать занятого мужчину… Ужас… Я потому из третьего и перевелась. Уверена, у вас в отделении ничего подобного быть не может! Я и девчонкам говорила, что у Семена Андреевича — исключительно серьезные люди работают. Профессионалы своего дела! Он их сам обучает, они на его примере учатся! И никаких неуставных отношений быть просто не может! Я так рада, что мои слова нашли свое подтверждение!

— Эм-м-м… Асенька…

— Я хочу сказать “спасибо” еще раз, Семен Андреевич. Знаете, я детдомовская же… — тут голос Захаровой жалостно дрожит, и это так достоверно, мать его, что даже я проникаюсь! — и для меня вы — словно отец родной, которого никогда не было… — Она чуть всхлипывает и продолжает трогательно, — позвольте вас обнять… Пожалуйста…

— Эм-м-м…

— Спасибо вам еще раз, Семен Андреевич… Я пойду. Там ребята уже, наверно, волнуются…

— Хорошо, Асенька… Идите…

Я едва успеваю отшатнуться, чтоб не попасть в зону видимости Карася, и наблюдаю, как Захарова выходит из кабинета, закрывая за собой дверь.

И, если бы Карась видел в этот момент выражение ее мордочки, насмешливо-брезгливое, жесткое, с чуть искривленными в язвительной усмешке губами, то вся ее игра точно пошла бы лесом.

Но Захарову вижу только я, а она видит меня.

И замирает.

На мгновение на ее лице появляется странное беспомощное выражение, рот приоткрывается в удивлении, брови поднимаются…

Она явно что-то хочет сказать, но я не позволяю.

Качнувшись к ней всем телом, одной рукой закрываю  рот с готовым вырваться возгласом, а второй перехватываю за талию и тащу прочь по коридору с дикой скоростью.

Захарова, сначала оторопев и даже обмякнув немного от неожиданности, тут же приходит в себя и начинает брыкаться, дергаться, пытаясь вывернуться, но я проявляю настойчивость и жесткость.

Дверь в один из кабинетов оперов открыта, я затаскиваю туда Захарову, захлопываю и успеваю даже провернуть ключ в замке.

Потому что я — не Карась. И пути отступления жертвы умею блокировать!МОИ ХОРОШИЕ, СКИДКА 30% НА МОЙ НЕБОЛЬШОЙ, НО ОЧЕНЬ ГОРЯЧИЙ РОМАНЯ ПРОСТО ИГРАЮ...ТУТ У НАС ВСЕ НЕПРОСТО, НО ОСТРО С ПЕРВОЙ ЖЕ ГЛАВЫ!

Глава 14

— Сучка ты, Захарова, просто сучка, — рычу я, прижимая мелкую дрянь собою к двери и придерживая для верности за горло. Не сильно, но так, чтоб не рванулась внезапно.

Но Захарова и не рвется.

Она уже пришла в себя и теперь не брыкается, стоит, тяжело дыша и чуть  вытянувшись стрункой по полотну двери, задирает подбородок и смотрит на меня.

В глаза.

И сейчас ее обычно наивные голубые озера приобретают свое натуральное выражение. Естественное.

Наглое, вызывающее, жесткое.

Только со мной она себе позволяет такое, для всех остальных мудаков в мире привычно маскируясь под беззащитную няшку.

Один я в курсе, что эта няшка, если зазеваешься, откусит лапу по локоть. Что зубы у нее крокодильи и хватка бульдожья.

Если зацепилась, хер стряхнешь с жопы!

— Что случилось, начальничек? —  блатная усмешка на ангельском личике смотрится чужеродно… Но ей идет. Нутро сразу показывает. — Какие-то вопросы?

— Тон сбавь, — рычу я, посильнее сжимая клешню на шее и решительно пресекая попытки мозга обратить внимание на то, какая у нее кожа там нежная… Пиздец… Если куснуть, будет след. Надо проверить… Захарова усмехается еще шире, и я прихожу в себя, перехватываю оба запястья нахалки у груди, держу, прекрасно зная, что эта дрянь не упустит случая полоснуть меня по харе ногтями, — какого хера концерт устроила?

— Я? — ресницы распахитваются шире, взгляд наивно-кукольный, игрушечный прямо, голосок такой нежненький, словно у тяночки из порно, — о чем вы, товарищ капитан? Я всего лишь разговаривала с вышестоящим начальством… Я так рада, что буду у вас работать, ах, так счастлива…

— Так счастлива, что чуть на колени перед Карасем не упала, да? — я несу бред, сам понимаю, но тормознуть не могу, все бурлит во мне, все через край! — еще немного и упала бы, да?

— Не понимаю, о чем вы, товарищ капитан… Но я всегда подчиняюсь приказам вышестоящего начальства…

И глазками своими — хренакс — прямо в печень… И ресницами — хлоп — и в голове мутнеет мгновенно.

Держу ее, не в силах отступить, разжать пальцы, хотя давно это надо сделать. Она не сопротивляется же… Совсем… На колени бы упала перед вышестоящим… Убью, блять!

Наверно, мое отчетливое желание прибить ее на месте, отражается во взгляде, потому что Захарова меняется в лице и… И облизывает в волнении губы.

И мне настает пиздец.

Сдерживаемая с диким напрягом все это время пружина наконец-то лопается, и я теряю полностью рассудок.

Только этим, полной потерей человеческой сущности, я могу объяснить то, что происходит дальше.

Потому что, вместо того, чтоб отпустить эту ядовитую дрянь и забыть про нее навсегда, я со стоном мученика вжимаюсь в ее губы жадным, безумным совершенно поцелуем!

И в ту же секунду ощущаю, как все звезды в небе ко мне летят! Чтоб перед глазами вспыхнуть! В голове от них становится ослепительно светло, словно от взрыва сверхновой, я сжимаю Захарову сразу везде, с упоением кусаю, целую, вылизываю послушно распахнувшиеся под диким напором губы, не желая даже думать о том, что Захарова может быть этому не рада. Потому что похер мне на ее радость! У меня сил уже нет это все терпеть! Сдерживаться! Сжимать внутри эту пружину!

Нет сил!

Не знаю, что бы я делал, если б Захарова сейчас выразила мне свое четкое и однозначное “нет”.

Тупо думать, что способен на насилие, но… Но, блять, ничего не могу гарантировать! Раньше — мог! Но не сейчас. Только не с этой бесячей дрянью!

К счастью, Захарова не собирается мне препятствовать. Она, в первое мгновение оторопев от моего напора, вскоре принимает правила игры и даже переигрывает своего учителя! То есть, меня!

Целует жарче, подается вперед со стоном, сладким таким, мучительным, от которого все внутри вибрирует в предвкушении того, что будет. Обязательно будет. Прямо сейчас будет!

Торопясь, задираю форменную юбку на талию, провожу пальцами по белью… И все внутри ликует. Мокрая же. Хочет. Бля-а-адь… Разорву ее сейчас! Точно разорву! Только…

Скольжу ладонями выше, жадно обхватывая самые охеренные в мире титьки, едва помещающиеся в ладонь, тяжелые, полновесные… И на это надо посмотреть! Срочно!

Дергаю форменную блузу, едва не срывая пуговицы, и Захарова перехватывает мои ладони:

— Подожди… Подожди… Я сама, сама…

И действительно быстро расстегивает кнопки на груди, распахивает полы рубашки… И у меня захватывает дух. Потому что, упакованная в простенькое гладкое белье, ее грудь невозможно, нереально хороша! Словно два холма сладчайшей, белейшей, пышнейшей сахарной ваты… Ох, я их сейчас оближу!

И облизываю, и сжимаю, и глажу, рыча от возбуждения и кайфа.

Моё, моё, всё моё, блять! Никому не отдам! Никому!

Кладу ладони на задницу Захаровой, подкидываю вверх, заставляя обнять себя ногами, чтоб удобней было.

В кабинете оперов дивана нет, только два стола и стулья, на которые опасно для жизни садиться. И уж сексом точно нельзя заниматься на них, неоднократно проверено и даже не мною.

Так что лучше у двери. Стоя. Ничего, мы не гордые. Тут начнем, дома продолжим.

Потеряв раз и навсегда тормоза по отношению к Захаровой, я понимаю, что теперь хер с нее слезу, пока не наиграюсь, пока полностью не вымещу на ней весь свой дичайший  полугодовой недотрах, состояние перманентного стояка в ее сторону и свои дикие мысли на эту тему. А! Еще гребанные потные сны,  утерянную окончательно честь офицера и положенный полноценный хер на свое мужское слово не трогать эту дрянь ни при каких обстоятельствах.

За все проебанное достоинство мне необходима теперь компенсация. Качественная, мать ее.

И потому Захарова попала.

Она, кажется, и сама понимает, насколько попала, особенно, когда видит, как я, чуть придерживая ее за задницу одной рукой, второй расстегиваю ширинку и выпускаю на волю звенящий от напряга член.

Глаза Захаровой в этот момент широко распахиваются, губки тоже, вызывая во мне дичайшее желание поменять позу и выебать ее в рот.

Очень хочется.

Но потом, всё потом. Оставлю этот приятный процесс на другое время. А пока что слишком прет от желания ее выебать. Просто и незатейливо.

— Послушай, Вов… — облизнувшись, начинает она внезапно лихорадочно шептать, чуть-чуть упирая пальцы мне в плечи, не отталкивая, просто притормаживая,  — я…

И вот сто процентов, нихера хорошего мне сейчас не светит услышать!

Потому что эта дрянь, походу, решила меня продинамить! Чего-то подобного я и ожидал. Не может все быть гладко! Это Захарова же!

И, понимая, что, если она скажет “нет”, то мне все же придется тормозить, чтоб не опускаться до уровня животного уже окончательно, я изо всех сил мешаю ей.

То есть торопливо вжираюсь в раскрытый для разговора рот губами и одновременно, чуть отогнув нихера не мешающие трусы, мягко, но неотвратимо насаживаю Захарову на себя.

Мне настолько сейчас хочется словить кайф от ее влажной доступности, что ощущение, будто дело идет туговато, остается где-то на задворках сознания. На первое место выходит ослепительное наслаждение от того, как сильно, как клево сжимает она меня внутри! Правильно очень! До звезд перед глазами!

И на фоне этого фейреверка кажется странной реакция Захаровой, которая взизгивает мне в рот, жестко прикусывает губу, до крови, и выгибается, упираясь затылком в дверь и зажмуриваясь до слез.

Несмотря на офигенное удовольствие от того, какая она внутри горячая и тесная, замираю, торможу себя, смотрю ей в лицо, не понимая, что происходит. Больно ей, что ли? Нет, я парень не маленький, но не до такой же степени. Она же не… Да не…

Смотрю внимательней в искаженное болью лицо, и спина потом холодным покрывается.

Да нет… Ну нет! Нет!

— Захарова, блять… — тоном убийцы хриплю я, — только не говори, что ты целка!

Она открывает глаза, смотрит на меня уже вполне осмысленно и мягко облизывает испачканную в моей крови губу. И улыбается, сучка!

— Нет, — улыбается эта убийца мелкая, и, не успеваю я выдохнуть от облегчения, продолжает, — теперь нет…

Бля-а-а-адь…

— Захарова… — рычу я и дергаюсь, понимая, что надо выйти из нее, что херня происходит. И, какой бы я не был мудачина, но нельзя так в первый раз с девочкой… Я же ее порвал там, наверно…

Но Захарова, уже придя в себя окончательно, не отпускает, только сильней стискивает ноги на моей талии и прижимается крепче:

— Не будь дураком, гражданин начальник… — шепчет она и затем мягко двигает бедрами, насаживаясь полностью. Добивая меня.

— Захарова, мать твою… — пораженно хриплю я, сдаваясь на милость победительницы.

Она меня реально переиграла сейчас. Победила. Добилась своего.

Но, блять, посмотрим, кто будет смеяться последним!

Злобно кусаю Захарову в подставленную шею, стискиваю так, чтоб вздохнуть не могла… И срываюсь в дикий, сумасшедший трах, сейчас многократно усиленный моей яростью, переплавившейся с похотью и неудовлетворенным желанием.

Понятное дело, что так нельзя, особенно в первый раз, но сучка Захарова сама виновата! Я пытался! Я честно пытался! Так! Долго! Пытался! Она! Сама! Виновата! Дря-а-ань…

— Да, да-да-да-да… — стонет она, сжимая меня бедрами, словно тисками, выгибась, подаваясь теснее, подмахивая даже чуть-чуть! И позволяя мне окончательно свихнуться.

Я уже не помню ничего: ни где мы с ней находимся, ни сколько неподалеку от нас коллег, ни какие тонкие двери в конторе. Мне сейчас отчаянно на это все плевать. Нет в мире никого, кроме нас двоих.

Нас и бешеного, жесткого, полностью удовлетворяющего обоих ритма.

И кайфа, тоже одного на двоих.

Так не бывает.

Но так есть.МОИ ХОРОШИЕ, ЛОВИМ МЫШКУ ДЛЯ ТИМУРА СО СКИДКОЙ 30%! МЫШКА У НАС ХИТРАЯ, ФИГ ПОЙМАЕШЬ) НО И ТИМУР ПАРЕНЬ НЕПРОСТОЙ))))

Глава 15

От Захаровой одуряюще сладко пахнет, настолько, что сдерживаться невозможно, слюни текут, так хочется попробовать на вкус.

И я удовлетворяю свое людоедское желание, сдавленно рычу и вжимаюсь лицом в нежную, уже порядком покусанную мною шею, шалею еще больше, так дурманит, куда там выпивке  или куреву!

Захарова — чистой воды кайф! Какого хера я раньше-то не понял? Ждал еще так долго, дурак…

Мы стоим с ней у двери, я по прежнему прижимаю ее, не в силах отпустить, хотя обычно, кончив, тут же пытаюсь откатиться от бабы, освободиться.

Это им требуется всякая хуйня типа обнимашек, разговоров и прочего дерьма.

А мне бы выдохнуть, покурить, попить… И можно по второму разу потрахаться. Это если понравилось. А если нет, то вообще свалить под благовидным предлогом.

Но сейчас я держу Захарову на весу и вообще не ощущаю потребности убирать от нее руки, губы и член.

Прямо вот все, чем вцепился в нее в самом начале нашего незапланированного разговора по душам, сейчас находится в напряге. До сих пор в напряге.

Понимаю, что не наелся вообще! Даже толком не распробовал! Так, чуть-чуть пар спустил…

Захарова, похоже, в шоке, растерянно гладит меня по шее, дышит тяжело, подрагивает пухлыми своими губками и крепкими бедрами.

Я облизываю тонкую шею, кусаю за скулу, добраюсь опять до губ, заглядываю в глаза… С расширенными от боли зрачками и  слипшимися от слез ресницами.

И реальность бьет под колени, да так, что с трудом удерживаюсь на ногах.

Бля-а-а-а…

Я чего сделал-то?

Она же…

Она же, блять, целка! Была…

Но все равно… Нельзя было ее так… Ей больно, наверно, дико сейчас…

— Аська… — бормочу я расстроенно, — блять… Ну,  какого хера ты сделала?

Захарова смотрит на меня, глаза ее еще больше расширяются, ресницы хлопают, и я опять зависаю, словно в замедленной съемке наблюдая это явление природы… Кукла, мать ее… Откуда взялась такая на мою голову? Невозможно же оторваться…

Но надо.

Надо.

Выхожу, медленно, с диким сожалением покидая ее тело, сердце прямо вздрагивает, когда замечаю болезненную гримаску на нежном лице, стараюсь действовать аккуратно, опускаю ее на пол, придерживаю за талию, чтоб не упала, провожу пальцами по овалу лица, потому что Захарова опять прячет взгляд, занавешивается своими кукольными ресницами.

Заставляю смотреть на себя:

— Ты как? Стоять можешь?

Кивает, прикусывает губку, вздыхает…

Грудь, охренительно смотрящаяся в разодранной мной блузе, поднимается и опускается. Не могу отвести взгляд, сглатываю…

Поспешно отступаю, быстро привожу себя в порядок, испытывая страшную неловкость и мучительный стыд.

Осознание произошедшего накрывает с головой, хмель весь давно уже выветрился, только головная боль остается. Захарова — моя головная боль…

Смотрю на нее, растерянно одергивающую юбку вниз, моргаю на красные потеки на бедрах, совесть гложет с новой силой.

Мудак ты, Федотов, такой мудак…

Отомстил, урода кусок, поимел девчонку чуть ли не силой. И не надо тут опрадываться, что она сама, что позволила, да еще и понукала, словно всадница — норовистого жеребца.

Это недостойно офицера и сына своего отца. Бля-а-а… Если б отец узнал, чего я тут сделал…

Все снутри холодеет, перед внутренним взором осуждающее лицо отца…

Выдыхаю, растерянно ищу сигареты в кармане, закуриваю…

Нет, это редкостный бред — представлять, что скажет отец… Мне уже к тридцатнику, я — взрослый,  серьезный мужик…

Только один плюс у такой ненормальной реакции — все к херам упало и желания продолжить немедленно нет.

Поворачиваюсь, смотрю на Захарову, пытающуюся стянуть на груди блузу…

Нет. Не упало.

Она ощущает мой плотоядный взгляд, замирает, ладони растерянно на груди зависают. И глаза такие беспомощные… Целовать, защищать и трахать…

На стуле висит мой пиджак, снимаю его и иду к ней.

Укутываю, задерживаю руки на подрагивающих плечах… Захарова поднимает на меня взгляд, доверчивый такой, нежный… И я не могу удержаться, наклоняюсь, целую в податливо подставленные мне губы.

Торкает опять в голову.

Сладость какая, черт… Если бы знал, что так будет, то не бегал бы столько времени, идиот…

Флешбеками — наш первый поцелуй, когда она, восемнадцатилетняя соплюшка, полезла ко мне… И приходит осознание, что уже тогда что-то такое было! Уже тогда!

— Давай сразу на выход, Ася, — коротко инструктирую ее, — не заходи никуда. Если тормознут, скажи, что плохо стало, стошнило, поняла? К машине моей иди.

— Зачем? — моргает она заторможенно, похоже, все еще в шоке после случившегося.

Ну да, блять, будешь тут в шоке. Охерительный первый раз ты девочке устроил, молодец, Федотов!

— Ты хочешь остаться тут еще? — спрашиваю я аккуратно, стараясь донести до Захаровой мысль, что не стоит так палиться сходу.

— Но… Прибрать все… — упирается она, приводя чисто бабские аргументы, — и вообще… Подумают, что мы…

— Можно подумать, ты этого не добивалась, — срывает меня чуть-чуть на язвительность. Ну в самом деле, что происходит? Нет, понятно, что происходит, но не может же баба после первого траха так резко  невыносимо поглупеть?

Укутываю ее сильнее в пиджак, кайфуя от ощущения маленького, нежного тела в руках. Прямо воробушек сладкий.  Чирикает чего-то… И весь мой… Умиление…

Планирую открыть дверь и отбуксировать свою добычу к выходу, довезти до своей берлоги и там уже обстоятельно осмотреть все, что мне теперь принадлежит. В конце концов, она так долго этого добивалась, так долго изводила меня… Могу я чуть-чуть бонусов хапнуть? Дополнительных? Понятно, что ни о каком классическом трахе речи не пойдет сегодня, но есть же альтернативные варианты…

Но Захарова неожиданно замирает в моих руках, словно каменеет, как та синичка, что в детской сказке на посох Мороза села.

— Что? — в глазах ее больше нет того расслабленно-растерянного умилительного выражения, теперь в них вопрос и настороженность, — в смысле, добивалась?

— Ну… Ты столько времени за мной бегала… — мирно бормочу я, открывая дверь, — давай, пошли потихоньку… Сюда перевелась за мной…

Захарова стоит, да так каменно, будто в моих руках статуя, а не девушка мягонькая, нежная.

Смотрю в ее лицо с непониманием, удивляюсь, что на нем как-то румянец пропал. Вроде, вот только был, и на тебе… И глаза такие злые… Что случилось-то?

— За тобой? — шипит она, и я замираю, понимая уже, что что-то происходит. Неправильное… И это “что-то” явно происходит из-за моих слов. Недопонимание налицо. Надо исправлять.

— Ну да, — я киваю, улыбаясь и все еще надеясь, что мы просто друг друга неправильно услышали, — ты же за мной сюда перевелась? Ну, чего встала? Пошли…

Но Захарова неожиданно делает финт ушами: легко отступает в открытую мною дверь и сдергивает пиджак с плеч.

И, пока я удивленно моргаю, кидает мне в физиономию этот пиджак.

Машинально ловлю, и, должно быть, рожа у меня в этот момент на редкость дебильная, потому что Захарова изучает меня с ног до головы пристальным холодным взглядом и презрительно цедит:

— Я, товарищ капитан, вообще-то сюда работать пришла, а не, как вы выразились “за вами”, ясно? И заявление о переводе я не подавала, меня перевели по распоряжению руководства. И вы тут, товарищ капитан, решительно не причем. Ясно?

Оторопело киваю, вообще не вкуривая, что сейчас такое происходит.

А Захарова, сделав паузу на осмысление мною сказанных ею слов, припечатывает:

— И вообще, товарищ капитан, вы слишком много о себе мните. Вы — не суперкрасавец и явно не бог секса, чтоб я за вами бегала и специально ради вас переводилась из отдела в отдел, понятно? О том, что сейчас случилось, советую забыть. Это была глупая ошибка. Я выпила и потеряла контроль над ситуацией. А вы просто попались под руку. Понятно?

Я опять киваю.

Мозги ворочаются в голове медленно, а язык и того медленней, как-то даже слова не находятся нужные сейчас…

Настолько ситуация нестандартная. Тупейшая.

Захарова дарит мне еще один презрительный взгляд, а затем разворачивается на каблуках и гордо идет по коридору.

Я тупо смотрю ей вслед, пока она не скрывается в туалете.

Это что сейчас было такое?

Чего я не так сказал?

Глава 16

— Все ты не так сказал, Вовчик, — Сом вздыхает, тянет у меня из рук пачку сигарет, прикуривает, морщится, — дерьмо какое, а… Пошли кальяна вжарим, у меня тут есть.

— Нахер иди со своими сосками пидорскими, — отнекиваюсь я, забирая у Сома сигареты. Нечего лапать, если не нравится.

— Дурак ты, Вова, — Сом не обижается, он вообще парень, хоть и легковозбудимый, но отходчивый,  по пустякам не заводится, — кальян — он для расслабона и созерцания мира…

— То-то я смотрю, ты охеренно уже насозерцался, — внимательно изучаю расслабленное выражение лица приятеля. Слишком расслабленное. — С чего бы это?

— А… Так… — он машет рукой, отворачивается, явно не желая рассказывать, но мне сейчас позарез надо отвлечься от своих проблем. А лучший способ это сделать — узнать, что кому-то куда херовей, чем тебе.

И потому я трясу Сома на рассказ.

Тем более, что обстановка располагает: вечер после рабочего дня, пустой кабинет участкового, пивас и легкий закусон.

К Сому на участок я зарулил случайно, были дела по работе, вот и заглянул по старой памяти. Все же, когда-то мой участок был, ностальгия, то да сё…

Помнится, именно в этом кабинете меня Захарова, не к ночи будь помянута, сучка, и поцеловала… И башню сорвала напрочь, себе. Да и мне тоже, как выяснилось.

Сом выглядел груженым, как самосвал, что и понятно в конце рабочего дня, но мне обрадовался, настойчиво пригласил в гости.

А я и пригласился. Все равно планов никаких, мыслей — и того меньше. Не домой же топать, в холостятскую берлогу, в холодную койку?

Раньше бы у меня такой вопрос вообще не встал. Нашлось бы, кому согреть усталого путника после долгой дороги.

Но в последнее время, особенно, после некоторых печальных событий, мне почему-то не до разномастных утешалок стало.

Причем, настолько эта сторона жизни выпала из системы координат, что только с утра сегодня пришло в голову прикинуть, сколько у меня секса-то не было… И выяснилось, что по моим меркам — дохренища. Неделю, а то и больше.

В другое время я бы заморочился тут же поиском лекарства от депрессии, но сейчас… Не хотелось. Тем более, что я точно знал, чего мне надо. Какого рода лекарство.

И где оно, лекарство это грудастое, таскается.

Сегодня, например, с Карасем умотало на конференцию какую-то для блатных и высокопоставленных погон. По хорошему, Карасю бы туда зама своего водить, Кнута, но хер там. Не заслужил Кнут. Рожей не вышел. И фигурой тоже.

А вот Захарова, мать ее, всем вышла.

Вот как вышла в обед из здания, пристроила свою жопку в служебный мерс Карася, так и не видел ее никто больше…

И чего она там, на этой конференции, где сплошь папики с пузами и погонами генеральскими, делает столько времени, даже думать не хочется.

А не думать — не получается.

Вот и выходит, что мозг от такой полярности задач: думать — не думать, скоро перегреется и начнет плавиться, как сыр в бутерброде.

Так что надо отвлечься, да. И чужие проблемы — идеально просто.

— Давай, говори, что случилось, — давлю я на Сома, и тот, повздыхав, выдает грустно:

— Риска моя… Ушла…

Я давлюсь сигаретой, таращу глаза на приятеля, не веря ушам своим. Как это — ушла? Куда? Они там чего, ебнулись, что ли?

— Вы там чего, ебнулись, что ли? — озвучиваю я свои мысли, и Сом кривится.

— Не совсем… Верней, совсем, но… Блять…

— Погоди… — осеняет меня, — если помню, она у тебя беременная?

Сом уныло кивает.

— И рожать скоро?

Опять кивает.

— И че произошло?

Пожимает плечами, выводя этим меня из себя.

— Да ты че за китайский болванчик такой тупой? — повышаю я голос, и даже на время забываю о своих невзгодах. Да чего там мои невзгоды по сравнению с этим эпичным пиздецом? — Ты сказал ей что-то, что ли? Куда она ушла?

— К отцу… — вздыхает Сом, — сегодня утром… Мы… Короче, поругались чуть-чуть… Слово за слово, ну и… Я ушел в ванную, возвращаюсь — а ее нет… Только сообщение на телефоне, что она уехала к отцу. И что я — мудак.

— Это она права, да, — киваю я, — и ты чего? Не поехал за ней, что ли?

У меня в голове не укладывается, что Сом мог просто так отпустить беременную жену в истерике куда-то одну. Как бы они ни поругались, но это зашквар.

— Поехал… — морщится Сом, — но за ней длинный же приехал, подсуетился, скот… Брат ее, Игореха. Я потом глянул по истории звонков: пяти минут не прошло, как свою гребанную мыльницу уже у моего подъезда пристраивал… Караулил он ее, что ли?

— Ну так поехал бы к ним.

— Я поехал. Охрана не пустила. Вот, вечером с ордером пойду.

— С каким?

— На обыск, ебать! — злится Сом, — не тупи уж так сильно, Федот! Кто меня туда пустит с ордером-то? Ты же в курсе, кто ее папаша?

Киваю. Известная личность, да. Крутой мужик, такой запросто этот ордер в жопу ордероносцу запихает…

— Так полезу, по старинке… — добавляет Сом, прищурившись задумчиво, — тут, главное, поняшку мою найти… А там уж я уговорю…

— А из-за чего поругались-то?

