Ганзейцы. Савонарола

Оскар Гекёр

ГАНЗЕЙЦЫ

Исторический роман

I

За кружкой эля

Лондон праздновал день нового, 1361 года. Мрачные времена сурового пуританства в ту пору ещё не наступили для Лондона, и дух игривой весёлости, свойственной быту Старой Англии, живой струёй, кипучим ключом бил в сердце королевства, в Лондоне — в центре богатой торговой и промышленной страны. Предки нынешних, сухих и скучных, сынов Альбиона пользовались каждым праздником, чтобы предаться веселью и утехам всякого рода, и вот почему в описываемый нами день Нового года толпы разряженных и весёлых горожан всюду бродили по улицам обширного города и внутри, и вне городских стен, некогда воздвигнутых римлянами. На льду городских рвов и пригородных прудов резвилось на коньках юношество; более взрослые молодые люди забавлялись примерным боем на копьях, и около бойцов стена-стеной теснилась толпа зрителей, состоявшая из почтеннейших граждан, их жён и дочерей. Но более всего тесноты и давки было на площади перед Вестминстерским дворцом, где выжидали обратного проезда лорд-мэра, с его придворным штатом: согласно давнему обычаю, лорд-мэр отправился поздравить короля с наступившим Новым годом, и король Эдуард III должен был пригласить его к своему обеденному столу. Да и стоило посмотреть на этот торжественный поезд лорд-мэра! Было там чему подивиться! Свита его состояла из камергеров и маршалов, из меченосцев и архивариусов, из капелланов и егермейстеров, из множества пажей и ольдерменов, разодетых в богатые наряды.

Но лорд-мэра на этот раз пришлось подождать, а потому и неудивительно, что некоторые менее терпеливые отделились от ожидавшей его толпы, утешая себя тем, что ещё увидят главу города Лондона в тот же вечер на улице Темзы, через которую лорд-мэр неизбежно должен был проехать, направляясь к торговому двору остерлингов (так обыкновенно исстари называли англичане нижненемецких купцов, проживавших в Лондоне).

Более всего оживлены были пивные и таверны, которых в то время было в Лондоне великое множество. Со времени установления торговых сношений Англии с югом Европы, с тех пор как произведения Испании, Италии и даже Греции стали провозиться в Англию морем, вино стало быстро вводиться в общее употребление и явилось мощным соперником элю, любимому исконному напитку англичан. Даже и благороднейший рейнвейн проник в Лондон с тех пор, как Генрих II даровал право ввоза этого вина осевшим в Лондоне кёльнским купцам. Однако же рейнвейн можно было достать только в некоторых лучших тавернах, к которым принадлежала и таверна «Вепрь», впоследствии прославленная Шекспиром, избравшим её для подвигов Фальстафа и других своих героев.

Но и не только в лучших, а и в самых плохеньких тавернах в описываемый нами день Нового года едва можно было протолкнуться, так что двое иноземных гостей едва-едва могли найти себе местечко в одной из таких таверн, в улочке Всех Святых. Двое моряков и несколько ломовых извозчиков оказали, однако же, иностранцам столько внимания, что потеснились на лавке, очищая место, причём один из них воскликнул, обращаясь к тому из двух пришельцев, который был пониже ростом:

— Ба! Мейстер Нильс! Как же это вы в Лондон прибыли и не сочли нужным разыскать здесь вашего старого приятеля?

— Вы укоряете меня напрасно, Бен! — отвечал мейстер Нильс. — Я всего только несколько часов назад прибыл в Лондон на готландской шнеке «Святой Фома».

— А! Славное судно! — заметил тоном знатока один из присутствующих моряков. — Киль — 55 локтей, а длина палубы — 23 сажени.

— И корма на носу двухъярусная, — добавил другой моряк.

— Ну, значит, вам было сюда удобно плыть, — сказал Бен, который и сам владел маленьким грузовым судёнышком, и частенько бывал в Визби, где и познакомился с датчанином Нильсом, золотых дел мастером. — А как поживает ваша стройная красавица дочка, Христина? Небось всё ещё по-прежнему с пренебрежением отказывает всем своим женихам.

— Что будешь делать! Такой уж упрямицей уродилась, — проворчал Нильс, чокаясь своей глиняной кружкой с кружкой соседа. Потом, отхлебнув пива, он поморщился и сказал:

— Ну, уж и пиво! Одна только слава!.. Такое жидкое, что его хоть бочку вытяни — не захмелеешь!

— В этом никто другой не виноват, как лорд-мэр и его ольдермены! — воскликнул один из ломовиков. — Это им, видите ли, неугодно, чтобы нам варили пиво получше да покрепче этого!

— Боятся нас споить! — смеясь, заметил старый моряк. — А ведь и при этом дрянном пиве пьянство ничуть не меньше: ночная стража не успевает подбирать всех пьяниц, которые валяются по улицам и под воротами домов!

— По-моему, — сказал Бен, — для праздника следовало бы потешить душу, пойти в винный погребок да винца хорошенького испить!..

— Чёрт бы их побрал — все эти погребки! — раздалось несколько голосов разом. — Эти погребки — тоже новинка, которой мы немецкой Ганзе обязаны. Кабы не она ввезла к нам вино, так нам не посмели бы давать такого пива!

— Что верно, то верно! — заметил старый моряк. — Им-то — барыш, а нам — всё убыток.

И все разразились бранью в адрес нижненемецких купцов, возбуждавших в Лондоне всеобщую зависть и нерасположение к себе своим процветанием и богатством.

— Вашему сотоварищу, кажется, не очень по вкусу пришлась наша брань против немцев! — сказал старый моряк, указывая на спутника Нильса, который опустил голову на руки, грустно наморщил лоб и тяжело вздохнул.

— Ошибаетесь, почтенный друг, — перебил моряка золотых дел мастер. — Уж если кто имеет право поносить ганзейцев, так уж, конечно, мой сотоварищ, потому что эти немецкие вороны отняли у него всё, и он теперь нищий!

Это заявление вызвало в присутствующих большое участие к иноземцу, и вскоре вокруг обоих датчан образовался тесный кружок.

— Мой друг, которого вы здесь видите, был богачом! — продолжал Нильс. — И много кораблей плавало по морям от его торговой фирмы! Кто не знал большого торгового дома, принадлежавшего Кнуту Торсену?

— Так это и есть господин Торсен? — воскликнули многие из присутствовавших моряков, поспешно снимая с головы свои матросские шапки (всем им доводилось перевозить грузы этой фирмы), и Бен ещё сильнее подействовал на них, добавив:

— Да! Теперь я понимаю, что господину Торсену не могло прийтись по вкусу наше жиденькое пиво. Клянусь святым Георгом! Здешней таверне никогда ещё не случалось принимать у себя более почётного гостя!

Сумрачное выражение несколько прояснело на лице Торсена. Он пожал руку ближайшим из своих соседей по лавке и сказал:

— Спасибо вам за доброе обо мне мнение! Мейстер Нильс не преувеличил ничего, говоря вам, что меня Ганзейский союз вконец загубил...

— И вы не единственная жертва этих хищных гильдейцев! — перебил Торсена старый моряк. — И тем более стыдно нам, независимым англичанам, что наши короли дают больше прав и привилегий этим немецким проходимцам, нежели своим собственным подданным.

— Выгнать бы их всех отсюда! — закричали многие.

— Пусть нам господин Кнут Торсен расскажет о себе, как это с ним случилось, — требовали другие.

Только по прошествии некоторого времени шум и гам приутихли, и все собрались в кружок около датчан, желая услышать то, что мог им рассказать разорившийся купец.

Он рассказывал долго, много и подробно, и когда, наконец, смолк, то шум поднялся снова. Ещё бы немного, и все бывшие в таверне готовы были гурьбою двинуться к близлежащему торговому двору ганзейцев и потребовать отчёта от их здешнего главы и представителя. Лондонская чернь радёшенька была каждой возможности выказать ненавистным ганзейцам своё недовольство.

— Я человек миролюбивый! — сказал Кнут Торсен, стараясь успокоить присутствующих. — Я вот и приехал в Лондон, чтобы вступить в переговоры с ольдерменом здешнего торгового двора. Господин Тидеман фон Лимберг — высокоуважаемый и богатейший купец, и я надеюсь, что он поможет мне возвратить моё утраченное достояние.

— Да, коли он этого захочет! — проворчал старый моряк. — Но ведь он такой упрямец, что осмеливается идти наперекор даже и нашему доброму королю Эдуарду.

— Ну, что за диво — король! — вступился один из ломовиков. — Король безгласен перед Тидеманом, от которого он зависит, хотя ещё и неизвестно, будут ли ганзейцы и впредь ссужать короля деньгами. Я слышал от своих приятелей кёльнских корабельщиков, что ещё намедни король давал секретно аудиенцию их землякам и совещался с ними, потому никак не мог выкупить своих клейнодов, заложенных кёльнским купцам. Эти торгаши не соглашались более ждать и грозились, что пустят в оборот свой драгоценный залог... Ну так вот, Тидеману и удалось их как-то образумить. Вот-то Эдуард был этому радёшенек и ольдермену Ганзейского торгового дома, вероятно, поднесёт за услугу недурной подарочек!

— Да! Да! — подтвердил Бен. — Тидеман человек умный, и с тех пор, как он здесь от Ганзы поставлен ольдерменом, он не потратил времени даром. Ведь вот уж нынче кончился срок контракта, по которому сын нашего короля Чёрный Принц предоставил ему разработку свинцовых руд, и никто не думал, что король решится возобновить этот невыгодный для него контракт... Однако господин Тидеман сумел так его обойти!

В ответ на эти слова послышался и смех, и ропот. Когда голоса стихли, Кнут Торсен сказал:

— Быть может, я застану ольдермена в благоприятном для меня настроении, во всяком случае хочу попытать у него счастья...

Все в один голос крикнули: «Конечно! Попытаться следует!» Бен с удовольствием потёр руки и сказал:

— Я всегда бываю рад, когда что-нибудь против ганзейцев затевается. Сегодня было бы это как раз кстати!

— Ну, вот ещё! — зашумели многие. — Разве не все дни равны?

— Конечно, не все! — возразил Бен. — Сегодня вечером в большой зале торгового двора ганзейцев соберётся купеческий совет, и на это торжественное заседание обычно приезжает и сам лорд-мэр; а затем ганзейцы должны будут открыть настежь средние ворота своего торгового двора, а эти ворота только раз в году и открываются...

— Ещё бы они их чаще открывали! Они ведь наших кулаков порядочно побаиваются...

— Вот в том-то и дело! — заметил Бен. — А ведь в эти большие ворота мы могли бы туда целой гурьбой ввалиться...

— Дайте мне сначала попытаться добром поправить моё дело, — сказал Торсен, — а если меня примут на торговом дворе неласково, так тогда я прибегну к вашей помощи.

— Что ж, попытайтесь! — крикнули ему с разных сторон и с почётом проводили обоих датчан до дверей таверны.

II

На торговом дворе ганзейцев

Кнут Торсен был не пара своему сотоварищу, так как Нильс был низкого происхождения и очень плохо образован, между тем как Торсен и родом был знатен, и образование получил по тому времени превосходное. Это можно было видеть и по всем внешним его приёмам. Кнут Торсен мог бы, пожалуй, прослыть и очень красивым человеком, тем более что имел благородную осанку и умное выражение лица; но выражение его голубых глаз было весьма неприятно. В его глазах светилось коварство, и то невыгодное впечатление, которое производил этот взгляд, ещё усиливалось противной улыбкой, беспрестанно появлявшейся у него на лице.

Нильс был очень невелик ростом. Длинные белокурые волосы почти прикрывали весь его низкий лоб и отдельными прядями падали на глаза. Красное, лоснящееся лицо его слишком ясно указывало на то, что золотых дел мастер был большим любителем всяких спиртных напитков.

Оба датчанина направились к Ганзейскому торговому двору, расположенному повыше Лондонского моста, который, как известно, долгое время был единственным мостом, соединявшим оба берега Темзы. Обширные верфи торгового двора простирались вверх по берегу до самой южной оконечности улицы Темзы; с западной стороны двор примыкал к улице Даугэт, получившей своё прозвание от древних ворот в римской стене Лондона; с восточной — двор огибала улочка Всех Святых. Первоначально двор, заложенный кёльнскими купцами, был очень мал и всей своей постройкой напоминал подобные же дворы, уцелевшие и доселе в Германии. Но с самого своего основания этот двор был для немцев местом, в котором они могли чинить суд и расправу по своим законам. Двор, собственно говоря, состоял из ряда домов, амбаров и лавок, окружавших довольно обширное пустое пространство; на этом пространстве помещались огороды, площадь для игр и воинских упражнений ганзейцев; на ней же происходили и всякие общие торговые собрания. И в других городах Европы торговые дворы ганзейцев устраивались на тот же лад, и внутренние площадки их служили как для торговых целей, так и для сходок ганзейцев. Сверх всего, упомянутого нами, внутри лондонского двора находилось ещё обширное крытое помещение, или зала, для сношений с местными купцами и для собраний купеческого совета.

Одним словом, лондонский двор, построенный кёльнскими купцами по образцу всех остальных ганзейских дворов, представлял собою клочок земли, окружённый высокими стенами, и на этом клочке немец не только находил верное убежище себе и безопасный склад своему товару, но и такое место, в которое он переносил свои обычаи и где чувствовал себя как дома. Когда торговые дела лондонского двора начали расширяться, то и сам двор стал возрастать в объёме, и уже в правление Ричарда II ганзейцы приобрели громадный соседний дом, примыкавший к их двору. В XVIII веке были прикуплены ещё другие соседние постройки; между ними находился и очень красивый дом, который почему-то носил название Стил-хауза (Steel-house) или Стил-ярда (Steelyard)[1].

По окончании всех этих прикупок, округлив свои владения, ганзейцы (к кёльнским купцам примкнули впоследствии и другие нижненемецкие) возвели на своём участке крепкий замок, соответствовавший по устройству своему потребностям богатого средневекового торгового учреждения.

Особенно красив был фасад этого здания, выходивший с северной стороны на берег Темзы; оно состояло из нескольких этажей, и здесь-то и находились трое ворот с округлыми сводами, крепко-накрепко притворенные и обитые толстыми полосами кованого железа. Над каждыми из ворот стояла своя, особая надпись. Одна из них указывала на то, что вступающему в Ганзейский двор хозяева его предлагают «радость и довольство, мир, спокойствие и честное веселье»; другая гласила, что «золото должно порождать искусства и само должно быть плодом трудолюбия»; третья, наконец, угрожала карой тому, кто осмелится нарушить обычаи ганзейцев. Под самой крышей красовался на доме двуглавый орёл — герб Германской империи. Крепкие, неприступные стены окружали Стальной двор, захватывая в свою ограду и древнюю, круглую башню, которая принадлежала ещё к римским постройкам, ограждавшим вход в лондонскую гавань. В этой башне, примыкавшей к большому залу, главному месту действия всех празднеств и публичных собраний, хранилась казна ганзейцев — их харатейные[2] торговые книги и важнейшие драгоценности. Внутри стен двора находилось «особое государство в государстве» — особый мир, в котором жизнь текла на свой, особый лад, подчиняясь строжайшему, почти монастырскому уставу и проявляя значительный оттенок религиозности.

В описываемый нами праздничный день всё на «Стальном дворе» было приведено в такой порядок, так прибрано и подчищено, что иноземные гости, когда привратник впустил их в ворота, не заметили внутри даже и признаков того суетливого движения, которое здесь кипело с утра до вечера в будни. Нельзя было даже и предположить, что, вступая на тот клочок земли, на котором постоянно толклись купцы и приказчики из шестидесяти с лишком ганзейских городов, ворочая и громоздя тюки товаров, длинными рядами поваленных и внутри двора и на берегу, или перебегая от одной лавки к другой. Об этом обычном торговом движении можно составить себе некоторое понятие только потому, что через Ганзейский лондонский двор ввозились в Англию все известные тогда в Европе предметы торга и промысла, какие были доступны европейской торговле! Такая же тишина, как и во дворе, господствовала и на громадных верфях Ганзейского двора, окружённых высоким молом, о который во время прилива шумно плескались волны Темзы и к которому свободно причаливали тяжело нагруженные большие морские суда.

Привратник отвёл Торсена к главному сторожу дома, который принял его в своей холостяцкой каморке (по строгому обычаю ганзейского двора все служащие в нём не имели права жениться, о чём немало горевал этот старый сторож, ощущавший большой недостаток в женском уходе).

— Вы желаете, чтобы я свёл вас к нашему господину ольдермену? — спросил сторож у чужеземного гостя. — Если вы пришли по торговому делу, то вам придётся обождать до завтра, потому — сегодня праздник и, сверх того, наш г-н Тидеман занят по горло, так как сегодня вечером предстоит ему председательствовать в большом купеческом совете.

— Я желаю быть принят в состав здешнего Ганзейского двора, а следовательно и в состав Ганзейского союза, — отвечал Торсен.

— В качестве хозяина или в качестве приказчика? — переспросил осторожный сторож.

— Я думаю, вы об этом можете и сами судить по моим летам и по внешности, — обидчиво возразил Кнут.

— Ну, нет! — с улыбкой ответил сторож. — У нас и приказчики бывают постарше вас; а впрочем, я о вас доложу господину ольдермену, который теперь изволит быть в комнате совета.

Когда немного спустя домовый сторож вернулся с известием, что г-н Тидеман готов принять иноземного гостя, Торсен заметил, что сторож зорко его осматривает.

— Меча при вас нет, — пояснил сторож, — а только кинжал за поясом. Только уж будьте добры, пожалуйте мне его сюда.

— Разве у вас ношение оружия воспрещено? — спросил Торсен, вручая сторожу свой кинжал. — А мне говорили, что каждый купец на вашем дворе должен иметь и шлем, и броню, и всё необходимое оружие.

— Совершенно верно! — подтвердил домовый сторож. — Все живущие на здешнем дворе должны быть, действительно, во всякое время готовы к борьбе с оружием в руках, не только ради собственной безопасности, но и ради выполнения старинного обязательства, которое мы на себя приняли по отношению к городу Лондону, гостеприимно приютившему нас в своих стенах. Мы, ганзейцы, обязаны принимать участие в защите города и ввиду этого обязательства должны не только поддерживать самое здание Епископских ворот, выходящих на северную сторону города, но, если бы того потребовали обстоятельства, мы обязаны даже содержать на этих воротах стражу и заботиться об их защите.

— Тогда и я, значит, мог бы оставить при себе оружие, — сказал датчанин.

— Если бы вы были ганзейцем, то вы бы могли его сохранить у себя, в вашей каморке. А так как вы ещё не ганзеец, то находящееся при вас острое оружие должно храниться у меня до самого вашего ухода. А теперь пожалуйте наверх: господин ольдермен ждёт вас там.

Домовый сторож вывел Торсена из здания, в котором находилась зала собраний, провёл его через небольшой садик, в котором немцы посадили несколько вывезенных из Германии лоз и фруктовых деревьев, и привёл его в другой дом, поменьше первого, в котором собиралась купеческая дума. Там, за громадным прилавком, на высоком помосте, сидел за своей конторкой ольдермен.

То был человек худощавый, с седеющими волосами и резкими чертами лица. Во всей осанке его было нечто аристократическое, нечто приобретённое путём частых сношений с «великими мира сего» — с королями и князьями. Он говорил тихо и сдержанно, время от времени покашливая, и лишь очень редко позволял себе дополнить речь небольшим движением руки.

Датчанин невольно поклонился ольдермену ниже, нежели вообще имел привычку кланяться, и Тидеман ответил ему лёгким кивком головы. При этом он указал на один из стульев с высокой спинкой и спросил гостя о цели его прихода.

— Я желаю здесь, в Лондоне, поселиться, — отвечал Торсен, — и желал бы поступить в число членов вашего здешнего торгового двора.

Ольдермен кивнул головой и, немного помолчав, снова спросил:

— А знакомы ли вы с обычаями нашего двора? Они ведь очень суровы. Все преступающие положенные нами правила подлежат тяжкому взысканию.

— Как обойтись без порядка там, где должны господствовать мир и спокойствие? — отвечал датчанин. — А ведь все суровые предписания вашего общежития только к этой цели и направлены. Насколько мне известно, на ганзейских торговых дворах высокими денежными пенями наказывается лишь тот, кто дерзнёт произнести бранное слово или дозволит себе ручную расправу; такие же точно пени положены за игру в кости, пьянство и другие подобные проступки. Всё это такие постановления, которым охотно подчиняется всякий благовоспитанный человек.

Ольдермен опять кивнул головой.

— А как вас зовут? — спросил он после минутного молчания.

— Кнут Торсен.

Ольдермен поднял сначала глаза кверху, как бы о чём-то размышляя, потом перевёл их на Торсена и продолжал свой допрос:

— Откуда вы родом?

— Из Визби.

— Визби? — переспросил Тидеман с некоторым удивлением. — Судя по имени, вы как будто датчанин?

— Я и действительно родился в Дании, но уже в юности переселился на Готланд.

— И вы занимались торговлей?

Торсен отвечал утвердительно.

— И ваше имя — Кнут Торсен?.. Гм, где же это я его как будто уже слышал?

Ольдермен приложил левую руку ко лбу и стал припоминать. Не ускользнуло при этом от его внимания и то, что датчанином при последних словах овладело некоторое беспокойство, которое ещё более возросло, когда ольдермен подозвал к себе одного из сидевших в стороне писцов и приказал ему принести книгу постановлений Ганзы.

Прошло довольно много времени, прежде нежели посланный вернулся с громадным фолиантом, переплетённым в кожу и окованным железными скобами. Торжественно возложил он фолиант на конторку перед г-ном ольдерменом. В течение всего этого времени Тидеман не проронил ни единого слова. Он был до такой степени глубоко погружен в размышление, что даже не расслышал, что именно говорил датчанин, старавшийся скрыть своё смущение.

— Кнут Торсен, — бормотал про себя ольдермен, разворачивая фолиант и пробегая алфавитный список имён, упоминаемых в нём; затем быстро стал перелистывать книгу, пока, наконец, указательный палец его не остановился на одной из страниц...

— Вот оно! — воскликнул ольдермен, сверкнув глазами. — «Кнут Торсен» — так и есть! — здесь-то я и вычитал это имя. Да, да, память мне не изменяет! «Кнут Торсен, купец в Визби, вследствие непорядочного способа действий и нарушения постановлений Ганзейского союза из состава членов его исключён...» Ах, милостивый государь! И вы после этого ещё изъявили желание вступить в наш торговый двор? Вы преднамеренно умалчиваете о вашем прошлом, чтобы меня провести, — да! Чтобы меня провести! — повторял он, повышая голос, так как он видел, что датчанин желает перебить его. — И если бы я не обладал такой отличной памятью, то ваш обман вам бы и удался! Тогда уж я оказался бы виноват перед моими сотоварищами. Ну, сударь, надо сказать правду: это с вашей стороны было не похвально!

— Вы иначе взглянете на дело, если узнаете те поводы, которые привели к моему исключению из союза, — возразил ольдермену Торсен.

— Вы думаете? Действительно, вы так думаете? — спросил ольдермен с оттенком сомнения в голосе. Затем он покачал головой, опять заглянул в фолиант и стал читать вслух следующее: — «В январе 1358 года воспоследовало в высшей купеческой думе, в Любеке, по поводу несправедливости, оказанной немецкому купцу во Фландрии, постановление: прервать всякие торговые сношения с вышепоименованной страной и приказать всем ганзейцам, дабы они не продавали там своих товаров и не получали таковые ни от фламандцев, ни от брабантцев. А кто из членов Ганзейского союза, — так написано далее в постановлении, — преступит это наше решение, тот будет лишён всего своего имущества, которое отчисляется в пользу его родного города, а он сам навсегда изгоняется из состава немецкого Ганзейского союза». А так как проживающий в Визби ганзеец Кнут Торсен не только не соблюл выданного нами постановления, но и после вступления его в законную силу продолжал, как и прежде, свои торговые сношения с Фландрией, то он признан виновным в неповиновении и нарушении верности союзу, и потому вышеупомянутое в постановлении наказание применено по отношению к нему и к его имуществу».

Ольдермен захлопнул фолиант, откинулся на спинку своего стула и зорко глянул в лицо датчанину. Суровое выражение его лица ясно говорило датчанину, что ольдермен вполне разделяет приговор, произнесённый Ганзою.

— Я вовсе и не пытаюсь обелить перед вами мой проступок, — начал Торсен не совсем уверенным голосом (и только уже при дальнейшей речи его голос стал несколько более твёрдым), — не стану в извинение своей вины ссылаться и на то, что транспорт фламандских и брабантских товаров уже находился в пути и был направлен ко мне в то время, когда последовало постановление любекской думы; всякий беспристрастный человек и без моих оправданий поймёт, что обрушившееся на меня наказание не состоит ни в каком соотношении с совершенным мною проступком. Я был более чем зажиточным человеком и мог с истинной гордостью взирать на плоды моих трудов. И вдруг у меня отнимают всё, что добыто было мною путём многолетних, тяжких усилий, — делают меня бедняком!.. Мало того, я даже не смею помышлять о том, чтобы вновь начать торговлю! Я исключён из ганзейцев, я — отверженный, с которым каждый должен поневоле избегать всяких деловых сношений из опасения, что и его может постигнуть такой же суровый приговор Ганзы. Что же мне теперь делать? Как могу я теперь пропитать себя честным путём, когда мне ниоткуда нельзя ждать помощи, когда я напрасно стал бы молить даже о сострадании к себе!

Торсен умолк и выжидал ответа на свою речь. Он надеялся, что слова его побудят ольдермена к снисхождению, однако же суровое выражение лица того нимало не изменилось, и он отвечал Торсену очень резко:

— Вы бы должны были обдумать всё это прежде, нежели совершили ваш проступок; тогда и судьи ваши не произнесли бы над вами своего сурового приговора. Справедливость должна стоять выше всякого сострадания.

Торсен почувствовал, что ему трудно сдержать себя. Взволнованным голосом отвечал он ольдермену:

— Если уж так судить, господин ольдермен, то пусть же суд Ганзейского союза не останавливается на полпути, пусть он судит меня по всей справедливости! Ганзейцы 14 июня прошедшего года вновь заключили мир с жителями города Брюгге, что уже и заранее можно было предвидеть, так как фламандцы и немецкие купцы не могут долго жить в разрыве. Ганзейская складочная контора вновь вернулась в столицу Фландрии, и всякие враждебные отношения прекратились. Почему же я один исключён из этого примирения? Это ли пресловутая справедливость Ганзы?

— Вы явились ко мне в качестве просителя, — произнёс ольдермен спокойным и твёрдым голосом, — а просителю неприлично вести речь, подобную вашей. Ганза имеет полное право заключить мир с враждебной страной, не навязывая себе на руки обязательства уничтожить карательные постановления против своих членов, вызванные отношениями этих членов к враждебной стране до примирения с нею. Если бы мы так стали поступать, то наши законы потеряли бы всякое значение и явились бы пугалом, которым можно было бы разве что пугать детей, а уж никак не взрослых. Или вы думаете, что члены нашего союза стали бы относиться с уважением к нашим суровым законоположениям, если бы при каждой перемене обстоятельств могли рассчитывать на послабление или на отмену постановлений? Нет, господин Кнут Торсен, право должно оставаться правом, и, если бы вы даже были моим сыном, я не изменил бы ни одного слова в моей речи. Легко может быть, что Ганза вас и вновь примет в состав своих членов, если вы изволите обратиться к ней с нижайшею просьбою.

— Я ничего не желаю более, как только получить обратно моё законное достояние, — гордо возразил датчанин. — Если бы я этого мог добиться, то просуществовал бы и без помощи Ганзы.

— Вы вольны поступать, как вам вздумается, — сказал ольдермен тоном холодной учтивости, поднимаясь со своего места и тем самым указывая, что аудиенция окончена.

— Одно слово, замолвленное вами в мою пользу, г-н Тидеман, — решился добавить датчанин с волнением в голосе, — и Ганза, конечно, помилует меня.

— Я тем менее чувствую в себе к этому склонности, — сказал ольдермен, — что и сам настаиваю на строгом применении наших законов. Вашим дурным положением вы обязаны себе самому; ведь что посеешь, то и пожнёшь.

— Хорошо вам это говорить, — злобно отвечал ему Торсен, — когда вы сумели прибрать к рукам такое поле, на котором каждое зерно даёт всходы!

Ольдермен слегка дрогнул, но тотчас овладел собою и замер на месте.

— Всему свету известны, — горячо продолжал датчанин, — те великие заслуги, которыми вы сумели приобрести себе расположение короля Эдуарда. Вы пользуетесь затруднительными обстоятельствами бедного короля, чтобы обогащать себя различными способами! Уж, видно, плохи были его дела, когда он мог предоставить вам на откуп подать, которую нижненемецкие купцы должны платить за каждый тюк британской шерсти. Немудрено вам проповедовать о справедливости, когда вы так близко подсели к казённому пирогу! Но я вам попомню вашу суровость, да и не вам одному, а всей Ганзе; я...

Резкий, дребезжащий звук звонка прервал плавную речь Торсена. По знаку, данному ольдерменом, несколько слуг разом явилось в помещение думы. Тидеман повелительным жестом указал им на датчанина и на дверь. Несколько дюжих рук разом подхватили датчанина и повлекли его к выходу. Немного спустя он уж очутился за порогом одной из боковых калиток «Стального двора», и калитка тотчас за ним и захлопнулась.

Торсен судорожно стиснул кулаки и произнёс страшное проклятие. Затем он оглянулся кругом; переулок, в котором он очутился, был ему незнаком. Он подозвал к себе мальчика, который, судя по конькам из бычьей кости, возвращался с катания на льду. От него узнал Торсен, что он находится в одной из улочек, примыкающих к Даугэтской улице. Добравшись до этой улицы, он уже без малейшего затруднения вышел к тому месту на улице Темзы, где ожидал его Нильс, невдалеке от главного входа в Ганзейский двор.

Несчастье сблизило этих двоих людей совершенно различного закала и сделало их неразлучными друзьями. Благодаря высокомерию своей дочери Христины Нильс должен был много переносить неприятностей в Визби. Большая часть его заказчиков покинула его, так что он, наконец, вынужден был отпустить всех своих рабочих. Несмотря на эти неудачи, Нильс всё же обладал небольшим капиталом, половину которого он и ссудил находившемуся в тяжкой нужде Кнуту Торсену, в том твёрдом убеждении, что тот рано или поздно опять-таки будет принят ганзейцами в их торговую общину. Зная щедрость своего земляка, он рассчитывал получить от него богатое вознаграждение за оказанную ему услугу. Однако же Нильс совсем упал духом, услыхав от Торсена о печальном исходе его аудиенции на Ганзейском торговом дворе. Сообразно своему настроению, Нильс уже готов был обрушиться на Торсена со своими жалобами и упрёками, но тот, как человек тонко воспитанный, сумел внушить ремесленнику должное уважение.

Торсен хотел было направиться к той таверне, в которую они заходили с Нильсом, но Нильс сказал:

— Наши молодцы отправились далее, к Ньюгейту, хлебнуть сладенького винца в одной тамошней таверне, потому их в нынешний праздник жиденьким пивцом не удовольствуешь. Они приказали мне сказать вам, чтобы мы их там разыскали. В Ньюгейте всего-то и есть один винный погреб, который нетрудно узнать по длинному железному шесту с зелёным кустом, который выдвигается чуть не на середину улицы. А вы разве хотите воспользоваться помощью этих ребят?

— Во всяком случае, — мрачно отвечал Торсен, — я хочу отомстить и здешним ганзейцам, и тем, что в Визби и в Любеке, — добавил он, скрежеща зубами.

И они пошли по лабиринту улиц и улочек, через обширную площадь, посреди которой возвышался готический собор св. Павла, и затем свернули в улицу, которая вела к Ньюгейту, знаменитой тюрьме, построенной ещё в XII веке. В задушевной и тайной беседе, которая, однако же, вследствие сильного их возбуждения, нередко становилась и очень громкой, и очень внятной, Торсен и Нильс составили план своего мщения; то быстро шагая, то приостанавливаясь для своей беседы, они поравнялись, наконец, и с длинным монастырским зданием «серых братьев» францисканского ордена, который пользовался в Лондоне большим уважением и был в дружественных отношениях с остерлингами.

— Прежде всего, мы здесь отомстим ганзейцам! — сказал Торсен, останавливаясь под одним из многочисленных окон обители и обращаясь к своему спутнику, — а там уж вы начнёте ваше дело в Визби. Клянусь, что остерлинги будут обо мне помнить!

Торсен поднял руку вверх, произнося это заклинание, и затем вместе с Нильсом быстро зашагал по улице, и вскоре после того они оба исчезли под сводом указанного им погребка.

III

Дядя и племянник

Тайная беседа датчан не осталась без свидетелей.

Монах-францисканец, сидевший у решетчатого окна своей кельи над какой-то старой рукописью, услышал под окном громкий разговор и осторожно приотворил своё маленькое оконце, так как лица говоривших не были ему видны сквозь оконницы из роговых пластинок. Быть может, отец Ансельм и не сделал бы этого, потому что мирское любопытство было ему чуждо; но до его слуха доносились слова «ганзейцы» и «остерлинги» — и слова эти были произнесены с особенной злобой, а потому и возбудили его пытливость. Он и сам был родом из Любека, и старший брат его, богатейший купец Госвин Стеен, принадлежал также к этому обширному северному торговому союзу. Потому и неудивительно, что отец Ансельм решился прислушаться к разговору, который вызвал гневный румянец на его бледных щеках.

А так взволновать Ансельма было нелегко, при его добродушном характере, при его готовности всё прощать и извинять! Без всякого прекословия покорился он некогда отцовскому приказанию и променял весёлую мирскую жизнь на тишину одинокой кельи: любовь к отцу была в нём сильнее тяги ко всем тем наслаждениям, какие могла ему предоставить жизнь. Для того чтобы брат его мог расширить свои торговые обороты, Ансельм отказался от своей доли в отцовском наследстве: он ни в чём не нуждался, так как обитель принимала на себя заботу о его немногосложных потребностях. У него была только одна страсть — к учёным книгам, которыми он никогда не мог насытиться. И только эту страсть мог поставить ему в укор настоятель обители...

Отец Ансельм тотчас после того, как оба иноземца удалились от его окна, решился действовать. Он испросил разрешения у настоятеля и направился к «Стальному двору» — известить г-на Тидемана о нападении, угрожающем ему и ганзейцам. Каждый монах «серого братства» поступил бы точно так же на его месте, потому что весь их орден состоял в самых тесных дружественных отношениях с ганзейцами и шёл по следам их в самые отдалённые местности, где только они основывали свои фактории. Весьма естественно в ганзейцах, вечно боровшихся с опасностями на море, развивалось глубокое сознание ничтожества всего человеческого и потребность в духовном руководстве; вот почему всюду, куда бы ни проникали корабли ганзейцев, они строили церкви во славу Божию, во славу Того, кто столь милосердно указывал им путь по морям. И никто из ганзейцев не пускался в море иначе, как захватив с собою на корабль священника, обыкновенно из францисканского ордена. Так, постепенно, с течением времени, между немецкими купцами и монахами излюбленного ими ордена установилось нечто вроде братства, которое для отца Ансельма тем более имело значение, что он сам сопровождал когда-то своего «брата», господина Тидемана фон Лимберга, в его прежних дальних плаваниях.

Снова раздался стук у ворот «Стального двора», и тотчас вслед за ним благочестивый францисканец появился в каморке домового сторожа. Но прежде чем он успел попросить о том, чтобы было доложено господину ольдермену о его приходе, словоохотливый старик уже успел сообщить ему, что сын Госвина Стеена прибыл из Любека.

— Как, мой племянник Реймар? — воскликнул Ансельм с радостным изумлением. — Боже ты мой, сколько же лет минуло с тех пор, как я видел его, — ещё мальчуганом! Теперь, небось, уж совсем взрослый мужчина? Так он, значит, переселился в Лондон, а о своём дяде и не вспомнил? Конечно, моя одинокая келья немного может иметь привлекательного для пылкого юноши. Ну, а вы-то видели этого милого юношу? Каков он из себя — и неужели же ни словечка обо мне не спросил?

Домовый сторож с досадой выслушивал эти вопросы, которые так и сыпал на него отец Ансельм, не давая ему возможности говорить.

— Да позвольте же, святой отец! Вы мне и слова не даёте сказать! Молодой г-н Стеен и жив, и здоров, и вас бы, конечно, посетил в течение нынешнего же дня; но ведь сначала он должен был исполнить то поручение, ради которого он и прислан в Лондон. А поручение-то очень важное, — таинственно добавил сторож, понижая голос.

— А в чём же дело-то? Говорите поскорее, — нетерпеливо торопил Ансельм старого сторожа, который замолк не вовремя.

Сторож наклонился к уху францисканца и шепнул ему: — Он был сегодня там, в самом Вестминстере. — Монах боязливо покосился на сторожа. — Был принят самим королём и имел у него продолжительную аудиенцию, — продолжал шёпотом сторож. — Добрый Ансельм должен был даже сесть от волнения. — И его величество, — вновь раздалось у него над ухом, — изволили быть к нему весьма милостивы и даже к столу его пригласили...

Ансельм сложил руки. Сердце его ощутило великое счастье; когда ещё сторож добавил к словам своим, что Реймар посажен был за столом против самого господина лорд-мэра, то Ансельму показалось, что сами ангелы вознесли его на седьмое небо.

— Молодой г-н Стеен всего с полчаса как вернулся из Вестминстера, — продолжал сторож. — Он будет радёшенек вас повидать. Пожалуйте за мною в думскую палату. Там он изволит быть теперь с самим господином ольдерменом.

Неожиданная радость так поразила отца Ансельма, что он совсем было позабыл о главной цели своего прихода. С сильным биением сердца последовал он за сторожем и несколько минут спустя уже держал в объятиях своего нежно любимого племянника.

— Господи Боже! — воскликнул он, с гордостью оглядывая статного юношу — Как же ты изменился с годами! Да, да, таков был и брат мой Госвин, когда был в твоих летах. Так же точно насмешливо выступала у него нижняя губа, так же пламенно горели его очи, и такая же добрая была у него улыбка! Быстро течёт время, и вот мы, былые юноши, теперь уж все стали седыми стариками. Счастлив тот, кто может видеть в сыне отражение своей далёкой, давно минувшей юности!

Отец Ансельм всё смотрел и смотрел на своего племянника, и действительно, молодец был этот Реймар Стеен, удивительно щедро наделён от природы и внешними, и внутренними качествами! Его немного старила густая тёмная борода, но зато она придавала некоторый мужественный оттенок всей его физиономии. Реймар и сложен был на славу; он скорее походил на храброго воина, нежели на мирного торговца — такой неустрашимой отвагой блистали его очи, такая мощь видна была в его руках, во всей его фигуре.

Искренность, с которой он отвечал на приветствия и ласки дяди, выдавала в нём человека с добрым сердцем. Итак, дядя долгое время занят был беседою с племянником, и г-н Тидеман не нарушал её: присутствуя при ней, но не вступая в неё, он смотрел с участием на встречу родственников. В лице ольдермена вовсе не заметно было при этом даже и следов того официального, должностного характера, которое он умел придавать ему: он являлся простым и милым стариком, умеющим ценить семейное счастье.

— Вы, видимо, гордитесь вашим племянником, почтеннейший отец Ансельм, — заметил ольдермен, — а потому вам лестно будет узнать, что и город Любек гордится им не менее, чем вы. Городской совет принял Реймара Стеена в число своих членов. Подумайте, как велика эта честь для вашего племянника, удостоенного ею в такие молодые лета!

Взгляд Ансельма с неописуемой нежностью обратился на Реймара. «Как будет счастлив брат мой Госвин!» — прошептал он чуть слышно.

— Спасибо тебе, дядя, что ты теперь вспомнил о моём добром отце! — воскликнул радостно Реймар. — Его похвала для меня выше всех отличий, какие могут выпасть на мою долю на чужбине. Мы ведём такую счастливую семейную жизнь, дядя: отец, мать и сестра составляют для меня целый мир.

— Да хранит их Бог на многия лета! — набожно сказал Ансельм.

— Следовало бы и тебе также принять участие в нашем счастье, дядя.

Монах слегка покачал головою и, указывая на сердце, произнёс:

— Счастье моё погребено здесь, и весь мой мир — в стенах моей кельи.

— Да нет же, дядя! — ласково возразил Реймар. — Ты должен хоть ненадолго приехать в Любек, хоть для того, чтобы быть на моём почётном празднестве.

— На почётном празднестве? — переспросил Ансельм с недоумением, — Что ты этим хочешь сказать?

— Ах, да, да! — с улыбкою заметил племянник. — Ты ведь этого ничего не знаешь! На радостях я и позабыл сообщить тебе самое главное. Так слушай же, — промолвил он, помолчав и самодовольно поглаживая бороду. — На последнем заседании совета мне дано почётное поручение — провести через Зунд ожидаемую в июне Бойскую флотилию и беречь её от всякого враждебного нападения. Мне поручают управление военным кораблём, и меня уже назначили главным его командиром.

Ансельм не мог достаточно надивиться этим высокопочетным отличиям, так как он знал, что для жителей города Любека было в высшей степени важно благополучное возвращение их Бойской флотилии. Бойи, гавань в южной Бретани, лежавшая некогда в Бурнёфской бухте, была знаменитейшей гаванью для флотов всех северных наций; все они содержали там свои фактории и выменивали там на свои товары крупнозернистую бойскую соль, которая почиталась лучшей приправою при засоле рыбы. Но туда же заходили корабли и с юга Европы — из Испании и Средиземного моря, с вином, нежными плодами и шёлковыми материями, так что в течение всех летних месяцев в Бойн шёл оживлённейший торг. Любекские купцы через посредство хозяев-купцов и приказчиков, находившихся на судах Бойской флотилии, делали в Бойи значительные закупки, и груз флотилии, в то время когда она возвращалась на север, к родному городу, представлял собою капитал весьма значительный. Немудрено, что тот день, когда Бойская флотилия благополучно проходила через Зунд, составлял истинный праздник для всех ганзейцев, принимавших участие в барышах и убытках этого предприятия.

— Уж я все силы употреблю в дело, — заключил Реймар своё объяснение, — чтобы добиться чести и славы в этом деле, и вот когда мы будем праздновать праздник счастливого возвращения Бойской флотилии, ты, дядя, непременно должен будешь принять участие в нашей общей радости.

— Если на то будет воля Божия и если отец настоятель мне дозволит пуститься в это странствование! Но я слышал, что на твою долю выпала ещё большая честь, дорогой племянничек: ты был на аудиенции у короля Эдуарда?

— Неужто сторож разболтал? — спросил с усмешкой Тидеман. — Он никакой тайны уберечь не может.

— Да разве королевская аудиенция может быть тайной? — спросил добродушный Ансельм почти с испугом.

— Конечно, нет! — отвечал ольдермен. — В особенности по отношению к нашим верным союзникам, «серым братьям». Так знайте же, почтенный отец, что вашему племяннику удалось добиться от короля того именно, к чему мы уже издавна и тщетно стремились, а именно: ему дозволено перевезти в Любек подлинники наших привилегий, дарованных нам английскими королями, а в здешнем нашем архиве сохранить только копии. Это для нас в высшей степени важно, так как это священное для нас сокровище подвергается здесь постоянной опасности благодаря всяким смутам и буйству лондонской черни...

— Это совершенно верно, — заметил с живостью Ансельм, — и вот из-за этой самой черни, которую теперь опять стараются замутить разные иноземцы, — из-за неё-то я к вам и пришёл сегодня...

— Ты сейчас ещё успеешь об этом рассказать нам, дорогой дядя, — перебил Реймар Ансельма, — но прежде позволь мне указать тебе на причину, по которой король соблаговолил дать своё согласие на моё представление: из слов г-на ольдермена, который уж слишком дружественно ко мне относится, ты можешь получить о моих заслугах более выгодное мнение, нежели они того стоят. Король Эдуард заложил свою корону и царственный убор своей супруги-королевы городу Кёльну, и эти сокровища долгое время лежали у кёльнцев в залоге, и он ни теперь, ни в ближайшем будущем не имел бы возможности их выкупить. И вот балтийские ганзейцы сговорились с товариществом здешнего «Стального двора», выкупили бриллианты на свои собственные деньги, и мне на долю выпало счастье и честь возвратить сегодня королю его драгоценные клейноды. Понятно, что при таких обстоятельствах он не мог отказать нам в нашем ходатайстве относительно подлинных актов наших привилегий, а добиться этого было нетрудно: не было в том никакой заслуги!

— Да, да! — подтвердил Ансельм. — Немецкому прилежанию и немецким деньгам английские монархи многим обязаны; только благодаря этой поддержке и мог вести борьбу Чёрный Принц и одержать свои блестящие победы при Креси и Пуатье. Тем более тяжело мне видеть, что здешние ганзейцы должны ежеминутно озираться и быть готовыми к отражению коварных нападений лондонской черни, и нельзя не признать величайшим злодейством то, что это пламя ненависти к немцам ещё поддерживается и раздувается иноземцами!

— Вы, кажется, хотели нам нечто сообщить по этому самому поводу, почтенный отец Ансельм? — сказал ольдермен.

— Да, да! — подтвердил монах и передал дословно разговор, подслушанный им под окном его кельи.

— Так вы думаете, что это были датчане — те, что затевали против нас нападение? — спросил ольдермен. — Не можете ли вы описать мне внешность этих обоих молодцов?

Ансельм очень охотно исполнил его желание, и не только ольдермен узнал в описываемом лице Кнута Торсена, но даже и Реймар.

— С этими обоими датчанами, — сказал Реймар, — я ехал сюда на одном корабле из Любека. Я знавал их обоих в Визби. Золотых дел мастер Нильс там пользуется очень дурной репутацией, и меня удивляет то, что Торсен мог с ним сойтись. Торсен ходатайствовал перед любекским советом об отмене произнесённого против него приговора, однако же его ходатайство встретило препятствие, сущность которого мне неизвестна. Во время всего плавания сюда Торсен постоянно смотрел на меня очень враждебно, хоть я не принимал никакого участия в решении его судьбы.

— Он принадлежит к числу тех безумцев, которые непременно хотят головою пробить стену, — презрительно заметил ольдермен, лишь вскользь упомянув о своём свидании с Торсеном.

— И он, и его сотоварищ задумали непременно вам отомстить, — начал было отец Ансельм, — а потому будьте, пожалуйста, осторожны, г-н Тидеман, и обратите внимание на моё предупреждение.

— Не боюсь я мщения этого датчанина, — перебил Ансельма Тидеман с гордым сознанием собственного достоинства. — Этот датчанин слишком слаб и ничтожен, чтобы повредить нашему союзу даже и здесь, на чужбине.

— Да ведь лондонскую чернь немудрено поднять, — заметил Ансельм, — да притом же головы-то у всех подогреты излишними возлияниями по поводу сегодняшнего праздника.

— У нас везде расставлены вёдра с водой — вот мы им головы-то и остудим!

Монах пожал плечами и сказал:

— Никакой опасностью не следует пренебрегать! Иногда маленькая случайность способствует тому, чтобы от искры раздуть пожар.

— Благодарю вас за ваше предупреждение, — сказал ольдермен, посмеиваясь, — но не могу, однако же, не высказать, что вы смотрите на дело уж слишком мрачно. Одиночество, среди которого вы проводите жизнь в вашей келье, населяет ваше воображение такими страшными видениями, каких в действительности вовсе не существует. А вы, г-н Стеен, — добавил он, обращаясь к Реймару, — конечно, с удовольствием желали бы проводить вашего дядю, и я вам разрешаю эту отлучку. Но я прошу вас о своевременном возвращении, так как ровно в 9 часов вечера решётка перед воротами нашего двора опускается и никто уже не может быть впущен во двор ранее завтрашнего утра.

— О! Я вернусь гораздо ранее! Как ревностный ганзеец, я ни в коем случае не опоздаю на сегодняшнее торжественное вечернее собрание.

Ансельм хотел было ещё распространиться о том же предмете, но Тидеман кивнул дружелюбно и дяде, и племяннику и вернулся к своим занятиям.

IV

Пиршество ганзейцев

Неутомимо работал Тидеман до самого наступления сумерек; затем отложил перо в сторону, запер в стол бумаги и документы и пошёл в большую залу собраний, где и должны были вечером собраться почётные гости. Зорким взглядом окинул он кругом себя, как бы желая убедиться, всё ли находится там в надлежащем порядке.

Вокруг высокого камина и вдоль по всему искусно разукрашенному деревянному карнизу тесным рядом были выставлены серебряные и оловянные сосуды, праздничная утварь торжественных собраний, на которые созывались почётные гости. Между этими сосудами было много всяких чужеземных диковинок, привезённых из-за моря. Ольдермен не нашёл здесь ничего, требующего исправления, к великому удовольствию окружавшей его толпы слуг, и затем обратился к обзору стен, увешанных коврами. Здесь он сделал кое-какие изменения, потом осмотрел главный стол, стоявший на возвышении, предназначенный для хозяев и уставленный богато вызолоченными кубками. Потом обошёл длинные столы, приготовленные для приказчиков; кстати, заглянул и в кладовую, смежную с залой, и, убедившись в том, что массивный железный сундук, служивший хранилищем харатейных грамот и важнейших драгоценностей, накрепко заперт, направился в кухню, где по стенам как жар горели ярко вычищенные кастрюли, блюда и сковороды, а около очага суетились повара, приготовляя к вечерней трапезе обычные рыбные блюда.

Ольдермен, по-видимому, остался вполне доволен осмотром, и так как приближался час, назначенный для собрания, то он приказал слугам зажечь свечи в различных фигурных подсвечниках и люстрах, которые были привешены и к потолку, и к боковым колоннам залы и сделаны были в виде сирен, кораблей, оленьих рогов, венков и гирлянд.

Г-н Тидеман фон Лимберг принадлежал к числу тех деловых людей, лица которых редко освещаются лучом мимолётной улыбки, пока они заняты исполнением своих обязанностей. В этот вечер ольдермен казался ещё серьёзнее обыкновенного и даже с некоторою тоскою обводил он глазами эту ярко освещённую залу, вспоминая, как часто он здесь обращался с речью к своим сотоварищам и как часто видел здесь изъявление уважения к себе не только со стороны ганзейцев, живших на лондонском дворе, но и со стороны местных городских властей, и со стороны иноземных депутаций.

В нынешний вечер всем этим почестям наступал конец, так как он, по положениям «Стального двора», должен был сегодня, в определённый срок, сложить с себя обязанности ольдермена. Мало того, в ближайшие два года он не мог быть вновь избран. Тяжёлая ответственность и масса труда выпадали на долю того, кто бывал избран на должность ольдермена лондонского торгового двора! Кроме внутреннего управления двором он должен был ведать и всей заграничной корреспонденцией и так пристально следить за ходом торговли, что каждая фактура выгружаемого во двор или вывозимого со двора товара должна была носить на себе его собственноручную подпись. Правда, у ольдермена было два помощника, которые значительно облегчали его труд; однако же главная доля работы и надзор за общим течением дел лежали всё же на нём одном. Тидеман был педантически предан исполнению своих обязанностей, даже в воскресенье и праздники он до самого вечера работал в своей конторе, и всё же он весьма неохотно слагал с себя свои обязанности и возвращался к своему собственному делу, которое между тем вели его сыновья. Жизнь казалась ему пустой без усиленной работы, а его богатство представлялось ему ничтожным без почестей, сопряжённых с его положением. И в том, и в другом отношении его совершенно удовлетворяла занимаемая им должность, и он чувствовал себя здесь всесильным владыкой. Нелегко было ему со всем этим расставаться.

Все гости, в полном составе, собрались к назначенному часу, и только знатнейший и почётнейший из них, лорд-мэр, заставил себя несколько подождать. Однако же и он наконец явился со всею своею свитою и был самым торжественным образом встречен ольдерменом и его сотоварищами по лондонскому двору. После обычных поклонов и приветствий г-н Тидеман передал ему, согласно установленному обычаю, пару новых перчаток, в которые завёрнуты были пятьдесят розеноблей (равны 100 нынешним маркам), между тем как слуги ольдермена подносили ему другие новогодние подарки: бочонок лучшей икры и несколько бочонков сельдей. Кроме лорд-мэра подарки были поднесены, из числа гостей, почтовым чиновникам, представителям адмиралтейства и служащим в государственной канцелярии — всем по паре перчаток со вложенными внутрь их золотыми монетами; а таможенным надсмотрщикам роздано двадцать фунтов стерлингов, конечно, для того, чтобы они не слишком сурово исполняли по отношению к ганзейцам свою щекотливую обязанность.

Когда все гости расселись по своим местам, господин Тидеман держал прощальную речь, в которой подчеркнул то обстоятельство, что король Эдуард соблаговолил наконец дать согласие на давнее ходатайство ганзейцев — дозволил перевезти подлинники привилегий «Стального двора» в Любек, и объявил, что это дело возложено на г-на Реймара Стеена, которого и представил собранию. Затем он высказал всем сотоварищам глубокую признательность за то повиновение, которое они ему оказывали постоянно в течение его трудного служения ольдерменом, и тотчас перешёл к выборам новой купеческой думы, которая должна была состоять из двенадцати членов, двух товарищей ольдермена и девяти помощников.

Выборы происходили в определённом порядке, при котором приняты были во внимание присутствовавшие на собрании лица различных ганзейских городов. Эти резиденты, точно так же как и все ганзейцы «Стального двора», разделялись на три части. Кёльн с городами, лежащими за Рейном, составлял одну треть; Вестфалия с нижнерейнскими, саксонскими и вендскими городами составляла другую треть; а прусские и лифляндские города с Готландом — третью. Новый состав думы образовался таким образом: присутствующие кёльнцы избрали четырёх членов из второй трети; вестфальцы — столько же из прусской трети; а пруссаки и лифляндцы — столько же из первой, кёльнской трети. Затем тайною подачею голосов избран был из тех же двенадцати членов думы новый ольдермен. Преемником Тидемана на этот раз оказался кёльнский купец, пользовавшийся большой известностью между ганзейцами. Вслед за тем из числа избранных восьми сочленов второй и третьей групп были назначены двое товарищей ольдермена, и все эти новоизбранные, с новым ольдерменом во главе, выступили вперёд и принесли старому ольдермену следующего рода клятву:

«Обязуемся те купеческие права и вольности, которые составляют привилегию ганзейцев в Англии или где бы то ни было в других странах, охранять всеми силами и клянёмся во всех торговых делах, без пристрастия и лукавства, соблюдать справедливость по отношению к каждому, кто бы он ни был — богач или бедняк. И в том да будет нам Бог помощник и все его святые!»

Всё собрание произнесло единогласно «аминь!», подтверждая тем самым, что все клятву слышали и приняли.

Затем г-н Тидеман вручил своему преемнику ключ от казны и от главного сундука, который двое слуг внесли в залу. Новый ольдермен должен был испытать замок его и заглянуть внутрь его, на содержимое, и объявить, что он всё нашёл в наилучшем порядке. Сундук после этой церемонии был унесён обратно в башню; избранные девять помощников и двое новоизбранных товарищей приведены были новым ольдерменом к присяге, и, наконец, присутствовавший на собрании священник местного прихода Всех Святых прочёл заключительную молитву и отпуск.

Этой молитвой закончилось обычное торжественное заседание думы, и начался пир. Музыканты разместились на эстраде, чтобы увеселять музыкой пирующих. Стали разносить вина в больших серебряных кружках, и разнообразные сорта вин ясно указывали на богатство погребов «Стального двора», точно так же как и разнообразие блюд красноречиво говорило о широко раскинутых связях ганзейского товарищества, потому что на этом пиршестве можно было ознакомиться с кулинарными диковинками и лакомствами чуть ли не всех стран света.

Общее веселье овладело всеми гостями, и присутствовавшие на пиршестве многочисленные приказчики должны были проникаться гордым сознанием того, что и они также составляли известную единицу в среде обширного и могущественного Ганзейского союза. И как было не гордиться? Сам лорд-мэр поднялся со своего места и предложил самый лестный тост за процветание всего их сословия.

И вдруг — нежданно-негаданно — какой-то странный, резкий звук нарушил общий гул веселья... и в зале, словно по мановению волшебного жезла, всё стихло. Этот звук, так внезапно нарушивший пиршество, долетал откуда-то с улицы, издалека. Но он быстро возрастал и усиливался, и вскоре стало ясно, что это был рёв и гул толпы, приближавшейся к «Стальному двору», как о том донесли перепуганный привратник и домовый сторож.

— Ну, значит, дядя верно предсказал и не слишком преувеличил опасность, — заметил Реймар Тидеману, быстро поднявшемуся с места. Тот побледнел. Во время своего управления «Стальным двором» Тидеману однажды уже пришлось выдержать нападение разъярённой черни, и он уже знал, с какими это сопряжено опасностями.

— Все к оружию! — раздался голос нового ольдермена, и все сидевшие за столом хозяева и приказчики бросились по своим каморкам — вооружаться.

Когда они снова вернулись в залу, в полном вооружении, лорд-мэр заявил следующее:

— Я прошу вас всех о том, чтобы вы не спешили употребить в дело оружие, ибо я убеждён, что вся эта смута в народе стихнет, и народ спокойно разойдётся по домам, как только узнает, что я сам присутствую здесь, на вашем «Стальном дворе».

— Да будет исполнено по желанию вашему, уважаемый лорд, — отвечал ольдермен, и все гильдейцы в знак согласия своего ударили по мечам своим.

А между тем долетавший с улицы шум всё усиливался. Слышались даже дерзостные клики: «Давай нам сюда ганзейцев!»

Несколько слуг разом вбежали в залу и доложили, что бунтовщики намереваются приставить к стенам и воротам лестницы и этим путём проникнуть внутрь «Стального двора». Крик негодования раздался в зале, и все ганзейцы, не дожидаясь дальнейших приказаний ольдермена, бросились во двор. За ними последовал и лорд-мэр, сопровождаемый Тидеманом и его преемником.

V

Подвиг Реймара

Громко звучали удары топоров в крепко запертые ворота, и мрак ночи был зловеще освещён ярким пламенем смоляных факелов. Проклятия и угрозы слышались со всех сторон, пока наконец не раздался из-за ворот голос ольдермена:

— Из-за чего вы шумите?

Тогда вдруг всё стихло на несколько мгновений, а затем несколько сотен голосов разом завопили:

— Отворяйте ворота и впускайте нас!

— Кто вы такие и чего вам нужно в такой поздний час на «Стальном дворе»? — переспросил ольдермен.

— Сами узнаете, когда нас впустите! — воскликнул насмешливо один какой-то голос. Эти слова встречены были общим хохотом. Тотчас вслед за этим несколько голосов заревело из толпы:

— Отворяйте, что ли, калитку, а не то мы подрубим у вас ворота!

— Сначала скажите, чего вы желаете, — возразил ольдермен, — тогда мы вступим с вами в дальнейшие переговоры.

— Где тут у вас Тидеман фон Лимберг? — заревели голоса. — Выдайте его нам, тогда мы вас оставим в покое.

— Я здесь! — смело отозвался Тидеман. — Чего вы от меня хотите?

— Вы должны перед нами быть в ответе! — послышалось опять из-за стены. — Вы сегодня прогнали с вашего двора одного честного малого, нашего товарища! Вы и со всеми нами поступаете так же высокомерно!

— Давайте нам сюда Лимберга! — раздалось с разных сторон, и новые удары топоров посыпались на ворота.

Тогда вдруг защёлкали и зазвенели тяжёлые замки и запоры ворот, и к великому удовольствию толпы, медленно стали поворачиваться на своих петлях обитые толстыми скобами половинки ворот. Передние крикуны из толпы готовы уже были ринуться во двор, когда сзади их схватили и заставили остановиться: перед изумлённым народом явился сам лорд-мэр!

— Его милость господин лорд-мэр!

И действительно, глава города Лондона стоял у входа на «Стальной двор» среди своей многочисленной свиты. Гневно обратился он к толпе, в рядах которой сразу заметил много учеников и подмастерьев из ремесленного класса. Этих мальчишек прежде всего спросил лорд-мэр: не пожелают ли они отправиться в Ньюгейт, посидеть за решёткой?

Слугам своим он приказал поймать нескольких из числа этих мальчишек; затем громко обратился к остальным:

— Этих я выхватываю из вашей толпы, но и всем остальным заявляю, что ни с кого не будет взыскано, если вы теперь же и немедленно разойдётесь по домам. Иначе мы через захваченных нами узнаем имена главных зачинщиков смуты и применим к ним высшую меру наказания. Постыдно уже и то, что здесь, в толпе, я вижу такое множество людей зрелых и взрослых, которые настолько безнравственны, что завлекают с собою в смуту и несовершеннолетних ребят.

Все мастеровые разом отхлынули в сторону, между тем как захваченные лорд-мэром ученики и подмастерья подняли громкий рёв.

В народе послышался ропот, но лорд-мэр, нимало не смущаясь, спросил:

— Из-за чего вы бунтуете? Или вы с жиру беситесь? Может быть, вам ещё налогов мало? — Ропот усилился. — Или вы все такие трусы, что передо мною и ответа держать не смеете?

Тогда выступили из толпы Бен и тот старый моряк, с которыми мы уже утром познакомились в пивной.

— Не в обиду будь вашей милости, — заговорил старый моряк, перебирая в руках свою шапку, — если мы в такой поздний час собрались и пришли сюда, то, право, только ради того, чтобы добиться справедливости...

Багрово-красный цвет лица говорившего и маслянистый блеск его глаз слишком ясно указывали на то, что он сегодня хватил хмельного через край. То же самое можно было сказать и о Бене, и о прочих крикунах.

— Лучше бы вы пошли домой да проспались бы хорошенько, чтобы хмель-то свой повыветрить, — сказал лорд-мэр. — А вы вместо того ещё и другим спать не даёте и нарушаете ночной покой города! Разве вы не знаете, чему вы подлежите по закону за подобный проступок?

— Мы хотим только добиться правосудия, — отвечал старый моряк. — Ганзейцам следует задать порядочную трёпку — и мы им трёпку зададим; а потом преспокойно разойдёмся по домам. — Новые крики и смех раздались из толпы. — Ганзейцы здешние, — продолжал, ободряясь, моряк, — уж слишком высоко нос дерут, и нам от них солоно приходится!

— Так, так! — вторила толпа. — Ведь вот, небось, они нас на свои верфи не пускают! — заорали в толпе ломовые извозчики.

— И нам тоже нет от них никакого заработка! — кричали в свою очередь корабельщики.

— Небось, все только немцам да англичанам ход дают! — вступился Бен. — И эти ганзейцы пользуются дружбой Англии, лопатой гребут здесь деньги и за всё это у нас же, из-под носу, заработок наш отбивают.

— Вон их из Лондона и из Англии! — ревела толпа.

— Именно так! — подтвердил старый моряк. — И прежде всего следует в трубу выпустить Тидемана, потому что он хуже их всех!

Лорд-мэр убедился в том, что без вооружённой силы ничего не поделаешь с пьяною толпою, а потому ограничился тем, что ещё раз обратился к ней с увещеваниями и предостережениями.

Он потребовал, чтобы толпа спокойно разошлась по домам и обратилась бы на следующий день с жалобой в его канцелярию. Затем его слуги очистили ему путь через толпу, которая очень охотно расступилась и молча дала дорогу лорд-мэру и его свите.

Но едва только представитель города скрылся из виду, как шум поднялся снова и толпа стала ломиться в ворота, вновь захлопнувшиеся за лорд-мэром.

Между тем как часть нападающих изо всех сил, всеми возможными инструментами и орудиями старалась открыть или пробить ворота, другая часть толпы приготовилась лезть на стены по приставленным лестницам. Третьи, наконец, раскручивая смоляные факелы, старались осветить как можно ярче стены и ворота двора и потрясали ими с диким, неистовым криком.

Первые из мятежников, взобравшиеся на стены, были встречены градом мелких булыжников, которыми ганзейцы угостили их из своих самострелов. Рёв и крики тех, кому пришлось отведать этого угощения, ещё увеличили ярость нападающих, которые начали бросать через стену горящие головни и тем вынудили ганзейцев сойти со стены.

Как раз в эту критическую минуту с западной стороны двора раздались пронзительный крик и громкие возгласы победы, и вслед за тем несколько ганзейцев разом закричали: «Боковая калитка с Даугэтского переулка взломана, и вооружённая толпа ворвалась оттуда».

— Сюда!! На помощь!!. — раздались крики изнутри здания, в котором помещалась ратуша, и поспешно бросившиеся туда ганзейцы уже издали услыхали звонкий стук мечей.

И действительно, там кипела настоящая битва, и бились не на живот, а на смерть.

После ухода лорд-мэра Тидеман и Реймар поспешили в контору, чтобы там собрать и припрятать важнейшие письменные документы. Исполнивши это, они направились в залу заседаний, чтобы позаботиться о важных документах, хранившихся в главном сундуке кладовой. В это самое время вооружённые люди ворвались на боковую лестницу, которая вела в здание со стороны Даугэтского переулка. Во главе ворвавшихся были Торсен и Нильс. Первому из них пришла в голову счастливая мысль повести своих пособников в обход к той маленькой калиточке, из которой его сегодня утром выпроводили со двора. Замок у калитки оказался не особенно крепким, и какой-то слесарь сумел его взломать без особенного труда.

По счастью, ворвавшиеся на лестницу люди не могли ни окружить, ни обезоружить Тидемана и Реймара, потому что лестница была узенькая и двое людей с трудом могли по ней взбираться рядом. Таким образом, обоим ганзейцам пришлось биться только против Торсена и Нильса, хотя толпа и сильно напирала сзади.

Тидеман плохо владел мечом — его дело было писать бумаги и сводить счёты; а потому судьба обоих ганзейцев зависела исключительно от силы и ловкости Реймара, который в данную минуту вдвойне возблагодарил отца своего за то, что тот обучил его и воинскому искусству.

Реймар действительно оказался превосходным бойцом, который не только сумел отражать удары, наносимые обоими противниками, но ещё и сам нападал на них энергично и сильно.

— Подите прочь, Реймар Стеен, — закричал ему Торсен, — нам не до вас нужно добраться! Пусть Тидеман фон Лимберг сам попробует защититься!

— Один — против целой шайки! — гневно отвечал Реймар, нанося жестокий удар Нильсу, который между тем собирался проколоть кинжалом левую ногу мужественного бойца.

С криком рванулся Нильс назад, и на место его выступил какой-то рыжий моряк.

— Ещё раз, Реймар Стеен, — продолжал Торсен, которому вся кровь бросилась в голову, — знайте, что я ничего против вас не имею, хотя ваш отец и враг мне! Отстранитесь от борьбы!

— Нет! Против людей, врывающихся с улицы, буду биться до последнего! — закричал Реймар. — Стыдно вам, что вы, некогда принимавший участие в нашем общем союзе, вы, некогда бывший таким честным и почтенным купцом, позволяете себе принять участие в таком тёмном деле! — И вновь скрестились мечи и раздался их стук.

— Убирайтесь с вашими укорами! — кричал Торсен. — Что я делаю, за то я и отвечаю!

— Ха, ха, ха! Вот как! Потому-то вы и приходите сюда, «как тать во нощи»!

— Ты мне заплатишь за это, — кричал датчанин, потому не я вор, а вы, ганзейцы, — вы все воры, вы украли у меня всё моё состояние. Ну вас всех к чёрту — в пекло!

И с неистовой яростью он устремился на Реймара. Тот должен был подняться ещё на две ступеньки. Датчанин последовал за ним, совершенно ослеплённый бешенством и нанося удар за ударом. Реймар видел, что с этим безумцем борьба становится невозможной, и отступал шаг за шагом, пока наконец не очутился на самом верху лестницы. А толпа всё лезла и лезла наверх и через несколько минут заняла площадку, с которой несколько дверей вели в ратушу. Реймар и Тидеман с большим трудом могли отбиться от нападающих настолько, что им удалось проскользнуть в дверь конторы. Но и сюда рвались Торсен и сопровождавшая его толпа. Когда Реймар увидел, что только мечом он может спасти своего старшего товарища, он с такой непреодолимой силой набросился на разъярённого датчанина, что тот не выдержал натиска, поскользнулся и при падении выронил из рук оружие. Тогда Реймар наступил ему своей мощной ногой на грудь и, взмахнув мечом, крикнул толпе:

— Или вы все сейчас же уберётесь отсюда, или я проколю датчанину его коварное сердце!

С изумлением взглянули бунтовщики на храброго ганзейца — и вдруг услыхали недоброе... По главной лестнице, которая вела в залу из садика, поспешно бежали на помощь Тидеману и Реймару вооружённые ганзейцы, в шлемах и доспехах. Толпа сразу дрогнула и побежала. Торсен рванулся с земли, с отчаянным усилием поднялся на ноги и бросился вслед за своими пособниками. «Тебе ещё это припомнится!» — крикнул он Реймару, убегая.

Молодой любечанин только с презрением посмотрел ему вслед и поспешил обратиться к ослабевшему от испуга Тидеману, утешая его тем, что опасность уже миновала.

Подоспевшие молодцы бросились вниз по лестнице вслед за убегавшими бунтовщиками, которые, однако же, успели удалиться через открытую калитку и вновь направились на улицу Темзы, на соединение с главною толпою черни.

Но уже издали слышались крики: «Городская стража приближается!» Толпа заколебалась... Крики стали ближе и слышнее, а в то же время с северной стороны показался вдали свет фонарей и факелов, освещавших путь подходившей городской страже. Тут уж все кинулись врассыпную, кто куда! Давай только Бог ноги!

Но толпе, бушевавшей перед главным входом в «Стальной двор», было нелегко разбежаться и ускользнуть от рук стражи, которая сильными отрядами наступала изо всех улиц, выходивших на берег Темзы, и приближалась к «Стальному двору» с двух противоположных сторон, освещая себе путь ярко пылавшими небольшими котелками со смолой, вздетыми на длинные шесты. Лорд-мэр ещё вовремя успел отправить стражу на помощь ганзейцам! И лишь очень немногим из бунтовщиков удалось попрятаться и притаиться в излучинах берега Темзы: большинство захвачено было стражей и отведено в тюрьму, где и подверглось тяжким наказаниям.

VI

Сельдяная ярмарка в Шонене[3]

Июльское солнце палящими лучами освещало эфирно-голубое Балтийское море, сверкавшее тысячами огней, словно поверхность громадного гранёного сапфира. Тёплый, мягкий ветерок порхал над морем, по волнам которого двигалась масса кораблей.

Подобно лебедям-великанам, они неслись к берегам Шонена, и цель их плавания была самая мирная — лов сельдей.

В то время Балтийское море составляло главный рыбный запас Европы. Рыбы водилось и ловилось в нём великое множество; устья рек кишмя кишели форелями и разными породами лососей; киты, пугавшие мореходов, были в Балтике не диковинкой; а около побережья ловилась в огромном количестве камбала.

Но главную добычу остерлингов составляли несметные косяки сельдей, периодически появлявшиеся в Балтийском море. До самого конца XII века сельди постоянно водились у Померанского берега, и такими густыми массами, что в период времени между днём св. Якова и св. Мартина их можно было ловить с берега и руками, и корзинами. Сельдь очень скоро сделалась любимым постным блюдом на всём севере Европы и стала доставлять вендским приморским городам — Любеку, Висмару, Ростоку, Штральзунду и Грейфсвальду — огромный доход и даже сделалась главным источником их благосостояния. Но ведь сельдь прихотлива и переменчива, а потому в XIII веке она вдруг изменила направление своих странствований и пошла вдоль низменных берегов Шонена. Ганзейцы тотчас поспешили за нею следом со своими кораблями и только тогда успокоились, когда получили в Швеции на лов сельдей привилегию и дозволение основать свои колонии.

С тех пор ко времени лова сельдей стали к Шоненскому берегу приплывать сотни ганзейских кораблей. Они обыкновенно совершали свои плавания по нескольку вместе, потому что в то время редкий корабль решался пускаться в море в одиночку: на море ему всегда грозила встреча с морскими разбойниками.

Корабли, в которых ганзейцы совершали свои морские путешествия, носили особое название — когге (а русские называли их обыкновенно шнеками). Они отличались всем своим складом от образца древних классических галер, по которому ещё продолжали строиться суда на Средиземном море: им придавался своеобразный вид более округлыми очертаниями корпуса, высокими бортами, мощным и резко выдающимся килем и толстой высокой мачтой, на верху которой помещалась округлая сторожевая будка с зубцами.

Между теми шнеками, которые в описываемый нами июльский день направлялись к Шоненскому берегу, одна, принадлежавшая любекскому купцу Госвину Стеену, была особенно красива. Он и сам плыл на ней и управлял ею, так как ганзейский купец, вообще, не только руководил торговлей из своей уютной конторы, он умел владеть не только пером, но и кораблём, и мечом. Ему постоянно приходилось опасаться врагов в открытом море, и уже смолоду он закалялся в борьбе с опасностями и невзгодами всякого рода. В мелких стычках с пиратами образовались те герои, которые впоследствии, становясь бюргермейстерами, умели вести своих сограждан к победам на суше и на море.

Однако же тот, кто бы теперь увидал г-на Госвина Стеена на борту его шнеки, едва ли узнал бы в нём богатого и высокоуважаемого купца, так как он, по обычаю всех северных моряков, одет был в грубую фрисландскую куртку, поверх которой носил кольчужную рубашку. С уверенностью старого мореплавателя отдавал он нужные приказания, и его «ребята» выполняли все его указания самым тщательным образом, слишком хорошо зная неумолимую строгость своего хозяина. Даже те распущенные, своевольные молодцы, которые были приняты Госвином Стееном только на одно плавание, для обороны от нападения морских разбойников на обратном пути, — даже и эти морские ландскнехты выказывали ему большое уважение.

Кто видел Реймара, тот уже мог составить себе полное понятие о его отце: вся разница была только в том, что борода у Госвина была седая, и в глазах его уже не было того пламенного блеска — взгляд их был спокойнее и строже. Неутомимо ходил Госвин взад и вперёд по палубе своего корабля, отдавая приказания короткими, отрывистыми фразами и покрикивая на отсталых и ленивых в работе матросов. А если случалось, что Госвин останавливался на минуту и устремлял свой взгляд в синюю даль, тогда на лице его можно было ясно прочесть глубокое раздумье, даже беспокойство и волнение.

От такого именно раздумья отвлёк его рыжебородый рыбак, у которого светло-голубые глаза светились добродушием. Насупив брови и почёсывая в затылке, он спросил:

— А что, г-н Стеен, не начать ли мне понемножку сети-то из трюма на палубу выгружать? Скоро ведь и якорь бросить придётся, потому вон уж и Фальстербо вдали показываться стал.

Купец глянул вдаль, на выходивший из-за моря остров и отвечал:

— Что ж, выгружай, Ганнеке. Только смотри, как будешь причаливать, чтобы наши люди не затевали никакой ссоры с датчанами. Мир и спокойствие — прежде всего.

— Ну, г-н Стеен, — простодушно ответил Ганнеке, — ведь уж вы меня знаете. Посмеют ли наши ребята завести какую ссору в моём-то присутствии! Хотя, правду сказать, иногда и кипит на сердце против этих датчан, потому самому, что они... они... как бы это сказать? Ну, одно слово — датчане, и, значит, народ этакий неподходящий... А уж в особенности теперь, как они себе Шонен-то присвоили... Однако вы будьте спокойны, г-н Стеен, это ведь они только касательно сельдей.

Хозяин машинально кивнул головой в знак согласия, потому что его собственные мысли носились где-то очень далеко, хотя его дурное настроение духа вызывалось отчасти и неожиданным захватом Шонена датским королём Вольдемаром IV.

Шонен в былые годы принадлежал Дании вместе с Готландом и Блекингелейом, но был заложен Голштинии и в двадцатых годах XIV века добровольно подчинился Швеции, выплатившей за него всю сумму долга. Шведский король Магнус II, возбудивший против себя ненависть в народе своим дурным управлением страною, в 1360 году уступил, однако же, Шонен, Готланд и Блекингелен Вольдемару Датскому, по договору, которым Вольдемар обещался помогать Магнусу датским войском в случае междоусобной войны внутри государства. Стремления датского короля к завоеваниям тем более должно было тревожить ганзейцев, что они уже исстари должны были опасаться могущества этой страны, много раз угрожавшего великим ущербом их торговым интересам. Правда, Вольдемар уважал привилегии, выданные ганзейцам на Шонен; но надолго ли? Это было бы трудно сказать утвердительно при его характере. Недаром его в народе называли аттердагом (завтрашником), так как он любил всегда обдумывать каждый свой шаг и откладывать решение каждого дела на завтра.

Но Госвин Стеен наконец совладал со своим настроением и опять стал ходить взад и вперёд по палубе. Тогда Ганнеке опять подошёл к нему:

— Я передал ваше желание ребятам, г-н Стеен, и очень это было кстати, потому они все чертовски против датчан злы; они, видите ли, полагают, что это датские каперы гнались за нашей Бойской флотилией и её...

— Молчать! — гневно крикнул хозяин, топнув ногою.

Ганнеке с испугом посмотрел в искажённое гневом лицо хозяина; он видел, что Стеен вдруг весь затрясся от злобы... Рыбак отошёл в сторону, глубоко опечаленный, бормоча про себя:

— Таким мне его ещё не случалось видеть — со мной он бывал всегда такой обходительный... А всему эти проклятые датчане виной!

И снова взгляд Стеена углубился в синюю даль. Последние недели было нелегко ему пережить и много пришлось вынести огорчений. Он был недоволен и собою, и всем миром, и всем, что когда-либо казалось ему дорогим и милым. Одного дня — да! — одного удара было достаточно для того, чтобы уничтожить, разрушить все его планы.

Госвин Стеен всегда, «от младых ногтей» был человеком осторожным, принимавшимся за дело лишь тогда, когда он мог быть твёрдо уверен в его счастливом исходе. Этой мудрой предусмотрительностью он сумел добиться уважения и почтения со стороны всех своих сограждан; все искали его советов и принимали эти советы за решения оракула. Никогда ещё ему не случалось ошибаться, никогда ещё ни одно из его прорицаний не оставалось неисполненным. Много раз совет города Любека обращался к нему с просьбой принять на себя звание и должность бюргермейстера, и Госвин Стеен не изъявлял на то согласия, так как он отлично знал пределы своих возможностей и говорил себе, что предлагаемая ему должность слишком затруднительна и что, занимая её, мудрено на всех угодить. А ему хотелось среди всех своих сограждан оставаться единым непогрешимым и безупречным; ему любо было слышать, как почитатели его, вздыхая, говорили:

— Да! Вот если бы Госвин Стеен был у нас бюргермейстером, так в городе-то всё бы на иной лад пошло!

Когда зимою происходили совещания о том, кому поручить командование главным военным кораблём, который должен был благополучно провести через Зунд Бойскую флотилию, и при этих совещаниях члены магистрата не могли прийти ни к какому решению, тем более что бюргермейстер Иоганн Виттенборг в течение лета должен был вести переговоры в Брюгге и потому не мог принять на себя командование кораблём, тогда вдруг поднялся со своего места Госвин Стеен и сказал:

— Доверьте командование кораблём самому юному из наших членов, назначьте его командиром сына моего Реймара, и я надеюсь, что вы в этом не раскаетесь.

Господа члены магистрата, услышав эту речь, молча обменялись между собою удивлёнными взглядами; но та уверенность, с какой Госвин Стеен говорил, показалась им вполне убедительной, и они единогласно возложили на Реймара эту трудную обязанность. На большом корабле, с сильным, многочисленным и хорошо вооружённым экипажем в 400 человек, с разным воинским снаряжением и запасом на носу и корме судна, Реймар вышел в начале июня из гавани Травемюнде и направился смело к Норезунду. Четыре недели спустя тот же военный корабль возвратился в ту же гавань один — и при нём не было Бойской флотилии. Вся флотилия, с богатейшим грузом товаров, который ценили в 400 000 марок, попала в руки пиратов, от которых Реймар Стеен не сумел защитить флотилию. Кто были эти морские разбойники — датчане ли, норвежцы ли, финны или русские — этого никто определённо сказать не мог, потому что, пока они грабили флотилию, Реймар Стеен должен был выдерживать упорную битву с каким-то сильным иноземным кораблём. Какой-то странный туман покрывал всё это дело, и никто не мог в этот туман проникнуть, так как весь экипаж Бойской флотилии был захвачен в плен, а все люди, находившиеся с Реймаром на военном корабле, хранили мрачное и глубокое молчание. Пострадавшие любекские купцы подняли было крик и в своём кругу стали между собою поговаривать, что Бойскую флотилию можно было бы, конечно, спасти, если бы командиром ганзейского военного корабля был человек более опытный, однако же Реймар, после того как он отдал отчёт совету обо всём ходе дела, не был привлечён ни к какой дальнейшей ответственности. Где нет истца, там и судье делать нечего; а для того чтобы затеять какое-нибудь дело против Реймара, не было необходимых улик, и потому именно любекский городской совет, против всякого ожидания, выказал себя в данном случае чрезвычайно снисходительным. В городе ходили слухи, объяснявшие эту снисходительность довольно своеобразно; говорили, что Госвин Стеен принял на себя все убытки, понесённые отдельными членами совета вследствие гибели Бойской флотилии... Сумма, уплаченная им, по слухам, равнялась 150 000 марок.

Так и уладилось дело. Реймар был послан отцом в Визби, чтобы отныне заведовать его тамошними делами, и вся эта неприятная история забылась и быльём поросла.

Но в сердце Госвина Стеена осталось больное место, которое ныло при малейшем прикосновении. Часто достаточно было одного нечаянно вырвавшегося слова, даже взгляда, для того чтобы задеть за живое проницательного купца. Но более всего угнетало, давило его то, что он видел, как всеобщее слепое доверие к нему его сограждан, их вера в то, что Госвин Стеен не может ошибаться, разлетелась прахом. И его честолюбию был этим нанесён жестокий удар!

Друзья и ближайшие знакомые не без участия смотрели на внутренние страдания этого всеми уважаемого человека, и даже большинство его служащих понимали его горе. Беззаветно преданный ему Ганнеке понимал это лучше многих других и старался всеми силами развлечь и рассеять своего любимого хозяина. Как только, бывало, Госвин задумается и углубится в свои грустные размышления, Ганнеке уж непременно окажется около него и найдёт какой-нибудь повод, чтобы с ним заговорить.

Так поступил он и в ту минуту, о которой мы теперь рассказываем читателю. Он повёл опять речь о сетях.

— Теперь, г-н Стеен, все сети у нас наверху и сельдям зададим гонку. Полагаю, нынче улов-то недурен будет.

Хозяин не отвечал ни слова и продолжал смотреть вдаль.

— Жаль только одного, — продолжал добродушный Ганнеке, — что вот нынче с засолом будет вам поруха, потому не будет у нас этой самой крупнозернистой бойской соли и...

Суровый взгляд хозяина заставил Ганнеке перервать речь на полуслове; но он постарался загладить свою ошибку и продолжал:

— Вот теперь, как едем-то на лов сельдей, так и вспоминается мне мой сын Ян; года два тому назад я брал его тоже с собою на Шонен... Там ведь у меня шурин есть — сторожем приставлен... Так это к нему погостить мы ездили...

Хозяин глянул в сторону Ганнеке, нетерпеливо ожидая окончания его бессвязной речи.

— Это об Яне-то мне вспомнилось, и я хотел вам сказать, что он меня не на шутку радует, г-н Стеен, и старуху мою тоже. И уж так-то мы г-ну Реймару благодарны, что он взял Яна с собою в Визби и определил при деле, ведь вот уж скоро этому два года минет! Намедни приехал из Визби мой родственник, Бульмеринг, бочар, — сдавал там бочки, — ну, и Яна видел. Говорит, совсем приказчиком смотрит.

Счастливый и довольный отец при этих словах так широко и радостно улыбался, что луч его радости запал и в сердце Госвина Стеена. Он, конечно, вскоре снова впал бы в раздумье, но Шонен был уже близко, работы предстояло на корабле много, и Ганнеке мог быть уверен, что его хозяину теперь будет некогда задумываться.

Юго-западная оконечность Шонена представляет собою безотрадный, плоский и низменный песчаный откос, далеко вдающийся в море; но во время лова сельдей этот откос бывал так оживлён, так полон шума и движения, что это обыкновенно столь скучное и угрюмое побережье становилось просто неузнаваемым. Тысячи рыбачьих барок были разбросаны в открытом море, около расставленных ими сетей, и подходящие большие суда должны были принимать всякие меры предосторожности и лавировать очень искусно, чтобы никому не причинить тем ущерба. На берегу тоже кипела своеобразная деятельность: множество бондарей работали над бочками, в которые складывались солёные сельди.

На пространстве между замками Скалёр и Фальстербо главным образом и толпился народ; там-то и происходила главная сельдяная ярмарка немецкой Ганзы. Место, на котором ганзейцы имели право торга и над которым развевался флаг их городов, они окопали глубоким рвом и отделили валом и частоколом от остального острова, составлявшего ныне датское владение. Каждому отдельному городу на этом клочке земли принадлежали особые поселения, называвшиеся виттами и, в свою очередь, отделявшиеся одно от другого тыном, на котором прибит был герб города. В каждой витте были свои особые каменные дома для копчения и соления сельдей, и деревянные таверны, и лавки для рыбаков и ремесленников, равно как и амбары, и склады для всякого рода товаров.

Витта любечан на Шонене была одною из самых главных; даже управление ею было поручено особому фогту (управляющему) из членов любекского магистрата. К любекской витте с одной стороны примыкала витта прусских городов, а с другой — ростокская, штральзундская и висмаркская витты.

Среди рыбного товара, наваленного среди груд соли и всякой копчёной снеди, в особых лавках выставлены были напоказ драгоценнейшие европейские товары — шёлковые материи и нидерландские сукна, южные вина и восточные пряности, так как ганзейские корабли никогда не приходили на сельдяную ловлю пустыми, а постоянно привозили с собою груз товаров. На пустынном полуостровке мало-помалу развилась ярмарка, которая могла смело соперничать с самыми крупными ярмарками в больших и многолюдных городах. Таким образом ганзейцы достигали разом двух целей: беспошлинно вывозили с Шонена богатейший запас сельдей (с каждого корабля взималась лишь самая ничтожная подать), который продавали у себя дома с большою выгодою, и при этом беспошлинно же ввозили на Шонен свои и чужие товары, доставляя постоянный заработок своим кораблям. На ганзейских виттах не дозволялось жить никакому иноземцу, и даже сам датский фогт, управлявший Шоненом, мог, на основании установившегося обычая, оставаться здесь только один день для посола сельди, выловленной на долю датского короля. Вообще, только ганзейским рыбакам было предоставлено право производить рыбную ловлю, точно так же как и соление рыбы могло производиться только при помощи рабочих-ганзейцев. Вследствие этого немецким купцам исключительно принадлежали все выгоды торга, снабжавшего сельдями не одну только Германию, но и Англию, и Нидерланды, и Швецию, и Россию с Польшей.

На Шонене, как и вообще во всех остальных ганзейских поселениях, всё было подчинено строжайшей дисциплине, и за соблюдением всяких законоположений, касающихся рыбной ловли, торговли вообще и рыночного торга в частности, следили очень зорко. Богобоязненные ганзейцы позаботились и о том, чтобы там же воздвигнута была немецкая церковь, в которой богослужение совершалось монахом. Рядом с церковью находилась и обычная в то время оружейная палата, в которой все, собиравшиеся переступить порог церкви, должны были складывать оружие. Предосторожность далеко не излишняя: в средние века кровь билась в жилах не по-нашему и рука слишком поспешно хваталась за меч и за нож!

VII

Загадочный незнакомец

Было уже далеко за полдень, когда Госвин Стеен причалил на своей шнеке к Шонену. Словно из раскалённой печи повеяло с берега на него и на весь его экипаж; прибрежный песок жёг им ноги. Июльское солнце палило так сильно, что смола, которою были обмазаны суда, таяла и наполняла воздух своим острым ароматом.

Госвин Стеен был встречен с большою радостью. Хотя его приветствовали и принимали люди, большею частью ему подчинённые и состоявшие на службе у него и прибывшие сюда ранее его на лёгких рыболовных судах, однако же при его нынешнем грустном настроении и этот радушный приём был ему очень приятен.

Какой-то иноземец, стоявший в стороне на берегу (Стеену никогда ещё не случалось видеть его на Шонене), по-видимому, смотрел с завистью на почётный приём, оказанный Госвину, и не сводил с него своих недобрых глаз. Госвин повернулся в его сторону и не мог отвести глаз от иноземца, который привлекал его к себе словно какими-то чарами. Вглядываясь в этого иноземца, Стеен стал припоминать, и ему показалось, что он его уже где-то видел. Но, как он ни напрягал своей памяти, он никак не мог себе уяснить, где и когда это было.

Тогда он снова сосредоточил всё своё внимание на своих служащих и подчинённых и спросил их, хорошо ли они без него работали.

— А вот сами изволите увидеть, г-н Стеен, — весело крикнули ему все в один голос, — как пожалуете к нам, в нашу витту.

В этой витте была такая суматоха, что ока представляла собою сущий муравейник. Но как в муравейнике, так и здесь, в этой любекской витте, всё происходило на основании твёрдо установившихся правил. Многие сотни рук заняты были в соляных амбарах солением рыбы, между тем как другие укладывали рыбу в бочки и их устанавливали на повозки для перевозки на берег, где, ещё в тот же вечер, готовы были к отплытию в Любек тридцать лёгких судов, постоянно поддерживавших связь с Шоненом до самого октября месяца, когда всякая деятельность на Шонене прекращалась до следующего года.

Улов рыбы в этом году был настолько изобилен, что ганзейцы не могли быть им недовольны. Если при этом в среде ганзейцев и заметно было некоторое сумрачное настроение, то это главным образом следовало приписать тем тревожным известиям, которые доходили на Шонен о новых мероприятиях короля Вольдемара. Он почему-то суетливо разъезжал по всей своей стране и явно избегал встречи с теми послами Ганзейского союза, которым было поручено к нему явиться и просить его об утверждении различных обещанных им привилегий. Осторожный и хитрый аттердаг находил тысячи извинений для замедления дела и показывался то здесь, то там, очевидно, занятый приведением в исполнение каких-то таинственных замыслов и возможностью их осуществления в ближайшем будущем.

Огненно-красный шар солнца медленно погружался в морские волны, покрывая их ослепительно-красным отблеском. Госвин Стеен, распорядившись выгрузкой товаров из шнеки в магазин любекской витты, отправился на берег, чтобы там взглянуть на снаряжение рыбачьих судов, готовившихся к отплытию. Множество рыбачьих барок подплывали в это время к берегу, доверху нагруженные своим богатым уловом; другие же отплывали от берега в море, на ночной лов. Вдоль всего берега на ночь обыкновенно зажигались факелы, и береговые сторожа были заняты именно тем, что расставляли их.

Тут опять попался на глаза Госвину тот же иноземец и опять посмотрел на него так же враждебно. Близкое присутствие его до такой степени неприятно влияло на Госвина, что он не остался на берегу, а вернулся в ганзейскую витту.

— Сановитый господин! — заметил иноземец одному из береговых сторожей, кивая в сторону удалявшегося Стеена.

— Ещё бы! — сказал сторож и подмигнул одному из стоявших около него рыбаков.

— Этого господина не на всяких весах и взвесить-то можно.

— А разве знаешь, кто это такой?

— Коли не ошибаюсь, должно быть, господин Госвин Стеен из Любека.

— Да! Да! — подтвердил сторож, посмеиваясь. — А мы его, по-здешнему, ещё иначе называем.

— А как?

— Зовём его сельдяным рыцарем, потому, видите ли, что он на сельдях и разбогател, и теперь такую силу забрал в руки — что́ твой барон!

— Не одною сельдью он разбогател, шурин, — вступился рыбак, — ты небось забыл, каков он в работе-то, да какова у него голова-то!..

— Так-то так, — продолжал подшучивать сторож Шрётер, — голова головой, а разбогатеть помогли ему и те золотые лисички, которые его супруга принесла с собою в приданое.

— Да разве супруга Стеена происходит из такого богатого дома? — спросил иноземец.

— Полагаю, — сухо отрезал Ганнеке. — Ведь наш-то господин взял за себя дочь богача Вульфа фон Вульфманна из Штральзунда, о котором рассказывают, что он даже и сидел не иначе, как на серебряной лавке. Мой родственник, бочар Бульмеринг, который поставляет ему бочки для погреба, рассказывал мне, что все стены в его доме увешаны драгоценными коврами. Так-то! А как он свою свадьбу праздновал, то приказал — словно король в коронованье — всю улицу от своего дома до церкви выстлать лундским сукном да музыкантов герцогских нанял и играть заставил. Одних блюд за свадебным обедом было восемьдесят! — заключил не без некоторой гордости Ганнеке.

— Господи Боже мой! — сказал сторож с глубоким вздохом. — Как подумаешь! Когда я женился на моей Дороте, так мы с ней были рады-радёшеньки, что у нас хоть селёдки-то были.

— Почём знать? Вам, может быть, ваши селёдки вкуснее казались, нежели Вульфу весь его роскошный свадебный пир. Он и при всём своём богатстве ничем не был доволен, потому что у него не хватало именно той теплоты сердечной, которой в такой высокой степени обладает наш г-н Стеен. Это, точно, такой человек, которого нельзя не уважать.

— Он, значит, не очень строг? — спросил иноземец.

— Строгонек-таки он, но зато и добр при этом, — сказал Ганнеке.

— Ведь у него, кажется, и сын есть? — продолжал расспрашивать иноземец.

— Как же! Г-н Реймар — и тоже славный господин.

— Тот, верно, теперь заведует делами отца в Любеке?

— Нет, он нынче живёт в Визби, потому...

— А почему бы это?

— Ах! — с досадою сказал Ганнеке, почёсывая за ухом. — Вышла тут одна история... Я, право, и сам не знаю, как это случилось... Мало ли там что злые языки болтают...

— А скажите, пожалуйста, могу ли я сегодня ещё переговорить с г-ном Госвином Стееном? — спросил иноземец после некоторого молчания.

— О, да, я полагаю, — сказал Ганнеке. — Сельдяные суда уже нагружены. Не хотите ли, чтобы я свёл вас в нашу витту?

Иноземец охотно согласился на это предложение и направился вслед за старым рыбаком.

Ганзейские купцы бывали замечательно невзыскательны в своих житейских потребностях. В этом можно было убедиться и по убранству той маленькой комнатки, в которой жил Госвин Стеен на любекской витте. Жёсткая койка, стул да рабочий стол составляли всю мебель в комнатке. Хозяин был занят вычислением прибылей, которые должен был ему принести улов сельдей за нынешний год, когда его занятия были прерваны приходом Ганнеке и другого, не известного ему лица, в котором Госвин тотчас признал странного незнакомца. Несмотря на то что лицо незнакомца теперь не носило на себе ни малейшего признака враждебности, Госвин всё же почувствовал в душе своей при входе его нечто вроде внутреннего трепета или замирания сердца.

— Что вам угодно? — спросил его Стеен очень неприветливо.

— Извините, г-н Стеен, — вступился Ганнеке, — этот господин желает с вами переговорить, так вот я его сюда и привёл, потому, как вы знаете, никакой иноземец не имеет права входа в наши витты.

— Чего же вам от меня нужно? — переспросил Стеен тем же сухим тоном у незнакомца.

— Мне нужно бы с вами сладить небольшое дельце, — очень вкрадчиво заговорил незнакомец.

Госвин Стеен пристально посмотрел на него и после некоторого молчания сказал:

— Должно быть, я уже встречал вас где-нибудь прежде?

— Легко может быть. Быть может, вы находились в числе членов того общего собрания любекской думы, в которое я вносил свою просьбу об изменении произнесённого против меня тяжкого приговора.

— А! Теперь признаю вас, — воскликнул Стеен. — Вы тот самый датчанин, которого мы исключили из Ганзейского союза.

— Родом я действительно датчанин, — отвечал Кнут Торсен, — однако же я в Визби приобрёл права немецкого гражданства. Иначе я бы не мог попасть в состав Ганзейского союза.

— Не затем ли вы пришли сюда, чтобы вновь повторить вашу просьбу? — спросил Стеен, на которого по-прежнему присутствие датчанина действовало чрезвычайно неприятно. — В таком случае знайте заранее, что я тут ничего не могу сделать.

— Само собою разумеется. Так всегда и отвечают в подобных случаях.

Стеен быстро глянул на говорившего и добавил:

— Да если бы я даже и мог что-нибудь сделать, то и тогда бы не сделал, потому что ваш проступок принадлежит к числу наиболее важных. Нарушение доверия между нами, ганзейцами, наказуется очень строго...

— Ну, положим, что не для всех бывают наказания равны! — заметил Торсен, злобно и лукаво искривив губы в подобие улыбки.

— Что вы этим хотите сказать? — резко спросил Стеен.

— А то и хочу сказать, что иному и нарушение доверия легко сходит с рук, потому что его судьям глаза червонцами прикрывают.

Оба собеседника взглянули друг на друга взглядом смертельной ненависти: оба отлично понимали тайный смысл произнесённых слов; и Стеен теперь стал догадываться, зачем именно к нему Кнут Торсен пожаловал.

— Ну, что же далее? Говорите! — почти повелительно обратился он к датчанину.

Торсен указал на стоявшего у входа Ганнеке и, пожав плечами, отвечал:

— Если вас не стеснит его присутствие, то я могу сейчас перейти к главной сути нашего дела.

— Ступай, — обратился Госвин к Ганнеке, — но будь под рукой. Может быть, ты мне понадобишься.

И при этом он подозрительно окинул взглядом Кнута Торсена, который ответил на этот взгляд словами:

— Не беспокойтесь, я не причиню вам никакого вреда.

Стеен не удостоил его ответом, а только выпрямился во весь рост и опустил левую руку на рукоять меча.

Ганнеке невольно улыбнулся, выходя из комнатки. Невзрачная, приземистая фигура датчанина, в сравнении с рослым и плечистым старым купцом, представлялась просто ничтожеством, и потому его последние, успокоительные слова представлялись в устах его чем-то вроде неуместной похвальбы...

«Кабы я мог предвидеть, — думал про себя Ганнеке, — что посещение этого иноземца причинит такую неприятность доброму г-ну Стеену, я бы его вовсе и не привёл сюда. И ведь тоже — датчанин! Волк его заешь! Однако говорит-то он по-немецки настолько хорошо, что и не разберёшь, откуда он родом».

Ганнеке и ещё некоторое время продолжал что-то бормотать себе под нос: у него была эта привычка, тем более что и вообще молчать был он не охотник.

Сначала он было присел на скамейку в витте, но посидел на ней недолго. Гневный голос Стеена громко раздавался в маленьком домике, и до слуха Ганнеке донеслись среди вечерней тишины резкие звуки спора или перебранки, в которой и голос датчанина не уступал по силе голосу Стеена. Но когда Ганнеке подошёл к дверям домика — в комнатке всё опять стихло: оба собеседника, очевидно, смолкли на мгновение.

Рыбак, покачав головою, вернулся опять на свою скамью и опять что-то стал бормотать себе под нос, выражая разные догадки и предположения.

Во всей витте царствовала полнейшая тишина: рыбаки, ремесленники и работники отдыхали от своего тяжкого дневного труда, который должен был опять начаться с восходом солнца.

Только в таверне по берегу ещё слышалось некоторое движение, так как там обыкновенно толкались иноземные корабельщики, зафрахтованные ганзейцами и наутро уже готовившиеся к отплытию.

Темнота быстро возрастала. На берегу и по взморью тускло мерцали смолёные факелы и смоляные бочки, то есть плавучие бочонки с горящей смолою, цепями прикреплённые к берегу и поставленные на мелях и вблизи подводных камней для охраны подходящих кораблей от опасности.

Эти огни напомнили Ганнеке о его шурине, который должен был всю ночь бродить вдоль по берегу. Охотно пошёл бы Ганнеке с ним поболтать и побеседовать о своей почтенной супруге Марике и о своём возлюбленном сыне Яне, который подавал такие большие надежды. Но нельзя было сойти с места: приказано было быть под рукой.

Датчанин долго засиделся у Госвина Стеена. Уж все звёзды засветились на небосклоне, уж холодным ночным ветром потянуло с моря, так что Ганнеке, привычный к стуже, нашёл нужным натянуть себе на плечи какой-то старый брезент... А датчанин всё не выходил от Стеена. Царившая кругом тишина и сырой холод, пронизывавший человека насквозь, — всё это напоминало Ганнеке, что он на чужбине, да ещё на какой неприветной чужбине, где и климат, и море, и люди одинаково хмуры и пасмурны. А добродушному Ганнеке в этом холоде и тишине было не по нутру. Привычный к городскому шуму и движению, он только там себя хорошо и чувствовал, где около него текла жизнь деятельная, весёлая, пёстрая, как на торговой площади в Любеке. Он рад был радёшенек, когда, наконец, раздался в темноте голос его господина, и он был призван в его комнатку.

В комнате царила такая тьма, что хоть глаз выколи. Стеен, среди своей важной и таинственной беседы с незнакомцем совсем позабыл об освещении и только теперь приказал Ганнеке принести огня.

Верному слуге показалось, что голос его господина звучит как-то странно. Он вышел за огнём и внёс в комнату светец, который и поставил на полочку около двери. Только тут успел он рассмотреть лицо Стеена и просто в ужас пришёл! Смертная бледность покрывала его щёки, и странное смущение было написано во всех чертах. Кнут Торсен, напротив, преспокойно осматривал все углы комнаты, как будто ничего особенного между ним и Госвином не произошло.

— Теперь вы позволите мне удалиться, — сказал он, обращаясь к Госвину, который тяжело дышал и был страшно взволнован. — Я проведу ночь в прибрежной таверне, а завтра через Мальмё возвращусь в Копенгаген.

Сказав это, он слегка поклонился и направился к выходу.

— Проводи его из нашей витты, — приказал Госвин рыбаку, ожидавшему распоряжения. Тот, испуганный выражением лица своего господина, хотел было к нему обратиться с вопросом участия; но Госвин так нетерпеливо и повелительно махнул рукой, указывая на двери, что Ганнеке должен был повиноваться и вышел из комнаты вместе с датчанином, к которому почувствовал ещё более отвращения.

VIII

Датчане в Визби

Когда Стеен остался один в комнате, он в страшном волнении бросился на стул и закрыл себе лицо руками. В таком положении он и оставался несколько минут. Тяжело он дышал, казалось даже, как будто среди его вздохов слышались рыдания. Но когда он отнял руки от лица и мощною рукою опёрся о стол, то в глазах его не видно было слёз: в них скорее выражалась какая-то дикая решимость. Губы были плотно сжаты, а вздутые на лбу жилы свидетельствовали о страшном гневе, кипевшем в сердце Стеена.

Он злобно засмеялся, но тотчас после того прижал обе руки к сердцу, как бы ощущая в нём жестокую боль, вскочил со стула и поспешно открыл маленькое окошечко. Прохладный ночной ветерок освежил его и на минуту оказал благодатное влияние на его сильно возбуждённые нервы.

Но, видимо, новый порыв отчаяния овладел им вскоре после того, и он опять опустился на стул, закрыв лицо обеими руками.

В таком положении застал его Ганнеке по возвращении. Перепуганный, подошёл он к хозяину и воскликнул:

— Добрый вы мой, бедный г-н Стеен, что с вами такое?

Госвин не мог выговорить ни слова. Он только покачал головою.

— Нет, уж нет, — продолжал Ганнеке в большом волнении, — вы уж, пожалуйста, теперь от меня не укрывайтесь, хоть я и бедный, и простой человек, и вам не ровня! Поверьте, что наш брат иногда вас, господ, лучше понимает, нежели и вы-то сами себя понимаете!

Купец мотнул головою и крепко пожал мозолистую руку честного рыбака.

— Вы мне дороги, г-н Стеен, — продолжал Ганнеке (и две крупные слезы текли по щекам его), — так дороги, как если бы вы мне братом были родным, не в обиду вам будь сказано. Ах, г-н Стеен, ведь мы-то все только у одного Господа, Спасителя нашего, и находим себе утешение в печалях: он тоже ведь был простой человек. И уж вы не побрезгуйте моей к вам преданностью и привязанностью. Как бы вы были теперь дома, в кругу вашего семейства, так я бы не посмел к вам навязываться с моим участием; ну, а ведь здесь-то вы одиноки, и мне сдаётся, что вам было бы полегче, как бы вы немножко порассказали.

Госвин Стеен прижал руку рыбака к своему сердцу.

— Ты — добрый, дорогой, преданный мне человек, — сказал он дрожащим голосом, который невольно выдавал его внутреннее волнение, — и, поверь мне, я высоко ценю твои заботы обо мне. Но тебе нечего обо мне тревожиться. Мы все — люди. Все поддаёмся иногда тяжёлому настроению, но ведь это проходит, минует... Я вот и теперь уже чувствую себя гораздо твёрже...

Ганнеке взглянул на говорившего испытующим оком.

— Полно, так ли, г-н Стеен? — спросил он с некоторым недоверием.

Купец не ответил. Взор его, выражавший отчаяние, блуждал по стенам маленькой комнатки, руки судорожно сжимались — и вдруг неудержимый стон вырвался из груди его.

— Ой, ой, ой! — вскрикнул перепуганный Ганнеке. — Что же это с вами, г-н Стеен! Да ответьте же, Христа ради! — умолял он хозяина, который сидел перед ним как окаменелый. — Ответьте, коли у вас язык не отнялся! Хоть словечко вымолвите!

И он старался растереть руки своего господина, холодные как лёд.

Через минуту Госвин Стеен вздохнул глубоко, всей грудью. Лицо его оживилось, и он с удивлением огляделся кругом, а потом взглянул на стоявшего перед ним на коленях Ганнеке и как будто пришёл в себя.

— Должно быть, в этот раз поездка по морю меня так растревожила, — проговорил он, стараясь усмехнуться. — Я постараюсь уснуть... Но постой, постой, что бы это могло быть? — быстро добавил он, указывая рукою по направлению к берегу и как будто прислушиваясь.

На берегу слышны были глухой шум и жалобные вопли.

— Верно, какой-нибудь корабль наткнулся на берег? — сказал Стеен. — Или не завязалась ли там какая-нибудь ссора с датчанами?

— Только уж, наверно, наших людей там нет, — заметил Ганнеке, очень обрадовавшись тому, что его хозяин опять оживился. — Наши все мне поклялись, что они будут соблюдать тишину, а на их слово можно положиться.

— А всё же этот шум меня тревожит! — сказал Госвин. — И он не стихает, а всё усиливается.

— Может быть, там в таверне на берегу завязалась драка?

— Нет, нет, — возразил хозяин, — не похоже на это! Скорее, может быть, не пришли ли сюда какие дурные вести? Посмотри, что там такое?

— Не хотелось бы мне оставлять вас одного, г-н Стеен, — тревожно заметил Ганнеке.

— Ну, так я пойду с тобою вместе, — решил купец и добавил, когда они оба вышли на воздух: — Смотри-ка, смотри — не одних нас поднял на ноги этот шум: все проснулись в нашей витте.

И он указал на массу рыбаков и работников, выбежавших из-под тех навесов, которые служили им прибежищем для ночлега.

В это время к воротам витты подбежало разом несколько человек, разгорячённых и запыхавшихся от поспешного бега. Они ещё издали кричали:

— Датчане вторглись на Готланд! Они взяли Визби!

Крик ужаса раздался им в ответ.

Госвин Стеен едва удержался на ногах. Он ухватился за руку Ганнеке и едва мог выговорить:

— Кто... кто привёз эту весть?

— Сейчас корабль пришёл, — заговорили в один голос прибежавшие (это и были те самые рыбаки, которые выехали в море на ночной лов). — С этим кораблём и весть пришла. Некоторые из жителей Визби, которым удалось оттуда убежать, приплыли сюда на этом корабле. Да вот и все они сюда идут; мы только их бегом обогнали.

Страшная весть быстро облетела все витты. Поспешно собрались все хозяева, чтобы заодно выслушать рассказ беглецов и затем между собою посоветоваться.

Все уже давно смутно предвидели, что король Вольдемар затевает нечто неожиданное. Все как бы давно уже ожидали этой дурной вести; и всё же весть о захвате Визби оказалась для всех такой неожиданностью, что во всех виттах произвела ужас и смущение. Никому и в голову не приходило, что хитрый аттердаг дерзнёт наложить руку и на Визби, главный и старейший центр немецкой торговли и мореплавания, город, в котором немцев было так много, что они не только пользовались такими же правами, как и сами готландцы, но и принимали участие в самом управлении городом.

— Как хотите, а мне всё ещё не верится, чтобы можно было решиться на такое безбожное дело! — воскликнул штральзундский купец Эвергард фон Мор, когда вступил в кружок ганзейцев, собравшихся около Госвина Стеена, почти потерявшего сознание.

— Как же не верить, когда это уже совершилось? — спросил другой.

— Да ведь это же оплеуха, которую всем нам, ганзейцам, даёт датский король! — горячо воскликнул фон Мор. — Ведь это насмешка над всем нашим союзом, которая должна непременно быть отмщена.

— Госвин Стеен, кажется, чувствует себя получше? — заговорили в толпе, видя, что Стеен медленно подымается, опираясь на своего верного Ганнеке.

— Вам бы следовало прилечь, успокоиться, — сказал Стеену штральзундец. — Прикажите отвести вас в вашу комнату.

— Не надо, — сказал купец, — теперь я себя опять чувствую крепким. Я хотел бы знать подробности, как было дело?

По-видимому, он говорил правду: на лице его появился румянец, лихорадочная дрожь не пробегала более по его членам. И он уже спокойно взглянул на подходившую толпу новоприбывших, сопровождаемых рыбаками, ремесленниками и работниками; эта толпа заняла всю площадку перед любекской виттой, и начался подробный и печальный рассказ.

Первым выступил из толпы седой старик штурман, который был лично известен большинству присутствовавших любекских купцов, так как он из года в год постоянно плавал между Ревелем и Висмаром, своей родиной.

— Мы уже плыли обратно, — так повёл он свой рассказ, — и свежий норд-ост крепко сбивал нас в сторону от нашего курса, так что нам поневоле пришлось пройти у самого берега Готланда. На берегу, близ Форёзунда, видим большую толпу людей: и руками нам машут, и всяческие знаки делают. Мы подплыли к берегу, но должны были принять меры предосторожности против устремившейся к нам толпы, так как все лезли к нам на корабль и все кричали: «Спасите нас от датчан — они у нас перебили отцов наших и братьев!» Только тут заметили мы, что толпа главным образом состояла из женщин и девушек.

— Так, значит, действительно, аттердаг осмелился отнять у нас Визби? — воскликнул Эвергард фон Мор.

— Датчанин не станет спрашивать, — отвечал с усмешкой старый штурман. — Ведь вот хоть бы и Эланд — пришёл да и взял.

Известие о захвате и этого шведского острова, лежащего на юго-востоке от Готланда, вызвало изумление у слушателей; но ганзейцы заставили старика продолжать рассказ о виденном на Готланде.

— Немудрено сообщить вам то, что мы слышали от удручённых горем жителей Готланда. Только что с Эланда пришла весть о том, что аттердаг занял Боргхольм, как уж в Визби стало известно, что он высадился со своими войсками в Эйст-Закене. Тщетно пытались готландцы оказать ему сопротивление: в двух стычках они были разбиты. Однако же они ещё раз собрались с силами, чтобы дать ему отпор под стенами Визби. Перепуганные граждане, вместо того чтобы выжидать врага за своими стенами, вздумали также соединиться с готландцами и сражаться против датчан, однако же те их одолели, и восемьсот готландцев полегли в этой битве.

— Вот и у меня эти датские псы растерзали отца и троих братьев, — воскликнул находившийся среди матросов юный готландец, проливая горькие слёзы. — Но я им это попомню и отомщу — видит Бог!

Все с участием посмотрели на юношу, который произнёс клятву, подняв к небу правую руку.

После краткого молчания штурман продолжал:

— После этого поражения аттердагу были открыты ворота Визби. Но он не пожелал войти в город через ворота, а велел разбить и повалить часть стены и въехал в город как победитель. Самого-то города враги не грабили, но зато церквам и монастырям от них не было пощады: им должны были выдать все церковные сокровища. Даже из мраморных изваяний святых датские воины не постыдились выломать драгоценные камни.

— О, да разве одни только церкви и монастыри пострадали от них! — перебил старика один из граждан Визби, спасшийся на висмарском корабле вместе с женою и ребёнком. — Досталось порядком и купеческим конторам! Небось тоже взвыли! Там воины аттердага хорошо похозяйничали. Недаром король обещал им, что сведёт их в страну, где и свиней из серебряных корыт кормят, а бабы лён на золотых прялках прядут.

— Это, верно, кто-нибудь другой королю в уши напел, — заметил второй из бежавших визблян, — и я даже знаю, кто именно! Верно, золотых дел мастер Нильс и его гордая доченька, которой все женихи не по плечу казались, так что, наконец, все её на смех поднимать стали. Она на это озлилась, и когда её отец возвратился из Англии, то и он, и дочка его вскоре после того покинули Визби и отбыли в Копенгаген. Там Нильс сумел втереться в доверие к королю Вольдемару, расписал ему неслыханные богатства Готланда и тем самым возбудил алчность аттердага до высшей степени. Он рассказал ему о литых медных дверях, о золочёных оконных решётках, о залах с колоннами, о мраморных каминах, о богатстве монастырей и церквей и о неслыханном высокомерии купцов!

— Вот почему, — продолжал первый гражданин, — тотчас по вступлении в Визби аттердаг приказал выставить на торговой площади три самые большие пивные бочки и объявить во всеуслышание, что наш город сохранит свои старые права и вольности только в том случае, если эти бочки в течение трёх часов будут наполнены золотом и серебром. Само собою разумеется, что мы с перепугу стали откапывать всё, что у нас было подороже, и наполнили бочки. А так как и при всём нашем старании они всё же оставались не полны, то я вместе с другими земляками и решился искать спасения на чужбине.

— В то самое время, — начал опять свой рассказ старый штурман, — как я принимал на борт этих несчастных готландцев, и аттердаг тоже стал собираться в обратный путь, в Данию, и нагрузил свои корабли всеми похищенными им драгоценностями. И мы сами были свидетелями того, как корабль, нагруженный самыми большими сокровищами, — корабль, на котором плыл сам король Вольдемар, затонул вблизи острова Карло, и аттердаг лишь с трудом смог избежать гибели.

— Это уж, видимо, была Божья воля! — воскликнули в один голос визбляне. — Но Бог пошлёт ему наказание ещё не такое в будущем!

— Он нашей рукою его накажет! — сказал Эвергард фон Мор. — Потому что это было бы неизгладимым пятном для всего нашего союза, если бы мы не отомстили за неповинные страдания несчастного родственного нам города. Наглый датчанин оскорбил нас в наших старейших правах и, ограбив Визби, нанёс прямой ущерб многим из наших сотоварищей.

— Он нам за это дорого заплатит! — в один голос воскликнули присутствующие ганзейцы; и тотчас же было решено ярмарку на Шонене немедленно закрыть и на следующий же день покинуть полуостров; а уж там, в родных своих городах, сообща посовещаться о том, какие следует в ближайшем будущем принять меры против аттердага. Госвин Стеен как в то время, когда визбляне рассказывали об ограблении Визби, так и при дальнейшем совещании держал себя в высшей степени спокойно. Только тогда, когда он обратился к готландцам с вопросом, не знают ли они чего-нибудь о судьбе, постигшей его торговый дом в Визби, — только тогда его голос дрогнул. Но никто не мог ему сообщить ничего определённого. Все только знали вообще, что датские воины бродили по всем важнейшим купеческим конторам и по всем товарным складам и шарили всюду.

— Ну, значит, и моего дома не обошли! — мрачно произнёс Госвин.

— Однако же людей-то не убивали при конторах и складах? — осведомился Ганнеке, который, конечно, тревожился о судьбе своего сына Яна.

— А разве же это не люди были те восемьсот граждан, которые пали под стенами города Визби? — возразили рыбаку готландцы.

— Что и говорить! Страшно подумать даже! — отозвался Ганнеке. — Но я, собственно, говорю о том, не убивали ли и потом, когда аттердаг уже вступил в город?

Ему отвечали только неопределённым пожатием плеч.

— Мы были настолько озабочены нашей безопасностью, что уж ни о чём другом и помышлять не могли. Ну, на сегодня спокойной вам ночи желаем — пойдём на корабль к своим дочерям и жёнам.

И готландцы удалились.

Ганнеке посмотрел им вслед, качая головою. Он никак не мог понять ни равнодушия, ни спокойствия этих шведов, точно так же, как не мог привыкнуть к скучному однообразию их природы.

— Не остаться ли мне у вас сегодня на ночь? — спросил рыбак своего хозяина, проводив его до дверей комнатки.

— Нет! — отвечал Стеен. — Мы оба сегодня слишком многое пережили, и тебе так же нужен покой, как и мне. Будем спать; да, спать!.. И счастлив тот, кому не придётся вовсе проснуться назавтра!

Печально удалился Ганнеке под навес, где и выискал себе местечко на соломе и уснул среди толков и тревожных разговоров того рабочего люда, с которым он разделял ложе труда, достаточно покойное для труженика.

Немного часов пришлось спать ганзейцам и рабочему люду. Вместе с зарею жизнь закипела в виттах, и закипела шумнее обыкновенного, потому что почти всё население собиралось в обратный путь на родину. Ночной улов сельдей был посолен и уложен в бочки, а затем движение, шум и говор в виттах стали заметно слабеть.

Длинные ряды возов двинулись с рыбной кладью к берегу, у которого в несколько рядов стояли тысячи кораблей и мелких судов.

Датский фогт в этот день не показывался. Но Кнут Торсен стоял на берегу во время погрузки судов, и странная, почти сатанинская улыбка змеилась на его губах.

Один за другим корабли подымали якоря и распускали паруса. Когда, наконец, и шнека Госвина Стеена была готова к отплытию, Ганнеке стал прощаться с своим шурином.

— Дай Боже, — сказал честный береговой сторож, — увидеться подобру, поздорову!

— Бог даст, — сказал со вздохом Ганнеке, утирая глаза широкою ладонью, — авось и увидимся, если только мой сыночек-то, Ян...

Он дальше и говорить не мог; только пожал ещё раз руку шурину и затем поскорее вступил на борт шнеки.

Лёгкий бриз вздул паруса кораблей, которые величаво стали удаляться от берега по морским волнам. Любекская шнека отваливала от берега в числе самых последних. Госвин Стеен стоял на палубе и твёрдым голосом отдавал приказания матросам. Но его брови мрачно насупились, когда он увидел там на берегу вдвойне ему ненавистного датчанина, который осмелился ему поклониться полуприниженно, полунасмешливо.

Гневным движением отвернулся от него Госвин Стеен и только тогда вздохнул свободно, когда исчез вдали берег Шонена, теперь опустевший... Там только и остались что вооружённые сторожа и их злые собаки. Жизнь и движение, ещё вчера так пестро и шумно оживлявшие берег, — исчезли как сновидение.

IX

Фирма «Госвин Стеен и сын»

Та тесная внутренняя связь, которая существовала между всеми немецкими купцами уже в течение целого столетия, выражалась отчасти и в одинаковом устройстве городов и городского быта, напоминающих в значительной степени американские и австралийские города, выстроенные как будто по одному общему образцу и плану. И дома, и улицы ганзейских городов поразительно были схожи между собою, как это можно и теперь ещё видеть в старых кварталах Любека, Страсбурга и Данцига.

Все они были обнесены толстыми стенами с зубцами и башнями, обведены глубоким рвом и за стенами вмещали в себе целый лабиринт узких улиц, обстроенных домами из обожжённого кирпича, высокими, мрачными, с высокой кровлей. На всех углах и перекрёстках можно было наткнуться либо на часовню, либо на больницу, либо на карантин для зачумлённых, и над всей путаницею улиц и домов возвышались стройные, тонкие, островерхие башенки множества церквей, возносивших к небу свои кресты и колоколенки. И улицы, и торговые площади ганзейских городов были куда как некрасивы и бедны на взгляд: не было в них ничего похожего, ничего напоминающего роскошь и богатство южных и средненемецких городов, в которых все площади были украшены изящными водоёмами и фонтанами, то мраморными, то бронзовыми и по работе принадлежавшими лучшим современным мастерам. Одним словом, немецкому северу был вовсе чужд тот тонкий художественный вкус, который развился в южной Германии вследствие частых сношений с Италией.

Но зато улицы ганзейских городов были постоянно полны шума и движения, в особенности в тех кварталах, которые были населены ремесленниками. Пока благоприятное время года давало к тому какую-нибудь возможность, они обыкновенно переносили свои мастерские из душных и тесных помещений на улицу: и медник, и сапожник, и даже портной — все работали на открытом воздухе с утра и до вечера. Только сукновальщики должны были продолжать под крышей свою тяжёлую, но прибыльную работу.

Если мы себе представим эти узкие, извилистые улицы, ещё более стеснённые различными выступами, входами в погреба, навесами и лавчонками всякого рода, да притом ещё припомним ту деятельность, которою постоянно кипели эти улицы, то мы должны будем прийти к тому убеждению, что картина уличной жизни того времени хотя и не согласовалась с нашими нынешними полицейскими правилами благоустройства и благочиния, однако же представляла собою очень живую, пёструю и яркую картину жизни тогдашнего вольного бюргерства. Среди маленьких, узких домишек ремесленников и рабочего люда очень гордо возвышались высокие и обширные каменные здания, принадлежавшие именитым ганзейским купцам. Украшенные по фасаду цветными поливными кирпичами, эти дома и внешней постройкой своей, и внутренним устройством напоминали вестфальские крестьянские избы, с которых и был заимствован первоначальный образец их постройки.

В таком же точно доме помещалась и контора, и жилые комнаты торговой фирмы «Госвин Стеен и. сын», принадлежавшей к старейшим в городе: она вела своё начало от XI столетия. Этот торговый дом счастливо пережил все невзгоды, постигавшие город в течение почти двух веков. Только в 1138 году глава этой фирмы перенёс своё местопребывание (после всеобщего опустошения города) из старого Любека в новый Любек. Затем, в середине XII века, помещение торгового дома «Госвин и сын» ещё раз потерпело от пожара, дотла уничтожившего весь новый Любек. Но любекские купцы не потерялись от этой беды: они только решили на месте деревянных воздвигнуть каменные постройки. И с той поры город пошёл богатеть и процветать и стал во главе постепенно складывавшегося союза нижненемецких купцов.

Богатства частных лиц возрастали и возрастали, и вместе с тем всё более и более возрастало число железных сундуков, которые должны были служить хранилищем денег и сокровищ для местных богачей купцов. Граждане ганзейских городов были очень умеренны в своих потребностях; им некогда было и думать о наслаждениях, так как вся жизнь их складывалась из одного нескончаемого труда. Так копили они постепенно богатства свои, большей частью переходившие от отца к старшему сыну, который, в свою очередь, также почитал своей священной обязанностью увеличить во чтобы то ни стало основной капитал своего дома.

Целые поколения Стеенов начали и окончили своё земное существование в нижнем этаже своего обширного дома (расположенного невдалеке от городской ратуши), работая в тесной конторе, при скудном освещении, проникавшем внутрь её сквозь толстые круглые стеклянные оконницы. А рядом с конторою помещалась та обширная общая зала, или главный склад торгового дома, в которую свободно могла бы въехать и повернуть карета, запряжённая четвёркой лошадей. Там, на стене, вблизи громадных входных дверей, висели шлем, меч и воинские доспехи хозяина дома, рядом с запасами сушёной трески, наваленными грудой, рядом с сельдяными бочонками, с бочками пива и с целыми горами любекских сукон. Недаром же Госвина Стеена звали сельдяным рыцарем!

Яркое августовское солнце освещало улицы славного города Любека, и один из его лучей, словно нечаянно, заглянул и в мрачную контору известного нам любекского купца, который сидел за своим письменным столом и с неудовольствием подвигал в сторону свои бумаги и счётные книги, чтобы избежать докучавшего ему солнечного луча. И, удаляясь от этого светлого случайного гостя, он ворчал про себя: «Не так ли точно преследует нас и судьба, упорная и безжалостная, вплоть до последнего нашего часа?»

Госвин Стеен, который сегодня в своей конторе предавался таким мрачным мыслям, вовсе не напоминал своею внешностью того Госвина, которого мы несколько дней тому назад видели на палубе шнеки, твёрдо и спокойно отдававшего приказания матросам. Вместо фрисландской куртки корабельщика на нём была надета богатая, опушённая мехом одежда, а на его богато украшенном купеческом поясе висела красивая денежная сумка с перстнем и вырезанною на перстне печатью — маркою торгового дома, которая выжигалась на бочках, выставлялась на тюках с товарами, отпечатывалась на деловых бумагах и актах. Но богатство одежды не могло заменить той свежести и силы, которыми ещё недавно отличалась вся внешность Госвина, производившая на всех такое внушающее впечатление. Его спина сгорбилась, выражение лица его было печально и озабоченно, и в глазах его не было прежнего огня и блеска.

Из Визби всё ещё не приходило никаких вестей, и это ещё более убеждало купца в том предположении, что датчане, вероятно, хорошо похозяйничали там в его конторе.

Когда Ганнеке, в последнее время постоянно занятый на складе, помещавшемся под крышею дома, или старый верный слуга Даниэль входили в течение дня в контору Госвина, то они обыкновенно заставали своего господина около открытых сундуков: он всё как-то тревожно пересчитывал находившиеся там деньги.

И очень он изменился за последнее время — этот богатейший именитый купец. Это более всего ощущали жена его и дочь, которые теперь с грустью должны были сознавать, что весёлая и приятная семейная жизнь, ещё так недавно оживлявшая весь дом, разлетелась прахом. С тех пор как Реймар Стеен не сумел защитить Бойской флотилии от нападения морских разбойников, счастье отлетело от богатого дома Стеенов. Отношение отца к сыну сделалось натянутым, и эта натянутость ещё возрастала постоянно от разных недоразумений. С обеих сторон проявлялась какая-то странная обидчивость, так что самого ничтожного слова было достаточно, чтобы раздуть тлевшую под пеплом искру в сильное пламя. Место прежнего мира и счастья заступил раздор, и ни госпожа Мехтильда, ни её дочь Гильдегарда никак не могли примирить отца с сыном. Несмотря на всю свою любовь к Реймару, они обе вздохнули свободно, когда он покинул дом отцовский и отправился в Визби, чтобы там принять в своё управление местную контору Стеенов. Они надеялись, что время примирит их, зная притом, до какой степени отец был привязан к сыну. Такая связь беззаветной любви и преданности может временно ослабевать, но не может оборваться.

Между тем настроение главы дома и после отъезда Реймара нисколько не изменилось, а со времени его возвращения с Шонена оно даже в значительной степени ухудшилось. Обыкновенно столь спокойный, Госвин стал тревожным и лихорадочно беспокойным. Чуть где-нибудь дверью хлопнут, он уже пугается. Когда ему случалось выходить из дома, то он постоянно по возвращении справлялся с какой-то особенной поспешностью, не заходил ли к нему какой-то иноземец.

Любящая супруга с волнением следила за Госвином; ей было слишком ясно, что какая-то тяжёлая забота угнетала его душу. Но как ни приступала к нему фрау Мехтильда, как ни упрашивала, чтобы он открыл ей своё сердце, он не проговаривался ни единым словом и по-прежнему был углублён в свои мрачные думы. Это было тем больнее переносить доброй жене, что она до того времени, в течение многих и многих лет, всегда делила с мужем все его радости и все печали. А теперь Госвин Стеен, очевидно, шёл какой-то неведомой ей тропой и в груди скрывал от своей возлюбленной супруги какую-то страшную тайну.

Сначала мать и дочь думали, что тяжёлое настроение отца вызвано заботами о будущем, которое во всяком случае могло возбуждать различные опасения благодаря своевольному образу действий датского короля. Однако же они должны были прийти к убеждению, что их предположения были совершенно ошибочны, так как Госвин Стеен мало заботился о политических событиях и даже стал очень неаккуратно посещать общие собрания купцов в ратуше.

Ганнеке, много и часто беседовавший со старым Даниэлем о душевном настроении хозяина, держался того взгляда на вещи, что настроение Госвина должно будет измениться, как только придут успокоительные известия из Визби. В этом толковании могла быть известная доля правды, так как фирмою на устройство и на быстрое возрастание готландской отрасли её торговых дел были употреблены весьма значительные капиталы. Если бы оправдалось известие об ограблении купеческих контор датскими солдатами, то причинённые этим грабежом убытки могли бы наделать немало хлопот Госвину Стеену. С этим взглядом отчасти соглашались и мать, и дочь и потому с нетерпением ожидали возвращения Реймара, втайне надеясь на то, что благоприятные известия, привезённые им, быть может, поведут к новому сближению отца с сыном.

Не менее их нетерпеливо ожидал и Ганнеке вестей из Визби, потому что очень тревожился о своём Яне. Дома он не смел даже и заикаться о своих тревогах, чтобы ещё более не растравить горе жены, которая уже отчаялась увидеть своего сына в живых.

Одинокий солнечный луч, который сегодня утром так докучал Госвину за его работой, уже значительно передвинулся и образовал длинную, резкую, светящуюся линию, диагонально пересекавшую тёмное пространство конторы. Миллионы мельчайших пылинок носились в этом солнечном луче... Госвин Стеен опять придвинул свой стул к окошку и всё продолжал выписывать и подводить какие-то громадные итоги на отдельном листке бумаги. Задача, которую он решал, была, видимо, не из лёгких, и он с недовольным видом покачал головой, когда наконец закончил свои вычисления.

X

Недобрый гость

И вдруг раздался стук дверного молотка в главную дверь и гулко отозвался во всех углах обширного дома. Госвин Стеен тревожно обернулся, судорожно сжал перо в руке и со страхом устремил неподвижный взгляд на входную дверь. На каменной лестнице, которая снизу вела в жилые комнаты верхних этажей, послышались медленные старческие шаги Даниэля. Он был послан сверху матерью и дочерью — посмотреть, кто пожаловал и желал войти в дом: они обе думали и надеялись, что это стучится Реймар.

Но, отворив дверь, Даниэль увидел перед собою не милое, ласковое лицо своего молодого господина... Какой-то иноземец переступил порог дома, спросил о хозяине дома и просил, чтобы его к нему проводили.

— Позвольте узнать ваше имя? — спросил Даниэль тоном учтивого слуги, который хорошо знает свои обязанности.

— Скажите только г-ну Стеену, — отвечал иноземец, — что его знакомец с Шонена пожаловал.

Даниэль поклонился и направился в контору своего господина, которая была значительно удалена от канцелярии его помощников.

Стеен заранее уже знал, о ком станет ему докладывать Даниэль. Он слегка кивнул головою и только тогда, когда увидел, что Даниэль замялся и не спешит исполнить его приказание, спросил его резко:

— Чего же ты ждёшь?

— Да вы, г-н Стеен, очень уж изволите быть бледны, — озабоченно заметил старик, — так не приказать ли этому иноземцу попозже зайти?

— Нет, — решительно отвечал хозяин. — Да смотри, чтобы никто нас не потревожил.

Тотчас после того Даниэль ввёл неизвестного гостя в контору. От его взгляда не ускользнуло то, что при входе гостя в контору хозяина передёрнуло и что они оба — и хозяин, и его гость — обменялись взглядами, полными ненависти и непримиримой вражды. Однако же старый слуга почтительно вышел из конторы и остановился за дверьми не для того, чтобы подслушать происходивший в конторе разговор, а потому что принимал самое искреннее участие в судьбе своего господина, с которым издавна привык связывать свою радость и горе.

Но, как ни напрягал Даниэль свой старческий слух, до его ушей не долетало ни одно слово. Только уже много времени спустя различил он голос своего господина; но он долетал издали, и поэтому старик заключил, что Госвин Стеен увёл своего посетителя в смежную комнату.

Эта чрезвычайная предосторожность тем более поразила Даниэля, что хозяин обыкновенно делал все дела с знакомыми ему купцами при открытых дверях, между тем как на этот раз не только закрыл дверь в контору, но и запер её задвижкою.

Соображая всё это и покачивая головою, Даниэль поднялся на лестницу, чтобы сообщить обо всём фрау Мехтильде, ожидавшей его возвращения.

Супруга хозяина тяжело вздохнула.

— Тут есть какая-то загадка, — сказала она многозначительно, — и я даже не решаюсь её отгадывать...

Даниэль тем временем опять спустился с лестницы и стоял внизу, ожидая приказаний.

Спустя несколько времени задвижка, замыкавшая дверь в контору, щёлкнула, и дверь отворилась. В дверях показался Госвин Стеен, ещё бледнее прежнего. Он кликнул Ганнеке.

— Ганнеке наверху, в пакгаузе, — сказал подоспевший на зов Даниэль.

— Сию минуту послать его сюда! — приказал хозяин.

— Сейчас! — отвечал старый слуга. Но прежде, нежели обернуться к лестнице, он осмелился спросить хозяина: — Не прикажете ли послать к вам супругу вашу? Мне сдаётся, что вы нездоровы.

Госвин Стеен гневно свёл брови, топнул ногою и крикнул:

— Позови мне Ганнеке! И не заботься об остальном, что тебя не касается.

И тотчас опять замкнул за собою дверь. Старику это было очень обидно. Так грубо и грозно с ним никогда ещё не говаривали, с самого начала его долгой тридцатипятилетней службы в торговом доме «Госвин Стеен и сын». Он начинал чуять веяние иной наступающей эпохи — леденящее дыхание какого-то приближающегося страшного бедствия.

Покорно исполнил он приказание и позвал Ганнеке из пакгауза.

Старый слуга и рад был бы поделиться с рыбаком-приятелем своими взглядами и мнениями, но не успел ничего сказать, потому спешил скоротать свидание своего хозяина с этим чужим гостем, к которому он относился очень недоверчиво, хотя и сам не мог себе дать отчёта, почему это происходило.

Когда Ганнеке вошёл в контору, Госвин Стеен вышел к нему из соседней комнаты.

— Я приказал тебя позвать, — сказал он рыбаку, — потому что ты мне нужен как свидетель в одном деле, которое должно покамест оставаться втайне. Ты много раз уже доказывал мне свою привязанность и преданность. Могу ли я и впредь на тебя положиться?

— Я за вас, г-н Стеен, пойду и в огонь, и в воду, если бы это было вам нужно.

— Сегодня я хочу тебе дать весьма веское доказательство моего к тебе доверия, — продолжал хозяин.

— Постараюсь оказаться достойным его, — подтвердил Ганнеке.

— Верю, — сказал Госвин Стеен, медленно шагая взад и вперёд по конторе. — Само собою разумеется, что я мог бы и без тебя обойтись, так как у меня довольно есть и друзей, и знакомых. Но я не могу поручиться за то, что они сумеют смолчать, тогда как ты...

— Буду нем как могила, г-н Стеен.

— Мне этого достаточно, — с видимым удовольствием проговорил хозяин, — возьми свою шапку, и пойдём.

Когда несколько минут спустя Ганнеке вернулся с шапкой, то увидел, что господин его уже не один: рядом с ним стоял тот датчанин, которого он видел на Шонене. С изумлением посмотрел он на своего господина и на датчанина, так как ему представлялось, что после той ужасной ночи эти два человека никогда в жизни не должны будут свидеться. Впрочем, ни хозяин, ни гость не обратили ни малейшего внимания на изумление рыбака, и все трое вышли молча из дома, между тем как старик Даниэль смотрел им вслед, покачивая головою.

Госвин Стеен направился к лежавшей по соседству торговой площади, которая тогда была гораздо обширнее, нежели теперь, так как на ней стояла в ту пору высокая и прекрасная Мариинская церковь, почитавшаяся лучшим из Божьих храмов на севере Европы. На самой середине площади возвышалась городская ратуша, затейливо построенная из чёрных и красных цветных поливных кирпичей; к ратуше с одной стороны примыкал ряд лавок готового платья, в котором портные выставляли свой товар, а далее — кожевенный ряд. Кругом площади лепились лавчонки золотых дел мастеров, игольщиков, литейщиков и многих других ремесленников. Тут же сидели за своими столиками менялы и писцы с чернильницей и пером за поясом и ревностно были заняты удовлетворением толпившейся около них многочисленной и разнообразной публики.

Через эту обычную рыночную толкотню и давку Госвин Стеен пробирался со своими спутниками, беспрестанно отвечая на глубокие и почтительные поклоны встречавшихся ему людей. Он направился прямо к высокому крытому крыльцу ратуши, которая своей стройной башенкой, своими лёгкими аркадами и всем характером своей изящной архитектуры напоминала роскошные итальянские постройки.

Стеен не зашёл в этот день в большую ганзейскую залу, в которой обычно происходили все важные совещания, и прямо прошёл в так называемую аудиенц-залу, где совершались различные акты в присутствии старшего бюргермейстера.

Госвин Стеен сначала приказал доложить о себе одном господину Иоганну Виттенбергу и сообщил ему о своём желании занести в книгу ратуши некое долговое обязательство. В тогдашнее время на кредит смотрели не так легко, как теперь; купцы очень редко решались давать друг другу деньги взаймы и в обеспечение подобных займов не только требовали нотариального документа с занесением всего дела в книгу городской ратуши, но ещё брали с должника и залоги.

