Ференц Шанта

Пятая печать

Ибо, проходя и осматривая ваши святыни, я нашел и жертвенник, на котором написано: «неведомому Богу». Сего-то, Которого вы, не зная, чтите, я проповедую вам.

Речь апостола Павла в афинском Ареопаге. Деян. 17:23

Sánta Ferenc

AZ ÖTÖDIK PECSÉT

© Ferenc Sánta, 1963

Russian Edition Copyright © Sindbad Publishers Ltd., 2023

Правовую поддержку издательства обеспечивает юридическая фирма «Корпус Права»

© Издание на русском языке, перевод на русский язык. Издательство «Синдбад», 2023

1

Холод стоял собачий и – что редко бывает – сопровождался густым, почти непроглядным туманом. Зато в трактире было жарко, и хозяин пребывал в добром расположении духа.

– Следующая бутылочка, господа, за счет заведения, – объявил он, поднявшись из-за стола во весь свой огромный рост.

– Мы не прочь, сделайте одолжение, – откликнулся круглоголовый агент по продаже книг, господин Швунг[1], как прозвали его в округе. И прозвали не почему-либо, а по той причине, что был он на удивление легок на ногу и заворачивал за угол всегда так стремительно, что не приведи господь оказаться у него на пути. – Это мы с удовольствием, – сказал он и, вытащив из кармана носовой платок, отер взмокший лоб.

– Да вы бы сняли пальто, – взглянул на него столяр, человек необычайно высокий, которому иногда даже говорили: «Вам бы в маляры податься! Не трудно вам при таком росте над верстаком горбатиться?» На что тот обычно отвечал, мол, матушка запродала его в это ремесло за шестьдесят крон, а иначе осталась бы без приданого, куда ему было деваться! Таков был ответ столяра, и никто никогда так и не узнал, о каких шестидесяти кронах и о каком приданом шла речь.

– И то верно, – поднялся книжный агент. – Я даже шарфа не снял!

– Не иначе, домой торопитесь, – заметил Миклош Дюрица, часовых дел мастер, который четыре года назад овдовел и с тех пор, окруженный всеобщим почтением, один воспитывал троих детей. Тем не менее ходил слухи, будто Дюрица этот не одну девичью голову заморочил. Крутил шашни, как выражался трактирщик, с девчонками волнующе юного возраста, причем, добавлял столяр, когда заходила об этом речь, поступал с ними самым подлым образом, как сущий растлитель. Хотя, разумеется, никто представления не имел, что в действительности происходит в крохотной мастерской под теньканье и бой часов.

– Телячьей грудинки достал, вот и спешу домой, – объяснил книготорговец Швунг. – Хотелось бы еще сегодня полакомиться телятинкой…

– И тогда вы наверняка не умрете? – откинувшись на стуле и позвякивая в руке цепочкой брегета, спросил часовых дел мастер.

– Что-что?

– Я спрашиваю: вы тогда не умрете?

– Когда?

– Если еще сегодня налопаетесь грудинки?

Столяр поднял руку:

– Ну а ежели и помрет? Придет час – все там будем…

– Опять вас на философию потянуло, как я погляжу, – заметил книготорговец часовщику. – Никак учинили сегодня очередное свинство?

– Всякий чинит, что умеет.

– Это уж верно, – подхватил трактирщик, водружая бутылку на стол. – Каждому свое. Одному телятинки на ужин подай, а другому, охальнику, цыпочку посвежее. Впрочем, я полагаю, в наше время и телячью грудинку честным путем не достанешь.

– Честным, бесчестным… поди, вы и сами не отказались бы, если б могли достать, – сказал книжный агент, вешая пальто и шарф на вешалку.

– Да кто же откажется? Какой разговор? Пусть первым бросит в вас камень тот…

– На вашем месте, – сказал Дюрица, часовых дел мастер, – я непременно полюбопытствовал бы, прежде чем это есть: а что за мясцо такое?

– Так грудинка, – сказал столяр.

– А какая грудинка? – спросил часовщик.

– Я только что во всеуслышание объявил: грудинка телячья, – ответил книжный агент. – Или вам заложило уши?

Часовщик вскинул брови:

– Вы уверены, что это телятина, а, положим… не человечина?

– Что за гнусности вы несете, – возмутился хозяин трактира. – Приберегите для дома свои извращения.

Столяр поднял бутылку.

– Эх-ма! – воскликнул он изумленно. – Давненько такого не пробовал.

– Вам лишь бы аппетит человеку испортить, – сказал книжный агент. – Я за эту грудинку Цуцора-Фогараши отдал…

– Для меня это пустой звук, представления не имею, что это такое.

– Хотя если рассудить, – покачал головой трактирщик, – в этом мире возможно все. Уж если, вон, из людей мыло варят, то могут и нам что угодно скормить…

Швунг, прищурившись на один глаз, глянул на трактирщика:

– Вы бы думали, прежде чем говорить. До ваших суждений мне дела нет, но все же лучше их при себе держать.

– Да полно вам, нашли на что время тратить, – потянулся к стакану столяр. – Выпьем, коль угощают. Прозит!

Все подняли стаканы.

И за исключением трактирщика до дна осушили их.

– Так ка́к вы сказали? – спросил трактирщик. – Какую книгу отдали за это мясо?

– Большой словарь Цуцора-Фогараши…

– Что за штука такая?

– Надо думать, какой-нибудь лексикон, – сказал часовщик, – который слова содержит…

– Ну, раз словарь, то понятно, что он слова содержит, господин разумник, – сказал столяр. – Только не все равно, что это за слова. Не так ли?

– Слова в нем венгерские, – ответил книжный агент, почувствовавший себя в родной стихии, как только заговорили о книгах. И уперся локтями в стол, приготовившись к пространному объяснению. Но тут в поле его зрения попали рыжие патлы часовщика; он быстро отвел взгляд, и в глаза ему бросился большой шишковатый нос столяра. Швунг махнул рукой и сказал только:

– Да разные в нем слова.

И уже отвернулся к хозяину заведения:

– Бела, дружище, у вас замечательное вино, как вам удалось его раздобыть?

– Хороший трактирщик – он завсегда добудет, на то и трактирщик, – сказал часовщик.

– Ну знаете, за такие слова не стоило бы вас этим вином угощать, – ответил хозяин трактира, «дружище Бела». Так фамильярно к нему стали обращаться еще при старом владельце, когда он был здесь простым – хотя всеми любимым и уважаемым – буфетчиком. После кончины хозяина Бела женился на его вдове. Муж из него получился примерный, окрестные обыватели относились к нему уважительно, однако по старой памяти обращались к нему просто по имени, добавляя словечко «дружище», чтобы и голову не ломать, и приличия соблюсти. – Да вы представления не имеете, чего это стоит, чтобы такое вино оказалось в вашем стакане, на какие я должен идти ухищрения!

Компания дружно с ним согласилась.

– Да это ведь просто шутка, дружище Бела, – сказал столяр. – Разве не может ваш завсегдатай позволить себе пошутить…

После чего повернулся к часовщику:

– А вы могли бы подумать, прежде чем так шутить.

– Ну мог бы, и что с того? Разве вы с вашим подзащитным в этом случае не умрете?

Книжный агент скривил губы.

– Оставьте его, господин Ковач… – обратился он к столяру, – ему уже не поможешь.

– Вам тоже, я полагаю, – сказал часовщик.

– Мне тоже! Уж если вы непременно хотите знать, то заявляю вам, чтобы поставить точку: я тоже однажды умру!

– Как это мило, что заявляете… – кивнул Дюрица.

– Да, заявляю. Вы довольны?

– Если вам так угодно, доволен. Кстати, никогда не следует горячиться, это вредит здоровью.

Хозяин трактира, взяв бутылку, продемонстрировал ее компании:

– Я вам так скажу… Вы можете обойти всю округу, и нигде не найдете ничего подобного! Какой трактирщик станет здоровье свое подрывать, чтобы добыть для своих гостей такое вино?!

– Истинная правда! – воскликнул столяр. – Хотел бы я посмотреть на другого такого трактирщика.

– Тут и спорить не о чем, – устроился поудобнее книжный агент. – То же самое я мог бы сказать и о книгах. Иной раз ноги себе до колен сотрешь, чтобы потрафить кому-нибудь из старых клиентов. А доброе вино в наши дни достать потруднее будет, чем книгу! Речь, конечно, о ценной книге – не о слащавой пошлятине или каком-нибудь непотребстве…

Столяр, облокотившись на стол, подался вперед:

– А скажите мне, сударь… только не обессудьте за откровенность, но вы ведь мою натуру знаете, я ни чужих, ни своих недостатков скрывать не стану… Вы вот все о книгах толкуете, это ясно, такое у вас занятие, а только объясните мне, что люди находят в них, в книгах этих?

– Образованный человек таких вопросов не задавал бы, – вмешался трактирщик, сочувственно посмотрев на книготорговца.

– Ну так я, – возразил столяр, – и не числю себя образованным. Я – честный мастеровой и достойный отец семейства.

Швунг взглянул на мясистый нос столяра, отхлебнул из стакана и наконец произнес:

– Слишком долго было бы объяснять это вам, господин Ковач.

– Вы считаете, я такой тупица, что не пойму ваших объяснений?

Часовщик усмехнулся:

– Ну, это как объяснять.

– А вас, – вскипел книжный агент, – тут никто не спрашивал! Но раз уж так хочется поучаствовать, ответьте мне на такой вопрос. Сколько лет вы чините для моей семьи часы?

– Какое отношение это имеет к вашим книгам и к чтению…

– А такое: за эти годы вы могли убедиться – когда в доме ломаются часы, я не пытаюсь в них ковыряться, а отдаю их в починку вам. И пальцем не прикасаюсь к часам, потому что не смыслю в них ни бельмеса.

– Не смыслите, это факт, – сказал часовщик, следя за кружившей над столом мухой.

– Так и я говорю, – согласился книжный агент. – А коли не смыслю, то и не лезу в ваши дела. Помолчите и вы, когда речь заходит о книгах. Или спрашивайте, если что непонятно. Я с удовольствием объясню…

– Если сумеете, – продолжал Дюрица следить за мухой.

– А не сумею – то посоветую вам обратиться к кому-нибудь из более умных моих друзей, так как сам я ответа не знаю.

– Вот видите! С этого и следовало начинать, – опустил часовщик взгляд на стол, а затем пристально посмотрел на Швунга: – С того, что сами ни бельмеса в этом не смыслите.

Трактирщик наполнил стаканы.

– Да он вас подначивает, а вы поддаетесь, господин Кирай, – обратился он к книготорговцу, в который уж раз едва не назвав его Швунгом. – Не обращайте вы на него внимания. Сами знаете – не стоит вступать с ним в полемику. А что до книг, то, по совести говоря, я и сам иногда задумывался: на кой ляд эта прорва бумаги? Кого-нибудь они осчастливили? Лучше станет вам от того, что на них потратитесь? В общем, в моей голове это не укладывается, хотя должен признаться, что в школе я всегда был отличником и даже стихи иногда декламировал пятнадцатого марта…

– А шестого октября[2] не декламировали? – спросил часовщик, вновь заметивший на потолке осеннюю муху.

– Нет…

– Тоже ведь подходящий случай.

– Вы и сами не связывайтесь с ним, – сказал книжный агент. – Он вас перебивает, а вы не обращайте внимания, он умолкнет, только когда его черт заберет…

Швунг поднял стакан, приглашая присутствующих выпить – в том числе, разумеется, и часовщика Дюрицу.

– Ну, будем…

Все выпили, после чего Швунг повернулся к столяру:

– Так вы спрашивали, что люди находят в книгах, не так ли?

– Именно так, слово в слово, – ответил Ковач. – Потому как ежели, положим, человек на еду деньги тратит, то это понятно, он с того наглядную пользу имеет, толстеет, к примеру сказать, восстанавливает свои силы или поправляет здоровье. А что сказать, когда у человека и одежки приличной нет, а он на такие вещи тратится?

– Но послушайте, Ковач… как раз их-то и следует уважать! – воздел палец книжный агент.

– Уж простите, но я таких редкостных чудаков уважать не могу.

– Вот те на! Ну кто бы мог подумать?! – воскликнул часовщик Дюрица.

– Может быть, вы и правы, Ковач. Но это если смотреть с вашей колокольни, – ответил книжный агент. – Однако будь вы на моем месте и суди вы с моей точки зрения, то с уверенностью могли бы сказать, как это делаю я, что именно за это можно уважать очень многих наших ближних.

– Вы знаете, в чем правда, господин Кирай? – заговорил трактирщик. – Сколько я ни видал людей, которые день-деньской корпели над книгой, все они умирали раньше других. От чахотки, от позвоночника, так ли, этак ли – все отбрасывали коньки прежде остальных. Но ежели это так – а это именно так, я по опыту знаю, – то на кой ляд мне эти книги? Разве я неправ?

И он повернулся к Дюрице в ожидании непременного одобрения.

– Позвоночнику от этого ничего не сделается, – сказал тот.

– Как не сделается, если сидеть над книгой согнувшись в три погибели?!

Кирай, книжный агент, тронул Белу за локоть:

– Речь совсем не о позвоночнике, дружище Бела! Речь о той возвышенной радости, которую доставляет чтение человеку, его страждущей чуткой натуре, его духу, алчущему культуры и знаний. Чтение – это радость, отдохновение для души, пожелавшей освободиться от мерзости окружающей жизни. Не хочу приводить других примеров, а скажу, если позволите, только о себе. Когда вечером я беру в руки произведение какого-нибудь почтенного и ценимого всеми автора, то чувствую себя так, будто принимаю ванну или стою под приятным душем, где вместо капель воды меня бесконечным потоком орошают слова, падая прямо в сердце и отмывая его от налипшей грязи. И в такие минуты возникает ощущение райского блаженства – как в те времена, когда человек, как мы знаем, еще не ведал зла и душа его была, так сказать, неотъемлема от вселенной. Вот, к примеру сказать, читаете вы о том, как над шелковистым покровом цветущей лужайки грациозно порхают бабочки и на крыльях их беззаботно играет солнечный луч; а поодаль, допустим, с тихим плеском бежит, спотыкаясь о серебристую гальку, ручей, в синем небе, оглашая окрестности своим пением, летают птицы, а в тенистой прохладе леса резвятся косули; и вся эта природа так хороша, так свеж и чист воздух, не то что здесь, среди камня и заводских труб, – словом, в такие минуты глаза ваши закрываются, вы чувствуете себя уже там, на лужайке, и вся эта благодать творится непосредственно вокруг вас… Это, если угодно, и есть то самое блаженство, о котором я говорил…

На какое-то время Кирай умолк, выуживая из внутреннего кармана носовой платок.

А столяр заметил:

– Взять меня, я и так детишек, случается, за город вывожу. Еще бы трамваи по воскресеньям не были так забиты…

– Потому и забиты, – сказал трактирщик, – что все рвутся в конце недели. В воскресенье или в субботу.

– А когда еще я могу выбраться? Я тоже могу только в выходной их вывезти… Вот если бы власти побольше пеклись о транспорте, не приходилось бы никому в такой давке ездить.

– Но все же напомню, – продолжил трактирщик, – что во времена моей молодости трамвай туда вообще не ходил, если вы тоже имеете в виду Хювёшвёльд. Конечная остановка была в Буде на Сенной.

– Собственно, было бы хорошо, чтоб у каждого в горах был участочек. Разумеется, там, где уже и коммуникации есть.

– Да, иначе и смысла никакого, – согласился трактирщик.

Дюрица, часовщик, тронул Кирая за плечо:

– А вот если, допустим, вы съедите на ужин телячью грудинку, вам тоже привидятся эти бабочки и послышится звон ручейка?

– Да, представьте себе! А что?

– Ничего… Что до ванны и душа, вам это не помешало бы… Однако я не пойму: если вам так дороги подобные вещи, почему бы не обменять эту вашу грудинку прямо на бабочек с ручейками, вы ведь добыли ее в обмен на книгу.

– Эх, не послушали вы моего совета, – склонился столяр к хозяину трактира, – не купили участок тот, в Лёринце. А там уже целый город вырос. Природа окрест замечательная! К тому же Лёринц лежит на одной высоте с горой Геллерт.

– Теперь уж поздно, – ответил трактирщик. – Займемся этим после войны.

– Когда? – повернулся к нему Дюрица. – Когда вы этим займетесь, милейший?

– После войны. Чему вы так удивились?

– Да ничему! У вас замечательное чувство юмора.

– Ну если не после, тогда во время, – сказал столяр.

– Городите тут ахинею, – сказал Дюрица. – Радуйтесь, что еще шкура цела. – И он повернулся к Кираю:

– Так вы говорите, все эти бабочки-ручейки непременно явятся вам и после грудинки?

Тот посмотрел на часовщика:

– Нет, вы слышали? Слышали, как я пытался им объяснить, сколь возвышенным и прекрасным занятием является чтение? И о чем же они теперь говорят?

– Ну и что?.. Уж не думаете ли вы прочесть нам на эту тему целую лекцию? Рассказали бы лучше, как собираетесь готовить дома грудинку.

– А… Телячью грудинку… – поднял голову хозяин трактира. – Послушайте-ка меня. Моя жена обычно делает так…

Он поднял стакан, чтобы отхлебнуть вина, прежде чем углубиться в подробности приготовления грудинки, но Дюрица перебил его:

– Позвольте, а чья грудинка – ваша или господина Кирая?

– Господина Кирая, разумеется.

– Тогда будьте любезны – пусть господин Кирай сам и расскажет!

– Пусть рассказывает, могу и помолчать, – с обиженным видом откинулся на спинку стула трактирщик.

– Ну то-то!

Кирай, книжный агент по прозвищу Швунг, смахнул в пригоршню крошки со скатерти.

– Ну, если настаиваете, с удовольствием расскажу, как обычно готовлю я. Только это не означает, что жена нашего друга Белы, которую я искренне уважаю как замечательную хозяйку, не готовит грудинку лучше и гораздо вкусней моего. Ну так вот, все начинается со шпиговки. От нее все зависит!

– Это верно, – хлопнул по столу Ковач и, ища согласия, обратил взгляд на трактирщика, но тот не отозвался.

– В грудинке бывают такие пленочки, соединительная ткань, или как там она называется… Мы ее аккуратненько протыкаем, делаем прорези для начинки…

– Так, в точности так, – закивал столяр.

– Дело ведь не только в самой начинке, но в неменьшей степени в том, каким образом мы будем ее закладывать. А чем будем шпиговать? Жареным салом! Только обжариваем его не до хруста, а до прозрачного состояния. Так вот, этим салом мы грудиночку и шпигуем. Но это еще не все. Теперь следует заложить то, от чего грудинка приобретет изумительный вкус. Как вы думаете, что это? Ну конечно, не знаете! Я и сам научился этому у человека, чей родственник был поваром не у кого-нибудь, а у самих Эстерхази. Можете себе представить, какой кухней он там заведовал… В общем, не догадаетесь все равно: нужно сыром грудинку нашпиговать! Да, сыром, вы не ослышались. Нарезаете на ломтики, совсем небольшие, тоненькие, длиною в полпальца. Ну а дальше – аккуратно закладываем эти ломтики рядом с кусочками сала, предварительно слегка поперчив, это само собой… И что затем происходит с сыром? В этом весь секрет! Когда мясо уже в духовке, ломтики сыра начинают плавиться. Они плавятся, плавятся… Ведь вы запекаете мясо на медленном огне, следя за тем, чтобы температура была постоянная, и сыр продолжает плавиться; он плавится, плавится, и вот, господа, аромат и вкус сыра пропитывает уже все мясо. Весь кусок обволакивает изумительная сырная пленочка… Вот тогда самое время грудинку отведать!

Трактирщик встрепенулся:

– Посмотрел бы я на приготовленную по вашему рецепту грудинку!

– Посмотрели бы?

– Ну да, – сказал он и обратился к столяру. – Скажите, вы слышали, чтобы жаркое, в особенности из грудинки, готовили без чеснока? Ну, слышали или нет?

Швунг не дал столяру сказать:

– Ну, это само собой. Шпигую и чесноком, конечно! Это, простите, настолько естественно.

– Так слышали вы о таком? – не обращая внимания на слова Швунга, спросил у Ковача трактирщик. – Я молчу, вы сами скажите.

– Ну какое жаркое без чеснока, – ответил столяр.

– Не получится, ни за что, это уж будьте покойны! Вот моя жена делает так…

Дюрица облокотился о стол.

– Ну-ну, слушаем.

– Она делает так: покупает, значит, телячью грудинку. Не очень большой кусок, грамм на семьсот пятьдесят или на килограмм, ну, моет, само собой…

Трактирщик отставил стакан, положил оба локтя на стол и придвинулся к нему вместе со стулом.

– В двух водах моет, скажу я вам, потому как одной недостаточно. А потом берет молоко! Да, да, в молоке замачивает – но надолго не оставляет, ни в коем случае, а ровно настолько…

– …чтобы мясо слегка им пропиталось, – одобрительно кивнул часовщик и искоса взглянул на притихшего Швунга.

– Вот-вот, чтоб чуток пропиталось! А затем приступает к разделке грудинки. Но как? Как надо ее разделывать, спрашиваю я? Разве вам, к примеру, все равно, как доску, которую взяли в работу, распиливать? С какого зайти конца, с какой стороны, в каком направлении ее пилить? – обратился он к столяру.

– Очень даже не все равно. Хорош бы я был, возьмись я распиливать доску абы как, с бухты-барахты!

– Вот видите! Так и тут – тоже не все равно, с какого края резать грудинку.

Часовщик поднял стакан и ободряюще кивнул столяру.

– Я в вашем ремесле ни бельмеса не понимаю, – сказал он, – но вы совершенно правы. Нельзя быть настоящим столяром, если не знать того, о чем вы сейчас рассказывали.

– Я рассказывал? – наморщил лоб Ковач. – Я, простите, еще ничего не рассказывал! Возьмись я вам рассказать обо всех тонкостях нашего дела, мы бы тут до скончания века сидели.

Часовщик с любопытством взглянул на Ковача:

– Наверно, небезразлично и то, с каким деревом вы работаете?

– А то как же?! Конечно, небезразлично! Да вы знаете, сколько пород древесины использует наш брат краснодеревщик? Вы и представить себе не можете!

Трактирщик, уже в третий раз пытавшийся вступить в разговор, воспользовался краткой паузой – пока столяр, привстав, пододвигал стул поближе к столу, – и продолжил:

– Так вот, супруга моя режет грудинку, причем делает это так: положит ее на доску…

– Взять, к примеру, дуб, – воздел палец Ковач, – дерево твердое, не мочалится, опилки дает сухие, пилу принимает легко, я имею в виду, по сравнению с другими породами…

– Берет она доску, – повысил голос трактирщик, – укладывает на нее мясо…

– Ну, это по сравнению с другими, – продолжал столяр, – потому что бывают и более редкие материалы, которые так просто не обработаешь. Я имею в виду граб или ясень – о клене, эбеновом дереве и разговору нет, хотя ясень, как и тис, – древесина все же не самая плотная. Правда, с тисом, по совести говоря, я имел дело, только когда в учениках ходил, так что сказать о нем могу больше с чужих слов. Врать не буду, лучше начистоту, ведь так?

– Ну конечно! – сказал часовщик.

– Вот и я говорю, – включился опять трактирщик, – что вовсе не все равно, как человек обходится с мясом. Укладывает моя жена грудинку на доску, берет нож…

Но Дюрица прерывает его:

– Некрасиво, дружище Бела! Вы совсем забываете о приличиях! Если мне память не изменяет, рассказ о приготовлении грудинки начал господин Кирай. Проявите тактичность и дайте ему досказать.

Книжный агент пристально посмотрел в глаза Дюрице.

– Разве я неправ? – спросил у него часовщик.

– Вам не стыдно? – тихо покачал головой Кирай. – Вы думаете, я не вижу, чем вы тут занимаетесь?

– Вы свихнулись, приятель?! – возмутился Дюрица и окинул глазами собравшихся: – Я беру его под защиту, а он отвечает мне в таком тоне… Что вы на это скажете?!

Трактирщик взял столяра за лацкан:

– Если дело имеешь с грудинкой, то нужно взрезать ее вдоль прожилок…

Столяр согласно кивнул и положил руку часовщику на плечо:

– Это вовсе не значит, – сказал он, – что в тисе я ничего не смыслю.

– Стыдно, право же стыдно, – не сводя газ с часовщика, продолжал упрекать его Кирай.

– Ну что вы пристали ко мне?

– Неужто вас, взрослого человека, тешат такие забавы?

Дюрица передернул плечами:

– Со свету сживете своими придирками.

В этот момент дверь распахнулась, и из тумана вынырнул низенький человек в пальто с поднятым воротником. Он замешкался на пороге, пытаясь закрыть за собою дверь.

– Нельзя ли поживее, любезный? – поднялся со своего места трактирщик – Не знаете приказа о затемнении? Еще наведете на нас патруль!

– Добрый вечер, – поздоровался человечек, одной рукой еще держась за дверь, а другой сняв шляпу. – Я бы с радостью, да вот не могу. – Он спустился по низкой лесенке.

Только теперь все увидели, что у него нет одной ноги и из штанины торчит деревяшка с резиновым наконечником.

– Ну, это другое дело, – сказал Дюрица, взял стакан и, откинувшись на спинку стула, повернулся к Кираю: – Будьте любезны, перестаньте на меня таращиться!

– Как вам только не стыдно? – в третий раз произнес книжный агент, который не мог простить Дюрице, что это из-за него он не закончил свой рассказ о грудинке. – У вас никакого почтения. Ни к чему.

– Ну вот, опять безответственное заявление. Между тем я не меньше, чем вы или супруга нашего друга Белы, почитаю грудинку – с чесноком или без оного! Ну что там, на улице, – густой туман? – обратился он к новому посетителю, который, постукивая протезом, направился к стойке, расстегивая на ходу пальто.

– Да уж, честно сказать, – улыбнулся тот, – мог бы быть и пореже.

– А вот я как-то раз в такой туман попал, – начал Ковач, столяр, – пальцев вытянутой руки не видел. Было это в 1929 году, в то время я в Бекешчабе, на юге работал. И самое интересное, что это случилось в августе.

– Да какие, простите, туманы в августе, – возразил Кирай, поворачиваясь на стуле к новому посетителю.

– Уж коли я говорю, значит, так и было. Погодите, я объясню. Шел я ночью домой, и пришлось проходить мимо речки. Ночь была довольно прохладная, и над водой, примерно метровым слоем, стоял густой туман. Но только внизу, не выше метра, как я сказал…

– То был не туман, а пар!

– А что такое туман? Тот же пар и есть!

– Извините, но если б туман был паром, то так бы и назывался! Уж это-то могли бы знать.

Дружище Бела – трактирщик – уже был за стойкой и привычно протирал жестяную поверхность.

– Что прикажете?

– Я, по правде сказать, – улыбнулся низенький гость, – еще сам не знаю, чего бы мне заказать.

– Ну что же… подумайте, может, что и придет на ум.

Посетитель достал носовой платок и, покашливая, принялся вытирать нос и рот.

– Простудился вот… – сказал он и улыбнулся сидевшим у стола.

– Мороз… Прямо зима… – сказал книжный агент и, прикрыв рот ладонью, зевнул.

– Настоящая-то зима еще впереди! – заявил столяр.

– Конечно, до настоящей еще далеко, – согласился Кирай, – но для осени просто кошмарная стужа.

– Ну, раз далеко, – заявил Дюрица, изучающе глядя на вновь пришедшего, – то так бы и говорили, что на улице холод, а не мороз.

– Какой вы вдруг стали педант!

– Я отнюдь не педант, а просто люблю, когда правильно формулируют мысли. Попросите глинтвейна, сударь, – сказал он, повысив голос. – Это бы вам теперь в самый раз.

Невысокий гость улыбнулся и обратился к трактирщику:

– Глинтвейн? Это, пожалуй, и впрямь было бы хорошо.

– Да не слушайте вы его! – отвечал трактирщик. – Он вам наговорит! Глинтвейна у меня не было, нет и в обозримое время не предвидится.

Невысокий гость уже обтер носовым платком и щеки, повернулся к часовщику и как-то неловко, по-детски опять улыбнулся:

– Я вижу, вы все тут в замечательном настроении?

– Так что прикажете, сударь? – забарабанил пальцами по жестяной стойке дружище Бела.

– Тогда, может быть… просто пинту вина?

– Пинту вина, – отозвался трактирщик, снимая крышку с встроенной в стойку фарфоровой емкости.

– И где это вас, уважаемый? – беря в руки стакан, кивнул Дюрица на деревяшку. – Небось не в тыловой казарме, а где-то на фронте, в России? Или, может, вы оступились по молодости?

– Не извольте шутить такими вещами! – вмешался столяр. – А вы, сударь, если хотите присесть, пожалуйте к нам.

– Покорно благодарю, – сказал вновь прибывший и со стаканом в руке проковылял к столу. – Добрый вечер, – вновь поздоровался он, подойдя поближе. – С вашего позволения, я и впрямь ненадолго присяду.

– Присаживайтесь, конечно, – ответил Ковач и, отодвинувшись, освободил место за столом. – В тесноте да не в обиде… Какой разговор, садитесь!

– Весьма признателен, – сказал одноногий. – Пожалуй, сниму пальто, у вас так тепло здесь.

– Конечно, снимайте, – услужливо поднялся Кирай, бросив остерегающий взгляд на часовщика, который уже скривил было рот, глядя на усердие книжного агента. – Давайте я помогу вам, служивый.

Он помог инвалиду снять пальто и, несмотря на протест, сам отнес его к вешалке, пристроив рядом со своим.

– Все мы люди, все мы человеки, – сказал он, снова устраиваясь за столом.

Трактирщик тоже вернулся на место. Принес заказанное гостем вино, поставил перед ним, затем сел и, достав сигареты, предложил поочередно собравшимся.

– Ишь ты, никак вы разбогатели, дружище Бела? – удивился Дюрица, уставясь на пачку «Дарлинга». – А все плачетесь, как бедняк горемычный! Вон какое богатство в кармане.

Трактирщик с довольным видом улыбнулся:

– Да вы не подумайте… Это мне один капитан подарил!

– Что до меня, я таких вещей никогда не любил, – заявил Ковач, тщательно выбирая себе сигарету из пачки. – По совести говоря, никогда я не понимал и чего господа в них находят. Все равно что одеколону нюхнуть.

– Чего находят… чего находят… – приговаривал Кирай, тоже вытягивая себе сигарету. – Выдрючиваются. Не подумайте, господин Ковач, будто им это нравится. Им самим противно, но ничего не поделаешь, надо пустить пыль в глаза. Вот, мол, я какой барин, угощайся, братец! А сами плюются. Но мода есть мода.

Столяр кивнул:

– По-моему, господин Кирай прав. Наедине-то, поди, они такого не курят, по крайней мере, мужчины. Помнится, в бытность мою подмастерьем, когда я еще в Буде работал, у Тушека и Компании, довелось мне у такого вот барина состоятельного побывать. Так он, барин этот, на прощанье протянул мне сигаретницу, а там в одном отделении были сигареты «Левенте»[3], а в другом – вот такой же «Дарлинг». Причем шкатулку он так повернул, чтобы я взял «Дарлинг», а сам «Левенте» закурил.

– А может… – встрепенулся маленький посетитель, – он, может быть, для гостей держал эти деликатные сигареты, а сам любил что покрепче?

– Может, и так, – ответил Ковач. – Как бы там ни было, сам он закурил «Левенте».

– Да для форса это, – заявил Швунг, подождав, пока трактирщик наполнит его стакан. – Для форса, можете мне поверить. Не хочется хвастать, но по роду занятий мне приходится вращаться в таких местах, и, по-моему, я эту публику изучил. За столько-то лет. Люди они неплохие, но очень уж большое значение придают вещам, на которые мы и внимания не обращаем.

Трактирщик наполнил стаканы всем остальным.

– Это верно, – согласился он. – Я вот работал когда-то в Буде, как раз в Хювёшвёльде, у Балажа, и жил там в одной семье, небогатые, но порядочные, сердечные люди, вся семья как есть. А напротив жил какой-то статский советник. Крупной шишкой был в министерстве. Так вот, этот тип, представляете, по утрам в чем мать родила занимался гимнастикой на балконе: руками махал, приседал, подпрыгивал, стучал себя в грудь. И в жару занимался, и в стужу, каждый божий день.

– Видно, бзик у него такой был, – сказал Ковач.

Маленький гость наполнил себе стакан – ему-то хозяин трактира, естественно, не наливал, но теперь с нетерпением ждал, что он скажет, отведав его вино.

– Если позволите мне вмешаться, – начал новоприбывший, – я тоже как-то попал в одну такую господскую семью…

– А что у вас за профессия, позвольте спросить? – перебил его Ковач.

Маленький гость улыбнулся.

– Я, знаете ли, фотограф. – Он качнул головой. – Не хочу быть нескромным, но точнее будет сказать: мастер художественной фотографии. Кесеи. Меня зовут Карой Кесеи.

– Ах вот как? – прищурился на один глаз часовщик Дюрица.

– Я это не из хвастовства говорю, – продолжил фотограф, – просто сегодня, когда в нашем деле столько развелось халтурщиков, это нелишне подчеркнуть!

– Ну конечно, – кивнул книжный агент.

– Мастер, стало быть, – одобрительно отозвался столяр. – Вот так и в моем ремесле. Тоже не все равно, как человек работает. Люди копят, чтобы получить за свои кровные красивую вещь; не только полезную, понимаете, а еще и красивую. Потому и не все равно, как работает мастер. Правда?

– Совершенная правда, – ответил Кесеи. – А если еще добавить, какую радость вы получаете от того, что можете разделить с другими свой личный и, так сказать, более развитый вкус, – вот когда становится ясно, как много зависит от настоящего мастера, в данном случае – от мастера художественной фотографии…

Книжный агент отодвинул от себя стакан:

– Да ведь вкусы бывают разные. Что до меня, то должен признаться, что жизнь лишилась бы всякого смысла, будь вкусы у всех одинаковы! Осмелюсь сказать, у меня в этом случае пропало бы всякое желание жить. Вы только представьте: куда ни плюнь – всюду одно и то же. Возьмем книги, к примеру. Писатели будут все на одно лицо, и что станет тогда с их глубокими мыслями, которые не найдут выхода, ибо требуется только одно и то же. Боже храни нас хоть в чем-нибудь быть одинаковыми. Пусть всяк любит то, что ему по душе!

Фотограф сделал нетерпеливый жест и, все больше краснея, заговорил:

– Но я все же думаю – если мне вообще позволено что-либо думать, – я думаю, что возвышенный вкус имеет определенное право воздействовать на вкусы более низкие и менее развитые, чтобы те поскорее менялись. Возвышенный вкус, полагаю я, такое право имеет.

Дюрица снова прищурился и произнес на сей раз чуть тише:

– Ну-ну…

– Что вы сказали? – спросил фотограф.

– Я сказал: ну-ну, – ответил часовщик.

Фотограф вспыхнул. Все лицо его залилось краской.

– Простите, как это понимать?

– Да никак, – ответил Дюрица. – Продолжайте, почтенный…

– Не обращайте внимания, – сказал столяр Ковач. – Он любит других задирать.

– Словом, я полагаю, что если мы сами уже достигли какого-то совершенства, то наш долг как-то подталкивать, стимулировать отстающих, чтобы те поскорее меняли мнения и отказывались от своих устаревших позиций.

– Ну-ну, – в третий раз произнес часовщик и поднял стакан. – Вот кто может далеко пойти! – сказал он и отпил из стакана.

– Куда пойти? – не понял столяр.

– Далеко, – повторил Дюрица и продолжил: – Ну что же, будем здоровы, выпьем за то, что дорого именно нам, а не кому-то другому!

– Это верно, – подхватил хозяин трактира. – Не станем никого лишать радости, приглянулась кому дурнушка – пускай радуется на здоровье.

– Честно признаться, – сказал книжный агент, – я тоже считаю так, что ежели статскому советнику доставляет радость нагишом выплясывать на балконе, то и пусть себе пляшет или чем он там занимается. Я это, прошу заметить, совершенно серьезно, без тени сарказма сейчас говорю. В конце концов, если что и придает нашей жизни смысл, то это уверенность, что мы вправе поступать сообразно собственной воле. А иначе разве могли бы мы вообще называться людьми? Верно я говорю?

– Верно… Верно… – согласился хозяин трактира.

– Святая правда, – поддержал его Ковач. – Это надо быть дьяволом, чтобы с ней спорить!

Фотограф повертел перед собой стакан:

– Да… конечно…

– Вы только вдумайтесь, – продолжал Швунг. – Ваш этот советник, дружище Бела, то бишь статский советник, который голым разгуливал по балкону, он, наверное, потому и придумал себе это экстравагантное занятие, что мыслил не так, как простые люди. Я вовсе не осуждаю его, но представьте себе, что такому советнику поручили обеспечивать население хлебными карточками. Или еще до войны, положим, он должен был заниматься заготовкой зерна. И вот придет он под вечер домой, а в голове по-прежнему крутится: какой ожидается урожай пшеницы да ржи, или сколько необходимо распределить хлебных карточек, и, вообще, так ли пойдут дела, как ему хотелось бы? Ну подумайте, что у этого типа в черепке творится! Представляете, выходит такой господин на улицу, где множество женщин, мужчин, детей, влюбленных и стариков и всех прочих, и думает про себя: а ведь это их мне надлежит обеспечивать хлебом, это им выдавать пайки! И видит уже не людей, а дневные пайки! Вон, говорит, два пайка пошли, а там – один паек, а там – паек для старика, которому на следующий год, наверное, уже не понадобится хлебная карточка, бедолага ужасно кашляет и едва волочит ноги. А при виде подростков подумает: этим вот на будущий год уже взрослую норму давать придется!

Хозяин трактира рассмеялся:

– Ну и юмор у вас, господин Кирай!

– Я и сам понимаю, – сказал книжный агент, – что это звучит смешно, только на самом деле, дружище Бела, здесь нет никакого юмора. Представьте себе, к примеру, какого-нибудь высшего офицера, положим генерала из военного ведомства, отвечающего за укомплектование армии. Тоже ведь не простой человек, не такой, как все прочие. Как, по-вашему, он себя ощущает, проходя по улице? И видя перед собой людей, мужчин…

– Такие по улицам не расхаживают, – заметил столяр, – они на автомобилях ездят. Как и статский советник ваш – тоже, поди, на машине катался, не так ли, дружище Бела?

– Все так. За ним по утрам приезжала машина, потом обедать его привозила, а к вечеру снова домой.

– Ну, видите?

– Тогда уж тем более все так и есть, как я говорю, – повысил голос книжный агент. – Такой уже и не слышит людских голосов, а видит разве что, как они открывают рты да руками размахивают. Из машины для них люди и подавно – всего лишь пайки или военнообязанные, если иметь в виду генерала! Вы только представьте… Выглядывает он из машины и видит перед собой человека, у которого все на месте: не безногий и не безрукий, не одноглазый – и дочурку с собой прихватил на прогулку, ведет ее, предположим, в сторону моста Маргит. Вот когда что-нибудь подобное вижу я или любой из вас, что нам приходит в голову? Вот, мол, добропорядочный семьянин, примерный отец – поди, не в кабак направляется и не к любовнице, а исполняет просьбу жены, погуляй, мол, с ребенком, пока я обед готовлю да прибираюсь. А то и просто – ребенок давно свежим воздухом не дышал! Но это мы так думаем – а что думает генерал? Он говорит себе: «Что за черт?! Человек призывного возраста, здоровяк, почему не на фронте?!» Дружище Бела подмигивает столяру:

– С юмором человек, а?

– Да чего ж тут смешного, дружище Бела? – насупился Ковач, столяр. – Если задуматься, то станет понятно, что нету тут ничего смешного!

– Так вот, – продолжал Кирай, – к чему я все это рассказываю? А к тому, что большим людям жизнь представляется совершенно иначе, чем нам, простым смертным. Они совершенно другие. И знают прекрасно, чувствуют, что мы не чета им, не их поля ягода.

– Это с какой же стати? – изумился хозяин трактира. – Они такие же люди, как я или вы.

– Ну, это как посмотреть! С одной стороны, вроде так, а с другой – так вовсе наоборот. Вам разве приходила в голову мысль – вон, мол, военнообязанный идет? Вот видите, не приходила. У вас никогда и в мыслях не было, что для людей, которые попадаются вам на улице, вы начальник, хозяин или, так сказать, повелитель, словом, некто, от кого зависит жизнь этих людей. Вам ведь и в голову не придет, что вы лучше всех остальных. Верно я говорю? А у этих наоборот – хотят они или нет, в голове сидит мысль, что они сделаны из другого теста. Потому и ведут себя во многих вопросах совершенно не так, как другие.

– Все верно вы говорите, господин Кирай, – согласился, распрямляя затекшую спину, столяр. – Я тоже могу пример из жизни вам привести. Закончил я как-то работу в одном барском доме, и по этому случаю мне предложили остаться на полдник. А заготовлено к нему было столько, что за неделю не съесть. Сижу я на кухне, кухарка с подносами возится, потом принимается хлеб резать. Я не выдержал и спросил: «Что вы делаете?» А она мне: «Как «что делаю»?» – «Для кого вы, – спрашиваю, – эти ломтики нарезаете?» Потому как кусочки были такие тонюсенькие, что, поверьте, каждый не толще папиросной бумаги был. Как есть говорю вам! Просвечивали насквозь, человек, стоя рядом, дохнуть боялся, чтоб они со стола не слетели. И какой в этом смысл? Выдрючиваются только, как уже господин Кирай выразиться изволил.

Фотограф отставил стакан и, покашляв, заговорил:

– Но вполне может статься, дорогой господин Ковач, что высокопоставленные господа просто хорошо питаются и хлеб им не так уж нужен. Ведь много хлеба обычно едят в тех семьях, где более сытных продуктов в питании не хватает.

– Я вот тоже о чем-то таком подумал, но все-таки это странно, вы не находите? Не толще бумаги, право.

– Как бы там ни было, – заговорил книжный агент, – факт остается фактом: они во всем желают вести себя по-иному, чем остальные люди. Взять хотя бы манеру, когда муж и жена обращаются друг к другу на «вы». Послушать их – так они вроде и незнакомы, вроде и не привязаны друг к другу навечно. Но это бы ладно, их личное дело, в конце концов. Мне было бы интересно узнать, как всем этим господам, что занимаются хлебными карточками, да генералам и прочим большим господам, которые судьбы простых людей решают, – как им по ночам спится?

– Замечательно спится, – воскликнул Дюрица, часовщик.

– А вот мне, господин Дюрица, в это как-то не верится.

Ковач почесал в затылке:

– Оно так… Если вдуматься, то и впрямь невозможно поверить, что им так уж спокойно спится; ну как может спать спокойно… к примеру, премьер-министр? Или, положим, прокурор или верховный? Не говоря уж о королях. Или о полководцах, военачальниках.

Дюрица перевел сонный взгляд на фотографа:

– А вы где потеряли ногу, простите?

– Нельзя же так, господин Дюрица, – упрекнул его книжный агент.

– Почему же нельзя? Если бы он рассудок свой потерял, будьте покойны, я бы и не спрашивал его ни о чем. Вас ведь я ни о чем не расспрашиваю. Так что случилось с вашей ногой, сударь?

Фотограф покраснел и шевельнулся на стуле:

– Да ведь я не один такой, к сожалению. Не один…

– Мина?

– Она самая. Все как водится: излучина Дона и прочее!

– Вот видите, – снова заговорил книжный агент. – А вы говорите, что премьер-министр или военачальник могут спокойно спать. Сами-то вы могли бы спокойно спать, жить себе поживать, развлекаться, допустим, с женщинами, если бы именно вы послали этого человека на фронт, мол, вперед, исполняй свой долг?

Дружище Бела кивнул:

– Ну, понятное дело. Никто еще не видал на фронте министра или премьера. Встречал кто-нибудь премьер-министра с деревяшкой вместо ноги?

– Не бывает такого, – отрезал Ковач. – Потому что если б таким господам приходилось сидеть в окопах, то не было бы вообще никаких войн, уж можете мне поверить. Это такая же правда, как то, что я сижу перед вами на этом стуле.

– Я вам так скажу, – многозначительно воздел палец Швунг, – лучше всего быть простыми людьми вроде нас. Нам уж точно не из-за кого испытывать угрызения совести. Откуда им взяться? А представьте себе хозяина банка или завода. Или землевладельца. В каком они положении? Казалось бы, все у них замечательно, все есть, что душе угодно: роскошные дома, виллы на Балатоне, в Бёржёни или Матре. И куча прислуги, горничных, поваров, автомобилей, водителей и всего прочего.

– И никаких забот, это факт, – кивнул трактирщик.

– И от этого они никогда не умрут? – зевнул Дюрица.

– От чего?

– От того, что у них все есть.

– А знаете, господин Дюрица, на кого вы похожи? – спросил книжный агент. – На попугая из бакалейной лавки, который все время долдонит одно и то же: «К вашим услугам, к вашим услугам!»

– Умный попугай, – сказал Дюрица. – Умнее многих книжных агентов в Европе. Точнее, в Эйропе, прошу прощения.

Кирай вскинул голову:

– Чем опять я не угодил вам?

– О Боже, с чего вы взяли?

– Вы думаете, я не расслышал этой вашей «Эйропы»? Да, да, да, именно так произносят все культурные, цивилизованные люди. Я слышал это произношение от людей широчайших познаний. Но вы с такими, я полагаю, никогда не пересекались. И если для них Эйропа – это нормально, то и для вас сойдет.

– Браво! Советую вам отныне говорить в телефонную трубку «хэлло», вместо «алло», раз уж вы эйропеец.

Дюрица, рассмеявшись от собственных слов, с довольным видом посмотрел на книжного агента.

– Спокойствие, господин Кирай, – положил руку на плечо Швунга хозяин трактира. – Вы ведь знаете, он без насмешек минуты не проживет. Ему доставляет страдание то, как замечательно мы здесь сидим и мирно друг с другом беседуем. Продолжайте, прошу вас!

– Вот увидите, однажды его заберет нечистая, – сказал Швунг и отвернулся к остальным. – Словом, вы полагаете, что люди из категории, мною описанной, могут спать спокойно? Заблуждаетесь! Ну посудите сами, откуда берутся все их богатства, комфорт и все прочее? Откуда, позвольте спросить? А оттуда, скажу я вам, что другим жрать нечего…

– Да вон в портфеле у вас грудинка, – поддел его часовщик.

– Хорошо! А как быть тому, у кого в портфеле грудинки нет? – парировал книжный агент.

– И вообще, – поддержал его Ковач, – так ли часто она там бывает?

Кирай кивнул и, загасив сигарету, продолжил:

– Вот о том и речь. Они как сыр в масле катаются, в то время как у других забот полон рот. И вы думаете, они про это не знают? Есть писатель такой – Золя, так он в своих книгах про нищету эту все как есть написал. И знали бы вы, сколько его книг я реализовал в правлениях разных компаний. Причем многие члены этих правлений прямо мне говорили, что они очень любят этого автора. Стало быть, им известно, что написано в этих книгах и откуда все их богатство. В конце концов, они ведь не идиоты. Зачем наводить тень на плетень? Все эти люди прекрасно знают, что они негодяи.

– Ну… это еще куда ни шло, – сказал трактирщик. – А если взять всяких… министров да полководцев – тех, кто считает, что им полагается управлять людьми? Вот, к примеру, у одного из моих гостей нет ноги. Как это полководец или другой кто, отдавший приказ начинать войну, мог взять на душу это несчастье – вы уж простите, уважаемый гость, за мою откровенность, но ведь это правда. Вам уже никогда не стать тем человеком, каким вы были до этого.

Ковач, прищурившись, уставился прямо перед собой.

– Оно верно, конечно… – начал он, – но все же, дружище Бела, мне кажется, дело немного сложнее. Потому как, с одной стороны, может, вы и правы, а с другой стороны, кто-то ведь должен решать, кому и когда на войну идти, то есть что я хочу сказать – нельзя обойтись без власти, кто-то должен страной управлять, правительство, или премьер-министр, или государь… И может наступить время, когда страну потребуется защищать. Это ведь тоже правда, как ни крути. Разве я неправ?

Дружище Бела подался вперед:

– Вы кто по роду занятий, господин Ковач?

– Как это – кто?

– Я просто спрашиваю.