— Она мне бутеры приготовила, а я не стал их жрать…

— Чего, вообще несъедобные? — я не удивляюсь, в курсе, что его жена, ко всем своим достоинствам, еще и готовить не умеет совершенно.

— Абсолютно, блять, невозможно жрать…

— Ну, мог бы перетерпеть…

— Так я и терпел… А тут просто откусил чуть-чуть и сказал, что потом доем. А она увидела, как я его под столом Шарику скармливаю… И обиделась… Раскричалась, а я думаю, ну пусть покричит, успокоится, мириться будем. И пошел бриться… Дурак…

— Дурак, — соглашаюсь я, — кто же обиженную бабу одну оставляет?

— Бля, молчал бы уже, казанова, — кривится Сом, — сам язык распускаешь тогда, когда его надо в жопу засунуть, а тут еще и умничаешь…

— Да чего я такого сказал-то? — искренне возмущаюсь я, опять возвращаясь к своим баранам. верней, к одной белокурой овечке, вымотавшей мне все нервы и сожравшей весь мозг. Целую неделю мимо ходила, дрянь такая, нос воротила, делая вид, что не такая, и что у нас вообще нихера не было… А меня еще дежурить поставили как раз, вообще не мог отловить сучку и поговорить, выяснить, что она имела в виду… Ну вот нормально это, а?  — Она же в самом деле так делала! Она же реально мне прохода не давала! И в любви первая призналась, еще в восемнадцать! И вот сейчас, когда я согласился, она…

Я задыхаюсь от возмущения и теряю связность речи.

— Вот смотрю я на тебя, Федот, — щурится с насмешкой Сом, — ты, вроде,  вменяемый мужик… Чего ж такую хуйню-то несешь? Ты напрямую сказал бабе, что она за тобой бегала, унизил ее этим. Не догоняешь, что ли?

— Но ведь это правда!

— Да кому, к херам, интересна твоя правда? Ты дурак, совсем,  что ли, баб не знаешь? Не умеешь разговаривать? — повышает голос Сом, — она никогда не признается, что за тобой бегала! Даже если это так! Для нее это — пиздец, зашквар! Она же принцесса! Каждая из них — гребанная принцесса, которая хочет, чтоб ее на руках носили и добивались! А ты ее распечатал, зверски, как полный моральный урод, а потом еще и лениво позволил с собою быть! Ни одна баба этого не выдержит. Если она не мазохистка, конечно!

— И чего? Мне нельзя было ей вообще про такое говорить? Да че за бред?

— А это не бред называется, Федот, — вздыхает Сом, неожиданно сдуваясь и вытаскивая из моей пачки сигарету, — это называется, отношения, мать их…

Я совершенно искренне не понимаю логики, и собираюсь об этом заявить, но в этот момент звонит телефон Сома, он берет трубку, слушает… И бледнеет так, что я, глядя на него, сам пугаюсь до немоты.

Глава 17

— У меня там жена!

Сом выглядит совершенно невменяемым, рвется вперед, стремясь обойти монументальную фигуру медсестры из приемного покоя роддома. Безуспешно. Такую только трактором сдвигать… И то вряд ли.

Я не мешаю, просто стою чуть в стороне, ощущая себя нереально глупо. Вот не бывал раньше в роддомах, как-то бог миловал. И тут бы пронесло, но Сом после получения оглушительной новости, что его радужная поняшка умотала из родительской обители прямиком в больницу, побледнел настолько сильно, что я чуть было ему самому скорую не вызвал. Вот бы прикол был!

Два придурка в одной больничке.

Одна в роддоме, а второй — в терапии! Или куда там сердечников возят? Не знаю. Тоже как-то бог миловал от этой информации.

Нормально разговаривать Сом не мог, но у меня имеется опыт допроса невменяемых пациентов, так что выяснил причину такой неадекватной реакции.

Ну и пришлось везти этого придурка к роддому. Не отпускать же его одного за рулем? С такими бешеными, мало что соображающими глазами, Сом влегкую мог и не доехать до роддома. А зачем мне минусы в карму?

Смотрю, как Сом, по-прежнему от шока не складывающий нормально слова в предложения, пытается прорваться в недра истинно женского мира, и думаю, что у меня,  после сегодняшнего,  вся карма в плюсах должна быть. И определенно что-то хорошее случится. Может, даже Захарова даст еще раз. Или не раз. Или много-много раз…

Воодушевленный мыслью, что все воздастся по заслугам, решаю стать для вселенной самым лучшим мальчиком, подхожу к медсестре, никак не желающей пропускать Сома к его поняшке, машу у нее перед физиономией корочками, потому как свои Сомик предъявить или не догадывается или тупо не забрал с собой, когда с работы выносился на реактивной скорости:

— Полиция. Пропустите.

— Без бахил и шапочки не пущу! — не впечатляется она, — хоть Господь Бог!

— Да где их взять-то? — рявкает Сом, да так громко, что даже я подпрыгиваю.

— В аптеке, — сурово отвечает медсестра.

— А где аптека?

— На улице, через дорогу!

— А-а-а-а!!!

И только я хочу сказать, что сейчас сгоняю, пусть подождет, как на сцене театра появляются новые лица, а именно родня драгоценная Сомовская.

Отец и сын Солнечные. Игори.

Они топают слаженной командой прямо к медсестре, предусмотрительно одетые во все необходимые девайсы.

— Пропустите, у меня там дочь, — сухо и властно командует Солнечный-старший.

— Только близкую родню, — отвечает вообще не впечатленная тоном Солнечного медсестра. У меня в этот момент ее несокрушимость прямо уважение вызывает. Цербер какой, надо же!

— Я — ее отец, — повышает голос Солнечный, — куда уж ближе?

— У нее муж тут рвется. Его пропущу, если будут бахилы, шапочка. И флюрография свежая!

— А-а-а-а, блять!!!

Н-да… На Сомика страшно смотреть в этот момент.

Мне даже как-то не по себе…

Думаю о том, как именно сейчас буду утаскивать отсюда этого невменяемого придурка, потому что, если бахилы и шапочку еще можно достать, то вот свежую флюшку…

И тут он жестом фокусника достает из внутреннего кармана пиджака паспорт, а в нем… Бумажка с синим больничным штампом!

— Вот! — рычит он, — свежая! Я готовился! Это… Как его… Роды… Партнерские! Вот! Пустите! Она там одна, она боится!

— Бахилы, — несгибаемо командует медсестра, внимательно изучив бумажку с флюрографией, — шапочка.

Сом поворачивается к отцу и сыну Солнечным… И я вижу, как Игореха молча стягивает с башки шапочку и бахилы с кроссовок. И отдает это все Сомику!

Учитывая, что они сегодня, наверняка, много чего друг другу мысленно, а может, и не мысленно, нажелали, поступок прямо вызывает уважение.

Сом без звука натягивает на себя все недостающие детали, и медсестра молча отходит в сторону:

— Налево, вторая дверь. — Коротко инструктирует она его уже в спину. — Ее еще наверх в родзал не отправляли, не торопись.

Не уверен, что Сом слышит хоть что-то из сказанного, так быстро он пропадает из поля зрения.

— И чего торопиться? — бормочет медсестра, спокойно отходя к своему посту, — все равно еще ночь ей ходить…

— С чего вы взяли? — Солнечный-старший холодно и недовольно сдвигает брови, внимательно изучая совершенно невозмутимую женщину.

Она смотрит на него с усмешкой.

— С того, дедуля будущий… С того…

— Дикость какая-то, средневековье… — бормочет Солнечный-младший, отходя в сторону и с выдохом опускаясь на лавку, — приметы всякие бабские… Ненаучно…

— Наука — не всегда панацея, сынок, — уже вполне миролюбиво отвечает медсестра, — есть еще и опыт. Так что идите-ка отсюда, родственники и сочувствующие. Утром приходите, часов в восемь примерно…

— Нет, мы подождем, — сухо отвечает Солнечный-старший, отходя к двери и доставая телефон, — Ларионович? Как оно? Слушай, помнишь я про дочь говорил… Да… Да, вот буквально час назад… Хотел бы, чтоб ты посмотрел… А, ты на смене? И что? Да?... Хорошо… Хорошо… Да как тут не волноваться… Да… Буду ждать…

Он убирает телефон, поворачивается к сыну:

— Все хорошо, Ларионович на смене, оказывается. Раиса пока внизу, ее опрашивают. И этот… Уже там.

Последнее говорится с неудовольствием, и мне становится слегка обидно на Сомяру. Он же нормальный парень,  переживает сильно. Ну, поссорились, бывает…

Наверно, что-то на моей роже такое проскакивает, потому что Солнечный-старший смотрит на меня и выдает, все так же холодно, с угрозой даже:

— Если из-за этого полудурка у моей дочери будут проблемы со здоровьем…

— Пап, хватит уже, — вздыхает Солнечный-младший, — Риска у нас сама хороша. Накрутила себя, а с чего? На пустом месте же… Ее жратву только свиньям кидать, ты же знаешь… А он еще долго терпел…

— Памятник ему за это поставлю! — рявкает Солнечный-старший, и в этот момент становится совершенно очевидно, что он на грани, едва сдерживается, — посмертно!

— Так, мужчины, — вмешивается абсолютно спокойная медсестра, — на выход. У меня еще одна скорая с роженицей. Не мешайтесь тут. Идите отдохните, а утром позвоните. Или вам позвонят.

В дверях и в самом деле появляется пузатенькая молоденькая цыганка в сопровождении, судя по количеству народа,  всего табора, и в помещении тут же становится шумно.

Я переглядываюсь с отцом и сыном Солнечными, и мы, найдя понимание хотя бы в этом вопросе, синхронно покидаем больницу.

На крыльце я немного выдыхаю, только теперь понимая, что, оказывается, ехал за рулем под градусом, на чужой тачке и без прав. Н-да, не сильно я , похоже, отличаюсь от Сомяры, тоже башка отрубается в шоковой ситуации. Хорошо, хоть гаи нас не тормознули. Понятно, что отбодались бы, но потерянное время… Да и вообще, неправильно это, пользоваться служебным положением. Папа не оценит.

Ладно, обратно, значит, придется такси…

— Предлагаю что-нибудь выпить, — неожиданно говорит Солнечный-старший, глядя на нас с Игорехой, — не знаю, как вам, а мне необходимо снять стресс.

Прислушиваюсь к себе и понимаю, что старшее поколение право.

Стресс в наличии.

И его определенно требуется снять.

Глава 18

Через пятнадцать минут, развалившись в вип-кабинете одного крайне пафосного закрытого клуба, я задумчиво кручу в пальцах пузатый бокал с  восемнадцатилетним маккалланом и думаю, что если так снимать стресс постоянно, то я не против стрессовать… Красиво живет Игорь Солнечный-старший, ничего не скажешь…

Представительский мерс с водителем, узнающие в лицо постоянного гостя каменномордые охранники на входе в супер-элитное заведение и ласково здоровающиеся с нами официанточки в обтягивающих белых блузках. Роскошь, не напоказ, а такая, очень не пафосная и  очень правильная, идеальные диваны, идеальный виски, идеальная закусь… Что надо сделать, что так стресс снимать на регулярной основе? Еще раз сопроводить зеленого от волнения Сомяру в роддом к рожающей Поняшке? Да не вопрос! Дайте два!

Я смотрю на сидящих напротив отца и сына Солнечных, очень похожих сейчас, особенно одинаковым напряжением на физиономиях.

Видно, что вискариком тут только я наслаждаюсь, а мужики на измене.

Оно и понятно, родная кровь там рожает, мучается…

Мне-то похер, если честно, и на Сомяру, и на его поняшку. Нет, чисто по человечески, я за них чуток волнуюсь, но все же это посторонние мне люди. Поняшку я вообще мало знаю, она с сестренкой моей, Алькой, тусит, а мы с мелкой не в одной компании. А Сом мне не друг, с которым в десны принято целоваться. Так, хороший приятель, можно по душам попиздеть под бутылку или бокал пива… Но не больше. Пока что.

Потому я сейчас тупо наслаждаюсь редкой возможностью выдохнуть в приятной компании и ловлю отходняки.

И вот еще бы не было в пустй башке навязчивой мысли звякнуть Захаровой и выяснить, принесла ли она свою жопку домой, или еще где-то  плавает в плохой компании Карася, то вообще все было бы зашибись.

Ловлю себя на том, что уже, практически, тянусь к мобильному, и с силой убираю лапы от экрана. Как баба, ей-богу! Нажрался, и теперь тянет позвонить той, кому я нихера не нужен…

Мысли как-то с приятных и расслабленных переходят в категорию крупного головняка, и я с горя опрокидываю маккаллан до дна.

Старший Солнечный смотрит на это дело с легким осуждением, но молчит. А младший, не выработавший еще  каменной сдержанности своего папаши, ржет:

— Тебе, Вовчик, только элитное пойло и хлестать. Что, по ментовской привычке лупишь все, что горит? Так давай я тебе спецом незамерзайку закажу. Тебе-то похер, чем гаситься.

— Игорь, — одергивает сына Солнечный-старший, — не до зубоскальства сейчас.

Он выдыхает и выжирает свою дозу маккаллана до дна, совсем, как я только что. И сразу становится понятно, что мужик сильно переживает. Прямо очень сильно.

Игореха это тоже сечет, потому что тут же утухает, бормочет примирительно:

— Да все нормально будет, ну ты чего, пап? Она молодая, здоровая… Все же проверено… И Ларионыч на смене…

— Я уже потерял вашу мать, — коротко отвечает Солнечный-старший, — там тоже все было штатно.

Мне сразу становится понятен дикий тремор Солнечных. Пожалуй, я бы тоже на измене сидел, если б такое в анамнезе имелось.

Почему-то наблюдать за ними становится неловко, словно за чем-то очень личным, болючим подглядел, потому отворачиваюсь и смотрю вниз, на трясущих титьками гоу-гоу.

Надо сказать,  что вип-кабинка — это не закрытое помещение, где гости тупо пялятся друг на друга и пиздят о делах. Ну, или трахаются, хотя на мой взгляд, это дикий изврат, снимать для секса настолько дорогое помещение. Даже номер в пятизвездочном отеле будет дешеле. Да и попасть туда не в пример легче. Здесь же, пока шли, по крайней мере, пять постов охраны насчитал. И наверняка камерами все утыкано. Владелец клубешника — тот еще параноик, похоже. Или гости приходят очень интересные… Или и то, и другое одновременно.

Здесь, в випе, есть возможность наблюдать за всем, что происходит в клубе. Внизу — танцпол, но такой, своеобразный. Там нет прыгающих бессмысленно макак, но зато очень много красивых до охерения девочек, крайне сексуально извивающихся под томную клубную музыку. Смотреть приятно и, подозреваю, что можно в любой момент любую из девочек забрать с собой. Не зря же они тут,  как на подбор. Типа, такой элитный бордель самого высокого уровня.

Думаю, что среди этого супер-мяса встречаются и просто гостьи, но их не особенно много. На некоторых девочках прикольные портупеи и ошейники разных цветов. Наверняка, это что-то значит, но выяснять нюансы сейчас мне кажется неправильным.

Солнечные волнуются за единственную, похоже, самую главную женщину в их жизни, а я тут про цветовое разнообразие ошейников… Не особо умно будет.

Потому просто смотрю вниз, изучаю, так сказать, ассортимент, без всякой цели, потому что такие девочки мне мало того, что не по карману, так еще и нахер не нужны. Не люблю проституток. Ничего личного, просто отголоски прошлой работы, когда приходилось часто сталкиваться. Так что про несчастную судьбу и некуда деваться наслушался до блевоты. И давно уже пришел к выводу, что этот род деятельности, за исключением совсем малого процента, личный выбор каждой. Кому-то легче зарабатывать на жизнь, раздвигая ноги, а кому-то — моя полы в подъездах. Каждый выбирает для себя, как говорится.

И потому на элитных девочек смотрю без особого интереса, отмечая про себя, что красивые, да, и двигаются, что надо… Но не стоит на такое.

А затем, среди этого разноцветья,  вижу ту, на которую стоит…

И моргаю даже, отказываясь верить увиденному.

Глава 19

Захарова умеет выделиться из толпы, ничего не скажешь. Всегда умела, дрянь такая. Даже когда мелкой засранкой была и бегала в толпе одинаковых замарашек,  как-то сразу отмечалось, что она — не такая, как все остальные. Что она — эксклюзив.

И вот сейчас, глядя, как она сидит в компании вполне знакомых рож и погонов, отчетливо понимаю, что сегодня этот эксклюзив будет не у меня.

Интересно, у кого?

У Карася, что так по-собственнически тискает ее за плечико, прямо хозяин вальяжный, рожа трескается от довольства, того и гляди лопнет.

Или у одного из городских депутатов, еще совсем недавно с плакатиков призывавшего к борьбе с коррупцией? Смотрю, в борьбе верх неприятель одерживает, судя по злачному местечку, где вход не для всех!

Или, может, у еще одного из сидящих за столом, усатого черта с золотыми печатками на толстых пальцах и повадками братка из девяностых? Я то время только в кино видел, и не думал, что вживую встречу. Мужику остро не хватает малинового пиджака! Прямо просится он тут, неполный букет!

На разнообразие букета работают две тощих длинноногих девки, пристроившихся по обе стороны от братка и дующих губы на Захарову.

Она, кстати, вообще себя отлично чувствует, судя по улыбке и расслабленной позе. А еще по тому, что лапу Карася не скидывает с плеча.

Эта лапа меня дико, до крови в глазах, бесит  и заставляет неосознанно подняться, не сводя взгляда с сидящей внизу компании.

Я забываю обо всем на свете, что, в принципе, вполне привычно, когда на горизонте появляется Захарова. Крест мой, блять. Проклятие.

Мне уже глубоко плевать, что Захарова в компании, причем, в компании моего непосредственного начальника. И что я сам не один тут, а с людьми. И что вокруг толпа народа. И совсем непростого народа, охрана тут на высоте и никаких разборок не потерпят…

Мне похер на это все.

Карась сжимает свои сосисочные пальцы на хрупком плечике Захаровой, наклоняется, что-то шепчет ей на ушко, и у  меня перед глазами кровь. Ох, сколько тут крови сейчас будет!

Отец и сын Солнечные, заметив нездоровую активность с моей стороны, тоже смотрят вниз, мгновенно распознают объект излишне пристального внимания, да я и не в силах этого скрыть, переглядываются.

А затем Солнечный-младший осторожно так, на правах ровесника, трогает за локоть:

— Федот… Ты остынь… Знакомая твоя?

— Угу… — хриплю я, не сводя красных глаз с лапы Карася на талии Захаровой.

— Неприятно, да… — соглашается Игореха, никаких вопросов больше не задавая, а затем аккуратно кладет ладонь мне на плечо, — здесь нельзя разборки… Ты же понимаешь? Вынесут вперед ногами.

— Понимаю…

Нихуя не понимаю. Пойду сейчас вниз и…

— Ты посиди… Выпей, вот… Пап, глянь, кто это? Раньше были тут?

Солнечный-старший встает, смотрит на компанию внизу, щурится недобро:

— Вагонов… Хм-м-м… А вот второго не знаю. Кто пустил, интересно?

— За бабки куда угодно пустят, — внизу Карась наклоняется еще ниже и пялится в вырез блузы Захаровой, а я скриплю зубами.

— Только не в мое заведение, — холодно бросает Солнечный-старший и нажимает дозвон на телефоне.

В этот момент Карась приглашает Захарову танцевать, и мне становится вообще похер на то, что у отца Игорехи такой прикольный дополнительный бизнес. Не особенно законный для правильного госчиновника.

— Виктор, зайди во второй вип, будь добр.

В голосе Солнечного-старшего мороз такой силы, что кажется, в комнате марево дрожит.

А мне похер. Мне жарко.

Там Захарова внизу. Танцует, мать ее.

Перетаптывается на одном месте с Карасем. А лапы-то у него не на талии! Ниже! Вообще ниже! Какого хуя???

— Ты не горячись, Федот, — тихо и убедительно говорит Игореха, — никто ничего ей не сделает… Тут с этим строго…

— А если… — у меня голос срывается на хрип, — а если уже… Сделали…

— Брат… — вздыхает Игореха, — мне жаль тогда. Но бабы… Понимаешь, тут ни в чем нельзя быть уверенным.

— Мне похуй.

— Оно и видно. Челюсть расцепи, а то зубы в пыль искрошишь.

— Пошел ты…

— Не, я пока тут постою. Сейчас отец Витьку будет утюжить, лучше под стрелой не стоять…

Внизу Захарова, натанцевавшись, идет обратно к столику. Лапа Карася , как приклеенная, держится на ее заднице. И меня начинает тошнить.

То есть, вот оно как, да?

Попробовала меня, удовлетворила свои фантазии подростковые, или что там у тебя ко мне было… И все? Нахуй с пляжа? Нет, понятное дело, что я не настолько перспективная кандидатура, как начальник отделения. Может, она про меня в курсе, кто папа, но не дура же. Видит, что я по карьерной лестнице не скачу и папиных целительных пинков в зад не получаю. Так что не особо перспективный в этом направлении.

Потрахаться сладко, а чего бы нет?

А вот дальше уже можно и обретенное преимущество использовать…

И я хорош, урод.

Ворота раскрыл, заходи, кто хочет!

Но кто же знал, что она до сих пор ни с кем… Что меня ждала? Ждала ведь! Не верю, что за все время учебы у нее не было возможности! Только если все вокруг внезапно ослепли и с ума сошли. Но это тухлый вариант.

Я видел, как Захарова влияет на мужиков, у ста процентов начинают непроизвольно течь слюни же! При одном только взгляде!

Если б захотела, то давно бы уже все получила. И даже больше. Но не хотела. Меня хотела, дрянь упертая.

Вот как тогда, еще в восемнадцать, проявила себя, так и перла, стиснув зубы, к цели.

Ну хорошо, доперла… А дальше что? Почему тормознула? Почему нахуй послала? После такого упорства? Что случилось-то? Неужели Сомяра прав? Неужели тупо обиделась? А мне что делать?

Вот конкретно сейчас что делать-то?

Невозможно же смотреть!

Сверху мне прекрасно видна вся компания. И Захарова, с ее светлыми волнистыми волосами, в строгой блузе, охренительно обтягивающей грудь, словно яркая звездочка в мельтешении пустых огней.

Оторвать взгляд нереально.

За моей спиной что-то происходит. Кажется, Солнечный-старший чем-то недоволен и сейчас жестко отчитывает своего подчиненного. Игореха стоит возле меня, судя по всему, пытаясь контролировать, чтоб башню окончательно не снесло, и цедит вискарик.

А я смотрю, как Захарова кокетничает с Карасем. И изо всех сил пытаюсь себя убедить, что это не мое дело.

Что это — ее выбор.

И что я — не тупой неандерталец, один раз переспавший с бабой и решивший, что она теперь ему принадлежит.

Я — нормальный, самодостаточный мужик, и не собираюсь до такой степени сходить с ума, чтоб идти вниз и выяснять у вполне нормально и спокойно сидящих людей, какого хера один из них тискает женщину. Чужую женщину. Не мою. Не мою, блять!

— Сергей пусть зайдет, — холодный голос Солнечного звучит фоном. Похоже, кадровая чистка в разгаре.

Наверно, такие братишки, застрявшие намертво в девяностых, тут не должны появляться, очень уж заведение специфическое… И, похоже, одно из самых лучших в городе, потому появиться тут престижно. Вот эта разношерстная компания и приплелась сюда. Но вообще странно: я понимаю, почему Карась сидит с депутатом Вагоновым, там, похоже, рука руку моет. Но что тут еще один участник банкета делает? Кто он  такой?

— Их выставят, что ли? — спрашиваю я у Игорехи, но больше для порядка, чем из интереса.

— Нет, скорее всего, — пожимает плечами Игореха, — просто будут приглядывать. Ну и Витька, конечно, пистон словит. И Серега, начальник охраны, тоже… Кто-то из них проморгал. Отец этого так не оставит…

За спиной начинается жесткая разборка, но интонации не нервные, а мерзлые. Умеет папаша Солнечный голосом давить, прямо даже жалко ребят становится. Это мне похер, у меня свой умелец в семье имеется. Мы с Мишкой иммунитет к умеющим давить мужикам с детства приобрели.

Игореха, похоже, тоже не сильно впечатляется, больше на расслабоне.

А затем у Солнечного-старшего звонит телефон, и все замирает.

Даже музыка становится едва слышной.

— Да? — слышу ровный голос Солнечного, — да. Я понял. Да. Спасибо.

Он отключается, смотрит на нас с Игорехой, повернувшихся к нему… И неожиданно широко и с облегчением улыбается:

— Раиса родила. Девочку.

Игореха рядом испускает восторженный вопль, кидается к отцу обниматься.

И я, глядя на них, невольно начинаю улыбаться.

Надо же, Сомяра стал папочкой… Надо будет чего-нибудь такое стебно-душевное ему написать. И Немому звякнуть. Хотя, он наверно в курсе. Его Сомяра давным давно в крестные застолбил.

Пока я скалюсь, на пару мгновений позабыв про Захарову и подключившись к общему несознательному праздничному веселью, отец и сын Солнечные прекращают обниматься и развивают бешеную деятельность.

— Игорь, поехали к роддому, — командует Солнечный-старший, и я проглатываю замечание, что они там в ночи никому нахер не упали. Хотят — пусть едут. Может, Сомяру из обморока выведут.

Солнечный тем временем переводит внимание на подчиненных:

— Вам повезло, внучка вовремя вмешалась. За столом приглядывать. Свободны.

Директор заведения и начальник службы безопасности исчезают из кабинета с дикой скоростью, только ветер свистит.

— Ты с нами? — спрашивает Солнечный, повернувшись ко мне, но я мотаю головой.

Нет уж, без меня там дальше.

Я и без того чересчур активно поучаствовал…

— Хорошо, — кивает Солнечный-старший и выходит за дверь.

Игореха задеживается, смотрит на меня выразительно:

— Не сходи с ума, — говорит он, — это всего лишь баба.

Дверь за ним закрывается, а я остаюсь стоять, задумчиво пялясь на ополовинный бокал с вискарем.

Да, ты прав, приятель… Это всего лишь баба. А значит вести себя с ней надо соответственно…

Я допиваю залпом стакан до дна и выхожу за дверь.Девочки, я вернулась, перезагрузка пошла на пользу) На выходных продолжим) Спасибо вам за ваше терпение и ожидание!

Глава 20

Внизу толпа становится все гуще, меня прямо на танцполе перехватывает какая-то наряженная в кожу и кошачьи ушки девка, трется задницей, обвивает узким, змеиным телом.

Мне хочется отшвырнуть от себя приставучую местную фауну, явно ошибшуюся адресом и принявшую меня за богатенького мажорчика, но это не так-то просто. У девки цепкие коготки и на редкость подвижный хвост, она крутится, изображая из себя то ли Пенелопу времен “ От заката до рассвета”, то ли Женщину-кошку.

Машинально кладу ладони на обтянутые латексом бедра, двигаю ее в сторону, пытаясь пройти к выходу.