Вот почему Виттенборг и был крайне изумлён, когда услышал от Стеена, что тот отказывается взять со своего должника надлежащий залог в обеспечение ссужаемой ему суммы, и это изумление возросло до крайних пределов, когда в лице должника Госвина Стеена Виттенборг узнал Кнута Торсена, недавно исключённого из общества ганзейских купцов. Стеен постарался избегнуть вопрошающих взглядов бюргермейстера, и потому тот должен был прямо перейти к исполнению обычных законных формальностей и к составлению актов, которые, по общему средневековому обычаю, велись на латинском языке. Все городские книги, все удостоверения и служебные отчёты, даже торговые книги купцов велись по-латыни, так как этот язык составлял общее достояние высших классов. Понимание латинского языка и умение говорить по-латыни было тем более необходимо для купца, что при сношениях с торговцами других стран ему необходим был один общий, всем известный язык, а таким универсальным языком в то время был только язык латинский.

В акте, изготовленном стараниями бюргермейстера, Кнут Торсен утвердил своей подписью то, что он от любекского купца Госвина Стеена такую-то сумму денег взаймы получил и обязуется уплатить ему свой долг в течение нескольких следующих лет.

Когда датчанин подписал этот документ, причём бюргермейстер и Ганнеке подписались свидетелями, Госвин Стеен передал Торсену означенную в документе сумму, а затем датчанин удалился в самом приятном настроении духа.

Стеен, более чем когда-либо сумрачный, собирался уже за ним последовать вместе с Ганнеке, но Виттенборг удержал его, и он вынужден был отпустить Ганнеке одного.

— Извините мне мою откровенность, — сказал Стеену бюргермейстер, — но я, право, не понимаю вашего сегодняшнего способа действий. Вы слишком хорошо знаете, с каким уважением я всегда на вас смотрел, и потому меня вдвойне удивляет, что такой человек, как вы, так хорошо знакомый и с нашим городом, и с важнейшими интересами ганзейской торговли, решаетесь давать взаймы человеку, исключённому из нашего общества, такую большую сумму, которая составляет чуть ли не целое состояние. Да ещё такому человеку, который несомненно принадлежит к нации нам враждебной и королю которой мы собираемся объявить войну! Скажите, что вас к этому побуждает? Где же ваша прославляемая всеми осторожность и умелость в делах? Подумайте же, наконец, что ведь вы и сами можете очутиться в дурном положении, если этот Торсен не сдержит своего слова и не возвратит вам выданную вами сумму к определённому сроку.

Во время этой речи бюргермейстера Госвин Стеен несколько раз менялся в лице. Жилы на лбу его вздулись; губы его подёргивало, он, видимо, сильно гневался. Несколько раз собирался он возражать бюргермейстеру, но не в силах был выговорить ни слова. Наконец, он настолько Овладел собою, что мог высказаться:

— Мы все свободные граждане, г-н Иоганн Виттенборг, и каждый из нас волен поступать, как ему угодно. Понимаете ли вы меня?

— Я вовсе не хотел вас прогневать, — сказал бюргермейстер. — В качестве вашего сотоварища по ратуше и собрата по нашим отношениям к Ганзе я полагаю, что мы с вами довольно близки и я имею право высказать вам моё мнение. Извините меня, если я во всём этом ошибся.

И затем Виттенборг очень ловко перевёл разговор на политику, которая, конечно, была самым жгучим вопросом времени.

— Все бюргермейстеры приморских городов, — сообщил Виттенборг, — съезжались в Грейфсвальде. Представителем нашего города был мой младший сотоварищ Бруно фон Варендорп. Прежде всего решено запретить всякий вывоз товаров в Данию и на Шонен под страхом лишения жизни и имущества. Сверх того, хотят хлопотать о заключении союза с Швецией и Норвегией.

— Это для меня новость! — сказал Госвин Стеен.

— Если бы вы пожаловали к нам во вчерашнее заседание совета, то вам бы это было известно, — возразил Виттенборг. — К сожалению, вы в последнее время вообще стали редким гостем на наших заседаниях, и ваше отсутствие вдвойне ощутительно, так как гибель нашей Бойской флотилии всё ещё кипятит многих.

Госвин Стеен изо всей силы ударил кулаком о стол.

— Да разве же я не сделал уже в этом деле гораздо более, нежели было нужно сделать! — гневно воскликнул он. — Разве господа члены городского совета не вознаграждены мною за все понесённые ими убытки, и все вместе, и каждый порознь? Или это благодарность мне за то, что я делал сверх сил своих?

— На то была ваша добрая воля, — сказал бюргермейстер. — Вы, вероятно, по свойственной вам добросовестности и честности, почувствовали, что вам следует принести эту жертву.

— Ну, так чего же ещё от меня требуют? — вскипел Опять Стеен.

— Вы сегодня слишком раздражены, — возразил Виттенборг, покачивая головой, — сегодня никакое спокойное соглашение с вами не оказывается возможным. Я только одно могу вам сказать: вам бы следовало опять аккуратно посещать заседания совета, чтобы самому лично отражать всякие мелочные нападки. Если вы от них сами станете отбиваться, то они разлетятся прахом — и только; а в противном случае из этих мелочей может вырасти такая гора, что её и сдвинуть будет трудно, даже человеку вашего ума и силы воли. Честь имею кланяться, г-н Стеен, это я всё вам на пользу говорю.

Стеен ушёл, даже не пожав руки бюргермейстеру. Слова его оскорбили Стеена, и он направился домой уже гневный и недовольный и другими, и собой. Настоящее представлялось ему в самом мрачном виде; да и от будущего он не ожидал ничего хорошего. И в таком настроении пошёл он домой через торговую площадь, не отвечая ни на чьи поклоны и тем самым возбуждая в толпе неприязненное чувство к себе.

XI

Неправый суд...

Когда он подошёл к своему дому, ему случайно попалась на глаза высеченная на камне «марка» его торгового дома, окружённая священными эмблематическими изображениями. Его отец приказал высечь на камне, под этою маркою, своё любимое присловье: «Жив ещё старый Бог!» И вспомнилось Стеену, как часто в детстве он стаивал перед этою надписью и читал её по складам, слово за словом. По общедетскому обычаю, он, бывало, читывал её нараспев, подлаживая к ней то весёлую, то торжественную мелодию. Старое присловье глубоко пустило корни в его сердце; оно сопутствовало ему на всём долгом пути его жизни; оно вспоминалось ему постоянно во время его дальних и опасных странствований. И вот теперь, когда волосы его стали серебриться сединой и твёрдая опора религии стала ему особенно необходима, — теперь прекрасное присловье вдруг утратило для него всякий смысл, и он злобно засмеялся, когда прочёл эти давно знакомые ему слова.

Он хотел пройти в свою контору, но не мог! Он опасался, что увидит там тень того человека, по отношению к которому он сегодня выказал так много великодушия.

«Великодушие!..» — Госвин Стеен захохотал громко при этой мысли, но его испугал отголосок его собственного хохота в пустых комнатах.

Не заходя в контору, Госвин быстро пошёл вверх по лестнице, и на верхней площадке к нему навстречу вышла Гильдегарда, светлая и радостная, и возвестила о счастливом возвращении своего возлюбленного брата.

— Отец! Он привёз добрые вести! — радостно сообщила она Стеену.

Молодая девушка не получила от отца никакого ответа. Казалось, что Госвин Стеен даже и не замечает вовсе её присутствия. Он прошёл мимо неё и вступил в тот покой, в котором мать, обрадованная приездом сына, ходила с ним под руку взад и вперёд.

Реймар поспешил навстречу отцу, чтобы обнять его, но на полдороге остановился... Взгляд, которым встретил его отец, не выражал ни отеческой любви, ни приязни...

Радостное настроение, господствовавшее в тесном семейном кружке до прихода Стеена, быстро исчезло, и мать с дочерью удивлённо и боязливо устремили взоры на отца, который медленно спустил с головы куколь (пришитый к кафтану мешок, заменявший шляпу) и затем подошёл к одному из окон.

Реймар прижал руку к сердцу и глубоко вздохнул. Мать и сестра обняли его, и их умоляющие взоры говорили его сердцу красноречивее всяких слов. Реймар их понял, пожал их руки, а затем приблизился к окну, у которого стоял отец, и сказал:

— Я привёз из Визби благоприятные известия. Наша контора, конечно, так же как и другие, подверглась нашествию со стороны солдат аттердага, однако же нам удалось укрыть от неприятелей всю нашу наличность, причём особенно отличился сын Ганнеке, молодой Ян. Быстро сообразил он, что весь запас серебряных слитков вместе с наиболее ценными шкатулками и важнейшими долговыми обязательствами следует припрятать под запасом дров, сложенных среди двора. Едва успел он это выполнить, как нагрянули к нам солдаты; но на дрова они не обратили никакого внимания, и только некоторые незначительные запасы, находившиеся в нашем пакгаузе, попали к ним в руки; так что наш убыток весьма незначителен. А так как мы действительно многим обязаны находчивости Яна, то я бы просил тебя сократить годы его учения и выдать ему приказчичье свидетельство. Он этого вполне заслуживает.

— Да, потому именно, что он не выказал себя трусом, — грубо и резко отозвался Госвин Стеен, делая особое ударение на одном слове.

Реймар с удивлением взглянул на отца, и то же самое удивление отразилось на лицах матери и сестры его.

— Ты, кажется, меня не понимаешь? — продолжал Госвин Стеен после некоторого молчания. — Или не желаешь понять?

Реймар не знал, что ему следует сказать, и в нерешительности взглянул на мать и на сестру. Тон, которым отец говорил, звучал так грозно; в нём слышался страшный гнев, ежеминутно готовый разразиться, и потому одинаково пугавший всех присутствующих.

Госвин Стеен скрестил руки на груди и, наклонив голову, подступил к сыну.

— Благо тому отцу, — заговорил он, — у которого сын не трус. Я по крайней мере завидую ему. Теперь-то ты понимаешь ли меня?

Грозно были устремлены очи Госвина на Реймара. На лице Реймара выступила лёгкая краска.

— Видно, твоя совесть лучше меня понимает, нежели ты выказать хочешь! — воскликнул отец.

Тогда Реймар отступил назад, положил руку на сердце и отвечал:

— Клянусь Богом, что твои слова для меня загадка!..

— В самом деле? — язвительно переспросил Госвин Стеен. — Ну, так я должен буду прийти на помощь твоему недогадливому уму! Я только что сказал, что завидую каждому отцу, у которого есть храбрый сын, — да, завидую, потому с сердечной болью вижу и убеждаюсь, что мой единственный сын — подлый трус!!

— Отец! — вскрикнул Реймар в исступлении, поднимая вверх руки как бы для того, чтобы оборониться от удара...

Мать и дочь побледнели как полотно.

— Да, подлый трус, — повторил Госвин Стеен, не сдерживая более своей злобы, — трус, который бы заслуживал того, чтобы его отодрали розгами!..

— Отец! — ещё раз воскликнул Реймар, но уже голосом отчаянья.

— Трус, который запятнал позором мой старый дом, — продолжал кричать в слепом порыве ярости отец, грубо отталкивая от себя бросившихся к нему жену и дочь. — Трус, который своею трусостью приводит теперь на край гибели всё своё семейство, который...

— Стой! — прервал Реймар гневный поток речей отца. — Ни слова более, отец, если ты хочешь, чтобы я не забыл моего сыновнего долга по отношению к тебе!..

— И ты осмеливаешься грозить мне, несчастный!

— И в мыслях у меня этого нет; но ведь в моих жилах, батюшка, течёт твоя же огневая кровь, а потому — пощади меня, не позорь и не обвиняй напрасно.

— Что же ты — к трусости хочешь ещё и хвастовство приплести? — язвил отец.

Реймар закрыл на миг глаза рукою, делая над собою страшные усилия.

— Отец мой, — начал он, по видимости, спокойным голосом, но в котором слышалось внутреннее волнение, — если бы меня на улице вздумал оскорбить встречный человек из низшего сословия, то я бы просто пришиб его. Если бы оскорбил меня равный мне человек, я бы потребовал, чтобы он померился со мною мечами. Но перед вами я бессилен и безоружен — не забывайте же этого! Отец, конечно, имеет право давать своему сыну всякие позорящие его честь названия, но, если только в его сердце есть хоть капля справедливости, тогда он скажет сыну, на чём основываются его жестокие слова, тогда он не скроет от сына и тот повод, по которому он решился назвать его унизительным именем труса.

Слушая Реймара, Госвин Стеен дышал тяжело, потому что ярость его душила. Вот почему он и отвечал глухим, подавленным голосом:

— Прекрасно! Ты во мне найдёшь вполне справедливого отца. Но я не желаю, чтобы твоя мать и сестра могли видеть ту краску стыда, которая покроет твоё лицо, если в твоём сердце уцелела ещё хоть капля чувства чести. Оставьте нас одних! — обратился он к жене и дочери, которые очень неохотно вышли из комнаты.

Госвин Стеен позаботился о том, чтобы они не остались и в соседней комнате, а потому они и не могли слышать ни слова из того горячего и громкого разговора, который начался между сыном и отцом. До их слуха долетел только один страшный, пронзительный возглас, заставивший их обеих вздрогнуть.

Прошло ужасных полчаса — целая вечность для двух любящих сердец. Затем они услышали хлопанье дверей и шаги отца на лестнице. Слышно было, что он ушёл к себе в контору.

Минуту спустя явился Реймар с страшно искажённым лицом. Тот бодрый вид, который придавал такую прелесть его лицу, исчез бесследно и сменился выражением страдания и горечи. По глазам его видно было, что слёзы его душили, но он делал над собою усилие, подавляя их. Его губы были сжаты — он старался казаться спокойным, между тем как сердце его разрывалось от порыва отчаяния. Всклокоченные волосы в беспорядке падали ему на лоб и виски...

Мать и сестра схватили его за руки. Руки были холодны как лёд, и так же холоден был тон его голоса, когда он заговорил:

— Всё кончено, и мы должны навсегда расстаться!

— Реймар! — воскликнули в один голос обе женщины.

Но он продолжал, качая головою:

— Иначе и быть не может; я уже никогда более не войду в этот дом.

— Нет, нет! — рыдая, стала ему говорить мать. — Это не может, не должно так быть! Бог этого не допустит!

— Может ли Бог научить людей разуму! — сказал Реймар с горечью.

— Ты не должен так близко к сердцу принимать слова отца! — доказывала ему мать, между тем как Гильдегарда нежно его обнимала. — С ним в последнее время что-то происходит странное. Его, бедного, тяготят какие-то большие невзгоды! Вот почему мы все и должны быть к нему снисходительны, ведь ты же знаешь, что любовью всего можно достигнуть; а ты, Реймар, я это знаю, ты ведь любишь отца всем сердцем.

— О, матушка! — в отчаянии вскричал Реймар. — Зачем ты мне об этом напоминаешь! Вот, возьми мой кинжал, вонзи мне его в сердце да потом и уверяй меня в твоей любви. Нет, нет, — закончил он, дико оглядываясь кругом, — нельзя шутить с тем, что есть у человека самого святого!

— Недобро звучат твои слова! — сказала Гильдегарда, боязливо отстраняясь от своего брата. — Дикой ненавистью горит твой взор. Боже ты мой! Да что же случилось?

— Сын потерял отца! — с усилием проговорил Реймар и громко зарыдал, закрыв лицо обеими руками.

— Царь мой небесный, — жалобно проговорила мать, — что же это творится на свете? Ярость во взорах — и потом слёзы, жёсткие, грубые речи — и такие трогательные слова...

— Что же удивляет вас? Гнев разрывает моё сердце, и я всё же не могу без слёз помыслить о том, что у меня нет более отца.

— Да скажи, по крайней мере, что произошло между тобою и отцом? — допрашивала мать. — Расскажи нам всё, чтобы мы могли как-нибудь вас с отцом примирить!

— Никакое примирение между нами невозможно!

— Как? Почему же? — воскликнули почти одновременно и мать, и дочь.

— Потому что мне оно противно! — горячо воскликнул Реймар. — Потому что здесь у меня земля под ногами горит, потому что я должен стереть в своём сердце всякое воспоминание об этом доме, чтобы мне опять жизнь показалось мила, потому что...

— Остановись, — сказала мать, — не бери греха на душу перед Богом и перед отцом своим!

— Перед отцом! — с горькой усмешкой произнёс Реймар. — Но зачем мы станем понапрасну тратить слова: моё решение принято твёрдо и бесповоротно... Иду по белу свету искать того, который...

Он не кончил фразы, но поднял правую руку, как бы произнося какую-то страшную клятву, которую неслышно шептали его уста.

— Так скажи же нам, пожалуйста, почему это между тобою и отцом твоим не может произойти примирения? — продолжала допрашивать сына фрау Мехтильда.

Быстро откинул Реймар волосы, покрывавшие ему лоб, и, указывая рукою, проговорил:

— Видишь ли ты здесь это жгучее красное пятно? Это удар отцовской руки, который горит у меня на лице и вечно будет гореть. Понимаете ли вы теперь, почему я навсегда покидаю этот дом? Я никогда не был о себе особенно высокого мнения. Виноват ли я в том, что отец преувеличивал мои достоинства? Я допускаю, что провинился в действии необдуманном; но этим я ещё не заслуживал того, чтобы мой отец нанёс мне такое страшное оскорбление! Будь я не плоть от плоти его, — видит Бог! — он дорого поплатился бы за это оскорбление! Ну, а так как он отец, то я должен стерпеть эту смертную обиду. Но всякая кровная связь отныне между нами порвана.

На всё это мать и дочь могли отвечать только слезами, а не словами. Они чувствовали, что счастливые семейные узы порваны и ангел мира отлетел от дома, в котором доселе царил любовь и преданность.

Да! Счастье исчезло, как тот луч солнца, который сегодня утром так прихотливо играл и переливался в мрачной конторе богатого купца. Теперь он там стоял один-одинёшенек у открытого окна; взгляд его был мрачен и лоб покрыт глубокими морщинами тяжкого раздумья. Вся длинная вереница прожитых им лет проходила перед ним в его воспоминаниях, со всеми её печалями и радостями, какие Бог нам посылает, ибо «старый Бог ещё жив»... Так гласит надпись на камне, вырезанная под торговой маркой Госвинов.

«Но жив ли он ещё в твоём сердце, Госвин Стеен?» — казалось, спрашивал купца какой-то внутренний голос.

И вдруг он отпрянул от окна — тень, мелькнувшая мимо окна, его испугала. То был отлетавший его добрый ангел — его единственный сын, покидавший и дом отца, и родной город.

XII

Хищная морская птица

Осенний день был сумрачен и наводил невыносимую тоску на душу. Нигде во всём ландшафте ни малейшего признака жизни. Даже море, охваченное с трёх сторон далеко выступившими скалистыми и лесистыми вершинами северо-западной части Шонена, покоилось в своих берегах так неподвижно, как будто никогда ни одна волна не рябила его поверхности. Тростники и камыши у берега, не колеблемые никаким ветром, словно замерли около угрюмых и голых скал. На прибрежье лежал несчастный челнок — единственный признак близости жилья и присутствия человека среди этой мёртвой природы. Изредка взмоет над морем чайка и сделает два-три круга над водою, либо ястреб спугнёт диких уток и заставит их попрятаться в камыши. И вне этого — полное молчание, полное отсутствие жизни и в природе, и в этих скалах, покрытых жалким папоротником и вереском, поросших на вершине старым и мрачным лесом.

По этому лесу бродил какой-то одинокий пришелец, нетерпеливо и беспокойно поглядывая на море.

Судя по его одежде, он мог принадлежать и к высшему слою общества, хотя загрубелое лицо его несколько противоречило этому предположению.

Он, очевидно, кого-то ожидал, потому что всё кружил около одного места, с которого виден был Норезунд. Он поглядывал вдаль и видел, как многие корабли выходили из Копенгагенской гавани, но ни один из них не направлялся на Шонен.

С досадой отворачивался он от моря, ходил некоторое время по лесной тропинке и проклинал тишину и одиночество, среди которых так громко говорит наш внутренний голос, напоминая всё то, что заглушает в нас шум и плеск житейского моря.

С удвоенным нетерпением возвращался он к прежнему месту своих наблюдений... Наконец-то показалось какое-то тёмное судно, которое направлялось на Шонен. Но оно выходило не из Копенгагена, а шло откуда-то с севера. Пониже Гельсингборга оно остановилось на самой середине течения, спустило лодку, и в ней отплыл от судна какой-то человек. Ещё издали он махал рукою и кивал нетерпеливо ожидавшему на берегу человеку, наконец, подплыл к берегу и привязал челнок к старому пню.

— Долгонько вы, — сказал ему ожидавший на берегу.

— Немудрено. Далеко объезжать пришлось! — отвечал новоприбывший, человек очень неказистой и даже неприятной наружности. На его небольшом коротком теле неуклюже была посажена огромная голова. Низкий лоб, резкие скулы, плоский нос и узкие глаза придавали его лицу сходство с монгольским типом. Жидкая бородка и косматые чёрные волосы дополняли физиономию приезжего.

— Я думал, что вы придёте из Копенгагена, — сказал, помолчав, товарищ.

— Нет, мейстер Нильс, — с усмешкою отвечал другой, видимо, смелый и бесстрашный искатель приключений, — я всё держался в норвежской столице, в королевском городе Осло.

— В Осло? — повторил Нильс, видимо, разочарованный. — Так разве вы не были в Любеке, не привезли мне необходимых вестей?

— Привёз вам и вести, — лукаво подмигнул морской коршун, — да ещё почище и поподробнее тех, которые мог бы добыть в самом Любеке.

— Да говорите же толком, Петер Скитте! — с досадой промолвил Нильс.

— А вот вы потерпите немножко, — отвечал с усмешкой Скитте. — Прежде всего надобно бы нам здесь поудобнее усесться.

— Так пойдём в лес, — сказал Нильс, между тем как финн зорко оглядывался кругом, — там найдётся для нас довольно каменных лавок.

Скитте поморщился и отрицательно помахал рукою.

— Не люблю я здешнего леса, — сказал он сумрачно, — много там всякой нечисти живёт: и леший, и русалки...

— Пожалуй что и так, — заметил Нильс. — Я и сам до леса не охотник: тоска какая-то на меня в лесу нападает. Ну, так усядемся здесь, и расскажите всё по порядку.

— По порядку? — повторил финн, усаживаясь на песке. — Ну, так нам придётся прежде всего свести наши счёты.

Нильс с досадою глянул на сидевшего.

— Вам бы всё только деньги да деньги! — проворчал он. — Вот уж истинно ненасытная утроба!

Собеседник его рассмеялся.

— Что делать? Мне нужна ещё кое-какая небольшая сумма денег, а то не придётся мне купить мызу у себя на родине, ни хозяйством обзавестись! Ведь мне пора уж и на покой!

— Вам? — спросил недоверчиво Нильс.

— Да, мне, — подтвердил финн. — Мне эта разбойничья жизнь уж прискучила. Ведь на каждом корабле, который я с товарищами захватываю, жизнь моя подвергается опасности, да притом и ганзейские города положили за мою голову хорошую награду. Или вы думаете, что рано или поздно не сыщется охотник получить эту сумму?

Нильс пожал плечами и сказал:

— Желал бы я знать, как бы он это устроил. Как бы ухитрился захватить вас, предводителя целой флотилии вольных мореходов?

— Да ведь не всегда же мои товарищи за мною по пятам ходят! — отозвался предводитель пиратов. — И я убеждён, — добавил он, смеясь и в виде шутки сильно ударив Нильса по ногам, — что и вы сами не побрезгали бы денежками, если бы сумели меня захватить.

Нильс быстро отскочил в сторону, а Скитте разразился громким хохотом.

— Теперь вы уж знаете, почему я так ненасытен к серебру и золоту, — проговорил он, продолжая смеяться, — так уж не извольте медлить, а просто-напросто отсчитайте-ка мне заслуженную мною награду.

— А я было думал, — возразил Нильс уклончиво, — что вы уже достаточную награду получили, ограбив этот корабль.

Скитте вскочил в бешенстве.

— Да разве мы с вами не делились добычей? — воскликнул он, отвратительно искривляя рот. — Разве вам-то из этой добычи ничего не досталось? Небось вот этот-то богатый наряд, что на вас теперь надет, — вы трудом, что ли, заработали? Я требую обещанной мне суммы, а о добыче что нам толковать — она могла и ускользнуть из рук. Так слышишь ли ты, датская собака! — продолжал он угрожающим голосом. — Сейчас же выкладывай мне деньги, не то я дам свисток моим людям, и ты сегодня же отправишься к чертям!

— Уж очень вы горячитесь! — сказал Нильс, стараясь прикинуться весёлым и в то же время тревожно поглядывая на тёмное судно, которое стояло как раз посредине Норезунда. — Полу́чите, полу́чите вашу награду, только наберитесь на час терпения, пока придёт сюда с полными карманами тот, для которого, собственно, вы и нападали-то на это судно.

— А кто он таков? — спросил Скитте.

— Это вас не касается.

Пират помолчал с минуту, а затем снова спросил:

— Да товарищ-то ваш сюда придёт?

— Да, сегодня обещал здесь быть, — отвечал Нильс. — Потому-то я и условился с вами, что мы здесь в лесу сойдёмся. Ну, а уж вы-то не упрямьтесь, сообщите мне всё, что знаете. Что там у них в ганзейских городах готовится и что намерены они предпринять против аттердага?

— Или вы меня за дурака считаете? Думаете, что я вам хоть словом обмолвлюсь, прежде нежели вы мне старый долг уплатите? Нет-с, господин ювелир, мы, финны не так ещё глупы, как, может быть, вы предполагать изволите! И у нас ведь тоже есть такая поговорка: сначала деньги на стол, а потом и товар на воз!

Нильс пробормотал что-то себе под нос и стал ходить взад и вперёд, между тем как Скитте преспокойно продолжал сидеть на своём месте.

Время тянулось невыносимо медленно, и прошло времени немало... Уже начинало вечереть, и туман стал лёгкой дымкой отделяться от воды, когда наконец в южном направлении показался парус небольшого одномачтового судна, которое и бросило якорь вблизи того места, где находились Нильс и Скитте.

С этого судна сошёл Кнут Торсен. Им было судно нанято специально для этой поездки.

Нильс пошёл навстречу подплывавшему Торсену, который прибыл прямо из Любека, в нескольких словах сообщил ему о происшедшем в доме Госвина Стеена и закончил словами:

— Сын порвал всякие связи с отцом — и я, значит, отмщён!

— Точно так же, как и я отплатил за себя на Визби! — сказал Нильс, посмеиваясь с торжествующим видом. А зачтём самым тихим шёпотом добавил: — А что? Стеен выплатил вам деньги?

Торсен утвердительно кивнул головою.

— Ну, и прекрасно, потому Петер Скитте ожидает своей награды.

Хотя финн никогда ещё не видывал Торсена, но раскланялся с ним как со старым знакомым. Когда Торсен выплатил ему условленную сумму, то его рожа искривилась даже в какое-то подобие улыбки.

Зоркий и сметливый Нильс тотчас заметил по выражению лица Кнута Торсена, что общество финна ему не особенно приятно. Поэтому он постарался отвлечь его внимание на другой предмет и обратился к Торсену с вопросом:

— А как там вообще в Любеке?

Бросив ещё раз взгляд в сторону финна, который жадно пересчитывал полученные деньги, Торсен отвечал:

— У меня не было ни времени, ни охоты исследовать настроение города, в котором, как вы знаете, после взятия Визби к нам, датчанам, никто особенно не расположен.

— Ха! Ха! — отозвался Скитте, с величайшим удовольствием набивая карманы полученным золотом. — Вы не знаете? Так я вам могу сообщить все любекские новости.

— Так говорите же! — подстрекал его Нильс.

— Почему и не сказать, если вы не пожалеете за мой сказ заплатить как следует.

— Ненасытная утроба!

— Я ведь тоже кой-какого ума от ганзейцев понабрался: знаю, что товар следует продавать как можно дороже.

— Да мы от вас никакого товара и не требуем! — с досадою огрызнулся Нильс.

— Товара не требуете, а слова желаете услышать, которые для вас дороже всякого товара! Вы эти слова потом самому королю аттердагу на вес золота продадите! Знаю я, что вы его ищейки!

Нильс вскипел, а финн продолжал, смеясь:

— Вы ужасно как смешны, когда обозлитесь! Может быть, вы ещё и шутом не служите ли при дворе-то?

Нильс стиснул кулаки, но пират стал хохотать ещё громче. Он поднялся с песка, потянулся и, ухмыляясь, заявил, что ему уж пора возвратиться на корабль.

— Так повремените же ещё немножко, — с досадою проговорил Нильс. — Сколько же, собственно, желаете вы получить за сообщение мне известий о положении дел в ганзейских городах?

Скитте тотчас принял вид человека чрезвычайно равнодушного и заломил порядочную сумму. После некоторого торга Нильс сошёлся с ним на какой-то сумме, и, когда он отсчитал финну определённое количество золотых, тот начал так:

— Между шведским королём Магнусом, его сыном Ганоном Норвежским и ганзейскими городами решено заключить союз. Магнус и Ганон вчера только что вернулись из Грейфсвальда, где происходило большое совещание. Мой родственник состоит на службе при королевском дворе, и с его-то помощью мог я пробраться в замок и там, из-за двери, слышал, что в Грейфсвальде много было споров между посланцами различных городов прежде, нежели они пришли к соглашению. Затем решено было воевать.

— Так неужели же ганзейцы дерзнут напасть на аттердага? — спросил Торсен с изумлением.

— Ну, что же! И останутся с длинным носом, — посмеялся Нильс. — Рассказывайте дальше, Петер Скитте.

— А вот тут-то и начинается самое любопытное, — заявил Скитте с таким хитрым выражением лица, что он действительно напоминал собою лисицу. — Недурно бы только, господин ювелир, получить с вас ещё хоть червонец.

Такой неожиданный переход ужасно взбесил Нильса, но его гнев очень скоро прошёл, когда финн заявил, что это он пошутил, чтобы ещё раз потешиться — посмотреть, как мейстер Нильс изволит гневаться.

— Уж очень он смешон, когда сердится, — смеясь, заметил он Торсену и затем продолжал свой доклад: — Магнус и Ганон обязались ещё до дня св. Мартина выставить две тысячи рыцарей и вооружённых кнехтов, с кораблями и всем воинским снаряжением, для борьбы против Вольдемара и морских разбойников на Шонене, Эланде и Готланде...

— Неужели так и было сказано? — перебил его Нильс. — Или это уж вы от себя придумали?

— Я повторяю только то, что я слышал своими ушами, — утверждал Скитте, — и я признаюсь, что мне трудно и неприятно произносить это слово: «разбойники»... Выражение глупое и несправедливое, которое так и напоминает о секире палача! — Он с отвращением поморщился и продолжал: — Короли на тот случай, если бы им не удалось собрать сумму, необходимую для покрытия военных издержек, заложили ганзейцам свои замки и даже обещали, что если Шонен будет освобождён от датского владычества, то они уже никогда более никому его не заложат без разрешения со стороны ганзейских городов.

— Ого! — насмешливо заметил Нильс. — Да эти немецкие лавочники, кажется, уж хотят стать выше самих королей!

— А какие же обязательства приняли на себя ганзейцы? — спросил Кнут Торсен.

— Любек взялся снарядить двенадцать шнек с шестьюстами воинами, со всяким метательным снарядом и штурмовым материалом; остальные вендские города взялись поставить то же: Гамбург — две шнеки с двумястами воинами, Бремен — половину, а Киль, Кольберг, Щецин и Анклам обязались доставить судов и войска, сколько будет возможно. Ганзейцы надеются собрать войско тысячи в три человек, а если это им удастся, тогда, конечно, аттердагу несдобровать.

— Да мы ещё увидим, что это войско лавочников сможет сделать против панцирной рати короля Вольдемара! — заносчиво заявил Нильс.

— И кто же берёт на себя покрытие военных издержек? — осведомился Торсен.

— Конечно, жители городов, — отвечал Скитте. — Любекский бюргермейстер Виттенборг даже и ввёл уже новую пошлину, так называемую весовую, которую должны платить и иностранные купцы при ввозе своих товаров в ганзейские города и при вывозе из них ганзейских товаров.

— Настоящие лавочники! — презрительно заметил Нильс.

— Как бы там ни было, а это умно придумано! — сказал Торсен, которого втайне оскорбляло презрение, высказываемое Нильсом по отношению к купцам, ещё недавним сотоварищам Торсена. — Виттенборг — умная голова. Я его терпеть не могу, так как он вместе с Госвином Стееном подал в совете голос за моё исключение из ганзейцев, но что правда, то правда, и аттердаг умно поступит, если не слишком станет пренебрегать этими «лавочниками», как вам угодно называть ганзейцев.

Это замечание навело Нильса на раздумье. Когда после этого финн пронзительным свистком дал знать своему разбойничьему кораблю, чтобы тот готовился к отплытию, то Нильс сказал ему:

— А не захотите ли вы с вашими ребятами оказать помощь аттердагу?

— Нет, — отрезал Скитте, — я только того хочу, что приносит мне прямой барыш.

— Не даром же твоих услуг требуют, финская лисица! — с досадой вскричал Нильс.

— Опять горячится! — проговорил со смехом пират, толкая Торсена в бок. — Клянусь честью, до смерти он смешон, когда сердится, и я даже в заслугу себе ставлю, что так ловко умею его выводить из терпения: кабы не я, так никто бы не сумел расшевелить его желчи!

И он опять рассыпался мелким, дрянным смехом и смеялся, пока Нильс не сказал ему грубо:

— Ну, так и чёрт с тобой, если тебе заработок не нужен; а между тем тут мог бы ты зашибить порядочную сумму.

Тогда финн перестал смеяться.

— Ну, говорите скорей: чего от меня потребуют? — сказал он скороговоркой. — Я готов и способен на всё, что может привести меня к прибытку.

— Вот теперь вы говорите разумно, — заметил с удовольствием Нильс. — Если действительно ганзейцы дойдут до такой дерзости, что пойдут против аттердага, то они, конечно, должны будут войти со своим флотом в Норезунд. Ну, а вы в нём хозяйничаете, как у себя дома. Там вы ведь уж не один корабль сцапали!

— Так-то так, да вот против военных-то кораблей ещё никогда не случалось мне действовать, — заметил морской разбойник.

— Ваши быстроходные суда могут сразиться с любым кораблём! Ну, так что же? Хотите помогать королю вашими судами и экипажами? Ещё раз напоминаю вам, что вас ожидает большая награда.

Финн кивнул головою и с удовольствием стал потирать руки.

— Ну, и прекрасно! — сказал Нильс. — А теперь перевезите меня в Эльсинор, где, собственно, и находится аттердаг. Завтра здесь же опять сойдёмся и обо всём переговорим подробно.

— Тогда уже захватите с собою и ручательство в уплате обещанной мне награды, — сказал предусмотрительный пират.

— Если Вольдемар даст вам своё королевское слово, то, я полагаю, вы будете достаточно обеспечены.

— А почём я знаю, можно ли ещё на него положиться! Ведь уж сколько же раз ваш аттердаг преступал клятвы, в которых клялся именем вашего христианского Бога.

— Может быть, оно и так, — сказал Нильс. — Ну, а своё-то королевское слово он выше всякой клятвы ценит.

— Прекрасно! Так я вас сейчас же перевезу к королевскому замку, — сказал финн, отвязывая от пня свой чёлн, в который и сел вместе с Нильсом.

Торсен при расставании с Нильсом обменялся с ним несколькими тайными словами и также направился в челне на свою яхту, намереваясь немедленно отплыть в Визби.

Оба судна разом снялись с якоря и вскоре исчезли из виду под нависшим пологом вечернего сумрака.

ХIII

Торг и промысел

Немецкий средневековый купец в том, что касается своекорыстия и личной выгоды, ничуть не отличался от остальных сословий современного ему общества. Как мог он один занять особое, выдающееся положение там, где всем сословиям и всем владыкам, начиная с самого императора германского и кончая последним ремесленником, был так свойствен самый узкий эгоизм? Можно ли было при этом упрекнуть его за то, что он, беспрестанно подвергая опасности свою жизнь и свои товары на опасных путях и на бурных волнах моря, желал для себя одного — воспользоваться плодами своих тяжких трудов! Можно ли укорять его за то, что он старался их закрепить за собою или при помощи привилегий, которые покупал, или при помощи союзов, которые заключал с другими купцами?

Он делал только то, чему его научили его личная опытность и современные условия жизни, и всё же, следуя этому направлению, он распространял всюду, где появлялся, высшую культуру и блага просвещения. Купец в средние века боролся и с пиратом на море, и с хищным разбойничьим бароном на суше, и с дикими нравами береговых жителей, и с дикой пустыней, среди которой он воздвигал цветущие города и богатые фактории, и даже с язычеством, так как повсюду по следам предприимчивого купца шли проповедники слова Христова. Мало того, купцу приходилось нередко защищать и отстаивать границы своей родины, поддерживать честь своей нации, тогда как это не всегда удавалось выполнить с успехом ни императору, ни князьям, ни благородному рыцарству.

Однако же верхненемецкий и нижненемецкий купец не сообща выполняли свою работу. Они действовали врозь, и это отчасти вызывалось самими условиями торговли, среди которых они действовали. Здесь торговля велась морем, а там — сухопутная; здесь господствовала и преобладала простота нравов, там — утончённость, заимствованная южным германцем из Италии. Верхненемецкие города крепли только для себя, старались сплотиться в тесный союз против князей и вассалов, но не заключали между собою договоров для ведения торговли сообща. Совсем иначе шло дело в северной Германии, где сохранилось много старинных и грубых обычаев вследствие сношений с народами севера. Нижненемецкому купцу гораздо более выгодным представлялся ввоз съестных припасов, сырых продуктов и других чужеземных товаров, нежели вывоз предметов собственного изготовления, и только нижнерейнские купцы составляли в данном случае исключение.

Но как ввоз, так и вывоз были одинаково сопряжены с большими опасностями. Разбойничьи суда всюду поджидали купцов в скрытных береговых засадах и действовали заодно с владельцами прибрежных разбойничьих замков, которые охотно переносили на море обычаи, господствовавшие в течение средних веков на больших дорогах. Северные немецкие купцы должны были защищаться против всей этой массы грабителей, а это оказывалось возможно только потому, что они заключали между собою союзы. Редко случалось, чтобы корабли пускались в дальнее плавание в одиночку; большей частью бывало так, что корабли разных купцов соединялись в флотилии, причём экипажи отельных судов давали клятвенное обещание помогать друг другу во всех случайностях и опасностях плавания. Только при таком способе действий оказывалось возможно распространять торговлю и завязывать за границей выгодные торговые связи.

Такие союзы «граждан моря» всё более и более расширялись и крепли, пока, наконец, во второй половине XIV века не слились в один обширный Ганзейский союз[4].

Обороты торговли союза были весьма значительны и разнообразны. Из Скандинавии, Руси и владений гроссмейстера Тевтонского ордена (из нынешней Пруссии) нижненемецкие купцы вывозили железо, дерево, лён, сало, воск и пушной товар; с побережья Балтийского и Немецкого морей вывозили они сельдь и треску, обычное постное блюдо средневековой Европы. Нередко вывозились ганзейцами в Европу и белые кречеты из Норвегии или Лифляндии, так как за эту редкую птицу английские бароны, страстные охотники, платили сумасшедшие деньги. Прирейнские провинции доставляли благородные вина, Фландрия — сукна и полотна, Италия и Испания — всевозможные фабрикаты и лакомства, и даже восточные товары, составлявшие тогда ещё диковинку в Европе, ганзейцы вносили в круг своей торговли и доставляли, например, в Лондон; а оттуда возвращались, нагрузив суда местными продуктами — кожами и шерстью. Последней ганзейцы вывозили в год около 450 тысяч центнеров. Таким же важным торговым пунктом, как Лондон, был для ганзейцев на северо-востоке Европы город Визби на острове Готланд. Этот пункт был особенно существен для поддержания сношений с Лифляндией и Русью. Жители города Визби (визбляне) владели в Новгороде конторою и торговым двором, на котором у них была выстроена исстари и своя церковь. Там-то и находился главный склад дорогих восточных товаров; оттуда-то и добывались превосходные и дорогие меха, которые в значительной степени способствовали быстрому обогащению Магдебурга, Брауншвейга и Кведлинбурга.

При дальнейшем распространении торговых сношений Ганзы были основаны ещё две важные фактории — одна в Норвегии, а другая во Фландрии. Норвежская фактория Берген была настолько же важна для рыбной торговли ганзейцев, насколько и выгодна в смысле доходности. Ежегодно сходились там в определённое время более двух тысяч ганзейских кораблей и вывозили оттуда рыбные запасы, которыми снабжали весь крещёный мир, конечно, кроме Руси. Ещё более важной факторией был город Брюгге во Фландрии, служивший связующим звеном северной ганзейской торговли с южной всесветной торговлей венецианцев. Корабли венецианцев и генуэзцев свозили сюда товары со всего юга Европы и здесь меняли их на медь и другие товары севера. Как велики были торговые обороты Брюгге, можно судить уже по тому, что в главной конторе ганзейской, находившейся в близлежащем Антверпене, постоянно были заняты делом 300 агентов и писцов.

Во главе всего Ганзейского союза в самое цветущее время его существования стоял город Любек, постепенно поднявшийся до этого первостепенного значения в силу особых, благоприятных обстоятельств. Недаром все остальные ганзейцы звали Любек «умным городом»; недаром и в гербе этого города изображён был корабль, у которого на руле стоял старец, который указывал сидевшему на носу юноше на крест, водружённый на мачте. Любекские купцы отличались замечательной энергией, неутомимостью и смелостью в своих предприятиях, а главное — умели пользоваться теми громадными преимуществами, какие давало им приобретённое материальное благосостояние. Любечане сверх всяких иных торговых оборотов вели громадный торг деньгами, при помощи которых умели добиваться благорасположения князей и баронов, почти не выходивших из-под гнёта нужды и из денежных затруднений. Благодаря этому мудрому умению ганзейцы, ни с кем не воюя открыто, всё дальше и шире распространяли свои мирные завоевания в области торговли, пока завоевательные планы и корыстные цели датского короля Вольдемара IV и в особенности произведённые им захваты Шонена и Готланда не вынудили ганзейцев вступить с ними в серьёзную и тяжёлую борьбу.

XIV

Простота и лукавство

С тех пор как ганзейцы стали готовиться к войне против аттердага, трудно было даже узнать улицы и площади Любека, всегда полные суеты и движения, — так изменился город под влиянием ожидавшихся грозных военных событий! От Гольстенских ворот и до самой Мариинской торговой площади толпилась сплошная масса народа, видимо чем-то возбуждённая до крайности и занятая толками о современных событиях. Торговая и ремесленная деятельность совершенно прекратились — они никому и в голову не шли; теперь в гавань шли люди только затем, чтобы посмотреть, как продвигается постройка судов на верфях, да полюбоваться на работы блиденмейстера[5], который устанавливал на палубах судов тяжёлые метательные машины и рядом с ними громоздил балки и камни, предназначенные для метания в стены неприятельских замков и в неприятельские суда.

Во всех горожанах как-то разом проснулось стремление к войне, к кровавой борьбе с исконным врагом — датчанами. Всюду только и было разговоров, что о предстоящих битвах, и всюду громкими, восторженными криками встречал народ бюргермейстера Виттенборга, который, главным образом, побудил ганзейцев решиться на борьбу с аттердагом. И если при общем одушевлении союзные города всё ещё медлили вступать в борьбу, то виною этому, с одной стороны, было неблагоприятное для плавания осеннее ненастье, а ещё более — раздоры, возникшие между главными союзниками Ганзы — королём шведским и сыном его, королём норвежским.

Но даже и это досадное замедление не охлаждало воинственного пыла ганзейцев, которые всю зиму продолжали свои военные приготовления и занимались обучением навербованных ими солдат и матросов.

Наступил, наконец, и май месяц, в течение которого решено было начать войну. Но прежде чем начать её, пришлось, согласно старинному германскому обычаю, шумно и весело отпраздновать майский праздник, который и в этот год, как и в прошлые, сопровождался различными процессиями, символической борьбой весны против зимы, воинскими играми, стрельбою в цель из арбалетов и пляскою мечей. Под вечер, когда пиво и вино щедро лились во всех погребах и пивных города Любека, в винном погребе ратуши, в особом укромном уголке, за занавесом, сошлись за бутылкою доброго вина двое старших представителей города.

— Не празднуется нынче как-то! — сказал Иоганн Виттенборг своему сотоварищу Бруно фон Варендорпу. — Всё нейдут у меня из головы приготовления к походу! Так и кажется, что не мешало бы нам майский-то праздник отложить до первой победы над аттердагом.

— Вас не то тревожит! — смеясь, заметил Бруно фон Варендорп.

— А что же? — спросил Виттенборг.

— Да уж полноте, не прикидывайтесь! Или вы думаете, что я не знаю о ваших тайных испытаниях нового огневого зелья, которое теперь уже применено в Италии и в Испании к военным потребностям? Ведь стоит только постоять у Гольстенских ворот, чтобы услышать, как это зелье-то пощёлкивает!

— Так, так! Что же мне от вас-то скрываться, друг Варендорп, — сказал бюргёрмейстер, — я надеюсь этим новым зельем распугать грозных панцирников аттердага. Большая, я вам скажу, сила заключается в этом чёрном порошке. Я почти уверен в том, что нам вскоре придётся совсем оставить наши блиды... Однако же я не решусь открыто заявить об этой новинке, прежде чем не буду вполне убеждён в успешном действии этого зелья.

— Особенно опасайтесь Госвина Стеена, — предостерегал Варендорп, — он ведь враг всякого нововведения...

— Но его мнение уже не оказывает теперь такого решающего влияния на мнения остальных членов городского совета, как в былые годы. Да притом же он стал редким гостем на наших собраниях.

— Откровенно говоря, — сказал Варендорп, по-приятельски положив свою руку на руку товарища, — я этого Стеена никак не пойму! Я всё-таки ещё предполагаю, что он человек честный; но если верить всем тем слухам, которые ходят по городу насчёт его самого и его сына, то...

— Мне кажется, что я тут понимаю главную суть дела, — сказал Виттенборг. — Разрыв Стеена с его сыном ясно доказывает, что последний виноват в гибели Бойской флотилии. И если что мне действительно темно и неясно в Стеене-отце, так это то загадочное долговое обязательство, о котором я ещё недавно говорил вам.

— Да если, зная это, — горячо заметил Варендорп, — сообразить, что Стеен дал в долг эту большую сумму датчанину, то, пожалуй, нетрудно уже будет уяснить себе и то, почему он выказывал такое отвращение к войне против датчан! Я доказать этого не могу, но мне сдаётся, что этот старик не более и не менее, как тайный сторонник наших врагов!

— Ну, нет! Вы смотрите на это уж слишком мрачно, — заметил Виттенборг и вдруг оборвал речь на полуслове и спросил, указывая на один из соседних столиков: — Кто бы мог быть этот иноземец, которого привёл с собою думский писарь Беер!

Писарь Беер был высокий, худощавый малый лет тридцати, с весьма приятным лицом, которое, однако же, не располагало к доверию. И он, и чужой гость, введённый им, уселись рядом с мейстером Детмаром (одним из зажиточнейших ремесленников Любека), его женой и хорошенькой дочкой Елисаветой; а по другую сторону поместился наш старый знакомец Ганнеке, с женою и сыном Яном, высоким и красивым юношей.

Ганнеке и вся окружавшая его компания были (после многократных возлияний вина и пива) более чем веселы. Честный рыбак даже начинал уже от веселья переходить к тому грустно-сентиментальному настроению, которым у него обыкновенно выражалась значительная степень опьянения.

— Да, вот тут сидишь теперь, — заговорил он под влиянием этого настроения, обращаясь к собеседникам, — сидишь, а сам и не знаешь: приведёт ли Бог ещё когда-нибудь попраздновать в таком хорошем обществе! Кто знает, — продолжал он, разнеживаясь и поднимая кверху бокал рейнвейна, — увидят ли мои глаза...

Голос его оборвался, а его нежнейшая половина уже стала всхлипывать.

— Вот он всё теперь так говорит! — шепнула она жене Детмара. — Кто знает, это, может быть, предчувствие?..

Собеседница Марики, дама более или менее образованная и далёкая от всяких предрассудков, заметила только довольно сухо, что «в предчувствие она не верит и полагает, что каждому следует заботиться о своей шкуре».

Но грустное настроение Ганнеке только отчасти происходило от вина и от «всяких предчувствий» будущего: его гораздо более расстраивало то настоящее, которое происходило у него перед глазами, которое занимало его каждый день, с утра и до ночи. Несмотря на то что Ян — его возлюбленный сынок — был оставлен на службе при конторе Госвина Стеена в Любеке, жизнь в доме старого купца становилась для Ганнеке день ото дня более и более невыносимой. О Реймаре не было ни слуху ни духу, он словно погиб да пропал! Самое имя его никто в доме не смел произносить. А между тем Госвин Стеен с каждым днём становился всё более и более желчным, раздражительным и придирчивым. Он совсем отдалился от семьи и большую часть дня и вечера проводил у себя в конторе, углубившись в мрачные размышления. Даже и неожиданный приезд его брата Ансельма не принёс ему ни облегчения, ни рассеяния, так что Ансельм, пробыв несколько дней в семье Госвина, поспешил удалиться в Лондон, в свою мирную келью. Госвин, видимо, более и более приближался к тому мизантропическому настроению, которое так близко граничит с мрачной ипохондрией. Такое тяжкое душевное настроение хозяина при постоянной мертвенной тишине во всём доме, прерываемой только глубокими вздохами его жены и дочери, ужасно тяжело действовало на всех домашних. Ганнеке был даже рад военной тревоге, избавлявшей его от этого тяжкого гнёта, и только мысль о разлуке с женой и сыном его несколько тревожила. Но зато тем сильнее, тем неудержимее и ярче горела в его груди ненависть к датчанам, в которых он видел не только врагов отечества, но и нарушителей счастья всей семьи Госвина Стеена.

Чувствительному настроению Ганнеке положен был предел приходом думского писца и спутника его.

— Извините, — поспешил заявить Беер, пожимая руку Детмара, — мы хотя и не приглашены к вашему столу, а всё же надеемся, что вы нам позволите здесь присесть. Нам приятно будет провести часок в таком приятном обществе.

И он усиленно изгибался и раскланивался на все стороны.

— Что ж! Садитесь! Места хватит, — отвечал Бееру польщённый его любезностью мейстер Детмар, — да и в вине, и в пиве тоже недостатка не будет.

— А! — продолжал с глубоким поклоном писец. — Тут и почтеннейшая супруга г-на Детмара, и красавица дочка! Давно, давно не имел чести видеть, потому в последнее время уж очень много навалили мне, бедному писцу, всякой работы. Но если позволите, в первое же воскресенье непременно посещу...

Фрау Детмар приняла эту цветистую речь весьма благосклонно; но фрейлейн Елисавета наморщила носик. Думский писец был ей очень противен, и она гораздо охотнее продолжала беседу со своим соседом Яном, любуясь его удивительными белокурыми кудрями. И Яну тоже очень было приятно и весело с хорошенькой дочкой мейстера Детмара, почему он и не обратил внимания ни на Беера, ни на пришедшего с ним чужого гостя.

— Так, значит, у вас не на шутку затевается дело с аттердагом? — вступил в беседу этот гость.

— Само собою! — утвердительно ответил мейстер Детмар, — ещё несколько дней, и наш городской военный флот отплывёт к Зунду.

— Дело, конечно, рискованное, смелое, — заметил один из компании Детмара, — но так как наш бюргермейстер Виттенборг сам принимает главное начальство над флотом, то можно, конечно, надеяться на успех.

— Вы, должно быть, тоже принадлежите к тем, — с досадою заметил говорившему Детмар, — которые не очень доверяют нам, горожанам. Так вот вы и увидите, как побегут датчане от немецкого-то кулака! Да, пускай бы вот они сегодня-то посмотрели бы, как наша молодёжь отличалась в воинских упражнениях, как она с мечом-то обращаться умеет! Тогда бы, пожалуй, и не так бы заговорили о нас, горожанах...

— Да я вовсё этого и не предполагал... — начал было отнекиваться собеседник.

— Как не предполагал, когда сказал? — шумел Детмар. — Нет-с, мы, ремесленники, тоже помним, что мы граждане достославного города Любека и даже еженедельно упражняемся в стрельбе из арбалета, помним, что у нас на гербе гильдии написано: «Кто в Любеке быть хочет гражданином, тот знай и ремесло, и меч не забывай!..» Нет-с, извините, никому не позволю легкомысленно отзываться о нашем городском ополчении!

Мейстер Детмар, произнося эту речь, так разгорячился, что вся кровь бросилась ему в голову.

— Я, однако же, думаю, — вступился гость, пришедший с Беером, — что любечане этому от брюггенцев научились. Ополчение — ополчением, а всё же, я полагаю, что любой ландскнехт лучше может владеть оружием, нежели честный ремесленник.

— Та-а-к? В самом деле? — гневно крикнул Детмар, опираясь на стол обоими кулаками и наклонив вперёд голову. — Это вы так решили? А позвольте-ка узнать, откуда вы такой умник выискались?

— Помилуйте, да я не для спора это сказал, — заметил гость совершенно спокойно. — Я только насчёт того хотел намекнуть, что нелегко будет любечанам и их союзникам управиться с Данией без помощи Швеции.

— А я вам сейчас скажу, как мы с ними управимся, — горячо возразил мейстер Детмар, стараясь, сколько возможно, смягчить голос, так как он заметил обоих бюргермейстеров, сидевших неподалёку за своим столиком. — Я сегодня сам слышал на празднике, как наш Иоганн Виттенборг сказал Аттендорпу — прошлогоднему любекскому графу, — что наш военный флот вовсе не задержится под Копенгагеном, а прямёхонько весь обратится к ихнему крепкому замку Гельсингборгу и им сначала овладеет. Вот тогда-то мы и посмотрим, что запоют господа датчане. Зададут им там перцу! Ха! Ха! Ха!

Чужой гость усмехнулся с некоторым недоверием, чем ещё более рассердил мейстера Детмара и ещё более заставил его выболтаться. Дело дошло до того, что Детмар сообщил ему и о новоизобретённых орудиях, и о новом огневом зелье, которое цех стрелков собирался пустить в ход во время предстоящей кампании. А между тем гость всё только слушал да улыбался и всё так же сомнительно покачивал головой, так что, наконец, мейстер Детмар не выдержал — грохнул кулачищем о стол и заревел:

— Да что за чёрт! На смех, что ли, вы к нам пожаловали? Подумаешь — мудрец какой! Ничему верить не хочет! Откуда вас нелёгкая к нам занесла?

В это самое время кто-то коснулся плеча Детмара. Он оглянулся и увидел, что Ян наклоняется к нему и шепчет ему на ухо:

— Г-н Детмар! Да ведь я этого чужого-то гостя теперь узнал! Это золотых дел мастер Нильс, тот самый, что прежде был в Визби.

У Детмара кровь в жилах застыла.

— Да ты точно ли в этом уверен? — спросил он чуть слышным голосом.

— Да ведь я же Нильса-то каждый день видел. Его и мастерская-то была близёхонько от нашей конторы.

— А! — громко вскричал Детмар. — Так я же теперь понимаю, почему этот господин старался задеть меня за живое своей недоверчивой улыбкой! Он хотел меня поддеть — заставить высказаться, чтобы потом все довести до сведения своего возлюбленного короля-аттердага, у которого он состоит на службе!.. Так вот это кто! Это шпион Нильс из Визби!

Это имя, всем одинаково ненавистное, тотчас вызвало целую бурю. Виттенборг бросился из-за своего стола, чтобы захватить негодяя... Но тот был не промах: как только заметил, что Детмар шепчется с Яном (а Ян был хорошо известен Нильсу), как он уже поднялся со своего места и юркнул в толпу. Полумрак погреба ратуши оказался как нельзя более удобным для того, чтобы улизнуть незаметно; и в то время как все сидевшие за столиками разом поднялись и бестолково стали бросаться из стороны в сторону, Нильс уже успел взбежать вверх по лестнице и очутился на торговой площади, когда сзади него раздались голоса: «Стой! Стой! Держи шпиона!» Но было уже поздно: Нильс успел исчезнуть в лабиринте тёмных улочек.

— Как вы осмелились, — строго заметил Виттенборг, обращаясь к Бееру, — привести сюда этого злого и опасного негодяя?

Писец рассыпался в извинениях, уверял, что он сам не знает, как к нему этот неизвестный человек навязался в спутники; рассказал, что он с ним целый день ходил по городу и всё благодарил его за то, что он не отказывается показывать ему городские диковинки...

Виттенборг сурово глянул на него и добавил:

— Будьте на будущее время осторожнее с иноземцами, а не то вы лишитесь вашего места.

Беер низко-пренизко поклонился, а бюргермейстер повернулся к нему спиною и потому не мог видеть того взгляда глубочайшей ненависти, который послал ему вслед думский писец.

Этот эпизод совершенно разрушил общее весёлое настроение всех собравшихся в погребке. Детмар с своей компанией направился домой пасмурный и сердитый; и все разошлись по домам в невесёлом и тяжёлом настроении.

Виттенберг принял все меры к отысканию шпиона, но напрасно. Нильс исчез бесследно, хотя никому не дозволено было в течение ночи проходить через городские ворота. Оставалось предположить, что у Нильса в самих стенах города Любека есть какой-нибудь укромный уголок, в котором он скрывается.

На следующий день и писец Беер не явился на службу. Он прислал сказать, что извиняется, не может прийти по болезни — лежит, мол, в постели. Так сильно подействовал будто бы на него испуг, когда он узнал, что привёл в думский погреб датского шпиона!

XV

«Война! Война!»

Силы, находившиеся в распоряжении ганзейских городов, были далеко не достаточны для борьбы с такой грозной державой, какой была Дания в описываемое нами время. Не следует забывать, что и тактика морской войны в ту пору была совсем иная — нимало не похожая на тактику последующих столетий, в которую такие важные перемены были внесены введением огнестрельных орудий. В описываемое нами время нельзя было рассчитывать ни на быстрые повороты судов, ни на меткие действия артиллерии их — и вся борьба сводилась к единоборству одного судна с другим. Старались сцепиться корабль с кораблём, и экипажи сцепившихся судов дрались. Атака, производимая на неприятельский флот, только отчасти могла быть поддержана блидами, то есть тяжёлыми метательными машинами, и стрелками, которые размещались на двух возвышенных палубах, расположенных в носовой и кормовой частях корабля или же в просторных крытых салингах (нечто вроде корзинок) наверху мачт. Оттуда могли они, уже на близком расстоянии, осыпать неприятеля градом стрел.

При такой первобытной тактике морская война, как и сухопутная, главным образом сводилась к численному превосходству, и на чьей стороне это превосходство оказывалось, тот и брал верх в борьбе. Вот почему важнейшие приморские торговые города и старались собрать у себя как можно больше наёмных солдат и ландскнехтов, принадлежавших в большей части случаев к обедневшему дворянству. Это войско стоило городам очень недёшево. Но в описываемый нами поход, предпринятый ганзейцами против Дании, Иоганн Виттенборг вводил в первый раз в дело совершенно особый род войска, а именно команду огневых стрелков, вооружённых «диковинными огненными трубами», а также умевших метать в неприятеля каменные ядра из некоторого подобия морских орудий, вроде мортир и бомбард. На эту-то команду главным образом и возлагались ганзейцами все их надежды и расчёты на успех.

Май месяц ещё только подходил к концу, когда любекский военный флот поднял паруса и вышел из гавани на соединение с эскадрами других городов близ Норезунда.

Настроение как у отплывавших на войну, так и у покидаемых ими было самое твёрдое, близкое к уверенности в неизбежном успехе. Конечно, дело не обошлось без слёз, и, например, наш добрый приятель Ганнеке немало их пролил, прощаясь с своей Марикой и Яном; но всякие печали и страдания разлуки были разом забыты, когда толпа радостными и громкими криками приветствовала главного командира всей флотилии — Иоганна Виттенборга, отправлявшегося на свой корабль. Радостная надежда всех оживила, и все с гордостью взглянули на любекский флаг, развевавшийся на адмиральском корабле; с этим бодрым чувством и проводили любечане своих сограждан, смело выступавших на борьбу с грозным аттердагом.

Небольшой эскадры, отделённой от главного флота ганзейцев, было достаточно, чтобы отнять у аттердага Эланд и Готланд и захватить врасплох датского фогта в Визби. Слухи об этих успехах могли достигнуть Любека прежде, нежели даже ганзейцы соединёнными силами вошли в Норезунд.

Плавание флота было не вполне благоприятное для намеченных ганзейцами целей. Почти всё время плавания к Норезунду и даже после того, как они в него вступили, им мешали встречные ветры и сильное волнение, с которыми им приходилось бороться, что значительно замедляло их движение. Ни одно датское военное судно не смело показаться в море, и только издали видели ганзейцы те лёгкие суда, которые, укрываясь в бухтах и между островами, наблюдали за движением неприятеля и спешили улепетнуть от него на всех парусах для передачи вестей аттердагу.

Когда ганзейский флот поравнялся с южной оконечностью острова Амагера, небольшое лёгкое судно отделилось от берегов Шонена и быстро стало приближаться к адмиральскому кораблю, выкинув белый флаг в знак мирных намерений экипажа. Через полчаса к адмиральскому кораблю подошла шлюпка; в ней сидел мужчина средних лет в шведской военной одежде; он изъявил желание быть представленным Иоганну Виттенборгу.

Приезжий оказался посланцем короля Ганона и привёз от него любекскому бюргермейстеру известие о том, что король уже выступил в поход со своим войском и думает присоединиться к ганзейцам под стенами Гельсингборга.

Виттенборг принял это известие с великой радостью, приказал королю Ганону передать поклон и сказать, что от Копенгагена все ганзейские силы направятся к вышеупомянутой крепости. Тотчас после того швед раскланялся, сел в шлюпку и направился к своему лёгкому судну.

Ганзейский адмирал собрал всех командиров судов и сообщил им неожиданное приятное известие, которое всех обрадовало несказанно.

Только штральзундский ратсгер Эвергард фон Море покачал с некоторым сомнением головою и заявил:

— Не очень-то я доверяю Ганоновой исправности и аккуратности. Вся их семья — люди переменчивые, прихотливые, и положиться на них нельзя. Он датчан боится и потому не слишком будет спешить вступить с ними в борьбу. Так не лучше ли будет, если мы не станем рассчитывать на чужую помощь, а более на свои собственные силы?

— Я тоже держусь того же мнения, — воскликнул Готшальк фон Аттендорп, командовавший одним из самых больших и тяжёлых любекских кораблей. — Главное, г-н Виттенборг, не дайте себя отвлечь этим известием со шведской стороны от первоначального вашего военного плана, который всеми одобрен на общем собрании нашей думы.

— Время покажет, как надобно будет действовать, — горделиво отвечал Виттенборг. — Если мне понадобится спросить вас о вашем мнении, то я, конечно, вас попрошу его высказать. Но прежде всего мы должны произвести высадку близ Копенгагена и этот датский город захватить и ограбить, в отмщение за Визби!

— Да, да — месть за Визби! — воскликнуло большинство командиров судов, и на этот клич мести громко откликнулся весь экипаж адмиральского корабля, а затем и всех остальных судов.

Но фон Море и Аттендорн не разделяли общего порыва и, весьма недовольные, возвратились на свои суда.

Гордый военный флот ганзейцев поплыл далее. И нигде не видать было ни одного датского военного корабля, и весь берег неприятельской страны казался как бы вымершим: на нём не было заметно ни малейшего оживления.

А между тем король-аттердаг, несомненно, подготовился к войне и даже собрал все свои силы для неё; но все эти силы (в особенности морские) оказались слишком ничтожными по сравнению с могущественным флотом, который ганзейцы нашли возможность против него выставить. Только теперь пришлось ему на опыте убедиться в том, как могуществен оказывался союз нижненемецких купцов, к которому князья и бароны относились вначале с таким пренебрежением! Союз оказывался силою, с которою даже и король датский был не способен бороться. Аттердаг удалился в свой крепкий замок Эльсинор, который был отчасти защищён собранными под Гельсингборгом военными силами, так как эта крепость была отделена от королевского замка только проливом версты в четыре шириною.

«Месть за Визби!» С этим воинским кличем ганзейские суда причалили к датскому берегу и тотчас же повели атаку на Копенгаген. Датчане вдоль всего побережья копенгагенской гавани воздвигли много разных земляных окопов и укреплений и твёрдо выжидали за окопами нападения ганзейцев. Словно стена стоял строй закованных в железо ратников аттердага, готовясь до последней капли крови защищать лежавший у них в тылу замок и город. Однако же огонь, открытый ганзейцами из пищалей, каменные ядра, выбрасываемые их бомбардами, а главное, оглушительный, подобный грому гул выстрелов — всё это подействовало самым сокрушительным образом на датское войско. Порох с его «таинственной» силой был им неизвестен, и ганзейцы, вооружённые бомбардами и пищалями, представлялись им чародеями, которые заключили союз с нечистой силой. И вот заколебались ряды датчан и показали спины ганзейцам! Некоторое время их ещё сумел сдержать храбрый сын аттердага, принц Кристоф, принявший на себя начальствование одним из отрядов; но не надолго... Едва только подошли ганзейцы на расстояние выстрела, едва успели сделать залп по укреплениям, как всё наёмное датское войско было охвачено новой паникой и снова побежало врассыпную, покинув принца на произвол судьбы. Насилу успел несчастный принц Кристоф, тяжело раненный камнем из бомбарды, избежать плена и спрятаться в каком-то скрытом убежище, в котором он чуть не истёк кровью.

Тогда уже неудержимо двинулись вперёд победители, и грозно раздались их крики: «Месть за Визби!» — и они бурными потоками ворвались в улицы Копенгагена.

Город был разграблен жестоко; все сокровища и всё самое ценное движимое имущество было из города вывезено, и даже колокола с колоколен были сняты и свезены на корабль, специально приготовленный для добычи и в тот же день отплывший обратно в Любек.

Тёплая июньская ночь спустилась над городом, и широко кругом запылали по всему берегу огни победоносного войска ганзейцев. Все они веселились вокруг этих огней, между тем как наёмные дружины ганзейцев угощались из награбленного в Копенгагене запаса вина и пива.

Костры ещё не совсем погасли, как уже отдан был приказ всем садиться на суда и готовиться к отплытию. Восходящее солнце застало уже ганзейский флот величаво направляющимся к Гельсингборгу.

ХVI

Аттердаг

Ветер был попутный, и потому немного времени спустя грозные башни датской крепости вскоре стали подниматься из воды, а затем и вся эта твердыня, унизанная по стенам и башням бойницами с большими стенными метательными орудиями, выступила во всей красе своих неприступных стен перед глазами ганзейцев.

Готшальк фон Аттендорп, стоявший у руля своего корабля, мрачно смотрел на Гельсингборг, скрестив руки на груди.

— Ну, покуда мы возьмём приступом эту твердыню, — сказал он нескольким стоявшим около него матросам, — наши волосы успеют поседеть. Кто знает, увидит ли хоть кто-нибудь из нас родину: наш адмирал решается на слишком смелое и рискованное дело.

Эти слова, конечно, не способствовали тому, чтобы особенно возвысить дух экипажа, и Ганнеке, услышав их, вернулся на свой пост очень опечаленным. Смутные предчувствия закрались в душу честного рыбака, и он с щемящей сердечной болью вспомнил о своих дорогих и милых...

В первое время осады датчане попытались сделать вылазку, которая, однако же, закончилась для них неблагоприятно, потому что и здесь датские войска дрогнули, перепугавшись необычайного действия пороха и огнестрельного оружия. В свою очередь и нападающие сделали несколько отчаянных, но тщетных попыток, так как стены Гельсингборга, чрезвычайно толстые и высокие, способны были выдержать какое угодно нападение. Однако же гарнизон Гельсингборга заметил, к крайнему своему изумлению, что снаряды, выпускаемые из ганзейских бомбард, ударялись в стены с такой силой, что даже дробили и разбивали камень и образовали трещины в каменной кладке.

Не без тревоги смотрел из своей твердыни датский король-аттердаг на работы осаждающих и с беспокойством ожидал вестей, которые могли проникать в Гельсингборг лишь с величайшими затруднениями. К тому же и съестные припасы в Гельсингборге шли уже к концу, а вскоре в двух местах крепостных стен оказались большие бреши, которыми неприятель мог смело воспользоваться, чтобы штурмовать Гельсингборг. С другой стороны, пришла весть о том, что шведы уже готовятся к выступлению в поход и собираются напасть на датскую крепость с тыла. Дошли до Вольдемара известия и ещё более тревожного свойства: многие из немецких князей, враждебных Дании, ободрённые успехом ганзейцев, собирались также вооружиться и соединить свои войска с войсками ганзейских городов против Вольдемара.

С лихорадочным беспокойством бродил аттердаг по саду своего замка, и невесёлые мысли, одна другой чернее, носились в его голове. Он правил своей страной твёрдо и умно; он сумел подавить бессмысленную сумятицу, которую вызывала в Дании борьба враждебных партий; он отвоевал и вернул родному краю отторгнутые от него богатые области; он достиг славы и могущества, которые доставили ему громкую известность во всей Европе. И теперь все эти труды и усилия должны были разом потерять всякое значение. Он собрал все свои силы для борьбы с ганзейцами, но все его планы рушились в тот день, когда пал Копенгаген. Его единственная надежда в данную минуту — небольшая датская флотилия, которая могла врасплох напасть на корабли ганзейцев, и на то, что Гельсингборг выдержит осаду. Но и этим надеждам — увы! — грозила страшная опасность...

— Так, значит, мне остаётся ещё одно средство, — решил аттердаг мрачно и с выражением дикого отчаяния, — мне остаётся прибегнуть к помощи людей, которых я презираю до глубины души. Знаю, что собираюсь вызвать демонов, которые, подобно фуриям, будут меня преследовать по пятам и не перестанут меня мучить всю жизнь! Но не могу избежать этого. О! — воскликнул он с горечью. — Если бы только знали народы, к каким жертвам бывает иногда вынужден владыка страны из любви к своим подданным и в тяжкой тревоге о своей стране!

Медленно, но твёрдо вернулся он в замок. Там позвал он к себе слугу и отдал ему какое-то приказание, а затем вошёл в комнату, увешанную коврами, где на мягком пуховике лежал его раненый сын, незадолго перед тем перенесённый сострадательными людьми на носилках в Эльсинор.

— Ты теперь скоро оправишься, — тихо сказал аттердаг принцу. — Этот противный гул, который доносится к нам из Зунда, вскоре должен будет смолкнуть.

Бледный принц поднял голову с изголовья и вопросительно посмотрел на отца.

— Удовольствуйся покамест тем, что я тебе говорю, — сказал отец и затем ушёл в один из многочисленных и отдалённых покоев замка.

Слуга между тем исполнил приказание короля, и тот уже нашёл в этом отдалённом покое человека, с которым он желал переговорить.

Вольдемар прошёл мимо него, как бы его не заметив и в раздумье перебирая пальцами правой руки свою густую и длинную бороду. После некоторого молчания он сказал:

— Твои ищейки, как я слышал, выследили, что уже в следующую ночь ганзейцы думают штурмовать Гельсингборг?

Шпион Нильс наклоном головы выразил утверждение.

— Что ж? Они надеются на успех? — продолжал расспрашивать монарх.

— Их новый «огневой наряд» облегчает им многое, — отвечал Нильс.

Аттердаг тяжело вздохнул. Он перешёл к другому вопросу, но не решился высказать его вполне, а удовольствовался только намёком.

— Ну, а те? Всё ещё выжидают со своими кораблями в Скельдервике?

— Да, укрытые за лесистыми берегами, — отвечал Нильс, — на высшей точке этого берега они устроили сторожевой пост для наблюдения за ганзейцами. Как только они увидят оттуда условный знак на зубцах Эльсинорской башни, они снимутся с якоря.

Последовало долгое молчание. Аттердаг переживал последнюю нравственную борьбу.

— И они всё же настаивают на своём прежнем требовании? — мрачно спросил он Нильса.

Нильс отвечал утвердительно.

Аттердаг сделал знак шпиону, чтобы тот удалился; затем он погрузился в глубокое и мрачное раздумье.

Наступила знойная июльская ночь, и вместе с ночными облаками небо заволоклось тучами, в которых сверкали изредка отдалённые молнии. Ветер засвистал в снастях кораблей, и волны Зунда стали шумно плескаться...

Густая тьма покрыла и море, и берега. Только на Эльсинорской башне мерцал красноватые огоньки смоляных факелов. Этот знак был замечен с борта небольшой датской флотилии, которая собралась у острова Амагера.

Вдоль гельсингборгского берега собирались в это время штурмовые колонны, которые были предназначены Иоганном Виттенборгом для ночного нападения на Гельсингборг. На самих кораблях оставлены были только матросы, в том числе и Ганнеке. Он не ведал никакого страха и охотно бы пошёл вместе с другими против ненавистных датчан, но мысль о Марике и Яне вынудила его остаться на корабле. А когда он о них в последнее время начинал думать, то забывал всё, что его окружало. Так и теперь он не слыхал ни плеска волн, ни свиста ветра; не обратил даже внимания на те громкие голоса людей, очевидно о чём-то споривших, которые доносились с адмиральского корабля. Наконец, уж товарищ вывел его из задумчивости, рванул за рукав и сказал с досадой:

— Да что же ты, оглох, что ли? Или тебе дела нет до того, что наши начальники между собою грызутся?

И действительно, спор, происходивший в это время между Аттендорпом и Виттенборгом, грозил привести к очень дурным последствиям.

— Вы должны исполнить то, что я вам прикажу! — гневно кричал Иоганн Виттенборг. — Не забывайте что я ваш командир!

— Не могу подчиниться и не подчинюсь приказанию бессмысленному, — резко отвечал Аттендорп. — А я не могу иначе, как бессмысленным, назвать ваше приказание идти на штурм Гельсингборга в такую ночь, когда мы можем ожидать, что на море разразится буря и разбросает наши корабли, как щепки.

— Вы, вероятно, забыли, — горячо возразил главнокомандующий, — что шведы именно в нынешнюю ночь намеревались напасть с тыла на датский гарнизон. — Аттендорп ничего не мог возразить против этого, и Виттенборг продолжал: — Мы и без того уже достаточно долго простояли в бездействии под стенами этой крепости, и хотя можно действительно опасаться шторма, но мы всё же можем до некоторой степени положиться на умение и расторопность наших корабельных экипажей. Когда возьмём Гельсингборг, тогда дадим нашему войску возможность отдохнуть. А мы должны воспользоваться благоприятной минутой, так как одновременное со шведами нападение одно только и может облегчить нам взятие Гельсингборга...

— Ну, хорошо! — отвечал Аттендорп несколько более спокойным тоном. — В таком случае я готов не противоречить вам; однако же я считаю неизбежным условием наступления то, чтобы известная часть наших сил непременно осталась на судах. Счастье, а в особенности счастье военное, переменчиво, а потому каждый хороший полководец должен непременно озаботиться обеспечением на всякий случай своего тыла.

— Да разве же флот наш не представляет сам по себе лучшее обеспечение нашего тыла? Корабли так плотно причалены к берегу, что мы во всякое время можем на них убраться. Зачем же мы будем излишней осторожностью уменьшать число наших военных сил?

— Да вы разве не слышите, как начинает завывать ветер? — сказал внушительно Аттендорп. — Разве не слышите, какая бьёт волна? Кто может знать, кто поручится, что в такую ночь наши корабли не отгонит далеко от берега? Да и помимо всего этого необходимо оставить охрану на судах уже потому, что этот сигнальный огонь недаром зажжён там, на Эльсинорской башне.

— Смелым Бог владеет! — возразил Виттенборг. — Воину нельзя руководствоваться такою мелочной предусмотрительностью, какую вы теперь выказываете. Я от души желал бы, чтобы вы могли продолжать в настоящее время занятия в вашей конторе... И вам было бы лучше, и у меня руки не были бы связаны.

Аттендорп с величайшим трудом воздержался от резкого возражения.

— В таком случае, — сказал он после некоторого молчания, — поступайте по вашим соображениям; но зато уж извольте принять на себя и всю ответственность за дурные последствия.

— Не беспокойтесь! — смеясь, сказал Виттенборг. — Любекский городской совет будет поставлен в известность о том, что вы совершенно непричастны к той победе, которую мы одержим нынешней ночью. И я надеюсь доставить вам возможность вскоре опять приняться за ваши книги и вычисления.

Затем он обратился к начальникам отдельных судов и отдал им приказание предоставить охрану кораблей исключительно одним матросам, спустив все остальные команды с судов на берег.

Вскоре после того все военные силы были высажены на берег, все блиды и «огневой наряд» направлены на стены Гельсингборга — и Виттенборг дал знак к атаке.

XVII

Гибельный приступ

Грозно загремели бомбарды и затрещал частый пищальный огонь, освещая мрак ночи и вторя плеску волн и рёву поднимавшейся бури. Ветер, правда, разогнал тучи, но зато молнии так и опоясывали весь горизонт. Волны стали усиленно биться и плескаться в суда ганзейцев, и матросам, оставшимся на судах, было весьма нелегко бороться с волнением, так как приходилось оберегать суда от прибоя, выкачивать заливавшуюся в них воду и охранять их от взаимных столкновений и ударов о берег.

Мужественно бились ганзейцы под стенами крепости; но не меньше мужества выказывал и неприятель, защищавшийся отчаянно. Виттенборг вынужден был вводить в дело всё новые и новые подкрепления, которые бились с датчанами в широких брешах, бились и умирали спокойно, но не могли сломить упорного врага.

Главнокомандующий ежеминутно ожидал, что вот-вот в отдалении раздастся трубный звук подходящего свежего шведского войска. Но среди ночной темноты раздавались только возгласы сражающихся, треск и гул выстрелов, плеск разыгравшихся волн и рёв всё крепчавшей и возраставшей бури.

Но вдруг ко всем этим звукам прибавился со стороны моря ещё какой-то новый, странный шум. Шум одновременно послышался с северной и с южной стороны, а затем на волнах Норезунда замелькало и заколыхалось множество каких-то блуждающих огоньков. Напрасно старались матросы сообразить, какого рода опасность им угрожает, и только тогда, когда чуть-чуть стало брезжиться утро, на всех кораблях раздался один общий вопль ужаса: «Неприятель! Все к бою готовься!» Но сражавшиеся на суше не могли услышать этого крика, и только уже люди, бежавшие с кораблей, успели известить их о грозившей им опасности. Виттенборг тотчас же должен был прекратить наступление на Гельсингборг. Все команды в величайшем беспорядке бросились бежать к берегу и там, при первом свете зари, увидели горестную картину. Военный флот ганзейцев был с севера атакован значительной флотилией пиратских судов. Пираты успели уже овладеть семью самыми большими ганзейскими шнеками и поспешно уходили вместе с ними на всех парусах. В числе этих кораблей находился и тот, которым командовал Аттендорн, и громко раздавались на море вопли и стоны уводимых в плен матросов.

— Горе тому, кто понесёт ответственность за это страшное бедствие! — гневно закричал Аттендорн, быстро устремляясь со своей командой на палубу адмиральского корабля, которым тоже пытались овладеть шайки морских разбойников. Там уже работал мечем Виттенборг, окружённый отборным отрядом ганзейцев. Пираты были прогнаны с корабля, и большая часть их успела бежать на свои лёгкие суда.

Невыразимая сумятица ещё более увеличилась, когда гарнизон Гельсингборга сделал вылазку, овладел оставленными на берегу метательными снарядами ганзейцев и обратил их против ганзейского флота.

Оставалось только одно: поскорее поднять паруса и удалиться от берега в южном направлении. Но тут ещё раз ужас овладел ганзейцами, так как они увидали, что датские корабли, собравшиеся ночью близ острова Амагера, теперь заграждали им путь. Король Вольдемар самолично руководил нападением. В блистающем вооружении, на палубе самого большого из датских судов, с торжеством крикнул он Виттенборгу: «Кланяйтесь вашему городу и всему Ганзейскому союзу и скажите им, что король-аттердаг приказывает их благодарить за доставленную ему богатую добычу!»

При той путанице и суматохе, которая господствовала на ганзейских кораблях, при том беспорядке, в котором они совершали своё отступление от берега, не трудно понять, что датчанам было очень легко окружить и отрезать от ганзейского флота пять больших судов и много мелких... Остальные с величайшим трудом избежали позора и плена.

Тогда горе и отчаяние овладели сердцами ганзейцев, не ожидавших такого печального исхода своих подвигов, и Виттенборгу пришлось выслушать много тяжких упрёков, а в лице Аттендорна ему явился теперь мощный соперник, который относился к нему без малейшей пощады.

Когда, наконец, под вечер ганзейские корабли собрались в открытом море, то им стал ясен страшный урон, который был понесён ганзейским военным флотом. Из большой и прекрасной эскадры возвращалась теперь на отчизну лишь небольшая и незначительная часть её — и как возвращалась? Лишённой всех сил и средств, утратившей красу и силу своих защитников; да и в тех, которые не были пощажены смертью и избегли плена, не было ни мужества, ни бодрости духа...

Иоганн Виттенборг неподвижно сидел на своём адмиральском корабле около руля. Взор его был недвижимо устремлён в одну точку, и лишь изредка тяжёлый вздох вырывался из его глубоко взволнованной груди. Он даже не обратил внимания на то, что Аттендорп приказал одному из мелких судов, сопровождавших флот, идти вперёд и заранее известить любечан о страшном поражении, постигнувшем их флот.

Виттенборг делал всё от него зависевшее, и если бы король Ганон сдержал своё слово, то, конечно, победа увенчала бы усилия ганзейцев. Но судьба решила иначе: вместо чести и славы она посылала ему позор и посрамление.

— Ну, что ж! — бормотал про себя Виттенборг. — Я исполнил свои обязанности и надеюсь на то, что Бог в другой раз счастливее направит мою руку.

При этих мыслях в нём вновь появилась бодрость духа; он поднялся с того места, на котором сидел, и обошёл все свои команды. В самых тёплых выражениях он старался их утешить, ободрить их, но все его старания были тщетны. Резкие порицания Аттендорпа всё ещё звучали у них в ушах, и все весьма подозрительно поглядывали на своего главнокомандующего.

Общее настроение становилось всё более и более тяжёлым по мере приближения к Любеку, и, когда вдали показались стройные шпили башен Мариинской церкви, словно чугунная плита опустилась и придавила сердце всех возвращавшихся на родину участников жестокого поражения.

И Иоганн Виттенборг опять смутился духом. Его воображению возвращение в Любек рисовалось иначе: не так, как оно теперь происходило в действительности. Он думал некогда, что войдёт в гавань Любека при громе залпов из всех бывших на флоте бомбард, что этот гром будет возвещать всем согражданам одержанную им победу, а теперь у него в распоряжении оказывалась только одна бомбарда! Все остальные попали в руки датчан. Плавание продолжалось ещё несколько времени, и вот, наконец, суда подплыли к городу. На набережной, около гавани, теснилась громадная толпа народа, и мрачно, грозно глядела она на корабли, бросавшие якорь. В особенности против того места, где должен был причалить адмиральский корабль, толпа народа сбилась в такую кучу, что городским стражникам пришлось усиленно разгонять зевак своими белыми тростями, чтобы очистить в толпе место для высаживавшихся на берег солдат и матросов.

Виттенборг почувствовал лёгкий трепет, когда приготовился вступить на берег. Но он тотчас же оправился, так как сознание исполненного долга его поддерживало и ободряло. Эта бодрость духа не оставила его и тогда, когда тысячная толпа полезла к нему с кулаками и в один голос заревела ему навстречу:

— Где наши мужья, наши сыновья, наши братья?

Виттенборг не мог принимать на себя ответственность за вероломство шведов, а потому его не тревожили укоры и грозные речи толпы, призывавшей его к ответу. Спокойно шёл он вперёд. Но он вдруг побледнел, увидав, что к нему навстречу вышел его сотоварищ по городской думе Варендорп, коснулся его белым жезлом своим и произнёс роковые слова:

— От имени городского совета и всего города Любека я вас арестую и одновременно объявляю вас лишённым достоинства бюргермейстера!

Тогда силы оставили мужественного Виттенборга, и двое стражников подхватили его под руки. Толпа заревела одобрительно; шапки полетели в воздух, и громко раздался один общий крик:

— Так следует поступать со всеми изменниками! На плаху Иоганна Виттенборга, на плаху!

XVIII

Горькая разлука

...Простенькая комнатка, бедно обставленная, но такая же приветливая и светленькая, как то весеннее солнце, которое светит в открытое окошко этой комнатки. Чисто вымытый пол посыпан белым песком; на одной из стен — модель корабля, а рядом повешены сети. Около самого очага полка с ярко вычищенной блестящей кухонной посудой, а выше над нею медный, так же ярко блестящий котёл для варки рыбы. В противоположном углу распятие и под ним небольшой сосуд с святой водою.

На сундуке, выкрашенном синей краскою, сидит маленькая, кругленькая женщина с заплаканными, опухшими от слёз глазами.

Это Марика, верная жена Ганнеке, а белокурый юноша, который печально и задумчиво стоит около неё, — это Ян, её сын.

— Так-то лучше, сынок, — сказала Марика, утирая глаза. — Прощаться, конечно, больно, и разлучаться тяжело, да что делать-то? Мы все, люди, должны привыкать ко всему. Ведь вот пришлось же перенести такое горе — лишиться мужа, дорогого нашего Ганнеке! Ах, Ян, — с грустью воскликнула она, между тем как слёзы так и текли у неё по щекам, — наша разлука даже и не тягостна, потому что с тобою-то мы ведь ещё свидимся; а его-то, голубчика нашего, увидим разве уж на том свете!

И Марика громко зарыдала.

— Нет, матушка, — возразил Ян, стараясь всеми силами сдержать слёзы, — мы с тобою не можем расстаться; ты вот и теперь совладать с собою не можешь; каково же это будет там-то, на пустынном Шонене?

— Не обращай на это внимания, голубчик, — перебила Марика, стараясь улыбнуться сквозь слёзы. — Когда я буду у брата, я уж наверно буду спокойнее, чем здесь! — А затем прибавила опять сквозь слёзы: — Да там, мне кажется, и к дорогому нашему отцу всё же буду поближе!..

Ян старался утешить свою мать, возбудить в её сердце надежду на то, что отец скоро вернётся из плена, но она не слишком доверяла этим утешениям; она знала, что мало было надежды на выкуп пленников у датского короля. Города Ганзейского союза подсчитали свои убытки от поражения, нанесённого в Норезунде, и оказалось, что они равнялись 258 000 марок, из которых на долю одного Любека выпадало около 78 000 марок. Ганзейцы при этом должны были ограничиться только выкупом тех наёмных воинов, которых доставили им немецкие князья, чтобы ещё как-нибудь не впутаться в распрю с этими князьями.

Благодаря подобному положению дел многие семейства рыбаков и корабельщиков впали в тяжкую нужду, и городской совет никак не мог им помочь, потому что и сам город находился в положении очень стеснённом. Сверх всего этого прошёл ещё слух, что король Вольдемар намерен ввести новый и тяжкий налог на торговлю, так называемую зундскую пошлину, которую каждый немецкий купец-мореход, плывший от Каттегата, должен был платить в Норезунде.

При таких грустных видах на будущее ничего более не оставалось семействам томившихся в плену отцов и сыновей, как из своих собственных средств хлопотать о выкупе их. Но это было нелегко, а для многих, лишившихся в пленнике главной поддержки семейства, даже и совсем невозможно.

Марика перепробовала все средства для того, чтобы выкупить своего Ганнеке из плена. Она перебывала у всех членов городского совета и под конец у самого Госвина Стеена. Но всюду она встречала только сожаления: все пожимали плечами и говорили, что помочь ничем не могут. Госвин Стеен сказал ей:

— Ваш муж был мне мил и дорог, как честный и надёжный человек; будь теперь другое время, то я бы, конечно, ни на минуту не задумался над тем, чтобы ссудить вам сумму, необходимую для выкупа его. Но дело в том, что настоящее наше смутно, а будущее не обещает ничего хорошего. Я сам страдаю от тяжких потерь, а потому единственное, что я могу сделать, — это увеличить жалованье вашему сыну, служащему у меня в приказчиках.

С тем он её и отпустил. Тогда она решилась ещё на одно, последнее средство: пошла к Детмару, другу своего мужа. Тот высоко поднял брови, почесал за ухом и сказал:

— Поверьте мне, что я бы охотно уплатил вам сумму и вчетверо более той, которая для выкупа потребна, если бы это было в моей власти. Но теперь время очень тяжёлое: торговля и промышленность в застое. У меня в подвале лежит более 1000 разных кож, а покупателя на них нет, потому что везде страшный недостаток в деньгах. До чего это ещё дойдёт — один Бог ведает! Но чтобы вы могли видеть, что я желаю вам помочь от души, то я вам сделаю такое предложение: отдайте ко мне вашего Яна на моё полное иждивение. Я с вас за это гроша не возьму, и если вы решитесь отправиться к вашему брату на Шонен, то можете уже отложить вполне всё жалованье, какое Ян получает от своего хозяина. Вот так-то и соберётся спустя некоторое время полностью вся сумма, потребная для выкупа бедного Ганнеке.

Конечно, это был хоть какой-нибудь исход, хоть и весьма неутешительный, так как много лет должны были пройти прежде, нежели из сбережённых грошей образовалась бы необходимая для выкупа сумма. Однако человек так устроен Богом, что свыкается со всеми ударами судьбы и со всяким положением, а потому и Марика приняла предложение Детмара. Через одного рыбака-приятеля, ежемесячно посещавшего Шонен, она справилась у брата, согласится ли он принять её к себе на житьё. Получив от него утвердительный ответ, она быстро приняла окончательное решение: объявила о том, что отдаёт свою лачужку внаймы; и вот наступил день её отъезда. Горе, с которым она храбро боролась, при укладке вещей несколько раз одолевало её и приводило к тому, что она присаживалась на свой синий сундук и плакала. Мало-помалу и вся посуда со стены была снята и уложена в сундук, а за нею туда же был уложен и рыбный котёл; а так как каждая вещь пробуждала в душе её целый рой воспоминаний, то и слёзы бедной женщины почти не просыхали.

Наконец всё уже было прибрано — оставалось только модель корабля, висевшая на стене.

— Это уж ты возьми себе, — тихонько шепнула мать Яну. — Храни как святыню, потому ведь это он сам резал. Это был его первый подарок мне. Тогда я была ещё молода и счастлива — невестой его была! Оба мы были бедны, но довольны своей судьбой; а главное — были вместе, тогда как теперь он так далеко, среди злых чужих людей, где он и доброго слова-то не услышит... Бедный, бедный Ганнеке!

И опять лились слёзы, те чистые, прекрасные слёзы любящей души, которым, по народному поверью, Бог ведёт счёт на небе...

А время между тем шло да шло, и наступила наконец такая минута, когда в маленькой комнатке появился сосед-рыбак, чтобы помочь перенести в гавань сундук и другие бедные пожитки Марики и её дорогого Ганнеке. Но и с маленькой, бедной комнатой нелегко было расстаться: несколько раз возвращалась она в неё, и то в этом, то в том углу постоит, поплачет и руками разведёт. Уж слишком тяжело было расставаться с многолетними, дорогими воспоминаниями, со своим прошлым...

Яну немалого труда стоило оторвать добрую Марику от этих воспоминаний — увести её наконец из её бедной лачужки. И на пути к гавани она всё ещё оборачивалась, чтобы ещё хоть разок взглянуть на своё пепелище... Так шла она рядом с сыном, пока домик не скрылся из глаз её. Тогда она ещё раз глубоко вздохнула, осушила слёзы и мужественно пошла вперёд. Придя на торговую площадь, она пожелала проститься с мейстером Детмаром.

Она нашла Детмара в сообществе с думским писцом Беером. Тот уже давно успел оправиться от своего испуга и позабыл о выговоре, который был когда-то им получен от Иоганна Виттенборга. А теперь уж он и прямо мог относиться с пренебрежением к строгому бюргермейстеру, как к падшему величию.

— Да, да! — сказал он, покачивая озабоченно головой, когда узнал от Детмара, по какому поводу фрау Ганнеке покидает Любек, — Да, много ещё найдётся добрых людей, которых высокоумный Виттенборг лишил отцов и супругов, и все они одинаково плачут теперь кровавыми слезами и терпят голод и всякие лишения. Но утешьтесь, моя дорогая фрау Ганнеке, — добавил он, понижая голос и дружелюбно похлопывая маленькую женщину по плечу, — вы скоро получите полное удовлетворение, потому, изволите ли вы видеть всех этих ратсгеров, которые спешат в думу в своих чёрных одеяниях?.. Они все идут туда, чтобы произнести приговор над Иоганном Виттенборгом, и весьма легко может быть, что он и...

Он не окончил своей фразы и весьма выразительным жестом указал себе на шею.

— Господи Боже мой! — печально вздохнула Марика, — если даже и так дурно окончится дело с г-ном бюргмейстером, так какая же мне-то будет польза: мне ведь всё же не вернут моего Ганнеке. Да притом чем же тут виноват г-н Виттенборг, коли датчане его перехитрили? На то была, видно, Божья воля, и мы все должны ей подчиниться.

Сказав эти слова, она коротко, но сердечно простилась с Детмаром, ещё раз поручила его попечениям своего Яна и затем направилась с сыном в гавань.

— Очень недалёкая женщина, — сказал писец вслед уходившей Марике.

— Ну, вот ещё! — заметил Детмар. — Не всем же умными быть. Она по-своему совершенно права, а уж что она честная, славная женщина — это могу заверить.

— Хе, хе, хе! Конечно, и это чего-нибудь стоит! — отозвался Беер, почёсывая кончик своего носа, и, помолчав, вдруг спросил:

— А тот? Мальчуган-то её? У вас, что ли, будет жить?

— Вы это о ком говорите? — отвечал мейстер Детмар.

— О ком? Конечно, о Яне.

— И о нём-то вы изволите отзываться с таким пренебрежением? Уж не потому ли, что отец его простой рыбак? Так не забывайте же, что и все ваши ратсгеры на том нажили свои богатства, что отцы их сельдей ловили!

— Ах, я совсем не то хотел сказать! Вы не так меня поняли... Не сердитесь, пожалуйста, за это на меня, г-н Детмар.

— Что тут толковать! Ганнеке мне — друг; и кто смеет о нём или о его семействе отзываться непочтительно, тот меня оскорбляет!

— Хорошо, хорошо! Так и буду знать и помнить. Только вы уж не сердитесь на меня, дорогой приятель! А то я, право, всё об этом буду думать во время заседания суда да, пожалуй, ещё и ошибок каких-нибудь в протоколе наделаю...

— Ну, да уж ладно, ладно, — сухо отвечал Детмар. — Не смею вас теперь задерживать, потому вам в должность пора. А на прощанье должен вам сказать, что мне было бы очень больно, если бы на долю Виттенборга выпал строгий приговор, потому что это был всё же человек вполне честный и городу нашему доброжелательный.

Беер равнодушно посмотрел по сторонам, вертя в руках свою трость с большим набалдашником, потом раскланялся с Детмаром и вышел из его склада.

— Ишь, какая, подумаешь, важная персона! — бормотал про себя писец, шагая по улице. — Я бы его давно отправил к чёрту, кабы у него не было столько денег да ещё и... — и он не досказал своей мысли и только немного спустя продолжал говорить про себя: — А этот мальчуган поплатится мне за грубость своего хозяина! Погоди, дружок, недолго я тебе дам усидеть в твоём тёплом гнёздышке!

И он ускорил шаги, видя, что уж тюремные сторожа ведут Виттенборга в ратушу.

XIX

Приговор

И действительно, бывший бюргермейстер, закованный в цепи, как опасный преступник, шёл по Гольстенской улице, сопровождаемый толпою черни.

Эта замечательная грубость земного правосудия, которая до некоторой степени внушила народу страсть к кровавым и варварским зрелищам и шла наперекор всякому более утончённому нравственному чувству, составляла характерную особенность средних веков. Уголовные суды вендских городов превосходили бесчеловечной жестокостью своих приговоров все остальные немецкие города, и так как смертная казнь назначалась даже и за весьма незначительные преступления, то должность палача и его помощников оказывалась здесь весьма доходной и прибыльной. Палач и его помощники работали очень усердно и мечом, и топором, вешали, жгли, колесовали, пытали и мучили несчастных преступников на все возможные лады. По старому любекскому обычаю, даже за ничтожное воровство девушка или женщина, совершившая его, закапывалась живьём в землю. Одним словом, в то самое время, когда наступление новой эры сказывалось всюду лучами света, проникавшими во мрак, сказывалось новыми и утешительными явлениями в области литературы и искусства, в торговле и промышленности, — сквозь новую жизнь осязательно и грубо проступала суровая основа диких нравов и варварских обычаев.

Общее собрание городской думы, которому предстояло произнести приговор над Иоганном Виттенборгом, должно было проходить под председательством Варендорпа, назначенного старшим бюргермейстером.

После того как узник занял место на скамье подсудимых, Аттендорп открыл заседание обвинительной речью против Виттенборга, на которого он сваливал всю вину поражения, понесённого ганзейцами в Норезунде. Оратор повторил в своей речи только то, что он уже много раз успел высказать на различных собраниях, при объезде Штральзунда, Ростока, Висмара, где обсуждался вопрос о норезундской неудаче. Тщетно старались его там убедить друзья Виттенборга в том, что главная вина неудачи падает на вероломного Ганона, а никак не на Виттенборга. Мало того, все ганзейские города, кроме Любека, пришли к тому решению, что Виттенборга вовсе даже не следует привлекать к судебной ответственности, а только сделать ему выговор. Но город Любек хотел именно на нём показать пример строгости своего правосудия и полного беспристрастия к своим гражданам, и потому именно подверг Виттенборга в качестве адмирала военного ганзейского флота уголовному процессу.

Любекские ратсгеры были не слишком благосклонно расположены к несчастному Виттенборгу. Они забыли о многих его заслугах по отношению к городу; притом их озлобляла и двойная неудача, понесённая союзом в виде утраты Бойской флотилии и затем в несчастном исходе войны против Вольдемара.

Иоганн Виттенборг защищался в блестящей речи, ясно указывавшей на его полную невиновность, и закончил эту речь словами: «Вы можете произнести надо мною какой угодно приговор: сознание, что я честно исполнил мой долг, не покинет меня до последней минуты. Знаю, что будущие граждане города Любека будут судить обо мне снисходительнее, нежели вы, для блага и процветания которых я пожертвовал собою. Я должен покориться вашему приговору, и, как бы он ни был жесток, знайте заранее — я вам его прощаю. Мы все люди — и все можем заблуждаться. На себе испытал я это, поверив на слово шведам. Да, это была с моей стороны большая ошибка, но никак не преступление. Прошу вас об этом именно подумать!»

Шёпот совещавшихся членов собрания послышался в зале ратуши. Аттендорп озабоченно перебегал от одного к другому, пока двое служителей не внесли урны для голосования и не роздали всем присутствующим членам чёрные и белые шары.

Тогда наступило такое мучительное молчание, что, кажется, можно было слышать, как муха пролетит.

Началось собирание голосов. Но один из ратсгеров, державший в руке белый шар (его поколебала речь Виттенборга), вдруг громко воскликнул:

— Собрание не полно; между нами нет Госвина Стеена!

Тогда все громко стали выражать своё недовольство. Никто и не заметил отсутствия Стеена, так как он в последнее время не баловал ратсгеров своим присутствием на их собраниях.

— Это непростительное невнимание с его стороны! — закричали разом многие из членов совета.

— Следовало бы подвергнуть его строгому взысканию! — заявили другие.

Варендорп приказал одному из служителей ратуши немедленно отправиться к Стеену на дом и привести его в собрание.

Около получаса спустя (а эти полчаса жестоко измучили того, кто ожидал своего приговора) этот член собрания думы вошёл, наконец, в залу.

Все члены собрания громко выразили ему неудовольствие, вызванное его способом действий, и Варендорп счёл долгом сделать ему замечание.

Он спокойно всё это выслушал и сказал:

— Мне было бы гораздо приятнее, если бы вы дозволили мне в настоящую минуту воздержаться от голосования.

— Приговор только тогда приобретает законную силу, когда все члены совета участвуют в подаче голосов, — возразил Стеену Варендорп.

Стеен тревожно потеребил себе бороду, беспомощно мотнул головою и сказал:

— Так я должен покориться этой обязанности, как она ни тяжела мне. Дайте сюда шары.

Служитель поднёс ему шары. Стеен на глазах у всех схватил чёрный шар, и все слышали, как шар упал на дно урны.

Варендорп высыпал всё содержимое урны на серебряный поднос, причём ближайшие к нему сочлены отделили чёрные шары от белых. Варендорп пересчитал их дважды и затем произнёс громким голосом:

— Семнадцать шаров белых и восемнадцать чёрных. Следовательно, над Иоганном Виттенборгом мы должны произнести: виновен!

Тогда все взоры обратились на обвинённого, который принял приговор с геройским мужеством. Он сказал:

— Вы, конечно, в тесном кружке уже и до нынешнего собрания решили, какое наказание должен я буду понести в случае, если буду признан виновным. Теперь я виновным признан. Скажите же скорее, какому роду наказания я подлежу? — спокойно заключил Виттенборг.

— Иоганн Виттенборг! — обратился к нему бюргермейстер. — Ты головою своей должен поплатиться за вину свою, и палач должен будет исполнить над тобою этот приговор на торговой площади, при всенародном множестве.

— Слышите ли вы, господин Госвин Стеен? — воскликнул несчастный осуждённый. — Вам стоило только опустить белый шар в урну, и жизнь моя была бы пощажена. Признаюсь, от вас-то именно я менее всего мог ожидать такой суровости! Подумайте, каково было бы вам, если бы после утраты Бойского флота здесь было бы так же строго поступлено с вашим сыном? А между тем я не виновнее его. И он также заблуждался, чересчур доверяясь своим воинским способностям. Вы очень хорошо знаете, г-н Стеен, как все здесь в Любеке были возмущены в ту пору постигшей нас неудачей; известно вам также и то, как мне тогда было трудно избавить вашего сына от привлечения его к судебной ответственности. И вот теперь, когда я сам попал в такое же тяжёлое положение и так же безвинно, как мог бы попасть и ваш сын, — у вас хватает духа бросить в урну чёрный шар и тем меня погубить. Не забудьте же этого часа, Госвин Стеен, и дай Бог, чтобы это воспоминание не оказалось для вас слишком тягостным. Но я прощаю вам!

После этой краткой речи обвиняемый отвернулся и вышел из залы вслед за окружавшей его стражей, которая отвела его обратно в тюрьму.

А между тем в зале ратуши царило глубокое молчание.

Госвин Стеен неподвижно стоял на том же месте, вперив взор в землю. Правая рука его всё так же нервно теребила бороду, а левая — висела недвижимо и бессильно.

Тогда раздался голос Варендорпа:

— Считаете ли вы вашего сына также виновным, г-н Стеен?

Старый купец вздрогнул. Его чувство справедливости было задето в самом чувствительном месте — рана проникла в самую глубину сердца, где ещё продолжало втайне тлеть отцовское чувство к сыну, несмотря на внешний разрыв всяких отношений с ним. Госвину Стеену в течение одного долгого мгновения пришлось выдержать страшную борьбу. Наконец, он поднялся со своего места, подошёл к зелёному столу, за которым сидел бюргермейстер, и, выпрямившись во весь рост, проговорил отчётливо и ясно:

— Бывают такие вины и такие искупления их, которые не могут подлежать общественному мнению, потому что только отец может быть в данном случае судьёю своего сына. Удовольствуйтесь этим! — Варендорп хотел что-то возразить, но купец продолжал: — Я положил чёрный шар против Иоганна Виттенборга. И если бы вы, господин бюргермейстер, мне задали бы тот вопрос прежде голосования, то я бы, конечно, воздержался от подачи моего голоса. Но теперь дело сделано, и суд должен свершиться. Но знайте, что я не буду присутствовать при этом кровавом зрелище, если бы даже мне самому пришлось за это отвечать головою. Так и знайте, и затем Бог с вами!

И, гордо выпрямившись, твёрдой поступью направился он из зала к выходу. Никто не осмелился произнести ни слова, и только тогда, когда дверь захлопнулась за Стееном, все заговорили разом, шумно выражая самые противоположные мнения и воззрения.

В тот же самый день на любекской торговой площади воздвигнут был чёрный роковой помост, на котором несчастному Виттенборгу предстояло сложить голову. Когда на следующий день солнце стало клониться к западу, осуждённый выведен был на казнь. Пёстрая, разнообразная толпа заполняла все улицы, по которым следовало проходить печальному шествию...

Немногие в этот день сидели дома. К числу этих немногих принадлежал и Госвин Стеен, который не двинулся из своей конторы. Но он не работал: он сидел за столом, подперев голову руками, и был погружен в глубокое раздумье.

Вдруг раздался звон колоколов и загудел, печальный и унылый... Шум и говор на улице все возрастали; масса каких-то длинных и безобразных теней, отражаемых косыми лучами заходящего солнца на задней стене конторы, пронеслась спешно и трепетно, подобно привидениям. Шествие, сопровождавшее осуждённого на казнь, проходило мимо, по улице. Затем шум и говор постепенно затихли — шествие достигло торговой площади. Госвину стало душно в комнате, он открыл окно и опёрся о подоконник.

И вот снова загудели колокола, резко и мерно отбивая похоронный звон... Земное правосудие было удовлетворено. Но Стеену слышался, в ушах его всё ещё раздавался голос, повторявший ему непрестанно: «Не забудьте же этого часа, Госвин Стеен, и дай Бог, чтобы это воспоминание не оказалось для вас слишком тягостным. Но я прощаю вам!»

И этот твёрдый, сильный мужчина затрепетал всем телом и в отчаянии стал ломать себе руки. И взор его ещё раз упал на ярко освещаемый солнцем выступ входной двери. Было ли то утешение, досылаемое ему скорбной душой невинно казнённого, или то был перст Божий, указывавший заблудшему путь спасения, но Госвин Стеен мог совершенно свободно прочесть на стене крупно высеченную надпись:

«Жив ещё старый Бог!»

XX

Бедствия любечан

Суровый приговор, произнесённый любечанами над Иоганном Виттенборгом, как будто проклятием каким-нибудь тяготел над всем городом. Лето и осень были непогодливы и неурожайны; за неурожаями естественно наступила страшная дороговизна съестных припасов. Все дела были в застое после неудачного исхода войны с Вольдемаром, и масса рабочих, и в особенности рыбаков, была отпущена хозяевами. Страшный призрак голода явился на улицах города Любека, покрытых толстым слоем снега; следом за голодом пришли гибель и отчаяние. Сволочи всякого рода в большом городе всегда бывает довольно, а тут вдруг развелось её в Любеке столько, что от воров честным людям житья не стало. Никакая стража, никакой дозор не могли от них уберечь, так что число торговцев на городской площади стало постепенно уменьшаться — никто не хотел выезжать для торга даже и на обычные еженедельные базары.

Ко всему этому прибавилось ещё дурное положение политических дел.

Король Ганон Норвежский был обручён с принцессой Елисаветой, сестрой Генриха Железного, герцога Голштинского. Благодаря какой-то несчастной случайности невеста Ганона попала в плен к аттердагу, который так ловко сумел обойти Ганона, что тот решился избрать себе в супруги принцессу Маргариту, младшую дочь Вольдемара. Этим самым уже обеспечивался союз Дании с Норвегией. Ганзейцы оставались совершенно покинутыми, потому что и на шведов тоже нечего было рассчитывать, пока Швецией правил слабодушный Магнус. Правда, порвав связи со скандинавским государством, ганзейцы сблизились с их соперниками и противниками, Голштинским и Мекленбургским герцогами, и это сближение привело вскоре к прочному союзу; но тем не менее ганзейские города с великой тревогой ожидали конца перемирия с королём Вольдемаром и очень опасались того, что он, пожалуй, вздумает пойти против них войной в союзе с Норвегией и Швецией.

В довершение бедствия появилась в Любеке опустошительная чёрная смерть, завезённая из Азии в Европу в 1348 году. Для страшной заразной болезни в Любеке нашлась благодатная почва, подготовленная нуждою, голодом и всякими лишениями, среди которых влачили своё бедственное существование низшие классы населения. Дикие, раздирающие сцены стали ежедневным обычным явлением любекской городской жизни. Бескормица и безработица вынуждали несчастных мастеровых и незанятых рабочих к тому, что они и последнее пропивали, стараясь хоть на минуту себя отуманить. Смерть пожинала обильную жатву и уносила жертву за жертвой, обозначая путь свой гробами, за которыми следом, вопя и ломая руки, шли брошенные на произвол судьбы сироты и бездомные. Голод, страшный, едва прикрытый лохмотьями, отражался на лицах всех несчастных, словно тени бродивших по улицам города. И только дерзкое преступление, не останавливавшееся ни перед грабежом, ни перед убийством, смело поднимало голову и всем глядело грозно в очи... Вот что представлял в описываемое нами время несчастный город Любек, недавно ещё цветущий и богатый!

И в доме мейстера Детмара тоже было мало утешительного. Плохое положение дел вынудило хозяина распустить всех своих рабочих, и там, где ещё недавно жизнь текла так легко и весело, водворились мрак и тишина. Все со страхом и трепетом ежеминутно ожидали того, что вот-вот и к ним также заглянет страшная гостья, беспощадно вырвет одного из членов тесного семейного кружка.

Самого мейстера Детмара, прежде столь весёлого и бодрого, узнать было невозможно. Тревожный и праздный, он бродил из угла в угол по опустевшему дому, постоянно озираясь и пугаясь каждого шороха. Уже два дня его жена лежала в постели больная, а не далее как с нынешнего утра и дочь его Елисавета не могла встать с постели...

Истинным благополучием для Детмара было то, что Ян жил у него в доме. Если он и не мог его надлежащим образом утешить и успокоить, зато он готов был на всякую помощь по хозяйству и управлению домашним порядком, так как всё это обрушилось на Детмара. Последняя служанка сбежала из дома, когда увидела, что господа заболели. Весть, разнесённая ею в околотке о болезни фрау Детмар, побудила всех соседей даже не подходить к их дому: никто уже не сомневался в том, что они должны были ожидать посещения чёрной смерти.

— Ну, и Бог с ними, — заявил Ян хозяину, — пусть обегают нас: я около вас останусь, и вы не будете нуждаться ни в чьей помощи.

— Спасибо тебе, — отвечал ему Детмар плаксивым тоном, тревожно прислушиваясь у дверей жениной спальни. — Что это? Как будто чихнул кто-то из них? — боязливо спросил он (первым признаком заболевания чёрной смертью было усиленное чиханье).

— Нет! Я ничего подобного не слышал, — сказал Ян. — Да и зачем вы это сейчас всё дурное предполагаете?

— Ах, да и то правда! Но ведь поневоле натерпишься страха! Ой, батюшки... Кажется, и у меня теперь начинается... Чхи!..

Ян невольно рассмеялся; но Детмар не обратил на это никакого внимания и ещё тревожнее прежнего спросил его:

— А что? Посмотри-ка! Лицо-то у меня ещё не почернело?

Ян уверил его, что ничего подобного нет.

Вскоре после того жена кликнула мейстера Детмара в спальню. Детмар ожидал всяких ужасов, не мог говорить от волнения — и как же был он удивлён, когда она ему заявила, что она чувствует себя гораздо лучше.

— А наша Лизочка? — шепнул он ей. Фрау Детмар взглянула на дочь.

— Она спит совершенно спокойно, — сказала она, — и я даже думаю, что мы все переболели только от страха.

— Дай-то Бог! — проговорил Детмар с глубоким вздохом.

— А где же Ян? — спросила супруга.

— А здесь же. Этот добрый малый — большая для меня подмога.

— Но только ты распорядись, чтобы он не выходил на улицу, чтобы как-нибудь не занести к нам в дом эту страшную болезнь. Если мы сумеем оберечь себя от всех сношений с заражёнными, то чёрная немочь, может быть, и не переступит нашего порога. По счастью, у нас в кладовой ещё довольно есть запасов.

Мейстер Детмар молчаливым кивком головы на всё изъявил полнейшее согласие и ещё раз порадовался тому, что жена у него такая умная да разумная.

Когда в течение дня оказалось, что и фрейлейн Елисавета тоже оправилась от своего внезапного нездоровья, то Детмар даже перестал хмуриться и как будто повеселел.

Мирно и тихо потекла после этого жизнь семьи, добровольно уединившейся от всяких сношений с внешним миром. И если на хозяев даже это уединение действовало иногда довольно неприятно, нагоняя на них тоску, то никак нельзя было сказать того же о Яне и Елисавете, которые умели разнообразить своё уединение нескончаемыми разговорами, шутками, рассказами и пересмешками. Их весёлое настроение, конечно, действовало и на родителей, и в пустых комнатах чаще и чаще стал раздаваться звонкий, заливчатый смех молодёжи, к которому часто примешивались густые басовые ноты смеха самого мейстера Детмара. Он теперь уж и сам начинал подтрунивать над своим страхом и опасениями, которые пережил в течение вышеописанного нами утра, и не знал, как возблагодарить Бога за то, что Он избавил его самого и семью его от страшной заразы.

Когда дом мейстера Детмара опять прозрел, т. е. вновь открылись его окна и двери и восстановились сношения с внешним миром, в окна уже светило первыми тёплыми лучами весеннее солнце, ещё раз одолевшее суровую зиму, а с нею вместе как бы разом изгнавшее из Любека все нахлынувшие на него беды. Зараза миновала. Городской совет позаботился об обильном подвозе зернового хлеба, причём и голоду в низших классах был положен предел; а там мало-помалу стала вновь оживляться и торговая, и промышленная деятельность города, и безработица тоже прекратилась.

Когда Ян снова, после долгого отсутствия, явился в контору Госвина Стеена, тот не выказал никакого особенного изумления, никакой особенной приязни к юноше. Тяжёлый период, в течение которого зараза свирепствовала в Любеке, удивительно притупил всякие чувства. Гораздо менее удивлялись тому, что сегодня видели в гробу человека, вчера ещё живого и здорового, нежели тому, что человек успел ускользнуть из когтей злой судьбины. Яну даже не пришлось извиняться перед хозяином в своём долгом отсутствии, тем более что во время эпидемии и дел было немного.

XXI

Под личиной честности

Первым посторонним посетителем дома Детмаров был думский писец Беер. Само собою разумеется, он весьма сожалел о том, что так долго лишён был возможности видеть почтенное семейство мейстера Детмара.

— Пытался, многократно пытался, — уверял Беер, — даже в двери стучался как-то однажды. Но всё совершенно напрасно... Мои опасения и беспокойство о вас доходили до предела. И как это вы, почтенная фрау Детмар, были в состоянии так надолго прервать всякие сношения с городом?

— О! — отозвалась Елисавета вместо своей матери. — Это время не показалось нам таким долгим: мы умели себя и позабавить. Не правда ли, Ян? — добавила она, плутовски подмигивая юноше.

— Ах, да, да! Я было и забыл, — поддакнул Елисавете писец с злобной улыбкой, — ведь молодой Ганнеке был тут же, в доме с вами. Ну, понятное дело, что для весёлой-то молодёжи время пролетело, конечно, незаметно; а вот каково-то почтенным родителям было? Ну, да о них в нынешнее время, пожалуй, что никто и не спрашивает.

— Ошибаетесь, г-н Беер, — резко отозвалась Елисавета. — И отец, и матушка принимали участие в нашем веселье и забавах.

— Ну, уж, конечно, — добавила фрау Детмар примирительным тоном, — стараешься поневоле как-нибудь украсить своё существование. Жаль, что вот мужа-то моего нет дома, а то он бы, вероятно, был очень рад г-ну Бееру. Да не угодно ли вам будет присесть?

И она при этом указала на один из стульев у стола.

— Вы очень добры, почтеннейшая фрау Детмар, — с нижайшим поклоном проговорил думский писец, — но я долго не могу у вас остаться...

— Разве у вас на руках такие спешные служебные занятия?

— Не то, чтобы... — пробормотал писец, — но напала на меня такая тревога, что вот на месте усидеть не могу...

— Так что же это с вами? Вроде нездоровья, что ли?

— Да, я не очень-то расположен к веселью, фрау Детмар! И правду сказать, даже принял некоторое решение...

— Уж вы не руки ли на себя наложить вздумали! — смеясь, подхватила Елисавета. — В таком случае вам мешать не следует. — И при этом шалунья ухватила Яна за руку и чуть не вприпрыжку пустилась с ним из комнаты.

— Уж вы не прогневайтесь на шалунью, — заметила супруга Детмара. — Она ведь часто такое сболтнёт, о чём и не думает...

— Будто бы? — с язвительной усмешкой спросил Беер.

— Само собой! Ведь она ещё почти ребёнок.

— Ну, для ребёнка-то она немножко уж перезрела. Но вы мне позволите опять вернуться к тому, что я уже говорил...

— Да, да, конечно. Вы сказали, что приняли какое-то решение...

— Да, точно так-с. Принял... — и, говоря это, он старательно рисовал палкой на полу какие-то иероглифы. — Я теперь, видите ли, мужчина в самых летах...

— Да, конечно.

— Место у меня доходное; вот я и задумал жениться.

— Что ж! Весьма благоразумно с вашей стороны.

— И я так же смотрю на это дело. Вопрос только в том, найду ли я жену по себе.

— О, помилуйте! — воскликнула фрау Детмар. — Да ведь вы такой жених, что в любые двери постучаться можете.

— Полно, так ли? — спросил с усмешкой Беер и начертил на полу тростью огромное Е, наклонил голову набок и продолжал вкрадчивым голосом: — А что, если бы я, примерно, за вашу дочку вздумал бы посвататься, хотя бы теперь-то я бы не решился...

— Отчего же нет? — с удивлением спросила фрау Детмар.

— А оттого, что она, по-видимому, собирается идти под венец с этим Яном.

— Что такое?! — воскликнула в изумлении фрау Детмар. — С Яном, с этим бедным юношей, у которого ни положения нет никакого, ни гроша за душою не имеется? Вы изволите, конечно, шутить, г-н Беер?

— Ничуть не бывало. Я на этот счёт очень приметлив, почтеннейшая фрау Детмар. Эти молодые люди, очевидно, нравятся друг другу.

— Ну, из этого ещё, конечно, не следует, что они уж так непременно и повенчаются.

Беер пожал плечами весьма выразительно.

— Чего же вы тут сомневаетесь? — с нескрываемым волнением спросила фрау Детмар. — Ян — прекрасный юноша, но он нищий. Уже ради этого одного какое же может быть у него будущее? Как же это вы можете думать, чтобы я свою дочку решилась выдать за такого бедняка! Или вы думаете, что я её не люблю? Ну так уж вы очень в таком случае ошибаетесь!

— Посмотрим, посмотрим, — отвечал ей Беер, приподнимаясь, чтобы поклониться входившему мейстеру Детмару.

Затем он посидел очень недолго и не возвращался к затронутому им вопросу, хотя фрау Детмар несколько раз давала ему повод к этому. По удалении его супруги о чём-то очень долго и серьёзно судили и рядили, но содержание их беседы на первых порах осталось тайною для всех остальных членов семейства.

Однако же Ян уже вскоре после того заметил, что его хозяева стали к нему далеко не так ласковы, как прежде. Они стали относиться к нему с некоторой сдержанностью. Елисавета очень часто выходила к нему с заплаканными глазами, и, как ни старался Ян развлечь её, он ничего не мог добиться; он стал даже замечать, что она начала его избегать, и это его очень опечалило, потому что ему всегда было так приятно и весело с этой милой шалуньей.

Думский писец стал чаще и чаще являться в дом Детмара. Он постоянно бывал очень любезен по отношению к Яну, но тот всё же терпеть его не мог. Беер в своём чёрном служебном одеянии постоянно представлялся ему чёрным вороном, вещуном какого-то несчастья.

Странно, что иногда нам случается чаще всего встречаться именно с тем, кого мы стараемся избегать. Как ни старался Ян избежать встречи с противным для него Беером, тот всё же беспрестанно попадался ему навстречу. Так вот и в описываемый нами день, в то время как Ян направился из главной конторы Госвина Стеена в город для исполнения различных поручений, он носом к носу столкнулся с писцом у самого выхода из дома. Они повстречались в дверях, и Беер раскланялся с ним чрезвычайно любезно, а минуту спустя обратился к старому Даниэлю уже с покорнейшей просьбою доложить о себе г-ну Госвину Стеену.

XXII

Низкая клевета

Думский писец застал Госвина Стеена в очень тревожном настроении. Срок, в который Кнут Торсен должен был вернуть ему полученные в ссуду деньги, давно уже истёк, а между тем датчанин, видимо, и не думал о выполнении своего обязательства. Несколько раз письменно напоминал ему об этом Стеен; но никакого ответа на письма получено не было, так что оставалось только одно: начать против неисправного должника иск на основании долгового документа, записанного в книге ратуши. Стеен решался на это очень неохотно, зная заранее, что его жалоба опять поднимет старые дрязги. К тому же он с Варендорпом стоял не в слишком близких отношениях; а между тем именно бюргермейстеру и предстояло быть судьёю в этом деле. Судебное разбирательство могло легко дать повод к неприятным расследованиям, которых Стеен во всяком случае желал бы избежать. Несмотря на всё это, он должен был выступить с жалобою против Кнута Торсена, так как последние смутные времена и общий упадок дел отозвались на Госвине Стеене крупными убытками. К выплате крупной суммы в 150 000 марок, которую Госвин роздал сочленам своим по городскому совету, чтобы замять дело о гибели Бойского флота, прибавились убытки от потери той части товара, которая предназначалась на этом флоте торговому дому Стеена; а затем шли затраты на военные издержки, затраты очень значительные уже и потому, что фирма Госвина Стеена была одною из самых значительных в городе. И вот в первый раз в жизни богатому купцу пришлось испытать тягостные заботы о деньгах. Время было такое, что о доходах нечего было и думать, а расходов, да притом ещё непредвиденных, было более чем достаточно.

Оказывалось, что громадные сундуки, стоявшие в конторе, были совсем пусты, и для некоторого пополнения их требовалась именно та сумма, которою Госвин Стеен ссудил Кнуту Торсену.

Всё утро Стеен занят был обдумыванием вопроса, как следует ему поступить — ещё раз потребовать от датчанина немедленной уплаты или же прямо подать жалобу на неплатёж и начать формальный иск. Он не успел ещё прийти ни к какому решению, когда Даниэль возвестил о приходе думского писца. Это посещение несколько удивило Стеена; так как он знал это лицо только по его присутствию на заседаниях совета и вне их никогда ещё нигде с ним не встречался.

Понятно, что купец принял нежданного посетителя весьма сдержанно. Тот, конечно, начал с тысячи всяких извинений и при этом выказал себя в такой степени способным унижаться, что Госвин Стеен сразу потерял к нему всякое уважение.

— Пожалуйста, извиняйтесь покороче, — сухо заметил Стеен писцу, — ведь у нас, купцов, время подороже, нежели у вас, чиновников. Чего вы, собственно, от меня желаете?

— Ничего решительно, — утверждал думский писец с противной своей улыбочкой. — Я, напротив того, имею в виду вам оказать некоторую услугу.

Купец посмотрел на него и удивлённо, и гневно.

— Я, конечно, червяк в сравнении с вами, г-н Стеен, — продолжал писец, — я, так сказать, былинка незаметная, а всё же и «моё убожество» может быть вам до некоторой степени полезно.

— Человек человеку помогать обязан, — проговорил Госвин Стеен. — Но, пожалуйста, к делу скорее...

— Как прикажете, — униженно пояснил Беер. — Изволите, я полагаю, знать, как все в ганзейских городах дурно настроены по отношению к датчанам? Всюду ведь опять уж и о войне поговаривать начинают. К тому же и жалобы против аттердага и его насилий каждый день возрастают...

— Позвольте, вы все мне рассказываете вещи давно уже мне известные, — с досадою перебил писца Госвин. — Не забывайте, пожалуйста, что я ведь тоже член городского совета и в последнее время всего этого наслушался на заседаниях.

— Я позволил себе это маленькое предисловье только для того, чтобы на нём основать дальнейшую мою речь. Я вёл к тому выводу, что нынешнее время менее, чем всякое другое, может благоприятствовать дружественным отношениям к датчанам.

— Опять-таки вы все рассказываете мне такое, что само собою разумеется. Ни ганзейцу, ни кому бы то ни было из честных немецких граждан не подобает теперь заигрывать и дружить с общим врагом.

— Весьма естественно, — подтвердил Беер с видимым удовольствием, — и уж, конечно, менее всего можно было бы ожидать чего-нибудь подобного от вас... Хе, хе, хе!.. Не так ли, г-н Стеен?

Купец бросил на говорившего очень проницательный взгляд, который говорил ясно: «Я, право, не понимаю, как это вы решаетесь говорить со мною о подобных вещах?»

— Кто вас ближе знает, — продолжал, нимало не смущаясь, Беер, — тот, конечно, не поверит и, если даже ему это скажут, станет положительно отрицать. Но ведь здесь, в нашем добром городе Любеке, жителей много, и раны, нанесённые последней войною, не зажили и вскрываются легко при одном имени аттердага. Если поэтому пройдёт по городу тот слух, что вы изволите дружить с датчанами, то ведь, согласитесь, это может сильно подорвать добрую славу вашей старой фирмы?

Госвин Стеен поднялся со своего места. Он опёрся рукою на стол и, мрачно взглянув на писца, сказал:

— Господин секретарь, или ваша речь есть не более как пустая болтовня, которую я вас прошу прекратить, или вы подтвердите ваши слова существенными доказательствами.

— Я бы, конечно, не осмелился беспокоить столь именитого и столь уважаемого всеми купца, если бы не имел в виду оказать ему действительную услугу. А потому-то я и позволю себе сообщить вам следующее.

И секретарь думы, говоря это, также поднялся со своего места. Он оправился, откашлялся и, ударяя себя по ладони правой руки набалдашником трости, начал так:

— Во всех здешних тавернах только и речи теперь, что об одном датчанине — чуть ли его не Кнутом Торсеном зовут, которого будто бы вы изволили снабдить весьма значительной суммой денег; и, видите ли, говорят, что этот датчанин состоит в непосредственных связях с известным шпионом аттердага, ювелиром Нильсом. Головы-то, знаете ли, в низшем слое населения у всех очень разгорячены, а потому и неудивительно, что мне уже не раз приходилось слышать возгласы вроде того; «Госвин Стеен — предатель по отношению к своему родному городу и ко всему Ганзейскому союзу, а потому его бы следовало отдать под суд...» Подобные толки очень легко находят себе отголосок и могут быть весьма опасны для вас, г-н Стеен; а потому я и счёл своим долгом обратить на эти толки ваше внимание.

Стеен, видимо, не знал, что следует ему отвечать. Он не мог никак решить даже и такого вопроса: благодарить ли ему г-на секретаря за его сообщения или просто, без церемонии, немедленно выгнать из конторы? Только после довольно продолжительного молчания он сказал:

— Если бы даже я и ссудил кого-нибудь деньгами, то это решительно никого не касается, хотя бы даже должник мой был и датчанин. Да притом же мне кажется очень странным, почему именно это дело проникает в публику. Это дело могло получить известность только благодаря кому-нибудь из лиц, близко стоящих к городскому совету. — И при этом купец пристально взглянул на своего гостя. Тот на мгновенье принял равнодушный вид, взглянул в потолок, покачал головой и наконец сказал:

— То есть как же это, г-н Стеен? Я вас не совсем понимаю...

— Не понимаете? — нетерпеливо перебил его купец. — Да как же могли узнать в городе, в народе о таком документе, который занесён в книгу городского совета?

— А! Так, значит, такой документ точно имеется в книге городского совета?

— Это вам лучше должно быть известно.

— Не имею об этом никаких сведений, хотя господин бюргмейстер Варендорп изготовляет все подобные документы не иначе как при моём посредстве.

— Тот документ, о котором идёт речь, был написан ещё при бюргмейстере Виттенборге, — мрачно произнёс Стеен.

— А! Если так, то я вовсе и не удивлюсь тому, что подобного документа не знаю. Когда поименованное вами лицо управляло городскими делами, нашего брата частенько обходили при подобных делах.

— Я сам ходатайствовал о том, чтобы Виттенборг лично изготовил этот документ, — заявил Стеен, — а потому именно я ещё вдвойне удивляюсь слухам, которые вы мне сообщаете.

— Вы, может быть, ещё более удивитесь, когда узнаете, кто именно является главным виновником распространения этих слухов, — сказал Беер с плутоватой улыбочкой.

— Так он вам известен? — с изумлением вскричал Стеен. — Кто же это?

Секретарь хихикнул...

— Не велика птица! — сказал он, многозначительно помолчав и поигрывая с набалдашником своей трости.

— Так назовите же мне его! — нетерпеливо крикнул купец.

— Это один из ваших приказчиков, по имени Ян Ганнеке, кажется. Он утверждает, будто бы слышал это от своего отца, что уж, конечно, не более как наглая ложь... Потому как же мог бы простой рыбак узнать о таком важном и притом тайном деле?..

Госвин Стеен так и замер, услыхав это; последний остаток веры в человека в это мгновение разлетелся в нём прахом. Как?! Ганнеке, которому он вполне доверился и благодаря этому доверию приблизил его к себе, — Ганнеке изменил своему слову! Все его клятвы оказывались детской ложью, потому что он способен был разболтать о деле и нарушить его тайну!..

— Весьма сожалею, что привёл вас в такое дурное настроение, — извинялся между тем секретарь, — но я, право, только из желания добра...

— Примите мою благодарность, — сказал Госвин Стеен. — Я постараюсь воспользоваться вашим предостережением. Очень мало тревожусь о том, что станет говорить обо мне простонародье; но я обязан во всяком случае охранять честь моей старинной фирмы. А если вас станут спрашивать, г-н секретарь, о моих политических убеждениях, то скажите всем только одно: Госвин Стеен — самый верный и самый преданный защитник Ганзы и ганзейских интересов, и если бы от него зависело дело, то он бы уж давно заставил аттердага поплатиться за тот вред, который он Ганзе нанёс.

— Будьте уверены, что всему городу это передам! — отвечал секретарь, низёхонько раскланиваясь, и, не переставая кланяться, исчез за дверью конторы.

Часа два спустя, когда Ян вернулся из города в контору, исполнив данные ему поручения и собирался занять своё обычное место, он увидел, что его товарищи посматривают на него как-то странно... Немного спустя к нему подошёл старший приказчик, заведовавший конторой, и сказал:

— Вы можете не начинать вашей работы, так как фирма не нуждается более в ваших услугах. — Ян не вполне расслышал то, что ему было сказано, но говоривший продолжал: — Мне поручено передать вам ваше жалованье за текущую четверть года. — И при этом он полностью отсчитал Яну на его столе следовавшую ему маленькую сумму.

— Да что же я такое сделал? — сказал наконец Ян, который всё ещё никак не мог прийти в себя от изумления. — Чем я провинился, что г-н Стеен так внезапно отказывает мне от места?

— Этого я и сам не знаю и только выполняю по отношению к вам возложенное на меня поручение.

— Так я пойду к самому г-ну Стеену, — воскликнул Ян, поражённый случившимся, — и спрошу у него, на каком основании...

— Господин Стеен вовсе не желает с вами видеться, — отвечал старший приказчик. — И вы только напрасно потеряете время, если даже и повидаетесь с ним: он своего решения не изменит.

— Да если бы я только мог узнать, что именно побуждает его к такому странному способу действий! Или, может быть, вы не были довольны мною? Может быть, вы жаловались на недостаток старания с моей стороны или на моё обхождение?

— Никогда ни на что не жаловался.

— Так, верно же, кто-нибудь оклеветал меня перед г-ном Стееном?

— Кому это в голову придёт? Все здесь — честные работники. Может быть, он вам отказывает просто так, потому что времена вообще тяжёлые... Вы младший из нас, а ему вздумалось сократить число приказчиков; ну, вот он с младшего и начал.

— Так почему же он не допускает меня к себе и даже не дозволяет с собою проститься?

— Разве вы не знаете, как он ценит время и какой он враг всяких излишних формальностей? Полагаю, что и ему нелегко с вами расстаться, а потому он и желает как вас, так и себя оберечь от такого неприятного свидания.

Тут уж потрясение, вызванное этим событием в душе Яна, разразилось слезами. Не в силах будучи удержаться, Ян разрыдался и, сунув деньги в карман, стал поочерёдно прощаться со своими товарищами. Затем он вышел на улицу, и ему всё ещё не верилось. Он оглянулся в последний раз на хозяйский дом и увидел самого хозяина у окна его конторы. Он готов был вернуться, подойти к нему и спросить: «Да что же я вам такое сделал, что вы так вдруг решились отпустить меня, бедняка, на все четыре стороны?!» Но мрачный и суровый взгляд, брошенный в его сторону хозяином, приковал его к месту. Минуту спустя Госвин Стеен уже отошёл от окошка.

ХХIII

Ещё одно испытание

Глубоко и тяжело вздыхая, направился бедный юноша к дому Детмара. «Что они обо мне подумают!» — вот что прежде всего вертелось у него в голове. Особенно мучило его то, что, пожалуй, фрейлейн Елисавета усомнится в его способности быть со временем толковым и дельным купцом и, пожалуй, подумает, что он какой-нибудь лентяй, которого прогнали со службы за ненадобностью!.. Несколько раз подходил он к дому Детмаров, но всё не решался в него войти. Наконец, он задумал сначала попытаться поискать себе место у других хозяев, а потому принялся бродить по городу.

А между тем в семье Детмаров уже давно знали о том, что от места ему отказано. Секретарь через одного из своих племянников, служившего в конторе Стеена, узнал о случившемся с Яном и уже успел довести это известие до сведения фрау Детмар и фрейлейн Елисаветы.

Елисавета тотчас же вышла из комнаты, чтобы скрыть свои слёзы. Ненавистный ей секретарь не должен был видеть, какое сердечное участие она принимала в несчастье, постигшем Яна.

— Как же это так скоро могло случиться? — спросила Беера хозяйка дома.

Тот только усмехался да плечами пожимал.

— Да что же это? — с досадою проговорила фрау Детмар. — Не мучьте, пожалуйста, а просто скажите: что вам об этом известно?

Секретарь многозначительно поднял брови и, наклонясь к уху почтенной женщины, произнёс с расстановкой:

— И знаю, а сказать не могу — это большая тайна!

— А почему же не сказать? — возразила фрау Детмар, подстрекаемая любопытством. — Право, странно: сами называете себя нашим другом, собираетесь даже войти с нами в родственные отношения, а между тем отказываете мне в доверии?

— Если бы я мог быть уверен в том, что вы никому не передадите... — с некоторой нерешительностью заявил секретарь, — тогда, конечно...

— Помилуйте, да я вам слово даю! — поспешила сказать фрау Детмар. — Ну, говорите же скорее, что там за тайна?

— А в том и тайна, — начал Беер, подвигаясь поближе к почтенной супруге мейстера Детмара, — что Госвин Стеен рассчитал молодого Ганнеке по особому соображению. Он положительно не желает иметь у себя на службе приказчиков, которые позволяют себе думать о женитьбе.

Фрау Детмар только отскочила от секретаря и посмотрела на него во все глаза. Наконец она проговорила:

— Так разве же Ян собирается на ком-нибудь жениться?

Секретарь только откашлялся вместо ответа.

— Да на ком же? На ком же?

— На фрейлейн Елисавете Детмар.

— Да кто же это осмелился сказать? — яростно вскрикнула фрау Детмар.

— Кто же, как не он сам? — отвечал ей Беер совершенно спокойно, поглаживая набалдашник своей палки.

— Как! Он позволил себе говорить такую бесстыжую ложь? — продолжала кричать почтенная дама. — Хорошо! Пусть придёт теперь домой, так он у меня не порадуется!

Секретарь вскочил с своего места.

— Помилуйте, разве вы позабыли данное слово? Ведь вы же обещались мне, что никому не выдадите эту тайну. Нет, уж извините, если вы не сдержите вашего слова, так я вам ни в жизнь не поверю больше!

— Помилуйте, так что же мне прикажете делать? — спросила фрау Детмар, растерявшись и вздыхая. — Ведь не могу же я этого допустить, чтобы какой-нибудь мальчишка, подобный Яну, осмелился распускать такие небылицы о нашей дочери Елисавете?

— Само собою разумеется, что этого допустить и нельзя.

— Это ведь бросает тень на всё наше семейство!

— Полагаю.

— Ну, что о нас могут подумать!

— Да, да, неладно!

— Так как же тут быть? — обратилась уже плаксивым голосом фрау Детмар к своему собеседнику.

— Вы женщина умная и радетельная хозяйка, — вкрадчиво отвечал ей Беер, — и уж, конечно, сумеете так обставить дельце, что вам не придётся нарушить данное мне слово. Но только я должен вам сказать, что я теперь с вами распрощаюсь, и, вероятно, надолго, потому что я к вам больше не ходок.

— Как!! — воскликнула фрау Детмар в величайшем изумлении, грузно опускаясь на стул.

— ... А так, я ведь тоже обязан о своей репутации заботиться. Ну, а ведь вы знаете, сколько у нас в городе охотников до сплетен и пересудов? Так вот и мои частые посещения вашего дома, конечно, не остались незамеченными. Стали поговаривать и о том, что я посватался за вашу дочь, и о том, что даже я уже женихом её состою... Ну, а я не желаю вовсе сделаться предметом насмешек для моих сограждан, что неминуемо должно случиться, если ещё будут продолжаться все эти хвастливые россказни молодого Ганнеке. А потому, почтеннейшая фрау Детмар, пока этот молодец ещё будет оставаться в вашем доме, я к вам — ни ногой, что, конечно — хе! хе! хе! — для вас не существенно важно. Честь имею вам откланяться.

И он поспешно удалился, прежде нежели почтенная дама успела опомниться от изумления...