– Ну столяр я.

– Значит, в руках у вас ремесло?

– Разумеется!

– И людям всегда будут нужны стулья, кровати, столы и прочая мебель, которую вы изготавливаете?

– Ну… вообще-то, да.

– А могут лишить вас вашего ремесла?

– Ну, это едва ли. Точнее, я так скажу: если работать на совесть, не жульничать, не обманывать – никогда не лишат!

– Вот видите! Тогда какое вам дело, кто ваш заказчик? Кто с кем хочет воевать? Куда бы ни повернулся мир, вы всегда останетесь столяром, в вас и вашей работе всегда будет нужда. Так это, господин Кирай, или не так?

– Вопрос не такой простой, – погладил макушку книжный агент. – Непростой потому, что человек все же любит родину, и вполне может получиться так, что ее интересы окажутся для него важнее.

– Вы шутите, господин Кирай! Разве могут быть интересы, которые стоили бы войны? Я человек необразованный и этого никогда не скрывал, но даже мне понятно, что нет никаких таких интересов, чтобы из-за них войну начинать!

– Позвольте мне перебить вас, – откашлявшись, заговорил фотограф, – я вашим терпением не злоупотреблю: а вот если, скажем, кто-нибудь стал бы утверждать – подчеркну, что я только предположительно говорю, сам я такого не утверждаю, – что вы неправы, что бы вы сделали?

Дружище Бела пожал плечами:

– Да наплевать. Пусть себе утверждает. Какое мне дело?

Кирай хотел было что-то сказать, но фотограф знаком остановил его и продолжил:

– А если, позвольте предположить, ваш собеседник утверждал бы не только это, а заявил бы, что только идиот может высказывать такие суждения? Что тогда?

Дружище Бела, недоумевая, уставился на фотографа.

– Только поймите, – добавил фотограф, – я не хочу, чтобы вы неверно истолковали мои слова. Это не я говорю. Я только предполагаю, что некий человек так обозвал бы вас. Что бы вы сделали?

Хозяин трактира, как свойственно это людям сильным, порядочным, но не обладающим слишком большим умом, попытался сначала понять вопрос, а затем уж с предельной точностью на него ответить. Он наморщил лоб, облокотился на стол и положил на руки подбородок. Затем неуверенно оглянулся по сторонам.

– А хрен его знает, что бы я сделал, – сказал он и добавил, оправдываясь: – Уж простите за грубое выражение.

– Ну а все-таки?

– Это, наверное, зависит от того, с кем я имею дело.

– А точнее?

– Ну… я бы сказал ему, что он ошибается и что ничего идиотского в моих словах нет.

Дюрица рассмеялся. Рассмеялся впервые с тех пор, как они собрались за столом. Тут надо отметить: если читатель представит себе одно из тех неприятных лиц, в которых улыбка проявляет какое-то детское простодушие, то он увидит перед собой нашего часовщика, который воскликнул:

– Порядочный вы чудак, дружище Бела!

– Теперь это неинтересно, – живо перебил его книжный агент. – А скажите, дружище Бела, что бы вы сделали, если бы этот некто, этот субъект, продолжал настаивать на том, что вы городите глупости?

– …И что бы вы ему ни сказали, – подхватил фотограф, – твердил бы свое, в лицо называя вас идиотом?

Дружище Бела потер подбородок, растерянно глянул на столяра. Затем, растопырив пальцы, уставился в собственную ладонь.

– Такого не может быть, чтоб ни с того ни с сего меня стали вдруг обзывать идиотом.

Книжный агент хлопнул ладонью по столу.

– Почему это ни с того ни с сего? Он просто уверен в этом, таково его мнение.

– То есть он убежден, – продолжал вторить Швунгу фотограф, – что вы идиот. И будет на улице и повсюду кричать вам вслед, что вы идиот.

– В таком случае, – заговорил трактирщик, нервно двигая кадыком, – я, наверное, как следует ему врезал бы! Не оскорбляй человека зазря!

Кирай и фотограф переглянулись.

– Вот видите! – воскликнул книжный агент. – Вот так начинаются войны! Из-за какого-то пустяка вы полезете в драку, причем с риском погибнуть, или сами кого убьете в ней.

Фотограф поднял указательный палец:

– Не скажите, не такой уж это пустяк. Ибо есть тут один момент, который вы упустили.

Книжный агент с некоторой досадой, но все-таки уважительно посмотрел на фотографа:

– Какой же, позвольте узнать?

– Дело в том, – продолжал фотограф, – что у того человека тоже были свои убеждения и он был уверен, что его убеждения или мысли правильнее ваших. И что же он сделал? Он не смирился с тем, что вы представляете ошибочную точку зрения, а попытался переубедить вас и доказать, что вы неправы.

– И поэтому обозвал меня идиотом? – возмутился дружище Бела.

– Ну, наверное, это случилось уже потом, когда его захлестнули эмоции, вызванные осознанием своей правоты. Согласитесь, разве стал бы этот человек спорить с вами, не будучи глубочайшим образом убежден, что он прав? Но пойдем дальше: коль скоро он был уверен, что правда на его стороне, то не заслуживает ли уважения его готовность и вас увлечь на путь истинный?

Трактирщик покачал головой:

– Ну уж простите! Я, может, не понимаю вас до конца, но знаю одно – как называется человек, способный для утверждения своего мнения хамить другим людям. Это нечестный, непорядочный человек. Ведь если вы подойдете к делу с моей стороны…

Тут он обвел глазами сидящих за столом, словно выбирая, к кому можно обратиться с вопросом, и его взгляд остановился на Дюрице. Но часовщик поспешил откреститься:

– Чур меня, сударь.

Дружище Бела махнул рукой и обратился к столяру:

– Я хотел бы у вас спросить, господин Ковач, приходило ли вам когда-нибудь в голову во что бы то ни стало навязывать свое мнение кому-то другому?

– То есть как? – подавшись вперед, удивился Ковач.

– Но простите, милостивый государь, – вмешался Швунг, – мы говорим о вещах серьезных! То бишь не о том, надо ли добавлять в сыр паприку, и не о том, как есть фасолевый суп – с луком или без лука.

– Совершенно верно, – закивал фотограф.

– Мы говорим о том, – продолжил книжный агент, – что у человека может быть мнение по вопросу, который касается, скажем так, всего человечества. Он, естественно, убежден, что мнение его может принести человечеству пользу, – столь громкий пример я беру, разумеется, просто для большей ясности. Так вот, человек сей считает, что правильно лишь его мнение, и желает не держать это мнение при себе, а, будучи убежденным в его полезности, сделать доступным для всех. То есть он хочет людям добра. Вы понимаете?

Дружище Бела повернулся к столяру.

– Вот скажите, господин Ковач, – спросил он, склонив голову набок, – у вас когда-нибудь было желание повлиять на мнение других?

– Господь с вами, – всплеснул руками Ковач. – Ведь известно – и любой из присутствующих это подтвердит, – что я тут живу с самого рождения и известен всем как человек работящий и честный, степенный. Верно я говорю, господин Дюрица?

– Разумеется, – сказал часовщик, опять начавший следить за мухой на потолке.

– У меня никогда и ни с кем не было никаких разногласий. Да как бы я мог осмелиться… не знаю, как и сказать… в чужие дела встревать?

Книжный агент положил ладони на стол и с нажимом заговорил:

– Ну вот, видите. Вы на меня не сердитесь, – он повернулся к фотографу: – я знал, что мы к этому придем, и потому только помогал вам, чтоб остальные поняли, о чем тут речь. Короче говоря, так оно и должно быть, дорогой господин Ковач. Именно так, дорогой дружище Бела. Потому что такое приходит в голову только министрам, да королям, да всяким военачальникам. Они потому и делаются министрами. Ну подумайте сами, не в том ли все дело, что эти люди, самоуверенные, бессовестные и тщеславные – то есть люди заведомо непорядочные, – настолько поглощены собой, что думают, будто только они знают истину, а все остальные ни бельмеса не понимают, сколько бы ни было среди них людей пожилых, опытных или весьма ученых? Так вот, удумают они что-нибудь и заявляют: должно быть так-то и так-то, а кому не нравится, с теми у нас разговор короткий. А потом, если будет такая нужда, могут забрать человека в солдаты – умирать за то, что они считают правильным. При этом им даже в голову не придет спросить у той, кого это больше всех касается, – у матери: а можно ли послать ее сына на фронт?

– А кого же еще… – вмешался дружище Бела, – не своих же им сыновей посылать. Не дождетесь!

– Иными словами, – продолжал Кирай, – источник всех бед заключается в том, что существуют неадекватные люди, которые полагают, что все остальные должны соглашаться с их мыслями. Иначе – держись, они шею тебе свернут. Достаточно завестись в мире двум-трем таким ненормальным – и готова беда. Потому что ни один из них не признаёт правоту другого, ведь каждый дошел до своей ахинеи самостоятельно. Между тем достаточно было бы хоть немного подумать. В самом деле, если один скажет, что правда на его стороне, я стану утверждать, что прав я, а третий скажет – нет, он, то получится ерунда: не может быть столько истин, а если и может, то это ненастоящие истины. Вы это понимаете, дружище Бела?

– Чего уж тут непонятного.

– Что вы гогочете? – повернулся книжный агент к Дюрице. – Если вам серьезный разговор неинтересен, то не мешайте хотя бы другим.

Хозяин трактира махнул рукой:

– Пусть гогочет! На него иногда находит. А я так вам скажу: самое лучшее, когда человек живет, как мы с вами: делаем свое дело, живем по совести, уважаем друг друга.

Ковач, столяр, взволнованно потер лоб:

– Прошу прощения… Я тоже хотел бы сказать… Нельзя забывать, по-моему, что если бы Господь наш Христос, к примеру, не уверовал так крепко в то, во что он уверовал, и не захотел бы любой ценой преподать свое учение всему человечеству, заставить принять его, то как бы мы смогли стать христианами, как могли бы спастись? Ведь это лишь потому и произошло, что он крепко верил в свое учение и был убежден, что обрел истину. Разве не так?

– Замечательно! – воскликнул книжный агент. – И чего он добился, обретя эту истину? Поделившись ею с людьми. Преподав ее половине мира. Изменилось с тех пор что-нибудь?

– Да как вы можете это говорить? Что значит – не изменилось?

– Ну а что мне еще сказать, друг мой?

Ковач покачал головой и беспомощно оглянулся по сторонам. Фотограф, вспыхнув, забарабанил пальцами по столу, Дюрица сонно уставился в свой стакан, хозяин трактира потянулся.

Оглядев компанию, Кирай продолжил:

– Не хочу хвастаться, но по роду своих занятий мне пришлось прочесть уйму книг. Разумеется, я прочел не все книги, которые были написаны, но во многие заглянул, среди прочих – в такие, где речь идет об истории. И могу с полным правом сказать, что со времен Христа ничего в мире не изменилось. Надеюсь, вы не поставите мои слова под сомнение. Так вот, дорогой господин Ковач, при всем моем уважении к вашему мнению, хотел бы спросить вас: если даже заповеди Христа не повлияли на человечество в ожидаемой мере, неужто вы будете утверждать, что может найтись еще некто более достойный и человечество прислушается к его учению? Ведь более правильного и более, так сказать, состоятельного учения нельзя себе и представить. Ну и где мы с ним оказались? Может ли появиться такой человек, который придумает нечто более дельное? Ведь что получается? Вот явился этот Христос – которого я тоже по-своему уважаю, – и, преисполненный своих истин, объявил, что он царь мира, а посему все должны его слушаться. Так что же, теперь может любой объявить себя владыкой мира, потому что он убежден в своей правоте? И это несмотря на то, что у его предшественника ничего не вышло?

Он оглянулся на дверь и понизил голос:

– Ну скажите начистоту, господин Ковач. Разве было когда-нибудь, чтобы варили мыло из человечьего мяса, костей и жира? Между тем как учение Христа давно уже всем знакомо. Об этом, конечно, нельзя говорить, но мы-то все знаем, что делается вокруг. Надеюсь, – он посмотрел на фотографа, – вы, сударь, не поймете меня превратно, это ведь просто констатация фактов. Разве свет видывал что-то подобное? Отвечаю: нет! А все почему? Да потому, что явился такой вот самодовольный выскочка, который твердит, что только один он умный, а остальные все дураки. Он один может объяснить всему человечеству, всей Эйропе, как надо жить.

– Хэлло, – сказал Дюрица и прищелкнул языком.

– Что вы сказали? – спросил дружище Бела.

– Не обращайте внимания, – махнул рукой книжный агент, – наш часовых дел мастер изволит шутить.

Он вынул мундштук, вставил в него сигарету и тем же приглушенным голосом продолжал:

– А теперь представьте, как такой одержимый спит по ночам. Может он спать спокойно, когда что ни день по его вине гибнут тысячи?

– Может, – ответил Дюрица. – Спит себе преспокойно.

– Вы могли бы, не сомневаюсь. Но представьте себе того человека. Каждый день умирают люди, потому что он взял себе нечто в голову и упорствует. Говоря: либо мир будет жить так, как мною задумано, либо после меня хоть потоп – пускай все подыхают.

– А по-моему, – заметил Ковач, – так все эти короли да большие начальники все ж не могут спокойно спать. Тут год или два назад показывали один фильм, так там король двух племянников погубил, а еще кого-то утопил в винной бочке – чтобы никого к власти не допустить.

– Да только ли это, – вскинул голову хозяин трактира. – Взять хоть нашу историю: одного короля в собственном шатре порешили.

– А наш Тиса?[4] – вспомнил Ковач.

– Вот-вот! Ни один из них не может быть спокоен за свою жизнь. Наверное, только о том и думают, кто и когда захочет с ними расправиться. Ну скажите: зачем людям большая власть и немыслимые богатства? Какой прок от того, что можно командовать, деньгами распоряжаться и все такое, если нужно все время трястись от страха, что тебя зарежут, пристрелят или иначе как укокошат?

– О чем я и говорю, – с довольным видом произнес книжный агент. – Все беды как раз от таких людей. От тех, которым втемяшилось в голову, что они должны мир изменить. Вы только представьте себе, сколько проклятий сыплется на их головы, какими словами их поминают люди. Матери клянут их за отнятых детей, жены – за мужей, и прочая, и прочая. Уж поверьте, такая жизнь – удовольствие ниже среднего.

– Оно так, – заговорил Ковач, – я вон совсем не богач, никем не командую, работаю сам и живу, как умею. Грех жаловаться, на хлеб хватает. Не на все, конечно, хватает, сколько ни стараюсь, забот много, хоть отбавляй, и все-таки…

Он помолчал и, откинувшись на спинку стула, положил обе руки на стол.

– Хочу рассказать вам, – продолжал он растроганным голосом, – только вы надо мной не смейтесь… С самого детства была у меня, знаете ли, мечта – иметь собственный фонограф. Это такая штука – наговоришь в нее, а потом прослушиваешь, что сказал. Оно, конечно, ребячество, и все-таки было же человеку зачем-то нужно столько лет жить одной мечтой. Однако не смог я приобрести фонограф, хотя уже до седых волос дожил! А ведь работал всегда на совесть, так сказать, от зари до зари. Жизнь прошла, а я так и не осуществил то, о чем мечтал. И мечта-то, если подумать, – пустяк.

– Ну понятно, – заметил хозяин трактира, – в сущности, ерунда.

– Да, – кивнул столяр. – Что в нем есть-то: пара проволочек, какая-то пластинка, катушка и бог знает что там еще, в общей сложности килограммов десять, и эти-то десять кило каких-то там железяк я так и не смог за всю жизнь купить. То обувку детишкам, то одно, то другое, то для домика что-то нужно, чтобы семью в нищете не оставить, ведь я не вечный, пусть хоть детям легче будет жизнь начинать. Короче, не вышло.

– Ну да, – кивнул книжный агент, и взгляд его затуманился.

А Ковач тем временем продолжал:

– Но знаете, что я скажу вам. Свою скромную жизнь, со всеми ее неудачами и заботами, я не променял бы на жизнь всех этих важных господ. Меня хотя бы не поминает никто, а если и поминает, то добрым словом. Нет у меня ни богатства, ни власти – даже плевого фонографа нет, – зато совесть моя спокойна. Лучше уж я другим предоставлю и право командовать, и богатство несметное, лишь бы спокойно спать по ночам, а когда я пройду по улице, пускай люди скажут: вон идет столяр Ковач, работящий, порядочный человек. Этого мне достаточно. Верно я говорю, любезный дружище Бела?

– Все верно, брат, так и есть. Зато к именам нашим не пристанет никакой грязи. Мы, конечно, великих дел не свершим, и в учебниках истории про нас – черт возьми! – не напишут, но и злом никто не помянет. И это правильно. А придет время… покинем сей мир и мы… таков порядок вещей. Согласны со мной, мастер Дюрица?

– Разумеется, – зевая, ответил Дюрица и взял стакан.

Подняли стаканы и остальные.

– Вот такие мы люди, любезный гость, – повернулся дружище Бела к фотографу. – Ну, будем здоровы! За вас, дорогой… простите, как вас?

Фотограф, моргая, поднял глаза на хозяина трактира.

– Кесеи, – сказал он, – Карой Кесеи.

– Очень приятно, – кивнул трактирщик.

Все пожали друг другу руки и осушили стаканы. Фотограф откашлялся, вытер губы и заговорил, часто моргая и все так же смущенно барабаня пальцами по столу:

– Вообще-то… если позволите… Должен заметить, что нет ничего плохого, если человек озабочен не только желудком и тем, чтобы заиметь свой домик. Там, в глубине души, у него живет мечта, чтобы не только ему, но и всем людям на земле было хорошо, и он неустанно ломает голову, как бы достичь этого состояния. Он думает об этом, гуляя по улице, возвращаясь домой. И даже перед сном продолжает думать: как бы все это устроить, что должны люди предпринять? А потом, когда ему кажется, что решение, как помочь человечеству, найдено, у него, как вы понимаете, возникает желание, чтобы его услышали и все, до чего он додумался, стало реальностью.

Он склонил голову и принялся теребить кромку скатерти:

– В общем, я хочу сказать, что… человек иногда готов даже жизнью своей пожертвовать ради того, чтобы не только ему было хорошо, но чтобы осуществилась его мечта о благе всего человечества.

Часовщик вскинул брови и произнес:

– Тю-ю.

Фотограф взглянул на него:

– Что вы хотели сказать?

– Ничего, – откидываясь на стуле, ответил Дюрица и принялся изучать потолок.

– А у меня, знаете ли, – сказал хозяин трактира, – всегда было желание развести где-нибудь такой же сад, как во Франции возле одного большого дворца. Его называют Версалем, там еще мир заключали. Подростком я как-то работал у одного барина подручным садовника. Вот кто мастер-то был. Два года я отработал при нем и, надо сказать, не жалею. Он рассказывал мне про этот дворец и про тамошние сады. Показывал фотографии. Одних только розовых кустов там постоянно выращивали девяносто тысяч. То был не обычный парк, но ансамбль из садов и парка, то есть сперва от дворца идут правильные ряды клумб, деревьев, кустарников да пруды, фонтаны и все такое, и только потом уже – настоящий пейзажный парк, роскошный, в английском стиле, с беседками, мостиками из неотесанных бревен – ну, все как у наших князей Эстерхази. Так вот я, представьте себе, принял такое решение: ни за что не умру, пока не сотворю такое же чудо и пока не увижу своими глазами тот сад в Версале. Ну и что из этого вышло? Ничего. А ведь это было мое единственное истинное желание. Но я уже позабыл о нем – пропадай оно пропадом. Что я теперь могу? Я так понимаю: если за то, чтобы сад тот увидеть да потом у нас дома устроить такой же, пришлось бы совестью поступиться, я отказался бы. Для какого-нибудь магната исполнить такое желание – все равно что мне шаг до стойки ступить, но уж лучше все пусть остается как есть, лишь бы не проклинали меня потом и чтобы за жизнь свою не дрожать, мало ли кто на мое место позарится, так что и сон потеряешь. Да провались оно все к чертям, спокойный сон мне дороже.

– Так, как есть, оно всегда лучше, – подхватил столяр. – Хорош бы я был, если б глядел на людей из окна машины, как они суетятся на улице, и не было бы мне до них никакого дела. Чего уж хорошего. Вы правы, господин Кирай.

– Вы можете надо мной смеяться, – сказал трактирщик, – но признаюсь вам откровенно: бедность не радость, конечно, но меня успокаивает, когда я такой, как все, и делаю то же, что остальные. Это как в теплой воде плескаться – такое же чувство. Довелось мне однажды с супругой отправиться в кинотеатр «Форум», ну, вы знаете, место приличное, там обычно премьеры показывают. Не помню уж, какой шел фильм, но подходящих билетов нам не досталось, оставались только самые дорогие. Что ж, говорю, пойдем. Оказались мы среди элегантной публики, на самых роскошных местах. Ну, скажу вам, так отвратительно мне никогда еще не было. И откуда только такие чудаки берутся? Хотите верьте, хотите нет, они даже смеялись не в тех местах, где смеялись другие. Когда нас с женой разбирал смех, они начинали шикать, а в перерыве глядели на нас с таким презрением, что мы потом уже и дохнуть боялись. Так всю картину и просидели не шелохнувшись, не знали, что может им не понравиться. У меня воротник от пота намок. Черт поймет, что за люди такие.

Швунг воздел кверху палец:

– А я так скажу, господа: не надо ими вообще интересоваться.

– Да ведь беда не в том, что мы ими интересуемся, – возразил дружище Бела. – Мы, может, плевать хотели на них с высокой колокольни. Беда в том, что это они вечно нас достают. Когда надо и когда не надо. То одно делай, то другое, плати государству за это, плати за то, встань сюда, встань туда, а теперь иди воевать, потому что мы тут великое дело задумали, которого тебе не понять, ты ведь даже не знаешь, когда надо в кино смеяться; а то скажут, на крестный ход иди, то флаг на доме повесь, то сними флаг, то хлеб получай по талонам, то вдобавок еще и жир, то скажут, верь мне, а потом – верь главарю другой партии, которого премьер-министром назначили… как будто ты попка. Или петрушка на ниточках.

Ковач улыбнулся:

– Это, друг Бела, надо как град принимать. Он идет, когда ему вздумается, – ничего супротив него не поделаешь! Так уж заведено с тех пор, как мир стоит. Побьет человека градом, а он отряхнется, будто собака, и дальше пойдет. Других вариантов нету.

– Ну, можно еще попытаться головой стену пробить, – заметил книжный агент. – Но если коротко, то мир представляет собой огромную армию. В ней – миллионы простых солдат, над ними сотни тысяч дуболомов – старшин и сержантов. Выше стоят офицеры, десятки тысяч, которые объясняют тупым сержантам, что им следует делать. Затем – несколько сот генералов да несколько маршалов. А выше всех – верховный главнокомандующий, фельдмаршал, генералиссимус или как там еще… званий они себе напридумывали – в каждой стране свое. Так уж устроен мир. Ну и что в этом мире вы можете сделать? Вот вы, например, – он повернулся к фотографу: – Будучи рядовым, что можете в такой армии? Единственное, что вы можете, так это заткнуться и выполнять, что велит вам сержант или старшина. Не забудьте, общаться с вами будет не генерал – еще чего! – а сержант или даже ефрейтор. Ничего вы не сможете. Но секундочку. Погодите. Вы думаете, что раз старшина допекает вас и на правах младшего командира может выудить из котла мозговую косточку, то его положение легче вашего? Заблуждаетесь! Он ведь тоже делает только то, что приказывают офицеры. Ну а что эти офицеры, которые им командуют, позвольте спросить? Если они едят на белой скатерти и не там, где лопают рядовые, если у них на мундирах болтаются аксельбанты, то от этого их положение лучше вашего? Ничуть не бывало. Тоже ведь делают только то, что генерал прикажет. Чем они от вас отличаются? Вся и разница, что вами сверхсрочник командует, а ими генерал. Что с того? Каждый делает что приказано. Покорно благодарю за такое отличие.

– Но кое-какое отличие все же есть, – возразил Ковач, – когда генерал приказывает, это дело другое.

– Почему же, папаша? Не понимаю.

– Все так, как господин Кирай нам говорит, – поддержал Швунга дружище Бела. – Я бы добавил, что рядовой-то оказывается даже умнее, он ведь как рассуждает: я сошка мелкая, что старшина или другой сверхсрочник прикажет, то я и делаю. А этот офицер несчастный или генерал тот же, поди, думает мудрой своей головой, будто он на особом счету. Потому что приказ «шагом марш!» ему отдают иногда доверительным тоном. Смех и только! Как будто хоть что-то меняется оттого, что порой ему дозволяется вякнуть, хотя, правда, только вполголоса. Он думает, раз командует нижестоящими, то сверху уже не выглядит таким же ничтожеством, каким сам считает рядовых да сержантов?

Швунг кивнул:

– Все верно, дружище Бела. Я вижу, вы поняли, о чем разговор. А теперь представьте себе генералов да маршалов. Вы думаете, они в другом положении? С виду, конечно, они хоть куда – и спереди, и с боков увешаны разными прибамбасами да фитюльками. И выряжены как шуты гороховые. А только все это фикция. И они без приказа не пикнут. Но каждый из них думает, что он пуп земли и светильник разума. Вашему статскому советнику тоже ведь дозволяется только то, что велит министр, вице-губернатору – то, что велит губернатор, а губернатору – то, что прикажет премьер. Замечательная картина, скажу я вам. Но тогда уж я, рассудив по совести, скажу то же самое, что весьма разумно говорит себе рядовой солдат: мол, мое дело маленькое и не я пуп земли…

Столяр Ковач задумчиво кивнул.

– Истинно так. Не правда ли, все очень просто? – повернулся он к Дюрице.

– А то и проще, – сказал часовщик и, упершись спиной в спинку стула, приподнял одну ягодицу и звучно выпустил газы.

Кирай, уже поднявший руку в протестующем жесте, застыл в неподвижности. Фотограф повернулся ухом к часовщику.

– Господин Дюрица, – покраснев, сказал книжный агент.

– Я весь внимание, – откликнулся часовщик.

– Господин Дюрица, – повторил Кирай.

Хозяин трактира, опустив голову, ухмыльнулся. Ковач, хлопая глазами, уставился сначала на Дюрицу, потом – на Кирая.

– Я не желаю больше это терпеть, – воскликнул книжный агент. – Как можно сидеть за одним столом с таким человеком!

– А в чем дело? Вы поступаете с газами как-то иначе? – невозмутимо посмотрел на него Дюрица. – В петлицу вставляете? Или в карман прячете?

– Хоть теперь помолчали бы, – ударил по столу ладонью Кирай.

– А вы, пока тут сидите, не делали ничего подобного? Вы это хотите сказать? – спросил часовщик.

– Ну это уж слишком. Я протестую!

Ковач уставился в стол.

– Вы очень хорошо знаете, господин Дюрица, – сказал он, – что я уважаю вас. Но нельзя ли избавить нас от таких вещей?

Хозяин трактира тихо заметил:

– Могли бы уже и привыкнуть.

– К эт-тому н-невозможно п-привыкнуть, – от волнения стал заикаться Кирай, а затем обратился к фотографу: – Прошу вас, забудьте об этой… непозволительной выходке.

Он замолчал, теребя воротник пиджака. Затем, выпятив подбородок и покрутив головой, подтянул галстук и, чуть понизив голос, вновь обратился к часовщику:

– Ну честное слово, ведете себя как шкодливый мальчишка. Имейте хотя бы немного такта, если уж не имеете ничего другого. Мы хотим одного, чтобы вы считались с себе подобными. Неужто трудно понять?

– Продолжайте, пожалуйста, на чем вы остановились, господин Кирай, – попросил дружище Бела.

– Человек не затем садится беседовать с друзьями, – сказал Швунг, вздернув плечи и резко их опустив, – чтобы кто-то таким вот свинством… Эх…

Он потряс головой и обернулся к хозяину трактира:

– Что вы сказали, дружище Бела?

– Вы про армию не закончили.

– Мне к сказанному добавить нечего.

– Все именно так, как вы нам представили.

– Я просто пришел к заключению, что если мир устроен наподобие армии, где только последние идиоты верят, будто они могут действовать по собственному разумению, то в таком мире надо вести себя соответствующим образом. Много ли проку в том, когда рядовой попрет против приказа? Так не бывает. Помнится, как-то раз за четверть часа до увольнения сержант приказал мне вымыть загаженный кем-то клозет. Я возразил ему, мол, гадил не я и вообще наше отделение пользуется другой уборной, так он заставил меня вымыть все сортиры на двух этажах – и это в воскресенье после обеда, когда у меня увольнительная в кармане. А вдобавок составил рапорт, будто во время доклада об окончании уборки мое лицо выражало угрозу. Офицеру, вызвавшему меня, я объяснил, что со мной обошлись несправедливо, но тот заявил, что не позволит очернять армию, и отправил меня на гауптвахту. После этой истории я стал в нашей роте чучелом для битья, и не было подлости, которую надо мной не учинили бы. Ну и скажите, а в мире разве не так все устроено? Открыл рот – и ты уже без вины виноватый. Козел отпущения. Кто угодно может над тобой измываться. Одно слово поперек сказал, и тебе уже не дадут спуску, всю жизнь будешь, образно выражаясь, драить все на свете клозеты.

– А помните, что за история со мной на прошлое Рождество приключилась? – спросил столяр. – Про женщину и про то, как меня не прокатили на автомобиле?

Хозяин поднял бутыль и взглянул на фотографа:

– Это стоит послушать, сударь.

– Как раз в тему нашего разговора, – добавил книжный агент.

Столяр подтянул стул поближе к столу:

– За день до сочельника был я у своей сестры, в квартале Векерле. Подарок крестнику своему отвозил. И на обратном пути решил заглянуть за какой-то надобностью к одному приятелю столяру на улице Барош. Иду по Большому бульвару и вижу, как в боковой улочке двое верзил к женщине пристают. Еще не стемнело, так что видно было, как они ее к стенке прижали и насильничают, бедняжка кричать хотела, но они ей зажали рот и юбку уже разодрали под короткой шубейкой. Я – туда, в чем дело, спрашиваю. Один из них отвечает, вали, мол, отсюда подобру-поздорову. Ну, я бросаюсь к ним, чтобы отбить у них несчастную. Они, понятно, меня лупцуют, но я спуску им не даю. «Хулиганы, – кричу, – я покажу вам, как к женщинам приставать». И колошмачу их что есть мочи. И тут возле тротуара тормозит шикарный автомобиль, откуда выпрыгивает еще один здоровяк – и цап, в машину меня, а за мной и ту женщину. «Да заткнись же ты, идиот», – вопит один из них, а другой так врезал мне по зубам, что я еле очухался.

– Каждому свой сортир достается, – вставил Кирай.

– Короче говоря, – продолжал Ковач, – доставили меня в участок, потому как дамочка была то ли карманницей, то ли домушницей, в общем, та еще птица, а эти здоровяки были сыщики из полиции, которые в том переулке ее и зацапали! «Какого дьявола вы не в свои дела встреваете, дурень вы этакий? – спрашивает меня потом детектив, тот, который мне по зубам врезал. – Вас не касается – вы и не суйтесь!» Вот ведь как. А меня-то учили – и в бойскаутах, и в церковной общине, везде, – что надо всегда приходить на помощь людям. И что ж это получается? Как я должен вести себя после этого?

– Очень просто, – сказал книжный агент. – Как в армии. Не спрашивают – молчи.

– Я согласен с тем, что говорил тут дружище Бела, – кивнул Ковач. – Против мира не попрешь, велят вылизать начисто пол, надо вылизать – и дело с концом. Рядовой – сошка мелкая. Ничего не видел, ничего не слышал. Вот такая у нашего брата должна быть заповедь. Ну а что мы при этом думаем, никого не касается, тут мы сами себе хозяева. Пусть хоть это нам остается. Разве не так?

Фотограф разгладил перед собой скатерть и, обводя указательным пальцем узоры, заговорил:

– А я все же так скажу, – и он вновь покраснел, как краснел всякий раз, вступая в разговор. – Скажу так: даже если вы в сотый раз с таким делом столкнетесь, надо и в сотый раз вмешаться! Это, если угодно, человеческий долг. И если мы уклонимся – то как же нам себя уважать?

– О-хо-хо, – вздохнул Кирай. – Отчаянный вы человек, однако.

Ковач повернулся к часовщику:

– А вы что на это скажете, господин Дюрица?

– Меня удивляет, – ответил Дюрица, – как это у вас от скуки скулы не сводит.

Кирай поднял стакан.

– Ну, конечно, конечно. Если бы мы разговаривали о девочках нежного возраста, господин часовых дел мастер не состроил бы такую кислую мину.

– Вы полагаете? – поднял на него глаза Дюрица.

– Полагаю, мой дорогой друг.

Дюрица повернулся к Ковачу и предостерегающе поднял указательный палец:

– Сторонитесь людей, которые называют вас дорогим другом. Это люди неискренние и двуличные.

– Да, я так полагаю, – повторил книжный агент. – И если у вас еще есть хоть капля совести, сию же минуту выбросьте эту гадость, которую вы держите в руках, иначе я вынужден буду покинуть вас.

За разговором Дюрица достал из нагрудного кармана мундштук и, дунув в него раз-другой, принялся не спеша вправлять в него сигарету. Мундштучок был невзрачный, изготовленный из картона и наконечника являвшего собой отрезок стержня птичьего пера, – подобного рода изделия продаются в табачной лавке за пару филлеров; в отличие от других мундштуков этот практичен: его можно выбросить после нескольких сигарет – еще до того, как провоняет бумажник или карман. Когда Дюрица продул свой мундштук, в помещении распространилась умопомрачительная табачная вонь. Мундштук был явно старый, хотя внимательный взгляд мог заметить на нем следы заботливой чистки.

– Вам и это не нравится? – сонно взглянул на Кирая Дюрица и, слегка подвернув, вставил сигарету в мундштук.

– Как это вообще возможно, чтобы человек с приличным заработком покупал подобную мерзость? Объясните мне наконец.

– Могу вам одно сказать: не нравится – отвернитесь. Какое вам дело до этого?

Он бросил на Кирая иронический взгляд и добавил:

– Так что вы хотели, любезный?

– Поступайте как знаете, – повернулся на стуле книжный агент и взял из хозяйской пачки сигарету «Дарлинг».

– Разрешите, дружище Бела?

– Да, конечно. Угощайтесь! Все угощайтесь, – предложил хозяин трактира собравшимся. – А что касается мундштука господина Дюрицы, то я, право, не знаю, что и сказать.

– Ладно бы еще из вишневого дерева был или из янтаря. Но всю жизнь пользоваться такой дрянью! Ну и вкус у вас, черт возьми. Порвите да выбросьте вы его, и воздаст вам Господь. Я завтра же принесу вам взамен янтарный мундштук, видит Бог, принесу, только избавьтесь от этой мерзости ради всего святого.

– Пощадите своего друга, маэстро, – заметил хозяин трактира. – Уж не хотите ли вы и впрямь до конца дней своих курить через этот мундштук?

Дюрица вскинул брови, скорчил говорившему насмешливую, но незлую гримасу и с поразительной точностью спародировал Швунга:

– А что, если в самом деле хочу? Однако, чтобы доставить удовольствие вашему дорогому эйропейскому другу, клятвенно обещаю на смертном одре разорвать эту штуковину на куски. – Он указал на мундштук и, продолжая пародировать книжного агента, вопросил: – Вы довольны, мой дорогой друг?

Все, кроме Кирая, рассмеялись. Да фотограф сидел, все так же погруженный в какие-то размышления, и на его худом, бледном лице по-прежнему проступал румянец.

Дюрица закурил. Сонливость как будто пропала с его лица. Взгляд, однако, оставался ленивым, как и движения, что стало заметно, когда он подался вперед. Не приглашая других, он осушил свой стакан, не спеша поставил его на стол и обратился к столяру:

– Итак… Что я обо всем этом думаю? Вы об этом хотели спросить, сударь мой?

– Да, да, – с готовностью кивнул Ковач.

– Я думаю, было бы неплохо, если бы дружище Бела подал нам еще вина. Лично я хотел бы закончить вечер, как обычно, вином с содовой – большим шпритцером, если дружище Бела ничего не имеет против.

Дружище Бела поднялся. Собрал пустые стаканы и выжидающе посмотрел на фотографа, у которого оставалось еще немного вина на донышке.

– Так у вас, значит, будет сегодня отменный ужин, господин Кирай, – сказал столяр, отгоняя от себя дым «Дарлинга». – Только вы не закончили о том, как будете готовить грудинку. Сами готовите или жена?

– Разумеется, готовлю я, в точности так, как я начал рассказывать. Стало быть, когда шпиговка закончена, мы берем некоторое нужное количество начинки, ибо мы ведь готовим фаршированную грудинку. Точнее, сперва нам нужно начинку сию приготовить.

Фотограф накрыл свой стакан ладонью:

– Благодарствую. Вы были очень любезны, пригласив меня к вашему столу, но я, пожалуй, пойду, только вот докурю сигарету. Право, мне было очень приятно.

– Не стоит благодарности, – сказал дружище Бела и, потерев затекшие ноги, направился к стойке – приготовить традиционный большой шпритцер для всей компании.

Читатель уже, видимо, догадался, что, несмотря на учтивые обращения вроде «господин Ковач», «сударь», «мой дорогой друг», несмотря на частые и разнообразные формулы вежливости, как то «с вашего позволения», «хотелось бы обратить ваше внимание» и так далее, – словом, несмотря на все это, перед нами компания, где все давным-давно знакомы. А зная психологию людей того склада, о которых рассказывается в нашей истории, зная привычки их и капризы, мы можем понять, что за их поведением на самом деле скрываются компанейский дух, любовь и взаимное уважение. Подобный стиль, со всеми его банальностями, для постороннего уха, может быть, смехотворными, в определенном общественном слое абсолютно обычен. Если бы нам представился случай сопровождать Кирая во время визита к его другу, столяру Ковачу, мы могли бы услышать, как он приветствует хозяйку дома: «О-о, целую ручки, милостивая сударыня, позвольте мне приложиться к вашей прелестной лапке!» На что женщина в ответ: «Ах, господин Кирай! Легки на помине! Какое счастье вас видеть!» И самое интересное, что все эти словеса произносятся полушутливым тоном. Из чего можно сделать вывод, что мы имеем дело не с чем иным, как с целомудренным и вместе ироническим подражанием «диктуемой свыше» культурной норме. Причем поведение это столь обязательно, что пренебрегать им или просто не владеть его формами – значит носить на себе нестираемое клеймо чужака. Все это мы отметили для того лишь, чтобы укрепить читателя в том уже, несомненно, сложившемся по ходу повествования мнении, что перед ним – достойные горожане, исполненные взаимного уважения и готовые делиться друг с другом своими радостями и бедами, того рода люди, с какими читатель имел возможность и счастье познакомиться в бесчисленных литературных творениях. Но можно ли сказать о каком-либо человеке, что мы знаем его досконально? И, раз уж заговорили, добавим: пожалуй, не существует людей менее свободных и более связанных по рукам и ногам, чем писатель. Он не может идти на уступки в вопросах правдивости, не рискуя изменить самому себе. И если мы будем и дальше следить за беседой нескольких человек, как следили до этого, то целью нашей будет все та же (как выяснится в конце – совершенно необходимая) правда жизни.

– Так вот, приготовление начинки – дело столь же важное, как и шпиговка, – продолжал книжный агент. – Не знаю, как там другие – ведь сколько домов, столько обычаев, – а я поступаю так: первым делом беру белый хлеб, яйца, жир, зеленушку-петрушку и все такое, но самое главное – дальше. Попробуйте как-нибудь, господин Ковач. Дальше берем зимнюю салями, мелко нарезаем, но совсем-совсем мелко, чуть ли не растираем ее. Понимаете? Зимнюю салями. Именно так, как я говорю. Вам и в голову такое не приходило, не так ли?

Тем временем к столу вернулся изготовивший шпритцер трактирщик и, усаживаясь, подтолкнул столяра локтем.

– А чеснока уважаемый господин добавил? – кивнул он в сторону Кирая.

– Добавил, дружище, как же без чеснока. Даже больше, чем вы полагаете.

– Ну зачем же больше? Нужно класть ровно столько, сколько необходимо. Верно, господин Ковач?

– А я от души положил, лишь бы вам угодить, господин разумник.

Ковач обратился к хозяину трактира:

– Вы салями кладете в начинку?

– Вы что, шутите?

– А я, представьте, кладу. Как вам это? – спросил книжный агент. – Вам не нравится?

– А конской колбаски грешным делом не добавляете? Или зельца? А может быть, камамбера?

– Не добавляю. А вот мелко нарезанную, измельченную салями кладу. Вы знаете, как это вкусно? Пробовали когда-нибудь? Если нет, то надо не возражать, мой дорогой друг, а ценить советы более искушенных людей.

– Так что вы делаете с камамбером?

– Он говорил о салями, – вмешался Ковач.

– Ах да… Ну тогда с салями?

– Измельчив, кладу в начинку. Разминаю вместе с белым хлебом и вареным яйцом. Понимаете?

– Оно, может, не так уж и плохо, – заметил Ковач.

Швунг потянулся за стаканом, и взгляд его упал на Дюрицу.

– Нет, вы полюбуйтесь! – вскричал он, ставя стакан обратно на стол. – Вы полюбуйтесь на этого… на этого…

Часовщик покачивался, откинувшись на спинку стула, щурил глаза и смеялся.

– Чему вы радуетесь опять? – спросил книжный агент. – Ангела увидали или другое что нашло? У вас мог бы сам сатана поучиться, если бы увидал теперь вашу физиономию. Что вы ухмыляетесь, скажите на милость?

Дюрица, покачавшись на стуле, спросил:

– А что, нельзя?

– Почему же нельзя. Даже четвероногие могут радоваться, я видел… Висели на решетке и радовались собственным хвостам!

– А вы стояли рядом и наслаждались зрелищем, потому что на более серьезное дело у вас ума не хватает.

Качнувшись на стуле вперед, он продолжал:

– Впрочем, если вам так уж интересно, могу сказать: мне пришло кое-что на ум, вот я и обрадовался. К вам это тоже имеет некоторое отношение. Ответьте мне на вопрос: что вам больше нравится – топинамбур или фаршированная телятина?

Фотограф хотел было подняться и уже положил ладони на край стола, но Дюрица остановил его:

– Прошу вас, останьтесь еще ненадолго.

Он жестом остановил его, после чего удивленный фотограф вновь опустился на место.

– Останьтесь, я вас не задержу, – повторил часовщик и снова обратился к Швунгу:

– Я сказал «топинамбур». Вам известно, что это такое?

Книжный агент недоверчиво посмотрел на него, потом на других и недоуменно пожал плечами.

– Топинамбур? – заговорил столяр. – Это такие клубни, навроде картофеля. Вы не знали, господин Кирай?

– Что значит «не знал»? Вы думаете, только вы знаете?

– Я спросил, – настаивал Дюрица, – что вы любите больше: топинамбур или фаршированную телятину?

– Вы лучше с малолетками развлекайтесь, – осклабился книжный агент.

– Так все же, что вы любите больше?

– Ну вот что, – передернул Кирай плечами, – этот овощ я оставляю вам.

– Так значит, телятину?

– Ну допустим, телятину! Теперь вы довольны?

Дюрица строго посмотрел на него:

– Только серьезно, прошу вас.

– Да скажите ему: мол, больше всего телячью грудинку люблю, – подсказал трактирщик.

– Телячью грудинку, – на этот раз искренне признался книжный агент и растерянно посмотрел на серьезное лицо часовщика.

– Верно! Благодарю вас! – воскликнул Дюрица и, откачнувшись на стуле, стал разглядывать потолок.

Кирай в недоумении обвел взглядом остальных, потом поднял руку и поднес ее к виску.

– Ку-ку?

– О-хо-хо! – покачал головой дружище Бела и ухмыльнулся.

– А над чем вы теперь раздумываете, глядючи в потолок? – обратился Кирай к часовщику.

– Я раздумываю над тем, – отвечал тот прищурившись, – кем мне быть: Томоцеускакатити или Дюдю?

Книжный агент так и замер с открытым ртом. А потом сказал:

– Ах, ну да. Гм… Понятно… Ну наконец-то пошел недвусмысленный разговор! Я всегда говорил, что вы умеете выражаться по существу, только с вами надо иметь терпение и нельзя раздражать вас. Ну, что вы на это скажете?

2

– Как вы изволили выразиться, господин Дюрица? – подавшись к часовщику, спросил Ковач. – Я… я не совсем вас понял. Кем вы хотите быть?

Дюрица оторвал взгляд от потолка и качнулся вперед, к столу. Сцепив пальцы рук, он пристально посмотрел на столяра:

– Не знаю, быть мне Томоцеускакатити или Дюдю?

– Ага, – сказал Ковач и бросил неуверенный взгляд на книжного агента, который только развел руками.

Дюрица между тем продолжал:

– Я буду очень признателен, если вы поможете мне, господин Ковач. Хотел бы у вас попросить совета. По совести говоря, я сейчас в весьма затруднительном положении.

Ковач смотрел на часовщика с недоумением, но при этом сочувственно кивал головой.

– Я к вашим услугам. Но… нет ли тут какого подвоха? Розыгрыша или чего-нибудь в этом роде?

– На этот счет вы можете быть спокойны.

Он положил руку на плечо столяра:

– Признайтесь-ка откровенно, господин Ковач, что бы вы выбрали, если бы я спросил у вас, кем вы хотите быть: Томоцеускакатити или Дюдю?

– Вы меня разыгрываете?

– Вовсе нет! Дело в том, что после смерти вам будет предоставлен выбор, кем воскреснуть: Томоцеускакатити или Дюдю. Одно из двух.

– Что-то не понимаю я. Вы уж простите, господин Дюрица, но, по-моему, это все-таки розыгрыш.

– Было бы странно, если бы поняли, – заметил книжный агент.

Ковач, все так же недоумевая, таращился на часовщика:

– Ведь я, простите, даже не знаю, кто этот Томотики или как его там. И кто этот Дюдю. Я вообще ничего не могу понять, не говоря уж о том, что после смерти мы предстанем перед Божьим судом и там нам и слова сказать не дадут.

Дружище Бела, подмигнув книжному агенту, обратился к Ковачу:

– Да поймите же вы наконец: уж если господин Дюрица решил, что вы умрете и после смерти должны будете сделать выбор, то Богу придется помалкивать, радоваться, что цел, и стараться не раздражать нашего друга.

– Вот об этом и речь, – сказал Кирай. – В конце концов, что может Бог, когда за дело взялся господин Дюрица?

Дюрица не отрываясь смотрел на столяра:

– Слушайте меня внимательно, мастер Ковач. Рассмотрим все по порядку. Прежде всего обещаю, что Бога мы обижать не будем.

– И вы это говорите совершенно серьезно, – сказал столяр.

– Совершенно! Серьезнее некуда, – кивнул Дюрица.

– Ну тогда ладно. Так что вы хотели сказать про этих, ну как их там? И что мне нужно выбрать?

– Что ж, тогда обо всем по порядку, – повторил Дюрица. – Томоцеускакатити, которого я упомянул первым, – очень важный господин, князь, полновластный хозяин острова Люч-Люч. Его подданные, разумеется, величают его не князем, но это, в сущности, ничего не меняет.

– Разумеется, мастер Ковач, – заметил Кирай, – я должен вам сообщить, что острова, который назвал ваш друг, на земном шаре не существует, но если вас это не смущает, то считайте, что я ничего вам не говорил.

– А я должен вам сообщить, – невозмутимо продолжал Дюрица, – что такой остров существует. И существует куда несомненнее, чем вы или ваш эйропейский друг могли бы себе представить.

– Это правда? – спросил Ковач, переводя взгляд с одного на другого.

Дюрица положил ладони на стол и заговорил, подчеркивая каждое слово:

– Можете мне поверить, господин Ковач. Даю вам честное слово, что этот остров существует. Больше того, возник он отнюдь не в новейшее время, как какой-нибудь коралловый атолл, напротив, он существует с тех времен, как существует человечество, и я очень рад, что отныне об этом острове под названием Люч-Люч будете знать и вы.

– Вам, дорогой эйропейский друг, – Дюрица повернулся к Кираю, – покажется удивительным, насколько реально существование этого острова. – Он на мгновение задержал взгляд на книжном агенте и, улыбнувшись, добавил: – Да, да, очень даже реально! – И опять обратился к столяру: – Итак, этот самый Томоцеускакатити на том самом острове является, так сказать, заправилой.