Потому что задрало это все, вот реально.

И Карась, с его слюнями на роже шаловливыми ручонками, и Захарова, с ее явным поощрением этих ручонок на собственной жопе.

На мгновение прикидываю, насколько я бы выглядел дебилом, если б, забыв про все, пошел к столику выяснять отношения… И в голове мутнеет от злости. На себя, мудака, естественно. Потому что, кроме себя, винить было бы некого.

Но хорошо, что мозг врубился, не зря отец с самого детства словами, собственным примером, а иногда и через подзатыльники, вдалбливал понимание того, как должен вести себя нормальный мужик.

Вдолбил, похоже.

Потому что голова явно вовремя включилась, и даже выпитое не заставило ее улететь в космос от ярости.

Потому я иду домой, а Захарова идет нахуй.

Теперь уже окончательно и бесповоротно.

Пытаюсь следовать ранее намеченному плану, то есть, двигаться в сторону выхода, но местная кошка, почему-то решив, что мои лапы на ее заду — охереть, какое поощрение, с готовностью поворачивается ко мне лицом и просто запрыгивает, цепляясь бедрами за талию.

Ебать!

От внезапности нападения чуть шатаюсь и на автомате, чтоб не упасть вместе с этой обезьяной под ноги резвящейся толпе, подхватываю ее под задницу.

— Ты охерела, блять? — рычу в размалеванное лицо, — ты че творишь? А ну спрыгнула с меня, макака!

У девки совершенно поплывший взгляд, она явно не понимает, что я говорю, в своем мире уже находится.

Улыбается, тянется намазанными губами к лицу.

Фу, блять!

Едва успеваю увернуться, силиконовые губы мажут где-то в районе шеи, а я внезапно понимаю, что на нас смотрят.

Смотрит.

Оказывается, я изображаю баобаб с висящей на нем мартышкой совсем недалеко от дивана, где Захарова петтингом с Карасем занимается.

И в данный момент она сильно отвлечена от основной цели. Ярким зрелищем.

Ловлю ее неожиданно злобный хищный взгляд на себе, автоматически прикидываю всю картинку вместе с рамкой, так сказать…

И получается занимательно, конечно.

Получается, что мы тут с кошкой не боремся за место под солнцем, как я искренне планирую и чувствую, а прелюдию перед качественным трахом исполняем.

Кошка тискает меня, вьется, бедрами тверк танцует, давая нехилую такую нагрузку на мою поясницу и ноги, пытается облизать.

А я не то, чтоб активно уворачиваюсь. В смысле, головой ее об пол не херачу за нахальство.

Хотя, не скрою, желание такое имеется.

Но папа меня все же воспитывал мужиком. И у этого есть свои минусы. Бабу, даже пьяную и такую жуткую, бить не могу.

Захарова, забыв про упавшего в ее сиськи Карася, смотрит на меня, щурится злобно и насмешливо, машинально вскидывает подбородок, поджимает губы.

Я эту мимику в полумраке очень отчетливо читаю  и охреневаю от наглости. Захаровской, естественно. Какого хера она на меня так пялится? Какое она вообще моральное право имеет на это, учитывая обстоятельства и язык Карася, недавно побывавший у нее в ухе?

Нет, все же у баб никакой логики и в помине не найти.

Всю неделю бегает от меня, с Карасем плавает, позволяет ему… Блять, не думать, чего она там ему позволяет, а то папа расстроится, что не до конца мужиком воспитал.

Короче, Захарова ведет себя, как самая натуральная дрянь.

Это мне надо на нее так смотреть!

А ей краснеть и стыдиться!

И ни в коем случае не наоборот!

Злоба, затухшая было, переплавившаяся в холодную ненависть, которой только эта гадина и заслуживает, теперь с новой силой мчится по венам, ударяет в голову, и я делаю то, чего раньше никогда бы в жизни не сделал.

Скалюсь похотливо прямо в лицо Захаровой и поощрительно тискаю кожаную жопу кошки.

Та, радостно взвизгнув, тут же принимается скакать на мне с удвоенной энергией, тереться промежностью о мой пах, пытаясь пробудить там жизнь.

— Ох, ты какой горячий… — прокуренным голосом хрипит она, нацеливаясь опять присосаться к моей шее, словно голодный вампир, но я предусмотрительно держу ее на расстоянии. До такой степени я все же не рехнулся, чтоб снова подставляться под тошнотные облизывания, — сильный, сексуальный… Ты же из випа? Пошли обратно, я тебе отсосу.

Блять, сейчас стошнит.

И, судя по выражению лица Захаровой, не только меня.

Она не выдерживает нашего безмолвного поединка взглядами, что-то коротко говорит Карасю и резко встает.

Он тоже поднимается, выпускает ее из-за столика, по дороге мягко трогает за талию, что-то говорит на ушко…

Сука, у меня руки сводит прямо на латексной заднице Женщины-кошки!

— Ай, малыш! — пищит она, пошло хихикая, — такой сильный… Синяки будут…

Я не слышу ее. Я за Захаровой наблюдаю.

Она криво улыбается Карасю, кивает и выходит из-за стола.

Смотрю, как светлая макушка двигается в сторону туалетов, выдыхаю и избавляюсь наконец-то от балласта.

Резко скинутая на пол кошка шипит удивленно, но мне глубоко похуй на ее возмущение, у меня есть цель.

И эта цель только что зашла в бабский туалет.

Торможу возле, пытаясь прикинуть, как дальше действовать, оглядываюсь.

В заведении этом я не был, где тут что, понятия не имею.

— Простите, Владимир Викторович, — меня деликатно трогает за рукав непонятно, как оказавшися прямо за спиной здоровенный мужик в строгом костюме. Смотрю на него, узнавая одного из тех, кого совсем недавно раскатывал на молекулы  в випе Солнечный-старший. Начальник охраны, Сергей, кажется. — Игорь Геннадьевич оставил на ваш счет распоряжения…

Не понял, какие еще распоряжения? И, главное, когда успел-то? Он же в роддом, к дочке и внучке торопился?

— Он предположил, что у вас может случиться… — Сергей делает небольшую паузу, многозначительно дергает бровью, — приватный разговор… У нас здесь есть для этого отдельные помещения… Вот тут, через дверь. Этот кабинет оставлен за вами до утра.

И, пока я перевариваю информацию, Сергей добавляет:

— Игорь Геннадьевич настоятельно просил передать, что все разговоры лучше проводить именно в приватных зонах, а не в вип-кабинках. И тем более, не в общем зале или на танцполе. Там атмосфера не подходящая…

Сделав мне таким образом внушение, суть которого сводилась к тому, чтоб я не дурил, не терял голову прилюдно и не портил репутацию заведения никому не нужным скандалом, а выяснял отношения с женщиной наедине, Сергей удаляется.

И очень вовремя, потому что дверь в женский туалет открывается, и я делаю шаг вперед, заступая дорогу Захаровой.

У нее чуть красные, безмерно удивленные и безмерно красивые глаза, в которых мгновенно пропадает растерянность и удивление и проявляется , словно на лакмусовой бумажке, злоба.

Но мне похер на этот калейдоскоп, я молча хватаю Захарову за руку и, не дав опомниться, волоку в указанном направлении.

И да, что-то мне это уже напоминает…

Из недавнего.

И, если будет тот же результат, то я вообще не против.ДРУЗЬЯ, СКИДКА 30%, МАКСИМАЛЬНАЯ ДЛЯ ЭТОГО САЙТА, СЕГОДНЯ НА МОЙ ДИНАМИЧНЫЙ, СМЕШНОЙ, ГОРЯЧИЙ РОМАН ПРИСТРОИТЬ КОЛЯНА! ЧЕТЫРЕ ОЧЕНЬ МИЛЫХ ФЕЕЧКИ РЕШАЮТ, ЧТО ОДНОМУ БЕЗБАШЕННОМУ КОЛЯНУ СЛИШКОМ ЛЕГКО И ВЕСЕЛО ЖИВЕТСЯ НА ЭТОМ СВЕТЕ. И РЕШАЮТ ЖИЗНЬ ЕМУ ЧУТЬ-ЧУТЬ УСЛОЖНИТЬ... И МНЕНИЕ САМОГО КОЛЯНА НА ЭТУ ТЕМУ ФЕЕЧЕК, ЕСТЕСТВЕННО, НЕ ВОЛНУЕТ))))КНИГУ СЕГОДНЯ МОЖНО СКАЧАТЬ!В МОЕЙ ГРУППЕ ВК , В РАЗДЕЛЕ ВИДЕО, ВОТ ТУТ https://vk.com/video/@club192978518, ВЫ НАЙДЕТЕ ГОРЯЧЕЕ ВИДЕО ПО ЭТОЙ КНИГЕ! ВЕЛКАМ!

Глава 21

В випе все брутально: темная лофтовая мебель, кровать на железной раме, прикрученная к стене намертво. Над изголовьем приколочены какие-то девайсы странного и, честно говоря, настораживающего вида, над потолком свисают крюки, к которым явно что-то должно цепляться. И я не хочу выяснять, что именно. Или кто.

Хотя… За одно мгновение окинув обстановку комнаты профессионально цепким взглядом, моргаю, представив, как на эти крюки можно подвесить связанную Захарову… О-о-о-о… И рот ей кляпом, чтоб не орала… И не говорила ничего, что куда актуальней, блять!

Потому что в следущую секунду она раскрывает рот и выливает на меня ведро ледяной воды:

— Немедленно отпусти меня, урода кусок!

Тон ее холодный, вообще ни грамма заигрывания, и в глазах — жуть ледяная. Такая Захарова мне дико непривычна, несмотря на последние ее демарши, я как-то привык к тому, что на меня эти глаза кукольные пялятся с вполне однозначным выражением ожидания и голода.

Она, даже когда издевалась или нахер посылала, все равно что-то такое вертела в голове, похоже, я на интуитивном уровне улавливал…

А вот сейчас — вообще нихера подобного.

Жесткая, ледяная стерва, замерла в моих лапах, словно замерзла в одно мгновение.

И мне дико хочется ее разморозить, вернуть обратно ту зайку-наивняшку, пусть и фальшивую, но привычную. Мою Захарову хочу! Обратно! Пусть издевается! Пусть таскает меня по каждому дутому поводу! Главное, чтоб не было этой криозаморозки в тоне и лице! А то дрожь продирает же!

Не слушая Захарову, пытаюсь растопить ледяную статую привычными способами: тискаю, жадно дышу в шею, умирая от сладкого, такого дурманного ее запаха, сглатываю слюну, короче говоря, веду себя, как первоклассный маньячелло, поймавший в парке зазевавшуюся студенточку.

И очень , просто очень жду, когда же она выдаст мне желаемую реакцию: поплывет, растает, хоть чуть-чуть подастся ко мне!

А она — ни в какую, блять!

Никак не реагирует, стоит, злобно сжав губы, лед под моими ладонями, лед!

Но врешь ведь, знаю я твой лед! Сейчас я его в пламень…

Бац!

От удара в голове — россыпь разноцветных искр! И следом за первой — еще одна! И еще! И снова!

А потом у меня дыхание пропадает!

Хриплю, отваливаясь в сторону, падаю задницей на монолитную кровать, укрытую темным атласным покрывалом, хватаюсь за живот, пытаясь раздышаться и понять, что это, блять, такое было???

Меня так не выносил даже пропущенный от придурка-Немого удар правой! А он умеет быть неожиданным, чемпион херов…

И сейчас мне одновременно очень, просто очень больно и удивительно.

Понимание, что это меня так Захарова отоварила, как-то не сразу в башку проникает. Места ему не находится там, одна боль и удивление главенствуют.

Немного наладив дыхательную систему, вскидываю голову к двери, ничего особенного не ожидая. Уверен, что Захаровой там уже нет.

Дикая баба.

Надавала мне по печени и свалила, наверняка…

И в очередной раз ловлю волну удивления, когда вижу аппетитную невысокую фигурку, прислонившуюся к двери.

Моргаю, калибруя  ракурс.

Лицо Захаровой непроницаемо. А вот в глазах… Лед. Чего жы ты так замерзла, мелкая дрянь?

— Отдышался, товарищ капитан? — спокойно спрашивает она меня.

Я открываю рот и поясняю, что отдышался. В матерной форме поясняю, не особенно подходящей для женских ушей. Но Захарова у нас не женщина. Она демон в юбке. Надо же… Спас когда-то на свою голову, вытащил из дерьма… А она мне за это… Вот за что? Трахнул не так? Так, вроде, все так… Сказал слова не те после секса? Ну так, пардон, был не в себе. Извинюсь. Залижу обиду. В прямом смысле. Какого хера так себя вести?

— А теперь ноги в руки и пиздуй отсюда, — все так же жестко выдает мне Захарова.

И я опять теряюсь. Это кто у нас тут капитан-то? Кто старший по званию? Я или эта мелочь белобрысая?

Не охерела ли она?

Вопрос этот виснет между нами, так и не озвученный. Потому что озвучивается у меня другой. Незапланированный.

— А ты куда? К Карасю на член?

— Не твое дело, — коротко отрезает Захарова, чуть раздувая тонкие ноздри, и добавляет мстительно, — теперь.

— Вот как? — у меня в башке опять мутится, теперь уже от злобы, — уже попробовала?

— Мне еще раз тебе дорогу указать? — все так же холодно отвечает Захарова, — вали. Можешь эту кошку прихватить лишайную, чтоб не так обидно было.

— Ревнуешь? — мне очень хочется в это верить, да и удобный вариант для объяснения, почему это Захарова настолько с цепи сорвалась. Ревнует, дрянь! — Ну так я не гордый, давай с тобой так потанцую. Даже круче получится… Ты же знаешь…

Понимаю, что несу то, что не надо, что не прав по полной программе… И тормознуть себя не могу. Очень уж она меня опустила, неправильно это, когда женщина так мужчину опускает… Меня отец к такому не готовил, однозначно. И как нужно реагировать в этой ситуации, хер его знает.

Я не знаю.

Знаю только, что сейчас все делаю неправильно, но остановиться никак. Несет меня уже, как лося по гололеду. И копытам не на чем зацепиться.

По лицу Захаровой неожиданно пробегает какая-то странная гримаска, мимолетная, едва уловимая… Боль, отчаяние, обида? Или мне кажется? Определенно кажется, игра света просто, потому что в следующее мгновение она усмехается так незнакомо, очень по-взрослому, снисходительно и скупо, делает шаг ко мне, не глядя, опускается на стул, запрокидывает ногу на ногу…

И , надо сказать, смотрится в этом логове для извращенцев своей. Домина такая, властная сучка. Того и гляди скомандует: “На колени!”. И мне почему-то в этот момент думается, что я… Могу и встать… Для начала…

Но Захарова вообще не настроена играть, даже так жестко. Она смотрит на меня, вздыхает и говорит:

— Знаешь, товарищ капитан, ты можешь быть доволен. Ты своего добился. Очень сильно хотел меня отвадить от себя… Получилось. Молодец.

— Не неси бред, — кривлюсь я, — мы изначально были… Блять, чего я несу? Сопли какие-то… Ты себе напридумывала, соплюшка мелкая, а потом на мне все свои подростковые фантазии реализовывала. А я вообще не планировал ничего такого.

— Да… — кивает она, задумчиво рассматривая меня, словно экспонат в кунсткамере, одновременно удивленно и чуть брезгливо, — не планировал… И я напридумывала, ты прав. Просто в моей тупой жизни ты был самым светлым пятном. И ничего это пятно не могло… испачкать. Даже то, что ты гнал меня от себя. Даже твои многочисленные бабы. Даже твое рычание… Ты рычал, но я видела, что хотел… И я хотела. Мы оба получили то, что хотели, так?

— Не так!

— Так. Я, хоть и не девственница теперь, по твоей милости, но дурой никогда не была. И насмотрелась всякого. И умею отличать, когда мужчина реально смотрит и хочет трахнуть. Ты, товарищ капитан, херовый разведчик. Не умеешь прятать эмоции. Мне было сначала неприятно, что отталкиваешь, а потом… Потом стало интересно довести тебя до белого каления… И поиметь. По-моему, у меня все получилось, да?

— Но поимел-то тебя я…

— Продолжай утешать себя, товарищ капитан.

— Если ты все, что хотела, уже получила от меня, какого хера сейчас плакала в туалете? Кошка тебя расстроила? — я смотрю на Захарову, жадно, пытаясь опять уловить ту мимолетную эмоцию, что недавно мелькала на лице. Но Захарова — кремень.

Смотрит, усмехается.

— Я просто дым сигаретный не люблю, глаза слезятся, — поясняет она, — а насчет кошки… Нет, товарищ капитан, кошка меня не расстроила. Мне просто противно стало. И сейчас противно, что ты меня после нее касался. Блох боюсь подцепить. Так что ты иди, лови ее, но потом не забудь дезинсекцию вызвать. А за мной не ходи, у меня теперь новый интерес.

— Карась?

— Зачем мне Карась, когда есть начальник МВД области? — усмехается она холодно.

Я смотрю на нее, все еще не веря, все еще пытаясь найти в этой ледяной стерве ту искреннюю малышку Захарову, так отчаянно целовавшую меня в кабинете в свои восемнадцать. Ту страстную открытую девушку, так доверчиво отдававшуюся мне в свой первый раз… Ищу и не нахожу.

Все это — маски.

И та ледяная дрянь, что стоит сейчас передо мной, тоже маска?

— Не ходи за мной, товарищ капитан, — добивает она меня, — не обломится тебе больше.

Дверь хлопает, она уходит, а я остаюсь сидеть, тупо пялясь перед собой.

А затем встаю и выхожу.

Из кабиента.

Из клуба.

Нахер, как она и отправила.

Глава 22

На парковке меня окликают из стоящей чуть в стороне,  на стоянке для персонала,  черной тачки:

— Владимир Викторович! Игорь Геннадьевич настоятельно просил вас проводить.

Моргаю, пытаясь понять, о чем говорит незнакомый парень в костюме,  затем усмехаюсь. Папа Солнечный — продуманный тип.

Повезло Игорехе.

Или не повезло. Слишком продуманный. Хорошо, что мой не такой. Попроще, попонятней. Попредсказуемей.

Сажусь в машину, говорю адрес дома.

И еду, тупо пялясь в окно и переживая разговор с Захаровой. Отчетливо понимаю, что это конец.

Финал.

После такого я просто даже разговаривать с ней не буду. И она со мной тоже.

Отчего-то до боли жаль всего, в груди тянет. Главное, не было же ничего, кроме моего и только моего помешательства… А странным образом без этого пусто и тяжело.

Хочется курить, но Солнечный-старший не курит и, наверняка, не терпит дыма в салоне.

Потому просто дышу, пытаясь успокоиться.

Вот и все, Федот.

Так тупо.

Так нелепо…

Не хотел ведь влезать, какого хера все?

Закрываю глаза, вижу перед собой лицо Захаровой. Не такое, как сейчас, холодное, мертвенное, чужое, а то, что было, когда я брал ее первый раз, пьяный, злой, жестокий. Как она на меня смотрела! Как широко раскрыты были ее глаза! А в них…

Блять! Не может такого быть! Не может просто! Не верю!

— Эй… Погоди… — говорю я водителю, — давай в другое место!

Водитель, не задавая лишних вопросов, просто поворачивает в нужном направлении.

И через пять минут я уже стою у дома Захаровой и смотрю на темные окна ее квартиры.

Машина Солнечного-старшего уезжает, и я остаюсь один, в темном пустом дворе.

Оглядываюсь, реально только теперь понимая, где оказался, и бессильно валюсь на лавочку на детской площадке.

Ну вот не дурак ли? Какого хера делаю тут? Что хочу спросить?

У меня совсем нет никакой мужской гордости? Она послала, она все очень четко прояснила…

Ее глаза, темные, напряженные, доверчивые… Ее стон, первый, сладкий стон, в наш первый раз. Ее наивный взгляд в восемнадцать… Трахни меня, Федотов… Я тебя давно люблю…

Блять…

И я, дурак, это все проебал…

Мои дурные мысли разрывает трель телефонного звонка. Смотрю на номер. Тапаю на зеленую кнопку.

— Федот, у меня дочь родилась, прикинь? — голос Сома возбужденный, довольный и безмерно удивленный. Словно он до сих пор не верит в случившееся.

— Поздравляю, — говорю я, доставая сигареты и наконец-то затягиваясь с удовольствием. Выпускаю дым, смотрю в звездное небо над головой. Равнодушное такое. Сегодня ночью родился еще один человек… Одна маленькая песчинка в этом океане…

— Она… Знаешь, она такая… — голос на той стороне трубки странный, кажется, Сом в шоке, чуть ли не на слезе от умиления, — маленькая!

— Ну, оно и понятно, Сомяра, какой же ей быть, она только родилась…

— И… И красная!

— Это нормально? — уточняю я на всякий случай, потому как в анатомии новорожденных не силен.

— Да… Но я как-то… А мне еще ее подержать дали, прикинь, Федот?

— Ну, круто, че… — я думаю, что сам фиг бы взял что-то настолько хрупкое и драгоценное в руки. Страшно же, наверняка!

— А она на меня посмотрела… Федот, она прямо на меня посмотрела… Блин… Я чет не в себе, Федот, ты прости… Я Немому позвонил… А с ним же не поговоришь, он два раза бекнул, один мекнул… А больше мне, выходит, и некому… Мать с отцом, они… Черт… А она, знаешь… Она на меня похожа…

— Не повезло… — вздыхаю я, представляя себе мелкую девчонку с Сомиковской рожей… Н-да…

— Да блять, Федот! — искренне обижается Сом.

— Ну, может, выправится еще… — утешаю я его, —  мамашка-то у нее зачетная… Как она, кстати? Норм?

Не то, чтоб мне было сильно интересно, как себя чувствует Поняшка, да и явно у нее все норм, иначе Сом бы так не звонил, но почему-то спрашиваю.

— Да, все хорошо… Они спят сейчас… А я на крыльце роддома стою. Дышу.

— А счастливая родня была уже?

— Ага… Постояли под окнами и свалили праздновать. Риска устала, пару слов им муркнула в трубку и все. А в роддом их не пустили, естественно, тут такой кордон, хер проскочишь. Мне можно, я же на совместных родах, и мы палату выкупили, я могу находиться в ней все время, помогать, там… Блять, Федот, я несу какой-то бред… Ты меня прости, просто… Она, знаешь, посмотрела… и словно узнала меня. Серьезная такая, прикинь? И палец мой сжала. Она поняла, что я — ее отец, прикинь?

Я киваю, словно Сом может это увидеть, щурюсь в небо, равнодушное и темное.

Прикольно, что Сом сейчас наверняка смотрит в это же небо одновременно со мной. И оно ему не кажется равнодушным…

— Это круто, Сом. За палец — однозначно поняла, что ты ее отец, да…

— Вот-вот! — не желает понимать моей иронии Сом, радуется, что я поддерживаю его бредовую теорию, — это называется как-то… Блять, забыл, слово такое… Короче, когда ребенок первым видит кого-то в своей жизни, то сразу привязывается…

— Это у уток, Сом, — усмехаюсь я, — люди-то посложней…

— Не, я точно знаю! Точно!

— Я рад за тебя, Сом, — говорю ему я, — правда, рад.

— Спасибо, Федот!

Я вижу, как у подъезда Захаровой тормозит такси, и торопливо говорю в трубку:

— Все, иди к своим, пока Сом!

И, не слушая его ответа, отрубаю телефон.

Всматриваюсь в мрак ночи, пытаясь разглядеть пассажира.

Пассажирку. Фигуристую девушку, выбирающуюся с заднего сиденья такси. Одну.

Захарова захлопывает дверь машины, стоит спиной, копаясь в сумке в поисках ключей.

А я смотрю на ее спину, поникшую, усталую, и испытываю невыразимое, бешеное облегчение. Не поехала она ни с Карасем, ни с кем-то еще. Вернулась домой. Одна.

Захарова открывает подъезд, заходит, и я бегу следом, успевая перехватить закрывающуюся железную дверь.

Слышу, как она поднимается на свой этаж, легко и бесшумно скольжу вверх по ступенькам.

В голове нет ни одной мысли, реально ни одной.

Я не чувствую ничего, кроме бешено, дико стучащего сердца в груди. И не слышу ничего, кроме тока крови, гудящего в ушах.

Я догоняю Захарову у самых дверей, она уже открывает дверь.

И не сдерживаюсь, обнимаю ее сзади, сходу прижимаясь всем телом, фиксируя. И со страхом ожидая отпора, который она, оказывается, вполне способна дать. Причем, нехилый такой.

Если и сейчас оттолкнет… Блять… Я не знаю, что сделаю. Не знаю. Так далеко планы не высвечиваются.

Захарова крупно вздрагивает, когда я к ней прижимаюсь, замирает, не поворачиваясь…

Я ничего не говорю, просто легко трогаю губами шею.

И Захарова, с тихим, долгим выдохом, больше похожим на всхлип, как-то обмякает в моих руках…

Откидывает затылок на плечо мне, безмолвно позволяя трогать себя, держать.

И ни слова не говорит, когда я молча толкаю ладонью ее дверь, распахивая ее перед нами.Девочки, сегодня скидка 30% на мой роман про горячего гоблина и холодную эльфийку СЕКРЕТАРША ГЕНЕРАЛЬНОГО!

Глава 23

Полумрак коридора обрушивается на нас плотным покрывалом, сковывает, не позволяет дышать. Ничем. Кроме друг друга.

И я дышу доверчиво прижавшейся ко мне Захаровой. Асей. Ее Ася зовут. Анастасия. Очень красивое, аристократичное имя.

И очень ей подходит.

Ася пахнет теплом, нежностью, чем-то едва уловимо пряным, дымным, словно не из шалмана, пусть и суперэлитного, прибыла, а откуда-то с восточного базара, солнечными специями, дурманящими голову, веет от нее.

И я провожу носом по шее, дышу, дышу, дышу… Насыщаюсь. Пока есть такая возможность. Потому что с ней же, как с русской рулеткой, никогда не угадаешь, что в следующий момент случится.

Пока что она на удивление покорная, податливая, мягкая… А буквально полчаса назад — ледяная скорпиониха была. Как только голову не откусила, хрен ее знает…

С ней адреналин шарашит бешено, словно по тонкой струне ступаешь, боясь порезаться и в то же время умирая от кайфа, потому что покорил высоту, покорил эту тонкую, неуступчивую, своенравную материю.

А я? Я — покорил?

Она не сопротивляется, позволяет трогать себя, расстегивать медленно пуговки на рубашке, одну за одной, словно мину на поле диком обезвреживать… Одно неверное движение — и рванет… Пуговка — выдох, пуговка — поцелуй, пуговка — скольжение пальцев по голой коже… Мурашки… Пояс юбки. Шелест тихий — вниз… По бедрам, гладким, атласным — подрагивающими от возбуждения и ожидания  ладонями… И Ася тихо-тихо стонет, выгибаясь и чуть-чуть потираясь о меня ягодицами. Немножко, чисто на инстинктах, не думая…

И я едва сдерживаю себя! Свой темперамент, свое дикое, бешеное, затопившее мозг красным цветом желание сделать все быстро. Иначе же взорвусь, мать его! Просто тупо кончу, не начав!