В тот же день, вскоре после ухода секретаря, между мейстером Детмаром и его женою ещё раз происходил длинный разговор наедине; судя по громким речам, долетавшим до слуха домашних, объяснение было очень бурное. Наконец, супруги, видимо, пришли к какому-то соглашению, которое в тот же вечер отразилось более чем осязательно на бедном Яне Ганнеке.

Бедняк возвратился домой усталый и ослабевший. Все усилия его по части отыскания места, конечно, ни к чему не привели. С одной стороны, время было действительно не такое, чтобы хозяева могли увеличивать у себя количество приказчиков; с другой — Яну вредила внезапная потеря места в торговом доме Госвина Стеена и сына, который был известен тем, что вообще без крайней нужды не отпускал своих служащих.

При том тяжёлом настроении, в каком Ян возвратился домой, он очень был доволен, когда застал мейстера Детмара одного. Со слезами рассказал он ему о своей неудаче.

Мейстер Детмар только затылок почесал. Он сначала посмотрел на Яна даже с некоторым участием; однако же было заметно, что в нём боролись какие-то совершенно противоположные чувства, с которыми он никак не мог совладать.

— Да, да, конечно... — начал он весьма нерешительно, — это всё весьма того... нехорошо... и уж не лучше ли будет тебе в таком случае... того... на Шонен отправиться... всё же с матерью посоветуешься и выждешь там ярмарки. Туда много наезжает хозяев, так... там тебе будет легче отыскать себе место.

— Это, конечно, верно, мейстер, — отвечал ему Ян, — но какой же купец примет меня без аттестата от прежнего хозяина?

— Да... оно, конечно... только я всё же думаю, что там, пожалуй, и подвернётся место...

— Ведь вот если бы я только мог узнать, за что меня так вдруг отпустил старый хозяин!..

— Верно, ты болтал пустяки какие-нибудь? — добродушно заметил Детмар.

— Я? Болтал пустяки? — с изумлением переспросил Ян. — Да я только и думал что о своей работе!

Детмар очень тяжело вздохнул, явно подыскивая слова для продолжения разговора:

— Гм! Да! Конечно... молодёжь, точно, бывает иногда... неосторожна в словах, и стоит вот кому-нибудь приласкать немного... вашего брата, вот как Елисавета к тебе всегда... ну, и возмечтал!.. А потому самое лучшее тебе — отправиться к твоей матушке, на Шонен... Туда же, кстати, сегодня вечером отходит судно нашего здешнего корабельщика Берндта. Вот тебе бы и чудесно с ним отправиться...

Ян пристально поглядел на Детмара, затем подошёл к нему и, совершенно искренно вперив взор ему в самые очи, сказал:

— Вы за что-то на меня сердиты, а то, вероятно, вы не старались бы так скоро от меня отделаться.

— Ну, что ты там ещё выдумываешь! — проворчал Детмар. — Я лично ничего против тебя не имею, даже и люблю тебя, и если бы это от меня одного зависело, то...

Очень сильный и выразительный кашель раздался в соседней комнате. Должно быть, фрау Детмар недаром так раскашлялась... Мейстер Детмар, видимо, собрал весь запас своего мужества и поспешно проговорил:

— Так поезжай, поезжай поскорее на Шонен, милый дружок, а уж там мы... посмотрим... посмотрим!

И он старался отвернуться от Яна, делая ему и губами, и глазами какие-то многозначительные знаки, а затем вытащил из кошелька маленький свёрточек денег и сунул их в руку удивлённому и недоумевающему Яну.

— Ступай, ступай скорее, — говорил он ему, — а то ещё, пожалуй, не застанешь Берндта в гавани...

С тяжёлым впечатлением ушёл Ян в свою комнату и тотчас уложил свои жалкие пожитки. Когда же он снова вышел к мейстеру Детмару и заявил ему, что желал бы проститься с его женой и дочкой, тот окончательно растерялся:

— Ты уж, того... не беспокойся об этом, я передам им твои поклоны. Жены-то, видишь ли, теперь дома нет, да и Елисаветы... той... тоже теперь нет дома... Так с Богом, брат, и матушке своей от меня кланяйся... ну, и вот...

В заключение этой необыкновенно ясной прощальной речи мейстер Детмар чмокнул Яна в губы и полегонечку выпроводил его за двери.

Слёзы до такой степени душили бедного юношу, до того переполнили его глаза, что все дома слились перед ним в какую-то неясную сплошную массу.

Но он всё же распознал ту молодую девушку, которая к нему подошла, подала ему на прощанье руку и сказала ему шёпотом:

— Мужайся, я знаю, что ты ни в чём не виноват.

Ян хотел было что-то сказать — и не мог: до такой степени сердце у него было переполнено.

— Полагайся на Бога, — продолжал шептать ему на ухо тот же милый и знакомый голос, — Он лучше нас знает, что нам, людям, нужно. И если на то будет Его воля, так мы ещё свидимся... — И она не договорила и тоже зарыдала... а потом добавила чуть слышно: — А коли нам не суждено свидеться, так я в монастырь пойду.

Милый образ исчез, и Ян, сам себе не отдавая полного отчёта в том, что с ним происходило, направился к гавани.

XXIV

Коммерческие принципы

Госвин Стеен облёкся в своё ратсгерское платье, собираясь на чрезвычайное заседание совета для обсуждения важных сообщений из Данцига, пришедших от прусского гроссмейстера.

Но прежде чем зайти в большую залу заседаний совета, он зашёл в малую аудиенц-залу, в которой его уже ожидал Варендорп.

На зелёном столе перед бюргмейстером лежал толстый том решений совета, заключавший в себе все акты, совершенные во время управления Виттенборга.

Бюргермейстер встретил купца словами:

— Я перелистал вместе с моим секретарём весь отдел книги, на который вы мне указали, но упоминаемого вами документа я не нашёл.

Госвин Стеен побледнел.

— Не нашли?! — спросил он. — Да разве же из книги решений совета могут пропадать официальные акты?

— Я и сам тоже думаю, что не могут; вот почему и я удивлён этою пропажей не менее, чем вы.

— Иоганн Виттенборг изготовил это долговое обязательство собственноручно и на моих глазах, — сказал Стеен изменившимся голосом. — А он был честный человек!

— И в этом я с вами совершенно согласен, — отвечал бюргмейстер. — Но, несмотря на всё это, загадка остаётся загадкой.

— Да вы, вероятно, как-нибудь проглядели этот документ, г-н бюргермейстер, — продолжал утверждать купец, приближаясь к зелёному столу. — Мой глаз, может быть, будет более зорок; позвольте мне самому перелистать книгу.

— Это, собственно говоря, не допускается законом, — сказал Варендорп, — но я, впрочем, готов сделать для вас в данном случае исключение, хотя и уверен, что ваши поиски тоже будут напрасны.

Но Стеен уже не слушал его, а поспешно перелистывал толстый фолиант. Так как акты были расположены в хронологическом порядке, то ему было не трудно тотчас же отыскать и соответствующий год, и число, и месяц, под которым он просил изготовить долговое обязательство. Но как тщательно он ни рылся — документа не нашёл!

— Да что же это? Околдован я, что ли? — воскликнул он, наконец, в совершенном отчаянии. — Книга решений совета принадлежит к числу городских сокровищ и бережётся как сокровище, хранится в архиве под десятью замками, никому не доступная, кроме высших чинов совета, — и всё же документа в ней нет!

— Признаюсь, — сказал Варендорп, — это случай из ряда вон выходящий.

— Но, к сожалению, не единственный, — заметил секретарь. — Я уже указывал вам на другое денежное обязательство в 172 гульдена золотом, которое во время бюргмейстерства Виттенборга моей рукою вписано было в книгу, — и тоже исчезло бесследно.

— Да, да! Припоминаю, — сказал Варендорп, — и этот документ тоже пропал. Оба эти случая бросают очень странный свет на покойного.

— Вы Человек разумный, г-н бюргмейстер, — сказал Госвин Стеен, — так посудите же сами, какую пользу могло привести Виттенборгу уничтожение этих двух документов?

— Последний не имел для него положительно никакого значения, — сказал Варендорп, — ну, а что касается другого... — Он пожал плечами и замолк.

— Извините, не могу вас понять! — отозвался Госвин Стеен.

— А я понимаю, в чём дело! — заметил секретарь, усиленно моргая глазами. — Ведь если Виттенборг и укрыл ваш документ, г-н Стеен, то это произошло во всяком случае только ради пользы вашего должника-датчанина, которому он этим оказывал большую услугу. Этот факт был бы только ещё одним доказательством в пользу его благорасположения к датчанам вообще и до некоторой степени разъяснил бы нам ту непонятную темноту, которая всё ещё покрывает его медленные и странные военные действия против датчан.

— Мёртвые не могут себя защищать, — строго заметил Стеен секретарю. — Но я убеждён, что вы, г-н секретарь, не дерзнули бы при жизни Иоганна Виттенборга выразить такое позорящее его честь сомнение. Многое в действиях Виттенборга может нам казаться непонятным, но будем надеяться, что Высший Судья ещё укажет нам виновного. Возвращаясь к своему делу, прошу вас сказать мне, г-н бюргмейстер, нужно ли мне непосредственно иметь в руках этот долговой документ, если бы я захотел теперь же подать жалобу на моего неисправного должника?

— О, нет! — отвечал Варендорп. — Достаточно будет и словесного заявления свидетелей, подписавшихся под документом вашего должника.

Госвин Стеен ударил себя по лбу.

— Свидетелей?! — повторил он с ужасом. — Боже ты мой! Да ведь это же были — Виттенборг и состоявший у меня на службе рыбак Ганнеке. Первый — умер; а второй — в плену.

— Ну, это дело дрянь! — заметил бюргмейстер. — Ведь если ваш должник вздумает утверждать, что он никогда не получал от вас никакой ссуды, то ведь я тогда не могу вынести никакого судебного решения.

Госвин Стеен опустился на стул в совершенном изнеможении.

Бюргмейстер не без участия посмотрел на него. Затем он кивнул головой секретарю, чтобы тот удалился, и сказал, обращаясь к Стеену:

— Я прихожу к тому убеждению, г-н Стеен, что вас совершенно несправедливо обвиняли в дружественном расположении к Дании. Я полагаю, что у аттердага и его народа едва ли найдётся враг злее вас. — Купец утвердительно кивнул головою. — Тем более странным, — продолжал Варендорп, — должно казаться то, что вы датчанину могли дать такую значительную ссуду. Мне было бы очень приятно способствовать возвращению вам этой суммы, а потому окажите мне некоторое доверие...

Стеен задыхался.

— Нет, не могу, не имею права! — простонал он.

— По крайней мере сознайтесь, что датчанин вынудил вас дать ему эту сумму, потому что ему, вероятно, была известна вина человека, очень близкого вашему сердцу. Не так ли?

Бюргмейстер ожидал ответа, но так и не дождался. Стеен только ещё раз простонал.

— Я говорю с вами не как должностное лицо, — сказал Варендорп после некоторого молчания, — но как ваш собрат-ганзеец, помнящий обязанности, налагаемые на нас клятвою нашего союза: мы должны быть друг другу верными и надёжными помощниками во всех затруднениях и опасностях. А потому откройтесь мне, доверьтесь.

И снова пришлось бюргмейстеру ожидать ответа. Но только спустя несколько минут Госвин Стеен поднял голову и отвечал:

— Благодарю за братское слово. Оно оказало своё действие и убедило меня в том, что вы относитесь ко мне лучше, нежели я ожидал. Легко может быть, что я ещё вернусь к этому нашему разговору и попрошу вас дать мне братский совет. Но теперь я этого сделать не в состоянии. Пойдёмте в зал заседаний; назначенный срок уже наступил.

Он произнёс всё это с большим волнением, но уже твёрдым голосом. И в то же время он поднялся с места и, выпрямившись во весь рост, направился в зал.

Не без удивления посмотрел Варендорп на этого странного человека и почти в одно время с ним вошёл в залу заседания, где уже успели собраться все члены.

Твёрдыми шагами направился Госвин Стеен на своё место, и никому даже и в голову не приходило, какая буря бушевала в его душе. По-видимому, он с напряжённым вниманием следил за начинавшимися прениями, а между тем на самом деле мысли его были заняты совсем иными предметами.

Во всякое другое время Стеен, всей душою привязанный к Ганзейскому союзу, действительно должен был бы с величайшим интересом выслушать те сообщения и заключения описываемого нами заседания, так как они должны были иметь решающее историческое значение по отношению к будущему Ганзейского союза. Дело заключалось в том, что прусский рыцарский орден после долгих колебаний примкнул-таки к Ганзе со всеми своими городами и вошёл в состав оборонительного и наступательного союза против Дании. Аттердаг вскоре должен был убедиться в том, что ему придётся иметь дело не с одними вендскими приморскими городами. В нынешнем заседании городского совета посланцы гроссмейстера должны были заявить, что все прусские города согласились между собою оказать поддержку ганзейцам в их правах на свободное плавание через Норезунд, прервать всякие сношения с датским королём и его вассальными землями и не ранее с ним примириться, как добившись от него справедливого отношения к Ганзе и уважения к её правам.

— Гроссмейстер, — заключил свою речь посланец, — объявляет врагом общественного спокойствия каждого, кто станет держать сторону короля Вольдемара или доставлять ему оружие и доспехи; ибо настало уже время всем добрым людям, желающим мира и спокойствия и ненавидящим хищение, соединиться и восстать против притеснений со стороны корыстных владетельных князей.

— Да будет благословен гроссмейстер прусского ордена за это смелое и мужественное слово! — раздался вдруг чей-то голос, который даже и Госвина Стеена, погруженного в глубокое раздумье, заставил очнуться и поднять голову. Он не ошибся — то был Тидеман фон Лимберг! Это он произнёс! Это он — его старый друг и спутник многих его путешествий на далёкую чужбину. Лицо Стеена вдруг необычайно просветлело, и выражение радостной надежды засветилось в его очах.

Тидеман между тем продолжал:

— Вижу, что взоры всего собрания с удивлением обращены на меня, не принадлежащего к членам любекского городского совета. Но, дорогие друзья мои, одна общая связь опутывает нас всех и крепкими узами связывает наши общие интересы. Несмотря на это, я, однако же, не решился бы проникнуть в ваше собрание и ещё менее позволил бы себе на собрании повести речь, если бы и я тоже не явился сюда в качестве посла, уполномоченного вестерлингами заявить, что и они также желают присоединиться к остерлингам для борьбы против всех врагов Ганзейского союза.

Эта неожиданная новость вызвала чрезвычайное изумление, тем более что отношения вестерлингов (жителей прирейнских и вестфальских городов) к остерлингам (ганзейцам Балтийского побережья) были довольно далёкие и неопределённые.

— На Бремен и Гамбург, — продолжал Тидеман, — в борьбе против аттердага нельзя рассчитывать. Они только что оправляются от внутренних неурядиц... Остаётся, следовательно, надежда только на вестерлингов. Они имеют полное основание выступать против Вольдемара Датского, потому что он наносит страшный ущерб их торговле с Бергеном и Шоненом и не уважает их торговых привилегий. И стоит только остерлингам протянуть руку — и тогда образуется могущественный союз для защиты и поддержки справедливых требований ганзейского купца против союза трёх хищных северных королей.

Эти слова были встречены громкими криками одобрения, и во всём собрании заметно было какое-то чрезвычайное оживление.

— Мы, ганзейцы, должны сами себе помочь, — опять начал тот же оратор после краткого молчания, — потому что всюду в империи Германской видим одни раздоры. Богемский король, правящий нами под именем императора Карла IV, заботится очень мало о наших интересах, так как он считает близкими себе только богемские владения. Во всех областях империи заметно брожение, и мы живём накануне страшных междоусобиц, которые должны разразиться между рыцарством и бюргерством, между князьями и народом. Не один аттердаг пренебрегает писаными правами граждан; он нашёл себе верного товарища и подражателя в лице графа Эбергарда Вюртембергского, который, не стесняясь, хозяйничает в вольных городах Швабии. Померанские князья наносят нашей торговле ущерб своими нескончаемыми раздорами с Мекленбургом. Вся Вестфалия представляет не более как поприще действий для бедного, разбойничьего рыцарства, не прекращающего борьбы с местными епископами. Верьте, что всем этим мелким раздорам и неурядицам может быть положен конец только учреждением обширного и прочного союза всех ганзейских городов; а потому сделайте первый шаг, протяните честно и прямо руку вестерлингам, соберитесь с ними на совещание в одном из рейнских городов и действуйте во славу Божию против произвола и насилия. Вспомните, что только соединённые и согласно действующие силы бывают несокрушимы. Соединимтесь же, братья, и, забыв обо всех наших частных и личных выгодах и расчётах, принесём всё в жертву великому помыслу — показать свету, чего может достигнуть презираемый господами баронами купец, ничтожный лавочник! Пусть и внуки, и правнуки наши прославят нас, ганзейцев, за то, что мы сумели защитить мирные интересы торговли и общего благоденствия и отстояли их от сильных мира сего!

Этими глубоко прочувствованными словами Тидеман фон Лимберг заключил свою прекрасную речь. Вся ратуша в ответ ему загремела радостными криками, и все старались протиснуться к почтенному старцу, чтобы крепко пожать его руку и выразить ему своё сочувствие.

— Заодно будем действовать! — кричали все в один голос. — Отправим своих посланцев в Кёльн!

И этот единодушный отзыв составлял лучшую награду для Тидемана, и, после того как его мысль поддержали своими речами и многие из членов городского совета, и посланные гроссмейстера прусского ордена, Варендорп перешёл к общему голосованию. Собрание окончилось решением: в ноябре отправить послов в Кёльн.

Все наперебой спешили пригласить к себе Тидемана, так что у него недостало бы ни сил, ни времени, если бы ему вздумалось удовлетворять общему порыву гостеприимства и любезности любечан.

— Благодарю, благодарю всех, — отвечал он, — но прошу не сетовать, если я приму только одно приглашение — г-на Госвина Стеена, старейшего из моих здешних друзей. Мы с ним сошлись ещё в ранней молодости и вместе, рука об руку, совершили часть жизненного пути. Дальние странствования, предпринимаемые нами, скрепили наш союз, и с самым тёплым одушевлением трудились мы над выработкою и созданием того великого целого, которое, в виде Ганзейского союза, теперь всех нас соединяет общими, неразрывными узами. Вы понимаете теперь, почему я именно Госвина Стеена предпочитаю всем остальным моим друзьям-ганзейцам?

Члены совета отвечали на это глубокими поклонами, хотя и было заметно, что многие из них завидовали предпочтению, которое было оказано дорогим гостем Госвину Стеену.

Зато старого купца невозможно было узнать — так он переменился при встрече со своим старым другом. К нему вернулся даже его старый юмор; он шутил и смеялся, к великому изумлению более молодых ратсгеров, не видавших улыбки на его лице, давно уже не слыхавших от него ни единого лишнего слова.

Когда Госвин Стеен привёл своего гостя к себе домой, то и все домашние, и в особенности фрау Мехтильда, изумились, услышав внизу давно позабытый ими ясный и звонкий смех сумрачного хозяина дома. Этот смех мужа показался жене отголоском минувших лет и минувшего счастья, и она вместе с дочерью своей Гильдегардой поспешила с лестницы ему навстречу и тотчас узнала г-на Тидемана, который очень мало изменился в течение долгих лет их разлуки.

— Да будет благословен ваш приход в наш дом! — воскликнула она радостно. — Вы вносите к нам луч солнца вашим присутствием и прогоняете мрачные тени. Скажите, каким волшебством сумели вы разгладить морщины на лбу моего сурового супруга? Право, право! — добавила она улыбаясь. — Посмотрите, как он смеётся, как весело смотрит, а я уж давно не видала ясного выражения на его лице.

— Дорогая моя супруга, — отвечал ей Госвин Стеен, между тем как фрау Мехтильда обменивалась с гостем дружеским рукопожатием, — ты совершенно права: старый друг вносит радость в наш дом; а потому изволь как можно тщательнее заняться обязанностью хозяйки дома и ознакомь его со всеми тонкостями нашей местной кухни.

— Что с тобой! — с шутливой угрозой обратилась к Госвину жена. — С чего ты взял, что я могу сделать невозможное? Ты ставишь меня в крайнее затруднение! Не забудь же, что я даже и не думала, не гадала о возможности посещения такого дорогого гостя. Так уж извините, г-н Тидеман, вам придётся за нашим столом удовольствоваться тем, что окажется возможным приготовить на скорую руку.

— Не тревожьтесь напрасно, дорогая хозяюшка! — отвечал Тидеман. — Я надеюсь другой раз доставить вам случай выказать мне ваше знаменитое кулинарное искусство во всём его блеске.

Друзья вместе с хозяйкой дома и с дочерью поднялись на лестницу, в жилые комнаты. Там гость взял Гильдегарду за руку и сказал:

— Неужели это та самая маленькая девочка, которую я когда-то нянчил у себя на коленях?

Гильдегарда раскраснелась, как маков цвет.

— Но если я не ошибаюсь, — сказал Тидеман, оглядываясь кругом, — в то время как я держал на коленях эту маленькую девочку, около меня стоял ещё и прелестный мальчик. Где же он теперь?

Мать и дочь смущённо опустили глаза, а с лица хозяина дома разом слетело его радостное выражение.

— Как должен я истолковать ваше молчание? — продолжал расспрашивать Тидеман. — Я впоследствии встретился с этим мальчиком, встретил его уже прекрасным юношей, на лондонском «Стальном дворе». Ведь он, надеюсь, не умер же?

— Лучше бы умер... — отвечал мрачно Стеен.

— Что вы хотите этим сказать? — удивился гость.

— Я потерял моего сына, — отвечал Госвин Стеен после некоторого молчания, — потому что трус не может быть моим сыном!

— Реймар — трус?! — повторил Тидеман с особенным ударением. — Я могу засвидетельствовать совсем противоположное, потому что именно его мужеству и его мощной руке обязан я тем, что вы ещё видите меня в живых!

Мать и дочь с удивлением посмотрели на говорившего, который, обратившись к ним, продолжал:

— Да разве же он этого вам никогда не рассказывал?

Те отрицательно покачали головами.

— Ну, так я же вам расскажу, как это было.

— Пожалуйста, приберегите этот рассказ до окончания обеда, — стал убедительно просить гостя Госвин Стеен, — ведь вы знаете, что в желчном настроении не следует садиться за стол.

— Ваше отеческое сердце не может расстроить добрая весть о сыне, — возразил Тидеман.

— У меня нет более сына, — продолжал настойчиво утверждать Стеен. — Я поступил с ним по глаголу Священного Писания: «Если рука твоя или нога твоя соблазняет тебя, то отсеки её и брось от себя».

— Вы тверды в Библии, — сухо заметил ему Тидеман. — Если бы все мы вздумали поступать согласно приведённому вами тексту, то немногие бы из нас уцелели.

Госвин Стеен строго посмотрел на говорившего, а тот на строгий взгляд отвечал улыбкой.

Мать и дочь собирались было удалиться, но гость удержал Гильдегарду словами:

— Побудьте ещё немного с нами, Гильдегарда. Мне приятно видеть, что вы напоминаете вашего брата выражением глаз, тех прекрасных, честных глаз, в которые я так любил смотреть. Скажите мне, как переносит ваше сердце разлуку с Реймаром?

Гильдегарда отвечала только слезами.

— Вот, взгляните-ка, старый Друг, эта бедняжка никак не может забыть той «руки», которую вы решились отсечь в гневе!

— Перейдём к другому разговору; я не люблю вспоминать прошлое, — отвечал уклончиво Стеен.

— И я понимаю почему: потому что ваше внутреннее сознание не могло бы оправдать вашей суровости.

— Вот ведь я так радовался нашему свиданию, — сказал хозяин дома нерешительно, — а вы... вы непременно хотите возбудить во мне желчь даже и в этот хороший миг!

Тидеман медленно покачал головою, а затем, положив руку на плечо Стеена, сказал:

— Вы странный человек! Какой же отец не слышит с радостью добрые вести о сыне! Тучки набегают иногда во всякой семейной жизни. Так оно и должно быть; а то мы бы избаловались солнцем вечного, немеркнущего счастья. Но буря должна миновать, и небо должно опять проясниться. А вы всё ещё держите грозу в сердце, и даже голос ваш напоминает раскаты отдалённого грома.

Госвин Стеен хотел что-то возразить, но гость продолжал:

— Нет, нет, старый друг, вы должны подчиниться великой заповеди всепрощающей любви; вспомните: «Остави нам долги наши, якоже и мы оставляем должникам нашим!» Смотрите, я ещё раз сегодня же возвращусь к этому предмету разговора, а теперь готов поступить по вашему желанию и перейти к другому.

И почтенный Тидеман стал весело разговаривать с Гильдегардой, заставил её забыть о слезах, заставил смеяться своим шуткам. И сам хозяин дома, невольно поддаваясь чужой весёлости, несколько повеселел, а фрау Мехтильда, по временам заглядывавшая в комнату, принимая участие в общем разговоре, так и сияла счастьем, потому что не могла не заметить поразительную перемену, произведённую гостем в её муже.

Наконец, все её занятия на кухне были окончены, и она весьма грациозно подала руку гостю, чтобы провести его в столовую, лучшую комнату дома, отличавшуюся от всех других своим пышным убранством. Это убранство могло, действительно, дать некоторое понятие о богатстве старинного торгового дома. Стены столовой были покрыты богатой резьбою, полы устланы пёстрыми коврами, а высокие поставцы по углам гнулись под тяжестью прекрасных серебряных и золотых сосудов. Окна, с тонкими и узорчатыми свинцовыми оконницами, пропускали свет сквозь причудливо расписанные стёкла, в то время составлявшие очень дорогую и редкую роскошь даже и в богатых бюргерских домах.

Обширный дубовый стол был покрыт скатертью, спускавшейся почти до пола; на самой середине стола солонка, около которой положены были хлебы самых разнообразных форм. Столовый прибор состоял из глиняной расписной посуды, покрытой глазурью, из оловянных сосудов и серебряных ложек и ножей. Вилок за столом не полагалось: они вошли в употребление не ранее конца XVI века.

Прежде чем вся семья села за стол, старик Даниэль принёс обычные сосуды с водой для мытья рук и полотенца.

А затем началось угощение гостя теми лакомыми блюдами, которые фрау Мехтильда успела изготовить, воспользовавшись коротким промежутком времени до обеда.

Богатство дома ощущалось и в тех прекрасных винах, которые хранились в домашнем погребе, и Тидеман особенно охотно подливал себе старого красного вина, вскипячённого с какими-то специями. Вообще, заметно было, что гость любит покушать и выпить лишнюю чару, если его не отвлекали от этого удовольствия более важные дела. Но — при своей педантической преданности делу — он, конечно, мог сам себе позволить лишь очень редко это удовольствие, и тем более доставляло оно ему наслаждение. Для каждой хорошей хозяйки дома возможность угостить г-на Тидемана была бы положительным счастьем! Он всего отведал и всё умел похвалить. Но более всего удостоил похвалами тот ароматный напиток, который фрау Мехтильда поднесла своему гостю после обеда. Она особенно гордилась тем, что редкий рецепт, по которому этот напиток изготовлялся, происходил ещё из римской древности, и к ней самой перешёл по наследству от отца, богатого Вульфа фон Вульфмана.

— Воздай вам Бог за всё то удовольствие, которое вы мне сегодня доставили! — сказал Тидеман, обращаясь к хозяйке дома. И с этими словами он осушил свой бокал и поднялся из-за стола. — В виде благодарности позвольте же мне исполнить обещание и рассказать вам о похвальном поступке вашего сына, который мужеством своим спас мне жизнь.

Хозяин дома во время рассказа гостя с недовольным видом отвернулся в сторону; но зато в глазах жены его и дочери засветилась самая искренняя радость. Когда же дело дошло до упоминания имени Кнута Торсена, Госвин Стеен встрепенулся. Тидеман это заметил, хотя и не выказал этого, и, по-видимому, продолжал свой рассказ, только обращаясь к матери и дочери.

— Ну, а теперь скажите же, старый друг, — сказал он по окончании рассказа Госвину Стеену, — разве в данном случае Реймар не поступил как истинно храбрый и благородный человек?

— Это нимало не заглаживает той трусости, которую он позднее выказал, — резко отозвался Стеен. — Разве не бывает и того, что человек, удостоившись лавров за один из своих подвигов, потом умирает презренный и забытый всеми!

— Так расскажите же по крайней мере, в чём именно заключается провинность Реймара! — добавил Тидеман.

— Здесь не место говорить об этом, — отвечал Стеен, который, видимо, начинал выказывать сильное волнение. — Если вы хотите сойти со мною в мою контору, то я охотно готов отвечать вам на ваши вопросы.

Тидеман согласился на предложение и стал прощаться с хозяйкой дома и её дочерью.

— Я надеюсь, — сказал он им с дружеской искренностью, — что увижусь с вами вскоре и час свидания, конечно, уже не будет более смущён никакими тяжёлыми впечатлениями...

При этом он взглянул в сторону хозяина дома, который нетерпеливо ожидал его на пороге столовой.

Молча спустились друзья с лестницы вниз, и даже после того, как они пришли в контору и сели, ни один из них не решался начать речь первый.

Наконец молчание прервал Госвин Стеен, сказав:

— Хотя и неохотно возвращаюсь к этим воспоминаниям, однако же вы должны знать те основания, которые побудили меня к разрыву с сыном; потому что я желаю оправдаться перед вами.

— Поверьте, что я всё, что вы пожелаете сказать, выслушаю с величайшим участием, — отвечал Тидеман, внимательно вглядываясь в своего друга.

Госвин сделал над собою усилие, чтобы овладеть собою, но это было нелегко. По крайней мере его голос дрожал, когда он заговорил:

— Любекский военный корабль, высланный в Норезунт для защиты Бойской флотилии, стал на якорь близ лесистого берега, когда бойские корабли уже показались на горизонте, в Каттегате. В то же самое время из Скельтервига неожиданно явился разбойничий корабль, подошёл к нашему военному кораблю, и капитан военного любекского корабля (я тогда ещё называл его своим сыном!) так перепугался предстоявшей ему схватки, что поскорее поднял паруса и предался постыднейшему бегству, оставив несчастную Бойскую флотилию на произвол судьбы. Ну, что же вы скажете, дорогой друг? Разве же честный, уважающий себя человек, которому поручена охрана драгоценного груза на Бойском флоте, может поступить таким образом? Или, может быть, и вы тоже не откажетесь этот способ действия назвать не более как подлой трусостью?!

Тидеман, по обычаю своему, сидел откинувшись на спинку стула и внимательно рассматривал свои ногти. Прошло несколько минут прежде, нежели он ответил:

— Скажите, пожалуйста, от кого же вы получили такие подробные сведения об этом поступке вашего сына? Сколько я знаю, из всех бывших на Войском флоте до сих пор никто ещё не вернулся?

— Я получил эти сведения от человека, который был очевидцем события! — с некоторым смущением отозвался Стеен.

— Ну, а вы твёрдо убеждены в том, что этот свидетель — честный человек? — продолжал далее допрашивать Тидеман, всё пристальнее вглядываясь в лицо Стеена.

Стеен смутился ещё более.

— Легко может быть, что вы, — и Стеен несколько замялся, — что вы, можете кое-что против него иметь, так как из вашего рассказа я вижу, что он грубо и дерзко поступил с вами там, в Лондоне...

— Да уж вы не о Кнуте ли Торсене говорите? — воскликнул Тидеман, и взор его заблистал молнией.

Стеен утвердительно кивнул головой.

— Боже ты мой! — горячо продолжал гость. — И такому тёмному, подозрительному проходимцу вы оказываете доверие, придаёте значение его свидетельству? Человеку, исключённому из нашего союза за нарушение доверия, проникнутому местью и злобой против вашего сына за то, что он защитил мою жизнь, — такому-то человеку вы поддались настолько, что решились отказаться от своей собственной плоти и крови!

— Я не знал, что у Торсена есть повод для мести Реймару!

— Это не может служить вам извинением, — резко заметил Тидеман. — Так мог бы поступить молодой сорвиголова, а никак не разумный отец, любящий своего сына! Можете ли вы быть уверенным в том, что этот Торсен сказал вам правду?

— Да! — сказал Стеен, смущённо опустив глаза. — Тем более что он вызывался представить свидетельство всех экипажей, захваченных в плен вместе с судами Бойского флота. Он даже угрожал мне тем, что этих свидетелей представит в суд, и потому вы понимаете, что я был страшно встревожен, потому что моё честное имя было бы тогда опозорено, а сын мой беспощадно подвергнут тому же суду, который и Иоганна Виттенборга признал виновным.

Госвин Стеен опустил голову и сложил руки на груди.

— Ну, а что же датчанин Торсен? — продолжал расспрашивать Тидеман. — Я не слыхал о том, чтобы он привёл свои угрозы в исполнение.

— Полагаю, что он и не мог их выполнить, потому что я купил его молчание на вес золота.

— Ага! — воскликнул Тидеман. — Так птичка-то попалась на приманку?

Стеен отвечал вспыльчиво:

— Вы странные употребляете выражения!

— Старому другу не приходится взвешивать свои слова! — отвечал Тидеман. — Да сверх того это сущая правда. Датчанин, попросту говоря, вас надул. Он ни в каком случае и никого не мог представить в качестве свидетеля в подтверждение своего показания, потому что все экипажи судов, участвовавших в Бойской флотилии, были сброшены пиратами в море.

— А вы-то откуда это знаете? — спросил с изумлением Стеен.

— Это моя тайна! — сказал Тидеман. — Но только уж, конечно, моим словам в данном случае вы можете скорее поверить, нежели лживым уверениям этого негодяя Торсена. О, Боже мой! — продолжал он гневно, шагая взад и вперёд по комнате. — Как я подумаю, что отец, основываясь на показаниях мерзавца, порывает связи с единственным своим сыном, да ещё с каким сыном-то, которым гордиться бы следовало!.. Да я бы не знаю что отдал, чтобы иметь право назвать его своим сыном! Нет, вы скажите, скажите мне, старый друг, должно быть, вы тогда совсем всякий рассудок потеряли, что могли так действовать? Знаете ли вы по крайней мере, где он теперь находится?

Госвин Стеен мрачно и упорно старался от него отвернуться. Его голос звучал неприятно, когда он возразил:

— Хорошо вам теперь мораль разводить! Будь вы на моём месте, так, небось, так же бы поступили.

— Никогда!

— Разве же я мог знать, что этот Торсен меня обманывает? — воскликнул Стеен. — Разве я не должен был опасаться того, что он действительно представит свидетелей? Не должен ли был ради себя самого и ради моего сына отклонить угрожавшую нам опасность?

— Вы поступили неразумно, — возразил Тидеман, — вам бы следовало сначала вынудить обманщика к тому, чтобы он представил свидетелей, и показания этих свидетелей вам следовало бы выслушать лично.

— Да ведь они же находились в плену, — продолжал утверждать Стеен.

— А если в плену, то как же он-то доставил бы их на суд в Любек! — с досадою сказал Тидеман.

— Городской совет, пожалуй, и выплатил бы за них выкуп!.. К тому же мы тогда ещё не были в открытой вражде с Данией. Пленники могли быть тогда и в плену допрошены под присягою.

— Да! Воображаю, какой ценой куплено было вами молчание этого Торсена! — сказал немного спустя Тидеман.

— Очень и очень дорогою! — подтвердил Стеен, снова впадая в тревожное состояние. — Жертва, принесённая мною тогда, отзывается ещё и сегодня и возбуждает во мне самые тягостные опасения!.. Тидеман! — добавил он порывисто, понижая голос и судорожно хватая своего гостя за руку, — вы называете себя моим другом, и теперь, именно теперь вам представляется случай мне это доказать, потому что... я стою на краю ужасной пропасти!

И он в тревожном ожидании смотрел на своего гостя, который принял очень равнодушный вид.

— Вы должны всё узнать, — продолжал Госвин Стеен боязливо, и он рассказал ему о всех тех пожертвованиях и убытках, какие в течение последних лет выпадали на его долю.

— Каждый источник иссякает, — заключил он, наконец, со вздохом, — когда прекращается приток извне. Я твёрдо был уверен в том, что Торсен сдержит своё слово и возвратит мне мою ссуду в определённый срок. Он этого не сделал — ясно, что он мошенник!

— Так заставьте его, — лаконично заметил Тидеман.

— И этого не могу сделать, — проговорил окончательно растерявшийся Госвин Стеен. — Долговое обязательство его, занесённое в книгу городского совета, каким-то совершенно необъяснимым образом исчезло из книги, а свидетелей моих я не имею возможности представить в суд.

— Это и очень странно, и очень дурно, — сказал Тидеман, пожимая плечами и строгим тоном, — при сединах следовало бы действовать разумнее и не доверяться слепо каждому встречному негодяю!

— Да разве же я не всё сделал для обеспечения себя! — жалобно проговорил Стеен, снова хватая Тидемана за руку. — Вы видели меня сегодня спокойным и в хорошем расположении духа, но это была только личина, которую я на себя надел. В моём сердце — отчаянье, которое мне ни днём ни ночью не даёт покоя. Всё ближе и ближе подхожу я к зияющей пропасти, и недалёк тот час, когда старая фирма моя будет опозорена, потому что её нынешний владелец не в состоянии будет выполнить свои обязательства. Друг Тидеман, вы — единственный человек, которому я решился доверить эту страшную тайну. Сжальтесь же и спасите меня! Ведь вы человек богатый, — продолжал Стеен после некоторого молчания, в течение которого он напрасно ожидал ответа от своего гостя, — какие-нибудь сто тысяч марок ещё не разорят вашу кассу, а мне они помогут выйти из моего положения. Вам известны мои коммерческие способности и моё рвение к делу — достаточно будет нескольких лет, чтобы опять восстановить всё значение моей фирмы!

— Так-то так, — холодно отвечал Тидеман, — восстановить значение фирмы нетрудно, но старый хозяин её близится к краю гроба, и не сегодня-завтра может умереть. Кто же тогда принял бы на себя уплату данных мною денег?

— Я чувствую себя ещё сильным, — отвечал Стеен, быстро выпрямляясь, — и думаю ещё не скоро умереть.

— Человек предполагает, а Бог располагает, — спокойно отвечал гость. — Или вы думаете, что я настолько же легкомыслен, как и вы? Да притом моё богатство ведь не мне одному принадлежит, а также моим детям. Это было бы с моей стороны преступлением — отнимать у них часть их наследства; а потому первым условием моего согласия на ссуду должно быть прочное обеспечение. Несколько иначе обернулось бы дело, если бы ваш сын был совладельцем вашей фирмы. Тогда в случае вашей смерти я мог бы на него понадеяться. Притом же в сыне и его молодости уже заключается некоторого рода ручательство, которое мне не может представлять ваш преклонный возраст.

— О, вы жестоки! Ужасно жестоки! — простонал Стеен.

— Я только осторожен, как и следует быть при моих сединах. Помиритесь с вашим Реймаром. Вызовите его с чужбины, и тогда мы с вами можем подробнее поговорить об этом деле.

— Этого я не могу — это не в силах моих! — с упрямой горячностью воскликнул Стеен, — Это походило бы на извинение; а какому же отцу пристойно извиняться перед сыном?

— Все мы люди, и все способны заблуждаться, — возразил Тидеман. — Может и отец впасть в ошибку, и если этот отец свою ошибку сознает и вызовет с чужбины своего несправедливо отвергнутого сына, то, поверьте, и Бог, и ангелы возликуют в небесах. Опомнитесь, Госвин Стеен, ведь есть ещё время!

— Нет, нет, не могу — не смею! — вскричал Стеен с ужасным выражением лица.

— Ну, так и Бог с вами! — холодно произнёс Тидеман. — В таком случае пусть сама судьба сломит вашу непомерную гордыню. Прощайте!

И он удалился медленными шагами.

С невыразимым отчаянием посмотрел ему вслед Госвин Стеен, и смотрел до тех пор, пока не захлопнулась за ним входная дверь, тогда он в изнеможении опустился на стул...

XXV

Расчёты сердца

Город Визби на острове Готланд, долгое время служивший главным передаточным пунктом торговли между русско-азиатским Востоком и европейским Западом, один из важнейших пунктов ганзейской торговли на Балтийском море, уже очень рано разбогател и приобрёл весьма важное значение. Богатство города отразилось на внешнем его облике, и тесные, извилистые улицы Визби, застроенные уже в конце XIII века прекрасными домами, а также восемь церквей, воздвигнутых во славу Божию различными национальностями, стекавшимися в город Визби, не уступали в красоте постройки и в благолепии внутреннего убранства храмам, воздвигнутым в других важнейших ганзейских центрах.

Первый удар по благосостоянию Визби был нанесён хищническим набегом аттердага; позднее, в течение четырёх последующих веков, город много страдал от разных невзгод и разрушений. Но самым страшным ударом торговому значению города было, конечно, открытие морского пути в Индию, совершенно изменившее направление всех путей европейской торговли.

Но в то время, которое мы описываем, город Визби был ещё далёк от упадка, и дворцы местных купцов ещё гордо возвышались на тесных улицах, которые были несколько мрачны от этих высоких домов. Жители Визби уже успели несколько оправиться от датского набега, потому что их богатства действительно напоминали неистощимый рог изобилия, который, несмотря ни на какие удары и потрясения, постоянно продолжал пополняться.

На улице, которая вела к гавани, только что отстроилось новое роскошное здание, такое громадное и прочное, как будто оно было построено на века. В нём помещалось множество обширных магазинов, наполненных драгоценнейшими товарами, привезёнными из Руси и с далёкого Востока. Сквозь толстые решётки в окнах нижнего этажа видно было множество работавших там писцов, приказчиков и мальчиков, между тем как в обширных складах и во дворе крючники были заняты погрузкой и выгрузкой возов с товаром и то вносили, в магазины, то выносили из них громадные тюки.

Под начертанный около дверей торговой маркой фирмы было высечено на камне имя её владельца: «И. Л. Тидеман фон Лимберг». Однако же ни он сам, ни его сыновья не заведовали этой побочной отраслью его обширного торгового дела; управление ею главным образом лежало на ответственности Реймара Стеена. Старый хозяин лишь изредка наезжал в Визби, чтобы ознакомиться с положением дел, и каждый раз только пожимал руку своему доверенному и выражал ему свою признательность.

Как раз накануне того дня, о котором теперь идёт речь, Тидеман опять прибыл в Визби, и прибыл не один, а с дочкой своей Росвинтой, которая хотела ближе познакомиться с недавно основанным новым отделением торговой фирмы отца. Это желание было не простым любопытством, а следствием того, что Росвинта действительно интересовалась торговлей, и у себя дома сама управляла маленькой конторой, с особым штатом приказчиков и мальчиков, которые исполняли поручения. А потому ничего не было удивительного в желании дочери Тидемана познакомиться с новой конторой в Визби. Но отец её был человек весьма проницательный и хотя не показывал виду, однако же очень хорошо знал, что Росвинту привлекает в Визби совсем иной магнит.

Росвинта много раз видела Реймара в доме отца своего, знала, что ему отец обязан спасением жизни, и хотя она никогда этого не высказывала, однако же от внимания старого Тидемана не ускользнуло то, что этот прекрасный юноша пришёлся ей очень по сердцу. После его отъезда в Визби она не заговаривала о нём и только однажды сказала: «Он — хороший человек; и добродушие, и мужество так и светятся у него в глазах!» Этих немногих слов было достаточно для отца, которому хорошо была известна искренность Росвинты в проявлениях чувства. Отчасти это глубокое и тёплое понимание чувств дочери происходило и оттого, что он всегда относился к ней как друг и, рано овдовев, перенёс на неё всю любовь, которую питал к её матери. Чем более подрастала его дочь, тем более он её любил, тем искреннее и теснее становились их отношения. Недаром называл он дочь «своим драгоценным алмазом» — и он был прав, потому что Росвинта, при всех своих внутренних качествах, и внешне была прекрасна. И, несмотря на то что в чертах её лица вовсе не было классической правильности, в её тёмных глазах столько светилось ума и душевной красоты, что, уж раз увидев её, не было возможности забыть эти чудные глаза. То же случилось и с Реймаром, который, пожив некоторое время в доме Тидемана и уезжая оттуда, с особенным чувством целовал руки Росвинты, которая... никогда не забывала вспомнить о Реймаре во время своей вечерней молитвы.

И вот Тидеман с дочерью приехал в Визби. Реймар по долгу службы представил ему полный отчёт о состоянии дел, и затем друзья сошлись за весёлым обедом в одной из комнат верхнего этажа, убранной чрезвычайно роскошно.

Тидеман выждал того момента, когда первые кубки вина внесли немного веселья в настроение Реймара, и только тогда решился сообщить ему, что был в Любеке. Зная благородное сердце Реймара, он не упомянул ни единым словом о дурном положении, в котором находится Госвин Стеен, и обратил внимание молодого человека на клевету Кнута Торсена.

— Вы напоминаете мне о моей прежней обязанности, — отвечал Реймар, тотчас придавший серьёзное выражение лицу своему, — а я, признаюсь, и позабыл о ней в заботах о моём новом деле. А между тем я только тогда могу вполне успокоиться, когда сорву личину с этого обманщика и потребую удовлетворения от этого похитителя моей чести.

— Так за чем же дело стало? — отвечал ему Тидеман.

— У Торсена нет теперь в Визби никаких торговых дел, — сказал Реймар. — Вероятно, он узнал о моём пребывании здесь и уже больше не возвращался сюда, а перевёл все свои дела в Копенгаген.

Тидеман немного подумал, а затем сказал:

— Это дело нужно уладить; необходимо дать вашему отцу несомненные доказательства вашей невиновности. А потому лучше всего будет, если вы съездите в Копенгаген.

— Да, конечно; но ведь здешнее наше дело нуждается в моём присутствии.

— Будьте спокойны, — с усмешкой сказал старый купец, указывая на Росвинту, — здесь у нас будет такая заместительница, какой мы лучше и желать не можем.

— Ну, ты уж преувеличиваешь мой небольшой талант, — сказала Росвинта отцу, краснея. — Я не желала бы заслужить порицания г-на Стеена.

— Как вы думаете, — сказал Тидеман с шутливой серьёзностью — справедливы ли её опасения?

— Мне сдаётся, напротив, что ваша дочь всё может выполнить, за что бы она ни принялась. И если бы мне теперь сказали, что она пишет большую картину, то я был бы заранее уверен в том, что эта картина будет замечательным произведением искусства.

— Скажите пожалуйста! Вы так ловко льстите, что я готов предположить даже — не служили ли вы где-нибудь при дворе, пажом у какого-нибудь принца!

— Я говорю то, что у меня на сердце, — отвечал Тидеману Реймар, вперив взор в Росвинту. — Итак, пользуясь вашим разрешением, я с первым же отходящим кораблём отправлюсь в Копенгаген, хотя теперь я гораздо охотнее остался бы здесь.

— Это почему? — спросил Тидеман.

— Потому что присутствие вашей дочери украшает жизнь в этом доме.

— Поёт, как миннезингер, — заметил Тидеман, от души смеясь и забавляясь смущением дочери. — Но я могу вас утешить: поезжайте с Богом! Дочь моя и по возвращении вашем ещё останется здесь.

Луч радости промелькнул на лице Реймара.

— Как я должен это истолковать? — спросил он.

— А очень просто: главную часть моих дел я передал сыновьям своим и хочу оставить в своём распоряжении только здешнее дело.

— Так, значит, вы здесь и поселитесь? — спросил Реймар с возрастающей радостью.

— Несомненно. По крайней мере до тех пор, пока это будет возможно по политическим условиям. А разве это вас радует?

— Не только радует, а это такое для меня счастье...

— Ну да, да! Я всегда предполагал, что вы бы не прочь пожить со мною... Ну, вот и поживём. Так вы точно этому рады?

— Очень рад, второй отец мой!

— Собственно говоря, тебе бы тут вовсе и быть не следовало, Росвинта! — шутя обратился к дочери Тидеман. — Ты разве не слышишь, что для его счастья и меня одного довольно.

— Отец сегодня в расположении всех дразнить, — сказала молодая девушка, обращаясь к Реймару. — Я полагаю, отец, что г-н Стеен и со мною не прочь будет повстречаться время от времени.

— Только время от времени? — повторил Тидеман с оттенком некоторого сомнения. — А может быть, не чаще ли? Ведь ты же, Росвинта, вероятно, обратишь внимание на это новое дело и частенько станешь заглядывать в контору...

— Ежедневно! — быстро отозвалась Росвинта.

— Не угодно ли послушать! — со смехом заметил купец. — Смотрите, Реймар, берегитесь, как бы ещё она вас не оттеснила от занимаемой вами должности...

— От подобной случайности ты смело можешь обезопасить г-на Стеена, заключив с ним, пожалуй, хоть пожизненный контракт.

— Ну, а если я умру?

— Об этом нечего нам теперь и говорить! — нежно заметила Росвинта, ласкаясь к отцу.

— Но всё же: ведь когда-нибудь это должно же случиться!

— Тогда я поступлю согласно твоей воле и оставлю контракт с г-ном Стееном в силе.

— Так-таки на всю жизнь?.. — продолжал посмеиваться Тидеман и поднялся из-за стола в самом приятном настроении духа.

XXVI

Вордингборгская башня

На следующий день Реймар отправился в Копенгаген.

Он очень неохотно уезжал из Визби, и, погруженный в свои думы, он ещё долго не мог оторвать взоров от исчезавшего в отдалении города и острова. Вот наконец город, со всеми своими башнями и остроконечными шпилями церквей, скрылся из виду за выступом высокого берега; вот виднеется уже только один скалистый мыс — крайняя оконечность острова Готланда — угрюмый утёс, над которым плавают в воздухе коршуны и соколы. Наконец, и он погрузился в волны, ярко окрашенные последними лучами заката.

Молодой человек увозил с собою из Визби чудные образы и светлые грёзы, и они до такой степени наполняли его воображение в течение всего шестидневного плавания, что, только уже подъезжая к Копенгагену, он снова стал думать о цели своего путешествия.

Общий вид датской столицы, плохо отстроенной, не украшенной ни роскошными храмами, ни причудливыми башенками городских зданий, произвёл на пылкого Реймара самое охлаждающее впечатление. По сравнению с Любеком и Визби, дома и улицы Копенгагена казались совершенно ничтожными, не заслуживающими никакого внимания, несмотря на то что город был заведомо богат. Товару и запасов всякого рода скапливалось в нём великое множество, и достаток смотрел, так сказать, изо всех углов; но нигде не выказывалось ни малейшего знакомства с искусствами, ни малейшего чувства красоты и стремления к изящному.

Как раз у самой гавани возвышалось мрачное здание — башня Вордингборгская, на шпиле которой был флюгер в виде огромного гуся. Реймар с удивлением посмотрел на этот странный флюгер: сколько ему помнилось, он его не заметил при последнем посещении Копенгагена.

— Не правда ли, г-н Стеен, — вдруг сказал кто-то за его спиною, — это всем нам на смех поставлено?

С удивлением обернулся Реймар к говорившему.

— Да разве вы меня знаете? — спросил он.

— Полагаю, — отвечал тот. — Ведь вы не раз изволили бывать на Шонене во время сельдяного лова. Или вы меня забыли — берегового сторожа Шрёдера, шурина бедного Ганнеке?

— А, вот оно что! — воскликнул Реймар. — Теперь признаю вас. Каким образом вы здесь?

— Да вот, — печально отвечал Шрёдер, — всё больше из-за сестры. Марика думает, что её Ганнеке всё же можно будет каким-нибудь образом освободить из плена, и потому время от времени она меня сюда и посылает. Я ей в этом не могу отказать, чтобы хоть как-нибудь утешить несчастную; да и отлучаться мне с Шонена теперь не трудно, потому, во-первых, что и делать там нечего, а во-вторых, и потому ещё, что Марика там теперь не одна — при ней и сын её Ян находится.

— Как? Ян? — повторил Реймар. — Да разве же он уже не в Любеке, не при конторе моего отца?

Шрёдер покачал головою и сообщил Реймару обо всём случившемся.

— Всё, что вы мне сообщаете, — для меня сущая загадка, — сказал Реймар, удивлённо пожимая плечами. — Но за разъяснением дело не станет. Если бы только оказалась какая-нибудь возможность возвратить Ганнеке его семейству! Неужели же ничего нельзя сделать для спасения его?

— Крепка эта башня, — сказал со вздохом Шрёдер. — Извольте-ка на неё посмотреть! Как вам кажется?

— И в этой-то мрачной тюрьме томятся наши пленные земляки? — с ужасом воскликнул Реймар.

— В этой самой, — подтвердил Шрёдер. — Они там еле перебиваются, в страшной нужде, а король-аттердаг в насмешку над ганзейцами велел ещё вздеть на флюгер башни этого гуся[6].

Реймар гневно топнул ногою.

— Настанет время, — пробормотал он, — когда ганзейцы сумеют сломать спесь аттердага!.. Ей-богу, я готов рискнуть своей жизнью, лишь бы освободить этих бедняков из их тюрьмы.

— Э-э, сударь, — таинственно шепнул ему Шрёдер, — это теперь, пожалуй, и возможно...

Реймар взглянул на него вопросительно.

— Да говорите же! — сказал Реймар Шрёдеру, видя, что тот молчит.

— Здесь не место, — отвечал тот. — Днём тут толкается множество шпионов, и вот, — добавил он торопливо, — идёт самый страшный из них, Нильс. Пойдём отсюда; лучше будет, если он нас не заметит.

При этих словах добродушный Шрёдер подхватил под руку Реймара, гневно устремившего взоры на Нильса, и увёл его на берег, где они притаились за грудою тюков, стеною наваленных на взморье.

После того как они в этом укромном уголке поговорили и окончательно условились о том, где именно и в котором часу они должны сойтись, Реймар пошёл в город и направился в ту часть его, где находился торговый дом Кнута Торсена.

Сильно билось сердце Реймара, когда он вошёл в контору и приказал о себе доложить. Как раз в это мгновение мимо него проскользнула какая-то фигура и быстро юркнула по лестнице в тёмные сени, но Реймар всё же успел узнать в этой фигуре ювелира Нильса.

Тот неласковый и недружелюбный приём, который был оказан Реймару со стороны приказчиков Торсена, слишком ясно указал ему, что Нильс недаром забежал в контору до его прихода. Потому он и не удивился, когда ему очень грубо ответили на его расспросы: «Г-на Торсена дома нет!»

Однако же Реймар не смутился и спросил очень спокойно:

— А когда же мне можно будет переговорить с хозяином?

— А вот месяца через два! — отвечали ему насмешливо. — Теперь его нет в городе. А там, может быть, он и сам к вам заглянет в Любек, вместе с военным флотом аттердага.

Этого ответа было достаточно для Реймара. Он ясно понял из него, что Кнут Торсен дома, но, конечно, в ближайшую ночь попытается отсюда куда-нибудь тайно убраться, чтобы избежать встречи с Реймаром. И вот молодой купец решился во чтобы то ни стало этому воспрепятствовать, потому что он должен же был, наконец, достигнуть своей цели. По особому уговору с Шрёдером он решился провести следующую ночь в гавани, и, таким образом, Торсен, если бы и вздумал бежать, не мог бы миновать его рук.

Несколько часов спустя Реймар отправился в тот бедный и грязный квартал города, который служил главным местопребыванием матросов. Здесь, около покосившихся лачуг, приютились и жалкие харчевни. В одну из этих харчевен вошёл молодой купец, потому что знал, что там уже ждёт его Шрёдер.

— Он скоро придёт, — шепнул Реймару на ухо Шрёдер, одиноко сидевший в углу за одним из столиков. Шёпот был совершенно излишней предосторожностью: в харчевне такой был шум и гам, что не было возможности расслышать и своих собственных слов.

— Так он, значит, финн? — спросил Реймар.

Шрёдер кивнул головой.

— И прехитрая бестия, — добавил он, — даром что молод, ему едва ли минуло двадцать лет!

— Да как же это могло случиться, — продолжал расспрашивать Реймар, — чтобы датчанин, заведующий гаванью, которому в то же время поручена и охрана этой башни, принял финна к себе на службу?

— Торлен Скульсон, — отвечал Шрёдер, — так называется заведующий гаванью, и надо вам сказать, что это величайший скупец, какого только можно вообразить себе! Своим подчинённым и служащим он вообще старается вовсе не платить жалованья. Культа, тот молодой финн, о котором я вам говорил, служит ему, действительно, без всякого жалованья и довольствуется той дурной пищей, которая выдаётся пленным. Скульсон вследствие этого от него в восторге и готов всё сделать для того, чтобы удержать его на службе.

— Должно быть, этот финн очень беден, — заметил Реймар, — коли он может довольствоваться таким местом?

— Конечно, беден и потому всё готов сделать за золото, — отвечал Шрёдер. — Я совершенно уверен в том, что он согласится на наш план. Да вот он, кстати, и сам сюда идёт, — добавил говоривший, указывая на входную дверь, на пороге которой появился черноволосый молодой парень, очень невзрачный на вид.

— Смотрите, поосторожнее подходите к делу, — шепнул Реймар Шрёдеру, уже подзывавшему к себе финна.

Молодой купец не без удивления посмотрел на Культу, так как черты его лица показались ему необыкновенно знакомыми. Он приказал подать финну кружку мёду, за которую тот, конечно, сейчас же и принялся.

— Это штука хорошая! — проговорил Культа, опорожняя кружку и облизываясь и в то же время с признательностью поглядывая на угостившего. — Тут не каждый день приходится этакую диковинку видеть.

— Ещё бы, у такого скряги, как твой хозяин! — сказал, смеясь, Шрёдер, а затем, указывая на Реймара, добавил: — Вот этот барин — совсем не такой; он и золота для тебя не пожалеет, если ты сумеешь ему угодить.

Глаза молодого финна заблестели, когда он услышал о золоте.

— Скажите мне, что я должен сделать, добрый господин, и я с удовольствием всё выполню, — сказал финн, обращаясь к Реймару.

— Кто знает, ещё захочешь ли сделать? — осторожно намекнул ему Реймар. — Из-за услуги, оказанной мне, ты можешь, пожалуй, лишиться места!

— Это было бы скверно, — отвечал Культа, проводя рукою по своим густым чёрным волосам.

— Эх ты! — сказал Шрёдер. — Да ведь такое-то дрянное местишко тебе не трудно будет и опять найти.

— Только не в здешней гавани, — отозвался финн, — а я именно здесь-то и должен остаться.

— Почему?

— Этого я не могу сказать. Довольно вам и то знать, что это я по примеру отца поступаю.

— А отец-то у тебя жив? — быстро спросил его Реймар.

— Жив, — подтвердил Культа, — жив — благодарение богам! А чуть-чуть было не отправился на тот свет...

— Небось всё через датчан же? — спросил Реймар.

— А вы почём знаете? — с удивлением отозвался Культа.

— Я так предполагаю, — смеясь, заметил Реймар. — Не правда ли, ведь Нильс был ему верным другом?

— Другом? — злобно проговорил финн. — Негодяем, предателем — хотите вы сказать!

И, помолчав немного, дрожащим голосом добавил:

— Добрый господин, скажите, знакомы вы с моим отцом?

Реймар шепнул ему на ухо:

— Конечно, если только его зовут Петер Скитте.

Культа чуть не вскрикнул от изумления.

— Так вы, может быть, знаете, где он теперь находится? — спросил он после некоторого молчания.

Реймар опять шепнул ему:

— Он теперь служит шкипером на одном из грузовых судов, которые ходят между Новгородом и Ладогой, но теперь его зовут Фомою.

Молодой финн схватил Реймара за руку, испытующим взором посмотрел ему в глаза и сказал:

— Вы выглядите таким добрым и хорошим человеком, что, конечно, не выдадите моего отца?

— Мне это и в голову не приходит, тем более что твой отец оказал мне очень важную услугу, и если он не на шутку думает сделаться честным человеком, то я очень охотно помогу ему в этом.

Юноша горячо поцеловал руку Реймара, затем провёл рукою по влажным глазам и сказал:

— Говорите, что нужно сделать! Всё выполню!

— Ты это сейчас узнаешь, — сказал Реймар, — но сначала доверься мне и сообщи, почему ты поступил на службу среди народа, который так враждебно отнёсся к отцу твоему.

— Скажу, но только другой, кроме вас, не должен этого слышать! — шепнул Реймару Культа.

Реймар сказал Шрёдеру:

— Подождите нас у входа в харчевню, на улице. Мы недолго.

— Понимаю, — кивнул Шрёдер с довольной улыбкой, опорожнил свою кружку мёду и вышел.

Тогда молодой финн близко пододвинулся к Реймару и начал так:

— Я поступил на службу к Скульсону, чтобы отомстить за моего отца. Я ожидаю только благоприятной минуты, чтобы негодяю Нильсу воздать по заслугам.

— А что тебе в том? Ведь это же нимало не улучшит положения твоего отца.

— О! — проговорил финн, блистая очами. — Да ведь мщенье-то очень сладко!

— А плоды мщения часто бывают горьки, — заметил Реймар. — Нильс будет наказан за свои злодеяния — в этом будь уверен. Гораздо лучше было бы, если б ты с отцом (а ведь ты, кажется, его любишь?) поселился спокойно у себя на родине, между тем как при выполнении твоих планов мести весьма легко может быть, что ты будешь либо убит, либо захвачен и посажен в тюрьму.

Культа задумался, но через минуту утвердительно кивнул головой; однако же добавил:

— А чем же мы будем жить? То золото, которое отец добыл на море, ненадёжно.

— Так вот потому-то именно и начни лучшую жизнь, — сказал ему Реймар, — окажи мне сегодня ночью верную услугу, а я тебе, со своей стороны, помогу купить у тебя на родине маленький участок земли, на котором бы ты мог жить спокойно.

Лицо Культы засияло от радости. Он протянул Реймару руку и сказал:

— Я доверяю вашему слову. Так говорите же, что должен я сделать?

— В Вордингборгской башне, — сказал Реймар, — изнывают в неволе много честных людей, моих земляков, и я хотел бы их освободить. Мне сказали, что охрана башни и пленников поручена твоему хозяину и что у него хранится ключ, которым отпирается тяжёлая железная дверь.

Культа кивнул головой и тотчас ответил:

— Он только отворяет дверь и приходит туда с береговой стражей, которая и становится в дверях в то время, как я несу пищу пленникам.

— А в какое время дня твой хозяин в последний раз посещает башню?

— Тотчас после заката солнца.

— А где ключи прячет?

— На постели, под подушкой.

— А в той ли комнате он спит, в которой и день проводит?

— Нет, его спальня с той комнатой рядом.

Реймар, ожидавший последнего ответа с большим нетерпением, вздохнул с видимым облегчением.

— Ну, так если у твоего хозяина сегодня вечером соберётся весёлая компания, которая и его, и стражу щедро угостит вином и мёдом, решишься ли ты утащить у него на некоторое время ключи и передать их мне?

Культа подумал, подумал — и быстро кивнул головой.

— Ладно! — сказал тогда Реймар, — так знай же, что я теперь же обещаю тебе позаботиться о твоём отце и о тебе. Та шнека, которая около гавани будет приготовлена для принятия пленников, примет на борт и тебя, так как тебе, конечно, уж ни минуты нельзя будет оставаться в Копенгагене после этого побега. От того, кто будет править кораблём, ты получишь кошелёк с золотом и этим, на первое время, будешь избавлен от всяких забот. А затем отправишься на Ладогу и сообщишь своему отцу, чтобы он там ожидал моего ответа, а ждать ему долго не придётся. Согласен ли ты на моё предложение?

Культа снова пожал руку Реймару.

— Ну, так пойдём и о дальнейшем переговорим с береговым сторожем, который ждёт нас у выхода.

И финн покорно пошёл по пятам Реймара, как верный пёс идёт по следам своего господина...

Ночная тишина в гавани. Береговая стража только что обошла берег и вернулась в свой, построенный на самом берегу, блокгауз, где собралась весёлая компания. Кроме заведующего гаванью и его помощников компания состояла из иноземных корабельщиков, которые во время дня успели закончить загрузку своих судов, а на следующее утро собирались сниматься с якоря. Все они, по-видимому, были очень довольны своими делами, потому что выказывали себя накануне отъезда очень щедрыми, и, уплатив обычную пошлину, пригласили и управляющего гаванью, и других датских чиновников на попойку, которая и должна была происходить в блокгаузе. В запасах вина и мёда не было недостатка. Особенно охотно угощались все испанским вином, густым, тяжёлым и очень крепким, как могла это заметить и береговая стража, возвратившаяся из своего обхода. Но и та недолго занималась наблюдениями, потому что весьма охотно приняла участие в пирушке...

И вдруг среди общего разгула и веселья раздался с улицы пронзительный крик:

— Дверь Вордингборгской башни взломана! Все пленники бежали! Сюда, на помощь! Все сюда!

Крики всё приближались, а несколько мгновений спустя дверь в блокгаузе распахнулась настежь, и на пороге её явились Кнут Торсен и Нильс.

— Они хотят нас захватить с собою! — кричал Кнут. — Защитите нас, спасите нас!

— Бейте в набат! — приказывал Нильс.

Но обоим датчанам легко было приказывать... Хотя неожиданное известие об освобождении заключённых в башне пленников и быстро отрезвило пировавших дозорщиков, однако же прошло немало времени, пока они настоящим образом пришли в себя, собрались в полном составе и приготовились к исполнению своих обязанностей.

Смотритель гавани бросился в соседнюю каморку, чтобы оттуда захватить ключи, и вдруг разразился целым потоком проклятий и ругательств. Он стал звать Культу, но напрасно: тот не откликался на его зов. Между тем некоторые из сторожей поспешили к набатному колоколу, но оказалось, что он не звонит, потому что язык у него был туго обмотан паклей. Пришлось поднять тревогу криком и громкими призывами на помощь; сбежалось множество народа, зажгли факелы и с ними быстро направились к башне. Взломанная дверь открыта была настежь, и множество следов на прибрежном песке ясно указывали направление, по которому бежали пленники. С ругательствами и проклятиями пошли датчане по этим следам, которые шли вдоль берега к гавани и терялись в прибрежной тине. Нигде никого не нашли и только тут заметили, что по волнам Норезунда на всех парусах удаляется от берега лёгкое судно, которое успело уже отойти по крайней мере на половину морской мили.

— Это судно увозит пленников! — взревели датчане. — Скорее в погоню за ним!

И все бросились врассыпную к гавани, где вскоре несколько шнек отчалили от берега.

Но уходившее судно уже успело настолько выиграть во времени, что нагнать его было мудрёно.

Между тем как всё население гавани отыскивало на берегу следы бежавших пленников, в самой гавани разыгралась очень курьёзная ночная сцена.

Кнут Торсен, который, опасаясь преследований Реймара, укрылся было в блокгаузе, оставшись в нём один, вдруг пришёл в ужас... Он увидел, что Реймар, пользуясь отсутствием стражи, прямо вошёл в блокгауз и с возгласом: «Наконец-то ты попался мне, негодяй!» — устремился на своего трепещущего врага. Но тот, не теряя ни минуты, распахнул окно, выскочил из него на берег и скрылся из глаз Реймара среди мрака. Однако же Реймар пустился за ним в погоню. Благодаря своему острому зрению он различил вдали фигуру Кнута, который поспешно отвязывал от берега одну из шлюпок, чтобы избегнуть погони. С тем проворством, которое придаёт человеку только отчаяние и угрожающая опасность, Торсен вскочил в утлый чёлн и направил его к острову Амагеру. Но тотчас после того он уже придал своему челну другое направление, увидав, что и Реймар также последовал его примеру и гонится за ним на челноке. Вследствие этого датчанину ничего не оставалось более, как пуститься наудачу в Норезунд в надежде на то, что там окажется возможность ускользнуть от врага, пользуясь темнотой ночи.

Но осеннее небо, как на беду, было безоблачно, звёзды мерцали на нём ярко, а из-за берега показался краешек месяца.

— Врёшь, не уйдёшь! — кричал Реймар громовым голосом вслед Торсену, который грёб изо всех сил.

Но все его усилия к тому, чтобы скрыться от настигавшего врага, были тщетны. Уйти у него из виду он никак не мог, потому что вскоре месяц совсем поднялся над берегом и облил весь Норезунд своим серебристым светом.

Остроносые челноки быстро скользили, разрезая волны, и Реймар радовался, видя, как расстояние между ними всё более и более уменьшается; но радость его была несколько преждевременна. Торсен грёб ровнее, нежели Реймар, а потому и силы Торсена не так быстро истощались. Большим счастьем для Реймара было уже и то, что на море не было большого ветра; а то он, пожалуй, недалеко бы уплыл по Норезунду.

Оба челнока приближались к небольшой бухте, когда поперёк их пути двинулся от берега купеческий корабль. Судя по флагу, по мачте, судно было английское. Торсен стал подавать отчаянные знаки экипажу судна и направил свой челнок прямо к нему.

— Не примете ли вы меня на борт? — крикнул он кормчему. — За мною гонится какой-то негодяй.

— Мы идём прямым курсом, нигде не останавливаясь, через Каттегат, прямо в Лондон, — отвечали ему с борта.

— Всё равно! — крикнул Торсен. — Хоть на край света готов с вами ехать! Что возьмёте с меня за переезд?

И он с ужасом ожидал ответа, цепляясь за судно, так как чёлн Реймара был уже очень недалеко. Капитан корабля назначил какую-то ничтожную сумму, и вскоре после того Торсен уже вскарабкался на борт судна, которое быстро двинулось по волнам мимо Реймара, напрасно просившего принять и его также пассажиром на корабль. Словно в насмешку Реймару, на корме корабля блеснула крупными буквами надпись: «Надежда».

Да, надеждой окрылял этот корабль убегавшего врага! Но каково было положение, в котором очутился Реймар, об этом мы предоставляем судить читателю...

XXVII

Радость и горе

Наступили рождественские праздники. И в Любеке, и в других ганзейских городах святки в этом году встречены были очень тихо, так как всюду были заняты приготовлениями к новой войне с королём-аттердагом и его союзником, норвежским королём Ганоном.

В день святого Мартина ганзейцы собрались в Кельне для заключения общего оборонительного и наступательного союза и для совещания обо всём необходимом. Если уже и при первой войне с Вольдемаром ганзейский военный флот был весьма значителен, то ныне собранный ими флот как по численности судов, так и по численности экипажей далеко превосходил тот прежний. Совещания привели к тому, что решено было: вестерлингам выйти в море в Вербное воскресенье и собраться у входа в Норезунд, при Марстранде, одном из островков в шведских шхерах, против норвежского берега; остерлингам — выйти в море тотчас после Пасхи и собраться близ Геннека, узкого пролива, отделяющего Рюген от небольших островов, лежащих на западе. Оттуда уже вестерлинги должны были вступить в Норезунд на соединение с вестерлингами. На покрытие военных издержек открыта была общая подписка.

Союз вестерлингов и остерлингов побудил и многие из приморских городов, не ганзейских и притом не занимавшихся морской торговлей, увлечься общим течением и пристать к ганзейцам. Не имей возможности оказать им в войне с аттердагом поддержку своими кораблями, эти города обязались доставить известное количество ратников. Союзниками ганзейцев, сверх того, явились: граф Голштинский, герцоги Мекленбургские и многие, недовольные Вольдемаром, ютландские бароны.

Король Вольдемар через своих шпионов (среди которых Нильс по-прежнему занимал видное место) узнал о приготовлениях ганзейцев к войне, и, хотя ему даже в голову не приходило, что ему одновременно объявят войну семьдесят семь городов, в союзе с нижненемецкими купцами, однако же он ясно видел, что готовится что-то недоброе... Поэтому он отправил своего рейхсмаршала Геннинга фон Падебуска с двумя советниками в Любек, чтобы пригласить ганзейцев на съезд в Копенгаген, где он собирался уладить свои отношения с приморскими городами.

Но переговоры не состоялись уже потому, что аттердаг отказался уплатить вознаграждение за все те ганзейские корабли, которые были захвачены по его приказу, несмотря на перемирие и на полное прекращение всяких военных действий со стороны Ганзы. Впрочем, даже и выказанное королём действительное миролюбие едва ли привело бы к каким-нибудь положительным результатам, так как воинственный пыл ганзейцев был возбуждён в высшей степени. Когда Вольдемар узнал, что предполагаемый им съезд не состоится, то он пригрозил ганзейским городам, что будет на них жаловаться и папе, и императору германскому, и князьям, и баронам. Но и это ни к чему не привело, так как представители ганзейских городов отвечали ему: «И мы то же самое думаем сделать, да к жалобе нашей думаем ещё добавить, что датский король захватывает у нас корабли и похищает наше имущество, несмотря на то что он клялся нам соблюдать мир».

Аттердаг давно впал в большое заблуждение: он не умел оценить по достоинству возрастающее могущество Ганзейского союза. И вдруг он увидел себя вынужденным признать эту силу, так как известия, отовсюду доставляемые ему Нильсом и его сотоварищами, становились всё более и более грозными. Он струсил, тем более что и недовольство готландской знати стало высказываться довольно резко. И вот, собрав все свои сокровища, он назначил своего маршала правителем королевства, снабдил его и остальных членов королевского совета полномочиями для ведения переговоров с ганзейскими городами, а сам, пользуясь покровительством померанских герцогов, ускользнул через Померанию к императору Карлу IV, чтобы молить его о помощи в настоящем своём безвыходном положении. Но и сам император в данном случае ничего иного не мог сделать, как выразить своё неодобрение против врагов аттердага и снабдить его письмами к различным германским князьям; в письмах этих император просил князей разобрать распрю «мятежных купцов» с королём Вольдемаром. Но что проку было в этих письмах аттердагу! Князья не имели никакой власти, и никто из них, конечно, и не шевельнулся бы из-за того, что императору было угодно написать в письме.

А между тем настроение ганзейцев было очень спокойное и очень твёрдое. Они не предавались никакому воинственному шуму, потому что были уверены в своём успехе. В полнейшей тишине совершались все приготовления к важной борьбе, нимало не мешавшие даже обычному ходу торговых дел. Каждый город назначал от себя своих начальников на флот. В Любеке выбор пал на двоих: Бруно фон Варендорпа и Готшалька фон Аттендорна. Они значительно увеличили число ратников на судах и даже позаботились о том, чтобы иметь в запасе небольшую кавалерию на тот случай, если бы пришлось продолжать ведение войны на датском материке.

Озлобление, давно уже питаемое любечанами по отношению к аттердагу, возросло ещё более и достигло крайнего предела, после того как они узнали от возвратившихся из плена матросов, какое бедственное существование пришлось влачить этим несчастным в страшной Вордингборгской башне. Имена их избавителей произносились с восторгом, и Варендорп явился в дом Госвина Стеена, чтобы поздравить отца с новым подвигом его мужественного сына. Так как старый купец был не совсем здоров и никого не принимал, то Варендорп передал своё приветствие хозяйке дома и её дочери. Такое утешение, видимо, было очень кстати, так как их лица выражали скорбь и печаль.

В вечер рождественского сочельника в богатом доме Госвина Стеена не была зажжена ёлка. Неприветливая темнота царила во всех его окнах... Но зато тем более ярко горели немногие восковые свечи на крошечной ёлочке, около которой в бедной комнатке собрались три счастливца. Все трое сидели вместе, обнявшись, и с удивительно искренним чувством пели: «Христос нарождается! Мир им спасается!»

У них не было никакой способности к пению, голоса были самые обыкновенные, но они в своё пение вкладывали сердце и душу и глубоко чувствовали всё значение слов рождественской песни. Они утратили всё своё счастье, весь свой мир — злая судьбина их разлучила! И вот они снова сошлись все вместе, и снова вернулась к ним прежняя весёлость, с которой они встречают Рождество Христово. Все эти три счастливца были очень бедны; они не могли друг друга ничем одарить, и ёлка их не была украшена и увешана никакими дорогими лакомствами, но им ничего не было и нужно: они были счастливы, как никогда, они были довольны уже тем, что опять сошлись вместе, могли друг другу смотреть в глаза, обниматься и пожимать друг другу руки. Глаза их были, правда, влажны от слёз, но — то были слёзы радости.

— Неужели это я наяву тебя обнимаю? — спрашивала Марика, с любовью глядя в очи своему дорогому Ганнеке. — Иногда мне это счастье кажется сном...

— Ах ты моя разлюбезная жёнушка! Не сон это, а сущая явь. Я теперь опять с вами и уж больше вас не покину!

При этих словах он и Яна привлёк в свои объятия, и жену обнял.

Когда свечечки на ёлке догорели, Марика зажгла светильник и поставила его на стол. Затем она принесла две глиняные тарелки, на которые Ганнеке положил две большие селёдки.

— А вот и наш рождественский ужин! — сказал он с грустной усмешкой. — Разжиреть мы от него не разжиреем, а вкусен он нам всё же покажется. Эх, други мои! В Вордингборге у нас частенько и того не бывало, а ведь вот выдержали же!

Марика ещё раз крепко поцеловала Ганнеке, и крупные слёзы покатились по её щекам.

— И вы не тревожьтесь, други, — продолжал глава семейства, — эта наша нужда не долго продлится: и наш Ян, и я сам найдём себе скорёхонько работу. Я-то, положим, думал, что мы сразу будем приняты на службу к нашему старому хозяину, однако...

Он не договорил и печально замолк.

— Ступайте завтра ещё раз к г-ну Стеену, — сказала Марика, обращаясь и к мужу, и к сыну. — Авось вас к нему и допустят.

И тот, и другой отрицательно потрясли головою.

— И ходить не стоит, матушка моя, — сказал Ганнеке. — Не только сам г-н Стеен на нас за что-то сердится; но даже и дочь, и жена его, которые всегда бывали к нам так добры. Я думал, что они подпрыгнут от радости, так неожиданно меня увидавши; но оказалось на деле, что и они не пожелали меня видеть, так что уж я должен был через Даниэля передать то, что приказал мне при последнем свидании г-н Реймар, когда он меня из Вордингборгской башни-то освобождал.

— А что же он тебе такое приказывал?

— Да вот и немного сказал, да в слова-то свои много вложил. Приказал он своему отцу передать, что ему теперь вполне известно, как и в чём его проклятый датчанин оклеветал, и что, мол, он ранее не переступит порог своего дома, пока он похитителя своей чести (так и сказал, ей-богу!) не отыщет и не вынудит дать себе удовлетворение. Он бы, видишь ли, может быть, и больше приказал бы сказать, да времени-то не было у нас. Мы должны были спешить на шнеку, которая нас уже ожидала...

— Ну, и что же ты, — перебила Марика своего супруга, — разве не сказал старику Даниэлю, что тебя очень это удивляет, почему тебя госпожа Стеен и дочка ихняя на глаза не пускают?

— Само собою разумеется, тотчас и ему всё это высказал; но в том-то и дело, что этот самый Даниэль, который, так сказать, близкий мне приятель был всегда, вдруг так ко мне как-то важно и гордо отнёсся, так свысока на меня глянул, что я тотчас собрал паруса и даже совсем растерялся...

— И так странно относятся к нам не одни Стеены, — вступился Ян. — Детмары поступили точно так же. Они тоже меня к себе не допустили; сам Детмар избегал меня при встрече на улице, супруга его на меня даже не смотрит, а Елисавета, — добавил юноша с глубоким вздохом, — ту я никак не могу повстречать, как ни стараюсь!

— Да ты мне об этом ничего не говорил до сих пор, — с удивлением сказала Марика. — Ну, а с тобою как обошлись Детмары, муженёк?

— Эх, матушка! — сказал Ян с некоторым смущением. — Стоит ли этим огорчаться? Надо уживаться с людьми, каковы они есть, а не ждать от них чего-то чрезвычайного.

— Да ты куда же это клонишь? — допрашивала Марика.

— Куда? Куда? Ну, вот видишь ли, — начал Ганнеке, — я пошёл было к мейстеру Детмару и толкнулся к нему в мастерскую... Так у него там дела, что ли, очень много было... ну, вот он и не мог со мною так долго прохлаждаться, как бывало прежде...

— Да разве же ты в доме-то у них не был?

— Как не быть? Был! И фрау Детмар точно, что приняла меня... этак, в сенях... да ведь ты знаешь, что она никогда не бывала ко мне особенно ласкова... А впрочем, она извинялась, что в дом ввести меня не может, потому, мол, у них там разные приготовления идут — приданое Елисавете готовят, которая скоро замуж выходит за господина секретаря...

Ян вскрикнул. На лице его отразилось отчаяние.

— Что сказал ты, батюшка? Неужели Елисавета согласилась быть женою секретаря? О, Боже мой, зачем должен был я и это узнать!

С этими словами он выбежал из дома. Ганнеке опечалился, а Марика опустила глаза. Спустя некоторое время он толкнул жену локтем и сказал:

— Что бы это значило? Я вижу, что Ян так же точно дурит, как и я сам дурил, когда, помнишь, распустили слух, будто ты замуж выходишь за кума Бульмеринга?

— Да, и я то же самое подумала, — шепнула ему Марика.

— Это, признаюсь, мне по сердцу, что он такой у нас горячий... Я люблю такую молодёжь. Да, видно, ему и Елисавета уж очень полюбилась?

Марика утвердительно кивнула головою. Ганнеке опёрся локтями о стол и положил голову на руки и долго сидел он молча, пока не вернулся в комнату Ян. Глаза его были красны от слёз... После долгого молчания Ганнеке протянул сыну руку и сказал ему тёплым, задушевным голосом:

— Сыночек, у тебя ведь ещё мы остались!

Ян закусил губу, чтобы не разрыдаться, и кивнул отцу головою; но две крупные слёзы скатились по его щекам.

Мать потрепала его ласково по его густым, белокурым волосам.

— Христос нарождается и миру является! — запел Ганнеке густым басом. — И мир умиляется!

Он, правду сказать, и сам не знал, следует ли ему теперь запеть, а потому и сказал:

— Други мои, да ведь сегодня-то сочельник Рождества, а ведь это — из праздников праздник; следует нам быть весёлыми и благодарить Господа Бога, что он ещё раз привёл нам свидеться.

— Батюшка, батюшка мой! — воскликнул Ян радостно и крепко обнял отца.

— Вот это так! — прошептала Марика и, набожно сложив руки, подняла глаза к небу.

— Ха, ха, ха! — добродушно рассмеялся Ганнеке. — А ведь вы, други, самого лучшего-то и не замечаете: ведь вот мы сколько времени всякие пустяки болтали, а ужин-то, ужин-то наш ведь так-таки нисколько не простыл!

И он со смехом указал на селёдки, на хлеб — и жена, и сын от души стали вторить его весёлому хохоту...

ХХVIII

Неожиданный удар

Отошли праздники, и на торговой площади опять закипела ежедневная будничная жизнь. В праздники подобрались из кладовых запасы, и множество женщин и девушек явились на рынок с своими корзинками — закупать новые запасы.

Вместе с прочими явилась и Елисавета Детмар. Она как раз стояла у мясной лавки и обдумывала, какой бы кусок ей выбрать на жаркое, как вдруг чья-то рука легонько коснулась её плеча. Она быстро обернулась и перепугалась встретив обращённый на неё взор её верного Яна.

— Я не хотел тебя тревожить, прости! — сказал ей добродушный парень. — Я только хотел сказать тебе, что я опять в Любеке и что я не забыл тех добрых, ласковых слов, которые слышал от тебя при отъезде.

Елисавета ничего ему не отвечала. Она стояла, опустив глаза, и Ян с сердечной тревогой смотрел на её бледное личико, ясно выражавшее, что у неё на сердце было нелегко.

— Ты вот собираешься вскоре замуж выходить, — продолжал Ян прерывающимся голосом, — и так как я знал, что твои родители не пригласят меня на свадьбу (да я и не желал бы этого вовсе!)... так вот я хотел тебя заранее поздравить и пожелать тебе...

И он с горя не мог говорить более, и оба молча стояли потупившись и стараясь всеми силами сдержать слёзы.

Наконец Елисавета овладела собою и сказала:

— Это хорошо, что мы с тобою встретились. Пусть уж мать побранит меня за это, а я всё же должна с тобою поговорить. Но здесь, на виду у всех, говорить не место пойдём со мною на Гольстенскую улицу.

Ян последовал за нею.

— Ты сам знаешь, — начала говорить Елисавета, — что доброе дитя должно повиноваться своим родителям, а потому и я, выходя замуж за секретаря, исполняю этим желание отца и матери. Они, конечно, не принудили бы меня к этому, если бы ты тогда был поосторожнее...

— Что ты этим желаешь сказать? — спросил Ян с изумлением.

— Ты очень хорошо меня понимаешь, — сказала Елисавета с ясно выраженным укором. — Это было очень глупо с твоей стороны, что ты раньше времени позволил себе об этом болтать с каждым встречным... Потому ведь молодому человеку следует сначала приобрести какое-нибудь положение да научиться чему-нибудь хорошенько, а уж потом думать о том, как своё гнездо свить... Вот эта твоя болтовня и вооружила против тебя моих родителей, и они были правы... А я вот за всё это теперь в ответе, — добавила она слезливо, — и вот, чтобы загладить твою глупость, меня вынуждают выйти замуж за секретаря Беера.

— Клянусь тебе всем святым, что из всего тобою сказанного я не могу понять ни единого слова! Поверь же ты мне, наконец!

Елисавета утёрла слёзы и посмотрела в глаза Яну.

— Ты никогда, кажется, не лгал, — сказала она, — и потому я должна верить твоим уверениям. Но ты, может быть, позабыл, что ты тогда говорил...

— Ах, Боже ты мой, да что же я говорил-то?

Елисавета в недоумении покачала головой.

— Да ведь ты за это же самое и у г-на Стеена место потерял! — сказала она Яну даже с некоторой досадой.

Ян из себя вышел.

— Да пойми же ты, что я этого ничего не знаю! Ведь я, как ни старался, не мог добиться, почему именно мне так неожиданно отказали от места! Скажи ради Бога, почему это могло произойти?

Елисавета глубоко вздохнула и потом сообщила Яну всё, что секретарь Беер передал «под секретом» её матери.

Ян так и замер от изумления.

— Да быть этого не может! — вскричал он после минутного молчания, — ведь этакий же негодяй! Да его убить мало! Ах, Бог мой! Так вот почему меня и Стеен от себя прогнал, и родители твои поспешили от меня отделаться, и отец твой такие загадки мне загадывал при прощанье!.. Но только я никак в толк не возьму, Елисавета! Ты ведь знаешь, что я хоть и бедняк, да честный человек и что я всякой лжи боюсь, как огня, — как же ты могла хоть на миг поверить клеветническим речам этого секретаря?

— Да что же такое? — отвечала ему молодая девушка. — Ведь тут клеветы, собственно говоря, не было... И ты, и я — мы, точно, не были противны друг другу, и если бы ты добился какого-нибудь порядочного положения, так родители мои, конечно, не отказались бы назвать тебя своим сыном...

— Да разве же из-за этого я мог позволить себе хвастать перед людьми...

— Так это всё неправда, что про тебя рассказывал секретарь? — спросила Елисавета с видимым удовольствием и сердечным облегчением.

— Во всём этом нет ни крошечки правды! — воскликнул Ян. — В этом я тебе поклясться могу!

— О, Господи! — произнесла Елисавета, с чувством поднимая глаза к небу. — Ну, так мы ещё посмотрим, может быть, всё и уладится!

Она ещё что-то хотела добавить, но их внимание было внезапно отвлечено.

Невдалеке от того места, где Ян стоял с Елисаветой, собралась кучка народа, и оттуда вдруг послышались крики и возгласы, выражавшие изумление по поводу чего-то необычайного и недавно случившегося.

— Что там такое? — сказал Ян, озираясь.

Из кучки собравшихся людей в этот момент отделился толстенький, кругленький человечек, в котором Ян узнал «кума» Бульмеринга. Откуда повелось называть Бульмеринга кумом — этого никто сказать не мог, но только все и всегда называли этого толстяка не иначе, как кумом. Вот почему и Ян обратился к нему с вопросом:

— Да что же там случилось, г-н кум?

— А то случилось, что, кажется, свет весь переворачивается, — порывистым голосом стал говорить кум, вечно страдавший одышкой, — то есть не совсем ещё перевернулся, но уж близко к тому подошло... Чего только не случается на белом свете! Просто удивительно! Кто бы мог это вообразить! — И он хлопнул Яна по плечу и посмотрел на него вопросительно.

— Да я же ничего не знаю, г-н кум! — заметил ему, смеясь, молодой человек.

— Ничего не знаешь? — с изумлением воскликнул Бульмеринг. — Да, да, да! Ведь я же тебе и сказать не успел. Подумай-ка? Оно, впрочем, поверить трудно... Сказывают люди, будто бы старинная торговая фирма «Госвин Стеен и сын» приостановила платежи!!

Ян не на шутку перепугался.

— Этого быть не может! — воскликнул он, совершенно поражённый известием.

— Вот и я то же самое говорил, — отвечал Бульмеринг. — Однако же ведь секретарь-то Беер должен же это доподлинно знать. Час тому назад старик Даниэль явился в ратушу, прошёл в аудиенц-залу и передал бюргермейстеру записку от своего хозяина, и в той записке именно стояло, что Госвин Стеен не может более исполнить своих обязательств и должен приостановить свои платежи. Ну, как же? Не перевернулся разве свет-то?

И с этими словами толстяк поспешно двинулся дальше, чтобы" поскорее всюду сообщить эту интереснейшую новость. Другие усердствовали не менее его, и потому немного времени спустя чуть не весь Любек узнал об этом необычайном событии.

Как велико было впечатление, произведённое неожиданным известием, — это можно было видеть по тем многочисленным группам и кучкам людей, которые собирались всюду, на улицах и на площадях, чтобы потолковать о поразительном банкротстве. При этом очень немногие высказывались против Госвина Стеена. Этим он обязан был отчасти бюргмейстеру Варендорпу, который всеми силами старался опровергнуть мнение, будто бы Госвин Стеен был втайне сторонником датчан; отчасти же многие заявляли себя сторонниками старой фирмы и потому, что Реймару удалось освободить из Вордингборга такое множество томившихся там пленников. И выходило на поверку, что большинство любечан искренно сожалели о падении старой и почтенной фирмы.

Варендорп, посетивший Госвина Стеена в тот же день, с первого взгляда мог убедиться в том, какие ужасные мучения должен был пережить старый представитель фирмы прежде, нежели решился объявить себя несостоятельным. Волосы на голове и в бороде Госвина совсем поседели, черты лица заострились, и глаза утратили весь свой блеск; он выглядел разбитым, дряхлым стариком; при появлении бюргмейстера он едва поднял голову и заговорил с ним совершенно равнодушно.

— Что же вы, пришли вести меня в долговую тюрьму? Извольте, я готов.

— Это было бы позором для нашего города, — сказал Варендорп, — если бы мы лишили свободы собрата-ганзейца, который очутился в беде не по своей воле! Мы знаем вас как честного человека, которому Любек да и весь Ганзейский союз многим обязаны.

— Так зачем же вы пожаловали? — снова спросил Стеен.

— Чтобы переговорить с вами о мерах, какие следует принять в данном случае.

— Никаких мер тут принять нельзя. Я просто разорён — негодяем, не исполнившим своего обязательства.

— Один из свидетелей, которых имена были подписаны под утраченным долговым обязательством, вернулся из плена, — сообщил бюргмейстер. — Когда я сегодня получил вашу записку, я тотчас же послал за Ганнеке, и тот подтвердил мне ваши показания.

— Что же из того? Если бы мы даже могли и Иоганна Виттенборга вызвать из его могилы, — отвечал Стеен, покачивая головою, — это не поправило бы моего дела. Новая война с Данией разразится в ближайшем будущем, а этот Торсен покинул Визби и переселился в Копенгаген. Я не могу его засадить в тюрьму, и данные ему деньги потеряны безвозвратно.

— Ничуть не бывало, если только Бог вознаградит нас победою, — возразил Стеену Варендорп. — Тогда, поверьте, этот Кнут Торсен не избегнет моей руки и будет освобождён не ранее, чем уплатит вам всё до последнего гроша!

Госвин Стеен засмеялся горько и злобно.

— Да вы бы сначала справились, господин бюргмейстер, найдём ли у него грош-то за душою!

Варендорп сел рядом с Госвином.

— Не поддавайтесь мрачному настроению, — сказал он ему кротко. — Или вы действительно склонны думать, что ваши братья, ганзейцы, так вас и покинут на произвол судьбы и не помогут вам подняться? Что же это был бы за союз в таком случае? Звук пустой — не более.

— Я не желаю чужой помощи! — угрюмо возразил Госвин Стеен.

— Почему?

— Не желаю и отвергаю её, с тех пор как все мои просьбы были отвергнуты одним из лучших друзей моих, с тех пор... — Он сделал головою отрицательное движение. И тотчас после того продолжал мрачно: — Жизнь моя не удалась, и я утомлён ею. Мне хотелось бы ничего более не слышать о людях, даже в глаза их не видеть. Всего охотнее ушёл бы я в могилу. А впрочем, законы у нас ведь строгие... и почему бы, господин бюргмейстер, не отрубать головы тем купцам-хозяевам, которые доводят свою фирму до банкротства? Ведь это для многих было бы благодеянием!

— Повторяю вам, что вы поддаётесь ужасному настроению, — сказал Варендорп. — Я хотел облегчить вашу участь, и вы с таким упорством отвергаете мою помощь, что...

— Мудрёно было бы вам оказать мне помощь действительную, — возразил Госвин Стеен, опуская голову.

Бюргмейстер взглянул на него вопросительно; но тот, только после некоторого молчания, продолжал:

— Ведь вы только один и оказались бы моим доброжелателем. Друзей у меня нет!

— А вот вы и ошибаетесь! — возразил Варендорп, возвышая голос. — Весь совет города Любека относится с почтением к вашему имени и даже с признательностью...

Госвин Стеен приложил даже руку к уху, как бы желая показать этим, будто он чего-то не расслышал.

— Да, да, я правду говорю вам, — утверждал Варендорп. — Ни мои сочлены по городскому совету, ни всё общество любекских граждан не могут запятнать себя неблагодарностью по отношению к вам. Мужественный подвиг вашего сына всех нас воодушевил, и я должен вам сообщить, что за несколько часов в моих руках собралось уже несколько сотен тысяч марок для того, чтобы поддержать вас.

— Так, значит, мой позор уж всем известен! — воскликнул Стеен, тяжело поднимаясь с места.

— К сожалению, должен сознаться, — отвечал Варендорп, — что секретарь проболтался и выдал служебную тайну. Я привлеку его за это к надлежащей ответственности.

— Так, значит, любечане хотят мне помочь снова подняться, хотят пополнить мои пустые сундуки, — продолжал купец с горькой иронией, — только потому, что сын мой избавил из плена столько-то и столько-то их сограждан? Ну, а если бы этого не случилось, — тогда они бы дали мне преспокойно погибнуть? Так этим состраданием сограждан я обязан моему сыну? Ха, ха, ха! Да это пресмешно. Фу! Я презираю весь свет!

Бюргмейстер не знал, что и отвечать на это. С беспокойством посмотрел он на купца, начиная несколько сомневаться относительно его умственных способностей.

— Я ухожу сегодня от вас, не получив никакого ответа, — сказал он, поднимаясь со стула. — Полагаю, что, если бы я сообщил вашим согражданам о нашей сегодняшней беседе, они были бы очень оскорблены известием, что вы отвергаете их помощь. И самое ваше заявление о банкротстве я в качестве должностного лица не принимаю к сведению. Если только моя просьба может иметь для вас какое-нибудь значение, то я прошу вас не отпускать ни ваших мальчиков, ни приказчиков. Пусть дело идёт себе спокойно своим ходом, поддержите его ради вашего честного, мужественного сына.

— Ради моего... сына, — повторил Госвин Стеен почти шёпотом. И он зарыдал и закрыл лицо руками.

Бюргмейстер отнёсся с глубоким чувством уважения к этому приливу чувства, наконец растопившему ожесточённое сердце. Он знал, что слёзы в данном случае были лучшим смягчающим бальзамом, и потому тихонько вышел из конторы.

Но этот благородный человек не вышел из дома, а поднялся по лестнице в верхний этаж, чтобы по возможности утешить плачущих супругу и дочь и пролить луч надежды в их наболевшие сердца.

ХХIX

Под монастырским кровом

Отец Ансельм сидел в своей келье, а напротив него сидел Реймар, который только что успел пересказать ему длинную историю своих страданий и заключил её следующими словами:

— Когда английский корабль подхватил на борт к себе моего врага, я очутился в отчаянном положении. Непривычные к гребле руки мои были до такой степени утомлены, что я даже и думать не мог о возвращении в Копенгагенскую гавань. Сверх того, и самое возвращение туда могло быть для меня очень опасным, так как шпион Нильс во всяком случае знал, что я принимал деятельное участие в освобождении пленников. Месяц быстро склонялся к горизонту, и это ещё более побуждало меня к тому, чтобы поспешить выбраться из течения и причалить где-нибудь поближе к датскому берегу. Там я преспокойно и стал ожидать рассвета. Много кораблей прошло мимо меня, но ни один из них не казался мне настолько надёжным, чтобы я решился ему довериться. После долгого ожидания я завидел, наконец, вдали судно под флагом города Штральзунда. Я поскорее отвязал свой чёлн и выехал навстречу кораблю, ещё издали делая знаки кормчему. Моя просьба о принятии меня на борт была услышана. Судно шло курсом на Эдинбург. Я заплатил за проезд, надеясь, что мне нетрудно будет из Шотландии пробраться в Лондон, где я предполагал повстречать моего врага, Кнута Торсена. После долгого плавания я, наконец, попал в Лондон и, прежде всего, бросился в гавань — отыскивать тот корабль «Надежда», который увёз от меня проклятого датчанина. Нашёл я корабль и обратился к кормщику с вопросом: куда девался датчанин, которого они подхватили к себе на борт в Норезунде? Тот не хотел было говорить, но золото открыло его уста, и я таким образом узнал, что Кнут Торсен ещё находится в Лондоне и уже уплатил им за обратный свой путь, так как «Надежда» недель через шесть должна обратно идти с грузом в Копенгаген. Далее нечего и рассказывать, дорогой дядя!

Монах взял племянника за руку, погладил его ласково по голове и сказал:

— Много ты пережил тяжёлых испытаний с того Нового года, который мы с тобою здесь вместе встретили. Но Бог милостив, он и тебе укажет, наконец, тихое и мирное пристанище, где и твоё сердце успокоится.

— Это будет только тогда возможно, — сказал Реймар, — когда будет восстановлена моя опозоренная честь.

— Я слишком далёк от мира, — отвечал отец Ансельм, — чтобы правильно судить об этом. Однако мне сдаётся, что брат мой Госвин должен был бы более придать веры твоим словам, нежели заявлениям этого датчанина. Тогда бы и всем было меньше горя и печали. Но что же ты теперь думаешь предпринять?

— Думаю бродить взад и вперёд по лондонским улицам, с утра и до ночи, — отвечал Реймар, сверкая глазами, — пока не найду своего врага!

— А тогда что же? — с напряжённым вниманием допрашивал его монах.

— Тогда... ну, да дальнейшее не надлежит слышать благочестивому иноку! Когда же честь моя будет удовлетворена, то я опять посещу тебя, дядя; а покамест найду себе приют на «Стальном дворе».

Монах проводил своего племянника горячими пожеланиями успеха и благословениями, и Реймар с того дня неустанно принялся бродить по лондонским улицам, отыскивая Торсена.

Столица Англии в ту пору, как мы уже упоминали выше, была не очень велика. Весь город помещался на пространстве, окружённом древними римскими стенами, а на правом берегу Темзы едва начинало застраиваться одно из старейших предместий — Соутверк. Всех жителей насчитывалось в Лондоне не более 35 000 человек, а потому Реймар рано или поздно должен был встретить датчанина.

И действительно, как-то под вечер, в сумерки, и как раз напротив монастыря «серых братьев», они и столкнулись однажды носом к носу.

Кнут Торсен слишком поздно спохватился, узнав своего врага: бежать и укрыться от него уже не было ни малейшей возможности. Они оба, не говоря ни слова, схватились за мечи и бросились друг на друга.

Такой поединок на улице в то время не был диковинкой. Ночной страже нередко приходилось поднимать поутру тела несчастных, убитых во время уличной схватки, поединка или ночного грабежа. Грубые, низшие слои лондонского населения очень любили поглазеть на всякие кровавые уличные зрелища и побоища, и около того места, где они происходили, обыкновенно очень быстро собиралась толпа праздных зевак. Само собою разумеется, что и в данном случае собралось их множество: всех ещё издали привлекал резкий стук мечей.

Торсен по первой схватке с Реймаром уже знал, как искусно тот умеет владеть оружием, а потому и старался изо всех сил защититься от него частыми и ложными манёврами. Но Реймар вовремя успевал подметить его уловки и только всё более и более кипел злобою против своего противника.

В пылу битвы Реймар сообразил, что смерть противника не принесёт ему никакой пользы; напротив, для него всего важнее было захватить Торсена живым. Вот почему, нападая на него, он всеми силами старался оттеснить его к монастырским воротам, настежь отворенным, потому что в это время совершалось вечернее богослужение, которое многими из лондонских жителей посещалось ежедневно.

И Торсен, по-видимому, сообразил, чего именно добивается Реймар, а потому и бился отчаянно, нанося удар за ударом, так что Реймар едва успевал их отражать.

Собравшаяся толпа зевак не трогалась с места и следила за побоищем весьма равнодушно; в ней образовались только две партии, из которых каждая билась об заклад за одного из бойцов и хвалила или осмеивала их удары.

Одно мгновение Реймару грозила серьёзная опасность, так как его противнику удалось припереть любечанина к стене. Молодой человек очень хорошо понял, что ему нельзя ждать пощады от Торсена, который имел явное намерение его смертельно ранить. Это, конечно, представлялось датчанину единственным способом избавления от преследований неотвязного врага.

Вследствие этих соображений Реймару ничего более не оставалось делать, как воспользоваться первым удобным случаем, чтобы покончить битву одним ловким ударом. Сделав ложное движение корпусом вправо, он в один момент опустился на колено и нанёс Торсену, не ожидавшему этой хитрости, такой жестокий удар в бок, что битва окончилась разом.

Торсен грохнулся на землю с криком:

— Я смертельно ранен! Хватайте убийцу!

И кровь хлынула из его раны.

Тут только толпа заволновалась. Крик павшего в поединке нашёл дикий отголосок в собравшейся черни, которая заревела: «Хватайте убийцу! Убийство! Убийство»!

Крики далеко разнеслись во все стороны среди вечерней тишины. На всех окрестных улицах поднялись шум, и гам, и топот, и бестолковая сумятица. Все бежали и спешили, все кричали, что в монастыре «серых братьев» произошло убийство. Толпа рвалась в узкие монастырские ворота, и несколько францисканцев, вышедших из монастыря с носилками, едва могли пробраться через толпу и дойти до Торсена, лежавшего без движения. Они положили его на носилки и с величайшим трудом, сквозь сплочённую массу народа, внесли его в монастырь.

Реймар исчез бесследно.

— Где же убийца? — раздавалось в толпе.

— Он укрылся внутри монастыря! — отвечали многие очевидцы поединка. — Мы это сами видели!

— Так пойдём добывать его у монахов! — заревели в ответ сотни голосов.

— Монастырь пользуется правом своего собственного суда внутри монастырской ограды! — послышалось с разных сторон.

— Чего там ждать?! Пусть выдадут убийцу, — вопила толпа, силою оттесняя внутрь ограды тех монахов, которые пытались было затворить монастырские ворота.

Реймар, как только увидел, что его противник упал, тотчас же бросился в обитель. Из ярко освещённой церкви ему слышалось пение монастырского хора. Тогда он тотчас сообразил, что ему не следует идти в келью дяди, и он предпочёл укрыться за колонной, в том тёмном коридоре, через который монахи должны были из церкви направиться к своим кельям. Богослужение вскоре прекратилось, потому что с улицы всё громче и громче, резче и резче доносились крики яростной толпы. Монахи, перепуганные, поспешили разойтись по своим кельям. При бледном, мерцающем свете восковых свечей, которые монахи захватили с собою из церкви, Реймар едва мог узнать своего дядю. Он отвёл его в сторону и быстро, в нескольких словах, объяснил ему всё случившееся.

Отец Ансельм переменился в лице от страха. Он спрашивал у своей совести, может ли он, инок, дать прибежище в монастыре, укрыть от правосудия убийцу, хотя бы даже связанного с ним узами родства.

В это время с улицы донеслись возгласы: «Он не убит! Давайте скорее его на перевязку!»

Ансельм внутренне поблагодарил Бога за такое его милосердие, и, взяв племянника за руку, повёл его туда, где стоял настоятель, передававший распоряжение некоторым из братии.

Седовласый настоятель выказал в данном случае своё великое милосердие. Он расспросил Реймара и, когда услыхал от него, что павший в поединке датчанин и есть тот самый, который несколько лет тому назад произвёл нападение на Стальной двор и покушался на самую жизнь ольдермена, тогда он возложил руку на преклонённую главу молодого любечанина, и это должно было служить знаком того, что он согласен укрыть его в обители от ярости толпы. А между тем вслед за носилками с тяжело раненным датчанином вошла и толпа в монастырские ворота. Двор обители быстро наполнился народом — стали искать Реймара во всех закоулках. Некоторая часть уличной сволочи пробралась и к дверям монастырским, а тотчас вслед за нею толпа бурным потоком хлынула в ярко освещённую церковь.

— Вот, вот он! Вот где убийца! — закричало разом несколько голосов, когда толпа увидела Реймара, быстро взбиравшегося в стороне по узкой лестнице, которая с церковных хоров вела в один из верхних монастырских тайников.

— Бери его, лови его! — заревела толпа, волнуясь и устремляясь вперёд. Но в то же мгновение и Реймар, и лестница, по которой он карабкался, исчезли из глаз изумлённой толпы, которая даже и представить себе не могла, что незначительного прикосновения к тайной пружине было достаточно, чтобы закрыть стеною всякий доступ к тайникам. И в то же самое мгновение близ алтаря св. Франциска появился сам отец настоятель с крестом в руках. Он высоко поднял его над толпою и произнёс:

— Удалитесь из монастырской ограды, которая самим Богом предназначена служить убежищем для всех несчастных и всех нуждающихся в помощи!

Толпа не смела ему противоречить; однако же не спешила исполнять его приказание.

Но вот она быстро раздалась: в церковь вошёл шериф со своей стражей.

— Прошу вас защитить нас от буйства толпы, — обратился к нему настоятель.

— А где же убийца? — спросил в свою очередь шериф.

— Я дал ему воспользоваться в нашей обители правом убежища, — отвечал настоятель, — так как я успел убедиться, что его проступок менее важен, нежели вина раненного им датчанина.

— А, в таком случае это другое дело! К тому же ваше преподобие имеет право самосуда в пределах ограды вашей обители. — Затем он обратился к толпе, поднял вверх свой жезл и повелительно крикнул: — Все отсюда прочь!

В то же время и стража шерифа стала напирать на толпу, и народ с ворчаньем и ропотом очистил церковь, очень недовольный тем, что его лишили возможности присутствовать при поимке преступника и расправе с ним. Затем и двор обители был точно так же, как и церковь, очищен шерифом и его стражей, и четверть часа спустя толпа опять уже очутилась на улице и могла утешать себя только тем, что в бессильной злобе стучалась в наглухо запертые крепкие монастырские ворота.

XXX

Суд совести

А монахи между тем перенесли Торсена, всё ещё не приходившего в чувство, в больницу, где тотчас же ему была оказана необходимая помощь. Но вскоре оказалось, что помощь добрых братьев в такой же степени необходима и Реймару, так как у него после страшного напряжения наступил период сильнейшего упадка, почти полного истощения сил.

Он лежал в келье своего дяди, который просил настоятеля, чтобы тот разрешил ему ухаживать за племянником. В продолжение всей ночи верный Ансельм не сомкнул над Реймаром глаз и был от души рад, когда под утро племянник очнулся, обвёл келью мутным взором и спросил, как он сюда попал.

Отец Ансельм поспешил удовлетворить его любопытство, и Реймар медленно опять сомкнул глаза, спросив:

— Ну, а мой враг Торсен? Каково ему?

— Он ещё жив! — отвечал дядя со вздохом.

— Моли Бога, чтобы он не сразу отправил его душу в преисподнюю, — добавил Реймар Стеен едва слышным голосом, — потому что я в таком случае могу быть навеки несчастным человеком!

И минуту спустя молодой человек опять задремал.

Много дней протекло прежде, нежели Реймар настолько окреп, что мог подолее сохранять полное сознание. Прекрасное монастырское вино в значительной степени способствовало подкреплению его сил, но здоровье его окончательно поправилось только тогда, когда Реймару донесли, что Кнут Торсен не умрёт от нанесённой ему раны.

Это известие удивительно благотворно на него подействовало. Тогда он подолгу стал беседовать с настоятелем, который принял живейшее участие в его судьбе и даже убедил его до тех пор оставаться в обители, пока можно будет вступить в объяснение с датчанином. Но выздоровление его врага шло очень медленно, и в Лондон уже дошли новые вести о том, что ганзейский военный флот направляется в Норезунд, когда, наконец, Реймару было дозволено посетить больного.

Кнут Торсен ужасно перепугался, увидав молодого любечанина. Боязливо ухватил он за руку того брата монаха, который за ним ухаживал, и шепнул ему:

— Ради всего святого, не покидайте меня!

— Вам нечего меня бояться, — сказал ему Реймар спокойно, — ваша кровь, пролитая мною, меня охладила. И я сегодня пришёл, чтобы предоставить вам полную возможность загладить ту тяжкую вину, которую вы совершили по отношению ко мне и к моему отцу!

Лицо датчанина выразило сильнейшее волнение.

— Чего же вам от меня нужно? — спросил он мрачно и резко.

— Прежде всего желаю, чтобы вы отказались от клеветы, позорящей мою честь! — отвечал Реймар. — Вы сообщили моему отцу в совершенно превратном виде о том несчастье, которое постигло наш Бойский флот в Каттегате. Благодаря этой вашей клевете я выставлен был в глазах моего отца подлым трусом, и родной отец от меня отказался!

— Я повторил только то, что мне передавали другие, — уклончиво отвечал Торсен.

— Этого я не могу допустить, тем более что вы отца моего уверили, будто бы вы были очевидцем моего бегства от нападавших морских разбойников. При этом вы даже стращали его тем, что можете представить и других свидетелей, которые готовы будто бы поддержать ваши показания. Зачем вы этой угрозы не выполнили?

Торсен помолчал и потом ответил:

— Я и сам потом не мог отыскать этих свидетелей.

— Но скажите по крайней мере: кто же это были?

— Они принадлежали к экипажу Бойского флота.

— А! — с усмешкою сказал Реймар. — Уж не те ли самые, которые лежат на дне морском, потопленные пиратами, нанятыми королём-аттердагом?!

Эти слова произвели сильное впечатление на Торсена. Он стал тревожно озираться и напрасно старался казаться спокойным.

— Кто мог вам это сообщить? — спросил он едва слышно.

— Да ваш же друг и приятель!

— Нильс! — вскричал Кнут Торсен, позабывшись.

— Нет — другой, Петер Скитте — главный начальник этих разбойников. Я встретился с ним в нашей ганзейской конторе в Новгороде и вынудил его дать мне правдивый отчёт обо всех ваших тёмных делах.

Эти слова привели датчанина в ещё большее смущение.

— Замысел, который вы придумали при помощи ваших сообщников и пособников, был поистине мастерски затеян и ловко приведён в исполнение. Я попался в вашу западню, потому что увлёкся преследованием быстроходного судна, на котором находился Скитте. Но вам недостаточно было этого, чтобы отомстить мне за урок, который я вам дал мечом моим во время вашего нападения на «Стальной двор»! И вот вы постарались перед отцом моим выставить меня трусом, будто бы обратившимся в бегство при приближении разбойничьего корабля! Вы уверили его, что я предоставил весь наш Бойский флот на произвол судьбы... И эта ложь, эта клевета была тем более отвратительна, что соединялась с насилием и вымогательством у него денег на восстановление ваших расстроенных дел. Не говорю уже о том, сколько горя вы принесли, разорвав тесную связь между отцом и нежно любившим его сыном... Вам этого не понять!

Торсен пристыжённо опустил глаза.

— Я требую от вас, прежде всего, восстановления чести и доброго имени моего, требую письменного заявления при свидетелях о том, что вы преднамеренно меня оклеветали, исказив истинное происшествие вашим вымыслом.

— Этого я ни за что не сделаю! — воскликнул Торсен, приподнимаясь на постели.

— Прекрасно! — отвечал ему с величайшим спокойствием Реймар. — В таком случае я передам вас в руки правосудия как клеветника, обманщика, как должника и нарушителя общественного спокойствия, руководившего несколько лет тому назад открытым нападением на «Стальной двор». Вы, кажется, слишком опытны в разных тёмных делах, чтобы не знать, какому наказанию вы должны подвергнуться по обвинению в таких тяжких преступлениях?

Кнут Торсен тяжело вздохнул и опустил голову.

Настоятель обители, вошедший в комнату больного вместе с отцом Ансельмом вслед за Реймаром, подтвердил слова молодого человека, заявив датчанину, что если он не согласится на все справедливые требования Реймара, то будет неминуемо передан в руки надлежащей власти.

Итак, Кнуту Торсену осталось только одно — подписаться под свидетельством, которое возлагало на него весь позор, запятнавший имя Реймара.

Реймар прижал к сердцу этот листок, на котором подпись Торсена была скреплена подписями настоятеля и отца Ансельма. Глаза юноши наполнились слезами, и он воскликнул:

— Теперь я вновь могу переступить порог родного дома и взглянуть прямо в глаза моему отцу и обнять мою мать и сестру!

Датчанин мрачно и упорно смотрел в сторону.

— Теперь ещё есть у меня до вас другое дело, — начал опять Реймар после некоторого молчания. — Мой отец дал вам известную сумму денег в долг, на срок, который вы давно уже пропустили, так как, видимо, желаете уклониться от исполнения ваших обязательств. Вы для этой цели переселились в Данию, сообразив, что вас невозможно будет преследовать там за долги при нынешних беспрестанных войнах немецких торговых городов с аттердагом. Так вот и это дело тоже должно быть теперь же улажено.

Кнут Торсен, однако же, стал оспаривать размеры выданной ему суммы и, наконец, уличаемый Реймаром, насмешливо воскликнул:

— Что же вы со мной спорите? Не хотите ли заглянуть в моё долговое обязательство в городской книге, что в Любеке?

— Кнут Торсен! — сказал Реймар совершенно изменившимся голосом. — До сих пор я считал вас только злым и мстительным человеком, который не разбирает средств для удовлетворения своей страсти. Но ваше теперешнее насмешливое замечание выдаёт в вас просто негодяя!

Торсен закричал от злобы и сжал кулаки.

Молодой любечанин бесстрашно подошёл к нему и сказал:

— Я знаю, что это вы приказали выкрасть ваше обязательство из городской книги.

Торсен содрогнулся, и его взор ясно изобразил полное признание виновности.

— Я, право, ничего об этом не знаю, — поспешил он пробормотать. — Если этот документ и пропал, то я в этом нисколько не виноват. Могу присягнуть в том, что с того дня, как я в последний раз посетил вашего отца в его конторе, я ни разу не бывал в Любеке!

— Вы приводите детские доводы, — сказал Реймар с величайшим пренебрежением. — Само собою разумеется, что не вы сами, а только по вашему поручению другое лицо похитило этот документ, точно так же, как по вашему наущению произведено было нападение и на Бойскую флотилию, хотя вы сами при этом и не были. Нет, нет, Торсен, поступайте, как подобает зрелому и разумному мужчине. Нам же с вами ни о чём более и говорить не придётся, и я оставлю вас в покое, как только вы исполните ваши обязательства по отношению к моему отцу.

— Да как же я их исполню! — насмешливо отозвался датчанин. — У меня ничего нет! Вон пойдите, обыщите меня!

— Вы можете написать вашему торговому дому в Копенгаген, чтобы вам сюда была выслана соответствующая вашему обязательству сумма. Знайте, что до её получения вы не выйдете отсюда.

Торсен был вне себя от ярости.

— Опомнитесь, — сказал ему под конец объяснения Реймар, — и подумайте о том, что вы неисполнением вашего обязательства можете довести старую, почтенную фирму до полной гибели. Не берите ещё и этого греха на душу — сжальтесь над самим собою! Ведь было же время, когда и вы, Кнут Торсен, пользовались общим уважением. Постарайтесь возвратить себе это уважение — и прощайте!..

И Реймар удалился, оставив датчанина в сильном волнении и в тяжкой борьбе с самим собою.

XXXI

Настойчивый друг

В определённое договором время приморские города выпустили из своих гаваней суда, снаряженные к плаванию и к военным потребностям, и флоты их покрыли собою всё море на север и юг от Норезунда, сбираясь на великую борьбу с соединёнными силами Дании и Норвегии.

Войну начали вестерлинги, набросившись со страшной яростью на южные берега Норвегии, где они стали огнём и мечом опустошать города Г анона, сожгли дотла около двухсот деревень и увели в плен все неприятельские корабли.

Перепуганный король стал молить о перемирии, которое ему тотчас и было дано, так как он добровольно отказался от всяких притязаний на шведскую корону и признал шведским королём Альберта Мекленбургского.

Такими же успехами и победами могли похвалиться и остерлинги, которые начали войну с нападения на Данию. Их военный флот не только опустошил часть датского побережья, но и захватил врасплох копенгагенский замок и самую столицу ограбил дочиста. На юге Дании ганзейцы овладели Никьобингом, крепким городом на острове Фальстер, а на севере — Эльсинором, ключом Норезунда. В то же время и новый шведский король, ревностный союзник ганзейцев, помог им в окончательном завоевании Шонена, где победители были с распростёртыми объятиями приняты немецкими общинами. Не дремала и ютландская знать: соединившись с голштинцами, они захватили весь запад Дании. Из всех датских твердынь держалась только крепость Гельсингборг, как последний оплот некогда славного могущества аттердага.

Немногих недель было достаточно для ганзейцев, чтобы одержать такую полную победу, которая превосходила все самые смелые их надежды, так как они оказались теперь полными хозяевами Норезунда и важнейших пунктов на полуострове Шонен, то есть таких владений, которые были всего важнее для их промыслов и торговли на севере.

Все известия об этих блестящих успехах любечане принимали радостно, но избегали всякого торжества и всякой похвальбы. Проученные тяжёлыми ударами судьбы, они научились быть скромными и были особенно довольны тем, что, несмотря на войну, торговля их не только не ослабевала, но вследствие известий о победах всё более и более расширялась и возрастала.

Этот благоприятный оборот дел отозвался и на почтенном, старинном торговом доме «Госвин Стеен и сын», который не только не оказался несостоятельным (как говорили о нём какие-то неблагонамеренные люди), но продолжал процветать и пользоваться прежним почётом.

Распространитель ложной вести о банкротстве этой почтенной фирмы приобрёл себе непримиримых врагов в тех именно людях, которые слишком поспешили ему поверить. Беера все стали считать лжецом, и был даже такой слух, что бюргмейстер Варендорп по возвращении из похода думает поднять в совете вопрос об отстранении Беера от его служебных обязанностей.

Но слухи о банкротстве фирмы, однако ж, нимало не повредили Госвину Стеену. Владельцы богатейших торговых домов, в былое время относившиеся к нему весьма холодно, теперь изо всех сил, наперебой, старались выказать ему своё почтение. Его чуть было не забытое имя разом приобрело очень большое значение, и как совет, так и всё бюргерство обратились к нему с неотступными просьбами, чтобы он в отсутствие Варендорпа принял на себя председательство на общих заседаниях совета.

Теперь, когда Госвин Стеен выходил из своего дома, то он часто искоса поглядывал на полустёртую надпись у входной двери, гласившую: «Жив ещё старый Бог!» И он, читая её, уже не усмехался желчно и злобно, напротив, его губы тихо и спокойно шептали это древнее изречение, как бы стараясь закрепить его в памяти.

И действительно, он имел полное основание за многое и многое благодарить Бога, и мрачное настроение его, видимо, стало несколько смягчаться и рассеиваться, к великой радости его жены и дочери. Его взор опять несколько просветлел, изредка на его устах стала даже появляться улыбка. Но и взор, и улыбка его выражали ту же неопределённую тоску. Фрау Мехтильда отлично понимала, что его сердце ещё не вполне исцелилось, что в нём ещё есть незажившая, наболевшая рана.

И вот опять как-то раз солнце весело светило в конторе Госвина Стеена, но на этот раз оно не стесняло его, не докучало ему, он охотно видел около себя лучи света, после того как он так долго бродил среди неприветной ночи своего глубокого душевного недуга.

И вот вошёл в контору старик Даниэль, чтобы возвестить о приходе человека, имя которого вдруг заставило старого купца нахмуриться.

Молча дал он знак слуге, чтобы тот попросил к нему гостя, и вскоре после того Тидеман фон Лимберг вошёл в контору.

Он по-приятельски кивнул головою хозяину дома и сказал громко:

— Прихожу поздравить вас, старый друг.

— С чем же это? — спросил Госвин Стеен, довольно холодно отвечая на его поклон.

— Как с чем? Когда я здесь был последний раз, дела вашей фирмы были не блестящи; вы были этим крайне озабочены и даже близки к отчаянию. А ведь теперь, как кажется, вы благополучно избежали той пропасти, которая вас так пугала.

— Да, благодарение Богу! — отвечал Стеен. — Он послал мне в помощь добрых, сострадательных людей, которые спасли меня от гибели.

— Вот видите, — продолжал Тидеман, не обращая внимания на лёгкий укор, заключавшийся в словах Стеена, — это ясно доказывает, что не надо спешить отчаиваться. Кто же это вам помог?

— Я не спрашивал об именах... — резко отвечал Стеен.

— Это, пожалуй, даже и очень умно с вашей стороны, потому что иначе вы, может быть, даже и не приняли бы помощи.

— Что вы этим хотите сказать?

— Да так, ведь у каждого свои взгляды.

— В данном случае ваши — ошибочны! — с досадою воскликнул Стеен.

Тидеман пожал плечами и усмехнулся; помолчав немного, он продолжал:

— Я узнал, что вы теперь — председатель совета, и это тоже очень меня радует; это должно придавать вам много энергии. Ну, что же? Как? Теперь вы чувствуете себя вполне счастливым?

И он как-то особенно проницательно посмотрел ему в глаза.

— Вы показали себя по отношению ко мне не настолько хорошим приятелем, чтобы у меня была охота отвечать вам на этот вопрос! — возразил Тидеману Госвин Стеен.

— Да мне ваш ответ и не нужен! — мягко заметил Тидеман. — Выражение вашего лица и ваших глаз объясняет мне всё лучше всяких слов.

Хозяин дома нахмурился.

— Да, да, — продолжал настаивать Тидеман, — вы только тогда могли бы быть теперь счастливы, если бы к вам вернулся ваш Реймар!

Госвин Стеен топнул ногою.

— Не гневайтесь, старый друг, — продолжал Тидеман, касаясь рукою руки Стеена, — ведь этим вы мне ничего не докажете, потому что всё, происходящее там (и он при этом указал на сердце), отражается и на лице, а я на вашем лице читаю ясно вопль вашего сердца, которое говорит вам: «О, если бы я мог ещё раз прижать Реймара к моему сердцу! Какой бы я был счастливый человек!»

Госвин Стеен отвернулся в сторону.

— Зачем отвращаете вы от меня ваши взоры, старый друг? — допрашивал Тидеман Стеена (и у него самого голос дрожал!). — Да, я уверен, что у вас до тех пор камень будет лежать на сердце, пока он опять к вам не вернётся.

Госвин Стеен поднялся с своего места.

— Скажите, пожалуйста, — воскликнул он гневно, — вы, должно быть, пришли ко мне, чтобы надо мною издеваться?!

— Видит Бог, что мне это и в голову не приходило! Это могло бы случиться лишь тогда, если бы я вас не любил и не считал бы себя вашим другом...

— Вы все толкуете мне о своей дружбе, — перебил гостя хозяин, — но вы мне не доказали её на деле.

Гость отвечал только грустной улыбкою. Затем, немного помолчав, спросил:

— А вы ничего не знаете о Реймаре?

— Нет, — отвечал он, тревожно поглядывая на гостя, и тотчас добавил: — Вы ко мне приходите точно филин — предвестник бед и несчастий! Говорите, если вам что-нибудь о нём известно!

— Даю вам слово, что ничего не знаю о нём, не знаю даже, где он в настоящее время находится. Я, напротив, думал от вас что-нибудь узнать и должен сознаться, что я несколько тревожусь насчёт Реймара.

Сильное беспокойство отразилось на лице Стеена...

— Прошло уж довольно много времени, — продолжал Тидеман, — с тех пор, как я получил от него последнее известие из Копенгагена. О мужественном подвиге освобождения пленных узнал я позже, и не от него. Надеюсь, что он сам не попался в руки врагов, но решительно не могу себе уяснить его слишком продолжительного молчания.

— Нет, он избегнул плена, — отвечал Стеен, — и остался на свободе.

— Откуда вы это знаете? — поспешно спросил Тидеман.

— От одного из возвратившихся сюда пленников. Я, впрочем, знаю это через Даниэля, так как я не допустил этого человека до свидания со мною.

— Как! Он принёс вам известие о том, что сын ваш жив, — воскликнул Тидеман, — а вы даже и принять его не захотели?

— Дело требует некоторого пояснения, — сказал Стеен. — Возвратившийся из плена принадлежал прежде к числу моих служащих. Я оказывал ему большое доверие, и он это доверие нарушил самым недостойным образом.

— Если вы хотите оказать мне действительную услугу, — сказал Тидеман, — то прикажите позвать этого человека, я хотел бы из его собственных уст услышать то, что ему известно о Реймаре.

Стеен выразил неудовольствие, однако же призвал Даниэля и приказал ему немедленно отыскать и позвать к нему Ганнеке.

XXXII

Правда и кривда

Прошло немало времени, пока Даниэлю удалось отыскать Ганнеке.

Рыбак был крайне удивлён, узнав, что его так спешно зовёт к себе его старый хозяин, к которому он несколько раз приходил и каждый раз не бывал допущен. Но он по-прежнему был к нему привязан, а потому и весьма охотно последовал за стариком Даниэлем и, наконец, явился в контору.

Госвин Стеен встретил его довольно сурово.

— Я призвал вас только затем, — сказал он, — чтобы вы могли этому господину передать, что поручал вам мой сын в ту ночь, когда освободил вас из плена.

Ганнеке удовлетворил его желание, но при этом очень печально посмотрел на своего хозяина.

— Не знали ли вы, — спросил Тидеман, — об этом Торсене? Был ли он в ту пору в Копенгагене?

— Да, он был там, — подтвердил Ганнеке, — я это узнал от моего шурина Шредера, который был с нами на одном корабле. Он же сказал мне, что господин Реймар не застал датчанина дома, так как тот был предупреждён о его приходе шпионом Нильсом. Господин Реймар даже опасался, что Торсен опять от него улизнёт, а потому и сторожил его в ту ночь в гавани.

— Легко может быть, — сказал Тидеман Госвину Стеену, — что Реймар погнался за этим негодяем по горячему следу, а потому и не имеет возможности дать о себе знать. Во всяком случае, спасибо вам за ваше сообщение, — добавил Тидеман, обращаясь к Ганнеке и суя ему в руку золотой.

— Сударь, я бы от вас этого не принял, — сказал чистосердечно рыбак, — если бы уж дома-то у меня не было большой нужды. Ведь вот: и сын, и я — мы оба бьёмся, ищем работу и никак сыскать не можем. Перебиваемся кое-как, а постоянного дела всё нет как нет. Очень это чудно, а кажется, как будто все любекские хозяева к нам относятся с недоверием.

— Верно, у них на это есть свои причины, — отозвался Госвин Стеен, равнодушно слушавший разговор.

— Изволите говорить: «есть причины»? Да разве же я или мой Ян не всегда служили вам верой и правдой? Знаю, вы Яна потому от себя так вдруг отпустили, что вам на него секретарь Беер что-то наговорил!

— Ну, а разве же то, что сообщил мне Беер, было несправедливо? — горячо обратился к нему Госвин.

— То есть как вам сказать, и справедливо, и нет, смотря потому, как на это взглянете.

— Вполне справедливо, потому что вы не сумели удержать языка за зубами!

— Я?! — с изумлением спросил Ганнеке. — Помилуйте, г-н Стеен, да я об этой самой истории-то только тогда и узнал, когда из плена вернулся!

— Как! — гневно вскричал Стеен. — Так вы хотите отрицать, что вы об этом знали от меня самого, потому что я вам доверился? И знали прежде, нежели отправились в поход против аттердага?

— Ей-же-ей, г-н Стеен, — отвечал Ганнеке, совершенно сбитый с толку, — я как есть об этом ничего не знал! Так неужели же это у них ещё с тех пор повелось? Да ведь тогда Ян ещё почти не знал фрейлейн Елисаветы?

— Чего вы там путаете имена, которые вовсе не относятся к делу! — крикнул Госвин Стеен.

— Как не относятся к делу! Ведь вы же потому рассчитали Яна, что он хвастал, будто женится на Елисавете; но это всё секретарь, поверьте, выдумал, и ничего подобного нет. Хоть Яну девушка и точно нравится, но до свадьбы — помилуйте! — далеко, а он бы даже очень спокойно мог у вас оставаться на службе.

Стеен решительно ничего не мог понять в том, что говорил ему Ганнеке. Тогда он решил разом разрубить гордиев узел и сказал:

— Я отпустил вашего сына потому, что он разболтал всем ту тайну, которую я вам когда-то доверил, призвав вас в свидетели при подписании одного долгового обязательства!

Ганнеке не мог в себя прийти от изумления.

— Ян мог это разболтать?! — воскликнул он. — Господи, да откуда же он это узнал?

— Откуда, как не от вас? — строго заметил хозяин.

— Добрый господин Стеен! — взмолился Ганнеке со слезами на глазах. — Разрази меня Бог на этом месте, если я хоть когда-нибудь кому бы то ни было сказал об этом хоть слово! Ваше доверие было для меня таким сокровищем, которое я хранил глубоко в сердце своём, и даже Марике об этом ни полслова не сказал... А уж это не шутка!

Слова честного рыбака носили на себе такой отпечаток истины, что Стеен не мог в них усомниться.

— Ну, так, значит, секретарь мне вас оклеветал! — прямо сказал он рыбаку и тотчас подробно сообщил ему обо всех плутнях секретаря. Ганнеке от изумления всплеснул руками.

— Ведь вот надо же! Ведь этакий негодяй! — воскликнул Ганнеке. — Право, такого человека стоит живого за ноги повесить! Так вот из-за чего был вами прогнан мой бедный Ян, вот из-за чего вы и меня к себе на глаза не пускали! А этот негодяй ещё везде болтал, будто бы мой сын хвастал, что на Елисавете женится! Нет уж... нет уж!.. — И он искал подходящего слова, и не мог его найти, и продолжал всё понижать голос, почти до рыданий: — Я человек бедный, г-н Стеен, но я горжусь своей честностью и своей прямотой, и Ян у меня, ни дать ни взять, такой же, как я и как жена моя, и хоть у нас ничего за душой нет, однако же мы бьёмся и пробиваемся в жизни честным путём, а вот этакий негодяй секретарь осмеливается нас чернить!.. И хоть я не буян какой-нибудь, но я готов отодрать его, и драть его до тех пор, пока... Нет! Подумайте, каков негодяй!

И Стеену, и Тидеману было очень нелегко успокоить бедного Ганнеке, который несколько раз принимался причитать и плакать, наконец, не слушая никаких уговоров, стремглав выбежал из конторы и пустился бежать к ратуше, чтобы тотчас же привлечь Беера к ответственности.

Но Беер был в это время у Детмаров и должен был выдерживать в тот вечер не совсем приятный разговор, так как супруг не сходился во мнении с супругою, которая всё старалась оправдать секретаря в тех небылицах, которые он возвёл на Яна.

Елисавета, как оказывается, воспользовалась первым удобным случаем, чтобы очень горячо высказать в глаза клеветнику горькую правду.

Он состроил очень кислую рожу, но стал говорить себе в оправдание какие-то весьма сладкие и жалкие слова.

— Э-э, помилуйте, да если бы мы все из-за каждого слова, сказанного невпопад или даже на ветер, на основании слухов, должны были нести на себе ответственность, так ведь это, пожалуй, и жизнь не мила бы нам стала.

— Это всё так, г-н секретарь, — стал выговаривать мейстер Детмар, несмотря на красноречивые взгляды своей супруги, — но дело в том, что уж вы слишком много лишнего говорите о добрых людях...

— Друг мой! — вступилась фрау Детмар в виде напоминания мужу.

— И лучшим доказательством моих слов, — продолжал мейстер Детмар, ничем не смущаясь, — должно служить то, что и сам г-н бюргмейстер порядочно наказал вас за вашу излишнюю болтливость...

— Детмар! — попыталась было ещё раз вступиться супруга.

— Ну, что там стесняться! Правда всегда правда, а клевета — позорное дело, и я признаюсь господину секретарю, что я потерял к нему всякое уважение с тех пор, как он решился набросить такую неблаговидную тень на старую и почтенную фирму «Госвин Стеен и сын»...

— Да полно же, в самом деле, — перебила Детмара его супруга, — ты забываешь о том уважении, которое следует питать к гостю...

— Ну да! Ещё вопрос в том, каков этот гость, — проворчал про себя мейстер.

— Я бы легко мог доказать вам, дорогой мой друг, — с улыбочкой отвечал секретарь, хотя лицо его во время всей речи Детмара становилось всё бледнее и бледнее, — ясно мог бы доказать вам, что вы ко мне очень несправедливы, что я заявил вам о фирме «Госвин Стеен и сын» сущую правду. И если я действительно получил выговор от моего начальника, то исключительно за то, что нарушил служебную тайну. Это, конечно, было с моей стороны неразумно; но ведь я же, доверяя эту тайну вам, предполагал, что вы никому её не выдадите, а потому только вам одному решился сообщить её.

Этот неожиданный поворот вынудил мейстера Детмара замолчать.

— Вот это тебе поделом, — заметила супруга. — Что правда, то правда.

— Ну, да мы всё это оставим, — вкрадчиво сказал секретарь, — ведь все мы люди, «человеки, а не ангелы», а потому и должны обоюдно прощать друг другу.

— Истинно так, г-н Беер! — подтвердила фрау Детмар, тронутая христианской моралью лицемера.

— А потому не лучше ли будет нам обратиться к более приятным предметам? — продолжал Беер с сладенькой улыбочкой. — Военные корабли ганзейских городов скоро вернутся из своего победоносного похода, и улицы Любека облекутся в свою праздничную одежду. Недурно было бы, знаете ли, если бы колокола нашей Мариинской церкви в ту пору стали звонить не только по поводу торжества заключения мира, но и по поводу некоего другого празднества?..

Он приумолк в ожидании ответа.

Мейстер Детмар, однако же, весьма равнодушно посматривал в потолок, а Елисавета быстро вскочила со своего места и выбежала из комнаты.

— По-моему, это было бы прекрасно — заметила фрау Детмар. — А ты как об этом думаешь, мой друг?

Мейстер Детмар обратился к гостю и спросил:

— А вас, должно быть, уволят тотчас после заключения мира?

Вопрос, очевидно, очень смутил секретаря.

— Так вот, видите ли, — преспокойно продолжал Детмар, — нам обо всём об этом следует потолковать заранее. С тем ничтожным содержанием, какое получает отчисленный со службы секретарь, далеко не уедешь. Да и на те две тысячи марок, которые при жизни нашей будет получать Елисавета, тоже настоящего гнезда не совьёшь. Так вот, господин секретарь, как вы предполагаете насчёт презренного металла?

— Ах, как ты это неделикатно всё повернул, друг мой! — заметила ему супруга.

— Я, матушка, так говорю, как должен говорить честный отец семейства, не желающий ставить дочь свою в стеснённое положение. А потому я и полагал, что если у господина секретаря нет собственного хорошего состояния, то и женитьба его состояться не может.

Из всей этой речи одно было ясно секретарю, что мейстер Детмар, очевидно, весьма желал его брак расстроить... Он был твёрдо уверен в том, что этим требованием отдалит от дочери неприятного ей жениха. Тем неприятнее было отцу услышать, когда секретарь ответил ему:

— По счастью, я имею возможность удовлетворить ваше желание; я обладаю достаточным состоянием, которое даёт мне возможность завести домик не хуже других и прожить безбедно даже и в том случае, если бы у меня было отнято моё секретарское жалованье.

Мейстер Детмар едва мог подавить в себе досаду, однако же добавил:

— Нынче, знаете ли, такие времена, что приходится быть со всеми осторожным; а потому я желал бы сначала собственными глазами видеть, что у вас есть, и тогда уже окончательно дать своё согласие на брак дочери.

— Извольте, — сказал секретарь, — я и на это согласен. Сегодня же отпрошусь в отпуск у г-на Стеена, как исправляющего должность бюргмейстера, так как всё, что я имею, хранится у меня не здесь.

— Хорошо, так и поступайте, — отвечал мейстер Детмар, которому слова секретаря не внушали особого доверия. На том он и распрощался с будущим зятем.

ХХХIII

В западне

Но мудрёно было сказать — удастся ли этим путём мейстеру Детмару отделаться от неприятного ему претендента? Секретарь действительно взял краткосрочный отпуск, ссылаясь на то, что ему нужно было побывать в Фальстербо. Госвин Стеен разрешил ему отпуск, но при этом не упустил случая поставить ему на вид его клеветнические проделки по отношению к Яну и Ганнеке. Беер старался всеми способами себя извинить и оправдать, но при этом путался в таких противоречиях, что Стеен пришёл к несомненному убеждению: «Этот плут должен был знать о существовании документа в книге!» Однако же он скрыл это подозрение в душе своей, и Беер, воображая себе, что старый купец поверил его оправданиям, направился к гавани.