– Позвольте спросить, а я-то какое имею касательство к этому как его… Такатити? – спросил Ковач.

– Это чрезвычайно просто! Вы к этому Томоцеускакатити имеете отношение потому, что на том же острове живет Дюдю, о котором я уже имел удовольствие упомянуть. Если бы там не жил Дюдю, нам не было бы никакого дела ни до вождя, ни до этого острова, который, кстати сказать, просто сказочно богатый край. В ручьях там кишмя кишит форель, в реках – щука и карпы. Не буду уж говорить о вечно изменчивом море, отливающем при волнении то золотом, то серебром или синевой, упомяну лишь о возносящихся к небу горах, которые поражают своими красками и в сиянии луны, и в лучах восходящего солнца. А плодородная почва в его долинах – бог мой! Чистейший чернозем на каждом клочке этой благословенной земли. Пышны и богаты его сады, то ухоженные, то утопающие в первобытном изобилии; лощины услаждают взор своими мягкими изящными очертаниями, на холмах родится нектар, а в степях, поросших густой травой, столько дичи, что и не рассказать, и так далее, и так далее. А надо всем этим царствует ниспосланный Богом Томоцеускакатити, и там же, среди своих соплеменников живет и Дюдю.

– Это все хорошо, – сказал Ковач, – только мне-то какое до этого дело и кто такой этот Дюдю?

– Раб, – ответил Дюрица. – Уж это могли бы знать – всюду, где есть благодатные земли, полные рыбой реки и богатые дичью леса, там не может не быть Томоцеускакатити и Дюдю. Надеюсь, это понятно?

Столяр наморщил лоб:

– Ну и что я должен тут выбирать?

– В чьей шкуре вы хотели бы оказаться, когда воскреснете. Понимаете?

– Нет, – сказал книжный агент.

– Я вас спрашиваю, господин Ковач! Предположим, вы скоро умрете, а сразу после того воскреснете – либо уже как Томоцеускакатити, либо как Дюдю, в зависимости от того, кого из них вы теперь выберете!

– Выходит, это игра? – спросил столяр.

– Да еще какая, – подтвердил Дюрица. – Изо всего этого правда лишь то, что Люч-Люч существует и, стало быть, существуют и Томоцеускакатити вместе с Дюдю, а вам нужно сделать между ними выбор. За исключением этого, все остальное игра.

– Ну, понятно теперь, – сказал Ковач. – Так что же я должен делать?

– Все просто! Вам следует выслушать, что я скажу. Итак, слушайте: этот Томоцеускакатити… Хотя нет, возьмем сначала Дюдю. Так вот, этот Дюдю – обыкновенный раб на острове Люч-Люч, которым правит Томоцеускакатити. Но только заметьте, дорогой господин Ковач, то рабство, о котором вы читали в школьных учебниках, это семечки по сравнению с тем, как живет наш Дюдю. То рабство было устроено как положено, в лучшем виде. Вот, скажем, не так давно, когда Дюдю было тридцать два года, ему вырезали язык за то, что однажды он имел неосторожность улыбнуться, когда его непосредственный хозяин проходил мимо него по дому. «Чему улыбаешься, негодяй?» – спросил хозяин. Дюдю, предчувствуя, что попал в беду, чистосердечно ответил: «Что-то вдруг пришло в голову, господин, вот я и улыбнулся». – «Ах так, – сказал господин. – В таком случае я позабочусь о том, чтобы тебе ничего больше не приходило в голову». И велел вырезать Дюдю язык, полагая, глупец, что, лишив слугу языка, он разделался и с его мыслями. Ради правды надо добавить, что Дюдю еще легко отделался. Томоцеускакатити, повелитель острова, однажды лишил одного из своих подданных не только языка, но и всей головы. И чем провинился этот несчастный? Тоже улыбался? Нет. В кругу семьи властелин объяснил провинность слуги так: «У этого Бубу физиономия очень смышленая, а сам молчит, будто в рот воды набрал». Сказав это, он доглодал ножку райской птицы, причмокнул и отдал приказ обезглавить Бубу. Однако вернемся к Дюдю: как я уже сказал, ему вырезали язык, но это было таким обыденным делом, что Дюдю и сам не считал случившееся большой трагедией. А когда у него отняли дочь – прелестную девочку одиннадцати лет, которую хозяин Дюдю подарил Томоцеускакатити, – он только немного всплакнул. Правда, узнав, что дочь его стала жертвой забав Томоцеускакатити, Дюдю впал в отчаяние, но постепенно смирился с судьбой. Позднее – спустя два года – отняли у него и сынишку. Хозяин Дюдю хотел угодить мажордому князя, похотливому старцу. Горе Дюдю не знало пределов. Шло время, и Дюдю понял, что так будет продолжаться всю жизнь и неоткуда ждать избавления. Уже из сказанного – по нескольким этим случаям – легко представить, что райской жизнь Дюдю не назовешь.

Книжный агент вздохнул:

– О боже, до чего довело вас извращенное воображение, друг мой Дюрица. Мало вам девочек. С кем бы еще поразвлечься? С мальчиками. Какой кошмар.

– Да уж, – заметил Ковач, – страшные вы рассказываете истории, мастер Дюрица.

– Немного позднее, – продолжал часовщик, – за какую-то незначительную оплошность, допущенную во время работы, жене Дюдю отрезали нос, а самому Дюдю выкололи один глаз – за то, что он случайно наступил на хвост любимой мартышке хозяина. Думаю, после этого нет надобности описывать, как его изо дня в день избивали кнутом или как хозяйские дети отрабатывали на нем наиболее действенные боксерские приемы – чтобы половчее врезать по подбородку, попасть под дых и так далее. Все это Дюдю приходилось терпеть, и он терпел, потому что видел: кругом происходит то же самое – бессчетное множество таких же, как он, людей изо дня в день переживают подобные муки. Пожалуй, только одно причиняло ему поистине невыносимые страдания. Причем боль не была физической, и это смущало и озадачивало его самого. Когда приходили гости, Дюдю должен был ложиться у входа, чтобы те вытирали о его тело ноги. И тогда – до самой смерти он так и не мог уяснить почему – Дюдю плакал, хотя по трезвом размышлении ему становилось ясно, что эта обязанность ничуть не труднее других, больше того, это был в некотором роде отдых.

– Мать честная, – вздохнул хозяин трактира. – Чего только не творят.

– Я только привожу факты, – сказал Дюрица. – Однако проследуем дальше, не тратя слов попусту. Дело в том, что Дюдю провел так всю свою жизнь, до самой кончины – которая ждала его в желудке грациозной пантеры, – познав лишь одно утешение. Он говорил себе: на мою долю выпало много несчастий. Я жалкий невольник, отданный на произвол хозяев. Меня могут мучить и унижать, мне могут выколоть глаза, могут отнять у меня детей, убить жену, бросить меня самого на растерзание диким зверям – и какое же есть для меня утешение? Только одно: на мне нет греха! И мне кажется, это большое дело. Если есть в мире утешение, то вот оно. Если есть заслуга, то вот она. Если что-то может меня успокоить, то именно это. За мной нет никаких грехов, потому что мои страдания не дали мне стать негодяем. До последних минут своей жизни я оставался праведником. И это очень, очень большое дело. Всю свою жизнь я принадлежал к великой семье обездоленных и бичуемых, и душа моя осталась такой же чистой и незапятнанной, какой ее создал сотворивший всех нас. А это воистину великое дело. Вот так утешал себя Дюдю и, что самое удивительное, в такие моменты действительно чувствовал облегчение.

– Ну, это бараньи мысли с подливой, – воскликнул Кирай.

Хозяин трактира вскинул голову:

– А что? Разве он был неправ? Разве не он оставался порядочным, в то время как прочие были мерзавцами?

Дюрица поднял палец:

– Не спорьте! Теперь перейдем к Томоцеускакатити. А потом уж высказывайтесь.

– А я считаю, он прав был! – продолжал настаивать трактирщик. – По сравнению с этими негодяями он просто ангел. Как это он может быть неправ?

– Вы шутите? – потряс головой Швунг. – В чем тут, по-вашему, утешение?

– Обратимся к Томоцеускакатити, – повысил голос Дюрица. – Вы слушаете, господин Ковач? – посмотрел он на столяра. – Жизнь этого Томоцеускакатити была полной противоположностью жизни несчастного Дюдю! Он был большим начальником, князем, ему подчинялся весь Люч-Люч. То, что он был главным на острове, означало, что если на совести непосредственного хозяина Дюдю числилось, допустим, семьдесят выколотых глаз и восемьдесят отрезанных языков, то на совести Томоцеускакатити их было многократно больше. Оно и понятно. Ведь во столько же раз он был могущественнее и имел во столько же раз больше рабов. Ему принадлежал весь Люч-Люч, принадлежал душой и телом, вместе с потрохами. Просто невероятно, сколько мерзостей натворил этот человек. Вы можете себе это представить, вспомнив, за что он велел отрубить голову тому бедолаге, который как воды в рот набрал. Или вот, например, случай: один из рабов, накрывая на стол, неосторожно звякнул прибором. Томоцеускакатити только кивнул – и один из охранников тут же увел несчастного и отсек ему голову. Бац – и готово. Одна из его наложниц как-то чихнула, потому что часами валялась голой у ног своего повелителя, и этого было достаточно, чтобы и ей отрубили голову. А то еще было: новый флейтист исполнил какой-то пассаж не так, как привык Томоцеускакатити, одно мановение – и песне конец, колесовали беднягу флейтиста. Думаю, уже из этого ясно, каким правителем был Томоцеускакатити. Наверное, еще никого не проклинали так, как этого сукина сына. И все бы ничего, не будь в этой истории одной особенности. Причем весьма интересной особенности. Томоцеускакатити был убежден, что он – самый порядочный человек на свете. Таким считала его и родная мать – пока он ее не казнил; таким считали его и дети. Всякий раз, когда он повелевал отрубить кому-нибудь голову или вырвать язык, его мать – покуда была жива – говорила своим внучатам, то бишь детям Томоцеускакатити: смотрите и учитесь у вашего папы, как надо вести себя, чтобы никто не посмел сказать, что вы плохо воспитаны. Один летописец, которого Томоцеускакатити впоследствии отдал на съедение крысам, записал, что за первые десять лет своего правления тот убил или повелел убить девять тысяч шестьсот двадцать четыре человека, среди них четыре тысячи женщин, около шестисот детей, которые состояли при нем для более мелких услуг вроде массирования спины и темени, а остальные – мужчины, как старые, так и молодые. Разлучил три тысячи супружеских пар, отобрал у родителей семьсот дочерей и сыновей еще до того, как им исполнилось тринадцать лет. Две тысячи человек тиран ослепил полностью или на один глаз, повелел вырвать тысячу пятьсот языков, в том числе у шестидесяти малолетних. Сжег живьем сто тридцать, посадил на кол семьдесят и распял на кресте тридцать девять.

– Остальное, пожалуй, придержите при себе, – сказал книжный агент. – Я всегда знал, что вы извращенец, но не думал, что до такой степени. Вы думаете, это случайность – наговорить столько гадостей в один раз?

– Да ведь все это дело рук Томостики или как его там, – возразил Ковач, – а господин Дюрица про это только рассказывает.

– Ну конечно. А то вы разве не видите, как он это смакует.

– Пусть закончит, – включился хозяин трактира. – Ну и что дальше? – обратился он к Дюрице. – Что вы хотите этим сказать?

– А то, – отвечал Дюрица, – что, несмотря на все это, Томоцеускакатити не испытывал никаких угрызений совести, ибо действовал сообразно морали своей эпохи.

– Сообразно… чему? – переспросил столяр.

– Морали своей эпохи. Ведь он вырос в такой обстановке, он видел вокруг себя то, что позднее стал делать и сам, а потому считал все это естественным и не задумывался, хорошо ли он поступает. Он нисколько не сомневался в том, что вправе так поступать, что ничего более правильного и нормального нет и быть не может.

– Ну, это уж слишком, господин Дюрица, – возразил Ковач.

– Между тем это так. В точности как я сказал, дружище Ковач.

– Так или не так, – произнес хозяин трактира, – все равно он был отъявленный негодяй и поганая тварь.

Ковач негодовал:

– Всякий, кто совершает столько мерзостей и жестокостей, если только он не клинический идиот, прекрасно осознает, что делает подлость.

– Ну уж простите, – приложил руку к сердцу Дюрица, – в наше время есть люди, которым на хлеб не хватает, а у других – собственные авто. Когда-нибудь наши потомки будут возмущаться: как это они могли разъезжать на роскошных автомобилях, когда у других даже приличной обуви и одежды не было. Как им было не стыдно расходовать на машину столько, сколько другие зарабатывали за месяц и при этом едва сводили концы с концами? Томоцеускакатити чувствовал себя замечательно и ведать не ведал о каких-то там угрызениях совести.

– Все равно он был негодяй, – сказал книжный агент.

– Что такое? Мы наконец-то заговорили?

– Отъявленный негодяй, – повторил Кирай.

Ковач потер подбородок:

– Извините, но у меня все же другое мнение. Тот несчастный был прав, когда говорил, что его совесть спокойна, на нем нет грехов, он не запятнал себя чудовищными злодеяниями. А что касается второго, этого вашего главаря, зверь он был, а не человек.

– Подлый негодяй, вот кто он был, – сказал хозяин трактира.

– Допустим, – сказал Дюрица. – Я, во всяком случае, хотел только констатировать, что свою жизнь он прожил спокойно, ибо все им содеянное в его время считалось само собой разумеющимся, соответствующим праву, которым был наделен Томоцеускакатити. О том, что сам он считал это право для себя совершенно естественным, я уже говорил. Свою жизнь он прожил, испытывая удовлетворение, душевный покой, окруженный любовью близких и уважением друзей.

– Представляю, какой это покой, – сказал Ковач. – Какое удовлетворение, оплаченное мучениями стольких людей, которых лишают глаз и ушей и вынуждают вкалывать от зари до зари. Ничего себе!

Дюрица достал из нагрудного кармашка часы и поглядел на циферблат.

– Ну так вот! Вам, господин Ковач, дается пять минут, чтобы решить, кем вы хотите быть – Томоцеускакатити или Дюдю.

– Как это – пять минут? – уставился столяр на часовщика.

– А вот так. Ровно столько вам остается до вашей смерти, а еще через десять секунд вы воскреснете, воплотившись либо в Томоцеускакатити, либо в Дюдю. Теперь понятно? Прошу выбирать, как вам совесть подсказывает.

– А может, не будем дурачиться, господин Дюрица?

– Значит, не поняли?

– Нет.

– Ну так слушайте! Я – боженька и сижу теперь рядом с вами. Хорошо, положим, не боженька, а всемогущий Чуруба, и я говорю: в моей власти через пять минут лишить тебя жизни и тотчас затем воскресить. Но воскреснув, ты станешь тем, кого выберешь сейчас, еще при жизни. Это понятно? Так что обдумай все основательно – в полном согласии со своей честью, совестью, человечностью, со своими словами, сказанными по разным поводам, и со всем прочим! А теперь отвечай: кем ты хочешь воскреснуть – тираном или рабом? Tertium non datur.

– Что-что? – переспросил дружище Бела.

– Третьего не дано, – объяснил книжный агент и бросил взгляд на Дюрицу, словно бы ожидая одобрения.

– Такого не может быть, – заявил столяр.

– Чего – такого?

– Ну, того, что вы говорите.

– Это точно, – вмешался книжный агент. – Никакого Чурубы в природе не существует. Это выдумки, понимаете?

Дюрица, улыбаясь, повернулся к Кираю:

– Может быть. Но то, о чем я спросил, существует.

Он неожиданно взглянул на фотографа:

– Ведь так, сударь?

Кесеи сидел на своем месте, опустив голову, он был бледен и водил пальцем по узорам скатерти. При словах Дюрицы он встрепенулся. В замешательстве посмотрел на окружающих и снова опустил голову.

– Конечно, конечно… – пробормотал он, взглянув на часовщика.

Наступила тишина, которую нарушил Ковач.

– А дело-то, как бы это сказать, серьезнее, чем я думал. – Он обвел взглядом присутствующих: – Вы согласны? – И продолжил: – Ведь речь тут идет о том…

– О чем? – раздраженно перебил его книжный агент. – По-моему, нашему другу захотелось развлечься, только и всего. Вы разве не видите?

Фотограф поднял голову:

– Вы так думаете?

– Да, именно так.

– А я полагаю, что господин Ковач прав, это серьезный вопрос. Я бы добавил: серьезнее, чем можно подумать.

Он повернулся к Дюрице:

– Лично я вас прекрасно понял! И повторяю еще раз – я очень рад, что вы подняли здесь этот вопрос.

– Собственно говоря, – сказал столяр, – вопрос господин Дюрица задал мне. А я как раз не уверен – вроде понял, а вроде и нет.

– По правде сказать, – наморщил лоб хозяин трактира, – я не понимаю, с какой стати вы должны делать выбор и в чем состоит этот выбор.

– Ну как же! – воскликнул Ковач. – Разве вы, дружище Бела, не помните, о чем здесь шел разговор до этого? О том, что мы, простые люди, хоть и живем в нужде и заботах, все же не хотели бы оказаться в шкуре какого-нибудь статского советника, генерала или того, кто распределяет хлебные карточки.

– Ну и как, а теперь захотели бы? – спросил книжный агент.

– Как сказать. В конце-то концов, как раз об этом и речь. Не так ли, господин Дюрица?

Фотограф распрямился и придвинул свой стул поближе к столу:

– Прошу прощения. Дело было не так, дорогой господин Ковач. Насколько я помню, господин Дюрица начал с того, что его глубоко занимает один вопрос, над которым он сам много размышляет. Я вас очень хорошо понимаю, – посмотрел он на часовщика. – Если бы этот самый Чуруба задал свой вопрос человеку, считающему себя порядочным и умеющему, если можно так выразиться, не только болтать языком о серьезных вещах, то теперь этому человеку пришлось бы доказать, что он не просто бросается громкими словами, но действительно так и думает, как говорит.

– Вот-вот, – обрадовался столяр, – так примерно и я понимал, только не мог словами выразить. Это вы хорошо сказали, господин Кесеи.

Фотограф повернулся к хозяину трактира:

– Вы поняли, в чем суть дела?

– Речь идет о том, – переведя дух, ответил тот, – кем я предпочитаю стать? Таким негодяем, как этот Тикитаки, или рабом, как Дюдю. Ведь об этом речь?

– Верно, – кивнул фотограф. – То есть о том, искренне мы перед тем говорили или нет. Ведь мы тут много чего наговорили, вот господин Дюрица теперь и спрашивает у нас, кем мы хотим стать – таким вот Томоцеустакатити, если я правильно произнес его имя, или честным и порядочным Дюдю, у которого на совести никаких грехов.

– Что значит «спрашивает у нас»? – нахмурился Кирай. – Он ведь, кажется, у господина Ковача спрашивал?

– Да, у меня, – задумчиво подтвердил столяр.

– Но позвольте, – поднял руку фотограф, – разве можно, услышав такой вопрос, со спокойной совестью сидеть и молчать?

– Можно, – с нажимом сказал Кирай. – Можно. Вы знаете, что такое досужий ум? Это именно то, что вам тут продемонстрировали! Этот ваш достославный Чуруба и есть такой праздный ум, который в данный момент высматривает что-то на потолке, как будто и не сидит за столом вместе с нами. Скажите по совести, мастер Ковач, вам когда-нибудь приходило в голову нечто подобное? Или мне? Или нашему другу Беле? А почему? Да потому, что мы кое-что понимаем об этом мире и нам не нужны ни Томотики, ни Дюдю, мы и без них знаем что почем. К тому же у нас масса дел, надо на хлеб зарабатывать, на повседневные нужды. А если и выдается немного свободного времени, то мы тратим его на развлечения, а не на созерцание собственного пупа или вызывание духов.

И он кивнул в сторону Дюрицы, который, откинувшись на стуле, как раз изучал потолок.

– А знаете, чем занят сейчас этот самый Чуруба или как бишь его? Ржет над вами, дорогие друзья. Что сами себе запустили в голову таракана. Ну, думает, и ловко я их провел, теперь уж они у меня наизнанку вывернутся, лишь бы продемонстрировать, что у них за душой.

– Погодите, – заговорил Кесеи. – Я не берусь судить, правы вы или нет и ржет ли – простите за выражение – ржет ли над нами господин Дюрица или нет. Вполне возможно, что он не ржет, а, напротив, прекрасно осознает, какой трудный вопрос нам задал. Повторяю, я не берусь судить. Но то, что он задал вопрос, над которым нельзя не задуматься, в этом сомнений нет.

Его перебил хозяин трактира:

– Вы, наверное, уже и ответили на него – знаете, кого выбрать.

Фотограф развел руками:

– Нет, до этого дело еще не дошло. Речь пока что о том…

– А вы? – Хозяин трактира повернулся к Кираю: – Вы, поди, уж определились?

– Что значит «поди»? Что значит «определился»?

– Ну как же, вы сами сказали, что кое-что понимаете в этом мире и знаете, что в нем почем, а раз так, то вам уже нет нужды ни о чем раздумывать. И, стало быть, вы должны знать, какой сделать выбор. Не так ли?

Он посмотрел на Ковача:

– Или я неправ?

Тот в мрачной задумчивости разглядывал скатерть, явно поглощенный своими мыслями.

– Оно так. Несомненно, – кивнул он. – Должен знать, конечно.

– Вы-то уж наверняка знаете? – спросил его книжный агент.

– Кто, я? – поднял глаза Ковач.

– Вы, вы, милейший. Вы-то уж должны знать, раз киваете тут.

Дюрица качнулся со стулом вперед.

– Не крутите, мой эйропейский друг. Это у вас спросили, знаете вы или нет. А также у господина Кесеи! Зачем наседаете на господина Ковача?

– А может, вы знаете?

– Опять вы увиливаете, – сказал часовщик. – Вы тут рассказывали нам о писателе по имени Золя, о тех, кто паразитирует на других, и прочее.

– Нет, нет, – покачал головой столяр. – Господин Дюрица сперва спросил как раз у меня, и господин Кирай прав – отвечать должен я.

– Погодите минутку, прошу вас, – подняв руку, попросил фотограф. Он заговорил с необычайным жаром, покраснев сильнее обычного: – То есть, если позволите, я хочу сказать, что не имеет значения, кого спросили первым. Да, первым спросили господина Ковача, а не меня, например, или господина Кирая К этому вопросу следует относиться так… – Он оглядел сидящих за столом, лицо его приняло торжественное выражение, а слова зазвучали серьезно и весомо. – Полагаю, что к этому вопросу следует относиться так: независимо от того, где, когда, в каких обстоятельствах и с чьей стороны прозвучит этот вопрос, человек, которому он адресован, должен на него ответить. И не будет ему оправдания и покоя, пока он не даст ответа или не сделает надлежащих выводов.

– Правильно! – воскликнул дружище Бела. – Или же пусть помалкивает и не читает проповедей. Да, ума вам не занимать, – взглянул он на Дюрицу. – Но уж лучше сидели бы дома да занимались своими пакостями.

Не поднимая глаз на Дюрицу, Ковач сказал:

– А скажите, господин Дюрица, этот Мумотаки, он что, вообще не соображает, что дела, которые он творит… ну, что это недопустимо?

Дюрица поднял стакан.

– Нет. Он в этом во всем родился и поэтому считает такие вещи совершенно естественными.

– Но тогда, – сказал Ковач, – он, возможно, не совершает греха. Как вы думаете?

Дюрица пристально посмотрел на него:

– Это уж вы решайте сами.

– А куда же тогда… – задумчиво продолжал Ковач. – Куда подевался Бог? Тот, который внутри него был?

– Об этом вы лучше у него самого спросите. И у его коллег.

– Мать честная, – мотнул головой дружище Бела и, подняв руки к воротнику рубашки, застегнул на ней верхнюю пуговицу.

– Я правильно понимаю, – снова заговорил Ковач, – что бывает такое, что Бог в человеке молчит?

– Представления не имею, – отвечал часовщик.

– Ну это же факт. Молчит, – сказал трактирщик.

– М-да… – вновь опустил взгляд на скатерть столяр.

– Ну и чего вы добьетесь, – спросил книжный агент, – чего вы достигнете? только вы не подумайте, будто у меня есть желание вникать в эту белиберду, но все же, чего вы добьетесь, если, допустим, кто-то скажет, что он не желает стать таким негодяем, как этот ваш деспот? Сказать скажет, а сам подумает: э, нет, да пошли вы куда подальше, других дураков найдите, чтобы дали себе глаза выкалывать и уши резать.

Дружище Бела расхохотался:

– Не соврешь – не проживешь, хотите сказать? Боженька – он все видит, хе-хе.

– Да неужто в этом подонке жив Бог, пусть даже молчащий? Да вы про какого Бога толкуете?

– А в вас что же, Он не молчит? – спросил фотограф.

– Во мне? – удивился Кирай.

– Да, в вас. В Томоцеусе Бог молчит, это факт. А в вас Он тоже не подает голоса, как вы считаете?

– Вот, вот. Именно, – закивал столяр.

– Что «именно»? Тут вообще не о Боге речь.

– А о чем же? – спросил фотограф.

Кирай пожал плечами и промолчал.

– Если вам больше нравится, называйте это порядочностью. Подходит? – предложил трактирщик.

– Да, конечно, – согласился Кесеи. – Ведь если о существовании Бога еще можно спорить, то порядочность-то уж точно есть. Не так ли?

– А если есть, – подхватил трактирщик, – то нам важно знать, какая это порядочность. Абы какая или настоящая?

– Так, истинно так, – закивал головой Ковач. – Абы какая или настоящая – вовсе не все равно.

В этот момент дверь распахнулась, и под тихий звон колокольчика вошел человек в нилашистской[5] форме, за которым проследовал еще один. Первый был высокого роста, лет тридцати, с умным, можно сказать изящным, даже аристократическим лицом и спокойным, самоуверенным взглядом.

Другой, широкоплечий под стать первому, был нескладен и походил на грузчика или вообще на человека тяжелого физического труда.

Хозяин трактира поднялся и одернул на себе передник. Затем задвинул свой стул и направился к стойке.

– Стойкость! Да здравствует Салаши![6] – выкрикнул приветствие грузчик и выбросил вверх руку.

Его спутник чуть вскинул руку коротким и небрежным жестом, еле заметно кивнул головой и, на ходу стягивая перчатки, направился к стойке. По очереди высвободив каждый палец, он стянул перчатки, снял головной убор, слегка пригладил волосы и улыбнулся хозяину.

– Добрый вечер! – Потом бросил взгляд в сторону стола: – Кто счастлив нынче? Тот, кто сыт. – И, улыбаясь, закончил: – И в теплой комнате сидит[7].

– Истинно так. Что прикажете? – спросил хозяин трактира и, обмахнув жестяную поверхность стойки, повторил: – К вашим услугам!

Нилашист непринужденно кивнул своему спутнику:

– Прошу! Что будете пить?

– Палинка есть? – спросил грузчик.

– Палинка? – осекся трактирщик, бросив взгляд куда-то в угол, за стойку.

– Не извольте тревожиться, – с улыбкой кивнул нилашист, – мой друг выпьет зажмурившись.

– Видите ли, – начал хозяин, собираясь сказать, что палинку ведь продавать запрещено. Но нилашист не дал ему договорить.

– Налейте ему сто грамм. Этого хватит? – спросил он у спутника.

Грузчик обтер рукой губы.

– В самый раз. – Он расхохотался. Но, тотчас спохватившись, вытянулся по форме: – Премного благодарен! И, зыркнув в сторону трактирщика, бросил: – Ну, давай же!

Тот, отмерив порцию палинки, спросил:

– А вам? Вы что прикажете?

Улыбка сползла с лица нилашиста, он пристально посмотрел на хозяина и рассмеялся:

– Спасибо. Вы очень любезны, но я обойдусь.

Второй поднял стопку:

– За победу!

Нилашист кивнул и переложил перчатки в другую руку.

– Ух ты, мать честная, – крякнул грузчик. – Откуда такое добро?

– Еще стопку? – спросил второй.

– Чистый огонь, – продолжал восхищаться грузчик.

– Налейте ему еще.

Хозяин трактира, передавая палинку, поинтересовался:

– А может, хотя бы вина?

– Благодарствую! Право слово, вы очень любезны. – Он огляделся по сторонам: – Уютное у вас заведение. – И провернулся к стойке: – А вы, стало быть, тут хозяин?

– Он самый, – подтвердил трактирщик.

– Это дело хорошее, – одобрил нилашист и посмотрел на часы. – Славное, скажу я вам, дело.

– А уж палинка – просто класс. Давно такой не отведывал, – сказал грузчик, ставя стопку на стойку. – Ты, должно быть, проныра, коли умеешь такую добыть.

Старший нилашист оторвал взгляд от часов и холодно посмотрел на спутника.

– Что вы хотели сказать, не понял? – просил он у здоровяка.

– Да это я так, ничего особенного, – начал было оправдываться грузчик, но осекся, крякнул и вытянулся, смущенно моргая.

Нилашист повернулся к хозяину:

– Прошу прощения, сколько с меня?

– Один пенгё двадцать филлеров, – ответил тот.

Здоровяк полез за бумажником – большим, коричневым, раздувшимся от сотенных купюр.

– Я сам, с вашего позволения.

Старший нилашист вынул из кармана мелочь и положил на стойку:

– Благодарствуем.

Грузчик, еще подержав к руке свой бумажник, сунул его обратно в карман, а нилашист, натягивая на руки перчатки, спросил как бы между делом:

– Дом, что слева от вас, кажется, 17/b, не так ли?

– Да, – ответил хозяин трактира. – А наш дом – семнадцатый.

Перчатки были надеты. Стоявший рядом грузчик переступил с ноги на ногу и передвинул кобуру револьвера на живот.

– С вашей стороны, – сказал старший нилашист, – было большой любезностью угостить нас замечательной палинкой.

– К вашим услугам, – ответил хозяин трактира.

– Доброй ночи!

Грузчик вскинул в приветствии руку:

– Стойкость! Да здравствует Салаши!

– Доброй ночи, – ответил хозяин.

Нилашист кивнул головой в сторону компании. Потом сделал знак своему напарнику:

– Ну, пошли! – И показал на дверь.

Когда они удалились, трактирщик еще раз вытер стойку, потом вернулся к столу. Сел, стал прикуривать сигарету. Сперва, поверх спички, он посмотрел на Дюрицу, потом – на Швунга. И наконец, бросив спичку, повернулся к фотографу:

– Выпьете еще что-нибудь?

– Сволочи, – сказал Дюрица.

Дружище Бела повторил свой вопрос:

– Так как, не прикажете?

– Нет, нет, спасибо, – ответил Кесеи.

– Он спрашивал про 17/b? – тихо осведомился Ковач. – Я правильно понял?

– Да, – подтвердил трактирщик.

Ковач посмотрел на книжного агента, потом – на фотографа:

– Ну, раз так, пора бы и нам по домам.

– Будем здоровы! – сказал хозяин.

– До завтра! – сказал Кирай, поднимая стакан.

Фотограф обратился к Дюрице:

– Простите, но ведь мы так и не закончили наш разговор.

– Ну, снова-здорово, – отозвался книжный агент. – Вы все про то же? С ума можно сойти.

– Видите ли, – сказал фотограф, – дело в том, что я мог бы ответить на ваш вопрос.

– Неужели? – удивился часовщик, тяжело поднимаясь со стула и направляясь к вешалке, чтобы отыскать свое пальто.

– О да, к тому же, как вы могли заметить по сегодняшнему разговору, я имею твердое мнение обо всем, что происходит в мире.

– Ах, вот как, – сказал часовщик. – Но это же превосходное качество.

– Разумеется. И поэтому, я полагаю, не будет неожиданностью, если я отвечу «да».

– Что значит «да»? – спросил Дюрица, сняв с вешалки пальто и шляпу.

– Да. Я выбрал Дюдю. Несчастного раба то есть, – ответил фотограф и вспыхнул так, как еще ни разу. Он сидел за столом один. Остальные, поднявшись, уже одевались.

– Дюдю, – повторил фотограф.

Часовщик посмотрел на него. Потом, сняв с вешалки пальто книжного агента, сказал:

– Вот ваше пальто, господин Кирай.

– Спасибо, сударь, – поблагодарил Кирай.

Ковач стоял, сунув руки в карманы, и молча смотрел на фотографа.

– Да ну ее к дьяволу, эту чушь, – вмешался хозяин трактира.

Но Ковач спросил у Кесеи:

– Вы действительно сделали такой выбор?

Тот кивнул, не спуская глаз с Дюрицы:

– Таков мой выбор.

Дюрица повесил зонтик на руку.

– Это ложь. Вранье, – сказал он.

Лицо Кесеи побледнело.

– Что? Простите, как вы сказали?

– Я сказал, что вы лжете, – повторил Дюрица и повернулся к хозяину трактира: – Ну что же, все по домам, дружище Бела? – Прижимая пальто к животу, он протиснулся между столом и стенкой.

Фотограф поднялся со стула.

– Но позвольте, господин Дюрица, – пробормотал Кирай.

– Это я-то лгу? – побледнев, прерывающимся голосом проговорил фотограф.

– Да, лжете, – еще раз повторил Дюрица.

– Это я лгу? – вцепившись пальцами в край стола, фальцетом выкрикнул Кесеи.

– Не обращайте внимания, – сказал книжный агент и, поспешно пройдя к вешалке, отнес фотографу его пальто.

– Как же это вы не подумали, прежде чем говорить такое. Ох, накажет вас Господь Бог, – с укоризной глянул он на часовщика и неодобрительно покачал головой.

Но Дюрица как ни в чем не бывало поправил на шее шарф и водрузил на голову шляпу.

– Расходимся, господа?

Дружище Бела уже собрал стаканы и направлялся с ними к стойке.

По-видимому, о чем-то задумавшись, он ничего не слышал из того, что происходило у стола. Неподалеку от стойки он остановился и посмотрел на дверь.

– Сдается мне, тот еще негодяй, – пробормотал он, качая головой. – Нутром чую: отъявленный негодяй.

Кесеи вышел из-за стола.

– Такого мне еще никто не говорил.

– А я говорю, – произнес Дюрица. – Да вы, господин Кесеи, не принимайте это близко к сердцу. Ну солгали, с кем не бывает.

– Мне сдается, – заговорил Ковач, – что господин Дюрица, пожалуй, слегка через край хватил, но сердиться на это не следует. Он человек неплохой, хотя и с причудами. Уж можете нам поверить, мы его знаем. И кстати, как бы это сказать?.. Мне кажется, что вы сделали очень смелое заявление, господин Кесеи.

Он оглянулся на остальных.

– Но это правда! – топнул в пол своей деревяшкой фотограф. – Это глас моей совести, веление сердца, в конце концов, довод разума.

– Разумеется, мы вам верим, – успокоил его Кирай. – Отчего бы нам сомневаться в правдивости ваших слов? Вы, несомненно, как думаете, так и говорите, ведь это же совершенно естественно.

Он собирался подать фотографу его пальто, но тот неожиданно повернулся к Дюрице:

– Сию же минуту возьмите свои слова обратно.

Дюрица перевесил зонтик на другую руку.

– Вы идете, Ковач?

Кесеи перевел взгляд на Ковача:

– Вы тоже не верите мне, господин Ковач?

Ковач смущенно забормотал:

– Ну как вам сказать… не то чтобы я… но понимаете… тут такой вопрос… дело нешуточное, как я уже говорил… а вы вот поторопились с ответом…

– Короче, вы сомневаетесь в моей искренности?

– Ну нет, этого я не говорил.

– Так, – сказал фотограф. – Мне все понятно.

У стола снова появился дружище Бела.

– И вы тоже сомневаетесь в правдивости моих слов? – обратился к нему Кесеи. – Тоже не верите, что я выбрал порядочность?

– А вы уже выбрали?

– Да. И выбрал порядочность. Я хочу стать Дюдю.

Хозяин трактира почесал в затылке:

– Н-да, уж очень трудное это дело, сударь… такое решение.

– Вы верите мне или не верите?

Трактирщик окинул вопрошающего взглядом:

– Вам разве не все равно, верю я или нет? Вам это важно или то, что вы выбрали? Чего вы еще хотите?

– Нет, вы ответьте! Верите или не верите? – снова топнул Кесеи своей деревяшкой в пол. Лицо его было смертельно бледным.

– Послушайте, – сказал, чуть помедлив, дружище Бела. – Во-первых, придите в себя и охолоните. А во-вторых, я не могу никого судить, я ведь трактирщик, а не батюшка.

– Одним словом, вы не желаете отвечать мне прямо и по-мужски – как есть?

Трактирщик склонил голову набок и тихо сказал:

– Я вас не обижал, гость мой любезный, так уж и вы не обижайте меня. И в-третьих, знаете ли, кто уверен в себе, не кричит. А заодно уж скажу вам еще, что из человека невыдержанного, нервного – вот как вы сейчас, – не получится хорошего Дюдю! Для этого надо быть таким, как…

Не зная, чем закончить, хозяин трактира замолк. Подошел к фотографу, взял из рук Кирая пальто.

– Не стоит, сударь, спорить из-за такой глупой игры, уж поверьте мне, – сказал он и, раскинув пальто, подал его фотографу.

Кесеи стоял не двигаясь. Потом он закрыл глаза.

– Я понял… Я все, все понял.

– Одевайтесь, пожалуйста, – вежливо произнес дружище Бела. – Уж и не знаю, господин Дюрица, за каким лешим вы вечно выдумываете такие глупости?

Кесеи надел пальто.

– Спасибо, – еле слышно сказал он. И, снова закрыв глаза, добавил: – И простите меня.

– Ну что вы, чего там. Это я прошу извинения, – сказал трактирщик и отодвинул стул, освобождая фотографу дорогу.

– Выпито вино до дна, значит, на покой пора! – продекламировал Кирай, подкинув вверх портфель. – Вот где истина, господа. Тут она, в этом портфеле, дьявол ее побери.

– Только не забудьте нашпиговать ее чесноком, – напутствовал его хозяин трактира.

– Хотите, скажу, сколько вы понимаете в приготовлении грудинки, дружище Бела? Ни вот столько! – Кирай показал кончик пальца.

– Это верно, – отвечал трактирщик. – Ну а что полагается тому, кто в нем знает толк?

Фотограф надел шляпу.

– Спасибо за доброе вино, хозяин!

– Не стоит. Мне было очень приятно.

Кесеи обвел взглядом компанию – глаза были черные, глубоко посаженные, окруженные синевой.

– Я бы только вот что еще хотел сказать. – Кесеи поднял вверх руку. – Неужто и правда мы все таковы, что не верим в добро?

– Наверное, так и есть, – отозвался замешкавшийся у стола хозяин, – при такой-то жизни.

– Который час, мастер Дюрица? – спросил Кирай.

Дюрица посмотрел на часы:

– Десятый доходит, без четверти.

Некоторое время Кесеи молча смотрел на них. Затем направился к двери. Странной походкой, прихрамывая и постукивая протезом, он прошел к выходу, поднялся на ступеньку, что вела наружу и, уже взявшись за ручку, обернулся:

– Я вам так скажу. – Он обвел глазами всю компанию. – Я вам скажу, что мы недостойны самих себя, если не можем принять себя такими, какие мы есть.

Он не заметил, как приотворил дверь.

– Поаккуратней! – с криком бросился к выходу дружище Бела. – Маскировка! Еще накличете на нас беду.

– Спокойной ночи, – сказал фотограф и, выйдя, затворил за собой дверь.

Хозяин еще раз покрепче захлопнул ее за ушедшим, обернулся и, подбоченившись, объявил:

– Между нами говоря, господин Дюрица, вы – редкостная скотина.

– Согласен, – подхватил Кирай, злорадно глядя на часовщика.

Дюрица пожал плечами:

– Пусть так. А теперь всем доброго здоровья и спокойной ночи. Завтра я принесу вам ваши часы, дружище Бела.

– Вот бы хорошо, – сказал хозяин трактира. – Значит, до завтрашнего видерзейна, любезные господа.

Ковач вышел последним и, уже оказавшись на улице, обратился к Дюрице:

– Я бы еще хотел спросить у вас кое-что. Если позволите.

– Да, пожалуйста.

– А что, если я воскресну… В общем, если бы так случилось, как мы говорили, и если бы я воскрес в том или другом обличье, я бы помнил, что мы говорили здесь и что это я самолично выбрал, кем из двоих мне стать?

– Нет, – ответил Дюрица. – Вы уже ни о чем бы не помнили.

– Гм… – пробормотал Ковач и протянул на прощанье руку: – Ну что же, спокойной вам ночи.

– Целую ручки супруге, – сказал книжный агент.

– Я тоже, – сказал часовщик.

– Так, значит, до завтра? – спросил столяр.

– В обычное время, – ответил Кирай. – Не так ли, господин часовщик?

– Непременно буду, – сказал Дюрица.

Кирай и Дюрица пошли налево, Ковач – направо.

3

На кухне у Ковачей все блистало чистотой. Жена столяра, маленькая, хрупкая, была почти незаметна рядом со своим мужем. Одевалась она чистенько и опрятно – на голове косынка в горошек, воротничок белой блузки выпущен наружу, поверх блузки ситцевый передник, на ногах суконные домашние туфли со шнуровкой. Не хозяйка, а загляденье. На столе – непременно белоснежная скатерть, возле каждой тарелки – бумажная салфетка, на углу стола – расписанный цветами сервиз для воды: кувшин со стаканами на небольшом подносе, а посередине – разрисованная фруктами нарядная фарфоровая супница с ручками и чуть в стороне – накрытая камчатым полотенцем корзинка для хлеба.

– Ну как, вкусно?

– Да. Очень, – говорит Ковач.

Женщина ест аккуратно, неслышно. Проглотив несколько ложек, смотрит на мужа, пододвигает к нему хлеб и соль, наливает воды. И вновь принимается за еду. Когда она ест, взгляд ее становится порой неподвижным, задумчивым. Ложка замирает в воздухе. На лоб набегают тонкие, легкие морщинки. Она продолжает есть, едва зачерпывая ложкой суп, и снова смотрит на мужа, не надо ли ему чего.

Ковач молча сопит над своей тарелкой.

– Совсем подкосило старика? – спрашивает он, отламывая себе хлеба.

– Можешь себе представить. – Женщина опустила ложку в тарелку. – Честное слово, едва узнала беднягу. Стою и смотрю на него. И слов даже не нахожу, что сказать ему. Щеки ввалились, круги под глазами, да и не только в этом дело. Бог его знает, сам человек стал другой – и походка, и взгляд, и голову как-то иначе держит. Не знала, что и сказать ему.

– Вот бедняга-то, – вздохнул Ковач.

– В самом деле, представь себе. Летом дом потерял с женой вместе, а теперь единственный сын и тот… Не знаю, что со мной было бы, приведись испытать такое. Наверное, не пережила бы.

– Как он письма от сына ждал! Помнишь, когда заходил к нам в последний раз?

– Помню. А сына уже тогда в живых не было. Вот ужас-то.

– И как он об этом сказал?

– Господи, да никак. Я и не давала ему говорить об этом. Он тебя хотел дождаться, я сказала, лучше не надо, дядя Киш, никакой в этом нет нужды, мол, ты к нему сам зайдешь, непременно зайдешь. И вообще, не надо ему теперь ни о чем беспокоиться.

– Правильно сделала, – одобрил Ковач.

Жена помолчала, потом спросила:

– Не могли бы мы как-то помочь ему?

Ковач пожал плечами. Вздохнул:

– Ну, это около шестидесяти пенгё.

– Да, – сказала жена. – Вот если бы не так много, если бы речь шла о десяти-пятнадцати пенгё…

– Сорок пенгё только за материал.

– Оно так, и все же ты на всякий случай зайди к нему завтра, поговори.

– Утром зайду.

– Вот и подумай теперь. Жил человек, трудился не покладая рук от зари до зари, и сам, и жена его, лишь бы ребенка вырастить. Но только и дожила до поры, когда сына на фронт забрали. А старик схоронил жену да теперь и сына лишился – вообще ничего в жизни не осталось. За один год все, ради чего он жил, прахом пошло. А почему? Ты мог бы на это ответить?

– Нет, – сказал Ковач. – У меня не спрашивали, нужна мне эта война или нет, как и у старого Киша. Нас не спрашивают, а только детей наших забирают да бомбы на наши дома швыряют, в общем – делают что хотят.

Дальше они ели суп молча. Наконец Ковач отодвинул от себя тарелку:

– Стало быть, человек потом ни о чем не помнит.

– Больше не хочешь? – спросила жена.

– Нет, спасибо. А ведь это важно, что он не помнит, что сам выбрал, кем из двоих ему стать, не так ли?

Жена, собирая тарелки, тряхнула головой:

– Нет. Можешь мне поверить, это ничего не меняет. Дело вовсе не в том, что ты будешь помнить и делать потом, главное – что ты сейчас говоришь.

Ковач помедлил, потом согласился:

– Пожалуй, да – это дела не меняет.

Он отщипнул немного мякиша и, помяв между пальцами, сделал катышек.

– Странное все же создание человек.

Жена отнесла тарелки к плите и поставила рядом с кастрюлей, в которой уже грелась вода для мытья посуды. Вернувшись, она убрала со стола. Графин с водой оставила на клеенке – скатерть она уже сняла раньше и убрала в буфет, взяла с подоконника высокую стройную вазу с крашеным бумажным букетиком и водрузила ее на стол.

– Конечно, – вздохнула она, – живи человек один, сам по себе, тогда дело другое.

– То есть как? – спросил Ковач, наблюдая за тем, какую форму принимает под его пальцами хлебный мякиш.

– Ну, если бы у человека не было мужа, жены, детей, одним словом – близких, тогда дело другое.

– Почему другое?

– Тогда он решал бы только за самого себя.

Ковач пожал плечами:

– Разве это что-то меняет?

– Ну как же? Он обрекает на ту же судьбу и жену, и детей.

– Все едино. Я уже попытался представить себе, что я одинок. Ни детей, ни жены, один как перст – ничего не выходит.

Жена Ковача достала тазик для мытья посуды, переодела передник и расстегнула манжеты. Потом, помедлив, спросила:

– А что, нашелся такой, кто смог сделать выбор?

– Не знаю. Этот фотограф или кто он там, ну этот калека, сказал, что он может, и выбрал судьбу того несчастного. Ты бы ему поверила?

– Трудно сказать. Возможно, для этого надо бы лучше узнать его: что он за человек, что у него за жизнь, есть ли семья, что он думает о других вещах.

– Стало быть, он мог сказать и правду?

– Не знаю. Во всяком случае, нечего было Дюрице так грубо набрасываться на него. Какой в этом смысл?

– Он не набрасывался. Говорил совершенно спокойно, как он умеет.

– Все равно, – возразила жена, – неважно, как он это сказал. Представь, что человек сказал правду, не солгал. Каково ему слушать такое? Когда в глаза говорят, что он лжет.

Ковач отшвырнул хлебный шарик и проследил, как он катится по столу.

– Дружище Бела сказал, что, если бы этот человек и вправду сделал такой выбор, он не стал бы обижаться на Дюрицу за его слова, даже если они и впрямь обидны. И прибавил еще: ежели вы так возмущаетесь да выходите из себя из-за того, что кто-то усомнился в ваших словах, то вам тем более не поверят.

– В этом что-то есть. Но ведь люди такие разные. Поди узнай, что у кого на душе.

– Я, во всяком случае, не таким оказался человеком, каким всегда себя считал или каким должен был стать.

Жена подошла к столу и присела на краешек стула напротив Ковача:

– А ты почем знаешь это?

– Почем? Да потому, что все больше твержу на словах про честность да про порядочность, а как до дела дойдет, так стою как баран и слова вымолвить не могу, потому что и нет их совсем – настоящих-то слов.

– Ну это ты зря сейчас говоришь. Ты ведь Дюрицу знаешь – человек он с причудами, любит друзей своих подразнить, подшутить над ними, вот и эту историю выдумал, чтобы вам досадить. Не придавай ей слишком большого значения.

Ковач поднялся, снял с вешалки пальто. Взял сигарету, закурил и набросил пальто на плечи.

– Загляну в мастерскую.

Он открыл дверь и очутился в промозглом тумане. Остановившись у порога, Ковач выпустил вверх струйку дыма и зашагал вглубь двора, к мастерской.

