Вячеслав Павлович Белоусов

Призраки оставляют следы

Роман

Всё, что хуже не бывает

Ибо нет ничего тайного,

что не сделалось бы явным,

ни сокровенного,

что не сделалось бы известным

и не обнаружилось бы.

Евангелие от Луки, 8:17

I

Завершая бег по небосклону, белый шар остывшего солнца устало коснулся чахлой растительности вдоль дороги, когда странное средство передвижения, в последний раз тяжело охнув на ухабах, с облегчением вкатилось на пятнистую рябь мазутных ошмётков, с трудом напоминавших остатки асфальта. Опытный глаз специалиста и тот лишь с большими сомнениями мог бы определить в этом четырёхколёсном сооружении истинную модель автомобиля. В немыслимом симбиозе агрегатов, узлов и деталей машин зари автомобилестроения гордо витал дух авантюризма, отчаянной фантазии и безденежья владельца.

«Лесснер»?.. «Руссо-Балт»?.. «Нами»?.. «Ким»?.. – заметались б вы в догадках и почти не ошиблись бы, ибо в автокентавре присутствовали многие реликты пращуров родных дорог: остов, то есть чудо-кузов всё же навевал ассоциации о дивной «эмке», однако металлокожаный верх был исполнен в стиле ампир и, очевидно, когда-то непринуждённо откидывался назад на багажник.

Итак, конечно, это был кабриолет. Сколько романтики в одном звуке этого слова!

Между тем сейчас автомобиль был наглухо задраен. Более того, чихнув несколько раз, мотор почти смолк, и машина притихла, окутавшись облаком дорожной пыли. Экипаж его – водитель и пассажиры на заднем сиденье – признаков активной жизни или желаний выбраться наружу явно не подавали.

Однако это продолжалось недолго. Как ни было благостно ощущение покоя после, должно быть, многочасовой тряски, молодой человек, дремавший на заднем сиденье рядом с очаровательной блондинкой, шевельнулся первым, поднял голову со спинки, приоткрыл дверку и осмотрелся. Он даже выпрыгнул на землю, видимо, всё ещё не веря своим глазам, размялся, оправил светлый костюм и попинал колёса, а затем, обойдя машину кругом, изобразил нескрываемое восхищение.

– А что, Аркадий! – поманил он водителя. – Похоже, ты выиграл пари. С меня два пива.

Автомобиль не развалился в пути, наоборот, он достиг желаемого пункта, именуемого районным центром, о чём свидетельствовала металлическая табличка на видавшем виды скромном столбике, и двигатель, подтверждая это, мирно всхлипывал, передыхая на холостых.

Отворилась дверка водителя и внушительного вида атлет, не спеша поправив странноватый убор на голове, похожий на заграничное кепи, солидно произнёс:

– Не было сомнений, мой дорогой Данила. Ты бы, дружище, побеспокоился о выполнении условий.

И он хмыкнул, потеребил рыжие усы, невольно разбудив большую яркую птицу на своём плече. Вздрогнув и склонив голову, та зорко поозиралась по сторонам, но тактично промолчала, посчитав излишним раньше времени подымать шум.

Между тем к машине сбегалась местная пацанва, среди которой выделялся вожак в огромной отцовской фуражке, тёплом не по погоде полушубке и безразмерных резиновых сапогах.

– Пожалуй, – ничуть не печалясь, согласился Данила, шутя надвинул фуражку на нос разинувшему рот «гаврошу» и заглянул в салон к блондинке, притворно не открывавшей глаз.

– Спит Очаровашка, не булгачь, – остерёг водитель. – Укачало без привычки. Первый раз в такую даль!

– Первый раз в жизни, – кивнул наш герой, – однако попробуем проверить, – и он коснулся щеки подружки.

Нежные губы блондинки шевельнулись в белозубой улыбке так, что не поцеловать их было просто грех, и это мгновенно было исполнено. Капризный маленький носик тут же сморщился:

– И это всё, дорогой?..

Данила рванулся в салон, и автомобиль будто подбросило счастливым женским визгом.

– Ребята! – завозился на своём сиденье Аркадий. – Перепугаете публику. Глядите, набежали, словно воробьи.

Птица на его плече тоже проявила тревогу, но парочка, забывшись в объятиях, не обращала на них никакого внимания.

– Пардон, уважаемые, – не стерпел Аркадий и выбрался из кабины.

– Пар-р-рдон! Пар-р-рдон! Пар-р-рдон! – разоралась птица и вылетела вслед.

– Цирк! Цирк приехал! – завопила пацанва, а к усевшемуся на капоте попугаю тут же сунулся с палкой колоритный «гаврош».

– Дядя, – не сводя с птицы восхищённых глаз, дёргал он за полу плаща водителя, – она говорит по-человечьи?

– О святая простота! – атлет отобрал палку, собрался её подальше закинуть, но оглядев галдящих мальчишек, передумал. – Друзья мои, увы, это не цирк. Хотя, – он обернулся к спутникам, выбравшимся из кабины, потеребил попугая за хохолок, – почему бы мне не тряхнуть стариной, Данила?

– Валяй, – улыбнулся тот. – Побалуй публику. Заодно заработаешь на ужин.

Аркадий враз засветился неведомым обаянием, озорно скинул кепи на капот, разбросав по плечам длинную, тоже рыжую, как усы, шевелюру, сбросил лёгкий плащ и, грациозно изогнувшись, отвесил поклон пацанве. Та облепила его со всех сторон, но он сделал жест рукой, в которой была палка, и расширил круг. Попугай послушно взлетел над ним, а когда Аркадий, ловко установив палку себе на лоб, запрокинул голову и опустил руку, уселся на палку как на насест и гаркнул что-то несусветное. Ему явно доставляло удовольствие купаться в восхищениях ликовавших зрителей. Аркадий с успехом несколько раз повторил трюк. Незаметно набежали зрители повзрослей.

– Тре бьен, тре бьен! – Повторял и повторял трюк Аркадий, весело покрикивая: – Оплее! Ферме, ферме![1]

Зрители восхищенно аплодировали, пацанва орала, «гаврош» свистел. Артист последний раз подкинул палку, раскланялся, попугай важно разместился на капоте машины. Очаровашка, не сдерживаясь, бросилась обнимать атлета, важно пожал ему руку и Данила:

– Спасибо, старик. Не теряешь формы.

– Не остаться ли мне с вами? – расчувствовался Аркадий. – Буду подрабатывать на первых порах. Пока у вас заладится?..

– Нет, – оценил шутку приятеля Данила, – цирк мы им не обещали. Так, дружок? – он обнял блондинку и заглянул ей в глаза.

– Постараемся, – отважно отвечала та и совсем серьёзно добавила, кивнув в сторону лилово-синей полоски заката, прочно завладевающей горизонтом. – Подумать бы о ночлеге, мальчики.

– А вот сейчас мы всё и узнаем, – присел к «гаврошу» Аркадий, возвращая ему палку. – Как нам добраться до прокуратуры, малец?

– Я вас провожу, если хотите, – надул тот губы.

– Обиделся?

– Мне в школу на следующий год, какой я малец… – отвернувшись, буркнул тот.

– Ну извини, мил человек. Как зовут, величают? – протянул руку мириться здоровяк.

– Иван Селёдкин, – с достоинством прозвучало в ответ.