Там кипела такая деятельность, такое оживление, каких и прежде не видано было. Сверх множества купеческих судов, которые беспрестанно приходили и уходили, туда прибывали почти ежедневно различные суда, захваченные ганзейцами у неприятеля. Они прибывали не только с богатой добычей, но и с множеством пленных. Сверх всего этого, готовилось к отплытию множество рыболовных судов, спешивших к шоненским берегам на лов сельдей, так как сношения с Шоненом были снова восстановлены и новый шведский король Альбрехт щедрой рукой подтвердил и даже расширил для своих союзников-ганзейцев все их привилегии, которые были так недобросовестно нарушены хищническими захватами аттердага. Могущество Дании было не только там, но и всюду поколеблено, и оставалось только вопросом времени, когда удастся ганзейцам пожать плоды своих побед, заключив прочный и выгодный для них мир.

Большие и малые суда почти ежечасно отбывали на Шонен; на одном из этих судов отправился туда секретарь Беер, а на другом отплыли наши приятели — Ганнеке и Ян. Оба отправлялись на Шонен, вновь принятые на службу фирмою «Госвин Стеен и сын», щедро награждённые хозяином и поставленные в очень выгодное положение на время шоненской сельдяной ярмарки, которая в нынешнем году, впервые после значительного перерыва, должна была открыться в обычное время и обещала быть необычайно оживлённой. При этом Ганнеке и Яну дано было хозяином и тайное поручение — зорко наблюдать за секретарём и неотступно следить за каждым его шагом.

При помощи шурина Шрёдера, который опять занял на Шонене своё прежнее положение, они, все трое, принялись за самое точное выполнение данного им тайного поручения. Днём следил за Беером береговой сторож, а ночью — отец и сын Ганнеке, между тем как почтенный секретарь даже и не подозревал о назначении за ним такого бдительного дозора.

Чудесный июльский вечер, удивительно тёплый и тихий, опустился над Шоненом. По ту сторону замка Фальстербо простирался обширный лес, манивший в прохладу своей тёмной зелени, которая очень красиво перемежалась большими серыми валунами, поросшими вековым мхом. Под тенью этого леса, в стороне от шума и движения, оживлявшего Шонен во время ярмарки, приютился какой-то одинокий и невзрачный домик. Туда, под покровом вечерней мглы, и направился секретарь Беер. Около изгороди, окружавшей дом, его уже ожидала какая-то женская фигура, и, когда он тихонько шепнул ей на ухо своё имя, она сказала:

— Отец приехал. Ступайте в горницу.

Беер последовал её указаниям. Несколько мгновений спустя он был уже в горнице и беседовал с Нильсом.

— Вы уж лучше и не оглядывайте моего здешнего помещения, — сказал шпион Бееру, который с некоторым любопытством оглядывал голые стены комнаты. — Здесь всюду такая бедность, что мне, право, даже совестно вас так принимать. Но мне только и осталось, что скрыться сюда, потому что ваши земляки всюду гнались за мною по пятам. Они заставили меня бежать и с Зеландии, и я только каким-то чудом спасся от плена.

— Ну, а что же аттердаг? — спросил секретарь. — Разве у вас нет никаких о нём известий?

— Сколько мне известно, он из Пруссии отправился в Прагу, — мрачно отвечал Нильс. — Император Карл вернулся туда из Италии, и Вольдемар возлагает надежды на его помощь именно теперь.

Секретарь пожал плечами и взглянул на Христину, дочь Нильса, которая склонилась в стороне над ткацким станком.

— Ну, а Торсен? — спросил Беер после некоторого молчания.

— С той самой ночи, когда он так необъяснимо исчез, я о нём и не слыхивал.

— Это весьма неприятно слышать, — отвечал Беер, — потому что мне необходимы обещанные деньги.

Нильс в ответ на это только плечами пожал.

— Надо же что-нибудь предпринять, — продолжал секретарь с досадой, — благодаря тем любезностям, которые я вам оказывал, я, кажется, должен буду лишиться моей должности.

— А что? Разве премудрый любекский городской совет, наконец, добрался и до вашей проделки?

— Не то чтобы добрался, а так, имеет в отношении меня некоторые подозрения, — отозвался Беер, придавая чертам лица своего выражение весьма хмурое и суровое.

— Да, да! Так-то вот и всё на свете! — заметил мимоходом Нильс. — Ведь если бы, например, всё исполнилось по моему желанию, то я бы теперь был просто богачом. И ведь сколько я рисковал, а вот приходится и мне себя стеснять, как и всем другим.

Глаза Беера загорелись ненавистью.

— Если вы полагаете, — начал он слегка дрожащим голосом, — что вам будет легко от меня отделаться, то могу вас заверить, что вы очень ошибаетесь. Когда вы тогда приехали во время майского праздника в Любек и по поручению вашего сотоварища Торсена предложили мне известный вам документ выкрасть из книги и уничтожить, то...

— То я, — перебил его Нильс, — вручил вам двести марок...

— И обязались, — продолжал Беер, повышая голос, — выдать мне ещё три тысячи марок, когда дело будет сделано. Я сдержал своё обещание и, для того чтобы отвести от себя всякое подозрение, уничтожил ещё и другой документ, не имевший в данном случае никакого значения. Этим-то и ввёл я своего начальника в заблуждение. Одним словом, я всё сделал, что мне представлялось полезным для Торсена, а потому прошу и вас, наконец, сдержать ваше слово, потому что мне теперь существенно необходима эта сумма, заслуженная мною немалым трудом.

Нильс протянул ему руку с грубым хохотом.

— Вот, — сказал он, — возьмите нож да взрежьте мне кожу, так авось из-за неё посыплются три тысячи марок!

— Да вы что же это! Смеяться, что ли, надо мной затеяли? — вскричал Беер.

— А я так думаю, что это вы надо мною вздумали смеяться, — возразил Нильс, — потому что вы, кажется, считаете меня колдуном. Что же я-то могу сделать, коли этот Торсен исчез бесследно!

— Вы поручились за него!

— Ха-ха-ха! — продолжал смеяться Нильс. — Вон спросите-ка вы у Христины, куда я подевал свои сокровища! Я же вам не в шутку говорю, что иногда в доме корки хлеба нет. Собачья жизнь — да и только! Ведь с тех пор, как аттердаг уехал из Копенгагена, я не получаю от него ни шиллинга. Если мне не будет в скором времени оказана хоть какая-нибудь помощь, то мне просто с голоду придётся с дочкой помирать, а вы вздумали в этакую-то пору требовать у меня тысячной уплаты!

Бееру всё ещё не верилось, чтобы Нильс мог говорить правду, а потому он и решился на последнее средство и сказал:

— Вы окружены теперь врагами, которые отлично знакомы со всеми вашими увёртками и плутнями. Мне стоит сказать слово, вы будете схвачены. И вы, я полагаю, сами понимаете, что может вас ожидать в подобном случае?

— Полагаю, что меня ожидает то же, что и вас! — совершенно спокойно отвечал Нильс. — Ведь если совет узнает, что вы выкрали из книги документы, то, я полагаю, вас не похвалят!

— Так проваливай же ты к дьяволу, негодяй! — закричал Беер, бросаясь на шпиона с обнажённым мечом.

В то самое мгновение, когда Христина бросилась на помощь отцу своему, дверь распахнулась и в комнату разом ворвались Ганнеке, Ян и ещё несколько рыбаков.

— Хватайте вора-секретаря! — кричал Ганнеке во всё горло.

Быстро обернувшись к нападающим, Беер вздумал было от них отбиваться мечом и даже тяжело ранил одного из рыбаков в плечо. Но вид крови только привёл Ганнеке и его товарищей в ещё большую ярость, и несколько минут спустя Беер лежал уже на полу, крепко связанный по рукам и по ногам.

Нильс и дочь его, воспользовавшись общей суматохой, исчезли бесследно.

XXXIV

«Жив ещё старый Бог!»

Немаловажные вести пришли в Любек с Шонена. Все вдруг прослышали, что секретарь Беер, обвиняемый в весьма тяжких преступлениях, схвачен на Шонене и привезён в Любек скованный и под стражей. При этом выяснилось, как мало было у Беера в городе друзей. Каждый спешил, наперебой, заявить, что уже исстари питал к «этому Бееру» некоторое недоверие. Рассказывались про него и были, и небылицы, и все любечане пришли наконец к тому убеждению, что даже, мол, странно, как этакого негодяя могли так долго терпеть на службе.

Напротив того, к Яну и Ганнеке, недавним страдальцам, относились все с величайшей похвалой и ставили им в заслугу то, что они сорвали личину с наглого обманщика. Но особенно радовались мейстер Детмар и дочь его Елисавета, между тем как её мать ужасно досадовала на себя, что могла довериться такому недостойному плуту, как «этот секретарь Беер». Но, впрочем, фрау Детмар была такая честная и правдивая женщина, что она тотчас же осознала всю степень несправедливости, оказанной Яну, и постаралась её загладить: сама пошла к Марике и пригласила её, её мужа и сына к обеду в ближайшее воскресенье.

В то самое время, когда оба снова примирившиеся и сблизившиеся семейства весьма дружелюбно уселись за одним столом и предались воспоминаниям и рассказам о том, что так недавно всеми ими было пережито, по городу Любеку, направляясь к торговой площади, тянулась довольно курьёзная процессия, сопровождаемая криками и насмешками толпы. По улице двигалась кучка помощников палача, сопровождавшая секретаря Беера, посаженного верхом на осла, лицом к хвосту его... Его везли на площадь, чтобы привязать к позорному столбу, и бежавшая за ним толпа со свойственной ей жестокостью издевалась и глумилась беспощадно над бывшим «господином секретарём». На другой день предполагалось совершить публично смертную казнь. Но он избег её, наложив на себя руки: он удавился в тюрьме...

Елисавета затрепетала от ужаса, когда отец сообщил ей эту страшную новость. А мейстер Детмар глубокомысленно добавил:

— Так-то лучше и для него, и для всего города Любека, потому что чёрный помост и палач с помощниками не подходили бы к тем праздничным и торжественным дням, которые предстоят теперь нашему городу. Должно быть, теперь уж и до заключения мира недалеко, судя по тому, что наш бюргмейстер Варендорп вместе с другими выборными ганзейских городов заседает теперь на съезде в Штральзунде, где они совещаются относительно условий мира, предложенных им Датским государственным советом.

Эта новость не только в доме Детмаров, но и во всём городе вызвала живейшую радость. Этот съезд представлял уже много ручательств в пользу того, что заключён будет почётный мир и что следствием его будет увеличение и упрочение могущества Ганзы, для которой уже принесено было союзными городами так много жертв.

Датский рейхсмаршал фон Падебуск показал себя гораздо более разумным, нежели скитавшийся по европейским дворам король Вольдемар, который нигде не мог найти поддержки и помощи своему сокрушённому могуществу. Рейхсмаршал очень хорошо понял, что следовало как можно скорее заключить мир с ганзейцами, так как в противном случае и будущность, и самостоятельное существование Дании подвергались большой опасности. Он начал мало-помалу вести переговоры с победителями, а так как постепенно весь датский рейхсрат сошёлся с ним во взглядах на положение Дании, то он наконец и решился отправиться в Штральзунд в сопровождении архиепископа Лундского, датских епископов и баронов, заседавших в совете короля Вольдемара. И тяжело было этим гордым сановникам, представителям Дании, всегда попиравшей права Ганзы и с презрением относившейся к её интересам и преимуществам, тяжело было им теперь явиться в Штральзундскую ратушу, где заседали представители ганзейских городов, к которым приходилось обращаться с униженной просьбой о мире и обсуждать его очень тягостные для Дании условия.

Переговоры привели, однако же, к благоприятному результату, и заключён был мир, которым ганзейцы могли гордиться по праву. Дания не только предложила вознаградить Ганзу за весь тот ущерб, который был ей нанесён происками и произволом аттердага, но даже обязалась отныне защищать ганзейцев от всякого внешнего врага. Сверх того, союзные ганзейские города получали, на основании мирного договора, множество разных торговых привилегий в датских провинциях. Более выгодных условий мира невозможно было себе и представить. Победители могли смело радоваться своим лаврам, которые доставили им преобладание на всём Скандинавском полуострове, так как и король Ганон Норвежский должен был также подписать унизительный для себя мир с ганзейцами. Густав Ваза был прав, когда он впоследствии говаривал о Дании, Норвегии и Швеции, что эти три королевства Штральзундским миром подрядились служить Ганзе товарными складами.

И когда настал, после заключения этого мира, тот день, когда бюргмейстер Варендорп возвратился в Любек с победоносными войсками и экипажами ганзейских кораблей, для Любека, действительно, настало такое торжество, какого город ещё никогда не видывал. Праздники сменялись праздниками, дома обвешаны были коврами, флагами и гирляндами живых цветов и растений. Везде на улицах воздвигнуты были триумфальные арки, всё дышало радостью и весельем. Среди торжеств и веселий благородный Варендорп не забыл на городском кладбище скромную могилу Иоганна Виттенберга, своего предшественника и собрата: он возложил венок на надгробную плиту этого несчастного, так несправедливо искупившего смертью на эшафоте свои увлечения и ошибки.

На обратном пути с кладбища Варендорп остановился на Гольстенской улице, напротив дома с известным уже нам древним изречением около входной двери. Тихо поднялся он наверх по лестнице, сопровождаемый старым Даниэлем в покои фрау Мехтильды.

В старом доме Стеенов сегодня вообще что-то такое готовилось, и притом под покровом величайшей тайны. На лестнице и по коридорам слышно было движение взад и вперёд, всё о чём-то шептались и совещались, всюду мелькали знакомые нам лица, и на всех написано было какое-то волнение и сосредоточенная озабоченность.

Госвин Стеен в этот день был уже не в конторе своей, а в уютной комнатке верхнего этажа. Празднество и торжества последних дней сильно его утомили. Он от души был рад успехам ганзейцев, но на сердце его всё же было невесело, там всё ныла старая, незажившая рана, и он не мог спокойно видеть людей, наслаждавшихся семейным счастьем и согласием у своего домашнего очага. Он много думал теперь о прошедшем. Особенно живо представлялся в его памяти тот день, когда Мехтильда одарила его мальчиком, и он, счастливый отец, при виде этого ребёнка и смеялся, и плакал. Ему вспоминалось, как он впервые прижал малютку к своему отеческому сердцу и как оно тогда радостно билось. Вспомнились ему потом и всякие причуды подрастающего ребёнка, и он при этих воспоминаниях улыбался сквозь слёзы. А там и годы учения, в течение которых он частенько забегал к отцу в контору для решения какой-нибудь мудрёной задачи. И всё милее, всё прекраснее вырастал и развивался мальчик и стал юношей, с которым отец тесно сдружился, потому что гордился им, и говорил себе, что этот юноша будет со временем достойным его преемником и владельцем старой фирмы. И Госвин Стеен вспоминал, как он был счастлив этой любовью к сыну и как ежедневно и ежечасно благодарил Бога за то, что ему дан был такой сын. Тревожно следил он за тем, чтобы Реймар не знал никаких лишений, и каждое маленькое нездоровье ребёнка уже причиняло ему беспокойство. Добрые, честные глаза его сына были ему краше солнца, и кроткие лучи их проникали в самый тайник его души. Он с ужасом думал о том, что может потерять Реймара, и вот каждый вечер, отходя ко сну, и каждое утро, едва открыв глаза, он, становясь на молитву, обращался к Богу только с одной мольбой: «Боже, Царь небесный, сохрани мне сына!» И что же?..

Из-за юношеской необдуманности, за которую нельзя было даже привлечь Реймара ни к какой ответственности из-за того, что у него ещё не хватало воинской опытности, он вдруг порвал все связи с нежно любимым сыном и без жалости оттолкнул его от себя!

Где же была его отеческая любовь? О! Святая искра её всё ещё продолжала гореть в его сердце, хотя его уста и произносили брань и хулу в адрес сына. И эта искра не могла вполне потухнуть, потому что она была частицей вечной, непреходящей любви. И по временам она таким огнём жгла его сердце, что он способен был утолить сердечную боль только слезами...

А с улицы доносились крики весёлой толпы; эти люди могли радоваться наступлению счастливого времени, потому что все они снова свиделись теперь со своими родными и близкими, между тем как он — владелец старой и богатой фирмы, устоявший против всех бурь и невзгод, — сидел в своей комнате одинокий, грустно опустив голову на руки...

И вдруг кто-то постучал в его дверь, так нежно и тихо, словно не человек хотел войти в комнату, а мирный ангел. Госвин Стеен поспешил сказать «войдите», и в комнату вошла прекрасная девушка с такими добрыми, ласковыми глазами и такой чудной улыбкой, что старый купец невольно поднялся ей навстречу.

Она несмело подошла к нему, взяла его за руку и сказала:

— Я — дочь вашего старого друга Тидемана. Он, вероятно, не раз говорил вам о своей Росвинте?

Госвин Стеен поклонился — и глаз не мог оторвать от милого лица.

— Я приношу вам от него поклон, — продолжала Росвинта, — и вот должна передать вам этот листок.

Госвин взял листок из её рук. Это была деловая бумага с датской печатью. С величайшим изумлением он прочёл те немногие латинские строки документа, в которой значилось, что «уроженец города Копенгагена, некто Кнут Торсен, уступает фирме «Госвин Стеен и сын» в Любеке все находящиеся у него на складе в Лондоне товары, в уплату долга оной фирме, почему лорд-мэр города Лондона и просит для получения вышеозначенных товаров прислать доверенное и уполномоченное лицо».

Госвин Стеен мог только после прочтения документа вопросительно взглянуть на Росвинту.

— Как?! — сказал он наконец. — Неужели Кнут Торсен сам, по собственному почину и доброй воле решился на такую сделку?

— Он решился на неё после того, как на его совесть и сознание подействовал человек, которого я считаю лучшим из людей! — произнесла с необыкновенным воодушевлением Росвинта. — А вот вам и ещё два документа, которыми с чести и доброго имени этого человека стирается и последнее пятно!

И она передала Стеену признание Торсена в клевете на Реймара и заявление пирата Петера Скитте, скреплённое подписью новгородского посадника и старшин Немецкого двора в Новгороде; в этом заявлении вполне выяснился весь эпизод разграбления Бойской флотилии и доказывалась полная невиновность Реймара.

Тут уж Госвин Стеен едва мог дочитать это заявление до конца, потому что горячие слёзы туманили ему глаза... Наконец, с глухими рыданиями он опустился на стул, едва будучи в состоянии произнести:

— И я осмелился называть своего Реймара трусом, я заставил его так страшно страдать — о, Господи, я не стою этого сына; но умилосердись, Господи, не дай мне впасть в бездну отчаяния, возврати мне сына в мои объятия!

И он, говоря это, поднялся со своего места и поднял с мольбою руки к небу.

В эту минуту дверь, уже заранее несколько приотворенная, распахнулась настежь, и Реймар бросился в объятия отца!

Произошла сцена неописуемая... И отец, и сын кричали, и смеялись, и плакали одновременно, и обнимались, и называли друг друга нежнейшими именами... Два любящих сердца слились в одном потоке слов, восклицаний, радости и восторга!..

И мир воцарился в старом доме Госвина Стеена, и он засиял светом давно покинувшей его благодати.

XXXV

И порок наказан

Госвин Стеен всё ещё обнимал своего дорогого Реймара левой рукой, всё ещё не мог выпустить его из своих объятий, а правой пожимал протянутые к нему руки тех лиц, которые переступили порог его комнаты вслед за Реймаром. То были — счастливая мать и дочь, старый Даниэль, бюргмейстер Варендорп и старый, добрый Тидеман. Позади всех вошёл и Ганнеке, тоже обнявшись со своим Яном, как Госвин Стеен со своим, возвращённым ему сыном. И у всех на глазах видны были слёзы, а среди общего молчания время от времени слышались и сдерживаемые рыдания... Все понимали, как торжественна и радостна была переживаемая минута.

Когда, наконец, Госвин Стеен почувствовал себя в состоянии говорить, он обратился к Тидеману и сказал:

— Спасибо, старый друг! Этим всем я тебе обязан! Да вознаградит тебя за это Бог!

И оба старика обнялись крепко и радостно. А затем Тидеман сказал сухим, деловым тоном:

— Теперь я просил бы всех вас пожаловать вместе со мною в залу, где нам придётся присутствовать при обручении, если только, конечно, хозяин дома ничего не будет против этого иметь.

— При обручении? — тревожно переспросил Госвин Стеен.

Тидеман кивнул ему в ответ, а затем взял за руки Реймара и Росвинту, которые опустились на колени перед Госвином Стееном и просили благословить их.

Госвин Стеен положил им руки на головы и невольно проговорил:

— Видно, я для того только и обрёл своего сына, чтобы вновь и навсегда его утратить!

— Ничуть не бывало! — заметил весело Тидеман. — Если это вам будет угодно, то мы все станем жить вместе, не разлучаясь. Я учредил в Визби особое отделение своей торговой фирмы, которое при нынешнем повороте политических обстоятельств обещает принести большие выгоды. А потому не лучше ли будет нам соединить наши обе фирмы в одну общую? Тогда мы могли бы и поселиться в Любеке, и...

— И тогда не нужно было бы фирме Госвина Стеена возвращать вам те капиталы, которыми вы ссудили её в трудное время! — заметил Варендорп.

Можно себе представить изумление старого Госвина Стеена при этих словах бюргмейстера! Только тут сообразил он и понял вполне всё дивное благородство своего друга. В сильнейшем волнении он прижал руку Тидемана к своему сердцу и, подняв очи к небу, воскликнул:

— Молю Бога, чтобы Он даровал нам ещё хоть несколько лет невозмутимого счастья, дабы мы ещё раз могли пережить всю прелесть юности в наших детях! И Он, Всеблагий и Милосердый, услышит молитву мою!

— Он услышит и внемлет ей! — добавил Тидеман взволнованным голосом.

А фрау Мехтильда ласково наклонилась к уху своего супруга и шепнула ему:

— Ну, что же! Ведь «жив ещё старый-то Бог». Не так ли?

По странной игре случайностей, которую нередко допускает судьба, в тот самый день, когда эта трогательная сцена происходила в Любеке, в доме Госвина Стеена, иная, страшная, трагическая сцена разыгрывалась на Шонене, близ Фальстербо, в том лесу, который служил убежищем Нильсу.

Всеми оставленный и забытый, от всех вынужденный скрываться, Нильс вдруг, во время одной из своих вечерних прогулок, лицом к лицу столкнулся с Петером Скитте...

Прежний пират, обратившийся благодаря щедрости Реймара в мирного землевладельца, мог, конечно, с полной безопасностью появляться на Шонене. Прослышав о том, что его злейший враг, Нильс, скрывается где-то около Фальстербо, Петер Скитте не вытерпел и отправился выслеживать шпиона. Он не нуждался в тех деньгах, которых так коварно лишил его Нильс, он вовсе и не думал требовать от него обещанной ему награды — он просто не мог совладать с тою жаждою мести, которую питал в душе своей, он не мог примириться с мыслью о том, что Нильс, так ловко его обманувший, остался безнаказанным, что он живёт, существует!

Как только Нильс взглянул в лицо Петера Скитте, словно из земли выросшего перед ним, так он прочёл в его глазах свою смерть и гибель и пустился бежать... Скитте — за ним, неотступно, почти по пятам. Так добежали оба врага до края скалы, угрюмо нависшей над морем. Не видя людей, Нильс решился на последнюю, отчаянную борьбу и бросился на Петера Скитте. Они схватились, сплелись руками и ногами, слились в одну неразрывную массу, то изгибаясь, то колеблясь; они падали на землю, катались по ней в судорожных усилиях, напрягаясь и истощая последние силы, хрипя и проклиная друг друга. Так докатились они до края утёса... Ещё одно безнадёжное усилие, ещё один порыв и напряжение — страшный, раздирающий крик, нарушивший вечернюю тишь, раздался и замер!.. Два тела, неразрывно сплетённые судорожно замершими руками и ногами, грузно рухнули с утёса в воду, и несытая морская пучина прикрыла своими волнами влажную могилу двух непримиримых врагов...

Иная, лучшая доля постигла Кнута Торсена. Долгое вынужденное пребывание в обители «серых братьев», тяжкая болезнь, при которой он постоянно был окружён их уходом и нежными заботами, полная тишина и спокойствие, до тех пор недоступные его тревожному, беспокойному духу, — всё это сильно подействовало на ожесточённое, закоренелое сердце датчанина. Он вдруг со страхом стал думать о том, что ему опять придётся выйти из-под мирного крова и вновь окунуться в житейский омут!

Долго боролся он с самим собою и, наконец, пришёл к тому убеждению, что он может ещё найти себе утешение в полном раскаянии и в умиротворении своей совести. Он отказался от своего неправедно нажитого имущества, уплатил свой долг Госвину Стеену, чистосердечно раскаялся во всех своих дурных деяниях и молил настоятеля о том, чтобы он дозволил ему остаться в обители, наложив на него строгий обет. Выдержав тяжёлое испытание, Кнут Торсен был пострижен и со временем заслужил общее уважение братии, как один из усерднейших в среде её.

Само собою разумеется, что Ян вскоре после вышеописанных торжеств, происходивших в Любеке, был объявлен формальным женихом Елисаветы. Он теперь занимал хорошее место, стоял на хорошей дороге, но благоразумные родители всё же решили, что следует молодым людям подождать ещё два-три года, запастись житейской мудростью и поприкопить деньжонок...

Впрочем, и Ян, и Елисавета, и Марика, и Ганнеке отчасти предвкушали своё будущее счастье, присутствуя на великолепной, шумной и радостной свадьбе Реймара и Росвинты, на которую созван был чуть не весь Любек, где за вечерним блестящим пиршеством рекою лилось дорогое старое вино и тяжёлые серебряные кубки звонко чокались при звуках музыки, при общих криках, пожеланиях и поздравлениях.

Пили на этом пиршестве и за молодых, и за старых, пили за дружбу и согласие, пили за славу и процветание могущественного Ганзейского союза!

Да, могущественного в то время и долго ещё сохранявшего свою силу и значение, до того исторического момента, когда открытие Америки и морской путь в Индию совершенно видоизменили все пути и обороты всемирной торговли. Но, и отживши свой век, и распавшись окончательно, и утратив всякое значение, Ганзейский союз оставил по себе глубокий след в истории северноевропейской культуры, в истории общения народов и установления между ними правильных отношений. «Река времён», которая так безжалостно уносит «в пропасть забвения» так много всяких громких имён и дел, не стёрла и до сих пор со скрижалей истории воспоминания о мирной, полезной и плодотворной деятельности Ганзейского союза!

Адольф Глазер

САВОНАРОЛА

Культурноисторический очерк

ГЛАВА I

Заговор Пацци во Флоренции

Покатые холмы, окружающие Флоренцию по обеим сторонам реки Арно, с древнейших времён были покрыты более или менее значительными поселениями. С высоты открывался роскошный вид на богатый цветущий город, перерезанный течением реки, с красивыми изогнутыми мостами, прекрасным куполом собора и высокими башнями дворца Синьория. Кругом, на далёком пространстве, виднелись разбросанные виллы зажиточных людей, из которых одни жили здесь круглый год, а другие проводили только летние месяцы, со своими семьями. Эти мирные жилища представляли резкий контраст с укреплёнными замками, раскинутыми на высоте холмов, где всё указывало, что они были воздвигнуты с целью защиты от внешних врагов. Большая часть этих зданий, принадлежащих дворянству и знатным могущественным фамилиям города, была окружена рвами, над которыми были устроены крепкие подъёмные мосты. В каждом замке содержался более или менее многочисленный отряд вооружённых людей; когда он возвращался из разъезда, то сторож трубил в рог и подъёмный мост опускался; то же делалось и в тех случаях, когда господа возвращались с охоты со своей свитой или кто-либо из господ или гостей выезжал из замка. Высокий нижний этаж этих замков был сооружён из громадных квадратных камней и снабжён небольшими отверстиями, которые служили бойницами, что придавало им вид крепостей.

В начале средних веков, когда в Италии свирепствовала борьба партий, замки эти служили убежищем кондотьеров, которые во время войны нанимались к могущественным предводителям партий и исполняли свою роль сообразно обстоятельствам. Распри гвельфов и гибеллинов длились до бесконечности, несмотря на то что большинство действующих лиц давно забыло о настоящей причине их. В борьбе участвовало не только среднее сословие, но и низшие слои народа, хотя в городах главная роль принадлежала знатнейшим фамилиям, которые враждовали между собой.

Флоренция, носившая название «цветущего города» со времён римлян, преимущественно обязана была своим богатством самостоятельному развитию шёлкового производства. Торговые интересы были причиной её первых войн с соседними городами; войны эти закончились победой Флоренции и положили начало её будущему величию, так что она скоро заняла видное место среди значительных торговых пунктов Италии. Но Флоренция была отрезана от моря, что служило важным препятствием её торговле, которая вследствие этого находилась в зависимости от Пизы, имевшей свои гавани и флот. В то же время флорентийские владения граничили с Сиеной, Луккой, Пистоей и Ареццо; и во всех этих городах жили могущественные дворянские роды, которые пользовались безграничною властью.

Частные войны из-за личных и городских интересов получили твёрдую точку опоры, когда папа заявил притязания на наследство графини Матильды, завещавшей свои земли церкви, хотя они составляли императорское ленное владение. Император признал требования папы незаконными; из-за этого началась борьба за светскую власть папы, которая охватила большую половину Европы.

Часть дворянства приняла сторону императора, другая встала на сторону церкви; таким образом начались бесконечные войны, средоточением которых была Флоренция; при этом впервые возникли названия «гвельфы» и «гибеллины» для обозначения обеих партий.

В это дикое и беспокойное время, наряду с внутренними междоусобиями, Флоренция вела беспрерывные войны с соседями для открытия свободного торгового пути. В довершение общей неурядицы владельцы замков, расположенных за чертой города, нередко делали вылазки, нападения на мирных жителей небольших вилл и нарушали спокойствие целого города.

Естественно, что такие условия жизни должны были мало-помалу закалить мужество горожан. Нужда, эта лучшая учительница, заставила купцов и ремесленников взяться за оружие, чтобы в случае надобности быть наготове для защиты своего домашнего очага. Таким образом из класса богатых горожан понемногу образовался своего рода патрициат, который не только представлял собой крепкий оплот против притязаний дворянства, но скоро усвоил его привычки с той разницей, что отличался от последнего более утончёнными нравами и любовью к искусству. Этот новый патрициат благодаря своей энергии достиг такого могущества, что окончательно отстранил от городского управления представителей старинного дворянства.

Но так как знатные фамилии горожан преимущественно принадлежали партии гвельфов, а большая часть дворян стояла на стороне гиббелинов, то прежние распри продолжались, тем более что синьория — верховный городской совет — теперь состояла исключительно из членов партии гвельфов. Наконец, Сильвестро Медичи, один из богатейших флорентийских купцов, сгруппировал вокруг себя так называемых «недовольных», чтобы дать отпор непомерным притязаниям гвельфов. Вследствие этого простой народ, ремесленники и купцы с течением времени привыкли считать своей опорой торговый дом Медичи и относиться к главе его с безусловной преданностью.

Медичи, благодаря своей осмотрительности и энергии, сумели не только составить себе значительное состояние, но и заслужить расположение флорентийцев своей щедростью. В начале пятнадцатого столетия Джованни Медичи владел большими поместьями в окрестностях города, великолепным замком и несколькими виллами, в числе которых была знаменитая вилла Кареджи. Сын его, Козимо, не только наследовал его имущество, но и его громадное влияние на общественные дела.

В Козимо впервые проявилась та замечательная любовь к искусству, которая удержалась в этой фамилии в течение столетий. Естественно, что такой влиятельный человек, как Козимо, имел много врагов и могущественных противников; им удалось обвинить его в преступных сношениях с Франциском Сфорцей, тогдашним герцогом Миланским, и отправить его в ссылку. Но флорентийцы настояли на его возвращении и приняли с громкими изъявлениями радости, когда он на следующий год снова вернулся из ссылки в родной город.

Этот случай показал всю непрочность мира между большими торговыми домами. Каждая влиятельная фамилия патрициев, владевшая большими богатствами, стремилась захватить в свои руки бразды правления, чтобы распоряжаться более важными и доходными должностями, и это должно было неизбежно вести к ожесточённой вражде и кровопролитным войнам. Но в мирное время члены отдельных домов дружески общались между собой и нередко собирались вместе по случаю общественных празднеств. Равным образом браки между ними составляли обычное явление, так что они мало-помалу почти все породнились друг с другом. Но когда снова наступали распри, то никто не считал нужным щадить какие-либо чувства или обращать внимание на узы родства.

Более высокая степень интеллигентности, отличавшая членов фамилии Медичи, давала ей преимущество перед другими флорентийскими домами и в глазах граждан делала её более способной к управлению, нежели дворянство, которое преследовало исключительно свои личные себялюбивые цели. Так, например, Козимо Медичи, достигнув власти, употребил все усилия для восстановления мира, тем более что убедился личным опытом, что даже ввиду интересов его собственного дома ему выгоднее жить в дружбе с другими значительными фамилиями, нежели в вечной вражде. Ему удалось привлечь на свою сторону самого главного противника, богатого Бено Питти, и породниться с фамилией Пацци посредством брака своей внучки Бианки с Гуильельмо Пацци. После смерти Козимо сын его, Пиетро, наследовал все права и преимущества отца, но по своей бестактности далеко не пользовался таким народным расположением. Тем не менее всякий раз, когда Пиетро Медичи являлся в город из своей виллы Кареджи, его прибытие производило известную сенсацию. Неизлечимая болезнь лишала его свободы движения, поэтому слуги несли его на носилках; многочисленная и нарядная свита сопровождала его. Кроме дочери Бианки у Пиетро было двое взрослых сыновей, Лоренцо и Джулиано, получивших своё первоначальное воспитание под надзором деда, который особенно любил Лоренцо за его живой ум и склонность к изящным искусствам.

Пиетро Медичи всего чаще бывал у своей единственной дочери, которая жила с мужем в изящной вилле, окружённой садами и построенной на откосе холма, откуда открывался живописный вид на город и извилины реки Арно. Роскошные поля, обилие овощей, прекрасные фруктовые деревья и виноградники свидетельствовали о плодородии почвы и заботливости хозяина. Цветник перед домом представлял подобие рая в миниатюре; кроме дорогих тропических растений здесь была масса всевозможных цветов, которые приятно поражали глаз зрителя великолепием и богатством красок. Пиетро Медичи просиживал целые часы близ этого дома под тенистыми платанами, глядя на родной город, раскинувшийся в долине, и любуясь красотой дочери и играми её детей. В эти минуты полного блаженства он переносился мысленно в другой, волшебный мир, свободный от честолюбивых стремлений, зависти, борьбы и разрушения.

Пиетро Медичи только на несколько лет пережил своего отца. С его смертью народ перенёс свою преданность на его сыновей, или, вернее сказать, та часть народа, которая, признавая господство дома Медичи, считала естественным, чтобы управление республикой перешло в руки внуков великого Козимо. Но если многое прощалось Пиетро ввиду его слабого здоровья, то сыновья его не могли рассчитывать на подобную снисходительность и при своей молодости и неосмотрительности легко должны были навлечь на себя неудовольствие флорентийцев. Лоренцо и Джулиано, сыновья богатого торгового магната, воспитанные как принцы крови, обладали всеми внешними преимуществами, но до сих пор не успели проявить никаких личных достоинств, которые могли бы служить для народа верным залогом безопасной будущности.

Но Лоренцо, сознавая затруднительность своего положения, с первых же дней управления проявил осмотрительность, которой никто не ожидал от него. Он немедленно распорядился, чтобы друзья отца, и среди них Томмазо Содерини и Андреа Пацци, которые во время его болезни заведовали делами правления, остались при своих должностях. Этими и другими благоразумными мерами Лоренцо в короткое время настолько расположил к себе народ, что последний беспрекословно согласился признать обоих братьев Медичи наследниками власти отца и деда. Но старшие члены других знатных фамилий с негодованием отнеслись к этому событию и решили употребить все усилия, чтобы не допустить первенства молодых Медичи.

До сих пор ничто не нарушало счастливой семейной жизни Гуильельмо Пацци и Бианки Медичи. Красота Бианки носила тот задумчивый характер, который так часто встречается на юге; мягкий блеск её больших тёмных глаз гармонировал с кротким выражением благородного лица. Оба супруга почти безвыездно жили в своём богатом поместье, приносившем большой доход благодаря Гуильельмо Пацци, который с ранних лет чувствовал особенную склонность к сельскому хозяйству. Он постоянно делал различные полезные нововведения в обработке полей, улучшил породу скота и лошадей, развёл деревья, устроил водопроводы, так что каждый день приносил свои хлопоты и требовал от него усиленной физической и умственной работы. Бианка заведовала домашним хозяйством и по мере сил помогала своему мужу, насколько позволяли заботы о детях.

Жизнь супругов в течение всех шести лет не была омрачена ни малейшей тенью раздора. Гуильельмо Пацци всегда неохотно выезжал из дому и особенно избегал продолжительных отлучек. Тем не менее Бианка была очень удивлена, когда в одно воскресенье он объявил ей, что останется дома, хотя в этот день ему необходимо было присутствовать при торжественной обедне в соборе, где должны были собраться члены совета и представители знатнейших фамилий города.

Дело шло о вступлении в должность кардинала Риарио, недавно назначенного архиепископом во Флоренцию, который по этому случаю должен был служить обедню совместно с высшим духовенством города, после чего он намеревался дать роскошный пир, подобно тому как он делал это в других итальянских городах. Каждый осуждал светский блеск, который был расточаем на этих празднествах, но никто не хотел лишить себя удовольствия участвовать в них. Риарио был родственником папы Сикста IV, который возбудил против себя общее неудовольствие, потому что отдавал самые доходные церковные места своим ближайшим родственникам и наделял их богатыми поместьями. Так, например, он возвёл племянника Риарио, простого францисканского монаха, в звание кардинала святого престола и назначил патриархом константинопольским и архиепископом флорентийским. Двадцатишестилетний Риарио скоро освоился со своей новой ролью и в короткое время настолько прославился расточительностью и великолепием своего дома, что о нём заговорили не только в Риме, но и во всей Италии. После целого ряда блистательных пиров, данных им в своём римском дворце, Риарио отправился с многочисленной свитой во Флоренцию, чтобы вступить в свою должность архиепископа.

Риарио в это утро служил литургию, так что отсутствие Пацци, представителя одной из первых флорентийских фамилий, не могло пройти незамеченным. Сначала Бианка думала, что муж её забыл о предстоящем торжестве, и сочла своим долгом напомнить ему об этом; но, получив вторичный и ещё более решительный отказ, приняла это за доказательство его полнейшего равнодушия ко всему, что выходило за рамки тесного круга домашней жизни. Ввиду этого она стала настойчивее прежнего уговаривать его отправиться в собор.

— Я знаю, — сказала она, — что большинству наших господ не особенно приятно, что им придётся нести шлейф тщеславного Риарио при сегодняшнем празднестве. Вероятно, мои братья тяготятся этим более, чем кто-нибудь; но я убеждена, что они подавят свою гордость ввиду их общественного положения.

— Поверь, что не гордость удерживает меня! — возразил Гуильельмо Пацци. — Я даже не считаю особенной жертвой с моей стороны оказать такую ничтожную почесть новому архиепископу, несмотря на его нелепое тщеславие. Всё дело в том, что я не вижу в этом никакой надобности, так как никто не заметит моего отсутствия.

Хотя Бианка не имела повода сомневаться в правдивости этого объяснения, но она не удовлетворилась им.

— Я, напротив того, убеждена, — сказала она, — что при сегодняшнем торжестве твоё отсутствие неизбежно обратит на себя общее внимание.

— Ты ошибаешься, — возразил с раздражением Гуильельмо Пацци, — наша фамилия потеряла всякое значение! Твои братья твёрдо встали на ноги с тех пор, как смерть моего отца избавила их от опеки. Поэтому безразлично, будет ли один из Пацци в соборе или нет.

— Но там будет твой брат Франческо, который имеет банкирский дом в Риме и пользуется доверием папы, а равно и его племянника Риарио. Быть может, его присутствие будет способствовать прекращению давней вражды между твоей и моей фамилиями. Ты не был ни на одном из празднеств, которые устраивались по поводу приезда нового архиепископа, поэтому тебе неудобно пропустить сегодня литургию.

— Моя добрая, милая Бианка, — сказал Пацци, пожимая руку жене, — твоё кроткое сердце не в состоянии понять диких страстей, которые служат главной причиной наших вечных раздоров. Приезд моего брата во Флоренцию нисколько не радует меня... Не будем больше говорить об этом; Бог даст — нынешний день пройдёт так же благополучно, как и все предшествующие, и ничто не нарушит нашего тихого домашнего счастья!

Сердце Бианки сжалось при последних словах; неясное предчувствие чего-то недоброго овладело ею. Она сделала усилие, чтобы улыбнуться.

— Как ты серьёзно говоришь об этом! — сказала она и, взяв мужа за руку, подвела его к окну, выходившему в сад, из которого в туманной дали виднелась Флоренция, окружённая полями. .

— Посмотри, как хорош наш город при ярком сиянии весеннего солнца! Что навело тебя на эти печальные мысли? В последнее время я часто видела тебя грустным и задумчивым. Скажи мне, что с тобой? Быть может, брат мой Лоренцо опять затеял что-нибудь против твоих родных и честолюбие не даёт ему покоя? Неужели Флоренция будет вечно жертвой раздоров между лучшими и наиболее уважаемыми гражданами!

— Обратись с этими вопросами к твоему брату! — суров© ответил Пацци, но, видя, что Бианка молча склонила свою прекрасную головку, он нежно обнял её и поцеловал. — Жаль, что мы так рано лишились Пиетро Медичи и моего отца; при их жизни мир не был бы нарушен между обоими домами. Но где же наши дети? — добавил Пацци, чтобы переменить разговор. — Я ещё не видел их сегодня утром...

— Я сейчас приведу их, — ответила Бианка и поспешно вышла из комнаты.

Едва закрылась дверь, как мысли молодого супруга приняли ещё более печальное направление. Он думал о перевороте, который, по его соображениям, должен был изменить в ближайшем будущем судьбу его отечества.

Флорентийская республика с давних пор держалась особняком от других государств Италии и, поглощённая своими торговыми интересами, равнодушно относилась к тому, что делалось в остальной Европе и даже в её непосредственном соседстве. Между тем неаполитанский король Фердинанд преследовал свои честолюбивые цели; папа Сикст IV беспрепятственно обогащал свою семью всеми доступными для него средствами; венецианцы вели свои бесконечные войны с турками; в Генуе свирепствовали народные смуты.

Если флорентийцы вообще интересовались чем-либо, кроме своей торговли, то разве только личными отношениями представителей знатных домов, или, вернее сказать, одной фамилией — Медичи. После смерти Андреа Пацци честолюбие Лоренцо Медичи не встречало никаких преград, потому что престарелый Томмазо Содерини слишком ценил восприимчивый ум талантливого юноши, чтобы мешать его планам. Лоренцо во время своего пребывания в Риме сблизился с семьёй Орсини и обручился с молодой девушкой из этого дома, чем нажил себе новых врагов во Флоренции, так как всем была известна непомерная гордость римского дворянства. Оба Медичи были убеждены, что господство во Флоренции принадлежит им по праву наследства, при этом все заметили, что со времени обручения с Кларой Орсини Лоренцо начал самовластно распоряжаться доходами города, не отдавая никому отчёта. Из-за этого происходили неурядицы, потому что никто не знал в точности, где оканчивались интересы торгового дома Медичи и где они приходили в столкновение с городскими. Козимо и Пиетро Медичи были опытные деловые люди, между тем как Лоренцо и Джулиано, воспитанные в других условиях, были мало знакомы с торговлей; в их распоряжениях постоянно встречались погрешности, которые кончались для них большими потерями. В этих случаях они нередко прибегали к помощи городских денег. Дом Медичи преимущественно вёл дела с Нидерландами; однажды Лоренцо взял сто тысяч флоринов из городской кассы для отсылки в Брюгге, чтобы спасти от банкротства банкирскую контору, учреждённую им в этом городе. Таким образом Медичи, вероятно, дошли бы до полного разорения, если бы общественные суммы не применялись в их пользу. Тем не менее у них всё ещё было много приверженцев среди членов знатных фамилий, которые поддерживали их, чтобы разделить с ними власть и влияние и распоряжаться бесконтрольно общественными доходами.

Подобно другим влиятельным фамилиям Флоренции, Медичи заботились об украшении своей приходской церкви Сан-Марко, стоявшей вблизи их дворца, и монастыря того же названия и присвоили себе протекториат над последним. Козимо основал здесь библиотеку; Лоренцо при этом преследовал научные и художественные цели; он окружил себя выдающимися учёными и художниками и щедро награждал их за труды различными почестями и подарками. Хотя большая часть старинных и знатных фамилий Флоренции относились враждебно к братьям Медичи, но простой народ боготворил их, так как пользовался их милостями и восхищался произведениями искусства, которые благодаря им были расставлены в различных местах города.

Джулиано Медичи не разделял правительственных взглядов своего брата, тем более что прирождённое высокомерие Лоренцо дошло до крайних пределов со времени его обручения с Кларой Орсини. Джулиано, более кроткий и скромный, часто делал замечания своему брату по поводу его честолюбия, жестокости и непомерной вспыльчивости. Но влияние семьи Орсини было несравненно сильнее, так что теперь все помыслы Лоренцо были устремлены на то, чтобы сделаться единственным властелином республики, хотя для достижения этой цели он должен был изгнать или подавить все другие знатные фамилии города.

Из них всего опаснее для Медичи было соперничество семьи Пацци. Они были из старинного дворянского рода гибеллинов и в прежние времена жили во вражде с Флорентийской республикой. Впоследствии они покинули свои укреплённые замки и переехали в город, где выстроили себе прекрасный дворец и пользовались различными льготами. Козимо Медичи, сознавая необходимость поддерживать связи со старинным дворянством, дозволил некоторым семьям вести торговые дела наравне с горожанами и отказаться от дворянства. К их числу принадлежали Пацци. Один из членов этой фамилии, а именно Андреа Пацци, основал банкирский дом, который в короткое время сделался одним из самых значительных и уважаемых в Италии. Таким образом, Пацци помимо знатного происхождения имели то преимущество перед братьями Медичи, что были искуснее их в торговых делах и не имели надобности посягать на общественные суммы.

Козимо Медичи старался всеми способами поддержать дружбу с семьёй Пацци и с этой целью выдал свою внучку Бианку за Гуильельмо Пацци. Пиетро Медичи в этом отношении следовал примеру своего отца. Лоренцо держался противоположного принципа и своим союзом с одним из римских родов не только отступил от традиций знатных флорентийских фамилий, но намеревался окончательно отстранить от дел представителей семьи Пацци. Он относился снисходительно к мужу своей сестры, так как считал его человеком неопасным, но зато всеми силами преследовал его старших братьев, Джованни и Франческо, особенно последнего, и, наконец, вынудил его покинуть Флоренцию. Франческо Пацци водворился в Риме и завёл самостоятельную торговлю; в то же время папа Сикст IV поручил ему заведование своими денежными делами, которые до этого находились в руках Медичи. Главная причина такой перемены заключалась в том, что обручение Лоренцо вызвало сильное неудовольствие при папском дворе, потому что Орсини принадлежали к давнишним врагам святого престола, хотя в данный момент один Орсини был кардиналом. Франческо Пацци воспользовался этим случаем, чтобы усилить неудовольствие папы, и так как денежные дела расточительного Риарио были также в его руках, то ему не трудно было восстановить нового флорентийского архиепископа против Медичи, чтобы уничтожить их одним ударом.

Риарио заранее обещал содействовать планам Франческо Пацци, который сопровождал его во Флоренцию, где он мог жить беспрепятственно под покровительством могущественного церковного владыки. С первых же дней своего возвращения на родину он сделался главою заговора, имевшего целью умерщвление обоих братьев Медичи, к которому примкнули недовольные дворяне. Все члены фамилии Пацци, находившиеся в это время во Флоренции, считали делом чести принадлежать к этому тайному союзу. Один Гуильельмо вследствие своего близкого родства с Медичи отказался от всякого участия в заговоре; но с него взяли клятву, что он не повредит делу и сохранит всё в тайне от своей жены. Убийство должно было совершиться в соборе во время сегодняшней литургии, где присутствие кардинала Риарио и пизанского архиепископа Сальвиати, давнишнего врага Медичи, придавало известную санкцию заговору, хотя Риарио хотел остаться непричастным к делу. В случае удачи зачинщикам заговора было важно иметь на своей стороне кардинала.

Гуильельмо Пацци не знал дальнейших подробностей. Его беспокойство ещё больше усилилось, когда он остался наедине со своими мыслями. Каков бы ни был исход заговора, он должен был неблагоприятно отразиться на будущем его детей и нарушить спокойствие его домашней жизни, тем более что Бианка была искренно привязана к своим братьям.

Приход Бианки с детьми прервал нить его размышлений, она несла на руках маленькую девочку, рядом с нею шёл пятилетний мальчик. Бианка была необыкновенно хороша в своём домашнем наряде; на ней не было ни золота, ни дорогих камней, и только дорогие кружева окаймляли белую нежную шею и красивые руки; её роскошные каштановые волосы сдерживались сеткой. Дети были одеты так же просто и изящно. Это зрелище при других обстоятельствах наполнило бы безмятежной радостью сердце Гуильельмо Пацци. Но теперь чувство боязливого опасения охватило его с такой силой, что он не в состоянии был более владеть собой, и лицо его покрылось мертвенной бледностью. Бианка тотчас же заметила, что её муж сильно встревожен, и хотела спросить о причине, но он предупредил её вопрос.

— Ты была права, — сказал он, — мне необходимо быть в соборе! Я прикажу оседлать лошадь и надеюсь, что вовремя доберусь до города...

Он едва сознавал, что говорит и что хотел сказать, но ему казалось, что он должен во что бы то ни стало помешать убийству. Было ли это своего рода предчувствие, но во всяком случае он не в состоянии был более оставаться дома: неудержимая сила влекла его к месту, где решалась судьба его родины.

Бианка ещё больше встревожилась, когда муж её неожиданно выбежал из комнаты, не обратив никакого внимания на детей и не прощаясь с нею. Она подошла к окну, выходившему во двор, и видела, как Гуильельмо отдал приказание конюху и тот начал поспешно седлать лошадь, а другой слуга побежал в дом и через несколько минут вернулся со шпагой и перчатками и подал их своему господину. Сердце Бианки усиленно билось, хотя она старалась уверить себя, что нет никаких причин для беспокойства, но, когда подали лошадь и Гуильельмо Пацци скрылся за воротами, ею овладел такой страх, что в первую минуту она готова была броситься вслед за своим мужем. Но благоразумие удержало её; сознавая свою беспомощность, она позвала одного из конюхов и приказала ему сесть на лошадь, чтобы догнать господина и неотлучно находиться при нём. Затем она удалилась в небольшую домашнюю капеллу в надежде, что усердная молитва успокоит её встревоженное сердце.

Между тем Гуильельмо Пацци с трудом пропустили через городские ворота. При въезде в город его поразил шум, господствовавший на улицах, который ясно показывал, что заговор приведён в исполнение. Не помня себя от нетерпения и любопытства, он осведомился о причине шума и пришёл в ужас от непредвиденного оборота дела. Волнение достигло таких размеров, что люди, ослеплённые яростью, бегали по улицам и громко кричали, что нужно перебить всех Пацци и их приверженцев. Посягательство на жизнь Медичи вызвало такое сильное раздражение в народе, что каждый был глубоко проникнут чувством мести.

Гуильельмо Пацци был обязан своим спасением предупредительности конюха, посланного Бианкой. Верный слуга, узнав о грозившей опасности, схватил за поводья лошадь своего господина и без дальнейших объяснений заставил её свернуть в городское палаццо Лоренцо Медичи.

Прибытие Гуильельмо в дом зятя было принято уличной толпой за доказательство его преданности дому Медичи. Немного позже даже это едва ли могло спасти его, потому что скоро ярость народа дошла до крайних пределов, и так как Пацци были главными зачинщиками заговора, то ни один член этой фамилии не мог рассчитывать на пощаду, даже если он не принимал никакого участия в деле.

Гуильельмо застал сильнейшее смятение во дворце своего зятя, потому что за несколько минут перед тем Лоренцо принесли домой раненого. Сочувствие народа было так велико, что жизнь Лоренцо была теперь единственной вещью, имевшей цену для флорентийцев. Они окружили его палаццо, требуя точных сведений о состоянии его здоровья.

Вслед за тем принесли тело Джулиано Медичи, при виде которого волнение толпы возросло до крайней степени. Конюх Гуильельмо Пацци воспользовался этим моментом, чтобы вернуться к своей госпоже и успокоить её относительно безопасности её мужа.

Рассказ конюха о городских событиях был как удар грома для Бианки среди её безоблачной супружеской жизни.

Хотя по многим признакам можно было догадаться, что готовится заговор, и в городе почти открыто говорили об этом, но сестра обоих Медичи и жена одного из Пацци не имела никакого понятия о предстоящем событии.

Заговор, имевший целью изменить правительство во Флоренции посредством убийства обоих Медичи, был заранее подготовлен Франческо Пацци и кардиналом Риарио. Скоро им удалось найти третьего союзника в лице пизанского архиепископа Сальвиати, флорентийца по происхождению и заклятого врага Медичи. Назначение Риарио флорентийским архиепископом послужило удобным поводом для выполнения задуманного плана. Заговорщики по приезде во Флоренцию употребили все усилия, чтобы привлечь на свою сторону Джакомо Пацци, старейшего из членов этой фамилии, но его трудно было подбить на подобное рискованное предприятие. Наконец после долгих колебаний он согласился принять участие в заговоре, когда его уверили, что он заслужит этим одобрение папы. Затем к заговору примкнули другие противники Медичи, и среди них Бернардо Бандини и Джованни Монтесекко. В случае успеха управление республикой должно было перейти в руки представителей фамилии Пацци.

Сначала заговорщики предполагали совершить убийство в каком-нибудь частном доме. С этой целью Джакомо Пацци устроил великолепное празднество в своём дворце и пригласил обоих Медичи, но Джулиано не явился. Он не был также и на блистательном пире, который Лоренцо устроил в честь кардинала в своём дворце Кареджи. Вслед за тем распространился слух, что план заговора известен Медичи и что Джулиано Медичи не будет присутствовать ни на одном из пиршеств, которые будут даны во время пребывания кардинала Риарио во Флоренции. Таким образом, заговорщикам не оставалось иного выхода, как напасть на обоих братьев во время литургии в соборе, где сам кардинал должен был служить обедню, так как ни один из Медичи при этих условиях не мог отсутствовать при божественной службе.

Франческо Пацци и Бернардо Бандини взяли на себя убийство Джулиано Медичи; эта задача считалась особенно трудной, потому что Джулиано был крайне осторожен и обыкновенно носил панцирь под платьем. Джованни Монтесекко поручено было убить Лоренцо Медичи, но Джованни был благочестивым католиком и как только узнал, что убийство должно быть совершено в церкви во время богослужения, то объявил, что не способен на подобное святотатство. Этот факт произвёл тяжёлое впечатление на большинство заговорщиков; никто из них не решался предложить свои услуги. Наконец, архиепископ Сальвиати, зная, как сильна субординация в католической церкви, отыскал двух священников, которые беспрекословно взялись совершить преступление, отчасти из преданности интересам святого престола, а частью потому, что церковные стены не внушали им такого трепета, как остальным смертным. Для совершения убийства был выбран тот момент, когда кардинал поднимет святые дары, потому что тогда обе жертвы принуждены были склонить головы и не увидели бы своих убийц. В случае удачи звон церковного колокола должен был послужить сигналом для заговорщиков, находящихся вне церкви; им поручено было овладеть дворцом Синьория, между тем как архиепископ Сальвиати с помощью вооружённых людей должен был принудить членов городского совета принять благосклонно совершенное убийство.

Когда вошли Лоренцо и кардинал, то церковь уже была переполнена народом. Началась литургия, но Джулиано Медичи всё не было. Наконец, Франческо Пацци и Бернардо Бандини отправились к нему и стали доказывать, что его присутствие необходимо в соборе. Пацци под видом шутки обнял его, чтобы убедиться, надет ли на нём панцирь, но Джулиано, страдая в этот день от наследственной боли в ноге, не только был без панциря, но даже снял свой длинный охотничий нож, который обыкновенно носил при себе. После некоторого колебания Джулиано отправился к церковь со своими мнимыми друзьями и встал рядом с Лоренцо около алтаря. Кроме убийц, обоих Медичи окружали заговорщики, которым не трудно было приблизиться к ним в толпе, наполнявшей собор.

Когда наступил назначенный момент и кардинал поднял святые дары, Бернардо Бандини с быстротою молнии вонзил свой кинжал в грудь Джулиано Медичи. Тот сделал несколько шагов и упал без чувств на землю; Франческо Пацци бросился на него и, нанося ему удар за ударом, пришёл в такую ярость, что сам ранил себя в ногу. Одновременно с этим на Лоренцо напали оба священника; один из них — Антонио Вольтеро положил руку на плечо своей жертвы, чтобы нанести удар кинжалом в шею. Но Лоренцо быстро отскочил в сторону и, обернув левую руку полой плаща, обнажил шпагу и стал защищаться против убийц с помощью двух своих слуг, из которых один был тяжело ранен.

Лоренцо также были нанесены две раны в шею. В то время как оба священника старались спастись бегством, Бернардо Бандини, убийца Джулиано, хотел напасть на Лоренцо; но тот успел скрыться в ризницу, где около него столпились друзья. Один из них запер тяжёлые бронзовые двери, другой высосал раны Лоренцо, так как предполагали, что кинжалы убийц были намазаны ядом; затем наскоро была сделана повязка.

Между тем приверженцы Медичи рассеялись по церкви, одни преследовали убийц, другие собрались перед дверями ризницы и настойчиво требовали, чтобы их впустили, в чём сначала им было отказано, потому что Лоренцо боялся измены. Наконец, один из слуг влез на орган, откуда можно было видеть всё пространство внутри церкви, и когда он убедился в полной безопасности, то двери были открыты; Лоренцо положили на носилки и отнесли в его палаццо под прикрытием вооружённой толпы его приверженцев.

Заговорщики не были приготовлены к такому исходу. В полной уверенности, что предприятие их увенчается успехом, они не приняли никаких мер, чтобы овладеть своей жертвой, что не представляло особенного труда в первый момент общей сумятицы, пока толпа не знала сущности дела. Вместо этого они устремились к палаццо Синьория, куда заранее отправился архиепископ Сальвиати со своим братом, некоторыми родственниками и многочисленной вооружённой свитой своих приверженцев. Часть свиты он оставил у главного входа, а другую провёл в залу нижнего этажа; но по рассеянности, уходя, запер дверь на ключ. Вследствие этого находившиеся в зале не могли соединиться с товарищами и принять какое-либо участие в дальнейшем ходе дела.

Сальвиати, распорядившись таким образом, вошёл в комнату гонфалоньера, который жил в палаццо Синьория, где он был представителем высшего начальства. Эту важную должность занимал тогда Чезаре Петруччи, человек почтенных лет, бывший очевидцем многих заговоров на своей родине, что делало его вдвойне недоверчивым и осторожным. Сальвиати, поздоровавшись с ним, заявил, что должен передать ему поручение от папы, но Петруччи заметил, что при этом архиепископ несколько раз менялся в лице и не мог скрыть своего волнения. Между тем Сальвиати, зная, что дверь из комнаты гонфалоньера ведёт в залу, где он случайно запер часть своей свиты, мысленно проклинал себя за неосторожность, и глаза его невольно обращались в эту сторону. Петруччи внимательно следил за взглядами архиепископа, а затем встал и отворил дверь в залу. Увидя непрошеных гостей, он тотчас понял, в чём дело, созвал своих людей и стражу и приказал арестовать всех, бывших в палаццо. Приказ этот был немедленно приведён в исполнение; те, которые оказывали вооружённое сопротивление, были убиты, остальных выбросили из окон. Сначала архиепископ с братом и родственниками были задержаны в зале Синьория, но когда Петруччи узнал сущность заговора, то он без дальнейших объяснений приказал повесить всех их на окнах дворца.

Оба священника, посягавшие на жизнь Лоренцо, были захвачены и изрублены в куски приверженцами Медичи. Бернардо Бандини, видя, что Лоренцо ускользнул от него и дело заговора потеряно, успел вовремя спасти свою жизнь бегством. Раненый Франческо Пацци настолько ослабел от потери крови, что должен был вернуться домой; он упросил своего дядю Джакомо сесть на лошадь и обратиться с воззванием к народу. Джакомо собрал вокруг себя около сотни заговорщиков и отправился с ними на площадь перед дворцом Синьория, приглашая по пути граждан взяться за оружие и защищать дело свободы. Но так как это воззвание не произвело никакого впечатления, то он поспешно вышел из городских ворот со своим небольшим войском и удалился в Романью.

Лоренцо Медичи не сделал никаких распоряжений, чтобы захватить заговорщиков, но тем сильнее обрушилась на них месть народа. Ничто не могло более расположить флорентийцев к дому Медичи, как этот неудавшийся заговор, который был вместе с тем и вопиющим святотатством, достойным небесной кары. Если кто выказывал неприязнь к Медичи или был связан с заговорщиками, то его убивали без сожаления. Кардинал Риарио искал спасения у алтаря, где священники с трудом могли оградить его от народной мести. Франческо Пацци лежал в постели вследствие своей раны, но его принудили наскоро одеться и поволокли в палаццо Синьория, где повесили на окне рядом с архиепископом Сальвиати. Дорогой побои и оскорбления, наносимые ему озлобленным народом, не вызвали у него ни малейшей жалобы, он спокойно смотрел на своих сограждан и только выразил сожаление, что они хотят остаться в прежнем рабстве. Нужно приписать чуду, что народ пощадил палаццо фамилии Пацци и превосходную капеллу, построенную Брунеллески по поручению Андреа Пацци, которая уцелела для потомства на монастырском дворе Санта-Кроче, в виде неподражаемого образца строительного искусства времён Возрождения.

Из всех членов фамилии Пацци, бывших в этот день во Флоренции, уцелел один Гуильельмо Пацци, муж сестры Лоренцо Медичи. Едва Бианка узнала из бессвязного рассказа конюха о том, что случилось в городе, как у неё появилась твёрдая решимость спасти своего мужа, несмотря ни на какую опасность. Она тотчас же сделала все необходимые распоряжения для своего отъезда, ничем не выразив своего волнения, и только во время прощания с детьми слёзы заблестели в её длинных ресницах. Затем она села на лошадь и отправилась в город в сопровождении двух слуг. Флорентийцы знали всех членов знатных фамилий своего города, и Бианка всегда пользовалась общим расположением за свою доброту и простое обращение. Поэтому её появление на городских улицах было встречено доброжелательными криками. Мало-помалу вокруг неё образовалась многочисленная толпа, которая сопровождала её во дворец брата. Несчастье, постигшее Медичи, занимало всех; вместе с громкими жалобами и плачем раздавались крики ярости и проклятия. По улицам тащили тела убитых; всюду виднелись обезображенные куски человеческого мяса, вздетые на копья, которые носили по городу. По-видимому, фанатическая жажда мести дошла у флорентийцев до крайних пределов и ей не предвиделось конца.

Бианка, пользуясь правами близкого родства, подошла к постели Лоренцо и вместе с сожалением о смерти их младшего брата выразила радость, что видит его живым. Лоренцо ласково встретил сестру, которая живо напоминала ему покойную мать своей кротостью и красотою. Он был заранее уверен, что Бианка приедет к нему, как только узнает о его болезни; но поведение Гуильельмо Пацци казалось ему крайне сомнительным. Бианке удалось уверить брата, что Гуильельмо не принимал никакого участия в заговоре и, только уступая её настоятельным просьбам, отправился в город, где уже всё было окончено без него. Наконец, мог ли он быть недругом Медичи при той нежной привязанности, какую он всегда выказывал жене и детям!..

Лоренцо, поверив красноречивым убеждениям молодой женщины, обещал своё покровительство её мужу, которому дозволил остаться в своём дворце, пока не уляжется народная ярость. Но Бианка не совсем доверяла обещаниям своего брата и с ужасом думала о том, что может наступить день, когда Лоренцо, при своём честолюбии, не задумываясь пожертвует зятем, если это окажется нужным для его целей. Таким образом, она переживала тяжёлые дни в великолепном палаццо Медичи, ожидая с часу на час, что ярость народа обрушится на Гуильельмо Пацци. Ни один член этой фамилии не мог считать себя в безопасности, так как флорентийцы не отличали правого от виноватого и повесили ни в чём не повинного Ринальдо Пацци вместе с его дядей Джакомо, который был пойман на дороге в Романию и принимал непосредственное участие в заговоре. Тело Джакомо сначала поставили в фамильном склепе Пацци, затем, ввиду святотатства, которое позволили себе заговорщики, его похоронили за городской стеной, откуда оно было снова вырыто и выброшено на улицу.

Между тем заговор Пацци ещё более упрочил неограниченное господство Лоренцо Медичи над флорентийцами. Едва оправившись от раны, он поехал в Рим, чтобы отпраздновать своё бракосочетание с Кларой Орсини. По внешности Клара была типичной римлянкой. Правильные резкие черты лица её выражали горделивое сознание собственного достоинства, которое вызывало презрительную улыбку на её губах. Большие чёрные глаза смотрели повелительно на свет Божий и гармонировали с её высоким ростом, умеренными движениями и спокойствием знатной дамы. Когда она приехала во Флоренцию со своим молодым супругом и была встречена у ворот городскими властями, знатью обоего пола и радостными криками народа, то на лице её появилась снисходительная улыбка удовлетворения. В её голове впервые промелькнула мысль, которая имела решающее влияние на её дальнейшую жизнь. Она дала обет придать в будущем более высокое значение дорогой диадеме, украшавшей её волнистые чёрные волосы.

Как велика была власть Лоренцо в это время, можно видеть из того, что турецкий султан по первому его требованию выдал Бернардо Бандини, которому удалось найти убежище в Константинополе. Бандини привезли во Флоренцию, где он был немедленно приговорён к повешению.

ГЛАВА II

Юношеские годы Джироламо Савонаролы

С давних пор boccia (игра в шары) была в большом ходу не только в Болонье, но и во всей Италии и служила удобным поводом к сближению обоих полов, которые вообще были строго отделены друг от друга. Молодые девушки привилегированных классов воспитывались в монастырях или под надзором матерей, которые держали их вдали от общества. Этот обычай соблюдался в Болонье строже, чем где-либо, потому что знаменитый университет привлекал массу молодёжи из других стран и далеко не все юноши отличались нравственностью и одинаковым рвением к науке. С другой стороны, замкнутая жизнь неблагоприятно отражалась на молодых девушках и способствовала их вольному обращению с молодёжью другого пола, которую они видели только во время весёлых празднеств. В сущности, какое дело было беспечным юношам и девушкам до серьёзных политических соображений отцов и материнской заботливости об их будущности в те счастливые часы, когда они сходились в местах общественных игр или в цветущих садах и всецело предавались наслаждению минуты!

Ежегодно Бентиволио в Болонье устраивали блистательный праздник в залах своего дворца и примыкавших к нему садах. Это делалось в честь короля Энцио, предка фамилии, с целью сохранить о нём воспоминание в памяти жителей. При этом ничто не должно было напоминать тяжёлую борьбу гвельфов с гибеллинами, в которой многолюдный промышленный город принимал деятельное участие. Между тем эта борьба была причиной того, что любимый сын Фридриха II Генрих, или Гейнц, прозванный итальянцами Энцио, содержался двадцать лет в Болонской тюрьме. Вышеупомянутый праздник должен был только служить напоминанием героической любви Лючии Вендаголи, уроженки Болоньи, к императорскому сыну. Печальная судьба немецкого принца, которого вели пленным по улицам города, и его привлекательная наружность тронули сердце прекрасной Лючии. Она нашла доступ в его темницу и оставалась при нём неотлучно до самой смерти в качестве его жены. Род, происшедший от этого замечательного супружества, назывался Бентиволио и благодаря родственной связи с императорским домом пользовался особенным уважением. Наконец, по прошествии многих лет, фамилия Бентиволио, пользуясь смутами в городе, достигла безграничного господства с помощью папы и получила в Болонье такое же значение, как Медичи во Флоренции.

Естественно, что празднество, устроенное в память верной любви, было преимущественно предназначено для юношества. Если в данный момент между представителями фамилии Бентиволио были юноши и девушки, то празднество получало ещё более весёлый характер, и всё было направлено на то, чтобы устроить самые разнообразные увеселения собравшейся молодёжи. Роскошная природа Италии придавала особенную прелесть этого рода празднествам, когда они устраивались в лучшую пору года, как, например, в мае, как это было в данном случае. Множество прекрасных цветов, связанных гирляндами, украшали стены великолепного дворца Бентиволио, образуя пёстрый ковёр, на фоне которого выделялись милые юношеские физиономии, сиявшие весельем.

На этот раз был только один молодой представитель фамилии Бентиволио, и так как с ним были связаны все надежды родителей и родственников, то он составлял для них предмет безусловного поклонения. Ипполиту Бентиволио только что исполнилось двадцать лет; это был богато одарённый в физическом и нравственном отношении юноша, хотя безграничная любовь близких ему людей способствовала развитию его природного высокомерия. Внешний признак немецкого происхождения, роскошные белокурые волосы несчастного Энцио время от времени встречались у его потомков, как у мужчин, так и у женщин. Такие же густые белокурые волосы были у Ипполита Бентиволио и при этом большие тёмно-голубые глаза, которые в минуты гнева или радости принимали металлический отблеск. Его прекрасная сильная фигура, закалённая с детства в физических упражнениях и верховой езде, вполне подходила к его будущему положению — вождя могущественной Болоньи. Естественно, что все девушки города относились благосклонно к красивому юноше, которому предстояло такое блестящее будущее. Он мог выбрать любую из них, так как матери больше своих дочерей ухаживали за ним и каждая считала бы для себя величайшим счастьем породниться с фамилией Бентиволио.

В этом году по случаю празднества в честь Энцио опять собралось множество юношей и девушек во дворце Бентиволио. Время проходило незаметно среди всевозможных увеселений. К вечеру приготовлен был в саду народный праздник с различными играми, состязанием в беге, лазаньем по шесту и пр. В заключение должен был быть великолепный фейерверк на обширном лугу, где, по примеру древних театров, были устроены амфитеатром ряды мест для зрителей. Но пока ворота оставались закрытыми для народной толпы, молодёжь знатных фамилий собралась в саду для игры в boccia, при которой бросались шары и затем сообразно расстоянию от цели определялся выигрыш или проигрыш. Игра эта сопровождалась весёлым смехом и шутками и нередко служила поводом к оживлённым спорам, которые всегда кончались миролюбивым образом. Во время более или менее продолжительных промежутков между играми прислуга разносила десерт.

При этом немедленно составлялись группы, около некоторых девушек теснились их поклонники. Ипполит Бентиволио не принадлежал к их числу, потому что сам был центром многочисленного женского кружка, среди которого были самые красивые и наиболее тщеславные девушки.

Орсола Кантарелли была бесспорно самая красивая среди своих сверстниц. Она только что вышла из детского возраста, но по уму и развитию давно уже достигла зрелости. В ней не было и следа робкой ребяческой наивности, и только холодный расчёт руководил ею; но она умела искусно скрывать его под маской детской беззаботности. Желание нравиться пробудилось в ней вместе с сознанием могущества своей красоты, и хотя по внешнему виду она оставалась невинным, беспечным ребёнком, но в душе это была себялюбивая кокетка в полном значении этого слова.

Игра кончилась, и опять наступил довольно продолжительный перерыв. Орсола, не пренебрегая никакими средствами, чтобы обратить на себя внимание Ипполита, хотела ещё более увеличить число своих поклонников.

Она обратилась с лукавой улыбкой к стоявшему около неё молодому офицеру:

— Я должна вам заметить, синьор Оньибене, что ваш брат Джироламо не принадлежит к числу любезных кавалеров! Всякий раз, когда прерывается игра, он отходит в сторону и предаётся своим мыслям, между тем он мог бы заняться беседой с молодыми дамами и блеснуть своими необыкновенными умственными способностями, о которых столько говорят у нас.

— Будьте снисходительны к нему, синьорина, клянусь честью, что Джироламо хороший и честный человек, хотя и мечтатель. Он самый умный в нашей семье и в десять раз лучше меня, у которого нет других достоинств, кроме искреннего желания выказать свою храбрость в битве против неприятеля.

— Всё это прекрасно, — ответила со смехом очаровательная Орсола, — но я желала бы знать, какие мысли могут настолько поглощать молодого человека, что он не обращает никакого внимания на нас, молодых девушек. Как вы думаете, о чём размышляет он в настоящую минуту?

— Мне трудно угадать это, потому что мы ежедневно видимся с ним. Я знаю, что в последнее время всё его внимание было поглощено событиями во Флоренции, и держу пари, что мысли его заняты ими и теперь. Он недоволен заговором Пацци и его последствиями. Если я ошибся, и не это в его голове, то он, вероятно, думает о своих учёных книгах и стремится к ним душой, хотя в угоду мне принимает участие в этом великолепном празднике.

— Во всяком случае со стороны вашего брата крайне невежливо, что он так высоко ценит свои книги, что из-за них пренебрегает нами! — возразила она, бросив взгляд на юношу серьёзной наружности, который шёл по аллее с опущенной головой и в эту минуту свернул на уединённую тропинку. — Тем не менее, — добавила она вполголоса, — любопытно видеть человека, который думает о заговоре Пацци и стремится к своим книгам в то время, когда все мы собрались сюда с единственной целью — повеселиться.

— Вы, кажется, хотите, синьорина, заставить всех нас ревновать вас к нашему доброму другу Джироламо! — воскликнул Ипполит Бентиволио, подходя к Орсоле. — Кончится тем, что все мы бросим наши шпаги и займёмся книгами, чтобы заслужить ваше одобрение!

Слова эти понравились тщеславной девушке, она ответила на них весёлым смехом, к которому присоединились молодые люди, стоявшие вблизи и слышавшие весь предыдущий разговор.

Между тем юноша, обративший на себя внимание красавицы, скрылся в зелени деревьев. Он шёл медленно по уединённой тропинке, останавливаясь по временам, чтобы взглянуть на цветущие кусты роз и камелий. Его занимали серьёзные думы, которые редко приходят в голову молодым людям его лет. Уважение, каким пользовался Джироламо Савонарола среди близких ему людей, было вполне заслуженным, так как он был одарён не только глубокой, чуткой натурой, но и редкими умственными способностями. Мировые события и общечеловеческие дела несравненно более интересовали его, нежели узкие личные интересы и его собственная особа. В течение нескольких дней он не переставал думать о кровавых событиях во Флоренции, о которых говорила не только Италия, но и вся Европа. В памяти его воскресла прошлая история «цветущего города» и бесконечная борьба гвельфов и гибеллинов. Обе партии всплыли вновь под названием «чёрных» и «белых»: в их борьбу втянут был и поэт Данте. В 1300 году он был один из приоров, присвоивших себе титул синьора, под властью гонфалоньера. Поэт принадлежал к партии белых и во время одного переворота был навсегда изгнан из Флоренции; долго после этого странствовал он с места на место, пока не нашёл убежище у Гвидо да Полента, властителя Равенны. Его гениальная поэма, названная им самим «Комедией», к которой впоследствии прибавлено название «Божественной», была чужда каких бы то ни было партий и изображала события современной жизни под видом возмездия на том свете. Между тем для флорентийцев наступили тяжёлые времена; они сначала признали над собой господство неаполитанского короля, затем так называемого принца Ахайского, пока Медичи мало-помалу не присвоили себе безграничную власть над городом.

В молодой и впечатлительной душе Джироламо всё более и более укреплялось убеждение, что условия, в каких находилась Флоренция и другие города Италии, не могут быть долее терпимы. Он видел, что везде был произвол тиранов, которые эксплуатировали народ в своих целях и мало заботились о его благосостоянии. Пылкий патриотизм юноши ещё более усиливал его жажду деятельности, но у него часто появлялись сомнения относительно своих способностей. Он сознавал, что в наружности его не было ничего внушительного и что провидение лишило его дара того красноречия, которое действует на массы. Сначала он хотел, по примеру отца своего, посвятить себя законоведению, хотя внутреннее убеждение говорило ему, что он призван обучать юношество или быть народным оратором. Когда у него появлялись подобные мечты, то он воодушевлялся до такой степени, что мог часами обдумывать речи, в которых хотел сообщить свои взгляды многочисленным слушателям, хотя они существовали пока только в его воображении. Кроме политики и науки, сделавшей быстрые успехи в новейшее время, внимание его было в такой же степени возбуждено сильным движением в области искусства. В это время пластика шла уверенным шагом по новому пути. У многих явилось понимание бессмертных художественных произведений античного мира; признано было, что они переживут все фазисы развития человечества и будут вечно иметь плодотворное влияние на его духовную деятельность. Тем не менее вопрос о достоинствах вновь возродившегося древнего искусства служил поводом к оживлённым спорам. Хотя Джироламо Савонарола был достаточно одарён от природы, чтобы наслаждаться поэзией Данте и безыскусственными картинами Джотто, но он относился с недоверием и даже отчасти с глубоким отвращением к чувственному элементу, который являлся преобладающим при новом повороте искусства и, представляя отрицание античного духа, угождал вкусу сластолюбивых властителей. При этом Джироламо, как это часто бывает в молодости, заходил слишком далеко в своём строгом взгляде на искусство и, по-видимому, становился как бы врагом его. Душа его жаждала освобождения от ига тиранов, он мечтал о счастье всего человечества и ненавидел всё, что было связано с тиранством или что пользовалось его покровительством.

Весёлые, смеющиеся девушки и юноши не подозревали, какая борьба происходила в это время в душе Савонаролы. Хорошенькая Орсола, рассчитывая на всемогущество своей красоты, заявила, что не мешало бы сделать опыт, чтобы убедиться, что сильнее: книги или жизнь? Если какой-либо молодой девушке удастся отвлечь серьёзного Джироламо Савонаролу от его учёных занятий, то это будет служить неоспоримым доказательством, что молодое, свежее личико может взять верх над старыми учёными мужами, несмотря на то высокое уважение, которым они пользуются.

Молодые люди единогласно выразили своё одобрение. Ипполит Бентиволио также нашёл предложение Орсолы восхитительным, хотя лицо его в это время имело довольно странное выражение. Вслед за тем он отыскал какой-то предлог, чтобы шепнуть несколько слов на ухо Орсоле. Он совершенно серьёзно спросил её: не намерена ли она сама привести в исполнение мысль, высказанную ею относительно Савонаролы? Когда она заносчиво ответила ему в утвердительном смысле, то он заметил, что, быть может, под этим кроется действительное участие, которое она принимает в молодом учёном. Сердце Орсолы забилось от радости, но она не решалась дать какой-либо ответ, пока Ипполит не объявил ей, что в данном случае он должен сознаться, что принимает самое живое участие в том, до чего она намерена довести это дело.

Орсола покраснела при этих словах и с трудом могла скрыть улыбку торжества, которая готова была появиться на её лице, так как Ипполит в первый раз дал ей понять, что никому не уступит её. Она скоро придумала ответ и, бросив многозначительный взгляд на своего поклонника, сказала:

— Я буду вести дело до тех пор, пока вы будете спокойно относиться к этому, и тотчас же предоставлю мою жертву собственной судьбе, как только вы потеряете терпение.

Едва успела она прошептать эти слова, как Оньибене Савонарола опять обратился к ней.

— Сжальтесь над моим бедным братом, синьорина Орсола, — сказал он, — вы и без него найдёте немало других жертв. По своему доверчивому характеру он может принять за истину то, что с вашей стороны будет только забавой.

— Кто вам сказал, что это только забава? — спросила Орсола. — Разве вы знаете мои намерения? Если молодой учёный не отнесётся к этому серьёзно, то дело потеряно с самого начала. Если вы будете мешать мне и встанете поперёк дороги, — продолжала она, подняв с угрозой свой красивый палец, — то я сама начну против вас войну и потребую от всех своих друзей, чтобы они отомстили за меня.

— Вы можете пугать меня вашим гневом, синьорина, но не вашими друзьями, — возразил молодой офицер, который сам испытывал на себе очарование её красоты. — Если вы действительно хотите произвести опыт над моим братом, то моё присутствие не будет стеснять вас, потому что завтра с рассветом я уезжаю из Болоньи и, вероятно, не вернусь раньше, чем через год; даже с братом мне придётся проститься сегодня вечером. Он, разумеется, останется здесь, чтобы продолжать свои занятия. Впрочем, признаюсь откровенно, что меня самого до известной степени берёт любопытство, будет ли ваша попытка иметь желаемый успех, так что даже ради этого я не стал бы мешать вам. С другой стороны, едва ли вам удастся долго обманывать моего брата, потому что он наблюдательнее, нежели вы думаете.

Орсола почувствовала упрёк, который заключался в этих словах, и только насмешливо улыбнулась.

Окружавшие её молодые люди были очень удивлены и даже опечалены известием, что Оньибене намерен покинуть Болонью, потому что все любили его за неизменную весёлость. Они наперебой начали расспрашивать его о причине отъезда, вследствие этого разговор принял более серьёзный оборот и общество разделилось на группы.

Оньибене Савонарола сообщил своим друзьям, что его неожиданно назначили в Падую, так как этот город намерен помогать венецианцам в одном спорном вопросе против Милана. В заключение он добавил, что дело может быстро уладиться, хотя, с другой стороны, нет ничего невероятного в том, что оно перейдёт в продолжительную войну.

В это время Ипполит Бентиволио и Орсола отделились от остального общества и вошли в боковую аллею. Он сказал ей взволнованным голосом:

— Уверены ли вы настолько в своём сердце, синьорина, чтобы делать подобную попытку? Обещайте мне, что ваша шутка с Джироламо не перейдёт в привязанность; я не могу допустить мысли, чтобы вы отдали своё сердце другому человеку, прежде чем я осмелюсь спросить вас: не может ли оно принадлежать мне?

Красивой и тщеславной девушке стоило опять большого труда сдержать торжествующую улыбку, но предательский румянец против воли выступил на её щеках.

— Никакие соперники не опасны для вас, — прошептала она, протянув Бентиволио свою руку, которую он поцеловал с пылкостью первой любви.

Он не решался идти дальше этих намёков, так как ему было известно, что его родители имели в виду совсем иные планы. Кантарелли хотя и принадлежали к знатному роду Болоньи, но издавна было в обычае, что господствующие фамилии города искали родства с царствующими домами. Тяжёлая борьба предстояла Ипполиту в том случае, если бы он вздумал последовать своей привязанности к Орсоле, и если в известные минуты он готов был преодолеть все препятствия, то вслед за тем на него нападало раздумье и он останавливался на полдороге. Орсола была достаточно умна, чтобы понимать своё положение; она знала, что нужна большая выдержка со стороны Бентиволио, чтобы он мог соединиться с нею, поэтому она решилась употребить все средства, чтобы раздуть его страсть до высшей степени. Борьба с равнодушием Джироламо Савонаролы казалась ей одним из самых верных средств для достижения заветной цели, но она хотела осторожно приступить к делу из боязни помешать успеху излишней поспешностью.

Когда опять возобновилась игра, Джироламо беспрекословно согласился участвовать в ней, так как, несмотря на серьёзное направление ума, в нём сохранилось много детской непринуждённой весёлости. Он не был красивым молодым человеком в обыкновенном смысле этого слова; его наружность не представляла особой привлекательности для женщин. Это обстоятельство, вместе с искренним увлечением наукой, оградило его от многих соблазнов и опасностей, которых не избежали другие юноши его лет. Мать и младшие сёстры были единственные женские существа, к которым он чувствовал сердечную привязанность; только с ними находился он в близких отношениях, если не считать нескольких благочестивых родственниц и приятельниц их дома. Мать его была также набожная женщина и в том же духе воспитала своих детей. Джироламо не находил удовольствия в обществе молодых девушек, так как сознавал, что не особенно нравится им; он не умел обходиться с ними и не мог придумать темы разговора, которая, по его мнению, могла бы представить для них какой-либо интерес.

У него было также мало друзей среди его сверстников, но с этими немногими лицами он был в наилучших отношениях; они относились к нему с глубоким уважением, сознавая его нравственное превосходство над ними. Старший брат его Оньибене всегда был для него приятным собеседником, но их натуры были настолько различны, что они плохо понимали друг друга.

Джироламо чувствовал большую симпатию к своим младшим братьям, из которых Марк Аврелий был его любимцем. Печальная судьба этого брата глубоко огорчила его и впервые навела на размышления о суетности земных желаний и надежд. Марк влюбился в молодую девушку по имени Анна Буонокорси, которая была старше его двумя годами и приходилась ему родственницей по материнской линии. Анна, одна из первых красавиц Феррары, относилась небрежно к своему поклоннику и, по-видимому, не замечала, что его привязанность к ней постепенно превращается в неизлечимую страсть. Марк терпеливо выносил её гордое обращение, восхищался её красотою и безусловно верил в её добродетель. Но вскоре его постигло неожиданное горе: она приняла предложение знатного и богатого патриция, старого и безобразного, у которого был взрослый сын одних лет с Марком. При встрече она объяснила влюблённому юноше, что он слишком молод для неё и что она успеет состариться, когда для него наступит пора женитьбы. Марк уверял её, что всегда будет любить её, хотя бы ему пришлось жениться на ней, когда она сделается дряхлой старухой. Красавица смеялась, слушая эти уверения, и несколько недель спустя вышла замуж за старого богача.

Марк удалился в уединение, чтобы скрыть своё горе. Он старался объяснить поступок Анны в её пользу, оправдывал её тем, что она никогда не отвечала на его любовь и не подавала ни малейших надежд на взаимность. Мало-помалу он стал снова бывать у своих знакомых, но тщательно избегал дом, где жила его прежняя возлюбленная. Теперь она была женой отца одного из его приятелей, добродушного малого, который несколько раз напрасно приглашал его к себе. Наконец, ему удалось заманить Марка в дом своего отца, где молодая мачеха ласково приняла его не только как друга своего пасынка, но и как собственного родственника и осыпала упрёками, что он до сих пор не посетил её. После этого Марк стал бывать довольно часто; Анна с каждым разом становилась всё приветливее и доступнее, видимо, старалась возбудить его чувственность костюмом и обращением с ним, пока он не убедился, к своему ужасу, что идеал его юношеских мечтаний готовит ему самую недостойную роль. Это сознание разрушило все надежды его жизни. Он решил удалиться от мира и, заручившись согласием своего отца, отправился в Болонью, где вступил в орден доминиканцев, задача которых заключалась не в одном умерщвлении плоти, так как они письменно и словесно поддерживали связь с народом.

Вслед за тем старший брат Оньибене также покинул родной город Феррару и перешёл на службу в Болонью, куда последовал за ним и Джироламо для занятий в знаменитом Болонском университете. Здесь Джироламо часто виделся с обоими братьями; с Оньибене у него сохранились прежние дружеские, но более прохладные отношения, между так как он чувствовал самую искреннюю привязанность к Марку Аврелию и находил искреннее удовольствие в его обществе. Тем не менее ему самому никогда не приходило в голову предпочесть монастырскую жизнь общественной деятельности. Он скоро пришёл к убеждению, Что изучение законоведения в том виде, как оно преподавалось в то время, не может удовлетворить его, и поэтому усиленно занялся историками и поэтами классической древности. От них он перешёл к бессмертному произведению Данте, которое теперь недоступно для массы по своей неясности; но в XV веке оно читалось людьми всякого возраста, благодаря множеству аллегорий и косвенных намёков на современные события. Поэтические произведения были тогда излюбленными чадами образованных кружков. При этом в поэме Данте в мелодическом потоке стихов изливалась поразительная глубина мысли; она представляла такую полноту и живость описаний; в ней было столько мистицизма, что она должна была неизбежно увлекать современников Савонаролы при господствовавшей тогда склонности к схоластическим мудрствованиям.

Огромному успеху поэмы также немало способствовала судьба самого поэта, который восхвалял величие церкви, смело восставал против светской власти пап и принадлежал к числу самых упорных борцов в рядах гибеллинов.

Джироламо Савонарола знал на память многие отрывки «Комедии» своего любимого поэта и нередко целыми часами мечтал о ней. В воображении его воскресал чистый образ Беатриче; он видел, подобно поэту, её просветлённые черты, кроткий взгляд и белоснежную одежду. До сих пор он не знал земной любви; не понимал, что Беатриче была для Данте путеводительницей по бесконечному пути к блаженству, посланной с неба, чтобы прояснить ему величие и неисчерпаемую благость Всевышнего. Для Савонаролы, как для всех идеалистов, действительные события имели временное значение; все его помыслы были обращены к другому, отвлечённому и более возвышенному миру, который был внутри него. Печальная судьба его любимого брата глубоко потрясла его, но не привела ни к каким практическим выводам, потому что ещё не наступило время, когда враждебные демоны безжалостно вторглись в его собственную жизнь. Не предчувствуя беды, он принял деятельное участие в играх на празднике Энцио и простодушно любовался прекрасными глазами Орсолы, которые чаще прежнего стали встречаться с его взглядом.

ГЛАВА III

Дочь Венецианской республики

Неудавшийся заговор Пацци, с его печальными последствиями, должен был неизбежно отразиться на характере Лоренцо Медичи и лишить его чувства полной безопасности, которое он испытывал до сих пор. Эта нравственная перемена была благоприятна для него в том отношении, что он сразу отрешился от свойственного ему мелочного тщеславия и умственный кругозор его сделался шире.

Он увидел, что для него недостаточно, если он будет превосходить своих соперников только художественным вкусом и любовью к роскоши, и что правитель народа обязан искать другой поддержки, кроме той, которую он имеет внутри государства. Вместе с тем он пришёл к выводу, что флорентийское правительство не может долее оставаться изолированным в политике и что необходимо приобрести надёжных союзников в лице властелинов соседних государств.

Благодаря браку с Кларой Орсини он сблизился с одной из самых древних и знатных римских фамилий. Один Орсини носил папскую тиару под именем Николая I, и дом этот вообще пользовался большим влиянием в Италии; но Орсини были только предводители партии, а не царствующие особы. Папа Сикст IV, имевший в виду одни интересы собственной семьи, находился во вражде с Орсини, как и с другими древними родами Италии, что доказал самым неопровержимым образом и заговор Пацци.

Прошло несколько месяцев, прежде чем волнение во Флоренции настолько улеглось, что Гуильельмо Пацци мог безопасно вернуться на свою виллу и предаться своим обычным занятиям. В это время Лоренцо приехал из Рима с своей молодой женой. Клара Орсини при своей природной энергии поддерживала честолюбивые стремления своего мужа и первая указала ему на способ, каким он может оградить себя от ненависти папского двора. Она обратила его внимание, с одной стороны, на богатую и могущественную Венецианскую республику, с другой — на неаполитанского короля. В данное время в Неаполе царствовал арагонский дом, который был одинаково заинтересован в том, чтобы иметь в Италии сильных союзников в случае, если бы французский король (анжуйского дома) вздумал предъявить свои права на Неаполь. Но Лоренцо Медичи скоро должен был убедиться, что нельзя одновременно поддерживать дружественные отношения с Венецией и Неаполем, так как эти два государства постоянно враждовали друг с другом. Горделивый город дожей на Адриатике хотел присвоить своему флоту господство над Средиземным морем и посредничество в торговле Европы с Востоком, вследствие чего у него были частые столкновения с другими морскими державами, а именно с Генуей и Неаполем.

Но Клара Орсини имела в виду не силу оружия, а тонкую сеть хитрых интриг, с помощью которых она надеялась быстрее достигнуть цели. В этом она сходилась с основным принципом дома Медичи, представители которого более придавали значения расчёту, нежели сильным мерам и прямому способу действия.

Внешний вид городского дворца, который Козимо Медичи поручил построить для себя и своих потомков знаменитому маэстро Микелоццо, носил тот же характер неприступности, как и все жилища знатных фамилий того времени. Стены нижнего этажа, сооружённые из могучих каменных глыб, могли бы служить надёжной защитой даже в случае продолжительной осады.

Тем не менее это величественное здание по своему внутреннему устройству предоставляло все условия для удобной и приятной жизни. Здесь было бесчисленное множество светлых и великолепно убранных комнат, окна которых были обращены во двор или в сады.

В одно прекрасное утро Клара сидела у окна своей комнаты, изящная головка её опиралась на руку; она казалась погруженной в глубокую задумчивость. Взгляд её, выражавший гордое сознание собственного достоинства, был обращён к безоблачному небу; но в этом взгляде не было ни любви, ни смирения; казалось, беспредельная эфирная даль представляла ей безграничное поле для её честолюбивых желаний. Клара любила своего мужа; но это не была кроткая мечтательная привязанность преданной женщины; это были скорее дружеские отношения, основанные на общей цели, ради которой она готова была идти с ним на жизнь и смерть.

Лоренцо вошёл в комнату; на лице его выражалось радостное волнение; Клара, бросив взгляд на мужа, поспешно встала, ожидая, что он сообщит ей.

Лоренцо держал в руке распечатанное письмо.

— Посланный короля Фердинанда привёз хорошее известие! — сказал он. — Меня ждут в Неаполе; теперь весь вопрос заключается в том, чтобы оказать какую-нибудь услугу королю или приготовить ему приятный сюрприз, который мог бы расположить его в нашу пользу...

Клара на минуту задумалась. При её обручении и даже позже многие подсмеивались над ней, что она выходит замуж за купца, так как хотели этим уязвить её самолюбие знатной римлянки. Теперь этот купец явится в качестве желаемого гостя к неаполитанскому королю, чтобы заключить с ним дружественный союз. Гордость её была польщена подобным почётом, но она не могла сразу сообразить, что может способствовать сближению короля с Лоренцо. Последний мог поднести ему подарок в виде ценного художественного произведения; но Клара не знала, имеет ли король Фердинанд какое-нибудь понятие об искусстве. Вероятно, ему было бы всего приятнее какое-нибудь выгодное поместье, но Лоренцо не имел права распоряжаться городской землёй, он мог в этом отношении только дать добрый совет королю. Эта мысль настолько понравилась Кларе, что она поспешила сообщить её своему мужу.

Прекрасная кипрская королева Катарина Карнаро была вдова; кто приобретал её руку — становился обладателем богатого острова, имевшего весьма важное политическое значение. Ввиду этого венецианцы употребили все средства, чтобы устроить брак болезненного владетеля Кипра, короля Иакова Лузиньянского, с дочерью венецианского патриция Карнаро, которая была формально объявлена приёмной дочерью Венецианской республики.

У всех было свежо в памяти впечатление, произведённое в Европе браком приёмной дочери гордой республики с владельцем цветущего острова на Средиземном море. Много было толков о сказочном блеске, которым Венеция окружила свою дочь, когда та отправилась к своему мужу. Художники и поэты изобразили в живых красках пышные празднества, сопровождавшие отъезд Катарины из Венеции и её прибытие на Кипр. Король Иаков в это время был неизлечимо болен; чахотка быстро разрушила слабый организм молодого сластолюбивого властелина, который даже не считался законным сыном прежнего короля. Тем не менее после смерти Иакова верховная власть в государстве перешла к его вдове, которая была объявлена правительницей за своего малолетнего сына. Таким образом, венецианцы пока вполне достигли своей цели. Если бы сын короля Иакова умер, не достигнув зрелого возраста, то престол должен был неизбежно перейти к Катарине Карнаро, а после её смерти Венецианская республика могла рассчитывать на наследство своей приёмной дочери.

Но все эти соображения должны были оказаться бесплодными в том случае, если бы Катарина вступила в новый брак и оставила бы второго мужа наследником своих прав. В этом должен был заключаться совет, которым Лоренцо Медичи, по мнению своей супруги, мог оказать огромную и незаменимую услугу неаполитанскому королю. Клара знала лично Федериго, второго сына неаполитанского короля, который был красивым статным юношей и даже некогда оказывал ей особенное внимание. Дело должно было оставаться в тайне, потому что венецианцы могли помешать его выполнению тем или другим способом. Лоренцо должен был сообщить свой план королю и дать необходимые указания. Дипломатия в данном случае играла второстепенную роль; вся задача заключалась в том, чтобы Катарина почувствовала страстную любовь к претенденту на её руку и решилась бы идти наперекор гневу отечественной республики. Только при этом условии можно было рассчитывать на успех.

Лоренцо вполне одобрил план своей супруги и охотно взялся передать его неаполитанскому королю. Приготовления к отъезду Лоренцо были скоро сделаны, так как он не считал нужным стесняться относительно денежных средств, тем более что он ехал не как частное лицо, а с политической миссией — заключить дружественный союз между Флоренцией и Неаполем. Желая избежать поездки через папские владения, он сел на корабль в Ливорно и отправился в Неаполь с царской пышностью. Неаполитанский король, узнав о приближении гостя, выслал ему навстречу своего второго сына Федериго, который своей общительностью и любезностью произвёл наилучшее впечатление на Лоренцо Медичи. Молодой принц был высокого роста, сильный, широкоплечий и при этом неотразимо привлекательный в своём обращении с людьми; цвет лица его был смуглый; глаза и волосы чёрные. Красивые усы гармонировали с благородными очертаниями рта; в манерах и осанке юноши было столько чувства собственного достоинства, что он выделялся из толпы даже в Неаполе, где и простолюдины отличались прирождённой грацией движений.

Лоренцо Медичи был в высшей степени польщён радушным приёмом, который был ему оказан в Неаполе. Король и наследный принц обращались со своим гостем как с царствующей особой и ни разу не дали ему почувствовать его незнатное купеческое происхождение. Лоренцо не мог раздавать ордена приближённым неаполитанского короля, подобно коронованным особам, но он делал более щедрые подарки, нежели любой из них, и поэтому пользовался таким же почётом. Одно празднество сменялось другим; устроены были прогулка на воде с фейерверками, блестящий турнир, великолепные пиршества и балы, так что Медичи при своей склонности к роскоши имел немало случаев выразить своё удовольствие таким радушным приёмом.

По прошествии нескольких дней между королём и его гостем произошёл обмен уверениями в готовности взаимно служить друг другу. Король Фердинанд видел в Лоренцо представителя самой воинственной итальянской республики и союзника против папского престола и готов был почтить его полным доверием. Что же касается принца Федериго, то хорошее впечатление, произведённое им на Лоренцо при первой встрече, усиливалось с каждым днём, и между ними установились самые сердечные отношения. Во время их частых и продолжительных бесед Лоренцо не трудно было разбудить фантазию восприимчивого юноши рассказами об очаровательной Катарине Карнаро и возбудить в нём романтическое желание освободить прекрасную дочь Венецианской республики от тиранства её честолюбивой родины.

Молодой принц с радостью взялся исполнить план, предложенный Лоренцо. Его привлекала романтичность приключения и возможность испытать своё мужество, поэтому чем опаснее было предприятие, тем более оно имело для него прелести. Дело должно было оставаться в строжайшей тайне между Лоренцо Медичи, королём и принцем Федериго. Когда Лоренцо собрался в путь, то король позволил сыну проводить гостя на флорентийском корабле, и хотя ему было известно, к чему должны были привести эти проводы, но он мог сделать вид, что совершенно непричастен к знакомству принца с Катариной Карнаро.

Неаполитанский король дружески простился с Лоренцо Медичи, который сел на корабль среди громких прощальных приветствий населения. Везде развевались пёстрые флаги; берег был заполнен нарядной толпой; махали шляпами и платками, бросали венки и цветы. Почти вся вода в гавани покрылась ими — зрелище, которое можно себе представить только среди роскошной южной природы. Бесчисленные большие и маленькие суда и лодки провожали корабли далеко в море; рыцари, дамы, пажи в великолепных одеждах приветствовали отъезжавшего гостя и его спутников как бы для того, чтобы запечатлеть в их памяти последние минуты, которые они проводили вблизи Неаполя. Всем было известно, что второй сын короля намерен проводить гостя и остаться у него некоторое время. Королевская парусная барка, предназначенная для возвращения принца, виднелась среди флорентийских судов. Принц Федериго с некоторыми приближёнными лицами, сопровождавшими его в предполагаемом путешествии, стоял на палубе рядом с Лоренцо и раскланивался с толпой, заполнявшей берег.

Мало-помалу суда с белевшими на них парусами исчезли из виду; небольшие лодки одна за другой стали возвращаться в гавань, где скоро водворился обычный порядок. Толпа, удовлетворив своё любопытство, разошлась по домам.

Между тем на море произошло неожиданное событие. Едва неаполитанский берег скрылся в туманной дали, принц Федериго простился с гостем своего отца и пересел на собственную барку, отдав приказание лоцману свернуть в противоположную сторону и править к острову Кипру, мимо берегов Сицилии. Затем принц прошёл в каюту, где с помощью доверенного камердинера снял своё великолепное платье и переоделся в одежду простого греческого матроса. Хотя это превращение не особенно нравилось его спутникам, но оно настолько шло ему, что всякая женщина должна была признать в нём идеал мужской красоты и преклониться перед ним.

Остров Кипр служил тогда складом драгоценных товаров, привозимых из Персии, Индии и других восточных стран; здесь товары снова нагружались на корабли для доставки в Венецию, Геную, Неаполь и ближайшие гавани. Кроме того, Кипр был важным стратегическим пунктом во всех войнах с турками и представлял надёжный оплот против морских разбойников. Купцы, возвращаясь на родину после тяжёлого и продолжительного морского путешествия, весело проводили время на прекрасном острове, щедро одарённом природой, где они останавливались на несколько дней для отдыха. Они привозили с собой на кораблях всевозможные товары: дорогие персидские ткани, парчу, драгоценные камни и другие диковины заморских стран. На самом Кипре созревали превосходные южные плоды и приготовлялось вино, известное в целом свете. В Европе ходили фантастические рассказы о роскошных пирах и празднествах, которые устраивались на этом заколдованном острове, представлявшем все условия для высших жизненных наслаждений.

Владетельницей этого волшебного государства была молодая прекрасная женщина, вторая Клеопатра, хотя без самовластия египетской королевы, но окружённая ореолом поэзии, который придавал ей особенную прелесть в глазах принца Федериго. Он мысленно сравнивал её с богиней моря, всей душой стремился к ней и жаждал обладать ею. Но какие шансы имел он для достижения этой цели?

Он мог открыто просить её руки, как сын могущественного короля, и освободить от тяжёлых уз, связывавших её с Венецией. Но сознается ли она, что эти узы тяготят её и что она хочет освободиться от них?

Поэтому принц Федериго решился последовать совету Лоренцо Медичи и употребить все средства, чтобы расположить к себе сердце Катарины Карнаро, так как это одно могло возбудить в ней желание выйти за него замуж и разделить с ним господство над прекрасным островом. По временам в уме предприимчивого юноши возникал мучительный вопрос: действительно ли так хороша кипрская королева, как он представлял себе её в своём воображении? Но предприятие было настолько заманчиво само по себе, что он решил во всяком случае убедиться на опыте в достоинстве приза.

Благодаря попутному ветру плавание прошло без всяких приключений; вскоре показались вдали берега Кипра.

Верхушки пальм ясно вырисовывались в прозрачном воздухе среди кипарисов, оливковых деревьев и тёмной зелени кустарников. Сильный аромат цветов и апельсиновых рощ далеко разносился по синим волнам навстречу барке, которая быстро приближалась к берегу. Теперь можно было ясно различить долины, горы, леса и реки; а так как многие из моряков не раз бывали на острове, то, по их совету, решено было направить барку в ту сторону, где находился город Фамагуста с его знаменитой гаванью. Очаровательное местечко живописно раскинулось вдоль берега со своими крытыми галереями, базарами и кладовыми. Вдали на склоне холмов виднелись виллы, тесно построенные одна около другой; все они были окружены прекраснейшими садами, с живыми изгородями из гигантских голубовато-зелёных алоэ или с белыми мраморными стенами. Среди этих очаровательных жилищ, вблизи собора, виднелся королевский дворец, очертания которого совмещала в себе прелесть мавританской архитектуры с строгостью итальянского стиля.

С обеих сторон от главного здания тянулись крытые галереи со сводами, состоящие из колонн, которые окружали полукругом значительную часть сада, по-видимому наиболее роскошную и предназначенную для королевы. «Быть может, она была там и в ту минуту!» — промелькнуло в голове Федериго. Фантазия живо нарисовала ему прекрасную и цветущую семнадцатилетнюю женщину, гуляющую среди роз и дорогих тропических растений. К дворцу примыкало несколько других вилл, сады которых доходили до самого моря.

Между тем барка так близко подплыла к берегу, что поднят был вопрос, куда причалить.

— Только не у городской гавани! — воскликнул принц Федериго. — Весь этот шум и толкотня от выгрузки и погрузки товаров вовсе не соответствуют моему расположению духа.

При этих словах глаза его случайно остановились на мраморной террасе красивого дома, окружённого большим тенистым садом. От террасы шла широкая лестница до самого моря, так что последние ступени были постоянно покрыты брызгами волн.

На террасе было несколько дам в богатых греческих нарядах. Они были заняты какой-то игрой, соединённой с танцами, и быстро двигались взад и вперёд, то в одиночку, то парами или группами. Над водой звонко раздавался серебряный смех молодых голосов, что ещё больше привлекло внимание принца Федериго, который, следуя влечению свой фантазии, приказал матросам причалить к лестнице виллы, где было привязано несколько красивых лодок. Затем принц подошёл к борту и снял шляпу, делая знак, что хочет вступить в переговоры с обитателями виллы.

Высокая представительная фигура принца привлекла внимание дам и расположила их в его пользу, хотя неожиданное появление каждого незнакомого мужчины у берегов возбуждало подозрение в те времена, когда везде крейсировали морские разбойники.

На террасе произошло довольно продолжительное совещание, после чего две дамы спустились по лестнице, чтобы вступить в переговоры с незнакомцем и узнать о цели его появления.

Принц Федериго достаточно хорошо знал греческий язык, чтобы объясниться с ними. Дамы заявили, что владелица виллы принцесса Кандорас желает знать, кто он такой и по какому праву он осмелился причалить у её дома. Принц Федериго ответил, что он странствующий певец и намерен предложить свои услуги королеве Катарине. Но в данную минуту он просит дозволения представиться синьоре Кандорас, в надежде, что она не откажет ему в гостеприимстве и даже, быть может, в ходатайстве у королевы.

Дамы были, видимо, удивлены смелостью незнакомца; но обещали передать его слова хозяйке виллы. Когда они вернулись на террасу, снова начался оживлённый разговор, прерываемый весёлым смехом. После этого те же дамы снова спустились по лестнице и сообщили принцу, что синьора Кандорас готова оказать ему гостеприимство в своём доме, но с условием, что он подчинится всем мерам предосторожности, какие будут приняты против него. Принц Федериго ответил, что он готов исполнить все требования хозяйки виллы, и затем в сопровождении обеих дам поднялся по лестнице на террасу.

Здесь принц Федериго очутился в обществе двенадцати женщин, как самого юного возраста так и более зрелого. Хотя все они более или менее показались привлекательными молодому принцу, кроме одной горбатой безобразной старухи, но ему было не трудно с первого взгляда отличить лучшую из них. Это была молодая необыкновенно красивая женщина с золотистыми белокурыми волосами и большими тёмно-голубыми глазами, которая, по-видимому, служила центром дамского кружка. Ей, как хозяйке дома, представили принца. Она выслушала его приветствие с ласковой улыбкой и задала те же вопросы: откуда он и с какой целью приехал на Кипр?

Принц Федериго ответил, что он приехал с одного греческого острова с целью представиться королеве и продемонстрировать ей своё искусство в пении и игре на лютне. Если ему удастся заслужить одобрение прекрасной Катарины Карнаро, то он считает свою будущность обеспеченной, потому что намерен продолжать своё путешествие и посетить другие дворы Европы.

Красавица снова улыбнулась и попросила его спеть что-нибудь, чтобы доставить удовольствие её подругам, которые сегодня пришли к ней в гости.

Принц тотчас же изъявил согласие и приказал принести свою лютню с барки, так как прекрасно играл на этом инструменте и считался в Италии одним из лучших певцов. Он пропел провансальскую любовную песню, недавно сочинённую королём Рене, которая только что вошла в моду при европейских дворах. Между тем чернокожие служанки принесли мягкие табуреты, и дамы сели. Они небрежно играли своими веерами и без малейшей застенчивости смотрели в лицо певцу. Только одна красавица с золотистыми белокурыми волосами задумчиво опустила свою очаровательную головку. Два раза во время пения глаза её сверкнули; она взглянула на певца, но тотчас же снова опустила ресницы; при этом лёгкая краска выступила на её щеках.

Когда кончилось пение, дамы выразили своё одобрение дружными аплодисментами; затем начался оживлённый разговор о песне, пропетой принцем, о короле Рене и других его поэтических произведениях.

Белокурая дама сначала не принимала никакого участия в разговоре; но, помолчав немного, сказала певцу:

— Я готова оказать вам гостеприимство в моём доме, но при условии, что ваши спутники останутся на барке. Кроме того, вы должны дать честное слово, что не замышляете ничего дурного против кого-либо на этом острове и что вы не уедете отсюда, не простившись со мной. Сюда дошли неблагоприятные слухи, которые заставляют нас принять кое-какие меры предосторожности.

Принц Федериго согласился на всё. В эту минуту он совсем забыл о цели своей поездки; сердце его радостно билось при мысли, что он останется в доме очаровательной женщины, предложившей ему гостеприимство. Между тем дамы одна за другой удалились с террасы; после этого появились слуги и повели его в приготовленную для него комнату, где он нашёл всё необходимое. Нигде не было стражи, и он, по-видимому, был совершенно свободен; но уже на следующий день он начал томиться своим одиночеством, потому что хозяйка дома не показывалась. На его вопросы о хозяйке дома ему отвечали, что принцесса Кандорас — богатая молодая вдова и живёт одна со своей прислугой. Сегодня она не может видеть гостя по нездоровью, но просит его располагать её домом как своим собственным и не забывать о цели его приезда на остров.

Принц Федериго понял значение последних слов, но у него не было никакого желания добиваться благосклонности королевы, так как его больше всего занимала мысль снова увидеть прекрасную хозяйку дома.

Так прошёл день, который показался ему бесконечным, хотя он провёл несколько часов на террасе, любуясь морем, и посетил своих товарищей на барке. Он мало ел и пил, потому что был весь поглощён воспоминаниями о вчерашнем дне. Он был рад, когда наступила ночь, потому что надеялся на другой день увидеть прекрасную женщину. Но этого не случилось; казалось, что все в доме сговорились между собой, чтобы довести его до отчаяния вежливой сдержанностью. Он мог расхаживать где угодно по городу; та же свобода была предоставлена его товарищам, оставшимся на барке; но каждый из них чувствовал, что за ним следят шпионы. Прошло ещё несколько дней, а принцесса Кандорас всё оставалась в своих комнатах. Окружавшая её таинственность ещё больше воспламеняла сердце молодого принца; недовольный, бродил он взад и вперёд по саду; по вечерам садился на террасе и глядел, как заходящее солнце золотило волны голубого моря. Иногда он задумчиво распевал песни под аккомпанемент лютни; тогда у окон появлялись женские фигуры, которые украдкой слушали его; но среди них не было хозяйки дома. Принц уже начинал проклинать предприятие, которое вынудило его играть недостойную роль бедного певца, но тут случилось неожиданное событие, изменившее положение вещей.

Раз ночью принц проснулся от внезапного шума и беготни в доме; это побудило его вскочить с постели и наскоро одеться, чтобы узнать о причине тревоги. Оторопевшие слуги сообщили ему, что на дворец напали тунисские пираты и намерены насильственно увезти королеву на своём корабле.

Это известие не особенно поразило принца, тем более что подобные события представляли тогда обычное явление. Он готов был исполнить свою рыцарскую обязанность и поспешить на помощь королеве, хотя в душе должен был сознаться, что не пришёл бы в отчаяние, если бы морским разбойникам удалось увезти свою добычу. Кроме того, у королевы Катарины были своя стража, офицеры и слуги, которые могли защитить её.

Размышления его были прерваны появлением молодой дамы, которую он тотчас же узнал, потому что видел её в день своего приезда в числе других подруг синьоры Кандорас.

— Бегите во дворец и спасите королеву! — сказала она испуганным голосом. — Я хочу немедленно послать к ней своих слуг; в город также отправлены гонцы, чтобы созвать всех людей, способных носить оружие, потому что дворцовая стража слишком малочисленна, чтобы защитить её. Вот уже несколько дней, как мы ожидали этого нападения; нам писали, что в Тунисе назначена большая сумма за Катарину Карнаро. Мы были убеждены, что вы приехали сюда с целью предать её в руки бея, и поэтому считали нужным следить за вами. Теперь докажите, что мы ошиблись, и помогите нам защитить прекрасную королеву.

— Я сейчас отправлюсь во дворец, — ответил Федериго. — Но умоляю вас оставить часть прислуги для охраны этого дома; иначе я буду считать своей обязанностью остаться здесь и защищать до последней капли крови прекрасную синьору Кандорас, оказавшую мне такое радушное гостеприимство.

— От всей души благодарю вас, — ответила дама, — но вы напрасно беспокоитесь обо мне, потому что мне не грозит ни малейшая опасность. Советую вам поспешить на помощь королеве, тем более что вы приняли на себя обязательство беспрекословно исполнять её приказания.

— Я не понимаю вас, — возразил Федериго, — если я поклялся в верности, то одной принцессе Кандорас и не оставлю её беспомощную и больную в этом доме, где она может подвергнуться неминуемой опасности.

— Вы ошибаетесь! — сказала с живостью дама. — Я — принцесса Кандорас, а та белокурая красавица, с которой вы разговаривали, была сама королева; она тогда посетила меня с своими приближёнными дамами. Присоединитесь скорее к её защитникам, если дорожите её милостью!

Принц едва расслышал последние слова; он бросился к барке и приказал своим людям вооружиться наскоро и последовать за ним. Они поспели во дворец в тот самый момент, когда разбойники одолели дворцовую стражу и прислугу и хотели проникнуть в покои королевы. Нападение было внезапным, и хотя каждую секунду можно было ожидать помощи из города, но у турок было ещё достаточно времени, чтобы овладеть королевой, которая скрылась в глубине дворца, и переправить её на корабль под прикрытием ночи.

Но пираты не подозревали о близости врагов, руководимых храбрым юношей, воодушевлённым любовью.

Принц Федериго, не помня себя от гнева, бросился как безумный на предводителя шайки в сопровождении своих людей. Между тем дворцовая стража и слуги, связанные пиратами, были освобождены и набросились на врагов с удвоенной яростью. Пираты, окружённые со всех сторон, начали изнемогать в борьбе и внезапно обратились в бегство, когда вслед за тем громкие мужские голоса и бряцанье стали возвестили о прибытии вооружённых людей из города. Они поспешно бросились к своим судам, подбирая мёртвых и раненых, сообразно предписаниям Корана.

Принц Федериго со своими людьми преследовал пиратов до морского берега; когда он вернулся во дворец, то королеве уже было известно, что она обязана своим спасением иностранцу, которого она встретила несколько дней тому назад в доме принцессы Кандорас. Она пожелала видеть его, чтобы выразить ему свою благодарность. Когда он вошёл в полуосвещённую комнату, то его изящная фигура и благородная осанка превратили в уверенность её предположение, что он не простой странствующий певец. Она дружески пожала ему руку и, поблагодарив за оказанную помощь, шёпотом попросила его открыть ей своё настоящее звание.

Принц Федериго сообщил ей вполголоса, что он сын неаполитанского короля и что слава о её красоте побудила его приехать на Кипр, где встреча с мнимой синьорой Кандорас заставила его забыть о прекрасной королеве, пока он не узнал, что это одно лицо.

Королева была, видимо, польщена этим признанием и в данную минуту не думала ни о пережитой опасности, ни о своих обязательствах относительно Венеции. Она, краснея, опустила свои прекрасные глаза и не выказала ни малейшего сопротивления, когда принц порывисто обнял её и поцеловал в порыве страсти.

Но в следующую секунду Катарина Карнаро вздрогнула и отскочила в испуге, потому что в комнате послышался шорох, который ясно доказывал присутствие постороннего лица. Принц заметил с досадою, что это была та самая уродливая старуха, которая находилась неотлучно при королеве во время их первой встречи.

Старуха низко поклонилась королеве и попросила извинения, что невольно потревожила её величество, но она не могла удержаться от кашля, который постоянно преследует её.

Королева отошла с принцем к окну и торопливо шепнула ему:

— Я везде окружена шпионами, которые следят за каждым моим шагом. Будьте осторожны и исполните в точности то, что я скажу вам; но не осуждайте меня, если неминуемая опасность заставляет меня забыть женскую стыдливость и решиться на шаг, не свойственный моей природе. Вы сын короля, я верю искренности ваших слов и, повинуясь влечению моего сердца, желаю вам успеха. Уезжайте скорее отсюда и возвращайтесь со свитой, приличной вашему высокому положению. Принцесса Кандорас расположена ко мне; её вилла будет всегда для вас надёжным убежищем. Примите все меры предосторожности, чтобы наш союз мог состояться. Тогда ничто не разлучит нас! Я могла бы ещё многое сказать вам, но боюсь, что нас подслушают здесь... Прощайте; если нам удастся сохранить тайну, то можно ручаться за успех предприятия...

Эти слова привели в восторг принца Федериго, но из боязни изменить себе он почтительно поклонился королеве и вышел из комнаты. Несколько часов спустя с первым рассветом барка его отчалила от цветущего острова. Подобно тому как тёплый попутный ветер надувал паруса, так и сердце влюблённого юноши переполнялось сладкими надеждами; взоры его долго не могли оторваться от дворца кипрской королевы, который мало-помалу исчезал на горизонте.

Прекрасная королева осталась в этом дворце; несмотря на мучительные опасения, сердце её усиленно билось от радостного ожидания свободы. Ей предстояло не только выйти замуж за красивого храброго принца, которого она полюбила с первого взгляда, но и освободиться от связывавших её оков. Эти оковы становились для неё всё более и более невыносимыми, хотя она была окружена всеми благами и сокровищами, какие только может дать земля.

Катарина Карнаро была почти ребёнком, когда её выбрали для блестящей роли кипрской королевы. Сознание, что она выходит замуж за короля и названа дочерью богатой и могущественной республики, льстило её тщеславию, тем более что ей завидовали не только девушки самых знатных фамилий, но даже принцессы крови. С тех пор прошло довольно много времени, и было немало случаев, которые должны были убедить Катарину, что она не более как орудие политических замыслов Венеции.

Катарине Карнаро внушили с детства, что она дочь одного из самых богатых патрициев: какое ей было дело до того, откуда брались деньги, с помощью которых все её желания были удовлетворены и появлялись окружавшие её драгоценные произведения искусства. Знаменитые художники и учёные посещали роскошное палаццо её отца. Известный живописец Джакомо Беллини был другом их дома и незадолго до её брака нарисовал её портрет. Строительное искусство, достигшее высшего развития в Венеции благодаря маэстро Ломбардо, оказало большое влияние на Катарину, которая с ранней молодости отличалась изящным вкусом и впоследствии ввела на острове Кипр новый и своеобразный архитектурный стиль.

Хотя её венецианская гордость была вполне удовлетворена, но жизнь с ничтожным болезненным мужем мало-помалу пробудила в ней чувство внутреннего недовольства. Бывали минуты, когда она проклинала своё высокое положение и мнимую заботливость о ней республики. Эти минуты стали ещё чаще со времени её вдовства. Она уже не была прежним беспечным ребёнком и знала, что Венеция готова исполнить малейшее её желание, но при единственном условии, что она навсегда откажется от вторичного брака. Остров Кипр имел важное значение для Венецианской республики, которая вела упорную борьбу с Генуей из-за первенства на Средиземном море и в то же время должна была сдерживать притязания восточных властелинов, хотевших захватить в свои руки всё более и более развивающуюся торговлю между Азией и Европой. Поэтому республика столь дорожила обладанием Кипром, что вряд ли остановилась бы перед преступлением, если бы это было необходимо для достижения цели. Единственный сын Катарины Карнаро уже был отвезён в Венецию, где он должен был получить воспитание.

Выгода государства составляла высший закон для могущественного города лагун, который мало заботился о счастье отдельных лиц и даже целых семейств, когда дело шло об исполнении повелений Совета Десяти. Здесь было известно, что дочь республики ведёт тихую, уединённую жизнь, занимается рисованием и пробует свои силы в лёгких литературных жанрах в соответствии с модой того времени. Но присутствие добродушной королевы на острове Кипре было важно для республики во многих отношениях, тем более что жители были искренно расположены к ней и возлагали большие надежды на её сына, чтобы со временем возвратить себе прежнюю независимость. Неожиданное нападение тунисских пиратов на дворец кипрской королевы дало Венеции желанный повод для энергичного вмешательства. Таким образом, в то время когда Катарина Карнаро более чем когда-либо мечтала о свободе и с лихорадочным нетерпением ожидала прибытия любимого человека, который должен был разорвать тяжёлые связывавшие её оковы, в её родном городе принято было решение ещё более усилить эти оковы и отнять у неё последнюю надежду на освобождение.

Джоржио Карнаро, брат королевы, был отправлен с небольшой флотилией на Кипр. Ему дан был строгий приказ привезти сестру; он должен был отвечать головой за точное исполнение возложенного на него поручения.

Брат Катарины сообщил ей при свидании о цели своего приезда и, доказывая бесплодность сопротивления, старался по возможности успокоить и утешить её. Катарина была убеждена, что её оклеветали приставленные к ней шпионы, и считала необходимым оправдать своё поведение перед Советом Десяти.

Джоржио Карнаро заметил, что, действительно, бывшая неотлучно при ней горбатая старуха известила Совет Десяти о молодом человеке, который явился на Кипр в одежде греческого матроса, познакомился с королевой и защищал её от морских разбойников.

Между тем этот факт сам по себе не имел никакого значения для Совета Десяти, который не имел ни малейшего желания вмешиваться в любовные дела королевы, пока не было доказано, что её поклонник имеет честолюбивые планы относительно господства на острове. В данный момент удаление королевы с Кипра не имело другой причины, кроме желания республики окончательно овладеть островом и распоряжаться им по своему усмотрению.

Катарина под влиянием страха и испуга рассказала своему брату о неожиданном появлении неаполитанского принца и его сватовстве. Она знала, что этим признанием ставит на карту своё будущее; но решилась на него в смутной надежде подействовать на фамильную гордость молодого Карнаро и привлечь его на свою сторону.

— Несчастная женщина, — воскликнул Джоржио, — неужели ты не понимаешь, что Неаполь смотрит на тебя как на орудие для достижения политических целей! И ты ещё жалуешься на Венецию!..

— Какое мне дело до того, как те или другие хотят распоряжаться Кипром! Разве я добивалась когда-либо королевской короны? Венеция обрекла меня на печальную участь, между тем как с принцем Федериго я была бы счастливейшей женщиной в мире. Если он желает быть властелином этого острова, то я благословляю свою судьбу, и моё единственное желание — принадлежать ему всецело, со всем, что я имею.

— Бедняжка! — заметил со вздохом Джоржио. — Как могла судьба быть настолько жестокой, чтобы сделать подобную женщину орудием холодного политического расчёта! Я искренно жалею тебя, Катарина, но должен исполнить приказание Совета Десяти и требую его именем, чтобы ты отказалась от своей любви. Разве ты желаешь гибели нашей фамилии? Тысячи венецианцев пожертвовали своей жизнью на полях битвы ради величия республики; из-за этого тысячи людей погибли в застенках в невыразимых муках... Станут ли они щадить сердце женщины! Здесь не может быть и речи о колебаниях и сопротивлении! Необходимо слепое повиновение...

Наступили часы тяжёлой внутренней борьбы для несчастной кипрской королевы: она проливала горькие слёзы среди ночной тишины, но слёзы не облегчили её сердца.

Несколько дней спустя она простилась со своими подданными. Жители Кипра искренно сожалели о ней, тем более что её отъезд лишал их последней надежды на независимость. Королева отправилась в гавань Фамагусты в сопровождении своего брата, одного из членов венецианского совета, нового наместника острова, окружённого кипрским дворянством и почётной стражей. Катарину Карнаро встретили на венецианском корабле с почестями, соответствующими её высокому сану. Но когда кончилась эта церемония и подняли паруса, она поспешно ушла в предназначенную ей каюту и в порыве отчаяния бросилась на пол, мысленно прощаясь со всеми надеждами своей жизни.

ГЛАВА IV

Савонарола поступает в монастырь

Перемена правителя в наследственных монархиях не имеет такого значения, как в государствах, где господствует выборное начало. Таким образом, в средние века избрание на папский престол того или другого лица в большинстве случаев вело к полнейшему перевороту всех внутренних и внешних отношений. Папская власть достигла тогда наибольшего развития своего могущества, и всякий, кто занимал, хотя бы на самый короткий срок, престол святого Петра, мог многое сделать для своей партии. Это было также время, когда пилигримов привлекали в Рим всевозможными способами и торговля индульгенциями достигла значительных размеров. Благодаря наплыву денег всё более и более усиливалась потребность в роскоши, как в материальном, так и в умственном отношении, и Рим вторично сделался средоточием высших интересов для целого мира. Тем не менее в области искусства Флоренция оспаривала пальму первенства у «вечного города»; но уже при Сиксте IV Рим получил особенную притягательную силу для выдающихся талантов. Во время его владычества известный зодчий Баччио не только построил мост, но и капеллу в Ватикане, которая навсегда получила название Сикстинской и служит для пап домашней капеллой. Многие другие церкви увековечили память о маэстро Баччио.

Франческо Альбескола делла Ровере, сын бедного генуэзского рыбака, поступив в орден францисканцев в Падуе, поднимался всё выше и выше по ступеням церковной иерархии и наконец, благодаря влиянию могущественного кардинала Борджиа, был выбран на папский престол под именем Сикста IV.

Рим был тогда опустошаем продолжительными междоусобными войнами между Орсини и Колонна, и в то же время щедрость пап, раздававших титулы и должности своим сыновьям и родственникам, вредила церкви и истощала сокровища апостольского престола. Сикст IV, желая скрыть от народа своё незнатное происхождение, возвёл в сан кардиналов своих двух племянников: Пьетро Риарио и Джулиана де Ровере и наградил их большими поместьями и доходами. Это были люди совершенно разные: Риарио любил роскошь и проводил время в празднествах и пирушках, между тем как де Ровере посвятил всё своё внимание искусству, особенно архитектуре. Пластика приближалась к периоду своего высшего расцвета; из художников, украшавших Рим произведениями искусства при Сиксте IV, особенно важное значение имели Лука Синьорелли и Сандро Боттичелли.

Подобно тому как некогда папа Николай V шёл рука об руку с флорентийцем Козимо Медичи относительно возрождения классической литературы, так и папа Сикст IV не уступал Лоренцо Медичи в своих художественно-литературных стремлениях.

В то время, как Козимо Медичи устраивал библиотеку Сан-Марко, папа Николай V положил начало ватиканской библиотеке; он не только поручил греческим учёным отыскивать старые рукописи, но по его инициативе сделана была попытка переводить Гомера, Аристофана и греческих трагиков. Таким образом, римский двор, наравне с флорентийским, служил убежищем муз, для которых открылось новое обширное поприще с введением книгопечатания. После смерти Николая V наступила пора затишья ввиду других интересов, поглотивших общее внимание, так что его преемник Каликст III из дома Борджиа, войдя в книгохранилище Ватикана, воскликнул: «Вот на что потрачены напрасно сокровища церкви Божией!» После Каликста III избран был кардинал Энео Сильвио Пикколомини, который вступил на папский престол под именем Пия II. Это был любитель просвещения и один из самых плодовитых писателей своего времени; он оказывал особенное покровительство греческому учёному Иоанну Агрипулу, воспитателю Лоренцо и Джулиано Медичи, который впоследствии переселился в Милан и жил при дворе Лодовико Сфорца (il Moro). При следующем папе, занявшем престол св. Петра под именем Павла II, развитию умственной жизни грозила серьёзная опасность, потому что изучение древних поэтических произведений, а равно исследование катакомб с целью открытия надписей и предметов, относящихся к жизни старого Рима, принималось за доказательство склонности к язычеству. В Риме образовалась тогда своего рода академия, которая преследовала те же самые цели, что и флорентийское учёное общество, основанное под руководством Лоренцо Медичи, члены которого изучали греческую философию Платона и пробовали свои силы в самостоятельных поэтических произведениях. Подобные стремления считались подозрительными в Риме. Члены литературного общества приняли за правило называть себя в своих собраниях греческими и латинскими именами; но и эта невинная выдумка послужила поводом для обвинения в язычестве, после чего папа подверг их упорному гонению.

При Сиксте IV изучение древнего мира получило более широкое развитие, нежели когда-либо, хотя и в его время не раз поднимался вопрос о том, что увлечение классицизмом представляет опасность для церкви.

Долгое время катакомбы, бывшие некогда каменоломнями, а затем древнехристианскими кладбищами, оставались нетронутыми, и их существование предано было полнейшему забвению. Первые последователи Евангелия воспользовались ходами прежних каменоломен и начали ставить гробы в глубокие стенные ниши, так как не хотели сжигать своих покойников и в то же время не смели хоронить их в земле. Исследование началось с древнехристианских усыпальниц, а именно с катакомб С. Себастиано и Каликста. Вскоре после того начались раскопки языческих могил на Via Appia, отчасти по инициативе папы и частью благодаря двум флорентийским путешественникам, которые случайно открыли древнюю могилу и нашли в ней разрушенный саркофаг с прекрасно сохранившимся трупом молодой девушки. На её голове была корона из множества драгоценных камней; золотистые волосы были связаны зелёной шёлковой лентой. Труп не подвергся ни малейшему разложению, так что казалось, будто смерть наступила за день перед тем. Судя по надписи, это была дочь римского императора. Весь Рим пришёл в волнение от этой находки, потому что до сих пор католическое духовенство доказывало, что только тела святых нетленны. Папа из боязни распространения языческих идей в народе должен был наложить запрет на всякие раскопки и изучение древностей. Между тем любовь к классической древности из Италии перешла в другие страны Европы. Весьма знаменательным фактом можно считать пребывание знаменитого Рейхлина в Риме, который даже произнёс речь перед Сикстом IV.

Громадное здание базилики св. Петра, начатое в первые времена христианства и строившееся в продолжение столетий, представляло в те времена род крепости со своими многочисленными пристройками, монастырями, капеллами, жилищами духовенства и Ватиканским дворцом. Здесь короновались императоры; папа изрекал церковные проклятия и вновь отменял их. Два длинных ряда древних колонн подпирали свод крыши. На дворе, окружённом колоннадами, стоял массивный бронзовый шпиль, снятый с мавзолея Адриана. Фасад церкви был украшен фресками.

Папа Николай V впервые задумал переделать заново Ватикан и церкви, но едва начатые работы прекратились после его смерти. Если Сиксту IV можно было поставить в вину, что он раздавал огромные суммы и земли своим родственникам, то на его преемника Иннокентия VIII пало ещё более серьёзное обвинение. Говорили, что он обязан папской тиарой целому ряду подкупов, с помощью которых он обеспечил себе большинство избирательных голосов; при этом весьма знаменателен был тот факт, что воинственный кардинал делла Ровере (впоследствии занявший папский престол под именем Юлия II) потребовал в виде награды за свой голос несколько крепостей и получил их. Иннокентий VIII не имел ничего общего со своим предшественником и держался совсем другой политики. Он был родом из Генуи, что само по себе ставило его во враждебные отношения с венецианцами и побудило с самого начала искать сближения с Лоренцо Медичи и неаполитанским королём. Члены фамилии Орсини, принадлежавшие к противникам прежнего папы, пользовались особой милостью нового церковного владыки, который везде выдвигал их на первый план, преследуя при этом свои личные цели.

Если тщеславие Лоренцо Медичи играло не последнюю роль в выборе жены из знатнейшей и наиболее уважаемой римской фамилии, то непомерная гордость Клары Орсини, в свою очередь, повлияла на него и в большинстве случаев была одной из главных побудительных причин его многих бестактных поступков. Деньги служили ему только средством для достижения политических и художественных целей. Честолюбие никогда не развилось бы у него в такой степени без влияния Клары, тем более что он всегда чувствовал особенную склонность к поэзии и искусству. С самого раннего детства он был окружён талантливыми людьми; его покойная мать Лукреция, из фамилии Торнабуони, славилась своим поэтическим талантом. Любовь к искусству, отличавшая Лоренцо Медичи, подобно многим из его современников, в значительной мере поддерживалась открытием многочисленных древних изваяний, которые казались неистощимыми. Его поиски в этом направлении увенчались блестящим успехом, так что Флоренция главным образом ему обязана своим художественным значением, и он несомненно положил первое основание позднейшему процветанию искусства у флорентийцев.

Между тем Клара не переставала думать о возвышении фамилии Медичи. Но, к несчастью, этого рода сильные энергичные натуры, прямо идущие к цели, редко бывают способны составить счастье окружающих. Потомство восхищается грандиозными произведениями зодчества и бессмертными сокровищами искусства, но ему редко приходится узнать о том, какой ценой творцы их достигли цели своих честолюбивых стремлений и сколько вблизи их пролито было горьких слёз.

Сестра Лоренцо Медичи Бианка по-прежнему жила с мужем на своей прекрасной вилле близ Флоренции. Прошло несколько лет со времени неудавшегося заговора Пацци, и, кроме смерти второй дочери, Ренаты, ничто не нарушало счастья этого примерного супружества. Само собой разумеется, что материальное положение Гуильельмо Пацци, женатого на Медичи, было вполне обеспечено. Обстановка его дома не уступала роскошью жилищам владетельных особ, и хотя он не мог располагать такими огромными суммами, как Лоренцо Медичи, для украшения комнат, но в них было много ценных произведений искусства. Равным образом воспитание обоих детей — старшего Пьетро и сестры его Марии, которая была несколькими годами моложе его, — было направлено на то, чтобы дать им лучшее образование, какое было возможно по тому времени.

Хотя Лоренцо Медичи редко виделся с зятем и сестрой, но между их детьми существовали самые дружеские отношения, чему способствовало и то обстоятельство, что между ними не было большого различия в возрасте. У Лоренцо было трое детей: старший сын Пьетро, живой и весёлый, второй — Джованни, молчаливый и задумчивый, и, наконец, дочь Маддалена, которая по своему самостоятельному и решительному характеру очень напоминала свою мать, Клару Орсини. Молодой Пацци был на три года старше своего двоюродного брата Пьетро, между тем как его сестра Мария Пацци была моложе всех Медичи.

Маддалена Медичи пользовалась особенным расположением матери; но, несмотря на свой самостоятельный характер, должна была подчиниться воле родителей. В Италии было принято держать молодых девушек в полном отчуждении от молодёжи другого пола; этот обычай соблюдался с двойной строгостью относительно Маддалены, так как её родители были убеждены, что вправе располагать ею и что она будет беспрекословно повиноваться им. Само собой разумеется, что Маддалена была более свободна в своих отношениях с ближайшими родственниками, нежели с остальными молодыми людьми, которых она встречала только на больших празднествах, где строгий этикет и тяжёлая одежда стесняли всякое свободное движение. Во время танцев кавалер едва смел коснуться кончиками пальцев руки дамы; церемониал предписывал почти каждое слово, которое произносилось в подобных случаях.

Но в саду виллы Пацци молодёжь обоих родственных домов пользовалась полной свободой. Здесь прекращался строгий надзор, не было дорогих платьев; никто не смущался, если волосы приходили в беспорядок, и это доставляло даже особенное удовольствие. Естественно, что при частых свиданиях преждевременно развившаяся Маддалена почувствовала род сердечной склонности к своему двоюродному брату Пьетро Пацци, которая отчасти выражалась в шаловливом поддразнивании, а частью в том напряжённом внимании, с каким она слушала его во время серьёзного разговора. Пьетро со своей стороны никогда не обижался на шутки своей молодой родственницы, тем более что он был сильный, ловкий юноша, искусный во всех рыцарских упражнениях и сознававший вполне своё умственное превосходство. Но влюблённый юноша никогда не задавал себе вопроса относительно последствий этой взаимной привязанности, равно как и сама Маддалена, пока разговор с матерью не убедил её, что она не может располагать своим сердцем. Известие, сообщённое ей матерью, было коротко и ясно и почти имело вид приказания.

— Отец нашёл тебе жениха, — сказала Клара Орсини, — он обещал папе, что ты выйдешь замуж за принца Чибо.

— Принца Франческетто? — спросила с непритворным ужасом Маддалена.

— Принца Франческо Чибо, племянника папы, который недавно сделал его герцогом Массы и Каррары, — возразила синьора Клара, бросив на дочь уничтожающий взгляд, не допускавший дальнейших возражений. Но Маддалена привыкла к подобным взглядам, и, как известно, этого рода средства теряют всякое значение, когда слишком часто прибегают к ним.

— Франческетто! — повторила ещё раз непокорная дочь, в её голосе слышен был гнев и презрение. — Все смеются над ним, он так мал ростом, что едва доходит до моего плеча, и вдобавок сын папы!

— Маддалена! — воскликнула синьора Клара строгим тоном; губы её дрожали от негодования.

Но молодая девушка не обратила на это никакого внимания.

— Всем известно, — сказала она, — что он сын папы и даже открыто признан им. Если бы дело не получило такой огласки, то мне не могло прийти в голову, что глава католической церкви имеет собственную семью! Прежде никто не знал об этом, но папа Иннокентий позаботился, чтобы даже дети на улице толковали о его сыне. Вы хотите, чтобы я породнилась с папой; действительно, это совершенно новое и почётное звание! Но я никогда не соглашусь на это и вообще не желаю выходить замуж... Впрочем, — добавила она с глубоким вздохом, — я хотела бы стать женой Пьетро Пацци и не выйду ни за кого другого! Что же касается этого карлика Чибо, то о нём и говорить не стоит!..