Слишком она меня завела, слишком все с ней, чересчур!

Но быстро было в прошлый раз. И ни к чему хорошему в итоге это не привело. Потому чуть ли не скриплю зубами, сдерживая мучительный стон, глажу аккуратно, проявляя несвойственную для самого себя нежность, осторожность, трогаю подрагивающий животик, чуть-чуть намечая движение вниз, туда, куда сейчас больше всего хочется. Где так хорошо мне будет, просто до головокружения хорошо. Я уже это знаю, а потому сдерживаться труднее в миллион раз.

Ася напрягается, ожидая от меня продолжения этой ласки, но я не хочу так быстро. Только не сегодня, когда она дала мне карт-бланш, впуская в свою квартиру и в свою постель. Главное, дойти до нее, до этой постели.

А потому мягко, тихо-тихо разворачиваю Асю к себе лицом, не удержавшись, жадно охватываю взглядом самое потрясающее на свете зрелище: белеющие в полумраке шикарные полкружья груди, упакованной в гладкое светлое белье, манящую ложбинку между ними, нежную кожу шеи, приоткрытые влажные  губы, полуопущенные ресницы. Она не смотрит мне в глаза, а мне так надо, чтоб смотрела.

Поднимаю ее за подбородок, заглядываю в темные в окружающем нас покрывале мрака зрачки. И вижу блеск в них.

Возбужденный и одновременно беспомощный.

— Я… Я не знаю, что делать, товарищ капитан, — тихо говорит она, — я запуталась…

— Сейчас распутаем, — так же негромко отвечаю я, — я помогу.

И легко касаюсь полуоткрытых губ, окончательно забирая Асю в плен. Медовая, пряная сладость ее рта невероятна и долгожданна. Ощущение это ударяет в голову похлеще, чем первый затяг кальяна, сдобренного чем-нибудь офигенно убойным, и напрочь отключает все, и без того не особо многочисленные извилины в мозгу.

Меня качает, да так сладко, так томно, словно в медленном танце, и мы кружимся в нем вместе. Захарова отвечает неуверенно, словно не умеет целоваться, словно ни с кем до меня… Мне хочется в это верить, хотя, конечно, бред. Она такая, такая… Неужели, никто до меня не пробовал? Неужели для меня одного все? Так разве может быть?

Неопытность ее губ подтверждает: может. Так — может.

Ты — гребанный везунчик, Вовка. Держи свое, не отпускай.

И я держу. Не отпускаю.

Путь до постели помню еще с прошлого, позорного раза.

И проделываю его быстро.

В темной комнате одиноко горит ночник, и его поддерживает луна в окне.

Этого света вполне достаточно, чтоб насладиться еще одним шикарными видом: Асей на светлом покрывале. И в этот момент я жутко жалею, что не фотограф и не художник. Я бы хотел отпечатать эту картину в мозгах и там ее навсегда оставить. Как самое лучшее, что когда-либо видел.

Ставлю колено на кровать, наклоняюсь, провожу обеими ладонями по точеным белым плечам, стягивая окончательно рубашку и отбрасывая ее прочь.

Юбка потеряна еще где-то в коридоре, и ничего мне не мешает сейчас стянуть остальное. Тем более, что лифчик Асе определенно мал, груди там тесно.

А мне очень сильно нужно на нее посмотреть. И потрогать. И, ох, бля… Это — охренительное зрелище!

Они стоячие, с острыми сосками, так и просят, чтоб прикоснулись! Кто я такой, чтоб игнорировать эту просьбу?

Кладу обе ладони на грудь, чуть сжимаю, пропускаю соски между пальцами… И Ася выгибается, подставляясь под мою грубую ласку, и стонет. Да так, что я больше не могу! Просто не могу!

Стягиваю с себя футболку через голову, дергаю ремень на джинсах, и все это — не сводя дикого взгляда с распростертой подо мной, готовой на все, девушки. Моей, моей девушки.

Она наблюдает за мной, чуть прикрыв веки, но я замечаю жадное любопытство в глазах, восхищение и удовольствие. Ей нравится то, что она видит.

И это отлично! Потому что сейчас еще и почувствует!

Джинсы стягиваю вместе с бельем со скоростью срочника-черпака, успеваю только защиту достать, буквально эквилибрируя на постели, как чертов гимнаст на струне.

Рву зубами упаковку, зачехляюсь. И все это — под внимательным, жадным и чуть смущенным  взглядом Аси.

Закончив, падаю на локти, закрывая ее собой полностью и с диким кайфом потираясь грудью о шикарные троечки с острыми сосками. Бля, каждое прикосновение — космос! Фейерверк! А ведь еще не начал даже! Дальше-то что будет? Сдохну от кайфа? Ради такого — запросто!

— Ты хочешь меня, мелкая засранка? — дразню ее детским прозвищем, так часто употребляемым раньше. Сейчас она не мелкая, а засранкой так вообще никогда не была… Но мне почему-то вспоминается наш с ней первый поцелуй, в кабинете. Неожиданный, горький, отчаянный…

Я тогда оттолкнул ее… Дурак…

— Хочу, гражданин начальник… — судя по острому блеску в глазах, Ася тоже вспоминает начало самое, сглатывает и просит тихо-тихо, — трахни меня, Федотов…

— Обязательно, — усмехаюсь я в приоткрытые губы, а затем целую, глубоко, долго, до головокружения, погружаясь полностью в нее… И сразу везде.

Ловлю ртом тихий вскрик от проникновения, придерживаю, не позволяя двигаться. Знаю, что во второй раз тоже бывает больно, если, конечно, это реально второй раз. И по реакции Аси, по тому, как сразу и плотно обхватывает она меня собой, понимаю, что да. Второй.

И всю эту неделю, за которую я хер знает, чего только не придумал, она не пускала к себе никого. Никакого Карася тут не плавало! Ни в каком месте!

Осознание этого сносит башню похлеще, чем сам процесс!

Задыхаюсь от кайфа, целую, целую, целую, вылизывая гладкие, нереально приятные по ощущениям губы, прикусывая чуть-чуть, не по-звериному, как в прошлый раз, до этого дойдем еще, а легонько, обозначая, намекая…

Выхожу и легко скольжу обратно, вызывая тихий всхлип и дрожь в теле.

Моя ты хорошая… Такая отзывчивая.

— Обними меня, Ася, — шепчу ей, едва оторвавшись от сладких губ, — обними.

Мне это почему-то крайне необходимо сейчас.

И Ася обнимает. Тянет к себе и целует. Сама. Неумело, но так нежно, с такой готовностью и отдачей, что я умираю уже в который раз от наслаждения.

Качаю ее на волнах этого кайфа, делюсь с ней шедро всем, что чувствую сам, глажу, трогаю, целую. Беру.

Полностью, до конца. Неторопливо, постепенно ускоряясь, чутко ловя каждый, самый маленький ответ на мои движения.

Мы с ней сейчас — словно две текучие капли воды на стекле. Сливаемся, стремясь стать одним.

И становимся.

И движемся в едином, самом правильном, самом сладком из всех возможных, ритме.

И если раньше я думал, что занимаюсь сексом, то сейчас приходит осознание, что вообще не это делаю. Нельзя назвать то, что происходит между нами, сексом.

Это что-то другое.

Абсолютно другое.

___________________________________

Мы другие, мы с тобой другие

Если вместе, если все в одно

Не бывают чудеса такими,

Не снимают про таких кино

Невозможно передать словами

Нереально звуком оттенить

То, что происходит между нами

Что и после смерти не забыть

Мы когда-то станем облаками

И, несясь стремглав по небесам

Будем целоваться над полями

И сливаться в капли по зонтам.

М. Зайцева. 13.11.2023

Глава 24

— Слушай, у меня дежавю… — я рассматриваю аппетитную фигурку, упакованную в шелковый халат. На фоне окна она смотрится роскошной картиной в рамке.

И дежавю у меня вообще не просто так.

Была потому что такая диспозиция уже, именно здесь, в этой комнате, и по времени так же, с утра. Расставлены фигуры на доске одинаково: я — в кровати, голый. Она — у окна, в халатике, нежно обнимающем обнаженное тело…Из отсутствующих на данный момент показателей — моя головная боль и дичайшее похмелье. Из новинок — сладкий послесексовый расслабон и парочка засосов на груди и ближе к паху. Захарова оказалась той еще маньячкой.

И сейчас я могу эти ощущения либо подтвердить, либо не подтвердить… Следственный эксперимент, мать его…

Выкинет она меня опять из постели и из своей жизни, в этот раз окончательно, или нет? Квест блядский…

— Да? И как ощущения? К врачу, может? Говорят, это какое-то психическое расстройство… — Захарова щурится на меня чуть насмешливо, складывает руки под грудью. И я неосознанно залипаю на шелковую ткань, туго обнявшую две самые зачетные троечки в моей жизни. Вспоминаю, какие они наощупь упругие и одновременно мягкие, а соски — розовые, острые, особенно если зубами чуть-чуть прихватить. С намеком…

И прямо на моих глазах в этот момент происходит чудо: то ли от взгляда, на редкость, наверно, интенсивно разбойного, то ли от прохлады, на шелке четко обозначаются заманчивые вершинки… И губы сохнут от дикого желания потрогать их языком прямо через ткань халатика…

Сглатываю, не в силах взгляд отвести, и Захарова, чуть смутившись, хмурится и пытается прикрыться.

— Иди сюда… — прошу я, именно прошу, не приказываю, не реагируя на подкол, вообще мимо ушей его пропуская. И руку протягиваю. В голове мелькает опасение, что сейчас-то я по этим рукам и отхвачу, но не тянуться к ней не могу.

Мы такое делали ночью, черт… У меня никогда не было ничего подобного. И не про физику я сейчас, а про другое. Про что-то определенно другое, чему в это мгновение названия не находится в голове.

И будет жутко обломно, если Захарова сейчас поведет себя, как сука последняя.

Как вчера, в клубе.

Не хочу этого страшно, опасаюсь до дрожи в животе.

И смотрю на нее, такую манящую, такую нежную в этом светлом шелке, с небрежно убранными наверх волосами и яркими засосами на шее. Потому что я тоже тот еще маньяк, на самом деле.

И за ночь мы славно поманьячили…

Захарова смотрит мне в глаза целую вечную минуту… А затем делает движение, легкое, не движение даже, а, скорее, намек на него, ко мне.

И этого достаточно, чтоб я начал действовать.

Легко и плавно перетекаю вперед и прихватываю сладкую добычу за скользкий шелк. Дергаю к себе, так, что устоять не может, с тихим вскриком падает на меня, машинально пытается удержаться за плечи.

А я зарываюсь лицом в волнующую ложбинку на груди, раздвигаю носом полы халатика и жадно вжимаюсь губами прямо в нежную кожу. У-у-у! Супер!

Ася ахает и как-то по-особенному, податливо и упруго, гнется в моих руках, запрокидывает лицо, дрожит, ладони скользят по плечам, безостановочно и хаотично двигаются, то чуть ниже, сжимая пальцы чуть ли не до легкой боли, то выше, по шее и царапая ногтями затылок. И у меня каждый раз, когда она так делает, по коже мороз расползается.

Сладко, так сладко!

Клянусь, это самая сладкая женщина, что у меня была! Ради этого стоило столько переживать. Такой не жалко всех сожженных нервов в мире!

— Ася, Асенька… — шепчу я, двигаясь губами выше, ловя мурашки на белой коже, уже покрывающейся красными пятнами возбуждения, — хорошая моя… Хочу тебя, не могу… Да?

Мне сейчас почему-то очень важен ее ответ. Ее осознанное, правильное “да”.

Словно это утро будет определяющим в том, что произойдет между нами дальше.

Ночь была офигенной, но там мы, скорее, вливались друг в друга, неистово и жадно, соскучившись и, на контрасте с диким выяснением отношений, стремясь восполнить это нежностью.

А сейчас у нас происходит разговор.

Осмысленный.

И мое “да?” звучит, как предложение.

А ее “да” должно быть согласием. Не только на то, что дальше будет, в ближайший час. Тут мне ее согласие не требуется, и без того все ясно.

Нет, согласие на то, что потом случится. Согласие на нас. И мне хочется его, этого согласия, я в нем нуждаюсь! И все готов сделать, что получить, чтоб добиться!

Потому скольжу языком по шее, мягко и нежно прикусывая сладкое местечко внизу, у впадинки между ключицами. Я вчера разведал его, знаю, как она дрожать начинает, стоит лишь коснуться…

Я ее всю заглажу, затискаю, залижу… Я не выпущу ее теперь! Она настолько моя, что невозможно представить другой расклад. И страшно вспомнить вчерашний день, когда я думал по-другому…

Ася, чуть дрогнув, когда касаюсь губами заветного места на шее, тем не менее, не теряет голову,  останавливается и чуть напрягает руки, чтоб оттянуть меня от себя. Затем берет мое лицо в ладони, гладит нежно-нежно, изучает… И в глазах ее что-то непонятное, тяжелое и волнующее.

И я замираю, понимая всю глубину момента.

И жду.

Смотрю в ее лицо, строгое сейчас, серьезное, вообще не похожее на обычно стервозную или хитрую мордашку заразы Захаровой, сжимаю обеими лапами упругую сочную задницу… И молчу.

Говори, мелкая ты нервотрепка. Говори, моя сладкая.

— Это будет в последний раз, товарищ капитан…

Глава 25

— Так, по показателям все понятно? — Кнут внимательно осматривает сидящих перед ним оперативников, и   в другое время я бы по полной ощутил ласку начальственного взгляда. Особенно после коллективного втыка по поводу отсутствия нужных показателей на нужных местах и присутствия этих показателей в местах, совсем для этого не нужных.

Но сейчас мне глубоко похуй.

На все. И на замначальника отделения в том числе.

Мне хочется напиться и забыться, это если по правильному, по цензурному. А если не по цензуре, но по реалу: нажраться в говно. И на недельку так и реала выпасть.

И я бы так и сделал, если б  не блядская работа. Состояние, как в том тупом стишке-пирожке про мужика, которому дико хочется повеситься, но… дом, работа, долбанные куры…

Вот и у меня так же.

Работа, дежурство, внеплановая планерка, никогда не означавшая чего-то хорошего. Все знают, когда начальство призывает, да еще и всех сразу, да еще и в середине рабочего дня, значит коллективной ебли жаждет. Готовь вазелин, значит.

Хорошо, что я с самого утра в коме, потому похер. Не больно уже ничего. И не будет больно. Отболело, блять. Атрофировалось.

Кнут упирается взглядом в меня, насквозь просверливает. Интересно, чем не угодил? Нет, Кнут, в отличие от Карася — нашего общего отделенческого геморроя, нормальный мужик. Справедливый. Но, как и все мы, глубоко профессионально деформированный. А потому ждать от него можно любого выверта.

И вот сейчас пялится на меня, словно что-то новое хочет увидеть.

Неужели приват планирует?

Не, я сейчас жестко не в форме. Перегнет палку, могу и лопнуть… И прилетит Кнуту по харе, а мне — пинок под зад с волчьим билетом. И, может, даже зона. А и похуй.

— Федотов, что с лицом? — рявкает Кнут, и я морщусь.

— А чего так громко, товарищ подполковник? Не на плацу же…

Кнут, охерев от моей самоотверженной тупости, на пару секунд застывает с открытым ртом, а затем неожиданно спрашивает, и в самом деле чуть понизив голос:

— Что-то случилось у тебя?

Бля… Кнут моим состоянием интересуется. Значит, реально плохо выгляжу.

Хочется сказать, что все плохо, плохо, да!

Что меня выкинула сегодня утром из кровати и в целом  из своей жизни  женщина. Женщина, к которой я вообще, оказывается, не равнодушен. Сюрприз, мазафака…

И выкинула просто потому, что, тут цитата: “Перегорела, товарищ начальник. Раньше надо было”.

И нет, я не поверил. И кинулся проверять и доказывать. И даже проверил, чего уж там!

Хорошо так проверил, жестко.

Вот только Захарова, откричав и отстонав всю мою проверку, своего мнения не поменяла.

И я, честно говоря, вообще не понял, что это было. Именно от непонимания ситуации, осознания, что я почему-то внезапно для себя оказался в полной заднице,  херово до такой степени, что… Смотри выше. Очень хочется… Но… Дом, работа, долбанные куры…

Мне хочется это все сказать, несмотря на общую тупость ситуации и отдельного тупого меня, зачем-то внутри этого гребанного круга очутившегося.

Но…

— Нет, товарищ подполковник, — отвечаю я, — все нормально, устал просто… У друга ночью жена родила, я его в роддом возил… И вот…

— Это у Сомова, что ли? — щурится Кнут, — который с пятого?

— Ага, — киваю я.

А Кнут внезапно улыбается:

— И кого родил?

— Девочку.

— У-у-у… — реагируют парни, радостно переключаясь с общего напряга внезапной планерки на такой приятный повод, — девка…

— Ага, халтурщик…

— Бракодел…

— Не бракодел, а ювелир! — строго тормозит выкрики с мест Кнут, — у меня самого две дочки. Сом у нас теперь не просто отец, а папуля…

И смеется.

И все остальные, чуть оттаяв, радостно ржут и наперебой требуют передавать поздравления Сому.

Не все его знают лично, но в том году Сом был лучшим участковым по городу, премию получил и висел на доске почета. А это запоминается. Как и то, кто у него отец и кто тесть.

Нелегко ему с таким бэкграундом приходится, по себе знаю. Попробуй докажи, что ты — отличная от своей родни боевая единица.

— У тебя дежурство сегодня? — спрашивает Кнут, когда веселье стихает.

— Да.

— С Морозовым поменяешься. Отоспишься.

— А чего это я? — начинает возбухать Морозов, но Кнут поворачивается к нему и жестко придавливает взглядом.

— А причин нет, Морозов? Может, сам сейчас расскажешь?

— А че я? Я ничего такого…

— Итак, — обводит всех присутствующих взглядом Кнут, давая понять, что перемена закончилась, и сейчас предстоит веселье другого плана, — вторая часть, так сказать, марлезонского балета… Кто-нибудь смотрел марлезонский балет? Нет? Мне тоже не доводилось. Вот сейчас и приобщимся.

И щелкает пультом проектора.

И в течение следующих десяти минут мы наблюдаем охерительное кино с тремя действующими лицами. Двумя живыми и одним неживым.

— Кто не понял, прокомментирую, — говорит Кнут, косплея голос за кадром, — это Морозов и Дранников. На вызове на труп. Вчера.

Мы смотрим, как две фигуры осматривают неподвижное тело, затем о чем-то разговаривают…

А после берут и просто грузят тело в багажник машины!

И увозят!

Под гробовое молчание парней Кнут продолжает комментировать запись:

— Эту запись мы изъяли из магазина, напротив места происшествия. Лиц не видно, но фигуры и, главное, номера машины, приехавшей на вызов, вполне узнаваемы. А вот эта запись… — тут он щелкает пультом, и на экране появляется знакомая машина и знакомые мудаки, в этот раз проделывающие обратную операцию, то есть, выкидывающие тело из багажника тачки в кусты рядом с гаражами, — нам предоставили коллеги с соседнего участка… Они очень расстроились из-за висяка  на своей территории, особенно в конце квартала… И очень постарались провести грамотные оперативные мероприятия. И теперь, внимание, вопрос, — тут Кнут поворачивается к сидящему истуканом Морозову, бледному, как привидение, — что мне с вами, мудаками, делать?

Дальше звучит целая речь, которую перевести на другие языки невозможно.

Я, немного охерев от картинки, что в моем нынешнем состоянии равно дикому шоку, слушаю выплеск эмоций начальства, вполне философски глядя в окно и думая о том, что все же кому-то сейчас еще херовей, чем мне. Это не радует, но как-то примиряет с реальностью. Чуть-чуть.

А еще я думаю о том, что надо засунуть свою гордость в жопу и поговорить с отцом насчет перевода. Или с Мишкой сначала. Он говорил, у них есть место.

Потому что больше работать здесь и встречаться с Захаровой я просто не смогу. Или ее убью, или ебнусь в край.

Первое — вернее.

Вот так вот, нежданно-негаданно и приходит лютый зверь песец к ничего не подозревающему человеку…

Глава 26

Мишка оказывается дома, у него прошлая неделя была дежурная, и теперь он отдыхает от веселья.

Я прохожу в его квартиру, с размаху падаю на мягкий здоровенный диван, закидываю руки за голову и смотрю в потолок.

Брат, поизучав пару секунд мою рожу, вздыхает и молча топает на кухню. Хлопает там дверцей холодильника, звенит посудой.

Я все это время не шевелюсь, вяло таращась в потолок и прикидывая, как начать разговор со старшим братом.

Мишка старше на пять лет, и мы никогда не были прямо друзьями-приятелями.

Слишком много ответственности на него, самого первого сына, больше всего похожего на отца и манерами, и голосом, и мировоззрением, было возложено с самого детства.

По сравнению с тем, как отец дрюкал Мишку, меня, можно сказать, и не трогали вообще. По лайту все проходило.

Младшенький же, многое прощалось…

А уж с сестренки просто пылинки сдували, блин. Еще бы, такая няшечка… Я и сам, стоило этой козе ресничками своими похлопать, не мог устоять. И как дурак делал все, чего ей хотелось. Помню, как ее мелкие шалости покрывал бесконечно, покупал всякие ништяки и внимательно смотрел, чтоб ни одна тварь не обидела.

И вот… Не досмотрел, упустил чуть-чуть. А Немой, гад такой, и поймал момент. И теперь сестренка моя не Федотова больше, а Горелова. И Немой все ее капризы исполняет… Ха-ха…

Ну, а Мишка, получалось так, за нами всеми смотрел. И разруливал мои проблемы, если они нарисовывались и требовали оперативного вмешательства.

А такое периодами случалось, потому что я — нихера не пай-мальчиком рос, и характером не в отца получился, а в деда, по маминой линии. Тот еще распиздяй был, говорят. Много чего творил по малолетке. Только море и дисциплинировало. Пошел юнгой на корабль, чтоб от тюряги отмазаться, да так и задержался… И на пенсию вышел уже капитаном первого ранга… Пошло море на пользу предку, добавило ума в пустую башку.

А мне вот Мишка добавлял, да еще и работа моя чуть-чуть наставила на путь истинный.

Я лежу, думая, что, узнай отец хотя бы о половине моих художеств по щени, отправил бы по стопам великого предка, выпнул в мореходку… А может, это выход? Ну а чего? Свалю матросиком куда-нибудь в  дальнее плаванье… Типа, до Рио или Нагасаки, или как там в песне пелось? Игарка? Названия-то какие прикольные… Романтика, блять…

Увижу мир…

И забуду про одну мелкую дрянь, прошедшуюся по душе каблуком. Забавно: сам всегда ржал над парнями, из-за баб страдавшими, считал это блажью, а теперь…

И, главное, когда это успело случиться-то? Когда? Не понимаю до сих пор.

Я же ненавидел ее. Я же ее избегал, блять! Видеть не хотел! И в то же время глаз отвести не в состоянии был, будем уж честными, да?

Все внутри протестует против таких тупых признаний, даже самому себе, хочется все время вырулить на привычную дорожку: типа я такой весь крутой мачо, и поебать мне на бабские капризы. Выделывается — пошла нахер!

Вот только беда в том, что от себя не спрячешься.

Каким-то образом, сам не поняв, когда это случилось, как это случилось, я все же попал. И она мне в душу попала, мелкая, бессовестная дрянь… Она хотела, она получила.

Вот и не верь после этого в бабскую упертость.

Хотя, тут в большей степени моя вина, конечно.

Не велся бы, как дурак, на титьки сахарные и губы пухлые, не немел бы, стоило ей ресницами пушистыми взмахнуть… И ничего бы этого не было.

А теперь… Теперь обтекай, Вова. А не умеешь — впитывай, блять. По-другому никак.

Мишка появляется на пороге комнаты с подносом, заставленным всем, чем должен правильный старший брат встречать младшего брата: вискарик, закусь достойная. И холодец.

Смотрю на последнее блюдо, чувствуя, как в животе урчит.

— Мама заходила?

— Ага, — кивает брат, — давай, жри. И рассказывай, какого хера с таким лицом.

— С обычным, — я не отказываюсь. Мамин холодец — это наша семейная слабость. Сажусь ближе к подносу, берусь за вилку и тут же набиваю рот самым вкусным в мире блюдом. Организм настолько радуется попаданию в себя нормальной еды, что не могу сдержать стона удовольствия. Как давно я, оказывается, не жрал нормально!

Мишка разваливается на соседнем кресле-груше, прикуривает, пускает дым в потолок, смотрит на меня, чуть прищурившись, и очень сильно в этот момент напоминает отца, прямо до оторопи.

— Не пялься на меня, — бормочу с набитым ртом, — подавлюсь, к херам.

— Хуево выглядишь, — комментирует он, никак не реагируя на просьбу, — совсем достали?

— Кто? — удивленно прекращаю жевать, пялюсь на брата, а затем доходит, — а… Не… Там все штатно.

— Слышал я про ваших героев, — усмехается Мишка, а я только вздыхаю. Посмешище, блять, на весь город теперь, а не отделение.

Доедаю холодец, отдуваясь, зажевываю черных хлебом с хреном и горчицей напополам, тоже, судя по перехватившемуся дыханию и ломоте в затылке, маминого авторства. Только она умеет делать такие жгучие, что глаза вылезают из орбит.

Мишка дожидается, пока я вытру слезы, разливает по первой.

Выпиваем молча.

Вторая идет хорошо, и как-то даже на душе становится легче.

Вот что целебная мамина еда делает в правильной компании и с правильной выпивкой.

Откидываюсь на спинку дивана, тяну сигареты, выдыхаю. И ощущаю, как депрессуха, жестко накрывшая на пятиминутке у начальства, отпускает.

Появляются силы жить и в будущее смотреть. Пусть без оптимизма, но и не совсем с безнадегой.

— Кто она? — Мишка, все же, полностью отмороженный следак. И профдеформация у него такая, что пора врачам сдаваться. Вопросами бьет прямо по живому.

Кашляю, поперхнувшись дымом от неожиданности, он невозмутимо наблюдает.

— Ты про что? — выдаю , наконец, отдышавшись.

— Ты заваливаешься ко мне, чего не было уже года три точно, — начинает методично перечислять Мишка, — последний раз ты так приходил, когда на работе то дело получил, помнишь, расчлененка? Там еще дети…

— Помню, можешь не продолжать, — торопливо перебиваю я брата, изо всех сил не желая воскрешать в памяти картинки того дела. Оно мне даже во сне снилось, хотя я нихера не чувствительный юноша со взором горящим.

— На вопрос про сложности на работе реагируешь штатно, — продолжает Мишка, — не напрягаешься. Значит, дело не в этом. Дома, насколько я в курсе, все хорошо, так что с этой стороны тоже никаких неприятностей, ради которых тебя принесло бы ко мне без звонка и предупреждения, быть не может. Остается только один вариант. Баба. Зная тебя, верится с трудом, конечно, но… Бывает даже невозможное. Ну и кто она?