«Надо будет завтра попробовать где-нибудь политурой разжиться, – подумал он. – Только сможет ли кто одолжить и сколько. Ежели не получится, придется на рынок Телеки топать, хотя там за нее баснословные деньги сдерут. Вот ведь странное дело. Бывает, собрат-столяр собственной политурой делится, самому мало, а делится – почему? А бывает, торгаш на Телеки за политуру, которая бог весть как ему досталась, последние штаны с тебя снимет – почему так? Наверное, потому, что люди все разные. У одного политура есть, а ремеслом он не занимается, значит, не больно-то она ему и нужна, но он все же хранит ее дома в кладовке, сам не зная зачем. А другой, которому она тоже не нужна, продаст за нормальную цену, вовсе не собираясь на ней нажиться, хотя, привези он ту политуру на рынок Телеки, мог бы втридорога за нее заломить. И ведь знает об этом, но все же не поступает так. Все потому, что люди, как любит выражаться жена, бывают всякие. Одно дело – мастер Дюрица, другое – Кирай, и совсем иное – дружище Бела. А тогда почему бы мне не поверить, что этот фотограф правду сказал? Я ведь о нем ничего не знаю, и справедливо ли с моей стороны сомневаться в том, что он так решительно утверждает? Ладно бы еще, если б я усомнился только из-за обиды: вот, мол, он может сделать выбор, а я не могу. Да, странная, странная все же тварь человек».

Он осмотрел замок, висевший на двери мастерской, обогнул ее, заглянул в окно, вернулся назад и, прислонившись к косяку, плотнее запахнул на себе пальто.

«Все в этом мире встало с ног на голову. Это и есть единственная и ничем не опровержимая правда. Да если б промеж людей, и вообще в мире, и во всех странах все было как положено, то разве пришло бы Дюрице в голову задавать такие вопросы? А если он все же их задает, то, стало быть, размышляет над ними. А ежели размышляет, значит, не без причины. И раз люди о подобных вещах спрашивают и думают, то, по-видимому, на свете и впрямь должны быть и Томоцеусы, и Дюдю. Значит, неладное на земле творится, раз люди такие вот вопросы задают друг другу. И готовы над ними задумываться. Ежели бы все в порядке было, разве взбрело бы это хоть кому в голову? Нет. Никому. Значит, все плохо, все… И еще печальнее, что все это видят, все говорят об этом. Сам черт не поймет, печально это или скорее смешно? Сами плохо живем и сами же постоянно твердим, что так жить плохо. Плохо живем и не умеем сделать жизнь лучше. А из-за кого жизнь делается плохой? Ведь ее люди такой сами делают. Все вместе. Ведь стоит разговориться в компании за стаканом вина, как тотчас выясняется, что все знают, что дела идут скверно, и что все знают, как людям следовало бы обращаться друг с другом. Вот и я ведь знаю. Взять, к примеру, старого Киша. Летом его дом бомбой разворотило, под развалинами жена погибла, а теперь вот и сына на фронте убили. Ничего у него не осталось, вся мебель погибла; заказал он мне стол, шкаф, кровать. И придется мне за них деньги брать, потому как и самому жить надо. Мне бы сказать ему, мол, в таких обстоятельствах сделаю так, задаром, потом как-нибудь сочтемся. Но ведь и сам я живу только на то, что мне за работу заплатят. Не могу я быть добрячком, иначе самому зубы на полку положить придется, ни на хлеб, ни на что не будет. Ну и как тут быть? Что же это за мир такой, где человек не может быть добрым, потому что жить хочет? Вот уж поистине дьявольских рук дело. Добродетелей у нас у всех много, а жить согласно с ними не можем, потому как невыносимый порядок жизни ежедневно и ежечасно вынуждает нас забывать о них – то есть о том, какими мы можем и на самом деле хотели бы быть».

Он направился к дому.

«И что же из всего этого следует? Получается, будто по отдельности все мы люди добрые или можем быть добрыми, а злые мы, только когда вместе, или, во всяком случае, вместе мы не умеем быть добрыми. А что, в свой черед, вытекает из этого? А то, что всякий раз, когда мы злимся и срываем злость на своих ближних, из-за чего все у нас идет прахом, в нас говорит нечистая, беспрестанно грызущая нас совесть. Нечиста же она оттого, что мы с каждым днем и каждым часом что-то в себе теряем. А на что способно множество людей с нечистой совестью? Чего от людей, пребывающих в дурном расположении духа, ждать? Ведь если мы что-то и можем, так это поверить друг другу, что каждый из нас сам по себе хотел бы стать добрым».

Не докурив и до половины, он бросил сигарету и затоптал ее.

Жена на кухне мыла посуду. Ковач не стал ее ждать, как делал обычно, а прошел в комнату, зажег ночник и стал раздеваться.

Уже сев на край постели, чтобы стянуть подштанники, он задумчиво покачал головой:

«Неужели мы так привязаны к жизни? Или так сильно боимся страданий? Я бы вовсе не сомневался относительно своего выбора, ежели бы не был уверен в том, что родился для счастья. Только правда ли это? Быть может, я все же боюсь страданий. Да, конечно, именно в этом все дело. Из-за этого и не хочется жить как Дюдю, как бы это ни было честно. Боязнь страданий все же гораздо сильнее честности».

Он влез в спальную рубаху.

«И все же, наверное, не такие уж мы безнадежные существа. Ведь мы знаем, чего нужно остерегаться и чему радоваться. И правильна все же та изначальная мысль, что мы на земле для того, чтобы быть счастливыми. Это цель всего живого на земле. Это главное предписание жизни. Это же ясно как день. И если так повелел Творец, то этому нужно следовать прежде всего. А если и не Творец, а природа, то и тогда все правильно. Разве можно противиться повелению жить счастливо? Я согрешил бы против всех законов, если бы сам выбрал для себя беды и страдания».

Он положил сигареты на тумбочку, лег и натянул на себя одеяло.

«Как бы там ни было, первое требование порядочности я выполнил. Я не пропустил мимо ушей вопрос мастера Дюрицы, а размышляю над ним, не успокаиваюсь, терзаюсь, стыжусь, ищу себе оправданий, а не отмахиваюсь от него. Стало быть, в общем, я не подонок».

И, немного помедлив, добавил:

«Ну, то есть в каком-то смысле подонок, конечно жалкий, несчастный, но не самый большой».

Когда вошла жена, он притворился спящим.

Госпожа Ковач легла рядом.

– Спишь? – спросила она.

– Нет, – сказал он. – Только стыдно самого себя, вот и делаю вид, будто это как бы не я здесь лежу.

– Ты все о том же думаешь?

– Да, вернее сказать – уже нет, теперь столяр Ковач уже не думает, теперь он слушает.

Женщина тихо произнесла:

– А ты знаешь?

– Что?

– Я смогла бы сделать выбор.

Ковач в темноте повернулся к ней:

– Ты это серьезно?

– Да.

Они помолчали, потом жена Ковача сказала:

– Наверное, я бы смогла выбрать – потому что в жизни на мою долю выпало столько бед, на троих бы с лихвой хватило.

– И в этом все дело?

– Конечно. – Женщина приподнялась на локте. Помолчала, потом снова опустила голову на подушку. – Я знаю, у вас дома жизнь тоже была не сахар, но как вспомню наше житье-бытье, уже и не понимаю, как мы вообще это вынесли. Мне еще только двенадцать было, а я и зимой, и летом уже с рассветом бежала в отдел доставки, и когда мои сверстники еще только отправлялись в школу, я, продрогшая до костей, уже заканчивала разносить газеты. Как заводная, вверх-вниз по лестницам, даже не знаю, как я выдерживала. Один наш родственник на скотобойне работал. Так я каждое утро к половине восьмого к нему бегала, и он выносил для нас три литра сыворотки, они там ею свиней да телят кормили. Это и был наш завтрак. На девятерых-то детей! Боже мой, что за нищета. Сыворотку я носила в кастрюле, дужку к ней мы из шпагата связали, с этой кастрюлей, бывало, и бегала, пока все газеты не разнесу, а на обратном пути смотрела, как другие дети в школу идут. На этом – такое пальто, на том – этакое, иной и в шубе шагает, а у меня рваные калоши на ногах и какой-то старый-престарый мужской лапсердак, который грел даже хуже шали. В витринах выставлялись куклы с настоящими локонами, и всегда-то они находили себе хозяек, хотя стоили больше, чем отец получал не знаю уж за какое время – это пока у него было место и не приходилось мыкаться в поисках случайного заработка, чтобы прокормить нас. На кого бы я ни работала, меня всюду ругали, поносили мою мать, потому что я вечно ходила сонная, хотелось лечь и уснуть. И чтобы теперь самой стать одной из тех, кто кричит на несчастных? Я хорошо помню, что я переживала тогда. И что чувствовала, глядя на тех, кто меня бранил, хотя у них-то всего было вдосталь.

Помолчав, она заговорила снова:

– Вот почему мне ближе судьба этого бедолаги. Уж лучше любые лишения – в этом я хотя бы толк знаю. Но выбрать этого Тиктаку или как его там – нет, лучше умереть.

Ковач не проронил ни звука. Оба долго молчали. Потом женщина вдруг сказала:

– Нет, все-таки я не смогу выбрать.

– Но ты ведь только что говорила, что уже выбрала?

– Да. Уже выбрала. И все-таки не готова пойти на это. Я уже ясно чувствовала, вот как теперь, что предпочитаю участь Дюдю и никакую другую, – но тут вспомнила про вас. Ты неправ, будто неважно, одни мы или нет. Будь я сама по себе, я бы выбрала Дюдю, это так же верно, как то, что я вас люблю. А вот хватит ли у меня сил вынести, чтоб и вы страдали, как я? Разве моя мать не мучилась еще больше, глядя на мои муки? Разве не ей было хуже всех? И разве она не отдала бы все, что могла, лишь бы мы не бедствовали?

Они опять помолчали, и лишь через некоторое время женщина заговорила снова.

– Все мы связаны с жизнью других людей и не можем поступать, как подсказывает нам сердце. Иногда ради них мы способны быть сильными, а иногда из-за них же должны быть слабыми. – Чуть помедлив, она прибавила: – Очень, очень сильными… и совсем-совсем слабыми!

Она не сказала, что окончательно выбрала Тиктаку.

Хотела сказать, но не повернулся язык.

Ковач лежал неподвижно, вглядываясь во тьму.

«Вот ведь счастливая, – мелькнула у него мысль. – А я только о себе думал».

Позднее, уже далеко за полночь, услышав ровное дыхание жены, он осторожно слез с кровати и прямо здесь опустился на колени. Уткнувшись головой в кровать, сложил вместе руки. И стал молиться, как привык с детских лет, исповедуясь в своей слабости; чувствуя, как комок подкатывает к горлу и как пылает лоб, он молил Бога простить его за то, что он окончательно выбрал Томоцеускакатити, ибо – слаб человек и никто не знает об этом лучше, чем Бог!

4

Корчмарь, проводив гостей, потушил свет, распахнул двери и окна – проветрить помещение – и привычными движениями стал в темноте наводить порядок: ополоснул стаканы, наполнил винный бак, расставил по местам стулья и вышел на улицу отряхнуть скатерти.

Стоя на мостовой, он посмотрел на небо и прикинул, обойдется ли эта ночь без бомбежки. Все вокруг утопало в густом тумане, синие лампочки света почти не давали, да и сами только угадывались. Где-то поблизости мерным шагом протопал патруль, а на соседнем проспекте громко проскрежетал трамвай.

«Отъявленный негодяй этот тип, – вспомнил он старшего нилашиста, заслышав шаги патрульных, – свет такого не видывал. А у напарника, младшего, бумажник набит – уж никак не меньше трех-четырех тысяч пенгё награбил. И меня же обозвал барыгой за мою палинку. Если я барыга, то кто же он тогда, с такой-то мошной? Это сколько надо было людей порешить, чтобы завладеть такими деньжищами? Уж верно, не одного. Живодер! Мразь! Мясник! Ума меньше, чем у моей кошки. Вот другой, тот, видно, что первостатейный изверг. А этот, с бумажником, – обыкновенный мордоворот. Придурок».

Он свернул скатерти и отнес их внутрь. Потом возвратился, опустил на окнах наружные жалюзи, опустил жалюзи и на двери тоже, но так, чтобы под ними можно было пролезть. Закрыл их изнутри на замок, затворил дверь и тоже запер.

«Придурок, мелкий разбойник… – Ощупью пробравшись меж столов до стойки, он нащупал дверь в свою квартиру. – Так оно лучше всего. Быть просто «дружищем Белой» и больше никем. «Дружище Бела, милейший!»; «Рад видеть, дружище!» Душа радуется, когда слышишь такое, когда чувствуешь, что есть несколько человек, которые уважают тебя за то, что им хорошо в твоей компании! Если кто-нибудь скажет, что в жизни можно добиться чего-то большего, тот либо с ума сошел, либо лжец. Либо негодяй».

Он миновал небольшую подсобку за питейным залом. Собственно, это была прихожая с выходом во двор, но задним крыльцом не пользовались, в дом заходили через трактир. Пройдя между бочек и ящиков, он открыл дверь в кухню.

– Ну, здравствуй, мой божий одуванчик.

– Это я-то? Ах ты, трухлявый пень. Здравствуй, мой ненаглядный, – отвечала ему жена.

Трактирщик подошел к жене, обнял ее за плечи и поцеловал. Это была крупная, пышногрудая и широкозадая женщина, уже не первой молодости, но крепкая и здоровая, с безупречными зубами и живым проницательным взглядом черных глаз, о которых в деревне скажут: посмотрит – дом загорится! Под цветастым халатиком из ситца угадывались мощные упругие бедра, и с первого взгляда становилось ясно, что и огромные налитые груди были точно такие же жаркие и тугие. Хозяина заведения субтильным назвать было никак нельзя – и ростом он был значительно выше среднего, и весом под центнер уж точно, однако жена не уступала ему ни в чем. Весила она тоже килограммов сто, но не по причине бесформенного ожирения: несмотря на свои исключительные габариты, она была и стройна, и осаниста. Халат был затянут на ней так ладно, что высокая грудь казалась еще более могучей, а ягодицы при каждом шаге совершали волнующие мужской глаз движения. Икры были обтянуты синими вязаными чулками, а на ногах красовались расшитые веселым красным узором домашние туфельки, что говорило не просто о ее еще относительно молодом возрасте, но и о том, что не было ничего более от нее далекого, чем мысли о скоротечности жизни.

Вырез халата открывал безукоризненно белую кожу, а красная нитка дешевого бисера только подчеркивала белизну шеи.

– Выходит, ты вовсе не божий одуванчик? – спросил трактирщик. – А я, получается, гриб трухлявый?

– Это мы еще поглядим, может, и не трухлявый, – отвечала она, с поразительной легкостью высвобождаясь из мужниных объятий. – Время покажет, мой золотой, кто будет смеяться последним.

– А может, уже разбирают хихоньки, моя прелесть?

– Уж не тебя ли? – Она отстранилась, халат на ней всколыхнулся. – Ох, не люблю я, голубчик, когда мужик только языком болтать горазд.

На душе у Белы повеселело. Он не мог оторвать взгляд от этой роскошной плоти и уже в который раз со времени свадьбы подумал о том, как же он не прогадал, взяв в жены эту женщину.

– Все при ней, черт возьми, – непроизвольно вырвалось у него. И хотя он имел в виду не только жену, но в первую очередь дом, трактир, мир и лад в семье, женщина обернулась, игриво прищурилась и, по-девичьи выгнув шею, сказала:

– Кто не пьет, тому Бог дает, золотой мой.

С этими словами она подошла к печке и принялась за работу. Каждый вечер она варила мужу черный кофе с молоком. Приготовив напиток, она поставила чашку на блюдце и понесла к столу. Трактирщик уже занял свое место и, когда жена оказалась рядом, быстро вытянул руку, погрузив ее в пышные телеса под халатом.

– Мать твою! – Он привлек к себе женщину.

– Что, родимый? – спросила она, едва не накрыв мощным бюстом голову Белы. – Что такое, дружище Бела?

Пока муж допивал кофе, женщина убрала со стола шкатулку с шитьем и штопальные принадлежности – следы вечерних занятий. Затем сходила в комнату и вернулась с ручкой и толстой тетрадью в синей обложке.

– В чем дело? – удивился трактирщик, поднимая взгляд над чашкой.

– Как в чем дело? – спросила женщина.

– А, ты об этом. Какое сегодня число?

– Как раз то самое, дружище Бела! Двадцать пятое, если забыл.

– Неужто опять двадцать пятое?

– Да уже и прошло. Видно, дела у тебя так славно идут, что ты о них и не думаешь.

Она положила тетрадь на стол.

– И когда уж мы только избавимся от этого?

– Хороша б ты была без этого! Посмотрел бы я на тебя, кисуля. Право слово, я думал, что сегодня только двадцатое или какое другое число.

– Двадцатое, – вздохнула женщина. – Когда оно было-то?

Муж выложил на стол пачку «Дарлинга», спички и отодвинул от себя чашку.

Женщина тут же принесла пепельницу; поставив ее на стол, вздохнула:

– Уж не знаю, что с нами будет, если так и дальше пойдет.

– А что будет? Ничего не будет. Дела у нас в полном порядке, если сравнивать с некоторыми коллегами. В трудные времена только слабаки да болваны остерегаются. Положись на меня. До сих пор ведь нормально все шло – обойдется и дальше.

Он протянул руку за тетрадкой.

– Ну, давай-ка глянем.

Женщина положила перед ним тетрадь и отвернула крышку чернильницы. Поднеся перо к самым глазам, сняла с кончика какую-то соринку.

– Не будем прикидываться Дюдю.

– Кем-кем? – уставилась на него жена.

– Отдельный разговор, – отмахнулся трактирщик. – К тебе не относится. Словом, все будет в порядке. Только бы кто другой не оказался на месте этого Сабо – пришлось бы сначала все начинать.

– А кто ж его место займет?

– Ну мало ли, вдруг разбомбят нашего господина Сабо – вот и налаживай все сызнова.

– Ты бы лучше подумал о господине Пиллере. Вместо Сабо можно кого угодно найти, а вот что станешь делать, если Пиллер уволится?

– Хо-хо, – вздохнул он и произнес, припевая: – И жить тяжело, и жизнь тяжела, как задница моей милки.

– Вот дурень-то, – буркнула женщина. – Лучше б о деле думал.

– Чем о заднице моей милки, – с неизменным спокойствием закончил трактирщик. И, помолчав, подмигнул жене: – Еще года два, лапуля, и дружище Бела прикроет свое заведение. Поедем ко мне домой, в деревню, и заживем как у Христа за пазухой. Вот где увидишь настоящих людей. И сами людьми заживем. Скромный домик, коровушка, курочки, землица добрая и все прочее. Вот жизнь-то будет, аппетитная ты моя.

– А дурдом там имеется, чтобы мне сразу там поселиться? – спросила женщина. – Так я и поехала в твой Задрищенск! Накось выкуси, ангел мой. Нашел дурочку.

Муж на ее слова не отреагировал. Обмакнул перо в чернила и сказал:

– Давай подобьем, что ли, бабки. Он взглянул на жену: – Во всяком случае нечего распаляться! Никуда мы не поедем, останемся в Пеште. Но устроим так, чтобы и дома, в деревне, тоже кое-что было, потому как без земли человек не человек. Это я тебе говорю. Хоть немногим, а надо обзавестись.

– Давай делом займемся, – сказала женщина, пододвинув к нему тетрадь.

Муж застегнул рубашку и подтянул стул поближе к столу.

– Ну что же, посмотрим, как умные люди хозяйствуют. Если действовать, как намечает дружище Бела, то все будет в лучшем виде – и спереди, и сзади, и слева, и справа.

Правой рукой он высоко поднял ручку, а левой с треском провел по щетине подбородка.

– Итак, пишем, что говорит нам дружище Бела: маэстро Сабо, жулик и по совместительству ревизор железнодорожной компании, привез в прошлом месяце шестьдесят литров первостатейной палинки, безо всяких налогов и сборов. За что ему причитаются предусмотренные соглашением пятьдесят пенгё; значит, эти пенгёшечки мы вписываем вот сюда. – И он старательно выписал число 50 рядом с именем железнодорожника. – Вот, пятьдесят ноль-ноль. Но это еще не все. Есть еще бригадир поезда, или как он у них называется, так и ему, негодяю, за молчание полагается двадцать пенгё.

– Когда рак на горе свистнет, отдаст ему Сабо эту двадцатку – нашел кому верить. Не надо ему ничего давать…

– Ну-ну, расслабься, не переживай. Какое нам дело, получит бригадир поезда свои денежки или не получит.

– Да он же всю эту историю сочинил.

– Наверняка так и есть, ангел мой. Но все же пусть этот негодяй берет с меня на двадцатку больше, лишь бы исправно нам поставлял эту палинку. А двадцаткой пускай подавится. Все идет как положено. Нет, Бела, дружище, ты все же парень не промах. Ну и ладно. Пишем, стало быть «семьдесят пенгё». Черт возьми, а ведь это только начало.

Он снова обмакнул перо в чернильницу и почесал другим концом ручки в затылке.

– Ну, так… – Он взглянул на жену: – А как Пиллер вел себя в прошлый раз?

– Как вел, как вел? Разве я тебе уже не говорила, как он себя вел? Знай твердил: это, мол, подорожало, то подорожало, этого не достать, того не достать, денег не напасешься, очень все дорого стало… Прямо рта не закрывал, пока тут был, и все намекал, намекал без конца. Я чуть не выгнала его к черту пинком под зад.

– А вот этого, золотце, делать нельзя. И не только потому, что это торговый инспектор и как таковой представитель власти, которого охраняет закон, но и потому, что тогда пришлют нового и дружище Бела вынужден будет начинать все сначала. Ведь известно: откормленная скотина жрет меньше, чем та, что жила на худых харчах. Так что нельзя ни с чем торопиться, мой цветик.

– Чтоб ему в преисподнюю провалиться!

– Вот опять мы не понимаем друг друга. Не надо ему никуда проваливаться, ведь для нас это все равно как если бы господина Сабо разбомбили вместе с его поездом. Все в порядке, дай ему Бог здоровья, – пусть живет, покуда свет стоит или хотя бы покуда на этом свете живут и здравствуют дружище Бела и его женушка. Так, говоришь, намеки делает наш благодетель? В таком случае ничего, кроме обычной сотенной, он не получит. И пусть отправляется с ней в преисподнюю; запишем ему вот сюда «сто пенгё» – мало ли, пригодятся ему в аду.

– Чтоб он света не взвидел от этой сотни, – не унималась женщина.

– Именно это и нужно. Он для того ведь и получает сотню, чтобы ничего не видеть. Ради этого можно и занудство его простить. Так что пишем: «Сто пенгё господину Пиллеру». Деньги, конечно, немалые, а что делать? Как можем, так и выкручиваемся. Он, может, завтра захочет, чтобы ему ручку облобызали. И если будет сильно настаивать, дружище Бела облобызает.

– Вот этим и удовлетворился бы – поцелуи хоть денег не стоят.

Трактирщик, записывая в тетрадь сотню, взглянул на жену, отложил перо и сцепил перед грудью ладони.

– Звездочка моя дорогая! Похоже, ты все еще не поняла своего старика. Запомни же наконец, что люди маленькие, вроде нас с тобой, могут чего-то добиться, только пока живут, втянув голову в плечи, и выполняют, что требуют от них те, кто повыше рангом. Таковы правила. Помалкивай в тряпочку и исполняй что велят. Даже мысли не допускай, чтобы не повиноваться власть имущим, будь то мелким или крупным. Как тебе поступать и устраивать свою маленькую жизнь, решают они, а для тебя, если есть хоть капля ума, главное – как оленю в лесу – постоянно вострить уши и озираться по сторонам, стараться уловить, чего они от тебя ждут. Ты поняла меня? Надо быть начеку, потому что они прямо-то не объясняют, какого ждут от тебя поведения, сама должна догадаться. Надо, золотце мое, научиться мысли читать. Так или этак – они дадут понять, чего от тебя хотят; и все будет зависеть от того, как быстро и насколько правильно ты это поймешь. В нашем мире иначе не преуспеешь. Так что придется – если он того пожелает – и у господина Пиллера ручку облобызать, да и у всякого, кто протянет. Ведь что тогда про тебя скажут? Вот, мол, подходящий для нас человек, воду мутить не будет, пусть живет себе преспокойно, он для нас не опасен. А дружище Бела и рад, что он никому не опасен; они как раз таких любят, от кого никакого беспокойства не происходит. Он, дружище Бела, глуп, потому что себе на уме, и умен, потому что дурак. Тебе ясно? Ну еще бы не ясно, ты ведь умница, мое золотко. В общем, дружище Бела усвоил этот закон и никогда его не нарушит. Поэтому он будет спокойно жить, не богато, конечно, но и не бедно, не слишком хорошо, но и не так уж плохо, то есть в точности так, как таким людям, как Бела, свыше дозволили жить. Я уж не говорю, что за это и ближние будут уважать Белу, потому как для нашего брата нет ничего отвратительней человека, который пытается стать не таким, как другие, который не подлаживается, не ловчит, то есть не соблюдает главное правило и тем самым раздражает всех остальных. Но главное все же не в этом. Дружище Бела, как уже было сказано, одновременно и глуп, и умен, как все, кстати, трактирщики, и всегда будет любезен начальникам – маленьким и большим. Ну что, ясно, что ничего не ясно? Ничего, ты просто слушай своего Белушку, и все будет в порядке – жратва будет, а значит, не будет никаких там накладок, которых ты не любишь. Так ведь, мой поросеночек?

Женщина отстранила мужнину руку, потянувшуюся было к вырезу халата, и сказала:

– Да уж, не мир, а сплошное свинство.

– Свинство не свинство… – взял в руки перо трактирщик, – но не собираешься же ты этот мир изменить? Лучше втяни поглубже голову в плечи да целуй, если надо, ручки и Пиллеру, и другим, вот все и будет в порядке. Что тебе стоит?

– Сто пенгё в месяц – этого разве мало? – ответила женщина.

– Глупышка, – возразил муж. – Сто – это еще не предел. Далеко не предел. Но тебе беспокоиться нечего. Может, и подороже платить придется, и не только деньгами. Только ты не забивай сейчас этим голову. Если б только сто пенгё…

Он махнул рукой и заглянул в тетрадь.

– Смотрим дальше. А дальше на очереди у нас еще та птица. Форменный ублюдок. Потому-то эту пичугу надо обхаживать будто райскую птицу. Чтоб ей сдохнуть, твари поганой. Птичке этой в кожаных сапожках и фуражке на глупой башке.

– А этот во сколько обходится? – спросила она.

– Господи боже ты мой, – вскинул брови трактирщик. – Сам оберфюрер района. Не какая-то мелкая сошка. Так просто от него не отделаешься.

– Тварь нилашистская.

– Это верно. Правда, тот полицай, что нас до него опекал, тоже отъявленный негодяй был. Но этот зато оберфюрер, партийный начальник. Мы все ближе и ближе к власти.

– А ему сколько нужно?

– Ты все о деньгах, о деньгах, – покачал головой трактирщик. – Ничто другое тебя не интересует.

– Ну естественно, чем еще мне интересоваться? Одному пятьдесят пенгё дай, другому – двадцать, третьему – сто, да что мы, печатаем их или воруем? А на что самим жить?

– Да не в деньгах суть, женушка моя дорогая, – вздохнул трактирщик. – По мне так без разницы, каким образом плясать под их дудку: деньгами от них откупаться или иным каким способом охранять свой покой – ручки им целовать, помалкивать в тряпочку, вместо того чтоб послать их к чертям собачьим и прямо в лицо назвать негодяями. А деньги – это что-то вроде освященной облатки, о которой нам в школе рассказывали: вещь символическая, как бы пример, указание на что-то существенное, на что-то главное, что за нею скрывается. Вот и здесь речь о том же. Начальники завели порядок, против которого мы ничего поделать не можем. Каждый день мы должны им демонстрировать: вот, мол, пасть мы не разеваем, хвост поджали. Ну а в какой форме они требуют это демонстрировать – в денежной или захотят, чтобы, к примеру, каждое утро с половины восьмого до восьми я стоял перед ними на четвереньках, – не так и важно.

– Ты совсем с ума спятил, – уставилась на него жена. – Что это ты тут плетешь? Думаешь, я поняла хоть слово?

– Тихо, тихо, – замахал на жену трактирщик. – Спокойно, сударыня. Повторяю, форма – это неважно. Главное – чтобы мы помалкивали.

Он прищелкнул языком:

– А дружище Бела и говорит им: «Да пожалуйста, я заткнусь. Пропадите вы пропадом!» А вот что я при этом думаю – этого они не узнают. Так что каждый получает свое. И порядок не нарушается.

– Ну, ты точно с катушек слетел. О чем ты болтаешь? Лучше скажи, сколько этому негодяю должен?

– Про то и говорю, мамаша! Танец на четвереньках для районного фюрера нилашистов будет равен пяти литрам палинки, чтоб было ему что хлестать с утра до вечера.

– Еще чего, – вскричала женщина. – Жирно будет, вот что я думаю. Сколько тот сержант получал?

– Полицай? Два литра! Но где уж те времена, голубушка? Как можно сравнивать какого-то полицейского с оберфюрером нилашистов. Нам теперь надо перед ним на четвереньках ползать. Ты знаешь, что он недавно сказал? «У вас, брат, такая отличная палинка, что от той, которую в прошлый раз присылали, уже ничего и не осталось». Каков подлец, а?

Он снова склонился над тетрадкой:

– Пять литров. По себестоимости – шесть пенгё. Получается тридцать пенгё. Да пять литров вина обычного, по два пенгё за литр – десять пенгё, тридцать да десять – сорок. Итого, стало быть, сорок пенгё.

– Ох мерзавец, – вздохнула женщина.

– Истинно так – мерзавец, – согласился трактирщик и, высунув кончик языка, вписал в тетрадь сорок пенгё. Рядом с другими цифрами значились имена железнодорожного ревизора и торгового инспектора, а перед суммой в сорок пенгё он изобразил нилашистский крест из скрещенных стрел. – Вот так. Чтоб ему смертью героя пасть!

– Вот придут русские, – усмехнулась жена, – и повесят его вместе с твоей палинкой.

Муж склонил голову набок:

– А что, если не придут? И не повесят его вместе с моей палинкой? И они тут продолжат властвовать? Да почище теперешнего? Они, может, еще в войне победят. Что тогда, мое золотце? Кто окажется тем учеником, который знал ответ, написанный в конце учебника? Глупая женушка дружищи Белы или он сам, любезно снабжавший этого негодяя пойлом? Что, голубушка?

Женщина помолчала. Потом бросила:

– Ну что смотришь? Записывай этому бесу.

– Вот видишь. Так мы и доказали, что являемся славными и добропорядочными засранцами, какими и полагается быть идеальным гражданам.

Он пролистал несколько страниц к концу тетради. Стряхнул с сигареты пепел и сказал:

– А теперь мы сделаем нечто такое, отчего у супруги дружищи Белы совсем съедет крыша. Только молчок, дорогуша, никаких возражений. – Нахмурившись, он строго посмотрел на жену: – Одно слово – и я откажусь от своей ежедневной повинности, вот тогда уж и впрямь как бы тебе не свихнуться. – Потом улыбнулся и погладил жену по руке: – Ну-ну, это я так, пугаю, получит мой поросеночек все, что ему причитается.

– Мне кажется, это ты свихнулся, – повернулась к нему жена. – О чем ты болтаешь?

– О том, ангел мой, что мы заводим новую рубрику, и ты против этого не посмеешь и ротик открыть. Понятно?

– Какую такую рубрику?

– Разумную.

Жена взглянула на него с изумлением:

– Ты это о чем?

Тот назидательно поднял палец:

– Таким маленьким людям, как твой дружище Бела и его пышнотелая благоверная, нужно двигаться по дорогам жизни точно так же, как приходится двигаться в центре Пешта или на Бульварном кольце. То и дело оглядываешься туда-сюда, вправо-влево, вперед-назад. Смотришь, что происходит вокруг. Сделал шаг – посмотри налево. Еще шаг – посмотри направо. «Будьте внимательны!» – остерегают тебя плакаты вдоль всех мостовых. А какие плакаты расклеены на дорогах жизни? Какими плакатами надо бы их увешать? Дружище Бела считает уместными следующие: «Прежде чем шагнуть, оглянись!» и «Не попади в аварию!». Хе-хе… Легко тем, кто ездит в автомобилях, не так ли? Дал по газам, и был таков. А пешему каково, мое золотко? Который на своих двоих шкандыбает. Он или оглядывается по сторонам, или нет, и тогда его ждет больница. Дружище Бела закрывает глаза и видит перед собой огромные плакаты. Немыслимое количество всевозможных предостережений. Там плакат, тут плакат, кругом плакат на плакате: «Бди!»; «Не зевай!»; «Раскрой глазенапы!». Желтые, красные, синие, черные транспаранты мельтешат перед глазами дружища Белы, устанешь башкой крутить. Но так оно и должно быть, ведь если не будешь крутить, тебя может сшибить какой-нибудь проносящийся на четырех колесах Томотакакатики. Да что значит «может»? Как пить дать сшибет.

Жена вытаращилась на Белу. Тот взял ее за руку:

– И вот теперь, когда дружище Бела снова закрыл глаза, он увидел перед собой плакат. Какой-то новый плакат среди целого моря других. Он будто фонарь – из тех, которые висят в начале узеньких улочек и, пощелкивая, то гаснут, то зажигаются. А надпись на том плакате гласит, что надо быть осторожным и предусмотрительным и безотлагательно передать по крайней мере пятьдесят пенгё жене Сабо – той женщине, что живет в соседнем с нами доме, 17/b. «Щелк-щелк» – потрескивает фонарь, «цик-цик» – вспыхивает свет. И приговаривает: «Завтра же начни ей подкидывать то да се, и пятидесяти пенгё не жалей, выдавай каждый месяц числа двадцать пятого. Понятно?» И цыц, моя дорогая, не смей возражать, а не то я разгневаюсь, покину капитанский мостик – и что тогда с кораблем станет?

Женщина вспыхнула:

– Ей-богу, ты не в своем уме. Наговорил тут бог знает чего про какого-то Томотаки. И зачем тебе этот наш сосед?

Он снова поднял кверху палец:

– Только соседка. Госпожа Сабо, мой ангел. Дружище Бела подозревает, что с господином Сабо пересекаться ему уже никогда не придется. Сдается мне, что господина Сабо уже сбил автомобиль Тикитаки. Видно, он не оглядывался по сторонам и не обращал внимания на предупредительные знаки.

– Да ты болен, – воскликнула жена, побледнев. – Ей-богу, болен. Или лишнего выпил.

– Ничего подобного, – спокойно возразил муж. – Но госпоже Сабо мы запишем-таки пятьдесят пенгё.

– Черта лысого! – вскричала она. – Черта лысого, дружок! Еще чего выдумал. Она кто, эта Сабо – торговый инспектор, бригадир поезда или, может быть, оберфюрер района?

– Будущий оберфюрер, моя дорогая, – с нажимом сказал трактирщик. – Конечно, это не факт. Даже, если подумать, весьма маловероятный. Но все-таки не настолько, чтобы дружище Бела поскупился на эти пятьдесят пенгё, которые он сейчас же и впишет.

– Будущий оберфюрер? О-о! – воскликнула женщина. – Жена человека, про которого все говорят, будто он безбожник и коммунист. Да кто она – эта госпожа Сабо?

– Вдова! Эта женщина овдовела, – ответил трактирщик. – Понимаешь?

Она изумленно воззрилась на мужа:

– Какая вдова?

– Несчастная, разумеется.

– Кто тебе сказал?

– Ее мужа забрали! Тихо-мирно, бесшумно, сегодня между девятью и десятью вечера.

– Откуда ты это взял?

– Ниоткуда. Живодеров видел, как они удавкой размахивали.

– Не может быть, – тихо проговорила жена.

– Сегодня в трактир ко мне заходили. Два душегуба. Пили палинку и спрашивали, где Сабо живут, вернее, не совсем так. Но так или иначе – это факт. Забрали, голубушка. Забрали как миленького. Это такая же правда, как то, что я рядом с тобой сижу.

– Не может быть.

– Как есть тебе говорю.

Женщина ошарашенно смотрела на мужа.

– О негодяи! Твари, подонки, последние негодяи. Господь их покарает, так покарает, что волком выть будут. Забрать отца троих детей только за то, что в Бога не верит да глупости иногда болтает. Гнусные негодяи. А ведь я сколько раз говорила ему: берегитесь, Карчика, не болтайте лишнего, не то поплатитесь. Не в таком мы мире живем, чтобы можно было болтать что на ум придет. Вот оно и случилось. Господи, покарай их, нещадно их покарай.

Она замолчала. Потом сухо спросила:

– А что за пятьдесят пенгё?

– Ну, те самые, которые мы отдадим завтра госпоже Сабо. И так будет каждый месяц. Какое-то время.

– Черта с два, – закричала жена. – Еще чего не хватало. Выбрось из головы. Я, конечно, время от времени буду посылать им то-се, что в доме найдется. Это само собой. Что этой бедняжке с тремя детьми делать? Только за дурочку меня не держи.

– Я не за дурочку, напротив, за умницу тебя держу. Ты будешь кое-что посылать им – маслица, муки, супчику, еды какой-нибудь, что сумеешь. Это правильно, да мы от стыда сгорим, если не будем этого делать. Но это ты на себя возьми, а у меня забота другая – пятьдесят пенгё. Которые я буду выдавать ей двадцать пятого числа каждого месяца.

Заметив, что жена опять собирается возразить, он положил на стол тяжелую ладонь.

– Ни слова больше. По-хорошему тебе говорю.

Сердито посматривая на жену, он смял сигарету.

– Сабо забрали сегодня два нилашиста. То, о чем знала или, по крайней мере, догадывалась вся улица, похоже, дошло и до их ушей. Они ведь тоже не идиоты. Посмотрела бы ты на одного из них: у меня мурашки по спине забегали. Его забрали, а сие означает, что назад он уже не вернется. Я про него еще кое-что знаю, только это никого не касается. Если придут русские, с женой Сабо все будет в порядке. В полнейшем порядке. Обо мне же станет известно, что я помогал семье коммуниста, и этого будет вполне достаточно, чтобы снова давать кому надо по пятьдесят или сто пенгё и плясать под дудочку новых начальников – одним словом, я смогу до конца дней своих держать свое заведение. Ясно?

Он взял было ручку, но вдруг передумал и отшвырнул ее от себя.

– А вот этого мы записывать не будем. Дружище Бела пока еще не свихнулся.

Он захлопнул тетрадь.

– Ну, там видно будет, как оно обернется. А пока будет так, и я не хочу больше слышать ни слова, договорились?

Он хорошо знал свою жену, так что точно все рассчитал.

– Значит, договорились? – с нарочитой горячностью хлопнул он по столу ладонью. Потом хлопнул другой: – Чтоб их всех разорвало!

Женщина при каждом ударе вздрагивала; она ни за что на свете не осмелилась бы перечить этому человеку, чье лицо пылало сейчас от гнева.

«Вот и ладно, – подумал про себя трактирщик. – Теперь точно рта не раскроет. Она женщина неплохая, только надо уметь с ней обращаться».

– Убери тетрадь, – резко сказал он.

Женщина послушно поднялась и, только дойдя до двери, заметила:

– А кричать вовсе не обязательно.

– Ну-ка, цыц, – гаркнул дружище Бела и снова опустил на стол могучую ладонь.

«Порядок, – подумал он, откинувшись на спинку стула, когда женщина удалилась в комнату. – Нормальная баба, только слегка глуповата. Ничего, мы ее попозже приласкаем».

Вернувшись, она робко взглянула на мужа. Отошла к печке, убрала молоко и кофе. Трактирщик удовлетворенно следил за ее движениями.

– Если я что сказал, значит, так и будет, и никаких препирательств, – сказал он решительно, но стараясь не слишком повышать голос.

Жена молча занималась делами. Когда она кончила прибираться, он позвал:

– Подойди-ка!

Женщина подошла. Он привлек ее к себе:

– Нам нельзя поступить иначе, единственная моя. Не стоит жалеть этих пятидесяти пенгё. Так этот мир устроен. И придется выкручиваться, чтобы держаться на плаву.

– Как он там ни устроен, – ответила женщина, – дерьмо собачье – этот твой мир. Все время выкручиваться, будто ты преступник. Какое же это дерьмо, скажу я тебе.

– А что делать? Не я же все это придумал. Чтоб ему провалиться, этому миру!

– Ну вот скажи мне, – вздохнула женщина, – разве все это не мерзость? Я теперь говорю не о деньгах, деньги – тьфу. Я обо всем в целом. Ну как это назвать?

– Мерзостью, – ответил трактирщик. – Все так, как ты говоришь, но сделать мы можем только одно: приспособиться. Приспособиться или подохнуть. Так было, так есть и так будет. А что еще остается? Стену лбом прошибать? Ну уж нет. Или с утра до вечера презирать себя за то, что приходится так поступать? Какой в этом смысл? Я хочу жить своей маленькой рядовой жизнью, не причиняя никому вреда. Разве я приношу кому-то вред? Нет. Сижу тихо и не высовываюсь. Хотя мог бы совсем другой жизнью жить. Еще как мог. А приходится жить так, как дозволяется. Каждый день жизнь ставит передо мной вопрос: что будешь делать, чтоб на плаву удержаться? Ну и как мне тут быть, скажи?

Привычным торопливым движением он принялся гладить жену по спине:

– А жизнь все-таки славная штука, мой поросеночек. Скажи, правда славная? А?

Он повернулся на стуле и сжал жену между коленями. Второй рукой нырнул ей под халат и двинулся вверх, вместе с рукой поднимая халат, пока не обнажились мощные бедра.

– Нет от нас ничему и никому вреда, голубка моя, – хрипло проговорил он. – Никого мы не обижаем. Только и дураками быть не хотим. Нет уж.

Он все теснее прижимал к себе женщину:

– Иди же, мой поросеночек, иди к своему Томотаки. Ну ясно же, что не к Дюдю. С ума мы еще не совсем сошли. Иди, моя звездочка.

Женщина расстегнула халат и подставила мужу роскошную грудь. Глаза ее закрылись.

– Э нет, с ума-то мы не сошли, – сказал он. – Кое на что разумения нам хватает. Тоже мне шутники.

5

Господин Швунг, книжный агент, распростившись через несколько кварталов с Дюрицей, подождал, пока часовщик скроется в клубах тумана, и, вместо того чтобы повернуть направо, в сторону дома, осторожно, чтобы не услышал удалявшийся Дюрица, пошел назад – туда, откуда они пришли.

Вскоре он услышал, как трактирщик опускает защитные жалюзи, после чего на улице все стихло.

– Вот и отлично, – пробормотал он. – А то пришлось бы мне в этот туман кружить по соседним улицам, чтобы не попасться на глаза дружищу Беле.

Он быстро прошмыгнул мимо трактира и посмотрел на свои часы. Было без десяти минут десять.

– Поспешим, Лацика, поспешим.

Прижимая к себе портфель, он надвинул шляпу на лоб.

«Надо как-нибудь изловчиться, чтобы она корейку в портфеле не обнаружила, а то скормит своему благоверному. Этому негодяю. Мяса жрет больше, чем шестеро других мужиков. Вот явлюсь как-нибудь без портфеля и скажу: слушай, ангел мой, слушай, дрянь ты такая-сякая! Или так: вот что, милая… Да неважно, как обратиться. Скажу: ну вот что, мяса нет, так и передай своему муженьку. С сегодняшнего дня ни мяса, ни яиц, ни сала, ни вина и вообще ничего не будет. Поняла? И пусть драгоценный твой муженек хоть сдохнет. Кончились золотые деньки, да-да. Ты меня поняла? Думаешь, я всю жизнь в дураках ходить буду? Всю жизнь буду для твоего борова дядюшкой Робертом? Глубоко ошибаешься, ангел мой. В конце концов, у человека и самолюбие есть, не говоря уже обо всем прочем. Ты полагаешь, что с самолюбием можно играть безнаказанно? Заблуждаешься, моя ненаглядная. Человек, как это ни прискорбно, слаб, совершает множество всяких пакостей, но оскорблять его самолюбие – это уж нет. То есть можно какое-то время, но не до бесконечности. Если твой муж хочет жрать, пусть добывает еду сам. Сам, господин инженер. Нечего проедать чужих ларуссов, петрарок и греко-римскую мифологию. Черта с два, ангел мой. Всему есть предел. С сегодняшнего дня все кончено. Кто тебе нужен? Я или мой Ларусс? И вообще, не стыдно тебе ублажать своего супруга тем, что выклянчиваешь у любовника? Но с этим покончено. Изволь – вот мой портфель, только он пустой. В нем – ничего. Ни корейки в нем нет, ни грудинки. И впредь никогда не будет. Ни-ког-да! Что тебе нужно – я или мясопродукты? «О, земные блага, мне до вас дела нет, с тех пор как возлюбленной песни слагаю…» Разве это пустяк? Тогда что же такое любовь, если не состояние, когда мы забываем обо всем остальном?»

Он поднял воротник и свернул на широкую улицу.

– Покончить со всем этим. Да, да, – вздохнул он, – так и надо бы поступить. И пусть бы она стояла передо мной изумленная как не знаю кто. А я хлопнул бы дверью и удалился. Как настоящий мужчина. И пусть тогда скажет: вот так да!

Перед ним проехал трамвай, пришлось ненадолго остановиться.

«Разумеется, сегодня я этого не сделаю. Пусть сегодня еще раз увидит, с кем имеет дело. Чтоб не могла сказать: так себе, заурядная личность. Пусть поднесет ручку к губам – господи, что за ротик у этой чертовки! – и скажет: «Ах-ах-ах! И это все достал ты? Какой же ты фантастический человек, у меня слов нет! Ты знаешь, что уже много недель никто здесь не видывал ничего подобного, никто во всем доме». Пусть сегодня еще разок скажет. А впрочем, это ведь сущая правда. Попробовал бы кто-нибудь в наше время обеспечить две семьи мясом, грудинкой, корейкой, салом и прочими замечательными вещами. Вы думаете, это легко? Так что пусть сегодня… или, точнее, завтра ее дорогой муженек напоследок налопается до отвала. На будущей неделе он работает в первую смену, стало быть, к его женушке зайти не получится, зато через неделю заявлюсь уже с пустым портфелем. Это как пить дать. Только бы она теперь корейку не обнаружила. Грудинку уж так и быть. Но корейку – ни-ни. Да и хорош бы я был. Ведь жена моя обожает отбивные на ребрышках. Как я могу оставить корейку этому негодяю? Ну нет, почтеннейший, обойдетесь как-нибудь без корейки.

Он сплюнул на землю.

«На этой неделе я уже дважды объяснял дома, что не ночевал из-за комендантского часа. «Это просто невероятно, дорогая… уже второй раз за неделю приходится ночевать там, где меня застает комендантский час, черт бы подрал всю эту войну! И всякий раз кошки на душе скребут, что ты ведь, поди, за меня волнуешься…» Тьфу, брат Лаци, как же тебе не стыдно? Знаешь, что делает сейчас твоя жена? Бог знает в который раз смотрит на часы, набрасывает на плечи пальто и спускается вниз, к воротам, зябко кутается, выглядывает на улицу – посмотреть, не идешь ли ты. Прислушивается к шагам, ей все кажется, что это ты. Тьфу! А потом, переполненная страхами, поднимается вверх по лестнице и приговаривает: «Боже мой! Боже мой!» Ты поступаешь с ней как последний урод, разве она это заслужила? Тьфу! И что ты за человек в таком случае? Дружище Бела поди уже ужинает вместе со своей бабенкой, и эта красуля, эта ходячая вагина ставит перед ним жратву, а сама трется ляжками о его ноги. Разве можно сравнить эту бестию с моей женой? Которая, придерживая на плечах пальтишко, семенит сейчас по ступенькам – скорей девчонка, а не женщина. А Ковач как раз приступает к молитве; голову на отсечение даю, что он стоит теперь на коленях возле постели или молитвенно складывает руки над тарелкой; позвякивают приборы, а женушка-то его… Нет, ты, Лаци, определенно свинья. А мастер Дюрица? Нет, это, конечно, сплетни, будто он с малолетками… все такое… Ну, наверное, кто-то есть у него, какая-нибудь особа – моложе него, но и только. Сейчас ковыряется небось в своих часах. Короче, все люди как люди, один ты – негодяй. Распоследний, исключительный негодяй ты, Лаци».