– Садись, Ваня, в машину, мигом домчимся до места! – засобирался Аркадий, распахивая дверцы автомобиля и подзывая попугая: – Шарль! Шарль! Лети ко мне, мудрая птица.

– А ехать никуда не надо, – явно пожалел мальчуган. – Тут пешком два шага.

Новоявленный артист шапито внимательно огляделся. Ни одно здание вокруг и отдалённо не рождало в памяти стандартных ассоциаций с грозным учреждением отечества. Вполне обычная деревенская улица с весёлыми разноцветными домиками взбегала на небольшой пригорок и пряталась в великолепных деревьях манящего фруктового сада, сохранившего не только листву, но и соблазнительные плоды осени. Единственным неудобством была огромная лужа у подножия этого пригорка, недалеко от которой несколькими минутами ранее Аркадий и остановил автомобиль.

– Вот туда вам и надо, – ткнул пальцем чуть ли не в лужу «гаврош» и с нескрываемым удовольствием шагнул вперёд.

Мальчишка озорно притопнул сапожищами не по росту, демонстрируя их превосходство над легкомысленной обувью городских, застывших перед препятствием.

– Вам в обход топать, – скомандовал он уже с другого берега, – так не пройти, – и снова углубился к самой середине лужи, добросовестно измеряя глубину.

– Куда ж ты нас завёл? – возмутился Аркадий, с сожалением бросив взгляд на свои жёлтые лакированные полуботинки и задирая до колен полы плаща.

– Куда просили, туда и веду, – обиделся мальчуган. – Вон, на бугре прокуратура.

Он лихо развернулся и зашагал по луже в фонтанах грязных брызг.

– Эй! Стой! Куда? – попытались остановить его друзья, но тот только рукой махнул, не оглядываясь.

– Малец-то не правнучек Сусанина? – засомневалась Очаровашка, шпильки её изящных и беспомощных в такой грязи туфелек молили о спасении.

– Я отчества не спросил, – смутился Аркадий, хмурясь и озирая лужу, он прикидывал маневр для форсирования. – Не исключено. Весь в пращура…

– Смелей, друзья! – подхватив на руки подружку и не страшась преград, Данила ринулся вперёд. – Что грязь на подошвах обуви по сравнению с тем, что нас ждёт?!

II

Сад ошеломил щедротами и заброшенностью. Переспелые плоды, засыпавшие землю под деревьями, издавали пьянящий аромат фруктовой прелости. В глубине, среди листвы яркой голубизной просвечивали таинственно приоткрытые ворота. Троица осторожно протиснулась внутрь.

Вопреки трепетным ожиданиям тривиальная картина ошеломила их. Среди просторного двора в бесформенной куче разбросанных агрегатов, деталей, болтов и гаек, всевозможных вёдер, кусков резины и мазутного тряпья на двух брёвнах громоздился полуразобранный автомобиль грязно-жёлтого цвета без колёс, капота и дверок. Рядом, накрытый брезентом, покоился чёрный от масла и гари двигатель. Внутри кузова копался грузный толстяк в измазанной тельняшке. Голову его покрывал пёстрый платок, закрученный узлами на четырёх концах, на курортах так укрывают лысины от солнца, загорая у моря.

– Здрасьте… добрый день… хорошего вечерочка! – вразнобой выпалили гости.

«С вечерочком» явно переборщил Аркадий.

Матрос поднял голову, оглядел явившихся безрадостным взглядом, что-то буркнул, вроде «ходят тут всякие» и, сплюнув папироску с губы, снова ткнулся в машину. Друзья переглянулись.

– Что он сказал? – прошептала испуганная Очаровашка.

– Недоволен, что в гараж припёрлись. Мы с входом попутали, – предположил Аркадий, пришедший в себя от бесцеремонности. Он подмигнул приятелям, поднял вверх указательный палец, и, призывая к спокойствию, шепнул: – Сейчас я устрою небольшой концерт.

– Только без этого!.. – предупредил Данила, нахмурив брови.

– Ну что ты, – улыбнулся Аркадий и с заинтересованным видом знатока начал медленно обходить кругом истерзанную авторазвалину. Закончив осмотр, остановился напротив неразговорчивого толстяка и затянул:

– «Газ двадцать эн», тысяча девятьсот сорок шестого года выпуска…

Матрос поднял на него правый глаз, но промолчал.

– Мы, Данила, с тобой на белый свет не появились, а гений советских конструкторов Андрей Липгарт уже спустил со стапеля это автомобильное чудо. Погляди, – Аркадий сунулся к мотору, – четырёхцилиндровый движок между пружинами независимой подвески, кузов, – он хлопнул по кабине, – без выступающих крыльев!..

Матрос, явно заинтересованный ярким панегириком Аркадия, оставил своё занятие, вытер руки ветошью, достал портсигар из благородного серебристого металла и принялся созерцать оратора. По мере развития монолога выражение его лица менялось, становясь благодушным.

– Надёжные и блестящие ходовые качества! – между тем продолжал восклицать тот. – Тяжеловата немного, но зато практична. Всего пятьдесят лошадиных сил, но скорость! Подумать только, свыше ста километров в час!

Аркадий снял кепи и нижайше поклонился автомобилю в пояс:

– Вот поэтому, мой верный друг Данила, народ окрестил это чудо «Победой»!

– «Победа», – согласился, совсем подобрев, толстяк. – Она, голубушка.

Он любовно погладил местами покрытый ржавчиной бок автомобиля:

– Двадцать с лишним лет отбегала. В исполкоме начинала, потом военком катался, у него на наш «козлик» и выменял.

– «ГАЗ-69»?

– На него.

– Зачем же? Тот надёжнее в ваших местах, – Аркадий кивнул на резиновые сапоги матроса, вылезающего из машины. – Спите тоже в них?

– Грязи хватает, – не обиделся тот, – весной, осенью… да, считай, весь год из них не вылезаешь. А «козлик» сдавать стал, достался мне от председателя колхоза.

– Шеф-то что? Новой машиной разжиться не может?

Матрос опустил голову вместо ответа.

– Эта старушка хоть и славна, а долго не протянет, – не останавливался Аркадий. – И по вашей грязи тяжела. В городе прокуроры на «Волгах» раскатывают.

– Шеф-то? – матрос, явно обескураженный, попытался открыть портсигар, но от возмущения руки его не слушались.

– Ба-а-а-а! – прервав его, Аркадий взбалмошно ткнул в крышку капота, пылившуюся у забора.

Его внимание привлекла необыкновенная деталь: к крышке был прикован металлический белый олень. Сверкая запрокинутыми рогами на величественной голове, он взлетел на дыбы, будто пытался вырваться и умчаться.

– Чья эта «Волга» лишилась такого красавца? – не успокаивался Аркадий. – Кстати, использование чужих фирменных знаков большой грех. Инспекцией не приветствуется.

– Подарок, – хмуро оборвал знатока матрос, отвернулся и сунул в рот папироску. – Городские, гляжу? Не последним автобусом прикатили?

Аркадий миролюбиво протянул руку к его портсигару и залюбовался яхтой с раздутыми парусами, выгравированной на крышке:

– Мечта?

– Какими судьбами? – тот вместо ответа захлопнул портсигар и подозрительно оглядел всю троицу.

– Слушай, морячок, – не стушевался Аркадий, – нам шефа твоего надо, прокурора района. Вот служивого ему привёз. С женой.