Я смотрю на Мишку, вздыхаю. Шерлок Холмс гребанный…

А впрочем, не за этим ли я приперся? Мишка выслушает и определенно не вложит никому. Даже отцу.

Так что…

Я выпиваю третью, вдумчиво наблюдаю, как огненная жидкость путешествует по пищеводу… И открываю рот.

Исповедь получается короткой и сумбурной.

Причем, я, сам себя слыша со стороны, отчетливо понимаю, насколько это все лажа, какие смешные у меня поступки и мысли, и как  я реально смешон в этой ситуации.

И если Мишка сейчас начнет ржать, я его даже бить не буду. Потому что сам дурак, чего уж.

Но Мишка не ржет.

Дослушивает до конца, докуривает, наливает нам еще, причем, не на дне, как обычно, как положено, а сразу по половине стакана.

— Давай, — говорит он, — за них, тварей. Не чокаясь.

Киваю.

Да.

Не чокаясь.

— Ну чего, брат, — Мишка, после выпитого стакана и дополнительного легкого перекура, говорит размеренно и спокойно, — тут у тебя два варианта. Первый: плюнуть на все и добиваться эту дуру. Погоди! — он тормозит меня, уже вскинувшегося, чтоб возражать, — я же не предлагаю тебе это делать. Я просто  даю расклад. И, кстати, цени это, блять. Мне в свое время никто ничего подобного не сделал…

— А ты… Тоже? — я с безмерным удивлением смотрю на брата, вообще не представляя, чтоб Мишка мог испытывать хоть какие-то эмоции, особенно по отношению к женщине. Очень уж он жесткий мужик, пожалуй, куда жестче отца даже. Того хотя бы мама чуть-чуть смягчает…

— Это неважно уже, — морщится Мишка, — не про меня разговор, про тебя. Итак… Можешь начать ее окучивать, потому что, судя по твоим, конечно, словам, она совсем не равнодушна к тебе.

— Да нифига!

— Женщина, если не хочет, если перегорела, дает понять это настолько четко, что никак не обманешься, — отрубает Мишка, — бабы — жестокие существа. Если им не надо, то так по морде отхватишь, год потом залечивать царапины будешь. А тебя не оттолкнули. И даже наоборот, как я понимаю…

— Но она сказала…

— Блять, тебе сколько лет, а? Ты веришь в то, что говорит баба? Реально? Оказывается, ты — еще больший сопляк, чем я думал… — Мишка усмехается, глядя на мое, наверняка красное лицо, поясняет, — надо смотреть на поведение, считывать эмоции… Бабы — гормональные, эмоциональные существа. Что не отменяет их ядовитой сущности.

— Ну не все… — говорю я, — мама… И Алька…

— Мама и Алька — не бабы, — сурово отрезает Мишка, — они — исключения. Они королевы Федотовы.

Киваю, не собираясь спорить с этим правдивым утверждением.

— Так вот, вернемся к твоей девочке…

— Не моей…

— Ну, возможно… Смотри: она тебя отгоняет и в то же время дает, стоит чуть-чуть надавить. Девочка взрослая, если ты уверен, что был у нее первый, то, значит, точно тебя ждала…

— Без тебя бы не понял…

— А выводы сделал неверные. Дальше: она тебя хочет, определенно. Но почему-то гоняет. Вывод: ищи внешнего врага. Сто процентов, у нее какие-то обязательства перед кем-то. И потому она так себя и ведет. Тебя хочется, а взять до конца не может.

— Да какие обязательства-то?

— А вот это ты должен был в первую очередь выяснить, брат. А не прыгать вокруг нее дрессированным кроликом. В принципе, и сейчас можно выяснить… если тебе это надо.

Я честно задумываюсь, реально оно мне надо? И какие такие обязательства могут быть у Захаровой, о которых она не говорит и которые ставит выше наших отношений?

— И вот теперь второй вариант, — спокойно продолжает Мишка, — плюнуть на все и отступить. На мой взгляд, это самый умный вариант. Тот, что спасет тебя, в первую очередь. Потому что поверь моему опыту: нихера, кроме геморроя, ты не заработаешь от своего знания полного расклада ситуации  и вообще от этой бабы. Слишком тебя от нее ведет. Это неправильно и недостойно мужика. Надо с этим бороться. А то сам не заметишь, как станешь дрессированным щенком, прыгающим вокруг нее по щелчку.

— А если у нее там что-то серьезное? Вдруг надо решить? — мысли в голове ворочаются уже медленней, действие виски сказывается.

— Ну вот ты уже и прыгаешь, — усмехается Мишка, — поздравляю, брат.

— Нихера!

— Если бы она хотела твоей помощи, то сказала бы об этом, так ведь, брат?

— Ну…

— А она с тобой трахалась, а к душе не пустила… Показатель?

— Да-а-а…

— Надо тебе такое отношение?

— М-м-м-м…

— Вот и я думаю, что нет.

Я думаю. Честно думаю. Перебирая в голове варианты, обрисованные Мишкой. Один. Второй.

С одной стороны,  очень сильно хочется поехать к Захаровой и вытрясти из нее всю информацию,  о каких-таких дополнительных обязательствах предполагает Мишка. Перед кем обязательства-то?

И в то же время в душе поднимается что-то черное, мрачное такое.

Я , в конце концов, не мальчик на побегушках! Какого хера?

— А если… Второй вариант?

Спрашиваю осторожно, просто пробую слова на вкус. Лягут? Нет?

— Если второй, то тебе надо быть как можно дальше от нее… — говорит Мишка, — хотя бы какое-то время. И у меня имеется для тебя предлоежне. Верней, не у меня, а у одного человека…

Глава 27

У Захаровой не горят окна.

Смотрю уже минут десять, прикидывая, где ее может носить. То, что сегодня нет дежурства — точно, это я в первую очередь выяснил… зачем-то.

В принципе, она могла задержаться на работе, это вариант… Но времени уже десять, темень на улице… Какого хера?

Хотя, какая мне разница, какого хера.

Я вообще не понимаю, что тут делаю, зачем приперся, вместо того, чтоб сумку в дорогу собирать.

Хотя, мне собирать-то нечего: смена белья, носки, пара футболок и рубашек. Хорошо, что лето, нет необходимости в теплых вещах.

И на улице комфортно.

Зимой-то я хрен бы так простоял дольше пяти минут…

А сейчас ничего, стою вот… Дурак.

Мишка бы увидел, охерел. И сказал бы, что его младший — гребанный пластилиновый болван.

Гни его в любую сторону, он и сопротивляться не будет.

Я это и сам понимаю, я вообще понятливый, чего бы по этому поводу не думал Мишка.

Просто есть вещи, которые невозможно контролировать.

Я сам не понимаю, каким образом опять оказался под окнами Захаровой, вместо того, чтоб другими делами заниматься и выкинуть уже из головы эту пакость мелкую.

Просто как-то выскочил из дома за сигаретами, шел-шел… И пришел.

И теперь стою вот. И сигарет нет.

Не купил почему-то.

Забыл.

“Лучше бы ты дорогу к ней забыл, дебил”, — голос Мишки настолько явственно звенит в голове, что даже оглядываюсь в легкой панике, боясь увидеть старшего рядом.

Потому что,  ну мало ли… Вдруг он пошерлокхолмсить тут решил…

Хотя, это на Мишку вообще не похоже.

Он из тех, кто может дать совет, кто может поддержать, но никогда не будет настаивать, признавая за каждым право на ошибку.

Правда, и молчать потом, если к нему после этой ошибки, о которой он предупреждал, прибегают с выпученными глазами, не станет. И слушать тоже. И советами больше не побалует.

Кремень с гранитным камушком в груди, блять…

Однако, надо что-то делать.

И я даже знаю, что.

Идти нахер отсюда.

Окончательно. Сколько таких окончательностей было уже…

Пластилин, да… Самому тошно.

Выдыхаю, прищуриваюсь на темные окна… Десять вечера, детское время, точно не спит. И точно нет ее дома…

А где может быть красивая баба темным летним вечером, после работы, если не дома?

Ох, и дурак ты, опер Федотов… И все, что ты творишь — одна больша ошибка. Из разряда фатальных, необратимых.

Изначально все было ошибкой. И теперь она множится, разрастаясь, цепляя на себя снежным комом еще эмоции, обиды, проблемы, недомолвки и прочий мусор.

И становится фатальной, да.

Курить хочется дико.

Осматриваюсь по сторонам, в тщетной попытке найти жертву и стрельнуть сигарету. Но двор не по-летнему пуст, и это тоже раздражает.

И вообще… Пиздуй домой, опер Федотов. Завтра у тебя начнется другая жизнь…

В этот момент в одном из окон квартиры Захаровой мелькает огонек. Словно кто-то ночник врубил. Или, может, подсветку на кухне.

И я срываюсь с места, напрочь забыв про все свои намерения, все мысли и то, что я, блять — пластилиновый дурак!

Осознаю себя уже на этаже Захаровой, с пальцем на кнопке звонка.

Каким образом прошел домофон, хер его знает.

Выдыхаю, и, не давая себе времени на подумать и заталкивая кулаком обратно в глотку истошно вопящий “идиот, идиот!” внутренний голос, подозрительно похожий на Мишкин бас, нажимаю на звонок.

И давлю, давлю, давлю, отсекая все пути к отступлению.

И даже, когда Захарова, распахивает дверь рывком и, воинственно нахмурив брови, смотрит на меня, все еще давлю.

Потому что палец судорогой скрючило, как и всего меня, похоже.

И есть, от чего.

Захарова стоит передо мной в тонкой майке без лифчика, какого-то совершенно блядского телесного цвета и таких же тонких трусиках.

И в первый момент, когда она только-только распахивает дверь. мне кажется, что она — голая.

Это сходу ослепляет, ноги и руки сводит судорогой, а глаза сто процентов лезут из орбит.

Я стою, жму на звонок, пронзительной трелью разносящийся по квартире, пялюсь на нереальное просто зрелище, возникшее передо мной внезапно, без предупреждения, так сердечный приступ схватить запросто можно же!

И наверняка выгляжу откровенным дебилом.

Но ничего с собой поделать не могу.

Все слова вылетают из головы с диким свистом, оставляя только рефлексы. Смотреть, смотреть, жадно, боясь упустить даже самые мелкие детали!

Светлый локон на шее, нежная, словно подсвеченная изнутри кожа, влажный блеск приоткрытх губ. Острые соски, натянувшие тонкий трикотаж. Полоска голой плоти между линией майки и кромкой белья.

Разъяренные глаза.

Она открывает рот, что-то говорит, злобно, язвительно.

Я не слышу.

В ушах гул, да и звонок звенит.

Она толкает меня в грудь, пытаясь закрыть дверь…

Не могу этого позволить! Не могу лишить себя этого зрелища! О чем тогда вспоминать буду в старческом маразме?

Толкает еще раз.

Неожиданно даже для самого себя отмираю, делаю шаг вперед, вообще не обращая внимания на тычки, становящиеся все более злобными и отчаянными.

Дверь с хрустом закрывается за моей спиной, отрезая нас от всего мира, погружая в мрак.

Ее глаза блестят злобно и голодно, удар правой хорош, но для моей дубленой кожи и общего состояния берсерка смешон.

Тянусь к ней, мелкой, бессовестной, такой вкусной, такой необходимой мне сейчас дряни.

Не руками тянусь, всем телом, всей своей сущностью.

Словно голодный к куску хлеба.

Я такой голодный до нее!

Я умирал эти дни, не видя, не чувствуя!

Она мне нужна!

Нужна, блять!

Тяну ее на себя, сопротивляющуюся, брыкающуюся, бешеную, сграбастываю, кажется, всеми конечностями сразу, спеленываю своим телом, ощущая в этот момент нирвану. Блаженство путника, достигшего оазиса.

Подхватываю на руки, жадно кусаю в шею, заставляю взвизгнуть и  ухватиться за шею, повиснуть.

Не могу никуда двинуться, тупо прижимаю ее к стене коридора, мну, тяну, рву все, что мешает, все, что не пускает к ней. К ее телу, ее коже, ее влажной податливой мягкости.

Аська вскрикивает, хрипло и обреченно, ощутив мои пальцы в себе, выгибается, царапает мне шею, плечи, то ли остановить пытаясь, то ли футболку разодрать.

— Федотов… Нет! Нет! Скотина… Нет же! Пусти… — она то кричит, то стонет, то упрашивает, прямо в такт на каждое мое жесткое двиджение пальцами в ней, на каждый мой сладкий грубый укус, и я бы, может, отпустил, реально отпустил, не отмороженный же наглухо, но она течет. Течет мне на пальцы и подмахивает. Осознанно, неосознанно, это другой вопрос. Главное, что ей нравится! Меня это влажное ощущение ее удовольствия выносит за грань мгновенно.

И  все мысли о том, насколько все неправильно, тупо, какой я урод, размазня, дурак, мгновенно пропадают.

Остается только душная, влажная сладость, стоны Аськи, уже переставшей сопротивляться и кричать, а только цепляющейся за мои плечи, беспорядочно, страстно, голодный, жадный блеск ее глаз, жар приоткрытых в изнеможении губ, податливость и нежность.

Я смотрю ей в глаза, когда заменяю пальцы  членом.

Медленно, очень медленно… Чтоб прочувствовала каждое самое мелкое движение, каждый сантиметр.

И она чувствует, клянусь, чувствует!

Я вижу это по наркомански расширяющимся зрачкам, по судорожно дернувшимся губам, по красным пятнам на щеках.

— Ну как, Захарова, — хриплю я ей в губы, ловя сладость и жар дыхания, — нет? Все еще нет?

Чуть выхожу и обратно погружаюсь. Без рывка, мягко и неторопливо, ловя ритм будущего танца.

— Все еще перегорела, да? — усмехаюсь, продолжая двигаться и с удовольствием наблюдая волны кайфа, проходящиеся по коже шеи и груди.

Захарова закрывает глаза, словно в изнеможении, кривит губы, как будто заплакать собирается,  презирая себя за слабость.

— Ненавижу тебя, Федотов… — она стискивает мою шею, уже не царапая, а держась, сжимает бедра, притягивая  к себе, все ближе и теснее, заставляя до упора входить, — ненавижу-у-у…

— Взаимно, Захарова, — шепчу я ей и одним рывком завершаю движение, заставляя ее вскрикнуть жалобно и нежно, раскрыть глаза и в шоке уставиться на меня, — держись крепче, мелкая дрянь…

Захарова, надо отдать ей должное, сразу же понимает всю серьезность предупреждения, прижимается ко мне еще сильнее…

И я срываюсь наконец-то!

Двигаюсь бешено, сильно, грубо, нисколько не заботясь о партнерше, не думая, каково ей: хорошо, плохо, больно, сладко?

Почему-то мне кажется, что все одновременно!

Потому что мне самому именно так: хорошо, плохо, больно и сладко.

Мы с ней сейчас — одно целое, не можем чувствовать по одиночке!

И я для нее, как и она для меня — одна большая ошибка. Неисправимая.

Сейчас мы ее делаем фатальной.

Захарова стонет все громче, стискивает меня все сильнее, выгибается, бьется затылком о стену, раскрывает в крике рот, и я тут же ловлю ее кайф губами, погружаюсь до основания, дурею так, что вообще перестаю понимать, где я и что вокруг. Нихера не важно в этом мире сейчас!

Кроме нее.

И, когда Захарова, закатывая глаза, начинает сжимать меня собой яростно и сильно, кончаю, все так же не думая, так же находясь в своем мире, своей вселенной, в своей ошибке фатальной.

Это — логичное завершение безумия.

И удар кулаком в лицо после того, как ставлю Захарову на ноги и выхожу, тоже логичен.

Ничего другого я не заслуживаю.

Второй удар ловлю, потому что моя вина совсем не означает, что я позволю себя бить чаще одного раза.

— Пальчики не поломай, — говорю я, целуя сжатый кулак, — аккуратней.

— Пошел вон! — рычит Захарова, — сука!

Киваю, привожу себя в порядок, иду к двери.

Захарова молча провожает меня взглядом, полным неутоленной ярости. Она настолько хороша в этот момент, что на мгновение приходит в голову мысль остаться. Поймать эту яростную волну, переплавить ее в кайф, обещающий быть нереально ярким.

Но я уже и без того навторил херни, нельзя усугублять.

А то не смогу уйти, так и останусь у ее ног пластилиновым дураком, которого можно отпинывать сразу после получения кайфа.

И Мишка сможет с полным правом называть меня идиотом.

— И не смей больше… — шипит она мне вслед, — не хочу тебя больше видеть!

Поворачиваюсь, окидываю ее взглядом, навсегда отпечатывая в памяти охеренное зрелище полуголой, только что кончившей, сладкой до боли женщины, настолько моей, что страшно становится. И настолько не моей, что сердце ноет.

— Не бойся, Захарова, — говорю ей, — больше этого не будет. Прощай.

Выхожу за дверь, которую за мной с остервенением захлопывают, сбегаю вниз по ступенькам, выскакиваю на улицу.

И сглатываю горький комок в горле.

Надо же: женщина сладкая, а послевкусие горькое.

Вот она, фатальность…

______________________________

Ты горчишь на губах и крови во рту

Сладкий вкус остается после ночей

Ты смеешься и плачешь, зная, не ту,

И совсем не тебя назову я своей.

Ты пылаешь и таешь, сводишь с ума

И дурманно-полынный тянется след

Но слепа моя ярость, горечь нема

Разорвать бы на части! Сил больше нет

Целовать, ненавидеть, жадно дышать

Понимать, что все это — тягостный сон

Забывать, и, забывшись, слезы глотать,

Комом в горле застрявшие кровь и песок.

24.11.23  М.ЗайцеваМои хорошие, напоминаю, что сегодня последний день Черной Пятницы на !

ЧЕРНАЯ ПЯТНИЦА НА !ФИНАЛ!ПАРАД ПЛАНЕТ!Друзья, сегодня скидки на самые искрящиеся, самые позитивные истории портала!И мои книги тоже участвуют в этом событии. У меня есть книги с юмором, вы знали об этом? Теперь знаете!Информирую вас, мои хорошие, что по этой ссылке можно найти мои книги с грандиозной скидкой 70%:МАРИЯ ЗАЙЦЕВА - ЧП23

И ВОТ ТУТ ПОДБОРКА КНИГ АВТОРОВ, ПИШУЩИХ САМЫЕ СМЕШНЫЕ И ПОЗИТИВНЫЕ КНИГИ НА СВЕТЕ!

https:// /books/list?tag=9333

Глава 28

— Мы, такие, толпой вваливаемся в аудиторию, а там, прикинь, наш куратор уборщицу дерет! Мы реально столбняк схватили, вот сколько нас было, двадцать мужиков, так все и замерли. — Я отпиваю из бутылки пива, блаженно жмурюсь, ощущая, как болят все мышцы разом. И кости, кажется, тоже. А все потому, что тренер — зверь, и вчера такую нам треню сделал, что как не я сдох там от передоза упражнений, до сих пор не понимаю. И вот сегодня весь день пожинаю плоды, блять. Ни сесть без стона, ни лечь. Хорошо, что я не один такой, все в группе с одинаково перекошенными мордами по Академии лазили весь день. Так что пивко и расслабленный видеозвонок другу — самое то, что нужно. Затягиваюсь, выдыхаю дым и продолжаю, — и, главное, они спиной к нам оба, вообще не сразу просекли ситуацию. А мы и сделать нихера не можем. И не уйдешь уже, пропалились, и звук толком не издашь… — не выдерживаю и смеюсь, вспоминая реально ржачную картинку сегодняшнего неудобного для куратора группы происшествия, — а знаешь, как мы поняли, что это уборщица? Ведро рядом валялось, и лужа воды на полу была разлита! И швабра в стороне! Там, походу, все стремительно было! Бля, Немой! Ты хоть бы звук какой издал! А то я решу, что картинка подвисла! Моргни, утырок!

Немой на экране послушно моргает и усмехается одним углом рта. И я в очередной раз удивляюсь, что моя умница-красавица-принцесса сестренка могла найти в этом каменном придурке. Каменней и молчаливей самого Немого только его папаша, Горелый. Тот вообще оторопь одной только своей внешкой наводит. Но и Немому, судя по всему, недалеко до  отца. Есть тенденция, как сказала бы моя умная сестренка.

— И вообще, — я решаю быть упорным до конца, — давай раскрывай рот уже и рассказывай, как у вас там дела?

— Норм.

— Бля, оратор ты охеренный, конечно, — с досадой выдыхаю я после некоторой паузы, во время которой сначала честно ждал продолжения “норм”, раскрытия, так сказать, темы, а затем переваривал понимание, что нифига не услышу больше, — какого хера тогда вообще звонишь? Чего надо тебе? Сестра моя в норме? — это я уже напрягаюсь, потому что внезапно приходит мысль, что Немой позвонил не просто потому, что по моей роже соскучился.

— Норм, не кипишуй.

Немой все же чувствует мой напряг, потому выдает более развернутый ответ.

— И чего тогда? — наседаю я на него, злясь уже.

Не, ну а чего? Я ему тут, за пять минут звонка, всю жизнь столичную, можно сказать, описал, в пределах допустимого, естественно, без лишних, совсем не нужных Немому деталей. Так обрадовался ему, что как-то и забыл, что это именно Немой мне первым набрал. А он без лишней нужды этого делать не любит. В последний раз мы общались месяц назад. И звонил ему я, кстати.

Вообще, мне тут особо звонить и разговаривать некогда, да и не с кем, если честно. Мама, отец и Мишка — не в счет. Они в курсе, где я, а потому особо не достают ни звонками, ни сообщениями. Строго по делу. Маме просто шлю смс раз в несколько дней, типа, жив, здоров, кушаю хорошо, шапку ношу, носовым платком пользуюсь. Ей это надо, а мне несложно.

Отец вообще за все время учебы раза два только набрал, коротко уточнил, все ли хорошо, я ответил, что все… Он чуть посопел в трубку и попрощался. А я так и не понял, что это было. Ждал, что буду жаловаться, что ли? Может, рассказывать, что передумал,  и назад проситься? Отец, вообще-то, был против того, чтоб я уезжал, хмурился, кривился, вздыхал. Мишка потом рассказывал, что отец ему здорово вломил за то, что тот свел меня с совбезом. Ну что поделать, не любят их, хотя, почему их? Нас! Нас теперь! Не любят нас коллеги.

И отцу, наверно, не хотелось, чтоб его младший по этой дороге пошел.

А мне всегда было похрен.

И уж сейчас — тем более.

Да, не самая благородная профессия… Но кому-то надо и чистильщиком работать. Наша служба на первый взгляд не видна, да… Но опасна и трудна, вот точно.

И еще один огромный плюс у нее: полное погружение в профессию, так сказать. Начиная с самого первого дня.

Например, за время нахождения в учебке я пришел в себя настолько, что про Захарову, дикую мою фатальную ошибку, вспоминал не чаще одного раза в день. Вечером. Перед сном. Или в душе.

Это если оставались силы на душ и на подрочить.

А чаще всего их и не оставалось.

Очень насыщенная программа повышения квалификации, просто предельно. Одни занятия по физподготовке чего стоят!

Тренер, невысокий, пожилой мужик, производящий совершенно несерьезное первое впечатление, гоняет нас так, что к концу тренировки не все на ногах могут стоять. Я — могу. Я — в числе лучших. Папа бы гордился, если б о моих успехах знал.

Но ему вряд ли докладывают, не тот уровень.

И я, когда закончу обучение, тоже буду на другом уровне. И подчиняться буду не Карасю, придурку гребанному, а Москве напрямую.

Хорошая тема, мне нравится очень.

И нравится, что мозги на место встали, и  про все случившееся я теперь думаю с холодной, отвлеченной головой.

Правильно Мишка говорил, правильные расклады дал, правильные советы. Старший брат на то и нужен, чтоб вовремя младшему правильного поджопника в правильном направлении прописывать…

Я тут, в Академии, вообще другим человеком стал, думаю по-другому, и вся эта история с Захаровой мне теперь кажется детским трешовым бредом.

Больше чем уверен, что, когда вернусь обратно, то смогу на нее посмотреть уже без этой дикой красноты в глазах…

— Захарова твоя замуж выходит, похоже… — выдает Немой неожиданно длинную фразу, смысла которой я сначала не понимаю.

А затем понимаю.

И глаза заливает краснотой. Дикой.Девочки, обратите внимание, на моей странице несколько книг с хорошими скидками! Велкам!

Глава 29

— Федотов, ты совсем берега попутал, — мой куратор, подполковник Свенков, которого мы все тут за глаза зовем Свеном, смотрит на меня с безмерным удивлением, — то есть, ты хочешь просто так, не доучившись какой-то месяц, все бросить и уехать?

— Так точно, — коротко рапортую я, прекрасно помня, что Свен терпеть не может официальщину и армейские замашки.

Свен честно ждет продолжения, раскрытия, так сказать, темы, не дожидается и начинает задавать наводящие вопросы:

— А что так резко? У тебя что-то случилось?

— Никак нет, — продолжаю я давить на больную мозоль куратора, очень сильно рассчитывая, что тот озвереет и просто выкинет меня с курса. Свен на расправу скор, на моей памяти, пять человек вот так вот тупо вышвырнул в родные Засрански без документов об окончании  Академии и поощрительных слов. Хотя нет, слова были, вот только насчет поощрения я бы подумал…

Понятное дело, что и с карьерой в полиции в таком случае придется попрощаться, и в прокуратуре тоже мне не рады будут, несмотря на протекцию Мишки или отца… Потому как никому не нужен меченый сбшниками сотрудник. А  о том, что я не прошел обучение и был с позором изгнан, сто процентов постараются донести. В назидание и устрашение остальным, так сказать. Да, я люблю свою контору, тут работают самые благородные мрази в мире.

Но мне как-то в этот момент глубоко насрать и на карьеру,  и на свои перспективы, и вообще на все.

Меня другой момент занимает. Уже полсуток занимает! И время работает не в мою пользу, мать его!

Мне надо срочно в родной город возвращаться, а я тут!

Какого хера я уже лишних полсуток тут?

— В семье что-то? — никак не отстает Свен.

— Никак нет, — рапортую я, — в семье все хорошо! Просто надо уехать.

— Ну… Давай тебе, в качестве исключения, дам день отпуска, — судя по тону, Свет явно считает, что облагодетельствовал меня по самое не балуйся, но я другое мнение имею.

И высказываю его, положив хер на все последствия:

— Мне не нужен день, товарищ подполковник. Я просто не могу больше тут находиться. Мне срочно надо обратно домой.

— Да что у тебя такое случилось-то? — выходит внезапно из себя Свен, встает, идет ко мне, смотрит снизу вверх, потому как роста в нем ровно сто пятьдесят сантиметров. Причем, как в длину, так и в ширину. Такой квадрат на ножках, шарик, внешне совершенно безобидный. Если б я лично не видел, как этот шарик в мясо раскатывает на татами здоровенных парней, то вообще никогда не подумал бы, что он может хотя бы шнурки сам себе завязать…

Свен пару мгновений изучает мою каменную морду, затем коротко командует:

— Сядь вон туда.