Набрав в легкие воздуха, он плюнул подальше перед собой и вытер губы.

«Как будто таким вот плевком можно что-то исправить, – пожал он плечами. – Плюнул – и порядок? Можно продолжать путь к любовнице. Вот она, настоящая подлость. И трагедия, разумеется. Трагедия в первую очередь, а потом уже подлость. «И, барахтаясь в путах порядка, которые создал не я, вырождается в грех доброта, обращается в срам красота!»[8] – пришли ему на ум чьи-то строки. – Как это верно! О нет, человек, на собственной шкуре не испытавший великих терзаний жизни, никогда не поймет все величие и правдивость поэзии. Что за головокружительные глубины скрывает этот божественный механизм – как поэт назвал человеческую душу. За то, чтобы пойти на подлость, приходится платить высокую цену. И не искупает ли всякий грех та огромная концентрация мысли, с помощью которой я объясняю самому себе, почему, невзирая на все мои подлости, меня еще можно считать порядочным человеком? И это не говоря о том, сколько грехов снимают с меня те немыслимые усилия, которые я прилагаю, чтобы содержать и кормить сразу две семьи. Пусть попробует кто-нибудь это повторить. Вот иду я по улице, в руке портфель, в котором самое малое килограммов десять-двенадцать книг, а люди смотрят и говорят: человек с портфелем пошел. Только и всего. А если б они могли заглянуть в его лихорадочно работающий мозг? Если бы видели мечущиеся в нем мысли: мясо – жир, мясо – жир, масло – мука, масло – мука. И сколько мяса, сколько муки, сколько жира? И это в теперешнем мире, в теперешних, всем нам известных условиях! Смотрите, спешит человечек – жалкая серенькая душонка: одно плечо ниже другого от многолетнего перетаскивания тяжестей, пальто застегнуто иногда не на те пуговицы, потому что, размышляя над великими вопросами бытия, поневоле делаешься рассеян, шляпа надвинута на глаза, чтобы слеповатые зрачки не резал свет; порою он шмыгает носом, потому что дождь, туман и холодный ветер пронизывают его насквозь в долгих и суматошных перемещениях от клиента к клиенту, да все бегом, ибо время – деньги и надо первым приветствовать всякого, ведь даже случайный знакомый или просто показавшийся знакомым прохожий в один прекрасный день могут стать клиентами; и вот лицо у него расплывается в любезной, подобострастной улыбке, он слегка поворачивает голову, снимая шляпу, проходит несколько шагов рядом с тем, кого поприветствовал, и только потом вновь водружает шляпу на голову… Словом, так и бежит по улице этот невзрачный человечек, и люди, заметив его, говорят: вон опять этот книгоноша куда-то почапал со своим портфелем. Сказали – и отвернулись. А что у него в мозговых извилинах – ибо все происходит именно в этих наших извилинах, как установил гений Дарвина в полемике с духовно-исторической школой, – так вот, что за мысли его там гложут, этого никто не видит. Разве может кто-то увидеть, какие угрызения совести терзают его? Его внутреннюю борьбу, преисполненную стыда и сомнений? Его стремление избавиться от греха и в то же время бессилие отказаться от толики радости, которую, в утешение за тяготы и невзгоды жизни, отпустила ему скупая рука судьбы. «Почему нельзя мне тебя любить, почему я должен тебя забыть?..» – вспомнились ему слова одного шлягера. – Разве любовь может сделать человека хуже?»

Он перехватил портфель под другую руку и покачал головой:

«Ну и гнусный же ты лицемер, Лаци. Зачем эти мудрствования? Сам себя обмануть хочешь? Тьфу! Ты самый обыкновенный мерзавец – вот о чем идет речь. Ты думаешь, я не знаю про твои делишки? Про все твои грязные проделки? Знаю, братец, наперечет знаю, Имей в виду. Таскаешь этой бабенке мясо, яйца и прочее, чего очень не хватает дома. Хотя… будем все-таки справедливы! Не надо бросаться в крайности. Ты просто относишь ей то, чего дома могло бы быть больше… да, могло бы быть больше, вот правильная формулировка! Все самое необходимое для дома ты добываешь. Но если бы ты приносил домой все, семье не пришлось бы перебиваться со дня на день и всего было бы вдоволь. Что правда, то правда! Ты обкрадываешь свою семью… А почему ты ее обкрадываешь? Чтобы у этого лоботряса было побольше жратвы, чтобы он мог и с собой на завод прихватить жаркого, и дома натрескаться до отвала… «Кушай, мой ангел… гляди, какой вкуснятиной потчует тебя твоя крошка, гляди, что дает тебе твоя женушка, это мой идиот любовник для меня от своей семьи отрывает!..» Вот бестия!

«Ну нет! – проговорил он вслух и рубанул рукой воздух. – Ну уж нет. Довольно. С сегодняшнего дня с этим покончено. Никакой грудинки. Сегодня эта грудинка отправится в мой благопристойный дом – это все, о чем мы поставим сейчас в известность эту бестию. Что, не нравится? Скатертью дорога. Отныне все добро будет отправляться туда, где его заслужили, в руки преданной и незапятнанной женщины, и конец этой грязной истории. Хватит с меня позора. Но прежде мы выложим все, что у нас накипело. Держать любовника, чтобы иметь возможность кормить муженька яйцами, салом, грудинкой? Что же это за женщина?»

Он остановился и зажмурил глаза. На лице отразились неподдельные чувства. Он вполголоса, с нажимом на каждое слово произнес:

– Если в тебе осталась хоть капля человечности и порядочности, ты сегодня же с этим покончишь. То, как ты поступал до сих пор, – подлость.

Он двинулся дальше, продолжая бормотать:

– Прости меня… Прости своего мужа… Он слаб, но безмерно любит тебя, так же сильно любит, как любил когда-то… И вы тоже, дружище Бела, мастер Дюрица и старина Ковач… простите!

Миновав еще два-три дома, он остановился, оглянулся по сторонам и вошел в слабо освещенный подъезд. На цыпочках прокравшись на второй этаж, он приник к двери и нажал кнопку звонка.

– Только раз, – прошептал он, – этот единственный раз дай мне сил, Господи! – Он услышал, как в замочной скважине тихо повернулся ключ, и повторил: – Только раз, сегодня.

Войдя, он поставил портфель у стены.

– Тебя никто не заметил? – услышал он рядом с собой.

– Никто, – ответил он, чувствуя, как бешено колотится сердце, и застыл на месте.

– Ну? – донесся до него женский голос – тихий, вкрадчивый и вместе с тем недовольный, капризный и нетерпеливый, как у ребенка.

«Ничего ведь не изменится, если я поцелую ее, – подумал он. – Хотя, наверное, надо бы проявить решимость с первой минуты. А с другой стороны…»

Он наклонился и поцеловал женщину.

– Я ждала, – сказала она и прижалась к мужчине.

Швунг ощутил вкус ее губ, ее шепот щекотал лицо. Он почувствовал, как мир поплыл перед глазами.

– Сними пальто.

Он снял шляпу, пальто и отдал женщине.

– А портфель?

– Здесь, душа моя, у стены.

– Зачем ты его туда поставил?.. Ой, да он мокрый! Неужто дождь?

– Нет… – ответил он, – просто туман… туман на улице…

Он почувствовал, как ее губы коснулись его подбородка:

– Озорник… чем ты его опять набил? Вон тяжелый какой!..

– О да! – отозвался Швунг и подумал: «Боже праведный!..»

– Ну, пойдем… Ты, кажется, весь продрог…

– Довольно холодно, – сказал он.

Он не сопротивлялся, когда женщина взяла его за руку и, отворив дверь, ввела в комнату.

«Боже… Боже…»

Возле постели горел ночничок. Потрескивала печь, распространяя по спальне волны приятного тепла.

– Ну? – сказала она и встала напротив мужчины. Это была высокая стройная блондинка, с серыми глазами, пухлыми, жадными губами, на шее у нее висела тонкая золотая цепочка, в вырезе халата виднелся краешек черной кружевной сорочки. – Может быть, поздороваемся? Ах ты, чудак мой.

«О, Господи, – думал Швунг. – Вот бестия. Но корейку я ей ни за что не отдам. Корейку – ни в коем случае. Об этом и речи не может быть!»

Женщина приникла к нему.

«Корейку – да нипочем». – Швунг обнял ее. Мир опять поплыл перед ним. Когда она вывернулась из его объятий, он еще какое-то время стоял на месте, чувствуя головокружение. Взгляд его упал на кровать, освещенную мягким и теплым светом лампы.

«Господи… Господи…»

Женщина уже подошла к столу, высоко подняв брови и вытянув трубочкой губы, она открыла застежку портфеля.

– О Боже! Лацко. Не может быть! – Она захлопала в ладоши. – Лацко! Это невозможно. И это все мне? – Она подбежала к мужчине и обхватила его за шею:

– Лацко! Ты просто волшебник!..

И стала осыпать мелкими поцелуями его лицо, глаза, уши, а потом звонко чмокнула в губы. – Грудинка! Не может быть!

Оставив мужчину, она вернулась к портфелю. Присев на корточки, раскрыла его пошире и заглянула внутрь. И вот уже вытащила наружу еще один сверток:

– Корейка? О, мой Лацко. Неужели и правда корейка?

Швунг замер на месте, чувствуя, что куда-то проваливается, и мир вместе с ним.

– Душа моя, – проговорил он охрипшим вдруг голосом. – Душа моя… – снова начал он.

– Лацко, Лацко! Это просто немыслимо. – Она вновь подбежала к мужчине и обняла за шею. – Ты самый лучший на свете.

– Душа моя…

– Ты мой золотой, ты мой сладкий. Лацко! – Она обхватила его лицо ладонями. – Чей ты, Лацко? А ну-ка скажи! Чей Лацко? – чмокнула она его в лоб. – Иди, сядь сюда, к печке. Видишь, как я для тебя натопила.

Она подтащила его к печке, усадила в кресло и, забравшись к нему на колени, снова поцеловала в лоб. – Я отнесу мясо в кухню и мигом вернусь, дорогой, – сказала она, целуя его в шею.

Швунг склонил голову набок и закрыл глаза: «Господи… Господи…»

– Минуточку, я сейчас вернусь, – повторила она, – и согрею тебя. Хорошо? Ты ведь хочешь, чтоб я тебя согрела?

– Я пропал, – вслух сказал Швунг, оставшись один. – Пропал… Окончательно.

Он вытянул ноги и закрыл глаза.

– Пропал окончательно. – Он поднялся, шагнул к столу и, опершись на него руками, уронил голову: – Ну ладно, как я решил по дороге сюда, сегодня скандала не будет. Сегодня… в последний раз. В конце концов, я заслужил. И вообще, раздобуду я завтра грудинку и корейку опять раздобуду, тогда и отнесу домой. За собрание Маколея я в любое время разживусь грудинкой у ветеринара.

Он обернулся и посмотрел на кровать. Снял часы, затем пиджак, повесил его на спинку стула.

– Господи, Господи, – повторил он опять, присев на кровать, чтобы снять ботинки. – Как же верно, что нет более несчастного создания, чем человек.

Он уставился перед собой, и рука его неподвижно застыла с развязанным шнурком. Он почувствовал резь в глазах и понял, что вот-вот заплачет. Повернувшись в сторону двери, он крикнул:

– Ну иди уже, черт возьми, где ты, бестия?

«Вся беда в том, что мы из всего делаем слишком большую проблему! Вот и сейчас я чувствую себя последней паршивой собакой. Но соответствует ли масштаб моих угрызений тому греху, что я совершил, и тем более характеру этого так называемого греха? Так ли тяжко мое прегрешение, чтобы чувствовать себя отъявленным негодяем? Если кто-то добросовестно – именно так, добросовестно – терзается угрызениями совести, то это я, но за всяким моим самоосуждением и самообвинением постоянно мерцает сомнение: а действительно ли я грешен? И действительно ли так велик мой грех, чтобы чувствовать к себе отвращение?»

В ранний утренний час Кирай, подняв воротник пальто, надвинув на заспанные глаза шляпу, зажав под мышкой уже невесомый портфель и то и дело шмыгая носом, поспешал сквозь туман, который, пережив ночь, упрямо заволакивал улицу.

«Давай наконец спокойно обдумаем, чем вызвано это самобичевание? Сколько себя помню, я только и делаю, что приспосабливаюсь к разным законам, причем к таким законам и правилам, которые принимал не я и о правильности которых меня никто не спрашивал. Бог весть сколько лет или веков назад какая-то кучка людей напринимала законов, объявила, что хорошо и что плохо, что можно и чего нельзя, и сегодня мне – сегодня, а не тогда! – приходится жить так, как они в свое время придумали. При этом от нас даже не скрывают, что то, о чем мы думаем и как рассуждаем, совершенно не важно, главное – чтобы жили по правилам. Так оно и идет с тех пор, как я появился на свет, и мало-помалу дошло до того, что своей головой я уже ни о чем не думаю, а все оглядываюсь на их правила, словно глупый малец на старца – дескать, что он может подумать о том, что я делаю или собираюсь сделать. Именно так. И если быть откровенным, то я хотел бы задать вопрос: вот скажите мне, уважаемые господа и дамы, ну что в том плохого, если здоровый человек провел ночь с женщиной? Есть ли что-то нормальнее этого? Надо быть круглым идиотом, чтобы считать это свинством. Уж такими нас сотворила природа, чтобы мы могли каждую ночь спать с женщиной и хорошо себя с ней чувствовать. Но много ли таких, кто мог бы изо дня в день заниматься этим у себя дома? Так что, с одной стороны, мы имеем дело с природой человека, то есть с природой как таковой, а с другой стороны, с какими-то правилами и предписаниями, сообразно которым подобное поведение – свинство. Иными словами, чтобы не нарушать заведенных правил, я должен идти против велений природы. А венчает всю эту историю то обстоятельство – точнее, трагедия, причем наша общая, – что теперь даже не нужно сверяться с обычаем, поскольку этот проклятый обычай уже впитался в мельчайшие поры нашего существа, как чернила впитываются в промокашку, он вселился в меня и стал такой же неотъемлемой частью меня самого, как, скажем, почки, или родимые пятна, или желудочная кислота. И так происходит со всем. Придет мне, скажем, желание запеть на улице – нельзя, будут смотреть как на идиота. Захочется потянуться на улице – тоже нельзя, понятно, за кого меня примут. Или возникнет желание, вот, к примеру, прямо сегодня, сей божий день, не вставать с постели, а поваляться, понежиться под теплым одеялом, – опять же нельзя. Ибо обычай гласит: не ленись, в то время как праздность для всех нас – самое милое состояние. В самом деле, разве есть у нас долг важнее, чем прекрасное самочувствие. Тот, кто скажет, что это не так, не просто дурак, а дурак беспросветный. Хорошо, замечательно себя чувствовать – да это же величайшее дело. И надо быть законченным идиотом, чтобы не понимать величия этой мысли!»

Он остановился и, чуть наклонив голову, уставился перед собой.

«Я утверждаю, – воздел он указательный палец, – решительно утверждаю, что совершаю противоестественное действие, испытывая угрызения совести из-за того, что чувствовал себя хорошо и поступал по велению природы. И утверждаю, далее, что чувствовать угрызения совести мне приходится по следующим причинам. Во-первых, потому, что я не имею возможности во всем следовать зову природы, то есть жить в соответствии со своими желаниями. Во-вторых, есть такое совсем уж кошмарное и отвратительное обстоятельство – у меня недостаточно денег, чтобы можно было плевать на обычаи и законы. Всю свою жизнь я провел в погоне за деньгами и вынужден был постоянно подстраиваться под других. Был повязан по рукам и ногам, вертелся у всех на виду, будто манекен: а вот так вас устроит, а может быть, лучше так? Тьфу! Иду вот сейчас по улице и терзаюсь адскими муками оттого, что приятно провел ночь с женщиной, да еще оттого, что не донес до дома килограмм мяса. А что это мясо-то! Шесть мешков золота? Блаженство небесное? Философский камень? Почему я должен придавать этому такое значение? Омерзительный кусок омерзительного животного – только и всего, и я, человек, должен расшибиться в лепешку, чтобы его раздобыть. Что же это за жизнь, достойна ли она существа, считающегося венцом творения? О вы, люди, могущие поступать так, как считаете правильным и приятным! Осмеливающиеся наслаждаться жизнью. О вы, смеющие быть такими, какими хотите быть! Люди, смеющие быть самими собой в полной мере. О вы, для кого закон – ваши желания! Если у этой поганой жизни и есть какой-либо смысл, то он в том, чтобы поступать так, как мы хотим, и беспрепятственно делать то, на что мы способны. Низкий поклон тем, кто осмеливается и умеет, несмотря ни на что, жить согласно своим желаниям. Честь им и хвала. Что значит – они делают это во вред другим? Они воплощают цельность и полноту человека. В них – смысл нашего существования. Они – те, о ком можно сказать: се человек! Ессе homo, как выразился Мункачи. «Покажите мне человека!» – попросит какой-нибудь житель Луны. “Да вот! – скажем мы. – Вот, смотри! Это он! Он – Свобода! Он – Воля, он – Сила, он тот, кто Наслаждается Этой Жизнью!” Если сто миллионов существуют лишь для того, чтобы был он, то это вполне оправданно. Се человек!»

В этот момент ему вспомнился Дюрица с его Томоцеускакатити.

Он на секунду остановился, затем махнул рукой и поспешил дальше.

«Э, нет!.. Э, нет, мастер Дюрица! Не о том вы нас спрашивали… Зря вы думали, что этот вопрос вообще имеет смысл. Вы и сами-то, мастер Дюрица, в некотором смысле дурак! Иначе вы знали бы, что тут и спрашивать не о чем! Вы знали бы то, что я прочел у одного многими высоко ценимого французского писателя, который сказал, что вся наша жизнь – сплошные терзания насчет того, что нам делать и как поступать. А еще вы знали бы, что другие выдающиеся писатели с ним спорили. И правильно делали! Не бывает такого, милейший, чтоб человек не знал, как ему правильно поступить. Уверяю вас, уважаемые господин Дюрица и господин французский писатель. В каждом отдельном случае мы очень хорошо знаем, как нужно или как следовало бы поступить. Что выбрать! Вы думаете, мы не знали ответа сразу же, как только вы наплели нам вашу сказку? Заблуждаетесь! Знали, но стали кумекать. Вытягивать уши навроде антенны, стараясь расслышать: а что говорит на сей счет обычай, к которому подобает и даже необходимо прислушиваться? Что говорит этот ублюдочный, оболваненный мир, это жалкое общество… Верьте тому, господин часовщик, о чем вы и сами подумали в тот самый момент, как только изобрели этот ваш вопрос. Не ждите, пока навострятся уши-антенны! Вот в чем истина! А все остальное – ханжество и мухлеж, из которых по большей части и состоит этот мир…»

Он пересек проспект и направился к той улице, где держал трактир дружище Бела.

«Я вам вот что скажу. Задумайтесь-ка, что происходит, когда мужчины, сдвинув головы, начинают рассказывать сальные анекдоты. Вы ведь и сами грешите этим за накрытым столом. Задумайтесь: что за этим стоит? А когда люди рассматривают похабные картинки или еще более похабные открытки? Понимаете, что это значит? Вот когда вы, господин Ковач, покупали ту голую женщину из коллекции моего друга, вы знали, зачем это делаете? А когда мимо окон трактира проходит девчонка, невинная малолетка, и вы, переглядываясь-перемигиваясь друг с другом, восклицаете: “Твою мать!” Потом, спохватившись, вы поправляетесь, дескать, ах, какой прелестный ребенок, а сами пялитесь ей вслед так, что глаза из орбит вылезают, и тут же начинаете сыпать похабными анекдотами о том, что делал маленький Морицка с младшей сестренкой и что сказала на это горничная. Вы, конечно же, знаете, что это значит. Знаете. Но все же, друзья мои, погодите еще секунду. Вот пьете вы в этом трактире свой шпритцер – а почему не дома? В тепле и уюте, рядом с любящей вас супругой? Почему кабак для вас лучше, позвольте спросить? Только имейте в виду, что дядюшка Кирай тоже не сегодня родился и не с луны к вам свалился. За винишком с содовой вы рассказываете друг другу об амурных своих приключениях. О шашнях, иными словами, чего уж там. Истории о былых похождениях сыплются как из рога изобилия, и скажите, пожалуйста, когда вы заканчиваете очередной рассказ, что означают эти вздохи «э-эх!» и почему у вас перехватывает дыхание и вы смотрите вдаль затуманенными глазами, как тот тип на известном рисунке Домье, со взглядом не то молодого теленка, не то мартовского кота. Вас никто не просит рассказывать эти истории. Никто не жаждет услышать: “Вот была женщина!” – или как в сопровождении непристойного жеста вы прищелкиваете языком, а кто-то из слушателей часто сглатывает слюну, как будто у него пересохло в горле. И не надо прикидываться, друзья, будто вы не знаете, что значит, когда за дружеским ужином сосед говорит соседке: “Ради вас, Розика. Ради вас я готов на все. Вы такая красавица!” А потом спохватывается: “Ой, кажется, жена услышала…” И хихикает – а что еще остается? Ну а эта самая Розика наклоняется к соседу и отвечает: “А вы, Геза, дождитесь, когда никто не услышит, тогда и скажете…” Оба краснеют, смущенно оглядываются, хихикают, на какое-то время настроение у обоих портится, ведь так? Ну и что это, позвольте спросить вас, коллега? А потом, уже после шпритцера, кто-то хлопает по столу: “Ну ладно, друзья мои, пора и домой!” И как понимать это “ну ладно”? И почему остальные подхватывают: “Да, конечно, пора”. Разумеется, вы знаете, в чем тут дело. Об этом уже высказал свое мнение Фрейд – только не тот Фрейд, который в сборной по ватерполо играет, как вы подумали, а великий венский писатель, которого у меня хорошо раскупают. А помните, дружище Бела читал вам вслух про этого прохиндея, Виктора Самоши, который средь бела дня украл на почте шестьдесят тысяч пенгё? Что вы на это сказали? “Твою мать!” – не так ли? “Ну, теперь у него никаких забот” – так ведь, братцы? “Если только не поймают” – “А-а, не поймают”. И снова в глазах у вас появилась мечтательность. “Мать твою!” И вы уставились друг на друга, растерянно моргая, как всегда, когда слышите подобные новости, да-да, именно так, голубки́, растерянно. Почему? – хотел бы спросить у вас дядюшка Кирай. И почему вы так убеждали друг друга, что его не поймают? В общем, не торопитесь с выводами, друзья. И поостережемся судить других, так я скажу вам».

Он проходил уже мимо трактира. Рольставни были опущены. На тротуаре виднелись крошки – здесь стряхивали скатерть. Дружище Бела еще спал сном праведника – обычно он посылал жену подмести у дома около шести утра.

«Это я вам говорю и всем остальным, – взглянул Швунг в сторону трактира. – Дружище Бела, не надо ломать голову над вопросом, который задал ваш друг Дюрица. А вы, мастер Дюрица, должны знать, что нам все ясно. Что до меня, то, Господи, я слишком долго жил в бедности и в подчинении у других, чтобы хоть на секунду задуматься, кем бы я хотел стать. Свободным и ничем не стесняемым человеком – вот кем я хочу стать, мастер Дюрица. И я никому не советую спешить с осуждением. Нет, нет, не спешите, букашки. Не спешите, ведь я всех вас видел такими, как только что описал. Вы ведь сами о том же мечтаете. Все вы хотите стать Томоцеускакатити, и тем сильней протестуете, тем яростней отрицаете это, чем отчетливей понимаете, что вам этого не дано».

Вот уже показалась улица, где находился его дом. Он так стремительно повернул за угол – в конце концов, недаром же его прозвали Швунг, – что ему пришлось вмиг очнуться от своих мыслей и осознать: всего через несколько секунд он переступит порог своей квартиры. Он резко остановился и вспомнил, что портфель его пуст, ни грудинки в нем нет, ни корейки, совсем ничего.

– Тьфу! – воскликнул он, содрогнувшись. Плечи у него поникли, в глазах померк огонь беззвучной полемики, он вернулся в реальный мир. «Комендантский час, дорогая, так неожиданно наступил, я и не заметил». – Тьфу! – повторил он и двинулся к дому.

«Впрочем, я и вчера вечером знал, что не смогу получить за Маколея ни грудинки, ни корейки – по той простой причине, что Маколея у меня уже нет; чтобы получить за него грудинку, его нужно сперва достать, а теперь за него запросят как минимум «Венгерские алтари» или «Малый определитель растений» Яворки. Так что на эту неделю все кончено. Неделю? Не надо себя обманывать, милый друг. В доме не будет мяса по меньшей мере дней десять, потому что последнюю порцию я отнес этой бестии. И нечего тебе мудрствовать, разве имеет какое-нибудь значение, кто какой анекдот рассказал и что ляпнул Розике, ведь они этими разговорами и ограничиваются, большего им ждать не приходится. А вот ты – последний мерзавец».

Втянув голову в плечи, он свернул под арку.

«Да, мастер Дюрица. На роль негодяя Какатити нет более достойного претендента, чем я».

Пока он взбирался по лестнице, его глазам предстало зрелище огромного трона. Трон был из золота, такой, как на иллюстрации к «Пропилеям», с него свисали куски грудинки, и корейкой он был увешан сверху донизу. К трону подползали люди с бритыми головами и протягивали грудинку, корейку, яйца, сало, муку и жир, и огромные амфоры с вином, и бруски сливочного масла на серебряных подносах. Мускулистые рабы за руки вели молоденьких девушек и пышнотелых цветущих женщин. Поодаль, в шелках, танцевали какие-то баядерки, звучала музыка, тренькали струны арфы и напевала флейта. С потолка, сверкающего золотом и лазурью, свисали окорока и рульки, шматы сала, палки салями, а на пол, украшенный мозаичной вязью, под ноги женщин, слуг и всех прочих падали и раскатывались во все стороны золотые монеты.

Он зажмурился и, ухватившись за лестничные перила, подумал, что хорошо бы прямо сейчас, прямо в эту минуту умереть. Пусть как можно скорее, вот в этот миг, явится за ним всемогущий Чуруба.

Он открыл глаза, склонил голову, как будто прислушиваясь к далеким звукам, и громко спросил:

– Ты это серьезно?

Снова прислушался ненадолго, потом сник, грустно кивнул и сказал:

– Совершенно серьезно. И да простит Господь мои грехи.

6

«…Тысяча семьсот шестьдесят пять… тысяча семьсот шестьдесят шесть… тысяча семьсот шестьдесят семь…» Дюрица остановился и достал ключ от ворот.

– М-да… Приличная в среднем цифра выходит. Тысяча семьсот шестьдесят семь.

Однажды он насчитал тысячу семьсот один, в другой раз – тысячу семьсот восемьдесят девять – столько шагов отделяли его жилье от трактира.

– Приличная цифра, – проговорил он еще раз, вставляя ключ в замочную скважину.

Он жил в старом одноэтажном доме, вклинившемся между двухэтажными. На улицу выходили сводчатые ворота и по два окна с каждой стороны. Здание, построенное еще в девятнадцатом веке, изрядно обветшало, маленький мощеный дворик по бокам ограничивали брандмауэры. Впрочем, глухой была и третья стена, поэтому солнечный свет сюда почти не проникал и между камней пробивались лишь бледная трава да мох. В домике было всего две комнаты с низкими потолками и кухня. Два помещения справа, одно слева, которое служило Дюрице также и мастерской.

Дюрица вошел, запер за собой ворота и, пройдя под аркой, оказался во дворике.

Пошарив в углу, он нащупал ведро, прошел к колонке посреди двора и набрал воды. Потом осторожно, чтобы не расплескать, понес ведро направо, к кухне. Тихо постучал в дверное стекло. За синей светомаскировочной бумагой погас свет, в замочной скважине повернулся ключ, и дверь отворилась. Часовщик вошел, подождал, пока свет зажгут снова, и только тогда отнес ведро к стоявшей возле плиты табуретке, стряхнул с рук воду и обернулся:

– Добрый вечер!

У двери, еще держа руку на выключателе, стояла девочка лет четырнадцати или пятнадцати. Волосы ее были повязаны косынкой, из-под которой выбивались светлые локоны. На плечи наброшен легкий шарфик.

– Добрый вечер!

Она сняла с Дюрицы пальто, шарф и повесила их на прибитую к двери вешалку. Обернувшись, девочка улыбнулась.

Дюрица потирал руки над плитой.

– Ты только что затопила?

– Да, – ответила девочка и, поправив на голове косынку, подошла ближе.

– Какие новости? – спросила она.

– Никаких. Ничего особенного.

Он подошел к девочке и, приподняв ее подбородок, заглянул в глаза:

– Как себя чувствуешь?

Девочка покраснела:

– Спасибо, хорошо

– Значит, все в порядке?

– Да.

Он поправил девочке волосы под косынкой и улыбнулся:

– Ну и дальше все будет нормально.

– Голова, правда, кружится, – еле слышно произнесла девочка и опустила голову.

– Это бывает в подобных случаях, – ответил Дюрица. – Не такое простое дело.

Он вынул из кармана небольшую коробочку:

– Вот. Будешь утром и на ночь принимать по одной таблетке. Спрячь, чтобы им на глаза не попалось. Это полагается только таким взрослым дамам, как ты.

Девочка подняла глаза, и Дюрица, шутливо поклонившись, отдал ей коробочку. Затем он подвел девочку к кухонному столу, сел, а ее поставил перед собой. Некоторое время смотрел ей в глаза и наконец, взяв ее руки в свои, произнес:

– Тебе теперь нужно побольше отдыхать…

Он помолчал и продолжил:

– Только пока мы не можем себе этого позволить. Как бы ты ни нуждалась в отдыхе и как бы я этого ни хотел. Единственное, что мы можем себе позволить, – по возможности меньше тебя загружать. С завтрашнего дня на тебе останется только починка одежды. Еду я приготовлю сегодня вечером, как и прежде. Утром принесу тебе из мастерской кресло, сядешь в него, укроешься, чтобы не простудиться, и вставать будешь только в случае крайней необходимости. Договорились?

Девочка кивнула головой:

– Да.

– А все остальное пусть делает Арлекино. Это даже разумно – дать ему побольше работы. Таким вертопрахам, как этот мальчишка, иногда полезно поручать ответственные задания. Иногда нужно и козе капусту доверять, особенно если коза такая же сообразительная, как наш Арлекино. Он что-нибудь натворил?

– Снова театр устроил.

– Ох уж этот театр. Надо что-то придумать, чтоб он забыл о нем. Не понимаю, откуда у него этот театр в голове.

– На него никакой управы нет, – подняла глаза девочка. – Ну и все остальные, конечно, заводятся. То материю какую-нибудь стали требовать – на занавес, то просили дать Арлекино шляпу и вообще разрешить ему одеться по-взрослому.

– Завтра же займусь этим мальчишкой. Утром, как встанет, приведешь его сюда, на кухню. Вот увидишь – какое-то время с ним хлопот не будет. Надо с ним разговаривать как со взрослым, он парнишка неглупый, и самолюбия хоть отбавляй. Придумаем что-нибудь. Словом, завтра все делает он. А ты будь умницей. Если что-то пойдет не так, как ты привыкла, не вмешивайся. Доверься ему целиком, только если уж очень большую глупость сделает – тогда одерни. Пусть радуется, что может распоряжаться, командовать и что остальные его слушаются…

– Не знаю, как они будут его слушаться. Все только и ждут, чтоб он что-нибудь выкинул, над чем можно посмеяться, а он наслаждается, когда все с ума сходят…

– Ну вот что… Давай попробуем, хорошо? Только ты не спускай с него глаз, чтобы он не думал, будто за ним теперь нет присмотра… Но все же пусть ему кажется, что он тут хозяин. Идет?

– Я вообще-то не так уж и плохо себя чувствую, – сказала девочка.

– Ну конечно. – Он опять улыбнулся: – Что, сильно перепугалась?

Девочка тоже заулыбалась и кивнула:

– Думала, все, конец.

Дюрица привлек девочку к себе.

– Между тем никакой это не конец. Скорее начало. Это значит, что ты здорова, организм твой в порядке, ты развиваешься. Никаких отклонений у тебя нет. Какой была, такой и останешься, только теперь ты начнешь расти и, возможно, у тебя появятся ощущения, каких до сих пор не было. Какие именно, этого я рассказать тебе не могу, и вполне возможно, что так думаю только я. Может быть, ты почувствуешь даже что-то вроде гордости, но это не беда. Как бы тебе сказать… – Он задумчиво посмотрел на волосы девочки, потом перевел взгляд на ее руки и крепко сжал их в своих ладонях: – Жизнь подала тебе весть о себе, точнее, о том, зачем ты нужна в этом мире. Зачем живешь на земле. О том, что когда-нибудь ты тоже станешь одной из тех, кому мы обязаны всем. О том, что когда-нибудь и ты станешь мамой. Той, кого мы почитаем больше всего на свете. Перед кем человечество склоняет голову и перед кем мы, мужчины, всю жизнь чувствуем себя детьми. Ты станешь матерью. И все поймут, что счастье можно обрести только в том, чтобы делать тебя счастливой, избавлять тебя от печали. В том, чтобы оберегать и лелеять тебя, потому что тем самым они берегут и лелеют самих себя, – и грешат перед самими собой, если плохо с тобой поступают. И для всякого будет наказом жить согласно твоему закону, самому строгому и требовательному из всех. Согласно твоему закону, который гласит, что жизнь должна существовать ради жизни, ради жизни должен совершаться каждый поступок и каждое наше движение должно служить сохранению жизни. Для всех будет долгом жить на земле так, чтобы ничто не печалило и не обижало тебя, чтобы не преследовали тебя ни беды, ни страхи и чтобы ребенка, который в тебе зародится и которого ты будешь вынашивать под сердцем, тайная, сокрытая в крови память одаривала лишь красотой и добром. В соответствии с этим наказом ты вырастешь, и этот наказ передашь людям! – Он взял лицо девочки в ладони и посмотрел ей в глаза: – А то, что ты видишь сейчас, то, что сейчас происходит на свете, об этом ты помнить не будешь. Жизнь победит, потому что иначе не может быть. А то, что запомнишь, что сохранится в памяти, пойдет на пользу всем нам. Потому что ты видела зло и, значит, сможешь различить его в будущем. Ты сможешь распознать его быстрее, чем все остальные. Твое сердце зайдется от страха и твой вопль вырвется прежде, чем у других людей. Ты заметишь зло, как только оно высунется из своей берлоги, когда глаза остальных еще не будут способны его различить и не увидят вокруг ничего подозрительного. Ты услышишь его дыхание, когда уши других будут еще глухи к нему. Ты ощутишь присутствие зла, которого еще никто не заметил. Ты вскрикнешь первой, ты покажешь на него пальцем, пока оно еще прячется, и это ты своим возгласом велишь уничтожить его. И никто не усомнится в предчувствиях твоего сердца, в твоем призыве, ибо все будут знать, что ты – его величайший враг. Так будет и так пребудет в веках!

Девочка посмотрела в лицо мужчине и опустила голову.

– Ты веришь в это? – спросил Дюрица.

Девочка не ответила.

– Веришь?

Она сжала губы, и по губам, по всему лицу пробежала дрожь. Чистое, целомудренное лицо ее теперь исказилось, ресницы дрогнули, и веки закрылись. Девочка заплакала и потрясла головой – нет, она в это не верит. Содрогаясь всем телом от внезапных рыданий, она опустилась на пол и уткнулась головой в колени Дюрицы. Ладонью она зажимала себе рот, чтобы никто не услышал ее плача.

Дюрица положил ей на голову руку и тихо заговорил, тоже борясь со слезами:

– Ты должна в это верить. И должна знать: то, что творится на свете, пройдет. Рассеется без следа. То, что сегодня творится, идет против человека. Но человек добр! Поэтому всякое зло проходит. Зло человеку чуждо в той же мере, как чужда болезнь, от которой мы выздоравливаем и которая лишь тогда побеждает нас, когда мы не бережемся.

– Я ни во что не хочу верить, – сказала девочка, захлебываясь в рыданиях. – Я хочу умереть. Люди злые и бессердечные. Я не хочу жить.

Дюрица встал и привлек к себе девочку. Подождав, пока она перестанет плакать, он отвел ее к дверям комнаты.

– Иди спать, малышка. И да простит нас всех Бог!

Он открыл дверь. Когда в комнату проник свет, стали видны детские кроватки, поставленные одна за другой вдоль стен. Еще две, сдвинутые, стояли посередине комнаты. Через приоткрытую дверь пахнуло теплом детских тел.

– Укрой как следует Арлекино, – шепнул Дюрица.

Он и сам подошел к ближайшей кроватке. Под одеялом, уткнувшись лицом в подушку, сопел черноволосый мальчишка. Дюрица осторожно перевернул его на спину, и перешел к следующей кроватке. Там спал примерно того же возраста мальчик, одеяло с него сползло, рубашонка на спине задралась. Когда Дюрица склонился над ним, он зашевелился и повернулся на другой бок. Оставалось еще девять кроватей. Семь возле стен и две посредине. Одна была пуста, одеяло откинуто, но подушка не смята.

Дюрица подошел к девочке. Та все еще не могла успокоиться. Он погладил ее по голове:

– Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – прошептала девочка. – Тетради я положила на стол.

– Спасибо, – сказал Дюрица.

Затворив за собой дверь, он на секунду спрятал лицо в ладонях. Потом двинулся к очагу и, присев, подбросил в огонь дров. Посмотрел на часы.

– Десять минут одиннадцатого. У меня еще полтора часа. Интересно, что это будет за ребенок?

Он встал и вытащил из кухонного шкафа две кастрюли, из застекленного отделения достал растительное масло и муку, из ящика – деревянную ложку, и все это перенес к очагу. Взбодрил в печи огонь.

«Сперва приготовлю на утро суп, а пока он варится, почищу картошку. Другого у нас ничего нет, приготовлю картофельный паприкаш на сале, добавлю в него галушки. Картошки начищу побольше, лук и уксус есть, так что и салат картофельный сделать можно».

Он поставил кастрюлю на плиту и налил на дно масла. Открыл стоявший у стены большой ларь, набрал в корзинку картошки и, сев у плиты на скамеечку, принялся чистить. Очистив несколько картофелин, он поднялся, налил в высокую емкость воды. Тем временем масло уже разогрелось, он добавил в него муки и дождался, пока подрумянится заправка. Затем очистил две луковицы и опустил их в суп.

Когда он покончил с картошкой, суп был уже готов. Он посолил его и отставил кастрюлю на край плиты. Очистил еще несколько луковиц, достал другую кастрюлю, плеснул в нее постного масла и накрошил луку. Когда масло разогрелось, он надел фартук и взялся за приготовление галушек. Стоя перед буфетом и быстро орудуя деревянной ложкой, замесил в глиняной миске тесто. Услышав шкворчание кипящего масла, вернулся к плите, бросил в кастрюлю мелко нарезанное сало и стал помешивать деревянной ложкой, чтобы обжаривалось равномерно. Потом добавил молотой паприки, заложил вымытую картошку и прикрыл кастрюлю крышкой. Когда он наделал из теста галушек и закончил готовку, было уже около половины двенадцатого. Он подмел и вымыл на кухне пол. Затем присел и закурил сигарету. Задумчиво глядя перед собой, докурил ее до конца. Снял фартук, налил в тазик воды, помыл руки. Подошел к окну и достал из пенала красный карандаш. Сев за стол, он пододвинул поближе сложенные аккуратной стопкой тетради в синих обертках.

«К полуночи хорошо бы закончить. На завтра ничего нельзя оставлять, кроме штопки».

На первой тетрадке, которую он взял в руки, красивыми буквами было выведено: «Ева». Уходя спать, старшая из девочек всегда клала свою тетрадь поверх остальных. Поднявшись, Дюрица неслышно приблизился к двери, открыл ее и подошел к кровати, стоявшей посередине комнаты. Девочка спала, закрыв лицо руками и изредка всхлипывая во сне. Дюрица наклонился и осторожно поцеловал ее в волосы. По комнате разносилось сопенье одиннадцати спящих детей. Один из них что-то пробормотал. Дюрица подошел и погладил ребенка по лбу.

– Петерке сладко спит, – сказал он. – Спит спокойно.

Мальчик приоткрыл глаза и, узнав в полусне склонившегося над ним человека, улыбнулся и слабым голоском прошепелявил:

– Шпит шпакой…

Он повернулся на бок, размеренно задышал и вновь погрузился в сон.

Дюрица вышел и опять сел за тетрадки. В первой тетради синим карандашом был нарисован контур Европы. Горы изображались зеленым и коричневым цветом, границы государств – красным. Сверху стояла надпись: «Климатическая карта Европы», и пунктиром отделены друг от друга океанская, континентальная и средиземноморская зоны. Дюрица открыл книгу, которая лежала рядом с тетрадями, и, заглянув в помеченную сегодняшним числом запись, сверил с рисунком в тетради. В двух последних тетрадках красовались огромные каракули, изображавшие буквы G, P и J. Он поправил неудачные буквы, потом взял в руки книгу и записал задание на следующий день. В начале строк в качестве образца он вписал несколько односложных слов.

Когда Дюрица закончил проверять тетради, было начало первого. Он поднялся из-за стола и положил тетради и книгу на подоконник.

Затем подошел к двери, накинул на плечи пальто, надел шляпу и закурил. Подбросил опять в печку дров и, вернувшись, осторожно открыл дверь кухни. Дойдя по мощеному двору до ворот, Дюрица запахнул поплотнее пальто, привалился к створке и, молча затягиваясь сигаретой, стал ждать.

«Завтра, – размышлял он, – продам черные швейцарские с кукушкой. Фелвинци сделает большие глаза, когда я к нему заявлюсь: «Вот, пожалуйста, сударь, ваше заветное желание исполняется, с этой минуты эти часы ваши». – «Все же решились с ними расстаться, господин Дюрица?» – «Решил. Но только не за восемьдесят пенгё, а за сто». – «Это много!», – скажет он. – «В таком случае нет часов», – скажу я, и он раскошелится. И мне на ближайшие дни никаких забот! Будет суп с тмином, молоко для малышей и будет опять колбаса – Швунг обещал достать, если я очень захочу».

Снаружи послышались шаги. Он прижался ухом к воротам и взялся рукой за ручку. Повернул в замке ключ. Возле ворот шаги смолкли. Он открыл.

На улице – в клубах все такого же густого тумана – стоял мужчина с ребенком.

– Добрый вечер.

– Побыстрее, – сказал Дюрица и отступил, пропуская пришедших.

Заперев ворота, он замер на несколько секунд, прислушиваясь. На улице было тихо.

– Прошу, – сказал он, обернувшись, и пошел впереди.

Притворив двери кухни, он посмотрел на пришедших. Мужчина был низкого роста, в очках; ребенок, стоявший подле него, оказался девочкой пяти-шести лет.

– Все в порядке, – заговорил мужчина, – нас никто не видел.

– Наверное, она будет последней. – Дюрица посмотрел на ребенка. – У меня больше некуда.

Он протянул девочке руку:

– Ну, здравствуй. Сейчас ты получишь мишку. У него есть вот такая коробка конфет, и ему не терпится дать ее тебе. Он так и скажет: бери, не стесняйся. Такой вот великодушный мишка.

Девочка жмурилась от яркого света и продолжала крепко держаться за руку мужчины.

– А мне конфетки не полагается? – спросил тот.

– Вам – нет, – отвечал Дюрица. – Наш мишка угощает только таких вот умных и красивых маленьких девочек.

– А можно мне поиграть с ним?

– Нет, нельзя, – ответил Дюрица и взял девочку за руку. – Это ведь наш мишка. С ним полагается играть только таким вот умным девочкам. Но если ты будешь вести себя хорошо, то мы ненадолго дадим его и тебе. Ты не против? – Дюрица посмотрел на девочку.

Девочка пожала плечами:

– Не знаю.

– Тогда вот что. Давай мы дадим ему конфету, когда он придет сюда снова. Хорошо? А пока снимай свое пальтишко, потому что мишка боится тех, кто в пальто и в шапке. Говорит, что любит только тех, кто живет здесь, у нас.

– Тогда, может, и я здесь останусь? – сказал мужчина.

– Нельзя, – ответил Дюрица. – Здесь могут оставаться только те, кто любит нашего мишку… и кого любит мишка!

Он отошел к окну и принес девочке мишку с бантом на шее. В лапах у него была маленькая коробка конфет.

– Ну-ка, мишка, скажи, нравится тебе эта девочка? – Он присел перед девочкой на корточки и, повернув к ней мишку, нагнул ему голову:

– Вот видишь! Ты ему нравишься. А ты дашь девочке конфетку? Ну-ка, спроси у него сама, даст он тебе конфетку?

Девочка огляделась по сторонам. Посмотрела на плиту, на стол, потом на дверь в комнату.

– Мишка! – сказал Дюрица. – Узнай-ка у девочки, как ее зовут?

Девочка подняла глаза на Дюрицу и спросила:

– А сюда не придут, чтобы меня забрать?

Дюрица положил медвежонка на пол. Поглядел на мужчину, потом на девочку.

– Нет, малышка. Отсюда тебя никто не сможет забрать.

Девочка посмотрела Дюрице в глаза:

– А ты добрый дядя?

– Да, – ответил Дюрица. – В этом доме живут только добрые люди. И ты тоже останешься с нами. Там, в комнате, еще много маленьких детей, таких, как ты, и все они будут тебя любить.

Он сделал знак мужчине.

– До свидания, – наклонился тот к девочке. – Веди себя хорошо и люби этого дядю. Он тоже очень тебя любит!

– Ну, подойди-ка, – выпрямился Дюрица. – Давай снимем пальто.

– А они тоже добрые, которые в комнате? – Девочка поглядела на дверь.

– Да. Они все такие же малыши, как и ты. Сейчас они спят, но завтра ты с ними познакомишься и увидишь, как ты им понравишься. Снимай шапочку.

– А ты их папа?

– Нет! Только троим из них я папа. А об остальных забочусь, пока не вернутся их папа с мамой и не заберут обратно к себе.

Девочка сняла шапку.

– А мои папа с мамой никогда больше не вернутся. – Она посмотрела на медвежонка. – Сейчас мне не нужен мишка. Ночью он должен спать. Дай сюда, я его сама уложу…

Дюрица протянул ей медвежонка, девочка взяла его на руки и огляделась вокруг:

– А где он обычно спит?

Дюрица подвел девочку к окну.

– Положи его вот сюда, пожалуйста.

– На подоконник? А он не замерзнет здесь, у окна?

– Если честно, – сказал Дюрица, – то обычно он спит не здесь. Здесь он сидел только потому, что ждал тебя. Пока уложи его вот сюда, на стул, а когда захочешь спать, возьмешь его к себе, пусть спит в твоей кроватке.

– А он не упадет со стула?

– Нет. Ты его усади хорошенько. А я пока провожу дядю.

Девочка потрогала бант на мишкиной шее.

– А ему шею не жмет?

Мужчина подал Дюрице руку и направился к выходу. Когда Дюрица вернулся, девочка сидела на стуле, обняв медвежонка, банта на его шее уже не было.

– А как мишку зовут?

– Так и зовут – Топтыгин, – ответил Дюрица.

– А моего мишку звали Тюнди. Он был такой славный. А почему этого не назвать тоже Тюнди?

– Потому что он уже получил имя, когда был маленький. Если мы дадим ему новое имя, он не поймет. А тебя как зовут?

Он подошел и снял с ее шеи шарф.

– Ну ладно, пусть будет Топтыгин. Положи его на стол, пока я сниму пальто, – попросила девочка.

Когда она расстегивала пальтишко, взгляд ее упал на плиту.

– Ты умеешь готовить?

– Да.

– И я тоже умею. Своему Тюнди я всегда сама готовила. А что ты варишь?

– Картошку варю. Давай-ка сюда пальтишко.

Он повесил пальто на дверной крючок.

– Так как тебя звать?

– Ани.

– Ну вот, Ани, теперь уж и правда уложим Топтыгина спать.

– А ты не отнесешь его в комнату?

– Нет. Ты сама его отнесешь, когда спать захочешь.