– Следователь Ковшов, – изобразил улыбку Данила и поклонился. Очаровашка присела в почтительном книксене.

– Та-а-ак, – затискал портсигар в руках матрос. – Приехали, значит… Заждались вас. Из города звонили, но я думал, опять одни обещания.

Он попытался изобразить улыбку:

– Ковшов, говоришь?

– Ковшов Данила Павлович.

– Где работал? С кем?

– Не понял? А вам, собственно, какая надобность? – Данила внимательнее вгляделся в матроса, внезапная догадка осенила его, и, не доверяя ей, он пролепетал: – А вы не Бобров?..

Вопрос остался без ответа.

– Маркел Тарасыч! – дверь дома в глубине двора распахнулась, и на деревянное крыльцо выбежала полураздетая миловидная женщина. – Маркел Тарасыч! Из милиции звонят!

– А, чёрт! – выругался матрос.

– Стреляют у Топорковых! – волновалась женщина, приближаясь.

– Варя, нельзя без крика? – матрос сдёрнул с головы комичный убор, разлетелись кудри, украсив его лицо. – Что ты, ей-богу, панику поднимаешь. Кто звонил?

– Спиридоныч… – застолбенела та.

– Ты что, Спиридоныча не знаешь? – поморщился прокурор. – Вечно из мухи слона сделает…

– Дежурит он, – перебила женщина, укрывая от посторонних глаз плечи и шею едва не слетевшим на бегу кружевным платком. – Говорит, стрельба с полчаса началась. Не мог дозвониться. Опять у нас что-то с телефоном. Каримов уже выехал сам.

Прокурор запустил пятерню в шевелюру, поджал губы, поморщился:

– Ребята, вы, догадываюсь, на своей машине приехали?

– На улице поджидает, – ответил Аркадий.

– Довезёте до милиции.

III

Бобров отсутствовал недолго, а когда вышел из дома, в крепко сложенном мужчине в форменной фуражке, тёмно-синем мундире с золотыми пуговицами и зелёными лампасами с трудом узнавался недавний «матрос».

– Кто за рулём? – не доходя, спросил прокурор.

– Я! – невольно вытянулся в струнку Аркадий.

– Тогда вперёд и с песней! – скомандовал Бобров, но замер, только теперь приметив жавшуюся к Даниле девушку:

– А вас, простите, как звать-величать?

– Валя… – растерялась Очаровашка и совсем спряталась за мужа под суровым прокурорским оком.

– Извините, отчество?

– Можно Валентина… – совсем потерялась та. – Николаевна…

– Вам, милая Валюша, придётся остаться здесь. Варя! – властно позвал он жену. – Позаботься. Мы скоро.

Бобров резко развернулся и широко зашагал к воротам, через сад на улицу, будто зная, где их поджидает автомобиль. Друзья бросились вслед. На обочине дороги у автомобиля маячила одинокая фигурка.

– Ванька, ты что тут делаешь? – окликнул мальчугана прокурор. – Мать обыскалась, вечер на дворе, а он вот где прохлаждается! А ну беги домой!

– Дядя Маркел, – заканючил тот и прижался к Аркадию, – меня прокатить обещали…

– До милиции довезём, Маркел Тарасович? – заступился за мальчишку Аркадий и даже плащом его прикрыл от строго взгляда.

– Везде поспевает, малёк, – Бобров махнул рукой, его больше интересовала автомашина, которую он начал разглядывать с нескрываемым удивлением, погладил понравившиеся фары, дёрнул верх кабриолета, пытаясь открыть, пнул колёса ногой и обернулся к Аркадию. – Это что за рыба? Ничего подобного не видал.

– Не рыба, а птица, товарищ майор, – снова вытянулся Аркадий и начал пространную лекцию. – Получив крылатое имя «эмка», это чудо, кстати, одна из первых моделей горьковского завода…

– Ты мне лекций не читай, – оборвал его Бобров. – Ещё с фараонов начни. Машина им ровесница?

И он хмыкнул, но видно было – лукавил прокурор, его, в прошлом шофёрскую душу, заела красивая реликвия, негаданно-нежданно очутившаяся в этой глуши. Автомобили были известной страстью бывшего моряка, занимали прочное третье место в его душе, где первое навек принадлежало морю, а второе – его несравненной жене Варваре свет Афанасьевне.

– Открою секрет, – не обиделся Аркадий насчёт возраста машины. – Помогали её собирать американцы. Кое-что срисовали с «форда».

– Поэтому и дожила до наших дней, – покивал Бобров.

– Позвольте, а полуторка? – тут же возмутился бескорыстный защитник отечественного автомобилестроения.

– Проверим на ход, – прервал закипавший спор Бобров и уселся на сиденье рядом с водителем.

Экипаж, включая Ваньку, гораздо ранее успел занять места сзади.

– А вы что же, Маркел Тарасович, по морям ходили? – заведя мотор, спросил Аркадий.

– Служил, – коротко оборвал его прокурор. – Гони. Посмотрим твою птицу в полёте.

Стреляя выхлопными газами, словно автоматной очередью, пришпоренный опытной рукой автомобиль не подвёл возничего и резво рванул с места.

– Ничего, ход держит, – одобрил Бобров.

– И рулю послушна. Как хорошая жена мужу, – поддакнул Аркадий.

– Сам собирал? – окинув его уважительным взглядом, поинтересовался Бобров.

– От деда осталось наследство. Тот этим хобби страдал.

– Чем?

– Увлекался машинами.

– Ну-ну…

– Движок, ходовую с ним перебрали по винтику. Рессоры отковали на заводе. До сих пор не подводили, хотя дороги у нас!..

– Милиция в городе не останавливает?

– Поначалу было, а как прокатил, честь отдают.

Разговаривая, Бобров не забывал указывать Аркадию направление. Возле кирпичного двухэтажного здания с развевающимся красным флагом и многочисленными щитами типа: «Внимание, розыск!», «Наши будни», «Жить на свободе лучше неволи» и т. д. прокурор скомандовал остановку. С опозданием к машине выбежал седеющий капитан милиции, перепоясанный кожаной портупеей и при кобуре на боку. Уважительно припечатав ладонь к козырьку фуражки, он приветствовал прокурора.

– Что за стрельба, Спиридоныч? – пожал ему руку Бобров.

– Топор из тюряги сбежал, Маркел Тарасович, – поджал губы тот и сделал виноватое лицо, будто по его оплошности всё и случилось.

– Из колонии!

– Совершил побег…

– Да что же это творится!

– Нажрался самогонки и поднял пальбу.

– Ни с того ни с сего?

– Начальник райотдела сам выехал на задержание. А тот стрелять начал.

– Вот дурак! Никого не задел?

– Пока без жертв.

– А Каримов зачем попёрся? Чапаевские лавры покоя не дают?

– Наши поначалу без оружия поехали. Но он пальбу открыл, они назад примчались, вот подполковник сам и…

– Пять лет дали сопляку! И за это столько же добавят! – сокрушался Бобров. – Ах, Топор, Топор! Отец не дотянет теперь, не дождётся.

– Кабы не пристрелили…

– Это что ж?

– Каримов приказал автоматы взять…

– Вот вояки! – Бобров схватился за голову. – Мне бы туда поспеть! Машина есть, Спиридоныч?

– Товарищ прокурор, – тронул за рукав Боброва Аркадий. – Вы про нас забыли. Мы быстрее домчим.