Нужно было иметь известного рода мужество, чтобы сопротивляться таким образом воле матери, потому что в те времена даже в знатных семьях принуждали взрослых детей к послушанию строгими мерами. Но Маддалена знала свою мать, и при этом она была так возмущена предполагаемым браком, что в данную минуту никакая сила на свете не могла бы вынудить её согласиться.

Но кроме насилия были другие, более действенные средства. Разгневанная мать вышла из комнаты и заперла за собою дверь на ключ. Она поспешила к мужу, чтобы посоветоваться с ним относительно дальнейшего способа действий. Полчаса спустя она вернулась назад и объявила, что Маддалена за своё непослушание будет отправлена на неопределённое время в женский монастырь св. Аннунциаты. Весёлая девушка внутренне содрогнулась при этом известии, но из упрямства ничего не ответила. Приготовления были вскоре окончены, и молодую девушку отнесли в закрытых носилках в монастырь, где настоятельница уже была предупреждена относительно цели этой меры.

Большая часть флорентийских монастырей пользовалась милостью фамилии Медичи; такие же щедрые вклады вносимы были и в монастырь св. Аннунциаты. Кроме того, Лоренцо Медичи недавно пожертвовал в монастырскую церковь художественное произведение Перуджино. Поэтому настоятельница считала своей прямой обязанностью исполнить желание своего благодетеля, тем более что ей не раз случалось приводить к смирению закоснелые души грешниц и она была довольно опытна в подобных делах.

Первая принятая ею мера заключалась в том, что Маддалена должна была подчиниться порядку монастырской жизни.

Ночью, едва молодая девушка заснула крепким сном, как её разбудил резкий звон церковного колокола, призывающий к ранней обедне. Несколько дней спустя, когда утомлённые нервы утратили свою восприимчивость и колокол уже не в состоянии был разбудить её, применены были другие средства, чтобы принудить гостью к исполнению обязанностей, предписанных монастырским уставом. Монахини выполняли в точности и с невозмутимым хладнокровием все приказания настоятельницы, которая позаботилась о том, чтобы слёзы и просьбы Маддалены не возбуждали сострадания в её окружающих. Между прочим запрещено было строжайшим образом говорить с нею, кроме необходимых ответов. Через каждые два часа её водили в церковь и заставляли слушать бесконечные молитвы, не представлявшие для неё ни малейшего интереса. Окружавшие её монахини, приученные к слепому повиновению, дошли до полного отупения или были воодушевлены религиозным фанатизмом, кроме того, у них были различные занятия в монастыре и вне его, но несчастная Маддалена не в состоянии была выносить томительное однообразие этой жизни.

Сначала она решила не покоряться ни в каком случае, хотя бы ей пришлось провести всю жизнь в монастыре; но так как это не соответствовало желанию её родителей, то настоятельница ещё более усилила её религиозные обязанности. Кроме того, запрещены были какие-либо облегчения и даже всякие дружеские изъявления со стороны монахинь, так что Маддалена целыми днями не произносила ни единого слова.

Это была медленная пытка, которая через несколько дней вернее привела к цели, нежели минутные физические мучения. Маддалена дошла до такого угнетения душевного и умственного состояния, что настоятельница сочла возможным написать родителям, что дочь их смирилась и готова исполнить всё, что они потребуют от неё.

Затем последовала торжественная сцена: Лоренцо и Клара явились в монастырь за своей дочерью. Монахини собрались в монастырской столовой, настоятельница привела Маддалену к нетерпеливо ожидавшим её родителям. Лоренцо спросил дочь: намерена ли она покориться их воле и выйти замуж за Франческо Чибо? Наступило довольно продолжительное молчание. Сердце несчастной девушки ещё раз возмутилось против ненавистного брака, отчаяние и чувство полной беспомощности овладели ею. Глаза её, наполненные слезами, на минуту остановились на безучастных физиономиях монахинь и на неподвижном лице настоятельницы, затем она снова взглянула на своих родителей. Их лица выражали томительное ожидание, мольбу и вместе с тем какую-то неумолимую безжалостную жестокость. Маддалена не отличалась сентиментальностью, которая была почти немыслима у девушки такой знатной фамилии в те суровые времена, но до сих пор она была уверена, что родители любят её и желают ей счастья. Теперь ей пришлось убедиться, как безумны были её надежды, что ей позволят устроить жизнь по её собственному желанию и влечению сердца. В эту минуту единственная дочь Лоренцо Медичи, которой все завидовали, охотно променяла бы свою участь на участь беднейшей девушки Флоренции.

Мысль о бегстве на минуту промелькнула в её голове, но где может она найти сколько-нибудь надёжное убежище? Из её глаз полились горькие слёзы, она бросилась с судорожным рыданием на грудь матери. Безвыходность положения заставила её решиться на ненавистное замужество, но в эту минуту навсегда поблекли розовые надежды её молодого сердца, как цветы, побитые ледяным северным ветром. Одному небу было известно, к чему приведёт её этот брак: будет ли она искать забвения на стороне в непозволительных утехах или дойдёт до ожесточения и станет мстить нелюбимому мужу за испорченную жизнь злыми выходками и капризами?

Таким образом, нельзя было ожидать дальнейшего сопротивления со стороны молодой девушки, но тем не менее встретились непредвиденные препятствия к предполагаемому браку. Хотя отношения между домами Медичи и Пацци были окончательно порваны и Маддалена должна была отказаться от своей романтической привязанности к Пьетро Пацци, но она искренно радовалась при мысли, что будет избавлена от брака с Франческо Чибо.

Дружба Лоренцо Медичи с неаполитанским королевским домом получила ещё большую прочность в течение года. Самолюбие Лоренцо было в высшей степени польщено тем уважением, какое выказывал ему неаполитанский король не только как представителю республики, но и по отношению к его собственной личности. Но само собою разумеется, что король Фердинанд в данном случае руководствовался своекорыстными целями, потому что союз с Лоренцо Медичи имел для него большую цену.

Он властвовал в своём государстве как неограниченный тиран и настолько восстановил против себя высшее неаполитанское дворянство, что оно возмутилось. Решено было провозгласить королём его второго сына — Федериго, потому что наследный принц Альфонс заслужил общую ненависть. Между тем принц Федериго хотя и осуждал жестокость своего отца, но никогда не согласился бы встать во главе бунтовщиков, которые нашли поддержку не только в Венеции, но и в папе.

Лоренцо Медичи, напротив того, открыто принял сторону неаполитанского короля, равно как и могущественные предводители партии Орсини, так что почти дошло до открытого разрыва между домом Медичи и папским престолом. При этих условиях, конечно, не могло быть речи о брачном союзе между Маддаленой и Франческо Чибо. Но дело внезапно приняло неожиданный оборот: король Фердинанд не только дал торжественное обещание исполнить все требования дворян, но даже простил всех виновных. Таким образом снова был восстановлен мир.

Но вслед за тем король коварно захватил главных бунтовщиков, осудил их на жестокую казнь и присвоил себе их поместья. Теперь он мог без всякого преувеличения написать папе, что в его государстве не осталось ни одного недовольного магната.

Примерно в это время в Риме был заключён брак Франческо Чибо с Маддаленой Медичи. Клара встретила самый почётный приём в родном городе; тогда же возвратились из ссылки её отец и другие члены фамилии Орсини, изгнанные во время ссоры папы с Неаполем. Вскоре они снова приобрели прежнее могущество; папа обещал кардинальскую шляпу второму сыну Лоренцо Медичи по достижении им восемнадцатилетнего возраста, хотя до сих пор ни один юноша этих лет не был удостоен подобной чести.

Чтобы составить себе некоторое представление о невероятной роскоши пиршеств, устроенных по поводу брака дочери Лоренцо Медичи с принцем Чибо, необходимо принять во внимание, что в те времена совмещались величайшие противоположности. Наряду с грубыми чувственными наслаждениями и беспощадной жестокостью можно было встретить глубокое понимание художественных произведений и любовь к роскоши, которая проявлялась в блистательных рыцарских турнирах и живописных одеждах. Богатство дома Медичи почти вошло в пословицу, и так как, с другой стороны, власть папского престола была безгранична, то естественно, что эта свадьба обратила на себя внимание всего цивилизованного мира. Но и в то время многие патриоты и благомыслящие люди Италии не ожидали добра от родственной связи между могущественным римским двором и богатым флорентийским купцом.

В это время Джироламо Савонарола против воли своих родителей и втайне от них поступил в доминиканский монастырь в Болонье. Хотя при своём серьёзном уме и любви к науке он давно чувствовал склонность к созерцательной жизни, но едва ли ему пришло бы в голову добровольно отречься от мира, если бы непозволительное кокетство Орсолы Кантарелли не подвергло его тяжёлым испытаниям и не дало внезапно другое направление его дальнейшей будущности. Этот внешний толчок, по-видимому, был необходим для него, как и для многих других выдающихся личностей, чтобы окончательно посвятить себя своему призванию. Он не чувствовал прежде никакого влечения к монашеству, хотя условия общественной жизни возмущали его в ранней юности. Он видел с глубоким огорчением, как высокие идеи христианства всё более и более заглушались грубым эгоизмом и господством необузданных страстей. Не раз приходило ему в голову заступиться словом и делом за страждущее человечество и открыто обличать великих мира, не признававших других законов, кроме своей собственной похоти. Но до сих пор ему недоставало самого главного, а именно личного импульса; он чувствовал себя связанным отношениями с родителями и братьями. Между тем, чтобы нераздельно следовать своей судьбе и идти к известной цели, необходимо было отречься от личных привязанностей, желаний и надежд и отказаться от всех суетных земных помыслов.

Джироламо Савонароле суждено было сделаться великим проповедником, чтобы призвать людей к покаянию и восстановлению истинного христианского учения, но нужен был внешний повод, чтобы вывести его на этот путь. Таким поводом был каприз тщеславной девушки. Легкомысленное пари, предложенное Орсолой Кантарелли, могло иметь печальные последствия для обманутого юноши и довести его до полного отчаяния и даже самоубийства. Но вместо этого оно только послужило средством, чтобы закалить его характер и окончательно убедить в суетности всех земных благ.

Орсола ловко начала игру и исполнила свою роль с искусством, которого трудно было ожидать от неопытной молодой девушки. Если бы у неё было сердце, то она могла бы навсегда привязать к себе Савонаролу, между тем она сделалась злым демоном его жизни, потому что её необыкновенная красота, преждевременное развитие и гибкость ума послужили только к тому, чтобы обратить его в жертву её беспощадного кокетства. Молодой девушке, обладающей такими преимуществами, нетрудно одурачить самого умного человека, потому что он видит её в моменты, когда она следит за собой и является перед ним в наиболее выгодном свете.

Джироламо не отдавал себе отчёта, как это случилось, что он почти ежедневно стал видеться с Орсолой, то на улице, то в церкви; вскоре после того они встретились в доме одних общих знакомых. Сначала сама молодая девушка устраивала эти, по-видимому, случайные встречи; но вслед за тем очарование её красоты начало так сильно действовать на Джироламо, что он бросал самые серьёзные занятия, если надеялся где-либо встретить прекрасную Орсолу. Но так как она всегда ласково отвечала на его поклоны и пользовалась всяким случаем, чтобы вступить с ним в более или менее продолжительный разговор, то между ними скоро установились дружеские, непринуждённые отношения, которые всё более и более опутывали доверчивую душу юноши. Достаточно было весёлой улыбки Орсолы, мимолётного взгляда, чтобы лишить его всякой силы воли, пока в один прекрасный день для него самого стало ясно, что им овладела страсть, охватившая всё его существо. Он ощутил такое невыносимое чувство блаженства, что ему не приходило в голову, что он должен бороться с этим чувством. Вслед за тем у него появилось непреодолимое желание сообщить Орсоле о сделанном открытии, чтобы узнать, разделяет ли она его чувства и на что он может рассчитывать в будущем.

Хотя у него были всевозможные доказательства, что красавица отвечает на его любовь, но колебание между сомнениями и блаженной уверенностью доставляло ему такое бесконечное наслаждение, что ему хотелось как можно дольше продлить его. Он не замечал, что Орсола так же охотно встречается с другими молодыми людьми и что её отношения с Ипполитом Бентиволио принимают довольно сомнительный характер.

Согласно строгим нравам того времени Орсола могла только украдкой обмениваться взглядами с Ипполитом в церкви или на прогулках.

Но так как влюблённый юноша давно уже не довольствовался этим и Орсола вполне сочувствовала его желанию поговорить с нею наедине, то они условились между собой относительно свиданий в определённых местах. В этих случаях весёлая и резвая девушка часто смеялась над любовью Джироламо Савонаролы; но так как его привязанность была вполне серьёзна и искренна, то молодая девушка невольно чувствовала по временам нечто похожее на раскаяние. Она хотела только довести его до признания, а затем ласково и решительно удалить его от себя в убеждении, что это не причинит ему особенного горя и что он скоро утешится среди своих учёных занятий.

В это время неожиданно вернулся в Болонью Оньибене Савонарола, потому что распря между Венецией и Падуей кончились благополучно и вспомогательное войско оказалось лишним. Оньибене прожил несколько дней в Болонье и ни разу не вспомнил о пари между Орсолой и Ипполитом Бентиволио, пока его не поразило странное настроение его брата. Никогда не видал он серьёзного Джироламо таким весёлым и счастливым и поэтому тотчас же догадался о причине такой перемены. Он глубоко сочувствовал обманутому юноше, но не решался сразу сказать ему правду. Когда Джироламо открыл ему тайну своего сердца, то он ограничился тем, что выразил некоторые сомнения и многозначительно покачал головой. Но тут он ещё больше убедился, как сильна и непоколебима любовь Джироламо, который не только равнодушно отнёсся к его намёкам, но после их разговора, по-видимому, ещё больше уверился в своём намерении сделать признание Орсоле.

— Мне кажется — сказал Оньибене, — что ты придаёшь слишком большое значение её ласковому обращению с тобою. Насколько мне известно, она смеётся и шутит со всяким молодым человеком, который до известной степени нравится ей, хотя её сердце не принимает в этом ни малейшего участия.

— Если бы ты не был моим братом, — возразил Джироламо, — то я принял бы за личное оскорбление твоё легкомысленное суждение об Орсоле; но теперь оно только огорчает меня. Неужели ты думаешь, что я не способен внушить привязанность молодой девушке и даже не могу отличить настоящего чувства от пустого кокетства?

Оньибене не знал, что ответить на это.

— Быть может, я ошибаюсь, — сказал он после минутного молчания, — но, насколько я мог заметить, между Орсолой и Ипполитом Бентиволио существует какое-то соглашение... Очень жаль, что мне приходится нарушать твоё весёлое настроение духа! Во всяком случае переговори сам с Орсолой и постарайся выяснить своё отношение к ней... если мои опасения окажутся напрасными, то поверь, что я буду искренне радоваться этому!

Джироламо в первый раз в жизни рассердился на своего брата, но у него не было ни малейшего опасения относительно того, что, быть может, в его словах есть известная доля правды.

В этот день он с лихорадочным нетерпением искал случая переговоров с Орсолой и поэтому выбрал как раз самую неудобную минуту для объяснения. Он знал, что молодая девушка будет на обедне в соборе; большей частью она приходила вместе с матерью, и тогда Джироламо мог только издали любоваться ею. Но сегодня — что было принято им за особенно счастливую случайность — она пришла одна и заняла место на скамье около колонны, к которой он мог прислониться. В соборе было мало народа, так что Джироламо осмелился при выходе из церкви шепнуть ей несколько слов, хотя при этом голос его сильно дрожал от волнения.

Подавая ей воду из кропильницы, он выразил сожаление, что так долго не виделся с нею, и в первый раз заговорил о своей любви. Он сказал, что её образ преследовал его днём и ночью, во сне и наяву и что он не может найти себе покоя до тех пор, пока не услышит от неё самой, насколько она расположена к нему.

Орсола торжествовала в душе, её тщеславие было вполне удовлетворено одержанной победой. Она не чувствовала никакой жалости к несчастной жертве и поспешила воспользоваться преимуществами своего положения.

— Вы неудачно выбрали место и время для такого объяснения, синьор Джироламо, — сказала она, — поэтому прошу вас скорее кончить этот допрос. Я пришла сюда для молитвы и считаю неприличным продолжать начатый вами разговор.

Слова эти поразили Джироламо как удар грома.

— Если бы вы имели хоть малейшее понятие о том чувстве, которое я питаю к вам, — сказал он взволнованным голосом, — то не дали бы мне подобного ответа. Вряд ли когда-нибудь более чистая и тёплая молитва возносилась к Богу, нежели те слова святой и непорочной любви, которые я произнёс у Божьего алтаря. У меня нет ни единой нечестивой мысли, и я не вижу греха в том, что открыл вам заветную тайну моего сердца...

— Никто не может запретить вам иметь своё мнение, но я не разделяю его! — сухо заметила Орсола. — Вы можете видеть из различия наших взглядов, что наши сердца далеко не так симпатизируют друг другу, как вы предполагали до сих пор. Теперь прошу вас не прерывать более моей молитвы, я должна вернуться в церковь, чтобы очистить мою душу от невольного греха, который я совершила, слушая вас...

Она вернулась в церковь и, преклонив колена перед ближайшим алтарём, углубилась в молитву. Её не интересовали больше душевные муки несчастного юноши, хотя за минуту перед тем она разрушила своим резким ответом все надежды его молодой жизни.

Трудно передать словами то нравственное состояние, в каком находился Савонарола. Порывы отчаяния сменялись в его сердце полным упадком духа. Но вскоре любовь пересилила это тяжёлое настроение, и он почувствовал глубокое раскаяние в своём поступке. Почему он не отложил это несчастное объяснение до более удобного времени? Ему не следовало упускать из виду, что женщины строже относятся к религии, нежели мужчины! Но, разумеется, ссора будет непродолжительна, и вместе с прощением он услышит от неё признание во взаимной любви...

Минуты казались ему вечностью. Он вернулся в церковь и, встав у колонны на прежнем месте, терпеливо ожидал, когда Орсола кончит молитву и выйдет на паперть. Он намеревался идти за ней и вымолить у неё прощение.

Наконец молодая девушка встала с колен и медленно направилась к выходу. Пальцы её механически перебирали чётки, но мысли были заняты признанием Джироламо. Она не чувствовала никакого раскаяния, что так резко поступила со своим поклонником. Но глаза её сверкнули гневом, когда она снова увидела его у колонны. Ей неприлично было идти по улице с Джироламо, поэтому она остановилась на паперти, чтобы объясниться с ним. Сердце её усиленно забилось, тем более что она намеревалась покончить дело одним ударом. Никто из знакомых не сомневался больше в любви Савонаролы к ней; Ипполит Бентиволио уже давно сделал заявление, что убедился во всемогуществе её красоты и вполне признает её победу над молодым учёным.

Когда Савонарола подошёл к ней, она первая заговорила с ним, чтобы предупредить новое объяснение.

— Вы дали мне полезный урок, синьор Джироламо, — сказала она, — теперь я вижу, что молодая девушка должна быть осторожна в своём обращении с мужчинами и не выказывать им особенной благосклонности или участия. Мне не хотелось бы огорчать вас, потому что то чувство, о котором вы говорите, требует пощады. Но одно несомненно, что мужчины тщеславнее нас, женщин, если бы было иначе, то вам никогда бы не пришло в голову придать такое значение невинным проявлениям моего расположения к вам и приписать их любви!

Мертвенная бледность покрыла лицо Джироламо, ему стоило больших усилий, чтобы не упасть.

— Значит, всё это был только обман?.. — проговорил он глухим, прерывающимся голосом.

— Вы сами виноваты, если обманулись относительно моих чувств, — возразила Орсола. — Во всяком случае, — добавила она со смехом, — я от души жалею вас и надеюсь, что вы не примете этого дела слишком близко к сердцу.

С этими словами она сошла с церковной паперти и, свернув в соседнюю улицу, занялась разглядыванием прохожих с таким весёлым и беззаботным видом, как будто бы с нею не случилось ничего особенного.

Савонарола с трудом добрался домой, так как он едва различал дорогу под влиянием давящей мысли, что он сделался теперь посмешищем людей. Он чувствовал себя таким несчастным, отверженным и одиноким, что ему даже не приходило в голову, что во всём виновата одна Орсола. Даже теперь он готов был оправдать её и считать себя тщеславным глупцом, так как его незлобивое сердце не могло допустить мысли об обмане.

Оньибене застал его сидящим неподвижно, с глазами, устремлёнными в одну точку, и тотчас же догадался, что у него было неприятное объяснение с Орсолой. Поэтому Оньибене был в сильной нерешимости: сообщить ли брату о своей неожиданной встрече с Ипполитом Бентиволио, который несколько минут тому назад рассказал ему с весёлым смехом о неудачной любви Джироламо и добавил, что получил премилую записку от обворожительной Орсолы. Молодая девушка извещала его, что сегодня она избавлена от строгого надзора матери и если он придёт после обедни в общественный сад, то ничто не помешает их свиданию.

Сначала Джироламо отвечал упорным молчанием на все вопросы брата и только после его настойчивых просьб настолько собрался с силами, что мог передать ему результат своего объяснения с Орсолой. Он приписывал себе всю вину и старался представить в возможно лучшем свете личность молодой девушки. Но это ещё больше раздражало Оньибене, так что он сразу решился разочаровать своего брата, чтобы у него не оставалось никакого сомнения относительно коварства Орсолы.

Он пригласил его немедленно следовать за собою и при этом взял с него честное слово, что он постарается сохранить хладнокровие и ни в коем случае не прибегнет к насилию относительно себя или кого-либо другого.

Затем Оньибене повёл своего брата в обширный сад, некогда принадлежавший дому Бентиволио, но который уже несколько лет тому назад сделался общественным достоянием и служил местом прогулки для публики. Оба брата осторожно крались вдоль аллей величественных пиний и платанов, красивых акаций и высоких лавров; Оньибене постоянно оглядывался по сторонам в надежде увидеть влюблённую пару, составлявшую цель его поисков.

Они дошли до отдалённой части сада, где был небольшой пруд, окаймлённый группами деревьев и цветочными клумбами. Здесь в уединённом месте за изгородью из роз и лавров, Оньибене увидел на скамье молодого Бентиволио, сидящего рядом с Орсолой Кантарелли.

Влюблённые вели оживлённый разговор и были настолько поглощены им, что оба брата незаметно подошли на такое близкое расстояние, что могли расслышать каждое их слово.

— Я всё-таки чувствую к нему некоторое сожаление, — сказала Орсола. — Он никогда не разгорячился бы до такой степени, если бы не был ослеплён страстью. Но для меня это вопрос чести. Если бы мне не удалось довести его до прямого объяснения, то меня могли бы упрекнуть в пустом хвастовстве, а это так же невыгодно для нас, женщин, как для рыцаря, который хвалится заранее, что совершит геройский подвиг.

— Не беспокойся об этом, моя дорогая, — возразил Ипполит, — не велика беда, если пострадает его самолюбие и немного поболит сердце. Вольно этому безумцу вообразить себе, что ты можешь полюбить его, когда у него нет ни одного качества, которое даёт молодому человеку право рассчитывать на любовь молодой девушки. Разве у него нет глаз и ушей, что он не замечает, кто его соперник? Бентиволио никому не уступит своего места, а тем более школьнику, который возится со своими книгами и не умеет владеть оружием.

При этих словах вблизи послышался дикий крик. Влюблённые вскочили в испуге, Орсола прижалась к груди Бентиволио. В следующую минуту Джироламо, раздвинув ветки кустов, одним прыжком очутился перед ними, с бледным искажённым лицом. Вместе с ним появился его брат, который делал напрасные усилия, чтобы удержать его. Ипполит Бентиволио обнажил шпагу и сделал шаг вперёд.

— Вот поведение, вполне достойное мужчины! — воскликнул он с презрительной насмешкой. — Что может быть лучше, как подкараулить соперника из засады и внезапно напасть на него! Так всегда поступают рыцари! Не мешало бы хорошенько проучить вас, как это делают с трусами.

Джироламо не помнил себя от ярости и, сжав кулаки, бросился на своего противника. Но Оньибене оттолкнул его и сказал Ипполиту:

— Остановитесь, синьор, и не забывайте, что если мой брат безоружен, то моя шпага умеет мстить за оскорбление не хуже вашей. Я сам привёл сюда Джироламо, чтобы убедить его, что он — жертва гнусного обмана. Но довольно об этом, всем известно, что Бентиволио может многое позволить себе в Болонье, чего не простили бы ему в другом месте, наслаждайтесь любовью прекрасной синьорины и, если возможно, постарайтесь забыть в её объятиях, что вы ради своей забавы разрушили счастье всей жизни честного и порядочного человека. Пойдём, Джироламо, — добавил он, обращаясь к своему брату, который стоял неподвижно на месте и, по-видимому, находился в состоянии полного отупения.

Бентиволио сделал движение, как будто хотел ещё раз броситься на своего противника, но Орсола в порыве раскаяния встала перед ним, умоляя оставить дело без дальнейших последствий.

Оба брата вышли из сада и отправились на квартиру Джироламо, который был настолько убит нравственно, что лишился способности действовать самостоятельно. Оньибене не стоило большого труда уговорить его немедленно уложить свои вещи и ехать с ним в их родной город Феррару, куда он должен был отправиться по делам.

Это предложение до некоторой степени вывело несчастного юношу из его мрачного настроения. Ему казалось, что он не может более дышать воздухом Болоньи и оставаться в том месте, где он испытал столько горя и унижений.

Приезд обоих братьев в Феррару искренно обрадовал их родителей, которые были убеждены, что Джироламо решился исполнить их давнишнее желание и намерен приняться за какое-нибудь определённое занятие. Тем не менее от их внимания не могло ускользнуть, что мечтательный и серьёзный Джироламо сделался ещё более сосредоточенным и как будто умер для всего окружающего. Все попытки младших сестёр развлечь его оказались безуспешными: он не обращал никакого внимания на их шутки и поддразнивания. Между тем Оньибене не считал нужным сообщить кому-либо о причине мрачного настроения своего брата в надежде, что время излечит раны его больного сердца. Но так как Джироламо часто проводил ночи без сна и не только прогуливался по своей комнате, но даже совсем уходил из дому, то родные пришли к убеждению, что он ясновидящий, и стали ещё больше следить за ним. Когда они заметили, что Джироламо нередко вслух разговаривает сам с собою и, по-видимому, находится в состоянии внутренней борьбы с неприязненными силами, то у них появилось подозрение, что его мучают по ночам таинственные видения и даже, быть может, злые демоны, которые хотят совратить его с истинного пути.

Таким образом, даже ближайшие родственники поняли превратно странное настроение юноши, а за ними и посторонние люди стали говорить, что он склонен к сомнамбулизму и его преследуют видения. Вследствие этого окружающие стали чувствовать по отношению к Джироламо неопределённый страх и избегать его; это было тем приятнее для него, что ему самому не приходилось бегать от их общества.

Трудно передать на словах всё то, что происходило в душе несчастного юноши. Он вынес тяжёлую борьбу, и чем яснее становилось в нём сознание, что им руководило всегда одно желание добра и что ему нет никакого повода упрекать себя за своё увлечение, тем более слабела его вера в благость провидения. Но вскоре лучшие чувства заговорили в его душе и взяли верх над эгоистическими помыслами. Постигшее его горе находилось в тесной зависимости от печальных общественных условий того времени. Ипполит Бентиволио был одним из первых представителей тех могущественных домов, которые добровольно присвоили себе господство над своими согражданами и ни в чём не признавали для себя никакого стеснения. Точно так же относилась к людям и Орсола Кантарелли, эта бессердечная себялюбивая кокетка, которая не имела другой цели в жизни, кроме удовлетворения своего тщеславия. Из-за высокомерия и властолюбия знатных родов постоянно приносились жертвы, составлялись заговоры, гибло семейное счастье и благосостояние многих тысяч людей; мнимых преступников подвергали пыткам и казням.

Страдания, вынесенные Джироламо, были только отражением зла и бедствий, господствовавших в целом мире. Мало-помалу в душе юноши созрело убеждение, что Господь избрал его своим орудием и послал ему испытание, чтобы указать ему путь, по которому он должен идти, чтобы принести пользу своим современникам и всему человечеству. Теперь он ясно понял, против чего он должен бороться, и решился всецело предаться своему призванию.

Но ему необходимо было сосредоточиться и приготовиться к великой задаче, которой он хотел посвятить свои силы, поэтому с энергией фанатика он решил немедленно поступить в монастырь. Чтобы убедиться самому и убедить других, что он совсем покончил с прошлым, он хотел начать новую жизнь в том самом городе, где случилось несчастное событие, повлиявшее на его дальнейшую судьбу.

Раз ночью Джироламо тихо встал с постели, чтобы не разбудить домашних, и вышел из дому, как делал это часто в последнее время; но теперь он навсегда простился с родительским домом. Зная заранее, что отец будет против его поступления в монастырь, он не посчитал нужным спрашивать его согласия, тем более что отныне намерен был исполнять только то, что ему приказывала принятая им на себя обязанность относительно Бога и человечества.

Джироламо отправился в Болонью и шёл безостановочно до тех пор, пока не достиг доминиканского монастыря. Он пожелал видеть настоятеля, который с удивлением выслушал просьбу юноши принять его в число послушников. Но Джироламо так ясно сознавал своё призвание и говорил таким решительным тоном, что настоятель должен был уступить его желанию. Во время своего послушничества Джироламо отличался таким точным исполнением обязанностей, самообладанием и беспрекословным послушанием, что по прошествии положенного срока его приняли в орден и назначили на должность проповедника и народного учителя.

Обряды, связанные с поступлением в орден, были настолько торжественны, что могли произвести глубокое впечатление на религиозного человека. Послушник должен быть лечь в гроб как покойник; затем следовало отпевание, монахи ходили вокруг него с пением молитв, где его имя упоминалось как имя умершего; ему окропили лицо святой водой и накрыли Саваном.

Джироламо Савонарола навсегда умер для света. Нервы его, доведённые до болезненного напряжения долгим постом, были ещё больше возбуждены мрачным церемониалом, который вызвал в его воображении ряд фантастических образов и картин.

Впоследствии, когда он занялся чтением драгоценных рукописей библиотеки, его пытливому уму ясно представилась история развития церкви.

Римская церковь, совместившая в себе христианство с остатками древней образованности, стремилась с первых времён своего существования соединить отдельные секты и составить единый братский союз всех наций. Эти стремления должны были благотворно отразиться на развитии человеческого общества и поколебать суровые языческие воззрения с их основными принципами: наслаждением и насилием. Первое подавляло все нравственные стимулы; второе, подрывая достоинство человеческой личности, оправдывало рабство.

Молодой монах мысленно проследил шаг за шагом борьбу христианства с языческим миром, начиная с того времени, когда неминуемая опасность побудила первых адептов нового учения искать убежища среди могильного мрака катакомб, до того дня, когда император Константин, покровительствуя преследуемой церкви, подарил папе Сильвестру Рим и его окрестности. С этих пор христианская церковь, не довольствуясь влиянием, которое она оказывала на нравственность и развитие человечества, стала вмешиваться в область политики и проявлять властолюбивые устремления.

Мечты о могуществе и славе начали всё более и более смущать скромных служителей церкви, которые стали с презрением относиться к смиренной одежде и суровой жизни кающихся грешников. Раб рабов Божиих украсил свою главу короной и заставил людей преклонять перед ним колена. Фимиам лести настолько отуманил его, что вместо кротких слов увещевания он решился, подобно земным королям, бороться с своими противниками мечом. Его предшественники были мученики, тогда как он добровольно принял на себя роль палача. Епископы, которые некогда молились на коленях за свою паству, поверженные в прах, превратились мало-помалу в гордых и недоступных магнатов. Рим утратил свою святость и сделался таким же языческим городом, как во времена Калигулы и Нерона.

Глубокая грусть охватила Джироламо, когда он дошёл до этого периода церковной истории. Не раз у него появлялось желание бросить старые пергаменты; но его останавливала мысль, что если он хочет вести борьбу против зла, то должен основательно познакомиться с ним. Поэтому он с двойным рвением занялся изучением истории светского владычества пап. Первые епископы были так же независимы в своих действиях, как апостолы; затем они стали называться митрополитами, патриархами и, наконец, папами. Сначала было несколько первых епископов, пока Григорий VII на одном соборе, бывшем в Риме в 1075 году, не издал постановления, что только он и его преемники могут именовать себя папами. Целый ряд событий способствовал возвышению римского патриарха над всеми остальными. Так, например, падение Римской империи, возмущение герулов и ругаев при Одоакре, остготов при Теодорике, греков при Нарсесе, лангобардов при Альбоине, а равно и опустошительные войны, которые повергли Италию в бедственное положение, способствовали истреблению миллионов людей и опустошению городов и земель. В то же время вопрос о первенстве в церкви решился в пользу римского духовного владыки, потому что константинопольский патриарх, благодаря присутствию императора в столице, играл жалкую роль, а патриархи в Александрии, Антиохии и Иерусалиме мало-помалу окончательно подпали под власть персов и магометан.

Тем не менее глава римской церкви не был пока облечён светской властью, и только в восьмом столетии произошло событие, которое привело к этому печальному объединению. Папа Стефан II, уступая желанию Пипина, помазал его на царство, а равно и двух его сыновей: Карла (названного впоследствии Великим) и Карломана, и за эту услугу получил от Пипина земли, отнятые им у лангобардов. Последующие папы ещё больше увеличили могущество святого престола и расширили папские владения; Григорий VII, в свою очередь, оказал существенную услугу римской церкви, обогатив её наследством дочери тосканского герцога.

Джироламо, читая имя папы Григория VII, невольно вспомнил многозначительный день 23 января 1077 года. Воображение живо нарисовало ему на горе Реджио скалу Каносса с мрачными стенами уединённого замка, окружённого глубоким снегом; он видел босого юношу в рубище, который с трудом поднимался на холм: голова его была открыта, длинные волосы падали на плечи, толстая верёвка служила поясом. Этот юноша был германский император Генрих IV, помазанный в римские короли папой Николаем II, зять маркграфини Сузской Адельгейды и кузен графини Матильды, владелицы замка Каносса, где в то время находился папа. Генрих предпринял трудное путешествие в Италию через Альпы, чтобы вымолить прощение у папы, и теперь стоял как нищий, дрожа от холода среди глубокого безмолвия, изредка прерываемого рёвом бури. Хотя бледное лицо с любопытством выглядывало из-за гардины окна, но Генрих напрасно молил о прощении; дверь замка долго оставалась закрытой, пока наконец папа, уступая просьбам графини Матильды, сжалился над кающимся грешником.

Джироламо Савонарола, взглянув на распятие, висевшее на стене, невольно сравнил Спасителя с его представителями на земле. Затем, перебирая один за другим листы рукописи, он остановился на истории Болоньи и Феррары. Папа Николай III предложил себя жителям Болоньи в качестве миротворца во время кровавой борьбы между Джеремеи и Ламбертацци; но едва открыты были ворота, как он поспешил овладеть городом. Только в 1401 году Болонья освободилась от папского деспотизма: народ поднял знамя восстания и провозгласил своими предводителями Бентиволио. Что касается Феррары, то папа Павел II превратил в герцогство эту часть земель, пожертвованных Пипином церкви, и продал их в 1471 году Борзо д’Эсте, второму сыну Николая III д’Эсте. Причина подобных событий коренится в невежестве народа, который убеждён, что не только науки, но и грамотность должны быть достоянием одного духовенства. Владетельные князья были слишком слабы и суеверны, чтобы защитить себя от насилия; они уступали свои земли папе, чтобы снова получить их на правах ленного владения, так что каноническое право очутилось в руках людей, которые не должны были бы знать других уставов, кроме тех, какие заключались в Библии.

Джироламо невольно задумался над прочитанным. Несмотря на свой монашеский сан, он чувствовал глубокое отвращение к тем представителям духовенства, которые старались поработить народ бичом покаяния. Он мысленно поставил задачей своей жизни разорвать сети, которые опутывали нацию и путём мучений, пыток и жестоких приговоров отвлекали внимание общества от бесстыдной торговли церковными должностями и имуществом. Вместе с тем он решил освободить своих соотечественников от интриг духовенства и безграничной, всё более и более всеохватывающей страсти ко всякого рода наслаждениям.

ГЛАВА V

«Вечный город» в средние века

Любовь принца Федериго к прекрасной Катарине Карнаро не была мимолётным капризом, и поэтому он не имел ни малейшего желания отказываться от своих надежд. По возвращении в Неаполь он взял клятвенное обещание со своих спутников хранить тайну относительно его поездки на Кипр. Хотя положение принца крови вообще представляет большие преимущества, но вместе с тем оно связано с препятствиями и трудностями, которые не существуют для простых смертных. Об открытом сватовстве со стороны Федериго не могло быть и речи, потому что подобный союз явно противоречил планам Венецианской республики. Таким образом, не оставалось иного выхода, как идти по принятому пути, то есть всё дело должно было быть предоставлено самим влюблённым. Если брак будет заключён, то Венеция должна примириться с ним как с совершившимся фактом, а королю Фердинанду не трудно будет выказать мнимое удивление и объявить, что он ничего не знал о намерениях сына. С другой стороны, этот брак не должен был внушать особенно серьёзных опасений Венеции, потому что старший сын неаполитанского короля, Альфонс, имел детей; и можно было смело рассчитывать, что Федериго никогда не будет на престоле. Принц заслужил общую симпатию своей храбростью и благородным характером и искренно любил Катарину Карнаро, так что если бы её рука досталась ему с согласия Венеции, то он был бы самым надёжным союзником республики. Но в эти времена господства эгоизма и корыстолюбия никто не доверял благородству и искренней любви и не придавал им никакого значения.

Принц Федериго намеревался сесть на корабль в сопровождении той же свиты, чтобы добраться до острова Кипра. Он хотел также надеть на себя прежнюю одежду греческого матроса до прибытия на виллу принцессы Кандорас, где должен был явиться во всём великолепии, сообразно своему высокому сану. Обряд венчания предположено было совершить в капелле королевского замка. Принц Федериго хотел только заручиться обещанием своего отца, короля Фердинанда, что он ни при каких условиях не станет поддерживать притязаний Венеции, которая, вероятно, потребует, чтобы брак Катарины Карнаро был признан недействительным. Со стороны папы нечего было опасаться чего-либо подобного, тем более все итальянские государства были бы крайне довольны унижением высокомерного города лагун.

Но все эти соображения оказались лишними, так как прежде, нежели принц Федериго собрался в путь, пришло неожиданное известие, что Джоржио Карнаро по поручению Совета Десяти принудил свою сестру покинуть Кипр и венецианское правительство объявило прекрасный остров своей собственностью.

Таким образом, все надежды принца Федериго были разрушены одним ударом; но он не жалел ни об утрате острова Кипра, ни о перемене положения приёмной дочери Венецианской республики. Все горячие стремления его сердца относились к прекрасной любимой женщине, с которой он был связан нравственно неразрывными узами. Несмотря на неудачу задуманного им предприятия, он не оставил своего намерения соединиться с Катариной Карнаро; днём и ночью его преследовала одна мысль: увидеть её и договориться с нею относительно средства достижения заветной цели. Сан кипрской королевы служил главным препятствием к вторичному браку Катарины; поэтому принц Федериго решил употребить все усилия, чтобы найти союзников, которые были бы заинтересованы не менее его самого в том, чтобы лишить её всяких прав на престол Кипра. Такой союзницей могла быть Шарлотта де Лузиньян, сводная сестра последнего кипрского короля, которая также носила титул кипрской королевы.

Эта принцесса жила в Риме поблизости от Ватикана, где она приобрела великолепное палаццо и окружила себя двором, который большей частью состоял из греческих изгнанников или греков, добровольно проживавших в Риме для своих научных занятий. В это время в Риме и по всей Италии вошло в моду изучение классической Греции, поэтому потомки древних эллинов пользовались большим почётом в знатном итальянском обществе. Остатки классических произведений искусства собирались с усердием, доходящим до мании. Средневековый Рим не уступал в великолепии древнему городу, хотя это была пышность другого рода. Вместо языческих храмов возвышались величественные базилики с примыкавшими к ним гротами и катакомбами, богато разукрашенные патриаршеские церкви, в которых хранились памятники первых времён христианства. Дворец прежних римских императоров, ставший достоянием немецких королей, всё ещё носил следы былого великолепия; за ним виднелся ряд прочных крепостей, которые, наперекор высшим властям, были воздвигнуты независимыми знатными родами: Орсини, Колонна и пр.

Во время переселения пап в Авиньон средневековый Рим дошёл почти до такого же упадка, как древний город, лежавший в развалинах.

Когда папа Евгений IV вернулся в Рим в 1443 году, то город представлял печальный вид запустения; жители почти не отличались от местных крестьян и пастухов. Они покинули холмы и жили на равнине вдоль извилин Тибра; в узких немощёных улицах, которые ещё больше прежнего были затемнены балконами и арками, бродил скот. На холме, где воздвигнут древний Капитолий, паслись козы; Форум Романум был обращён в пастбище для коров; с немногими уцелевшими памятниками связывались самые наивные предания; церковь св. Петра грозила обрушиться. Когда папа Николай V снова принял господство над христианским миром и разбогател от приношений богомольцев, прибывших в Рим по случаю юбилея для получения индульгенций, то у него явилась мысль украсить свою столицу новыми зданиями и придать ей значение мирового города.

В предыдущих столетиях великолепные произведения древнего зодчества были отчасти намеренно разрушены ордами варваров, а частью обречены на гибель фанатизмом христиан. Старые колонны были употреблены на сооружение христианских церквей, мрамор обращён в известь, языческие храмы переделаны в базилики и капеллы. Образцовые произведения греческой скульптуры зарывались в землю с целью уничтожения волшебных чар, так как при господствовавшем невежестве люди видели демоническую силу в обаянии художественной красоты. Всё, чему приписывали языческое происхождение, должно было подвергнуться переделке или полному забвению. Таким образом, нерадение людей соединилось с разрушительным действием времени, чтобы скрыть от удивлённых взоров потомства несметные сокровища древности, которые мало-помалу были забыты и исчезли с лица земли. Простой народ относился равнодушно к этому делу разрушения и даже способствовал ему по своему неведению. Но в описываемое время образованная часть культурной нации переменила образ мыслей и, как это часто случается, перешла от одной крайности в другую, так что в обществе вошёл в моду настоящий культ древнего мира, и именно греческих произведений искусства.

Уже при папе Каликсте III, первом представителе фамилии Борджиа, носившем тиару, высший сан принял светский характер, который ещё больше усилился при его преемниках. Стремление обогатить ближайших родственников и по возможности доставить им почётное положение в свете достигло крайних размеров благодаря полновластию пап и всё более и более отвлекало их от духовных дел. С другой стороны, светскому характеру папской власти способствовало необычайное богатство римской церкви, так как сюда стекались сокровища целого мира.

Таким образом, благодаря достатку, совместно с любовью к роскоши, развилось понимание художественных произведений. Папы окружили себя талантливыми людьми по различным отраслям искусства, отчасти чтобы способствовать их творчеству, а частью с той целью, чтобы с их помощью вызвать на свет Божий бессмертные произведения великого прошлого. При Сиксте IV любовь к роскоши и интерес к искусству достигли крайнего развития; но он и его преемники были ещё связаны церковными воззрениями, так что художники должны были избегать светского направления. В произведениях Луки Синьорелли, Мантеньи, Гирландайо, Сандро Боттичелли, а равно Филиппо Липпи и Пьетро Перуджино во Флоренции, Франческо Франчиа в Болонье, братьев Беллини, Джоржионе де Кастельфранка и Витторе Карпаччо в Венеции, виден тот же характер христианской простоты и смирения, который постепенно уступает место более смелому и светскому мировоззрению.

Естественно, что при вышеупомянутых условиях изучение греческого языка сделалось модным занятием в тогдашнем Риме, и дом кипрской королевы Шарлотты тем охотнее посещался высшим обществом, что здесь можно было всегда встретить греческих учёных и вести разговор на их языке. Дворец королевы Шарлотты по своему устройству соответствовал нравам того времени. Массивные мраморные лестницы вели к жилым покоям, довольно неуклюжим и мрачным. Пол в главной зале и в соседних комнатах состоял из каменных плит; деревянные потолки были украшены живописью и позолотой. Дорогие тканые ковры покрывали белые оштукатуренные стены, вдоль которых стояли большие резные или расписанные лари из дерева; везде были высокие деревянные стулья с резьбой и подушками для сидения, массивные столы с досками из мрамора или с выложенными на них пластинками в подражание древней мозаике. Королева Шарлотта украсила главную залу портретами своих родственников; всюду виднелись собранные ею античные статуи, вазы и бюсты; в столовой весь буфет был уставлен дорогими блюдами, чашами, золотыми и серебряными кубками и красивой посудой, которую не только подавали на стол, но и выставляли напоказ.

Принц Федериго приехал в Рим под вымышленным именем, так как это был самый удобный способ встретиться с умной Шарлоттой де Лузиньян. Хотя при папском дворе и в высшем римском обществе скоро узнали настоящее звание мнимого графа Сполето, но тем не менее, согласно его желанию, с ним обращались запросто, как с частным человеком, и не стесняли его свободы. Он мог беспрепятственно располагать своими действиями и бывать в различных слоях общества под предлогом знакомства с условиями римской жизни.

Молодой принц вскоре должен был убедиться, что королева Шарлотта готовит целую сеть интриг против Венеции и что она всё ещё лелеет несбыточную надежду добиться кипрского престола, который считался наследственным в её доме. Хотя, по-видимому, она не чувствовала особенной симпатии к Катарине Карнаро, но отдавала полную справедливость её красоте. Принц Федериго заметил также, что королева будет очень довольна браком своей соперницы, так как благодаря этому её собственные притязания на кипрскую корону опять получили бы законную силу. Он узнал, что Катарина на правах царствующей особы живёт в замке Азоло, в Тревизо, и в кругу учёных друзей занимается литературой и искусством, но, по слухам, постоянно находится в грустном настроении духа. Королева Шарлотта приписывала это утрате престола, между тем как принц Федериго надеялся в глубине души, что любимая женщина не забыла своего верного друга и тоскует в разлуке с ним.

Некоторое время спустя между неаполитанским принцем и Шарлоттой де Лузиньян завязалась самая тесная дружба, так что он откровенно рассказал ей историю своей любви и просил её содействия. Королева выслушала его с большим участием и изъявила полнейшую готовность помочь ему, хотя в данную минуту, несмотря на его нетерпение, она не могла сказать ему ничего утешительного, потому что успех предприятия зависел от хода событий. С давних пор здоровье папы Иннокентия VIII находилось в плохом состоянии; естественно, что не только в Риме, но и в целом свете шли толки о том, кто будет его преемником. От личности папы зависело решение не только церковных, но и важнейших политических вопросов. Можно было предвидеть заранее, что многие дела примут совсем иное направление, если этого пожелает новый папа.

В доме королевы Шарлотты часто бывал кардинал Родриго Борджиа, светский человек, обладавший несметными богатствами, который, по всем данным, должен был стать преемником папы. Ловкий и хитрый кардинал в своих отношениях с влиятельными людьми старался убедить их, что вполне сочувствует их желаниям и надеждам и готов осуществить их при первой возможности.

Королева Шарлотта также не раз слышала эти уверения и была убеждена, что будущий папа признает её наследственные права на Кипр и, согласно желанию жителей, возвратит прекрасный остров лузиньянскому дому. Если бы это случилось, то все препятствия к браку неаполитанского принца с Катариной Карнаро отпали бы сами собой.

Хотя эта мысль вселяла надежду в принца Федериго, но ему трудно было сдержать своё нетерпение. Королева Шарлотта сообщила его тайну кардиналу Борджиа, который со своей стороны употребил все усилия, чтобы произвести на него хорошее впечатление. Хотя в разговорах с принцем кардинал никогда не касался прямо его сердечных дел, но при всяком удобном случае настойчиво доказывал, что, по его мнению, Шарлотта де Лузиньян должна неизбежно вступить на кипрский престол. Таким образом, кардинал Борджиа приобрёл себе нового горячего сторонника, и вдобавок королевской крови.

Но скоро судьба заставила принца на время забыть о своей любви, так как он должен был вернуться на родину из-за выступления неаполитанских дворян против короля. Он надеялся беспрепятственно доехать до столицы, но дорогой его остановили мятежники, которые надеялись привлечь принца на свою сторону, тем более что они хотели провозгласить его королём вместо отца и старшего брата Альфонса. Но Федериго объявил, что скорее готов умереть или оставаться всю жизнь в плену, нежели поднять оружие против родного отца. Заговорщики, продержав его у себя некоторое время, позволили ему продолжать путь.

Постоянные смуты, происходившие в различных пунктах Италии, коснулись и знатного рода Бентиволио, хотя на этот раз они начались не в самой Болонье, а в Фаэнце, где жила сестра Ипполита, Франческа, которая вышла замуж за повелителя этого города Галиотто Манфреди. Хотя Галиотто, быть может, не отличался особенной супружеской верностью и Франческа имела повод для неудовольствия, но она зашла слишком далеко в чувстве мести. Предполагая, что муж пренебрегает ею из-за другой женщины, она ещё больше удалила его от себя своим вспыльчивым характером. Вместо того чтобы сделать попытку вновь заслужить его расположение кротким обращением и уступками, она подкупила убийц и, спрятав троих под своею постелью, послала сказать мужу, что опасно больна и желает его видеть. Четвёртый убийца, скрытый за занавеской, тотчас же бросился на Манфреди, когда тот вошёл в комнату и приблизился к постели своей мнимобольной жены. Манфреди, при своей необычайной ловкости и силе, поборол противника прежде, чем трое его товарищей успели выползти из засады. Но Франческа, не помня себя от ярости, вскочила с постели и, схватив шпагу, пронзила грудь своего мужа; затем она вместе с детьми скрылась в крепости Фаэнца. Убийство не могло остаться безнаказанным, тем более что жители города уважали Галиотто и всю фамилию Манфреди и с ужасом узнали о насильственной смерти своего властелина. Джованни Бентиволио, услыхав об опасности, грозившей его дочери, поспешил к ней на помощь с вооружённой силой. Но жители Фаэнцы выступили против него. Они одержали полную победу над старым Бентиволио и взяли его в плен.

В то же время они обратились к Лоренцо Медичи и попросили его содействия. Лоренцо с радостью воспользовался этим случаем для достижения своих целей, тем более что венецианцы выказывали стремление овладеть Фаэнцей; он устроил дело таким образом, что Джованни Бентиволио дозволено было вернуться в Болонью со своею дочерью, между тем как флорентийская республика взяла на себя опеку над наследниками Галиотто.

Вскоре после того скончался Джованни Бентиволио, и господство над Болоньей перешло к его сыну Ипполиту. Он давно женился на Орсоле Кантарелли и, подобно другим мелким правителям Италии, стремился всеми способами расширить свою власть, не разбирая средств для достижения цели.

Франческетто Чибо, получивший от папы титул князя Массы и Каррары, после брака с Маддаленой Медичи жил первое время во Флоренции, где он построил себе дворец, и по своей щедрости относительно художников не уступал своему тестю, Лоренцо Медичи. Хотя Маддалена согласилась исполнить волю родителей, но чувствовала прежнее нерасположение к своему мужу, который, несмотря на величайшую предупредительность, не мог подчас добиться от неё ни одного ласкового слова. Мало-помалу им овладело нетерпение, он стал предаваться прежним развлечениям, чтобы вознаградить себя за холодность жены, но тут известие о близкой кончине папы вынудило его неожиданно отправиться в Рим. С некоторого времени здоровье Иннокентия VIII настолько ухудшилось, что ежедневно ожидали его смерти. Франческетто спешил заблаговременно . в Рим, чтобы завладеть папскими сокровищами, и, услыхав по приезде о кончине своего отца, тотчас же принял меры для исполнения этого намерения. Но кардиналы уже собрались в Ватикане с целью составить опись папской казны. Они обвинили Франческетто в том, что он давно перевёз часть церковного имущества во Флоренцию; вследствие этого возник горячий спор о папском наследстве. Во время этого шума очнулся папа, который двадцать часов лежал в летаргическом сне и слышал всё, что происходило вокруг него. Едва почувствовал он возвращение сил, как тотчас же прогнал кардиналов с замечанием, что надеется пережить всех их.

Естественно, что это имело большое влияние на душевное настроение папы. Его едва не погребли живым, вследствие чего он стал относиться с недоверием и к своим врачам. Медицина находилась тогда в жалком состоянии и более чем наполовину состояла из шарлатанства. Лекарства изготовлялись из самых невероятных целительных средств, извлекаемых из органической и неорганической природы, и когда дело шло о здоровье высокопоставленного лица, то врачи нередко употребляли для лечения наиболее дорогие и редкие вещи. Так, например, чтобы придать целительную силу лекарству, они толкли жемчуг, расплавляли драгоценные камни, резали и подвергали пытке живых зверей. Папа Иннокентий не раз слыхал об одном враче еврее, жившем в гетто, который приобрёл такую известность удивительными, почти фантастическими случаями исцеления, что слава его достигла Ватикана. Папа изъявил желание посоветоваться с ним, хотя большинство кардиналов и весь папский двор с ужасом услыхали об этом и употреблены были все усилия, чтобы отклонить святого отца от подобного намерения. Но он остался при своём мнении и настойчиво принудил к молчанию всех, кто противоречил ему.

Гетто, или еврейский квартал, состояло тогда из одной главной, очень узкой улицы и множества смежных, ещё более узких переулков. На обоих концах главной улицы находились железные ворота, которые со времён папы Пия IV ежедневно запирались по вечерам и снова открывались каждое утро. Еврейский квартал, расположенный поблизости Тибра, принадлежал к самым нездоровым частям Рима.

Тесные жилища были переполнены обитателями, и поэтому естественно, что здесь время от времени вспыхивали эпидемии, которые распространялись на соседние улицы, что и наводило суеверный народ на мысль, будто евреи умышленно отравляют воздух и воду. К этому нужно прибавить ещё то обстоятельство, что при общем невежестве, господствовавшем тогда во всей Европе, еврейские врачи, изучавшие мавританскую учёность, по своим взглядам и знаниям далеко превосходили местных лекарей-шарлатанов, которые из зависти распространяли о них самую возмутительную клевету. Стоило еврейскому врачу посоветовать своим соотечественникам прибавить для вкуса к дурной воде какое-нибудь безвредное снадобье, чтобы это послужило поводом к нелепым обвинениям.

На главной улице гетто были большие прекрасные дома; некоторые из них казались невзрачными, так как их разукрашенный фасад был обращён во двор, а внутри дома находились просторные жилые помещения. Христиане редко заходили сюда иначе, как по делу; поэтому во время своих визитов они не переступали дальше порога приёмной, и евреи могли безопасно расточать роскошь в своих жилых комнатах. Если бы посторонний посетитель случайно очутился в этих тайниках, то они, вероятно, произвели бы на него впечатление чего-то сказочного. Сначала он шёл по узкой грязной улице; затем он входил в дом, который по своему мрачному виду скорее походил на тюрьму, чем на человеческое жильё. Но тут глазам его неожиданно представлялся ряд ярко освещённых комнат, роскошно убранных в восточном вкусе. Дорогие ковры покрывали пол; везде стояли мягкие диваны; к потолку были подвешены великолепные лампы. Многие евреи сохранили в изгнании восточную одежду своей родины, и поэтому впечатление сказочного мира ещё более усиливалось, когда перед посетителями появлялись жёны и дочери хозяев с их чужеземной красотой и одеждой, нередко ослепительной по своему богатству и великолепию.

Такая же обстановка была в доме еврейского врача Исаака Иэма, тем более что он был женат на дочери одного из самых богатых купцов, который имел достаточно средств, чтобы дать за нею огромное приданое.

Высокая узкая дверь выходила в тёмные сени, где трудно было различить сразу лестницу, ведущую на верхний этаж. Внизу по обеим сторонам сеней были кладовые, которые отдавались внаём под склад товаров; свет проникал в них с улицы через наружную дверь. Посетитель поднимался по тёмной узкой лестнице, затем он должен был постучать в дверь, которая вела в переднюю, также слабоосвещённую. За передней был кабинет хозяина дома. Большие фолианты еврейских и греческих рукописей заполняли резные полки, занимавшие часть стен, на других полках виднелись банки и скляночки с разными жидкостями и предметами, сохраняемыми в спирте. Не было также недостатка в скелетах, черепах и чучелах зверей; на большом столе, стоявшем посреди комнаты, лежало множество инструментов и хирургических приспособлений. Налево от кабинета находилась большая комната, где обыкновенно собиралась вся семья в часы отдыха и где было всё, что мы встречаем в сказочных описаниях восточного великолепия, хотя тут не было ни одной картины или статуи, но пол, стены и двери были покрыты дорогими турецкими коврами. Вся мебель и украшения были в мавританском вкусе, равно как и убранство комнаты, которая освещалась дорогими висячими лампами, горевшими не только вечером, но и большую часть дня, так как солнечный свет с трудом проникал сюда через узкую улицу и небольшой двор. Здесь можно было почти всегда встретить хозяйку дома за какой-нибудь работой.

С другой стороны кабинета была комната, назначенная для игр и занятий двух сыновей Исаака, красивых, здоровых и способных мальчиков, на которых он возлагал большие надежды в будущем. Этажом выше были расположены спальни; в них всё-таки было немного больше света и воздуха, что и побудило сведущего врача дать такое назначение верхним комнатам.

Прибытие папских слуг вызывало немалую тревогу в гетто; особенно когда разнеслась весть, что им поручено привести знаменитого врача Иэма в Ватикан. Но эта неожиданная честь не могла радовать Исаака, так как он и его единоверцы знали по горькому опыту, что к ним обращаются только в крайней беде, когда нет иного выхода, и что в большинстве случаев христиане с величайшим отвращением пользуются их услугами.

Евреи ничего не имели против того, чтобы христиане являлись в гетто для займа денег, потому что давали их не иначе как под большие проценты и с верным обеспечением. Но они сами неохотно входили в дома знатных христиан, так как здесь не чувствовали себя в безопасности. Ещё большая беда грозила несчастному еврею, которого призывали к постели больного папы, и он мог ожидать для себя самых печальных последствий от такой чести.

Тем не менее Исаак встретил посланных с сознанием собственного достоинства и смелой надеждой на свои силы. В продолжение многих недель и месяцев шли толки о здоровье папы, состояние которого разбиралось до малейших подробностей. Между тем лейб-медики и учёные врачи, вызванные из других стран, находились в недоумении и не знали, что посоветовать святому отцу, потому что испытали все средства, бывшие в распоряжении медицины при тогдашнем уровне науки. Для всех было загадкой, почему силы больного нисколько не увеличиваются и в то же время не настолько упали, чтобы можно было ожидать смерти.

Папа играл самую видную роль в Европе, дела которой находились в непосредственной зависимости от его жизни и смерти, так что состояние его здоровья представляло для всех величайший интерес. Естественно, что болезнь папы, хотя с другой точки зрения, но ещё в большей степени, занимала врачей и служила для них предметом постоянных размышлений и оживлённых споров. Таким образом Исаак Иэм узнал в точности весь ход заболевания и все симптомы и давно имел свой взгляд на недуг, поразивший главу церкви. Он был убеждён, что знает средство, которое может возвратить здоровье папе.

Поэтому приглашение к больному не особенно опечалило его. Он спокойно простился с семьёй и друзьями; затем без всяких опасений, с радостной надеждой на торжество науки последовал за своими провожатыми, которые повели его через мост на Тибре, а оттуда в Ватикан.

Иннокентий VIII с нетерпением ожидал прибытия еврейского врача. Естественно, что в том положении, в каком он находился, мысль об исцелении всего больше занимала его и ему было безразлично, кто будет его спасителем. Самые драгоценные мощи и чудотворные средства церкви оказались бессильными; теперь он возложил все свои надежды на искусство знаменитого еврейского врача и решил заранее подчиниться его предписаниям. Кардиналы с глубоким негодованием смотрели на поведение святого отца, которое противоречило всем законам христианской церкви. С другой стороны, врачи, собранные в Ватикане, руководимые завистью, встретили крайне враждебно своего знаменитого собрата, слава которого должна была ещё больше возрасти, если бы ему удалось возвратить здоровье папе.

Между тем Исаак осмотрел больного, окончательно убедился в справедливости своих предположений и смело заявил, что, по его мнению, можно испробовать ещё одно средство для спасения драгоценной жизни. Оно состоит в том, чтобы с помощью искусной операции влить здоровую и молодую человеческую кровь в жилы расслабленного старика.

Это заявление произвело сильнейшую сенсацию. Известно было, что не раз делались попытки вливания крови молодых животных в жилы человека; но так как при подобных операциях никто не обращал внимания на жизнь животного, то последнее обыкновенно обрекалось на смерть. Но теперь еврейский врач осмелился сделать предложение пожертвовать человеческой жизнью, чтобы доставить исцеление папе. Самые разнообразные, ощущения отражались на лицах людей, окружавших постель больного: испуг, удивление и негодование смешались с отвращением.

Быть может, при других условиях никто не нашёл бы ничего ужасного в этом предложении, но теперь оно было принято с особенным недоверием, так как возбудило подозрение, что еврей имеет при этом коварное намерение нанести чувствительный удар церкви в лице её главы. Что скажет Европа и весь христианский мир, если жизнь папы будет спасена ценой человеческой жизни? Разве это не будет прямым отрицанием всех христианских воззрений! Если даже найдутся родители, которые за большое вознаграждение согласятся рискнуть жизнью своих детей и операция для последних обойдётся благополучно, то это не изменит факта, что человеческое существование подвергнуто было опасности для исцеления святого отца.

Сам Иннокентий вполне сознавал это, но желание выздороветь было так сильно, что он не решился отвергнуть предложение врача. Тем не менее, чтобы успокоить свою совесть и соблюсти хотя бы внешне свою обязанность блюстителя христианских заповедей, он спросил еврея: не подвергнется ли опасности жизнь тех людей, кровь которых будет употреблена для восстановления его сил? Исаак ответил с уверенностью, что если будут приняты надлежащие меры предосторожности, то он надеется возвратить здоровье его святейшеству без малейшего вреда для того человека, кровь которого послужит целительным средством. Этот ответ рассеял последние сомнения святого отца — он отдал приказ, чтобы немедленно были выполнены все распоряжения еврейского врача и найдены были богобоязненные люди, которые согласились бы дать свою кровь для исцеления главы церкви.

Кардиналы удалились с остальными врачами в отдельную комнату, чтобы на свободе обсудить все обстоятельства дела. Различные страсти волновали их и выражались в злобных взглядах и словах. Хотя никто из них не решился протестовать против желания папы, но все были одинаково раздражены и считали необходимым придумать какое-нибудь жестокое наказание ненавистному еврею. Один из присутствовавших врачей бывал в доме Исаака и знал его семью, поэтому он первый предложил нанести своему сопернику такой удар, который заставил бы его выстрадать сторицею за те неприятные минуты, какие он доставил другим. Кардиналы вполне одобрили предложенный план и обещали своё содействие.

Когда кончилось совещание, все вернулись в комнату больного. Один из кардиналов объявил, что во избежание неудовольствия со стороны народа необходимо сохранить величайшую тайну, поэтому Исаак Иэм должен остаться в Ватикане и немедленно произвести операцию. Вслед за тем отдан был приказ принести нужные инструменты и послать в город надёжных людей, которые приискали бы для операции двух здоровых детей или юношей.

Учёный еврей был крайне доволен таким исходом дела и тотчас же занялся приготовлениями к операции. Остальные врачи, под видом мнимого участия, предложили ему свои услуги, чистили и приводили в порядок принесённые инструменты.

Наконец, вошёл слуга и таинственно сообщил еврею, что приведены два мальчика, и если он желает видеть их, то должен выйти в соседнюю комнату.

Исаак, нетерпеливо ожидавший этого известия, тотчас же последовал за слугой. Но он едва не лишился чувств, когда, переступив порог, увидел своих двух сыновей, привезённых из гетто. Их окружали кардиналы с торжествующими лицами и внимательно следили за каждым его движением.

Что оставалось Исааку? Он с отчаянием взглянул на своих врагов, но их лица не выражали ни малейшего сочувствия к его положению. Мучительный страх отца за жизнь детей был так же чужд римским кардиналам, как и тихое семейное счастье; вдобавок они смотрели на Исаака как на представителя ненавистной нации, осудившей на смерть основателя их религии, который на вечные времена заклеймил её своим проклятием.

Слабая тень надежды на минуту промелькнула в уме несчастного Иэма; ему казалось, что он нашёл желаемый исход.

— Разве я могу подвергнуть опасности жизнь моих собственных детей! — воскликнул он. — Нет, это выше человеческих сил! Вы не потребуете от меня подобной жертвы...

Один из кардиналов, особенно ненавидевший евреев, с негодованием заметил ему:

— Не ты ли хотел подвергнуть такой же опасности христианских детей! Ты сам сделал это предложение, которое глубоко возмутило всех нас, теперь у тебя нет иного выбора, как вынести последствия своей дерзости, чтобы спасти себя от неминуемой гибели. Разумеется, ты употребишь все средства, чтобы сохранить жизнь своих сыновей, и таким образом избавишь святого отца и его окружающих от напрасного нарекания. Оставь пустые отговорки и приступай скорее к делу, если не желаешь, чтобы тебя и твоих сыновей постигла вся строгость законов. Тебе известно, что таким, как ты, нечего ждать пощады!

Исаак Иэм ещё раз с отчаянием взглянул на своих врагов. Он напрасно напрягал свой ум, чтобы найти выход. Какая польза была в том, что он всю жизнь посвятил науке и заслужил уважение своих единоверцев? Сознание полной беспомощности подавляло его, теперь ничто не могло вывести его из этого ужасного положения. Наконец, у него появилась внезапная решимость мужественно выдержать испытание, ниспосланное ему судьбой. Он подошёл к детям и, прижав к своему сердцу, покрыл их головы горячими поцелуями.

— Не бойтесь, — шепнул он им, — Иегова не оставит сынов Израиля! Они привели вас сюда в надежде, что моя дрожащая рука не выполнит трудного дела...

Затем он обратился к кардиналам и сказал решительным, почти торжественным тоном:

— Я к вашим услугам, можно приступать к операции.

Слуга отворил дверь. Иэм, взяв за руки обоих мальчиков, спокойно вошёл в комнату больного папы, хотя мертвенная бледность покрывала его лицо. Здесь он застал других врачей; кардиналы остались в соседней комнате и с нетерпением ожидали результата операции.

Иэм приступил к ней с уверенностью человека, убеждённого в своём искусстве, и благополучно довёл её до конца; христианские врачи должны были невольно признать превосходство учёного еврея над собою. Из боязни, что слишком большая потеря крови может вредно отразиться на здоровье его сыновей он пустил кровь обоим, но в небольшом количестве. После этого необходимо было сделать немедленно перевязки, потому что при малейшем доступе воздуха в артерии жизнь мальчиков подвергалась неминуемой опасности. Но в те времена никто, и даже сам Иэм, не знал этого, потому что операция была совершенно новая и во всех отношениях недоставало опыта.

Пациент находился в наилучшем состоянии. Сыновья Исаака в продолжение нескольких минут также казались совсем бодрыми, но вскоре появились дурные симптомы в виде сильных судорог. Обоих детей унесли в соседнюю комнату, куда последовал за ними Исаак, чтобы употребить все известные ему средства для их спасения.

Таким образом, когда старый папа под наблюдением остальных врачей заснул благотворным сном, состояние еврейских мальчиков настолько ухудшилось, что не прошло и часу, как перед несчастным отцом лежали два трупа.

Удар был слишком силён и неожидан для Иэма: он не в состоянии был выдержать его. Вслед за первыми дикими порывами отчаяния он потерял рассудок. Что сталось с его единственными любимыми детьми, которых он за час перед тем видел такими весёлыми и цветущими! Как покажется он на глаза их матери? Он был уверен, что смерть детей убьёт её и что перед ним будет лежать и её труп. Мысли путались в его голове, ему казалось, что он должен бежать куда-то, бежать без оглядки. Блуждающие глаза его снова и снова останавливались на бледных чертах убитых им детей. Смерть была бы для него величайшим благодеянием, но под влиянием умственного расстройства он был убеждён, что смерть бежит от него, что мало-помалу все умрут, а он один должен вечно жить, чтобы странствовать до конца мира.

В этом состоянии духа Иэм вышел из Ватикана. Но когда он очутился на площади св. Петра, среди шумной толпы, взволнованной противоречивыми слухами, и многие приступили к нему с вопросами о здоровье папы, то ему показалось, что за ним гонятся злые демоны. Теперь ничто не принудило бы его вернуться в свой дом. Он спрятался за ближайшими воротами и стоял здесь до тех пор, пока тёмные фигуры вынесли из папского дворца закрытые носилки. Некоторое время он следовал за ними с замиранием сердца, но когда увидел, что их несут по мосту в гетто, то им снова овладел припадок безумия. Он бросился вон из города и бежал всё дальше и дальше, увлекаемый какой-то неведомой силой.

ГЛАВА VI

Итальянские Афины

Далеко в горах, на склоне Апеннин, на расстоянии нескольких миль от Флоренции, находился замок, который имел вид крепости и, подобно большинству жилищ подобного рода, был настолько обширен, что в нём могло поместиться небольшое войско. Все подобные укреплённые жилища принадлежали тогда высшему дворянству или знатным фамилиям местных патрициев. Сюда нередко являлись владельцы со своими партизанами, чтобы избежать грозящей им опасности, так как среди постоянных междоусобиц никто не мог тогда считать себя гарантированным от всевозможных случайностей. Противник зачастую ожидал только удобного момента, чтобы овладеть женой и детьми своего врага и принудить последнего к большому выкупу или выполнению тяжёлых условий, а иногда с единственной целью удовлетворить личную месть какой-нибудь жестокостью.

Уже много лет никто не жил в замке Буэнфидардо, кроме кастеляна, который поддерживал в нём некоторый порядок. Наконец, Гуильельмо Пацци, получив замок по наследству, решился переехать сюда с своей семьёй. Со стеснённым сердцем и крайне неохотно оставил он свою прекрасную виллу близ Флоренции, тем более что расстался с нею на неопределённое время. Восходящая звезда Лоренцо Медичи в это время поднялась уже на такую высоту, что близким людям небезопасно было оставаться около неё. После брака старшей дочери Лоренцо с принцем Чибо произошёл окончательный разрыв между домами Медичи и Пацци. Маддалена не только призналась матери в своей любви к Пьетро Пацци, но прямо объявила своему молодому супругу, что вышла за него по воле родителей, хотя её сердце принадлежало другому. Эта неосторожность привела к открытому разрыву между двумя родственными фамилиями, так что Бианка Пацци ради безопасности своих детей решилась на время покинуть Флоренцию, пока их будущность не устроится таким образом, что присутствие Пьетро в родном городе не будет помехой для супружеского счастья Маддалены.

Переезд в замок Буэнфидардо не внёс никаких особых перемен в жизнь Гуильельмо Пацци и его семьи; только уединение ещё больше сблизило всех их. В противоположность большинству соседних землевладельцев, имевших в виду одну ближайшую выгоду, Гуильельмо прежде всего задался целью ввести различные улучшения в своих владениях и по возможности облегчить участь подвластных ему вассалов. Эти стремления не остались бесплодными; его пример благотворно подействовал на местных крестьян, которые мало-помалу убедились в доброжелательности и опытности своего господина. Он занимался осушкой болот, устраивал водопроводы, усовершенствовал скотоводство и земледелие, заботился о сохранении лесов и посадке деревьев, так что те же земли скоро стали приносить несравненно больше дохода, нежели в прежние времена. Но не только сам владелец замка, но и жена его была добрым гением для жителей соседних деревень. Она устроила школу для детей, ухаживала за больными, приискивала работу для пожилых женщин и, избегая всякой помощи, которая имела вид милостыни, главным образом старалась дать возможность людям существовать на свои собственные средства. Сначала это была нелёгкая задача. Простой народ, погруженный в невежество и вековые предрассудки, относился к ней с тупым равнодушием, а подчас и с явным недоброжелательством. Но Бианка не смущалась этим и неуклонно шла к цели; наконец мало-помалу она достигла того, что местное население стало совершенно иначе относиться к ней: прежняя подозрительность исчезла и уступила место полному доверию.

Замок Буэнфидардо находился в стороне от большой дороги, и поэтому сюда редко заходил странник или приезжал кто-либо из путешественников. Только художники время от времени посещали эту живописную местность, чтобы почерпнуть новые сюжеты из природы и народной жизни. Так случилось и теперь. Один молодой неизвестный художник по примеру своих товарищей отправился бродить по горам с небольшим количеством денег и необходимыми принадлежностями для эскизов. До сих пор собранный им материал был довольно скуден, потому что ландшафтная живопись не увлекала его; он занимался ею, насколько это было необходимо для его главной задачи. Он искал сюжеты из народной жизни для изображения типов и частью отдельных сцен, Хотя ему удалось набросать несколько характерных голов и изящных фигур, но он не встретил ни одного сколько-нибудь выдающегося явления, которое бы подействовало на его фантазию.

Однажды вечером он очутился поблизости от замка Буэнфидардо и подошёл ближе, чтобы полюбоваться его красивым местоположением. Но тут он неожиданно увидел группу, которая всецело поглотила его внимание. В нескольких шагах от него у ворот небольшой деревушки сидела молодая девушка с ребёнком на руках, у колен её стоял другой, четырёхлетний мальчик, и пристально смотрел ей в лицо. Хотя с первого взгляда трудно было определить общественное положение молодой девушки, но по манерам и покрою платья можно было сразу догадаться, что это не крестьянка. На ней было простое голубое платье, из-под которого виднелась юбка из более светлой материи. Гладкий лиф с четырёхугольным вырезом вокруг шеи, обшитый кружевами, красиво обрисовывал высокую грудь и стройную талию девушки; голова её была защищена от солнца вышитой вуалью. Тёмно-каштановые волосы с прямым пробором окаймляли хорошенькое свежее личико с кротким очаровательным выражением. Молодая девушка наклонила голову к ребёнку, которого держала на руках; её большие карие глаза глядели с трогательным участием на маленькое полуобнажённое существо; она, видимо, старалась занять его и что-то говорила ему вполголоса. Мальчик, стоявший у её колен, был также в одной рубашке; он с любопытством смотрел на незнакомца, который остановился в нескольких шагах от них.

«Кто это? — невольно промелькнуло в голове художника, который не мог оторвать глаз от этой идиллической сцены. — Она слишком молода, чтобы быть матерью этих детей... Но почему она так заботливо нянчится с ними?..»

Загадка эта должна была разрешиться, так как молодая девушка, быть может под влиянием магнетической силы его пристального взгляда, неожиданно подняла глаза. Увидя незнакомца, она слегка покраснела, но не переменила позы; только лицо её приняло серьёзное, сосредоточенное выражение. Она ещё раз вопросительно посмотрела на него.

Он почувствовал всю нелепость своего положения и хотел извиниться перед молодой девушкой, но ему помешало появление дамы средних лет. Она вышла из ближайшей хижины и прямо направилась к девушке, сидевшей с детьми. Опытный глаз живописца тотчас же заметил, что это мать и дочь; у обеих были прекрасные карие глаза и изящные и правильные черты лица. Но в то время как красота одной достигла полного расцвета, за которым должно было наступить отцветание, другая представляла собой роскошно распускающийся цветок, совмещавший в себе девическую робость с очарованием ранней молодости.

— Бедная Марианна вряд ли встанет с постели! — сказала дама, обращаясь к своей дочери. — Я принесла ей лекарство и старалась по возможности утешить её. Побудь здесь с детьми; я тотчас же пошлю кого-нибудь из замка для ухода за больной.

Дама остановилась, так как заметила присутствие незнакомца. Она была, видимо, удивлена и с недоумением смотрела на него; на лице её вместе с чувством собственного достоинства знатной женщины выражалось искреннее доброжелательство.

Молодой художник подошёл к ней и, сняв шляпу, сказал с вежливым поклоном:

— Простите, синьора, что я решаюсь заговорить с вами. Мне очень жаль, что моё внезапное появление нарушило вашу идиллическую жизнь. Я художник и путешествую с целью изучения природы, тем более что до сих пор я видел только местность возле небольшого замка моего отца, а затем ближайшие окрестности Флоренции.

При этих словах мать и дочь внимательнее посмотрели на молодого художника, привлекательная наружность и приличные манеры которого говорили в его пользу.

— Вы из Флоренции? — ласково спросила дама. По тону её голоса можно было заметить, что это обстоятельство немало способствовало тому живому участию, с каким она в эту минуту отнеслась к незнакомцу.

— Да, сеньора, я уже несколько лет живу в прекрасной Флоренции, где посвятил себя изучению живописи.

— Странно, что я ни разу не встретила вас в нашем городе! — сказала дама. — Я решаюсь также выразить удивление, что вы никогда не видали ни меня, ни моей дочери... Быть может, это объясняется тем, что в последнее время мы редко бывали во Флоренции, а затем переехали в этот уединённый замок...

— Нет, синьора, — возразил скромно художник, — главная причина этого заключается в моей ничтожности, так как до сих пор я ещё ничем не успел заявить о своём существовании. Хотя я не принадлежал к числу усидчивых учеников в мастерской великого маэстро Верроккьо и достаточно странствовал по городу со своими приятелями, но мне редко приходилось бывать в обществе знатных дам. Вдобавок я слишком неизвестный человек, чтобы обратить на себя чьё-либо внимание. Меня зовут Леонардо да Винчи; я сын небогатого дворянина, поместье которого названо его именем. Я посвятил себя изучению искусства, но достаточно хорошо владею оружием и достиг известного искусства в рыцарских играх и упражнениях, так что подчас у меня недостаёт времени, чтобы серьёзно заняться живописью.

— Если я не ошибаюсь, — возразила дама, — то мой сын рассказывал мне о вас. Вы видите перед собой Бианку Медичи, жену Гуильельмо Пацци, а это моя дочь Мария; к сожалению, я должна поспешить домой, чтобы прислать кого-нибудь на помощь больной женщине, которая лежит в этой хижине. Не хотите ли отправиться вместе со мной в замок, где вас ожидает самый радушный приём, тем более что при нашей уединённой жизни молодой художник — желанный гость. Сын мой будет рад случаю побродить с вами по здешним горам; я уверена, что вам не придётся сожалеть, если вы посвятите несколько дней изучению этой живописной местности.

— Я не нахожу слов, чтобы поблагодарить вас, благородная синьора, за ту честь, какой вы удостоили меня, и с радостью принимаю ваше предложение. Но позвольте мне присоединить к этому нижайшую просьбу. Я слышал, что вы поручили синьорине остаться здесь с детьми, пока вы не пришлёте кого-нибудь из замка. Вам известно, что гений вдохновения всецело властвует над нами, живописцами, и мы находимся с ним в особенных отношениях. Нередко вдохновение неожиданно посещает нас и предлагает свои услуги; мы должны пользоваться этими дорогими минутами, потому что в противном случае они безвозвратно потеряны для нас. Если вы ничего не имеете против этого, то позвольте мне остаться около синьорины, чтобы я мог нарисовать её в этой позе. Мне никогда не приходилось видеть более прекрасный и девственный образ, и я уверен, что не увижу ничего подобного. Посмотрите на эту картину, синьора: ваша дочь держит на руках красивого ребёнка, курчавый мальчик стоит около неё и внимательно прислушивается к нашим словам. Можно ли найти более подходящую группу для изображения Девы Марии с младенцем Иисусом и Иоанном? Умоляю вас исполнить мою просьбу, я чувствую, что святое вдохновение охватило мою душу: никогда я не испытывал ничего подобного.

Молодая девушка была смущена этими словами и стыдливо опустила свою прелестную головку, но мать вполне одобрила желание художника, так как чувствовала себя польщённой в лице своей дочери. Тем не менее она колебалась и мысленно спрашивала себя: не будет ли непростительным тщеславием с её стороны, если она исполнит просьбу Леонардо?

Художник понял, что происходит в душе благочестивой женщины и с живостью продолжал:

— Вы из дома Медичи, синьора, и несомненно признаете, что истинное искусство так же свято, как и религия. Вспомните прекрасную картину Сандро Боттичелли, на которой оба ваши брата держат книгу перед святой Девой и она вносит в неё своё имя. Разве во Флоренции не считается почётом, когда знаменитый художник увековечит своей кистью черты лица какой-нибудь синьоры? Хотя до сих пор я ничем не успел прославить себя, но чувствую глубокое влечение к искусству и его высшим целям...

У Бианки было слишком мало времени для раздумья. Трудно было ожидать, чтобы какой-либо известный художник вздумал посетить уединённый замок Буэнфидардо, и во всяком случае поклонение молодого Леонардо красоте её дочери было такое скромное и выражено в такой деликатной форме, что синьора Бианка не имела никакого повода для отказа. Она, видимо, хотела сделать какое-то возражение, но остановилась на полуслове и, ласково кивнув головой в знак согласия, поспешила в замок.

Необъяснимое, почти боязливое чувство охватило душу Леонардо, когда он остался наедине с молодой девушкой. Курчавый мальчуган ещё крепче прижался к коленям своей покровительницы, которая всегда ласково обращалась с ним и нередко делала ему небольшие подарки.

В этот час дня почти все жители деревни были заняты работой в поле и по домам, так что ничто не отвлекало внимание живописца. Он молча устроил себе сиденье из нескольких поленьев, открыл портфель и весь погрузился в задуманный им эскиз, рисуя мелом на бумаге прелестную группу, которая была перед его глазами. Дети как бы замерли от удивления и пристально смотрели на него так, что он мог сделать набросок. Мария не решалась прервать молчания и ждала, пока живописец сам заговорит с нею. Но он спешил воспользоваться первыми драгоценными минутами для своей работы, и только тогда, когда эскиз был окончательно готов в общих чертах, у него появилось желание поговорить с молодой девушкой.

— Какая привлекательная наружность у вашей матери, синьорина! — воскликнул он. — Что за величественная фигура, правильное и кроткое лицо! Сколько прелести и грации во всех её движениях! Действительно, я должен был бы сразу догадаться, что она уроженка Флоренции и вдобавок из знатного дома...

Мария невольно улыбнулась, слушая восторженные похвалы, расточаемые молодым художником её матери.

— Неужели, — спросила она, — необходимо происходить из знатной фамилии и родиться во Флоренции, чтобы обладать всеми этими преимуществами?

— Нет, — возразил Леонардо, — тут играет роль не одно это, — разве вы сами не признаете той разницы, которая является сама собой, когда человек помимо прирождённых качеств, прекрасных черт лица и изящных форм развит и образован?

— Тем не менее, — заметила Мария, — те личности, которые наша религия представляет идеалами высших добродетелей и совершенства, были беднейшими людьми. Пресвятая Дева происходила из низшего класса, между тем вы оказываете мне величайшую честь желанием воспроизвести мою незначительную особу в её образе.

— Мы, художники, — возразил Леонардо, — невольно стараемся придать привлекательную наружность тем лицам, которые прославились своей святостью и высокими добродетелями. Хотя нередко случается, что люди из народа отличаются необычайной красотой и обладают всеми внешними преимуществами, но в большинстве случаев телесная красота служит для нас символом благородных духовных стремлений, которые проявляются в выражении лица, во взглядах и манерах. Если церковь величает Пресвятую Деву царицей небесной, то в том смысле, что красота является здесь выражением внутреннего превосходства и ни в коем случае не должна считаться исключительным преимуществом людей, занимающих высокое положение в обществе.

— Мне кажется, что я теперь поняла вас, — заметила, краснея, молодая девушка.

— Я придаю особое значение верной оценке человеческих достоинств, — продолжал Леонардо, — и поэтому желал бы как можно яснее выразить мою мысль. Природа наделяет людей телесными и духовными дарами, и наша благословенная Италия представляет бесчисленные примеры, что и в простом народе можно встретить красоту и талант. Но необходим случай, чтобы эти дары природы могли получить полное и равноправное развитие, а это, разумеется, всего чаще встречается в высших сословиях, где с ранних лет обращено внимание на правильное физическое развитие; ум также вырабатывается благодаря хорошим примерам и тщательному воспитанию. Поэтому при встрече с вашей матерью, синьорина, я невольно подумал, что помимо природных дарований необходимы были особенно счастливые условия для такого гармонического развития красоты и привлекательности душевных свойств.

Мария внимательно слушала своего красноречивого собеседника, но в это время ребёнок, бывший на её руках, начал громко плакать, старший мальчик также выказывал явные признаки нетерпения.

Она попросила у живописца дать отдых детям, говоря, что снова возьмёт их к себе и что они, вероятно, будут смирнее сидеть, если им предоставить теперь немного свободы.

Леонардо изъявил своё согласие и заметил с улыбкой: — Разве у нас, взрослых людей, также не появляется время от времени томительное желание избавиться от оков, которые налагают на нас обычай и приличия... Но простите меня, синьорина, это ни в коем случае не относится к вам; личность ваша настолько гармонична, что вы не можете иметь подобных желаний. Что же касается нас, мужчин, то мы часто переступаем положенные границы и следуем нашим безумным фантазиям; благо тому, кто при этом может соблюсти известную меру и снова вернуться на истинный путь.

Мария опустила на землю ребёнка, которого держала на руках, и, усадив рядом с ним старшего мальчика, вернулась на прежнее место. Она ничего не ответила на лестное для неё замечание художника и возобновила прежнюю тему разговора.

— Я вполне разделяю ваше мнение, — сказала она, — что для надлежащего развития прирождённых дарований необходимы благоприятные условия. Но мне кажется, что художники совершенно не подходят под это правило. Возьмём любого из них, если в нём нет искры божественного огня, то бессильно будет образование, учение и даже самое тщательное воспитание.

Глаза Леонардо сверкнули, когда он услышал эти слова из прекрасных уст молодой девушки.

— Вы правы, синьорина, — сказал он, — истинный художник немыслим без этого; но и для него необходимы развитие и благоприятные обстоятельства, чтобы он мог сделаться достойным своего призвания и искра божественного огня обратилась бы в яркое пламя. Разумеется, нередко мы видим совершенно обратное явление: гений подчас достигает ещё более широкого развития вследствие страданий и невозможных лишений, нежели при самых счастливых условиях жизни. Говорят даже, что в большинстве случаев нам необходимы сильные нравственные потрясения, чтобы дойти до полного развития художественных сил.

— Это было бы слишком жестоко! — воскликнула Мария, бросив пристальный взгляд на своего собеседника. — В таком случае простым смертным приходилось бы избегать общения с художниками из боязни низвести их с высоты желанием составить их счастье или же ежеминутно быть готовым видеть их страдания и мириться с ними в интересах искусства. Это плохой выбор, — добавила она с лёгким вздохом.

— Художники, как и все люди, должны мириться со всяким положением, — ответил Леонардо, — потому что каждый из нас в большей или меньшей степени служит орудием провидения. Если бы ваш дядя Лоренцо Медичи начал раздумывать, нужно или нет покровительство художественному гению, то Флоренция никогда не увидела бы многих бессмертных произведений. Его всеобъемлющий ум одинаково полезен для современников как в области политики, так и в искусстве и науке; он не задаётся вопросом, все ли взлелеянные им ростки достигнут полного развития. Неужели природа заботится о том, что тысячи зародышей гибнут безвозвратно! В нашей душе должно быть только желание выполнить возложенное на нас дело, остальное в руках Божьих...

Леонардо замолчал, потому что в эту минуту на дороге из замка послышались шаги, и вслед за тем к ним подошла старая служанка в простой тёмной одежде и с небольшой корзинкой, которую она заботливо придерживала обеими руками.

— Это ты, Нона! — воскликнула Мария, вставая с места и сделав несколько шагов навстречу старухе, которая объявила с торжественным видом, что принесла лекарства и взяла из дому всё необходимое, чтобы облегчить страдания больной. Затем она обратилась к молодому живописцу и с болтливостью, свойственной женщинам её звания, сказала:

— Да, сеньор, печальна судьба этой бедной Марианны! Вот уже четыре месяца, как она овдовела: никто не знает, кем убит её покойный муж, только его нашли в нескольких шагах от границы с ножом в груди. Вероятно, всё вышло вследствие того, что он поссорился с каким-нибудь приятелем. Беппо похоронили, а его жена до сих пор лежит больная от испуга и горя. Наш синьор хотел было расследовать дело, но по ту сторону границы не добьёшься справедливости, там никто не думает о наказании преступников! Счастье для бедной женщины, что она живёт поблизости от замка Буэнфидардо и наши господа принимают в ней участие, потому что иначе ей пришлось бы просить милостыню и погибать от голода с двумя детьми. Немало нищих бродит в здешних местах; вся их одежда состоит из тряпья, подаренного сострадательными людьми, питаются они чем попало — сухими корками, которые выпросят по деревням, или же лесными орехами, ягодами и всякой всячиной. Марианна давно умерла бы с голоду и дети были бы покинуты, если бы не наши милостивые господа...

— Довольно, Нона! — прервала её Мария. — К чему ты рассказываешь всё это? Пойдём посмотрим больную, синьор подождёт нас.

С этими словами она взяла ребёнка на руки и в сопровождении мальчика и служанки вошла в убогую хижину, которая была в нескольких шагах от них.

Леонардо показалось, что с её удалением внезапно исчезло солнце, хотя оно светило по-прежнему. Сердце его болезненно сжалось от неопределённого опасения, но это продолжалось одну минуту, он снова ощутил особенное, никогда не испытанное настроение духа. Это было какое-то просветление свыше, как будто Дева Мария, образ которой запечатлелся в его сердце, явилась ему во всей своей небесной всепрощающей благости.

Видение, сначала неясное и как бы подернутое туманом, принимало всё более и более определённые очертания и наконец предстало глазам удивлённого художника во всей своей недосягаемой красоте, когда отворилась низкая дверь хижины и на пороге появилась нежная фигура молодой девушки. На её кротком милом лице выражалось глубокое сожаление, вызванное зрелищем нищеты и страданий, которое придало её чертам неземную, одухотворённую красоту. Леонардо видел много восхитительных прославленных красавиц, но ни одна из них не производила на него такого чарующего впечатления, как в эту минуту Мария Пацци.

Она робко предложила молодому художнику проводить её в Буэнфидардо. Леонардо с радостью принял это приглашение и, не помня себя от счастья, шёл рядом с нею по дороге, ведущей в замок, между густыми изгородями, под тенью оливковых деревьев. Сначала Мария была в грустном настроении духа и заговорила о несчастьях, которые незаслуженно преследуют людей. Но душа художника была так переполнена радостными ощущениями, что в ней не было отголоска для мрачных мыслей. Он старался развлечь Марию и навести разговор на более весёлую тему.

— Счастье и несчастье, — сказал он, — только ступени бесконечной лестницы человеческой судьбы. Само собою разумеется, что мы не имеем права отворачиваться от людских бедствий или холодно относиться к ним, но, с другой стороны, не следует ради чужих страданий упускать из виду собственного счастья. Молодость, здоровье, весёлое настроение — величайшие сокровища, выпавшие на долю человека, и, пока он обладает ими, он должен благодарить судьбу и радоваться каждой минуте с твёрдой надеждой на счастливое будущее...

Мария торопливо ответила, что вполне разделяет этот взгляд, тем более что её грусть незаметно рассеялась под влиянием весёлого собеседника. Затем разговор их снова перешёл на искусство, и они в наилучшем расположении духа дошли до ворот замка, где их встретил Пьетро Пацци, который узнал от матери о прибытии неожиданного гостя.

Пьетро только что вернулся с отцом с соколиной охоты и, поручив лошадь конюху, поспешил навстречу сестре. Он приветствовал молодого живописца сердечным пожатием руки, как старого приятеля, так что их прежнее мимолётное знакомство благодаря исключительным обстоятельствам приняло более непринуждённый и задушевный характер.

Владелец замка ожидал гостя в нижней зале и радушно встретил его со свойственной ему обходительностью, исполненной чувства собственного достоинства. Звание художника в то времена было лучшей рекомендацией; сверх того, в пользу Леонардо говорили его статная фигура, приличные манеры и умное выражение лица, так что семья Пацци невольно отнеслась к нему как к близкому человеку. Такому доверию, разумеется, отчасти способствовало и его прежнее знакомство с Пьетро.

Молодой художник со своей стороны почувствовал себя хорошо в радушной образованной семье, где красота окружающих его лиц совмещалась с простотой обращения и самыми привлекательными душевными свойствами.

В первый же вечер Леонардо должен был сообщить всё, что ему было известно о Флоренции. Он начал свой рассказ с преобразований, осуществлённых братом Бианки, Лоренцо Медичи. Сад виллы Кареджи был посвящён естественным наукам, и здесь проводились ботанические опыты под руководством учёного монаха Энеа Сильвио Пикколомини; небольшой дом близ Сан-Марко был предназначен для художественных целей, Леонардо устроил в нём музей, где для назидания начинающих художников собраны были произведения античной скульптуры.

Гуильельмо Пацци спросил молодого живописца, какого он мнения о новом движении в искусстве и науке.

Леонардо ответил:

— У нас в Италии наука, как всегда, опередила искусство. Последнее долго собирается с силами прежде, чем решится выразить то, что уже стало признанным фактом в области знания и поэзии. Древний мир давно уже сделался идеалом учёных, между тем как художники только что начали основательно изучать его и подражать классическим произведениям. Античные здания всегда возбуждали удивление, и если бы дело только ограничилось этим, то прежний стиль остался бы во всей силе; чтобы ввести нечто новое, необходим был влиятельный человек и город, поставленный в исключительные условия. Таким городом могла быть только Флоренция, таким человеком был Козимо Медичи. Во Флоренции в период её высшего развития впервые пробудилось сознание, что жизненные силы иссякли в искусстве и что для него должен наступить новый фазис развития. Художники пришли к выводу, что истощённая и устаревшая природа не в состоянии больше произвести ни великанов, ни крупных талантов. Между тем мы видим, к нашему радостному изумлению, пробуждение новых сил в лице таких художников, как Брунеллески, Донателло, Гиберти, Лука делла Роббиа, Мазаччо, которые не уступают в таланте самым знаменитым древним маэстро. Уже теперь новый стиль зодчества изгнал готический из его последних убежищ, и если он не был бы прекраснее и целесообразнее, то его никогда не стали бы применять во Флоренции. Новое искусство выступило с полным сознанием, что ему суждено достичь величайшей славы.

Всё великое не есть только дар природы или продукт известной эпохи, но в такой же мере зависит от наших стремлений и неутомимого труда. Древним легче было сделаться великими, потому что живая традиция подготавливала их к высшим художественным произведениям, которые стоят нам столько труда, но тем больше будет честь, какую воздадут со временем возрождению искусства. Только гениальный человек мог решить вопрос в пользу нового направления и продолжить путь к осуществлению не одних своих личных стремлений, но и большинства своих современников. Этот подвиг совершён во Флоренции нашим знаменитым художником Брунеллески; купол нашей церкви Санта-Мария дель Фьори служит доказательством прекрасного выполнения его великой задачи. Прежние работы, начатые им в Риме, дали ему необходимую подготовку для этого блистательного произведения, которым возрождение искусства обязано своей победой. Такому успеху в значительной мере способствовала его слава как скульптора и декоратора. Но ещё до него Гиберти украсил наш баптистерий бронзовыми дверьми, которые указывают на самую тесную связь между различными отраслями пластики, потому что композиция отдельных частей представляет перенесённые в рельеф картины, которые могли быть созданы только самым талантливым живописцем. Если Гиберти дошёл до такой высоты художественного творчества, то он равным образом обязан этим изучению античных произведений, неподражаемая красота которых никогда не остаётся без внимания. Только со времени Гиберти начали выкапывать древние статуи и отстаивать их художественное достоинство против фанатиков, которые не хотели допустить, чтобы придавали какое-либо значение этим остаткам языческого мира. Насколько Гиберти умел ценить преимущества античных художественных произведений, видно из его суждения об античном торсе, найденном во Флоренции, который, вероятно, хорошо известен вам. Он сказал, что «этот торс отличается такой тонкой работой, что невозможно разглядеть частности простым глазом, ни при полном, ни при уменьшенном свете, и только при ощупывании кончиками пальцев можно вполне открыть их и оценить по достоинству». Стремления Брунеллески воспроизвести красоту античного зодчества увенчались таким же блестящим успехом. Впоследствии он отправился в Рим вместе со своим младшим товарищем Донателло. Подобно тому как Гиберти был не только скульптором, но и зодчим, так и Брунеллески был одинаково искусен в живописи, скульптуре и работах из бронзы.

В Риме Брунеллески с помощью Донателло занялся измерением остатков античных зданий, между тем как жители были убеждены, что молодые флорентийцы отыскивают золото и серебро в развалинах храмов и императорских дворцов. Донателло также многому научился у художников древнего мира. Он впервые навёл Козимо Медичи на мысль собирать античные статуи и выставлять их в общественных местах. Сам Донателло приводил в порядок разбитые или изувеченные художественные произведения, которые, как вам известно, послужили началом музея в саду Сан-Марко. В последнее время музей этот значительно расширен благодаря вашему брату, синьора Бианка...

Несмотря на предшествовавшие события, родственники Лоренцо с удовольствием слушали похвалы, которые ему расточал художник. Последний сообщил также, что академия философии и поэзии, основанная по инициативе Лоренцо, достигла значительной степени процветания и что он сам присутствовал на заседаниях, которые обыкновенно проходят в его дворце. Прославленный поэт Луиджи Пуччи и учёный естествоиспытатель Пико де Мирандола, а равно Анджело Полициано пользуются особенным доверием Лоренцо Медичи, он оказывает им предпочтение перед другими членами этого кружка, в который допускаются временами иностранные учёные и любители искусства. Так, например, на одном из последних заседаний присутствовал немец, недавно прибывший во Флоренцию. Леонардо назвал его фамилию, присутствующие сделали попытку повторить её, но это не удалось им, что послужило поводом к весёлым шуткам. Этим учёным немцем был Иоганн Рейхлин, который в качестве секретаря сопровождал одного немецкого князя, ехавшего в Рим, и остановился проездом во Флоренции.

Разговор продолжался в этом тоне до поздней ночи, пока наконец хозяйка дома не напомнила присутствующим, что время отправляться на отдых, тем более что можно будет возобновить беседу следующим вечером.

Пьетро отвёл гостя в назначенную для него комнату рядом со своей спальней, где из окон открывался прекрасный вид на окружающую местность и было достаточно света, чтобы заняться живописью. Леонардо был в таком восхищении от первого вечера, проведённого в образованной и радушной семье, что решился воспользоваться её гостеприимством, насколько позволит приличие, и провести в Буэнфидардо возможно продолжительное время.

ГЛАВА VII

Учредитель Божьего града

Вряд ли кто из лиц, знавших прежнего робкого Джироламо Савонаролу, поверил бы теперь, что он тот самый суровый монах, который своим увлекательным красноречием возбуждал такое удивление в монастыре Сан-Марко во Флоренции. Вернувшись в Болонью, он вступил в орден доминиканцев, потому что праздная, созерцательная жизнь, на какую были осуждены монахи других орденов, не соответствовала стремлениям его подвижного, восприимчивого ума. Теперь для него была доступна общественная деятельность: он мог в качестве доминиканского монаха стать воспитателем юношества и народным проповедником и с горячим рвением предался своему призванию. Ещё в Болонье духовное начальство оценило замечательные способности и учёность Джироламо и назначило его преподавателем философии в монастырской школе.

Но вскоре Савонарола пришёл к убеждению, что он должен бороться с различными препятствиями и собственными недостатками, если хочет оказать влияние на публику своими проповедями. Его голос был слишком слаб и неблагозвучен, в самом способе изложения недоставало живости и грации, и так как в первое время своей монастырской жизни он наложил на себя строжайший пост, то настолько ослабел телом, что не был способен к долгому и усиленному умственному напряжению. Ученики приходили в восторг от необыкновенного ума своего преподавателя, но всякий раз, когда начальство монастыря заставляло его говорить с кафедры, перед более многочисленной публикой, такие попытки кончались полнейшей неудачей.

Ввиду этого Савонарола после тяжёлой внутренней борьбы и долгих колебаний решил отказаться на несколько лет от всякой общественной деятельности и посвятить себя изучению ораторского искусства, чтобы придать гибкость своему языку и добиться более живого и образного способа изложения. Старания его увенчались полным успехом. То, в чём ему отказала природа, было с избытком восполнено им благодаря его непреклонной воле и неутомимому труду. Когда он снова вступил на кафедру, то его слушатели едва поверили, что это тот самый монах, которого они слышали прежде. Голос проповедника сделался сильным, звучным и приобрёл необыкновенную выразительность, между тем как его пламенная внушительная речь возбуждала общее удивление и неотразимо действовала на воображение и сердца слушателей. Тем не менее он уже достиг такого самообладания, что в глубине христианского смирения приписывал происшедшую с ним перемену не собственным заслугам, а чуду, которое было ниспослано ему свыше, чтобы указать его призвание.

С этого времени Савонарола всецело посвятил себя проповеди. Неудержимая сила постоянно влекла его к открытой борьбе с дурными условиями, которые всё более и более роковым образом проявлялись в церкви и государстве. Соответственно своему мистическому настроению он преимущественно выбирал темой для своих проповедей места из Откровения св. Иоанна. Вскоре слава его распространилась не только в Болонье, но и во всей окружающей местности, каждый желал слышать его.

Пока ещё никто из прежних друзей Джироламо Савонаролы не знал, что могущественный проповедник, призывающий людей к покаянию, тот самый человек, который юношей бывал в их обществе. Но в самом непродолжительном времени он приобрёл такую громкую известность, что даже в семье Бентиволио на него обратили особое внимание. Многие города Италии приглашали его к себе для проповеди, и он не раз принимал эти приглашения, но теперь он решился окончательно покинуть Болонью, чтобы иметь более широкий круг деятельности. Эта решимость не стоила ему никаких усилий, так как он был всецело проникнут верой в своё призвание. Он расстался с младшим братом Марком Аврелием с твёрдой надеждой на будущность и отправился пешком во Флоренцию, где поступил в монастырь Сан-Марко. Здесь имя его уже было настолько известно, что настоятель и монахи с радостью приветствовали его прибытие.

Монастырь Сан-Марко принадлежал доминиканцам около пятидесяти лет. Но ещё до этого он существовал более чем полтора столетия и был основан с целью служить убежищем для аскетов Валомброза. Однако мало-помалу монахи заслужили дурную репутацию среди местного населения, поэтому папа Евгений IV счёл необходимым передать монастырь доминиканцам, которые считались влиятельным орудием папской власти. Медичи, в свою очередь, постоянно делали богатые вклады в монастырь, вследствие чего последний находился в известной зависимости от них.

В описываемое время монастырь Сан-Марко имел уже вполне представительный вид. Два двора были окружены зданиями. Фасад церкви, заключавшей в себе множество драгоценностей и мощей, был обращён на улицу; в самом монастыре были две трапезные — большая и малая, капелла и различные хозяйственные помещения. Ряд келий занимал верхний этаж, там же находилась библиотека, основанная Козимо Медичи. Всюду стены были разукрашены живописью, благодаря таким первоклассным художникам, как монах Бартоломео и Доменико Гирландайо, которым предшествовало творчество знаменитого монаха Анджелико (да Фиэзоле), так что братия имела перед глазами образцовые произведения, служившие выражением истинного благочестия в искусстве.

В эти варварские и смутные времена, когда себялюбие заглушало все благородные инстинкты, мирная жизнь во флорентийском монастыре Сан-Марко представляла назидательный пример самоотверженного стремления к возвышенной цели.

Представители других монашеских орденов часто расхаживали по городским улицам, и хотя у народа всё ещё сохранилось привитое с детства уважение к их сану, но в отдельных случаях они не раз подавали повод к соблазну и открытому порицанию своим бесстыдным поведением. Между тем доминиканцы Сан-Марко поставили себе полезной задачей воспитание юношества и при этом стремились поучать народ с помощью своих проповедей. Когда глава римской церкви дал своё согласие на основание их ордена, то сделал это с твёрдым убеждением, что доминиканцы будут лучшей защитой святого престола. Ему и в голову не приходило, что этот орден может со временем настолько усилиться, чтобы воспользоваться своим влиянием на народ против папства. В последнее столетие среди духовенства часто поднимался вопрос о том, что долг относительно церкви не имеет ничего общего с папскими распоряжениями в тех случаях, когда папа злоупотребляет своим святым саном для достижения светских целей. Этот взгляд находил ревностных защитников среди доминиканцев, и особенно в лице Савонаролы. Через короткий промежуток времени новый монах Сан-Марко стал открыто проповедовать против вопиющих злоупотреблений церкви и папства.

Смиренный монах, ясный ум которого не был отуманен страхом земной власти, должен был считать чудом, что ему дана такая сила речи, против которой никто не мог устоять. Молодые монахи Сан-Марко теснились вокруг него и скоро начали преклоняться перед ним как перед своим руководителем, который мог осуществить их собственные затаённые стремления. Они находили нравственное удовлетворение в том, что могут сгруппироваться около человека, который не только уклонялся от устаревших формул, но решался свободно выступать против злоупотреблений церкви.

Вместо прежней бесцельной прогулки по коридорам монастыря, однообразной беседы или чтения положенных молитв в тишине уединённых келий они проводили теперь целые часы в монастырском саду; здесь они слушали красноречивого проповедника, который объяснял им различные тексты Священного писания и будил их ум для нового, более широкого полёта мысли. Среди роскошного тенистого сада, расположенного за монастырём, был один уголок, который скоро стал обычным местом сборища друзей и слушателей Савонаролы. Огромный розовый куст, привезённый из Персии, широко раскинул свои ветви под тенью лавров и других южных деревьев. У этого куста, вечно покрытого пышными цветами, Савонарола говорил свои проповеди; и не только молодые доминиканцы, но и многие учёные и знатные люди из города выхлопотали себе разрешение приходить сюда и слушать учёного монаха, подающего такие блестящие надежды. Свободное слово в те времена представляло крайне редкий и тем более ценимый дар, так что число приверженцев смелого проповедника постоянно увеличивалось. Он воспользовался этим, чтобы мало-помалу возбудить недовольство и положить начало умственному брожению в кругу мыслящих горожан. Всё яснее и прозрачнее становились его намёки, он порицал корыстолюбие и эгоизм знатных людей и преимущественно указывал на злоупотребления, вследствие которых все высшие и наиболее влиятельные церковные должности стали продаваться. Савонарола не касался сущности церковных учреждений, но предсказывал самые печальные последствия в будущем, если не прекратится лихоимство и воровство церковного имущества, которое было самым священным достоянием всего человечества. Он считал такие последствия неизбежными, если великие мира сего не убедятся в необходимости принести покаяние и позаботиться о благе подвластных им людей. С уверенностью, не оставлявшей никакого сомнения в слушателях, он предвещал близость Божьей кары, которая падёт на Италию в отмщение за пороки её вельмож.

Когда выдающийся ум обращает на себя внимание и заставляет говорить о себе, то он прежде всего возбуждает интерес в своих единомышленниках, которые с искренним участием относятся к его стремлениям. Но если он достиг такого значения, что имя его на устах каждого, то к мыслящему и разумному меньшинству примыкает сразу вся масса несамостоятельных умов, потому что никто не хочет отстать в поклонении влиятельному человеку, достоинства которого оценены всеми. Таким образом, это кажущееся призвание действительных заслуг нередко становится делом пустой моды, а тщеславие поклонников находит себе полное удовлетворение в том, что они увеличивают собою свиту героя моды. Подобные примеры всего чаще встречаются среди женщин. Большинству их совершенно безразлично, касается ли дело новой шляпы, музыкальной пьесы или красноречивого проповедника, им нужно только, чтобы это было нечто такое, что возбуждало бы общее удивление, привлекало бы к себе всякого рода людей и о чём бы много говорили в обществе. Все эти условия совмещались в особе Савонаролы, и поэтому очень скоро целая толпа тщеславных и пустоголовых жриц моды присоединилась к его слушателям. Противники Савонаролы тотчас же воспользовались этим обстоятельством, чтобы дать ему презрительную кличку «дамского» проповедника.

Между тем слава его распространилась далеко за пределы города Флоренции. Монах, который осмелился открыто выступить против злоупотреблений папской власти, праздности монастырских обитателей и роскоши, расточаемой в дворцах властелинов, представлял собою настолько любопытное явление, что каждый желал познакомиться с ним.

Ближайшие итальянские города оспаривали друг у друга честь принять у себя знаменитого проповедника, и хотя Савонарола избегал всяких почестей, которые относились к его личности, но в надежде принести пользу своему делу время от времени проповедовал и в других городах. Из Болоньи он также много раз получал приглашения, так что наконец, уступая усиленным просьбам своих приверженцев, согласился провести здесь некоторое время.

Само собою разумеется, что весть о прибытии знаменитого проповедника покаяния и небесной кары тотчас же разнеслась по городу, и люди всякого возраста и звания спешили воспользоваться возможностью послушать его. Считалось хорошим тоном быть на проповеди прославленного доминиканского монаха, и так как о нём шли оживлённые толки, то его прежние друзья, жившие в Болонье, мало-помалу припомнили все обстоятельства его жизни, связанные с их городом.

Вспоминала о прошлом и супруга властителя Болоньи Орсола Бентиволио, урождённая Кантарелли, которая благодаря своему непростительному легкомыслию некогда доставила столько страданий молодому Джироламо. Ввиду этого давно забытого происшествия она вообразила себе, что должна оказать протекцию доминиканскому проповеднику, чтобы до известной степени загладить свою прошлую вину. В то же время ей хотелось выступить перед публикой в блистательном свете и разыграть роль покровительницы даровитых и свободомыслящих людей. Поэтому Орсола решилась сама отправиться на проповедь Савонаролы в собор, где всегда было наибольшее стечение народа, чтобы доказать своим соотечественникам, что если она, такая знатная дама, открыто покровительствует бедному доминиканскому монаху, то делается это только из уважения к его умственному превосходству. Она пригласила несколько дам высшего света пойти вместе с нею на проповедь Савонаролы и просила их предварительно собраться в её палаццо. Дамы были польщены честью, оказанной им супругой властелина Болоньи, и явились к ней разряженные в назначенный день и час. Орсола была в самом весёлом настроении духа и рассказала им со смехом, что Савонарола был некогда её поклонником и даже объяснился ей в любви.

В это время раздался благовест соборного колокола, возвещавший начало проповеди; некоторые из дам выказали признаки нетерпения, но Орсола не обратила на это никакого внимания. Наконец она поднялась с места и пошла в сопровождении своей свиты в собор, где, пройдя сквозь густую толпу, которая почтительно расступилась перед нею, направилась к первым рядам с торжественным и напыщенным видом.

Её поздний приход был не только помехой для слушателей, но и привлёк внимание самого проповедника. Он узнал Орсолу с первого взгляда, но её присутствие не пробудило в нём ни малейшего признака прежних ощущений, так как уже ничто земное не могло тронуть его сердце. Ему было только досадно, что неожиданное появление разряженных женщин отвлекло внимание его слушателей. Спокойно и с полным самообладанием он прервал на минуту свою речь и, обращаясь к вошедшим дамам, заявил им, что если они пожелают в другой раз слушать его проповедь, то он просит их прийти вовремя, чтобы не возбудить общего неудовольствия своим поздним появлением. Орсола считала себя слишком высокопоставленной, чтобы подобное замечание могло относиться к ней, поэтому она не придала ему никакого значения. Она осталась до конца проповеди и, громко разговаривая с дамами своей свиты, вышла с ними из церкви, не обращая внимания на остальную публику.

Несколько дней спустя Савонарола опять проповедовал в соборе, и Орсола осмелилась повторить ту же проделку. В своём нелепом тщеславии она хотела прежде всего выказать себя покровительницей красноречивого монаха, о котором говорил весь город. При этом Орсола надела на себя тяжёлое дорогое платье, так что когда она проходила по церкви с другими знатными дамами, то шорох богатой материи снова нарушил благочестивую тишину, господствовавшую в храме.

Савонарола опять обратился к ней с кафедры с увещеванием по поводу её неприличного поведения, но Орсола и на этот раз приняла равнодушный вид, как будто бы его слова вовсе не относились к ней.

В кругу своих приятельниц и знакомых она выражала живейший интерес к проповедям смелого доминиканца и даже хвасталась перед своим мужем, что Савонарола обязан ей своей славой, потому что неудачная любовь была главной причиной его поступления в монастырь.

Вскоре назначена была третья проповедь Савонаролы в Болонье, и гордая супруга Ипполита Бентиволио, не признававшая никаких правил приличия при своём высоком общественном положении, отправилась в собор позже прежнего. Она думала только о том, чтобы обратить на себя как можно более внимания и выказать перед публикой полную готовность покровительствовать умственным стремлениям своих соотечественников.

Но терпение Савонаролы было истощено. Глаза его сверкнули гневом, когда Орсола вошла в церковь в сопровождении своей свиты, он выпрямился во весь рост, отчего фигура его казалась ещё более величественной, и, прервав проповедь, сказал громким, резким голосом:

— Напрасно пытался я оградить от кощунства глас Господень, который говорит моими устами, ибо кто положит конец высокоумию гордых и уничтожит их надменность! Вот идёт демон, чтобы ввести нас в искушение и нарушить слово Божие...

Эти слова поразили присутствующих как удар грома, но для Орсолы они были смертельным оскорблением, потому что делали её посмешищем презираемой ею толпы. Не помня себя от ярости, она тотчас же вышла из церкви в сопровождении разряженных дам, которые сочли за лучшее последовать её примеру.

Савонарола спокойно продолжал свою проповедь; когда он кончил, то его окружили многие благомыслящие люди и, не стесняясь, выразили сочувствие его резкой выходке против супруги властителя Болоньи, находя её вполне заслуженной.

Между тем Орсола поспешила домой и бросилась в комнату мужа, который был занят пробой нового оружия. Она рассказала ему о случившемся взволнованным, прерывающимся голосом и, требуя кровавой мести за нанесённое ей оскорбление, доказывала своему супругу, что он должен немедленно убить высокомерного монаха. Но Ипполит Бентиволио не имел ни малейшего желания исполнить это требование, и так как его любовь к Орсоле уже значительно охладела, а, с другой стороны, её прежнее поведение относительно Савонаролы было далеко не безупречное, то он ответил решительным отказом.

— Если ты хочешь мстить, — добавил он, — то сама займись этим, потому что ни один разумный человек не согласится принести подобную жертву из-за нелепой женской фантазии. Савонарола — любимец народа, и в настоящий момент его жизнь, быть может, имеет больше значения в глазах толпы, нежели наша. Советую тебе подавить гнев и забыть сегодняшнюю историю; не говоря о прошлом, ты и теперь вполне заслужила его негодование своим легкомысленным поведением.

Орсола дрожала от злобы, но ей ничего не оставалось, как мысленно принести клятву отомстить тем или другим способом ненавистному монаху, а пока надеть на себя перед светом личину полнейшего равнодушия, тем более что смелый проповедник вскоре после того выехал из Болоньи.

Во время отсутствия Савонаролы во флорентийском монастыре Сан-Марко умер настоятель, и поднят был вопрос о назначении его преемника. Монахи тотчас же решили между собой выбрать в настоятели Джироламо, как самого смелого и даровитого среди них. Почти все молодые доминиканцы преклонялись перед ним, и даже между более пожилыми монахами были у него приверженцы, которые относились к нему с уважением и любовью. Многие из них готовы были пожертвовать жизнью ради Савонаролы, и это решило вопрос о выборе его. Когда он вернулся в монастырь, то ему торжественно объявили о его новом сане. Но смиренный Джироламо видел в этом событии только указание Божественного промысла и беспрекословно покорился воле монахов.

С давних пор было в обычае, что вновь назначенные настоятели монастыря Сан-Марко наносили визит главе дома Медичи, чтобы засвидетельствовать ему своё почтение, как бы в знак того, что они отчасти обязаны ему своим саном. Но Джироламо не исполнил этой формальности. При своём строгом отношении к людям он считал Лоренцо узурпатором, присвоившим себе господство над Флоренцией, который, сверх того, из-за своей расточительности и образа жизни не заслуживал никакого уважения. Лоренцо напрасно ждал некоторое время посещения нового настоятеля монастыря Сан-Марко, и ему было в высшей степени неприятно, что этот монах не захотел покориться обычаю, издавна вошедшему в употребление. Но ещё больше была оскорблена невниманием монаха супруга Лоренцо Медичи, гордая дщерь дома Орсини. Тем не менее как она сама, так и Лоренцо вполне сознавали, что в данном случае не может быть и речи о насилии, потому что Джироламо пользовался любовью толпы и при этом его непоколебимое мужество было всем известно.

У дома Медичи было несколько доверенных лиц, которые в былые времена заведовали его торговыми делами; Лоренцо, достигнув власти, давал им время от времени разные поручения, касающиеся государственного управления.

Теперь он послал двух из них, Пьетро де Бибиена и Доменико Бонти, к настоятелю Сан-Марко, чтобы дружески убедить его в необходимости покориться установленному обычаю. Посланные обратили внимание Савонаролы на те преимущества, какими пользуется монастырь благодаря щедрости Лоренцо Медичи, и доказывали, что от него, собственно, зависит утвердить выбор настоятеля. Но Джироламо ответил, что обязан своим саном Богу и никому из смертных.

Отказ Савонаролы был тем неприятен для Лоренцо, что настоятель таким образом объявлял себя его противником. Он сделал дальнейшую попытку подействовать на Савонаролу и с этой целью отправил тайно в монастырь одного из своих приближённых, так как ему необходимо было склонить на свою сторону всемогущего проповедника, руководившего настроением толпы. Леонардо Ручеллаи, посланный к Савонароле с этим щекотливым поручением, предложил ему ценные подарки от имени правителя Флоренции, но потерпел полную неудачу. Джироламо с презрением отверг их.

Лоренцо в третий раз отправил послов, которые должны были объяснить упрямому монаху, что его поведение посеет раздор между флорентийцами и будет способствовать образованию новых партий и что если он не изменит образа действий, то его дальнейшее пребывание в городе не может быть терпимо.

Джироламо ответил:

— В таком случае пусть удалится Лоренцо, но я должен остаться, из нас двоих не я, а он сам приносит несчастье городу!

При тех условиях, в каких находилась Флоренция, Лоренцо мог потерять всякое значение в глазах народной толпы, если бы в данный момент не воспользовался тем преимуществом, какое имел над настоятелем монастыря Сан-Марко в силу своего общественного положения. Но, с другой стороны, он настолько ценил умного и смелого противника, что в глубине души искренно желал примирения и чувствовал потребность идти с ним рука об руку.

Наконец, он решился сделать ещё одну и последнюю попытку, чтобы преодолеть упрямство Савонаролы, и сам отправился к нему. Когда он в былые времена посещал монастырь Сан-Марко, то настоятель всякий раз торжественно встречал его в коридоре со старейшим из монахов, но Джироламо отступил от этого обычая и остался в своей келье. Таким образом, Лоренцо должен был окончательно убедиться, что все усилия победить этот непреклонный характер будут напрасными.

Здесь мы должны сделать небольшое отступление, чтобы вполне уяснить себе значение вышеописанного события. Лоренцо Медичи был одним из выдающихся людей своего времени, его духовные стремления могли осуществиться в грандиозных размерах потому, что благодаря широким торговым оборотам он постоянно имел в своём распоряжении огромные суммы денег. И тогда было немало властелинов, которые покровительствовали искусству; другие отличались политическим честолюбием или славились своим богатством, но Лоренцо совмещал в себе все эти качества, так что перед его звездой бледнели все остальные.

Теперь искусство считается у нас не более как украшением жизни и источником наслаждения для тех людей, которые способны понимать его, между тем как для тогдашних флорентийцев оно составляло неизбежное условие существования. Везде слышалось пение, сочинялись стихи; умный разговор считался одной из первых потребностей всякого образованного человека. И вряд ли возможно было больше любить свой город, нежели его любили флорентийцы! То, что делалось в нём, больше интересовало их, чем важнейшие события, происходившие в остальном мире.

Лоренцо был наилучшим правителем для своих соотечественников и вполне удовлетворял их умственные и нравственные стремления. Между прочим, он основал в монастыре Сан-Марко род музея, где для художников, желающих изучать искусство, выставлены были античные и новые скульптурные произведения. Благодаря этому музею талантливый Микеланджело Буонаротти, который до этого против воли своего отца тайно занимался живописью, поступил в ученики к Доменико Гирландайо, чтобы испытать свои силы в скульптуре. Первым опытом Микеланджело в этой области искусства была маска фавна, сделанная им в саду Сан-Марко, куда он случайно зашёл со своим приятелем Франческо Грановеччи, который также работал в мастерской Гирландайо. Лоренцо Медичи обратил внимание на эту маску и выхлопотал у отца Микеланджело, чтобы тот позволил своему сыну жить во дворце Медичи. Вскоре после того Торриджьяно, один из соучеников Микеланджело, разбил ему нос ударом кулака, так что последнего принесли замертво домой. Одни говорили, что Микеланджело был сам причиной ссоры, другие, что поводом к ней была зависть со стороны менее талантливого художника. Торриджьяно вынужден был бежать из Флоренции и после того много лет не возвращался на родину. Но это событие не имело никакого влияния на дальнейшую судьбу Микеланджело, который неизменно пользовался особенной милостью Лоренцо и до самой его смерти оставался во дворце Медичи, где изучал находившиеся там богатые сокровища искусства. Кроме того, Лоренцо, узнав о денежных затруднениях отца Микеланджело, назначил ему небольшую пенсию, что окончательно помирило старика с профессией сына. Эти и подобные случаи доказывают, насколько Лоренцо любил и понимал искусство; его непосредственное влияние отразилось и на успешных занятиях Флорентийской художественной академии, которая принесла богатые и блестящие плоды. Властелины могут только унизить искусство, если покровительствуют ему из-за внешних поводов, а не вследствие понимания художественных произведений и нравственной потребности. Но сам Лоренцо Медичи был основательно знаком с классическим миром. Он выбирал наиболее способных юношей по собственной инициативе, назначал преподавателей и из попыток начинающих художников мог составить себе более или менее правильное суждение об их дальнейшей будущности. Драгоценные коллекции, предоставленные им в распоряжение желающих, доставляли и ему самому величайшее наслаждение. Он дал возможность молодёжи познакомиться в его дворце с первыми учёными Италии. Те из художников, талант которых представлял для него известный интерес, всегда находили место за его столом, и он всеми способами старался сблизить их со своей семьёй.

Однако, несмотря на все достоинства Лоренцо и важные услуги, оказанные им культуре Флоренции, новый настоятель монастыря Сан-Марко осмелился открыто выказать ему своё презрение. При тогдашних условиях отказ Савонаролы признать первенство Лоренцо был явным объявлением войны, потому что со времени заговора Пацци дом Медичи достиг такой недосягаемой высоты, что никто не осмеливался оспаривать его власть и влияние.

Само собой разумеется, что смелый монах должен был объяснить своим приверженцам принятый им враждебный способ действий. Он начал свои обвинения с того, что Лоренцо старался усилить достигнутую им власть безнравственными средствами. Брак Маддалены Медичи с Франческетто Чибо послужил ему в данном случае наилучшим орудием. Франческетто был известный игрок и часто проматывал огромные суммы; всем было известно, что золото, которое он проигрывал, взято им из папской казны, составленной преимущественно из благочестивых приношений пилигримов и из доходов, получаемых от индульгенций и продажи мощей. Лоренцо выдал свою единственную дочь за этого легкомысленного человека, которого все считали сыном папы, чтобы по возможности сблизиться со святым отцом. Цель была вполне достигнута, потому что вскоре после того второй сын Лоренцо, несмотря на свою раннюю молодость, был возведён в сан кардинала.

В те времена почти в каждом знатном доме, не исключая и Медичи, держали астролога, который должен был составить гороскоп при рождении детей. Таким образом, Марсилио Фичино, астролог, живший во дворце Лоренцо, предсказал при рождении Джованни, что ой будет папой. Некоторые учёные, в том числе Пико де Мирандола, давно восставали против астрологии, доказывая, что вера в звёзды ведёт к безбожию и безнравственности. Савонарола вполне разделял их взгляды. Всё это, в связи с другими соображениями, настолько повлияло на ревностного монаха, что он признал дьявольским наваждением любовь Лоренцо к роскоши и искусству и объявил ему открытую войну как приверженцу языческих воззрений и участнику в безбожных деяниях папского двора.

ГЛАВА VIII

Смерть Лоренцо Великолепного

В то время как в итальянских государствах господствовала разнузданность страстей и себялюбие стало высшим принципом, которому подчинены были не только законы, но и всякое чувство, с северо-запада пришла гроза, приближение которой можно было предвидеть несколько лет тому назад. Неожиданная преждевременная смерть постигла французского короля Людовика XI, и его корона перешла к Карлу VIII, который был тогда четырнадцатилетним мальчиком. Умирающий король сделал распоряжение, чтобы старшая сестра его сына, Анна Божё, супруга Петра Бурбона, была назначена правительницей. Эта умная и энергичная принцесса со славой управляла страной в течение нескольких лет, она сумела обуздать незаконные притязания остальных принцев королевского дома, чем подавила все внутренние смуты и устранила кровавую междоусобную войну.

Равным образом, при посредстве мирных договоров, она присоединила многие владения к французской короне, значительно усилила и обеспечила власть своего дома. Она также позаботилась о том, чтобы приискать для своего брата подходящую невесту, и, как ей казалось, нашла её в лице Маргариты Бургундской, малолетней дочери германского императора Максимилиана, которому, в свою очередь, обещана была рука и наследство Анны Бретанской.

Задуманный брак был тесно связан с предшествующими событиями, которые ясно показывают, по каким мотивам заключались супружеские союзы в средние века. Ещё Людовик XI составил план женить своего сына Карла, когда ему было не более восьми лет, на Марии Бургундской, чтобы присоединить к французской короне владения нидерландской принцессы.

Но Мария Бургундская уже была обручена с Максимилианом Австрийским и настояла на том, чтобы посланник короля Людовика XI, известный цирюльник Оливье le Daim был отослан во Францию с решительным отказом. Наконец, несмотря на всевозможные препятствия, Марии удалось выйти замуж за любимого человека. Но верность её не получила достойной награды, потому что ей не суждено было насладиться долгим счастьем. Она умерла после нескольких лет супружеской жизни, и французский двор просил теперь руки её дочери Маргариты для того же принца Карла, который некогда был в числе претендентов на руку самой Марии Бургундской. Чтобы заручиться согласием овдовевшего Максимилиана, придумана была выгодная для него комбинация: ему предложили руку Анны Бретанской, родственницы французского королевского дома, обладавшей богатым наследством.

Максимилиан изъявил своё согласие, и маленькая Маргарита была отправлена во Францию, чтобы получить там воспитание под непосредственным руководством правительницы.

Но это соглашение между обоими дворами было разрушено Карлом VIII, который, достигнув совершеннолетия, не захотел относительно своего брака подчиниться планам старшей сестры. Враги принцессы Бурбонской доказывали ему, что для него прямой расчёт самому жениться на бретанской наследнице, потому что он значительно увеличит этим своё государство, между тем как наследственные права Маргариты не представляют ничего определённого. Эти убеждения настолько подействовали на Карла, что он воспользовался первым случаем, чтобы увидеть Анну Бретанскую, и был настолько очарован привлекательной наружностью своей молодой родственницы, что решил уничтожить прежнее обязательство. Не обращая внимания на неудовольствие правительницы, у которой воспитывалась Маргарита, он отправил последнюю к её отцу, императору Максимилиану, и немедленно после того женился на Анне Бретанской.

Этот поступок молодого французского короля произвёл сенсацию в Европе и обратил на него внимание больших и малых дворов. Самый факт, что он решился действовать самостоятельно в таком важном деле и при этом выказал рассудительность, не соответствующую его возрасту, давал повод думать, что он и в будущем проявит такую же расчётливость и энергию и станет заботиться об увеличении своей власти и блеска анжуйского дома.

Дипломаты тотчас же начали делать разные предположения; между прочим, был поднят вопрос о правах, которые Карл мог заявить на неаполитанское королевство. Царствующий король Фердинанд Арагонский не был законным государем Неаполя, и анжуйский дом мог объявить его похитителем престола и заявить свои притязания на неаполитанскую корону.

Но этот вопрос мог решаться годами, и трудно было предвидеть заранее, как будет вести себя Карл в данном случае, тем более что поход в Италию считался довольно рискованным предприятием.

Между тем дела в Италии приняли другой оборот вследствие смерти папы Иннокентия VIII, который после своего чудесного исцеления от влитой в него здоровой крови прожил ещё два года. Смерть папы была почти внезапной, но тем не менее он успел наделить своего сына Франческетто Чибо большими поместьями в Романье.

Само собой разумеется, что со смертью папы Франческетто утратил в значительной степени то блестящее положение, какое занимал в обществе, так как лично не пользовался уважением своих соотечественников. Вслед за тем, на его несчастье, опасно заболел Лоренцо Медичи, и он мог ожидать со дня на день смерти своего тестя.

Дом Медичи многим обязан был своим блеском влиянию Клары Орсини на мужа, но тем не менее главная цель стремлений этой властолюбивой женщины не была достигнута. Хотя властелины других государств выказывали неизменную дружбу Лоренцо, прославляли его изысканный вкус, высокое умственное развитие и любовь к искусству, но в действительности относились к нему свысока, как к человеку незнатного происхождения. Они не признавали даже его министров и посланников и презрительно называли их «поверенными по делам дома Медичи».

Клара надеялась, что отношения с неаполитанским двором проложат путь к дружественной связи её дома с королевской фамилией, царствующей в Италии, но права самого Фердинанда на престол считались спорными, и чистокровные представители древних владетельных родов не считали его равным себе по происхождению.

Клара напрасно хлопотала о том, чтобы женить своего старшего сына Пьетро на принцессе, которая могла бы доставить ему родство с каким-нибудь царствующим домом. Все её усилия в этом отношении остались тщетными. Вскоре возникли новые препятствия к достижению этой цели, особенно с тех пор, как Савонарола начал возмущать народ против Медичи, называя их незаконными похитителями верховной власти. Наконец, Клара, потеряв всякую надежду осуществить задуманный ею план, решила женить сына на своей племяннице Альфонсине, крестнице неаполитанского короля, чтобы ещё более сблизить Пьетро с домом Орсини.

Лоренцо не противоречил своей супруге и предоставил ей распоряжаться судьбой сына, тем более что в это время неожиданный ход политических событий начинал серьёзно заботить его.

Пьетро вырос под непосредственным влиянием матери, он любил роскошь, но не был одарён, подобно Лоренцо, пониманием искусства. Непомерная гордость, составлявшая отличительную черту характера Клары, перешла к её сыну в усиленной степени и нередко заглушала в нём все другие душевные побуждения; мысль сделаться со временем неограниченным монархом неотступно преследовала его.

Лоренцо не останавливался ни перед какой суммой денег, когда дело шло о том, чтобы возвеличить дом Медичи и восполнить внешним блеском недостаток знатности своей фамилии. Он не заботился о том, что расстраивает свои денежные дела безумными тратами, ему прежде всего необходимо было оправдать прозвище, il magnifico (Великолепный), данное ему народом. Но так как он нередко назначал на важнейшие государственные должности своих поверенных по делам, то кончилось тем, что постоянно колоссальные суммы казённых денег употреблялись на погашение его личных долгов. Мало-помалу расстройство финансов дошло до такой степени, что поднят был вопрос: прекратит ли торговый дом Медичи свои платежи или же государство примет на себя его долги?

Но тут, против всякого ожидания, республика вступила в сделку, чтобы спасти от банкротства дом Медичи. Облигации были понижены в цене и проценты уменьшены больше чем наполовину. Лоренцо воспользовался этим случаем, чтобы отказаться от дальнейшего участия в торговых делах и обратить своё имущество в земельную собственность.

Естественно, что при этих условиях почва была достаточно подготовлена, чтобы Савонарола мог посеять на ней семена своего учения. До сих пор два человека были недосягаемы в глазах флорентийцев по своему могуществу и высокому положению, а именно папа и Лоренцо Медичи, и против них обоих выступал с обличениями смелый доминиканский монах, не знавший страха перед земными властями. В былые времена всё, что относилось к римскому двору и дому Медичи, казалось чем-то ниспосланным свыше, не подлежащим людскому суду. Но теперь, наряду с папой и главой дома Медичи, произносили имя настоятеля монастыря Сан-Марко, который боролся против них свободным словом и своими рассуждениями о Божьем царстве старался подорвать их влияние. Савонарола, скорее всего, мог быть назван республиканцем на религиозной почве. По его убеждению, заповеди Господни и христианское учение должны были служить основой государственного устройства. Он хотел перестроить мир на новых началах и твёрдо верил, что земное блаженство доступно для людей только при условии смирения, неутомимого труда и человеколюбия.

В настоящее время далеко не лёгкая задача представить себе вполне верную картину монастырской жизни в пятнадцатом столетии. Реформация выставила на вид только её тёмные стороны, так что хотя всеми было признано, что некоторые монахи оказали существенную услугу списыванием старинных рукописей, но на монастыри стали смотреть как на притоны тайного разврата. Последнее было справедливо только до известной степени и ни в коем случае не могло относиться к доминиканцам и францисканцам, которые всегда принимали деятельное участие в борьбе за духовную власть, хотя, разумеется, со своей точки зрения. Едва разнеслась молва, что настоятель доминиканского монастыря Савонарола начинает обращать на себя общее внимание, как это возбудило зависть францисканцев и они объявили ему открытую войну.

За год до смерти Лоренцо Медичи один из горячих противников Савонаролы, францисканский монах Мариано, отправился из Флоренции в Рим, чтобы доложить папе об угрожавшей ему опасности со стороны беспощадного доминиканца. Говорили тогда, что Мариано решился на этот шаг по настоянию фамилии Медичи. Папа Иннокентий VIII милостиво принял францисканца, который начал свою речь с восклицания: «Святой отец! Прикажи сжечь на костре это исчадие сатаны!..» Неизвестно, повлияло ли на здоровье Мариано сильное нравственное напряжение или усталость с дороги, но только вслед за его возвращением его разбил паралич; он навсегда лишился языка и не мог более произнести ни единого слова.

Этот случай произвёл сильное впечатление на флорентийцев и ещё больше упрочил положение Савонаролы. Почти в то же время заболел Лоренцо Медичи неизлечимой болезнью, и так как, сверх того, его сильно мучила подагра, то им овладела непреодолимая боязнь умереть без покаяния.

В мрачный зимний вечер вся семья Медичи, кроме кардинала Джованни, собралась на вилле Кареджи, близ Флоренции, в спальне больного Лоренцо, который лежал на постели, окружённой тяжёлыми штофными занавесями. Кроме Клары, Пьетро и Альфонсины тут был и Франческетто с Маддаленой, которая привела с собой двух маленьких сыновей. Все с одинаковым беспокойством следили за каждым движением учёного друга дома Медичи, Пико де Мирандолы, взявшего на себя обязанности врача; последний держал в руке плоскую чашу с лекарством, которое, по его мнению, должно было облегчить страдания больного.

Печальные, блуждающие взоры Лоренцо переходили от жены к сыну и другим членам семьи. Комната, в которой он лежал, была украшена драгоценным алтарём, где перед распятием горела неугасаемая лампада. Стены были увешаны картинами знаменитейших художников, которые отчасти были обязаны дому Медичи своевременным развитием своего таланта. В соседних комнатах были собраны не менее ценные художественные произведения древнего и нового искусства; Лоренцо знал, что его дом по великолепию обстановки не уступит ни одному из королевских дворцов. Если церкви и площади Флоренции были украшены произведениями искусства, то они были обязаны этим его щедрости, и Лоренцо мог надеяться, что слава этих бессмертных сокровищ покроет и его имя неувядаемым блеском. Но теперь, лёжа на смертном одре, он должен был сознаться перед самим собой, что далеко не достиг той цели, к которой стремился всю жизнь. С тайным ужасом он думал о том, что со временем, если восторжествует миросозерцание в духе учения Джироламо, все его стремления будут признаны делом суетного, бесовского наваждения. Хотя дом его был спасён от разорения, но он знал, что народ относится к нему не с прежней любовью, и боялся, что представители фамилии Медичи со временем будут ещё меньше пользоваться расположением флорентийцев. Таковы были плоды его честолюбивых стремлений! Господь унизил его гордыню и показал в лице бедного доминиканского монаха, что в Его власти уничтожить земной блеск и заставить людей ощутить страх Божий.

Но в то время как учёный врач и приближённые Лоренцо молча ждали действия лекарства в надежде услыхать слова утешения из уст больного, последний мысленно готовился к смерти. Покончив с земными помыслами и заботами, он остановился на решении, которое давало ему надежду на спокойную смерть и мирный переход в другой, лучший мир. Он подал знак рукой, чтобы к нему подошла Клара, так как, видимо, желал сообщить ей нечто важное. Она наклонилась к нему, и Лоренцо сказал ей на ухо несколько слов, после чего Клара попросила всех удалиться из спальни на несколько минут, добавив, что больной желает остаться с нею наедине.

Лицо Клары было бледно, и её большие глаза горели лихорадочным огнём, потому что в эту минуту она испытывала глубокие страдания при мысли о близкой смерти дорогого для неё человека. Хотя врачи ещё не потеряли надежды на выздоровление Лоренцо, но она лучше всех знала своего мужа, видела полный упадок его физических и нравственных сил и была убеждена, что ничто не может восстановить их.

Когда они остались вдвоём, Лоренцо сказал ей:

— Я желал бы приготовиться к смерти и хотел просить тебя, чтобы ты немедленно послала за духовником.