И кивает мне в сторону мягкого уголка, про который я до этого думал, что он исключительно для понта тут находится.

Слишком необмятый.

Да и кого на него Свену сажать? У него в кабинете все или по стойке смирно стоят, или на коленях ползают… Должность такая, да… У него тут даже генералы плачут, как дети… Лично не видел, но говорят…

Я, в легком ахере, послушно сажусь на мягкую диванную подушку, Свен забирается на кресло, тянется за выставленным тут же графином с темной жидкостью, разливает по рюмкам:

— Бери, — командует опять, — пей.

Куда деваться? Беру. Пью.

Оцениваю нехилый такой коньяк, дышу.

Свен все это время наблюдает за мной проницательным чекистским взглядом.

— Давай еще, — снова командует.

Подчиняюсь.

Почему бы не выпить?

Все равно это никак на мое решение не повлияет. В любом варианте я отсюда сразу в аэропорт рвану.

Свен, дождавшись, когда я выпью и неинтеллигентно занюхаю выпитое рукавом, залпом глушит свою рюмку, выказывая дикое неуважение хорошему напитку, и опять командует:

— А теперь говори.

— Что? — прикидываюсь я валенком.

— Причину, по которой мой лучший на курсе студент внезапно срывается под конец обучения.

То, что я лучший — прямо очень приятно, несмотря на острый дефицит эмоций, которые я способен сейчас испытывать.

Папа бы, наверно, порадовался…

А теперь я официально горе семьи буду, блять… И вот похер. У меня там Захарова с ума сошла. И я вместе с ней. Вот это — реально горе!

— Женщина? — неожиданно бьет в больное Свен, а я так же неожиданно для себя киваю.

И Свен с досадой крякает:

— Блять… Все беды от этих прошманденей… Лучшие кадры из-за пизды пропадают!

Я не хочу считать Захарову прошманденью, но молчу. Не драться же мне с куратором за его жизненные убеждения?

— Что? — продолжает допытываться Свен, обновляя мою рюмку, — загуляла?

— Замуж выходит, — вырывается у меня, да с такой горечью, чуть ли не со слезами, аж самому тошно становится. Словно, пока вслух это дерьмо не проговорил, оно, вроде как, и не существовало… А вот теперь стало реальностью. Гнилой и жуткой. Не хочу я такую реальность! Да, знаю, сам дурак! Но это знание никак не мешает мне не хотеть!

— Хуево, — согласно кивает Свен, — хуже нет, когда понимаешь, что любишь блядь…

— Она не блядь, — возражаю я, — она мне ничего не… А, похер.

— Ну, если так, то что ты хочешь там сделать? Кончить ее? — мотаю головой, поражаясь, что Свен такое мог обо мне подумать, — его? — мотаю головой еще сильнее. Нет, ее женишку я с огромным наслаждением насую полную панамку пиздюлей, не без этого… Но кончать его… Нет, это не мой вариант. — Тогда что?

— В глаза ей хочу посмотреть… — признаюсь я, — просто… Может, отговорить…

Со стороны слышу опять свой голос, оцениваю свои планы и признаю их дерьмовыми. Детскими. Тупыми. Ты еще свидание на крыше ей устрой, герой-романтик, бля.

— А ты уверен, что это надо? — задает еще один вопрос Свен.

И я твердо отвечаю:

— Уверен.

Потому что, может, и ей это не надо. А вот мне — необходимо. Мазохист, да, чего только о себе не узнаешь к тридцатнику. Но и похер.

— А она к тебе что-то… Ну… — Свен, похоже, затрудняется сформулировать вопрос. Не умеют такие суровые мужики говорить про всякое розовое поняшечье.

— Да, — и в этом я тоже уверен.

Потому что глаза ее помню. И голос надломленный. И губы жадные. И дыхание сбитое.

Испытывает. Она. Ко мне. Точно.

— Тогда нехер разговоры разговаривать, — припечатывает Свен, — надо ее тупо забрать и увезти, понятно? Ты, судя по всему, редкая размазня с бабами, а они хотят определенности, понял?

Я слушаю, и очень сильно тянет щипнуть себя за руку, чтоб понять, что не сплю.

Свен мне раздает советы по общению с бабами.

Заебись.

Кому расскажи, не поверят же!

— Но ладно, это все лирика… — Свен сползает с кресла и топает к столу, — конечно, плохо, что без экзаменов, но нарисую тебе, как практику… Выпускное задание, так сказать, как в шпионском фильме…

Я не понимаю нихера, встаю тоже с дивана, потому как неофициальная часть, судя по ощущениям, закончилась, и иду к столу, где Свен уже что-то подписывает, а затем перекидывает мне бумагу:

— Ознакомься. Запомни все. И действуй согласно инструкции. Ее ты, естественно, оставишь здесь. Распишись, что все запомнил и понял.

Я читаю и охереваю.

Первое задание у меня, блять! В родном городе!

— Фигурантов изучи, — звучит голос Свена фоном, — ты многих знаешь… Там работает наш специалист, но недавно она затребовала себе прикрытие. Очень толковая девочка, перспективная. Думаю, вы найдете общий язык. Будешь у нее в подчинении.

— Баба? — хмурюсь я.

— Девушка, — поправляет меня Свен, — и не беспокойся, она поумнее тебя раз в пять будет. И поопытней. Ценный сотрудник. Твоя задача — страховать. Она влезла в самое гнездо, скоро планируем брать всех фигруантов, но пока доказательства неполные. Она над этим работает. Ты прикрываешь. Ну и, заодно, решишь вопрос со своей женщиной. Только без отрыва от работы, понял?

— Да, — киваю я, — понял…

— Вернешься, вот по этому номеру, что внизу, наберешь, договоритесь о встрече. Она знает, что должен сотрудник ей на помощь прибыть, она ждет.

— А как зовут ее?

— Вот на встрече и узнаешь. Задание понятно?

— Да.

— Вопросы?

— Нет пока.

— Ну и отлично. Пиздуй. И на будущее: с бабой своей надо разбираться сразу, чтоб она потом вот таких палок в колеса не ставила. Планирование и стратегия, понял?

— Так точно.

— Ничего вы, мелкие щенята, не помните и не понимаете… — разочарованно машет рукой Свен, — учишь вас, учишь… Вали.

Я выхожу, ошарашенный случившимся.

И думаю только о том, что, наверно, все же что-то хорошее я сделал в этой жизни, или в прошлой, если, несмотря на все косяки и явно недружелюбный расклад, в итоге постоянно умудряюсь вывернуться.

Может, и с Захаровой так же подфартит, а?

Довочки, смотрим скидки на моей странице, от 30 до 45%!

Глава 30

По номеру я не набираю, а, согласно инструкции, пишу смс со служебного, специально для этих целей выданного номера.

Получаю ответ с адресом и временем встречи, прикидываю: это у меня имеется вечер еще и ночь целая.

Самое время заняться личной жизнью.

В город я прилетел час назад, и ни минуты из этого часа не было потеряно.

Мишка, встретивший в аэропорту, хмуро осматривает мою горящую нездоровым энтузиазмом рожу, кривится:

— Немой заговорил?

— Настоящий друг, — скалюсь я с вызовом, — в отличие от родной крови.

— Дурак, — комментирует Мишка непонятно, кого, то ли меня, идиота, сорвавшегося с учебы ради бабы, то ли Немого, на удивление, не сумевшего удержать язык за зубами.

Я не решаю не отвечать, а Мишка решает не  распространять свою мысль.

Так и доезжаем до города,  в молчании. И я  этому дико рад, потому что распыляться сейчас на разговоры с братом, явно не одобрявшим моего решения,  вообще не в тему.

Мне злость надо копить здоровую и решимость, а не вот это вот все.

И, к тому же, я уже взрослый мальчик, сам разберусь со своей личной жизнью. Даже если она летит в задницу.

— Родители вечером тебя ждут, — уже высаживая меня возле дома, в котором находится моя холостятская берлога, радует Мишка.

— А раньше сказать? — злобно рявкаю я, — у меня дела вечером!

— Знаю я твои дела, — холодно парирует брат, — и этим делам на тебя насрать. Брал бы пример, кстати.  И вообще, где твои мозги и гордость? — а вот это его уже прорывает, кипит все же по трубам, видно, — поедешь у ее дверей торчать и у ног валяться? Совсем дурак?

— Не твое дело, — я с чувством захлопываю дверцу машины, сплевываю на снег и топаю к дому.

В голове  холодно и пусто, а еще ощущается знакомое с детства упрямое “похер на все, пляшем”. Это я еще со школы иногда так закусывался, в критические моменты.

Когда понимаешь, что плохо все, что неправильно… Но назад никак. Просто никак. А значит, надо вперед. И похер на все. Пляшем.

Дома я первым делом раскочегариваю электрокамин, потому что квартира выстудилась до зубовного стука, принимаю душ и пялюсь на себя в запотевшее зеркало. Вздрагиваю от дикого даже для меня взгляда, отворачиваюсь.

Затем кофе, рабочий момент, потому что, если завалю дело, то лучше сразу отправляться на север, зеков пасти, больше мне ничего в системе светить не будет.

И вот теперь, одевшись, смотрю на себя в большое напольное зеркало в прихожке и ощущаю непривычную дрожь в пальцах.

Спешно ищу утерянный за бытовыми вопросами запал, на котором преодолел путь в родной город в рекордные сроки.

Мне бы сейчас очень это пригодилось…

Потому что плана у меня нихера, в голове — пустота, и на краю сознания — острое понимание, что, если Захарова меня сейчас отошьет, то… То что будет? Что?

Похер. Пляшем.

Меня несет, я это ощущаю очень четко и ясно.

И сделать ничего не могу.

Прокляну себя, если не попробую с ней поговорить хотя бы.

Да, я — редкий мудак, да налажал, вспомнить хотя бы мое феерическое прощание с ней. Но, блять… Я все равно ее хочу. И хочу нас вместе.

И я…

Я, кажется, на многое готов ради этого.

На все готов.

А она?

Из зеркального полумрака на меня пялится смурной взлохмаченный тип с дурными глазами. И мне кажется, что в лице его прячется тень неуверенности.

Злюсь, скалюсь на себя в отражение.

Завали, мудак!

Напортачил, исправляй! Исправляй!

“Совсем дурак?” — голос Мишки звучит так отчетливо, словно он за моей спиной, стоит и усмехается презрительно, головой качает. Разочарован в своем младшем. Не ожидал такого…

Да я и сам от себя не ожидал, брат…

Накидываю пальто и выхожу за порог.

Дело надо доводить до конца.

Окна Захаровой горят, значит, дома.

Не позволяю себе задержаться, выкурить для бодрости сигаретку, сразу захожу в подъезд. И у квартиры не торможу.

Звоню, не отрывая пальца от звонка, воскрешая в голове события четырехмесячной давности, когда я вот так же стоял, звонил… А потом поимел растерянную девочку и свалил в закат. Романтичненко. Мудак.

Захарова открывает дверь, как обычно, даже не делая паузы, не задерживаясь, чтоб посмотреть, кто пришел. Словно… ждет кого-то.

И, судя по широко распахнутым в изумлении глазам, явно не меня.

Я замираю перед ней, словно восхищенный постетитель музея перед статуей какой-нибудь античной богини.

Захарова невысокая, пусть и на каблуках сейчас, я — гораздо выше, но ощущение, что смотрю на нее снизу вверх.

Настолько она… Нереальна.

Ошалелый взгляд выхватывает только детали, словно если всю картинку целиком поймать, сложить, то с ума можно сойти.

Но мне и деталей этих перебор. Мозги плывут и плавятся.

Потому что Захарова… На всю жизнь картинка в памяти отпечатается.

Именно так, кусками, деталями.

Волосы, светлые, поднятые высоко, убранные в небрежную прическу, красивыми локонами по белой шее… Длинные сверкающие серьги. Платье… Тонкие лямки, золотистое, словно из чешуек золотой рыбки состоящее… Короткое. Ноги… Блять… Сапожки на каблуке…

Торможу на остреньких носках и опять скольжу взглядом вверх, последовательно: ножки, платье, рыбка моя золотая, грудь, ложбинка манящая, светлая, словно подсвеченная изнутри кожа, подбородок, влажные пухлые губы… Глаза…

Ася… Чего ж ты делаешь?.. Я же сейчас… Я же, блять…

— Что тебе надо здесь? — шипит моя рыбка не молчаливая, тревожно смотрит мне за спину, словно опасается, что нас увидят… Или что кто-то придет сейчас. К ней. Второй вариант явно вернее, судя по ее наряду.

— Привет, Ася, — говорю я хрипло, потому что в горле ком стоит, да и пересохло все от неожиданности, — охуенно выглядишь… Не скучала, смотрю?

— Нет, — отбивает она мой тупой наезд, — это все? Мне пора.

— Ага, я слышал… — киваю я и препятствую закрыванию, давлю ладонью, заставляя Захарову отступить в глубь коридора, захожу и захлопываю дверь.

Хищно оглядываю разгневанно раздувающую ноздри Захарову, в полумраке, в этом своем рыбьем чешуйчатом прикиде смотрящуюся золотистой статуэткой, делаю шаг вперед. На инстинктах, на памяти тела.

— Стоять! — Захарова вытягивает перед собой узкую ладонь, — привычку выработал, что ли? Так отвыкай теперь, гражданин начальник!

Она стебется над прозвищем, которое сама же и дала мне когда-то, усмехается, и глаза блестят злобно и настороженно.

Хочу ее, такую вот, дикую, жесткую, неприступную! Еще больше хочу! До ломоты зубовной, до боли в сердце!

— Привычка за один раз не выработается, — отвечаю я ей, — надо повторять… Регулярно.

И делаю еще шаг.

Захарова так же синхронно от меня.

Мы словно танцуем с ней сейчас, что-то есть ритуальное в этой ситуации, в этих движениях одновременных…

На одну волну настраиваемся.

— Не со мной, товарищ начальник, — шипит она, — у меня уже есть партнер!

— А вот с этого места поподробней, — меня ее слова про партнера бьют, конечно, но не особо. Подготовился чуть-чуть, пришел в себя, пока ехал сюда, — что это за любовь с первого взгляда? А? Такая влюбчивая, Захарова? То в меня, то, стоило мне уехать, сразу другого нашла…

— Ну так ты место освободил… — пожимает она плечами. И теряет бдительность.

Потому что не успевает отследить моего движения к ней.

Вскрикивает, когда прижимаю к стене, не грубо, но жестко. Подхватываю под ягодицы, поднимаю так, чтоб глаза наши на одном уровне были, и, дурея, едва сдерживая себя, чтоб не наброситься, шепчу:

— Я нихера не освобождал… Ты занята, Захарова. Навсегда занята…Девочки, на три моих книги сегодня скидки от 30 до 45%! Заглядывайте на мою страницу, там полно всего!

Глава 31

— Слова какие… — Захарова быстро приходит в себя. На удивление быстро. Растет, блять. И в голосе дрожи нет, и не отворачивается. И глаза такие… Я с ума схожу, одновременно штырит от нее нереально, стоять тяжело, хочется оттащить по уже привычному маршруту к кровати и там долго и сладко трахать. И в то же время есть внутри острое понимание, что нихера это ситуации не поможет. Нам не поможет. А она ощущает эту мою двойственность, усмехается смело и ядовито, — раньше я бы от счастья потекла.

— А сейчас? — чуть подбрасываю ее под ягодицы, перехватывая одной рукой, и удобно мне, Захарова мелкая же, не тяжелая совсем, а другой рукой провожу по промежности, упакованной в шелк. И никаких колготок, чтоб вы понимали. Блядство, как оно есть. Зима на дворе, а она… Убью. Шелк влажный, и открытие это наполняет меня свирепой животной радостью, — не течешь?

— Нет! — И ладонью по лицу мне! Жестко так! Типа, не лезь туда, куда не приглашали! А я все равно лезу! Непослушный я! — Нет!

— Не пизди, Захарова, — еще разочек по шелку разбойными пальцами, надавливая правильно, там, где нужно, — не на женишка же своего ты так помокрела… Кто он, кстати?

— Тебе какое дело? — она еще раз бьет меня по лицу, но уже как-то вяло, словно гладит… Кайф…

— Хочу знать, какое имя на могиле писать… — А если чуть дальше? А если отогнуть кромку ткани и прямо по влажной гладкости? А?

Глаза Захаровой закатываются, ноги сильнее стискивают мои бедра, а голова беззащитно откидывается назад, на стену, открывая мне доступ к горлу… Моя, блять… Кусну сейчас, так, чтоб все, все вокруг…

— Ты всегда был слишком недалеким, гражданин начальник… — шепчет она, подрагивая в бедрах от моей непрошенной ласки, глаза полуприкрыты, зрачки расширены… Какого хера ты борешься, Захарова? Со мной, с собой? Ты дура совсем?

— Как ты обо мне плохо… — я все же не выдерживаю, присасываюсь по-вампирски к нежной коже шеи, заставляя Захарову сладко вздрогнуть и вскрикнуть. Мне эти звуки, эта реакция — таким кайфом по венам, что не передать! Никакой наркоты не надо, меня от Захаровой штырит! — А ведь говорила, что любишь…

— Глупая была… Жизни не знала-а-а… — стонет она, уже активно подмахивая мне бедрами, насаживаясь на пальцы. И течет. И такая клевая там, внутри, что мне дико уже надо в нее, прямо до боли в поджатых яйцах! Но не могу никак сейчас! Понимаю, если тормозну хотя бы на мгновение, она в себя придет! И разговора не получится! А так хорошо говорим, так душевно!

— А сейчас? Опыта набралась? — ее расфокусированный взгляд доставляет дополнительно, и я ловлю нужный ритм, добавляя ко второму пальцу третий.

Захарова дуреет окончательно, обнимает меня, закатывает глаза, а я пользуюсь моментом, как зверь, как маньяк, ловя свою дозу ее запаха, ее податливости, ее влажности. Мне хочется, чтоб она сейчас все сказала правильно… И тогда мы решим уже, вместе решим, как дальше жить…

— Набрала-а-ась… — неожиданно Захарову начинает трясти в оргазме, она неистово сжимает мои пальцы в себе, насаживается еще несколько раз, с влажным возбуждающим звуком, прикусывает губу, каменея… И затем обмякает, роняя голову мне на плечо в изнеможении.

И я, хоть и вообще недоволен ее ответом, тем не менее, крайне доволен ее реакцией… Мне кажется, что мы сейчас нормально поговорим, в постели.

Ну, не сразу. Через полчасика, потому что я тоже долго не продержусь, чего уж там…

Аккуратно освобождаю Захарову, ставлю на ноги, приподнимаю за подбородок, желая поцеловать, поймать хотя бы часть своего кайфа…

И неожиданно получаю резкий удар по роже!

Кулаком!

Маленьким таким, крепким!

Ах искры из глаз, реально!

Так мне давно не прилетало, чтоб внезапно и больно! А еще больше — обидно!

Да за что, блять?

Что опять не так?

— Ты охерела? — рычу я, машинально уворачиваясь от второго удара.

— Отошел! — коротко и злобно командует Захарова, жестко толкая меня в грудь.

Отхожу, приваливаюсь к противоположной стене коридора, наблюдая, как она поправляет одежду, подтягивает чулки, вытирает с лица размазанную помаду.

— Ну и какого хера ты играешь? — спрашиваю я, осознав, что сама разговаривать со мной и объяснять ситуацию она не станет.

— На свидание собираюсь, — коротко и холодно, так холодно, словно не кончала сейчас на моих пальцах, не стонала пораженно, не терлась похотливой кошкой, отвечает Захарова, — свалил отсюда, гражданин начальник.

— Вот так? Жених ждет? А какого хера сейчас было тогда? А? Невеста?

— Ничего не было, — она уже привела себя в порядок, да так быстро, что я только моргнуть пару раз успел. В изумлении. Хамелеон в юбке, блять. — Что, гражданин начальник, ты думал, опять появишься на пороге, у стены трахнешь, по кровати поваляешь, и я растаю? С чего бы? В прошлый раз не удалось…

— Удалось…

— Нет, Федотов, — она тянет с вешалки шубку, накидывает, застегивается, а затем смотрит на меня неожиданно серьезно и без злобы даже, — нет… Я тебе говорила, что все. Перегорела.

— Да не ври, — усмехаюсь я, — видел я, как ты перегорела…

— Так я — это не только причинное место, Федотов, — устало усмехается она, — телом я тебя хочу, чего уж скрывать… Столько лет на тебя… Мечтала… Это так быстро не уйдет. А вот головой… Голова у меня, Федотов, холодная давно. И не тобой занята.

— Женихом?

— Хотя бы и им, почему нет? — пожимает она плечами, и мех искрится в свете коридорной лампы. И сама Захарова выглядит сейчас холодной и дорогой. Игрушкой для взрослых утех. Не моих утех. — У него есть то, что мне нужно.

— И что тебе нужно?

Я слышу свой голос со стороны и пугаюсь. Такой он безжизненный… Глухой. Я уже понимаю, что зря приехал. И что не с того начал. И что зря понадеялся на нашу с ней химию… Маловато будет теперь только химии, похоже.

— Положение, — спокойно говорит она, — деньги.

— Ты никогда не была проституткой, Захарова, не верю я тебе.

— Я всегда была нищей детдомовкой, Федотов. Тебе, золотому мальчику, не понять моих мотивов.

— А почему ты не хочешь это все взять от меня?

Захарова смотрит, смотрит… И внезапно отворачивается.

— Нельзя продавать себя тому, кого любишь… Любила.

Любила…

А я…

Дурак ты, Федот…

— А зачем продавать? М? Давай, может, просто попробуем быть…

— Нет, Вова, — она не смотрит больше на меня, сжимает пальцы на вороте шубки, — ты, как ветер… Поиграешь и бросишь… Никаких гарантий.

— А с этим?..

— А с этим все проще. Договор на берегу. Это надежней, гражданин начальник. Так что я пошла к своему светлому будущему…

— Ася… — я не знаю, что сказать сейчас, как остановить. Сказать, что у меня все серьезно? А она поверит? Если столько лет…

— Вова, иди домой, — Захарова открывает дверь, выходит и ждет, когда тоже покину ее квартиру, — иди… У тебя своя жизнь, у меня своя. И в моей жизни наконец-то появляется стабильность. И все то, чего я хочу. А тебя я больше не хочу, Вова. Даже в качестве любовника. И не надо сюда приходить больше. Все равно ничего не получится. И дальше прихожей ты не пройдешь…

Я прохожу мимо нее, скатываюсь вниз по ступенькам, выскакиваю из подъезда.

Прямо у лестницы стоит низкая представительская ауди.

Отступаю в сторону, ищу прикурить, с удивлением ощущая, что пальцы подрагивают. Нехило она меня…

А пахнет ею от руки…

Невольно втягиваю аромат,  рот наполняется слюной.

Захарова выходит следом, на меня не смотрит вообще, словно пустое место я. столб у подъезда. Дверь ауди открывается, и я наблюдаю, как ее встречает и под ручку сажает в машину какой-то средних лет мужик со смутно знакомой рожей… Что-то такое мелькало осенью на всех билбордах, когда выборы шли…

Хорошая цель, Захарова. Масштабная…

Закуриваю, выдыхаю дым, ощущая горечь на языке.

Облизываю палец, пахнущий моей женщиной.

Уже не моей.

И вообще никогда не бывшей моей… Кроме краткого счастливого периода, который я проебал.

Почему-то совсем нет злобы на нее за то, что вот так расставила приоритеты.

Она имеет право не верить мне. Я все для этого сделал.

Но как же обидно, блять…

И как все тупо…

Глава 32

На подходе к месту встречи с супер-крутой сотрудницей СБ МВД, которую так сильно нахваливал Свен, торможу и в очередной раз прикуриваю. Причем, отдаю себе отчет в том, что ей может запах табака, насквозь за эту гребанную ночь и не менее гребанное утро пропитавший меня, не понравится. Баба же… Все они твари. Кроме мамы и Альки. Но те исключение. Те — Федотовы. Говорил уже? Ну и похуй.

Я прекрасно отдаю себе отчет в том, что нарываюсь, что надо бы чуть-чуть попридержаться… Но не придерживается.

Впервые за много лет накатывает дикое состояние, которое только в юности испытывал: желание нарваться и начистить кому-нибудь рожу. Да так, чтоб кровища, чтоб до одури, до отключки.

И очнуться потом, и ничего не помнить. В том числе и то, как женщина, которую ты с какой-то дури считал своей, прямо на твоих глазах садится в тачку к другому мужику. Мужику, который, по всем объективным показателям хуже тебя! Старше, стремней, да и по уровню бабла вы вполне можете посостязаться, потому что тоже не на помойке себя нашел, и кое-что есть в активах… Понятно, что у меня оффшоров не водится, но все, что требуется, своей женщине я дать способен.

Но проблема в том, что ей не требуется, чтоб я давал все, что требуется… И если в моей башке еще раз мелькнет слово “требуется”, то я с разбегу вон в тот сугроб нырну.

Башкой.

Может, так удастся чуть-чуть угомонить нервы и мозги.

Я иду по скинутому в смс адресу, заранее просчитав, что в тех ебенях нихрена, кроме хрущевок, не водится, а значит, будет какая-то конспиративная халупа.

Шпионы, мать их…

Иду и понимаю, что мне вообще уже не азартно. И не хочется нихера.

Странно так, я же в столице, в Академии, даже кайф начал получать от того, что делаю… Почувствовал себя на своем месте…

И вот на тебе.

Одного пренебрежительного движения тонких бровей оказалось достаточно, чтоб у меня все рухнуло на свое привычное место: на днище.

Короче говоря, понятно, что я иду на встречу с агентшей Свена в состоянии нестояния?

Учитывая, что всю ночь не спал, а тупо курил и бездумно пялился в окно на качающийся во дворе фонарь, очевидно, что с мозгами у меня тоже беда.

И вот думаете мне не похуй на это?

Ошибаетесь… Похуй.

Вот так и просирается жизнь нормального мужика. Просто из-за одной неправильной бабы, так не вовремя попавшейся на его пути.

Хотя, не будь ее, хрен бы я в Академию поехал. Сидел бы себе в отделе на жопе ровно, скрипел зубами на очередные тупые приказы Кабана, ездил бы на бесконечные бытовые дрязги, которых, как известно, в общем объеме преступлений примерно девяносто процентов… И ловил бы себя на постоянном ощущении, что не на своем месте. Что задыхаюсь.

Академия, все же — таким глотком воздуха для меня оказалась, что самому теперь удивительно. Я почему-то вспоминаю, как тренировался со своими однокурсниками, теоретические занятия, очень даже интересные,  преподавателей, многие из которых — нереально серьезные люди в серьезных чинах, и звания их получены совсем не потому, что они — чьи-то там дяди или сыновья…

И так злобно становится, так себя жаль!

До такой степени, что хочется не кому-то абстрактному дать по морде, а себе! Потому что слабак и малолетка по реакциям!

В конце концов, какого хера я расклеился-то?

Ну попалась на пути мелкая дрянь, ну пнула в самое сердце так, что до сих пор воздуха не могу нормально глотнуть… И что? И это повод теперь помирать? И все, чего уже успел добиться, похерить?