И автомобиль взревел, дрожа нутром в нетерпении, готовый выполнить любую команду.

– Ну, давай! – махнул рукой прокурор.

IV

– Тут недалеко, – успокаивал попутчиков Бобров. – Несколько лет назад этот мальчишка под суд угодил. Лихой малый, за что и прозвище заслужил. Топор, подумать только!

– Бывает, – поддержал Аркадий, прокурор ему откровенно нравился.

– Пацанва его любила. Вон, Ванька, шпанёнок, к нему сильно привязан был. Мать жаловалась. Помнишь Топора, Иван? – Бобров обернулся к мальчугану, ловящему каждое его слово. – Забыл я опять тебя высадить. Ну ничего, сейчас доедем, погоню к матери.

– А вы, значит, знакомы? – подивился Аркадий. – Вас здесь, Маркел Тарасович, наверное, каждая шавка… – и осёкся пристыженный, – извините.

– Чего там, – не моргнул Бобров, поправив сбившуюся на затылок фуражку. – Каждая собака! А как иначе? Какой ты тогда прокурор? А Ванькина мать у меня работает. Курьером. Так что мы давние друзья. Всей прокуратурой над ним шефствуем. Скоро в школу вот.

– Через год, – подсказал Ванька из-за спины.

– И не заметишь.

Солнце между тем успело закатиться за крыши домишек, и автомобиль, сбавив скорость, колесил по темнеющим пустым улочкам.

– Васька Топорков голубятником славился, – продолжал Бобров. – Пацанва к нему липла. Мужики и те за голубями бегали, совет какой или помощь. Голуби это!..

И Бобров сверкнул глазами, замолчал, подыскивая слово.

– И вы, дядя Маркел… – подал голос мальчуган сзади.

– Чего?

– И вы…

– Чего я? – прикрикнул на мальчишку Бобров. – Беззаботным был Топорков вот и вляпался в серьёзную историю. При аресте я его допрашивал. Слова не добился. Единственное твердит, судите быстрее. Спрашиваю, как так? А он мне – как она говорит, так, значит, всё и было. А она – дочка большого человека. Потерпевшая-то…

Бобров завозился со своей фуражкой, она явно мешала ему, постоянно упиралась в крышу салона и, вскидывая голову, он надвигал козырёк на нос. Не шёл к его добродушной физиономии жёсткий форменный убор. Скинув его на колени, прокурор успокоился.

– Милиция следствие вела, – продолжил тише, будто извинялся, – надо было, конечно, дело себе взять, да следовательша моя снова заболела, вот им и поручил. Пять лет в суде пацан схватил… а сам… губы в молоке! Какой из него Топор?.. Слесарем в гараже её отца работал…

– Да, дела… – посочувствовал Аркадий, – схлопотал парень тюрьму по глупости.

– Перегибать палку не надо, – одёрнул его прокурор, – там свидетели были, они такое наплели!..

Видно, занозой эта тема сидела в нём, он полез за портсигаром, закурил.

Аркадий начал притормаживать. Впереди толпа народа перекрывала улочку. Замелькали люди в милицейской форме. Бегали дети.

– Стоп! – скомандовал Бобров. – Приехали.

Разрезая толпу от дальнего углового дома, к машине заспешил подполковник милиции, сопровождаемый офицерами с автоматами.

– Так, – Бобров оглядел Аркадия и Данилу, посерьёзнев обратился к Ковшову: – На задержании преступников бывать приходилось?

Ковшов отрицательно качнул головой.

– И ни к чему. Не наше это дело, – согласился прокурор. – Оружие в руках не держал, конечно?

– Только в учебке на стрельбах.

– Всё правильно, тоже ни к чему.

– А у меня есть, – ухмыльнулся Аркадий, дёрнулся озорно и, выхватив пистолетик из кармана плаща, нацелил ствол в Боброва.

Серая сталь ствола блестела холодно и тревожно. Бобров отстранился, словно ожёгся, выбросил руку, защищаясь, но раздался щелчок, и яркий язычок пламени затрепетал у дула пистолетика.

– Наповал я вас, Маркел Тарасович, – увернул руку Аркадий.

– Сразил, – пробурчал Бобров, но не обиделся, бережно взял искусно выполненную зажигалку, увлёкся рассматривая. – Шутки у вас, городских…

Чувствовалось, оружие он любил, диковинка ему приглянулась.

– Вылитый «тэтэ», все параметры сохранены. С душой сделано.

– На дембель братишки порадовали.

– На границе служил?

– В Прибалтике загорал. В морской пехоте.

– Уступил бы игрушку?

– Не могу, Маркел Тарасович. При всём уважении, – Аркадий забрал зажигалку, повернулся к Даниле. – Сюда вёз, в торжественный момент своему другу вручить. Сюрприз, так сказать. С назначением поздравить. Но до праздничного стола, чувствую, не скоро. А к своим обязанностям мой верный товарищ уже приступает. Так что, – Аркадий вручил подарок Даниле и хлопнул его по плечу, – владей и, как говорится, без нужды не вынимай, без славы не вкладывай.

Подполковник милиции уже подходил к автомобилю, прокурор, водрузив фуражку на голову, вылез наружу.

V

– Хотелось бы услышать, что здесь происходит, – дождавшись подполковника, сумрачно протянул ему руку Бобров.

– Не хотел беспокоить, – отчеканил тот. – Тихонов доложил?

– Как положено, – поморщился прокурор, – Спиридоныч.

– Уголовник Топорков сбежал из колонии. Полагали, возьмём без шума. Он, пьяная свинья, поднял стрельбу. Засел в доме и палит. Неизвестно, куда отца дел. Тот прибаливал последнее время. Можно допустить, что убил по пьяни, поэтому стрельбу и затеял.

– Не поверю.

– Вы и тогда к нему лояльность допускали, Маркел Тарасович, – перебил подполковник. – Но суд дал оценку.

– Не разбойник он и не убийца, – твёрже сказал Бобров. – Давайте этой темы не будем касаться. Не время.

– Пробовали уговорить, – чеканил подполковник. – Озлоблен. Не идёт на контакт. Боюсь, живьём не дастся. Сплошной мат и угрозы. Я вызвал автоматчиков, чтобы бед не натворил.

– Уже натворили всего! – Бобров хмуро оглядел толпу. – Вон, народа сколько собрали! Подумали о последствиях? А их заденет шальная пуля? Дети кругом.

– Сергеев! – обернулся подполковник к офицеру. – Я же отдал команду посторонних убрать. Исполнить немедленно. И вообще – в шею любопытных!

Аркадий и Данила, выбравшись из машины, переглянулись. Всеми забытый Ванька жался у их ног.

– А, ты ещё здесь! – приметил мальчугана и Бобров. – Ну-ка бегом к матери! Чтоб я тебя больше не видел.

Ванька попятился, спрятался за спины друзей.

– Пошёл, пошёл! – крикнул Бобров и повернулся к Ковшову: – Ждите меня здесь. Может, придётся протокол составить.

– А?.. – дёрнулся к нему Аркадий.

– А праздничный стол на время отложить, – отбрил его прокурор.

– Хуже нет ждать да догонять, – печально сострил Аркадий, Данила от досады пнул ногой колесо автомобиля.