Эти слова болезненно отозвались в душе Клары, но она овладела собой и ответила, что готова исполнить его желание. Она намеревалась выйти из комнаты, чтобы отдать соответствующее приказание, но больной сделал быстрое движение и, судорожно схватив её за руку, сказал слабым, прерывающимся голосом:

— Подожди немного и выслушай меня! Ты должна знать, кого я выбрал своим духовником; помни, что это неизменное желание умирающего, которое должно быть исполнено... Я хочу исповедаться перед одним человеком, а не перед кем другим, и только из его рук желал бы принять святые дары как залог моего примирения с Богом!.. Пошли в доминиканский монастырь Сан-Марко и прикажи передать настоятелю Джироламо Савонароле, чтобы он пришёл к Лоренцо Медичи, который лежит на смертном одре и желает исповедаться у него.

Клара обомлела от ужаса. В её гордой душе происходила тяжёлая борьба разнообразных ощущений, но она не смела отказать умирающему в его последней просьбе.

В те времена люди самого непреклонного характера не решались умереть без покаяния, поэтому Клара ни в коем случае не позволила бы себе лишить дорогого ей человека возможности помириться со своей совестью в тот момент, когда он чувствовал приближение смерти.

Хотя она далеко не одобряла решение своего мужа и не предвидела добра от предстоящего свидания, но молча кивнула головой в знак согласия и, пожав руку Лоренцо, вышла из спальни, чтобы исполнить его желание.

Довольно значительное расстояние отделяло виллу Кареджи от монастыря Сан-Марко, поэтому приходилось дорожить каждой минутой, чтобы не увеличить нетерпение больного. Двое слуг по приказанию Клары немедленно сели на лошадей и отправились в монастырь, захватив с собой третью верховую лошадь для настоятеля. Затем Клара вернулась к своему мужу и молча села около его постели.

Остальные члены семьи не входили больше в комнату больного, и хотя Пьетро и Маддалена не решились бы противоречить отцу, но также отнеслись несочувственно к его странному желанию.

Один Пико де Мирандола искренно обрадовался, узнав о предстоящем свидании, так как до этого он не раз убеждал Лоренцо помириться с Савонаролой.

Клара взяла книгу и при свете лампады читала вслух молитвы. Лоренцо лежал неподвижно и мысленно готовился к исповеди.

Так прошло довольно много времени. Неожиданное приглашение застало врасплох сурового настоятеля монастыря Сан-Марко; он медлил с отъездом, потому что хотел предварительно обдумать свой способ действия. Согласно своим убеждениям, Савонарола видел и в этом событии промысел Божий и решился неуклонно следовать его указаниям.

Наконец вошёл слуга и доложил вполголоса Кларе о прибытии настоятеля Сан-Марко; она молча поднялась с своего места и с молитвенником в руке вышла в свою комнату, которая была рядом со спальней Лоренцо. Она встала на колени перед распятием в надежде, что усердная молитва обратит её мысли к Всевышнему.

Савонарола медленным шагом подошёл к постели больного Лоренцо, который устремил на него взгляд, полный томительного ожидания.

В данный момент мысли Джироламо были исключительно заняты результатами его свидания с правителем Флоренции. Но, не упуская из виду своей обязанности духовника, он хотел после короткого приветствия произнести те слова, которые, согласно догматам католической церкви, служат приготовлением к исповеди.

Но Лоренцо предупредил его.

— Вы знаете мою жизнь, достопочтенный отец, — сказал он, — и мне нечего каяться перед вами в моих грехах. Если помимо общечеловеческих слабостей и ошибок я виновен в поступках, за которые мне пришлось бы предстать на суд Божий, то эти поступки благодаря моему общественному положению настолько известны всем, что я не считаю нужным распространяться о них. Вы не раз публично высказывали своё мнение обо мне, и я имел немало случаев убедиться, что моё поведение во многом встретило с вашей стороны самое строгое порицание. Действительно, много грехов тяготеет над моей совестью, но я надеюсь на милосердие Божие и поэтому решился обратиться к вам, как к самому неумолимому обличителю моих действий, чтобы услышать из ваших уст, что я должен делать, чтобы искупить их и заслужить прощение грехов. Быть может, вы признаете меня достойным святого причастия и поможете мне умереть христианской смертью ввиду моего искреннего раскаяния...

Савонарола спокойно выслушал умирающего.

— Верите ли вы, — спросил он, — что милосердие Божие может отпустить все грехи ваши и устами священнослужителя дать вам прощение?

Умирающий ответил, что он верит этому всем сердцем.

— Если так, — сказал Савонарола, — то, в силу данной мне духовной власти, вы получите разрешение грехов, но только в том случае, когда исполните два условия, иначе вы напрасно будете рассчитывать на милосердие Божие! Во-первых, я должен спросить вас: намерены ли вы возвратить законному владельцу незаконно приобретённое вами имущество?

Лоренцо молчал. Неверный, мерцающий свет лампады, висевшей над алтарём, слабо отражался на искажённых чертах умирающего, в душе которого происходила тяжёлая борьба, тем же слабым неровным светом освещена была фигура спокойно стоявшего перед ним настоятеля. Лоренцо знал, о каком имуществе шла речь, потому что по окончании своих торговых дел присвоил себе огромные суммы денег, некогда взятые им из государственной казны, и купил на них виллы и поместья.

Ему было тяжело решиться изъять эти земельные владения из имущества дома Медичи. Но он знал, что человек в его положении не может искупить свои грехи малыми жертвами, и так как при этом у него было искреннее желание доказать делом своё раскаяние, то он ответил с глубоким вздохом, что готов исполнить требование Джироламо и сделать перед смертью соответствующие распоряжения.

Второе условие заключалось в том, чтобы Лоренцо восстановил республиканскую свободу Флоренции и официально отказался от господства, которое присвоил себе над нею дом Медичи.

Больной едва мог пересилить овладевшее им волнение. Суровый настоятель требовал от него, чтобы он пожертвовал будущностью своего сына, общественным положением семьи и плодами неусыпных забот всей его жизни. Перед его смущённой душой предстал образ любимой жены, соучастницы всех его забот и стремлений, имевших конечной целью возвышение дома Медичи.

Лоренцо не мог выдержать подобного испытания, потому что ему приходилось добровольно разрушить всё, чем он дорожил на земле. Он ответил отказом и сделал попытку уговорить настоятеля изменить второе условие. Но Савонарола был непоколебим и заявил, что не даст отпущения грехов, если Лоренцо не согласится выполнить требуемое условие.

После короткого молчания Лоренцо повторил ещё раз, что не в состоянии выполнить невозможное требование, и в доказательство своей неизменной решимости повернулся к стене и не произнёс больше ни одного слова.

Савонарола терпеливо ждал некоторое время, затем удалился медленным шагом.

В передней он встретил учёного Мирандолу и молча кивнул головой. Затем он оставил виллу; Лоренцо не приказал вернуть его.

Клара слышала из соседней комнаты большую часть разговора и с трудом могла сдержать себя. Ещё в тот момент, когда Савонарола заявил о своём первом условии, она должна была употребить невероятные усилия, чтобы остаться на месте, и кусала себе губы до крови, чтобы подавить вспышку гнева. Вслед за тем она узнала, в чём заключалось второе условие, и взялась за ручку двери с намерением поддержать больного в его сопротивлении. Решительный тон, с каким говорил Лоренцо, успокоил её, она не сомневалась, что заносчивый монах не достигнет своей цели.

Едва удалился Савонарола, как она поспешно вошла в комнату больного с намерением благодарить Лоренцо за его твёрдость и сказать ему в утешение, что Савонарола при своём сумасбродстве не может считаться истинным представителем Бога на земле. Но слова замерли на её устах, потому что, взглянув на больного, она с беспокойством заметила, что глубокое нравственное потрясение окончательно истощило его силы. Не теряя ни одной минуты, она позвала учёного врача, который тотчас же явился, чтобы оказать возможную медицинскую помощь. Клара не сочла нужным сообщать ему какие-либо подробности о свидании её мужа с Настоятелем монастыря Сан-Марко, так как знала заранее, что Пико де Мирандола не будет на стороне Лоренцо.

В то время как Джироламо Савонарола возвращался в свой монастырь, учёный врач должен был убедиться в полной бесполезности всяких медицинских средств. Тем не менее он решился ещё раз применить своё искусство и приготовил для больного подкрепляющее лекарство в надежде поддержать угасающую жизнь; но всё было напрасно. Лоренцо Медичи умер на его руках после непродолжительной агонии.

Клара сохранила присутствие духа, несмотря на постигшую её тяжёлую потерю. Она подробно передала своему старшему сыну Пьетро разговор Лоренцо с Савонаролой и взяла с него слово, что он поставит задачей своей жизни идти по тому же пути, как его отец, и будет больше всего заботиться о возвеличивании дома Медичи. Со своей стороны Пьетро торжественно обещал у трупа своего отца исполнить этот священный завет и не отступить ни перед чем для достижения цели.

Пышность погребальных церемоний соответствовала высокому положению, которое Лоренцо занимал во Флоренции, и служила очевидным доказательством, что фамилия Медичи не придаёт никакого значения тому обстоятельству, что он умер без причастия. У Савонаролы было немало ожесточённых противников, готовых напутствовать покойника в могилу и дать отпущение грехов, в котором настоятель Сан-Марко отказал умирающему. Таким образом произнесено было немало молитв за упокой души Лоренцо и отслужен не один Requiem, на которые толпами стекались жители Флоренции. Вскоре над его могилой поставлен был великолепный памятник, исполненный мастерской рукой Верроккьо, который доказал флорентийцам, что дом Медичи по внешнему блеску может по-прежнему затмить все другие знатные фамилии их города.

ГЛАВА IX

Свадьба Лодовико Моро

Почти одновременно с Лоренцо Медичи умер папа Иннокентий VIII, смерть которого послужила поводом к недостойным интригам во время избрания преемника святого престола. Решение зависело от средств, какими могли располагать претенденты для подкупа кардиналов; переговоры велись открыто и с замечательным бесстыдством. Само собой разумеется, что все фамилии, имевшие какое-либо отношение к Риму, находились в лихорадочном волнении и ожидали с беспокойством и страхом избрания нового папы. Не удивительно, что и семья Медичи отчасти забыла своё горе по смерти Лоренцо и следила с напряжённым вниманием за собранием конклава в Риме, от которого зависело решение занимавшего всех вопроса. Помимо того что муж Маддалены мог иметь некоторые опасения относительно незаконно приобретённого имущества, которым он был обязан покойному папе, вопрос об избрании нового близко касался будущности молодого кардинала Джованни Медичи.

Победа осталась за испанским кардиналом Родриго Борджиа, который по колоссальному богатству превосходил всех своих противников. Он вступил на престол св. Петра под именем папы Александра VI.

Этот выбор вполне удовлетворил Клару Медичи, потому что возвышение Родриго Борджиа имело особенно важное значение для фамилии Орсини и открывало новые пути для её честолюбия. Сам факт, что такая знатная фамилия, как Орсини, с таким великим прошлым, основывала свои надежды на преступной связи женщины из их дома с кардиналом, вступившим на папский престол, служит очевидным доказательством безграничной власти тогдашнего папства.

Фамилия Борджиа кроме богатств славилась своей знатностью. К их роду принадлежал папа Каликст III, при котором эта испанская фамилия водворилась в Риме к неудовольствию древних римских домов Колонна и Орсини. Родриго на двадцать пятом году своей жизни был возведён в сан кардинала, и когда вслед за тем умер его брат, также занимавший видную должность и обладавший огромными богатствами, то он наследовал всё его имущество и сделался благодаря этому одним из самых влиятельных кардиналов.

Всем в Риме было известно, что новый папа ведёт весёлый образ жизни в дурном значении этого слова, так как уже много лет, забывая свой высокий духовный сан, он проводил время среди роскошных пиров и давал богатую пищу скандальной хронике. Равным образом ни для кого не было тайной, что у него было несколько детей от красивой римлянки по имени Ваноцца де Катанеи, из которых старший сын Чезаре и дочь Лукреция были почти взрослые. Родриго ещё до своего избрания в папы с помощью богатого приданого выдал Ваноццу замуж за одного уроженца Мантуи, получившего при этом должность камерария при папском дворе. Вслед за тем Родриго Борджиа вступил в дружеские отношения с синьорой Адрианой из фамилии Борджиа, вдовой одного из представителей дома Орсини, и поручил ей воспитание своей дочери Лукреции. Синьора Адриана была умная женщина и не сомневалась, что кардинал Борджиа хотя и может находить удовольствие в её обществе, но по своему ненасытному сластолюбию не удовлетворится этим и будет искать других связей, потому она сама свела его с женой своего родного сына, прекрасной и молодой Джулией Орсини, из дома Фарнезе. Кардинал встретил Джулию незадолго до её свадьбы в доме синьоры Адрианы. Джулия благодаря своей необыкновенной красоте была известна в Риме под названием «1а Bella». У неё были золотистые белокурые волосы, большие тёмно-голубые глаза и прекрасные правильные черты лица; при этом, по отзывам её современников, она была так хорошо сложена, что и в этом отношении никто не мог найти в ней ни малейшего недостатка. Неизвестно, когда, собственно, это юное прелестное существо попало в руки развратного Родриго Борджиа: случилось ли это до её брака вследствие сводничества Адрианы, или она возбудила чувственность пятидесятивосьмилетнего кардинала в тот день, когда стояла перед ним в его дворце невестой Орсини, во всём блеске красоты и молодости? Но одно несомненно, что Джулия после немногих лет супружества сделалась открыто любовницей Родриго Борджиа. Синьора Адриана покровительствовала этим постыдным отношениям, потому что это давало ей возможность быть самой могущественной и влиятельной особой в доме кардинала, а затем при папском дворе.

Если достижение высшего духовного звания в христианском мире зависело от суммы, какую могли дать соискатели папского престола, то мудрено ли, что все другие церковные должности выставлялись на продажу. Понятие о женской чести и добродетели не играло никакой роли, когда дело шло о блестящей будущности, власти или приобретении богатств.

Кардинал Борджиа выдал замуж свою прежнюю любовницу Ваноццу, чтобы уничтожить препятствие к достижению папского престола, так как она была матерью его детей, которые с этого времени должны были считаться его племянниками и племянницами. Расчёт умной Адрианы был вполне верен, когда она вслед за тем обратила взоры будущего папы на прекрасную Джулию Фарнезе; а кто умел хорошо рассчитывать, тот мог всегда занять видное место при папском дворе, где это качество ценилось выше других добродетелей.

В день папского избрания три женщины: Ваноцца, прежняя возлюбленная кардинала, Джулия Орсини, его новая возлюбленная, и синьора Адриана, воспитательница Лукреции, возносили пламенные молитвы к небу и давали всевозможные обеты Мадонне в том случае, если выбор падёт на Родриго Борджиа. Подобный факт достаточно красноречив сам по себе. Если мы взвесим отношения кардинала Борджиа к этим трём женщинам и мотивы, какие могли руководить ими в данном случае, то получим наглядное представление о печальном состоянии церкви и той путанице, какая господствовала тогда в религиозных воззрениях.

Родриго Борджиа действительно одержал верх над другими соискателями папского престола. Большинство голосов было на его стороне, но, чтобы обеспечить себе победу, ему необходимо было заручиться голосом кардинала Ровере, племянника Сикста IV, впоследствии вступившего на папский престол под именем Юлия II. Наконец и это препятствие было устранено благодаря находчивости Родриго Борджиа, который обезоружил своего противника обещанием отдать в его распоряжение важнейшие крепости страны. Эта уступка составляла заветную мечту воинственного кардинала Ровере, и он, как показало будущее, сумел при случае воспользоваться предоставленными ему преимуществами.

Новый папа Александр VI по случаю своего вступления на престол св. Петра получил самые восторженные поздравления от всех итальянских государств, хотя со стороны многих эти внешние заявления преданности далеко не соответствовали действительному настроению. Венеция была особенно недовольна избранием кардинала Борджиа, между тем как фамилия Медичи связывала с этим большие ожидания. Неаполь относился недоверчиво к новому папе; один герцог Миланский, Лодовико Сфорца, искренно радовался перемене правительства в Риме, потому что его брат Асканио занял должность вице-канцлера у нового папы; и можно было заранее предвидеть, что он будет иметь большое влияние на дела государства.

Лодовико Сфорца, названный «il Моrо» по смуглому цвету лица, незадолго перед тем достиг господства в Милане, откуда род его был изгнан фамилией Висконти, которая, в свою очередь, была вытеснена Симонетти. Теперь последние должны были уступить власть фамилии Сфорца, которая, таким образом, снова водворилась в Милане.

Ввиду этих условий Лодовико Моро употребил все усилия, чтобы утвердить своё господство в Милане и приобрести надёжных союзников, которые могли бы оградить его от притязаний других знатных фамилий. Такими союзниками могли быть Медичи и новый папа.

Лодовико представлял собой редкий тип мужской красоты. Смуглый цвет его лица прекрасно гармонировал с чёрными волосами и блеском глаз. Он был высокого роста; сила соединялась в нём с необыкновенной гибкостью мышц; все его движения были благородны и соразмерны. Но в нравственном отношении это был образец человека тех времён, не особенно совестливого в делах, где были замешаны его собственные интересы, хотя не способного к бесцельной жестокости. Он любил шумные удовольствия, роскошные праздники, охоту, турниры и другие рыцарские забавы. При этом он был одарён изящным вкусом, который проявлялся в его изысканной и богатой одежде, чуждой какого-либо излишества. Он ценил искусство, хотя в этом отношении далеко уступал фамилии Медичи.

Положение дел в Италии было хорошо известно Лодовико Моро. Он задался мыслью доставить своему дому прочное господство над Миланом и сделать последний одним из красивейших городов Италии. Цель эта могла быть достигнута, если бы ему удалось посредством брака породниться с домом Медичи. Клара, узнав о намерении миланского герцога, решилась оказать ему возможное содействие. До этого, в продолжение нескольких лет, она относилась совершенно безучастно к судьбе единственной сестры Лоренцо; но теперь она вспомнила, что Мария Пацци — родная племянница её покойного мужа. Гуильельмо Пацци сильно разбогател после заговора, так как наследовал значительную часть имущества своих родственников. Но как жилось правнукам Козимо Медичи в старом уединённом замке Буэнфидардо? Клара не могла составить себе даже приблизительного понятия о подобной жизни.

Молодой живописец Леонардо да Винчи прожил довольно долго в замке Буэнфидардо, и если бы он мог руководствоваться в данном случае только своим личным желанием, то остался бы здесь ещё дольше, так как нигде не проводил более счастливых дней. Целыми часами он бродил по окрестностям с Пьетро и его отцом, занимался охотой и рыбной ловлей, но при этом посвящал много времени живописи. Он не только тщательно отделал набросанный им эскиз Мадонны, для которого Мария служила моделью, но и начал несколько новых работ.

Леонардо был давно известен среди художников не только своей оригинальностью, но и как замечательный живописец, подающий большие надежды. Он в состоянии был несколько дней кряду преследовать незнакомого человека, поразившего его своей наружностью, чтобы подробно изучить его лицо и перенести на бумагу. Между прочим, он пригласил к себе однажды на обед группу крестьян, занимал их разговорами, беспрестанно смешил и с помощью своих приятелей поддерживал их весёлое настроение духа до тех пор, пока их смеющиеся лица не запечатлелись в его памяти. Тогда он выбежал из комнаты и набросал несколько эскизов, которых никто не мог видеть без смеха. В подобных случаях у него как будто появлялась потребность в резком контрасте с теми идеальными небесными изображениями, которые удавались ему более, чем кому-либо из его современников. Его домашняя обстановка поражала своей фантастичностью. С необыкновенно красивой наружностью и физической силой в нём соединялись недюжинный ум и образованность. В своём обращении он был одинаково приветлив с господами и крестьянами и поражал всех знавших его разнообразием своих талантов. Он не только был первоклассным живописцем, но и даровитым музыкантом, поэтом, скульптором, архитектором и механиком. Ещё в раннем детстве в нём заметна была особенная склонность к живописи. Отец Леонардо показал некоторые из его рисунков Андреа Верроккьо, ученику Донателло, который после смерти последнего стал первым художником Флоренции. Верроккьо уговорил старшего да Винчи сделать сына живописцем и принял Леонардо в свою мастерскую, где кроме живописи производились работы из мрамора и бронзы.

Впоследствии Леонардо да Винчи, наряду с изучением пластических искусств, занялся механикой и архитектурой. Его высокий творческий ум стремился внести нечто новое и в эту область человеческого знания; он занялся изобретением искусственных мельниц, мечтал о проведении тоннелей в горах и перевозке больших тяжестей, придумывал способы осушения болот.

Однако, несмотря на такое серьёзное направление ума, Леонардо вполне наслаждался жизнью и молодостью. Он любил красивых лошадей и других животных и чувствовал особенную склонность к естественным наукам; но так как при этом он посвящал много времени астрологии, то его обвинили в ереси и языческих воззрениях.

Вскоре он превзошёл в живописи самого Верроккьо. На одной картине, которую последний писал для монахов Балломброза, совместно со своим учеником, ангел, нарисованный рукой Леонардо, настолько выделялся из остальных фигур своей неподражаемой красотой, что с тех пор Верроккьо окончательно бросил живопись. Следующей работой Леонардо был рисунок ковра, который был заказан во Фландрии для португальского короля. В то время между Флоренцией, Лиссабоном и Нидерландами существовали самые дружественные отношения, и рисунок ковра долго служил предметом общего восхищения. На картоне было изображено грехопадение; при этом весь ландшафт, с растениями и животными, а равно и древо познания добра и зла, с ветвями и листьями, были так тонко выполнены и с таким совершенством, что можно было одинаково удивляться как искусству художника, так и его необыкновенному терпению. Ещё тогда было всеми признано, что тщательность отделки у Леонардо могла только сравниться с той добросовестностью, с какой он сам изготовлял масляные краски для своих картин.

Причудливость фантазии при подвижном и впечатлительном характере побуждала молодого художника к частой перемене места и была одной из главных причин, заставивших его покинуть Флоренцию. Он менее всего мог предвидеть то значение, какое будет иметь эта случайная поездка для его дальнейшей жизни.

Леонардо чувствовал себя как бы околдованным в уединённом замке Буэнфидардо. Он сознавал, что Мария произвела на него глубокое впечатление и пленила его сердце; но не в нравах того времени было задумываться над подобными явлениями или из-за них считать себя несчастным. Для молодого художника было ясно с первого момента, что ему нечего мечтать о браке с богатой и красивой племянницей Лоренцо Медичи.

Между Марией Пацци и её матерью было такое поразительное сходство, что минутами Леонардо не мог вполне отдать себе отчёта, которая из двух женщин сильнее действовала на его художественную фантазию. Выдающийся ум Бианки, её кротость, сознание собственного достоинства, неотразимая прелесть всей её личности возбуждали в нём род нежной, почтительной дружбы, и он искренно восхищался её характерной и всё ещё прекрасной наружностью. Совсем иное чувство пробуждала в нём девическая красота Марии, но и это чувство скорее походило на поклонение, какое нередко встречалось между тогдашними художниками относительно женщин знатных домов. Это поклонение могло легко перейти у Леонардо в пламенную любовь, если бы он мог допустить мысль о браке с робкой и очаровательной девушкой.

Наконец Леонардо вынужден был вернуться во Флоренцию, но здесь он вскоре начал испытывать мучительное раздвоение в своём сердце. Целыми часами он ходил в каком-то полусне, и нередко за мольбертом черты лица Марии живо рисовались в его воображении. Но это не мешало дальнейшему развитию его таланта и, напротив, давало ему новые силы неуклонно идти по избранному пути, потому что всякий раз, когда он начинал какую-либо работу, у него, прежде всего, появлялся вопрос: заслужит ли он ею одобрение Марии и её матери? Хотя и теперь он по-прежнему даже мысленно не допускал возможности более тесной связи с семьёй Пацци, но в те минуты, когда воображение рисовало ему картины заманчивой будущности, он не мог себе представить большего счастья, как предаваться творчеству и работать на глазах Марии, слышать её суждение, сообщать ей свои планы и говорить с ней обо всём, что наполняло его душу и составляло цель жизни.

Продолжительное пребывание молодого живописца в замке Буэнфидардо так сблизило его с Пьетро, братом Марии, что вскоре между обоими юношами завязалась самая тесная дружба, основанная на общих свойствах их характеров. Оба чувствовали одинаковую потребность в движении и упражнении своей силы и находили удовольствие в фехтовании, прогулках по лесу и полям, в охоте и рыбной ловле. Но всё это имело для них только второстепенное значение, более серьёзные задачи занимали их ум, так как в натуре обоих, при свойственной им беззаботности, таились задатки глубокой нравственной силы.

Пьетро давно чувствовал потребность в иной жизни, хотя он по-прежнему изо дня в день совершал далёкие прогулки с отцом и добросовестно помогал ему в управлении обширными поместьями. Он не мог, подобно Гуильельмо Пацци, довольствоваться заботой о себе и своих близких в ограниченной сфере семейных интересов и различными хозяйственными улучшениями. Душа его стремилась к более широкой, преимущественно общественной деятельности, так что даже в ранней молодости он не мог примириться с узким мировоззрением своего отца, и чем дальше, тем рельефнее становилась эта разница в их взглядах.

Житейский опыт, приобретённый Пьетро, в значительной степени способствовал преждевременной зрелости его ума. Он пережил тяжёлые минуты в то время, когда его безобидная склонность к двоюродной сестре встретила неожиданные препятствия и отразилась на судьбе его семьи; после этого события родительский дом долго казался ему слишком тесным. Однако мало-помалу внутреннее недовольство улеглось в его душе; безмятежное счастье дружной семейной жизни временно усыпило его, тем более что он чувствовал нежную привязанность к родителям и сестре. Но это приятное самозабвение было настолько чуждо подвижному и энергичному характеру юноши, что желание иной жизни и деятельности начало неотступно преследовать его; теперь все его помыслы были направлены к достижению одной заветной цели.

Прибытие Леонардо да Винчи в замок Буэнфидардо пролило луч света в его душу, охваченную мучительными сомнениями. Пьетро невольно завидовал молодому художнику, который мог следовать своему призванию и применить присущие ему силы на поприще, где его ожидало столько нравственных наслаждений и прочное влияние на умы людей. Когда они оставались вдвоём или гуляли по окрестностям, то главной темой их разговора служила та польза, которую каждый из них может принести человечеству, сообразно своим личным способностям и стремлениям. Выбор был решён для Леонардо, и он с радостной уверенностью говорил о предстоящем ему художественном поприще, так что вопрос главным образом заключался в том, какой путь изберёт для себя Пьетро, чтобы действовать с успехом в возможно обширной сфере. Принимая во внимание знатное происхождение Пьетро и условия его воспитания, оба друга всё чаще и чаще возвращались к той мысли, что духовное звание всего скорее может дать наиболее значительную и плодотворную деятельность человеку, для которого закрыты художественное поприще и военная профессия. Обоим было известно, что высший сан в церковной иерархии может быть достигнут только с помощью самых постыдных средств, но что вместе с тем в непосредственной близости святого престола можно было сделать весьма многое, чтобы улучшить существующие условия.

Леонардо рассказал своему другу о Савонароле, и отсюда разговор их естественно перешёл на положение дел в Риме.

Можно было с уверенностью сказать, что тогдашний глава церкви — самый безнравственный человек в христианском мире, потому что он не пренебрегал никакими средствами для достижения цели и никогда не держал данного слова, если этого требовала выгода. В своей политике он менее всего руководствовался чувством справедливости и в мести доходил до бесчеловечной жестокости. Хотя он в качестве духовного лица называл себя защитником веры и врагом еретиков и считался главой церкви, но в действительности не чувствовал ни малейшего уважения к религии. Он возбудил общее негодование не только своими постановлениями, которые противоречили церковным законам, но и своим поведением в частной жизни. Для него не было ничего святого. Он жертвовал всем ради выгоды, честолюбия или удовлетворения чувственности.

По мнению Леонардо, единственным оправданием поведения папы, и то до известной степени, могли служить полнейшее расстройство и деморализация подвластной ему страны. Ни одно государство в мире не управлялось хуже церковной области, обман и жестокости составляли обыденное явление. Все до такой степени привыкли к подобному порядку вещей, что самые ужасающие и возмутительные факты почти не производили никакого впечатления.

Та часть церковной области, которая была всего ближе к Риму, находилась почти исключительно под властью двух могущественных фамилий: Орсини и Колонна. Первая распространила своё господство над местностью по ту сторону Тибра, между тем как в руках Колонна были римская Кампанья и Сабинские горы — по эту сторону Тибра. Название гвельфов и гибеллинов, применённое к этим двум фамилиям, означало уже не различие политических взглядов, а глубокую взаимную ненависть, которая придавала их распрям дикий и неумолимый характер. Всё дворянство сгруппировалось около двух главных представителей этих фамилий. Савелли и Конти пристали к партии гибеллинов, Вителли взяли сторону гвельфов.

Могущество знатных фамилий поддерживалось их умением владеть оружием и преданностью набранных ими отрядов, между тем как папское правительство предоставило защиту государства наёмникам. Все Орсини, Колонна, Савелли и Конти, одним словом, всё римское дворянство состояло из кондотьеров; каждый из них имел в своём распоряжении отряд вооружённых людей, безусловно преданных ему; и каждый, поступая на службу того или другого короля, республики или папы, вёл переговоры и заключал условия от своего имени. В короткие промежутки отдыха от чужих войн кондотьер возвращался в свой укреплённый замок и группировал вокруг себя новые силы.

Чем больше было таких предводителей в той или другой фамилии, тем она была могущественнее.

Продолжительные войны между Колонна и Орсини заставили сельских жителей окончательно удалиться из Кампаньи, где они не могли больше жить в безопасности. Одни только обитатели укреплённых замков были защищены от грабежа солдат. Среди постоянных опустошительных войн уничтожены были все виноградники и оливковые деревья, так что мало-помалу римская Кампанья обратилась в безлюдную пустыню без жилищ и деревьев. Только кое-где можно было встретить отдельные полосы засеянной земли, обработанные наскоро, со слабой надеждой на жатву. На покинутых полях распространилась зараза: всякий раз, когда прежние жители, пользуясь спокойным временем, делали попытки вернуться на старые места, то погибали от злокачественной лихорадки. Так же безуспешны были старания местного дворянства загладить опустошения, произведённые войной, потому что вслед за тем начинались новые распри и битвы, которые уничтожали плоды их труда.

Резкую противоположность этой печальной картины представляли многочисленные дворы мелких правителей, придававшие Романье внешний вид щеголеватости и богатства. Во всех резиденциях были прекрасные церкви и дворцы и при них значительные библиотеки. В числе приближённых каждого владетельного князя было всегда несколько поэтов, художников и учёных. Такая умственная роскошь вела ещё к большей деморализации; придворные льстецы наперебой восхваляли щедрость своего покровителя, между тем как над подданными тяготел беспощадный гнёт.

Возможность получить более или менее богатое наследство составляла важный вопрос для князей при их незначительных средствах; в этих случаях они не останавливались ни перед какими злодеяниями для достижения цели. Когда дело шло об устранении ближайших родственников, то происходили возмутительные семейные трагедии; корыстолюбие уступало место жестокости, не признающей никаких человеческих чувств.

Леонардо сообщил своему другу, что Савонарола много раз выступал против этих злоупотреблений в своих проповедях.

Но ещё сильнее возмущался смелый монах против положения дел при папском дворе.

«Возможно ли, что ты, Рим, ещё стоишь на земле?! — воскликнул он однажды во время проповеди. — В одном Риме одиннадцать тысяч распутных женщин и это только приблизительная цифра. Священники проводят ночи с этими женщинами, а утром служат обедню и раздают святые дары! Всё продажно в Риме, все духовные должности и даже кровь Христову можно получить за деньги! Но скоро настанет суд Божий! Рим и Италия будут уничтожены дотла. Страшные полчища мстителей вторгнутся в страну и покарают высокомерие князей! Церкви, обращённые священниками в публичные дома, будут служить стойлами для лошадей и нечистого скота».

При тогдашних условиях на каждом поприще деятельности можно было найти цель, где человек с благородным образом мыслей и высокими стремлениями мог достойно применить свои умственные силы. Везде проявлялись задатки могучего прогрессивного движения, которое уже не ограничивалось одной областью искусства. Наукой ревностно занимались выдающиеся люди, от которых можно было заранее ожидать, что они вскоре достигнут в ней блистательных результатов; удивительные открытия предвещали совершенно новую эпоху культуры. Кто в это время чувствовал потребность плыть за потоком великих событий, для того возможность стоять в центре христианского мира должна была казаться особенно заманчивой.

Пьетро Пацци не мог сомневаться, что его стремления в этом направлении увенчаются полным успехом, потому что после смерти Лоренцо не только Клара, но сын и наследник Лоренцо, Пьетро Медичи, возобновил прежние отношения со своими родственниками. При этом условии естественно было ожидать, что молодой Медичи примет живое участие в судьбе своего двоюродного брата Пацци.

Пьетро Медичи не отличался энергичным характером. уважаемых патрициев, которые являлись к ней с визитом, и, не приглашая их сесть, считала в порядке вещей, чтобы они стояли перед ней.

Сначала он совсем подчинился матери и своей супруге Альфонсине, но теперь он искал противовеса этому влиянию в дружеских отношениях с семьёй Пацци, с которой был связан воспоминаниями детства. Пьетро Медичи был воспитан как сын владетельного королевского дома; привитое ему высокомерие мало-помалу сделалось как бы его природным свойством. Флорентийцы, вероятно, примирились бы с его недостатками из уважения к памяти Лоренцо и признали бы его власть над Флоренцией, но оскорбительное обращение двух гордых римлянок постоянно возбуждало неудовольствие знатных домов города. Было несколько случаев, когда Клара требовала услуг от женщин древнейших фамилий и ставила их этим в положение статс-дам; не раз также она сидя принимала жён.

Такие же выходки время от времени позволяла себе Альфонсина и вызвала ими пассивный протест со стороны Пьетро, который всё более и более начал тяготиться окружавшей его атмосферой безумного высокомерия и тупого поклонения неподвижной форме. В душе его невольно воскресало воспоминание о счастливых годах детства, когда он играл в саду виллы Пацци со своим двоюродным братом Пьетро и его сестрой и слышал похвалы простому и приветливому обращению своего прадеда, великого Козимо Медичи. Хотя его симпатия к обитателям замка Буэнфидардо выражалась в виде весьма незначительных и как бы случайных знаков внимания, но семья Пацци не могла сомневаться, что Пьетро Медичи лично расположен к ней. Тем не менее это не имело никакого действительного значения, пока мать и жена Пьетро Медичи не решились отступить от своей неприступной гордости, которая служила главным препятствием к возобновлению прежних дружественных отношений. Теперь Клара сама сделала первый шаг к примирению с семьёй Пацци; поводом к этому послужило желание Лодовико Моро породниться с домом Медичи.

Леонардо да Винчи во время своего пребывания в замке Буэнфидардо так привязался к его обитателям, что долгая разлука с ними была немыслима для него. Тесная дружба с Пьетро Пацци вполне объясняла его частые посещения, между тем как, с другой стороны, искреннее и приветливое обращение с ним хозяина дома, в связи с тем восторженным поклонением, с каким он относился к Бианке и Марии, настолько сблизили молодого художника со всеми членами семьи, что они с нетерпением ждали его приезда и всегда встречали с радостью, как любимого родственника.

Не раз случалось, что Леонардо проводил в Буэнфидардо несколько недель кряду. Он давно кончил первую начатую им картину и пожертвовал её в капеллу замка; затем следовали другие работы, за выполнением которых обе женщины следили с живым участием. Кроме того, Леонардо был занят различными архитектурными проектами и обсуждал их вместе с Пьетро Пацци, так что великое возрождение искусств чаще прежнего служило предметом их разговора.

Так называемый готический стиль, впервые принятый во Флоренции, проник в Италию не ранее XIII века. Причина, почему этот стиль был перенесён сюда не французами, а немцами, могла быть та, что во Франции при постройке многих соборов ни один сколько-нибудь искусный ремесленник не имел надобности искать работы на стороне. Новое направление зодчества могло проявиться в Италии в широких размерах, так как оно перешло сюда в то время, когда здесь особенно господствовало стремление к сооружению монументальных церковных зданий. При этих условиях античные формы слились с готическими, и сделана была попытка постройки куполов гигантских размеров; фасад нередко принимал характер великолепной декорации; башня оставалась отделённой или её только прислоняли к церкви. Ещё в XII и XIII столетиях флорентийцы освоились с древнеримскими формами, как это достаточно показывает баптистерий, который вследствие этого долго считался античным храмом. Флорентийский собор был первоначально сооружён по модели Арнольфо, а затем Брунеллески. Николай V был первый из пап, который чувствовал положительную страсть к постройкам. Он намеревался восстановить римские городские стены, перестроить Борго для помещения курий и соорудить заново Ватикан и собор св. Петра.

Он говорил, что начал эти грандиозные предприятия не из тщеславия, любви к роскоши или желания прославить себя, а с единственной целью возвысить значение апостольского престола в глазах всего христианского мира, чтобы впредь немыслимо было изгнать папу из Рима, взять его в плен или притеснять каким-либо способом.

Последующие папы — Каликст III, Пий II, Павел II, Сикст IV, Иннокентий VIII и Александр VI — не выказывали большого усердия в данном направлении. Хотя Сикст IV велел построить Понте-Систо (средний мост на Тибре) и восстановить фонтан Треви, но только могущественный папа Юлий II предпринял, в грандиозных размерах, сооружение собора св. Петра и Ватикана. Для исполнения своей задачи он мог пользоваться услугами таких людей, как Браманте, Рафаэль, Бальдассаре Перуцци, Антонио да Сангалло и Микеланджело.

Леонардо да Винчи, пользуясь уединённой жизнью в замке Буэнфидардо, помимо живописи усердно занимался механикой и производил свои научные опыты. Подчас он настолько увлекался ими, что синьора Бианка не раз говорила шутя, что ещё вопрос: составляет ли живопись призвание Леонардо и не лучше ли ему сделаться механиком или архитектором?

Хотя сердце молодого художника не всегда оставалось спокойным в присутствии Марии, но если это и было проявлением более страстного чувства, нежели обыкновенная дружба, то он мог ещё настолько владеть собой, что не терял рассудка и не предавался безумным надеждам.

Тем не менее его поездки в замок Буэнфидардо становились более частыми, расставаясь в последний раз со своими друзьями, он уехал с твёрдым намерением вернуться к ним в самом скором времени. Но едва успел он расположиться в своей городской квартире и приняться за начатую картину, как неожиданно явился к нему Пьетро Пацци и сообщил, что вся его семья переехала во Флоренцию, в свою загородную виллу, и что возобновились прежние родственные отношения с семьёй Медичи. Поводом к этому переезду послужило настоятельное приглашение со стороны Пьетро Медичи ввиду ожидаемого прибытия миланского герцога.

Леонардо был не только удивлён, но и глубоко огорчён этим известием, потому что ему нетрудно было догадаться о настоящей причине примирения между обеими родственными фамилиями.

В городе упорно ходили слухи, что начаты переговоры о браке Лодовико Моро с Марией Пацци; и молодой живописец не сомневался, что только ждут приезда миланского герцога, чтобы с общего согласия приступить к официальному обручению.

Теперь для Леонардо должна была прекратиться идиллия дружеских отношений с обитателями замка Буэнфидардо, которая дала ему столько светлых, счастливых минут. Пьетро видел, что сообщённое им известие глубоко взволновало его друга, и с искренним участием пожал ему руку.

— С практической точки зрения, — сказал Пьетро, — блистательная судьба ожидает мою сестру. Лодовико Сфорца, герцог Миланский, через своих посланников предложил тесный оборонительный союз Пьетро Медичи; при этом поднят был вопрос о браке герцога с моей сестрой. Начались переговоры, и герцог выразил желание видеть портрет Марии. Но так как вряд ли возможно передать более осязательно черты лица Марии и общее впечатление, производимое её личностью, как ты это сделал, Леонардо, на картине, написанной тобой для нашей капеллы, то решено было послать в Милан со всевозможными предосторожностями это образцовое произведение твоей кисти.

Леонардо закрыл лицо обеими руками; его другу показалось, что из груди молодого художника вырвался глубокий вздох.

Но Леонардо овладел собой и после минутного молчания спросил:

— А твоя сестра?

— Мария готова исполнить волю родителей. Если брак состоится и она будет несчастна, то покорится судьбе с терпением и кротостью. Она надеется на милость провидения.

— Значит, этот брак уже дело решённое со стороны герцога?

— Когда была послана картина, — возразил Пьетро, — то вместе с ней отправился поверенный по делам дома Медичи, который в точности договорился с герцогом относительно условий брачного контракта. Лодовико Моро женится не на дочери Гуильельмо Пацци, а на племяннице Лоренцо Медичи, так что взаимный оборонительный союз домов Сфорца и Медичи составляет настоящую цель предстоящего брака.

Леонардо при этих словах ещё больше пал духом, но это продолжалось недолго. Разве он не знал, что Мария недосягаема для него, и не лучшим ли доказательством этого служит тот факт, что она скоро станет владетельной особой, герцогиней Миланской? Во время разговора он всё более и более приходил в себя, так что ему наконец стало казаться, что речь идёт о браке любимой сестры. С напряжённым вниманием он расспрашивал о малейших подробностях; и так как известно было, что Лодовико Сфорца — деятельный и энергичный человек и с возвышенными стремлениями, то он подавил в своём сердце всякую искру ревности и от души пожелал, чтобы Мария была счастлива со своим будущим мужем.

В тот же день Леонардо отправился на виллу Пацци, чтобы приветствовать своих друзей. Грустное чувство снова овладело им, когда он увидел Марию.

Леонардо не мог заговорить с ней о предстоящем супружестве, которое ещё нельзя было считать совершившимся фактом; но в той застенчивости, с какой молодая девушка поздоровалась с ним, заключалось своего рода признание.

Леонардо мысленно хвалил себя, что никогда не переступал границы, отделявшей бедного художника от дочери знатного рода. Между ними могли продолжаться прежние дружеские отношения, хотя сердце юноши всякий раз болезненно сжималось, когда он думал о том, что, быть может, с его глаз скоро исчезнет прелестное существо, составлявшее предмет его восторженного поклонения.

Родители Марии были в наилучшем расположении духа; помимо того что личные качества миланского герцога казались им достаточным ручательством счастья их единственной дочери, ожидавшая её блистательная участь превосходила их самые смелые ожидания.

Фамилия Медичи была не менее довольна предстоящим браком; но Клара с беспокойством думала о встрече своей замужней дочери Маддалены Чибо с Пьетро Пацци.

Маддалена мало-помалу примирилась со своей участью и не обращала никакого внимания на мужа, все помыслы которого были устремлены на увеличение доходов и удовлетворение своих порочных наклонностей. Она сама унаследовала от отца любовь к роскоши; по-видимому, ей доставляло двойное удовольствие тратить на блеск домашней обстановки, великолепные наряды, блистательные празднества и покупку драгоценных вещей огромные суммы денег, которые муж её охотнее употребил бы на карточную игру. Вследствие этого в кругу знакомых она заслужила репутацию крайне расточительной женщины, между тем как её уборы и дорогие ткани, купленные на вес золота, возбуждали зависть дам высшего круга.

Но в легкомысленной Маддалене, которая до этого интересовалась одними нарядами и удовольствиями, произошла неожиданная перемена после встречи с предметом её первой любви. Характер её сделался тихим и сосредоточенным; она перестала обращать внимание на туалеты и, против своего обыкновения, равнодушно отсылала купцов, которые ежедневно являлись в её палаццо с различными драгоценностями и образчиками новых материй.

Франческетто Чибо скоро догадался о причине такой перемены в настроении своей жены и пришёл в ярость, тем более что сознавал своё полное бессилие. Он плохо владел оружием; и при своей непопулярности имел мало приверженцев, так что для удовлетворения мести у него не было другого исхода, как приискать наёмных убийц, которые избавили бы его от ненавистного соперника.

Клара видела всё и знала характер своего зятя, она решилась употребить все средства, чтобы предотвратить семейную трагедию, которая казалась ей особенно неуместной при настоящем положении дел. Потому она искренно обрадовалась, когда её старший сын, Пьетро Медичи, передал ей разговор со своим двоюродным братом Пацци, который откровенно сознался ему, что тяготится тихой сельской жизнью и охотно посвятил бы себя дипломатическому поприщу при папском дворе.

Клара увидела в этом желанный исход из затруднительных обстоятельств и со свойственной ей энергией взялась хлопотать за молодого Пацци, чтобы удалить его из Флоренции.

Ещё до начала празднеств, устроенных в честь герцога Миланского, она вступила в переписку со своими родными в Риме и, сообщив им о предполагаемом браке Марии Пацци с герцогом Миланским, выразила настоятельное желание пристроить при римском дворе своего племянника Пьетро Пацци. Ответ был благоприятный: она получила торжественное обещание, что при первой вакансии молодой Пацци будет возведён в сан кардинала.

Брак племянницы Лоренцо Медичи с герцогом Лодовико Моро был важным событием для всей Италии, потому что фамилия Сфорца хотя и находилась долгое время в изгнании и едва была восстановлена в своих правах, но принадлежала к самым значительным родам Италии. Сестра Лодовико была замужем за императором Максимилианом, который женился на ней вскоре после своего неудачного сватовства к Анне Бретанской.

Лодовико Моро, вступив на герцогский престол, сознавал всю непрочность своего положения и, не находя поддержки в правителях соседних итальянских государств, искал на стороне надёжных союзников. Он прежде всего обратил внимание на фамилию Медичи, представители которой в течение многих лет были самовластными правителями Флоренции. Любовь, какой пользовался Лоренцо среди своих соотечественников, давала повод надеяться, что Пьетро будет восстановлен в правах своего отца. Для Медичи родственный союз с герцогом Миланским был тем более желателен, что вполне удовлетворял их честолюбивые стремления; и если бы у Пьетро Медичи была незамужняя сестра, то она сделалась бы супругой Лодовико Моро, вместо Марии. В те времена дочери знатных домов знали с детства, что их судьба будет решена сообразно воле их родителей. Они вырастали в таком нравственном подчинении, что в большинстве случаев им даже не приходила в голову мысль о возможности собственного выбора.

Так было и с Марией Пацци. Хотя она никогда не решилась бы противиться желанию родителей и родственников, но днём и ночью она не раз обращалась с сердечной молитвой к Пресвятой Деве по поводу предстоящего брака. Она молилась, чтобы её будущий муж не был безобразным, грубым и кровожадным тираном, а красивым и приветливым в обращении, и по этому поводу давала различные обеты с полной уверенностью, что будет верной и любящей женой.

Наконец, наступил день, когда Лодовико Моро въехал во Флоренцию и остановился перед палаццо Медичи со своей многочисленной свитой. Хотя многие с волнением ждали его прибытия, но ничьё сердце не билось сильнее, чем у Марии Пацци, в те бесконечные минуты, когда она в ожидании жениха сидела в большой зале нижнего этажа, между матерью и Кларой Медичи, окружённая родными и жёнами знатнейших горожан Флоренции. Когда герцог показался на пороге в сопровождении Пьетро Медичи, обоих Пацци и части своей свиты, то Мария едва не вскрикнула от радостного изумления, хотя в последнее время она слышала некоторые подробности о фигуре и чертах лица миланского герцога, но она не представляла его себе таким мужественным и красивым. Сообразно принятому этикету, Мария вместе с матерью и тёткой должна была сделать несколько шагов навстречу гостю, но ей стоило большого труда исполнить эту формальность, потому что она едва держалась на ногах от волнения, яркий румянец покрыл её щёки.

Герцог был не менее приятно поражён очаровательной наружностью молодой девушки, которая скоро должна была стать его женой. Он едва нашёлся, чтобы сказать ей несколько слов в виде приветствия. Мария полусознательно ответила ему. Её застенчивость возвратила герцогу его обычное самообладание; он последовал влечению сердца и вопреки всем существующим обычаям обнял свою невесту и поцеловал в губы.

Этим нарушены были все предписания этикета и исчезло стеснение, неизбежное в подобных случаях. Сердце Марии усиленно билось от нового, доселе не известного ей ощущения полного внутреннего счастья; до сих пор никто ещё не производил на неё такого впечатления, как молодой герцог.

Лодовико Сфорца, в свою очередь, был настолько очарован красотой своей невесты, что все его честолюбивые планы и мысли о великой будущности отступили на задний план. Он воспользовался первым случаем, когда остался наедине с Марией, чтобы сказать ей:

— Я чувствую себя глубоко виноватым перед вами, синьорина, с самой минуты вашей встречи. Но будьте милостивы ко мне и простите то преступление, которое я позволил себе относительно вас.

— Но в чём же заключается ваше преступление, синьор герцог?

— В том, что я считал свой брак решённым, прежде чем познакомился с вами. Только теперь, когда я увидел ваши кроткие, прекрасные глаза, у меня появилось сознание, как горячо нужно любить вас.

Мария улыбнулась.

— Такое преступление, — сказала она, — может быть искуплено неизменной верностью; и поэтому я заранее готова простить вас...

Этот ответ привёл в восторг герцога. Взгляд его огненных глаз смягчался и становился кротким всякий раз, когда он встречался с глазами очаровательной девушки. Он был в наилучшем расположении духа и вёл себя как близкий человек в семье своих будущих родных, которые благодаря этому отнеслись к нему с полной сердечностью.

Хотя Гуильельмо Пацци должен был изъявить согласие, чтобы свадьба была отпразднована в палаццо Пьетро Медичи, как главы семьи, но при своём богатстве не имел надобности прибегать в чём-либо к помощи племянника. Он назначил такое огромное приданое своей единственной дочери, что превзошёл все ожидания самого Лодовико Сфорца. Поэтому переговоры продолжались недолго и кончились благополучно; вскоре после первой встречи совершилось обручение и назначен был день свадьбы. Приготовления заняли несколько недель, потому что Пьетро Медичи знал, что предстоящая свадьба интересует все европейские дворы, которые потребуют о ней подробных донесений от своих посланников, и не хотел упустить случая блеснуть пышностью дома Медичи, вошедшей в поговорку.

Брачные празднества продолжались несколько дней, а свадьба была так великолепно обставлена, что самая гордая владетельная принцесса была бы удовлетворена оказанным ей почётом.

Невесте были поднесены на память подарки от всех классов населения, так что давнишняя неприязнь флорентийцев к дому Пацци, казалось, перешла в обратное чувство. Взгляд Марии надолго останавливался на дорогом молитвеннике с заглавными буквами и прелестными арабесками, нарисованными рукой художника Леонардо да Винчи. Она держала в руках этот прекрасный подарок во время всей свадебной церемонии, и не раз на её глазах навёртывались слёзы при воспоминании о счастливых и беззаботных днях, проведённых ею в замке Буэнфидардо.

Город устроил в честь молодой четы большой турнир, за которым следовало грандиозное пиршество. Во Флоренции привыкли к роскошным празднествам и ко всякому великолепию, но богатство, продемонстрированное в этот день домом Медичи, поразило даже самих жителей пышного города.

Среди художественно свитых цветочных гирлянд развешаны были вдоль улиц нарисованные и тканые ковры, которые по живости и разнообразию красок не уступали окружавшей природе. Вечером местность вокруг палаццо Медичи освещена была факелами; народ толпился здесь в бесчисленном множестве, не столько ради шумной музыки и из желания видеть гостей, как потому, что время от времени щедрая рука бросала из окон деньги, которые люди, стоявшие на улице, с громким ликованием оспаривали друг у друга.

Ещё вечером накануне свадьбы на вилле Пацци знатнейшие кавалеры и дамы города исполняли морески — театральное представление, сопровождаемое мимическими танцами, в котором участвовал герцог со своей невестой. Все видевшие их обоих в этот вечер вынесли впечатление, что вряд ли им придётся когда-нибудь встретить более красивую и подходящую чету.

ГЛАВА X

Состязание поэтов

Ещё в царствование Людовика XI, отца Карла VIII, начало возрастать значение и могущество французской нации. Людовик незадолго до своей смерти наследовал владения провансальского короля Рене, вместе с его притязаниями на неаполитанский престол. Имя короля Рене прославилось не только благодаря его качествам как правителя, но и по романтической репутации, которую он приобрёл своими поэтическими дарованиями и покровительством, каким пользовались певцы при его дворе. Если в данный момент под влиянием вновь открытых образцовых произведений античного мира Италия переживала блестящую эпоху Возрождения, то поэзия ещё раньше достигла апогея своей славы благодаря «Божественной комедии» Данте. Но по странному совпадению, подобно тому как плодотворные зачатки зодчества в форме готических соборов перешли в Италию из Франции, так и Данте обязан был своим первым поэтическим вдохновением этой стране. Хотя искусство вследствие возврата к древнему миру достигло нового расцвета в Италии, но Франция могла во всяком случае заявить, что она в значительной мере способствовала этому возрождению.

Содержание «Божественной комедии» Данте преимущественно относится к эпохе борьбы гвельфов и гиббелинов во Флоренции. Данте в молодости принадлежал к гвельфам, затем перешёл на сторону гиббелинов, много писал и сочинял стихи в защиту своей партии, которая возлагала большие надежды на прибытие германского императора. В своих стихах Данте впервые поставил итальянский язык на определённую и твёрдую почву для отличия от прежних диалектов, бывших в употреблении. Друг его, Гиотто, изобразил голову поэта, в серьёзных чертах которого выражается глубокое душевное томление. Как в Данте, так и в Гиотто виден новый подъём итальянской поэзии и искусства. Данте учился в Париже. Портрет поэта — самое знаменитое произведение Гиотто, так как в его мадоннах отчасти виден отпечаток мадонн византийского типа. Он был известен как живописец, скульптор и архитектор, выполнил большие работы в Неаполе и Милане и был не раз приглашаем папами в Рим и Авиньон.

Данте и Гиотто остались друзьями до конца жизни. Когда Гиотто переехал в Феррару, то Данте употребил все усилия, чтобы его пригласили в Равенну, где поэт находился в то время.

Из произведений Гиотто в области зодчества наибольшей славой пользуется четырёхугольная башня, стоящая рядом с собором Санта-Мария дель Фьоре во Флоренции, сверху донизу обшитая мрамором. Ему не удалось окончить её, равно как и Арнольдо, он не дожил до окончания постройка собора. Гиотто поручили соорудить башню, которая бы превосходила всё, что было до этого создано греческим и римским искусством. Обшивка из чёрных и белых мраморных плит украшена в высшей степени художественными орнаментами и скульптурными произведениями.

Гиотто умер в 1336 году, пятнадцать лет спустя после Данте; его влияние на флорентийское искусство удержалось до конца столетия. В начале следующего столетия выступили Гиберти, Брунеллески, Донателло и Мазаччо, из которых каждый увеличил, в свою очередь, богатое наследство, оставленное Гиотто в области искусства.

Между тем в Южной Франции под влиянием мавританской поэзии и искусства началась новая жизнь в смысле развития языка, эпической и лирической поэзии.

Трудно сказать в настоящее время, насколько пребывание папского двора в Авиньоне способствовало художественной и поэтической деятельности страны. В те времена в Испании сильно преследовали мавров и их соплеменников евреев — но тем не менее, высокий умственный уровень этих двух народов имел огромное влияние на местное население как в Испании, так и в Южной Франции. Ислам и Ветхий Завет относились враждебно к скульптуре и живописи, но тем роскошнее проявилось художественное творчество в области архитектуры и поэзии, и в обоих направлениях благодаря мавританскому влиянию созданы были образцовые произведения, которые возбудили удивление современников и оказали могущественное воздействие на развитие художественной жизни. Зодчество шло рука об руку со стремлением создать обстановку, которая бы соответствовала великим произведениям архитектуры; наряду с великолепными зданиями устраивались прекрасно распланированные сады с террасами, прудами и фонтанами. Всё, что мог создать свободный полёт фантазии, находило у мавров роскошное применение. Подобно тому как в своих постройках они любили изогнутые линии и сочетание пёстрых красок, так и в садах они устраивали уютные поэтические гроты и лабиринты, которые сменялись прелестными клумбами цветов и шумящими фонтанами. Танцевальное искусство пользовалось у них особенным почётом, и так называемые морески — театральные представления, сопровождаемые танцами, — долгое время были любимым развлечением при всех европейских дворах.

Мавры не раз поселялись на юге Франции и во многом оставили здесь следы своего духовного влияния.

Фантастические восточные сказки, в которых отразился жаркий климат Аравии, под влиянием мягкого и очаровательного воздуха Южной Франции приняли характер поэтических образов, где главную роль играли храбрость и рыцарские добродетели и связи с различными приключениями. Под влиянием христианского мировоззрения пламенные любовные приключения Востока превратились в нежное почитание женской красоты, которое со временем получило название «galanterie». Подобно тому как в христианской церкви небесная царица Мария пользовалась высшим почитанием, так и красивым нравственным женщинам поклонялись. Если такая женщина с красотой соединяла обаяние ума, знатное происхождение и богатство, то около неё группировался целый двор мечтательных рыцарей, которые считали для себя честью исполнять её приказания или добровольно носили её герб и цвета и этим способом посвящали себя служению ей. Такие рыцари во всех своих действиях и предприятиях руководствовались мечтательной надеждой заслужить милость дамы своего сердца в виде ленты, перчатки или ласкового слова и нежного взгляда. Выражением этого рыцарского направления и связанного с ним культа служили, между прочим, многие мирные празднества.

Так, в один чудный весенний вечер на равнине, близ того места, где некогда Петрарка сочинял стихи в честь прекрасной Лауры, собралось многочисленное общество дам и кавалеров с нарядной свитой слуг обоего пола. Мужчины были на рослых сильных конях, женщины — на чистокровных, хорошо выезженных иноходцах. Все сошли с лошадей, потому что достигли цели своей поездки и увидели палатки, приготовленные для их приёма. Они были на расстоянии нескольких часов от замка Водемон, где жила Жоланта, дочь короля Рене, со своим супругом Жофредом, графом Водемонским. Замок Водемон славился своим гостеприимством; но редко его хозяевам приходилось принимать таких знатных дам и кавалеров, как в данный момент. Французский король Карл VIII со своей молодой супругой удостоил посещением свою родственницу Жоланту, и в его честь было устроено празднество, которое должно было напомнить до малейших подробностей старые провансальские нравы и двор отца графини Водемонской.

Ходили слухи, что Жоланта была слепа в детстве и что впоследствии искусство одного мавританского врача возвратило ей зрение. Теперь она уже была несколько лет замужем и имела детей, но вела тот же образ жизни, как её отец: она и муж её покровительствовали поэтическому творчеству и поддерживали тесные отношения с лучшими и наиболее известными представителями его.

Времена тяжёлых бедствий прошли для Франции. Пятьдесят лет тому назад Жоанна д’Арк воодушевляла французское войско, которое под её предводительством одерживало над англичанами победу за победой. С тех пор, после многих других битв и борьбы, образовалось единое могущественное королевство, и Карл VIII имел в своём распоряжении значительное войско, послушное его воле и настолько приученное к дисциплине, что в этом отношении с ним не могло сравниться ни одно из европейских войск. В данный момент нельзя было предвидеть ни его будущих планов, ни того направления, какое примет честолюбие молодого короля, потому что супружеское счастье отвлекало его от всех государственных дел. Различные увеселения, устроенные графиней Жолантой, настолько подходили к его душевному настроению, что он, в числе других гостей, с нетерпением ожидал предстоящего празднества.

Неизменно ясная и хорошая погода, свойственная этой благословенной местности, вполне благоприятствовала подобным затеям, так что ещё за день перед тем на большой равнине были раскинуты великолепные палатки, которые должны были служить местом сборища и приютить многочисленных гостей.

Для королевской четы была приготовлена особенно изящная палатка, голубая, шёлковая, с золотыми лилиями. При этом радушные хозяева позаботились о том, чтобы предоставить комфорт своим гостям, чтобы каждый из них мог чувствовать себя хорошо и уютно. Перед палатками короля и королевы поставлена была стража, которая должна была охранять спокойствие их величеств. Как стража, так и вся прислуга были одеты в фантастически пёстрые костюмы, соответственно цвету палатки, при которой она должна была находиться. Сами господа оделись с большим вкусом в лёгкие, хотя и дорогие, наряды; кавалеры были без оружия; дамы, вместо золота и драгоценных камней, украсили себя живыми цветами. Везде были развешаны гирлянды и расставлены букеты редких цветов, чтобы гости могли насладиться разнообразием их красок и тонким ароматом.

Праздник должен был продолжаться день и ночь, до следующего утра. В числе других развлечений вместо обычных рыцарских турниров решено было устроить поэтическое состязание, и с этой целью граф Водемон пригласил нескольких наиболее известных импровизаторов Франции. Для них приготовлены были различные призы, а тот, кто превзойдёт всех остальных, должен был получить из рук молодой королевы лавровый венок и драгоценный аграф на шляпу. Раздача призов была для поэтов самым важным моментом праздника и могла ещё больше утвердить их славу, так как слухи об этом состязании должны были дойти до самых отдалённых дворов Европы. Ожидания остальных гостей соответствовали их вкусу и склонностям; одни собирались ухаживать за дамами, другие с удовольствием думали о лакомых блюдах и превосходном вине, которые будут поданы за столом.

Сообразно обычаю, на одного из более пожилых гостей возложена была обязанность распорядителя, которому все должны были повиноваться. Один король мог отменить его распоряжения, но Карл VIII объявил, что добровольно отказывается от своего права и наравне с другими признает над собой власть распорядителя. Хотя небольшое путешествие из замка Водемон не было особенно утомительным, но отведено было полчаса для отдыха, чтобы увести лошадей и дать время гостям привести в порядок свои туалеты. Дамы сняли шляпы и украсили свои головы цветами, выбор которых зависел от их личного вкуса; у одних волосы были распущены, у других подобраны в сетки. Кавалеры остались в том же платье, только переменили тяжёлые ботфорты на лёгкую обувь.

В назначенное время все сошлись около королевской палатки, и, когда общество было в полном сборе, появился король Карл со своей супругой. Затем гостей пригласили в большую открытую палатку, где были расставлены богато сервированные столы. Король сел рядом с графиней Жолантой; королева — около графа Водемона; остальные гости разместились попарно пёстрыми рядами. Подан был лёгкий завтрак, который состоял преимущественно из плодов и редких вин. Общество было в наилучшем расположении духа; серьёзные разговоры сменялись весёлыми шутками и смехом; но все умолкли, когда вошёл распорядитель и почтительно поклонился королю. Тогда Карл поднялся со своего места, остальные гости последовали его примеру.

Общество двинулось в том же порядке, в каком сидело за столом, к обширному лугу, на котором сделаны были приготовления для состязания поэтов. На дорогом ковре под великолепным балдахином стояли два трона для их величеств; справа и слева от них расставлены были кресла и табуреты для остальных гостей. Прислуга была также допущена и сгруппировалась в почтительном отдалении от своих господ.

Шестеро из наиболее прославленных поэтов, все рыцарского звания, явились по приглашению графа Водемона. Для них были приготовлены особые места в стороне от зрителей. Общество особенно интересовалось двумя из них: рыцарем Гуго де Марилльяком и синьором де Летеллье, которые в последнее время заслужили особенную благосклонность публики своими прекрасными стихотворениями. При этом упорно ходили слухи, что стихи де Летеллье сочиняются в монастыре одним учёным монахом, который, не желая, чтобы его имя было связано с подобными светскими произведениями, отдаёт их в полное распоряжение своего родственника. Но кто мог поручиться в справедливости этих слухов!

Из множества присутствующих рыцарей молодой Баярд обращал на себя общее внимание своей могучей фигурой и красивыми очертаниями лица. Баярд ещё в скромном звании пажа прославился своей храбростью и считался образцом рыцарских добродетелей; поэтому многие знатные дамы завидовали кроткой Клотильде де Лимож, которую он избрал своей повелительницей на этом празднике и даже теперь сидел рядом с ней.

Когда зрители заняли свои места, распорядитель снова поклонился королю, и его величество подал знак к началу состязания. Первым выступил поэт Клод Турнэ: в его мелодичном стихотворении, исполненном глубокого чувства, воспета была красота неизвестной дамы.

Присутствующие слушали его с величайшим вниманием. Разговоры прекратились; слышен был только лёгкий шорох вееров. Если кто из кавалеров осмеливался шепнуть сидевшей около него даме какое-нибудь замечание, то неодобрительная улыбка и лёгкий удар веером немедленно принуждали его к молчанию. Наконец, Турнэ произнёс последние строфы своего стихотворения и удалился с почтительным поклоном.

Начался оживлённый спор о достоинствах и недостатках поэтического произведения Турнэ; но все сходились в одном, что оно во многих отношениях заслуживает похвалы. Дамы очень желали бы узнать, к кому обращены стихи; но пока нельзя было сделать о них никакого окончательного вывода, потому что необходимо было выслушать остальных поэтов.

Затем наступила очередь де Летеллье. В его стихотворении говорилось о чувстве любви в общих, хотя вполне наглядных чертах; но оно было настолько украшено учёными ссылками на греческих и римских поэтов, что это невольно вызвало у многих недоверчивую улыбку. Все признавали, что стихи были безупречны по форме и в них заключались возвышенные прекрасные мысли; но ввиду возникшего подозрения относительно их подлинности никому не пришло в голову осчастливить де Летеллье первым призом.

Другие следовавшие за ним поэты равным образом заслужили одобрение слушателей, так как по приглашению графа Водемона явились самые знаменитые из них и, чтобы достойно почтить великолепное празднество, представили лучшие свои произведения.

Хотя ещё не все поэты успели представить свои стихи на суд публики, но когда наступила очередь рыцаря Гуго де Марилльяка, то все были уверены заранее, что он получит первый приз. Его стихотворение помимо глубины мысли и поэтических образов представляло то преимущество, что было исключительно посвящено прекрасной королеве Анне. Даже король выразил вслух своё полное одобрение.

Быть может, покажется странным, почему никто из остальных поэтов не выбрал этой темы; но, как оказалось впоследствии, каждый из них остановился на другом сюжете в уверенности, что его товарищи посвятят свои стихотворения молодой королеве. Один Гуго находил вполне естественным, чтобы прекрасная Анна Бретанская была воспета всеми поэтами, приглашёнными на праздник, удостоенный её присутствием.

Когда последний из поэтов представил своё стихотворение на суд слушателей, то объявлен был конец состязания. Король через распорядителя праздника пригласил пятерых лиц, которые под его председательством составили совет для раздачи наград, потому что, согласно обычаю, каждый из поэтов должен был получить награду.

Королева, в свою очередь, выбрала пятерых дам, чтобы сговориться с ними относительно того, кто будет раздавать призы. Это послужило поводом к весёлым шуткам и смеху, потому что было известно, к которой из дам особенно благоволят некоторые из поэтов; при этом названо было имя той особы, на которую в общих чертах намекнул де Летеллье в своих строфах о любви.

Вследствие этого объявлено было, что каждый поэт получит приз от дамы, вдохновившей его музу, так как из её рук ему всего приятнее будет принять награду.

Прежде всех де Марилльяк преклонил колена на подушку, которую ему подал придворный паж, и получил из рук молодой королевы лавровый венок и драгоценный аграф на шляпу с бриллиантовым вензелем её величества, выложенным в виде прелестных арабесок.

Такие же призы, хотя меньшей ценности, были розданы избранными дамами остальным поэтам под шумный говор блестящего общества, обступившего их со всех сторон.

Когда кончилась раздача призов, король и королева встали со своего места и присоединились к остальным гостям, из которых каждый удостоился их милостивого внимания. Никто не чувствовал ни малейшего стеснения, в образовавшихся группах шёл оживлённый разговор, время от времени слышался дружный смех; поэтам оказывали особенный почёт на этом весёлом своеобразном празднестве.

Баярд воспользовался моментом, когда он очутился рядом с де Леттелье, и сказал ему:

— Я хочу просить вас, синьор де Летеллье, заняться моим обучением; быть может, и мне удастся выражать мои чувства в прекрасных рифмах. Мы живём среди такого полного и безмятежного мира, что наши шпаги окончательно заржавели бы, если бы не было маленьких стычек с разбойниками на больших дорогах и мы не дрались на турнирах. Нам необходимо искать другие способы привлечь к себе внимание красивых женщин, хотя бы в виде служения изящным искусствам, потому что геройство не в моде, и теперь всякий вправе сказать о нас, что мы производим много шуму из-за пустяков.

— Мне кажется, — сказал де Летеллье, — что вам нечего искать новые способы, чтобы заслужить расположение прекрасного пола. Не только среди придворных дам, но и между деревенскими девушками ходят рассказы о вашей храбрости и различных приключениях. Вы скоро сделаетесь героем сказаний. Вместо того чтобы сочинять стихи, доставляйте нам по-прежнему сюжеты для наших поэм и будьте уверены, что ваша слава не уменьшится, если когда-нибудь ласковый взгляд прекрасных глаз поощрит поэта. Пусть пройдёт год после женитьбы короля, и он неизбежно почувствует потребность в других развлечениях, чем то, какое мы сегодня доставили ему, и тогда снова воссияет слава нашего благородного рыцарства. Поверьте, что король по своему характеру неспособен удовлетвориться долгим спокойствием и пустыми забавами.

— Клянусь честью, — возразил Баярд, — что такая прелестная женщина, как королева Анна, может надеть розовые оковы на самого храброго человека; поэтому я думаю, что и для нас наступило время заняться мирным искусством, чтобы заслужить её одобрение. У короля было много планов до его женитьбы, и мы надеялись, что он пожелает овладеть неаполитанский короной, но теперь я больше не верю этому, так как красивые глаза королевы имеют для него более сильное обаяние, нежели потребность увеличить своё могущество.

— На всё своё время, — продолжал де Летеллье, — подождите только, чтобы Карл VIII вспомнил в один прекрасный день, что король Рене, отец нашей гостеприимной хозяйки, графини Жоланты, был законным наследником Неаполя, и тогда снова наступит пора для рыцарских подвигов.

— Дай Бог, — заметил со вздохом Баярд, — потому что мне нелегко будет научиться песнопению, и я убеждён, что всегда останусь жалким рифмоплётом. Мы все учимся с ранней молодости владеть оружием, и между служителями муз есть немало храбрых людей, но не всякому дано сочинять художественные стихи, а плохой поэт играет слишком жалкую роль...

Если бы Баярд мог слышать разговор, который в это время происходил между королём и Марилльяком, то он убедился бы в справедливости слов де Летеллье.

Марилльяк много путешествовал по свету; он представлял собой образец странствующего певца в широком значении этого слова; при всех дворах Европы он пользовался особенной милостью, чему отчасти способствовало его необыкновенное умение приспосабливаться к обстоятельствам. В данный момент, находясь в присутствии своего короля и властелина, он откровенно высказал своё мнение о некоторых коронованных особах. Карл с особенным удовольствием слушал остроумного Марилльяка, когда тот начал рассказ о немецком императоре Максимилиане, который, по его словам, не только покровительствовал поэзии, но и сам сочинял стихи.

— Имеете ли вы о них какое-нибудь понятие? — спросил король с насмешливой улыбкой.

— Его римско-германское величество, — ответил Марилльяк, — сам изволил мне читать одно из своих произведений; я едва не заснул, слушая их. Дело шло о восхвалении двух королей: «Weisskunig» (белого короля) и «Thenerdank» (благомыслящего); первый должен был означать отца его германского величества, второй — самого императора. Но кто не имел счастья слышать это образцовое произведение, тот не может составить себе понятие, сколько в нём напыщенности и преувеличения!

— Вполне верю вам, — возразил со смехом Карл, — но я постараюсь найти стихи императора восхитительными, потому что скоро наступит время, когда его дружба будет иметь для меня большое значение. Мария Бургундская была причиной нашей ссоры, но я надеюсь, что Бианка Сфорца сблизит нас, потому что её брат, Лодовико Моро, желает стать нашим союзником. Вероятно, это предоставит удобный повод вмешаться в дела Италии и вместе с тем заявить наши права на неаполитанский престол. Вы, кажется, недавно были в Италии; расскажите, как там идут дела.

— Насколько я мог видеть и слышать, в Италии началось брожение. Но среди общей неурядицы в особенно непривлекательных красках рисуется личность старшего сына его святейшества, я убеждён, что в непродолжительном времени имя Чезаре Борджиа будет внушать ужас на всём полуострове. Вашему величеству известно, что герцог Миланский недавно породнился с Медичи, и, вероятно, вы ничего не имеете против этого союза?

Король кивнул головой в знак согласия.

— Как вы думаете, — спросил он неожиданно, — какой приём будет оказан нашим войскам в Италии?

Этот вопрос смутил Марилльяка, но он тотчас овладел собой и ответил уклончиво:

— Французские войска везде сумеют внушить к себе уважение...

— В этом не может быть никакого сомнения, — воскликнул король, — потому что нигде нет такой дисциплины, как у нас! В Италии принят самый жалкий способ ведения войны! Национальные войска редко бывают в бою; обыкновенно правители и города составляют военную силу с помощью найма, и как ведение самой войны, так вооружение и плата жалованья предоставляется лицу, с которым заключают контракт. Сыновья многих знатных дворянских фамилий играют роль подобных поставщиков войска; они берут подряды на известные войны и ведут их с помощью армий, не знающих ни городов, ни правителей, за которых им приходится сражаться. Большинство этих наёмных солдат представляют собой сборище бродяг из всевозможных стран. Если дело доходит до настоящей битвы, то они в беспорядке напирают друг на друга с обеих сторон, с единственной целью обратить неприятеля в бегство. Затем они стараются захватить возможно большее количество пленных, отбирают у них лошадей и оружие и отпускают на все четыре стороны. Ввиду этого можно себе легко представить, какой страх нагнали бы там наши войска при их обыкновении убивать тех, которые не хотят добровольно покориться им. Способ, каким бьются наши наёмники швейцарцы, стоя, как стены, замкнутыми батальонами, показался бы совершенно новым в Италии и привёл бы в трепет их жалкие войска. Но ещё больший эффект произвела бы наша артиллерия. Вместо их каменных пуль, бросаемых из огромных железных труб, у нас летят железные пули из бронзовых орудий; мы перевозим их не в тяжёлых повозках и не на быках, а на лёгких лафетах, запряжённых лошадьми, и к ним приставлены опытные и умелые люди. Клянусь честью, я с удовольствием представил бы когда-нибудь этому изнеженному народу образчик настоящего способа ведения войны...

Этими словами король закончил свой разговор с Марилльяком.

Впрочем, молодому рыцарю Баярду нечего было завидовать поэтам относительно благосклонности прекрасного пола. Многие дамы, и в том числе Клотильда де Лимож, поговорив некоторое время со служителями муз, обратили всё своё внимание на красивого и храброго рыцаря, потому что из всех качеств сила и мужество всего больше ценятся в мужчине. Это особенно было заметно в тот момент, когда король предложил всем участникам праздника отправиться на прогулку к близлежащим развалинам — из времён римского владычества в Галлии, которые были окружены дикими скалами и непроходимым лесом. Баярд мог предложить себя в спутники любой из дам, и каждая сочла бы это для себя величайшим счастьем; но он, следуя рыцарским правилам вежливости, предложил свои услуги Клотильде де Лимож. Молодая девушка, польщённая этим предпочтением, предалась сладкой надежде, что храбрый рыцарь избрал её своей дамой не только на то время, пока продолжается праздник, но что она навсегда приобрела его сердце.

Радостные мечты о блестящей будущности туманили ей голову; она медленно шла под руку с героем, внимательно прислушиваясь к его словам. Хотя разговор их не представлял ничего особенного, но они были настолько поглощены им, что только тогда заметили, что отстали от других, когда дорога стала круто подниматься к развалинам среди кустарника и массивных каменных глыб. Баярд рассказывал о своих охотничьих приключениях, о которых напомнила ему окружавшая их дикая местность, с её широкими долинами и причудливыми вершинами скал, покрытых густым лесом, вероятно скрывавшим много дичи.

Клотильда с живым интересом следила за его рассказом, хотя оглядывалась время от времени, чтобы не потерять из виду остального общества. Вдруг она громко вскрикнула и упала без чувств на руки своего спутника. Баярд в первую минуту не мог понять причины её испуга, но, повернув голову, увидел огромного медведя, который выглядывал из-за скалы своими свирепыми, налитыми кровью глазами. Густой кустарник отделял скалу от дороги, так что, быть может, зверь спокойно остался бы на месте, если бы его не потревожил внезапный крик девушки. Рыцарю ничего не оставалось, как немедленно напасть на чудовище. Он прислонил свою даму, лежавшую в обмороке, к стволу ближайшего дерева и стал пробираться сквозь кустарник. Медведь, почуяв приближение врага, поднялся на задние лапы и сделал несколько шагов навстречу смелому человеку. У Баярда не было другого оружия, кроме шпаги, для защиты от ожидавших его объятий; он хладнокровно подошёл к зверю и внезапно вонзил ему в грудь острый клинок до самой рукоятки. Раненый медведь с хрипом повалился на землю в предсмертных судорогах.

Рыцарь вытащил свою шпагу из раны, из которой хлынул целый поток крови, и тем же спокойным шагом вернулся к своей даме. Клотильда в это время пришла в себя и видела конец приключения. Она бросила на смелого рыцаря взгляд, исполненный восторженной благодарности, когда он, вычистив травой свою окровавленную шпагу, молча подал ей руку, чтобы довести до остального общества, которое дошло до развалин и удивлялось долгому отсутствию отставшей пары. Когда они появились, то обрызганная кровью одежда рыцаря и расстроенный вид молодой девушки возбудили общее любопытство и послужили поводом для различных вопросов и догадок. Баярд предоставил своей даме сообщить о приключении; она сделала это в самом преувеличенном виде и, называя храброго рыцаря своим спасителем, рассыпалась в выражениях благодарности.

Баярд заметил, что здесь не может быть речи об опасности и спасении, потому что медведь вряд ли решился бы сам напасть на них и что при каких бы то ни было условиях его шпага может считаться достаточным ручательством против всяких случайностей.

— Во всём этом приключении, — добавил он, — меня, собственно, поразило то обстоятельство, что мадемуазель де Лимож упала в обморок!

Тон, с каким были сказаны эти слова, глубоко огорчил бедную Клотильду, потому что сразу разрушил все её надежды. Баярд, который по справедливости заслужил от своих современников название «рыцаря без страха и упрёка», был в высшей степени щекотлив во всём, что касалось его мужской чести. Он не мог простить женщине, которая могла испугаться чего-либо в его присутствии, и Клотильда поняла, что выказала этим недостаток доверия к его рыцарской храбрости. Идя под руку с Баярдом, она не имела никакого повода упасть в обморок от страха, и это был едва ли не единственный пункт, где она могла нанести ему кровное оскорбление.

Таким образом, Клотильда по собственной вине упустила единственный представившийся ей случай навсегда привязать к себе сердце рыцаря. Хотя Баярд безупречно исполнил по отношению к ней обязанность вежливого кавалера во время пира, устроенного после прогулки, но в его обращении было столько холодной сдержанности, что бедная девушка окончательно убедилась, что навсегда утратила его расположение.

Вечер прошёл в танцах и разнообразных играх, которые продолжались до поздней ночи. На следующее утро всё общество отправилось обратно в замок Водемон, где вслед за тем королевская чета милостиво простилась с гостеприимными хозяевами и уехала в сопровождении своей свиты.

Клотильда де Лимож вернулась в замок своего отца с тяжёлым сознанием, что если бы она сохранила присутствие духа при виде медведя, то могла бы сделаться невестой самого храброго французского рыцаря.

ГЛАВА XI

Савонарола на высоте своего могущества

Великолепные празднества, следовавшие за избранием в папы кардинала Родриго Борджиа, имели вполне мирской характер, но римляне уже были приучены его двумя предшественниками видеть в папстве не духовную власть, а такое же светское правительство, как в других государствах. При этом переговоры между кардиналом Родриго Борджиа и его избирателями велись настолько гласно, что ни у кого не могло остаться ни малейшего сомнения относительно личных свойств нового главы римской церкви. У палаццо вновь избранного папы устроена была большая триумфальная арка, по образцу арки Октавия близ Колизея, с великолепным карнизом из рогов изобилия и гирлянд и разноцветных, отчасти позолоченных рельефов. К арке была прикреплена доска с надписью. У второй арки в двенадцати нишах стояли молодые девушки, изображавшие харит (грации), Викторию, Европу (Юнону), Рому (олицетворение Рима) и пр.

Вообще в те времена зелень, особенно в форме гирлянд, применялась в большом количестве во всех праздничных декорациях. Триумфальные арки приняли характер великолепных пестро расписанных построек, украшенных лентами, на которых висели дощечки с надписями; статуи были заменены живыми людьми в богатых костюмах и с атрибутами мифологических, изображаемых ими, лиц. В каждом доме был готовый запас ковров для развешивания на окнах в торжественных случаях. Равным образом вместо сукна, которое расстилалось вдоль длинных улиц и обширных площадей, нередко протягивали красивый узорчатый ковёр.

Давно исчезли последние остатки римской свободы. Папы ревностно старались принудить к покорности дворянство соседних провинций. Ожесточение, с каким Сикст IV преследовал всех Колонна, а Иннокентий VIII — Орсини, настолько ослабило эти две могущественные фамилии, что они сами начали искать защиты в покровительстве святого престола. В тех же условиях находились и другие государства Италии, так что можно сказать без преувеличения, что папа Александр VI был всемогущ не только в качестве главы христианского мира, но и светского государя. Только этим можно объяснить себе то явление, что женщина из благородного дома Фарнезе, фамильное палаццо которого до сих пор считается образцовым произведением эпохи Возрождения, могла открыто стать любовницей папы.

В те времена более чем половина Европы находилась в полной духовной зависимости от святого престола, со всех сторон в Рим стекались пожертвования; и отсюда ждали повелений в более важных делах. Кардиналы назначались из знатнейших фамилий Италии; это были большей частью молодые воинственные люди, в возрасте наибольшего разгара страстей. Кардинал Асканио Сфорца употребил огромные суммы денег в надежде быть избранным в папы после смерти Иннокентия VIII. То же сделал и кардинал Ровере. Но ещё более богатый Родриго Борджиа одержал верх над всеми своими соперниками.

Вскоре после свадьбы Лодовико Моро заключён был дружественный союз итальянских государей, которые в доказательство своего единодушия решились отправить сообща посольство к новому папе. План этого союза был составлен герцогом Миланским под влиянием чувства глубокого внутреннего счастья, которым было переполнено его сердце. Он надеялся с помощью тесной дружбы с итальянскими правителями установить прочный и продолжительный мир; но его похвальные намерения встретили неожиданное препятствие в ребяческом тщеславии Пьетро Медичи. Последний был крайне недоволен тем, что его назначили представителем республики в предполагаемом посольстве, между тем как его друзья, Лодовико Моро и неаполитанский король, не участвовали лично в посольстве и намеревались послать вместо себя дворян в качестве своих представителей.

Пьетро и его мать были глубоко оскорблены этим распоряжением, тем более что должны были молча покориться ему, так как сын и наследник Лоренцо не был официально признан властелином Флоренции. Пьетро решил в настоящем торжественном случае настолько превзойти остальных посланников роскошью и внешним блеском, чтобы этим различием обратить на себя общее внимание. Он хотел ослепить римлян великолепием экипажей и ливрей, всеми своими сокровищами и массой драгоценных камней, собранных его отцом. В продолжение двух месяцев дворец Медичи был переполнен портными, золотошвейными мастерами и декораторами; не только платье самого Медичи, но одежды пажей и оруженосцев были покрыты драгоценными камнями; рассказывали, что одно ожерелье первого камердинера стоило около двухсот тысяч дукатов.

Но Пьетро Медичи не довольствовался этим и требовал, чтобы ему было предоставлено говорить от имени посольства, хотя знал, что первое место принадлежало по праву представителю неаполитанского короля. По этому поводу начались переговоры, которые привели к таким неприятным объяснениям, что Лодовико Сфорца должен был отказаться от задуманного им плана, чтобы не поссориться со своим новым союзником.

Само собой разумеется, что подобные случаи не способствовали популярности дома Медичи, и жители Флоренции уже не раз открыто демонстрировали своё нерасположение к сыну Лоренцо.

Если бы Пьетро не был в такой степени проникнут гордым сознанием своего мнимого могущества, то он употребил бы все усилия, чтобы удалить из Флоренции человека, который приобретал всё большее влияние на общественное мнение. Этим человеком был доминиканец Джироламо Савонарола; его проповеди мало-помалу сделались настолько популярны, что не проходило дня, чтобы в самом городе или в окрестностях вокруг него не собиралась многочисленная толпа. Публику особенно привлекали предсказания, которые он делал в своих проповедях, чем непосредственно действовал на воображение слушателей. Он преимущественно выбирал темой величественные картины из Откровения Иоанна и сопровождал их объяснениями, смысл которых был вполне доступен народу. Рим, который, по его словам, был средоточием разврата, постоянно давал ему обильную пищу для обличения, но он предсказывал не менее строгую кару флорентийцам, если они не изменят свой образ жизни. Он пророчил близкое радение государства; и так как при этом он всегда говорил во имя христианской религии, приглашая слушателей к исправлению и покаянию, то всегда находил плодотворную почву для своего учения. Нередко он изображал яркими красками картины общего упадка нравов, чрезмерной роскоши, безнравственности всех сословий и неумолимо восставал против всякого рода расточительности. Его слушатели невольно чувствовали, что он чужд каких-либо личных расчётов и только стремление к истине руководит им. Он указывал им на беспорядки в церковных делах, пороки священнослужителей, на полное расстройство государства и тиранию властелинов и с увлечением говорил об учреждении Божьего града на земле и благодати, которая снизойдёт на людей, если они вернутся к прежней простоте нравов и истинной религии. Слова проповедника тем сильнее действовали на толпу, что в своей личной жизни он отличался крайней умеренностью и аскетизмом. Пользуясь своим саном настоятеля Сан-Марко, он ввёл строжайшие правила в монастыре, внимательно следил за выполнением их и, таким образом, сделал первую попытку осуществить ту реформу, о которой говорил в своих проповедях. Равным образом он ратовал против всяких нововведений в монастырской жизни, доказывая монахам, что они должны твёрдо придерживаться древних уставов святых отцов, которые были мудрее и благочестивее их.

Народ, видя, с какой строгостью и самоотречением действовал Савонарола в делах, близко его касающихся, признавал за ним законное право судить о делах церкви и государства. Жители Флоренции, желая показать, что они сочувствуют реформе, о которой говорил Савонарола, стали соблюдать большую простоту в одежде, сделались скромнее в речах и обращении; женщины бросили свои наряды, так что во всём городе мало-помалу произошла заметная перемена. Можно было заранее предвидеть, что если проповеди Савонаролы могли оказать такое действие на общественные нравы, то они будут иметь неменьшее влияние в политическом отношении. Всем было известно, что взгляд Савонаролы на государственное устройство представляет полнейшую противоположность существующим порядкам. В этом отношении он впал в такую же крайность, как и его противники в обратном направлении. Беспредельный эгоизм, согласно учению Савонаролы, должен был уступить место великому братскому объединению людей; обитатели дворцов должны были слиться с народом и иметь общие интересы с ним.

Дух времени выражался в самом способе постройки тогдашних итальянских палаццо. Фасад был обращён во двор, который составлял центр строения. Это было четырёхугольное замкнутое пространство, где во все часы дня господствовала приятная прохлада; здесь же находился колодезь и были расставлены статуи в наиболее выгодном освещении. С улицы палаццо имели вид мрачных неприступных зданий и действительно представляли все удобства для защиты обитателей в случае внезапного нападения. Но эти массы камня, тёмные и однообразные снаружи, были окружены со стороны двора лёгкими открытыми колоннадами, которые придавали им совсем иной характер.

При той же безопасности здесь можно было оставаться под открытым небом. Кругом были расположены жилища слуг и приверженцев владельца палаццо. Узкие переходы между домами на ночь закрывались цепями. Таким образом, у каждого магната в городе был как бы свой город, более или менее многочисленный двор и своя церковь; в его распоряжении были солдаты, дворяне, художники и учёные. Между этими мелкими дворами и папским двором в самом Риме происходили постоянные интриги и господствовала открытая или затаённая вражда.

На этом обстоятельстве Савонарола основывал отчасти свои предсказания о скором падении государства.

Само собой разумеется, что огромное значение, какое приобретал Савонарола своими проповедями по всей Италии, было известно его семье. Но молва распространяла о нём такие разнообразные и противоречивые слухи, что его отец долго не понимал смысла того общественного движения, во главе которого стоял Джироламо. Семья в присутствии старика старалась как можно меньше говорить что-либо в защиту или в порицание знаменитого проповедника. Неожиданное поступление Джироламо в монастырь было кровным оскорблением для старика, тем более что его младший сын, Марк Аврелий, также сделался монахом против его воли.

Наконец отец Джироламо умер; дочери его одна за другой вышли замуж, кроме самой младшей, Беатриче, которая жила вместе с матерью в Ферраре. Уединённая жизнь вдовы и её незамужней дочери не представляла никакого разнообразия, так что мало-помалу, сообразно духу того времени, чуть ли не единственным интересом их жизни стало ежедневное хождение к обедне и точное исполнение всех церковных предписаний. Но тут среди окружавшего их уединения, как чуждый отголосок из другого мира, до них дошло известие, что Джироламо в своих проповедях открыто заявляет свои реформаторские стремления. Они слышали о силе его красноречия и узнали теперь, что он пользуется своим могуществом для борьбы с папой и правительством.

Мать Джироламо, Анна Савонарола Буонакорси, была умная и образованная женщина, но считала религиозную форму неприкосновенной и никогда не позволила бы себе произнести слово осуждения против главы христианства. Она держалась того взгляда, что следует искать помощи в молитве и самобичевании, но что человек не имеет права бороться с общественным злом. Поэтому её сильно встревожило известие, что её сын называет святого отца Люцифером демонов высокомерия и что он упорно ратует в своих проповедях против злоупотреблений, укоренившихся в церкви.

Младшая сестра Джироламо была ребёнком, когда её брат оставил родительский дом, и она слишком мало знала его, чтобы живо интересоваться им, так что огорчённая мать не могла найти с этой стороны утешения или поддержки. Беатриче была в том возрасте, когда блекнут надежды юности и мечтательность уступает место ожесточению. Если бы знаменитый проповедник прославился святостью и относился с уважением к духовным и светским властям, то она гордилась бы им и, быть может, нашла бы в этом чувстве выполнение её личных неудавшихся стремлений. Но теперь она сердилась на своего брата и осуждала его строже других; и так как многие относились к нему с порицанием, то её тщеславие было оскорблено, и в то же время он не был настолько близок к ней, чтобы она могла безусловно уверовать в правоту его дела. К этому примешивалось ещё то обстоятельство, что в Ферраре придворная партия стояла тогда на стороне папы.

Между тем несчастная мать испытывала тяжёлое чувство раздвоения. В глубине души она оправдывала своего сына, но не смела произнести его имени, чтобы не слышать новых обвинений, которые сыпались на него со всех сторон. Она не могла составить самостоятельного суждения о деятельности Джироламо, так как не слышала ни одной его проповеди, и должна была руководствоваться отзывами посторонних людей, поэтому у неё не было никаких данных, чтобы защищать его. Нередко она задавала себе один и тот же мучительный вопрос: почему, несмотря на все обвинения, она всё-таки остаётся на его стороне? Между тем причина этого заключалась в кроткой всепрощающей любви матери, которая не в состоянии оттолкнуть виновного сына, а тем более в подобном случае, когда ещё оставалось под сомнением, действительно ли то, в чём обвиняют его, составляет преступление в глазах Всевышнего или величайшую добродетель.

Таким образом, ей пришлось пережить ряд тяжёлых испытаний. Её духовник, которому она в продолжение нескольких лет поверяла все свои душевные сомнения, выразил однажды удивление, почему она никогда не говорит с ним о своём сыне Джироламо. При этом патер добавил, что считает особенно важным узнать её душевное состояние относительно данного вопроса, чтобы иметь возможность высказать ей своё мнение и дать добрый совет.

Анна выслушала эти слова с внутренним содроганием, так как не ожидала добра от предстоящей беседы. Её бедное материнское сердце сжималось при мысли, что, быть может, её заставят предать проклятию сына.

Но она была избавлена от этого нового мучения. Её духовный наставник, патер Евсевий, осторожно приступил к делу; он начал с того, что отозвался в самых лестных выражениях о необыкновенном уме Джироламо и заговорил о пользе, какую подобный человек может принести церкви.

— Но для этого, — продолжал патер, — необходимо смирение, потому что каждый смертный в отдельности может достигнуть заветной цели только в том случае, если сознает всё своё ничтожество. Ваш сын, по милости Божьей, обладает даром направлять сердца людей по своему усмотрению, но весь вопрос заключается в том, чтобы он не злоупотреблял своим талантом для собственной гибели. Искуситель рода человеческого пользуется всяким случаем, чтобы посеять семена самообольщения, потому что его главная задача — склонить к себе души людей. Я не обвиняю вашего сына, но жалею его, если он настолько ослеплён, что ставит милость народа выше мира с Богом и церковью. Кто вступил на стезю высокоумия и надменности, тот рано или поздно попадёт в сети лукавого и его наградой будет вечный огонь, то невыразимое мучение, которое заставляет души проклинать виновников своего существования. Остаётся только пожелать, чтобы ваш сын познал вовремя, где истинный путь, и вернулся к нему, так как он стоит на краю пропасти...

Если бы патер разразился проклятиями и стал читать нравоучения, то его слова далеко не произвели бы такого глубокого впечатления на встревоженную мать, как теперь, когда он, видимо, щадил её и старался быть умеренным в своих выражениях.

Бедная женщина сначала облегчила своё стеснённое сердце потоком слёз, затем начала извиняться, что только теперь решается высказать горе, которое давно гнетёт её. Она умоляла патера помочь ей добрым советом и научить, каким образом спасти душу Джироламо, если действительно избранный им путь ведёт к гибели.

— Успокойтесь и не теряйте надежды! — возразил патер, бросив на свою собеседницу взгляд, исполненный трогательного участия. — Господь по своему милосердию может обратить на стезю добродетели самого ожесточённого злодея, а тем более человека, который вследствие ослепления сбился с истинного пути. Мы даже не знаем, действительно ли это случилось! Всё дело заключается в том, чтобы он опомнился или, вернее сказать, чтобы Господь пробудил в нём сознание. Благо тому, кого изберёт небо для этой цели. Спасение души от вечной гибели составляет главную задачу, к которой мы должны стремиться на земле. Уже то заслуга, если мы достигаем этого молитвой и покаянием; но кто обратит грешника на путь истины, тот окажет ему величайшее благодеяние и в то же время совершит высший подвиг, какой вообще может совершить христианин...

Огорчённая мать с напряжённым вниманием следила за словами своего духовника. Она ясно видела, что, по мнению патера, душа её сына в опасности, хотя он не говорил, какого рода была эта опасность и в чём состояло спасение.

Но ей недолго пришлось ждать объяснения.

— Мы не можем дать лучшего имени нашей церкви, — продолжал патер, — как назвав её нашей матерью; разве она не мать нашего Спасителя, источник милосердия, воплощение всего высшего, что только может себе представить человек? Но что мы скажем о той матери, которая, родив сына, спасает его от вечной гибели и вторично даёт ему жизнь в высшем значении этого слова? Разве это не лучший и самый достойный зависти удел, какой только существует на земле! Кто не позавидует матери, которой суждено обратить на путь истины блудного сына и дать ему надежду заслужить вновь утраченное блаженство!

С этими словами патер опять многозначительно посмотрел на мать Джироламо и простился с ней с обычным благословением.

Анна поспешила домой. В душе её произошла странная перемена; глубокое, никогда не испытанное до сих пор чувство беспокойства всецело охватило её. Она напрасно старалась привести себя в нормальное расположение духа ревностным исполнением религиозных предписаний, без устали перебирала чётки, шептала молитвы, вставала ночью, чтобы подвергнуть себя бичеванию, но ничто не помогало. Наконец у неё появилась неудержимая потребность переговорить с дочерью.

Беатриче давно считала Джироламо погибшим человеком, так что слова патера были только подтверждением её собственного мнения. Поэтому она дала им такое толкование, что патер несомненно считает прямой обязанностью матери указать сыну на ту пропасть, перед которой он стоит, и что ей следует выполнить это богоугодное дело, несмотря ни на какие затруднения и сердечные страдания.

Ни мать, ни дочь не подозревали, что патер действовал и говорил по непосредственному приказанию своего начальства.

Простой доминиканский монах во Флоренции начинал внушать серьёзные опасения римскому двору, потому что во всеуслышание говорил языком правды, без всяких прикрас, и беспощадно обличал все погрешности церковного управления. Он не только громил индульгенции, впервые введённые папой Иоанном XXIII, и продажное отпущение грехов, которое с тех пор вошло в обычай к соблазну всех мыслящих людей, но смело проповедовал против постыдного подкупа при раздаче духовных должностей и в особенности против светского и безнравственного образа жизни главы христианского мира. До сих пор папский двор, чтобы не уронить своего достоинства, не обращал внимания на обличения ничтожного доминиканского монаха, но в последнее время ему пришлось убедиться, что Джироламо Савонарола представляет собой силу, которую ни в каком случае нельзя игнорировать. Несколько раз проповедник объявил своим слушателям, что видел, как с неба опускалась рука с мечом, на котором была огненная надпись: «Из уст же Его исходит острый меч и вскоре поразит землю!»

Мрачные предсказания Савонаролы были всего чаще обращены к Флоренции, которой он предвещал тяжёлые бедствия, приглашая жителей к покаянию, чтобы опасность не застала их неприготовленными.

Он, видимо, избрал Флоренцию почвой для выполнения своих реформаторских планов. Отсюда новый общественный строй должен был постепенно распространиться по всему миру.

Но в то время как угрозы Савонаролы непосредственно действовали на толпу и наполняли страхом невежественные умы, более образованные и развитые люди относились к ним скептически, считая их пустыми разглагольствованиями. Тем не менее все одинаково удивлялись замечательной твёрдости характера настоятеля монастыря Сан-Марко, особенно с того памятного для всех дня, когда он отказался отпустить грехи умирающему Лоренцо. Знаменитый Пико де Мирандола, который по своим обширным сведениям в естественных науках считался чудом своего времени и совмещал в себе талмудскую мудрость раввина с греческой учёностью, высоко ценил Савонаролу и, несмотря на свою дружбу с Лоренцо Медичи, подробно описал последнюю встречу этих двух замечательных людей Италии.

Вскоре произошло событие, которое должно было служить как бы наглядным подтверждением предсказаний Савонаролы и предоставило ему неограниченное господство над флорентийским народом.

Флорентийцы увидели в этом событии исполнение пророчества Савонаролы. Сердца их были переполнены скорбью ввиду предстоявших бедствий, так как небесная кара должна была теперь неминуемо разразиться над их родиной.

Между тем не только во Флоренции, где жил и действовал Савонарола, но и во всей Италии, и даже в Европе шли толки о том, что знаменитый доминиканский монах предсказал заранее нашествие французов. Из этого непосредственно выводили заключение, что он пророк, который ясно видит будущее, и что на его слова нужно смотреть как на божественное откровение.

В те времена намеренно поддерживали суеверие толпы и старались извлекать пользу из мнимых чудес и необыкновенных явлений. Поэтому случайное совпадение иноземного нашествия с предсказанием о неизбежности такого события ввиду известных условий должно было произвести сильное волнение в простом народе. До сих пор церковь считала себя единственной посредницей между видимым и невидимым миром, но теперь смелый доминиканец открыто говорил о незаконности подобного притязания и представил несомненные доказательства, что наступает суд Божий и положит предел высокомерию римской церкви. Народ приходил в ужас, но верил, что чаша небесного долготерпения переполнилась и что скоро наступит день кары.

Савонарола обратил на себя внимание Рима, и папа в первый раз советовался со своими кардиналами о том, какие меры могут быть приняты против дерзкого проповедника. Наведены были точные справки о его происхождении, семье, личных отношениях, после чего решено было, что нужно действовать с возможной осторожностью и сделать сначала попытку отвлечь реформатора от избранного им пути с помощью убеждения. Если первый приступ окажется удачным и будет малейшая надежда обратить его популярность в пользу церкви, то можно было бы сделать ему ещё более выгодные предложения и, принудив к молчанию, достигнуть цели мирным способом.

Сообразно с этим решением, патеру Евсевию дано было поручение, чтобы он внушил матери Савонаролы, что её прямая обязанность — поговорить с сыном и обратить его на путь истины, тем более что было известно, что Джироламо в хороших отношениях с своими родными и дорожит их привязанностью.

Благополучный исход переговоров ясно показывает, насколько патер ловко исполнил возложенную на него задачу. Мать Савонаролы, которая до этого вела слишком уединённую жизнь, чтобы знать что-либо о ходе политических событий, пока они прямо не касались Феррары, решилась поехать во Флоренцию, чтобы убедить сына отказаться от борьбы с церковью и папой.

Само собой разумеется, что Анна Савонарола после своего первого разговора с патером сообщила ему всё, что так долго терзало её сердце, и не раз беседовала с ним относительно своей будущей поездки. Патер советовал ей никому не говорить о своём решении и осторожно приступить к делу, но при этом он доказывал ей необходимость скорейшего выполнения задуманного предприятия. Она не противоречила ему. Хотя только что начался январь и время года было не особенно удобно, чтобы пускаться в путь, так как ещё везде лежал снег и природа имела мрачный и суровый вид, но для материнского сердца не существует внешних препятствий, когда идёт речь о спасении детей от неминуемой гибели.

Церковь достигла тогда наибольшего могущества на земле, и страх был одним из самых действенных средств, которым служители алтаря поддерживали своё влияние не только в массе народа, но и в высших слоях общества. Стремление избегнуть мук ада после смерти составляло предмет серьёзной заботы для всего христианского мира; поэтому индульгенции, заупокойные обедни, благочестивые пожертвования на сооружение капелл, церквей и монастырей были в полном ходу. Основой всего этого была вера в непосредственное воздействие церкви на небесное правосудие и боязнь Божьего суда, которая в такой степени охватила всех верующих, что даже самые просвещённые люди находились в вечном и мучительном колебании между страхом и надеждой.

Путешествие из Феррары во Флоренцию в те времена было нелёгким предприятием для двух беспомощных женщин, так как дороги не были безопасны и всюду шныряли бродяги и вооружённые шайки разбойников. Единственный большой город, через который приходилось проезжать обеим женщинам, была Болонья, где жили родственники Анны, и она намеревалась посетить в монастыре своего сына Марка Аврелия. Патер Евсевий внушил ей, что она должна смотреть на своё путешествие как на богомолье и поэтому избегать всяких сношений с людьми, не принадлежавшими к духовному званию. Он составил её маршрут таким образом, чтобы она могла проводить ночи в каком-либо из женских монастырей, и даже в Болонье, где ей дозволено было остаться целый день для отдыха, она должна была остановиться у благочестивых сестёр.

Анна по приезде в Болонью воспользовалась случаем, чтобы увидеться с своим сыном Марком Аврелием, так как матерям монахов был свободный доступ в монастырь. Беатриче не могла быть допущена и должна была отказаться от свидания с братом. В доминиканском монастыре не только Марк Аврелий, но и другие монахи относились с величайшим уважением к своему прежнему товарищу Джироламо, так что сердце бедной матери исполнилось радостной надежды. Здесь считали Джироламо Божьим человеком, неутомимым борцом за чистоту христианской церкви; и она с гордостью слушала лестные отзывы о своём сыне.

Совершенно иного мнения были благочестивые сёстры, давшие ей приют в своём монастыре. Они сожалели о ней и красноречиво уговаривали её отвратить сына от ложного пути, на который он вступил по своему безумному высокомерию. Патер Евсевий заранее позаботился о том, чтобы мать Джироламо на пути слышала суждения, которые согласовались бы с его взглядами и окончательно убедили её, что её сын — богоотступник и что его душа осуждена на вечную гибель, если он не искупит свои грехи полным покаянием. Но патер не мог предвидеть, что в доминиканском монастыре Болоньи он встретит противодействие своим мерам предосторожности.

Однако, прежде чем обе женщины добрались до Флоренции, они могли видеть по некоторым признакам, что здесь совершилось нечто особенное, потому что на большой дороге заметно было необычайное оживление. Им Сообщили, что в городе произошли разные перемены и что жители с некоторого времени в сильном волнении.

Был уже поздний вечер, когда Анна с дочерью приехали во Флоренцию; и так как женский монастырь, в котором они должны были остановиться по совету патера, был на другом конце города, то они должны были переночевать в ближайшей гостинице.

Хотя обе женщины были слишком утомлены дорогой, чтобы вступать в разговоры, но тем не менее им пришлось выслушать длинный рассказ хозяина гостиницы о последних событиях.

Известие, что французский король перешёл Альпы, возбудило оживлённые толки во Флоренции, потому что этот факт имел непосредственное отношение к двум людям, около которых сгруппировались все прежние партии. Если, с одной стороны, появление Карла VIII в Италии было блестящим подтверждением предсказаний Джироламо Савонаролы, то, с другой, это была тяжёлая кара за тщеславие Пьетро Медичи и нравственную зависимость от двух женщин из дома Орсини, которая придавала его характеру женственный, нерешительный оттенок. Слишком поздно должен он был прийти к сознанию, что поступил бы несравненно благоразумнее, если бы энергично поддержал стремления Лодовико Моро, вместо того чтобы создавать ему ряд препятствий своим нелепым тщеславием. Этим он только побудил миланского герцога призвать в страну чужеземного короля в надежде, что общее бедствие неизбежно приведёт к тесному союзу государей и городов Италии и скрепит их взаимные отношения. Клара должна была убедиться, как нелепы были её высокомерные притязания в то время, когда ей казалось невыносимым, чтобы её сын явился в Рим в качестве посланника от республики, а не самостоятельного властелина. Теперь она впала в другую крайность и требовала от своего сына, чтобы он безусловно последовал политике миланского герцога и объявил себя сторонником французского короля.

Лодовико Моро, раздражённый неопределённым положением дел, видя полную неудачу попытки образовать тесный союз отдельных итальянских государств, решился утвердить себя на престол с помощью иностранных держав. Он искренно желал добра своей родине, но его благородные стремления потерпели крушение благодаря себялюбию и тщеславию людей, дружба которых казалась ему вполне обеспеченной. Таким образом, потеряв всякую надежду достичь своей заветной цели мирным путём, он остановился на мысли привлечь в Италию общего врага своей родины, чтобы разом закончить игру. Между тем Карл VIII употребил все усилия, чтобы сблизиться с германским императором Максимилианом при посредстве его супруги Бианки Сфорца, сестры Лодовико Моро, так что вскоре между обоими дворами произошёл обмен дружественными уверениями. Вслед за тем французский король заключил союз с Англией и таким образом обеспечил себя со стороны обеих великих держав, прежде чем предпринять поход в Италию, чтобы заявить свои притязания на неаполитанский престол.

При дворе Пьетро Медичи жил тогда некто Кардьеро, знаменитый импровизатор, превосходно игравший на лютне. Однажды утром Кардьеро пришёл бледный и расстроенный в палаццо Медичи и, вызвав Микеланджело, объявил с таинственным видом, что в прошлую ночь к нему явился Лоренцо Медичи в чёрной изодранной одежде и велел передать своему сыну Пьетро, что он будет изгнан из своего дома и никогда больше не вернётся в него.

— Как вы думаете, что я должен делать? — спросил в заключение Кардьеро.

Микеланджело посоветовал ему исполнить в точности повеление умершего властелина Флоренции. Несколько дней спустя Кардьеро снова пришёл к художнику, ещё больше взволнованный, нежели в первый раз. Из его бессвязного рассказа можно было понять, что он не решился говорить с Пьетро, но в прошлую ночь к нему опять явился Лоренцо Медичи, вторично повторил те же слова и в наказание за непослушание сильно ударил его по лицу.

Микеланджело начал так настойчиво убеждать Кардьеро в необходимости выполнить таинственное поручение, что тот немедленно отправился на виллу Кареджи, где тогда находился Пьетро Медичи.

Кардьеро не доехал до виллы, потому что встретил по дороге Пьетро, ехавшего в город в сопровождении многочисленной свиты, и, схватив поводья его лошади, умолял о дозволении сказать несколько слов. Затем он сообщил дрожащим, прерывающимся голосом о странном видении, но Пьетро Медичи поднял на смех смущённого артиста, остальное общество последовало его примеру.

Микеланджело придал несравненно большее значение рассказу Кардьеро, нежели молодой Медичи. Вера в сверхъестественные видения и пророчества значительно усилилась в последнее время благодаря предсказаниям Савонаролы. Знамения и чудеса сделались обыденным явлением; на образах и статуях стала просачиваться кровь. Однажды ночью на небе увидели одновременно три солнца. В Ареццо, среди облаков, показались толпы сражающихся всадников на гигантских конях и затем исчезли со страшным шумом. Очевидцы рассказывали по этому поводу, что незадолго до смерти Лоренцо Медичи раздался оглушительный удар грома на ясном небе и молния ударила в шпиц собора, а львы, которых город содержал на свой счёт, внезапно растерзали друг друга. Многие вспомнили также о яркой звезде, которая виднелась над виллой Кареджи и внезапно потухла в тот момент, когда душа оставила тело Лоренцо.

Клара Медичи старалась через своих родственников в Риме заручиться обещанием папы, что он поможет флорентийцам в случае опасности. Но Колонна, давние враги Орсини, возмутили народ и произвели такие смуты в городе, что папа должен был отказаться от всякого вмешательства в дела Флоренции. Неудача этого плана настолько смутила Медичи, что Пьетро решился вступить в переговоры с французским королём. Вопреки всем прежним отношениям своего дома с королевской неаполитанской фамилией, он выбрал несколько сановников республики, вероятно тех самых, которые некогда вели дела торговой фирмы Медичи, и отправил их навстречу королю Франции, чтобы склонить его к тайному союзу с Флоренцией и домом Медичи.

Но так как и эта попытка оказалась неудачной и Карл VIII постоянно придумывал новые уклончивые ответы, то Пьетро решился сам отправиться во французский лагерь с многочисленной свитой.

Неожиданное появление знатного ломбардца (как называли во Франции Пьетро Медичи) возбудило общее удивление в лагере Карла VIII. Но всё ещё больше были поражены его постыдными предложениями. Он хотел добровольно передать в руки французов итальянские крепости: Сарцану, Ливорно и Пизу; Флоренция должна была действовать заодно с французским королём и, кроме того, дать ему взаймы значительную сумму денег для продолжения войны.

Благодаря эти условиям Пьетро милостиво приняли в лагере и французский король обещал ему своё покровительство.

Само собой разумеется, что Пьетро этим поступком возбудил против себя сильное негодование жителей Флоренции. Медичи, сознавая затруднительность своего положения, сгруппировали около себя всех приверженцев их дома и собрали семейный совет, от решения которого должно было зависеть дальнейшее поведение Пьетро относительно французского короля. На этом совете присутствовал кардинал Джованни Медичи и Паоло Орсини, брат Клары, начальник папской жандармерии, который даже привёл с собой из Рима часть своего войска. Но всё было напрасно. Недовольство народа достигло крайней степени. Агенты Медичи щедро рассыпали деньги в надежде подкупить народ, старались склонить рабочих на их сторону различными обещаниями, но это только усилило общее волнение. Восстание с каждым часом разрасталось, и, когда Пьетро с многочисленной свитой выехал из своего палаццо, чтобы отправиться в синьорию для переговоров с высшими сановниками республики, волнение началось на соседних узких улицах и достигло таких размеров, что Пьетро должен был бежать из города. Он отправился в Болонью, чтобы посоветоваться со своим неизменным другом и союзником Ипполитом Бентиволио. Но тот принял его холодно и сказал ему:

— Если вы услышите от кого-нибудь, что Ипполита Бентиволио изгнали из Болоньи, как вас из Флоренции, то не верьте этому и знайте, что он скорее даст себя изрубить на куски, чем решится искать спасения в бегстве.

Флорентийский народ ворвался в дома, принадлежавшие фамилии Медичи, и выбросил из окон драгоценные картины, статуи, редкие книги, приобретённые Козимо и Лоренцо, которые тщательно собирали их в продолжение всей своей жизни. Однако Медичи удалось спасти несколько наиболее ценных картин и отправить их в Венецию под покровительство синьории. Республика назначила большую сумму за голову каждого взрослого члена дома Медичи и конфисковала их земли и всё имущество. При этом представители тех фамилий, которые были осуждены и подверглись гонению во время владычества дома Медичи, вошли опять в силу и получили почётные места; в числе их были все уцелевшие участники заговора Пацци.

Медичи были торжественно объявлены бунтовщиками и врагами отечества. Все принадлежавшие им дома, а равно и их приверженцам, были разграблены народом; отчасти уцелело только главное городское палаццо Медичи, в котором оставалась вдова Лоренцо, Клара, и супруга Пьетро, Альфонсина, со своим малолетним сыном Лоренцо.

Таким образом, фамилия Медичи, с давних пор неразрывно связанная со всей общественной жизнью Флоренции, сразу лишилась народной милости, которая несколько лет тому назад проявилась так очевидно во время заговора Пацци.

Подобная внезапная перемена в общественном настроении едва ли должна удивлять нас, если мы примем во внимание живой и восприимчивый характер итальянского народа и припомним, из каких разнообразных элементов состояло тогдашнее общество (дворянство, полноправные крупные горожане, мелкие горожане и др.), от которого всецело зависели быстрые перевороты, совершавшиеся в государственном управлении. Поэтому едва ли у какого-либо другого народа так часто сменялись власти, как в средневековой Флоренции; тирания уступала место республике, затем правление принимало характер иноземного господства и наоборот. В XIII столетии, когда борьба гвельфов и гибеллинов истощила силы дворянства, Карлу I Неаполитанскому (после битвы при Беневенте, в 1266 г.) удалось на несколько лет утвердить свою верховную власть над правительством республики, состоящим сперва из двенадцати, а впоследствии из четырнадцати членов сената. После восстания 1282 года приоры цехов образовали так называемую синьорию, которая в 1323 году была подчинена неаполитанскому королю Роберту, затем его сыну, герцогу Калабрии. В 1328 году снова восстановлено было чисто республиканское правление, но тридцать лет спустя верховная власть перешла в руки графа Готье де Бренна, герцога Ахенского, который оказался жестоким и расточительным тираном.

В 1343 году составлен был заговор, который привёл к новому восстанию; герцог был изгнан из Флоренции, и учреждено правительство при непосредственном участии знатнейших горожан, так как простой народ поддерживал тиранию павшего властелина. Заговоры, следовавшие один за другим, были непосредственным следствием этой меры, пока наконец, в 1378 году, народная партия настолько усилилась, что осадила палаццо Синьория под предводительством шерсточёса Микеле ди Ландо. Из времён этого так называемого «восстания шерсточёсов» сохранились некоторые речи, произнесённые вожаками, которые должны были служить оправданием и объяснением задуманного ими предприятия. Эти речи по приведённым в них мыслям представляют особенный интерес для нашего времени, переполненного всевозможными социалистическими движениями. Простые флорентийские горожане, которых можно до известной степени назвать представителями нынешнего «рабочего класса», восстали против богатых купцов тогдашней «буржуазии», так как считали недостаточной ту плату, которую получали за труд. Одним словом, уже в те времена началась борьба труда с капиталом и рабочий люд хотел получить свою долю от барыша богатых купцов, которые эксплуатировали его силы.

— Мы идём с твёрдой надеждой на победу, — говорили тогдашние вожаки народного движения, — потому что наши противники богаты и у них нет единодушия. Их распри принесут нам победу; их богатства перейдут в наши руки и дадут нам возможность удержать её за собой. Какое значение имеет древность их крови, которой они так кичатся? Все люди происходят от Адама; нет разницы в древности родов; природа создала всех равными. Снимите с богатых их одежды — и вы увидите, что они ничем не отличаются от нас; наденьте на нас их платье и наше на них, и мы превратимся в дворян, а они в народ...

Социальное равенство, как тогда, так и теперь, служило знаменем для крайней партии. До сих пор она упорно отстаивает свои идеи относительно общечеловеческих прав и требует, чтобы все классы общества были равны перед законом; но тогдашние социалисты шли ещё дальше, так как они хотели полного переворота в имущественных отношениях.

— Совесть не может беспокоить вас в данном случае, — восклицает оратор того времени, — всем известно, что богатые не иначе накопили свои сокровища, как насилием и обманом. Но то, что присвоено ими хитростью и беззаконием, они украшают громкими названиями барыша и наживы, чтобы прикрыть ими своё незаконное приобретение!..

Разве в этих словах, сказанных 500 лет тому назад, не заключается излюбленная фраза новейшего времени: «La propriete c’est le wol» (собственность есть кража).

Народ, возбуждённый этими и подобными речами, вскоре перешёл к действиям и 21 июля 1378 года ворвался в ратушу под предводительством вышеупомянутого Ландо, который нёс в своих руках знамя правосудия. Ландо был объявлен президентом республики, но так как ему пришлось вскоре убедиться в непостоянстве народной партии, то он стал искать опоры между достаточными ремесленниками и богатыми фамилиями. Три года оставался он у кормила правления, затем дворянство снова одержало верх и уничтожило народную партию силой оружия. Во всяком случае это мимолётное коммунистическое правление прошло почти бесследно для обширных торговых отношений города, которым Флоренция обязана была своим величием. Скорее можно сказать, что оно привело к обратным результатам, нежели те, каких ожидали вожаки вышеупомянутого движения, потому что его непосредственным результатом было возвышение богатых флорентийских фамилий: Медичи, Тоскали, Альберти и др. Из них Медичи мало-помалу достигли полного господства в республике и удержали его до 1494 года. Во время вспыхнувшего восстания сын Лоренцо Великолепного, как мы видели выше, должен был бежать из Флоренции, но главное палаццо Медичи оставлено было в распоряжении его семьи.

В этом палаццо остановился французский король во время своего кратковременного пребывания во Флоренции. Обе женщины из дома Орсини не преминули воспользоваться удобным случаем, чтобы сделать последнюю попытку тронуть сердце короля слезами и просьбами и расположить его в пользу Пьетро.

Всё это случилось в продолжение последних недель, и молва о важном перевороте, изменившем весь строй общественной жизни во Флоренции, далеко распространилась за пределы Италии. Но для Анны Савонаролы это было неожиданной новостью, которую она выслушала с напряжённым вниманием, потому что надеялась услышать имя своего сына. Но хозяин гостиницы в своём рассказе только мимоходом упомянул о Джироламо, потому что последний не принимал прямого участия в восстании и был так поражён его быстрым исходом, что на этот раз не выполнил своего намерения переговорить с Карлом VIII с целью подействовать на его совесть.

Между тем едва Пьетро Медичи покинул город, как предприимчивый доминиканский монах захватил в свои руки бразды правления, но в такой умеренной форме, что в первое время народ не мог заметить его честолюбивых стремлений. Хотя Савонарола по-прежнему оставался настоятелем монастыря Сан-Марко и не выходил из скромной роли советника представителей нового правления республики, но он был душой всех распоряжений, так что вскоре всё делалось по его воле.

Анна с дочерью отправились на покой в отведённую им комнату, но встревоженной матери не спалось в эту ночь. Здесь, в этом городе, должна она была начать свой трудный подвиг и сделать попытку спасти сына от грозящей ему гибели. Беатриче была менее взволнована, потому что не придавала большого значения обращению брата. Она не раз слышала рассказы о лжеучителях, распространявших ересь среди народа, большинство из них вернулось в лоно церкви, чтобы избежать страшной участи, ожидавшей их на земле. Ввиду этого у неё появилось твёрдое убеждение, что Джироламо исполнит просьбу матери и своим раскаянием не только исправит вред, который он принёс своей душе, но и снимет позор, тяготеющий над их семьёй.

На следующее утро солнце рано заглянуло в спальню обеих женщин; когда Анна открыла окно, то её приветствовал такой светлый и тёплый день, какой бывает только весной. На улице уже проснулась деловая жизнь, лица проходивших мимо людей сияли весельем; по их торопливой бодрой походке можно было заключить, что предстоящий день имеет для них особое значение.

Озабоченная мать стала невольно прислушиваться к отрывочным долетавшим до неё словам, чтобы узнать причину радостного настроения толпы. Она скоро была выведена из недоумения, так как все говорили о наступающем карнавале. Это обстоятельство было совершенно упущено ею из виду, но могла ли она помнить о веселье среди забот, наполнявших её сердце. В былые времена карнавал был радостным, весёлым праздником для неё и детей, но эти счастливые дни давно прошли. Если удастся дело, ради которого она предприняла тяжёлый, далёкий путь, то она посвятит остаток своих дней усердной молитве и благочестию и не будет больше принимать участия в суете мирской.

Но ей было жаль Беатриче. Зачем лишать её любопытного зрелища! Пусть она увидит вблизи флорентийскую жизнь и взглянет на пёструю толпу, которая всё увеличивалась! Не беда, если они часом позже отправятся в женский монастырь, назначенный им для пристанища патером Евсевием, и перед этим пройдут по главным улицам города. Быть может, им удастся увидеть или услышать что-либо, относящееся к их делу.

Синьора Анна разбудила спящую дочь и помогла ей одеться. Затем они отправились в ближайшую церковь и, отстояв раннюю обедню, вышли на улицу.

Толпа, наполнявшая главные улицы, превзошла все их ожидания, они должны были невольно следовать за потоком людей, который уносил их то в одну, то в другую сторону. Таким образом, прошло довольно много времени, прежде чем они достигли площади Синьория.

В одной из улиц, выходивших на площадь, они увидели странную процессию. Это был длинный ряд детей, которые шли попарно, в сопровождении отряда драбантов. Каждый из детей нёс в руках что-либо, относящееся к карнавалу или что служило выражением «мирской суетности», как, например, маски, пёстрые костюмы, парики, а также картины, книги, перчатки, шкатулки с драгоценностями, карты, игральные кости, различные украшения. За детьми тянулось шествие девушек, одетых в белые платья; они несли простые глиняные чашки, которые протягивали любопытным для сбора подаяний. Затем следовал хор музыкантов. Отряд вооружённых солдат замыкал шествие, к которому примкнула многочисленная толпа людей всех возрастов с громким пением духовных гимнов.

Обе женщины, только что прибывшие в город, не знали, какое значение может иметь эта процессия, и пошли вслед за ней из любопытства, чтобы видеть по крайней мере, куда она направляется. Но шествие мало-помалу вышло на площадь и остановилось перед палаццо Синьория. Здесь была поставлена высокая кафедра для проповедника, у которой стояло множество доминиканских монахов.

Сердце синьоры Анны усиленно забилось, когда она увидела среди монахов своего сына Джироламо, который с радостным лицом следил за приближающейся процессией и затем отдал какие-то приказания окружавшей его братии.

Дети и молодые девушки по указанию монахов стали полукругом около кафедры, между тем как драбанты удалили остальных участников процессии, которые присоединились к толпе. Площадь была переполнена народом, во всех окнах и даже на крышах видна была сплошная масса голов; все следили с напряжённым вниманием за каждым движением Савонаролы.

С того момента, как синьора Анна узнала своего сына, всё приобрело для неё такой живой интерес, что она употребила отчаянные усилия, чтобы пробраться вперёд сквозь тесно окружавшую её толпу. Она сообщила о своём открытии Беатриче, которая с удвоенным любопытством стала следить за странным зрелищем, проходившим перед её глазами.

Дети снесли на середину площади принесённые ими вещи, сложили их в виде пирамиды с помощью монахов. Из шкатулок вынуты были все драгоценности: дорогие камни, золотые и серебряные украшения и собраны в большую вазу. Затем пустые шкатулки были сложены с многими вещами, как, например, масками, костюмами, париками, картинами, книгами и пр., так что мало-помалу пирамида достигла значительной высоты. В это время девушки, одетые в белые платья, раздавали нищим деньги, собранные ими по дороге.

Наконец на площади снова водворился порядок, все вернулись на прежние места, и Савонарола взошёл на кафедру среди громких криков народа. Трудно передать словами, что происходило в эту минуту в душе его матери. Она снова видела перед собой любимого сына, из-за которого пролила столько слёз. Его небольшая худощавая фигура, с выразительным лицом и глубокими проницательными глазами, возвышалась над толпой, которая с такой радостью приветствовала его появление. Но все замолкли, когда он вошёл на кафедру, чтобы не проронить ни одного сказанного им слова.

Когда Джироламо начал свою проповедь среди глубокого молчания, царившего на площади, сердце матери усиленно забилось от охватившего её волнения, она была очарована силой его речи и благозвучием голоса. Он объяснял значение праздника, вновь учреждённого во Флоренции по его инициативе. В продолжение столетий этот день был торжеством безумия и люди приносили щедрые жертвы мирской суете. Тираны издавна обольщали безрассудный народ играми и обильной раздачей хлеба и ослепляли его, чтобы скрыть от него свои личные себялюбивые стремления. Мишурный блеск и безумное веселье всегда считались лучшим средством, чтобы отуманить чувства людей, и во Флоренции искони существовал обычай справлять этим способом всякие праздники. Но город, который до сих пор славился своим невоздержанием и безнравственностью, должен сделаться отныне Божьим градом, образцом для Италии и целого мира. Этот переворот может совершиться только посредством общего покаяния, которое должно произойти не только внутри человека, но и выразиться в его внешности. В детях заключается будущность человечества, и к ним должен обратится тот, кто хочет возродиться духом и одержим стремлением к полному внутреннему преобразованию своего нравственного существа. Ввиду этого несколько дней тому назад всем детям города поручено было неотступно умолять своих родителей, чтобы отдали им всё то, что соответствовало их суетным стремлениям и чем они пользовались во время карнавала. При этом дети должны были даже прямо забирать эти вещи, где они им попадались под руку, также произведения искусства и сочинения прославленных поэтов, вредных по своему направлению. Всё это приказано было удалить из домов и принести сюда, на площадь, потому что здесь будет показан наглядный пример, как ничтожны и легкоразрушимы суетные мирские радости. Пусть это послужит в назидание детям и взрослым, что они обязаны серьёзно стремиться к достижению высших благ, чтобы показать миру, как велик и непобедим народ, который живёт по воле Божьей и отрешился от мишурного земного блеска.

В то время как Савонарола говорил свою проповедь, монахи приводили в порядок пирамиду. Последняя была устроена уступами наподобие костров, на которых некогда сжигали тела римских императоров. Внизу были сложены маски, накладные бороды, маскарадные костюмы и т. п., книги итальянских и латинских поэтов, между прочим Марганте, Луиджи Пульчи, Боккаччо, Петрарки, а также драгоценные печатные пергаменты и рукописи с миниатюрами. Затем следовали различные украшения и принадлежности женского туалета: духи, зеркала, вуали, накладки из волос; сверху всего этого положены были лютни, арфы, шахматные доски, игральные карты и пр. Два верхних уступа были наполнены разного рода картинами, в особенности теми из них, на которых были изображены знаменитые красавицы под классическими именами Лукреции, Клеопатры, Фаустины, отчасти и настоящие портреты, как, например, прекрасной Бончина, Ленакорелла, Бина, Марии де Ленци и др. По дошедшим до наших дней свидетельствам, присутствовавший при этом венецианский купец напрасно предлагал синьории 20 000 дукатов за вещи, сложенные в пирамиде.

Едва Джироламо кончил свою речь, как члены синьории вышли на балкон, и в то же время звуки труб и звон колоколов огласили воздух.

Настоятель Сан-Марко подал знак рукой; один из послушников монастыря подошёл с зажжённым факелом к пирамиде и поджёг её. Музыканты заиграли народный гимн, к которому присоединилось пение детей и народа. Между тем взвившееся пламя мало-помалу охватило пирамиду, которая вскоре превратилась в пепел среди радостных криков толпы.

Савонарола сошёл с кафедры и, бросив торжествующий взгляд на догоревшую пирамиду, медленно направился по дороге к Сан-Марко в сопровождении монастырской братии. За ним потянулись попарно дети и девушки, одетые в белое, затем следовал вооружённый отряд драбантов и множество народа, который с восторгом произносил имя Савонаролы и громко прославлял его подвиг.

Синьора Анна и Беатриче в это время не обменялись между собой ни единым словом. Матери Джироламо казалось, что ей приснился сон; она ежеминутно боялась очнуться от него и снова припомнить слова противников её сына, которые считали его жертвой сатаны. Теперь она менее, чем когда-нибудь, могла верить этому обвинению ввиду оказанных ему почестей и всего, что происходило перед её глазами. Мать и дочь, точно сговорившись между собой, примкнули к процессии, которая шла мимо собора по городским улицам и направилась к монастырю Сан-Марко.

Савонарола остановился у ворот и ждал молча, окружённый монахами, пока мимо него проходила процессия детей и девушек. Затем все присутствующие мужчины трижды обошли площадь перед монастырём: сначала монахи вперемежку с клириками, послушниками и светскими людьми; за ними следовали старики, горожане и священники, увенчанные оливковыми ветками. Всё это вместе составляло величественное и своеобразное зрелище. Дети, проходя мимо знаменитого проповедника, вглядывались с доверчивой улыбкой в его серьёзное лицо и, видимо, обрадовались, когда он им кивнул головой в знак приветствия.

Синьора Анна почти инстинктивно подошла как можно ближе к монастырским воротам, так как не могла наглядеться на своего сына. Беатриче также внимательно следила за тем, что происходило перед её глазами; она не знала, считать ли почести, оказываемые её брату, благоугодным делом или наваждением сатаны. Наконец процессия кончилась, и Савонарола ещё раз бросил взгляд на толпу, чтобы дать ей своё благословение.

Но тут он неожиданно увидел свою мать, которая с любовью смотрела на него и была совершенно погружена в это созерцание. Он увидел также стоявшую около неё девушку и догадался по сходству с матерью, что это его сестра Беатриче.

В нём заговорило мимолётное чувство сыновней привязанности, и он, который в продолжение многих лет не имел других помыслов, кроме служения Богу, забыл на минуту всё окружающее. Знаменитый монах, которому только что воздавались почести как божественному пророку, всецело поддался сладкому воспоминанию о счастливых годах детства. Какая-то неведомая сила неудержимо влекла его к старой женщине, которая с такой нежностью заботилась о нём в первые годы его жизни.

Удивлённая толпа почтительно расступилась, когда прославленный проповедник подошёл к незнакомой старой женщине и поцеловал её в лоб с громким восклицанием: «Моя мать!» Затем он протянул руку стоявшей около девушки и назвал её своей сестрой.

Но так как женщины не имели доступа в монастырь Сан-Марко и Савонарола хотел избежать уличной сцены, то он шепнул матери: «До свидания!» — и вслед за тем скрылся за монастырскими воротами. Монахи последовали его примеру.

Толпа, сдерживаемая присутствием Савонаролы, тотчас же пришла в движение.

— Мать Саванаролы! Его сестра! — слышалось со всех сторон. Вслед за тем обеих женщин окружили совершенно чужие люди, которые относились к ним с величайшим участием и считали для себя честью познакомиться с ними. Многие едва решались высказать им, насколько они счастливы, что видят близких родных дорогого для них человека, к которому они все чувствуют глубокое уважение. До сих пор смирение и бескорыстие Савонаролы лишало его приверженцев всякой возможности чем-либо выразить ему свою преданность. Теперь представился для них удобный случай доказать ему, какое высокое значение имеет его личность для флорентийского народа. Среди толпы было несколько богатых горожан, которые наперебой просили обеих женщин принять их гостеприимство. Мать Савонаролы не решилась ответить отказом на эти лестные предложения. Её торжественно повели по улицам вместе с дочерью, пока они не дошли до одного дома, куда их попросили войти и оказать этим честь хозяину и его семье. Что оставалось обеим женщинам, как не принять приглашение! Хотя они, видимо, колебались, но на это почти не было обращено внимания; их ввели в дом, где они очутились в семье одного богатого должностного лица по имени Паоло Кампини, который принял их как самых близких родственниц.

В следующие дни мать и сестра Савонаролы могли ещё больше убедиться, каким уважением он пользуется во Флоренции. Помимо множества приглашений от знатнейших лиц города, подарков в виде цветов и плодов, а также всевозможных знаков внимания им приходилось постоянно слышать самые восторженные отзывы о знаменитом проповеднике. Таким образом, не только для синьоры Анны, но и для Беатриче не могло быть никакого сомнения в том, что все считают Джироламо Божьим человеком, ниспосланным Провидением, чтобы возвестить людям истинное Евангелие. Почёт, какой оказывал ему целый город, льстил их самолюбию и заставлял гордиться родством с Савонаролой.

ГЛАВА ХII

Суд Божий

Солнце снова вступило в свои права и мало-помалу освободись землю от зимних оков, которые были едва заметны в долинах прекрасной Италии; но тем труднее была борьба в более гористых местностях и особенно на альпийских высотах. Везде с гор, куда только могли заглянуть тёплые солнечные лучи, шумно стекали быстрые потоки, большие и малые ручьи. Но в негостеприимном районе льдов и снега всё ещё царила зима; хотя и здесь приближение более мягкого времени года сказывалось в переполнении рек и ручьёв, которое служило верным признаком, что весенние лучи коснулись высшей снеговой линии.

В одно ясное солнечное утро из деревни, построенной на выступе широкого утёса, вышел человек с седой бородой и резко очерченными, как бы окаменелыми чертами лица. Он медленно шёл по узкой тропинке, которая, поднимаясь всё выше и выше в горы, шла зигзагами вдоль суровых скал и узких луговых полос, едва покрытых первой зеленью. Старик время от времени наклонялся к земле и срезал молодые стебли трав и растений, которые тщательно складывал в полотняный мешок, привязанный к его плечу. Он был так погружен в своё занятие, что, казалось, не замечал красоты окружавшей его природы; глаза его безучастно смотрели на удивительную игру света и теней. Из груди его по временам вырывался сдавленный вздох; он как будто не чувствовал ни яркого весеннего солнца, ни веяния живительного горного воздуха. Следуя по извилинам тропинки, он мало-помалу достиг значительной высоты и незаметно очутился у группы утёсов, за которыми возвышались глетчеры и начиналась область вечных снегов.

Старик сел для отдыха на краю скалы и, положив на колени полотняный мешок, начал разбирать собранные им травы, которые он заботливо связывал в небольшие пучки. Это занятие настолько поглотило его, что сознание действительности совершенно оставило его. Но вскоре он был выведен из задумчивости глухим шумом, который послышался со стороны глетчеров и с каждой минутой становился всё громче и отчётливее. Старик невольно поднял голову; на его бледном безжизненном лице выразилось недоумение при виде неожиданного зрелища, которое представилось его глазам.

Он увидел издали толпу всадников, которые медленно двигались между глетчерами по узкой дороге, покрытой глубоким снегом. Всадники были в полном вооружении; некоторые из них были закутаны в тёплые плащи; за ними следовала пехота и тянулся длинный ряд пушек и повозок. Слышен был смешанный гул голосов и бряцанье оружия, которое производило странное впечатление среди мёртвой, царившей кругом тишины. Хотя одинокий старик не знал, что думать, и почти не доверял собственным глазам, но смотрел с напряжённым вниманием на незнакомых людей, которые казались ему гигантской величины и силы, и ждал, что будет дальше.

Между тем всадники заметно приближались. По их жестам и тону разговора, который они вели на своём языке, можно было догадаться, что они говорят о трудном пройденном ими пути и радуются тому, что видят перед собой зеленеющую равнину. Дорога шла мимо той скалы, на которой сидел старик; но он был настолько погружен в своё немое полусознательное созерцание, что всадники очутились почти около него, прежде чем ему пришло в голову, что его могут заметить.

Поэтому в первую минуту он совсем обомлел от испуга, когда один из всадников заговорил с ним. Значит, это было не видение, созданное его фантазией, это были люди из плоти и крови, хотя странные на вид, и он едва понимал их язык. В эту минуту он снова испытал то же ощущение, как при их первом внезапном появлении: ему казалось, что непроницаемый мрак, окутавший его мозг, внезапно исчез и рассеялся по воздуху. Опять эти незнакомые лица предстали перед ним, как вестники другого мира, в котором он жил когда-то и который давно изгладился из его памяти. Он сообразил, что рыцарь, говоривший с ним, вероятно, предводитель войска, и настолько собрался с мыслями, что понял заданный ему вопрос и сообщил точные сведения относительно деревни, лежащей в долине, и расстояние от неё до ближайшего города.

Затем рыцарь спросил: кто он такой и что у него в мешке?

Старик молча подал свой полотняный мешок чужестранцу, который с любопытством пересмотрел собранные травы и передал их своим спутникам. Эти в свою очередь начали разглядывать растения, нюхали их и с таинственным видом сообщали друг другу свои догадки.

Наконец предводитель снова обратился к старику на ломаном итальянском языке, видимо затрудняясь в выражениях:

— Вероятно, вы занимаетесь колдовством и приготовляете волшебные напитки?

Старик улыбнулся и отрицательно покачал головой, так что не могло быть ни малейшего сомнения относительно ошибочности этого предположения.

— Значит, вы лекарь, — продолжал рыцарь, — и собрали эти травы, чтобы приготовить из них различные снадобья. Такой человек, как вы, может пригодиться нам, потому что переход через эти страшные горы вредно отозвался на здоровье наших людей. Но я уверен, что будет ещё хуже, когда мы спустимся с высоты и вступим на эту землю, покинутую Богом, потому что ядовитые болотные испарения могут наделать нам немало беды! Вы первый человек, которого мы встретили на этой стороне могучих гор, нагромождённых самой природой, чтобы служить естественной границей между севером и югом; и я считаю это хорошим предзнаменованием. Само небо посылает нам помощь в вашем лице. Если вы согласны и ничто не удерживает вас, то вы можете следовать за нами. Само собой разумеется, что вы получите приличное вознаграждение, потому что мы ни над кем не позволим себе насилия, пока не будет для этого прямого повода. Но прежде всего сведите нас в ту деревню, которая виднеется между утёсами, тем более что эта случайная остановка, вероятно, показалась слишком продолжительной нашим людям. Там, внизу, мы поговорим подробнее обо всём...