Он подсел к столу на соседний стул.

– Ну-ка, иди ко мне.

Девочка подняла медвежонку лапу.

– А ты правда хороший дядя?

– Правда.

Она посмотрела на него:

– Правда-правда?

– Правда-правда. Ну, иди же ко мне.

Девочка слезла со стула и подошла, прижимая к себе медвежонка. Дюрица взял ее на руки.

– Все тут будут очень тебя любить.

– А ты не обманываешь?

– Ну что ты такое говоришь? Хорошие дяди никого не обманывают.

Девочка уложила Топтыгина на стол и накрыла краем скатерти.

– Мой папа тоже был хороший, а обманул меня.

– Разве можно так говорить? Папы и мамы никогда не обманывают детей. И твой папа тебя, конечно, не обманывал.

Девочка поправила на медвежонке скатерть.

– Неправда. Мой папа меня обманул. Всегда говорил, что очень меня любит, только для того и живет на свете, чтобы заботиться обо мне. А еще говорил, что будет всегда со мной, пока я не вырасту, чтобы помогать мне, беречь меня, говорил, что не бросит меня никогда. И мама тоже говорила, а теперь и ее со мной нет.

– Твои мама и папа, – сказал Дюрица, – доверили тебя мне, чтобы я о тебе заботился, пока они не вернутся. И я буду тебе во всем помогать. Ты будешь учиться, как остальные дети. Здесь у каждого малыша есть учебники и тетради. Ты тоже получишь от меня карандаш, ластик, пенал, научишься читать и писать. Я думаю, ты будешь очень хорошей ученицей.

Девочка прищурилась и спросила:

– А сколько человеку нужно расти, чтоб его убили?

Дюрица повернул малышку к себе лицом.

– Как можно спрашивать про такие глупости?

– Сколько мне еще расти, чтоб меня тоже могли убить?

– Ани, ты задаешь мне глупый вопрос.

– Почему глупый? Разве не всех убивают, кто вырос? Или только тех, у кого нет ружья?

Дюрица обхватил лицо ребенка ладонями:

– Послушай, Ани…

– Я не хочу, чтобы меня тоже убили. И моего мишку убили, а он был такой хороший, никогда никого не обижал. А почему мой папа сказал, что всегда будет со мной, а потом обманул меня?

– Твой папа тебя не обманывал! И мама тоже.

– Тогда почему же их нет со мной?

– Теперь с тобой я, и я буду о тебе заботиться. Тебе здесь понравится, вот увидишь. Ты будешь играть в разные игры, и у тебя будет много маленьких друзей и подружек. Ты умеешь шить куклам платья?

– Да! Только у меня больше нет куклы. Нет папы, нет мамы, и мишки нет, и нет куклы. А чем людей убивают?

– Вот увидишь, какую красивую куклу я подарю тебе. И раз ты умеешь шить, то сама сошьешь ей платьице. Ева даст тебе иголку, нитки и будет помогать.

– А кто это – Ева? Мою подружку тоже Евой звали, но ее уже нет со мной. В людей так же стреляют, как охотники, из ружья?

– Ева уже большая девочка, – сказал Дюрица и стал расшнуровывать на ней ботинки. – Давай раздеваться, идет? Она уже совсем большая девочка. О ней тоже теперь я забочусь. Но она такая большая, что будет тебе во всем помогать. Такие красивые платья умеет шить. Мы вдвоем с ней будем учить тебя читать и писать. Правда, здорово?

– А я уже умею свое имя писать. Папа научил меня, как надо его писать.

– Замечательно! Я знал, что ты очень способная, умная девочка. И поэтому хотел бы тебя кое о чем попросить. Хорошо? Это очень просто. – Он понизил голос и продолжал: – С этой минуты попробуй говорить так же, как и я. Так же тихо, ладно? И все время разговаривай тихо. Ты поняла?

Девочка пожала плечами:

– А мне не нравится говорить тихо. Мне всегда говорят, чтоб я говорила тише. А я хочу говорить так, чтоб все понимали, что я сказала. Вот так – таким громким голосом!

Дюрица бросил взгляд на окно.

– А если я тебя очень попрошу?

Девочка перешла на шепот, подражая Дюрице:

– Тогда никто не поймет, что я говорю.

– Почему не поймет? Я же понял. Все остальные дети тоже разговаривают тихо и всегда понимают друг друга. Я ведь тебя ни о чем другом не прошу, только чтобы ты разговаривала негромко.

Девочка задумчиво посмотрела на Дюрицу. Наморщила лобик и заглянула ему в глаза:

– А почему ты хочешь, чтобы я разговаривала негромко?

– Я прошу, сделай это ради меня.

– И тогда меня не убьют?

Дюрица сжал губы. Потом сказал:

– Да… а если будешь разговаривать громко, то злые дяди узнают, что ты здесь, придут за тобой и убьют. Ты теперь всегда будешь разговаривать тихим голосом, как я. Хорошо?

– И с мишкой тоже?

– И с мишкой.

Девочка расстегнула пуговички на платье.

– А людей убивают так же, как охотники зверей, – из ружья стреляют?

Он снял с девочки уже оба ботинка и поставил ее на свой стул.

– Погоди, нужно найти тебе ночную рубашку.

Девочка стянула с себя платье.

– А они не всех убивают?

– Нет, – ответил Дюрица, – всех убить они не могут.

– Может, и меня тоже не смогут?

– Ну, давай посмотрим, где твоя ночная рубашка, – сказал Дюрица, ставя на стол сумку. В сумке была юбка, две маленькие блузочки, ночная рубашка и ничего больше. Это было все имущество девчушки.

– Какая красивая у тебя рубашка. Давай-ка я помогу тебе ее надеть. Вот увидишь, как хорошо тебе будет спаться с твоим медвежонком.

– А почему они убивают мишек? Они ведь еще не выросли. И почему это плохо, когда ты взрослый?

– Оп-па! Вот так. Платье твое положим сюда, вот на этот стул.

Когда девочка была уже переодета и стояла в ночной рубашке, доходившей до лодыжек, Дюрица взял ее на руки.

– И мишку возьми с собой, – сказал он, наклоняясь вместе с девочкой, чтоб та могла взять игрушку со стола.

– Он со мной будет спать?

– Конечно. Только ты смотри, чтоб он был хорошо укрыт.

– Я не сложила, как надо, одежду, – спохватилась девочка.

– Сегодня это сделаю я, – успокоил ее Дюрица и открыл дверь в комнату. – А уж с завтрашнего дня ты будешь складывать свою одежду сама. Будешь приносить ее сюда, здесь, на стуле возле твоей кроватки, и будет ее место. А теперь осторожно, чтобы нам никого не разбудить.

– Ой, сколько здесь ребятишек!

– Вот увидишь, какие они замечательные. А это твоя кроватка.

Справа у стены, в ряд с остальными кроватками, стояла узенькая раскладушка. Слева, точно на такой же, положив руки поверх одеяла, мирно спала девочка лет десяти.

Дюрица уложил малышку. Помог пристроить на подушке медвежонка. Потом натянул на обоих одеяло и поцеловал девочку в лоб.

– Тебе удобно?

Та не ответила. Через неплотно закрытую дверь свет падал ей прямо в лицо. Щурясь, она смотрела на мужчину, как только что в кухне.

– Удобно тебе? – снова спросил Дюрица.

Девочка промолчала.

– Почему ты не отвечаешь, удобно тебе лежать или нет?

– А я и так знаю, хоть ты и не сказал, до каких лет надо дорасти, чтобы тебя убили.

– Глупая, – сказал Дюрица. – Если ты мне не веришь, я не буду тебя любить. Спи спокойно.

Хотя у него была еще куча дел, он встал, закрыл дверь и снова присел возле девочки. Пригладил на лбу волосики.

– Аника уже сладко спит.

Он продолжал гладить волосы девочки. Она закрыла глаза. Потом со вздохом прошептала:

– О Господи… Господи…

Повернула голову набок, прижала к себе медвежонка, и вскоре Дюрица услышал ее ровное дыхание. Значит, спит и хотя бы до утра ни о чем не будет думать.

Часы в кухне на стене показывали час ночи. Дюрица сложил вещи девочки, отнес их в комнату и положил на стул возле кроватки. Вернувшись на кухню, выдвинул ящик кухонного стола. Ящик был разделен куском картона на две части. В одной половине, свернутые попарно, лежали черные, серые и бежевые чулки. По другую сторону от картонки лежали другие чулки, выстиранные и ожидавшие штопки. Там же была иголка с нитками. Вытащив это все, Дюрица подошел к печке. Огонь в ней уже погас. Он набросил на плечи пальто и, усевшись на низенькую скамеечку, разложил чулки у себя на коленях. Разобрал по парам, затем натянул один из них на грибок, вдел нитку в иголку и, повернувшись к свету, начал штопать.

7

На следующий вечер, по обыкновению, дружище Бела вынес бутылку вина и водрузил ее на середину стола. Вытерев руки о фартук, он сел на привычное место.

– А где же наш дорогой Швунг? – спросил столяр Ковач.

– Поди, обожрался вчера грудинки и теперь животом мается. А может, за новой грудинкой бегает, если не распродал еще все свои книги. То, что ему удается выменивать мясо на книги, понять можно – видать, не перевелись дураки, согласные на такой обмен, но откуда он достает столько книг, чтобы все их менять на мясо, – вот это понять труднее. Где здесь торговый оборот? То есть, за товар – деньги, за деньги – снова товар, по возможности еще больше товара.

– Да вы за него не переживайте, – сказал Ковач. – Вы когда-нибудь видели, чтобы такие вот торговые агенты умирали с голоду?

– Такого не видел, а вот как они разоряются, видеть приходилось.

– Я и тут за него не боюсь. Для иных людей чтение – та же необходимость, что покурить или, скажем так, почесаться. Был у нас в армии один сержант, едва в офицеры не вышел, да подкачало образование, аттестата зрелости не было. Так он, представляете, все деньги на книги тратил. И жалованье, и то, что ему присылали из дома. А как получал увольнительную – тут же в библиотеку или, если увольнение выпадало на воскресенье, оставался в казарме и целый день читал.

– Я тоже знавал таких чудиков, – заявил трактирщик. – Знаете, кто таким был? Помните сына старого Котенза – долговязого парня? Точно таким же был. Когда ему приходилось замещать в лавке отца, дела шли – не приведи господь. Голову на отсечение дам, если это не он старика разорил. Бывало, зайдешь к нему в лавку, а он даже головы не поднимет, буркнет что-нибудь под нос и протянет тебе сигареты, не соображая, что, собственно, он дает, нащупает рукой – и даст. Вместо «Симфонии» мог дать «Левенте», вместо «Гуннии» – «Мемфис». Даже когда деньги брал, глаз от книги не отрывал. Клянусь, это он довел дело до банкротства.

Ковач достал сигареты и спички.

– А сержанта того офицеры, когда о чем-нибудь спорили, всякий раз призывали, чтобы узнать, кто из них прав. Между прочим, когда мы не слышали, они с ним переходили на «ты», запанибрата держались, не все, конечно, но большинство. Чего он только не знал. Зато когда он дневальным был, каждый делал что ему вздумается. И ежели поднимался шум-гам или кто-нибудь учинял безобразие, он, бывало, только головой покачает: ай-ай-ай, люди мы или кто! Тем дело и ограничивалось.

Трактирщик достал носовой платок, шумно высморкался и сказал:

– Ну и сержант был у вас. Над такими обычно больше всего измываются.

– Вот-вот. Я говорил остальным: не бесчинствуйте. Поиздеваться можно и над ефрейтором, если уж так приспичило. Но нет. Чем больше добра людям делаешь, тем больше они этим пользуются.

– Так и есть. Добряком быть невыгодно – что верно, то верно.

– О чем и речь. Как здоровье супруги, дружище Бела?

– Слава богу, она в порядке. Правда, на печень иной раз жалуется, а в остальном ничего.

– И чего она так болит, печень эта? Вы обратили внимание, что чаще она у женщин болит? Моя бедная матушка, сколько я себя помню, всегда ею маялась. Постоянно за правый бок держалась и охала, а мы и не знали, как ей помочь, что ни пробовали, не помогало.

– Моей доктор Сарваш выписал какие-то свечи, на шоколад смахивают по цвету. И ведь помогают, черт подери.

Трактирщик взял из пачки столяра сигарету. Ковач поднес ему спичку.

– Благородный, кстати сказать, господин, – продолжал хозяин трактира. – Такого деликатного человека даже среди врачей поискать, скажу я вам.

– А вы знаете, что он ассистентом знаменитого профессора был?

– Слышал, слышал. Знаю даже, почему он ушел из клиники. Был там какой-то сложный случай, и он высказал мнение, которое разошлось с профессорским. Они повздорили. А потом, как он нам говорил, оказалось, прав был он, а больной тот помер.

– Мать честная… И из-за этого он ушел?

– Ну да.

– И правильно сделал. Я бы тоже ушел.

– Сказал, что репутация не позволила ему оставаться в таком заведении.

– А вы его руку видели? – вытянул перед собой ладонь хозяин трактира. – Говорят, он производил опыты с каким-то новым медикаментом и получил ожог. С тех пор кожа у него на этой руке совершенно белая, на тонкую пленку похожа.

– В общем, – заключил столяр, – я так скажу: нам надо Бога благодарить, что он в наших краях живет. Это такой врач, что не только в Пеште – и в Вене мог бы преуспеть.

– Что значит мог бы? – поднял брови трактирщик. – Вы думаете, его не звали? Хотели в один санаторий престижный взять, но он ответил, что не бросит своих больных. Так что мало у нас в стране таких врачей. Не правда ли, господин часовщик? – повернулся он к Дюрице, который, откинувшись на спинку стула, вертел в руках стакан. – Ведь правда, что в нашей стране таких врачей днем с огнем не сыскать?

– Нет, неправда, – возразил Дюрица.

– Вы что же, – воскликнул хозяин трактира, – не верите, что его приглашали в Вену, а он не хотел здесь своих больных бросить, потому что такой уж он человек?

– Не верю, – ответил Дюрица и улыбнулся. – Только не стоит из-за этого огорчаться.

Ковач махнул рукой:

– Не обращайте внимания. Не надо ему перечить.

Трактирщик побагровел:

– А бывало, что вы о чем-то не высказали прямо противоположного мнения? Есть что-то на свете, чего вы не презираете?

– Да оставьте его, – бросил Ковач.

– Вы когда-нибудь были чем-то довольны? Соглашались, что может быть нечто хорошее само по себе, просто как оно есть?

– Едва ли, – ответил Дюрица. – Но что делать? Так получается.

– Сдается, не удалось вам сегодня дома достаточно пакостей совершить, весь день насмарку. Скажите, милейший, что-то нынче пошло не так? У вас такой вид, будто вы хлебнули уксуса.

– Да у него завсегда вид такой, – сказал Ковач. И пододвинул пепельницу трактирщику. – О, поглядите-ка. Поглядите на этого Швунга, он как на крыльях летит.

Книжный агент и впрямь со всего маху распахнул дверь и уже на пороге стал расстегивать пальто.

– Мир дому сему и всем добрым людям! Что такое, дружище Бела? Экономим на отоплении? Жалко дров для своих гостей?

Он на ходу приложил ладонь к печке.

– О-о! Уже греется, греется.

Кирай сбросил с себя пальто.

– Мое почтение… мое почтение, господа, – раскланялся он и, обратившись к Дюрице, добавил: – Пардон! К вам, мастер, это не относится.

– Как там туман? – спросил хозяин трактира, переворачивая стаканы.

– Господствует, достопочтенные друзья. Заявил, по утверждениям некоторых: беру, дескать, власть в свои руки. Беру власть! В свои руки! И не думает уходить.

Трактирщик улыбнулся:

– Ничего, друг мой, уйдет, уж поверьте, уйдет, и следа не останется.

Дюрица повертел в руках стакан.

– Вы так думаете?

– О-о, вы заговорили, мой ангел? Почтили вниманием. Ну что вы на это скажете – никто его ни о чем не спрашивал, а он взял и заговорил.

– Потому что я в этом совсем не уверен, – ответил Дюрица.

– А в чем можно быть уверенным, милый друг? Скажите мне, есть в этом мире что-нибудь незыблемое?

Ковач толкнул трактирщика под локоть:

– Грудинка и прочие такие деликатесы. Куда уж незыблемей.

– Это само собой. Ишь ты, об этом я не подумал. Ну и как, налопались дома грудинки?

Ковач наполнил стаканы.

– Всю умяли, господин агент? И пузо не треснуло?

Книжный агент закурил.

– Благодарствую, – кивнул он столяру, кладя пачку сигарет на место. – Да, умял, мой любезный друг. Подчистую, к вашему сведению. Причем с зимней салями – что вы на это скажете?

– И после этого вы по-прежнему остаетесь книготорговцем? – спросил хозяин трактира. – Признайтесь, как вам это удается?

– А вам как удается? Вы по-прежнему тянете денежки из карманов людей, которые зарабатывают их в поте лица? Если вас когда-нибудь прикроют, милости прощу, приходите ко мне – книгоноше Швунгу, да-да, к Швунгу. Он возьмет вас в дело, и будете таскать за ним его портфель.

Он кивнул в сторону Дюрицы:

– Что, принес он ваши часы?

– Принес, принес, – ответил трактирщик. – Для такого халтурщика очень неплохо сработал.

Кирай задул спичку.

– Это вам так кажется, милый друг. Вы полагаете, если часы ваши ходят, значит, все хорошо? Поди, выкрал из них все ценное и слепил абы как, лишь бы шли, пока вам не отдаст. Вы когда-нибудь видели порядочного часовщика?

– Слышите, что он о вас говорит? – обратился трактирщик к Дюрице.

Тот приветственно поднял стакан:

– И что, он тогда не умрет?

Ковач хлопнул себя по макушке:

– Ну вот, снова-здорово! Приехали, что называется.

– Когда «тогда», друг любезный? – спросил хозяин трактира.

– Когда я вам так часы починю, что вовек не сломаются!

– Он опять за свое, – кивнул Кирай в сторону часовщика. – Что, мастер, не далась ночью цыпочка?

Трактирщик поднял стакан:

– Будем здоровы!

Выпив и обтерев губы, он облокотился о стол:

– Послушайте, господин Люцифер… Часовых дел ломастер. О чем другом не скажу, но одно знаю точно – свою шкуру я протаскаю подольше вашего. Вы поняли, что я хочу сказать? Нечистая приберет вас настолько быстрее, насколько моя черепушка глупее вашей.

– Вы так думаете? – спросил Дюрица.

– Да-да, старина. Ровно настолько я проживу дольше вашего. Ни кирпич мне на голову не упадет, ни машина меня не задавит, ни грибами я не отравлюсь. Я буду умирать от старческой немощи, когда ваши приятели уже давно утащат вас в ад.

– А вы уверены, что вам на голову не упадет кирпич?

– Уверен, мой милый друг, потому что я не хожу под карнизами и не шатаюсь посередине улицы.

– И грибов не едите?

– Не ем. Что вы на это скажете? И грибов не ем.

– Вот это правильно, Бела, дружище, – воскликнул книжный агент. – Не есть грибов, не стоять под карнизами и не ходить по проезжей части. Это правильно.

– Ну а как же иначе. Иначе не выжить, – ответил хозяин трактира.

Ковач прокашлялся и, улучив момент, обратился к часовщику:

– Если позволите, сударь, я хотел бы вас кое о чем спросить.

Швунг подмигнул трактирщику:

– Воспитанный человек, а? Если позволите… Сударь… Вас когда-нибудь в рамку вставят, мастер Ковач. Клянусь богом, вставят. Вы видите, – кивнул он Дюрице, – он точно не умрет, а в святые угодники попадет. И ангелы вознесут его на небеса, как деву Марию.

– Я только хотел спросить, – продолжал Ковач, – в связи с разговором вчерашним. Ну, в общем, по поводу смерти и все такое.

– Ба-а, – удивился трактирщик, – вы все о том же? Ну точно в рай попадете.

– А я о чем говорю, – подхватил книжный агент.

Дюрица выудил из кармана мундштук.

– Я слушаю, господин Ковач…

От мундштука потянуло табачной вонью, и Кирай, откинувшись на спинку стула, вопросил:

– Скажите, маэстро, у вас вообще имеется что-нибудь не вонючее? Нельзя ли вам что-нибудь предложить вместо этой зловонной дряни?

– Я уже говорил, – отвечал часовщик, – что, когда буду умирать, завещаю этот мундштучок вам.

Трактирщик протестующе поднял руку:

– Вы не так говорили. Вы сказали: на смертном одре разорвете его к чертям.

– Пусть будет так, – сказал Дюрица. – Так о чем вы хотели спросить? – обратился он к столяру.

– О том, что… – начал было Ковач.

– Вам вообще удалось заснуть нынче ночью? – перебил его Кирай.

– По совести говоря, – продолжал столяр, – я очень много размышлял над тем делом.

– Милый друг, – похлопал его по плечу дружище Бела. – Вас точно готовят к тому, чтобы вознести на небо. Но ничего постыдного в этом нет.

Ковач смущенно оглянулся по сторонам, а затем, как человек, хорошо все обдумавший, быстро-быстро заговорил:

– Я пришел к убеждению, что не очень-то правильно терзать человека такими вопросами. И вообще, сам вопрос тоже не очень правильный.

Швунг ударил в ладоши:

– Да что вы говорите! И как это вы додумались?

– Вы настоящий гений! – воскликнул дружище Бела. – И ради этого стоило целую ночь не спать.

– Прошу вас, дайте договорить, – с обидой воззвал к ним Ковач.

– Продолжайте, пожалуйста, – подбодрил его Дюрица. – Не обращайте на них внимания.

– Так вот, – подавшись вперед, продолжал Ковач, – вопрос этот, на мой взгляд, ошибочный потому, что порядочным человеком может быть не только тот, кто живет как этот Дюдю, а негодяем – не только тот, кто ведет себя подобно тому второму, Томотаки, или как там его зовут. Я, конечно, не Какатити, совсем нет, но все же не мог бы назвать себя безупречным во всех отношениях человеком. Вместе с тем обстоятельства моей жизни вовсе не таковы, как у Дюдю, и все же не назову себя негодяем. Сожалею, что не могу объяснять понятнее, хочу только сказать, что я, если можно так выразиться, человек рядовой, маленький человек, не очень хороший, но все же и не подлец, не жулик. Такой же, как все. И если подумать – наверное, все мы такие же рядовые люди, как все другие. Никем на свете не помыкаем и ни над кем не властвуем.

– Об этом могли бы спросить у супруги дружища Белы, – перебил его Кирай со смехом.

– А вам лучше бы помолчать, любезный, – заметил трактирщик.

– Все мы такие же люди, как все, – продолжал столяр, – как бог знает сколько миллионов других. Не лучше, но и не хуже, и я считаю, что это не так уж мало. Людей без изъянов, вестимое дело, нет. И все от того зависит, хватает ли у человека достоинств, чтобы одержать верх над недостатками. Вот что я хотел сказать. Не знаю, понятно ли выразился.

– Да чего уж тут непонятного, – отозвался хозяин трактира. – Паровозы мы не крадем и на стол не гадим. Все просто.

– О том и речь, – подхватил Кирай.

– Вот-вот. Примерно это я и хочу сказать, – проговорил Ковач, которому одобрение окружающих придавало все больше смелости. – Мы не встреваем в дела, которые нас не касаются, живем своей скромной жизнью, иногда лучше, иногда хуже, только и всего, ведь так? Время наше минует, и когда нас не станет, никто уж и не узнает, кто мы, собственно, были, о нас не напишут в книгах: были – и нету нас. Дел великих, как говорится, не совершали, не были ни героями, ни злодеями, просто старались жить так, чтобы нам никто не вредил, но и чтобы другим по мере возможности жизнь не портить. И вся недолга. Вы меня понимаете, господин Дюрица?

– Еще бы ему не понять, – вмешался книжный агент, берясь за бутылку, – он прекрасно все понимает.

– Да уж точно, – подвинул вперед стакан трактирщик. – Мы – пылинки на карте мира, и это правильно. Крохотные пылинки, и не такое уж это последнее дело – быть такими пылинками. Ведь так, господин Кирай?

– Именно так, как вы сейчас проблеяли. Будьте любезны, подвиньте стакан поближе…

– Разве не так? – спросил Ковач Дюрицу.

– Все так, – сказал Дюрица.

Кирай налил вина и ему. Со словами:

– Ну вот, господин разумник! И к чему было огород городить? Кто как думает да кто как считает? Поняли теперь, что все это чушь собачья?

– И вы тоже, – обратился к нему столяр, – пришли к этой мысли, господин Кирай?

– Это я-то? Шутить изволите, дорогой друг Ковач! Вы полагаете, у меня не было более важных дел, чем занимать свой ум этой ерундой? За кого вы меня принимаете?

– Я вас серьезно спрашиваю, господин Кирай.

– Ах так? А я разве не серьезно вам отвечаю? Кто я вам? Армия спасения, светоч богословия или кто? Как будто мне по ночам больше нечем заняться.

– Особенно когда в портфеле грудинка, – подхватил трактирщик.

– Вот именно, – сказал книжный агент. – В кои веки добыл человек приличный продукт и может пойти домой приготовить деликатес – разве будет он медитацией заниматься. Вы меня тоже за идиота держите?

– И сколько она потянула, грудинка ваша? – спросил трактирщик.

– Да ведь я говорил – большой словарь Цуцора—Фогараши пришлось отдать.

– Я имел в виду – сколько в ней было весу?

– А-а! Полтора кило.

– Ну, это уже кое-что. И как вы ее приготовили? В самом деле салями ее начинили?

– Послушайте, Бела, дружище. Если вам так уж хочется поглумиться, поищите кого другого, а со мной эти штуки бросьте. Да, начинил, и что в этом такого? Главное – я пришел домой и взялся за приготовление ужина, вместо того чтобы медитировать над какой-то там ерундой да разглядывать собственный пуп – не вырастет ли из него цветок. По дому распространяется божественный аромат, шкворчит жир, жарится мясо – что может быть лучше?

– Ничего, – согласился трактирщик. – Вокруг этого и вращается мир.

Ковач посмотрел на хозяина трактира:

– А вы тоже над этим вопросом не думали?

– Как же! До самого утра глаз не сомкнул. Вы разве не слышали скрип кровати? Это я ворочался, до самого открытия голову ломал. А как же иначе?

– Я вас серьезно спрашиваю, – сказал Ковач и, посмотрев на Дюрицу, опять перевел взгляд на трактирщика.

Дружище Бела взглянул на столяра и, тряхнув головой, рассмеялся:

– Вас и впрямь ангелы вознесут. Вы, значит, в самом деле считаете, что я мог хоть минуту над этим размышлять?

– Я так думал.

– Я думал, я думал! Может, вам спиритизмом заняться? Этот наш часовщик вертит вами как хочет. А вы и рады. Вы бы лучше спросили его, раз такой любопытный, чем он сам по ночам занимается и кого бы выбрал из тех двоих.

Книжный агент вскинул голову.

– И то верно, – посмотрел он на Дюрицу. – Справедливо замечено. Ну-ка, ну-ка, скажите, маэстро Дюрица! Только не надо увиливать.

– По совести говоря, – неуверенно начал Ковач, повернувшись к часовщику, – это и мне интересно знать, господин Дюрица. Я, конечно, не настаиваю, но все же – словом, мне тоже хотелось бы знать, кого выбрали вы.

Кирай не сводил глаз с часовщика. Трактирщик, глядя на Дюрицу, расплылся в ухмылке.

Дюрица пожал плечами:

– Не знаю, дружище Ковач. Понятия не имею.

– То есть как это понятия не имеете? – воскликнул книжный агент. – Извольте вести себя честно. Это как раз тот случай, когда, как говорят англичане, неприлично держать пари о том, в чем вы сами уверены. Только здесь все наоборот – речь о том, чтобы вы других… – Он замолчал, потом кивнул в сторону Ковача: – К примеру, вон мастера Ковача, не доставали такими вопросами, на которые сами ответить не можете. Или играйте по совести, или никак не играйте.

Дюрица откинулся на спинку стула:

– О, вы нервничаете, мой эйропейский друг. Вам разве не все равно, что я отвечу? Вас эта проблема не волнует, вот и не вмешивайтесь.

– И правда, меня она не волнует, – пожал плечами Кирай. – Вот ни на столечко, – показал он кончик мизинца.

– Тогда почему вы так нервничаете? Предоставьте это нам с Ковачем.

– По совести говоря, – признался трактирщик, – меня это дело тоже не так волнует, чтобы ломать над ним голову, но приличия есть приличия. Дело всего лишь в этом. Так что извольте ответить, раз уж вы завели друга Ковача.

– Вот именно, – пробурчал Кирай и, повернувшись, стал буравить глазами часовщика.

– Ну нет… Я не так думал, – сказал Ковач. – Это личное дело каждого – как относиться к подобным вещам и отвечать ли на такие вопросы. И если кто отвечать не желает, настаивать мы не имеем права.

– А он имеет? Имел ли он право, к примеру, задерживать здесь этого типа, фотографа, когда тот уже уходить собирался? Для того только, чтобы и ему свой вопрос задать?

– Да еще и нагрубить под конец, дескать, лжет фотограф, – добавил книжный агент. – Имел он на это право? Словом, не будем терять рассудок, вот что я вам скажу. И не смотрите так на меня. Чего вы уставились? – обратился он к Дюрице. – Вы думаете, от этого что-то изменится? Зря глаза пялите.

Дюрица пожал плечами и, откачнувшись назад на стуле, взял в руку стакан.

Он посмотрел на Ковача:

– Не знаю, господин Ковач. Понятия не имею.

Трактирщик махнул рукой:

– А ну их к чертям собачьим, все эти глупости. Держите стакан, господин Кирай. Тут жена меня спрашивает, когда, мол, отведаем грудиночки или корейки. А я говорю: не у меня спрашивай, а у господина Кирая. Вы поняли?

Кирай повернулся к Ковачу:

– Ну что, убедились теперь, с кем имеете дело? С ним надо ухо держать востро. Я вот спокойно зажарил свою грудинку, поужинал и лег спать. А вы всю ночь разгадывали ребусы полоумного часовщика. Будьте с ним поосторожней!

– Скажите мне, только серьезно, – пристально посмотрел столяр в глаза Кираю, – вы и правда совсем не задумывались над этим?

Кирай развел руками и повернулся к хозяину трактира:

– Ну что ему ответить? Да, мастер Ковач, мне и в голову не пришло задуматься, и это такая же правда, как то, что я сижу перед вами. Скажите и вы ему, дружище Бела.

– Все так, уж не сомневайтесь. Я вчера вечером только посмотрел приходно-расходную книгу – и на боковую. Об этом даже не вспомнил. Еще чего не хватало. – Он поднял стакан и взглянул на Кирая: – Короче, когда будет поросятинка?

Кирай смотрел на Дюрицу. При словах трактирщика он повернулся к нему:

– Что вы сказали?

– Жена спрашивала, когда уже мы поросятинки поедим. Я сказал, это надо у вас спросить.

– Вчера вечером спрашивала?

– И вчера тоже.

– Но вы ведь сказали, что только приходно-расходную книгу просматривали.

– Это не помешало и про другое поговорить…

Кирай загасил сигарету:

– Не знаю, дружище Бела. Этот клиент мой сказал, что больше не сможет дать, по крайней мере, в ближайшую неделю или дней десять. Почему, мне неизвестно. Похоже, возникли трудности.

– Так не забудьте, друг Лаци.

– Ну конечно. При первой возможности принесу.

На какое-то время воцарилась тишина. Потом Кирай спросил приглушенным голосом:

– А что слышно про Сабо, дружище Бела? – Он вскинул брови и ребром ладони провел перед горлом: – Того?

Трактирщик бросил взгляд на дверь и сказал:

– С концами.

Он пододвинул свой стул к столу.

Ковач тоже наклонился поближе:

– Это точно?

– Точно!

– Видели его жену? – спросил Кирай.

Трактирщик кивнул.

– Твою мать, – проговорил книжный агент, глядя перед собой. И покачал головой.

– Такие дела, – вздохнул дружище Бела.

Ковач переводил взгляд с одного собеседника на другого:

– У него двое детей. Или трое?

– Трое, – ответил хозяин трактира.

– Да, трое, – подтвердил Кирай. – Два мальчика и девочка, если не ошибаюсь.

– Ну да, – кивнул хозяин.

– А это правда? – спросил Ковач.

– Что?

– Ну, что о нем говорят, будто он коммунистом был?

– Откуда мне знать? – ответил трактирщик. – А что загребли – вот это правда.

Кирай поднял стакан и стукнул им по столу.

– Пусть мне кто-нибудь скажет, чем думают такие люди. В самом деле. У человека семья, трое детишек, и какого рожна ему не сидится на месте?

– Токарь был, – сказал трактирщик.

– Работяга несчастный, сам кожа да кости, ни одежки приличной, ни обуви, в долгах как в шелках, детишек трое – и туда же. Хотел в трубы трубить? Воду из скалы высечь, как Моисей?

Ковач отставил стакан.

– А что она говорит?

– Не знаю. Плачет, – ответил трактирщик.

– Забросил семью, – продолжал Швунг, – и начал тут среди лета Санта-Клауса из себя строить. И что теперь с ним, с семьей его будет? Жена одна осталась, да еще с такой славой, что муж арестован. Куда это годится? Вы можете мне сказать? Сидел бы тихо и не высовывался. Семья дело такое, хочешь ее содержать – нишкни. Закрой рот на замок и тяни лямку, пока есть силы. Чего петушиться-то? Вы с женой его говорили?

– Как я мог с ней говорить? – посмотрел на него трактирщик. – Я, конечно, не мерзавец, но не думаете же вы, что пойду с ней лясы точить? Еще не хватало, чтоб меня с ней увидели.

Он перевел взгляд на Ковача:

– Что, не нравится? А вы как считаете – я должен был броситься к бедолаге, пожалеть ее, посочувствовать, приголубить? Все и так знают, что я ей сочувствую. Кто не посочувствует женщине, оставшейся с тремя детьми на руках? Но я все же не сумасшедший. И если вам это не по душе, то никто не мешает… можете предложить ей свои услуги, а мы поглядим, где вы потом окажетесь.

– Дружище Бела прав, – сказал Кирай. – Здесь речь не о том, мастер Ковач, что человек не сочувствует, а о том, что он на рожон лезть не хочет. Какая в том польза, если он сам в беду попадет? Такова жизнь. Что тут делать? Стать на голову или скакать козлом? Так Сабо, несчастный, как раз этим и занимался.

– Нет, нет, ни о чем таком я не думал, – возразил Ковач. – Но скажите – разве не свинство, когда человека вот так хватают и лишают жизни потому, что он что-то не то говорил? Ну что он такого сделал? Трудился, на хлеб зарабатывал…

– Да языком болтал, было бы вам известно! Героя из себя строил, – вмешался агент. – Вот вы почему в герои не лезете? Или маэстро Дюрица? Или дружище Бела? Потому что мы знаем – это бессмысленно. Наш брат, мелкая блошка, скачет так, как приказано, на этом вся мировая история держится. Если хочешь дышать – заткнись и помалкивай в тряпочку. И если тебе асфальт велят вылизать, то лижи, вот и вся недолга. А чего мне выпендриваться? Я что, белены объелся? Нет уж, други мои.

– Если не ошибаюсь, – вспомнил трактирщик, – у нее родственники есть в провинции, они, наверное, помогут.

– Хорошо, если так. Иначе им тут и околеть недолго. Кто им помочь осмелится? Людей и за меньшие прегрешения забирают, не то что…

– Да, увы, – сказал трактирщик. – И дело не в том, что человек не желает помочь – он бы рад.

– Конечно, не в том.

– У нас если тебя в чем-нибудь заподозрили, то конец, поминай как звали. А у человека первый долг – выжить. Ну и что ему делать? Одного укокошили, значит, и мне за ним следовать? Тут другого не остается, как прикусить язык и вкалывать. Тяни лямку, и все дела. Они одни или с ними еще кто живет?

– Младшая сестра Сабо с ними жила, она где-то работала, но пропала. Уж месяца два, как ее не видно. Я у Сабо спрашивал – тот не знал, куда она подевалась, может, с каким мужиком сбежала.

– И вы поверили? Тоже, поди, какими-то глупостями занимается, вот увидите. Я не я буду, если это не так.

Хозяин трактира посмотрел на Ковача:

– Пожалуй, вы правы, мастер Ковач. Никто ради них своей шкурой рисковать не станет. Каждый должен сам за себя отвечать, и если тебя что-то не касается, то и не лезь – таков закон. Хочешь жить – в чужие дела не суйся.

– И все-таки это ужасно, – сказал Ковач. – Вы согласны? – взглянул он на Дюрицу.

Дюрица, ни слова не говоря, залпом выпил свое вино, возвел глаза к потолку, словно ища вчерашнюю муху, и ничего не ответил.

Все осушили стаканы. Кирай сказал:

– В таком деле трудно советовать, мастер Ковач.

– Печально, что такое случается между людьми.

– Недели, наверное, две назад он был у меня, – заговорил трактирщик. – Взял домой пол-литра вина. Я говорю ему: что затуманились очи ясные? Потому как я перед ним вино ставлю, а он его даже не замечает. Спрашиваю: мол, случилось что? Он на меня взглянул, улыбнулся и говорит: «Жизнь коротка, господин Бела». – «Оно так, коротка!» – отвечаю. Он заплатил за вино и ушел.

– Ну так ясно: на воре и шапка горит, уже догадывался о чем-то, – сказал Кирай.

– Для этого случая неудачное выражение, – сказал столяр. – Он ведь не крал, не жульничал, преступлений не совершал, чтобы говорить: шапка горит.

– Не скажите! – воскликнул Кирай. – Имейте в виду, господин Ковач, что воровство – это то, что считает таковым власть. И не ищите других объяснений. Преступление – это то, о чем государство или закон говорит: вот это есть преступление. И нечего тут раздумывать. Вы можете сделать все что угодно, любую подлость, но если закон утверждает, что это не преступление, то вам ничего не будет, а раз вас за это не наказывают, то люди будут о вас говорить, что вы человек добросовестный и законопослушный, иными словами, порядочный. Вот и попробуйте тут решить, что преступно, а что не преступно. Преступно то, что важные господа таковым объявили, и точка.

– Нет, нет, все же это не совсем так, – запротестовал Ковач. – Сколько раз бывало – закон осудил кого-то, а люди о нем говорят: порядочный был человек. И наоборот, сплошь и рядом бывает: закон оправдал человека, а люди его все равно считают отъявленным негодяем и даже разговаривать с ним не желают.

– Ну, знаете! Тут есть разница. Можно радоваться, если люди считают вас замечательным человеком, а закон сажает в тюрьму? Вы считаете, это лучше: когда для людей вы порядочный человек, но при этом прохлаждаетесь за решеткой? Или пусть уж болтают про вас что угодно, лишь бы только гулять на свободе?

Ковач задумался:

– Да… Непростой вопрос, – вымолвил он наконец.

– Вот видите.

Дюрица убрал в карман свой мундштук и обратился к Ковачу:

– Как здоровье вашей супруги, господин Ковач?

– Спасибо, с ней все в порядке. Иногда, правда, голова побаливает, но с этим уж, видимо, ничего не поделаешь.

– Давление?

– Оно, и, главное, непонятно, что делать. Сто восемьдесят, сто девяносто. Ниже редко бывает. Врач говорит…

– Кто, Сарваш? – спросил Кирай.

– Он, конечно…

– Ну, это настоящий врач, такие нынче большая редкость. Для него не имеет значения, кто перед ним, он со всеми внимателен, деликатен – лучшего и желать не приходится.

– Это верно. Так вот, он сказал, что тут уже не поможешь. Особой опасности нет, но нужно следить за собой.

Трактирщик наполнил стаканы.

– Я вам говорил, пусть пьет чайный сбор, который ей моя жена дала. В нем девять разных трав смешано, за неделю нормализует давление. Десять глотков на ночь и десять с утра. Я и вчера вечером для жены заваривал, можете убедиться – с тех пор как отвар этот пьет, все как рукой сняло.

– Но у нее ведь не так серьезно и было.

– Слава богу, не так.

– Раньше вы говорили, – перебил его книжный агент, – что вечером только приходно-расходную книгу просматривали, а теперь выясняется, что не только о мясе вели разговор, но еще и чай пили.

– Я не пил, а заваривал для жены. И гроссбух свой просматривал, если вам хочется знать.

– В самом деле просматривали гроссбух? – ухмыльнулся Кирай.

– Да. А вам-то что?

Книжный агент снова ухмыльнулся:

– И теперь уже не умрете?

– Смотрите-ка… – Хозяин трактира со смехом повернулся к часовщику. – У вас конкурент объявился.

– Не пустяк ведь, – продолжал агент. – Только раз в жизни бывает.

– Вы о чем? – спросил Ковач.

– О смерти.

– Так это уже не в жизни бывает.

Кирай расхохотался:

– Не зря я сказал, что вас ангелы вознесут.

– Умирает как-то один субъект, – заговорил трактирщик, – и объявляет семье свое завещание. Оставляю, говорит, Национальному музею сто тысяч пенгё. Вам, семье моей, оставляю двести тысяч пенгё. На дома престарелых еще триста тысяч. Тут жена говорит: прости, дорогой, но у тебя ведь нет ни гроша. А старец в ответ: это верно, но пусть все видят, какой я щедрый.

– Молодец старик, – сказал Кирай. – Видите, как надо завещания составлять. – Он понизил голос: – А как дела у мужа мамзель Шари?

Ковач затряс головой:

– Оставим эту историю, меня от нее тошнит.

– Что в ней тошнотворного? Самый обычный брак, по всем правилам, с венчанием в церкви и регистрацией. Чем он вам не нравится?

– Так ведь свинство.

– Это почему же? Старику досталась двадцатилетняя девушка – к тому же чертовски прелестная кошечка, а ей достанется двадцать тысяч пенгё, когда тот преставится.

– И дом в придачу, – добавил трактирщик. – И магазин. И виноградник, что в Хидегкуте.

– Ну, магазин, положим, не в счет. Думаете, ей нужна эта лавка? Да если старик сегодня преставится, она ее завтра продаст.

– Что с того? Разве это не деньги? Солидное заведение.

– Это верно. А сколько она может выручить?

Дружище Бела потер подбородок:

– Ну, смотрите… Дом на углу, то есть угловой магазин, замечательно оборудован, потому как старик дело знал, с этим не поспоришь…

– Это правда. И сейчас еще знает.

– Ну еще бы… Короче, в итоге, я думаю, тысяч двадцать-тридцать она получит.

– Мать твою! – изумился Ковач. – Будь у меня такие деньжищи, я к верстаку до конца жизни не подошел бы.

– Словом, бестия эта знает, что делает, – сказал Кирай. – А скажите, разве старик прогадал? Куда ему деньги девать? В Монте-Карло с ними поехать? Или в могилу с собой забрать? Дом да лавку на катафалк не погрузишь. Обеспечил себе под старость несколько славных деньков – и плевать ему на весь мир. Будет валяться в свое удовольствие с этой кошечкой да поглаживать пузо.

Ковач скривился:

– А все же… подумать только! Эта барышня не старше, чем его собственный сын.

– И что с того? Это только доказывает, что старик не промах. Посмотрите на господина Дюрицу. Ему до шестидесяти еще жить и жить, а он подходящей женщины не может себе найти…

Трактирщик нахмурился:

– Ну, это уж вы перегнули палку, господин Кирай.

Кирай откровенно перепугался:

– Да я пошутил, право слово. Не сердитесь, господин Дюрица.

Дюрица пожал плечами:

– Ничего страшного, можете продолжать.

Трактирщик покачал головой и пристально посмотрел на Кирая.

Ковач откашлялся и быстро проговорил:

– Что бы вы ни говорили, а это свинство – то, что старик вытворяет.

– Меня только одно занимает, – сказал хозяин трактира, – что может старик с ней делать? Вы думаете, он еще способен что-нибудь сотворить с этой маленькой потаскушкой?

– Да вы знаете, – сказал Кирай, – чего не добьешься силой, можно умением возместить.

Они рассмеялись. Улыбнулся и Дюрица:

– И откуда такие познания?

– У вас научился, маэстро, – непринужденно осклабился Кирай.

– Послушайте-ка, что я расскажу, – хитро прищурившись, заговорил трактирщик. – Помните ту цыганочку, которая в прошлом году, да и раньше тут коврики продавала?

– Помню, – сказал столяр. – Только давненько ее не видать.

– Ну, неважно, – отмахнулся трактирщик. – Короче, заходит она как-то ко мне и просит палинки. Фигуристая такая, стерва, все при ней, мать ее, груди и все что надо. Но чумазая, черт побери, неизвестно, когда умывалась в последний раз.

– Не такая уж она была грязнуля, – возразил Ковач. – По сравнению с другими еще ничего.

– Что такое? – встрепенулся Кирай. – Вы тоже специалистом заделались? Что случилось, милейший?

Ковач залился краской:

– Видите ли, это жена моя обратила внимание: посмотри, говорит, насколько эта цыганка опрятней других.

– Знаем мы эти отговорки, можете дальше не объяснять, только запутаетесь.

– Ну слушайте дальше, – продолжал трактирщик. – Наливаю я ей, значит, палинки – а чумаза была чертовски, как я и сказал, – ставлю перед ней, и тут она затянула: купи коврик, дай по руке погадать, и все в таком роде. Но хороша, плутовка, ничего не скажешь. Спросил ее, откуда, мол, родом. Она что-то ответила, не помню уже, что именно, да это, в конце концов, и неважно, и я говорю ей: «Если ты к старику собираешься, палинку лучше не пей, он пьяных женщин не любит». – «Откуда ты взял? – отвечает она. – Как раз таких-то и любит!» Вы ведь знаете, как старик одно время неравнодушен был к этой цыганочке.

– Года два история длилась, – уточнил Кирай.

– Изумился я! Говорю: «А скажи мне по совести, старик-то еще способен на что-нибудь?» А она отвечает: «Ну, конечно, только немного торопится». О как! Твою мать!

Ковач, склонившись над столом, смеялся. Кирай, усмехаясь, хлопал ладонями по столу:

– Ну хорошо. Но когда это было? Два года назад! Вон когда. Впрочем, в таких вещах лучше специалиста послушать. Не так ли, господин часовщик?

– У господина часовщика немного другой профиль, – сказал дружище Бела. – Я прав?

Дюрица перевел на него взгляд:

– Вы даже не догадываетесь, насколько вы правы.

В этот момент перед трактиром пронзительно взвизгнули тормоза. Дверь распахнулась, и не успели они поднять головы, как в помещение ворвались трое нилашистов в форме, с расстегнутыми кобурами. Расставив ноги, они замерли внизу лестницы и уставились на собравшихся. Не здороваясь, разглядывали компанию. Затем один из них направился к столу. С улицы послышался крик, должно быть, обращались к шоферу:

– Открой заднюю дверцу!

Дружище Бела вскочил, одергивая на себе фартук, но за его спиной опрокинулся стул. Он попытался подхватить его, однако зацепился за ножки и во весь рост плюхнулся на пол. Смущенно поднявшись, он поставил на место стул и пригладил волосы.

– Вот спасибо, – сказал, подходя, нилашист. – Сразу видно, порядочный человек. Без лишних слов знаете, что делать.

Один из двух стоявших у входа охранников подошел к двери позади стойки и вынул из кобуры револьвер. Второй отступил в сторону, освободив проход к двери.

Кирай – он был ближе всех к трактирщику – вскочил, чтобы помочь ему.

– Сидеть! – приказал нилашист. И когда Кирай в нерешительности сделал еще одно движение, прикрикнул:

– Я сказал – сидеть!

Трактирщик смущенно одернул фартук. Поставил на место стул и вытер о фартук руки.

– Прошу прощения, – проговорил он.

Взгляд его упал на людей с револьверами, глаза расширились, он поднял руку и снова пригладил волосы. Потом сделал шаг вперед:

– Чего изволите?

В дверях показался еще один нилашист, тоже в форме, в расстегнутом кителе. Рукава кителя, несмотря на холод, были засучены до локтей, шапка сдвинута на затылок. Револьвер болтался на животе, в расстегнутой кобуре.

Он огляделся:

– Вот это мне нравится. Благословенная и торжественная тишина.

Подойдя к стойке, он поднял крышку винного бака. Взял чистый стакан и наполнил его вином.