– Слушай и запоминай, друг мой нетерпеливый, – Аркадий возвратился на сиденье машины, вытянул ноги на улицу, расслабился, глубоко и устало вздохнув, начал наставительным тоном: – Никогда не гони лошадей. С утра нас нещадно трясло в дороге. День ещё не кончился, мы в этой, я извиняюсь, дыре, а события разворачиваются, словно в скверном водевиле. Не спамши, не жрамши гоняемся за пьяным баламутом. Подумать только! За каким-то Топором… Бог мой! Прямо приключения деревенского Пинкертона. Ты не обижайся, мне наш симпатичный морячок тоже очень приглянулся, но бандит есть бандит. Был ли он трогательным тихоней или сорванцом, но теперь это зарвавшийся уголовник. К тому же пьян и затравлен в берлоге. А зверь в берлоге показывает зубы. Дилетантам лучше не соваться. Не прокурорское это дело – уголовников ловить. Не одобряю я Тарасыча. А ты уж подавно сиди.

Аркадий покосился на молчавшего приятеля:

– Бобров да и начальник, слышал, что говорили? Пять лет получил! Часть отбухал. Ему сейчас всё нипочём. Заодно и прокурора прихлопнет. Какого рожна он туда полез?

Но Данила его не слушал. Он смотрел поверх плеча рассуждающего друга, смотрел с таким лицом, словно там происходило нечто ужасное.

– Что? – обернулся и Аркадий.

– Смотри, смотри… Ванька! Куда он, чертёнок, рванул?

– Бобров его к матери погнал, вот он и помчался, – приглядываясь, беспечно ответил Аркадий. – Перепугался, малец. Как увидел, что творится, так дёру и дал.

– Нет. Тут что-то не так, – возразил Ковшов. – Он же к тому дому бежит, где уголовник засел!

– Да будет тебе, – Аркадий не реагировал. – Пацан смышленый. Чего ему под пули-то?

– А ты глянь, куда он пробирается… – Данила едва сдерживался, чтобы не пуститься следом за мальчуганом.

Людская толпа, запрудившая улочку, взволнованно гудела, женщины честили пьяниц, мешающих спокойно жить, мужики, окружив милиционеров в оцеплении, матерились без стеснения, давали разномастные советы, как выкурить засевшего из дома. За толпой метров на сто зияла серая пустошь, с которой пропали даже бесшабашные дворняги. В самой глубине пустоши, заросшей камышом, высилась мрачная тёмная изба. Была она старой, срубленной из тесаных брёвен и напоминала гнездо мерзкого паука, затаившегося в ожидании добычи.

Ванька, ужом проскользнувший сквозь толпу и оцепление, воровато озираясь, кружил в тупике переулка, дёргая наугад доски корявого забора телятника. К телятнику примыкал крепкий дом с садом, к нему прицепились несколько покосившихся землянок с тёмными маленькими оконцами, тут же чернел совсем запущенный двор с невразумительными постройками, которые подбирались к паучьему гнезду. Туда и стремился мальчишка, метавшийся в поисках прохода в заборе.

– Он же, шальной, понял, что на дороге его поймают, вот и ищет дыру! – обернулся к Аркадию Данила. – И чего ему понадобилось?

– Выдумывать ты горазд, – буркнул Аркадий, не подымаясь. – Растрясло тебя, мой друг.

– Ванька! Назад! Не смей! – пытаясь перекричать толпу, замахал руками Данила и повернулся к Аркадию. – Это он спасать его бросился. Испугался автоматчиков-то.

– Уверен? – в глазах Аркадия мелькнул интерес. – Хорош, герой…

Между тем мальчуган отыскал уязвимое место; одна из досок забора поддалась и отвалилась, открывая путь, и он исчез в проломе.

Ковшов, ни слова не говоря, бросился вслед.

– Побегай, побегай, – махнул ему рукой Аркадий, не придавая значения. – Остуди молодую кровь.

VI

Влетев через пролом в телятник, Данила попробовал осмотреться. Со света ничего не было видно, и он едва не задохнулся от острого запаха навоза. Разбивая колени и локти, падая и вскакивая, он бежал к светлеющим пятнам, угадывая выход. Мальчишки след простыл, не было его и в пустом саду, и во дворе близ землянок, хотя Данила нутром чувствовал присутствие шалопая впереди – тот, будто подначивая, заманивал его всё дальше и дальше. Задыхаясь, с рвущимся сердцем, Ковшов перепрыгивал препятствия, перелезал заборы. Где-то рванулась с цепи собака, но он лягнул её ногой, так толком и не заметив. Впереди замаячила стена совсем неприступного высокого частокола, Данила бросился на неё грудью со всего разбега, подтянулся на руках и перекинул тело, однако, лишь приземлившись на другую сторону, отшатнулся.

Оказался он на пустынном дворе, в дальнем конце которого темнели брёвна той самой рубленой избы, где скрывался уголовник. Стена избы была тыльной, забор, через который он перемахнул, полукругом отгораживал пространство, примыкал к избе с одной стороны, с другой всё было завалено поленницами суковатых дров. Задрав вверх худосочную жердь, маячил журавль с перекосившимся срубом колодца. Отдышавшись и успокоившись, Ковшов высмотрел единственное махонькое оконце, крест-накрест заколоченное досками, приметил и дверь без крыльца в пожухлой траве.

Данила упал в кусты, сердце стучало, будто готовое выпрыгнуть. Из дома не доносилось ни звука. «Где же мальчишка? – мелькнула мысль. – Не успел же он забраться в дом к этому проклятому Топору? Да и что ему там делать? К тому же высокого забора мальцу не одолеть… Впрочем, от проныры всего можно ожидать, способен пролезть в любую дыру внизу, которую не заметить…»

С противоположной стороны избы донёсся ружейный выстрел, прервавший размышления. В ответ полоснули автоматной очередью. Медлить и пережидать нельзя. Другой возможности – пока уголовник отвлечён работниками милиции – может и не появиться. Данила скользнул к поленницам, выхватил дровяной колун, оставленный беспечным дровосеком и, подобравшись к двери, попытался её отжать. Но та, крепко закрытая изнутри, не поддавалась, как он ни упорствовал. Данила прыгнул к низкому окну, размахнулся колуном, и обе доски отлетели сразу, но внутри оказался ещё какой-то щит. Ковшов рубанул его наотмашь, прижал топор к голове и, сгруппировавшись, бросился вперёд в окно на обломки. Едва приземлившись, не переводя дыхания, он оттолкнулся ногами от стены и, угодив в угол комнаты, замер. Густые потёмки не давали возможности оглядеться. Вдруг яркий луч света ударил в лицо и ослепил.

– Лежать! Не двигаться! – прозвучал хриплый окрик. – Брось колун!

В лоб упёрлось двуствольное дуло ружья, больно сдирая кожу. От жестокого удара прикладом Данила врезался лицом в пол, разбивая нос и губы.

– Руки, ноги в стороны, легавый!..

VII

Новый удар потряс тело, и Данила на миг потерял сознание, колун выпал из рук, уголовник движением ноги отбросил его в сторону.

– Не шевелись! Убью!

Он нагнулся, пробежал рукой по его карманам, нащупал и выхватил зажигалку. Слышно стало, как передёрнул затвор, щёлкнул курком. Раздался разочарованный возглас, но игрушка позабавила его и, восхищаясь, Топор щёлкнул второй раз, любуясь огоньком.

В следующую секунду луч фонарика заплясал по голове Ковшова:

– Ну-ка, покажись! Кто к нам пожаловал?