Старик слушал рыцаря с напряжённым вниманием; взгляд его тусклых глаз заметно оживился, и лицо принимало всё более и более осмысленное выражение. Наконец он поднялся на ноги и спросил незнакомого рыцаря:

— Объясните мне, кто вы и откуда явились сюда так неожиданно?

— Наша страна лежит по ту сторону Альп, — отвечал рыцарь, — мы перешли горы, чтобы покарать злополучную Италию и отомстить за все те преступления, которые издавна совершаются здесь!

Слова эти магически подействовали на старика; он выпрямился, глаза его сверкнули злобной радостью, и рыцарь с удивлением заметил, что он далеко не так стар и дряхл, как ему показалось сначала.

— Вы пришли сюда, чтобы покарать преступления, какие совершались в этой стране! — воскликнул старый лекарь взволнованным голосом. — Я охотно последую за вами и буду служить вам по мере моих сил и знаний, которыми я некогда славился больше всех врачей. Возьмите меня с собой, вы не будете жалеть об этом... Господь при самом вступлении вашем в эту землю послал вам во мне человека, который лучше, чем кто-нибудь, может рассказать вам о тех злодеяниях, какие безнаказанно совершаются в Италии.

Затем он бодрой и уверенной походкой пошёл рядом со всадниками, как будто встреча с ними возвратила ему молодость. Предводитель войска и его спутники с недоумением смотрели на загадочного проводника, который так странно приветствовал их у порога страны, на которую они должны были поднять меч во имя короля Франции.

Предводитель по имени Торси тотчас по вступлении в деревню послал одного из своих людей к местному подеста (градоначальнику) с извещением о прибытии войска, вызванного французским королём из Швейцарии. В том же письме он заявлял свои требования относительно постоя для солдат приведённого им отряда ввиду соглашения, состоявшегося между французским королём и миланским герцогом. Само собою разумеется, что всё население деревни выбежало на улицу, чтобы увидеть швейцарских солдат, которые должны были присоединиться к войску французского короля и вместе с ним совершить поход в Рим и Неаполь. Жители деревни сначала опасались грабежа, но, ободрённые присутствием Торси и других французских рыцарей, радушно приняли швейцарцев и оказали им гостеприимство. Хотя подобные неожиданности случались довольно часто в те времена и всякое появление войска было крайне обременительно для сельских жителей, но они должны были покориться тяжёлой необходимости. Между тем весть о прибытии многочисленного швейцарского отряда с быстротою молнии распространилась по окрестностям; народ выходил толпами на большую дорогу, чтобы взглянуть на чужеземцев.

Жители пограничной деревни, в которой жил старый лекарь, неохотно простились с ним, потому что он был для них весьма полезным человеком. Местный приходский священник и все знавшие старика считали его немного помешанным, но постоянно обращались к нему за помощью с тех пор, как убедились, что он окончательно приходит в себя у постели больного, когда требуется его совет. Никто не знал, кто он и откуда, так как старик никогда не говорил о своей прошлой жизни.

Так же скрытно держался он и относительно своих новых покровителей, тем более что вследствие своего умственного расстройства давно привык считать себя не тем лицом, каким был в действительности.

Много лет прошло с тех пор, как страшный удар судьбы, нарушив его мирное существование в гетто, отнял у него обоих детей, и он помешался от отчаяния. В его болезненном воображении часто воскресал тот роковой час, когда он стоял у постели больного папы Иннокентия и переливал в его старческое, изнурённое тело кровь своих собственных сыновей. Их неожиданная смерть поразила его и омрачила ум; он убежал ночью из города в полной уверенности, что над ним тяготеет проклятие и что ему суждено вечно жить и нигде не найти себе покоя.

Так странствовал он с места на место в своей запылённой изодранной одежде, с взъерошенными волосами, наводя ужас на прохожих своим диким видом, тем более что лихорадочный блеск его глаз служил явным доказательством полного умопомешательства. Когда он изнемогал и чувствовал голод, то сострадательные люди кормили его и предоставляли безопасный ночлег. Но какая-то неведомая сила снова гнала его вперёд. Он часто жаловался, что не может умереть и должен вечно странствовать с одного конца земли на другой. Если случалось, что через продолжительное время снова возвращался на прежнее место, то люди избегали его в убеждении, что он принесёт им несчастье, и нередко запирали перед ним дверь.

Таким образом несчастный безумец прошёл вдоль и поперёк всю Италию. Наконец однажды вечером он добрел, усталый и голодный, до пограничной деревни, лежащей среди горных утёсов, в надежде найти себе ночлег. Долгое время он напрасно ходил от двери к двери и просил впустить его, пока наконец ему позволили войти в один дом. Здесь он встретил радушный приём со стороны хозяев, которые не решились отказать в приюте одинокому страннику ввиду грозившего им несчастья. Это была молодая супружеская чета, которая с часу на час ожидала смерти своего единственного больного ребёнка, лежавшего в колыбели. Мать со слезами на глазах предложила свой ужин незнакомцу, который, не поднимая глаз, молча принялся за еду. Но вскоре лицо его оживилось; он поднял голову и начал прислушиваться. До него ясно долетали жалобные тихие стоны; от них мало-помалу рассеялся мрак в его голове и сознание действительности вернулось к нему; он вспомнил о призвании, которое некогда составляло высшую задачу его жизни. Молодые родители в первую минуту обомлели от испуга, когда незнакомец неожиданно поднялся с места и, подойдя к колыбели ребёнка, ощупал ему руки и лоб. Но в тоне голоса, каким он отдавал им разные приказания, была такая спокойная уверенность, что они не решились противоречить ему и принесли требуемые снадобья. Странный человек тотчас же приготовил из них питьё и влил в рот ребёнку. До этого старухи, исполнявшие в деревне роль знахарок, испробовали на маленьком существе все свои медицинские средства, но без малейшего успеха, так что у родителей исчезла последняя тень надежды. Теперь они с радостью увидели, что лекарство незнакомца магически подействовало на их умирающего ребёнка. Он видимо ожил, стоны мало-помалу затихли, дыхание становилось всё ровнее. Луч надежды снова проснулся в сердце измученных родителей; они начали умолять своего гостя остаться у них до полного выздоровления их сына.

Исаак Иэм остался, так как у него была прямая цель, которая удерживала его на месте. Желание исцелить больного ребёнка благотворно подействовало на его возбуждённую фантазию и отвлекло мысли от прошлого.

На следующее утро между жителями деревни разнеслась молва о таинственном пришельце, который больше понимал во врачебном искусстве, нежели все те, у кого им приходилось лечиться до сих пор. Ещё прежде, нежели окончательно выздоровел ребёнок, Иэма призвали к другим больным, и он настолько помог им, что скоро из окрестностей к нему стали обращаться за советом. Хотя не раз им овладевало беспокойство и побуждало снова пуститься в путь, но обязанности врача вследствие издавна усвоенной привычки удерживали на месте. Мало-помалу его тревожное состояние духа уступило место тихой меланхолии, и он всецело предался заботам о своих больных. Трудность добыть какие-либо лекарства в бедной деревне, расположенной среди гор, вынудила его отыскивать различные знакомые ему травы и коренья и самому изготовлять из них отвары и порошки. Но это была его единственная связь с действительным миром; ко всему остальному он не выказывал ни малейшего участия. Одиночество не тяготило его; он провёл несколько лет в уединённой горной деревне, довольствуясь простой комнатой и скудной пищей; и, вероятно, прожил бы так до конца жизни, если бы неожиданное появление вспомогательного французского войска не вывело его из умственного оцепенения, дав другое направление его мыслям.

Но по мере того как умственные способности еврейского врача приходили в нормальное состояние, увеличивался и его интерес ко всему окружающему. Он не мог прийти в себя от изумления при рассказе о последних великих событиях, о которых до сих пор не имел ни малейшего понятия. Несколько раз он простирал руки к небу, и его дрожащие губы шептали слова восхваления Иегове, когда ему сообщили о тяжёлых бедствиях, постигших Италию.

Сколько важных перемен произошло с тех пор, как для него порвалась всякая связь с действительным миром! Папа Иннокентий VIII умер, и Александр VI занял его место. Французский король стал во главе своих храбрых рыцарей и наёмного войска и перешёл Альпы, между тем как флот с артиллерией, этим грозным оружием французов, направился из Марселя в Геную. Король нигде не встретил сопротивления на своём пути и теперь находился на небольшом расстоянии от Рима. Он не только вошёл в соглашение с Англией, немецким императором и испанским королём, но отправил послов к разным итальянским государствам, чтобы узнать, как они отнесутся к его притязаниям на неаполитанский престол. За исключением Венеции, все правительства Северной Италии встали на сторону французского короля или дали уклончивые ответы. Таким образом, Неаполь не мог рассчитывать ни на каких союзников, кроме Венеции.

Между тем Пьетро Медичи, оскорблённый холодным приёмом, оказанным ему в Болонье Ипполитом Бентиволио, отправился в «город лагун» и вызвал сюда свою семью. Тогда французский король из боязни, чтобы Венеция не сделалась притоном враждебных ему элементов, отправил для переговоров с республикой своего уполномоченного Филиппа Комнена. Но эти переговоры не привели ни к каким существенным результатам, потому что едва Комнен вернулся в главный французский лагерь близ Генуи, как неаполитанский король вступил в сношения с Советом Десяти через своего сына Федериго, чтобы заручиться содействием Венеции.

Пьетро Медичи был почти ребёнком, когда его отец Лоренцо посетил Неаполь; но Кларе были хорошо известны все обстоятельства, связанные с этим событием, так что при встрече с принцем Федериго она невольно вспомнила историю его несчастной любви.

Катарина Карнаро по-прежнему жила в Азоло и носила титул королевы Иерусалима, Кипра и Армении, хотя тот же титул принадлежал и Шарлотте Лузиньянской. Красота супруги бывшего кипрского короля и её романтическая судьба были известны по всей Италии. Когда она впервые въезжала в свою новую резиденцию Азоло, её приветствовала особая депутация. Группа детей вышла к ней навстречу с оливковыми ветками; почётные граждане города пронесли её под золотым штофным балдахином по главным улицам, разукрашенным коврами и гирляндами. Большая толпа народа сопровождала её в церковь и затем в замок. Здесь у Катарины был многочисленный придворный штат, среди которого, по обычаю того времени, было несколько поэтов и учёных. Через год после своего водворения в Азоло она приказала построить себе летнее загородное палаццо среди роскошного тенистого парка.

Вообще, в последнее время в «городе лагун» чаще, чем когда либо, говорили о бывшей кипрской королеве. Главным поводом к этому послужило прибытие учёного историка и поэта Бембо, знатного венецианца, который часто бывал при дворе Катарины в Азоло и только что вернулся оттуда, чтобы принять участие в предстоящих дипломатических переговорах.

Прекрасная кипрская королева обыкновенно проводила зиму в Венеции, где она появлялась при больших церковных торжествах во всём блеске своего сана.

В эту зиму она также жила в родном городе и, против обыкновения, принимала деятельное участие в празднествах карнавала. Брат её Джоржио, умерший несколько лет тому назад, имел единственную дочь, которая теперь почти неотлучно находилась при своей молодой тётке; и хотя принца Федериго часто встречали в обществе обеих дам, но никто не знал в точности, которая из них привлекала его внимание.

В то же время неаполитанский принц познакомился с матерью и женой Пьетро Медичи и не раз проводил у них вечера. Дни были обыкновенно заняты у него совещаниями и отправкой депеш, так что только вечером он мог пользоваться отдыхом и употребить время на личные дела. Супруга Пьетро, Альфонсина, была в дружеских отношениях с Шарлоттой де Лузиньян, которая посвятила её в тайну романтической любви неаполитанского принца к прекрасной Катарине Карнаро; и это обстоятельство в значительной степени способствовало сближению влюблённого Федериго с фамилией Медичи.

В последнее время Клара была глубоко возмущена поведением Лодовико Моро, который благодаря своему союзу с французским королём окончательно утвердился на миланском престоле, но в то же время поставил в ложное положение остальных правителей Италии, и в особенности Пьетро Медичи. Но так как самые умные женщины даже в серьёзных делах не могут отрешиться от личных побуждений, то Клара в данном случае была плохой руководительницей сына. Его нерешительность и бестактное поведение могут быть всецело объяснены её влиянием. Несмотря на печальные результаты такого способа действий, она теперь была готова перейти на сторону неаполитанского короля, тем более что общественное мнение в Венеции было в его пользу. Вместе с тем она видела в этом единственную возможность отомстить миланскому герцогу и его союзнику, французскому королю, которых она считала главными виновниками изгнания Пьетро из Флоренции. Таким образом, для неё было своего рода нравственным удовлетворением выказать свою симпатию принцу Федериго.

Ей не стоило особенного труда вызвать принца на откровенность в интимном разговоре и заставить его сознаться в любви к Катарине Карнаро. Она вскоре убедилась из его слов, что приобретение острова Кипра не имеет для него особенного значения и что его помыслы исключительно направлены на обладание прекрасной женщиной. Клара, несмотря на своё честолюбие и гордость, всегда была верной и любящей женой; поэтому она приняла искреннее участие в горе принца и посоветовала ему во что бы то ни стало добиться руки бывшей кипрской королевы, если её чувства не изменились к нему. В душе принца Федериго происходила тяжёлая борьба. Его отечество было в опасности; сам он был послан в Венецию с дипломатическим поручением, между тем сердце неудержимо побуждало его отважиться на опасное предприятие. Природа тем сильнее заявляла свои права, что молодой принц вообще не чувствовал склонности к государственным делам и более чем когда-либо был поглощён своей неизменной любовью, выдержавшей несколько лет разлуки.

В то время как во Флоренции суровый доминиканский монах воспользовался временем карнавала, чтобы наглядно убедить народ в правоте своего учения, в роскошной Венеции всё шло по-старому. На праздник карнавала собралось множество лиц, которые по своему положению и образу жизни были действительными представителями эпохи и того зла, против которого боролся Савонарола. Катарина Карнаро, богато разукрашенная жертва торгово-политического расчёта, томилась с пятнадцати лет в позолоченных оковах; принц Федериго был сын узурпатора и должен был убедиться на своём горьком опыте, что для последнего ничего не существовало, кроме его честолюбивых стремлений. Оба были одинаково достойны сожаления и страдали из-за других, между тем как члены дома Медичи искупали свои собственные грехи. Всевозможные страсти скрывались под личиной равнодушия и светской любезности, и даже среди невинных, по-видимому, разговоров строились различные планы и интриги.

На блестящем маскараде, устроенном дожем Венеции, появился греческий певец с лютней в руках. Ни один из присутствующих не догадался, кто он, даже и тогда, когда он вступил в оживлённый разговор с женской маской в красивом костюме кипрской крестьянки, в которой все узнали Катарину Карнаро по роскошным белокурым волосам.

Вскоре после карнавала Пьетро Медичи сделал попытку снова утвердиться во Флоренции. Республика Венеция купила часть его картинной галереи, так что у него не было недостатка в деньгах; Орсини собрали для него значительное войско; флорентийская синьория обещала своё содействие. Но враги дома Медичи заперли городские ворота и выставили пушки; члены синьории вынуждены были удалиться, и был создан совет из противников Пьетро Медичи, который должен был отступить от городских ворот и вернуться в Сиену.

Приверженцы Савонаролы носили прозвище «пианьони»; сторонники Медичи назывались «паллески» соответственно гербу дома Медичи, на котором были изображены пять пуль (palle). Третья партия, «арабиаты», действовала всего энергичнее; она не поддерживала ни Медичи, ни Савонаролу и стремилась к восстановлению независимой республики. Партия пианьони стояла теперь во главе правления, но Савонарола знал, что враги его неуязвимы, пока не будет отстранён папа Александр VI. Ввиду этого он обратился с энергичными воззваниями к наиболее могущественным христианским государям: немецкому императору, королям Англии, Испании и Франции — и, ссылаясь на дурную репутацию и развратный образ жизни Борджиа, доказывал необходимость церковной реформы. Вместе с тем он настойчиво требовал, чтобы был созван собор, который бы предал суду папу Александра и отрешил его от должности.

Одно из этих посланий, обращённое к французскому королю Карлу VIII, попало в руки миланского герцога Лодовико Моро, который передал его папе.

Созыв собора был всего опаснее для папской власти, поэтому для предупреждения этого в Риме решено было принять немедленно строгие меры против настоятеля Сан-Марко.

Впрочем, и в самой Флоренции у Савонаролы было не мало врагов. Его ненавидела большая часть молодёжи, которая во время его сурового правления должна была отказаться от всяких удовольствий. Равным образом против него были и юные члены совета, обязанные ему своим возвышением, на преданность которых он всего больше рассчитывал. В первое время они молча переносили перемену всех общественных условий и, по-видимому, мирились с добровольным отречением от весёлой жизни, которая до этого господствовала во Флоренции. Но теперь, когда они сделались влиятельными и могущественными людьми и не нуждались больше в поддержке Савонаролы, они открыто перешли на сторону его противников арабиатов, что мало помалу изменило положение дел во Флоренции.

До этого в совет могли вступать только люди, достигшие тридцатилетнего возраста, но, согласно желанию настоятеля Сан-Марко, этот срок был уменьшен до двадцати четырёх лет. Савонарола, проводя эту меру, рассчитывал на молодых людей, слушавших с ранней юности его проповеди, и подрастающих детей, которых он особенно умел расположить к себе. Но при этом он совершенно упустил из виду, что его суровое, аскетическое направление не могло нравиться молодёжи и что невинные, дозволенные им удовольствия казались скучными и однообразными юношам, вышедшим из детского возраста, и давали слишком мало простора их ненасытной жажде сильных ощущений.

ГЛАВА ХIII

Общее внимание обращено на приближение неприятеля

Мать Джироламо Савонаролы в первое время своего пребывания во Флоренции предалась всецело чувству счастья, которое овладело ею с того момента, как она была свидетельницей почёта, оказанного её сыну.

Она была убеждена, что Джироламо предпринял хорошее и богоугодное дело; и так как всё доказывало ей, что народ не только уважает, но и любит его, то мысль, что она мать подобного человека, наполняла её сердце радостной гордостью.

Но богобоязненная женщина по своему смирению не подозревала, как велико было значение Савонаролы даже по отношению важных мировых событий. После изгнания Пьетро Медичи образовались три вышеупомянутые партии под предводительством знатнейших родов; и так как во время приезда во Флоренцию матери и сестры Савонаролы пианьони одержали верх над своими противниками, то смелый монах в данный момент был на высоте своего могущества. Он ввёл новое государственное устройство, по которому Флоренция должна была сделаться «градом Божиим» в том смысле, как он представлял себе его. При этом никто не должен был признавать другой власти, кроме Иисуса Христа, так как реформатор хотел образовать род духовной республики, с президентом, который был бы наместником Христа на земле. Планы честолюбивого монаха не ограничивались одной Флоренцией; он хотел преобразовать Италию и мало-помалу весь мир как в государственном, так и в церковном отношении. Он не хотел изменять обету своего ордена, а только указывать путь, по которому должна была следовать вновь учреждённая им республика. Ввиду этого он не раз в проповедях говорил своим слушателям: «Не утруждайте меня напрасно и не обращайтесь со всякой безделицей; но я всегда готов разрешить ваши сомнения или дать совет в важных делах!» Тем не менее, несмотря на избранную им скромную роль, он был безусловно душой и главой вновь учреждаемого им «Божьего града»; с его кафедры исходила инициатива и решение всех значительных реформ. Он настойчиво требовал коренного обновления христианской жизни; под его руководством пышная и расточительная Флоренция вскоре приняла совершенно иной вид. Театры опустели; пришлось закрыть многие гостиницы; всё более и более увеличивалось число знатных дам, которые отказывались от дорогих нарядов и жертвовали свои украшения на алтарь отечества. Многие купцы вносили большие суммы денег, чтобы возвратить хотя бы часть незаконно приобретённых богатств; одним словом, везде видно было общее преобразование и пробуждение к новой жизни.

По настоянию Савонаролы приняты были строгие меры к соблюдению нравственности; все игорные дома были закрыты в городе и назначены строгие наказания за расточительность и безумную роскошь, какая господствовала в те времена во всех слоях общества. Он хотел сделать Библию краеугольным камнем общественной жизни и по-прежнему беспощадно клеймил всякие злоупотребления в церкви, в особенности торговлю высшими должностями при папском дворе.

Солнце счастья снова взошло для него во всём блеске; в Вербное воскресенье по его инициативе устроена была торжественная процессия вокруг города. Он хотел этим доставить невинное удовольствие юношеству и простому народу, в судьбе которого всегда принимал самое искреннее участие.

Подобно тому как и во время карнавала, дети были главными участниками торжества, которому благоприятствовало ясное, безоблачное небо прекрасной Флоренции, залитое солнечным сиянием. Более восьмисот детей, одетых в праздничные наряды и разукрашенных венками, медленно двигались по городским улицам среди торжественного церковного пения. Безмятежная радость сияла на их лицах, так что трудно было вообразить себе более привлекательное зрелище, нежели то, какое представляли собой эти юные существа, исполненные надежд и убранные пёстрыми весенними цветами. Некоторые из детей несли в руках чаши для сбора пожертвований в виде денег, золотых и драгоценных вещей, которые должны были быть употреблены на устройство праздника для бедных жителей города. Как во время карнавала, так и теперь драбанты открывали и замыкали шествие. Впереди шёл магистрат и настоятель Сан-Марко в сопровождении монахов; за ними следовали дети и значительная часть городского населения. Некоторые из представителей партии паллески сделали попытку помешать процессии, но возбудили этим такое общее негодование, что должны были удалиться со стыдом. На площади перед монастырём Сан-Марко, где остановилась процессия, Савонарола с воодушевлением говорил о земной жизни Спасителя; и его проповедь была встречена громкими выражениями сочувствия со стороны детей и всех присутствующих.

В эту пору высшей и неоспоримой славы Савонаролы Анна жила во Флоренции и могла следить за деятельностью своего сына. Ей редко удавалось видеть его, потому что множество лежавших на нём общественных и государственных дел не оставляли ему ни минуты досуга. Но для Анны это было блаженное время; она снова была вблизи своего сына, с которым была столько лет в разлуке, и благословляла небо, что ей пришлось быть свидетельницей его торжества.

Между тем французский король мало-помалу стянул свои войска, чтобы при первой возможности приблизиться к цели предпринятого им похода. Таким образом, ему пришлось ещё раз побывать во Флоренции, прежде чем направиться к Риму, а оттуда в Неаполь. По всем данным он мог смело рассчитывать, что окончит поход без пролития крови. Везде перед ним открывались городские ворота; правители чествовали его блестящими празднествами. Карл VIII был безусловно предприимчивый, энергичный человек, но не одна военная слава занимала его помыслы, он настолько же ценил гастрономические наслаждения и общество прекрасных дам. Это обстоятельство было хорошо известно Лодовико Моро; поэтому когда он отправился в Асти, чтобы приветствовать короля, то решил устроить здесь ряд блестящих празднеств во вкусе своего гостя. Герцогиня Мария отказалась от участия в них под предлогом нездоровья; но это не помешало герцогу выполнить свой план и пригласить первых красавиц Милана, которые должны были украсить своим присутствием пиры, устроенные им в Асти. Французский король Карл и рыцари его свиты вполне оправдали свою репутацию любезных кавалеров, так как общество миланских красавиц заставило их забыть на несколько дней все тяготы трудного перехода через Альпы и предстоящей войны. Прелестная весенняя погода, изысканный вкус в устройстве празднеств и необыкновенная красота женщин были для них как бы предвкушением той жизни, какая ожидала их в благословенной Италии. Но в то же время они уже отчасти чувствовали на себе влияние расслабляющей неги, которую испытывают все чужестранцы под очарованием здешнего солнечного неба и жизни, исполненной наслаждения.

Наконец, король выступил из Асти и без всяких препятствий дошёл до Пизы, где его встретило флорентийское посольство, во главе которого был Савонарола. Последний настолько проникся своим пророческим призванием, что предстал перед французским королём с полным убеждением, что его речь окажет на него то же неотразимое действие, к которому он привык среди своих соотечественников.

— Войди в град сей, — сказал он королю, — и мы с весельем и торжеством встретим тебя, потому что пославший тебя Тот, который восторжествовал на кресте. Внемли словам моим, высший из христианских королей, и запечатлей их в твоём сердце. Слуга Господень, вдохновлённый свыше, возвещает тебе, чтобы ты, которого Господь Бог послал в эту землю, был милостив во всех местах, куда ты направишь стопы свои. Но паче всего будь милостив к Флоренции! Хотя в ней много людей, творящих беззакония, но есть и много праведников, и ради них ты должен пощадить город, чтобы они молились о тебе и оказали помощь твоим подданным. Раб Божий, который говорит тебе от имени Всевышнего, молит тебя защитить всей силой твоей десницы вдовых, сирых и несчастных и оградить целомудрие невест Христовых, живущих в монастырях, чтобы не умножить грехов на земле и не ослабить силу, дарованную тебе Богом. Вспомни также, великий король, что Господь завещал нам прощать обидевшим нас! Если ты полагаешь, что флорентийцы или какой-либо другой народ оскорбили тебя, то прости им, потому что они согрешили по неведению, не зная, что ты послан свыше. Вспомни о Спасителе, который простил убийцам, распявшим его на кресте! Если ты исполнишь всё это, то Господь, Владыко живота твоего, преумножит твою славу, дарует тебе победу и со временем примет в своё вечное небесное царствие.

Слава, которой пользовался Савонарола, была только отчасти известна королю. Он не получил письма, которое писал ему настоятель Сан-Марко, и поэтому, не придавая особенного значения его речи, обещал в общих чертах сделать всё от него зависящее, чтобы флорентийцы остались довольны его распоряжениями. При этом король невольно вспомнил о другом своём обещании, данном герцогу Миланскому в Асти, которое относилось к Пьетро Медичи и было крайне тягостно для него; но он считал неудобным отступить от своих слов.

Тайные намерения короля не могли быть известны посольству, которое вернулось во Флоренцию с самыми радужными надеждами, что ещё больше усилило уважение народа к Савонароле.

В Риме следили с напряжённым вниманием за действиями французского короля, особенно в данный момент, когда должны были определиться его отношения к флорентийцам. Поэтому известие о благополучном исходе посольства смелого доминиканского монаха произвело большое впечатление при папском дворе. Папа сильно разгневался на своих приближённых, что они ввели его в заблуждение относительно важного значения настоятеля Сан-Марко и через это помешали ему своевременно принять меры, чтобы задобрить красноречивого проповедника и заставить его служить интересам церкви. Александр VI в данном случае руководствовался собственным опытом, так как привык достигать цели путём подкупа. Он был глубоко убеждён, что можно купить и такую великую умственную силу, какую представлял собой Савонарола, и что весь вопрос заключается в том, чтобы предложить ему соответствующую цену. Поэтому папа немедленно послал надёжного человека во Флоренцию с поручением предложить Савонароле должность флорентийского архиепископа и кардинальскую шапку с условием, что он будет с таким же рвением проповедовать в пользу главы церкви, как это делал прежде против него.

Савонарола не только с негодованием отверг это предложение, но даже воспользовался им как новым оружием против папы. В следующее воскресенье он, по своему обыкновению, отправился в собор и здесь перед многочисленной публикой подробно изложил дело в своей проповеди, окончив её следующими словами: «Я не признаю другого папы, кроме Иисуса Христа, и не желаю иной красной шапки, кроме той, которая будет обагрена моей собственной кровью».

Естественно, что это событие возбудило оживлённые толки во всех кружках флорентийского общества и способствовало ещё более резкому обособлению партий за и против Савонаролы. Уважение, какое чувствовали к нему монахи монастыря Сан-Марко, доходило почти до обожествления, потому что они лучше других знали, как велико было его самоотречение и насколько он был чист и безупречен в своей частной жизни. Из пожилых монахов его наиболее горячими приверженцами были Доменико Буонвичини и Сильвестро Маруффи; из молодых особенно выделялся в этом отношении Донато Руффиоли, который чувствовал к нему нечто вроде мечтательного благоговения.

Монахи других флорентийских монастырей большей частью враждебно относились к нему, особенно францисканцы, которые остались его непримиримыми врагами и даже не раз пытались вести с ним открытую борьбу. Так, например, монах этого ордена по имени Цаккали в присутствии многочисленных слушателей начал с ним диспут по поводу различных религиозных вопросов, но потерпел полное поражение. Равным образом одна монахиня из монастыря святой Аннунциаты поддалась искушению и также послала вызов Джироламо Савонароле, предлагая ему вступить с нею в диспут. Но знаменитый доминиканский монах с иронией отказался от её вызова и написал письмо, в котором советовал ей не забывать, что она женщина, и не предаваться учёности, потому что, сидя за прялкой, она может лучше исполнить свою обязанность. Подобные случаи, о которых он постоянно сам сообщал в проповедях своим слушателям, ещё больше увеличивали ту любовь, какую народ чувствовал к нему.

Патер Евсевий советовал матери и сестре Савонаролы, чтобы по своём прибытии во Флоренцию они остановились в женском монастыре святой Аннунциаты. Хотя гостеприимство, предложенное им приверженцами знаменитого проповедника, избавило их от необходимости жить в монастыре, но они тем не менее сочли своим долгом посетить благочестивых сестёр. Это случилось именно в то время, когда Савонарола только что заявил публично о своём отказе от кардинальского достоинства, что казалось обитательницам монастыря неслыханным преступлением и новым доказательством связи доминиканского монаха с нечистой силой.

Монахини монастыря святой Аннунциаты приняли с огорчённым видом мать и сестру Савонаролы и говорили о нём таким тоном, который ясно показывал их глубокое негодование. Беатриче никогда не могла вполне отрешиться от неудовольствия против брата. Но с того момента, когда она узнала, что Джироламо мог сделаться кардиналом, если бы дал обещание служить папе, и что он добровольно отказался от лестного предложения, которое могло принести величайший почёт и неисчислимые выгоды всей семье, то её затаённое неудовольствие перешло в громкие жалобы на брата. Анна напрасно старалась успокоить дочь и защитить Джироламо. Тем не менее она смело держала себя с монахинями и горячо защищала сына от всех обвинений.

То же повторилось и при следующих посещениях. Но однажды, когда учёная монахиня, которой Савонарола посоветовал заняться прялкой, начала резким, монотонным голосом изрекать проклятия против настоятеля Сан-Марко, а Беатриче вторила ей и строго осуждала брата, огорчённая мать залилась горькими слезами. При этом в приёмной монастыря произошла сцена, мало соответствовавшая характеру святой обители, которая считалась убежищем мира и долготерпения.

Отказ Савонаролы от блестящих предложений, сделанных ему из Рима, как и следовало ожидать, привёл в ярость папу. Но Александр VI был слишком ловкий дипломат, чтобы дать волю своему чувству, поэтому он решил принять возможные меры предосторожности, прежде чем приступить к делу.

Теперь не могло быть никакого сомнения в том, что Савонаролу нельзя подкупить какими бы то ни было выгодами и что весь вопрос заключается в том, чтобы лишить его возможности вредить папе. Для достижения этой цели необходимо было заманить его в западню, так как немыслимо было предпринять что-либо против него во Флоренции, где у него было столько приверженцев. Было также известно, со слов кардинала Медичи, брата Пьетро, что герцог Миланский и вся фамилия Медичи будут крайне довольны удалением упрямого монаха. Ввиду всего этого папа снова послал одного из своих приближённых к настоятелю монастыря Сан-Марко и в самых лестных выражениях приглашал его приехать в Рим. Посланный объяснил Савонароле, что святой отец желает получить от него лично некоторые указания относительно его пророческого дара, тем более что сделанные им предсказания оправдались таким блистательным образом вступлением французов в Италию.

Савонарола отказался и от этого предложения, хотя под благовидным предлогом, чтобы не возбудить вторично гнев папы. Он сослался на своё слабое здоровье и добавил, что ввиду беспокойного военного времени не считает себя безопасным от своих врагов вне Флоренции.

С наступлением весны прекрасная кипрская королева снова вернулась в Азоло, где часто принимала гостей при своём маленьком дворе. Хотя и здесь её окружали шпионы и ей была предоставлена известная свобода только до тех пор, пока она оставалась в бездействии и не заявляла никаких притязаний; но по крайней мере никто не мешал ей предаваться любимым занятиям, наслаждаться обществом художников и учёных и принимать друзей. Вскоре после карнавала её посетили дамы из семьи Медичи в сопровождении неаполитанского принца Федериго. Визит принца не мог возбудить подозрения, потому что брат королевы, Джоржио Карнаро, которому она рассказала историю своей любви, умер вскоре после их приезда в Венецию и её тайна была погребена вместе с ним в могиле. Равным образом никто не придал особенного значения тому обстоятельству, что Клара и Альфонсина вернулись одни, без принца.

В Венеции распространился слух, что принц Федериго болен и поэтому не выходит из дому, между тем как в это время он жил в окрестностях Азоло, чтобы сделать необходимые приготовления к тайному бегству Катарины Карнаро. План бегства был составлен Кларой Медичи, которая была тем более довольна им, что никто не мог заподозрить ни её влияния, ни участия неаполитанского принца.

Появление принца Федериго внезапно пробудило кипрскую королеву из мирного, полуапатичного состояния духа, в котором она прожила несколько лет. Когда глаза её встретили взгляд любимого человека и она почувствовала пожатие его руки, в ней снова проснулась прежняя страсть и неразлучная жизнь с ним стала её заветной мечтой. Она слушала с замиранием сердца, когда он красноречиво доказывал ей, что если она согласится выполнить задуманный план бегства, то ничто не может помешать их браку. В это время Клара вместе с невесткой рассматривала различные сокровища искусств, собранные в красивом палаццо кипрской королевы. Таким образом, влюблённые долго оставались одни; не раз разговор их прерывался горячими поцелуями и объятиями. Принц Федериго сообщил, между прочим, что Шарлотте де Лузиньян известны их отношения и что она со своей стороны готова оказать им возможное содействие. Поэтому Катарина должна была отправиться в Рим, к своей невестке, которая примет её с распростёртыми объятиями. Путь был свободен, и не было никакого повода опасаться погони.

Катарина изъявила своё согласие, и принц немедленно занялся приготовлениями к её бегству.

В назначенный день кипрская королева собралась в путь в сопровождении небольшой свиты, состоящей из нескольких женщин и вооружённых слуг.

Тотчас после её отъезда принц вернулся в Венецию в надежде, что ему удастся ввести в обман синьорию. Но едва прошло несколько часов, как в палаццо дожей явился гонец из Азоло с вестью о внезапном отъезде кипрской королевы. Известно было также, что Катарина отправилась в Рим, чтобы искать убежища у своей политической соперницы, что давало повод опасаться, что королева Шарлотта воспользуется этим обстоятельством, чтобы устроить новые козни против Венецианской республики, к которой она чувствовала непримиримую ненависть.

Поэтому тотчас же сделаны были необходимые распоряжения, чтобы вернуть Катарину Карнаро с дороги и даже, в случае крайности, вытребовать её в Азоло через папское правительство.

Совет Десяти, по-видимому, узнал также, какую роль играла фамилия Медичи в бегстве кипрской королевы и, вероятно, правительство Венецианской республики не замедлило бы выразить своё неудовольствие изгнанникам, которые отплатили интригами за оказанное им гостеприимство. Но в это время во Флоренции снова начались смуты, которые побудили Медичи отправиться поближе к родному городу.

Хотя партия Савонаролы всё ещё была во главе правления и, по-видимому, пользовалась милостью народа, но на улицах не прекращались стычки и возмутительные сцены убийства происходили днём и ночью. Неизвестные замаскированные люди всюду подкарауливали приверженцев Савонаролы, так что, наконец, дошло до того, что никто не хотел принять на себя заботу о раненых и умирающих. Тогда по инициативе настоятеля монастыря Сан-Марко увеличено было общество «Братьев милосердия», в котором участвовали лица всех сословий. Они появлялись на улицах в одинаковых белых одеждах, с белыми капюшонами, покрывавшими всю голову, кроме двух отверстий для глаз; никто не знал их имён и не мог разглядеть их лиц. При этом они обязаны были по обету хранить молчание, так что нередко случалось, что рядом с простым работником можно было встретить человека из самой аристократической фамилии, но оба с одинаковым усердием исполняли заповедь милосердия, подбирали по улицам раненых и мёртвых, чтобы ухаживать за одними и предать погребению других.

Своеобразное празднество карнавала, которое произвело такое сильное впечатление на сердца и настроение духа всех присутствующих и ещё больше воодушевило приверженцев нового учения, представляло собою до известной степени высшую точку, какой когда-либо достигало могущество Савонаролы. С этого момента звезда его счастья начала клониться к закату; он вскоре должен был убедиться, насколько изменчиво настроение толпы и что тот же самый народ, который сегодня кричит: «Оссана!», — завтра будет кричать: «Распни его!»

Подобно всем идеалистам, Савонарола надеялся на благородные свойства человеческой природы. Эта надежда и вера в Бога не оставляли его ни при каких обстоятельствах жизни и всего больше способствовали тому ореолу, каким было окружено его имя. Но судьба знаменитого проповедника была решена вследствие совпадения интересов и честолюбивых стремлений людей, облечённых властью.

Началось с того, что Карл VIII, вступив во Флоренцию, торжественно объявил, что берёт её под своё покровительство, но с условием, чтобы Пьетро Медичи был поставлен во главе республики вместо Савонаролы.

Французский король и на этот раз остановился в палаццо Медичи и отсюда вёл переговоры с синьорией. Но так как последняя выказала энергичное сопротивление и не соглашалась на возвращение Пьетро Медичи, а королю нужны были деньги для предстоящей войны, то, наконец, заключён был трактат, после которого Карл VIII выехал из города. Какое впечатление произвело это событие на Савонаролу, можно видеть из того, что при вторичном свидании с королём, который сперва казался ему исполнителем Божьей кары, он стал настойчиво уговаривать его направить свои силы против турок и покинуть Италию.

Пьетро Медичи находился в неловком и крайне затруднительном положении. Хотя Карл VIII со своей стороны выказал полную готовность провозгласить его правителем Флоренции, но против этого восстали не только флорентийцы, но и венецианцы, которые зорко следили за ним и противодействовали всем распоряжениям французского короля. В то же время по собственной вине Пьетро прерваны были давнишние дружеские отношения с Неаполем.

Клара уговаривала сына отправиться во Флоренцию, встать во главе паллески, овладеть палаццо Синьория и объявить себя самовластным правителем. Эта попытка могла иметь печальные последствия для Медичи, потому что флорентийцы, чтобы отстоять свою независимость, взяли на себя обязательство выплатить большую сумму французскому королю. Но они не знали ещё, каким способом собрать эту контрибуцию, потому что вследствие беспокойного времени во всей стране был недостаток в деньгах.

В подобных случаях обыкновенно обращались к богатым евреям, и если те заявляли о своей готовности собрать требуемую сумму, то почти всегда кончалось тем, что их обвиняли в лихоимстве или выискивали другой предлог, чтобы присвоить себе их деньги. Савонарола был отъявленным врагом евреев и, не желая вступать в сношения с ними, подал мысль об основании заёмных банков во Флоренции, чтобы этим способом собрать деньги. Но богатые евреи, которые до сих пор в затруднительных случаях снабжали деньгами флорентийское правительство, употребили все старания, чтобы повредить Савонароле и выставить на вид его неумелость в делах. Но им дорого пришлось поплатиться за свои подстрекательства, потому что народ всё ещё стоял за своего любимца. Во Флоренции вспыхнуло возмущение, вследствие которого все евреи были изгнаны из города. В других городах также произошли беспорядки, потому что везде по случаю войны правительства нуждались в деньгах и евреи старались добыть их всеми способами. Отчасти ввиду собственной безопасности, частью чтобы успокоить раздражённый народ, были возобновлены и усилены прежние постановления против евреев.

То же произошло и в Риме, где не только строже прежнего стали наблюдать за тем, чтобы они проводили ночь в гетто, но и было возобновлено предписание относительно значков. Все евреи должны были опять носить на груди лоскуток жёлтого цвета, а все женщины — жёлтый бант на правом рукаве. Жёлтый значок на кораблях и лазаретах служил признаком чумы, и поэтому евреи считали это предписание величайшим позором.

Как только эти новые полицейские правила были введены в Риме, один богатый еврей, предполагая, что это делается с целью выманивания денег, предложил папе сто тысяч скудо, если новые распоряжения не будут применяться к нему лично и его семье. Но папа Александр, не обращая внимания на то, что этот еврей пользовался большим уважением среди своих единоверцев, приказал публично высечь его; после этого ни один еврей не мог больше сомневаться в серьёзном значении изданных постановлений.

Карл VIII, вступив с войском в церковную область, должен был скоро убедиться, как трудно ему будет добыть какой-либо провиант, потому что страна была окончательно разорена многолетней борьбой Колонна и Орсини. В Риме со страхом узнали о приближении неприятеля, потому что здесь ходили преувеличенные слухи о необыкновенной организации французского войска.

Наряду с этим были личности, которые с нетерпением ожидали прибытия врагов, так как связывали различные мечты с чужеземным завоеванием и надеялись достичь этим способом признания своих прав. Подобно тому как фамилия Медичи надеялась с помощью французского короля снова получить власть над Флоренцией, так и Шарлотта де Лузиньян рассчитывала, что Карл VIII смирит венецианцев и она воспользуется этим случаем, чтобы заявить свои права на кипрскую корону.

Роскошный и богатый остров Кипр с давних пор служил яблоком раздора и попеременно находился в зависимости от Генуи и Венеции. После смерти короля Иоанна кипрскую корону наследовала Шарлотта Лузиньянская, но её сводный брат Иаков, побочный сын покойного короля, насильственно отнял у неё престол. Тогда Шарлотта после напрасных усилий снова овладеть прекрасным островом удалилась в Рим, где жила под защитой папского двора, не теряя надежды, что рано или поздно ей будет возвращена кипрская корона. Катарина Карнаро была только год супругой короля Иакова. Он умер, единственный сын, родившийся после его смерти, прожил всего несколько лет. Катарина оставалась номинальной королевой на кипрском престоле, пока это согласовывалось с планами Венеции. Шарлотта знала, что молодая, неопытная женщина при этих условиях не может быть самостоятельной правительницей и что Совет Десяти распоряжается ею как своим орудием. Поэтому она никогда не чувствовала ни малейшей злобы против своей соперницы.

В один прекрасный день Шарлотта де Лузиньян сидела в своей комнате с Катариной Карнаро, которая по приезде в Рим поселилась у неё по её настойчивому приглашению. Обе были заняты рукоделием, которому научились от монахинь, так как получили воспитание в монастыре, подобно дочерям всех знатных фамилий того времени. Катарина Карнаро, ещё ребёнком в доме своего отца, часто бывала в обществе учёных и художников; ими она была окружена и в Азоло; вследствие этого она приобрела много разнообразных сведений, которые давали ей преимущество по сравнению с её родственницей. Но по своей скромности она никогда не давала ей чувствовать своего умственного превосходства.

Теперь всё её внимание было поглощено работой Шарлотты де Лузиньян, которая вышивала по полотну кружевной узор тонкой золотой проволокой. Она пересела на подушку к ногам своей невестки и следила за быстрыми движениями её пальцев, что не мешало им разговаривать о совершенно посторонних вещах.

Обе женщины, одетые в богатые, тяжёлые платья, по моде того времени, представляли собой привлекательную картину, достойную кисти художника. Хотя Катарине Карнаро было за тридцать лет, но она была ещё в полном расцвете красоты и с такими же роскошными белокурыми волосами, которыми она славилась в ранней молодости. Шарлотта была старше её несколькими годами, что было особенно заметно при её чёрных глазах и волосах и южном •колорите лица.

Шарлотта де Лузиньян радушно приняла свою невестку, хотя была крайне удивлена её неожиданным приездом. Она и прежде не чувствовала никакой ненависти к добродушной Катарине, а с тех пор, как принц Федериго признался ей в своей сердечной тайне, она стала живо интересоваться судьбой влюблённой пары. Во всяком знатном доме того времени было такое количество слуг, что прибытие свиты Катарины Карнаро не могло вызвать неудобства. Равным образом и во всех других отношениях Шарлотта ничего не имела против приезда кипрской королевы, хотя в данный момент это не вполне согласовывалось с её планами. Она возлагала большие надежды на французского короля; между тем человек, любимый Катариной Карнаро, принадлежал к дому, падение которого было главной целью похода, предпринятого Карлом VIII. Но в политике смотрят иначе, нежели в обыденной жизни. По мнению Шарлотты, её гостья должна была радоваться прибытию французского короля, который может больше всего содействовать успеху её дела. Если ему удастся свергнуть неаполитанского короля, то гордость Фердинанда будет уничтожена и он немедленно согласится на брак сына с Катариной, даже без малейшей надежды на приобретение Кипра.

Шарлотта довольно долго распространялась на эту тему и в заключение добавила, что решилась усыновить принца Федериго Неаполитанского, чтобы этим способом удовлетворить одновременно всех лиц, заинтересованных в деле. Само собою разумеется, что это намерение встретило полное сочувствие со стороны Катарины и ещё больше способствовало дружеским отношениям между обеими женщинами.

Жизнь Катарины протекала довольно спокойно и, кроме своей несчастной любви к принцу, она не испытала особенно сильных волнений. Между тем Шарлотта в продолжение многих лет напрасно старалась склонить на свою сторону чужеземных властелинов, чтобы с их помощью добиться признания своих прав на кипрский престол. Она почти всегда жила вдали от своего мужа, Людовика Савойского, и только тогда решилась поселиться в Риме на более продолжительное время, когда потеряла всякую надежду на скорое выполнение заветной мечты. Но в это время её муж удалился от мира и поступил в монастырь на Женевском озере.

Быть может, тяжёлая судьба Шарлотты и все вынесенные ею неудачи и разочарования были главной причиной того сердечного участия, с каким она отнеслась к любви неаполитанского принца и Катарины Карнаро. Она сама потерпела крушение во всех своих личных привязанностях и теперь чувствовала себя совсем одинокой на свете.

— Мне часто приходилось слышать, — сказала она, продолжая начатый разговор, — что мужчины большей частью не способны к глубокой привязанности. Между тем мы видим в семье французского короля поразительный пример, который прямо противоречит этому. Его дядя, Филипп Анжуйский, вынужден был жениться на Бианке Кастильской, хотя давно любил одну из фрейлин своей матери. Бианка приказала удавить её в надежде, что муж будет вполне принадлежать ей. Но она ошиблась в своём расчёте. Филипп до самой смерти не переставал оплакивать свою возлюбленную и окончательно бросил жену.

— Неужели он оставил в живых убийцу и не отомстил ей за смерть своей возлюбленной? — спросила с удивлением Катарина Карнаро.

— Нет, потому что во Франции мужчина не может мстить за оскорбление, нанесённое ему женщиной. Филипп с этого времени отправился странствовать по свету и больше не возвращался к своей жене...

В эту минуту слуга доложил о прибытии двух дам, и Катарина могла заключить по выражению лица своей невестки, что посетительницы были знатными особами. Они остались внизу в носилках, в которых совершили своё путешествие по городу. Шарлотта приказала слуге покорнейше просить их войти в дом и передать, что она будет бесконечно рада видеть их. Посетительницы были синьора Адриана Орсини и Лукреция Борджиа, которая называлась племянницей папы, хотя все знали, что она не племянница, а родная дочь Александра VI.

Со времени избрания нового папы дети его заняли видное положение. Хотя он торжественно заявил, что непотизм не будет играть никакой роли в его правлении, но это было одно из многих обещаний, которым сам Родриго не придавал особенного значения, так как нарушал их во всех случаях, где это казалось ему необходимым для достижения цели.

Ещё в то время, когда он был кардиналом, сын его Чезаре отправился для окончания своего образования в Пизу, где жил с княжеской пышностью, посещая иногда семью Медичи во Флоренции. Тогда же одиннадцатилетняя сестра его, Лукреция Борджиа, была помолвлена с сыном одного испанского гранда, которому было не более пятнадцати лет. Вступление Родриго Борджиа на папский престол тотчас же отразилось на судьбе его детей; он назначил своего сына Чезаре архиепископом Валенсии, чтобы в самом непродолжительном времени возвести его в сан кардинала. Вслед за тем Лукреция была обручена с графом Сфорца, родственником миланского герцога, и папа признал недействительным прежнее обручение своей дочери.

Граф Джьованни Сфорца, подеста Пезаро, был одним из кондотьеров папской армии. Когда Лукреции исполнилось четырнадцать лет, отпразднована была её свадьба с графом Сфорцей с неслыханным великолепием, которое возбудило удивление не только жителей Рима, но и всех европейских дворов.

Ровно через год после этого события Лукреция переехала из Пезаро в Рим, куда вызвали её мужа вследствие приближения французского войска.

Шарлотта де Лузиньян сердечно приветствовала почётных посетительниц и представила им Катарину Карнаро под именем маркизы Циприани из Падуи. Катарина с любопытством смотрела на молодую Сфорца, о которой слышала много рассказов от своей невестки. Лукреция в свою очередь не спускала глаз с очаровательной венецианки; хотя она имела такие же роскошные золотистые волосы, стройный высокий рост и в высшей степени привлекательные черты лица, но далеко уступала во всех отношениях кипрской королеве, которая во всей Италии славилась своей красотой.

Из всего, что говорили обе римлянки, можно было заключить, что они наравне с другими лицами, принадлежавшими к папскому двору, с ужасом ожидают прибытия французского короля и смотрят на него как на исчадие ада. Шарлотта де Лузиньян была слишком умная и опытная женщина, чтобы откровенно высказать своё мнение. К тому же долг вежливости не дозволял ей дать почувствовать обеим дамам, посетившим её в первый раз после своего возвращения в Рим, что она находит вполне справедливой небесную кару, которая готова была разразиться над папой и его приверженцами.

Поэтому разговор скоро перешёл на общую тему, и среди обмена взаимными любезностями хозяйка дома выразила своё соболезнование по поводу неприятности, которую недавно испытала синьора Адриана. Последняя выехала однажды утром со своей невесткой, Джулией Фарнезе, любовницей папы, из её замка Капо де Монте, чтобы посетить кардинала Орсини, жившего в Витербо. Но на расстоянии одной мили от этого места встретился вооружённый отряд французской конницы, который захватил в плен обеих дам и препроводил в Монтефиасконе вместе с их свитой, состоящей из двадцати пяти человек. И только после того, когда сам папа обратился письменно к французскому королю с просьбой об их освобождении и заплатил три тысячи дукатов, обе женщины были выпущены на свободу и отправлены в Рим под прикрытием четырёхсот французов, которые проводили их до городских ворот.

Это событие дало опять богатую тему для разговора, и синьора Адриана воспользовалась удобным случаем, чтобы похвалить любезность французов.

После того обе дамы встали со своих мест и начали прощаться. При этом синьора Адриана сообщила с озабоченным видом Шарлотте Лузиньянской, которую постоянно называла «её величество», что, вероятно, на долгое время как она сама, так и Лукреция будут лишены всякого общества, потому что вскоре переедут в замок св. Ангела, куда отправится и его святейшество, когда французы вступят в город.

— Неужели вы решитесь на это добровольное заключение! — воскликнула Шарлотта. — Я не могу представить себе более скучного места, чем замок св. Ангела.

— Что делать! — возразила синьора Адриана, с глубоким вздохом поднимая глаза к небу. — В такое тяжёлое и опасное время папа почувствовал бы себя несчастным, если бы близкие ему люди не согласились разделить его участь. С другой стороны, может ли быть более утешительное сознание, как то, что находишься вблизи святого отца, заступающего место Бога на земле, и поддерживаешь его в тяжёлые минуты, когда ему приходится страдать за грехи других людей!

Хозяйка дома вполне согласилась с этим и добавила, что ей нечего желать благополучия обеим синьорам, потому что ввиду такого благочестивого решения милосердие Божие не может покинуть их.

Когда обе посетительницы удалились, Шарлотта объяснила своей невестке некоторые подробности предыдущего разговора и упомянула о плане обеих приятельниц папы.

— Если бы французы были умнее, — сказала она, — то не взяли бы такого ничтожного выкупа за Джулию и Адриану, потому что эти женщины для папы дороже всего на свете. С таким залогом они могли бы выудить у его святейшества всё, что им вздумается; он не может жить без них и заплатил бы не только три тысячи дукатов, а вдвое больше, лишь бы ему возвратили этих дам. Когда они приехали в Ватикан после этого горестного события, то его святейшество вышел к ним навстречу в светском платье. Жители Рима не хотели верить собственным глазам: на папе была чёрная куртка с отворотами из золотой парчи, красивый кушак по испанской моде, при этом шпага, кинжал, высокие сапоги и бархатный берет. Впрочем, — добавила Шарлотта, — Родриго Борджиа, несмотря на шестидесятилетний возраст, всё ещё красивый и статный человек; но его поведение не только оскверняет занимаемый им пост, но послужило главным поводом к нашествию французов...

Затем Шарлотта сообщила своей внимательной слушательнице, что кардиналы Юлий делла Ровере и Асканио Сфорца сами пригласили французского короля, чтобы с его помощью созвать собор и лишить Александра VI его высокого сана, потому что из-за своей распутной жизни он менее, чем кто-нибудь, достоин быть главой церкви. По словам Шарлотты, кардинал делла Ровере был злейшим врагом папы. Хотя Карл VIII и прежде считал себя законным наследником престола, но он долго колебался, прежде чем решился предъявить свои права с оружием в руках. Равным образом он не обратил внимания на приглашение Лодовико Моро; и только тогда решился предпринять поход против Рима и Неаполя и двинуть свои войска в Ломбардию, когда кардинал делла Ровере убедил его в этом при личном свидании в Лионе.

Рассказ Шарлотты был прерван появлением слуги, который доложил о прибытии почётного гостя.

На этот раз хозяйке дома не пришлось отдать приказание принять посетителя, потому что тот уже переступил порог и едва дождался удаления слуги, чтобы поцеловать руку Шарлотты и заключить в свои объятия Катарину Карнаро, которая с радостью бросилась к нему навстречу.

Это был принц Федериго Неаполитанский, который, убеждая свою возлюбленную бежать из Азоло, менее всего мог ожидать такого быстрого хода событий. Он хотел вскоре после отъезда Катарины отправиться вслед за нею в Рим в полной уверенности, что ничто не помешает их тайному браку. Но тут совершенно неожиданные обстоятельства вынудили его немедленно вернуться в Неаполь на помощь отцу, так что он едва мог найти столько времени, чтобы по дороге повидаться с Катариной в Риме. Он рассказал в коротких словах, что за несколько минут перед тем видел папу в Ватикане и долго беседовал с ним по поводу известий, полученных из Неаполя. Его отец, король Фердинанд, опасно болен, а старший брат, Альфонс, принял командование армией, которая ожидает прибытия французов. Главный начальник папской армии, который считает себя родственником принца Альфонса, (так как женат на его побочной дочери), употребил все усилия, чтобы убедить папу стать на стороне Неаполя, но Александр VI, едва выслушав его, ответил, что не желает ссориться с Францией и думает вступить с нею в мирные переговоры.

— Мне никогда не приходило в голову, — продолжал принц взволнованным голосом, чтобы Италия дошла до такого разъединения, как это оказывается теперь. Арагонский дом должен один вынести борьбу против неприятеля, который в десять раз сильнее его и которому открыты все пути на суше и на море...

С этими словами принц обратился к Катарине и порывисто обнял её.

— Бывают минуты, — сказал он, — когда я глубоко сожалею, что связал твою судьбу с моей! Прости меня ради той горячей любви, которую я всегда чувствовал к тебе, потому что это главная причина моего легкомысленного поведения. Но подожди ещё немного; наша участь должна скоро решиться: или я погибну на поле битвы с врагами моей родины, или вернусь снова в Рим, чтобы назло всем препятствиям навсегда соединиться с тобой!

— Не думай, — возразила Катарина, — чтобы я когда-нибудь стала раскаиваться в моей любви к тебе. Встреча с тобой дала мне единственные светлые минуты моей жизни, которая без тебя прошла бы среди скучного, томительного однообразия. Расскажи мне лучше, как приняли в Венеции известие о моём бегстве и знают ли там, где я.

— Судя по тому, что мне приходилось видеть и слышать, сенат и твои родные сильно встревожены, но вряд ли они подозревают, что ты в Риме, — ответил Федериго. — Но во всяком случае, мой дорогой друг, — добавил он, обращаясь к Шарлотте де Лузиньян и пожимая ей руку, — не откажите нам в своём покровительстве и на будущее время; и если всё кончится благополучно, то мы будем обязаны вам счастьем нашей жизни! К сожалению, я не могу долее оставаться с вами ни одной минуты; свита моя готова, чтобы сопровождать меня в Неаполь...

Принц ещё раз обнял Катарину:

— До свидания, моя дорогая, до свидания, великодушный друг, ангел-хранитель нашей любви! Если бы я был простым дворянином, то считал бы себя в тысячу раз счастливее, нежели теперь. Но я не теряю надежды, что моя искренняя любовь преодолеет все препятствия и приведёт нас к желанной цели...

Затем принц поспешно вышел из комнаты и не видел, как бывшая кипрская королева залилась горькими слезами и бросилась на грудь Шарлотте, которая заключила её в свои объятия.

ГЛАВА XIV

Возвращение в гетто

Поход французского короля в Италию пока не встретил никаких препятствий; одержанные победы не стоили ему ни капли крови, так как были достигнуты посредством мирных переговоров.

Карл VIII, подойдя к Риму, отправил к папе посольство, состоящее из знатнейших рыцарей его армии. Послы требовали, чтобы короля беспрепятственно впустили в Рим, и обещали именем его величества, что он не нарушит папской власти и отнесётся с уважением к правам церкви. При этом они выразили надежду, что все затруднения будут устранены при первом же свидании папы с королём. Александр VI в высшей степени тяготился необходимостью передать свою столицу в руки неприятеля и отпустить послов без каких-либо определённых обещаний с их стороны. Но французское войско быстро приближалось к Риму; кардинал Ровере собрал армию и перешёл открыто на сторону врагов; в его руках были важнейшие крепости страны. Орсини также присоединились к королю со своими отрядами. Всякое сопротивление казалось невозможным; и папа после долгих колебаний согласился на условия, предложенные ему посольством.

В тот момент, когда принц Федериго Неаполитанский выехал из ворот Сан-Себастиано, французский король во главе своей армии вступил в «вечный город» через ворота Санта Мария дель Пополо.

Авангард был составлен из швейцарцев и немцев, которые шли со своими знамёнами под звуки барабанов, одежда их состояла из куртки, плотно прилегающей к телу, узких панталон такого же покроя, как у ландскнехтов, и из самых разнообразных тканей. Предводители выделялись высокими перьями на шляпах; у солдат были короткие шпаги и копья; четвёртая часть войска была вооружена алебардами, которые приходилось держать обеими руками во время битвы. Первый ряд каждого батальона был в латах, равно и предводители.

За швейцарцами шёл пятитысячный отряд гасконцев, просто одетых и вооружённых арбалетами. Хотя они были вообще ниже ростом, нежели швейцарцы, но казались такими же коренастыми и сильными. Затем следовала кавалерия, представлявшая собой цвет французского дворянства; в первых рядах ехали Марилльяк, Баярд и другие рыцари в богатых шёлковых плащах с воротниками из золотой парчи. Они были вооружены шпагами и длинными мечами. По обычаю, принятому во французской армии, у лошадей были обрезаны уши и хвосты. За каждым рыцарем следовали три лошади; на одной из них ехал паж в таком же вооружении, как и его господин; на двух других ехали конюхи. Четыреста стрелков, в числе которых было сто шотландцев, окружали короля, при котором ещё находился конвой из дворян. Последние отличались богатством одежды и на этот раз, против обыкновения, шли пешком. Рядом с его величеством шествовали кардиналы Асканио Сфорца и Юлий делла Ровере, а за ними кардиналы Колонна и Севелли. Затем следовали двое других синьоров из дома Колонна и итальянские генералы с знатнейшими французскими рыцарями.

За армией везли тридцать шесть пушек, длина и тяжесть которых приводила всех в изумление. Шествие продолжалось около шести часов и под конец приняло ещё более торжественный вид, когда вследствие наступивших сумерек зажжены были факелы.

Между тем папа удалился в замок св. Ангела. При нём находились только шесть кардиналов; все остальные присоединились к королю в надежде, что он созовёт собор и избавит церковь от папы, вся жизнь которого представляла ряд публичных скандалов. Сам Александр VI со страхом ожидал грозившего ему собора; но чем больше он тревожился за свою личную безопасность, тем менее выказывал он желание исполнить требование короля и сдать ему замок св. Ангела, так как считал его наиболее верным убежищем для своей особы. Карл VIII охотно направил бы свои пушки против замка, но приближённые умоляли его не нарушать данного слова и пощадить главу церкви.

Замок св. Ангела представлял плохое убежище для людей, привыкших к роскоши и ко всякого рода удобствам. Тем не менее здесь было несколько великолепно разукрашенных зал и достаточно комнат, чтобы приютить папу, его друзей и кардиналов. Гарнизон крепости находился под командой графа Джьованни Сфорца, который был известен своей опытностью в военном деле; помощником его был назначен молодой Чезаре Борджиа.

В настоящее время трудно представить себе верную картину нравственной распущенности, лицемерия и других пороков, господствовавших при тогдашнем папском дворе, скученном в небольших комнатах замка св. Ангела, бывшего некогда гробницей римского императора Адриана. Из приближённых папы сравнительно лучше всех чувствовали себя в новом положении молодые супруги: граф Джьованни Сфорца и Лукреция Борджиа.

Граф Джьованни принадлежал к младшей ветви дома Сфорца и достиг видного положения благодаря браку с Лукрецией. При своём смелом и предприимчивом характере он мог рассчитывать на ещё более блестящую будущность; сверх того, Лукреция была молода и настолько хороша собой, что он чувствовал к ней искреннюю привязанность. Бесправие и деспотизм мужчин и распутство женщин шли тогда рука об руку при многих итальянских дворах и проявлялись в самых грубых формах. Тем не менее и здесь было немало людей, которых почти не коснулась общая испорченность нравов, чему, быть может, они были обязаны тому условию, что видели порок при дневном свете во всей его ужасающей наготе. Джьованни и Лукреция не имели тех качеств, какие по тогдашним понятиям были необходимы, чтобы заслужить репутацию выдающегося ума. Молодой граф в точности исполнял возложенные на него обязанности и чувствовал себя вполне удовлетворённым как со стороны своей семейной жизни, так и тех преимуществ, которыми он пользовался благодаря жене. Лукреция прожила счастливо целый год со своим мужем в Пезаро, вдали от блеска папского двора, довольствуясь сравнительно бедной обстановкой. Поэтому переселение в замок св. Ангела не могло особенно тяготить её, тем более что она привыкла исполнять во всём волю папы, верить в святость его признания и признавать справедливым всё, что делал и решал Александр VI.

Между тем папа сильно тяготился своим унизительным положением, в котором видел падение своего папского авторитета. Но он не терял надежды на свою счастливую звезду и рассчитывал, что свойственная ему изворотливость и на этот раз поможет ему выйти из затруднительных обстоятельств, как это бывало прежде во многих других случаях. Присутствие Адрианы Орсини и Джулии Фарнезе было для него большим утешением, тем более что он не мог жить без дамского общества. Он был вполне уверен в преданности этих двух синьор, которые теперь составляли его семью, и знал, что они чувствуют к нему такое безграничное уважение, что ничто на свете не заставит их найти что-либо дурное в его распоряжениях.

В это время сын папы, Чезаре Борджиа, зорко наблюдал за личностями, которые выступали на арену исторических событий. Соответственно своему характеру он привык смотреть на весь мир с точки зрения собственной выгоды и поэтому заранее выискивал средства, чтобы проложить себе путь к почестям и богатству с помощью предстоящей войны.

Замечательно, что ни сам папа, ни его приближённые не понимали характера Чезаре, который, впрочем, имел все внешние данные, чтобы расположить в свою пользу людей и ввести их в заблуждение. Одна Ваноцца Катанеи чувствовала инстинктивное отвращение к своему сыну и видела в нём демона, ниспосланного судьбой, чтобы наказать дом Борджиа за его преступления. Чезаре следил за своим отцом глазами Аргуса и как только замечал, что кто-нибудь заслужил милость папы, то употреблял все средства, чтобы удалить его. Папа всё более и более становился послушным орудием в руках своего сына и в глубине души трепетал перед ним, как раб перед господином.

Чезаре Борджиа отличался представительной наружностью и гигантской силой. Благодаря испанскому происхождению фамилии Борджиа в Рим внесено было много новых обычаев. Между прочим, введён был здесь и бой быков. На огороженной со всех сторон площади перед Ватиканом Чезаре убил однажды шестерых разъярённых быков, против которых он сражался верхом на лошади. Первому из них он отрубил одним ударом голову и привёл этим в удивление весь Рим. Но кроме физической силы Чезаре настолько же прославился своей необузданностью. Так, например, он возненавидел поверенного своего отца, Пиеретто, и заколол его под мантией папы, где тот искал спасения, так что кровь брызнула в лицо его святейшества.

Папа всегда обращал особое внимание на слова Чезаре, который, пользуясь этим, дал лукавый совет своему отцу пожертвовать всем, чтобы, по крайней мере в глазах света, сохранить своё папское достоинство. Вследствие этого переговоры с неприятелем приняли миролюбивый характер, и были выработаны условия, на которых решено было заключить мир. Король дал торжественное обещание обращаться с папой как с другом и союзником и поддержать всеми способами его папский авторитет, но при этом требовал сдачи важнейших крепостей и сверх того, чтобы Чезаре Борджиа в продолжение четырёх месяцев находился при французской армии в качестве заложника. Все эти условия были приняты.

Затем папа покинул замок св. Ангела и отправился в Ватикан, где король Карл VIII должен был предстать перед священным главой церкви.

Этот приём был устроен со всей пышностью, какую только мог позволить себе папский двор. Король и все его придворные собрались в большой зал Ватикана. Вслед за тем появились кардиналы в полном составе и весь придворный штат папы, после чего камфарии внесли на плечах Александра VI на великолепном позолоченном кресле, в папском облачении, с драгоценной тиарой на голове. По обеим сторонам слуги несли огромные опахала из павлиньих перьев. Когда камфарии опустили папское кресло и поставили под балдахином, подошёл король и, преклонив колена, поцеловал ногу папы; его примеру последовала вся свита, состоявшая из знатнейших рыцарей. Два духовных лица, находившихся в свите короля, и епископ д’Амбуаз поднесли папе кардинальскую шапку, после чего присутствовавший при этой церемонии нотарий составил о ней подробный акт.

Таким образом, папа внешне снова достиг своей полной духовной власти, а Чезаре Борджиа, который больше всего способствовал мирному соглашению между папой и королём, получил возможность изучить вблизи военное искусство французов в продолжение тех месяцев, когда он оставался в их войске в качестве заложника.

Французы, как мы упоминали выше, почти беспрепятственно переходили с одного места на другое, так что к ним можно было вполне применить насмешливое замечание папы Александра VI, что «они победили Италию мелом и деревянными шпорами». Действительно, везде, где появлялись французы, они делали значки мелом на домах и магазинах с провиантом, а солдаты, угоняя лошадей и мулов, за неимением металлических шпор привязывали к пяткам куски дерева.

Единственно, что смущало все партии и ставило их в затруднительное положение, — это был недостаток в наличных деньгах, вследствие чего лихоимство более чем когда-либо процветало в Италии.

Евреи благодаря своей осторожности и умению пользоваться обстоятельствами устраивали выгодные сделки, давая деньги взаймы под высокие проценты. Богатство их могло вдесятеро увеличиться по окончании войны, но, пока неприятель был в стране, они находились под гнетом вечного страха, что какой-либо партии вздумается поднять вопрос об изгнании их из страны с целью отнять у них всё имущество. Поэтому ввиду своей личной безопасности они были постоянно настороже и приняли все меры, чтобы шпионы или изменники не прокрались в их жилища с целью собрать сведения о скрытых в них сокровищах.

Раз вечером, в пятницу, вскоре после прибытия французов в Рим, появился пожилой человек у железных ворот гетто и просил впустить его в еврейский квартал. Он был настолько взволнован, что не мог скрыть своего нетерпения, и этим возбудил подозрение еврейского привратника, который в первую минуту наотрез отказался отворить ему калитку. Хотя незнакомец, по-видимому, знал еврейские обычаи и черты лица его ясно показывали, что он принадлежит к избранному народу, но это не могло служить ручательством в его благонадёжности. Поэтому привратник не решился впустить его без разрешения старшин. Незнакомец говорил, что гетто — его родина, что он всем известный врач Исаак Иэм; но эти уверения не произвели никакого впечатления на привратника, который молча удалился, чтобы призвать старшин.

Наконец эти явились и были немало удивлены, когда увидели знаменитого врача, пропавшего без вести после постигшего его ужасного несчастья. Хотя он сильно постарел и изменился, но его легко было узнать по чертам лица и голосу, так что для старшин не могло быть никакого сомнения в том, что перед ними стоит прежний Исаак Иэм. На их вопрос, откуда он явился так неожиданно, Исаак ответил, что долго странствовал по свету без определённой цели и теперь прибыл в Рим с французской армией, под покровительством храброго рыцаря де Торси.

Старшины еврейской общины просили Исаака подождать ещё немного, пока они не вернутся в свои дома. После этого привратник впустил его в гетто, с которым у него было связано столько дорогих воспоминаний. Трудно передать словами те чувства, какие охватили его душу при виде знакомых мест, где он прожил много лет, счастливый и довольный, среди своей семьи, несмотря на все преследования, которым он подвергался наравне со своими единоверцами. Он медленно шёл по улице, сложив руки на груди; губы его бормотали одну из тех молитв сынов Израиля, в которых выражается их безусловная покорность воле Божьей.

Глазам Исаака предстала та же картина, которую он видел столько раз в своей жизни накануне субботы. Везде у дверей домов сидели люди, женщины были большей частью в белых платьях и в праздничных украшениях; все казались весёлыми и довольными, потому что в эти торжественные часы каждый старался забыть свои мелочные, будничные заботы и думать только о Боге и своей семье. Исаак видел группы мужчин, женщин и детей, сидевших вместе; и им всё более и более овладевало нетерпение. Где его жена Лия? Жива ли она? Этот вопрос не раз готов был сорваться с его губ, но он так боялся ответа, что не решился произнести вслух имя своей жены. Между тем в душе его снова шевельнулся слабый отблеск надежды, которая воскресла в нём в последние недели вместе с пробуждением к новой жизни.

Он подошёл к своему дому и обомлел от радостного испуга, когда увидел женщину, одетую в белое платье, которая сидела у дверей, сложив руки на коленях. Он узнал в ней свою жену.

Ряд мучительных вопросов один за другим возникли в его душе: какой встречи может он ожидать от своей жены после того, как он убил собственных детей и бросил её на произвол судьбы? Разве она не вправе ненавидеть его и с проклятием выгнать из дому как виновника постигших её несчастий? Что он ответит ей, когда она потребует от него своих сыновей?

С этими мыслями он нерешительно приблизился к ней, почти задыхаясь от волнения; губы его шевелились, но он не в состоянии был произнести ни единого слова. Она сидела, склонив голову, так что лица её не было видно; вся её фигура, неподвижная и спокойная, с руками, сложенными на коленях, представляла картину тихой покорности судьбе.

Исаак молча стоял перед своей женой, и так как она, по-видимому, не замечала его присутствия, то он взял её за руку и сказал подавленным, чуть слышным голосом:

— Здравствуй, Лия!

Она с удивлением подняла голову, но в первую минуту ничего не ответила ему.

По еврейскому обычаю во всех комнатах стояли зажжённые светильники, отблеск лампы из открытых дверей осветил лицо Лии, покрытое глубокими морщинами, с кротким, задумчивым выражением.

— Привет тебе, кто бы ты ни был! — ответила она печально после некоторого молчания. — Я никогда не слыхала твоего голоса! Объясни мне, что понудило тебя, чужого человека, прийти к одинокой женщине в такой день!

Эти слова поразили Иэма. Он ещё раз внимательно посмотрел на лицо любимой жены, которое было обращено к нему, и тотчас же убедился, что её глаза не могут видеть его.

— Великий Боже! — невольно воскликнул он. — Когда истощится гнев твой!.. Мог ли я ожидать, что меня постигнет это новое несчастье, чтобы переполнить меру моих страданий!..

Тут Лия узнала голос своего мужа, и чувство невыразимого счастья охватило всё её существо. Она быстро поднялась на ноги и с громким криком: «Исаак, неужели ты вернулся ко мне!» протянула ему обе руки; но вслед за тем она упала в обморок, так как была слишком измучена, чтобы вынести новое сильное потрясение.

В эту минуту горе и радость одновременно наполняли сердце Исаака. Он нашёл свою жену ослепшей, но она не предала его проклятию, не чувствовала к нему ненависти. После всего, что вынесла и вытерпела эта несчастная женщина, любовь не погасла в её сердце; он ясно видел это по тону, с каким она произнесла его имя.

Он поднял её на руки и внёс в дом, покрывая поцелуями её бледное, безжизненное лицо и полузакрытые глаза.

Всё в доме было в том же виде, как несколько лет тому назад; каждая вещь была на прежнем месте. Поэтому Исаак тотчас же нашёл спальню и, положив Лию на постель, встал около на коленях; немного погодя он тихо назвал её по имени, так как видел, что она начинает приходить в себя.

Глубокий вздох и вопрос: «Неужели это правда?» — ясно показывали, что сознание вернулось к ней.

О прошлом между ними пока не было сказано ни единого слова: потому ли, что впечатление настоящего было слишком сильно, или обоим было тяжело вспомнить о пережитых событиях. Теперь, по крайней мере, они были опять вместе; и это сознание наполняло их сердца глубокой благодарностью Богу Израиля. Но Лии казалось, что её радость неполная, пока она не поделится ею с близкими людьми, которые не оставляли её в несчастье.

— Подожди немного, — сказала она Исааку, — я должна сообщить друзьям о милости, ниспосланной мне Богом. Да будет благословенно имя Его вовек! Благ Господь ко всем, и щедроты Его на всех делах Его!

Лия знала каждый угол в доме, в котором прожила большую часть своей жизни; поэтому она прямо направилась к двери и, сойдя с лестницы, перешла на другой двор к своей соседке, которая всегда выручала её в тяжёлые минуты жизни.

— Он вернулся! — воскликнула она, подходя к дверям соседнего дома, у которого слышались знакомые голоса. — Моя надежда исполнилась!.. Господь возвратил мне мужа, которого я ждала столько лет!..

Затем она поспешно вернулась домой и пригласила Исаака разделить с ней еду, которая стояла готовая на столе, так как в этот день запрещена всякая работа и кушанье приготовляют заблаговременно.

Но едва успели они сесть за стол, как явились соседи со своими жёнами, чтобы приветствовать старого друга, потому что по всему гетто уже разнеслась весть, что Исаак Иэм вернулся в свой дом. Все искренне сочувствовали радости слепой женщины и с сердечным участием расспрашивали Иэма об его странствованиях, так как никто не считал себя вправе упрекать его за прошлое.

Когда соседи удалились, Исаак снова остался наедине со своей женой. Он не находил достаточно слов, чтобы выразить своё сожаление о несчастье, постигшем бедную женщину. Но Лия ничего не ответила на это и заговорила о тяжёлом пережитом ею времени с того дня, когда муж бросил её и она очутилась в полном одиночестве.

Когда принесли в дом трупы её обоих сыновей, которых она за час перед тем видела цветущими и здоровыми, ею овладело полное отчаяние. Но соседи и друзья неотлучно находились при ней и поддержали её в первые минуты неутешного горя. Затем она стала со дня на день ожидать возвращения своего мужа, чтобы вместе с ним оплакивать потерю детей, но и тут ей ни разу не приходило в голову упрекать его. Она была уверена, что он с отчаяния странствует по белому свету и не в состоянии видеть её горя. Она молила Бога ниспослать душевный мир и утешение её мужу, потому что надеялась, что в этом случае он снова вернётся к ней и поддержит её мужество в тяжёлые минуты. Проходили дни, недели, месяцы, годы, а она с той же неизменной покорностью судьбе ожидала его возвращения. Если у неё иногда появлялась мысль о его смерти, то она утешала себя надеждой, что это не могло случиться без того, чтобы её не известили об этом тем или другим способом. Она также не хотела верить, чтобы Исаак мог лишить себя жизни, как думали многие. Тем не менее бедная покинутая женщина, не предвидя конца своему горю, пролила столько слёз, что зрение её стало всё более и более слабеть, и под конец она совсем ослепла.

Теперь Лия рассказала всё это своему мужу, который слушал её с сердечным участием, так как живо представлял себе все вынесенные ею страдания. Если он со своей стороны, быть может, испытал ещё большие мучения, но они продолжались сравнительно недолго, потому что с помрачением рассудка сознание действительности оставило его. Долгое время их разлуки прошло для него в тяжёлом полусне, в котором, после периода лихорадочного бреда, смешанного с мучительными галлюцинациями, наступило полное физическое и нравственное оцепенение. Он помнил отчётливо только свою встречу с швейцарским отрядом в горах, так как с этого момента к нему вернулся рассудок вместе с сознанием действительной жизни.

Беседа обоих супругов продолжалась далеко за полночь и становилась всё задушевнее, так что эти первые часы их свидания были для них часами безмятежного спокойствия и давно не испытываемого счастья.

Исаак Иэм долго не мог заснуть в эту ночь; мысль возвратить зрение жене неотступно преследовала его; он заранее придумывал различные способы лечения, которые, по его мнению, могли быть применимы в данном случае. На следующее утро он внимательно осмотрел глаза Лии и окончательно убедился, что её зрение далеко не в безнадёжном состоянии и что можно рассчитывать на полное исцеление.

Между тем при тогдашнем состоянии медицины вряд ли какой другой врач взялся бы за подобное лечение, потому что относительно глазных болезней существовали самые разноречивые взгляды. Таким образом, Иэм в былые времена не раз встречал энергичное сопротивление больных, которым надеялся возвратить зрение с помощью смелой операции.

Лия безусловно верила искусству своего мужа, потому она с первых же слов согласилась на предложенный им способ лечения и обещала в точности исполнить все его предписания.

Исаак Иэм отправился во французский лагерь к своему покровителю де Торси и, подробно объяснив ему свои семейные обстоятельства, просил дозволения остаться некоторое время в гетто. Рыцарь де Торси не только согласился исполнить эту просьбу, но навсегда освободил Иэма от принятых им на себя обязательств и, пожелав ему счастья, ласково простился с ним.

Жажда мести привела Исаака в Рим; но после встречи с женой, когда он увидел её неизменную покорность Провидению, он решил оказаться от задуманного плана и, по примеру сынов Израиля, безропотно следовать по пути тяжёлых испытаний, по которому Господь в продолжение столетий направлял свой избранный народ.

Теперь Иэм был исключительно занят мыслью об исцелении своей верной жены. Но им обоим пришлось пережить немало неприятных минут, чтобы побороть упорно укоренившиеся предрассудки. Даже самые близкие друзья Иэма резко выразили ему свои сомнения и упрекали его в самонадеянности. Но ничто не могло поколебать решимости Лии; и наконец, после нескольких недель лечения, глаза её снова увидели свет Божий.

Это удачное исцеление сразу восстановило репутацию учёного врача, который вскоре завоевал такую же славу, как в былые времена. Даже Пико де Мирандола, который примерно в это время прибыл в Рим, познакомился с Исааком и под его руководством изучал некоторые отрасли медицинских наук.

После этого Исаак Иэм прожил много лет среди своих единоверцев, наслаждаясь тихим семейным счастьем. Никто из лиц, близко знавших его, не мог указать случая, когда бы он отказал в своей помощи страждущему.

ГЛАВА XV

Семейство папы

История наложила вечное клеймо на имя Борджиа, с которым будет всегда связано представление о самых гнусных пороках и преступлениях. Но по странному недоразумению та же незавидная репутация выпала на долю одного члена семьи, который всего менее заслуживал этого. Хотя под влиянием окружающей среды у Лукреции Борджиа мог составиться слишком свободный взгляд относительно общепринятых нравственных правил, но по новейшим, весьма тщательным исследованиям её личная жизнь едва ли заслуживает порицания. Дети Александра VI после его смерти лишились значительной части богатых имений, которые он раздал им при жизни; между тем как Лукреция по-прежнему осталась герцогиней Феррарской и пользовалась до конца любовью и уважением своего мужа и подданных. Совсем иная участь постигла её братьев...

Но теперь мы вернёмся снова к нашему рассказу и последуем за французским королём, который продолжал своё победоносное шествие по Италии, захватив с собой старшего сына папы в качестве заложника.

Граф Джьованни, муж Лукреции Борджиа, был слишком прямодушным и честным человеком, чтобы не тяготиться ложным положением, в котором он очутился после занятия Рима французами. По своему близкому родству с Лодовико Моро он считал своей обязанностью примкнуть к французскому королю, между тем папа в данный момент был враждебно настроен против французов; и он должен был повиноваться ему как своему непосредственному начальнику.

По этому поводу граф Джьованни написал подробное письмо своему дяде Лодовико Моро с просьбой выручить его из затруднительного положения:

«...Не далее как вчера, его святейшество спросил меня в присутствии кардинала Асканио: «Ну что скажешь ты мне, синьор Сфорца?» Я ответил: «Святой отец, весь Рим убеждён, что ваше святейшество войдёт в соглашение с неаполитанским королём, между тем всем известно, что Фердинанд враг герцога Миланского. Если состоится это соглашение, то я буду поставлен в крайне неприятное положение, так как получаю жалованье от вашего святейшества и упомянутого государства. Я не вижу возможности сочетать службу одному с изменой другому; поэтому решаюсь просить ваше святейшество устроить дело таким образом, чтобы я не сделался врагом моей собственной крови и не был бы вынужден изменить моим обязанностям как относительно вашей особы, так и герцога Миланского». На это папа возразил мне, что я слишком забочусь о его делах и что он советует мне без всяких рассуждений брать по-прежнему жалованье с той и с другой стороны, согласно договору. Затем его святейшество приказал монсеньору Асканио написать прилагаемое письмо вашей светлости. Само собой разумеется, что если бы я мог предвидеть, что буду поставлен в такие условия, то охотнее остался бы без всяких средств, нежели быть связанным этим способом. Умоляю вашу светлость не лишать меня своей милости и научить, что я должен делать, чтобы выйти из моего затруднительного положения и остаться вашим верным слугой. В настоящее время я считал бы для себя величайшим благодеянием, если бы мне дозволили вернуться в Пезаро, который был предоставлен во владение моим предкам по милости Милана; тогда я сам и мои люди были бы всегда к услугам вашей светлости...»

Это письмо было написано прежде, чем кардиналы Асканио Сфорца и Юлий Ровере примкнули к французскому королю, чтобы с его помощью свергнуть развратного Борджиа с папского престола. Но этот расчёт оказался ошибочным, хотя Карл VIII прожил около четырёх недель в Риме, после того как поцеловал туфлю его святейшества.

Отсюда французский король направился в Неаполь, где также не встретил никакого сопротивления, потому что народ только что принудил к бегству ненавистного короля Фердинанда и его старшего сына Альфонса.

Их место занял принц Федериго и в качестве главнокомандующего хотел вести свои войска против неприятеля. Но прежде чем он мог выполнить это намерение, в Неаполе вспыхнуло восстание. Беспорядки начались с избиения евреев, на которых и здесь падало обвинение, что они пользуются войной для незаконной наживы. Принц Федериго поспешил в столицу; и действительно, присутствие любимого и всеми уважаемого принца тотчас же погасило восстание; но оно вспыхнуло с новой силой, как только он вернулся в лагерь к своему войску.

В этих условиях храбрый Федериго не мог рассчитывать на успешные действия против неприятеля и должен был отступить с войском к горным крепостям, чтобы дождаться более благоприятного времени.

Между тем Чезаре Борджиа, который всегда пользовался общественными событиями для устройства своих личных дел, употребил время, проведённое Карлом VIII в Риме, на ухаживание за белокурой красавицей, воспламенившей его сердце. Он познакомился с нею в доме Шарлотты де Лузиньян, которая представила ему свою гостью под именем маркизы Циприани из Падуи, так что у него не было ни малейшего повода подозревать, что это не её настоящая фамилия, с другой стороны, он ни минуты не сомневался, что ему нетрудно будет одержать полную победу над прекрасной женщиной.

Всем было известно, что Чезаре пользуется милостью жены своего меньшего брата, Эонны Санции, побочной дочери неаполитанского короля Фердинанда, и что он вообще не признает женской добродетели и чести.

После своего случайного знакомства с мнимой маркизой Циприани Чезаре часто бывал в палаццо Лузиньян и под разными предлогами всегда находил случай остаться наедине с красивой женщиной, возбуждавшей его чувственность. Навязчивость Чезаре вскоре сделалась невыносимой не только для Катарины Карнаро, но и для Шарлотты; обе женщины старались всеми способами избавиться от его любезности, хотя это было не так легко, потому что сын папы занимал видное место в римском обществе и внушал всем страх.

С водворением папы из дома Борджиа в Рим прибыло множество испанских дворян. Хотя их появление возбудило сильное негодование знатных римлян, но это не мешало последним принять многие испанские обычаи и моду и находить удовольствие в испанских национальных увеселениях. Между прочим, введены были бои быков, к которым Чезаре Борджиа чувствовал особенную страсть. Таким образом, вскоре после прибытия французского короля в Рим в его честь устроен был грандиозный бой быков в огромном амфитеатре Флавиев, близ древнего Форум Романум. Само собой разумеется, что сюда устремился весь Рим, чтобы видеть своеобразное зрелище.

Всё более или менее значительные итальянские города, лежавшие на пути Карла VIII, чествовали его прибытие блистательными празднествами, и властелины старались выказать в этих случаях возможную для них роскошь и художественный вкус. Король уже видел при других итальянских дворах духовные мистерии, мимические танцы и светские театральные представления; поэтому римская аристократия особенно гордилась тем, что может предложить почётному гостю небывалое чужеземное увеселение.

Чезаре Борджиа приготовил для королевы Шарлотты и её приятельницы лучшие места и по обычаю того времени прислал за ними собственный великолепный экипаж.

Бой быков удался вполне и по своим размерам превзошёл все ожидания зрителей. Чезаре Борджиа был в числе бойцов и выказал поразительное искусство и ловкость. Многочисленная взволнованная толпа хлынула разом из колоссального здания, развалины которого были отчасти скрыты искусственными декорациями. Слуга в ливрее, украшенной гербом Борджиа, встретил обеих дам у входа и проводил их до экипажа. Катарина Карнаро вошла первая, но едва Шарлотта де Лузиньян хотела вступить на подножку, как дверцы экипажа неожиданно захлопнулись, слуга вскочил на козлы, и лошади помчались с такой быстротой, что стоявшая вокруг толпа с испугом расступилась.

Обе дамы были так озадачены, что в первую минуту ничего не чувствовали, кроме досады на небрежность слуги. Он был в ливрее Борджиа, и хотя лицо его показалось незнакомым Шарлотте, но среди толкотни она не обратила на это особого внимания. Катарина со своей стороны была убеждена, что всё случилось вследствие недоразумения, которое разъяснится, как только она приедет в палаццо Лузиньян. Тем не менее она с беспокойством думала о Шарлотте и с нетерпением ожидала, когда остановится экипаж, так как по её расчётам она должна была скоро приехать. Но лошади быстро уносили её из улицы в улицу; наконец она заметила, что очутилась за воротами Рима и что несколько всадников окружают экипаж. Панический страх овладел ею; она невольно вспомнила о Чезаре Борджиа. Такой поступок был в его характере, а после того, что Катарина слышала, ей нечего было ожидать, что он пощадит её честь даже в том случае, если бы ему было известно её настоящее имя.

Между тем для Шарлотты де Лузиньян одна неожиданность следовала за другой. Едва успела она опомниться после отъезда Катарины Карнаро, как снова был подан экипаж и перед ней очутились знакомые лица слуг в ливрее дома Борджиа; один из них почтительно открыл дверцы экипажа, чтобы подсадить её. В первую минуту Шарлотта обомлела от удивления. Затем она стала расспрашивать слуг, и, когда убедилась, что им ничего неизвестно, у неё появилась мучительная догадка, что её подруга сделалась жертвой насилия, так как подобные случаи не составляли редкости в те времена. Но похищение Катарины Карнаро не могло пройти незамеченным. Венецианская республика несомненно вступится за свою приёмную дочь и подвергнет строгой ответственности всех лиц, прямо или косвенно причастных к делу. Шарлотта не была труслива и много раз в своей жизни находилась в крайне затруднительном положении, но в данном случае мужество совсем покинуло её; она пожалела, что приняла участие в любовных делах неаполитанского принца и своей политической соперницы. Она была уверена, что может принудить своих слуг к молчанию, но дело представлялось ей далеко не безопасным. Хотя в Венеции строже наказывали за самый ничтожный государственный проступок, нежели величайшее преступление, нарушавшее законы общечеловеческой нравственности, но теперь трудно было рассчитывать на снисходительность республики. С другой стороны, Шарлотту сильно беспокоила участь её невестки, потому что Чезаре Борджиа, пресытившись своей жертвой, мог устранить её с помощью яда или кинжала, как он делал это во многих других случаях.

С этими мыслями Шарлотта поспешно поднялась по лестнице своего палаццо, так как у ней всё ещё оставалась слабая надежда застать Катарину. Но тут она узнала от слуг, что маркиза Циприани ещё не возвращалась домой.

Между тем Катарина пришла в полное отчаяние, когда окончательно убедилась, что её везут куда-то из Рима; она даже не знала, в каком направлении, потому что наступившая темнота мешала разглядеть окружающую местность.

Экипаж быстро катился по большой дороге, несмотря на глубокие колеи и ухабы. Катарина знала, что на её крики не будет обращено никакого внимания, так как слуги в этих случаях буквально исполняют приказание своих господ, и что, несмотря на сопротивление с её стороны, она всё-таки будет доставлена в то место, где её ожидают. В её душе происходила борьба противоречивых мыслей и ощущений. По временам она была вне себя от гнева и решалась бороться до последнего, но затем мужество покидало её, и она доходила до совершенного бессилия. Она проклинала себя и свою несчастную судьбу и почти готова была смотреть на свою любовь как на тяжкий грех, потому что небо, видимо, не благоприятствовало её союзу с принцем и, быть может, готовит ей теперь неминуемую гибель. Сообразно духу тогдашнего женского воспитания, она возносила молитвы к небу и давала обет отказаться от своей привязанности, если Пресвятая Дева охранит её и спасёт от грозящей беды.

Среди этого хаоса мыслей она заметила, что экипаж остановился. Решительная минута наступила; сердце её усиленно билось; она едва не лишилась чувств от страха и беспокойства.

Каждая минута казалась ей вечностью; наконец дверцы экипажа открылись, и она едва поверила своим глазам, когда перед ней очутилось знакомое лицо её младшего брата — Ферранте Карнаро.

Катарина всё ещё находилась под влиянием мучивших её опасений, так что сначала не могла понять, в чём дело. Но Ферранте скоро вернул её к действительности, объяснив ей, что решился на её похищение по приказанию Совета Десяти и мог выполнить его только благодаря содействию венецианского посольства в Риме. Затем молодой Карнаро добавил, что ему велено во что бы то ни стало доставить сестру в Азоло, где её будут охранять строже прежнего, чтобы отнять у неё всякую возможность действовать по собственному побуждению, без согласия республики.

После этой речи Ферранте подал руку сестре, чтобы помочь ей выйти из экипажа. Он ожидал, что Катарина осыплет его упрёками и даже, быть может, сделает попытку к сопротивлению; поэтому он очень удивился, когда она с радостным восклицанием: «Мой брат!» — бросилась ему на шею и начала громко рыдать.

Путешествие продолжалось почти без остановки. За экипажем бывшей королевы следовала её свита, которая по распоряжению Ферранте была одновременно с нею привезена из Рима. Но по прибытии в Азоло Катарина должна была немедленно отпустить своих верных слуг в силу особого приказания венецианской синьории, но при этом ей было объявлено в виде утешения, что они не подвергнутся никакому наказанию.

Шарлотта де Лузиньян в тот же вечер была выведена из мучительной неизвестности письмом, которое ей было передано дворецким. Ей сообщали, что венецианскому сенату удалось узнать через преданных слуг местопребывание бывшей кипрской королевы и что теперь велено отвезти её в Азоло с почётом, подобающим её сану. Но так как бегство Катарины Карнаро не имело никаких последствий, то республика желает предать дело забвению. В заключение принцессе Лузиньянской советовали хранить молчание ввиду её собственных интересов, потому что в противном случае она может навлечь на себя неприятности, которые помешают её дальнейшему пребыванию в Риме.

Несмотря на оскорбительный тон письма, Шарлотта, прочитав его, вздохнула свободнее. Но в то же время в душе её впервые проснулось сомнение относительно возможности идти наперекор государственным планам могущественной республики и добиться когда-либо кипрской короны с помощью интриг.

Между тем неаполитанский принц Федериго, не получая никаких известий из Рима, предавался сладким мечтам. Несмотря на тяжёлые обстоятельства, в которых он находился, образ прекрасной Катарины Карнаро не покидал его. Между тем французский король изъявил желание видеть его, и он с вооружённой свитой вступил во дворец, который столько лет принадлежал его фамилии, чтобы вести переговоры с победителем.

Неаполь, одарённый всеми благами южной природы, избытком вина и прекрасных плодов, расположил к неге и излишествам непривычных чужестранцев, представляя для них ежедневно новые неиспытанные наслаждения. Такая жизнь в самом непродолжительном времени усыпляюще подействовала на французского короля и его войско и вызвала стремление к скорейшему окончанию войны.

Карл VIII хотел заставить принца Федериго отказаться от всяких притязаний на неаполитанскую корону и предлагал ему взамен герцогство внутри Франции.

Это предложение было в высшей степени заманчиво для принца, так как давало ему надежду на исполнение самых заветных желаний его сердца. Он так живо представил себе счастливую жизнь с Катариной Карнаро в своём новом герцогстве, что почти не обратил никакого внимания на слова своих спутников, которые умоляли его не отказываться от своих прав на Неаполь. Он просил короля дать ему время на размышление и воспользовался им, чтобы послать гонца в Рим к Шарлотте Лузиньянской.

Посланный вернулся с лаконическим ответом, что принц Федериго должен обратиться по своему делу к сенату Венецианской республики.

Этот ответ был слишком ясен для принца. Мысль, что Катарина страдает из-за любви к нему и что, быть может, Венеция наказала свою непокорную дочь строгим заключением, ещё больше укрепила его решимость принять предложение французского короля. Поэтому он отправил посольство к венецианскому сенату с формальным сватовством и заявлением, что он намерен принять предложение Карла VIII и, если Венеция отдаст ему руку Катарины Карнаро, он немедленно отправится со своей супругой в новое герцогство.

Но во время войны события совершаются быстрее, нежели когда-либо. В Венеции только что выбрали нового дожа, и древняя церемония его обручения с морем в данный момент поглотила общее внимание и отодвинула все дела на задний план.

Это празднество совершалось ежегодно в день Вознесения. Дож садился в пышно убранную и разукрашенную галеру «Bucentauro» и в сопровождении иностранных посланников, при звуках музыки и приветственных криках бесчисленной собравшейся толпы выезжал в Адриатическое море, где бросал в воду золотое кольцо. Затем следовали всевозможные народные увеселения, служившие заключением этого торжественного дня, который считался одним из важнейших праздников республики.

В то время как принц Федериго ожидал ответа из Венеции, Карл VIII, потеряв терпение, приказал короновать себя неаполитанским королём.

Наконец вернулось посольство из Венеции с ответом от сената, который наотрез отказывал принцу в руке Катарины Карнаро. Вместе с тем получено было официальное известие, что по инициативе нового дожа образовалась лига всех государств Северной Италии с целью изгнать из страны французского короля и снова восстановить арагонскую династию на неаполитанском престоле.

Таким образом, все желания и надежды двух любящих сердец были принесены в жертву политическому расчёту. Италия решилась соединить свои силы. Венеция заключила договор с папой и испанским правительством; к этому договору примкнули мелкие республики и герцог Миланский. Последний пришёл к убеждению, что Италия, соединённая общим бедствием, предоставляла больше ручательств в будущем, нежели французский король, который давал много обещаний, но не выказывал ни малейшего желания привести их в исполнение.

Мечта об идиллическом счастье с Катариной среди осчастливленных подданных исчезла для принца Федериго, так как сила обстоятельств толкнула его на иной путь. Во всём неаполитанском королевстве со дня на день усиливалось недовольство против нового французского правительства, тем более что Карл VIII раздал лучшие доходные места своим приближённым и постоянно нарушал права местного дворянства. Таким образом, Федериго должен был заглушить в себе все личные стремления и посвятить свои силы будущему родины.

Венеция стояла во главе новой лиги, и поэтому до тех пор, пока неприятель не был изгнан из страны, принц Федериго не мог идти наперекор могущественной республике и выполнить какое-либо предприятие без её согласия.

Карл VIII был сильно встревожен доходившими до него слухами об итальянской лиге, потому что неприятель, сосредоточив свои силы, мог отрезать ему обратный путь, и он очутился бы с войском в безвыходном положении. Ввиду этого он должен был удалиться из Неаполя прежде, чем неприятель успеет собрать свои войска и приготовить их к бою. Опасность была бы далеко не так велика, если бы германский император Максимилиан не обещал помощи своему зятю Лодовико Моро и испанский король Фердинанд Католик не примкнул к лиге. Хотя папа в знак своего расположения послал в подарок французскому королю золотую розу, но он, видимо, всё более и более склонялся к союзу с остальными итальянскими государствами. В этих условиях приходилось дорожить каждым днём, и Карл VIII стал готовиться в обратный путь.

Он оставил часть своего войска в Неаполе и двинулся к Риму. На этот раз папа отказался от свидания с ним, так что кардинал Санта-Анастазия, архиепископ Кентерберийский, принимал в Ватикане французского короля, который остался на один день в Риме и поспешил в Тоскану.

Однако Карл VIII, прежде чем покинуть Италию, вынужден был дать единственную битву, ознаменовавшую его поход. В долине Таро, близ Форнуово, в том месте, где горы постепенно понижаются к Пармезанской равнине, он встретил союзные войска, которые были вчетверо сильнее его армии и намеревались отрезать ему путь. Но он остался победителем в последовавшем затем сражении, в котором, по свидетельству историков, погибло не менее трёх тысяч итальянцев, между тем как французы потеряли всего около двухсот человек. Был один момент, когда жизнь Карла VIII подвергалась большой опасности, но он пробился сквозь ряды неприятеля, который не решился долее удерживать его.

Битва при Форнуово прославила французский способ ведения войны и отразилась на ходе дальнейших событий.

Со времени вступления французов в страну во многих местностях Италии появилась чума, которая составляет неизбежное следствие скопления больших масс войска в населённых пунктах. Естественно, что в более значительных городах эпидемия должна была свирепствовать с особенной силой в узких и грязных улицах, в которых были скучены евреи; но простой народ по своему недомыслию приписал им всё зло, смешав причину с последствиями. К этому присоединились грубые страсти: ненависть к евреям, зависть и алчность, которые одновременно вызвали в нескольких местах народные возмущения, ознаменованные дикой жестокостью и сценами убийства и грабежа.

Знатные люди, лучше понимавшие положение вещей, при первом появлении чумы переезжали из многолюдных городов в свои поместья, где воздух был менее наполнен миазмами. Страх заразы особенно господствовал при папском дворе и послужил предлогом, чтобы святому отцу и его окружающим удалиться из Рима вслед за известием о приближении Карла VIII.

Лукреция Борджиа воспользовалась общей боязнью чумы, чтобы вывести своего мужа из затруднительного положения, в котором он должен был снова очутиться при вторичном вступлении французского короля в Рим. Папа Александр находился всецело под влиянием окружавших его женщин; поэтому Лукреция обратилась к их помощи, чтобы достичь своей цели. Расчёт её оказался верным, потому что сам папа, ввиду чумы, приказал ей выехать из Рима вместе с её матерью Ваноццей, прекрасной Джулией Фарнезе и синьорой Адрианой Орсини. Муж Лукреции, Джьованни Сфорца, должен был сопровождать дам и оставаться в Пезаро для их охраны до нового распоряжения.

Ваноцца Катанеи с некоторого времени опять принадлежала к папскому придворному штату. Благодаря щедрости Александра VI она была богатой женщиной и не только владела несколькими домами в Риме, но и виноградниками в окрестностях. Она превратилась в величественную матрону, но всё ещё сохранила правильные красивые черты лица и огненные глаза чистокровной римлянки. Наученная тяжёлой нравственной борьбой, какую ей пришлось вынести при разлуке с отцом её детей, она более трезво смотрела на жизнь, нежели другие лица, окружавшие папу; и только ей одной удавалось иногда сдерживать дикий эгоизм Чезаре, властолюбие которого не знало границ.

Всему Риму было известно, что могущественный представитель Бога на земле, имевший власть разрешать грехи людские, был рабом женщин и по слабости к своим детям не только не видел их недостатков, но до комизма восхищался их достоинствами. Чезаре знал это и поставил себе задачей приобрести неограниченную власть над главой христианского мира и восстановить его против своих младших братьев и сестры.

Лукреция принадлежала к числу тех пассивных натур, которые умеют приноравливаться ко всем положениям жизни. После своего замужества она провела целый год в Пезаро со своим мужем и теперь с радостью вернулась к прежней скромной обстановке. Но Ваноцца, синьора Адриана и в особенности Джулия Фарнезе скучали в уединении и придумывали различные удовольствия, не всегда доступные для них в Риме при их общественном положении. Хотя они ежедневно слушали обедню и исполняли все обряды, предписанные церковью, но тем не менее позволили себе однажды, в виде развлечения, отступить от правил строгого благочестия, чтобы заплатить дань самому грубому суеверию.

Они слышали от прислуги о существовании старой колдуньи, жившей за городом, и решились отправиться к ней, так как, несмотря на близость к папе, подобно большинству женщин того времени, находили живой интерес в предсказаниях, связанных с колдовством. Предприятие могло увенчаться полным успехом только в том случае, если колдунья не будет знать, с кем имеет дело. Поэтому придуман был следующий план. Джулия Фарнезе была совершенно неизвестна в Пезаро и должна была явиться к колдунье под видом знатной дамы, живущей в одиночестве. Ваноцца, Адриана и Лукреция намеревались сопровождать её в качестве служанок. Если бы Джьованни Сфорца вздумал отправиться вместе с ними, то он также обязан был взять на себя роль слуги прекрасной незнакомки.

Граф Джьованни, чтобы угодить дамам, изъявил полную готовность сопровождать их и обещал провести окольной дорогой к старой колдунье, которая устроила себе фантастическое убежище в развалинах древнего храма. Здесь она, подобно Сивилле, жила одна среди обширного поля; окрестные жители обыкновенно избегали её, но в экстренных случаях обращались к ней за советом.

На Джулии Фарнезе было надето платье из лилового бархата; она подобрала свои густые шелковистые волосы, доходившие до земли, в шёлковую сетку с золотыми блестками. Она ехала верхом. Граф Сфорца сопровождал её в качестве конюха; так как все местные жители знали его в лицо, то он из предосторожности привесил себе накладную бороду. Лукреция с матерью и синьора Адриана шли сзади, переодетые служанками.

Джулия Фарнезе была так неподражаемо хороша в своём богатом наряде, что старая колдунья, едва взглянув на её спутников, обратила на неё особое внимание и пригласила сесть. Затем она тщательно осмотрела ладони рук прекрасной синьоры, но не решилась сказать что-либо неприятное. Её слова, что Джулия замужем за знатным человеком и любима другой, ещё более важной особой, согласовались с действительностью; и только предсказания о будущей счастливой судьбе должны были быть приняты на веру. Между тем от внимания старухи не ускользнуло, что остальные дамы и граф Джьованни перешёптываются друг с другом и, видимо, насмехаются над ней.

Джулия выразила желание, чтобы колдунья предсказала будущее её спутникам. С ними старуха не считала нужным стесняться и говорила всё, что ей приходило в голову; некоторые из её предсказаний подходили к истине, другие доказывали, что она несомненно принимает их за прислугу знатной дамы.

Всё это приключение кончилось бы смехом, если бы одно пророчество старой Сивиллы не нарушило общего веселья. Когда Лукреция протянула ей свою руку, то она, разглядев линии, сказала: «Эта рука подвергнет большой опасности того человека, кому она отдана». Затем она взяла руку графа Джьованни и, не подозревая связи с предыдущим предсказанием, добавила: «Жена, избранная тобой, подвергнет твою жизнь опасности!»

Если бы старуха знала, что перед ней подеста Пезаро со своей супругой, то она вряд ли решилась бы на такие мрачные предсказания. Но теперь, с одной стороны, она, быть может, хотела отомстить мнимому слуге за его насмешливые взгляды, а с другой — усилить веру в своё искусство, набросив несколько мрачных теней на розовые, нарисованные ею картины будущее.

Джулия щедро одарила старую Сивиллу за труд; затем всё общество удалилось в полном убеждении, что она никогда не узнает, кто посетил её в этот день.

Как часто бывает в подобных случаях, слова, сказанные колдуньей Лукреции и её мужу, глубже запали в сердце молодой женщины, нежели предполагали её спутники. С этих пор в её воображении чаще прежнего стал рисоваться образ её старшего брата; она с ужасом думала о слухах, ходивших в городе о жестокости Чезаре, которому приписывали различные случаи тайных убийств. Впоследствии она не раз вспоминала с содроганием о таинственном предсказании, когда её мужу грозила опасность от её брата.

Остальные три синьоры и граф Джьованни скоро забыли болтовню колдуньи, так как считали все приключение забавой, которая могла занять их не более чем на один день. Запас развлечений в Пезаро был невелик, хотя граф Джьованни познакомил синьор со знатными фамилиями в окрестностях и устраивал для них различные поездки; между прочим, на виллу Imperiale и ко двору Урбино.

Герцогиня Урбино приняла с большим почётом знатных римлянок и, между прочим, представила им мальчика поразительной красоты, с задумчивым взглядом и правильными чертами лица. Это был Рафаэль, сын живописца Санти, который уже ревностно занимался искусством и заслужил милость герцога и его супруги удачными эскизами портретов и прелестными изображениями мадонн.

Тишина уединённой жизни в Пезаро была нарушена быстрее, нежели можно было ожидать, тем более что после удаления Карла VIII в верхнюю Италию и битвы при Форнуово, по-видимому, устранена была всякая возможность новых столкновений с французским королём. Папа сначала отправился в Орвиэто, затем в Перуджу, откуда был послан приказ графу Джьованни приехать с дамами. Несколько дней спустя папа вернулся в Рим со своей возлюбленной Джулией Фарнезе, её предшественницей Ваноццей и синьорой Адрианой, а граф Джьованни вернулся в Пезаро.

С тех пор как миланский герцог присоединился к итальянской лиге и оказался неприятелем французского короля, граф Джьованни Сфорца мог без колебания поступить на службу лиги по предложению Венеции. Но вследствие распоряжения папы, сделанного, вероятно, по просьбе Лукреции, он вынужден был оставаться ещё несколько месяцев в Пезаро.

Война уже была почти окончена, когда граф Сфорца получил дозволение отправиться в армию, между тем как Лукреция уехала в Рим.

ГЛАВА ХVI

Божий суд

Быстрое удаление Карла VIII с театра войны ни в каком случае не могло быть принято за доказательство его намерения очистить Неаполь; но тем не менее это событие, соответственно восприимчивому характеру итальянцев, вызвало необыкновенное воодушевление во всей стране. Хотя подобное патриотическое рвение не всегда отличается устойчивостью, но в первый момент оно во всяком случае действует с неудержимой силой. Венеция снова достигла своего высшего могущества, как бы в оправдание сделанного о ней отзыва, что в истории известны только три великие республики: Спарта, Рим и Венеция. Французский полководец и историк Филипп де Коммин во время войны прибыл в качестве посланника в Венецию, где провёл восемь месяцев. Он был послан сюда, чтобы склонить могущественную республику к союзу с Францией или, по крайней мере, к соблюдению нейтралитета. Для достижения этой цели он обещал от имени своего правительства предоставить различные выгоды республике, но осторожные венецианцы не доверяли этим обещаниям и с самого начала войны сомневались в успехе предприятия французского короля. Равным образом отвергнуты были предложения неаполитанского наследного принца Альфонса и султана Баязета, так как Венеция не хотела принимать никакого участия в войне. Но после занятия Рима французскими войсками, когда появилось опасение, что король заключит договор с бессовестным Александром VI, Венеция решилась составить лигу.

Главным поводом разрыва миланского герцога с французским королём послужило то обстоятельство, что Карл VIII отказался от дальнейших попыток восстановить фамилию Медичи во Флоренции. Вслед за тем Лодовико Моро вступил в соглашение со своим зятем Максимилианом и собрал многочисленное войско в Германии, так что положение французов становилось всё более и более затруднительным. Карл VIII решился наконец оставить Неаполь и поспешил через Рим в Тоскану, где к нему был выслан Савонарола, чтобы отклонить его от насильственных мер против Флоренции. Настоятель Сан-Марко смело явился перед королём и, ссылаясь на божественный авторитет, предсказывал, что над ним разразится небесная кара за его поведение в Италии. В заключение он упрекал Карла VIII, что он, несмотря на прежнее сделанное ему предостережение, не изменил своих намерений и не направил своего меча против неверных, а также недостаточно преследовал беспорядки, произведённые его армией в Италии.

Король после битвы при Форнуово расположился со своим войском в Мантуе, но здесь он получил печальное известие, что его сын, недавно родившийся у Анны Бретанской, внезапно умер. Этот случай придал особенный вес угрозам и предсказаниям Савонаролы и снова усилил значение настоятеля в глазах большинства публики. Король был настолько поражён смертью сына, разрушившей его надежды, что будущность стала представляться ему в самых мрачных красках. Ввиду этого он решился по возможности ускорить своё возвращение на родину.

Чезаре Борджиа был снова на свободе, потому что уже давно прошёл срок его пребывания в армии короля в качестве заложника. Честолюбие и жажда наслаждений играли первую роль в его жизни, чему в значительной степени способствовали условия, при которых развивался его характер. Хотя он воспитывался как сыновья владетельных домов и был окружён такой же роскошью и подобострастием, но ему было известно с раннего детства, что его существование не признано законом. Он был сыном человека, который хотя считался представителем Бога на земле и пользовался безграничной властью над думами и совестью людей, но в то же время не имел права оставить что-либо по завещанию своему сыну. Если Чезаре хотел утвердить своё общественное положение, которое он занимал сообразно своему воспитанию и желанию отца, то должен был пользоваться всеми доступными для него средствами. Многое уяснилось для него благодаря последним военным событиям. Шаткость политических отношений вела к полной неопределённости прав отдельных лиц. Чезаре знал, что он может удержаться на месте только в том случае, если в его руках будет власть и он неразрывно свяжет свою судьбу с каким-либо могущественным лицом. Для достижения этой цели он мог воспользоваться влиянием своего отца. Яд и кинжал должны были устранить всякого, кто отважился бы помешать исполнению планов Чезаре, который не гнушался никакими средствами в достижении своих целей.

Он прежде всего обратил внимание на окружающих лиц, которые наравне с ним пользовались милостью папы. Из них первое место занимали его два брата: дон Хуан, герцог Гандия, женатый на дочери одного испанского гранда, и дон Джоффре, который благодаря своей женитьбе на побочной дочери неаполитанского наследника получил титул принца Сквиллаче. Затем видную роль при папском дворе играла его сестра Лукреция, супруга герцога Джьованни Сфорца, владелица многочисленных поместий, полученных ею от отца. Сам Чезаре был назначен папой на церковную должность, но он стремился к светскому господству. С этой целью он принимал деятельное участие в борьбе папской власти со знатными римскими фамилиями и надеялся рано или поздно присвоить себе Романью. Он хотел отстранить Колонна и Орсини и занять их место в качестве полновластного правителя. Чтобы осуществить этот план, ему необходима была полная свобода действий и исключительная милость папы или, вернее сказать, полное господство над ним; а при сластолюбии Александра VI это могло быть достигнуто только с помощью женщин. Поэтому Чезаре должен был заручиться поддержкой Джулии и Адрианы, что не было особенно трудно для него при его ловкости и представительной наружности.

Хотя Лукреция по своему легкомысленному характеру не в состоянии была непосредственно способствовать выполнению его планов, но если бы она была супругой владетельного лица, то могла бы быть для него полезной и могущественной союзницей. Чезаре относился с пренебрежением к Джьованни Сфорца, который в его глазах был так же ничтожен, как любой из офицеров папской армии. По его мнению, Лукреция при своей красоте и родству с папой могла, безусловно, сделать более блестящую партию.

К Пасхе вся семья Борджиа собралась в Риме. Муж Лукреции также счёл долгом явиться. Насколько папский двор не считал нужным обращать внимание на общественное мнение, доказывает тот факт, что во время праздничной церемонии в соборе св. Петра, Джьованни Сфорца, Чезаре Борджиа и герцог Гандия занимали первое место, как высшие сановники папского двора, и приняли пальмовую ветвь из рук святого отца. Принц Джоффре в это время лежал раненый после неудачной стычки с Орсини. Жена его, герцогиня Гандия, Лукреция и три женщины, находившиеся неотлучно при Александре VI, сидели на местах, которые обыкновенно занимали кардиналы, что возбудило сильный ропот среди собравшегося народа.

Чезаре решился отделаться от своего зятя Джьованни во время пасхальных празднеств.

Раз вечером камердинер графа Джьованни находился в комнате Лукреции, когда ей доложили о прибытии Чезаре Борджиа. Лукреция, зная, насколько он не расположен к её мужу, приказала камердинеру спрятаться за портьерой.

Чезаре со свойственным ему цинизмом откровенно сообщил сестре о своих планах относительно её будущности и объявил ей, что Джьованни Сфорца должен умереть в самом скором времени.

Когда Чезаре удалился, Лукреция подозвала камердинера и сказала:

— Ты слышал всё! Беги к своему господину и сообщи об их решении. Напомни ему о предсказании колдуньи в Пезаро и передай, что я умоляю его искать спасения в бегстве...

Камердинер в точности исполнил это приказание и вместе с другими слугами немедленно занялся приготовлениями к бегству своего господина. Вслед за тем граф Джьованни удалился из Ватикана под предлогом посещения церкви San Onofrio и, найдя в назначенном месте приготовленных для него лошадей, сел на своего лучшего турецкого коня и ускакал во весь опор из Рима. Через двадцать четыре часа он уже был в Пезаро, но конь пал под ним.

Бегство графа Сфорца привело в бешенство Чезаре Борджиа, который хотел воспользоваться его смертью, чтобы немедленно распорядиться рукой сестры по своему усмотрению. Но так как он никогда не останавливался ни перед какими препятствиями для достижения своих целей, то он принудил Лукрецию к скандальному процессу о разводе, исход которого зависел от папы.

Это событие, быть может, было первой причиной неблаговидных слухов, которые распространились тогда о Лукреции. Факт был налицо, но его мотивы оставались скрытыми для публики. Известно было, что папа постоянно окружён женщинами, которые господствуют над ним, и что Джьованни Сфорца едва спасся от смерти, угрожавшей ему в Ватикане, между тем как Лукреция оставалась в Риме. Все глубоко ненавидели Борджиа; тем не менее верховная власть была в их руках, и, кроме доминиканского монаха во Флоренции, никто не осмеливался открыто нападать на глубокую испорченность нравов при папском дворе. Но тем больше распространились сплетни, усиленные завистью и желанием большинства отомстить хоть этим способом за своё бессилие. Таким образом, клевета впервые запятнала имя Лукреции, приписывая ей различные небывалые преступления.

Трудно сказать в настоящее время за неимением точных известий, что побудило тогда Лукрецию удалиться в женский монастырь San Sisto близ Via Appia. Неизвестно, способствовали ли этому ходившие о ней слухи или её насильственно послал туда папа по наущению Чезаре, так как она отказалась принять участие в постыдных интригах, с помощью которых хотели расторгнуть её брак с Джьованни Сфорца. Как мы упоминали не раз, в те времена монастырями часто пользовались в тех случаях, когда другие принудительные средства оказывались безрезультатными.

Вскоре после того в семействе Борджиа произошло трагическое событие, а именно убийство дона Хуана, герцога Гандия. Папа Александр особенно любил этого сына и даже мечтал о том, чтобы каким-нибудь способом добыть ему неаполитанскую корону. Раз вечером Ваноцца устроила для своих сыновей и близких родных семейное празднество на своей вилле, расположенной среди виноградников у Сан-Пьетро в Винколи. В эту же ночь дон Хуан исчез бесследно, но три дня спустя тело его было найдено в Тибре. Он вышел из виллы своей матери одновременно с другими гостями с намерением отправиться домой. Общественное мнение тотчас же приписало Чезаре убийство родного брата; но он уговорил папу оставить злодеяние без всяких последствий. С этого времени Александр VI более чем когда-нибудь сделался послушным орудием в руках своего преступного сына и должен был потворствовать всем его предприятиям. Таким образом, Чезаре Борджиа шёл шаг за шагом по пути злодеяний, на который он вступил с таким неслыханным успехом. Его необыкновенная сила в соединении с мужеством и свойственной ему проницательностью внушали к нему общий страх.

Чезаре не считал нужным скрывать долее свои честолюбивые планы. Папа по его внушению послал доверенных лиц в Неаполь для переговоров относительно брака своего сына Чезаре с сестрой принца Федериго. В то же время он велел предложить самому принцу руку Лукреции, которая властью его святейшества должна быть разведена с графом Сфорца.

Но Федериго не дал своего согласия, равно и неаполитанская принцесса ответила резким отказом на предложение папы.

После удаления французов принц Федериго сделался правителем Неаполя. Но его положение казалось настолько шатким, что папская партия в Риме рассчитывала на скорый переворот и связывала с этим смелую надежду посадить Чезаре Борджиа на неаполитанский престол.

Хотя неопределённая будущность и чрезмерное честолюбие в соединении с дурными наклонностями и глубокой нравственной испорченностью побуждали Чезаре к самым ужасным злодеяниям, но в своей частной жизни он ничем не отличался от знатных людей своего времени. Он не только интересовался рыцарскими упражнениями, травлей зверей и боями быков, но и разыгрывал роль мецената, выказывал любовь к науке и искусству и, по примеру своих современников, покровительствовал выдающимся учёным и художникам.

Он слышал от кардинала Джованни Пацци, брата миланской герцогини, о разнообразных талантах Леонардо да Винчи, который в это время уже пользовался большой известностью как живописец, скульптор, инженер и музыкант. Леонардо по его приглашению приехал в Рим, и так как он был не только разносторонним учёным и художником, но в высшей степени приятным собеседником, то Чезаре решил удержать его при себе, поручал ему планы крепостей, проекты мостов и другие работы. Леонардо со своей стороны охотно расстался с Флоренцией, где ему было неприятно оставаться по многим причинам. Хотя его любовь к Марии Пацци скорее походила на дружбу, но он почувствовал себя совершенно одиноким после её отъезда в Милан; ему казалось, что воспоминание о ней будет меньше томить его среди новой обстановки и в другой сфере деятельности. Мария Пацци была недоступна для него; он знал это с первой минуты их встречи и полюбил её той чистой идеальной любовью, на какую способны только исключительные, богато одарённые натуры. Она была путеводной звездой его жизни; он мысленно обращался к ней в трудные минуты и искал утешение и отраду.

Деятельность Савонаролы во Флоренции неблагоприятно отразилась на творчестве и на общественном положении художников. Любовь к картинам и скульптурным произведениям считалась теперь непозволительной роскошью и не подходила к серьёзному направлению, которое было введено во Флоренции проповедями Савонаролы. Хотя Пьетро Медичи в умственном отношении имел мало общего со своим отцом и предпочитал роскошь в одежде и блестящую обстановку всем сокровищам искусства, но у художников сохранилось воспоминание о щедрости и высоком артистическом понимании знаменитого Лоренцо. Поэтому все они более или менее были приверженцами изгнанных Медичи.

Кроме Леонардо да Винчи из Флоренции прибыл в Рим другой молодой художник, который ещё раньше покинул родной город, когда смерть лишила его могущественного покровителя в лице Лоренцо Медичи. Это был Микеланджело. Он не мог поладить с сыном Лоренцо, так как однажды, когда выпал обильный снег, Пьетро поручил великому художнику сделать снежную статую на дворе палаццо Медичи. В это время Микеланджело работал над статуей Геркулеса, имевшей около четырёх футов высоты, и начал распятие в натуральную величину для настоятеля монастыря San Spirito, в благодарность за данное им тайное дозволение заниматься анатомией над трупами бедняков, умерших в госпитале.

После своей ссоры с Пьетро Медичи Микеланджело переселился из палаццо Медичи в дом своего отца, но недолго прожил здесь и с двумя товарищами отправился в Венецию. У юношей не хватало денег на дорогу; кроме того, их задержали у ворот Болоньи за отказ явиться к начальству. Знаменитый болонский гражданин Джианфранческо Альдобранди освободил Микеланджело и взял его к себе под свою ответственность. Всё время, пока продолжалась война, Микеланджело прожил у этого ревностного поклонника искусства, которому он читал по вечерам Данте, Петрарку и Боккаччо. Благодаря Альдобранди молодому флорентийцу поручено было сделать ангела у гроба св. Доминика. Этот выгодный заказ возбудил зависть болонских художников, которые доставляли столько неприятностей своему сопернику, что он вернулся в родной город. Через год Микеланджело отправился в Рим.

В это время в Италии ревностно занимались раскопками, тем более что продажа художественных произведений античного мира приносила огромные доходы. Но случалось нередко, что наряду с драгоценными сокровищами искусства покупались по высокой цене вещи низкого достоинства. Между тем приобретение древних скульптурных произведений считалось признаком хорошего тона и вошло в моду. Микеланджело сделал из мрамора восхитительного спящего амура и по совету одного приятеля придал своему изваянию вид античного произведения, вырытого из земли. Статуя была отправлена в Рим к известному Балтазару, который продал её кардиналу Юлию Ровере. Ловкий торговец обманул при этом не только покупателя, но и художника, так как из двухсот дукатов, полученных за статую, выслал ему только тридцать. Обман скоро обнаружился; Микеланджело отправился в Рим, чтобы взыскать остальную сумму с Балтазара. Несмотря на рекомендательные письма, он встретил не особенно ласковый приём при папском дворе, потому что кардинал Ровере, разочарованный в своей покупке, не успокоился до тех пор, пока ему не возвратили всех денег, заплаченных им за мнимую античную статую.

Между тем Италия уже успела отдохнуть от последствий войны; и другие интересы выступили на первый план. Герцог Миланский, убедившись в невозможности восстановить во Флоренции власть своего союзника, Пьетро Медичи, обратил весь свой гнев на смелого доминиканца, который управлял республикой согласно своим взглядам. В Риме вряд ли решились бы выступить против Савонаролы, если бы Лодовико Моро при посредстве своего родственника, кардинала Асканио Сфорца, не вынудил бы папу к более строгим мерам. Кардинал передал Александру VI письмо герцога, а равно и прежнее послание настоятеля Сан-Марко к французскому королю, после чего распря Савонаролы с папой превратилась в открытую и ожесточённую борьбу.

В общественной жизни флорентийцев произошло немало различных улучшений благодаря вниманию Савонаролы; его имя произносилось с благодарностью в тех случаях, где дело шло о водворении порядка и применении строгой кары. Но радость и веселье исчезли бесследно. Те из художников, которые остались в городе, изображали только мрачные сюжеты в своих картинах, так что в этом отношении даже самые снисходительные люди не могли не упрекнуть в односторонности сурового реформатора.

Мать и сестра Савонаролы всё ещё жили во Флоренции, где их удерживало гостеприимство его сторонников. Беатриче не прерывала отношений с монахинями монастыря св. Аннунциаты и время от времени бывала у них, хотя знала, что мать не одобряет этих посещений. Всякий раз она возвращалась оттуда с неблагоприятными вестями о брате, чем поддерживалось её собственное недовольство против него. Она не в состоянии была понять бескорыстной материнской любви Анны к своему сыну; ей не нравилось, что он не обращает никакого внимания на своих родных и идёт по избранному им опасному пути, не заботясь о том, что приносит этим вред своей семье.

Однажды Беатриче вернулась из монастыря св. Аннунциаты с известием, что Александр VI приказал монахам Сан-Марко убедить своего настоятеля, чтобы он покаялся и прекратил враждебные действия против папского престола. Одновременно с этим францисканцам поручено было проповедовать с возможным рвением против Савонаролы и объяснить народу, что он придерживается еретических взглядов. Ходили слухи, что сам Савонарола получил из Рима строгое повеление воздерживаться от публичных проповедей под угрозой отлучения от церкви.

Все эти известия сильно встревожили Анну; она с беспокойством ожидала следующего воскресенья, чтобы убедиться, действительно ли Джироламо лишён права говорить проповеди в соборе.

То, что ей пришлось пережить в этот день, составляло полную противоположность с теми восторженными овациями её сыну, при которых она присутствовала столько раз по приезде во Флоренцию.

По окончании обедни Джиромало выступил вперёд в полном облачении настоятеля доминиканского монастыря, чтобы взойти на кафедру. Но едва он поднялся по ступеням, как отступил назад с видом глубокого отвращения, так как менее всего мог ожидать такой грубой и возмутительной выходки от своих врагов. На кафедре, которая столько времени была местом его одушевлённой деятельности, положена была дохлая собака, слегка прикрытая соломой. Джироламо медленно сошёл с кафедры и, стоя перед алтарём, начал свою проповедь. Но его противники воспользовались волнением, которое произошло в церкви, и ежеминутно прерывали речь проповедника насмешливыми восклицаниями, приглашая слушателей выгнать его из города и предать постыдной смерти.

Савонарола казался спокойным и сохранил полное самообладание. Но шум был настолько велик, что он напрасно употреблял все усилия, чтобы заставить слушать себя. Наконец, потеряв всякую надежду на водворение тишины, он должен был выйти из церкви.

Это была минута горького испытания. Он не принадлежал к знати по своему происхождению; до сих пор только власти относились к нему с недоверием, между тем как народная толпа была на его стороне и никогда не сомневалась в чистоте его намерений. Но теперь он был оскорблён самым недостойным образом в присутствии этой толпы и не мог сказать ни единого слова в своё оправдание.

Когда он вышел на паперть, к нему подошла Анна и с глазами, полными слёз, убеждала сына не подвергать свою жизнь опасности и уехать из Флоренции, потому что враги не успокоятся до тех пор, пока не погубят его.

Но Джироламо тихо отстранил её рукой со словами:

— Они могут погубить тело, но не дух. Ты должна радоваться, если сыну твоему суждено умереть и остаться верным призванию, для которого Господь облёк бессмертную душу в эту бренную оболочку.

Анна замолчала, преклоняясь перед душевным величием, которое выражалось в этих словах, хотя сердце её обливалось кровью за сына. Она напрасно искала утешения в беседе с своей дочерью Беатриче, которая, подобно многим посредственным натурам, повторяла с уверенностью, что она всё предвидела заранее, и не столько сокрушалась о судьбе Джироламо, как о неловком положении его родных. Несчастная мать, не находя поддержки в своей дочери, долго не знала, на что решиться и что предпринять для спасения Джироламо. Наконец, когда до неё стали доходить всё более и более тревожные слухи, ей пришло в голову обратиться за советом и помощью к своему сыну Марку Аврелию, который по-прежнему жил в доминиканском монастыре в Болонье. Она втайне послала к нему гонца с письмом, в котором умоляла его приехать во Флоренцию, чтобы спасти брата или по крайней мере утешить её в горе.

Слава Савонаролы разнеслась по всем монастырям, и доминиканцы считали для себя честью, что он принадлежит к их ордену. Поэтому Марку Аврелию нетрудно было получить дозволение от своего начальства отправиться во Флоренцию. Он приехал сюда перед самым Рождеством и был с радостью принят настоятелем монастыря Сан-Марко.

Для Анны было большим утешением, что она могла говорить с младшим сыном о своей душевной тревоге и обращаться к его помощи, когда Беатриче позволяла себе слишком гневные выходки против своего брата.

Марк Аврелий был таким же горячим поклонником настоятеля Сан-Марко, как большинство монахов его монастыря. Взгляды его не изменились и тогда, когда из Рима прислано было формальное отлучение от церкви, которое читалось францисканскими монахами во всех церквах Флоренции с колокольным звоном и по которому Савонарола лишался всякого покровительства законов.

Само собой разумеется, что отлучение от церкви настоятеля произвело сильное волнение в монастыре Сан-Марко, монахи знали, что подобный приговор имел весьма серьёзное значение и был торжественно вынесен всей коллегией кардиналов.

Церемония отлучения от церкви происходила в Ватикане. Папа сидел на троне, стоявшем на возвышении, под балдахином из красного бархата, богато украшенным золотом. Ступенью ниже, на низких табуретах, помещались кардиналы в пурпурных одеяниях, затем большим полукругом сидели епископы и прелаты, которых можно было отличить по красным и фиолетовым клобукам. Посредине, направо от трона, поставлен был стол, покрытый чёрным сукном, для аудиторов, то есть для членов и заседателей священного судилища, во главе которых был президент. Напротив стоял такой же стол для прокурора и третий для защитника.

Савонарола живо представил себе всю эту сцену при первом известии о постигшем его приговоре, затем он невольно задумался над последствиями. Он знал, что враги его употребят все силы, чтобы восстановить против него народ, и поэтому не оставался в бездействии. Прежде всего ему необходимо было убедиться в преданности монахов Сан-Марко. В одну ясную, звёздную ночь он собрал их в церкви, и, когда им были розданы факелы, он вышел вместе с ними на монастырский двор. Здесь он встал под большим кустом роз, где в продолжение многих лет говорил проповеди среди своих приверженцев. Монахи расположились около него полукругом; он обратился к ним с речью, которой снова возбудил в их сердцах самую горячую преданность себе. Каждый готов был в эту минуту пожертвовать для него жизнью, но всего больше ратовали за своего настоятеля его неизменные приверженцы: Сильвестро Маруффи и молодой Донато Руффоли. Они предложили остальным монахам принести торжественную клятву разделить участь Савонаролы, хотя бы им пришлось из-за этого подвергнуться мученической смерти. Савонарола заметил, что не все монахи участвовали в клятве, но старался утешить себя мыслью, что большинство монахов Сан-Марко на его стороне.

С тех пор как флорентийская синьория примкнула к лиге против Франции, она употребляла все усилия, чтобы поддержать хорошие отношения с папой. Поэтому хотя она сделала попытку оправдать письменно Савонаролу в глазах его святейшества, но в то же время потребовала от настоятеля монастыря Сан-Марко, чтобы он прекратил свои проповеди.

Савонарола повиновался некоторое время, но не мог долее устоять против своего призвания. В праздник Рождества Христова он служил обедню в церкви Сан-Марко, причастился со своими монахами и значительным числом приверженцев и во главе торжественной процессии обошёл церковь. После этого он объявил во всеуслышание, ссылаясь на авторитет папы Пелагия, что неправильное отлучение от церкви недействительно и что тот, против кого оно направлено, не нуждается в оправдании. В заключение он добавил, что наитие свыше побуждает его ослушаться недостойного судилища.

На следующий день он появился в соборе и начал свою проповедь при большем стечении народа, нежели когда-либо.

— Истинно говорю вам, — сказал он громким голосом, — что тот, кто признает законность этого отлучения от церкви и находит, что я не имею права проповедовать перед народом, должен считаться еретиком и достоин церковного проклятия! На чьей стороне истина? На нашей, хотя мы отлучены от церкви, а не на стороне тех, которые предаются пьянству, обжорству, скупости, сластолюбию, лжи и всем порокам. Христос сказал: «Поклоняющиеся Богу должны поклоняться в духе и истине...» Поэтому Господь стоит среди нас, преданных проклятию, а с теми, которых благословляет папа, пребывает дьявол. Моё учение согласно со Священным писанием, кто не хочет принять его, тот жаждет, чтобы наступило царство зла...

Борьба принимала всё более и более ожесточённый характер. Флорентийский архиепископ обратился с особым воззванием к народу. В этом воззвании говорилось, что отлучение от церкви будет распространено на всех тех, кто будет слушать проповеди Савонаролы, и что они не получат ни отпущения грехов, ни святого причастия, их тела не будут лежать в освящённой земле. Но синьория, которая всё ещё милостиво относилась к Савонароле, приказала немедленно архиепископу выехать из города.

В течение следующих недель Савонарола проповедовал с той же неустрашимостью и с неизменным успехом. Когда наступил карнавал, он опять собрал значительное число детей, которые ходили по городу из дома в дом и отбирали нечестивые книги и картины, игральные карты, кости, лютни, мандолины и другие музыкальные инструменты, накладные волосы, румяна, духи и пр. Все эти вещи были сложены на площади в большой костёр, по примеру прошлогодней церемонии, и преданы пламени под пение псалмов и духовных песен.

Влияние Савонаролы на флорентийцев проявилось в последний раз во время этого своеобразного торжества, введённого по его инициативе. Живописцы Бартоломео и Лоренцо Креди сами принесли ему модели, снятые ими с людей, и сложили их на костёр. Но противники мрачного мировоззрения Савонаролы с плохо скрытым негодованием смотрели на ряды поющих детей, монахов и женщин. При этом заметно было по общему настроению зрителей, что число приверженцев Савонаролы сильно уменьшилось и что к нему уже не относятся с таким уважением, как прежде.

Но чем долее удерживалось значение Савонаролы, тем больше увеличивались недовольство и гнев папы, разжигаемые приверженцами Медичи, которые были убеждены, что Пьетро давно был бы властелином Флоренции, если бы настоятель доминиканского монастыря не возбуждал против него жителей. Папа издал новую буллу, по которой флорентийская синьория должна была строжайшим образом запретить проповеди Савонароле, потому что в противном случае республика подвергнется отлучению от церкви и папская армия принудит её к выполнению требования его святейшества. Кроме того, всё имущество флорентийских купцов будет вывезено из города.

Флорентийские власти были поставлены в большое затруднение; но так как дружба папы была нужна республике, то Савонароле послано было требуемое запрещение. Он торжественно простился с своей паствой и вместо себя назначил проповедниками двух доминиканских монахов — Маруффи и Доменико из Пескиа, которые были ревностнейшими приверженцами его учения.

Вскоре после того францисканский монах Публио выступил в церкви Santa Croce против Савонаролы и торжественно объявил, что настоятель Сан-Марко обещал подтвердить своё лжеучение чудом. По его словам, Савонарола предложил одному из францисканцев сойти вместе с ним в церковный склеп, где находились гробы; и если который-нибудь из них воскресит мёртвого, то это будет служить доказательством правоты его учения.

— Что касается меня лично, — продолжал Публио, — то я не признаю себя безгрешным и не могу рассчитывать на подобное чудо! Поэтому я предлагаю моему противнику Божий суд в виде испытания огнём. Я знаю, что это приведёт меня к гибели; но христианская любовь учит меня не щадить жизни, если я могу избавить церковь от еретика, который уже предал столько душ на вечную муку и будет делать это и впредь...

Странное предложение францисканского монаха было передано Савонароле; но он не решился принять его из боязни, что под этим скрывается хитрость его врагов. Тогда один из самых ревностных приверженцев настоятеля Сан-Марко, монах Доменико из Пескиа, изъявил готовность подвергнуться вместо него испытанию огнём, так как не сомневался, что Господь ниспошлёт чудо, чтобы спасти его.

С этого момента жители Флоренции с особенным напряжением ожидали дня, когда произойдёт испытание, и Божий суд докажет правоту дела представителей новых реформ или навсегда уничтожит его. Противники Савонаролы были убеждены, что торжество останется на стороне римской церкви и что еретик погибнет в пламени. Толпа жаждала увидеть необычайное зрелище, при котором фанатики должны были подвергнуться неминуемой опасности в ожидании непосредственного вмешательства божественной воли.

Флорентийские власти с радостью воспользовались случаем, чтобы разрешить распрю между римской церковью и реформатором и выйти из неприятного положения. Папа Александр со своей стороны писал францисканцам во Флоренцию, что благодарит их за усердие, с которым они готовы рисковать жизнью для поддержания авторитета церкви, и что этот подвиг никогда не изгладится из памяти людей.

Между тем Публио объявил, что он готов подвергнуться испытанию не иначе, как с Савонаролой, и что он пойдёт на верную смерть только тогда, когда великий еретик также решится идти на гибель. Вслед за тем два францисканских монаха выразили желание подвергнуться испытанию с Доменико; хотя один из них тотчас же отказался от своего заявления, но другой, Андреа Рондинелли, остался при своём решении. Многие из приверженцев настоятеля Сан-Марко, в свою очередь, изъявили готовность выдержать испытание вместо него. В числе их были доминиканцы из Тосканы и несколько священников, даже женщины и дети просили дозволения пожертвовать собой для Савонаролы или по крайней мере последовать за ним на костёр, чтобы удостоиться Божьей милости, на которую они вполне рассчитывали.

Но синьория отвергла все эти предложения и постановила, чтобы с одной стороны подвергся испытанию монах Доменико Буонвичини из Пескиа, а с другой — францисканец Андреа Рондинелли.