«Ваше здоровье!» – И залпом выпил.

Хозяин трактира поднял было руку:

– Но позвольте…

– Молчать! – проорал нилашист с засученными рукавами.

– Санта-Клаус прибыл. – Нилашист, что стоял перед Белой, взялся за козырек и приподнял фуражку. – Замечательно, что вся компания в сборе.

Он вынул револьвер и, держа его в опущенной руке, сказал:

– Давайте договоримся: сейчас вы все тихонько выйдете через дверь и немного прокатитесь с нами в автомобиле. Годится?

Трактирщик побледнел:

– Но позвольте. Я ничего не понимаю. Объясните, что происходит.

Нилашист с засученными рукавами неспешно прошел по комнате и, подойдя к трактирщику, с размаху ударил его по лицу.

– Это чтобы понятней было. – И заорал: – А ну, живо на выход!

Схватив трактирщика за плечо, он толкнул его к выходу. Потом подошел к Кираю – тот стоял бледный как смерть – и толкнул его вслед за трактирщиком:

– Шевелись!

Схватив за ворот столяра, он рывком поднял его со стула. Тот, спотыкаясь, засеменил к дверям.

Дюрица неподвижно сидел на месте и, закусив губы, глядел в стол.

Когда нилашист поднял Ковача, Дюрица протянул руку за сигаретами, положил их в карман, потом убрал спички, поднялся и, подойдя к вешалке, снял пальто.

– Пальто не понадобится, – крикнул нилашист.

Дюрица повесил пальто обратно, повернувшись боком, протиснулся между столом и стеной и направился к выходу.

– Живо, живо! – скомандовал нилашист, который подошел к ним первым, и, нагнав замешкавшегося Ковача, пнул его под зад. Ковач обернулся.

– Спокойно! – заорал нилашист.

– Я бы попросил, – вспыхнул Ковач: – Меня зовут Янош Ковач, я столярных дел мастер. А это все – мои друзья, и мы как один… – Он судорожно сглотнул и договорил: – Это какое-то недоразумение.

Нилашист с засученными рукавами остановился перед ним и показал на потолок:

– Взгляни-ка, что это там?

И когда Ковач посмотрел вверх, наотмашь ударил его по лицу и рявкнул:

– Шагом марш!

Тот, что стоял у входа, подскочил к Ковачу и, схватив его за рукав, вытолкал за дверь.

Нилашист с засученными рукавами смотрел на трактирщика. Дружище Бела, застыв на пороге, оглянулся на стойку и находившегося за ней охранника.

– Чего, голубчик, уставился? – крикнул ему нилашист.

И резким движением хлестнул его по лицу, а когда трактирщик вскинул кулаки, ударил его в живот. Его напарник схватил трактирщика за руку, и вместе они вытолкнули его за дверь.

Старший обернулся к тому, что был в кителе с засученными рукавами:

– Останешься здесь, вдвоем осмотрите помещение. Найдете добрую палинку – захватите с собой.

– Слушаю! А с женой как?

– С женой? На твое усмотрение.

На улице стоял старый почтовый фургон с распахнутой задней дверцей. Последним в него забрался дружище Бела. Когда он исчез в глубине фургона, один из нилашистов захлопнул дверцу и повернул в замочной скважине ключ.

– Готово!

Он направился на шоферское место. Второй, обогнув фургон с другой стороны, тоже влез в кабину.

Надсадно взревел мотор, и машина, резко дернувшись, отъехала от трактира.

В кузове было темно. На одной стороне оказались друг возле друга Кирай и Дюрица, на другой – Ковач и дружище Бела. У трактирщика из носа шла кровь, он прижал к лицу носовой платок.

– И что с нами теперь будет? – спросил Ковач. Он сидел, вцепившись в край скамьи, на лбу его выступил пот.

– Помолчите, – сказал Дюрица.

Из кабины в кузов выходило маленькое зарешеченное оконце. Через него проникал бледный синий свет. Трактирщик, держа у носа платок, запрокинул голову. Его широкая крепкая грудь ходила вверх-вниз, как мехи.

Кирай, словно только теперь опомнившись, вскочил и, переступив через ноги Дюрицы, забарабанил кулаками в стенку кабины:

– Остановите! Остановите! Как вы смеете? По какому праву? Остановите, вам говорят!

Фургон продолжал ехать. Дюрица ухватил книжного агента за руку и рывком усадил его рядом с собой:

– Вы что, не понимаете, что надо молчать?

– Они не имеют права. Чтобы мирных людей… – кричал Кирай, пытаясь вырваться из рук Дюрицы. – Это бандитизм. Пусть немедленно остановят.

– Да замолчите вы, – неожиданно спокойным голосом произнес трактирщик. – Еще слово, и будете иметь дело со мной.

Он закашлялся и, нагнувшись вперед, сплюнул на пол.

– Мать вашу так… сволочи, негодяи! – снова откинувшись назад, ругался он.

– Да что же творится? Что происходит? – вопрошал Ковач. – Вы хоть что-нибудь понимаете? Господи! Как же так. Что это такое, мастер Дюрица?

– Да успокойтесь вы! – сказал Дюрица. – Скоро выяснится, что это какое-то недоразумение…

– Но как это могло случиться? Разве можно так поступать с людьми? – Ковач закрыл лицо руками. – Не могу, не могу понять, как такое возможно. Ничего не могу понять… ничего… О боже!

Кирай снова вскочил:

– Остановите сию же минуту! Нельзя обращаться так с честными гражданами. Вы не имеете права!

Трактирщик встал и рывком усадил Кирая на место:

– Вы что, черт возьми, не понимаете слов? Сказано вам молчать, так закройте рот.

Дюрица ухватил Кирая за рукав:

– Сидите спокойно, подождите, пока все выяснится! Ведь ясно же, что случилось недоразумение… И вы тоже сядьте, дружище Бела.

Трактирщик вернулся на место:

– Еще раз устроите тут истерику, я за себя не ручаюсь. Прижмите задницу и помалкивайте.

Дюрица достал из кармана сигареты:

– Вот, закурите и успокойтесь.

Трактирщик встрепенулся:

– У вас есть сигареты?

– Есть… Сначала закурю я, а вы потом от моей прикурите.

Он расстегнул пуговицы и распахнул полы пиджака:

– Дружище Бела, встаньте, пожалуйста, и загородите окошко.

Он чиркнул спичкой. Потом пустил сигарету по кругу, чтобы могли прикурить остальные.

– Надеюсь, они не почувствуют запаха.

Трактирщик глубоко затянулся:

– Спасибо… господин Дюрица!

Ковач курил, опустив голову, Кирай повернулся к дверце и закрыл лицо руками:

– Какой ужас. Я не желаю, не желаю больше терпеть.

В полном молчании они докурили сигареты. Затоптав окурок, трактирщик повернулся к Дюрице:

– Послушайте, Дюрица…

– Да?

– Вы не рассердитесь, если я вас кое о чем спрошу?

– Пожалуйста.

– Но вы не рассердитесь?

– Нет.

Трактирщик помедлил. Потом спросил:

– Вы ничего такого не совершали, за что вас могли забрать?

– Нет, – ответил Дюрица и раздавил подошвой окурок.

– Это точно?

Дюрица откинулся к стенке кузова, запахнул на себе пиджак:

– А почему вы спрашиваете именно меня?

Трактирщик ответил не сразу.

– Будем считать, что я ни о чем вас не спрашивал, – наконец сказал он. И, наклонившись, сплюнул на пол скопившуюся во рту кровь.

– В последний раз меня бил отец, – произнес Ковач, обхватил обеими руками затылок и уткнулся лицом в колени.

8

Когда накануне вечером фотограф Кесеи расстался с компанией и вышел на улицу, он поднял воротник пальто, поглубже засунул руки в карманы и, держась ближе к стенам домов, двинулся в сторону проспекта.

– Боже мой, – шептал он, – какая трагедия. Несчастное человечество. Отчего люди стали такими? Чем выжгло из них красоту, добро и величие помыслов? Что заставило их забыть о самом существенном в человеке – об ответственности?

Он всегда держался поближе к стенам. Стыдился своей деревянной ноги, к тому же при необходимости на стену можно опереться.

«Скажи я им, что стану мерзавцем, они тут же поверили бы и не обиделись. Да и не в том беда, что эти люди не усомнились бы в моей подлости и ничтожности. Беда в том, что не стали бы презирать за это. Не выказали бы ни упрека, ни гнева. Они и себя не презирают и утром, во время бритья, спокойно смотрятся в зеркало. Этот часовщик лжецом меня обозвал! Разве могу я его оправдать? Ведь дело не просто в нанесенной обиде – хотя можно ли такое стерпеть? Наверное, это от человека зависит, один стерпит, а другой – нет. Тоже не пустяки, конечно! Но ведь не только об этом речь… Можно ли простить равнодушие и порочность? Да ведь он все человечество оплевал, назвав меня подлецом, то есть сказав, что я лгу, – ведь это одно и то же? И разве он одного меня оскорбил? А на него самого разве не легло несмываемое пятно? Разве не все человечество он отхлестал по щекам и окунул в дерьмо, усомнившись в возвышенных идеалах, человечности и добре? Так они и губят самих себя. Изо дня в день убеждаются в собственной подлости и ублюдочности. В чем же моя задача? Могу ли я допустить, чтоб на мне – а в конечном счете на всех нас – оставалось это пятно? Ах, какая беда, какая трагедия… Что же будет с тобой, человечество? Бог мой, что будет, к чему придем?»

Он почувствовал острую, режущую боль в ноге, точнее, в стопе – той самой, которой не было. Остановившись, он по привычке, чтобы утихла боль, поднял деревянный протез; точно так же при судороге люди приподнимают здоровую ногу. Он явственно ощущал, как боль, распространяясь от большого пальца, пронзает все кости стопы до самой щиколотки.

«И ведь это вполне естественно, – сказал он, держась за стену, – в таких случаях совершенно нормально, что человек чувствует боль как раз там, где ноги вовсе и нет, потому что…»

Сделав рукой резкий жест, он так и не закончил фразу. Подождал, пока стихнет боль, и двинулся дальше.

Когда он впервые почувствовал боль в отсутствующей ноге, то пережил страшное потрясение. Это случилось в прифронтовом госпитале, через неделю после ампутации. Он проснулся на рассвете, широко открыл глаза и уставился в потолок, подернутый бледным предутренним светом. К боли он уже привык, но тут впервые почувствовал, что болит там, где ноги нет. На мгновение у него померкло сознание. Когда лодыжку пронзила острая боль, он еще не вполне проснулся.

Он так явственно ощущал лодыжку, что от удивления и лихорадочного волнения сел на койке. На лбу выступила испарина, он не мог понять, снится ли ему эта боль в несуществующей части тела или лазарет, где он лежит, а может, это воспоминание об ампутации. Что все это значит? Тяжело дыша, он сбросил с себя одеяло и протянул руку туда, откуда исходила боль. Но нащупал лишь простыню и разглядел в сумеречном свете перевязанную белыми бинтами культю.

Он упал на подушку и заплакал.

Перед обедом он рассказал лейтенанту медслужбы, что с ним произошло.

– Я мог бы даже пощупать то место, где была боль, – лодыжку, господин лейтенант.

Врач улыбнулся:

– Ну разумеется. Вы разве не знаете, отчего так бывает?

Кесеи посмотрел на него с недоумением. Врач все еще улыбался:

– Конечно, знаете… Ну подумайте сами.

Врач смотрел на него так, словно был уверен: стоит ему подумать, и тайна раскроется. Недоуменно моргая, он глядел на врача, а потом, радостно сверкая глазами, рассмеялся:

– Ну конечно. Конечно. И как я сразу-то не подумал, господин лейтенант.

– Вот видите, – сказал врач, – а это ведь так естественно…

– И почему мне самому в голову не пришло?

– Ну, лежите, лежите. – И врач перешел к следующей койке.

Кесеи продолжал улыбаться и иногда с усмешкой качал головой, упрекая себя – как это он сразу не догадался, в чем тут причина. В действительности же он представления не имел, что именно ему надлежало знать и почему болела отсутствующая нога. Однако с этого момента он смотрел на других больных так, словно у него была тайна, о которой знали только он и врач. Врач – потому что это его профессия, а он – в силу своей образованности и незаурядности. Когда соседи по палате спрашивали его – в первый раз сразу же после ухода врача, – почему у него было такое ощущение и в чем тут причина, он всякий раз смеялся и сокрушенно качал головой:

– Как я сам-то не догадался? – Но на вопросы не отвечал и только отмахивался.

Однако со временем он и правда уверовал, будто знает, в чем дело. И был в этом убежден не меньше, чем в том, что дважды два четыре. Когда боль пронзала отсутствующую ногу, он останавливался и говорил:

– Чего тут не понимать? В большинстве случаев такой феномен проявляется почти закономерно, не считая некоторых особо сложных. – Тут он умолкал, заменяя слова характерной жестикуляцией, а потом заключал: – Ведь это же так естественно. Верно?

Вот и сейчас, сунув руки в карманы и продолжая путь, он бормотал себе под нос:

– Совершенно понятно. Не так ли?

Погруженный в свои размышления, он добрался до дома, снял пальто и растопил печурку. Комнатка была маленькая, всего несколько квадратных метров, небольшое окошко, закрытое сейчас светомаскировкой, смотрело в узкий и грязный внутренний двор. Печка стояла посередине комнаты, коленчатая труба извивалась под потолком и через закопченное отверстие в стене выходила в кухонный дымоход. Кровать, небольшой туалетный столик с тусклым зеркалом, старый платяной шкаф с фибровым чемоданом наверху, стол, стул, умывальник да ведро для воды – вот и вся обстановка. С потолка, освещая комнатку жидким светом, свисала голая лампочка.

– Все же надо было отвесить ему пощечину, – пробормотал он, подкладывая в разгорающийся огонь новые поленья. – Подойти и при всех ударить.

Он закрыл дверцу печки и проковылял по комнате. Заложил руки за спину и нахмурился.

– Вот такие, такие как раз и служат причиной всех бед. Это они лишают человечество его высшего предназначения. Лишают нас самоуважения, заражают безверием, толкают в трясину бесчувственности. Это они изо дня в день плюют нам в лицо. Ведь беда не в том, что они не уважают самих себя, не стремятся стать достойными звания человека, – беда в том, что они подвергают сомнению саму мысль о благородном призвании человечества и возвышенности его природы. Собственно говоря, они не уважают человека, а раз не считают его достойным уважения, то и любить не могут. Нет в них даже намека на достоинство и ответственность!

Он подошел к зеркалу и посмотрел на свое лицо:

– Боже! Как я люблю людей. Наверное, это страдания сделали меня таким. Возможно, я потому и способен делать добро и безгранично любить, что так близко познал страдание. Только тот, кто много страдал, способен ценить человеколюбие. Кто бывал – и не раз в своей жизни – на краю гибели, тот знает: ничто так не спасает от зла и греха, как страдание. Грех и зло по соседству со смертью теряют свою привлекательность, и все, ради чего мы грешим и творим зло, оказывается тщетным и суетным. Гордыня, тщеславие, чванство. Деньги, имущество, власть. Что они по сравнению с чистотой, которую открывает нам страдание? Коли ищешь добра, не избегай страдания и будешь в числе тех душ, с которых Агнец из Откровения снимет пятую печать!

Прищурившись одним глазом, он поднял лицо к потолку. И снова, как школьник, повторил с радостью первооткрывателя:

– О да! Коли ищешь добра, не чурайся страдания.

Он оглянулся по сторонам и удовлетворенно улыбнулся. Улыбка медленно осветила его лицо, не затронув только темную синеву под глазами. Он повернулся и прошел в другой конец комнаты.

«Если страдание чем-то нехорошо, то тем только, что оно не всегда заметно. Наши мучения остаются скрытыми от людей, которые проходят мимо, ни о чем не догадываясь. А ведь следовало бы оглянуться на нас и почтительно склонить головы. Мир, который не уважает страданий и душевных мук, недостоин человека. Ведь о чем идет речь? Предположим, какой-нибудь неприметный, маленький человек вместо погони за эфемерными житейскими радостями, вместо заботы о том, чем бы набить брюхо, как обустроить нору под кронами слив или яблонь да заначить в шкафу под бельем деньжат, – предположим, вместо всего этого он бьется над великими вопросами жизни, над коренными проблемами бытия, взваливает на себя груз раздумий над судьбами мира. Не этот ли человек достоин всяческого уважения? И что же? Как относится к нему мир? Что видит в нем? Как чтит его? Мир не видит его, не интересуется им и никак его не вознаграждает. Мы все дальше от того, чтобы чтить героев, уважать достоинство, словно героическая жизнь не является целью и высшим призванием человека. Цель человека – стать героем! Знать эту цель, желать ее, принимать ее! Что больше достойно уважения? К чему мы пришли? Возьмем, к примеру, смертную казнь. Знает ли в наше время хоть кто-нибудь, где и как умирает герой? Рядом с ним пара-тройка негодяев – они же палачи, – и всё! Я уж не говорю о том, что это за общество, которое терпит и даже вознаграждает таких людей, таких существ – способных убивать других, которых они никогда не видели, о которых они ничего не знают и которые их даже пальцем не тронули. Разве не следовало бы первым повесить палача: зачем брался за такую работу? Но речь сейчас не об этом. Речь о том, что в средние века и прежде, в более древние времена, если кто умирал за великую веру, за убеждения, за истину и прочие благородные вещи, то он, бывало, прощался с жизнью у всех на глазах, и его последний крик слышал, можно сказать, весь мир. Он стоял перед виселицей, или костром, или чем там еще, и толпа зевак – женщины, мужчины, самые разные люди – взглядами провожали его вплоть до мгновения его прекрасной смерти, наблюдали за тем, как языки пламени подбираются к его ногам, и слышали его вопль: «Отомстите за смерть мою!», или «За вас умираю, за вас проливаю кровь!», или что-то подобное. А что мы имеем теперь? Человека казнят в тесной клетушке или в подвале, где его видят разве что тараканы. Или пустят пулю в затылок в каком-нибудь грязном клозете, разрежут на мелкие кусочки и воду спустят. И пусть попробует там воззвать к человечеству, поведать о благородных целях, ради которых он жертвует своей жизнью. Поневоле задумаешься: стоит ли быть героем, друзья, если никто о тебе не узнает».

Он стоял у низенького окошка, в котором смутно отражались очертания его лица и светлое пятно лба.

«Ну подумайте: что удивительного в поведении человека, который, можно сказать, с младых ногтей готовится к героической жизни и героическому уходу и вдруг оказывается лицом к лицу с такой перспективой? Да и вообще, нет ничего более сложно устроенного, чем личность героя. Героическая натура! Какой это многозначный, чудесный и полный неожиданностей феномен. Случается иногда, что, по мнению некоторых, герой ведет себя как последний трус. Это бывает, и нередко. Но можно ли удивляться, что герой рассуждает так: я все должен подчинить своему призванию, тому подвигу, ради которого я появился на свет. Нужно только дождаться момента, который станет апофеозом моего величия, момента, когда я смогу обратиться не к глухим стенам, а ко всему человечеству: «Смотрите! Я умираю за вас!» Дело в том, что никто так не бережет свою жизнь, как герой. Никто не тревожится о ней больше самого избранника. Он знает, что в этом мире у него есть задача, знает, что он рожден для великого свершения и ради этого должен себя сохранить. Поэтому совершенно бездумно и безответственно объявлять его трусом! Взять, к примеру, сегодняшний случай: нынче вечером один человек заявил, что я лгун! Но – как бы ни было это обидно – попытаемся разобраться спокойно. Допустим, я поступил бы так, как любой другой на моем месте: подошел бы и влепил этому человеку пощечину. И что в таком случае могло произойти? Предположим, он нервный и к тому же дикарь, предпочитающий все вопросы решать только силой. Он вскакивает, кровь бросается ему в голову, он хватает стул и, прежде чем кто-либо успевает остановить его, размахивается и обрушивает его на меня. Может такое случиться? Может! Вполне может случиться именно так, как я только что описал. И что получилось? Я отомстил обидчику, но погубил свою жизнь. И конец всему, к чему я готовил себя с детских лет. По-видимому, дело обстоит так: герой всеми своими клетками чувствует, что должен беречь себя как зеницу ока – он не вправе ставить на кон свои грядущие свершения. Можно, пожалуй, сказать и так: человек, призванный к великим подвигам, не вправе свободно распоряжаться собой, он должен лелеять свое призвание как величайшую ценность, которая принадлежит не ему, а коллективу и миру в целом. Призвание возложено на него самим Богом, судьбой, и так далее. Отправиться покорять Монблан и сломать ногу, споткнувшись о кочку? Недопустимо. Герой, как никто, должен ответственно относиться к собственной жизни».

Он доковылял до кровати и, отцепив протез, лег ничком на неразобранную постель.

«Ну а то, что это сопряжено с безмерными внутренними мучениями… Господи, а как же иначе?»

Он закрыл глаза и подумал о своей культе:

«Боже, боже, сколько я перестрадал. Но ведь так и должно быть. Страдания следует принимать. Это непременный долг всякого призванного. Откуда бы герой черпал силу и величие, которые отличают его от малых мира сего, если не из мук, низвергающих душу и мысли в чудовищные глубины? Да знают ли эти завсегдатаи трактира, какую боль я с собой ношу? А я ведь терплю ради них. Разве величие достигалось когда-либо без адовых мук? Разве не сквозь страдания, словно источник сквозь толщу земли, пробивается на поверхность величие? Великие подвиги всегда сопряжены с великими муками, но никто об этом не ведает. Да разве они, проходя мимо по улице, отдают себе отчет в том, с кем только что встретились, от кого были в нескольких шагах или того меньше? Как все это трудно! Ужасно трудно. А сколько разочарований, боже праведный, сколько разочарований приносят призванным те, кому они служат! Сколько непонимания, безразличия, оскорблений, и все потому, что герой таится до времени, бережет себя и скрытно трудится над грядущим. Разве могут они узреть безграничную любовь, что клокочет в глубинах сердца, – и правда словно источник в недрах земли».

Кесеи сполз к краю кровати и выудил из кармана повешенного на стул пиджака сигареты. Перевернувшись на спину, он закурил и выпустил в потолок струйку дыма.

«А ведь сколько раз я клялся себе не откровенничать с простыми людьми. Нельзя. Не поймут. Они и в себя-то не верят – где им поверить великим. Как им постичь высоту, если они ко всему подходят со своей меркой?

Он пустил вверх колечко дыма и смотрел, как оно вращается и клубится. Комнатка была низкая, и дым быстро достигал потолка. Он повернулся на бок и, опершись на локоть, стал пускать кольца в сторону, туда, где было больше свободного места.

«Да! Нужно сносить даже унижения. Зато когда пробьет час и вам откроется во всей красе и величии преображенная жизнь – что вы тогда скажете? Будете бить себя в грудь, крича: “Сколько страданий он перенес на наших глазах. Никто из нас не мог его понять…”»

Он прищурился и пристальным, немигающим взглядом стал следить за очередным колечком табачного дыма. Выражение его лица то и дело менялось. Плечи ссутулились. Подтянув под себя ногу, он сжался в комочек, погасил сигарету и начал дышать открытым ртом, скрестив руки на взволнованно вздымавшейся груди. Лицо исказилось гримасой ужаса и мучительной боли. Он перевернулся на спину и, вперив глаза в потолок, зашептал:

– Как повелишь, господин великий. На все твоя воля. Твой покорный раб поступит так, как велит ему твой беспощадный кнут. Да, мой господин, я ползу к твоему престолу. Колени ужасно, ужасно саднят, ободранные до крови о грубые камни. Но я молчу, не ропщу и не жалуюсь. Когда ты отнял у меня ребенка, я ничем не выдал своей боли, упрятав ее в глубочайшие тайники души. А ведь он был счастьем и радостью моей жизни. Точно так же, как и моя жена, которую ты изувечил, приказав отрезать ей нос, а позднее твоя наложница за мелкую провинность забила ее кнутом до смерти. И вот я ползаю у твоих ног, протягивая тебе блюдо, сверкающее золотом-серебром и каменьями драгоценными, с африканскими фруктами и азиатскими пряностями. И не отворю для жалобы уст. Я молчу. Глаза потуплены в пол. Ты не видишь их, как не можешь видеть и моего сердца. Что знаешь ты о снедающей меня невыносимой боли, что знаешь об унижениях, что знаешь о человеке, который ползает перед тобой, послушно протягивая тебе все, чем ты можешь насладиться и утолить жажду? Что знаешь ты о беспросветной нищете мечущихся на дне жизни, о страданиях и мыслях бичуемых? Что ты знаешь о том, какой закон придет воплотить на земле тот, кто ползает у твоих ног? Что за плод лелеют его страдания, каким новым заветом они чреваты? Что помогает ему терпеть на плечах своих раны от твоего кнута и во что отольются омывающие его душу слезы? Ведаешь ли ты, насколько усугубят приговор те ужасы, которым ты подвергаешь его? Ты не увидишь его чистого взора, потому что он прячет его от тебя за слезами; ты видишь перед собой на земле только жалкое тело, но не видишь душу, свет которой изливается сквозь решетку узилища из костей, плоти, кожи и заполняет собою мир.

Кесеи съежился на постели, представляя себя тоже жалким и маленьким. Он явственно представлял себе и огромный зал, и блюдо, и саднящую боль в коленях. На нем надет какой-то балахон до самых щиколоток, голым черепом он покорно склоняется к ступеням трона, вытянутые руки похожи на веточки хлипкого деревца, сквозь тонкую кожу просвечивают косточки.

– Не заглянув в мои ясные глаза, тебе и не догадаться, что тот, кого ты лишил всего, чью жизнь сделал убогой и нищей, кого разлучил с радостью и чью честь растоптал, тот однажды поднимется, шагнет к трону и опрокинет его. Опрокинувши твой аляповатый трон, встанет он во главе униженных и бичуемых и возопит, простирая руки: «Вершите суд! Восстановите справедливость!» И будет стоять, не двигаясь с места, стоять, простерев руку, и восклицать: «Поступайте как я сказал – я, познавший страдание, как никто из вас!»

Он видел перед собой армию обездоленных: головы с отрезанными носами и рваными или отрезанными ушами, согбенные спины, непомерно развитые от работы или усохшие от нее же мышцы, кожа да кости, животы, вздувшиеся от съеденной с голодухи травы и беспрерывно поглощаемой воды, синюшные, ввалившиеся щеки, пустые глазницы – страшные, словно разграбленные и брошенные могилы, не заживающие культи обрубленных рук, свисающих, словно плети, и вскидываемых подобно подрезанным крыльям, – он видел, как эти люди, временами касаясь его одеяния, в жутком безмолвии движутся мимо него, стоящего с простертой рукой. Слышал, как с лязгом, скрежетом и наконец жалким стоном рушится трон, после чего распахиваются все окна, впуская в жилища солнечный свет. Над головами проносится свежий, напоенный весенними ароматами ветер, несущий на своей спине стаи мятущихся, обезумевших птиц, и запах лопающихся почек смешивается с туманом испаряющейся росы, спеша затопить все вокруг. Слышится серебряный звон журчащих вблизи и вдали ручьев и ключей – вся природа звучит, как огромный, торжественный и все более громогласный оркестр, омывающий потоком звуков стены и ликующе славящий победу добра и правды. Тем временем он стоит, скрестив на груди руки, и пылающим взглядом смотрит на толпу, которая продолжает стекаться сюда со всех четырех сторон света.

– Кого чествуем? – кричит кто-то из толпы.

– Его, – отвечают люди, указывая в его сторону.

И земля вздымается вместе с ним, поднимая его над толпой, и он обращается к людям с такими словами:

– Возможно, что до сего дня никто из вас даже не слышал моего голоса. Но я был с вами, делил с вами боль и страдания и ждал, когда пробьет час победы. Возможно, что до сих пор, видя мою покорно склоненную голову и безмолвные уста, вы считали меня трусом. Я молчал, униженно ползая перед троном. Но я вел себя так ради вашего блага. Душой и сердцем я жил среди вас, храня в себе истину и надежду. И теперь вы можете праздновать, чествуя день, когда я освободил вас.

Глаза Кесеи пылали огнем. Он глубоко вздохнул и вытянул ногу. Затем раскинул в стороны руки и медленно, ровно выпустил из легких воздух.

– Уф, и трудно же так долго врать, – вдруг сказал фотограф.

Он снова закурил и, выпустив дым, снова улегся на подушку:

– Конечно, если бы кто-то увидел меня сейчас, то решил бы, что я свихнулся.

Кесеи перевернулся на живот. Лицо было страшно бледным, под глазами еще резче обозначились круги.

«Впрочем, душа никогда не лжет! Если бы только эта компания из трактира знала, кого втаптывает в грязь. Нет для них ничего святого, они смеются в лицо любому, кто не в пример им сохранил человеческое достоинство. Они представления не имеют, кого растаптывали. Нет ничего, что заслуживало бы в их глазах уважения. И всякого человека они подлым образом в чем-то подозревают. «Вы лжете», – заявил этот часовщик. Так нет же, господа. Это вы своим безразличием губите землю. Опускаете все до своего примитивного уровня. Вы – духовный рак человечества. Вы все – сплошь ничтожества, вас нужно смести с дороги. Да вы не меня оскорбили, а ту безгрешную часть человечества, что трудится и живет во мне. Какого наказания заслуживают ваши грехи? Пока вы, живя средь людей подобно хорькам, распространяете вокруг зловоние, сеете безучастие и сомнение, что может ожидать героя? Нет, господа хорошие, вы никому не нужны. Человечество сметет вас со своего пути.

Умолкнув, он продолжал лежать с открытыми глазами. И видел перед собой часовщика, трактирщика. Вот один из них встал перед ним и крикнул: «Вы лжете!» Другой склонил голову набок и строго сказал: «Вы слишком возбуждены, чтобы я поверил вашим словам». Какие же ничтожества!

Он долго лежал так на кровати, и к утру в его голове созрела мысль: за оскорбление, нанесенное ему и тем самым, конечно же, человечеству, следует отомстить. Правильнее было бы назвать это не местью, а карой. Мстят обычно из низменных побуждений. А гуманизм и добро – карают.

Наиболее целесообразным он счел отправиться утром в районное отделение нилашистской партии и донести, что эти люди в его присутствии позволили себе некоторые высказывания насчет двух партийцев, зашедших в трактир, чтобы выпить по рюмке палинки.

9

Мебели в комнате было немного: заляпанный чернильными кляксами письменный стол, перед ним стул, у окон курительный столик с креслом.

Когда человек в штатском вошел в комнату, низкорослый блондин, тот самый, который первым появился в свое время в трактире, вскочил и вскинул вверх руку. Двое других – тот, что был в кителе с засученными рукавами, и один из нилашистов, тоже вооруженный револьвером, – стояли у окна. Они тоже вытянулись по стойке смирно и вскинули руки.

Вошедший был несколько выше среднего роста, шатен, с приятным лицом и карими глазами. По одежде и манере держаться его можно было принять за профессора или чиновника. Ладно скроенный костюм подчеркнуто прост. На пальце блестит обручальное кольцо.

Он кивнул головой:

– Все в порядке?

– Так точно, – ответил низкорослый блондин. – Как я уже докладывал, пустяковое дело, мелкая сошка.

– Где они?

– Здесь, в соседней комнате.

– Трактирщик, часовщик… кто еще?

– Трактирщик, часовщик, столяр и агент.

– Что за агент?

– По продаже книг.

– Интересненько.

Он взглянул на двоих с револьверами:

– Вы уже приступили?

– Как раз собираемся.

– Ну что ж, займитесь. – Он кивнул на дверь.

Пройдя к столику, штатский сел в кресло, закинул ногу на ногу, пригладил волосы и сложил руки на колене.

Один из нилашистов отошел от окна, взял пепельницу с письменного стола и отнес к курительному. Сдвинув пятки, остановился на почтительном расстоянии от столика и поставил пепельницу на маленькую салфетку.

– Благодарствую, – кивнул человек в штатском.

Нилашист вернулся к окну.

– Мацак! – сказал блондин, кивая на дверь.

Тот, что был с засученными рукавами, отстегнул ремень и направился к двери в соседнюю комнату. Приоткрыв ее, негромко распорядился:

– Давай одного!

Еще один нилашист, в рубахе без кителя, ввел Ковача, держа его за плечо. Увидев штатского, он отпустил Ковача, щелкнул каблуками и вскинул в приветствии руку. Затем обернулся и бесшумно притворил дверь.

Ковач растерянно огляделся в залитой электрическим светом комнате. Поднял руки к груди, сцепил пальцы, но, тут же разняв их, опустил руки.

– Не научился здороваться, голубчик? – спросил Мацак.

Ковач взглянул на штатского, затем на белобрысого коротышку за письменным столом.

– Добрый вечер, – проговорил он, неловко кланяясь.

– Подойди сюда, – велел блондин.

Ковач снова взглянул на штатского, потом перевел взгляд на Мацака и направился к письменному столу. Блондин пристально смотрел на него. У стола он остановился и снова неловко кивнул. Нилашист, что стоял у окна, закурил и, прислонившись к подоконнику, выпустил дым в потолок.

– Что, язык проглотил, голубчик? – спросил Мацак и, подойдя, остановился у Ковача за спиной. Он стоял совсем близко – настолько, что столяр чувствовал затылком его дыхание. Услышав за спиной сопенье нилашиста, Ковач облизнул запекшиеся губы, во рту у него пересохло, нёбо стало совершенно сухим.

– Простите, – обратился он к блондину.

– Что такое? – спросил тот.

– Простите, – снова начал Ковач, шагнув вперед, и снова, как только что, поднял руки к груди. – Меня зовут Янош Ковач. Я столяр.

– В самом деле? – спросил нилашист.

– Да, – сказал Ковач и судорожно сглотнул пересохшим горлом. – Я по роду занятий столяр, у меня и патент имеется. Я человек семейный. Это какое-то недоразумение, уверяю вас. Меня, видимо, с кем-то спутали… и не только меня, но и… всех, кого вам угодно было сюда доставить… Другого и быть не могло… Так что прошу вас, проверьте, если вам не составит труда… Наверное, вы должны были вместо нас привезти сюда кого-то другого.

– Как вы сказали, куда привезти? – спросил блондин. Он все так же не сводил взгляда Ковача. Был спокоен и неподвижен.

– Сюда… простите…

– Куда?

Ковач, часто моргая, оглянулся по сторонам и сделал неопределенный жест:

– Сюда… я имел в виду…

– Я спрашиваю, куда «сюда»?

Ковач поднял было руку и снова опустил. Опять судорожно сглотнул, поднес руку к губам и прокашлялся.

Он молчал.

– Вот видишь! Как можно быть таким дремучим? – спросил нилашист. – Невежество, друг мой, до добра не доводит. Но ничего, мы попробуем тебе помочь, хорошо?

– Прошу прощения, – заговорил Ковач, – я не знаю, почему вам было угодно привезти меня сюда. Извольте спросить меня, сделал ли я что-нибудь такое, за что меня следовало бы сюда привезти? Я честный ремесленник, столяр.

– Вот видишь, – сказал нилашист, – не понимаем мы, брат, друг друга. Так кто ты такой, говоришь?

– Столяр. Мастер столярного дела, с патентом.

Блондин взглянул на однопартийца, стоявшего у окна. И покачал головой:

– Ну что за навязчивая идея.

Он снова перевел взгляд на Ковача. В глазах сверкали насмешливые искорки.

– Значит, если ты честный мастеровой, уважаемый столяр, то, к примеру, твоя жена – тоже честная женщина, а не потаскуха? Так, по-твоему, получается?

В первый момент Ковач недоуменно уставился на нилашиста, потом побледнел. Рот его приоткрылся, голову он слегка склонил набок. И вдруг, издав нечленораздельный вопль, вскинул кулаки. В этот момент нилашист с засученными рукавами, стоявший за его спиной, схватил его за запястье и, дернув к себе, с размаху ударил в лицо. Затем, заломив ему руку за спину, ударил еще раз – в подбородок. Другой нилашист, тот, что был у окна, не спеша подошел и отвесил ему затрещину.

– Зачем же так нервничать? – сказал он.

Блондин оглянулся на штатского и сказал Ковачу:

– Вот видишь, как трудно дается наука. Напряги мозги и постарайся запомнить: ты ничтожество, жена твоя грязная шлюха, которая еще до того, как стать твоей милкой, обслужила полгорода. Ясно? Заруби это себе на носу. Далее, если ничтожество, чья жена к тому же подзаборная шлюха, называет порядочных людей сволочами, то вызовет их справедливое возмущение. Ясно? И поэтому они со свойственной им прямотой доводят до твоего сведения, что ты – гад ползучий, которого следует раздавить, а так как соображаешь ты туговато, тебе разъясняют твои заблуждения самым доходчивым способом.

Нилашист с засученными рукавами крутанул Ковачу руку, и когда тот с воплем отшатнулся, ударил его коленом в пах. В то же мгновение его напарник несколько раз подряд ударил его кулаком в лицо. Мацак отпустил руку Ковача, и тот рухнул на пол.

Блондин вышел из-за стола и остановился над лежащим:

– Мы сочли полезным преподнести тебе этот урок, прежде чем ты загнешься. Если не понял, скажи, мы объясним еще раз. Такое ничтожество, как ты, должно знать свое место и держать язык за зубами. А когда нилашистам – одному или, положим, двоим – случится зайти в трактир, ты должен подняться, подползти к ним на брюхе и вылизать им сапоги. Уяснил?

Ковач, корчась и прижимая руку к паху, лежал на полу. Изо рта его текла кровь, он громко стонал. Однако когда заговорил нилашист, он затих и, сотрясаясь всем телом, расплакался, как ребенок.

– Ну вот видишь! – сказал блондин. – Ты начинаешь соображать что к чему. Вот ты уже и на полу и выражаешь нам свое искреннее почтение. К тому времени, как подохнешь, совсем поумнеешь, даже жалко тебя будет.

Он носком сапога повернул к себе лицо Ковача.

– А теперь убирайся и подумай как следует.

И кивнул нилашисту с засученными рукавами. Мацак вместе с другим охранником подняли Ковача. Блондин открыл дверь позади письменного стола и закрыл ее за ними.

Мужчина в штатском задумчиво смотрел перед собой.

– Неплохо, – сказал он. – Неплохо, но не безупречно. Вы позволите несколько замечаний? Впрочем, мы уже говорили об этом, но, видимо, недостаточно обстоятельно. Мне хотелось бы, чтобы в конце концов вы полностью осознали, о чем, собственно, идет речь, и не забывали моих советов.

Он поудобней расположился в кресле, сцепил пальцы и, подумав, заговорил:

– Прежде всего, концептуальное замечание. А именно: на мой вопрос вы ответили, что речь идет о пустячном деле. Вы ведь так доложили? Не могли бы вы уточнить, почему вы считаете это дело пустячным?

– Почему пустячным? – переспросил блондин и, опершись руками о стол, наклонился вперед.

– Да.

– Это же действительно пустяки.

– Но почему?

– По-моему, это понятно. Вчера подстрелили двух наших. Оба умерли. Позавчера бросили бомбу в помещение партии. Сегодня утром мы поймали двух сопляков – разбрасывали листовки. Это не пустяки. А эти четверо сидели в трактире и обзывали нас сволочами и живодерами. Потом винишко свое допили и отправились домой дрыхнуть. Болтовня, одним словом. Но когда люди не болтали? Потрындят – и домой, к жене под бочок. Вот почему это пустяковое дело. Нам других ловить надо, их-за которых приходится кровь проливать. Те, другие, ходят с револьверами и отстреливаются до последнего патрона. А эти, мне кажется, револьвера в глаза не видели и понятия не имеют, что нужно делать с патронами. Я полагаю, их даже связывать не придется перед расстрелом, сами встанут под дула, как ягнята.

– Вы собираетесь их расстрелять?

– Конечно.

– Тогда зачем бьете?

– То есть как зачем бью? А что с ними делать? Шоколадом кормить? Или учить их вязанию?

Человек в штатском задумчиво посмотрел на блондина:

– Сколько вам лет?

Тот вытянулся:

– Двадцать восемь.

– Выпускник философского?

– Да.

– Знакомы с работами Хёйзинги?

– Знаком.

– Ортеги?

– Так точно.

– Тённиеса?

– Тоже.

– Откуда родом?

– Из Кёсега.

– Довольно маленький городок?

– Весьма.

Человек в штатском опустил голову, коснувшись лбом сцепленных пальцев.

– Так все-таки скажите, почему вы их бьете?

– Почему бью?

– Да, почему? И вообще – зачем вам нужны побои? Вы задумывались над этим?

Блондин, отступив назад, прислонился к стене. И тоже на мгновение опустил голову.

– По праву завоеванной нами власти, – сказал он, подняв глаза. – По велению наших идей.

– И только?

– Пожалуй, да. О допросах не говорю, там иначе нельзя.

– И это все причины?

– Пожалуй, да.

Человек в штатском поднялся и, заложив руки в карманы, стал прохаживаться по комнате. Тем временем открылась дверь, вернулись оба нилашиста.

– Оставьте нас, – сказал им штатский. – Ну так вот. – Он остановился напротив блондина. – Прежде всего я должен рассеять одно ваше заблуждение. Вот вы говорили о бомбах и прочем, не так ли?

– Говорил.

– Так вот… в помещение нашей партии кто-то бросил бомбу – как раз это и можно назвать пустяковым делом. Разбрасывают листовки, черкают на стенах – пустяки. Стреляют по нашим – опять-таки пустяки. Мы схватим виновных, повесим их или расстреляем – все это сущие пустяки. С теми, кто швыряет бомбы, разбрасывает листовки или устраивает пальбу, нам меньше всего хлопот. Как и положено, мы их ликвидируем. Они умрут, друг мой. Рано или поздно они просто иссякнут. Из них получатся замечательные трупы. Ведь во всем населении они составляют ничтожное меньшинство. Сколько? Сколько их? Тысяча, десять тысяч, ну двадцать на худой конец. А как быть с остальными? Кто не стреляет, не швыряет бомбы и не разбрасывает листовки? Как быть с ними?

Он поднял вверх палец:

– Как быть с этим сопящим, жующим стадом, которое живет рядом с нами? Вот кем должны мы заниматься. Вот оно – наше бремя и главная наша задача. Мы живем в эпоху масс, коллега, в эпоху отвратительных, мерзких масс, каковые еще никогда не питали столь великих иллюзий относительно себя и своей роли, как в наше время. Жить становится тошно, как подумаешь, что вообразило себе это быдло в нынешнем веке. Демонстрации, забастовки… К чему мы пришли? Всюду массы… сплошные массы…

Он снова заходил по комнате:

– Что касается этих четверых, расстреливать их мы, конечно, не будем. Зачем же мы их привезли сюда, спросите вы. Зачем было вызывать машину, поднимать на ночь глядя шофера, партийных активистов, руководителя группы? Очень просто: затем, чтоб этот ваш Мацак, или как бишь его зовут, расквасил им нос, сбил с ног, повыкручивал руки, попинал их в пах, а вы могли бы невозмутимо им объявить, что их жены последние шлюхи, хотя все они, несомненно, честные и добропорядочные жены и матери. Далее, дабы эти четверо уяснили: у вас есть право заявлять подобные вещи и вообще говорить что угодно, есть право распоряжаться, чтобы им разбивали носы, выбивали зубы и отбивали почки, право обзывать их ничтожествами и, естественно, право когда угодно заходить в трактир или к ним на квартиру, хватать их, когда вам вздумается, и доставлять сюда, чтобы сделать из них отбивную. Вот поэтому вы их бьете, коллега. Чтобы усвоили, что вам можно все, а им – ничего. И поэтому же вы не убьете их, а преспокойно всех до одного отпустите домой. Производить мертвецов легко – гораздо труднее делать таких мертвецов, которые едят, пьют, работают и в то же время умеют держать язык за зубами как настоящие, неподдельные мертвецы. То есть вам нужны не благовоспитанные покойники, а живые люди, но столь же покорные и немые, как трупы. Иначе сказать, к побоям вы прибегаете из педагогических соображений, а не потому, что… – оставим это ораторам и газетам. Конечно, вы спросите, почему бы в таком случае нам не тащить с улицы всех без разбору и не избивать поочередно, независимо от того, натворили они что-нибудь или нет? Но сие означает, что вам неведома жизненная философия этих людей. Знаете ли вы, как рассуждают и что думают эти люди о себе и о жизни? – Он поднял голову, устремил взгляд в потолок и, как хорошо выученный урок, принялся излагать:

– Мы люди маленькие, мы никто, и звать нас никак. От нас ничего не зависит. Мы – как любят они выражаться – лишь мушиный помет на столе жизни. Единственное наше право – помалкивать в тряпочку. Сильные мира сего могут делать с нами все что им вздумается. Мы целиком в их власти. Если нам что и позволено, то лишь втянуть голову в плечи, чтобы буря истории пронеслась над нашими головами, не свернув их. Наше дело сторона, и так далее, и тому подобное. Ну так вот: ваша задача заключается именно в том, чтобы убедить их, что это и в самом деле так.

Он снова остановился перед блондином:

– Надеюсь, мы понимаем друг друга? Говоря с ними, вам достаточно просто констатировать: да, все именно так, как вы думаете. Разумеется, они слегка удивятся, мол, они думали не совсем так. Ну что вы, скажете вы, именно так вы и думали, а чтобы вы об этом не забывали, я отобью вам яйца, переломаю руки и прочее. Разумеется, вы их не казните, а отпустите домой, пусть разнесут по всем концам города, в Андялфёлде и Кишпеште, в Пеште и Буде, что все именно так, как им представлялось: они – мушиный помет на столе мира, и ничего больше. Иными словами, нужны не ярость и не миндальничанье, а педагогика.

Он вынул из внутреннего кармана носовой платок и, мелкими, легкими движениями промокнув губы, взглянул на блондина:

– Что касается этих четверых… теперь, я думаю, вы уже согласитесь со мной и отпустите их домой? Нужно только сказать этому Мацаку, или как бишь его, чтобы не цацкался с ними, а взял в работу как следует. То, чем вы только что тут занимались, годится разве что для детского сада, а не для нас. И дождитесь утра, пусть пройдут по улицам и выплачутся всем встречным.

– Слушаюсь! – ответил блондин. – В котором часу отпустить их?

– Ну не знаю. Когда уже рассветет. Но предварительно сообщите мне.

– Вы хотели бы побеседовать с ними? – спросил блондин.

Штатский потряс головой:

– Вы хорошо меня поняли? Все усвоили из того, что я сказал?

– По-моему, да.

– Вы уверены?

– Думаю, да. Я полагаю, что…

Тут он расхохотался:

– Очень рад, что попал под ваше начало! Кёсег, как видно, все-таки только Кёсег.

Штатский махнул рукой:

– Лучше подумайте, все ли вы приняли в расчет?

– С этими четырьмя?

– Да. Поразмыслите. Продумайте дальше ту логику, которую я развивал! Нет ли каких пробелов? Закончена ли логическая цепочка?

Блондин пожал плечами:

– Не знаю, что вы имеете в виду.

– Очень жаль. Ну, тогда послушайте. Конечно, они нас боятся – и это хорошо. К тому же и ненавидят, что еще лучше, по крайней мере, еще больше будут бояться. Но можете ли вы сказать, что эти люди думают о себе? Этот столяр попросил у вас прощения? Выказал сожаление, виноват, дескать, больше так поступать не буду? Повинился, обещал впредь быть паинькой? Слышали вы от него что-нибудь подобное?

– Нет, не слышал, – сказал блондин.

– Я тоже.

Штатский прошелся по комнате. Посмотрел на часы, потом подошел к письменному столу и подался всем телом вперед:

– Я тоже не слышал. И не знаю, услышите ли вы что-нибудь в этом роде от остальных – книгоноши, часовщика и того, четвертого.

Он наклонил голову. При электрическом свете в волосах блеснули седые нити.

– Помните о том, что люди способны к самоуважению – в той мере, в какой им удается сохранить порядочность, как они ее понимают. Думаю, не ошибусь, если скажу, что эти четверо не потеряли самоуважения. Ведь они не просили прощения, друг мой. Значит, у них еще сохранилось чувство собственного достоинства. Вы знаете что-либо опаснее этого?

– Я думаю, – сказал блондин, – они будут счастливы выйти отсюда.

– Разумеется. И только?

– Думаю, да. Вы только что говорили об их философии. Жена, дом, картишки, стакан шпритцера, отдых. Все это они получат обратно.