Данила с трудом перевернулся на спину. Луч света побегал по его лицу, туловищу, ногам, вернулся вверх.

– Ты из каких будешь, мильтон? Не из здешних?

Данила не мог говорить, лишь выплюнул сгусток крови изо рта. Уголовник ещё раз тщательно обшарил его карманы.

– Вот те на! – выхватил удостоверение из нагрудного кармана пиджака, раскрыл красную книжицу с государственным гербом. – Никак городской! Как сюда попал, служивый? Ков-шов. Да-ни-ла Пав-ло-вич, – нараспев прочитал он, подсвечивая себе фонариком.

Данила лихорадочно просчитывал ситуацию, приходя в себя.

– Тебе что память отшибло? На-ка, повяжись! – Топор расстегнул брючный ремень на лежащем, рывком выдернул его, и Данила не удержался от стона. – Вяжи себе ноги! Затягивай крепче!

Когда Ковшов справился, последовала новая команда:

– Теперь давай за мной. По-пластунски, как учили.

Данила на руках пополз за уголовником, который устремился к передним окнам избы. Ветер гулял в этой части помещения, скрипели осколки стёкол.

– Прозевался я с тобой, – уголовник зорко уставился на улицу. – Что там ещё мильтоны затеяли? Не слыхать.

Нападавшие затихли, готовясь к новой атаке.

Удовлетворенный обзором, Топор неуловимым движением перекинул ружьё из одной руки в другую, достал невесть откуда взявшуюся початую бутылку водки и, сделав глоток из горлышка, уставился на пленника.

Данила попытался приподняться и сесть, но с первого раза не получилось. Кружилась голова, боль мешала любым попыткам шевельнуться, кровь заливала глаза.

– Ну, служивый, побякаем, пока снова базлан не начался. Ты где волыну раздобыл? Если меня брать собрался, то прогадал, – уголовник сплюнул, заматерился. – Я не баклан. Мне сейчас заземлить любого, как два пальца об асфальт. За так в руки не дамся. С автоматами меня обложили, так я вас из ружья пощёлкаю, пока доберётесь.

Данила старался не двигаться. Тупая боль саднила затылок. Да и что ответить? Мысли, как булыжники, ворочались в голове, лихорадило одно – где выход из ситуации, как освободиться? Зачем он помчался за мальчишкой, которого так и не догнал? Что общего у ребёнка с преступником, чтобы заставило лезть под пули? Голуби в небе? Бред! Данила заскрежетал зубами от досады. А он сам?.. Совершенно безоружным бросился на матёрого безумца! Теперь вот упирайся разбитой мордой в вонючий угол, глотай сопли. Этот парень не промах, ему грохнуть человека ничего не стоит. Загнанный зверь! Такому пропадать под музыку одно веселье…

«Эх, друг Аркадий, – тосковала, угнетала мысль, – как ты далеко! И ни о чём не догадываешься… По-твоему я ещё за шпанёнком гоняюсь… А милая Очаровашка… умирает от неведения и страха…»

Воспоминания о жене перехватили дыхание. Отгоняя тоску, Данила дёрнулся головой и, ударившись затылком, чуть было не потерял сознание от боли. «Самовлюблённый идиот! – ругал он себя. – Вляпался в историю… голыми руками думал взять матёрого преступника!..»

Двухметровый детина не покидал наблюдательного пункта у окон. Чем больше Данила изучал его, всматриваясь и анализируя, тем меньше тот напоминал ему загнанного в тупик пьяного психопата. Наоборот, чувствовалась стратегия охотника, знающего повадки выслеживаемого зверя. Укрывшись за косяком окна, несмотря на спустившиеся уже довольно густые сумерки, тот держал под контролем всё затаившееся на площади перед избой, чутко улавливая каждое движение и малейший шорох. Постоянно прикладываясь к бутылке и закусывая лишь сигаретой, огонёк которой аккуратно прятал в рукав куртки, пьяным не выглядел. Поджарый, по-кошачьи лёгкий, он скорее прыгал, а не ходил, глаза поспевали следить и за пленником, и за улицей.

В первой схватке Данила проиграл вчистую. Да и можно ли назвать боем то, что произошло? Противник подловил его, как слепого котёнка. Данила скрипнул зубами – Аркадию рассказать, на смех подымет. Но западня сработала, и он оказался в капкане. Практически, двигаться он не мог, а без ног ничего не сделать. Но оставались свободными руки, сознание постепенно возвращалось вместе с надеждой предпринять новую попытку. Следует использовать все средства. И прежде всего заговорить самому. Попытаться установить какой-то контакт. Пожалуй, то, что он не местный, на пользу. Тех Топор ненавидит, не скрывая. Заговорить? Это выигрыш времени и верный путь к спасению. Но о чём? Убеждать затравленного уголовника в истинах, которые тот давно похоронил, существуя по совершенно другим правилам? Взывать к разуму? Пустое занятие. Уж очень злобно бандит настроен. Однако молчать и бездействовать нельзя. Данила дёрнулся головой и вскрикнул от новой боли.

– Лытками не очень, – упёрся стволом ему в ногу уголовник. – Мне терять нечего. Мне не жить и тебя возьму. Вдвоём веселей. Не боись. Говорят, страшно только сначала.

Он сплюнул окурок, раздавил сапогом, завертел зажигалку, любуясь:

– Небось из-за бугра? Нашим не придумать. И на зоне такую не сработать. Слушай, молчун, кодла там большая собралась?

– Начальник милиции… – буркнул Данила.

– Карим?

– И прокурор района подъехал.

– Бобёр! Он за какие коврижки?

– С Бобровым я и приехал.

– Как же Бобёр сунул тебя ко мне? Мели, Емеля.

– Бобров не знает, что я здесь, – сплёвывая кровь, с трудом выговорил Данила. – Я вообще в районе первый день. Только назначили.

– Заливаешь.

– Чего мне заливать?

– Чтобы Бобёр и ничего не знал! – обескуражился детина. – Ты мне колокола не лей. Не люблю. Когда-то по наивности я ему исповедался, только всё зря. И Карим, значит, прикатил?..

– Милиции много. Изба оцеплена. Народ шумит.

– Этот хорошо, что народ. На народе смерть красна. Что говорят?

– Знают тебя.

– А как же! – уголовник обрадовался, это было единственное, что его взволновало. – Меня бы им забыть! Что трезвонят?

– Разное. Бабы плачут.

– Душу не рви.

– Что видел, то и говорю, – нащупал слабину Данила. – Ребятни много.

– Не рви душу! – заорал тот истерично. – Спёклась она на зоне.

Уголовник судорожно закурил новую сигарету, этого у него было в избытке: сигарет, водки, мата.

– Я на первой ходке у Бобра размяк, – он ударил прикладом ружья в пол, будто заметил что-то гадкое. – А ему не до меня. Что ему вислогубый щенок? Ему сознанка моя нужна. Он в душе моей копался. До заветного добрался. Знал, чем зацепить. Ёлкой да этими… голубями. Не поверил мне до конца. Да и кто в такое поверит, что Хан, сам хозяин района, пацана подставил? И Ёлку, дочку свою родную, Хан обманул. Обещал ей, что меня подержат для острастки и выпустят. Только из Белого лебедя пути на волю нет…

Он помолчал.