А не пошла бы она!

А не пошли бы они!

Злобно тушу сигарету в кулаке, сплевываю.

Щурюсь на окна на первом этаже, прикидывая по номеру квартиры, куда будет вид. Не во двор, получается.

Ну и отлично.

Все, забили и забыли.

Арбайтен, блять.

Вот сейчас порешаю вопрос с “ценным сотрудником” Свена, уеду обратно доучиваться, Затем получу назначение… И начнется у меня новая жизнь. Куда интересней прежней. И буду я в этот город приезжать только в гости к родителям…

А про Захарову вспоминать не буду. Все, блять. Отрезало.

Дверь, самая обычная, из листового дешевого железа, какие повсеместно ставят во всяких бюджетных конторах вместо нормального дерева советских времен, открыта.

Выдыхаю, провожу ладонью по голове, ероша и без того не сильно хорошо лежащие волосы, захожу.

Оглядываю прихожку, тоже совершенно стандартную, бедненькую и стремненькую, и обои в жуткий цветочек.

Да, блять, конспирация на высоте… Это тебе не Джеймс Бонд и казино “Рояль”… Это русская служба внутренних расследований…  И фигуранты тут не всегда шикарные мужики в смокингах… Верней, никогда.

Прохожу через прихожку в единственную комнату.

И замираю, словно с разбега на столб натолкнулся лбом.

И дышать… Не, не получается нихера. Потому как накрывает мощным, мощнейшим просто ощущением дежавю.

У окна напротив стоит женщина.

Спиной ко мне. Словно обрамленная рамой картина… Тонкая, но очень фигуристая, в джинсах и простом свитере. Волосы, светлые, волнистые, убраны наверх, несколько локонов небрежно падают на точеные плечи…

Быть не может… Этого, блять, не может быть… Федот, тебя наебали, ты слышишь, Федот? Тебя и сейчас наебывают, не ведись!

В этот момент женщина поворачивается и смотрит на меня.

А я с жадным болезненным интересом наблюдаю, как сурово нахмуренные тонкие брови в изумлении поднимаются выше, как широко распахиваются светлые глаза, а их строгость сменяется растерянностью.

Что, “ценный сотрудник Свена”, не ожидала тоже, да?

Не думала, что именно я — тот самый стажер, которого пришлют тебе на подстраховку? Ох, как интересно-то…

Хотя, не, не интересно.

Дико все.

И, одновременно, на свои места паззл со щелчком встает, все детальки состыковываются.

Сучка, а… Ну какая же сучка… Я же ее убью сейчас…

— Ты? — она, наконец, обретает дар речи, хлопает ресницами… Кукла, блять, матрешка для взрослых утех… Косится мне за спину, словно ожидает кого-то еще там увидеть. А вот облом тебе, Захарова. Тут никого, кроме меня. И не будет никого, кроме меня. Во всех блядских смыслах.

Захарова, наконец, понимает, что случилось, сводит два и два. И смотрит на меня уже с легкой растерянностью, явно не зная, как быть. Ну конечно, она готовилась к инструктажу стажера, а получается… Немного неправильно получается. Нежданчик, да, Захарова?

Я делаю еще шаг к ней, по пути расстегивая куртку, и Захарова отмирает полностью.

Видно, что-то в моем лице сильно напрягает “ценного сотрудника”, верней, не что-то, а почти все напрягает, потому что она отшатывается, невольно прижимаясь задницей к подоконнику и следя за моим приближением с плохо скрываемым страхом.

Не умеешь прятать эмоции, Захарова, вот что я тебе скажу.

Херовый из тебя “чужой среди своих”.

Я хочу сказать ей именно это, хочу съязвить…

Но почему-то говорю совсем другое:

— Я убью тебя, Захарова, — говорю я, — я тебя, блять, убью…

И она, судя по кайфомански расширенным зрачкам, очень даже не против…Девочки, не забываем про скидки от 30 до 45% на 4 моих книги на моей странице:ТРОГАТЬ НЕЛЬЗЯ- 30%(СВОДНЫЕ БРАТ И СЕСТРА, РАЗНИЦА В ВОЗРАСТЕ, ОЧЕНЬ ОТКРОВЕННО, БРУТАЛЬНЫЙ МУЖЧИНА)НЕ СМЕЙ МЕНЯ... ХОТЕТЬ- 45%( СТУДЕНТЫ, ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ, ОЧЕНЬ ОТКРОВЕННО)ЗОЛОТО ДЛЯ ДРАКОНА- 45%( ФЕНТЕЗИ, ГОРЯЧИЙ ДРАКОН, ПРИНУЖДЕНИЕ И ПРОЧИЕ ПРЕЛЕСТИ)))РЕБЕНОК ДЛЯ ЗВЕРЯ- 45%( ВОСТОЧНЫЙ МЕНТАЛИТЕТ, НЕВЕРОЯТНО ГОРЯЧИЙ И СВОЕНРАВНЫЙ МУЖИНА, СТОЙКАЯ ДЕВУШКА, ОЧЕНЬ ЭМОЦИОНАЛЬНО)

Глава 33

— Федотов… — она, видно, осознав ситуацию во всей ее охуенности, пытается сделать хорошую мину при плохой игре, то есть, продолжить изображать из себя начальство, как, похоже, настроилась еще до того момента, когда увидела, какую фигню ей судьба подкинула в моем лице, — я понимаю, что это неожиданно, и для меня тоже, поверь… Остановись…

— И когда ты мне планировала сообщить? — говорю я, не прекращая двигаться к ней и игнорируя, ко всем херам, приказ старшего сотрудника младшему. Сломала меня Захарова, совсем сломала. Негодный я агент получаюсь. — Хотя, я знаю ответ! Никогда, да? Да?

Последнее “да” я уже рычу. И уже близко-близко от нее, дряни бессовестной, совсем мне мозги закоротившей своими качелями.

Захарова упирается спиной  в подоконник, испуганно и возбужденно смотрит на меня снизу вверх, а я теряю мгновенно все разумные слова, утопая в ней. Как обычно, блять! Как обычно! Да что в ней такого-то, что меня на куски разносит, стоит этим глазам чуть-чуть увлажниться? Или легкой похотью загореться? Или… Или просто так посмотреть?

Она ведь нихера не понимает, что со мной делает! И никогда не понимала, мелочь проклятая! На мою голову свалилась, и все, блять, все! Нет нормального мужика, Вовки Федотова, вполне состоявшегося, взрослого, с нехилым послужным списком и перспективами!

А есть кисель, манная каша у нее под ногами…

Как они это делают с нами, бабы? Как?

И, главное, если бы я один такой был дурак, то тогда понятно, просто личные особенности. В семье не без урода, бывает.

Но ведь мои приятели, нормальные вполне парни, с железом внутри, жесткие, словно кирзачи первогодки после дневного марш-броска, тоже становятся мягкими котятками рядом со своими бабами!

Далеко вообще ходить не надо: Немой, из которого Алька веревки вьет и в бантики эти веревки завязывает! Сомяра с его буйно-помешанной дерзкой Поняшкой… Да даже папаша Немого, уж на что мужик жесткий, от одного взгляда которого сносит в сторону даже такого закаленного отцовским воспитанием парня, как я, млеет, когда рядом его следачка Карина сидит. Млеет и глаз с нее не сводит!

Один Мишка пока держится, но он совсем жесткий, там любая баба зубы обломает. И про себя я тоже так думал! И был! Был именно таким!

А что теперь?

Что теперь творится?

Захарова меня расшатала до такой степени, что не могу в ее присутствии двух слов связать! Мычу, словно телок на поводке! И точно так же, словно телок, пойду за ней в любое говно! Куда ни позовет, везде пойду!

Главное, чтоб звала…

Ебать, я дурак!

Ебать, я вперся!

А она… Она хоть один процент испытывает тех эмоций, что у меня через край? Судя по тому, что так жестко поимела, наступив даже на свою якобы первую охрененную любовь, ничего она ко мне не испытывает… Или просто дрянь такая, карьеристка…

Поимела меня, получила, чего хотела, а у самой работа на первом месте… Конечно, с одной стороны хорошо, что именно работа, а не бабло, как она изо всех сил пыталась мне втереть и даже втерла! Дрянь! Втерла и по роже размазала!

Но и то, что она ради работы вот так меня провезла мордой по дерьму… Это плохо. Это отвратительно. Это… Я ее, блять, убью за это.

Наклоняюсь ниже, упираю кулаки с белыми совершенно костяшками в подоконник по обе стороны от Захаровой, смотрю жестко, выискивая в этих кукольных голубых глазах хотя бы тень нужной мне эмоции. Той самой эмоции, которая позволит понять, что я ей не безразличен. Что она сожалеет об этой игре. Что она… ЧТО она?

А Захарова все так же непонятно глядя на меня снизу вверх, неожиданно проворачивает фокус: хлопает ресницами, бледнеет, краснеет, кусает губу, дышит так, словно ей тяжело это дается, словно силы на исходе… А я замираю на этом представлении и  жадно ловлю каждую смену эмоций на ее лице… Дурак, да. Знаю.

— Я не могу больше, гражданин начальник… — шепчет она с дрожью в голосе, — не могу… Устала так… Себя прокляла уже… Сил нет…

— Сука ты, Захарова, — давлю из последних сил агрессию, уже понимая, что все. Пиздец. Пиздец тебе настал, Федотов… И так сладко мне от этого, так кайфово, дрожью по коже, пузырьками по венам, — я же чуть не сдох… Вчера… А ты…

— А я — уже восьмой год подыхаю…

После этого я больше  ничего не могу говорить.

Разжимаю кулаки, подхватываю Захарову за задницу и сажаю на высокий подоконник, чтоб хоть немного в росте с ней сравняться. И все равно наклоняюсь и ловлю ее влажные накусанные губы своими губами.

И да-а-а-а…

Если есть на свете рай, то вот он, здесь! В ее поцелуе, между ее ног…

Захарова стонет мне в губы, слабо и сладко, и это тоже заставляет волоски на коже дыбом вставать от возбуждения. Я словно в нирвану с ней погружаюсь, тону, тону, тону, захлебываясь ее поцелуем, ее вкусом, ее нежностью и такой нужной мне сейчас покорностью.

Не могу остановиться даже на то, чтоб воздуха глотнуть, кажется, что стоит оторваться, и все пропадет. И Захарова пропадет из моих рук, превратится опять в ту холодную стерву с мертвыми глазами, что убила меня вчера.

Я не хочу эту стерву, даже если она прячется где-то в моей чувственной, отзывчивой девочке, я ее уничтожу. Не допущу больше!

— Я хочу тебя, Захарова, хочу… — все же прекращаю я ее целовать, верней, перемещаюсь в другое место, скольжу раскрытым ртом по шее, спускаясь ниже, дергая ворот водолазки, короче, завоевывая плацдарм по полной программе, — насовсем хочу…

— И я… И я… — стонет она, лихорадочно стаскивая с меня куртку и ныряя холодными юркими пальчиками за пояс джинсов, — я рапорт хотела… После того, как доведу до конца… Я просто не могу больше, Вов… Я словно мертвая же… А ты…

— И я мертвый… — помогаю ей, раздираю с остервенением пряжку ремня, одновременно стягивая с Аси джинсы, хорошо, хоть не узкие, а свободные. Они легко скользят по тонким ногам, слетая вниз вместе с теплыми мягкими ботиночками, оставляя Захарову в одном простеньком светлом белье.

Я даже не снимаю его с нее, просто отодвигаю в сторону, одновременно притягивая Асю за бедра одной рукой и насаживая на себя быстро и на всю длину.

И это до того невероятно, что не могу стержаться, шиплю сквозь зубы:

— Бля-бля-бля-а-а-а… Захарова… Ты — охуенная…

И она полностью подтверждает мои слова, вскрикивая на мой первый глубокий толчок и сжимая собою внутри так сильно и влажно, что голова кружится от кайфа.

У меня было много женщин. Так много, что я не помню их имен, и лиц тоже не помню… Но круче того, что происходит сейчас, не ощущалось ничего и никогда.

Я не знаю, что будет дальше, но точно знаю, что с каждым моим движением сейчас стирается все прошлое: память, события, лица…

Мне не нужны чужие лица. Мне нужно только одно: родное. То, что сейчас передо мной. Я хочу целовать ее, хочу постоянно ощущать гладкость ее кожи губами, влажность ее рта, свежий аромат от волос, ловить языком бешено бьющуюся жилку на виске, сходить с ума от того, как мягко и нежно стонет моя женщина, как отдается, полностью, без остатка, целиком… Это — самое лучшее, что может происходить в жизни. Это — самое лучшее, что происходит в мире.

Захарова влажная, горячая, гибкая, словно кошечка, я закидываю ее ногу себе на плечо, врезаясь в бешеном темпе в податливую мягкость, не позволяя двинуться самостоятельно. Одной ладонью по-прежнему держу ее чуть ниже поясницы, прижимая к себе, так, чтоб до основания в нее, чтоб ни сантиметра между нами, а второй ладонью упираюсь в раму окна у ее головы, немного контролируя свои движения.

Скованная таким образом Захарова не может даже двигаться, просто покорно раскрывается еще шире, приникает к моей шее влажными, нежными губами, бесконтрольно скользя по коже и что-то шепча горячечно и страстно.

Похоже, она намучилась за это время, настрадалась, и теперь только отпустила себя полностью, раскрылась до конца, отдала мне себя без остатка.

И я принимаю все, что она мне отдает, забираю то, что пытается спрятать, все, все забираю!

Все мое теперь! И она тоже моя!

Больше никаких игр, никакой хрени между нами!

Все, Захарова, доигралась!

— Моя, моя, — рычу я, чувствуя, что скоро рвану, как сто тысяч сверхновых, голова кружится, подкатывает  где-то внутри предвкушение такого будущего кайфа, что заранее все сжимается, готовясь. И мне хочется, чтоб Захарова разделила со мной этот взрыв, — со мной же? Да? Да?

И она стонет, вжимаясь все сильнее и обхватывая меня внутри так сильно и ритмично, что становится понятно, тоже долго не продержится:

— Да… Да… Боже… Да-а-а-а…

Она резко откидывает голову назад, и я едва успеваю поймать ее затылок и не позволить ему соприкоснуться со стеклом. Неистово вжимаю ее в себя и догоняю в нашем общем безумном кайфе.

Накрывает чем-то настолько запредельным, что даже на ногах стоять тяжело. Хорошо, что Захарова зафиксирована и сидит на подоконнике. Я наваливаюсь на нее, распластывая по стеклу и делая последние, самые жесткие, самые сладкие движения, освобождая себя от накопившегося ужаса, заменяя его длительным, безумным кайфом.

На последних секундах ощущаю, как Захарова кусает меня в шею, словно маленький котенок с очень острыми зубками, и это посылает дополнительную волну удовольствия по телу.

Я мягко целую Асю в мокрый висок, трусь щекой о нежную кожу ступни на моем плече и думаю о том, что сто процентов убил сейчас суку-Захарову. И правильно. Нечего ей делать рядом с моей девочкой.

Глава 34

— Федотов, напоминаю тебе, что ты прислан мне в подстраховку. И еще напоминаю, что, несмотря на то, что звание у тебя выше, веду операцию я.

— А в твои обязанности входит спать с фигурантом?

Как меня от ярости еще наизнанку не выворачивает, хрен его знает! Хочется прямо… Да блять! Много чего хочется! И не на последнем месте искреннее желание поставить суку Захарову на колени и жестко выебать в рот!

Да-да, не удалось мне до конца эту дрянь изничтожить, теряю навык, мать его!

Смотрю, как Ася непримиримо поджимает губы, злюсь дико. Особенно потому, что взгляд постоянно неконтролируемо съезжает с сурового личика на гладкие голые плечи и грудь, кое-как задрапированную простыней.

Белой и очень Асе идущей.

От зрелища роскошной, недавно оттраханной тобой женщины в простыне кроет почище, чем от виагры, и на работе сосредоточиться сложно.

И вот сто процентов сука Захарова использует этот момент моего временного мозгового размягчения по полной программе!

Никогда еще рабочий инструктаж не проходил в такой нервной и напряженной обстановке!

И самое главное, что и возразить-то нечего!

Она реально главная сейчас…

Но это не значит, что я отпущу ее развлекать толстопузых папиков и самого главного фигуранта собой!

Это я еще не до конца выяснил момент, как она до этого его рядом удерживала! И удержала до такой степени, что он замуж ей предложил выйти!

Очень сильно боюсь откровений на эту тему, прямо голову в песок прячу, словно не мужик, а страус.

Тупо это все… Но не представляю, что буду делать, если она сейчас честно признается, что спит со своим женишком… И планирует дальше спать… Я же разнесу тут все к херам. А ее к кровати привяжу и не выпущу никуда.

И накроется моя и ее карьера большой жопой… И не жаль! Не жаль! Главное, что она не пойдет никуда! Моя будет!

Наверно, это все жестко транслируется сейчас в моих глазах, потому что Захарова внезапно меняется в лице, становясь той самой вкусной Асей, которую я…

— Слушай… — вздыхает она, — я , конечно, могла бы сейчас закуситься… И сказать, что это не твое собачье дело, какие методы работы я применяю… Но… Ты реально думал, что я с ним сплю? Думал и все равно пришел? Думал и все равно сейчас мне что-то пытаешься запрещать? Гражданин начальник… У тебя с головой все в порядке? Как Свен умудрился тебя взять? У тебя же логика, как понятие,  отсутствует…

Я смотрю в ее голубые глаза, искрящиеся сейчас насмешкой, и чувствую себя тупым пацаном, которого отчитали… И кто? Малолетняя засранка!

Одновременно с легкой степенью охерения накрывает нереальное облегчение, потому что ее слова в первую очередь имеют самый правильный для меня смысл: моя Ася не спала с этим уродом.

Я понимаю, что этого подспудно опасался все время, внутри себя пережимал эмоции, выплескивая их бешенством и потом сексом.

Я честно не знаю, что бы делал, если б она призналась…

В конце концов, отстраненно рассуждая: она мне клятвы верности не давала, и вообще у нас все дико и сложно… И кто знает, вдруг ее повело от этого мужика? Или реально решила подняться таким образом? Мало ли грязи в голову приходит на нервяке?

В конце концов, я ее плохо знаю, как и она меня. Зато знаю, откуда она. И знаю, что мозг может повернуться самым странным обрахом.

Но это не значит, что я готов с этим мириться.

И вот теперь, получив подтверждение того, что Ася — моя и только моя, я испытываю… Да охереть, что я испытываю! Не передать это словами!

И стоп… Она меня только что опустила, что ли?

— Ты наглеешь, мелкая засранка, — усмехаюсь я и резко стягиваю с нее простынь.

Ася ахает, неловко вспескивает руками, словно пытаясь удержать ускользающую ткань и тут же оказывается моих лапах.

Крайне довольный сложившимся положением, я, урча, словно кот, заваливаю ее на спину , на кровать, и  трамбую под себя, жадно ощупывая все, что теперь точно принадлежит мне, принадлежало до этого,  и всегда, всегда будет принадлежать, завожусь опять от этой  сладкой возни, вжимаюсь в раскрытые в возмущенном вопле губы поцелуем, долгим, жестким, вкусным таким… И Ася стонет мне в рот, сдаваясь.

Нежные пальчики вцепляются в плечи, ногти совсем не нежно скребут по коже, оставляя следы. А мне нравится то, что она помечает меня, по-животному естественно. И я отвечаю ей тем же, отрываясь от губ и всасывая нежную кожу на груди.

— Ох… Вова… Ты что? Нет… Нет-нет-нет… — Ася, поняв, к чему идет дело, некстати решает прийти в себя, проводит ногтями по затылку, пытаясь привести меня в чувство, — мы вообще не поговорили… Я тебе ничего не сказала… У нас времени…

— Потом поговорим, — отвечаю я, прикусываю сосок, заставляя Асю крупно вздоргнуть всем телом и выгнуться в моих руках, — наговоримся еще…

Раздвигаю ноги ей и вхожу на всю длину сразу. До упора. В голове мгновенно мутнеет от запредельно сладких и таких же запредельно правильных ощущений. Какого хера я так долго ждал? О чем думал, мудак?

— О себе… — выдыхает Ася, и я понимаю, что последние слова прохрипел вслух, похоже.

Торможу, вглядываясь в темнеющие от кайфа голубые глаза… И вижу в них свое отражение. Как-то внезапно накатывает понимание, что всегда, всегда в этих глазах был я.

Я.

Даже когда обижал, вел себя, как мудак.

И взял первый раз, грубо, неправильно, не так, как стоит брать невинных, влюбленных в тебя девушек…

И потом оскорблял словами,  действиями, недоверием своим… Побегом.

Все равно все это время в ее глазах был только я.

Странно полностью понимать  это только теперь. И странно, что я, зная о ее чувствах, как-то не принимал их, не считал чем-то важным…

И оценил, осознал, только когда чуть не потерял… Пережив весь треш, который только может пережить мужик, внезапно осознавший свою зависимость от женщины.

Я бесился, сходил с ума, лез на стену, отрицая все, что чувствую, все, что со мной происходит…

А она все это время видела только меня…

— Ася моя… — неожиданно вырывается нежное что-то, безумно чуждое мне, — люблю…

И, судя по распахнувшимся еще шире глазам, она не ожидала от меня признания. И теперь в шоке.

Я и сам в шоке, не знаю, что делать, и потому справляюсь так, как привык. Действуя.

Мягко целую, погружаясь в нежный рот языком, танцуя с ней всем телом, подстраивая нас в один ритм, сладкий, томный, долгий-долгий…

Весь мир подождет, мать его…

Я не могу просто так отпустить женщину, у которой в глазах только я…

Глава 35

— Слушай, я, конечно, тебе верю…

Надменно поднятая бровь стервы Захаровой, в которую опять переплавилась моя Ася, дает понять, насколько мои слова сейчас подвергаются сомнению. И что надо быть осторожней со словами. Следить, типа.

Глотаю рвущийся мат, словно мантру, повторяя, что скоро все закончится, прямо вот скоро, она мне обещала рапорт…

Буквально полчаса назад обещала, как раз, когда билась подо мной в самом красивом оргазме, который я когда-либо видел. Реально, элитное крутое порно отдыхает.

Я и сам улетел, глядя на нее, да так, что потом минут пять только дыхание восстанавливал и звезды перед глазами считал.

Но это было полчаса назад. С тех пор Ася успела прийти в себя, принять душ, накинуть халат, пряча свое шикарное тело,  и переквалифицироваться в стервь Захарову, спокойно, без особого выражения, инструктирующую подчиненного, то есть, меня, по завершающей стадии операции.

Вот в который раз поражаюсь женской способности мимикрировать, подстраиваясь под меняющиеся условия среды.

У меня нихера так не выходит.

Не могу я на нее сейчас смотреть, как на старшего сотрудника, ответственного за операцию. Пусть и младшего по званию.  Не могу! Она же… Блять…

И вопросы рвутся неправильные поэтому. Непрофессиональные.

Вот как этот, например.

Уже по входному заявлению понятно, что сейчас будет… Но тормознуть не могу.

— Но каким образом ты вынудила его сделать предложение? И не спала с ним… Как ты говоришь…

В глазах Захаровой на мгновение мелькает яростный демонический огонек, я понимаю, что последнее предложение явно не стоило добавлять… Но, блять, поздняк метаться. Добавилось уже.

— Я оставлю в стороне твое недоверие, — ровным голосом отвечает она, только уголок губ дергается чуть презрительно. Ну стерва же, а! Ну не могу! Сейчас похерю инструктаж, нагну ее опять и выебу! Уже не как Асю, а как Захарову!

Все внутри напрягается, свидетельствуя о том, что херовый из меня оперативник, вообще не умеющий думать верхним мозгом.

Это печально, конечно, но похер.

— И отвечу по факту, — продолжает она, — но очень надеюсь, что мы больше от темы отвлекаться не будем. Фигурант предложил мне выйти за него замуж практически на второй нашей встрече… Считаешь, я этого недостойна?

Выгнутая с вызовом бровь, поджатые губы… Попробуй только ляпни, Федотов, что сомневаешься! Не видать тебе тогда больше секса с  ней!

— Достойна! — киваю с готовностью, и, главное, вообще не вру! Захарова такая, что все третье на нее дрочило, наверняка! И теперь наше отделение эстафету перехватило!

Захарова смотрит на мое лицо испытующе, сурово.

И я холодею. Не поверит ведь! Обидится! Блять… Женщины…

Открываю рот, судорожно придумывая, что бы еще такого утверждающего сказать, и проклиная себя за длинный и тупой на редкость язык. Вот нахера вопрос был? Размягчение мозга из-за слишком активного секса, не иначе…

Не умею я с бабами говорить, тем более, с такими, как Захарова. Никогда не умел…

Она для меня всегда загадкой была, и в малолетстве тоже, кстати…

Себе не признавался, а вот теперь…

А вот теперь, Федотов, ты попал…

И в этот момент, как раз, когда в голове моей выстраиваются и никак не могут до конца выстроиться нужные и, самое главное, логичные фразы, Захарова не выдерживает.

Брови у нее ломаются, губы разъезжаются в широчайшей довольной улыбке, а в следующее мгновение она принимается хохотать:

— Блин, Федотов, на тебя смотреть — умора просто! Расслабься уже! Ой, не могу! Ну вот как инструктаж проводить теперь? Я же от смеха лопну! Ай!

Последнее она уже выдыхает мне в губы, потрясенная резкой сменой положения.

Оно и понятно, только что на табуретке сидела, ножкой покачивала, ржала надо мной, а теперь на столе сидит, и пальцы мои уже между ног, в самом сладком местечке…

Я смотрю в испуганно распахнутые глаза, ловлю враз потяжелевшее дыхание и хриплю напряженно:

— Смешно тебе? Да? А прикинь, как мне смешно, когда думаю, что этот боров тебя ебет? А? Или даже просто лапает? Ты понимаешь, что я ему оторву член? В любом раскладе оторву. Но, если скажешь правду, то оторву после операции… А не до…

Чуть двигаю пальцами и ощущаю, что она, блять, течет!

Охереть!

Заводит ее, сучку мелкую, такая жесткость, такая перемена резкая! Вот ведь, дрянь! И, самое главное, что меня-то это тоже заводит!

Придвигаю ее к себе резко, давая почувствовать через ткань брюк, которые с какого-то хера нацепил перед тем, как за стол с ней сесть, наверно, таким образом пытался уважение к инструктажу грядущему провить, дурака кусок, насколько меня это будоражит.

И глаза у Захаровой непроизвольно закатываются.

Ох, блять…

Кайф какой… Отзывчивая до одурения…

— Дурак ты… — шепчет Ася, и я завороженно наблюдаю, как зрачки у нее расползаются от предвкушения кайфа, — дурак… И я дура… Никого не могу рядом терпеть… Даже касаться противно… Ох, дура… Столько лет… Дура…

Я мягко трусь грубым швом на ширинке о ее мягкость. Это происходит непроизвольно,  контроль потому что проебан, а инструктаж послан нахуй. Она такая покорная сейчас, податливая… Интересно, меня так контраст вставляет или что? Изврат я, похоже… Персональный захаровский маньяк…

— Не верю… — выражаю сомнения все-таки, — ты такая… Как тебя не трахать? Как удержаться? Он совсем дебил, что ли, слепошарый?