Кроме того, выбраны были десять горожан, по пяти от каждой партии, в качестве экспертов; затем назначен был день для Божьего суда, который должен был произойти на большой площади, перед палаццо Синьория. Волнение возрастало с каждым днём, и не только жители Флоренции, но и ближайших местностей находились в лихорадочном ожидании.

Наискось от площади воздвигнут был костёр в 2 метра высоты, 3 ширины и около 6 метров длины, покрытый сверху землёй и кусками дёрна, чтобы уменьшить силу огня, костёр был сложен из дров, хвороста и легковоспламеняющихся веществ. Вдоль костра оставлен был проход, так что с обеих сторон более чем на метр видны были сложенные дрова и хворост, не прикрытые дёрном.

Вход в середину костра был устроен из знаменитой Loggia dei Lanzi, великолепного портика со стройными колонами, который был разделён решёткой на две половины: одна из них отведена францисканцу, другая — доминиканскому монаху.

Оба противника должны были выступить одновременно из Loggia и пройти сквозь пылающий костёр во всю длину его.

В назначенный день с раннего утра бесчисленная толпа двинулась по городским улицам, увеличенная несколькими тысячами иностранцев. Многие из них прибыли во Флоренцию с единственной целью увидеть своеобразное зрелище, которое должно было решить участь знаменитого проповедника. Таким образом, за шесть часов до начала церемонии вся площадь, окна и даже крыши домов были заполнены зрителями, так как сюда собрались не только жители целого города, но народ из дальних окрестностей.

Наконец наступил давно ожидаемый момент. Францисканцы пришли в простом платье, без всякого парада, между тем как Савонарола торжественно явился в полном церковном облачении, в котором служил обедню; в руках его были святые дары. За ним следовала толпа горожан, которые несли связки зажжённого хвороста.

Савонарола формулировал следующим образом свои тезисы, подтверждение которых зависело от предстоящего испытания:

Церковь требует преобразований и обновления.

Церковь подвергнется каре Божьей, прежде чем она будет преобразована.

Затем последует обращение неверующих.

Флоренцию постигнет наказание, после чего она будет процветать, как в былые времена.

Постановленное отлучение от церкви недействительно; и тот, кто не признает его, не совершает греха.

Последний тезис был самый важный, так как в нём заключалось прямое сопротивление папской власти.

Почти все выходы на площадь были закрыты, а у двух главных улиц, которые оставались открытыми, поставлена была многочисленная стража. Та часть Loggia, которую отвели доминиканцам, была украшена наподобие капеллы, и в ней в продолжение четырёх часов слышалось пение духовных гимнов.

Между тем испытание замедлилось вследствие всевозможных затруднений со стороны францисканцев. Кто знает, говорили они, быть может, настоятель Сан-Марко колдун и монах, который должен заменить его, носит на себе талисман, который защитит его от огня. Вследствие этого они потребовали, чтобы он снял с себя платье и после тщательного осмотра надел другое.

После долгих переговоров Доменико Буонвичини подчинился этому унизительному условию. Тогда Савонарола передал ему святые дары, которые должны были охранить его от огня.

Францисканцы возражали, что он совершает богохульство, подвергая опасности святые дары, так как они могут сгореть, и что это событие поколеблет веру народа в таинство причастия. Но Савонарола остался непоколебим и ответил, что только от этой святыни Доменико может ожидать спасения.

Спор монахов по этому поводу продолжался несколько часов кряду. В это время народ, который с утра собрался на улицах и даже на крышах домов, чтобы насладиться невиданным зрелищем, стал ощущать голод и жажду и, наконец, потерял терпение.

Хотя францисканцы очевидно выискивали всевозможные предлоги, чтобы избегнуть Божьего суда, но тем не менее приверженцы Савонаролы находили, что если он действительно убеждён в правоте своего дела, то ему следовало быть податливее на требования его противников.

Толпа не узнала, какие доводы представляли обе партии; она видела только перед собой приготовленный костёр и с крайним нетерпением ожидала, когда его зажгут. Между тем оба противника видимо уклонялись от необходимости пройти через него; и хотя их колебание было вполне понятно, но тем не менее зрители подняли их на смех. Но вскоре шутки и остроты уступили место гневу, когда толпа, обманутая в своих ожиданиях, вообразила, что над ней издеваются. Таким образом Савонарола в этот злополучный день потерял всё своё прежнее обаяние в глазах флорентийцев, которые теперь ничего не чувствовали к нему, кроме негодования и презрения. Они явились сюда в надежде, что дело, на которое воодушевлял их настоятель Сан-Марко, окончательно восторжествует, и заранее готовились отпраздновать победу. Но вместо этого им приходилось удалиться ни с чем, в печальном и подавленном состоянии духа.

Наконец, наступили вечерние сумерки, а обе партии всё ещё не могли прийти ни к какому соглашению; начался неожиданно проливной дождь, который промочил насквозь костёр и зрителей, так что синьория была вынуждена распустить собрание.

Савонарола по возвращении в монастырь вошёл на кафедру, чтобы объяснить сопровождавшей его толпе весь ход дела. Но теперь ничто не могло восстановить его прежнего значения. Уже по дороге к монастырю ему пришлось услышать самые оскорбительные упрёки. Толпа громко выражала своё неудовольствие, что её лишили ожидаемого зрелища; многие были убеждены, что Савонарола вызвал неожиданный дождь с помощью колдовства.

Неустрашимый реформатор должен был вынести тяжёлую борьбу. Хотя его убеждения были твёрже, нежели когда-либо, но он уже не чувствовал прежней уверенности. У него не было ни малейшего сомнения в том, что если ему суждено восторжествовать над своими врагами, то разве только ценой мученичества и в виде пассивной жертвы. Тем не менее он безропотно покорился воле Провидения и решился терпеливо выносить все страдания. Ему пришлось также не раз видеть слёзы матери и выслушивать её жалобы, и это была едва ли не самая тяжёлая жертва, принесённая им за свои убеждения.

В день Вознесения Савонарола говорил проповедь в церкви Сан-Марко. Это была как бы его прощальная речь, в ней выразилась глубокая печаль его наболевшего сердца вместе с неизменной покорностью Провидению. Он знал, что его враги успели воспользоваться неудавшимся испытанием. Развращённое флорентийское юношество примкнуло к принципиальным противникам его учения, чтобы обвинить его в лицемерии и убедить публику, чтобы она не давала себя дурачить лжепророку, который в минуту опасности отступил перед испытанием, устроенным по его инициативе.

Волнение между городскими жителями возрастало день от дня. Противники Савонаролы могли смело рассчитывать на успех; они соединились и направились к монастырю с криком: «К оружию! Идём в Сан-Марко!»

Мало-помалу вокруг них собралась многочисленная толпа, которую они повели за собой в монастырь. Церковь Сан-Марко была переполнена молящимися, так как в это время совершалось богослужение. Все они были почти без оружия, между тем как нахлынувшая масса напала на монастырь с мечами, копьями и в полном вооружении. Приверженцы Савонаролы защищали церковь. Мать и сестру его в числе других женщин спрятали в ризнице. Монахи столпились около алтаря и окружили своего настоятеля; среди них были Доменико Буонвичини, Сильвестро Маруффи и молодой Донато Руффоли. Они выступили вперёд в надежде покончить дело миролюбивым образом и оградить церковь от осквернения, но вооружённая толпа с яростью напала на них.

В этот момент живописец Бартоломео, бывший в церкви, дал торжественный обет поступить в монастырь в случае благополучного исхода борьбы. Марк Аврелий был в числе монахов, защищавших настоятеля ценой своей жизни.

Донато Руффоли был неустрашимее всех своих товарищей и подвергся наибольшей опасности. Смертельно раненный копьём, он, шатаясь, добрался до алтаря, у которого стоял Савонарола с несколькими монахами. Донато упал к ногам своего учителя; тот благословил его со слезами на глазах, положив ему руку на голову. Последние слова, которые вырвались из уст умирающего юноши, были:

— Благодарю тебя, Господи, что ты избрал меня жертвой за правду!

Между тем осаждающие выломали все двери и уже раскладывали огонь, чтобы поджечь монастырь, но монахи, видя, что дальнейшее сопротивление бесполезно, решились вступить в переговоры с неприятелем.

Разъярённая толпа не слушала никаких убеждений и требовала с громкими криками выдачи Джироламо Савонаролы и его двух приверженцев: Доменико Буонвичини и Сильвестро Маруффи, чтобы немедленно отвести их в тюрьму. Джироламо изъявил готовность идти в заключение, только просил дать ему время проститься с монахами и, получив согласие, отправился с ними в библиотеку.

Савонарола не мог сомневаться, что его ожидает мученическая смерть; но он спокойно стоял среди доминиканцев Сан-Марко, которые лучше, чем кто-нибудь, могли знать непорочность его жизни и чистоту намерений. Хотя некоторые из них в последнее время всё более и более склонялись на сторону его противников, но в эту минуту чувство глубокого уважения к настоятелю соединило всех. Они столпились около него, становились перед ним на колени, целовали руки и одежду его и просили благословения. С рыданием выслушали они его последние слова, которыми он убеждал своих верных приверженцев быть выносливыми и терпеливыми, а остальных покориться воле Божьей.

Но в тот момент, когда он хотел выйти из библиотеки, чтобы предать себя в руки врагов, неожиданно произошла душераздирающая сцена.

Анна Савонарола со смертельным страхом следила за тем, что делалось в церкви, и слышала решение своего сына. Не помня себя от отчаяния, она бросилась из ризницы в церковь и отсюда в монастырскую библиотеку, где с громким воплем упала к ногам Джироламо.

Он старался успокоить её кроткими словами и, приподняв её с полу, просил стоявшего около него монаха увести её.

Затем в сопровождении монастырской братии он сошёл вниз, чтобы отправиться в заключение вместе с двумя своими верными приверженцами. Анна шла за ним, опираясь на Беатриче и своего младшего сына, Марка Аврелия. Горе несчастной матери не могло тронуть людей, ослеплённых страстью. Когда противники Савонаролы узнали, что незнакомый монах — его брат, то решили взять Марка Аврелия под стражу, между тем как Анну с дочерью велено было отправить в монастырь августинок.

Было около семи часов вечера; Джироламо Савонаролу вместе с его двумя товарищами и братом повели в тюрьму среди яростных криков толпы. Можно было ожидать, что возмущение прекратится с наступлением ночи; но в действительности оказалось, что оно приняло ещё большие размеры и распространилось по всему городу, так как враги Савонаролы хотели воспользоваться удобным случаем для удовлетворения своей мести. Паллески остались победителями, и дома многих ревностных пианьони были разграблены. Родственники одного приговорённого к смерти по поводу возмущения в пользу Медичи напали на дом судьи, который подал голос за его казнь. Этот судья был Паоло Кампини, в доме которого мать и сестра Савонаролы прожили несколько месяцев. Как всегда бывает во время народных смут, личные страсти примешались к раздору партий. Паоло Кампини пал жертвой кровавой мести и был убит сыном осуждённого им приверженца Медичи. Все те, которые до последней минуты остались верными Савонароле, должны были вытерпеть всевозможные оскорбления от народа, который называл их лицемерами и грешниками и кричал им, что они должны радоваться, если переживут ночь.

На следующее утро, едва первые солнечные лучи позолотили башни Флоренции, как на дороге, ведущей на возвышенность по направлению в Болонью, появились две фигуры. Это была мать Савонаролы, которая медленно шла, опираясь на руку своего сына, Марка Аврелия. Его выпустили из заключения при условии, что он немедленно вернётся в Болонью. Он поспешил в монастырь августинок, чтобы проститься с матерью и сестрой. Беатриче холодно рассталась с ним и объявила ему о своём решении остаться у августинок; но мать стала умолять его взять её с собой, так как она не в состоянии была долее оставаться во Флоренции.

— Я чувствую, — сказала она, — что скоро умру, и не хочу кончить мою жизнь в этом городе, где неблагодарный народ осудил на гибель моего сына Джироламо.

Силы её были надорваны; она знала, что ей не долго остаётся жить; но ничто не могло разубедить её в правоте Джироламо. Она видела в нём борца за святое дело, кровавую жертву порочных служителей римской церкви и была уверена, что враги её сына могут насильственно лишить его жизни, но не в состоянии уничтожить благие семена, посеянные им в сердцах людей.

ГЛАВА XVII

Чезаре Борджиа

В то время как во Флоренции великий проповедник с благородной самоотверженностью стремился к благу человечества и мужественно приносил себя в жертву смерти, в Риме, средоточии церковной власти, безнаказанно царил порок и проявлялся во всей своей ужасающей наготе. Партия, желавшая гибели Савонаролы, имела особенно много представителей при папском дворе, в непосредственной близости от человека, который называл себя наместником Бога на земле. Александр VI искренно радовался падению Савонаролы. Он представлял полную противоположность флорентийского реформатора по своей легкомысленной и сластолюбивой натуре. Несмотря на свой ум, он не в состоянии был понять той ответственности, какая лежала на нём в силу его высокого положения, и по-прежнему не только находился в рабском подчинении у окружавших его женщин, но служил слепым орудием своего порочного сына Чезаре. Последний принадлежал к числу тех людей, которые для своих себялюбивых целей пользуются всякими средствами, какие им попадаются под руку.

Чезаре Борджиа благодаря щедрости своего отца имел в своём распоряжении громадные денежные средства. Но так как при этом его энергия и бесстыдство возрастали по мере того, как слабел папа, то его могущество всё более и более увеличивалось. Он поставил себе задачей воспользоваться по возможности благоприятным временем, которое должно было кончиться для него со смертью папы. Сообразно своему характеру он не верил ни истинной дружбе, ни родственной привязанности, он признавал только ту связь между людьми, которая была основана на общности интересов. Он находился в приятельских отношениях с принцами и мелкими владетельными князьями Италии, но знал, что эти отношения будут продолжаться только до тех пор, пока его отец носит папскую тиару. Поэтому в его характере всё более и более развивалась хитрость и предусмотрительность хищного зверя, который, скрытый в засаде, выжидает удобного случая, чтобы наброситься на жертву и уничтожить её. Ему было безразлично, кто погибал от его руки, так как он видел в убийстве только средство, чтобы удовлетворить свою месть и достичь господства над Италией.

Внешний блеск, великолепие и роскошь составляли отличительные признаки папского двора при Александре VI. Сам папа не был склонен к обжорству и пьянству и даже в этом отношении был довольно умерен; но его чувственность превосходила всякое вероятие и могла только сравниться с его тщеславием. Безумная расточительность господствовала в Ватикане и при мелких дворах кардиналов, для которых члены фамилии Борджиа служили примером. Если, с одной стороны, грандиозные сооружения и украшение церквей и дворцов привлекали знаменитейших художников в Рим, то, с другой, частная жизнь Александра VI была позором для церкви и папской власти.

Микеланджело познакомился тогда с кардиналом Жаном де Виллье, который заказал ему для капеллы старой церкви св. Петра статую плачущей Мадонны с телом Спасителя на коленях. Это мастерское произведение искусства принесло громкую славу молодому художнику, так как здесь впервые был изображён христианский сюжет с безыскусственной простотой, свойственной художественным произведениям древнего мира. Исполнение деталей в этой прекрасной группе гармонирует с целым. Опечаленная мать держит на руках мёртвого Христа; его обнажённые ноги свесились с её левого колена; между тем как безжизненное тело всей тяжестью покоится на правом колене, с которого опустилась рука умершего Спасителя. Мадонна поддерживает тело ниже плеч; она склонилась с выражением глубокого горя к лицу мёртвого сына, голова которого, с красивыми спокойными чертами, откинута назад. Левая рука Богоматери протянута вперёд с жестом, выражающим покорность воле Божьей. Немного моложавые черты Марии, вместе с выражением глубокого душевного горя, носят отпечаток неувядаемой красоты девственной матери. Несмотря на заявление Микеланджело, что он с этой целью намеренно придал моложавость Мадонне, люди, знавшие образ мыслей великого художника, объясняли иначе идею, которую он хотел осуществить в изображённой им группе.

Они знали, что Микеланджело высоко ценил Савонаролу и хотя не разделял взглядов знаменитого реформатора на искусство, но настолько любил его проповеди, что некоторые из них постоянно носил с собой и перечитывал в свободные минуты. Он считал гибель Савонаролы незаменимой потерей для христианства и соответственно с этим хотел изобразить в своей группе опечаленную церковь, оплакивающую вторично убитого Христа.

Действительно, в это время в Риме, который должен был служить исходным пунктом христианства, трудно было найти какие-либо следы первоначального учения Спасителя. Преемник св. Петра, облечённый высшим духовным саном, по своему светскому образу жизни составлял предмет соблазна для всех верующих. Он собрал вокруг себя род гарема и не пренебрегал никакими средствами, чтобы увеличить внешним блеском и пышностью значение своей фамилии и по возможности обеспечить будущее своих детей. Хотя подобный способ действий был в духе тогдашних властелинов Италии, но папа был вдвойне достоин осуждения, как глава церкви, который должен был служить примером для простых смертных. Из всех пороков, отличавших Александра VI, ложь стояла на первом плане; он пользовался ею при всяком удобном случае так мастерски и с такой наглостью, что в этом отношении никто не мог сравниться с ним. Тем не менее, хотя его лицемерие было известно всему миру, а равно и распущенность папского двора, жители Рима должны были молча покориться такому порядку вещей.

Однако при всех своих недостатках Александр VI был далеко не так жестокосерд, как его сын Чезаре; ему всегда стоило большого труда отказать в просьбе красивой женщине или кому-либо из членов своей семьи. Он особенно любил Лукрецию за добродушие и кроткий характер, между тем как её браться нередко возбуждали его неудовольствие своими непомерными притязаниями. Такой момент наступил вскоре после удаления Лукреции в монастырь San Sisto, так как в это время Чезаре навлёк на себя гнев отца новой выходкой.

Чезаре давно хотел сложить с себя кардинальское достоинство и сделаться владетельным князем. Поэтому в один прекрасный день он предложил папе назначить вместо него кардиналом его брата Джоффре и обвенчать с ним жену последнего, донну Санчию, с которой он несколько лет находился в открытой любовной связи. Это предложение настолько возмутило папу, что он приказал дону Джоффре немедленно уехать из Рима с молодой женой, и в то же время отправил Чезаре с поручением в Казину. При этом папа объявил в гневе, что не желает долее держать при себе кого-либо из своих детей или родственников.

Но Александр VI принадлежал к числу тех людей, которые не в состоянии выполнить подобное намерение, потому что по своему характеру не мог выносить долгой разлуки с семьёй.

Он уже отчасти раскаялся в своём поспешном решении в тот вечер, когда в его комнату неожиданно вошла женщина под вуалью, бросилась перед ним на колени, покрывая слезами и поцелуями его руки. Это была Лукреция. Она услышала в своём монастырском уединении, что её отец живёт один в Ватикане; это дало ей надежду, что он, быть может, исполнит её заветное желание.

Расчёт её оказался верным, потому что Александр при встрече с ней был более тронут, нежели разгневан. Он встал с кресла и обнял свою дочь с отеческой нежностью; при этом Лукреция робко объявила ему, что только тогда решилась прийти к нему, когда узнала о его одиночестве. Затем он ласково взял её за обе руки и, посадив рядом с собой, спросил, согласна ли она исполнить его волю относительно развода с мужем.

Лукреция ответила, что не только пребывание в монастыре, но никакие молитвы, истязания и посты не могут уничтожить её привязанности к Джьованни Пезаро и что она скорее готова умереть, нежели выйти замуж за кого-либо другого.

Голос её задрожал при последних словах, потому что она искренно любила Джьованни и монастырское уединение ещё более усилило эту привязанность. Но у неё недостало смелости сказать отцу, что при муже она не чувствовала своего двусмысленного общественного положения. Во время непродолжительного супружества она беззаботно наслаждалась жизнью благодаря своему весёлому характеру, и только неприязнь Чезаре Борджиа к Джьованни отчасти нарушала её счастье.

Папа находился в довольно затруднительном положении, потому что уже назначил комиссию под председательством двух кардиналов, которая должна была заняться разводом и найти для этого достаточный повод. Граф Джьованни обратился к своему родственнику, Лодовико Моро, и умолял его о помощи; но миланский герцог ответил резким отказом, так как не хотел идти наперекор планам Чезаре Борджиа, который внушал общий страх.

Просьба Лукреции заставила Александра поколебаться в своей решимости. Одну минуту он рассердился на дочь, грозил, что отошлёт её в Испанию к своим родственникам, которые жили в Валенсии; но это была не более как мимолётная вспышка гнева. В следующую минуту он думал только о том, чтобы утешить плачущую молодую женщину, и обещал подумать о её просьбе; но при этом взял с неё слово, что она пробудет ещё восемь дней в монастыре San Sisto.

Лукреция с благодарностью поцеловала руку папы и обещала исполнить всё, что он требует от неё. Затем она заговорила о своей приятельнице Джулии Фарнезе, о воспитательнице Адриане и своей матери Ваноцце, так что её весёлая, задушевная болтовня мало-помалу вызвала воспоминания престарелого папы о многих счастливых часах. Он начал придумывать, каким образом исполнить желание Лукреции и снова доставить себе некоторые развлечения.

Лукреция вернулась в монастырь ещё на восемь дней, но не с тем, чтобы провести их в уединении и тихом созерцании, согласно обещанию, данному папе. Она хотела воспользоваться этим временем для личного свидания со своим мужем. Ей удалось без особого труда заручиться дозволением настоятельницы San Sisto, чтобы посетить папу в Ватикане, поэтому на этот раз она знала, как приступить к делу, чтобы добиться всего, что ей было нужно для путешествия в Пезаро.

Само собой разумеется, что Лукреция не могла открыто явиться в Пезаро, как супруга Джьованни Сфорца, и должна была устроить своё свидание с мужем таким образом, чтобы никто не подозревал о её приезде. Поэтому она отправила вперёд слугу, который снял ей помещение в одной из вилл поблизости Пезаро, и остановилась здесь со своей свитой. Но так как сам хозяин занимал часть виллы, то необходимо было подыскать для свидания более безопасное место.

Лукреция вспомнила о старой колдунье, предсказание которой произвело на неё такое сильное впечатление, и решилась воспользоваться ею в данном случае.

Старуха, по обыкновению, сидела у развалин древнего храма, где находилось её таинственное жилище, когда к ней подошла молодая женщина под густой вуалью в сопровождении слуги и подала ей письмо для передачи графу Джьованни Сфорца. Старуха вместо ответа потребовала, чтобы посетительница подняла густую вуаль, скрывавшую её лицо. Лукреция после некоторого колебания покорилась этому требованию. В памяти колдуньи тотчас же воскресло прошлое. Тогда уже знатные посетители показались ей подозрительными, но теперь она сразу поняла всё, тем более что слухи о насильственной разлуке графа Пезаро с женой проникли в её уединённое убежище. Страсть к интриге, свойственная многим пожилым женщинам, заговорила в ней; и так как она получила от молодой синьоры больше денег, нежели имела когда-либо в руках, то с величайшей готовностью взялась выполнить возложенное на неё поручение.

Она осторожно прокралась в замок и, передав по назначению письмо Лукреции, вернулась с ответом, что граф явится через несколько минут. Затем она дождалась прихода правителя Пезаро и, оставив супругов вдвоём, села у входа, чтобы сторожить их.

Свидание Лукреции и графа Джьованни было самое нежное и восторженное. Они искренно любили друг друга, и хотя им не раз приходилось расставаться прежде, но что значили эти разлуки на определённый срок, при постоянном обмене письмами по сравнению с тем, что им пришлось испытать в последнее время! Их разлучили насильственно, заставили прервать всякие отношения, лишили надежды увидеться когда-либо!

А теперь они не только встретились снова, но Лукреция говорила с уверенностью о возможности их скорого соединения. Она хотела просить папу, чтобы он отправил её с мужем в какую-нибудь отдалённую страну, где бы ничто не нарушало их счастья и Джьованни мог продолжать свою военную карьеру. Хотя среда, в которой выросла Лукреция, менее всего могла развить в ней сентиментальность, но под влиянием любви она искренно мечтала о том, чтобы найти где-нибудь вдали от Рима мирный уголок, где бы она могла вполне предаться своей привязанности.

Граф Джьованни в эту минуту также верил в возможность подобного исхода. Хотя всё зависело от папы и менее всего можно было полагаться на его обещания, но Лукреция рассчитывала на его отеческую привязанность к ней и не сомневалась в исполнении своих желаний.

Трудно передать словами, с каким горем, уверениями, бесконечными поцелуями и объятиями простились оба супруга. Лукреция, заливаясь слезами, вышла из развалин храма вместе с Джьованни, чтобы сесть на лошадь, которая должна была довезти её до виллы, где она оставила свою свиту.

Сам факт, что законно обвенчанные супруги могли только украдкой и с опасностью для жизни видеться друг с другом, служит лучшим доказательством испорченности нравов при папском дворе. Несмотря на их взаимную любовь, на то, что развод без основательных поводов строго запрещён католической церковью, папа решил признать брак недействительным в угоду своему порочному сыну и для удовлетворения его ненасытного честолюбия.

Старая колдунья ожидала обоих супругов у входа в развалины и приветливо улыбалась им. Чтобы загладить своё прежнее предсказание, напугавшее Лукрецию, и получить щедрое вознаграждение, она сделала вид, что не узнает своих прежних посетителей, и просила показать ладони их рук, если они желают узнать своё будущее.

Сивилла, получив согласие, сначала внимательно осмотрела руку Лукреции, затем графа Джьованни и сказала торжественным тоном:

— Я вижу одно, что рука синьоры принесёт благополучие и счастье знатному рыцарю, так же как и синьоре. Небо благословляет ваш путь, а после сегодняшней встречи всё пойдёт к лучшему...

Лукреция с неудовольствием взглянула на морщинистое лицо старой колдуньи и, подарив ей несколько золотых, вышла на дорогу, где её ожидал слуга с верховыми лошадьми. Джьованни ещё раз нежно простился с женой и вскочил на своего коня. Колдунья задумчиво смотрела на стройные фигуры молодых супругов, которые направились в разные стороны и не могли оторвать глаз друг от друга. Затем она махнула рукой и пробормотала вполголоса:

— Ну какое дело нам, бедным людям, до судьбы этих знатных господ! Линии его руки указывают на близкую смерть. Он должен принять меры... Впрочем, кто знает, принесло бы моё предостережение какую-нибудь пользу...

Лукреции удалось благополучно вернуться в монастырь, где она должна была ожидать решения папы. К счастью, она приехала вовремя, потому что уже на пятый день Александр послал за дочерью. Он обдумал дело и пришёл к заключению, что ему несравненно приятнее иметь при себе Лукрецию с мужем, нежели быть слепым орудием в руках мрачного Чезаре. Кроме того, присутствие Лукреции до известной степени служило ему благовидным предлогом для частых встречь с тремя женщинами, без которых он не мог существовать.

Александр со свойственным ему лицемерием объявил дочери, что не хочет идти против её желаний и поэтому вызовет графа Джьованни в Рим, чтобы дать ему постоянную должность при папском дворе.

Во всяком случае это было не то, чего желала Лукреция, и она не была уверена, решится ли Джьованни вернуться в Рим на таких условиях. Но из боязни раздражить папу она не стала противоречить ему и, сделав вид, что очень обрадована его предложением, ничем не выразила своих сомнений относительно согласия мужа. В её душе происходила тяжёлая борьба между страхом и надеждой; она затруднялась также в выборе средств, которые могли вернее довести её до цели. Она знала, что Джьованни не будет в безопасности в Риме, и не раз слышала от него, что он считает для себя величайшим несчастьем постоянно жить при папском дворе. Причина этого отвращения была ей неизвестна, так как Джьованни не мог объяснить своей жене, что народ не делает различия между женщинами, окружающими папу, и думает, что Александр находится в любовной связи с дочерью и позволяет себе всевозможные грехи, потому что имеет власть отпускать их.

Лукреция переехала из монастыря в палаццо близ Ватикана, которое было всегда к её услугам, и, собрав свой прежний придворный штат, возобновила старые знакомства. Она знала, что при характере её отца поспешностью можно испортить всё дело и что всего легче найти доступ к его сердцу, когда он в обществе Джулии и Адрианы; поэтому она терпеливо выжидала минуту, когда он будет в особенно хорошем расположении духа.

Такой случай скоро представился. Александр в сопровождении своих трёх приятельниц и Лукреции осматривал новые фрески, исполненные живописцем Пинтуриккио в некоторых комнатах Ватикана. Сюжетом для фресок служили сцены из недавнего нашествия французов на Италию; в них была изображена нравственная победа Александра VI над французским королём. Для одной из картин был взят тот момент, когда Карл VIII поцеловал ногу папе; на другой — папа готовился возложить кардинальские шапки на французских прелатов; на третьей — Карл VIII был изображён прислуживающим папе во время мессы. Эти три картины, льстившие тщеславию Александра, были так мастерски выполнены, что дамам не трудно было расточать восторженные похвалы, к полному удовольствию его святейшества.

Затем папа в сопровождении дам вернулся в свои покои в наилучшем расположении духа. Лукреция воспользовалась этой минутой, чтобы высказать ему свои соображения относительно опасностей, которым её муж подвергается в Ватикане. При этом она робко выразила надежду, что святой отец, вероятно, дозволит ей удалиться со своим мужем куда-нибудь подальше из Рима, где она могла бы насладиться скромным, но безмятежным существованием.

Просьба Лукреции совершенно не согласовалась с намерениями Александра. Хотя он был далеко не так жесток и честолюбив, как его сын Чезаре, но он не имел ни малейшего желания ради счастья дочери отказаться от удовольствия иметь её при себе, тем более что её присутствие доставляло ему самому развлечение и служило украшением празднеств в Ватикане.

Остальные дамы поддержали просьбу Лукреции, особенно Ваноцца, которая после внезапной смерти своего сына, герцога Гандия, не снимала траура. Она вполне разделяла опасения дочери, так что у неё невольно вырвалось замечание, что Джьованни Сфорца имеет основательные причины избегать Ватикана.

— Пока неизвестно, как устроятся наши дела, — возразил папа. — Хотя это государственная тайна, но я рассчитываю на вашу скромность и сообщу вам, что Чезаре должен отправиться во Францию, где он женится на сестре короля Наваррского и получит титул герцога де Валентинуа. Переговоры начались ещё во время болезни покойного короля, и я надеюсь, что вскоре нам нечего будет бояться гласности. Смерть Карла VIII разрушила все прежние политические комбинации, а его наследник Людовик XII имеет собственные планы. Мы хотим заключить с ним новый мирный договор; и так как он сам нуждается в нашей дружбе для достижения своих целей, то он исполнит всякое предложенное нами условие.

— Вероятно, — заметила Ваноцца, — женитьба Чезаре и пожалование ему герцогского достоинства будут поставлены в число этих условий?

— Конечно, — ответил папа, взглянув с самодовольством на окружавших его женщин; но только Джулия и Адриана сочувствовали его радости и улыбнулись ему в ответ. Ваноцца опустила глаза; лицо её приняло ещё более суровое выражение.

— Франция соединилась с Венецией, — продолжал папа, — и можно ожидать с её стороны враждебных действий против миланского герцога, близкого родственника графа Джьованни. Поэтому если муж Лукреции хочет быть в безопасности, то это возможно только тогда, если он отрешится от своих фамильных интересов и будет жить вблизи нас. Что же касается Чезаре, то он, вероятно, надолго расстанется с Римом, потому что новый французский король более, чем кто-нибудь, может содействовать его планам.

Все эти известия успокоили Лукрецию и заставили её иначе взглянуть на дело. Между тем она имела такой же, если не больший, повод для опасений, потому что Чезаре при союзе с французским королём мог смелее преследовать свою главную цель, которая заключалась в том, чтобы отстранить всех правителей мелких итальянских государств и самому сделаться единым властелином полуострова. Но эти планы были неизвестны его сестре; к тому же пребывание в монастыре и короткое свидание с мужем настолько усилили её страсть к нему, что она в ослеплении старалась уверить себя, что всё может устроиться наилучшим образом, если Джьованни будет жить в Риме под покровительством папы. Лукреция имела весёлый, беспечный характер и в этом отношении походила на своего отца. Хотя при своей податливости она могла мириться при случае с самой скромной обстановкой, но роскошная жизнь при папском дворе представляла для неё много соблазнов. Все её опасения незаметно рассеялись; она обещала написать графу Джьованни, но предварительно уговорила папу отменить позорный для неё процесс.

Таким образом, дело о разводе было прекращено по распоряжению высшей из всех властей, управлявшей судьбой людей на земле, хотя не всегда к их благу. Лукреция и Джьованни находились в непосредственной зависимости от этой власти, которая была тем гибельнее для них, что они любили друг друга. Тоска, которую испытала Лукреция в разлуке с мужем, побуждала её видеть во всём благоприятные условия для соединения с ним и представлять себе опасность несравненно меньшей, нежели она была на деле. К этому присоединилось отсутствие Чезаре Борджиа, которое успокаивающе подействовало на его сестру и возвратило чувство собственного достоинства папе и его окружающим. Все они, за исключением Ваноццы, робели перед бесстрашным злодеем, который не останавливался ни перед чем, когда дело шло об удовлетворении его хищнических наклонностей.

В это время между Лукрецией и её мужем шла деятельная переписка, которая кончилась тем, что граф Джьованни приехал в Рим. Он нашёл здесь иные порядки, и если бы он был в состоянии думать о чём-либо, кроме свидания с Лукрецией, то, вероятно, был бы поражён огромным влиянием, какое может иметь на окружающих энергичный человек, если деятельность его неуклонно направлена к одной цели, хотя бы самой преступной.

Различные семейные празднества, которые теперь чаще, чем когда-либо, устраивались при папском дворе, со времени отъезда Чезаре приняли особенно весёлый и непринуждённый характер. Папа и весь его двор утешали себя обманчивой мечтой, что соединение Лукреции с мужем не представит никаких затруднений. Кардинал Асканио Сфорца в интересах своей фамилии усердно хлопотал о том, чтобы предать забвению дело о разводе и огласить в Риме соединение Лукреции с мужем.

Супруги водворились в том же палаццо, в котором жили прежде, пока ничто не нарушало их душевного спокойствия. Близкие им люди были тем более уверены в их безопасности, что Чезаре, по-видимому, не чувствовал никакой неприязни по отношению к мужу своей сестры и в ответ на письмо папы писал, что сообщённые им известия были ему крайне приятны.

Но это было не более как лицемерие со стороны Чезаре. Его занимали новые планы. Он намеревался при посредничестве французского короля соединиться с кардиналом Юлием Ровере, самым неумолимым врагом папы, чтобы вытеснить кардинала Асканио Сфорца, близкого родственника миланского герцога, так как Людовик XII хотел покорить Милан и заявить на него свои права, унаследованные от фамилии Висконти. В те времена было в обычае прикрывать завоевательные стремления призраком законных притязаний. Если бы Людовику XII удалось приобрести этим способом Неаполь и Милан, то Чезаре мог бы присвоить себе остальную часть полуострова и осуществить свои честолюбивые планы господства над Италией. Но французский король мог только в том случае обеспечить за собой в будущем владение Миланом, если бы ему удалось обессилить фамилию Сфорца и лишить её представителей всякого значения.

Чезаре имел в виду через свою женитьбу на французской принцессе породниться с королём Людовиком XII и привязать его к своим интересам. Он надеялся, что если король завладеет Миланом и согласно своему желанию получит императорский титул от папы, то из благодарности он не замедлит вознаградить своего верного союзника титулом герцога. Тогда Чезаре, как принц королевского французского дома, был бы очищен от клейма своего рождения, между тем как, с другой стороны, родство с владетельными фамилиями могло бы доставить ему одинаковые права с ними. Началом таких родственных связей должно было послужить обручение восьмилетнего племянника кардинала Юлия Ровере с четырёхлетней Анджелой Борджиа, внучкой папы Александра VI. Такое преждевременное обручение не составляло тогда редкости, потому что браки в знатных семействах большей частью заключались ради политических целей.

В то же самое время совершилось обручение малолетней Виттории, будущей приятельницы Микеланджело, с сыном маркиза Пескара. Поводом к этому обручению также служили чисто политические соображения. Неаполитанский принц Федериго после удаления Карла VIII был возведён на королевский престол по желанию народа, который боготворил его, но он вскоре заболел и умер, как предполагали, от тайного отравления. Ему наследовал принц Фердинанд, и так как фамилия Пескара находилась в родстве с неаполитанским королевским домом, то Фердинанд решил устроить обручение Виттории, чтобы на всякий случай заручиться расположением фамилии Колонна.

В настоящее время мы с удивлением видим, что среди вышеописанных неурядиц и смут искусство нередко достигало высшей степени процветания. Достаточно было небольшого промежутка внешнего спокойствия, чтобы появились роскошнейшие художественные произведения. С Марией Пацци в Милан были перенесены традиции дома Медичи, которые мало-помалу отодвинуты были на задний план под влиянием женщин дома Орсини и проповедей сурового реформатора. Лодовико Моро был достойным последователем Лоренцо Медичи по своему широкому образованию и не только высоко ценил искусство, но покровительствовал поэзии и философии.

Все наиболее замечательные произведения времён Возрождения, как в самом Милане, так и в окрестностях, обязаны своим происхождением описываемой эпохе. В архитектоническом отношении особенно заслуживает внимания, как первое декоративное произведение Италии и целого мира, фасад Чертоза близ Павии, который служит доказательством высокого понимания искусства в тогдашнем Милане.

К этому же времени принадлежит другое художественное произведение, которое имеет такое же или едва ли не большее значение. Это «Тайная вечеря», написанная Леонардо да Винчи в трапезной монастыря Santa Maria delle Grazie. Миланская герцогиня, зная бескорыстную и глубокую привязанность к ней живописца, не теряла его из виду. Когда она услыхала, что Чезаре Борджиа втянул его в мутный водоворот римской придворной жизни, то уговорила мужа пригласить его в Милан. Герцог любил до страсти музыку, и так как Леонардо был превосходным музыкантом, то это скоро послужило поводом к самым дружеским и непринуждённым отношениям между ними. Таким образом, Леонардо остался в Милане и мог работать на глазах прекрасной благородной женщины, которую он боготворил с неизменным постоянством и самоотречением. Здесь он написал свою лучшую картину — «Тайную вечерю», которая разошлась в бесчисленном множестве копий и на вечные времена останется образцовым произведением искусства.

К сожалению, за этим периодом напряжённой художественной деятельности для фамилии герцога наступило время тяжёлых испытаний. Трудно сказать в настоящее время, одно ли честолюбие было причиной новой войны и бедствий, постигших несчастную Италию. Сперва наступило то роковое затишье, которое всегда предшествует буре, как в природе, так и в политическом мире.

Анна Бретанская сидела у окна, в своём замке Амбруаз, и задумчиво смотрела на прекрасный ландшафт, который расстилался перед её глазами. Она была в глубоком трауре; чёрная длинная вуаль, падавшая с её головы широкими складками, ясно показывала, что она переживает первое время после понесённой ею потери. Едва успела она оплакать своего первенца, как за этим последовала внезапная смерть короля. Если молодая королева, несмотря на постигшее её горе, в эту минуту думала о новом замужестве, то вряд ли мы можем поставить ей это в упрёк, потому что её первый брак, в сущности, был не более как политической сделкой. Хотя Анна честно исполняла свой долг относительно мужа и осталась верна ему; но долгие слёзы и печаль были не в её характере и не в духе того времени. Сама жизнь была настолько груба и беспощадна и женщинам приходилось постоянно видеть и слышать о таких жестокостях, что они привыкли наскоро сводить счёты с потерями, чтобы предаваться новым надеждам.

В то время как Савонарола лишился милости своих многочисленных приверженцев и их почитание уступило место обвинениям, исполнилось одно из его пророчеств. Он объявил Карлу VIII во время своего первого свидания с ним, что Господь избрал его своим орудием для освобождения Италии от тиранов и преобразования церкви, и в случае ослушания грозил строгим наказанием свыше. Смерть дофина, который был так рано отнят у королевской супружеской четы, была воспринята в Италии за исполнение слов Савонаролы. Но вслед за тем новая небесная кара постигла короля, потому что с ним сделался удар и он скончался через несколько часов.

Карл VIII не оставил после себя детей, и его корона перешла к Людовику Орлеанскому, первому принцу крови. Бабка этого принца была из дома Висконти, а его супруга — дочь Людовика XI. Несмотря на его неоспоримые права на престол, он жил вдали от двора и стоял во главе недовольных партий, чем навлёк на себя тюрьму и ссылку. Подобный опыт редко выпадает на долю королевского принца; вследствие этого от него ожидали больше выдержки и решительности, нежели от предшествовавших королей.

Его вступление на престол было особенно неблагоприятно для Италии, потому что он сразу обнаружил свои будущие планы, присоединив к титулу короля Франции титул миланского герцога и короля обеих Сицилий. Можно было ожидать, что он от слов перейдёт к делу и будет добиваться признания своих прав с оружием в руках.

Его неприязненные отношения к покойному королю и удаление от двора помимо других причин объясняются личным столкновением. Людовик Орлеанский, двадцать лет тому назад против воли обвенчанный с дочерью Людовика XI, при первой встрече с Анной Бретанской почувствовал к ней страстную любовь, которую она разделяла до известной степени.

Папа Александр VI поспешил воспользоваться благоприятными обстоятельствами, чтобы оказать услугу Чезаре, который с обычной настойчивостью стремился к осуществлению своих честолюбивых целей. Людовик XI хотел развестись с первой супругой и жениться на вдове своего предшественника. Разрешение на развод и второй брак зависело от папы. Ввиду этого Александр намеревался извлечь возможно большие выгоды из нового крупного скандала, на который он решался перед целым светом. Теперь наступила удобная минута для отъезда Чезаре Борджиа во Францию, где он именем его святейшества должен был содействовать разводу короля.

Но Чезаре слишком тонко повёл дело и поэтому едва не потерял всё то, чего добивался с такой настойчивостью. Он объявил по приезде, что не имеет при себе папской буллы, которая признавала первый брак короля недействительным. Но король узнал от сеттского епископа, что булла послана из Рима, и приказал немедленно объявить о своём разводе французскому духовенству. Вслед за тем он отправился в замок Амбуаз, чтобы сообщить Анне Бретанской о сделанном распоряжении. Нетерпение короля показывает, насколько были основательны слухи о его страстной любви к прекрасной вдове, которая, по-видимому, с таким же томлением ожидала этого момента, судя по той поспешности, с какой она сняла с себя траурную вуаль.

Чезаре Борджиа, узнав об этом, немедленно добился аудиенции у короля, чтобы передать ему папскую буллу. При этом свидании Людовик в избытке счастья пожаловал ему титул герцога Валентинуа вместе с рукой наваррской принцессы. Хотя, таким образом, все желания Чезаре были исполнены, но по своему мстительному характеру он не мог забыть ловушки, расставленной ему сеттским епископом, который вскоре после того был отравлен по его распоряжению.

В это время французский король был настолько поглощён своей любовью и предстоящим браком, что Чезаре, потеряв всякую надежду побудить его к политической деятельности, решил последовать примеру своего союзника и насладиться благополучием, выпавшим на его долю. Но один неожиданный случай напомнил ему, что человек в его положении не должен терять дорогого времени и что один момент может разрушить все его планы. Папа едва не был убит обрушившимся камином. Его подняли слегка раненного из-под груды мусора; но испуг произвёл такое сильное потрясение на семидесятилетнего старика, что он опасно занемог.

Папы во время болезни всегда опасаются яда; ввиду этого Александр изъявил желание, чтобы никто не ухаживал за ним, кроме дочери. Таким образом, Лукреция и её муж не могли думать об отъезде из Рима, хотя вскоре за тем прибыл герцог Валентинуа под видом участия к больному отцу, но в действительности, чтобы привести в исполнение свои планы относительно Романьи и собрать необходимые для этого денежные средства.

Джоффре со своей женой по случаю болезни папы также прибыли в Рим; и в Ватикане снова была сплетена целая сеть интриг. Чезаре, как хищный зверь, выжидал только удобного момента, чтобы наброситься на добычу, тем более что не придавал никакой цены супружеству своей сестры с ничтожным представителем ненавистного для него дома Сфорца. С другой стороны, графство Пезаро представляло многие стратегические преимущества и должно было послужить началом захвата владений. Поэтому гибель Джьованни была для него делом решённым. Лукреция была настолько красива, что могла вступить в новый брак, более выгодный для её брата, особенно в данный момент, когда его судьба устраивалась таким блестящим образом.

В то время как подобные планы созревали в голове Чезаре, устроено было грандиозное празднество, на котором папа должен был поднести дар Пресвятой Деве в благодарность за своё спасение. Александр VI настолько оправился от болезни, что мог принять участие в большой процессии, которая направилась из Ватикана через мост св. Ангела и отсюда по главным городским улицам в церковь Santa Maria del popolo. Это было одно из тех пышных церковных празднеств, при котором народ, ослеплённый блеском зрелища, забывал на минуту недовольство, охватившее тогда все слои общества, кроме лиц, непосредственно окружавших папу. Всё белое духовенство и все монахи Рима и ближайших местностей участвовали в процессии, представляя собой огромную толпу людей в самых разнообразных одеяниях, начиная с монахов различных орденов и простых священников до кардиналов в ярком пурпуре. Затем следовал отряд швейцарцев в их живописном, пёстром наряде. Среди них восемь великолепно одетых слуг несли папу, который сидел на позолоченном кресле, в мантии, сиявшей золотом, и с тиарой на голове. Пажи несли за ним два больших павлиньих опахала, осенявших его голову. Пристрастная к зрелищам народная толпа теснилась около шествия; все преклоняли колена по обе стороны в то время, как проносили папу, который, поднимая руку, благословлял налево и направо свою паству. Дар, подносимый папой Пресвятой Деве, состоял из золотого бокала, наполненного тремястами дукатов, которые кардинал Пикколомини всенародно высыпал на алтарь.

В процессии участвовал и бывший кардинал Чезаре Борджиа; он шёл рядом со своим братом Джоффре и зятем Джьованни, который из любви к жене готов был простить своего заклятого врага.

Чезаре только ждал этого празднества, чтобы приступить к выполнению своих планов, и хотел прежде всего покончить с мелкими владетельными князьями и графами Романьи. Всё было готово для убийства; подкупленные им агенты старались расположить народ в его пользу; несчастный случай с папой заставлял его дорожить временем.

Несколько дней спустя после празднества граф Джьованни вышел вечером из своего палаццо и отправился в Ватикан, где в это время находилась Лукреция. Но в тот момент, когда он проходил мимо лестницы св. Петра, на него напали люди с кинжалами. После отчаянной борьбы ему удалось вырваться из рук убийц и добраться до Ватикана. Тяжело раненный, изнемогая от потери крови, он бросился в комнату папы, где собрался обычный кружок дам, за исключением Ваноццы. При виде его Лукреция упала на пол без чувств.

Джьованни настолько ослабел, что его отнесли в одну из комнат Ватикана и уложили в постель. Один из кардиналов поспешил дать ему отпущение грехов. Лукреция, очнувшись от продолжительного обморока, стояла около его постели и с отчаянием думала о том, что всё кончено. Но против всякого ожидания смерть на этот раз миновала графа Сфорца.

Между тем Чезаре, который сделался ещё самоувереннее после своего пребывания во Франции, был сильно раздосадован неудачей убийства.

— Ну, беда не велика! — пробормотал он себе в утешение. — Что не случилось сегодня, может быть сделано завтра...

Лукреция переселилась в Ватикан, чтобы находиться неотлучно при муже. Хотя она чувствовала себя совсем разбитой после сильного нравственного потрясения, произведённого испугом, но не решилась никому поручить уход за больным. Она горько упрекала себя, что по своему легкомыслию подвергла опасности жизнь Джьованни, и из боязни отравы сама готовила ему кушанье. Папа, чтобы успокоить её до некоторой степени, поставил стражу около комнаты больного.

Но Чезаре Борджиа сохранил невозмутимое хладнокровие. Он распространил слух, что нападение, жертвой которого был граф, готовилось против него, и под страхом смертной казни запретил кому-нибудь проходить с оружием в руках от замка св. Ангела к церкви св. Петра.

По прошествии нескольких дней Чезаре отправился гулять в сад Ватикана. Затем он неожиданно вошёл в комнату папы и с обычной своей наглостью объявил, что в него стреляли из окна и что ему достоверно известно, кто зачинщик этой попытки убийства.

На следующее утро Чезаре Борджиа посетил своего больного зятя, у постели которого он застал Лукрецию и свою мать Ваноццу.

Он не видел матери с того вечера на вилле близ Сан-Пьетро, когда внезапно исчез его брат, герцог Гандия. Строгое выражение лица Ваноццы и гневный взгляд её тёмных глаз на минуту смутили Чезаре. Он заметил также её траурное платье, но тотчас же овладел собой и почтительно поцеловал её руку. Ему было всего труднее скрыть свою ненависть к Джьованни, но тем не менее он выразил лицемерное участие к его болезни. Затем, разговаривая с матерью и сестрой, он незаметно вышел из комнаты и, таким образом, заставил обеих женщин проводить его в переднюю. Здесь ожидал Микелетто, капитан отряда, который находился под началом Чезаре, и по знаку последнего вошёл в комнату больного, откуда он вернулся через несколько минут, видимо взволнованный. Страшное предчувствие овладело Лукрецией; не помня себя от ужаса, она бросилась в комнату своего мужа. Чезаре хотел удалиться, но мать загородила ему дорогу; раздирающий крик дочери известил её о случившемся; Лукреция, к своему невыразимому горю, нашла своего любимого мужа задушенным в постели. Чезаре, зная, что Джьованни на этот раз не ускользнул из его рук, сделал нетерпеливое движение и, отстранив мать, направился к дверям; но Ваноцца, схватив за руку своего сына, заставила его вернуться. Она подняла портьеру в соседнюю комнату и, указывая на труп несчастного Джьованни, разразилась долго сдерживаемым гневом.

— Тигр! Кровожадное чудовище! — кричала она прерывающимся голосом. — Мера твоих злодеяний переполнилась! Ты убиваешь близких людей, упиваешься человеческой кровью ради твоего ненасытного честолюбия. Будь ты проклят за сегодняшнее преступление, трижды проклят за смерть твоего несчастного брата Гандия, которого я не перестану оплакивать до последней минуты моей жизни...

Чезаре вырвался из её рук с угрожающим жестом.

— Убей и свою мать! — крикнула она ему вслед. — Тогда ты ни в чём не уступишь своему подобию, и христианский мир увидит второго Нерона!..

Но Чезаре не слышал её слов, потому что в это время спускался с лестницы.

Страх, наводимый Чезаре на всю Италию, был настолько велик, что никто не решился открыто обвинять его. Графа Джьованни похоронили без всякой торжественности в церкви св. Петра. Хотя сам Чезаре объявил, что приказал убить своего зятя из-за того, что Джьованни покушался на его жизнь; но и это злодеяние не имело для него никаких последствий. Быть может, папа принял бы какие-либо меры, чтобы предупредить убийство, если бы заранее знал об этом, но теперь, когда факт совершился, он ничем не выразил своего неудовольствия, потому что сам боялся насилия со стороны Чезаре.

Лукрецию вынесли в бесчувственном состоянии из комнаты, где лежало безжизненное тело её мужа. Она опасно заболела и в минуты, когда сознание возвращалось к ней, молила Бога, чтобы смерть вновь соединила её с Джьованни. Папа часто навещал свою дочь; когда молодость взяла своё и наступило выздоровление, он беспрекословно дозволил ей, согласно её просьбе, уехать из Рима, чтобы оплакивать своё горе в уединении.

Она не в состоянии была оставаться долее в Ватикане, где Чезаре, не обращая внимания на горе сестры, хладнокровно занимался устройством своих дел, вербовал солдат и совещался со своими агентами. Но так как ему прежде всего необходимы были деньги, то он открыто продавал церковные должности; и нашлось немало прелатов, которые не стыдились принять кардинальскую шапку из его окровавленных рук.

Лукреция в сопровождении шестисот вооружённых всадников отправилась в городок Непи, где для неё составлен был небольшой придворный штат дам и кавалеров, которые должны были разделить её уединение. Неожиданное несчастье глубоко потрясло молодую женщину и лишило её последних признаков воли. Теперь она более чем когда-нибудь была проникнута сознанием, что отец и брат имеют право безусловно распоряжаться её судьбой и что она не может ничего предпринять или уехать куда-либо без их разрешения.

Но в замке Непи никто не мешал ей оплакивать потерю мужа; дамы и кавалеры её свиты из уважения к горю безутешной вдовы старались не стеснять её своим присутствием, и она могла на свободе предаваться своим печальным размышлениям.

Лукреция целыми часами сидела на балконе замка Непи, откуда открывался прекрасный вид на окрестности. Красота роскошной южной природы успокоительно действовала на её возбуждённые нервы, так что мало-помалу порывы отчаяния уступили место тихой скорби.

В то время как Лукреция предавалась своему горю, убийца графа Джьованни завладел его наследственными землями и, сосредоточив свои войска, направился в Римини, затем в Фаэнцу. Везде, где представлялась малейшая возможность, Чезаре изгонял под тем или другим предлогом мелких владетельных князей и с помощью хитрости и отчасти насилия захватывал их земли.

ГЛАВА ХVIII

Мученичество Савонаролы

Печальная трагедия, которая так неожиданно разыгралась во Флоренции, быстро приближалась к роковой развязке. После успешной осады монастыря. Сан-Марко враги реформатора окончательно восторжествовали над его приверженцами и поспешили воспользоваться своей победой. Разъярённая толпа едва не растерзала Савонаролу и его двух товарищей по дороге в тюрьму, так что ему пришлось ещё раз испытать на себе всё непостоянство народного расположения.

Настоятель Сан-Марко, Доминико Буонвичини и Сильвестра Маруффи были отведены в новую тюрьму, которая была прочнее, нежели все прежние. У входа в тёмный коридор со сводами Савонарола повернул голову, чтобы взглянуть на своих товарищей; но их увели в обратном направлении. Когда он крикнул, чтобы проститься с ними, голос его глухо раздался в мрачных стенах, как последний крик утопающего, потерпевшего кораблекрушение среди высоких утёсов.

Вооружённые люди, захватившие в плен Савонаролу, сдали его тюремщикам, которые молча повели узника по длинному подземному ходу. Они несли в руках зажжённые факелы, время от времени ударяли ими о стену, когда красноватое пламя начинало меркнуть. Пройдя несколько низких пещер, они достигли подножия башни, в крепком фундаменте которой были устроены темницы в виде небольших отверстий, от семи до восьми футов, в которых с трудом мог поместиться один человек и лечь во всю длину. Некоторые из этих темниц были до того низки, что узнику предстояло только сидеть или лежать в них; при этом все они были лишены света. Тюремщики подняли люк и, сойдя вниз на десять ступеней по крутой лестнице, открыли тяжёлую дверь, которая была заперта большими замками и железным засовом, вделанным в каменные стены.

Свет факелов осветил шестиугольную пещеру из больших квадратных камней; на стенах висели тяжёлые железные цепи с обручами для шеи и рук. В одном углу стоял каменный стол, и около него на земле лежал изодранный мешок, набитый гнилой соломой.

Тюремщики втащили в эту темницу несчастного узника и молча удалились. Джироламо услышал щёлканье замка и шум задвигаемого засова; затем раздались тяжёлые шаги по каменной лестнице, и через несколько минут наступила мёртвая тишина. Непроницаемый мрак окружал его. Он прижал к груди крест, который носил под рясой, и стал думать о мученичестве и насильственной смерти, которая ожидала его, как некогда распятого Христа. Глубокое уныние овладело его душой; слёзы одна за другой медленно текли по его щекам.

Немного погодя Джироламо поднял голову и сделал над собой усилие, чтобы отогнать тяжёлые мысли. Ощупывая стены, он старался отыскать небольшое отверстие, которое заметил в тот момент, когда его ввели в темницу. Оно оказалось сверху над дверью и было закрыто частой решёткой, почти не пропускавшей света, так что несчастный узник не мог сразу заметить его, несмотря на сильное напряжение зрения. Хотя его окружал тот же мрак, но он пристально смотрел на решётку в надежде увидеть слабый отблеск неба, которое он так любил и так часто призывал в свидетели чистоты своих намерений. Сердце его в эту минуту было так же полно веры в Провидение, как и в былые времена. Ему казалось, что он видит перед собой прекрасную, блестящую звезду; таинственный голос нашёптывал ему, что эта предвестница свободы, которую он надеялся дать народу. Он слышал знакомый шум волн Арно и чувствовал утреннюю свежесть, которая охлаждала его разгорячённую кровь. Но мало-помалу сознание действительности снова вернулось к нему; он увидел, что окружён могильным мраком и тишиной и что ему приходится дышать сырым, удушливым воздухом.

По временам у него появлялось опасение, что его осудят на голодную смерть, подобно Уголино; но он старался не думать об этом. Между тем глаза его настолько освоились с темнотой, что он заметил полосу сероватого света, проникавшую в его темницу. Но он не мог видеть ни земли, ни неба, потому что решетчатое отверстие выходило в тёмный коридор и слабый луч света, падавший с высоты, терялся в лабиринте стен и колонн.

Но вот где-то вдали раздался слабый звон; он стал прислушиваться и узнал колокол Сан-Марко.

Сколько раз этот колокол призывал народ к его проповеди; как торжественно проносились тогда эти звуки под сводами монастырской церкви! Прошлое воскресло в его памяти; он невольно задумался о судьбе людской и почти пришёл к убеждению, что Провидение остаётся безучастным к делам и событиям, которые совершаются на земле. Он так погрузился в свои размышления, что вздрогнул от удивления, когда тюремщик, приподняв решётку, подал ему скудный обед.

Настроение узника колебалось между тихой покорностью судьбе и унынием, доходящим до отчаяния. Он знал, что убийцы и разбойники могут больше рассчитывать на снисхождение людей, нежели злополучные жертвы религиозного и политического фанатизма. Таким узникам приходилось иногда целыми годами ожидать решения своей судьбы в мрачных, сырых тюрьмах, при плохой пище; но если дело не терпело проволочки, то их подвергали допросу и с помощью пыток доводили до мнимого или действительного признания.

Участь Савонаролы должна была решиться скорее, нежели он предполагал. Однажды вечером в его темницу вошли четверо людей в чёрной одежде, с чёрными капюшонами, закрывавшими их головы и лица, кроме глаз. Они молча повели Савонаролу в суд для допроса.

Это была обширная зала со сводом, вся обтянутая чёрным; в конце её стоял полукруглый стол, покрытый чёрным сукном. Кожа на стульях была такого же цвета, равно и бархатный балдахин над креслом инквизитора, исполнявшего роль председателя суда. На стене висело резное деревянное распятие в человеческий рост; но лицо Спасителя имело суровое, неподвижное выражение и скорее могло внушать страх несчастным подсудимым, нежели утешение и надежду. На столе, по правую руку председателя, был колокольчик, налево лежало большое открытое Евангелие, а посреди, между двумя подсвечниками с зажжёнными восковыми свечами, стоял бронзовый крест. Иногда его раскаливали докрасна и заставляли подсудимого приложиться к нему; если он от боли ронял крест, то это служило доказательством его виновности. Судьи решали, что он выказал отвращение к святыне или что Спаситель воспротивился его поцелую.

В углублении залы стояли монахи различных орденов и свидетели; судьи заняли места в креслах; рядом с ними поместились семнадцать экзаменаторов, которые должны были снимать допрос с подсудимого, папский комиссар и фискал Франческо Ароне.

Отдан был приказ привести подсудимого. Савонарола вошёл ровным шагом; прямой, открытый взгляд его глаз и непринуждённая осанка свидетельствовали о чистой совести; на его лице вместе с выражением глубокой скорби видна была тихая покорность судьбе. Ему предложили сесть. Он горько улыбнулся, когда увидел приготовленный для него камень, но тем не менее беспрекословно сел и с чувством собственного достоинства стал ожидать начала суда. Предчувствия его сбылись: подобно тому как некогда книжники и фарисеи поступали с Христом, так и его судьи снимали с него допрос с единственной целью найти его виновным и осудить на смертную казнь. Савонарола с невозмутимым спокойствием выслушивал угрозы и оскорбления и, давая ответы, взвешивал каждое своё слово. Наконец один из судей, возмущённый вопиющей несправедливостью своих товарищей, неожиданно объявил, что отказывается от дальнейшего допроса, так как не желает принимать участие в убийстве.

Но этот случай ещё больше увеличил упорство и ожесточение остальных судей. По знаку папского комиссара председатель позвонил в колокольчик. Слуги подняли занавес, скрывавший правую сторону залы, слабо освещённую двумя факелами. На багровом фоне сукна, покрывавшего стены, виднелись всевозможные орудия пыток: подставки различной величины, железные башмаки, гвозди, верёвки, крюки и пр. В одном углу стояли столбы с перекладинами, от которых были протянуты верёвки к большим колёсам; тут же на полу лежали гири, которые привешивались к ногам, чтобы придать большую тяжесть повисшему телу. Кроме того, разложены были воронки, смоляные факелы, кнуты, бичи с железными пулями, пилы, ножи различной величины, молотки, щипцы и другие приспособления, чтобы выщипывать бороду, вырывать ногти, срезать кожу, пробуравливать тело и вливать в раны горячее масло, смолу или олово. В нескольких местах на полу были сделаны углубления для стока крови; в стенах виднелись печи, в которых раскаливали железные решётки, пики и вертела для поджаривания человеческого мяса. В самом дальнем углу стоял большой чан с пылающими угольями, которые освещали зловещим светом глубину залы.

По знаку инквизитора те же таинственные личности, которые ввели Джироламо в залу, подняли его на руки и понесли в ту сторону залы, где находились орудия пыток. Епископ соренский и инквизитор Торриани набожно перекрестились, после чего все монахи запели хором заунывный псалом и молили милосердного Бога о ниспослании света истины заблудшему человеку, погибающему во тьме греховной.

Два палача скрутили назад руки Савонаролы и связали их на спине концом верёвки, перекинутой через перекладину, между тем как другой её конец был прикреплён к мотовилу. С помощью колеса его подняли кверху до сводов и затем внезапно сбросили с высоты. Падение было так сильно, что слышно было, как хрустнули суставы; из груди мученика вырвался подавленный крик.

— Сознавайтесь, патер! — сказал с притворным смирением инквизитор Торриани, стараясь придать своему голосу убедительный тон.

— Я сознаюсь в том, — ответил Джироламо, — что любил народ и хотел дать ему свободу... я уважал церковь и желал видеть её обновлённой...

Слова эти отчётливо прозвучали среди мёртвой тишины, царившей в зале.

— Поднимите его снова! — крикнул повелительным голосом папский комиссар; и палачи, исполнив это приказание, вторично сбросили с высоты жертву инквизиции. Пытка была повторена до четырёх раз, пока, наконец, Савонарола, изнемогая от боли, пробормотал:

— Господи, сжалься над моей бедной душой!

Судьи надеялись, что наступил удобный момент, чтобы смирить гордость еретика, и воскликнули в один голос:

— Сознайся, что ты служил сатане и хотел ввести народ в соблазн своими проповедями!

Савонарола ничего не ответил и только отрицательно покачал головой.

После этого его трижды поднимали до сводов и сбрасывали с высоты. В последний раз его глаза выступили из орбит; он судорожно открыл рот, но из горла раздался глухой храп, так что с трудом можно было расслышать слова:

— Я сознаюсь, что...

Он не мог кончить начатой фразы, потому что у него изо рта хлынула кровь. Судьи приказали развязать ему руки, после чего палачи положили его на матрац в бесчувственном состоянии.

Доменико Буонвичини и Маруффи подверглись таким же истязаниям, как их настоятель, но не изменили своим убеждениям.

Когда Савонарола опомнился от продолжительного обморока, он должен был выслушать протокол мнимых признаний, сделанных под пыткой, который был прочитан фискалом Франческо Ароне.

Савонарола старался дать себе отчёт в сказанных им словах, но не мог ничего припомнить, кроме того, что вынес невыразимые мучения. В числе присутствовавших монахов он увидел с глубоким огорчением нескольких доминиканцев из монастыря Сан-Марко.

После некоторого молчания он сказал взволнованным, прерывающимся голосом:

— Я признаю за истину всё, что я проповедовал и говорил прежде. Если во время пытки мною были действительно сказаны те слова, которые записаны в протоколе, то я отрекаюсь от них, потому что они были вызваны ужасными мучениями. То, чему я учил народ, всегда останется непреложной истиной, хотя по своей телесной немощи я не мог вынести истязаний, которым подвергли меня, и, быть может, под пыткой сознался в небывалых преступлениях. Поэтому я протестую против прочитанных показаний.

Но папский комиссар, не обращая внимания на его слова, настойчиво требовал, чтобы он письменно подтвердил свои показания. Инквизитор со своей стороны снова отдал приказ палачам схватить подсудимого; но Савонарола отстранил их знаком руки и изъявил согласие подписать ту часть протокола, которая, по его мнению, до известной степени соответствовала фактам. Затем, подписав своё имя, он сказал слабым голосом:

— Я отдаю свою душу Богу и готов принести себя в жертву за свободу народа...

Узника отвели назад в тюрьму, где он без всякой помощи или слова участия был предоставлен своим телесным и нравственным страданиям.

Вслед за тем синьория собралась в большом зале палаццо, где, кроме того, присутствовала многочисленная публика из всех сословий. Фискал Франческо Ароне, прочитав протокол процесса, добавил:

— Я выбрал только немногие места из протокола, потому что если бы я прочёл его от начала до конца и представил все показания узника, то дело приняло бы совсем иной вид. Но нахожу неудобным посвящать всех присутствующих в тайны нашего города.

Это объяснение было ловко придумано, чтобы подорвать последнее доверие народа к Савонароле, так как слова фискала были истолкованы в том смысле, что настоятель Сан-Марко выдал многие важные тайны, которые были сообщены ему на исповеди. Таким образом принят был систематический способ действий, чтобы уронить учение реформатора. Враги его намеренно умалчивали о вынесенных им мучениях и только выставляли на вид тот факт, что он сознался в своей виновности. Грубая, невежественная толпа всё ещё была раздражена против него за неудавшийся суд Божий; и даже его приверженцы не могли понять, что человек, который изгнал именем Божиим Медичи из Флоренции и смирил честолюбие Карла VIII, не в состоянии был совершить чудо.

Официальный защитник Савонаролы Анджело Пандольфини употребил все усилия для спасения своего клиента, но противники несчастного монаха были слишком сильны и многочисленны. Гонцы один за другим привозили из Рима папские буллы, в которых расточались обещания и угрозы, в то время как Медичи со своей стороны не щадили денег.

Наконец 22 мая 1498 года составлен был приговор, по которому Савонарола и его двое товарищей были осуждены на смертную казнь. Трое подсудимых присутствовали при чтении приговора перед судом. На лице Джироламо не выразилось ни малейшего волнения; он обнял своих верных приверженцев и убеждал их не терять присутствия духа до последней минуты. Затем он поднял глаза к небу и, подобно распятому Христу, молил Бога простить его врагов и ниспослать благословение на ослеплённый народ.

Для флорентийцев наступили дни волнения и напряжённого ожидания. Те, которые в глубине души всё ещё были убеждены, что стремления Савонаролы угодны Богу, надеялись, что ради него совершится чудо, между тем как другие, убеждённые в его сношениях с сатаной, ожидали, что он в критическую минуту спасёт себе жизнь с помощью волшебства.

В это время Савонарола готовился к смерти. Не раз воображение рисовало ему дни счастливого детства, когда он сидел на коленях любящей матери и приносил ей цветы, нарванные в поле. Затем он представлял себя в отроческом возрасте, когда в нём впервые пробудились те высокие стремления, которые впоследствии прославили его имя. Все эти сладкие воспоминания были связаны с Феррарой, где он прожил лучшее время своей жизни. Пребывание в Болонье и тяжёлое испытанное им горе дали другое направление его деятельности. Отсюда мысли узника невольно переносились во Флоренцию, где уважение народа, для которого он столько раз жертвовал жизнью, подняло его на недосягаемую высоту.

Таким образом, дорогие воспоминания прошлого время от времени освещали для него своим золотистым отблеском печальное настоящее и проясняли его чело, омрачённое близостью смерти.

Но ему предстояло ещё новое испытание от грубости и непонимания солдат, бывших на карауле у его тюрьмы, которые не считали нужным стесняться его. Они врывались во всякое время дня и ночи в его темницу, насмехались над ним и угрожали побоями, если он не представит им какое-либо доказательство своей сверхъестественной силы. Они хотели, чтобы он превратил камни в золото и проделал фокусы, которыми в те времена мнимые волшебники обманывали народ.

— Смерть у тебя за плечами, — говорили они, — пора творить чудеса!..

Савонарола молча выслушивал насмешки и грубые шутки солдат; он настолько ослабел телом и духом от вынесенных им истязаний, что с нетерпением стал ожидать смертной казни.

Наконец наступил желанный день. Рано утром дверь его темницы отворилась; он отправился в сопровождении стражи в капеллу, куда вслед за ним приведены были его двое товарищей. Смертельная бледность покрывала их лица; они казались больными и измученными. После принятия святых даров, которые они взаимно поднесли друг другу, их повели на казнь.

Когда трое приговорённых достигли площади, епископ Паганотти лишил их, по принятому обычаю, духовного сана, после чего инквизитор Торриани снял с них монашеское облачение, так что они остались в нижнем платье, без обуви.

Савонарола попросил, чтобы ему возвратили на минуту его доминиканскую рясу, и, приложившись к ней, сказал громким голосом:

— Святое одеяние, с каким томлением я некогда стремился к тебе! Впоследствии, когда моё желание исполнилось, я хранил тебя чистым и незапятнанным до настоящей минуты и никогда бы не расстался с тобой, если бы меня насильственно не принудили к этому!..

Епископ Рамолино в силу полномочия, полученного им от папы, освободил троих приговорённых от церковного покаяния и дал им полное разрешение от грехов. По странному противоречию Александр VI обещал им рай; но они должны были войти в него через пламя костра.

На площади Синьория были воздвигнуты три трибуны: одна — для епископа Паганотти, другая — для комиссара папского престола, третья — для караула, состоящего из восьми человек. Широкие подмостки вели от золотого льва перед дворцом Синьория до центра площади, где они достигали значительной высоты. Здесь устроен был костёр из легковоспламеняющегося дерева и соломы, облитой маслом, чтобы огонь мог быстрее охватить его. Посредине костра возвышался столб в двадцать метров высоты с поперечной перекладиной, которая придавала ему форму креста.

Трое приговорённых, дойдя до места казни, простились друг с другом с взаимными уверениями, что они с радостью идут на смерть, чтобы заслужить пальму мученичества. У каждого из них было в руке распятие.

Монах, сопровождавший Савонаролу, спросил его, не желает ли он сказать что либо перед смертью.

Савонарола ответил:

— Я хотел только заявить, что не чувствую никакой злобы против моих врагов и от всей души прощаю им. Молю Бога, чтобы флорентийцам не пришлось раскаяться в моей смерти...

Голос Савонаролы можно было расслышать с одного конца площади до другого, потому что собравшаяся несметная толпа в эту минуту хранила мёртвое молчание.

Палач надел сперва петлю на шею Сильвестро Маруффи и прикрепил верёвку к одной стороне креста; затем он накинул ему через голову обруч, висевший на цепи посреди креста.

Той же процедуре подвергся Доменико Буонвичини.

Наступила очередь Савонаролы, который в это время громким голосом читал Символ веры. Он медленно поднялся по лестнице и, дойдя до виселицы, окинул взглядом стоявший внизу народ. Хотя расстояние было слишком велико, чтобы кто-либо из толпы мог видеть в эту минуту выражение его лица, но каждому казалось, что он слышит слово «Неблагодарный!».

Колокол Сан-Марко сопровождал мерными ударами мрачную сцену смерти своего настоятеля.

Тело Джироламо Савонаролы повисло между его двумя верными приверженцами.

Был десятый час утра, 23 мая 1498 года.

Длинные багровые языки поднялись к небу из сплошной массы пламени, но сильный ветер гнал их назад, так что огонь не коснулся ни одного из трёх тел, которые судорожно корчились в предсмертной агонии. Но вскоре снова поднялся огонь и охватил костёр со всех сторон, скрыл от глаз присутствующих ужасающее зрелище. На площади господствовала глубокая тишина; только монахи пели заунывным голосом божественные гимны да слышен был глухой треск и шипение пылавшего костра. Густой дым расстилался над площадью вместе со смрадом горевших трупов.

Папский комиссар обратился к Торриани, и они многозначительно пожали друг другу руки. На их лицах выражалась бескорыстная радость, что три человеческие души попадут в рай, а святой отец будет избавлен от трёх опасных врагов.

Пламя, уничтожив остатки костра, мало-помалу угасло; поднялся столб дыма, после которого остались только угли и пепел.

Зрелище кончилось.

Комиссар и синьория отдали приказ палачам собрать пепел и бросить в Арно с Ponte vecchio. Волны Арно далеко унесли смертные останки Джироламо Савонаролы; но ни ветер, ни волны не могли уничтожить память о его деятельности, которая будет переходить от поколения в поколение до тех пор, пока будут жить люди на земле.

ГЛАВА XIX

Поход Людовика XII в Италию

В то время как Чезаре Борджиа, отстраняя мелких князей Романьи, стремился к господству над всей средней Италией, герцог Геркулес Феррарский прислал посольство в Рим, чтобы просить руки Лукреции для своего сына Альфонса д’Эсте. Властелин Феррары надеялся этим браком обеспечить свои владения от притязаний Чезаре и поправить расстроенные финансы. Невесте было назначено приданое в сто тысяч дукатов; кроме того, Феррарское герцогство на три поколения освобождалось от ленных податей. Папа Александр VI в присутствии посла феррарского герцога открыл шкатулку, наполненную жемчугом.

— Всё это для Лукреции, — сказал он, — у неё будет лучший жемчуг и в большем количестве, нежели у которой-либо из итальянских принцесс!

Обручение совершилось в воскресный день; по окончании церемонии Лукреция отправилась через город в церковь Santa Maria del popolo; её сопровождали четыре епископа со своими свитами и около трёхсот всадников. На следующее утро на улицах появились два шута; один из них ехал верхом в платье из золотой парчи стоимостью в триста дукатов, в котором накануне была невеста; другой шут шёл пешком в столь же богатом наряде. Они кричали: «Да здравствует светлейшая герцогиня Феррарская! Да здравствует папа Александр! Ура!..»

Лукреция оставалась в Риме ещё четыре месяца; затем последовал её отъезд в Феррару. Свита её состояла из шестисот лиц. За герольдом ехал кардинал-архиепископ Козенцы Франческо Борджиа, в виде легата от церковного города во время проезда невесты по главным улицам Рима. За ним следовали кардинал Пьерлуиджи Борджиа и оба феррарских принца: Фердинанде и Сиджисмондо, братья Альфонса. Невеста ехала между кардиналом Ипполито д’Эсте и своим братом Чезаре. Толпа дворян и вооружённых всадников замыкала шествие, в котором участвовали многие знатные римляне в великолепных нарядах из серебряной и золотой парчи. Таким образом Лукреция рассталась с Римом, который ей больше не суждено было увидеть никогда в жизни.

Союз с французским королём потребовал немало труда и денег со стороны Чезаре Борджиа. При первой своей поездке во Францию, как во время путешествия, так и пребывания в стране, он выказал такую неслыханную роскошь, что затмил ею королевский двор. Для скорейшего достижения цели он старался склонить на свою сторону королевского любимца архиепископа д’Амбуаза, делая намёки этому честолюбивому и влиятельному человеку, что он может иметь виды на высший духовный сан в христианском мире. Расчёт Чезаре оказался верным, потому что этим путём он скоро приобрёл дружбу короля, который помимо титула герцога Валентинуа назначил его начальником сотни всадников (chevaliers) со значительным годовым жалованьем.

Когда все необходимые приготовления были окончены, Людовик XII предпринял поход в Италию, заручившись союзом с Венецией и испанским королём Фердинандом Католиком.

Успех превзошёл все ожидания, потому что Людовик XII в самое непродолжительное время завладел Миланом и изгнал оттуда герцога Лодовико Моро. И на этот раз прекрасно организованные французские войска одержали верх над нестройными толпами, выводимыми на поле битвы итальянскими кондотьерами. На той и на другой стороне были вспомогательные войска из Швейцарии; но по недоразумению они были преждевременно вызваны на родину своим правительством, так что Лодовико Моро неожиданно очутился в безвыходном положении.

В это время в армии итальянских кондотьеров всё ещё господствовали самые варварские военные обычаи. Между тем французские рыцари при всей своей признанной храбрости проявляли в отдельных случаях замечательную гуманность, что придавало им известного рода обаяние в глазах местных жителей. В этом смысле особенно славился Баярд, «рыцарь без страха и упрёка»; о нём рассказывали целые легенды, в которых он являлся образцом всех добродетелей и беспримерного мужества и при этом выказывал крайнюю щекотливость относительно своей рыцарской чести.

Во время осады города Брешии в числе тяжелораненых был Баярд. Истекая кровью, он обратился к своему товарищу синьору де Моллару и проговорил с усилием: «Победа на нашей стороне! Ведите ваших людей на приступ; к сожалению, я должен остаться здесь, потому что чувствую приближение смерти!..»

Когда французские войска вошли в город, двое стрелков внесли раненого Баярда в жилище одного знатного горожанина. Последний искал спасения в бегстве, между тем как жена его осталась дома и из боязни насилия со стороны победителей спрятала своих двух красивых дочерей на чердаке под сеном.

Неожиданный стук в дверь ещё более увеличил её опасения; но когда она увидела, что к ней в дом несут раненого рыцаря, то почувствовала к нему глубокое сострадание. По её распоряжению стрелки внесли Баярда в богато убранную комнату и уложили в постель. Вслед за тем вошла хозяйка дома и, преклонив колена, сказала:

— Благородный рыцарь, я знаю, что по правилам войны этот дом составляет теперь вашу собственность, и охотно предоставляю вам его в полное распоряжение. Но умоляю вас пощадить жизнь и честь моих двух дочерей, так как они дороже для меня всего на свете.

Баярд ответил:

— Я не знаю, чем всё кончится, но во всяком случае могу вас уверить, многоуважаемая синьора, что, пока во мне есть хотя искра жизни, вы и ваши дочери защищены от какой-либо неприятности. Пусть только молодые девушки не выходят на улицу, и я ручаюсь честным словом, что ни один из моих людей не вступит в дом без вашего разрешения.

Эти слова успокоили встревоженную женщину; по желанию раненого она немедленно отправилась за хирургом под охраной одного из стрелков.

Приглашённый врач внимательно осмотрел рану и, сделав перевязку, объявил, что, по его мнению, состояние больного не представляет никакой опасности для жизни, хотя потребует довольно продолжительного лечения. То же нашёл и лейб-медик герцога Немурского, который вслед за тем посетил Баярда.

Хозяйка с материнской заботливостью ухаживала за французским рыцарем и нередко проводила ночи у его постели. Когда он настолько поправился, что стал обращать внимание на окружающее, от него не ускользнуло печальное выражение лица хозяйки дома. Догадываясь отчасти о причине, он спросил её, где её муж.

— Клянусь вам, благородный рыцарь, — ответила она, заливаясь слезами, — что я не знаю, жив он или нет, потому что лишена была возможности иметь о нём какие-либо известия. Если неприятель пощадил его, то он должен быть в одном из окрестных монастырей...

Баярд уговорил её послать за своим мужем, ручаясь за его безопасность, и дал для охраны своего конюха и несколько человек стрелков. Беглец был скоро отыскан; он, не колеблясь, вернулся в свой дом, так как рыцарское слово Баярда имело такое же значение для его врагов, как и для соотечественников.

Баярд пролежал около пяти недель в постели. Когда он настолько окреп, что в состоянии был встать и пройти по комнате, то не мог долее оставаться без дела. Он получал ежедневно известия с театра войны и, зная, что там ожидают битвы, хотел во что бы то ни стало принять в ней участие. Поэтому он послал за хирургом и стал настойчиво просить его, чтобы он дозволил ему отправиться в путь.

— Мне кажется, — сказал он, — что я почти выздоровел и могу сесть на лошадь. Уверяю вас, что мне не принесёт никакого вреда то, что уеду отсюда, и что я скорее могу заболеть от скуки.

Хирург, предупреждённый слугами относительно желания рыцаря участвовать в предстоящем сражении, ещё раз осмотрел рану и после некоторого колебания изъявил своё согласие.

Ничто на свете не могло так обрадовать Баярда, как это разрешение; он назначил свой отъезд через два дня и приказал слугам готовиться в путь.

Хозяйка считала себя и своё семейство в плену у рыцаря и, зная, что могла бы лишиться всего своего состояния, если бы он вздумал воспользоваться своим правом победителя, решила поднести ему соответствующий подарок, чтобы выразить ему свою признательность.

Утром того дня, когда Баярд должен был отправиться в путь, в его комнату вошла хозяйка дома; слуга шёл за нею с красивой шкатулкой в руках. Рыцарь отдыхал в кресле после прогулки и был очень смущён, когда почтенная синьора встала перед ним на колени. Он поспешил приподнять её и, усадив рядом с собой, с недоумением взглянул на неё, как бы ожидая, чтобы она объяснила ему цель своего прихода.

— Благородный рыцарь, — сказала она. — Я считаю для себя особенным счастьем, что Господь послал вас в наш дом и тем избавил нас от смерти и бесчестья. С тех пор как вы поселились у нас, мы не испытали ни малейшей неприятности от ваших людей; все они были постоянно вежливы с нами и не позволили себе ничего взять у нас бесплатно. Наконец, вы сами добровольно отказались от своего права распорядиться нашим имуществом, которое могло быть конфисковано в вашу пользу. Поэтому я решилась просить вас оказать нам величайшую милость и принять небольшой подарок, который только отчасти может служить выражением нашей благодарности.

С этими словами синьора взяла из рук слуги шкатулку, наполненную дукатами, и высыпала их на стол.

— Сколько здесь дукатов? — спросил её с живостью Баярд.

Этот вопрос смутил почтенную синьору: она вообразила, что рыцарь рассердился за незначительность подарка.

— Здесь всего две тысячи пятьсот дукатов, — ответила она, — но если эта сумма кажется вам недостаточной, благородный рыцарь, то мы можем увеличить её.

— Клянусь честью, синьора, — возразил Баярд, — что если бы вы подарили мне сто тысяч дукатов, то они имели бы для меня менее цены, нежели ваше радушное гостеприимство и уход за мной во время болезни. Поэтому, куда бы ни занесла меня судьба, я всегда буду к вашим услугам. Что же касается дукатов, то я не могу взять их, тем более что всю мою жизнь больше дорожил людьми, чем деньгами.

Добрая женщина была искренно огорчена этим отказом и со слезами на глазах умоляла рыцаря принять подарок, который, по её словам, не имел никакой цены по сравнению с тем, что он сделал для всего её семейства.

Баярд, видя её настойчивость, решил сделать небольшую уступку, чтобы прекратить дальнейший разговор.

— Хорошо, — сказал он, — я принимаю ваш подарок, но с тем, что вы позволите мне распорядиться им по моему усмотрению. Поэтому прошу вас оставить две тысячи дукатов у себя, так как я отдаю их в приданое вашим дочерям, что же касается остальных пятисот дукатов, то я дарю их бедным жителям Брешии, которые наиболее пострадали от грабежа и военного постоя. Само собой разумеется, что раздача денег будет зависеть от вас, потому что вы лучше меня знаете, кому нужна помощь. Затем, если вы ничего не имеете против этого, я попросил бы у вас дозволения проститься с обеими синьоринами.

Хозяйка дома позвала обеих дочерей, которые с замечательной красотой соединяли хорошее образование и нередко во время болезни Баярда развлекали его пением и игрой на лютне.

Старшая из девушек обратилась к нему с прощальным приветствием.

— Великодушный рыцарь, — сказала она, — я и сестра моя приносим вам искреннюю благодарность за оказанное вами покровительство. Мы всегда будем молить Бога о вашем благополучии и сожалеем, что не можем иначе выразить вам нашу признательность.

Баярд был тронут этими словами.

— Я скорее должен благодарить вас, синьорина, и вашу сестру за неизменную доброту, с какой вы обе относились ко мне во время моей продолжительной болезни. Малейший знак внимания и ласковый взгляд прекрасных глаз получают для нас двойную цену, когда мы удалены от родины и осуждены на суровую походную жизнь.

Затем он дружески простился с хозяйкой дома и обеими девушками и пожал им руки по итальянскому обычаю, который в то время ещё не был принят во Франции.

Баярд, едва дождавшись вечера, приказал седлать лошадей, так как спешил присоединиться к своим товарищам по оружию. Обе девушки вышли проводить его на крыльцо; каждая поднесла ему подарок своей работы: одна из них подарила рыцарю изящные наручни из золотых и серебряных ниток; другая — кошелёк для золота.

Баярд надел на себя наручни и привязал кошелёк к поясу. При этом он сердечно поблагодарил молодых синьорин и сказал, что в память о них постоянно будет носить подаренные ему вещи.

Помимо боязни пропустить битву Баярд спешил на место военных действий, чтобы остаться верным данному слову. Когда он лежал раненый в Брешии, принц Гастон де Фуа ежедневно навещал его и однажды, находя здоровье рыцаря удовлетворительным, сказал ему:

— Мой дорогой Баярд, я надеюсь, что ваша рана скоро заживёт и вы будете участвовать в первой битве, которую мы дадим неприятелю. Ваше отсутствие было бы для нас незаменимой потерей.

Баярд ответил, что он готов скорее приказать вынести себя вместе с постелью на поле битвы, нежели отказаться от участия в ней.

Король Людовик XII и его полководцы напрасно обманывали себя надеждой, что и на этот раз французская армия быстро обойдёт Италию и останется победительницей, не прибегая к оружию. Причина такого заблуждения главным образом заключалось в том, что они совершенно упустили из виду, что предшествующее нашествие французов было тяжёлой, но крайне поучительной школой для итальянских властелинов и предводителей войска. Если Карлу VIII удалось быстро и беспрепятственно пройти страну со своей армией, то это нужно приписать крайней запутанности дел на полуострове и тому обстоятельству, что здесь ещё не были известны новые способы ведения войны. Жестокий урок не прошёл бесследно для живых и восприимчивых итальянцев; они воспользовались коротким отдыхом, чтобы усвоить все те нововведения, при которых можно было с успехом выдержать борьбу с сильным неприятелем. В самое короткое время сооружены были новые крепости, построены мосты и приобретено усовершенствованное оружие, так что высокомерное французское рыцарство увидело перед собой другого неприятеля. Вместе с тем дела в Италии приняли вскоре иной оборот. Самые знаменитые художники, как Леонардо да Винчи, Микеланджело, Рафаэль и другие, отложили кисть и резец и занялись составлением стратегических планов для защиты страны от неприятеля.

Если бы вражда между отдельными государствами и ненависть против Венеции не мешали итальянцам действовать соединёнными силами против врагов, то вряд ли французам удалось проникнуть на полуостров.

Людовик не ошибся относительно тех выгод, какие может принести ему союз с Чезаре Борджиа и дружба с папой, потому что только этим путём он мог пройти беспрепятственно по средней Италии и достигнуть Неаполя, где обстоятельства изменились в его пользу.

Напрасно король Федериго Неаполитанский для спасения своего государства ещё до начала войны предлагал своим подданным признать власть Людовика XII, а его самого назначить вице-королём. Неаполитанцы не приняли этого предложения не только из чувства национальной гордости, но и вследствие привязанности к Федериго.

Вскоре после того Людовик сообразно своему плану овладел Неаполем, но не долго удерживал его за собой и в битве при Гаэте должен был уступить Испании вновь приобретённое королевство, которое с этих пор управлялось арагонскими вице-королями.

В болотистой равнине на берегу Гарильяно, близ Неаполя, произошла битва между французами и испанцами, имевшая роковые последствия для Пьетро Медичи, который вопреки традициям своего дома и на этот раз примкнул к французскому королю. На одном берегу реки, у развалин древнего Минтурнэ, стояли французы под предводительством Гонзага из Мантуи; на другом берегу расположились испанские войска, во главе которых был знаменитый полководец Гонзальв Кордуанский. После нескольких напрасных попыток французам удалось переправиться через реку. Но Ганзальв смело бросился на них и обратил в бегство, говоря, что предпочитает найти могилу и сделать шаг вперёд, чем двинуться назад на несколько локтей, хотя бы из-за этого он мог прожить сто лет. Французы отступили к Гаэте, и здесь последовала вышеупомянутая битва. Несмотря на обычную храбрость французов, испанцы остались победителями. Пьетро Медичи искал спасения на купеческом судне, которое утонуло вместе с ним от слишком тяжёлого груза.

Во время войны решилась судьба Федериго Неаполитанского. Историки не согласны в том: умер ли он на родине от тяжёлой болезни, прежде чем неприятель подошёл к Неаполю, или, как уверяют некоторые, прожил ещё после этого известное время во Франции. Говорили даже, что Людовик XII отдал ему во владение графство Анжуйское со значительным ежегодным содержанием. Но где бы ни кончил свою жизнь Федериго, он во всяком случае провёл её в таком же душевном одиночестве, как его возлюбленная Катарина Карнаро.

ГЛАВА XX

Семья Лодовико Моро и германский император Максимилиан

В то время как в Южной Италии свирепствовала война и Чезаре Борджиа приводил в исполнение свои хищнические планы, семья изгнанного герцога Миланского нашла убежище в Инсбруке, где в то время находился двор германского императора Максимилиана.

По ту сторону гор, которые защищают солнечную Италию от суровых северных ветров, лежит Тироль со своими живописными горами, сосновыми и буковыми лесами, водопадами и свежим, живительным воздухом. Тирольцы издавна отличались от изнеженных обитателей цветущей и плодоносной Италии простотой нравов и сильным телосложением. Страна их более ста лет принадлежала австрийскому дому. Габсбурги нередко являлись сюда для охоты и неутомимо преследовали дичь в лесной чаще, среди диких, неприступных утёсов.

Император Максимилиан разделял наследственную страсть габсбургского дома к охоте, и в этом случае никакая гора не казалась ему достаточно высокой и никакой утёс слишком опасным. Во времена своей молодости он едва не погиб на охоте среди крутых альпийских «жал Тироля, так как потерял тропинку и не мог двинуться с места. Все попытки добраться до него оказались напрасными. У подножия гигантского утёса, который поднимался к небу в виде сплошной стены, собралось всё население ближайшей деревни. Пастор поднял «Обеими руками святые дары, ниспосылая церковное благословение на злополучного охотника, который должен был неизбежно погибнуть от голодной смерти. Он находился на такой высоте, что стоявшие внизу люди с трудом могли различить его стройную фигуру. Но в тот момент, когда пастор издали готовил его к смерти и он сам готовился к ней, явилась неожиданная помощь. В нескольких шагах от него послышался в кустарнике шорох; вслед за тем из зелёной листвы выглянула белокурая головка с тонкими чертами лица и большими голубыми глазами. Удивлённый Максимилиан не мог подробно разглядеть фигуры, но видел короткое мужское платье. Таинственное видение молча указало ему рукой на узкую тропинку в скалах, по которой он безопасно спустился в долину, где встретил свою свиту, которая с радостью приветствовала его. Максимилиан оглянулся, отыскивая глазами красивого юношу, которому он был обязан своим спасением. Но он исчез бесследно, и все попытки отыскать его оказались напрасными, так что вскоре все пришли к убеждению, что св. Дева Мария послала ангела, чтобы указать путь молодому принцу.

Максимилиан пользовался таким же уважением и любовью в Тироле, как его отец, потому что в то время Габсбурги своими нравственными качествами и кротким правлением выделялись среди всех тогдашних властителей.

Хотя они не менее других заботились о могуществе своего дома и подчас прибегали к мечу для увеличения своих владений, но преимущественно старались приобрести чужие земли посредством браков и связанных с ними наследственных прав.

Максимилиан был женат на дочери Карла Смелого, Марии Бургундской, вследствие чего сын их Филипп стал властелином Нидерландов. После смерти своей первой жены германский император хотел жениться на Анне Бретанской, но Карл VIII предупредил его, и Максимилиан выбрал себе в супруги Бианку Сфорца из миланского герцогского дома. Бианка славилась своей красотой и богатством; она внесла в Германию более утончённые нравы и образование, которым придавали большое значение при итальянских дворах.

Максимилиан поздно вступил на престол, так как уже был в зрелых летах, когда умер его отец, Фридрих III, но сохранил юношескую восприимчивость и зорко следил за ходом политических событий. Несогласия с Францией начались ещё в царствование Людовика XI, который употреблял все усилия, чтобы побудить Нидерландские штаты отделиться от Австрии, и даже присвоил себе часть южной Фландрии. При Карле VIII отношения приняли более мирный характер благодаря вмешательству Лодовико Моро. С вступлением на престол Людовика XII Франция более чем когда-нибудь искала дружбы германского императора из боязни, чтобы он не помешал её завоевательным стремлениям относительно Милана.

Тирольцы из преданности своему властелину принимали сердечное участие во всём, что касалось его семьи. Таким образом, все жители Инсбрука знали бледную красивую женщину, которая с некоторого времени поселилась при германском дворе с двумя сыновьями, и сочувствовали её несчастной судьбе. Когда она посещала собор, взоры всех присутствующих обращались на почётные места, где её можно было видеть вместе с другими членами императорской фамилии. Смуглый цвет лица обоих мальчиков и их чёрные глаза служили поводом к странным толкам среди простого народа. Многие думали, что в Италии люди чернокожие; другие уверяли, что герцог Миланский, супруг бледной женщины, — мавр, хотя некоторые возражали против этого, что тогда у мальчиков была бы чёрная кожа с белыми пятнами. Обыкновенно подобные разговоры кончались похвалами доброй герцогине, которая сама раздавала милостыню беднякам и терпеливо выслушивала их, когда они рассказывали ей о своих семейных делах.

Добродушные тирольцы с искренним состраданием смотрели на её грустное лицо и чёрную вуаль, покрывавшую её каштановые волосы, и приписывали её печаль долгой разлуке с мужем. Между тем более серьёзные заботы наполняли её сердце. Она не находила себе покоя ни днём ни ночью, и даже во время кратковременного сна её мучили тревожные видения. Ей казалось, что её муж сидит за крепкими тюремными стенами и осуждён на пожизненное заключение; не раз она даже видела во сне, что его ведут на смертную казнь, и просыпалась в испуге.

Судьба Милана ещё не была решена, и герцог пока не терял надежды освободить страну от французского ига. Тем не менее он считал своё положение настолько ненадёжным, что отвёз жену, обоих сыновей и остатки сокровищ ко двору своего родственника, императора Максимилиана.

Мария находила единственное утешение в религии. В те времена для знатных женщин в дни тяжёлых испытаний не оставалось иного выхода, кроме обращения к Богу и Пресвятой Марии в горячих молитвах и ревностного исполнения религиозных обрядов. Герцогиня ежедневно бывала в церкви при утреннем богослужении, и чем сильнее было её беспокойство об участи мужа и будущем детей, тем усерднее была её молитва. Всякое общество тяготило её при её печальном настроении духа, но в качестве близкой родственницы императора она должна была неизбежно принимать участие в различных придворных торжествах и увеселениях. Наконец, Максимилиан, как бы снисходя к её положению, предложил ей поселиться на некоторое время в небольшом уединённом замке, расположенном среди гор, в нескольких часах езды от Инсбрука. Мария с радостью согласилась на это предложение и просила только, чтобы ей немедленно сообщали каждое известие, которое будет получено от её мужа. В продолжение многих лет никто не жил в замке; поэтому велено было сделать в нём некоторые приготовления к приёму герцогини, которая отправилась туда при первой возможности со своими детьми и свитой, приехавшей с ней из Милана.

Мария обязана была этой переменой Бианке Сфорца, супруге императора, которая поспешила удалить её от двора, чтобы избавить от новых неприятностей, так как в это время шли активные переговоры между французским королём и Максимилианом. Император, при всей своей рыцарской вежливости, не отличался тонкостью чувств и, несмотря на близкое родство с Лодовико Моро, готов был принести в жертву родственные связи политическому расчёту. По примеру своих предшественников Максимилиан хотел воспользоваться удобным случаем для увеличения могущества габсбургского дома и тем охотнее согласился на удаление миланской герцогини, что она до известной степени стесняла его своим присутствием.

До сих пор Максимилиан выказывал явное нерасположение к Франции и упорно отказывался признать притязания орлеанского дома на Миланское герцогство. Людовик XII не мог при этих условиях спокойно пользоваться плодами своих побед и решился послать в Триент своего первого министра, кардинала д’Амбуаза, который должен был употребить все усилия, чтобы склонить к миру германского императора. Д’Амбуаз предложил руку единственной дочери короля, малолетней принцессы Клотильды, внуку Максимилиана, Карлу, сыну Филиппа и Анны Кастильской. Клотильда должна была получить в приданое Миланское герцогство, если германскому императору будет угодно пожаловать его принцессе в виде ленного владения. Филипп вполне одобрял этот план и ради торговых интересов своих нидерландских подданных желал прочного мира с Францией. Он сам вызвался быть посредником между своим отцом и Людовиком XII. На предварительном совещании, которое состоялось в Триенте, д’Амбуаз поднял также вопрос о церковной реформе и смене наличного состава высшего католического духовенства, начиная с главы его. Честолюбивый кардинал надеялся этим путём проложить себе путь к папскому престолу. Он обещал именем своего властелина прекратить враждебные действия против особы Лодовико Моро, кардинала Асканио Сфорца и других пленных миланцев. Но главный пункт договора представлял непреодолимые затруднения. У Людовика XII мог родиться сын, и он не хотел лишить его заранее выгодного наследства в пользу дочери. Император со своей стороны не соглашался на оговорку, которая давала возможность французскому королю распорядиться впоследствии Миланским герцогством по своему усмотрению. Таким образом, конференция в Триенте не привела ни к каким результатам.

Во время этих переговоров почти прерваны были всякие сношения между императорской фамилией и супругой бывшего миланского герцога, так что Мария сама должна была рассылать гонцов, чтобы получать известия о положении дел своего мужа. Хотя она имела мало надежды на лучшую будущность, но в её новом убежище по крайней мере ничто не нарушало тишины её уединённой жизни; она могла вполне предаться молитве и благотворительности.

Вскоре после своего приезда она собрала подробные сведения о бедных семействах, живущих в окрестностях, и старалась по возможности облегчить их участь. Хотя нищета в Тироле далеко не была так велика, как в Италии, где постоянные войны довели народ до крайнего разорения, но и здесь было немало несчастных, которым благодетельная рука доброй герцогини могла принести помощь и утешение.

Между тем германский император, по окончании неудачной конференции в Триенте, вернулся в Инсбрук. Теперь ничто не мешало ему возобновить прежние дружеские отношения с миланской герцогиней, и он решился немедленно посетить её вместе со своей супругой. Императорская чета отправилась в путь с небольшой свитой и после короткого, но утомительного путешествия достигла уединённого горного замка, где жила Мария. Герцогиня не ожидала их приезда; поэтому высокие посетители застали её окружённую деревенскими детьми, которым она раздавала съестные припасы.

Император с супругой остановились у входа в залу и молча смотрели на трогательное зрелище, которое представилось их глазам. Мария сидела на стуле с высокой спинкой, одетая, как всегда, в тёмное платье; её старший сын стоял за нею, облокотившись обеими руками на спинку стула; младший поместился на скамейке, у ног матери. Оба мальчика с видимым участием смотрели на бедно одетую молодую девушку, с которой в эту минуту разговаривала герцогиня.

Но сцена тотчас же изменилась с появлением императорской четы. Мария вместе с своими сыновьями поспешила навстречу гостям; молодая девушка робко отошла в сторону, между тем как остальные дети с наивным любопытством разглядывали высокие фигуры незнакомых посетителей.

Император рассеянно поздоровался со своей родственницей и обоими принцами, так как всё его внимание было обращено на бедно одетую девушку, стоявшую в углублении комнаты. Взгляд его был так пристально устремлён на неё, что она окончательно растерялась, недоумевая, что мог найти в ней необыкновенного знатный господин, который так неожиданно появился в замке. Поэтому она очень обрадовалась, когда герцогиня позволила ей удалиться вместе с деревенскими детьми.

Герцогиня Мария обратилась с разными вопросами к императору, который подробно рассказал ей о своём пребывании в Триенте и неудачных переговорах с кардиналом д’Амбуазом. В заключение он сообщил ей, что герцог Миланский спасся бегством и вскоре явится в Инсбрук, чтобы договориться с ним относительно дальнейших действий против Франции.

Это известие привело несчастную женщину в самое радостное настроение духа; надежда снова проснулась в её измученном сердце. Время проходило для неё незаметно среди оживлённого разговора, тем более что появление неожиданных гостей доставило ей искреннее удовольствие. Но они оставались недолго и после лёгкого завтрака собрались в обратный путь. Император, выходя из залы, вспомнил о молодой девушке, обратившей на себя его внимание в момент приезда, и спросил герцогиню: знает ли она её родителей? Герцогиня ответила, что это дочь бедной вдовы, которая в настоящее время больна, что и заставило её прибегнуть к благотворительности, так как до сих пор она всегда сама содержала себя и детей работой. Но император не довольствовался этим ответом и просил герцогиню навести справки об отце девушки и узнать, не имеет ли она с ним поразительного сходства.

— В таком случае, — добавил он, — объяснится одно странное происшествие, которое много лет представляло для меня неразрешимую загадку.

С этими словами император, простился с радушной хозяйкой дома и, оставив богатый подарок молодой девушке, отправился обратно в Инсбрук с своей супругой и свитой.

Германский император Максимилиан, при всех своих достоинствах, великодушном и благородном характере, отличался мелочным корыстолюбием, которое проявлялось во всех более или менее важных случаях его жизни. Когда вскоре после того Лодовико Моро прибыл в Инсбрук, чтобы просить его помощи, он, против всякого ожидания, потребовал, чтобы ему было выдано всё имущество изгнанного герцога Лодовико не мог согласиться на подобное условие, так как ввиду неопределённой будущности не считал себя вправе рисковать материальным благосостоянием своей семьи.

Марии не долго пришлось пробыть с любимым мужем; но и в те немногие дни, которые герцог мог посвятить своей семье, она видела его урывками. К нему постоянно являлись с предложением услуг разные личности, которые хотели поступить на его службу. Это подало ему мысль составить собственное наёмное войско, и он с согласия императора начал вербовать его в Швейцарии через своих агентов.

Таким образом Лодовико Моро в самом непродолжительном времени собрал довольно значительный отряд и двинулся с ним в Ломбардию, где подданные, сначала в Комо, затем в Милане, радостно приветствовали его возвращение. Французы очистили город, но вслед за тем снова вернулись с удвоенными силами, разбили войска миланского герцога и взяли его самого в плен. Людовик XII объявил Лодовико Сфорца похитителем престола, принадлежащего французской короне, и бунтовщиком, восставшим против его власти. Согласно с этим он приказал отвезти пленного герцога в Южную Францию и посадить в тюрьму на пожизненное заключение.

Между тем герцогиня Мария переживала тяжёлые дни постоянного колебания между страхом и надеждой и с сердечным трепетом ожидала известий от своего мужа.

В первое время, когда Лодовико победоносно шёл вперёд с своим войском, она горячо благодарила Бога и в избытке радости усерднее прежнего занималась делами благотворительности. Хотя она немедленно послала по назначению подарок императора, но среди душевных волнений и забот не в состоянии была исполнить его просьбы до отъезда Лодовико Моро из замка. Теперь она могла опять располагать своим временем и тотчас же отправилась к бедной женщине, чтобы переговорить с ней.

Герцогиня застала благодетельную перемену в хижине вдовы, которая совсем оправилась от болезни благодаря щедрости императора, и имела такой же бодрый и весёлый вид, как и её дети.

Дочь рассказала ей малейшие подробности своей встречи с императором; поэтому она не выразила ни малейшего удивления, когда герцогиня с первых же слов спросила её, похожа ли её старшая дочь на своего покойного отца.

Вдова грустно улыбнулась при этих словах.

— Если вы желаете, герцогиня, — сказала она, — то я могу объяснить вам причину милостивого внимания императора к моей дочери, но при условии, что вы будете хранить молчание, потому что я дала обет не открывать моей тайны его величеству...

Она подозвала старшую дочь и, прижав красивую головку молодой девушки к своему лицу, сказала:

— Вы сами можете решить, герцогиня, на кого похож этот ребёнок!

Молодая девушка была поразительно похожа на мать, так что всё различие между ними зависело от разницы их возраста.

Герцогиня невольно улыбнулась и ответила, что она и прежде замечала это сходство, но теперь окончательно убедилась в нём.

Затем женщина выслала своих детей из хижины и начала рассказ:

— Если вас, герцогиня, считают ангелом, ниспосланным с неба, то вы вполне заслужили это своей добротой и стойкостью духа. Но было время, когда, по странному стечению обстоятельств, и я, бедная грешница, удостоилась такой же чести. Теперь я старуха, и меня сочли бы за сумасшедшую, если бы кто узнал об этом; но прежде была и другая причина, которая заставляла меня хранить тайну. Отец мой был лесным сторожем, я росла без всякого присмотра, что немало способствовало необузданности моего характера, не знавшего никакого удержу. Мне лучше, чем кому-нибудь, была известна каждая тропинка в горах, потому что я проводила целые дни, карабкаясь по крутым утёсам без всякой определённой цели. Не раз во время моих странствований я встречала охотников, которые гнались по скалам за дикими козами и другой дичью. Но вообще я мало обращала внимания на мужчин, пока не увидела из-за кустарника целое общество красиво одетых охотников. Среди них особенно выделялся один своей высокой, стройной фигурой и смелыми чертами лица, он всегда был впереди всех и смеялся над остальными, когда они трусили и не решались идти за ним в какое-нибудь опасное место. Иногда я целыми часами следила издали за каждым его движением, потому что до этого времени не встречала ни одного человека, который так же смело, как я, поднимался на самые высокие горы без боязни головокружения. Но теперь я убедилась, что незнакомый охотник ещё искуснее и смелее меня. Это был, очевидно, знатный господин, и хотя мне неизвестно было его имя и он никогда не видал моего лица, но я, безумная, неопытная девушка, почувствовала к нему непреодолимую сердечную склонность. Это была несчастная любовь, потому что только одно высокомерие могло пробудить её в моём сердце. Наконец, однажды вечером я случайно узнала, что он сын нашего императора и ежегодно приезжает на охоту в нашу местность. Мне стало стыдно за моё безумие, я смирилась духом и со слезами молила Бога ниспослать какое-нибудь искупление, которым бы я могла загладить мой грех.

Несколько дней спустя после этого по всем окрестностям разнёсся слух, что сын императора заблудился в горах среди таких неприступных скал, что нет никакой возможности спасти его. Вслед за тем пришло известие, что он находится на выступе отвесного утёса в несколько тысяч футов высоты, называемого у нас Мартинсванд, за которым круто поднималась к небу другая скала. Самые отважные люди нашей местности старались добраться до него, но их попытки кончились ничем, так что всякая надежда вывести принца из его опасного убежища была потеряна. Тут на меня нашло как бы наитие свыше. Я поняла, что могу искупить мою безумную привязанность, и решилась пожертвовать жизнью для любимого человека. Не думая об опасности, я стала взбираться на Мартинсванд, чувство придавало мне крылья, так что я почти незаметно очутилась у того места, где находился принц. Сердце моё усиленно билось, когда, раздвинув ветки кустарника, я увидала его перед собой. Не говоря ни слова, я кивнула ему головой и провела сквозь лесную чащу на тропинку, по которой он быстрыми шагами спустился в долину. Ввиду опасности предприятия я оделась в короткое платье, в котором мне неудобно было показаться на глаза мужчине, поэтому, как только он вышел на прямую дорогу, я тотчас же скрылась за скалами, не простившись с ним. Его встретили в долине громкими криками радости, вслед за тем молва о его чудесном спасении быстро разнеслась по окрестностям. Никому не приходило в голову, что девушка могла отважиться на такое опасное предприятие, и сам принц был убеждён, что его спас юноша. Напрасно искали всюду мнимого спасителя, обещали большую награду тому, кто найдёт его. Наконец, когда все поиски оказались тщетными, в народе сложилась легенда, что с неба сошёл ангел, чтобы указать дорогу доброму принцу. Я похоронила тайну в глубине моей души, так как знала, что Господь не посылал ангела, но пробудил любовь в моём сердце, чтобы спасти императорского сына в минуту опасности. Мало-помалу история была забыта, я вышла замуж и жила совершенно счастливо, пока не умер мой муж, тем более что Господь благословил нас детьми.

— Но с тех пор почему вы не обратились к императору с просьбой о помощи? — спросила герцогиня. — Если бы он узнал, что вы спасли его, то несомненно позаботился бы о вас и ваших детях и вам не пришлось бы терпеть нужду и биться из-за куска насущного хлеба.

— Вы забываете, герцогиня, — ответила вдова, — что я дала обет хранить тайну, не заставляйте меня раскаиваться в моей откровенности. Клянусь спасением моей души, что ни за какие сокровища мира я не согласилась бы взять деньги за услугу, оказанную мною тогда нашему императору. Вы, герцогиня, слишком дурного мнения о нас, простых людях. Я была орудием Провидения в этом деле, так что не может быть и речи о награде. Мы не терпели особенной нужды до моей болезни, но и тут Господь послал вас на помощь нам и спас от крайнего бедствия.

Герцогиня была тронута до слёз словами бедной женщины. Она видела в ней такое твёрдое упование на Бога, что невольно упрекнула себя в недостатке веры в небесное милосердие. Выходя из хижины, она мысленно произнесла обет переносить с терпением все испытания, какие ей ниспошлёт судьба.

Не далее как в следующие дни ей пришлось убедиться, что она может ожидать самого худшего по тем известиям, которые были получены из Италии.

Небольшая армия, навербованная её мужем, вследствие недостатка дисциплины не в силах была состязаться с французскими войсками. Храбрый Лодовико Моро очутился в безвыходном положении, проиграл несколько битв и, наконец, взят был в плен; кардинал Асканио также попал в руки неприятеля, между тем как остальные члены фамилии Сфорца спаслись бегством в Германию, где искали покровительства императора Максимилиана, которое было им оказано по просьбе императрицы Бианки.

Трудно передать словами горе несчастной герцогини Марии, когда она узнала о печальной судьбе своего мужа.

Людовик XII приказал отвезти пленного герцога на юг Франции, где его с позором провели в цепях среди белого дня по улицам Лиона, а затем заперли в небольшой крепости, в которой он должен был оставаться до конца жизни.

С этих пор у герцогини Марии не было другого желания, как поселиться с детьми вблизи несчастного Лодовико Моро, иметь право хотя изредка видеться с ним и принести ему утешение своей неизменной любовью.

Но исполнению этой мечты мешали непреодолимые затруднения. Французский король велел держать своего узника в строгом заключении и мог не только запретить ему встречи с женой, но встретил её просьбу с оскорбительной насмешкой. Теперь она снова переживала томительные дни полного душевного одиночества и напрасных неопределённых отношений. Наряду с воспитанием детей и исполнением религиозных обязанностей она по-прежнему занималась благотворительностью. Но ничто не могло отвлечь несчастную женщину от упорно преследовавшей её мысли, так что её единственным утешением была переписка с немногими близкими ей людьми.

Леонардо да Винчи принадлежал к небольшому числу друзей, с которыми она постоянно обменивалась письмами. Великий художник жил в это время во Флоренции, где он писал фрески в большой зале палаццо Синьория. Леонардо был другом герцогини в продолжение многих лет и выказывал такую неизменную преданность её мужу, что она откровенно изливала перед ним свою печаль и не раз писала о том, что считала бы для себя величайшим счастьем жить вблизи любимого человека.

Да Винчи оставлял эти жалобы без ответа, тем более что не придавал никакой цены утешениям, пока они ограничивались одними словами. Таким образом несчастная женщина пережила ещё несколько месяцев безнадёжного горя, нередко доводившего её до полного отчаяния. Но тут, против всякого ожидания, она получила письмо от Леонардо да Винчи вместе с официальной бумагой, собственноручно подписанной королём Франции, который разрешал ей выбрать для жительства любое место в его государстве.

Печальные письма герцогини Марии глубоко встревожили её друга Леонардо да Винчи. Он не мог спокойно работать; и даже почётные заказы, полученные им в родном городе, потеряли для него всякий интерес. Его занимала одна мысль: помочь тем или другим способом несчастной женщине в исполнении её сердечного желания.

Несмотря на пари с Микеланджело, который вместе с ним работал в палаццо Синьория, он решился оставить Флоренцию и отправился в Рим, так как надеялся через герцога Валентинуа найти доступ к французскому королю. Хотя ему дорого стоила решимость возобновить отношения с ненавистным для него человеком, который по-прежнему составлял предмет ужаса для всей Италии, но он опять сумел заслужить его расположение.

Леонардо, рассчитывая на славу, связанную с его именем, попросил Чезаре Борджиа порекомендовать его французскому королю. Герцог Валентинуа охотно исполнил желание художника, который был немедленно вызван в Милан, так как Людовик XII считал для себя честью, что любимец бывшего миланского герцога, знаменитый творец «Тайной вечери» в церкви Maria della Grazia, хочет поступить на его службу.

Таким образом Леонардо да Винчи снова очутился в городе, который был свидетелем высшей его славы и лучших дней творчества. Он употребил все усилия, чтобы приобрести благоволение французского короля, и наконец выпросил у него в виде особенной милости дозволение герцогине Марии жить во Франции.

Король с живым интересом следил за рассказом художника о его отношениях с семейством Пацци, начиная с первой встречи с Марией в замке Буэнфидардо. Он не только подписал собственноручно пропускной лист, но отдал приказ проводить герцогиню с детьми до той местности, где находилась небольшая крепость, в который был заключён Лодовико Моро.

Здесь, на небольшом расстоянии от моря и крепостных стен, поселилась бывшая миланская герцогиня и в продолжение многих лет вела ту же тихую и замкнутую жизнь, как в уединённом замке Тироля. Весьма немногие знатные и царствующие особы удостоили её своим посещением; но в ближайшей деревне часто жил более или менее продолжительное время друг её ранней молодости Леонардо да Винчи, который последовал за королём Людовиком во Францию. Сердце его, как и в былое время, жаждало близости той женщины, которая была добрым гением его жизни и творчества. Но в его художественной деятельности не было прежней силы; он уже никогда не достигал той высоты таланта, как в то время, когда создал «Тайную вечерю» и собрал вокруг себя целый круг учеников. Леонардо да Винчи не принадлежал к числу титанических натур, у которых сила творчества заглушает личные чувства.

ЭПИЛОГ

Не раз было отмечено, что честолюбивые люди к концу своей общественной деятельности стремились с удвоенной энергией к достижению целей, занимавших их в течение всей жизни. То же случилось и с Чезаре Борджиа, судьба которого была так тесно связана с судьбой папы Александра VI, что они составляли как бы одно лицо. В последние годы жизни своего отца Чезаре упорнее, чем когда-нибудь, добивался исполнения своей заветной мечты сделаться королём средней Италии. Историки сообщают нам о множестве гласных и тайных убийств, совершенных герцогом Валентину а, чтобы захватить в свои руки и укреплённые замки, и княжества Романьи. Предводители более или менее значительных партий погибли один за другим, так как их смерть была необходима для честолюбца, который шёл шаг за шагом по избранному пути, разрушал семейное счастье, платил чёрной неблагодарностью своим прежним друзьям.

Внезапная смерть папы разрушила все планы его сына. Одни говорили, что святой отец умер от лихорадки, которая в те времена уносила немало жертв при жалком состоянии тогдашней медицины. Другие упорно утверждали, что Александр VI погиб от яда, так как на одном парадном обеде пил отравленное вино, которое было приготовлено его преступным сыном для одного из присутствовавших кардиналов. Среди общего развращения нравов трудно было добиться истины при подобных условиях, хотя весьма вероятно, что слуги намеренно перемешали бутылки. Во всяком случае, по той или другой причине, отравленное вино было подано Александру VI и его сыну: первый умер почти внезапно; второй опасно заболел.

Чезаре Борджиа говорил впоследствии Никколо Макиавелли, флорентийскому посланнику, жившему тогда в Риме, что он был готов ко всяким случайностям в момент смерти папы, но никогда не думал, что его собственная жизнь подвергнется опасности. Он рассчитывал, что выбор папы будет зависеть от него, потому что конклав должен был преимущественно состоять из испанцев, назначенных в кардиналы его отцом.

Во времена своего могущества Чезаре настолько ослабил влияние римской аристократии, что не считал её более опасной для себя. Все крепости в Риме и в окрестностях были заняты его солдатами; армия, с которой он боролся против Орсини, находилась у стен столицы. Но, с другой стороны, он не мог рассчитывать на помощь Франции и Италии, потому что незадолго перед тем разошёлся с обоими дворами. Однако, несмотря на это неблагоприятное обстоятельство и на болезнь, которая его удерживала в постели, он не потерял своего обычного самообладания.

В это время римский народ с шумными изъявлениями радости спешил в церковь св. Петра, чтобы видеть тело Александра VI и открыто выразить свою ненависть к умершему. Чезаре был невольным свидетелем этого, так как находился в Ватикане. Он немедленно вступил в переговоры с Колонна, возвратил им несколько городов и крепостей, отнятых у них папой, и этой мерой обеспечил себе с их стороны нейтралитет. Но он не имел достаточно войска, чтобы удержать в повиновении народ и помешать своим противникам вернуться в Рим. Вслед за Колонна явились в «вечный город» Орсини и не только заняли своё наследственное палаццо, но из мести покойному папе и его сыну отдали на разграбление дома и лавки испанцев и богатых купцов, пользовавшихся их покровительством.

На счастье Чезаре, жители мелких захваченных им княжеств не желали возвращения своих прежних повелителей, которые обременяли их тяжёлыми налогами и разоряли страну. Тем не менее новый властелин Романьи не мог вполне рассчитывать на их верность и решился искать поддержки у Франции или Испании, которые в это время находились между собой в вражде из-за Неаполя; но так как ему более чем кому-нибудь было известно блестящее состояние французской армии, то он остановился на мысли возобновить прежние дружеские отношения с Людовиком XII. Поэтому когда кардинал д’Амбуаз приехал в Рим с рекомендательными письмами от своего государя в надежде быть выбранным в папы, то Чезаре, чтобы заручиться расположением этого влиятельного человека, уверил его в успехе. Сверх того, он заключил формальный договор с французским королём, по которому обязался употребить всё своё влияние, чтобы содействовать его любимцу в достижении папского престола.

Между тем кардиналы, чтобы избежать вмешательства честолюбивого Чезаре Борджиа, поспешили с выбором нового папы. Армия герцога Валентинуа находилась недалеко от Ватикана, поэтому конклав собрался в церкви Santa Maria sopra Minevra, где был единогласно выбран в папы Франческо Пикколомини. Это был человек преклонных лет и крайне слабого здоровья, так что не могло быть никакого сомнения в том, что если ему отдано было предпочтение перед другими соискателями папского престола, то с единственной целью, чтобы выиграть время и принять меры против влияния Борджиа.

Пикколомини вступил на папский престол под именем Пия III, и с этого момента изменились все дипломатические отношения. Герцог Валентинуа потерял всякое значение для Франции, которая сосредоточила всё своё внимание на Неаполе.

Колонна примкнули к Испании, и только дружба кардинала д’Амбуаза с Чезаре Борджиа помешала Орсини предложить свои услуги Франции. Но тут, сверх всякого ожидания, благодаря вмешательству Венеции, давнишние смертельные враги Орсини и Колонна помирились друг с другом, чтобы общими силами бороться против ненавистного всем герцога Валентинуа.

Папа Пий III не обманул ожиданий избравших его кардиналов и умер два месяца спустя после своего вступления на папский престол. Смерть его произошла так внезапно, что её приписали яду.

Кардиналы и на этот раз приняли меры, чтобы оградить себя от каких-либо случайностей; и даже те из них, которые имели в виду своих кандидатов, решили примкнуть к большинству, но хотели только как можно дороже продать свои голоса. Кардинал д’Амбуаз, видя, что ему не получить папской тиары, употребил все усилия, чтобы выбор пал по крайней мере на того из кандидатов, который выказывал наибольшее сочувствие Франции. Это был кардинал Юлий Ровере, племянник папы Сикста IV.

Ещё при Карле VIII Юлий из мести своему личному врагу Александру VI всего больше способствовал вторжению французов в Италию; после же своего изгнания из Рима почти безвыездно жил при французском дворе. Он обладал огромным богатством и, получая значительные дохода, мог тратить их на усиление своей партии. Сверх того, он вообще пользовался хорошей репутацией в Риме. По странной случайности он был обязан этим своему врагу Александру VI, который не раз говорил о нём, что «кардинал Ровере при бесчисленных пороках имеет то достоинство, что на него можно вполне положиться».

Но кардинал д’Амбуаз не подозревал, что Юлий Ровере принадлежал к числу людей, которые умеют пользоваться обстоятельствами и не пренебрегают никакими средствами для достижения цели. Не далее как за два дня до своего избрания он заключил формальное условие с Чезаре Борджиа, по которому окончательно решено было предполагавшееся прежде обручение между племянником Ровере и дочерью герцога Валентинуа. Таким образом, в первый же день собрания конклава все голоса были в пользу кардинала де Ровере и дальнейшие формальности оказались лишними. Новый папа вступил на престол под именем Юлия II.

Это был могущественный, богато одарённый человек, который чувствовал себя в своей сфере среди выдающихся умов. Рим преимущественно ему обязан эпохой небывалого художественного творчества; с его именем навсегда связаны имена Микеланджело и Рафаэля Санти. История искусства особенно чтит его память, так как при нём созданы были многие грандиозные произведения, уцелевшие до нашего времени.

Другая судьба постигла его предшественника. Имя Родриго Борджиа покрыто таким позором, что из-за этого были преданы забвению его позднейшие заслуги, несмотря на очевидное желание напомнить о них потомству хвастливыми надписями, которыми были испещрены стены зала Борджиа. Вскоре после смерти Александра надписи эти были закрашены по приказанию папы Юлия II и их заменили впоследствии мастерские произведения Рафаэля, которые до сих пор приводят в восторг ценителей искусства.

Уже во времена Александра VI заметна усиленная деятельность в области зодчества, которая принесла богатые плоды при Юлии II. Знаменитый Браманте из Урбино приобрёл известность ещё при жизни Борджиа, и такие архитектурные произведения, как палаццо Риарио, получившее впоследствии название «Cancelleria», носят, несомненно, характер чистейшего стиля Возрождения. Любопытно, что для украшения новой церкви Santa Maria maggiore послужило первое золото, привезённое из Америки. Колумб относился с большим уважением к церкви и перед смертью завещал своей родине, республике Генуе, молитвенник, некогда подаренный ему папой Александром VI, который доставлял ему величайшее утешение в темнице, при борьбе с врагами и различных невзгодах.

Постоянная боязнь Чезаре потерять всякое значение со смертью отца осуществилась вполне. Папа Юлий II сделал попытку употребить его в своих целях, но Чезаре обманул его доверие; открыты были разные злоупотребления, вследствие которых он был заперт в той самой башне, где по его приказанию столько несчастных было подвергнуто пыткам и убито. Но он был вскоре выпущен из заключения, являлся после этого в качестве кондотьера то в Италии, то в Испании и наконец погиб в одном походе, в котором сопровождал своего зятя, короля Наваррского.

Что же касается сестры Чезаре, Лукреции, то после своего второго замужества она безвыездно жила в Ферраре. Подданные любили и уважали её как за её кроткий характер, так и за покровительство, которое она оказывала художникам и учёным. Само собой разумеется, что ей, более чем кому-нибудь, было желательно, чтобы мало-помалу забыли о её происхождении. Но если, с одной стороны, положение супруги владетельного герцога ограждало её от личных оскорблений, то, с другой, ещё при жизни её многие, по странному недоразумению, приписывали ей пороки и преступления, опозорившие имена Александра VI и его сына. Но тем более заслуживает внимания тот факт, что женщина, известная в истории Реформации своей дружбой с Кальвином, а именно принцесса Рената Французская, дочь Людовика XII, решилась выйти замуж за внука бесславного папы Александра VI, сына Лукреции Борджиа и герцога Феррарского.

После смерти Александра VI в Риме старались по возможности отодвинуть на задний план всё, что прямо или косвенно напоминало его. Таким образом, три близкие ему женщины должны были поневоле жить в величайшем уединении и строго исполнять все предписания благочестия, чтобы хотя до известной степени загладить прошлое. Свету ничего не было известно о дальнейшей судьбе синьоры Адрианы и прекрасной Джулии Фарнезе; нужно приписать стечению особенных обстоятельств, что весной 1510 года при погребении Ваноццы де Катанеи они снова выступили на сцену и напомнили римлянам о своём существовании.

Из всех лиц, пользовавшихся расположением папы Александра VI, одна Ваноцца понимала до известной степени значение событий и могла взвесить их последствия. Но её непосредственное влияние кончилось почти в тот момент, когда Родриго Борджиа вступил на папский престол, и она должна была предоставить господство другим женщинам. С этих пор все её усилия были обращены на то, чтобы по крайней мере обеспечить собственную будущность, что вполне удалось ей, так как благодаря умению пользоваться обстоятельствами она составила себе огромное состояние. После смерти своего мужа она пожертвовала значительные суммы на различные благотворительные учреждения, находившиеся под покровительством духовенства, вследствие чего её имя стали произносить наравне с именами людей, оказавших величайшие услуги родному городу. Это придало ей род ореола и мало-помалу заставило римлян забыть о её прошлой жизни.

Чувствуя приближение смерти, она приобщилась святых тайн и назначила в своём завещании такие огромные пожертвования в различные монастыри, что высшее духовенство сочло своим долгом торжественно почтить её память. Церковь Santa Maria del popolo некогда находилась под особенным покровительством кардинала Родриго Борджиа, который и впоследствии, во времена своего папства, всегда оказывал ей предпочтение. Ваноцца в числе других предсмертных распоряжений изъявила желание быть погребённой в этой церкви; ввиду её необыкновенной щедрости казалось невозможным не выполнить её последнюю волю. Кроме того, она была матерью феррарской герцогини, и уже поэтому необходимо было похоронить её с известным почётом, тем более что герцогская семья могла прислать в Рим своих представителей ко дню погребения. Наконец, после долгих совещаний, решено было торжественно похоронить синьору Ваноццу в церкви Santa Maria del popolo и поставить ей великолепный памятник, чтобы почтить её великие услуги, оказанные родному городу и церкви. Не подлежит сомнению, что влияние Феррары немало содействовало этому решению.

В том же году скончалась другая женщина, которая пользовалась ещё большей известностью среди своих современников. Утром 12 июля в Венеции величественная погребальная процессия двинулась через мост, построенный с этой целью к церкви св. Апостолов, где находился семейный склеп фамилии Карнаро. В гробу, обитом золотой парчой, покоились смертные останки некогда прославленной кипрской королевы Катарины. Она прожила последние годы своей жизни в Азоло, где, подобно Лоренцо Медичи и Лодовико Моро, устроила убежище муз. Этим способом красивая женщина старалась заполнить пустоту своего сердца и заглушить горе о потерянном счастье. Одно из поэтических произведений её секретаря, называемое «Asolari», сохранилось до наших времён. Оно состоит из рассуждений, или «диалогов», о сущности любви. Эти «диалоги» происходят во время ряда празднеств, устроенных Катариной Карнаро по поводу свадьбы её фрейлины, при которых трое приглашённых кавалеров: Пероттино, Джисмондо и Лавинелло встречаются в парке с тремя синьоринами: Верениче, Лизой и Сабинеттой.

В первый день несчастный любовник Пероттино говорит о тех бедствиях, какие приносит любовь, и в заключение удаляется в слезах. На второй день счастливец Джисмондо, любимый взаимно, доказывает несостоятельность жалоб Пероттино и восхваляет сладость любви и её освежающее влияние на людей. В третий день Лавинелло должен взвесить доводы обоих товарищей и сказать о них своё мнение в присутствии Катарины, случайно узнавшей о «диалогах», происходивших в парке. Но вместо этого Лавинелло рассказывает слушателям, как он за несколько минут перед тем встретил у замка, на горе, поросшей лесом, пустынника и обратился к нему за советом, так как тот знал о теме «диалогов» из виденного им сна. Пустынник ответил, что нельзя доверять земной любви, так как существует одна истинная небесная любовь, которая может доставить вечную радость людям.

Эти «диалоги» отличаются богатством красок и живостью описания; основой их служат мифологические образцы, заимствованные из классического мира. Они переполнены сонетами и кантатами и пользовались большой популярностью в XVI столетии. В пластическом искусстве того времени мы также встречаем попытки сопоставления земной и небесной любви. На картине знаменитого венецианского художника Тициана, которая впоследствии была перевезена в Рим, в палаццо Боргезе, изображены две женские фигуры, олицетворявшие земную и небесную любовь. По существующему преданию, у одной из них черты лица Катарины Карнаро.

В день погребения синьоры Ваноццы де Катанеи, матери Чезаре Борджиа и Лукреции, герцогини Феррарской, улицы «вечного города» с раннего утра были переполнены народом. Все стремились к похоронному шествию, во главе которого шли монахи с пением, множество священников и епископов в полном облачении; за гробом следовали другие монашеские ордена с зажжёнными свечами. В церкви была такая теснота, что весьма немногим удалось видеть вблизи погребальное торжество.

К числу их принадлежал немецкий августинский монах, который приехал из Виттенберга с целью узнать решение высшей церковной коллегии по одному спорному вопросу. Несмотря на его молодость, настоятель монастыря решился дать ему это важное поручение предпочтительно перед другими монахами, так как помимо знания языков он не раз выказывал в различных случаях замечательную энергию и выносливость. Молодой августинец с радостью взялся за поручение, которое вполне соответствовало его деятельному и энергичному уму. Везде, где ему приходилось останавливаться, он старался уловить не только общий характер внешних явлений, но по возможности вникнуть в сущность исторических событий. Во Флоренции он посетил библиотеку монастыря Сан-Марко, при этом ему показали келью несчастного настоятеля Джироламо Савонаролы, где из уважения к его памяти всё было оставлено в прежнем виде. Молодой немецкий монах хорошо знал историю знаменитого отщепенца католической церкви, но при отсутствии беспристрастных и добросовестных известий не мог составить о нём правильного суждения. Только здесь, на месте деятельности и страданий Савонаролы, он понял его настоящее значение. Монахи показали ему розовый куст, вокруг которого Джироламо обыкновенно собирал своих приверженцев.

«Ещё не раз, — подумал он, — пророчество о Божьем царстве на земле будет превратно истолковано как умными, так и глупцами».

При осмотре монастыря Сан-Марко он подробно расспрашивал монахов о жизни и деятельности их бывшего настоятеля, но делал свои умозаключения относительно всего того, что видел и слышал. Немного лет прошло с тех пор, как Савонарола должен был умереть за свои убеждения, но в этот короткий промежуток времени цивилизация двинулась вперёд гигантскими шагами. Два таких великих события, как изобретение книгопечатания и открытие Америки, уже оказали своё влияние и заметно отразились на общем ходе вещей, хотя в это время даже умнейшие люди вряд ли могли предвидеть их дальнейшие последствия. Мысли виттенбергского монаха были пока исключительно направлены на решение религиозных или, вернее сказать, церковных вопросов. Но так как у него не было склонности к мечтательности, то светская власть папы и всё, что имело к ней отношение, преимущественно служили предметом его размышлений. До сих пор он видел в Савонароле только еретика, отступившего от церкви, но теперь ему стало ясно, что настоятель Сан-Марко хотел основать на земле новое царство обетованное и противопоставить папскому владычеству истинную церковь Христову. Он невольно вспомнил, что сто лет назад Гус погиб на костре по тому же поводу. Он также искал Божьего царства не во внутреннем совершенствовании, а в преходящих земных учреждениях. Немецкому монаху смутно представлялась возможность осуществления тех же надежд в духовной области. Но мысль о полном разрыве с католической церковью пока не приходила ему в голову.

Семья Медичи всё ещё жила в изгнании, хотя во Флоренции везде шли толки о том, что Лоренцо, сын Пьетро и внук Лоренцо Великолепного, скоро вернётся на родину и вступит в прежние права своего дома. Виттенбергский монах с особенным рвением следил за ходом политических событий, которые представлялись ему на месте в ином свете, нежели вдали, потому что тогда словесные и письменные известия, помимо медленности передачи, нередко затемнялись слишком узким пониманием.

По странному стечению обстоятельств судьба занесла его в Рим как раз к тому времени, когда погребали Ваноццу де Катанеи, ту женщину, с которой ещё раз в памяти людей воскресли весь внешний блеск, вся пышность, безнравственность и жестокие злодеяния, связанные с именем Борджиа. Ещё немало было очевидцев, которые могли сообщить никому не известные подробности на основании своих личных наблюдений. Новый папа жил так же роскошно, как и его предшественник. Великолепие его двора возбуждало глубокое негодование в душе скромного виттенбергского монаха; он видел, что деньги, пожертвованные всем католическим миром, употреблялись на светские произведения искусства. Невольно вспомнил он и о постыдной продаже индульгенций, которая производилась в его собственном отечестве, чтобы направить в Рим деньги, приобретённые в поте лица несчастным отупевшим народом. Хаос противоречивых мыслей охватывал голову взволнованного юноши; он ждал наития свыше, которое бы пролило луч света на окружавший его мрак.

Дела заставили его остаться в Риме на несколько недель, в продолжение которых он жил в августинском монастыре, смежном с церковью Santa Maria del popolo. В следующее воскресенье ему предстояло войти на кафедру этой церкви, чтобы в качестве гостя произнести латинскую проповедь. Можно было также ожидать, что папа, глава христианской церкви, ввиду важного поручения, возложенного на него, назначит ему особенную аудиенцию. На родине он слыл за учёного человека, так как усердно изучал Библию и читал лекции в Виттенбергском университете. Но он чувствовал, что пребывание в Риме изменит все его взгляды, и знал, что вернётся на родину другим человеком.

Во время погребения Ваноццы он мог видеть все подробности торжества, так как настоятель августинского монастыря заранее позаботился о том, чтобы доставить лучшее место своему гостю. Молодой монах внимательно следил за всем, что происходило перед его глазами; но на его лице уже не было выражения детского удивления, как в первые дни его пребывания в пышном городе, куда стекались богомольцы со всего христианского мира.

Настоятель августинского монастыря, заметив его издали, подошёл к нему и спросил с благосклонной улыбкой:

— Довольны ли вы своим местом, брат Мартин Лютер?

Виттенбергский монах молча поблагодарил его за внимание почтительным поклоном.

Примечания

1

«Стальной дом» или «Стальной двор». Название это истолковывали различно и, главным образом, производили от того, будто бы ганзейцы, купив дом, нашли в подвалах его массу стальных и железных изделий.

2

Харатейные — писаные на харатье, или пергамене.

3

Шонен — современное написание: Шаннон.

4

Ганза — слово по происхождению своему готское; первоначально обозначало толпу, сборище; позднее — сообщество, сотоварищество.

5

Блидами, или баллистами, назывались метательные машины.

6

По-немецки гусь (Gans) — ганс; отсюда, от созвучия в выговоре слов Gans и Hansa (Ганза, Ганзейский союз), и происходило то, что враги ганзейцев дразнили их гусем.

Content

Ганзейцы. Савонарола

Оскар Гекёр ГАНЗЕЙЦЫ Исторический роман

I За кружкой эля

II На торговом дворе ганзейцев

III Дядя и племянник

IV Пиршество ганзейцев

V Подвиг Реймара

VI Сельдяная ярмарка в Шонене

VII Загадочный незнакомец

VIII Датчане в Визби

IX Фирма «Госвин Стеен и сын»

X Недобрый гость

XI Неправый суд...

XII Хищная морская птица

ХIII Торг и промысел

XIV Простота и лукавство

XV «Война! Война!»

ХVI Аттердаг

XVII Гибельный приступ

XVIII Горькая разлука

XIX Приговор

XX Бедствия любечан

XXI Под личиной честности

XXII Низкая клевета

ХХIII Ещё одно испытание

XXIV Коммерческие принципы

XXV Расчёты сердца

XXVI Вордингборгская башня

XXVII Радость и горе

ХХVIII Неожиданный удар

ХХIX Под монастырским кровом

XXX Суд совести

XXXI Настойчивый друг

XXXII Правда и кривда

ХХХIII В западне

XXXIV «Жив ещё старый Бог!»

XXXV И порок наказан

Адольф Глазер САВОНАРОЛА Культурноисторический очерк

ГЛАВА I Заговор Пацци во Флоренции

ГЛАВА II Юношеские годы Джироламо Савонаролы

ГЛАВА III Дочь Венецианской республики

ГЛАВА IV Савонарола поступает в монастырь

ГЛАВА V «Вечный город» в средние века

ГЛАВА VI Итальянские Афины

ГЛАВА VII Учредитель Божьего града

ГЛАВА VIII Смерть Лоренцо Великолепного

ГЛАВА IX Свадьба Лодовико Моро

ГЛАВА X Состязание поэтов

ГЛАВА XI Савонарола на высоте своего могущества

ГЛАВА ХII Суд Божий

ГЛАВА ХIII Общее внимание обращено на приближение неприятеля

ГЛАВА XIV Возвращение в гетто

ГЛАВА XV Семейство папы

ГЛАВА ХVI Божий суд

ГЛАВА XVII Чезаре Борджиа

ГЛАВА ХVIII Мученичество Савонаролы

ГЛАВА XIX Поход Людовика XII в Италию

ГЛАВА XX Семья Лодовико Моро и германский император Максимилиан

ЭПИЛОГ

Примечания