– Она потом весточку с моим отцом переслала. Всё отписала, как он её обтяпал, каялась, прощения просила… Поздно было. Ничего не повернуть…

Хмыкнув и сплюнув, он пнул ногой пустую бутылку, та с грохотом влепилась в стену и долго каталась по тёмным углам пустого помещения в мёртвой напряжённой тишине.

– Я, ванёк-ваньком, из Белого лебедя до Бобра дописаться хотел. Ждал, что вызовет меня, пересмотр дела устроит… Ни ответа, ни привета. Карим моих бумажных голубей перехватывал, почитывал, да от смеха давился… Ну, ничего, этот смех у него в горле застынет. Я гастроль эту не просто так задумал, менты долго помнить будут… Братва научила уму-разуму. За тот пятерик, которым меня митрополит[2] окрестил, им всем икнётся.

Топор отставил ружьё к стене, достал из темноты бутылку, выхватил из голенища сапога хищного вида ножище и рубанул им горлышко. Жалко звякнув, оно срезалось ровным краем. Запрокинув голову, он жадно влил в себя чуть не половину. Обтёр губы, отвернулся к окну.

– И что потом? – подтолкнул его Данила.

– Потом… А что потом?.. – он затянулся сигаретой, помолчав, горько покачал головой. – На зоне жизнь иная. Свои законы, свои правила. Но я жучком не был, жлобом не слыл, животных сам ненавидел. Спроси про Топора, всяк скажет – жил порожняком[3].

Он вскинул горящие глаза на Данилу, ожёг его взглядом, но потух, отвернулся.

– Отец не забывал, навещал, когда позволяли. Он записку от Ёлки и притаранил. Она на воле сама до всего дозналась, прописала, что петлю на шею мне Хан с Каримом накинули. Да и я уже до всего сам дошёл. Кумекал.

– Что за Хан?

– Отец её.

– Что же? Не смогла она его убедить?

– Какой там? Железный человек! Она брата просила за меня. Но тот такой же, весь в Хана, будто по одной колодке отлитый. И отцу, как идолу, во всём верит. Это Ёлка у них одна никудышная.

– А мать?

– А мать ничего не решает. Не знаю вообще говорит ли когда. Слова от неё не слыхал.

– Что же? Других возможностей никаких? В область бы обратился.

– Смешной ты парень! – Топор расплылся в пьяной ухмылке, сплюнул презрительно. – Хан большой человек. Всем районом командует. Первый секретарь здешнего райкома. А раньше, ещё по молодости, он в энкавэдэ был, тоже здесь. Узнаешь ещё, ты же небось партийный. Карим полностью под ним. Хану моргнуть – и Карим на цырлах, а с ним и вся милиция.

– А Бобров?

– А что Бобров? Ему об этом не докладывают. Хотя… Бобёр мужик умный, может, и догадался. Только что ему одному?.. Мы с Ёлкой со школы вместе всегда держались. Потом дружить стали. Хан всерьёз не принимал до поры. А тут пригласила она одноклассников на день рождения. Нас после экзаменов как раз распустили. А я у Хана уже в гараж пристроился, отец упросил автослесарем. На день рождения опоздал, а явился, – они за столом. Я петухом, с цветами и серёжки ей принёс на последние гроши. Галстук, помню, отец затянул на шее, а я их никогда не носил, ну и в дверях сорвал, в карман сунул. Одним словом, как с пожара. Ёлка потом смеялась, что у меня и нос как следует не отмыт был…

Топорков щёлкнул себя по носу, кинул взгляд в окно, поморщился:

– С порога к ней с цветами, а Хан между нами встрял. Посмотрел на меня, издеваясь, за нос схватил, а другой рукой галстук из кармана вытащил и мне к глазам, что, мол, за клоун? Мы таких не ждём, пошёл назад умываться!.. В шею меня и назад к дверям… Топором меня кликать начали класса с третьего, я в обиду себя не давал. Не сдержался, легонько его толкнул… Он упал, ударился, крик поднял, Ёлка между нами влезла… Я серёжки-то успел ей подарить. Она уже в них была. А потом одна из них у меня оказалась. Как? Не пойму до сих пор. Только в торбе[4] уже я её под майкой ущупал… кололась она, жуть…

Топорков полез под рубаху и снял с шеи мерцающее белым серебром одинокое сердечко на самодельной цепочке; хрупкое, оно выскользнуло из его корявых пальцев, но удержалось, беспомощно обвиснув в огромной лапе.

– Тогда, при обыске, за щекой спрятал, так при мне с тех пор. Вот за это сердечко в разбойники и угодил – Карим статью пришил. До последнего надеялся второй раз с Бобром встретиться, думал, на суде его увижу, придёт выступать… Бабу вместо себя прислал. А та всё торопилась. Заикнуться не дала…

– Сколько отсидел?

– Сколько, спрашиваешь? Там год за два, кажется, – он замолчал. – Чего вспоминать… Хлебнул.

– И всё-таки не поздно всё пересмотреть. Перепроверить. Есть закон по вновь открывшимся обстоятельствам.

– Откуда вновь? Это же всё известно было!

– Я тебе говорю. В уголовном праве…

– Нет. Теперь они меня к стенке. За стрельбу… да не дай бог, попал в кого…

– За побег, конечно, добавят… Но расскажешь, как было. Проверку проведут, дополнительное следствие. Заниматься будет уже не милиция, а прокуратура.

– Хрен редьки не слаще! Пойдёт Бобёр против Карима?

– Девушку твою допросят, – не слушал Данила. – Если всё подтвердится, ты не виноват. Тот скандал на празднике потянет лишь на мелкое хулиганство. А это административный проступок, ты за него уже отбыл сполна. Тебя должны оправдать, так как…

– Ты мне молитву[5] не читай, – перебил Топорков, поморщился и усмехнулся. – На зоне все эти сказки слышали. Только в блатных песенках приговоры незаконными бывают, а прокурора слеза давит, – и он, сощурившись, с издёвкой пропел:

Прокурор на счастье и любовь

Поднял окровавленные руки…

– Я на первых порах тоже верил, потом горько платить пришлось. Когда узнал от отца, что письма мои не доходят, что их Карим почитывает, да отписки мне шлёт, так чего с дуру не творил. И на скрипке играл, на зубариках, галстук с тоски накидывал[6]. Судьба только и уберегла. Так что политбесед со мной не проводи…

Он вдруг внимательней вгляделся в Данилу, будто прицениваясь и языком цокнул:

– А ты гусь… Ишь, заговорил!.. Оправдают!.. Да когда такое было? Это же выходит, я, уголовник, прав, а начальник милиции и прокурор виноваты? Лихо ты мне лапшу навешал!..

– Не веришь?

– Брехать здоров.

– Решай сам.

– Ладно. Не боись. Ты мне не нужен, – Топорков безвольно покачал головой и глотнул водки. – Это я поначалу так, для пущей строгости на тебя кобеля спустил. Хотя… Я ж тебя не звал? Сам припёрся. Зачем?

Данила пожал плечами.

– Чего молчишь?

– Мальчишка тут…

– Какой мальчишка?.. Откуда?.. Признайся уж, не по зубам я тебе оказался. Вот и терпи. Но твоей крови мне не надо. Не лиходей. Я смотрю, мы годки с тобой по возрасту? Тебе сколько?

– Двадцать три.