– Только и всего?

– Наверное, да.

– И вы полагаете, ради этого они пошли бы на что угодно?

– Не знаю. Возможно.

– Скажите, если вы, положим, пообещаете им огромное состояние, но для этого им надо будет совершить подлость, о которой никто не узнает, – они согласятся?

Блондин задумался:

– Я не могу ответить на этот вопрос.

– А я могу, – сказал штатский. – Согласятся без размышлений – лишь бы мир ничего не знал об этой подлости, о цене вопроса. Картишки, винишко, честная, порядочная жена. Это все, что им нужно? Этого вы не знаете… Не можете заглянуть им в душу.

– Для них главная радость теперь – то, что можно будет вернуться домой, что все это кончится.

– Не совсем так. Главное – что они смогут уважать себя за то, что подняли кулаки, когда Мацак набросился на них или когда вы называли их жен потаскухами. Это вас не раздражает?

Он выпрямился и снова прошелся по комнате.

– Бунтовать, восставать, возражать, вообще быть против. На это способен лишь тот, кто уверен в самом себе. Или так: кто уважает себя. Что из этого следует? Вы могли бы выпустить отсюда людей, которые ненавидят, боятся нас, – и при этом еще уважают себя? Могут на себя положиться. Вы допустили бы такую ошибку? Пока у них остается хотя бы искорка самолюбия, хотя бы намек на достоинство, все ваши попытки вживить страх им в сердце, загнать его в душу, вколотить в кости и мозговые извилины останутся тщетными. – Он улыбнулся блондину: – Следует исходить из того, что человек всегда жадно цепляется за свою ничтожную жизнь. Если он на многое способен ради богатства, то на что он пойдет ради спасения жизни? Человек очень слабое и, собственно говоря, отвратительное существо. Жалкое отродье. Вот вы, например, любите людей? Что ж, мои соболезнования. Гитлер, возможно, и сам не знает, какую великую высказал мысль, призывая молодежь уподобиться диким зверям. Это отнюдь не случайная фраза. Это философия. Снимаю перед ним шляпу.

Он посмотрел на часы:

– Надо заставить их почувствовать к себе отвращение. Пока вы этого не добились, вы ничего, ровным счетом ничего не достигли. Они должны презирать, ненавидеть самих себя. Вот тогда дело сделано. Разбудите меня на рассвете, а пока поставьте вот тут у дверей того парня с засученными рукавами. Когда войдет следующий, надо сбить его с ног. Окатить водой, и как только очухается, поставить на ноги и снова сбить. После этого его можно подвести к вам. Вам бить нельзя! У вас должна быть ясная голова. Говорите – вот ваша задача. Дождитесь, когда поутихнут стоны, и говорите. Потом прикажите отделать его еще раз. Сколько времени и как бить – это доверьте парням. За что бьют, в чем вина – об этом ни слова. Если им рассказать, в чем их обвиняют и за что бьют, страх будут испытывать только те, кто действительно совершил что-то подобное. Не надо им знать за что. Пусть в этом мире трепещут все – виновные и ни в чем не повинные.

Так и произошло: чуть только (сперва трактирщик, за ним Кирай и, наконец, Дюрица) они входили в комнату, удар Мацака валил их на пол, и все время, пока они там находились, их били не переставая. Когда кто-то пробовал защититься – как это неоднократно делал трактирщик, – на него набрасывались вдвоем, и никто им так и не сообщил, в чем, собственно, состоит их вина.

10

Комната, служившая камерой для компании из трактира, располагалась в бельэтаже. Попасть в нее можно было через широкий коридор, на другом конце которого находился просторный холл. Окна в холле были заколочены, как и все окна в комнате, которую кое-как освещала грязная лампочка на потолке. Внутри было совершенно пусто – четыре стены и голый, заляпанный чем-то паркет.

Трактирщик лежал у стены, под голову ему подложили пиджак Дюрицы. Лицо его было раздуто, глаза заплыли, вся кожа в кровоподтеках, губы разбиты. Он тяжело дышал открытым ртом, глаза были закрыты. С того момента, когда его втолкнули в комнату, он не проронил ни слова, лежал молча.

Дюрица отошел от окна, где стоял, привалившись спиной к доскам и сунув руку в карман, и наклонился к лежащему:

– Пиджак под головой не давит?

Трактирщик не ответил. Чуть приоткрыв глаза, он посмотрел на часовщика и снова закрыл их.

Дюрица вернулся к окну. Левая рука его плетью висела вдоль тела, одежда была изодрана в клочья, залитый кровью лоб распух, и кровь продолжала сочиться из открытой раны.

Кирай, книжный агент, прихрамывая, прошелся по комнате.

– Никогда бы не поверил, что можно так обращаться с людьми. Где же законы? Где наши права? Что это вообще такое? Первобытные времена? Звериное царство? Что это? Пусть кто-нибудь скажет, что это и как такое возможно.

Ковач стоял напротив трактирщика. Задрав голову, он опирался затылком о стену. Губы у него вздулись, волосы прилипли ко лбу. Время от времени он подносил к лицу руку и ощупывал рот.

– И это двадцатый век, – продолжал Кирай. – Это не мир для людей. Это вообще не мир – это какая-то жуть, кошмар, сущий ад.

Он ковылял с трудом, волоча одну ногу. Вдруг, подпрыгивая и спотыкаясь, он бросился к двери и принялся колотить в нее кулаками:

– Откройте! Сию же минуту откройте!!! Бандиты! Изверги!

– Отойдите от двери и замолчите. – Дюрица подошел к нему, обхватил за плечи и оттащил прочь. – Постарайтесь взять себя в руки. Не теряйте голову, иначе вам ничто не поможет. Успокойтесь, Лацика.

– Что мы за люди, – продолжал кричать Кирай. – Это ужасно. Боже праведный, что происходит? Что это? Скажите мне!

Он закрыл лицо руками и заковылял к стене.

– Это чудовищно.

Дюрица постоял рядом с Кираем, положив руку ему на плечо, потом отошел и опять прислонился к окну. В помещении слышались только негромкие, подавленные вздохи Кирая. Дюрица обвел глазами своих товарищей и, остановив взгляд на Коваче, спросил:

– Мастер Ковач! Попробуйте вспомнить. Вам не говорили, за что нас взяли?

Столяр покачал головой и потрогал губы:

– Сказали… что моя жена… потаскуха…

И заплакал. Сначала, пытаясь взять себя в руки, он несколько раз по-детски всхлипнул, а потом зарыдал навзрыд:

– Потаскуха… последняя потаскуха…Это они про мою жену…

– А не говорили чего-нибудь о том, почему нас сюда привезли?

– Не знаю… Не знаю… Моя жена… потаскуха… вот что они говорили.

Плечи его сотрясали рыдания, распухшие губы дрожали.

Кирай внезапно выпрямился, отошел от стены и остановился посередине комнаты. Зрачки у него расширились, он долго смотрел прямо перед собой, потом сделал несколько шагов и, снова остановившись, немигающим странным взглядом уставился на Дюрицу.

– Господин Дюрица, – изменившимся голосом произнес он. Слова его звучали с ледяной монотонностью, в глазах застыло изумление. – Господин Дюрица.

– Да, – отозвался часовщик.

В глазах книжного агента застыл ужас.

– Невозможно жить в таком мире, – еле слышно проговорил он.

Кирай медленно, словно непроизвольно, поднял руку и выставил перед собой указательный палец:

– Невозможно жить в таком обществе.

Трактирщик шевельнулся на полу и произнес:

– Вот черт! Никак догадался?

Кирай, по-прежнему в ужасе тараща глаза и выставив указательный палец, подошел к нему:

– Дружище Бела! Разве можно жить в таком мире?

Он впился взглядом в хозяина трактира, потом неожиданно обернулся:

– Мастер Ковач! Вы понимаете, о чем я? Невозможно жить!

Слегка наклонившись вперед, он неподвижно смотрел в лицо столяра, потом распрямил спину и ринулся к двери. Барабаня в нее кулаками, он кричал:

– Бандиты! Мерзавцы! Откройте дверь!

Удары его постепенно ослабевали, и, наконец обхватив голову руками, Кирай припал к двери и больше не произнес ни слова.

Дюрица подошел к трактирщику:

– Ну как, Белушка? Как вы себя чувствуете?

– Худо мне. Скажите этому книгоноше – не видать ему больше белого света.

– Сильно болит голова?

– Да все у меня болит.

Он повернул голову к Дюрице:

– Ну что, часовых дел ломастер? Жалко с жизнью-то расставаться?

– Сами знаете, Белушка, жизнь одна, – ответил Дюрица. – Хотите, я помогу вам сесть? Тогда кровь не будет приливать к голове.

– А ну ее к черту! – сказал трактирщик. – Лучше оттащите от двери этого книгоношу. Чего он там ждет? Мессию или трамвай? Зачем он торчит там? Боится, трамвай уйдет без него? Эй, вы слышите, отойдите оттуда!

Кирай обернулся и заковылял к ним. Остановившись возле Дюрицы, он уставился в пол. И спокойно проговорил:

– Господин Дюрица.

– Да.

– А вдруг нас вообще не выпустят? Может такое быть?

Трактирщик закрыл глаза:

– Не будьте таким ребенком, Лацика. Мы все здесь подохнем.

Кирай по-прежнему смотрел себе под ноги:

– Вы уверены?

– На все сто, – ответил трактирщик. – Уверен так же твердо, как и в том, что в грудинку не следует класть салями.

– Господин Дюрица… – снова позвал книжный агент.

– Да, – поднял на него глаза Дюрица.

– Вы верите, что существует кара?

– Нет, – сказал часовщик. – Ни кары, ни вознаграждения, ничего.

– Вы уверены?

– Уверен. Ничего этого нет.

– Заблуждаетесь, – возразил Кирай. – Все есть. И вознаграждение, и кара.

– Возможно, – ответил Дюрица.

– Я знаю, что есть, – повторил Кирай.

Трактирщик привстал на локте и, опустив голову, закашлялся.

– В таком… случае… – заговорил он прерывающимся голосом, – в таком случае… вас… теперь… Бог карает… за то, что обманывали клиентов.

Он повалился навзничь.

– Значит, боитесь за свою жизнь, господин часовщик?

– Боюсь, – сказал Дюрица.

– Это плохо. Послушайте, господин Кирай. Вы еще сможете вернуться домой, если очень захотите. Честное слово, я не шучу.

Заплывшими глазами трактирщик посмотрел на Кирая:

– Что смотрите? Знаете ведь – я шутить не мастер. Если уж говорю, что сможете выбраться, если захотите, значит, так и будет. А вы не хотите домой, господин часовщик?

– Мы все отправимся по домам, – сказал Дюрица. – Не волнуйтесь, Лацика. Скоро выяснится, что произошло недоразумение, и нас отпустят.

– Вы это серьезно? – спросил Кирай.

– Нет, – произнес трактирщик. – Неправду говорит господин часовщик. Он лучше нас с вами знает, что мы отсюда уже не выберемся.

Кирай поднял на него глаза:

– Но почему же вы говорите, что я могу выйти отсюда?

– Потому что вы – можете. Ступайте и попросите у них прощения. Скажите, что вы не знаете, почему оказались здесь, но сожалеете о своих проступках и будете впредь пай-мальчиком.

– Вы дурачитесь, Белушка!.. К чему это? – сказал Дюрица и посмотрел на Кирая.

– Шутки шутите надо мной? – обиделся Кирай.

– Ничуть.

– Нет, шутите.

– Если сейчас войдет кто-нибудь из них, подойдите и скажите, хочу, мол, поговорить с начальником. А потом повторите начальнику то, что я вам только что посоветовал.

Кирай недоверчиво посмотрел на трактирщика:

– Все же шутите.

– Нет! Вы только попробуйте – и сразу поймете, насколько это серьезно.

Кирай перевел взгляд на Дюрицу:

– А по-вашему как?

– Не знаю, – ответил Дюрица. – Во всяком случае, попытаться можно. Вдруг и правда все выйдет, как говорит наш дружище Бела.

Трактирщик, приподняв голову, посмотрел сначала на Кирая, потом на часовщика:

– Оставьте, мастер. Если еще и вы будете убеждать его, он, чего доброго, и впрямь поверит и начнет барабанить в дверь, требовать, чтобы пригласили начальника. Вы еще не начали, Лацика? Постучите им.

– А может, все так и есть, – спросил книжный агент, – как нам тут дружище Бела представил?

– Может.

– Я ведь просил оставить его в покое, – сказал трактирщик.

– Вполне может быть, – повторил Дюрица. – Во всяком случае, попытка не пытка, вы ничем не рискуете.

– Мы ничем не рискуем, – повторил слова Дюрицы Кирай.

– И впрямь не рискуете? – спросил трактирщик. – Вы это серьезно?

Кирай не ответил, погруженный в какие-то размышления. Он прошел по комнате и остановился у двери. Заложив руки за спину, уставился в пол.

Трактирщик кивнул в его сторону.

– Ведь просил я вас помолчать, – упрекнул он Дюрицу. – Если уж и вы подтвердите, он только об этом и будет думать.

Он пристально посмотрел на часовщика, потом взялся рукой за его пиджак, подложенный ему под голову.

– Поди, и думать не думали, старина?

– О чем? – очнулся от своих мыслей Дюрица.

– Что вот так кончите…

– Ну, это еще неизвестно.

– Да чего уж.

Он пристально посмотрел на часовщика:

– Не хотел бередить вам душу. Видел я вашу жену за несколько дней до смерти – уж простите, что вспоминаю, – заходила в трактир посоветоваться с моей насчет какого-то кулинарного рецепта. Вошла, живот большущий. Было это за пару дней до родов. А я ей и говорю: «Ну, Пирошка, вот увидите, будет мальчик». – «Хорошо бы», – отвечает. «Как назовете?» – спрашиваю. Она мне: «Я бы Миклошем назвала». – «По отцу, значит?» – «Да», – говорит. Я ей со смехом: «Так ты ведь Миклошем одного сынка уже назвала». А Пирошка мне: «Это верно. Но я бы их всех с радостью по отцу называла». И вдруг покраснела как девочка.

Дюрица молчал. Трактирщик снова приподнялся на локте и закашлялся.

– Кончен бал, – натужным от кашля голосом сказал он. – Или, как у нас говорится, кранты.

Дюрица смотрел прямо перед собой.

– Я вас кое о чем спросить хотел, – заговорил трактирщик, снова откинувшись навзничь. – Захотите – ответите, не захотите – не обессудьте за любопытство. Вы слушаете?

– Да, – сказал часовщик.

Трактирщик повернулся к нему:

– Вы не знаете, почему нас взяли?

Дюрица посмотрел на него:

– Нет.

– В самом деле не знаете?

– В самом деле. И прибавил:

Откуда мне знать.

– А я всегда был уверен, – продолжал трактирщик, – только не обижайтесь на мои слова, что вы в чем-то замешаны. В чем-то хорошем.

– Ошибаетесь, – ответил Дюрица.

– Не уверен.

– Тогда не знаю, что вам сказать. А зачем вы дразните Швунга?

– Хотелось бы думать, что все будет именно так, как я ему сказал.

– Не будет, зря вы надеетесь, Белушка.

– В том и беда. Я хоть и мелкий, но все-таки коммерсант. Мир, по-моему, так устроен, что люди всегда что-то отдают и что-то получают. Так устроено. Отдал – получил: вокруг этого все и вертится.

– Ошибаетесь.

– Вряд ли. Я пробовал размышлять об этих дурнях, которые нас сюда притащили. Будь у них капля ума, они тоже сообразили бы. Ведь нужно быть идиотами, чтобы нас здесь держать. Ну отделали – так выпустите. И встреть я потом кого-нибудь из них, на брюхе бы к стойке пополз, чтоб обслужить, да еще задаром, в задницу целовал бы. Таким бы правильным малым сделался, что твой Микки Маус. А раз так, то какой им резон в расход нас пускать? Где тут прибыль на вложенный капитал? Зачем избивать до полусмерти, если потом нас все равно укокошат? Где тут деловой подход?

Кирай отошел от двери и, доковыляв до них, остановился у ног трактирщика.

– Может быть, вы и правы, дружище Бела. Вовсе не исключено, что нас выпустят.

– Я же сказал вам, надо попробовать, – кивнул Дюрица. – Вы ничего не теряете.

– Никогда вам отсюда не выбраться, Лацика. – возразил трактирщик. – Не стоит даже надеяться.

– Все же попробовать надо, – сказал Дюрица. – Вы ничем не рискуете, надо использовать любую возможность вернуться домой.

Ковач, по-прежнему не открывая глаз, сказал:

– Я попробовал… объяснить им, что ничего… не делал. Хотел им сказать, не сердитесь, мол, если я что-то и совершил… из-за чего следовало доставить меня сюда, то это… помимо моей воли вышло… Но мне не позволили говорить. Ни слова… не дали сказать… только били да повторяли, что жена моя… потаскуха.

Из-за двери послышался вопль, разнесшийся по всему зданию. Это был искаженный невыносимой болью мужской голос, который вскоре заглох и сменился стенаниями.

Кирай содрогнулся и приник к стене.

– Что потаскуха… моя жена… вот что они говорили, – продолжал Ковач.

Трактирщик кивнул в сторону двери:

– Коллега наш… надо думать… забыл прощения у них попросить. – И добавил тише, чтобы мог слышать только Дюрица: – Эх, если бы так: попросил прощения, и…

– Слова сказать не дали, – продолжал свое Ковач, – только били да обзывали мою жену.

Он отошел от стены и направился к Дюрице.

– Вы вот тут говорили, – сказал он и потрогал ладонью лоб, – говорили, мол, не убудет от человека, который попросит у них прощения. Это вы господину Кираю только что говорили. А дружище Бела вроде как усомнился в этом, насколько я понял его слова. Так вот, вы ошибаетесь, дружище Бела. Человек ради спасения своей жизни на все право имеет. Неправда ваша: когда жизнь в опасности, он обо всем забывает, в нем только инстинкт говорит, приказывает, что делать. Вы, понятно, имели в виду, что за жизнь человеку честью платить приходится и другими вещами такого рода. Но ведь в экстренных обстоятельствах все это не в счет. Человек хочет выжить, и это желание превыше всего. Вы это серьезно, господин Дюрица, что если кто перед ними унизится, то они отпустят? Вы и правда так думаете?

– Конечно, серьезно, – ответил Дюрица.

– Да, тут греха нет, грехом было бы не попытаться, – продолжал Ковач, ощупывая рукой разбитые губы, – ведь и Бог велел человеку жить.

– Ну конечно, – сказал трактирщик. – Вспомните, ведь господин Кирай целую лекцию нам прочел: и асфальт, дескать, вылижешь языком, если дяди большие прикажут.

– Это не грех, – повторил Ковач. – Грех – когда человек не все сделал ради спасения своей жизни. А еще потому не грех, что его к этому принудили.

– Я не вижу тут ничего унизительного, – заговорил Кирай. – Человек хочет жить, и все остальное не в счет.

– Кабы так… – произнес трактирщик.

– Когда они придут, – сказал Кирай, – я попрошу их не гневаться на меня. Скажу, мол, не знаю, что я такого сделал, но если они полагают, что это плохо, то, конечно, они правы и я больше не буду делать ничего такого, что им не нравится.

Все молчали. Кирай посмотрел на них:

– Вы считаете, после этого я буду мерзавцем?

– Нет. – сказал Ковач.

Кирай опустил голову:

– И все-таки я буду мерзавцем, если так поступлю. И всякий, кто сделает так, – мерзавец. Да как я в глаза себе посмотрю после этого? Ведь я потеряю единственное, что есть во мне стоящего, – самоуважение.

– А чего вы хотите? – спросил трактирщик. – Уважать себя – или жить?

– Я все тогда потеряю, – сказал Кирай.

– Но жизнь-то для себя любимого сохраните.

– Они про мою жену говорили… что она потаскуха, – не унимался Ковач.

Тем временем Дюрица вернулся к окну и снова прислонился к доскам. Закрыл глаза и нахмурил лоб. Кровь из раны все еще сочилась. Он плотно сжал губы. Было видно, что про остальных он забыл.

– Что с вами, господин часовщик? – спросил трактирщик. – Вернулись в привычное состояние? Молчите, рта не раскроете – разве что раз в полгода.

Дюрица не ответил.

– Интересно, который час, – сказал Кирай.

– Не знаю, – произнес трактирщик. – С такими вопросами обращайтесь к специалисту.

За дверью послышались шаги, потом скрежет поворачиваемого ключа. На пороге стоял нилашист с засученными рукавами в сопровождении другого, вооруженного револьвером. Одной рукой тот придерживал кобуру, висящую у него на поясе.

Нилашист с засученными рукавами обозрел компанию:

– Ну, как дела, разбойники? Не перетрахали еще друг друга? – Он переступил порог и остановился возле дверей.

– А ну, все на выход, опять Санта-Клаус к вам прибыл.

Трактирщик попытался встать с пола. Дюрица, оторвавшись от окна, поспешил к нему на помощь. Ковач отнял ото рта руку и с ужасом уставился на нилашистов. Кирай, побледнев, неуверенными шагами направился к двери.

– Простите… я бы хотел… – заговорил он, дойдя до Мацака.

– Молчать! – оборвал его нилашист.

Последним, опираясь на руку Дюрицы, из комнаты вышел трактирщик.

– Как дела, храбрый рыцарь? – поглядел на него Мацак. – Притих, как я погляжу. Выше голову. Тебе приготовил подарочек сам Христос.

Их провели по коридору. Холл освещался свисающей с потолка очень яркой лампой. Посередине холла, вблизи лампы, на пропущенной через блок веревке за связанные за спиной руки был подвешен мужчина, его ноги касались пола лишь кончиками пальцев. Он был обнажен до пояса, весь в крови, грудь в ранах, усеянное кровоподтеками лицо жутко распухло, по голому черепу из множества ссадин сочилась кровь; потрескавшаяся кожа головы напоминала шкуру свиньи, после того как ее опалят. Он молча мотал головой, изо рта его шла кровавая пена, и через равные промежутки времени, в такт движениям головы, из груди вырывался клокочущий хрип.

– А вот и наш Санта-Клаус, – показал Мацак на подвешенного.

Он подошел и кулаком приподнял за подбородок его опущенную голову.

– Что, детка, пыхтим еще?

И кивнул на четверых приятелей:

– Гляди-ка, кого к тебе дядя привел.

Он опустил кулак, и голова мужчины снова упала на грудь. И вновь начала мерно покачиваться вправо – влево, вправо – влево, и вновь из груди вырвались клокочущие стоны, которые не складывались в слова.

– Вот, полюбуйтесь, – сказал Мацак. – Только не так, детки. Встаньте-ка в ряд, как полагается воспитанным мальчикам. Вот так, молодцы, оказывается, умеете себя хорошо вести.

На противоположной стороне прихожей виднелась лестница с резными столбиками. Послышался скрип деревянных ступеней и звук шагов. Сначала показался низкорослый блондин, за ним спускался человек в штатском, аккуратно причесанный, легко и непринужденно шагающий по ступенькам. Уже внизу он обратился к блондину:

– Встаньте напротив них.

Он прошел совсем близко от подвешенного мужчины. Оба охранника вытянулись и замерли.

Штатский остановился в четырех-пяти шагах от четверки, чуть в стороне, чтобы не заслонять висящего человека.

– Всем смотреть! – выкрикнул нилашист с засученными рукавами.

Штатский взглянул на него:

– Только без крика, пожалуйста. В этом нет никакой нужды. Ведите себя прилично, вы не в кабаке.

Он бросил беглый взгляд на четверку задержанных:

– Перед нами разумные люди, они поймут вас, даже если вы будете говорить спокойно. – Он выдержал паузу и кивнул: – Доброе утро!

Дюрица стоял молча, лицо напряжено, глаза закрыты. Остальные тоже не шелохнулись, только Кирай откашлялся и, заглядывая в глаза штатскому, хрипло ответил:

– Доброе утро!

Штатский улыбнулся и кивнул Кираю. Потом взглянул на часы:

– Я думаю, вам пора по домам. К сожалению, вас продержали вдали от семей дольше, чем следовало. Точного представления о правомерности вашего задержания мне составить пока не удалось. А также остается неясной обоснованность тех расхождений во мнениях, которые возникли в вечерние часы между вами и несколькими моими сотрудниками.

Он перевел взгляд на Ковача:

– Во всяком случае, утверждение, что ваша жена потаскуха, на мой взгляд, не отвечает действительности. Никто не может утверждать того, в чем лично не убедился. Это недопустимо ни с точки зрения ответственного мышления, ни с точки зрения фактов. Что касается вас, то хотелось бы, чтобы вы понимали: человеку вообще свойственно заблуждаться и делать ошибки, и никто из нас не застрахован от этого. Постарайтесь забыть этот эпизод. Не хотелось бы, чтобы у вас остался неприятный осадок от всего, что произошло здесь с вами со вчерашнего вечера. Я понимаю, конечно, что такое забыть нелегко, ведь, в конце концов, человек рождается свободным и наделен чувством достоинства. И нарушение своих прав переживает особенно тяжело. Но что поделаешь? Все мы – рабы обстоятельств, которые складываются не по нашей воле и влиять на которые мы не в силах. Каждый из нас словно утлый челн в бушующем море. Что мы можем? Молчать и мириться с тем, чего нельзя изменить. Может ли кто-то дать лучший совет простому человеку, чьи желания сводятся к тому, чтобы содержать семью, выпивать свой стакан вина или шпритцера, ходить иногда в кино и жить в мире и спокойствии? Пожалуй, никто не может. Да и вообще, нужен ли вам такой совет? Вы все – люди взрослые, независимые и ответственные, способные думать собственной головой. С одной стороны, есть вы с вашим ответственным отношением к жизни, а с другой – законы, гарантирующие гражданам свободу, дабы каждый мог сам решить, как он желает свою жизнь устроить, каким нравственным нормам следовать. Я, наверное, не ошибусь, если скажу, что все вы без исключения действительно хотите просто жить в мире и спокойствии.

Он окинул их взглядом. Трактирщик, заложив руки за спину, смотрел в пол. Кирай стоял, склонив голову набок и часто моргая, лицо его покрывала бледность. Ковач, приложив ладонь к губам, смотрел на человека в штатском. Дюрица не сводил глаз с подвешенного.

Человек в штатском кивнул в сторону блондина:

– Откровенно признаюсь, у меня с моим коллегой возникли некоторые разногласия относительно вашего освобождения. Он и слышать ничего не хотел и намеревался вас казнить. Не припомню как: повесить или расстрелять – впрочем, теперь это уже не имеет значения. Мне удалось разубедить его. Со своей стороны, я предложил дать вам шанс доказать свою искренность и порядочность. Вы утверждаете, что попали сюда по недоразумению, и это, на мой взгляд, совсем не исключено. Поэтому я употребил все свое влияние, чтобы предоставить вам возможность убедить нас в вашем полном доверии к нам и не в последнюю очередь в готовности помогать, в единстве наших позиций. С этой целью я велел доставить сюда это подобие человека, которое болтается сейчас на веревке и которому, как вы можете видеть, жить осталось считаные минуты, в лучшем случае – часы. Этот жалкий ублюдок, пока не свихнулся, работал литейщиком. Недавно он взорвал один из наших оружейных складов, потому что, как он сказал, считает нас последними канальями, душителями свободы, лишенными чести и человечности бестиями, последователями Калигулы и Нерона, предателями, одним словом – мерзавцами. К сожалению, мы не смогли убедить его, что он заблуждается. Тут, конечно, сыграло роль и его происхождение – он из абсолютно аморальной семьи, достаточно сказать, что жена его – шлюха, а дочь, хотя еще и совсем ребенок, потаскуха почище матери, уже желтый билет имеет. Так вот, я предложил не казнить вас – это делается здесь внизу, в подвале, – а дать шанс вернуться домой, к своим семьям, после того как выразите свое презрение к этому человекоподобному существу.

Он отступил на несколько шагов и указал на подвешенного.

– Процедура предлагается следующая: перед тем как отправиться по домам – то есть вернуться к семьям, – вы по очереди подойдете к этой хрипящей скотине и дадите ему две пощечины – раз и два. Да, придется испачкать руки, но это легко поправимо, дома вымоете, и следа не останется. В каком порядке подходить – ваше дело, решайте сами. Прошу вас.

Он еще раз коротким стремительным жестом указал на подвешенного страдальца и, как бы освобождая дорогу, отступил в сторону.

Грудь трактирщика вздымалась и опускалась с ужасающей силой. Он поднял глаза на человека в штатском. Губы его приоткрылись. Он провел по ним распухшим языком. Подавшаяся вперед голова его затряслась.

– Сатана, – отчетливо, ясно произнес он.

Человек в штатском взглянул на часы.

– Напоминаю, что скоро пойдут трамваи, – сказал он.

Ковач поднял взгляд. Опухшие глаза висевшего буквально вываливались из орбит, он шумно и тяжело дышал, совсем как трактирщик. Кадык судорожно ходил вверх-вниз.

– Иисусе, – прошептал Ковач.

Висевший на дыбе по-прежнему раскачивал головой. Она моталась из стороны в сторону с правильными промежутками, и при каждом повороте слышался стон. При возгласе Ковача раскачивание остановилось. Голова на мгновенье упала на грудь, потом висевший, тяжко дыша, мучительным, натужным движением поднял лицо. Он приоткрыл глаза и медленно, с неимоверным усилием обвел глазами стоящих перед ним людей. Со лба его, заливая лицо, ручьями стекал смешанный с кровью пот. Человек поочередно останавливал взгляд на каждом, потом неожиданно, словно сраженный ударом, со стоном уронил голову на грудь, и она опять закачалась: вправо – влево, вправо – влево.

Голова Кирая тоже упала на грудь. Дыхания его не было слышно. Он стиснул зубы; распухшие губы, насколько было возможно, сплюснулись. Сжатые в кулаки руки судорожно прижались к бедрам. Сощуренные глаза напряженно впились в носки ботинок. Услышав вздох Ковача, он поднял глаза. Почти не двигая головой, он искоса взглянул на столяра, потом медленно повернул голову в другую сторону и посмотрел на человека в штатском. Рядом с книжным агентом надсадно дышал трактирщик. Еще немного приподняв голову, Кирай взглянул на человека, висевшего на веревке.

– Иисусе, – снова вздохнул рядом Ковач. – Господи! Не остави нас.

Взгляд Дюрицы был прикован к лицу подвешенного. Он сощурился, побледнел и плотно сжал губы. В горле застрял комок. Как и у Ковача, кадык его ходил ходуном.

– Но что будет, – спросил блондин, стоявший у лестницы, – если они не захотят доказать свою порядочность?

– Захотят, мой молодой друг, – ответил штатский, – разумеется, захотят. Вам, мой друг, не так просто будет их ликвидировать.

Ковач пошевелился и вышел из ряда. Сделав шаг, он покачнулся и замер, а затем двинулся к висящему человеку. Рот несчастного был приоткрыт. Влажная кожа на вспухшем лице лоснилась, с висков двумя ручьями обильно струился пот. После следующего шага столяр снова зашатался и вновь попытался сохранить равновесие. Как зачарованный, не отрываясь, смотрел он на лицо умирающего. И, помедлив, сделал очередной шаг.

– Можно отпирать дверь, – торжествующе объявил штатский.

– Иисусе, – прошептал Ковач. Он уже стоял напротив страдальца. Прямо перед его глазами на груди висевшего багровела и чернела окровавленная, лопнувшая от ударов кожа. Совсем близко, выдавая смертную муку, слышался непрерывный стон, которым сопровождалось раскачивание головы. В нос ударило теплом испарины и железистым запахом крови. Ковач оказался ниже подвешенного мужчины, который едва касался пола пальцами ног. Он поднял взгляд на его лицо. Размеренное раскачивание и жалобный стон постепенно затихали, пока голова снова не упала на костлявую грудь. Медленно раскрылись глаза и уставились на Ковача. Их взгляды встретились. Губы мужчины шевельнулись, язык мучительно напрягся, пытаясь исторгнуть звук, из горла вырвалось прерывистое клокотание, но затем изможденный язык бессильно вывалился из распухших губ, и изо рта длинной паутиной истекла кровавая слюна. При этом глаза мужчины по-прежнему спокойно смотрели на Ковача.

– Ну же! Раз-два – и дело с концом, – послышался голос штатского.

– Боже праведный, – прошептал Ковач.

Он медленно, совсем высоко поднял руку, но тут глаза его закрылись, и он рухнул на пол. Вытянутая для удара рука его раскрытой ладонью шлепнулась на паркет.

– Болван, – выругался штатский. Потом крикнул одному из нилашистов:

– Оттащите его и приведите в чувство!

Ковач заплакал:

– Нет! Нет! О Боже… Прости мне мой грех… Прости!

Он разрыдался и, когда нилашист, наклонившись, схватил его за руку, завопил, как могут вопить только умалишенные:

– Нет! Нет! Боже! Нет!

– Заберите его отсюда, стоите тут, как баран, – заорал нилашисту штатский. – Заткните ему рот, дубина вы стоеросовая.

Потом повернулся к остальным:

– Ну, хватит раздумывать! Вы хотите домой или нет?

Трактирщик смотрел на него, выставив вперед большую тяжелую голову.

– Ну! Кто следующий?

– Замечательно, – сказал блондин. – Можно отправляться прямиком в подвал.

Он двинулся вниз по лестнице.

– Замечательно!

Кирай, разинув рот, тяжело дыша, смотрел, как нилашист тащит по полу Ковача. Столяру все же удалось подняться. Вырвавшись из рук нилашиста, он продолжал кричать:

– Нет! Боже милостивый! Нет!

Нилашист, вывернув ему руки за спину, стал толкать его перед собой в сторону коридора.

– О Господи, – произнес Кирай. Лицо его исказилось, в глазах застыл смертельный ужас.

Из коридора доносились удары, звук падающего тела и подавленные рыдания столяра:

– Нет! Не могу!

Кирай пошевелился и сделал шаг вперед. Невидящим взглядом смотря перед собой, он повернулся лицом к подвешенному человеку. Он сделал уже и следующий шаг, когда почувствовал, что локоть его крепко сжал трактирщик. Он качнулся и отступил на прежнее место.

– Вы туда не пойдете, господин Кирай, – услышал он рядом с собой хриплый, искаженный голос трактирщика. Закрыв глаза, Кирай покачнулся и уцепился за его руку.

– Отпустите меня ради Бога, – прошептал он.

– Вы останетесь здесь, – повторил трактирщик, не сводя глаз с человека в штатском. Отпустив Кирая, на подкашивающихся ногах он направился в сторону штатского:

– Мясники. Негодяи.

– Осторожно, – крикнул блондин. – Сюда, Мацак!

Трактирщик продолжал надвигаться на штатского, по-прежнему не сводя с него глаз, мучительно волоча подкашивающиеся ноги.

– Подлые убийцы!

Мацак был уже за его спиной и, занеся револьвер, обрушил его на голову трактирщика.

– Бела, дружище! – закричал книжный агент. И погасшим взглядом уставился на неподвижное тело.

Прижав ладонь ко лбу, он стал раскачиваться взад-вперед, как делают шаловливые дети.

– Боже праведный.

Все это время Дюрица, не шевелясь, смотрел на висящее тело.

Взгляд его оставался твердым, хотя глаза были полны слез. Словно окаменев, смотрел он на висящего перед ним человека.

– Пожалуй, пора кончать, – сказал штатский.

Блондин убрал револьвер, улыбнулся.

– Можно было и раньше закончить. – И добавил, взглянув на штатского: – Вы не находите?

Штатский повернулся к Мацаку:

– Оприходуйте их.

– Слушаюсь.

– Без педагогики, – добавил блондин.

Тут Дюрица подал голос:

– Погодите. Прошу вас.

Штатский посмотрел на него:

– Ну-ну.

– Погодите, – повторил Дюрица.

Он по-прежнему не сводил глаз с человека на дыбе. Тот больше не стонал. И, сделав неимоверное усилие, повернул голову набок. Глаза его были открыты. Он посмотрел на штатского, потом на распростертое тело трактирщика. Рот его приоткрылся; окровавленный, распухший язык опять попытался вымучить какие-то слова, потом вяло вывалился наружу. Услышав голос Дюрицы, умирающий медленно приподнял голову, уронил ее на грудь и, тяжело дыша, остановил взгляд на часовщике.

– Ну, ну! – сказал штатский. – Неужто нашелся среди вас порядочный человек? – Он сделал знак рукой: – Прошу!

Дюрица шагнул вперед. Губы его были плотно сжаты, лицо окаменело. Кожа блестела от пота.

– Смелее, приятель, смелее, – подбадривал его штатский. – Раз-два, и готово. Я думаю, можно открывать дверь, – обратился он к блондину. – Зачем заставлять жену этого господина мучиться сомнениями и тревогой.

Дюрица сделал уже и второй шаг, когда книжный агент обернулся и в оцепенении уставился на часовщика. Ладони его, отнятые ото лба, так раскрытыми и застыли в воздухе, рот приоткрылся.

– Дюрица… Мастер Дюрица…

Всего два шага отделяли Дюрицу от умирающего, тот дышал уже тише и изумленно следил за часовщиком. Изо рта его все еще сочились кровь и слюна, на беззубых, разбитых деснах чернела спекшаяся кровь.

– Мастер Дюрица, – шептал Кирай. – Мастер Дюрица, Бога ради, что вы делаете? Он испуганно посмотрел на распластанное тело трактирщика, словно пытаясь окликнуть и его.

Дюрица дошел до подвешенного, поднял глаза на его лицо и, как прежде Ковач, встретился с умирающим взглядом. Он посмотрел сначала на окровавленный рот, на вспухшие губы, беззубые десны, разбитый нос, потом глянул выше – в глаза. Тот смотрел на него остановившимся взглядом. В нос Дюрице ударило зловонием из хрипящего рта, запахом крови и пота, едкими испарениями подмышек, вонью паленой кожи и мяса.

Кирай, шатаясь, сделал шаг в их сторону:

– Ради господа Бога, Мастер Дюрица! Нет, нет, этого делать нельзя! – Лицо его исказилось, губы дрожали. – Нет, вы не хотите этого. Нет, конечно же, не хотите.

С безумным, испуганным выражением Кирай поглядел вокруг. Взгляд его упал на человека в штатском.

– Нельзя! Не позволяйте ему! – Потом, повернувшись назад, закричал: – Нельзя! Не позволяйте ему! Ради Бога, дружище Бела, не позволяйте!

Он бросился к Дюрице и повис на его руке:

– Нельзя. Отойдите отсюда. Отойдите сию же минуту.

Дюрица не смотрел на него. Взгляд его был все так же прикован к глазам умирающего.

– Ну же, врежьте этой скотине как следует, – проговорил штатский.

– Нет! – крикнул Кирай и, продолжая одной рукой удерживать часовщика, повернулся в ту сторону, где лежал трактирщик. – Нельзя!.. Ну скажите ему, Белушка! Ведь нельзя?!..

Под ударом револьверной рукоятки он выбросил руку вверх и отступил в ту сторону, где лежал трактирщик. Потом отшатнулся назад и от следующего удара рухнул под ноги мастеру Дюрице.

Умирающий оторвал взгляд от часовщика и перевел его на упавшего. Но несколько мгновений спустя веки его закрылись, и голова упала на грудь. Дюрица видел перед собой только его лоб, заслонявший склоненное набок лицо. Он занес руку и ударил человека по щеке. Голова откачнулась в другую сторону.

– Поздравляю, – объявил штатский. – Теперь еще раз – и конец представлению.

Дюрица зашатался. Сперва он качнулся назад, потом, ища равновесия, вскинул руки и повалился вперед. Его руки, хватая воздух, наткнулись на тело висевшего, и часовщик, не удержавшись, повис на его груди. Он застыл, судорожно вцепившись в голое тело и закрыв глаза.

– Поживей! – заорал Мацак. – Нечего время тянуть!

– Осталось совсем ничего, – сказал штатский. – Еще разок, и кончено дело.

Мацак дернул часовщика за руку и вернул на место.

– Ну, давай!

Дюрица поднял голову, замахнулся и опять ударил человека – по той же щеке, что и прежде. Голова откачнулась к плечу, потом упала на грудь. Глаза, на мгновение приоткрывшись, взглянули на часовщика и закрылись снова. Веки сжимались все плотнее, с мучительным напряжением стискивались, пока наконец глаз совсем не стало видно на опухшем лице.

Дюрица стоял зажмурившись. Так, не открывая глаз, он повернулся и, слегка расставив руки, неестественно растопырив пальцы, двинулся к выходу. Локти его все дальше отстранялись от тела, пальцы все шире раздвигались в стороны, словно хотели вырваться из ладоней, и пока он добрел до дверей, локти поднялись уже до уровня плеч, а растопыренные пальцы рвались прочь из задравшихся рукавов пиджака.

11

– Ты что, спятил? – спросил у ворот вооруженный охранник. – А ну опусти руки. Иди как все люди.

– Что? – спросил Дюрица, поворачиваясь лицом к охраннику.

– Опусти руки, – повторил тот.

Дюрица посмотрел на свои руки. Опустил их и продолжал стоять перед нилашистом.

– Хочешь обратно? – спросил он.

– Нет, – сказал Дюрица.

– Ну если нет, то проваливай.

– Хорошо, – сказал Дюрица.

Он повернулся и двинулся по тротуару. В одном пиджаке, с непокрытой головой. Он шел медленно, то и дело покачиваясь, руки, как плети, висели вдоль туловища. Выйдя из переулка, он свернул на проспект. Уже светало. По улице на большой скорости пронеслись два грузовика. Вдали послышался звон трамвая. Туман рассеялся, погода обещала быть влажной, но солнечной.

Навстречу шли двое мужчин. В нескольких шагах от Дюрицы они остановились, наблюдая за ним.

– Набрался, папаша? – спросил один прохожий.

– Что? – спросил Дюрица и тоже остановился.

Мужчина посмотрел ему в лицо:

– Беда какая случилась?

– Не знаю, – ответил Дюрица, продолжая стоять перед ними.

– Забулдыга, – сказал второй прохожий.

– Нализался, приятель?

– Нет, – сказал Дюрица.

– Может, не в свое дело сунулся? И огреб по полной?

– Не знаю, – повторил Дюрица.

Они еще постояли друг против друга.

– Ну, двигай теперь домой.

– Хорошо, – ответил Дюрица.

– Такова жизнь, – сказал второй.

– Ну да, – согласился Дюрица.

– А где живешь-то?

– В Пеште, – проговорил Дюрица.

– Да уж ясно, что в Пеште.

Другой кивнул:

– Ну, топай.

– Ага, – сказал Дюрица и двинулся дальше.

На следующем перекрестке дорогу ему преградила машина. Дюрица отступил и свернул в переулок. Он шел посередине тротуара, опустив бессильно болтающиеся руки и глядя вдаль невидящими глазами. Когда он добрел до конца переулка, завыли сирены. Тревога запоздала. Одновременно со звуком сирен воздух потрясли взрывы, и свист бомб перекрыл вой сирен.

Дюрица замер на месте и вгляделся вдаль.

– В Пеште, – пробормотал он. – Я живу в Пеште и хочу добраться до дома. Нет. Спасибо. Не утруждайте себя. Я сам доберусь.

Он сошел с тротуара и пошел посреди мостовой. Взрывы следовали один за другим. Сирены умолкли, и короткое время спустя, когда уши освободились от их завывания, а взрывы бомб на мгновение прекратились, в воздухе стал слышен монотонный гул самолетов. Бомбы рвались все ближе. Неподалеку к небу взметнулся огромный огненный столб. Вверх взмыли языки пламени, сопровождаемые сначала желтым, а затем клубящимся красным дымом. Воздух наполнился непрерывным диким ревом. Грохот взрывов смешался со свистом падающих бомб. Этот страшный грохот потряс окрестности, словно сама земля взлетела на воздух или рухнула в собственные глубины. Дюрица упорно шагал вперед посередине улицы, пристально глядя перед собой немигающим взглядом. Руки его стали медленно подниматься – все выше и выше, как в тот момент, когда он оказался на улице и нилашистский охранник окликнул его. Так, с поднятыми руками, он и шагал.

– Спасибо, – повторял он, – дорогу домой я и сам найду.

Он выбрался на проспект, который вел к его дому. Рев самолетов он слышал прямо над головой, словно они непрестанно кружили над ним. Впереди, в непосредственной близости от него, с оглушительным треском разверзся бетон тротуара. Фонарный столб на противоположной стороне улицы повалился и от удара раскололся надвое. Стоявшие на той стороне дома с глухим рокотом обвалились, рассеяв по мостовой дымящиеся остатки стен.

Дюрица пошатнулся и рухнул на тротуар. Бомбы падали на дома напротив, их вой и рев самолетов не прекращались ни на секунду, взрывы следовали один за другим. Дюрица ползком добрался до сотрясавшейся стены.

– Спасибо, – сказал он, стоя на четвереньках, – дорогу домой я найду.

Он поднялся и среди клубов пыли и дыма, таких же густых, как вчерашний туман, пошатываясь, побрел дальше. Руки его снова разошлись в стороны, в дрожащем воздухе белели растопыренные пальцы. За его спиной ярким заревом полыхал мир. В пыли и в дыму носились хлопья сажи и пепел. Он шел дальше, пробираясь через обломки стен и битый кирпич. Шел, не останавливаясь ни на минуту, шатаясь и спотыкаясь среди руин. Свернул на улицу, где находился трактир. Дома стояли безмолвные, окна закрыты ставнями. Бомбежка обошла этот квартал стороной. Он миновал окна трактира с опущенными рольставнями, а добравшись до своей улицы, остановился и стал вглядываться в родной клочок города. Поднеся ладонь ко лбу, он ощупал его пальцами. Взрывы бомб все еще сотрясали воздух. Но дома, на которые он смотрел, были целы и невредимы. Лишь свет пылавших вдали пожаров дрожал, отражаясь в оконных стеклах.

Он стоял и смотрел на дома. Там, где улица слегка поворачивала, виднелся одноэтажный домик в четыре окна, со сводчатой аркой посередине. Он долго, не отрываясь, смотрел на него. Потом подошел к стене углового здания, уронил голову на руки и заплакал, сначала тихонько, а потом громче, не сдерживаясь, в голос. Он медленно сполз по стене до земли и, прижавшись щекой к штукатурке, продолжал плакать, не спуская с домика глаз.

Гул самолетов стих. И в наступившей тишине стало слышно, как вдали полыхали пожары и в юго-восточном предместье Пешта рокотали зенитки.

1963

Об авторе

Ференц Шанта (1927–2008) – венгерский писатель, лауреат премии Кошута.

Родился в Румынском городе Брашов, в крестьянской семье. Из-за низкого достатка Шанта был вынужден бросить учебу и начать работать.

Первый рассказ автора «Нас было много» («Sokan voltunk»)был опубликован в 1954 году, ознаменовав начало его писательской карьеры. Широкую известность Ференц Шанта приобрел после публикации его философской повести «Пятая печать» в 1963 году, которая позже получила высоко оцененную киноадаптацию. С 1994 года он был членом Венгерской академии искусств.

Его работы были опубликованы на 23 языках, а экранизации книг были отмечены престижными премиями.

Примечания

1

В разговорном венг.: размах, лихость (от нем. Schwung). – Здесь и далее – прим. пер.

2

15 марта – отмечаемый в Венгрии День революции 1848 г.; 6 октября – траурная дата, день памяти 13 генералов революционной армии, казненных в 1849 г. австрийскими властями.

3

Левенте – профашистская молодежная организация в хортистской Венгрии, где юноши проходили начальную военную подготовку.

4

Граф Иштван Тиса (1861–1918) – неоднократный премьер-министр Венгрии. Убит 31 октября 1918 г. восставшими солдатами.

5

Нилашисты – члены фашистской Партии скрещенных стрел, в октябре 1944 года приведенной к власти в Венгрии гитлеровской Германией. Участвовали в депортации и казнях евреев и в сопротивлении наступающей Красной армии.

6

Ференц Салаши (1897–1946) – вождь партии нилашистов, в 1944–1945 годах глава марионеточного правительства, «лидер нации»; казнен как военный преступник.

7

Из стихотворения «Зимнее время» Шандора Петефи (пер. В. Левика).

8

Пер. Ю. Мартемьянова.

Content

Ференц Шанта
Пятая печать

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Об авторе

Примечания