— Нет… — шепчет она, прижимаясь сильнее уже ко мне и сама двигаясь навстечу. И это пиздец, как горячо! — Нет… Он просто верит, что я — девственница… И ждет брачную ночь…

Я словно с разбегу в стенку впечатываюсь!

Застываю, чуть-чуть отодвигаюсь, глядя в запрокинутое ко мне лицо в поисках наебки.

— Че?

— Ага… — усмехается она иронично, — он попытался под юбку ко мне залезть… На второй встрече… А я… Мне надо было его подержать рядом и в то же время на расстоянии… И я сказала, что еще ни с кем… А у него, оказывается, фетиш на эту тему…

Я еще пару секунд стою, в полном шоке, переваривая информацию.

— Охуеть, у нас извраты во власти… — хрипло смеюсь я, наклоняюсь и с вожделением впиваюсь в нежную шейку Захаровой голодным вампирским поцелуем.

— Ах… — выгибается она, проводя ногтями по моей спине, — я сама в шоке… А он закусился… Я не ожидала… А от Свена поступило распоряжение разводить… Надо до сейфа… У него неприкосновенность… Понимаешь? О-о-о…

В этот момент я устаю слушать о том, как мой начальник дал распоряжение моей женщине разводить толстого извращенца, резко расчехляюсь  и мягко погружаюсь в гостеприимную влажность.

И это ка-а-айф…

Бля, как все же в ней кайфово… Какой же я дурак… Говорил уже, знаю, но это, блять, теперь на постоянной основе будет…

Но ничего, исправлюсь…

А с заданием, Свеном и властным извратом мы решим.

Не, ну какой урод, а?

Девочку ему чистую в первую брачную ночь! Размечатался!

Эта девочка — моя. Чистая. Нежная. Невинная.

И да, я — тоже тот еще изврат. Но и похер…

Глава 36

— Федот, ты — редкий отморозок, все же…

Вызванный обычным оперативным путем Вадик в легком шоке. Это можно понять по его чуть вытаращенным глазам и тому, что жвачку не меланхолично нажевывает, как обычно, а прямо таки гоняет во рту. Нервничает, значит. А чего нервничать-то? Уже все. Теперь только описывать, работу свою прямую выполнять.

Вислов, еще один мой напарник, с которым мы нормально так работали до того момента, пока меня судьба - сучка не закинула в  Академию УСБ, вздыхает, оглядывая кабинет, раскиданные там и сям неопровержимые доказательства причастности хозяина кабинета к массовому производству порнографических материалов. С участием детей.

Сам хозяин кабинета находится тут же, и именно по поводу его состояния и шок у Вадика.

А у меня никакого шока.

Я, блять, стабилен.

И Захарова, сидящая тут же и картинно плачущая так, чтоб камеры все красиво засняли, тоже стабильна.

Закуриваю, философски жму плечами.

— Ты мог как-то… Поаккуратнее, что ли… — продолжает Вадик, — я же его до приезда скорой не реанимирую…

— Нихера с ним не будет, — отвечаю я, — эти твари живучие. Спорим, в суд на своих двоих придет? И на зону тоже…

— Ладно, Федот, посиди пока что, я свидетельницу опрошу по-быстрому, — Вислов поворачивается к плачущей Захаровой, она умилительно взмахивает мокрыми ресничками, посылая в нокаут всех находящихся тут, между прочим, при исполнении мужиков.

Я ощущаю, как во мне снова поднимается что-то невозможно дикое, атавистичное, бешеное. Конечно, не до такой степени бешеное, как в тот момент, когда зашел сюда, в кабинет хозяина особняка, и застал связанную Захарову, самого утырка — с плетью в лапах, а на экране, вмонтированном в стену —  кадры разнузданного порно, от одного взгляда на которое захотелось одновременно блевать и убивать.

Я охуел.

А затем чуть выдохнул… И не стал себе отказывать в маленьких удовольствиях.

Захарова из-за моего маленького каприза посидела чуть-чуть привязанная, зато  смогла по полной насладиться шикарной картиной мгновенной кармы в действии. Хорошо получилось, на мой вкус. Эстетично.

Куда эстетичней того, что происходило на экране.

После этого я поставил на паузу события в любительском фильме, развязал свое начальство и первым делом запечатал ей раскрывшийся в протесте рот жадным наказывающим поцелуем.

А потому что нехер ломать план, утвержденный сверху, и лезть в кабинет к маньяку, никого не предупредив. И рискуя нарваться на самого главного маньяка.

Но Захарова не могла не воспользоваться ситуацией… И воспользовалась, блять! Да так, что чуть ею не воспользовались!

Хорошо, что я, зная прекрасно эту мелкую, крайне инициативную дрянь, вовремя чухнул и нарушил все инструкции, как только она перестала на отслеживающем экране отсвечивать.

Вывалился из машины сопровождения, в которой , типа, подстраховывал эту засранку, рванул к особняку фигуранта.

Прямо через забор, наплевав на камеры слежения, собак и прочую хуетень, которую так любят богатые придурки. Особенно те, кто за свое жирное пузо трясется и много чего интересного скрывает.

В доме было полно народа, я это знал, потому что номера подъезжающих тачек лично фиксировал.

И, к тому моменту, когда отправившаяся праздновать свою помолвку Захарова пропала с радаров, гости успели нажраться, как свиньи.

Их охрана, кучкующаяся на улице, тоже расслабилась. Вообще, складывалось ощущение, что всем на все похер. Ничего не боялись, твари. Никто не ждал, что ими уже интересуются. Поразительная беспечность!

Я думаю, это просто пережор от безнаказанности.

Еще бы, столько лет они тут хозяевами были!

Ну ничего, теперь попрыгают…

Я бежал мимо пьяных рож наверх, к той самой двери, возле которой угас маячок Захаровой.

И, когда попал внутрь, что характерно, без особых проблем, понял, в чем дело.

Аномальная зона, мать его. Бункер, экранирующий любые излучения и прослушки.

Ну вот кому такое в голову придет? Только маньяку, само собой…

После лечения стресса от временного помешательства, когда несколько минут думал, что Захарову мою тут уже убили, я прихожу в себя, развязываю Аську, мгновенно получаю по физиономии на то, что долго шел и не вовремя расслабился с поцелуем, а затем она выглядывает в коридор и нажимает на часах кнопку вызова спец-бригады.

Уже не скрываясь особо.

Затем командует мне обратить внимание на гостей в доме.

Киваю и прусь выполнять распоряжения начальства, служить карающей дланью, блять, государства.

Потому что надо зачищать, надо ловить тех, кто  уже понял, что что-то не так происходит с их еженедельным веселым сабантуйчиком, описывать присутствующих извращенцев  и так далее.

По пути вызываю обычную полицию, потому как протоколы такие.

Много шума надо, чтоб наши неприкосновенные слуги закона не смогли воспользоваться своей неприкосновенностью. Шутка ли, притон такой, да под носом у властей! Ох, и натянут всех! Пока зачищаю, вяжу, записываю видео на всякий случай, чтоб адвокаты потом не сильно резвились. Все по правилам делаю.

Уж это Свен в башку в первую очередь вбил.

Шустрю, короче говоря.

И к тому моменту, когда пережравшая и окабаневшая охрана снаружи вчухивает, в чем дело, начинается уже маски-шоу по полной программе.

И мне остается только отдыхать.

Старательно икающая от стресса Захарова изображает обманутую в лучших ожиданиях невесту, я — случайно оказавшееся поблизости бревно, парни с отделения — профессионалов от розыска.

И только подъехавшая опергруппа ничего из себя не изображает. Им глубоко похер на наши реалии, они — столичные няшки и подчиняются Свену напрямую.

А мы с Захаровой — негласники, нам нельзя брать на себя ведущие роли.

Нам еще оборотней в погонах ловить по всей стране. Не дело, чтоб наши рожи на доске почета висели.

— Ты в город-то вернешься, Федот? — спрашивает Вадик, когда мы, сдав с рук на руки все разноцветье местного извращенского бомонда, выходим на улицу.

— Не знаю… — тяну я, — меня в командировку отправляют… На полгода…

Вадик понятливо кивает, не уточняя направление командировки. Не дурак, прочухал уже. Но будет молчать, не любит он в чужие дела лезть.

— А Захарова попала, да? — говорит он, — захотела легкой жизни…

Разговор про Захарову я тоже не поддерживаю, только щурюсь с предостережением. Не твое дело это, Вадик…

— Попрут, наверно, теперь ее… — не ловит мух приятель.

— Ничего, найдет для себя варианты, — обрубаю я разговор, — ладно, я поехал. Еще к родным надо заскочить.

— Слушай… — тормозит меня Вадик, — а ты ее трахнул все же? Или нет? Если нет, то, может, я утешу…

В следующее мгновение он с воплем летит в ближайшую тую, а я философски встряхиваю кулаком.

— Бля-а-а… Федот, сука… — стонет Вадик, барахтаясь возле деревца, — сказать по-простому нельзя было?

— Это было по-простому, — отвечаю я, — если бы не по простому, мы бы с тобой не говорили сейчас. Да хватит стонать уже, я тебя только толкнул слегка…

— Машина ты бешеная…

— Бывай, Вадь… — прощаюсь я, — языком зря не мели…

— Да пошел ты…

Я иду к выходу со двора, где вовсю уже развернуты следственные мероприятия, куча важного народа с выражениями значимости на мордах лазит, а чуть в стороне — парочка машин местных журналюг пристроилась.

Линять надо.

Захарова уже давно смылась под предлогом шока и траура по порушенной семейной жизни.

У нас с ней еще будет отдельный разбор полетов, серьезный очень.

Я прикидываю, как именно буду с ней летать, и улыбаюсь с предвкушением…

Нет, есть все же в моей работе и свои плюсы…

На нервяке секс охуительный. Но такое надо только изредка практиковать. А то никаких сил не хватит.

Захарову однозначно буду на бумажную работу переводить… Или вообще… Нахер с пляжа, домой. Себе под бок.

Вот сегодня этим и займусь…

Мои хорошие, остался маленький эпиложек) Выдам завтра или послезавтра его.  А потом новинка! Не расходимся!

Эпилог

— Федотов, ты — сплошное разочарование, а не оперативник.

Свен смотрит на меня своим фирменным, “свеновским” взглядом, от которого у парней послабее нервный энурез случается. Я к этой категории не отношусь, естественно, у меня отцовская школа, как-никак. Но чуток нервничаю, этого не отнять.

Изо всех сил стараюсь это дело в себе спрятать, потому как Свен — тот еще хищник, страх чует на генном уровне.

И вот сейчас прямо вижу, как принюхивается, присматривается, пытаясь понять, произвело на меня его высказывание нужное впечатление, или нет?

Молчу, делаю рожу кирпичом, смотрю четко в переносицу вышестоящего начальства.

Хер ты чего поймешь, так-то!

Свен, видно, устав ждать от меня нужной реакции, выдыхает злобно, так что огонь через ноздри выбивается, клянусь, так оно и есть! Вообще не преувеличение ни разу!

И продолжает:

— Вот скажи, у тебя какое было задание?

— Задание выполнено, — начинаю монотонно бубнить я, — фигурант взят на горячем, со всеми доказательствами…

— По пунктам, блядь! Задание свое по пунктам! — рявкает Свен, прерывая мою попытку отбазариться сухой канцелярщиной.

Вздыхаю. Будет мне сегодня извращенный секс с проникновением в самые не предназначенные для этого места… Но куда деваться, когда начальство жаждет…

— Прикрытие оперативного агента, — принимаюсь перечислять я по пунктам, — осуществление визуального и аудио-наблюдения, при необходимости —  силовое вмешательство…

— При необходимости! — рычит Свен, — именно! А теперь объясни, какая была необходимость здесь? Агенту угрожала опасность?

Молчу.

Очень сильно молчу.

И кулаки сжимаю.

Свен замечает эту мою “бессловесную коммуникацию”, как сказала бы моя дохера умная сестренка, и морщится.

А затем неожиданно падает на стул, сдуваясь, словно из него воздух выпустили внезапно. Прикуривает, выдыхает дым.

Я, глядя на это, чуть расслабляюсь. Может, сегодня без проникновения?

— Слушай, Федотов, — спокойным, мирным даже голосом начинает говорить Свен, — как мужик, я тебя прекрасно понимаю… Но ты в первую очередь оперативник. И она — тоже!

— Она в первую очередь моя жена, — твердо возражаю я, — и мать моего ребенка.

— Федотов, ты на работе! Здесь не могут быть личные отношения на первом месте! — опять начинает заводиться Федотов, — почему твоя жена это понимает, а ты — нет?

— Потому что она — женщина, — отвечаю я, — она вообще много ошибается.

— Ну вот что мне делать с тобой, Федотов? — спрашивает Свен, с досадой туша сигарету в пепельнице, — отстранять?

— Это за что еще? — удивляюсь я, — у меня ни одного дела проваленного нет. Даже то, за которое вы меня сейчас име… то есть, делаете выговор, завершено успешно. Фигурант взят с доказательствами. Неопровержимыми.

— Это тебе повезло просто, Федотов, что в его крови сходу такой коктейль обнаружили. И нужные отпечатки совпали. И еще повезло, что он в себя придет еще нескоро. Хотя, это могло бы нам и в минус сработать! Превышение должностных…

— Да он сам виноват! — возмущаюсь я практически искренне, — на ногах не стоял, так обожрался кокса! Я вообще не при делах! Он споткнулся и упал неудачно!

— Мордой о твой кулак три раза, — скучным голосом прерывает мои попытки в оправдание Свен, — а потом обеими руками о твои колени, да…

— А нехер распускать… — бормочу я, вообще не чувствуя раскаяния. Только сожаление, что так быстро вырубился урод, мало получил. За лапанье задницы моей жены вообще должен был без рук остаться!

— Федотов, у меня патовая ситуация, — продолжает Свен, закуривая еще одну сигарету, — твоя жена — отличный оперативник, она идеальна для некоторых видов заданий, незаменима практически… Ты — хороший оперативник, подаешь надежды… Я тебя, засранца, планировал повышать до начальника оперативного отдела… Но вас невозможно ставить вместе на задания, хотя это логично и обосновано! А ставить на разные задания не получается. Потому что ты принимаешься нарушать все мыслимые процедуры и инструкции!

— Я не могу отпускать жену без присмотра, — отвечаю я, — в конце концов, у нас с вами была договоренность… Именно поэтому я согласился, чтоб Ася вышла из декрета раньше на полгода…

— Я договоренность не нарушал, — рычит опять Свен, — твоя жена получает задания максимально безопасные!

— И там ее за жопу лапают какие-то толстые уроды! — тоже завожусь я, — это — небезопасно! И вообще… Мы так не договаривались! Я не хочу, чтоб она работала, говорил уже! Пошел вам навстречу только из-за нее, она уговорила! И вы обещали! А на деле…

— А на деле мы имеем полностью разгромленный ресторан, море свидетелей, видевших и запомнивших твою рожу, фигуранта, который еще не скоро придет в себя, и лично для меня — грандиозный хер в жопу от руководства за неумение проводить оперативные мероприятия тихо и максимально незаметно! Ты полквартала разнес, дебила кусок!

— Я не виноват, что там газовые баллоны в обход техники пожарной безопасности были, — парирую я, — человеческих жертв нет!

— Еще бы они были! Я бы тебя сразу в Заполярье отправил, медведей белых охранять!

— И похер! Ася бы со мной отправилась! Потому что не имеете права мужа с женой разлучать!

— Имею! Она — тоже оперативник!

— Она — кормящая мать! Официально в декрете! Я не виноват, что у вас так херово с кадровой работой, что полноценную замену моей жене не смогли найти до сих пор! Она и так у вас работала до самого роддома! Да она рожать прямо с задания поехала! Вы вообще соображаете, что делаете?

— Я соображаю! А вот тебе надо своего Отелло внутреннего унять!

— Не собираюсь! Никто не будет хватать мою жену за жопу! Хватит уже того, что она по вашему распоряжению чуть замуж за педофила не выскочила!

— Это был рабочий момент! И ты, засранец, молчал бы! если бы не я, ты бы ее и не увидел даже! Это я тогда упустил тебя, отправил ее охранять! Знал бы, чем дело кончится…

— Именно поэтому вы и крестный нашего сына! Мы вам благодарны за то, что тогда помогли… Но это не отменяет того, что я не позволю мою жену во всякие шалманы в качестве наживки запихивать! Такого уговора не было!

— Щенок! Я тебя к медведям!..

— Да пожалуйста!

— Товарищ подполковник! — на пороге появляется Ася, прерывая наш яркий обмен любезностями и лишая меня удовольствия нарушить все мыслимые и немыслимые правила, устав и прочую хероту, и дать в рожу своему непосредственному начальству.

Мы со Свеном замираем друг напротив друга, я с удивлением осознаю, что мы уже, оказывается, не сидим, а стоим, жестко глядя в глаза, рыча на повышенных оборотах. Не, ну понятно, я… Я — псих, когда дело касается Аськи. А он-то чего? Где хваленая чекистская выдержка?

Мы , как по команде, поворачиваемся и смотрим на Асю. И я в который раз охреневаю от нее, не верю своему счастью. Это — мое? Реально все мое?

Она — офигенная. И была офигенная, а после родов стала еще шикарней. Потому что грудь сделалась больше, и я не могу оторваться от этих молочных сисек, чисто физически не могу! А талия все такая же тонкая. И задница чуть больше стала, и это нереально круто! Короче, я понимаю, почему при виде нее у всех, кто носит брюки и имеет нормальную ориентацию, все в этих брюках встает. Понимаю, да. Но терпеть не намерен. И похер на все! К медведям, значит, к медведям!

Ася переводит взгляд с одной красной физиономии на другую, поджимает пухлые яркие губы, раздувает точеные ноздри.

Фурия моя… Опять будет мне выговаривать. А я буду извиняться… А потом — еще раз извиняться…

— Федотова, — хмурится Свен, — выйди, не до тебя сейчас!

— Очень даже до меня! — Ася решительно заходит в кабинет, и я опять зависаю на ее лице, жадно смотрю, словно гладиатор, влюбленный насмерть в шикарную и недоступную римскую госпожу. Да, дурак. Да, знаю. Да, похер.

— Федотовы, — опять выходит из себя Свен, четко просчитывая, что Ася пришла качать права и заступаться за меня. Валькирия моя… — Вы меня достали, Федотовы! Вы все границы переходите!

— Матвей Степанович, — Ася тут же меняет тон, урчит, словно ласковая кошечка, — простите его… Вы же знаете, какой он…

— Ася… — обаяние моей жены безотказно действует на всех без исключения мужиков, это не ново, но раздражает все равно. Мне не хочется, чтоб она расточала свои улыбки и кошачье мурлыканье на кого-либо вообще, кроме меня. Даже на вполне пожилого уже крестного нашего сына, — ты же понимаешь, что я не могу оставить это… Просто так. Меня уже в управлении поимели!

— Матвей Степанович… Понимаете, Володя просто сильно волнуется из-за меня…

— Да он всегда волнуется! — взмахивает безнадежно рукой Свен, — он дурак у тебя… Вот надо же, во всем остальном — нормальный оперативник, талантливый, я бы сказал… А рядом с тобой — дурак дураком…

— Э-э-э… Я тут вообще-то… — влезаю я, не желая, чтоб меня при жене дураком называли. Наедине — хер с ним. Всякое бывало, как только меня Свен не крыл. Но при Асе…

— А то ты что-то новое сейчас услышал, Федотов… — вздыхает Свен. Затем переключается опять на мою жену, видно, считая ее более адекватной в нашем тандеме, — Ася, я обязан предоставить полный отчет по ситуации. И в этот раз я его отмазать не смогу, понимаешь? Слишком большой резонанс. И в интернет попало, блогеры же сейчас все, мать их…

— Я понимаю… Но возможно, кое-какие смягчающие обстоятельства…

— Да какие? Какие могут быть в такой ситуации смягчающие обстоятельства? Город понес убытки на миллионы!

— Состояние аффекта, например…

— У кого? У оперативника УСБ? Ты хочешь, чтоб сюда полномасштабная проверка заехала?

— Ну… Понимаете, у любого нормального мужчины может возникнуть состояние аффекта, если его жена в опасности… — мурлычет моя римская патриция… или как их там называли?

Ася делает небольшую паузу и добавляет:

— Беременная…

Я сначала думаю, что ослышался, смотрю на Асю, моргаю и , наверняка, выгляжу на редкость тупо, потому что она, засекая краем глаза мое охреневшее лицо, поворачивается и говорит мягко, успокаивающе:

— Хотела сказать… Но не успела, тебя вызвали… Сама только сегодня узнала… Но это же неважно, когда, правильно, Матвей Степанович? Главное, сам факт…

И до меня доходит:

— Че-го? Ася!

— Блин, Федотов, — она опять поворачивается ко мне и с легкой досадой смотрит в глаза, — ну я же сказала… Что непонятного?

— Все! Все, блять, непонятно!

— Вова, тут начальство…

— Похер!

— Я бы попросил…

— Товарищ подполковник, — разворачиваюсь я к нему, — требую снять с оперативной работы мою жену! И перевести ее на легкий труд! В канцелярию!

— Вова!

— Нехер! Слушать не хочу! Охереть! Ася!

— Эх, Федотова… — вздыхает Свен, — вот почему не люблю баб брать на работу. Постоянно такие вот косяки, когда не ожидаешь.

— Это не косяк, товарищ подполковник, — обрезаю я его, — это моя жена. И мой будущий ребенок!

— Да понятно… Поздравляю, Федотова… И тебя, Федотов, поздравляю… Она тебя в очередной раз за волосы из болота вытянула.

— Не понял вас…

— Да где тебе, дубине… Ладно, пока свободны. Потом показания ваши запишут, надо будет мне для отчета.

— А что насчет перевода моей жены на легкий труд?

— Вова!

— Разберемся, Федотов, или ты думаешь, что я мать своего крестника на передовую отправлю?

— Я вот сейчас вообще не знаю, что думать…

— Вова!

— Свободен, Федотов! И ты иди, Ася, успокаивай своего мавра…

— Спасибо, Матвей Степанович…

В коридоре я, оглянувшись, тяну Аську в сторону комнаты для ведения допросов, сейчас пустующей, и там, закрыв дверь, жестко прижимаю ее за плечи к стене, смотрю в глаза:

— Федотова, не пиздишь?

— Да какое там… — вздыхает она, а затем бьет меня по ладоням с досадой, — а все ты! “Нормально все будет, нормально”, — передразнивает она меня, — вот оно, твое нормально!

— Сама говорила, пока кормишь, нельзя залететь… — хриплю я, умирая в ее огромных глазах и только теперь осознавая полностью смысл ее слов. Ребенок… У меня еще один сын будет. Или дочь… Но лучше сын. А потом дочь. Да.

— Льзя! — шипит Ася, — как видишь, льзя! Ну как так, Федотов? Ну я только-только стала себя человеком чувствовать, а не ходячей молокофермой! Это все твои живчики, слишком настырные! И ты сам тоже!

— Аська… — я от избытка чувств принимаюсь ее целовать везде, где только можно, как всегда, мгновенно возбуждаясь и тиская ее все откровенней и откровенней, — моя хорошая… Люблю… Мальчик у нас будет…

— Девочка… — капризно отвечает она, невольно подаваясь мне навстречу. Потому что, что бы она там ни говорила про мою ненасытность, с ее жаждой это вообще не сравнится. Аська моя — та еще зажигалка. И мне всегда по кайфу думать, что именно я ее разжег.

— Уже знаешь? — торможу я, глядя в ее глаза.

— Нет… — вздыхает она, — хочу просто… Одни мужики кругом… У нас Витенька…  У Альки двое мальчишек, у Карины с ее мрачным Гореловым мальчик, у Риски тоже, после дочки, второй парень на подходе… А девочка — это так круто…

— Пусть девочка… — шепчу я, тиская Аську и машинально, уже по привычке, задирая на ней юбку, — пусть…  На тебя чтоб похожа…

— Боже, Федотов, ты чего? — стонет она, послушно раздвигая ноги и позволяя моей ладони скользнуть к промежности. Там я нащупываю приятную влагу,  а Аська крупно вздрагивает, — нет… Ну что ты за скот…

— Аська, по быстрому… Давай… Аська… Хочу, сил нет…

Я бормочу это все, торопливо задирая юбку повыше и другой рукой пытаясь расстегнуть молнию на джинсах.

В конце концов, сильно перенервничал за эти дни, и сегодня тем более… А тут такая новость… Надо отпраздновать! А в комнате для допросов мы еще не трахались… В этой, по крайней мере…

— Так, заводи его, — неожиданно над нами загорается свет, открывается дверь в допросную, и я только и успеваю, что загородить Аську собой.

Капитан Ветров замирает в диком удивлении, глядя на нас с Аськой. Потом удивление на его простоватом лице сменяется пониманием и весельем:

— Бля, Федотовы! Михно, тормози задержанного пока!

Аська за моей спиной спешно приводит себя в порядок, я ухмыляюсь в ответ на широкую улыбку Ветрова.

— Федот, ты, бля, хоть предупреждающий носок на ручку вешай, ну нельзя же так! — журит меня Ветров.

— Иди нахер, Ветер, — посылаю я его от души, — Ася, пошли.

Аска, к этому времени уже успевшая опустить юбку и застегнуть блузку, с достоинством выходит из-за моей спины и, коротко кивнув Ветрову, направляется к двери.

— Бывай, Ветер, — прощаюсь я с коллегой.

— Эх, Федот, завидую я тебе, — вздыхает Ветров, — где мне такую жену найти?

— Таких, брат, не находят, — говорю я, проходя мимо, — такие сами тебя выбирают. Тут, главное, не упустить…

— Ширинку застегни, философ, — смеется Ветров, — фигню говоришь. Михно, чего выпялился? Не твоя женщина, нехер глаза ломать.

— Да, — поддерживаю я его, — а то сломаю… Всего.

Я иду дальше, слыша за спиной пояснения Ветрова новичку в нашем управлении о том, что на женщину Федотова смотреть чревато, потому что Федотов — дурак, нервный и резкий, смотрю на мерно покачивающиеся ягодицы моей жены, и думаю о том, что зря Ветров мне не поверил.

Я ведь чистую правду сказал насчет того, что такие женщины выбирают сами. Раз и навсегда. И дико повезет тому, кто не упустит свой шанс.

Я вот не упустил.Мои хорошие, вот и завершилась история Вовы Федотова и его Фатальной ошибки))) Надеюсь, она вам показалась забавной и веселой! Скоро на этом сайте появится история Мишки Федотова, старшего брата Вовы, она будет новогодней и тоже забавной. И, само сбой, тоже 18+))))) Не торопимся отправлять эту книгу в архив, здесь будет анонс новинки! Спасибо вам, что вы со мной! Я пишу для вас! Я люблю вас!

Content

Фатальная ошибка опера Федотова

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Эпилог