– Мне меньше. Только с учётом зоны кажется все пятьдесят. У тебя жизнь удалась, а моя кончается. Сам залез. Судьба…

Топорков на глазах пьянел. Он уже не так активно вертел головой на улицу и обратно, не помахивал руками, демонстрируя умелое владение оружием; плотно опершись о косяк, он давно не менял позы и заметно опускался вниз на подгибающихся коленях. Данила подметил, что тот порою утрачивал нить разговора, речь его неожиданно прерывалась не там, где было бы нужно, затем он долго собирался с новыми мыслями.

«Может, заснёт?» – мелькнула лукавой надеждой мысль, но, видимо, она же тревогой аукнулась в голове и Топоркова. Тот вздрогнул, словно очнулся, странно огляделся вокруг, упёрся в Ковшова немигающими глазами, будто впервые его видя. Сообразив, одним движением опрокинул в себя остаток из бутылки, отбросил её в угол. Крякнул, поёживаясь. Водка, похоже, на некоторое время отрезвляла его, будоражила тухнувшее сознание. Он заговорил, речь его опять обрела былую твёрдость, глаза загорелись:

– Слушай, брат, тебя кто успел повидать здесь, кроме Бобра и Карима?

– Я ж говорю, только приехал. Не знают, и не видел никто.

– С кем приехал?

– Друг привёз. С женой.

– Женат, значит?

– Ну.

– Это Бог мне тебя послал! – Топорков хлопнул себя ручищей по бедру. – Другого выхода нет. Я тебя отпущу.

– Что?!

– Отпущу. Сейчас. Что моргалки вылупил? Обрадовался? А… жить хочется? Мне да не знать. Там, на зоне, знаешь…

Данила никак не ожидал такого поворота и, теряясь в догадках, ждал, какую же плату ему придётся платить за обещанное. На малую цену он не надеялся.

– Отпущу, – кивал головой Топорков, будто убеждал и себя. – Только одно условие…

«Вот оно, – ёкнуло сердце Данилы, – что же он надумал?»

– Исполнишь?

– Какое?

– Дай клятву.

– Чего?

– Я ещё пацаном слышал: медики клятву дают не вредить больному. Даже если он совсем пропащий, хоть убийца, так?

– Ну… клятва Гиппократа…

– Я такой же пропащий… Мне здесь конец!

– Зря ты так.

– У вас, юристов, тоже клятва есть… Ну как там?.. Ты только что говорил?.. По правде?.. По совести поступать?..

Данила молчал, не зная, что ответить, совершенно не улавливая мысли путавшегося, истерично кричащего Топоркова:

– Ты пойми, брат, мне живым из этой избы не выйти. Меня Карим отсюда не выпустит. Не для этого он автоматчиков пригнал.

– Да с чего ты взял?

– Молчи! Раз так вышло, что здесь мне помирать придётся, – он тоскливо оглядел чёрные стены, – дай клятву, что выполнишь мою последнюю волю.

– Послушай…

– Не боись, она в законе.

– Что делать-то?

– Я скажу. Ты клятву сдержи.

– Василий…

– Откуда знаешь моё имя?

– Когда ехали сюда, Бобров о тебе рассказывал.

– Не забыл, значит, меня Бобёр… Гложет червь его душу. Чует – не всё гладко тогда смастерил Карим. Ну что же, спасибо и на этом. Спокойнее будет умирать.

– Послушай меня, Василий…

– Нет. Карим своё дело исполнит. Никакой Бобров не спасёт. Тогда не смог, а теперь тем более.

– Василий…

– Всё на этом! Ни слова! Решено. Ты вот что… Клянись женой!

– Женой?

– Дети есть?

– Нет ещё…

– Будут. Клянись, чтобы детей вам увидать! Если исполнишь всё, как попрошу!

– Исполню… только ты прежде…

– Ну вот, – выдохнул и будто успокоился Топорков. – Теперь, когда поклялся, мы с тобой повязаны.

Данила вздрогнул, не понимая.

– Не ершись. Дело моё правое. Я не из тех, чтобы подставлять.

Он взмахнул ножом и, поддев ремень, разрезал его, освободив ноги Ковшову:

– Приди в себя. Может, водяры примешь?

Данила отмахнулся, с трудом сдерживая боль, принялся разминать ноги и одеревеневшее тело.

– А я приму. Мне надо.

У него опять оказалась в руках бутылка, которую ждала та же участь, что и предыдущую – звон битого горлышка, бульканье спиртного.

– Куда столько! – попробовал возразить Данила.

– На воле она сладка, – горько пошутил Топорков. – Тебе не понять. Я лишь здесь пригрелся после колонии, соседку, Фёклу за водярой послал. Ящик заказал. Бабка, хоть и здорова, кобыла, а еле допёрла, зато мне вдоволь.

Он присвистнул, свысока глянул на Ковшова:

– Зря отказываешься. Все напасти снимает.

– Я уж как-нибудь…

– Не понять вам нас. Я ж эту гастроль не просто так затеял. Думаешь, с дури? Нет… Батя мне на последней свиданке о таком покаялся, что я стерпеть не смог! Вот и сорвался. О Хане мне рассказал, об их старой дружбе, чего раньше умалчивал, хотя покойница мать намекала…

Топорков искоса примерился взглядом к Ковшову, но тот не проявлял особого интереса, занятый собой.

– Ты послушай, это моей просьбы касается, – напомнил Топорков. – История давняя, но вылезла вилами только теперь. И если заденет кого, несдобровать.

Данила подтянул ноги, уселся, опершись спиной к стене, так было удобнее и обороняться, если что, и быстрее окрепнуть.

– Ещё с Гражданской войны они, оказывается, вместе были, батя и Хан. В разных ролях, конечно, но бок о бок. Мой хоть и фельдшер, а на деревне за доктора слыл, а Хан спецотрядом красных командовал. Летучие отряды были, усмиряли, коль нужда имелась.

Данила поднял глаза.

– Батя всю жизнь скрывал, а в тот раз разговорился, словно прорвало. Теперь-то я понял почему, а тогда глаза таращил не хуже тебя. Этот Хан, оказывается, такое творил, поверить страшно! Самосуд, на месте сам и приговоры объявлял и расстреливал. Не щадил непокорных за малейшие провинности. Сам и царь, и Бог!

Данила недоверчиво повёл плечами, покоробился.

– Батя в отряде за лекаря был, заодно и бумаги писал по своей грамотности, канцелярией у Хана ведал. Тот порядок требовал во всём, проверял приговоры и сам их подписывал.

Рассказчик приложился к бутылке, смачно сплюнул. За всё это время Ковшов ни разу не заметил, чтобы тот закусывал: курил да губы рукавом вытирал.

– А потом круче времена пошли. Хан возглавил энкавэдэ в районе. Вроде война кончилась, а врагов не уменьшилось. Батя калякал, что Хан их будто из-под земли выковыривал и чаще всего среди своих, на кого и не подумаешь. Батя сторониться его стал, попробовал в сельскую больницу перебраться, там спрятаться, почуял: нелюдские дела творятся, народ молчит, а косится уже, здороваться стали с опаской. Только от Хана так просто не утаиться, отыскал он батю, напомнил прошлое, чистым, мол, хочешь быть, а цель-то общая ещё не выполнена – враги революции вокруг! Только хитрее и коварнее стали, под начальство рядятся, чтобы вредить удобнее. А бате всё больше эта борьба травлю напоминать стала. Он в ноги Хану, мол, стар… отпусти. Ну, Хан его миловал: из больницы забрал, к себе ближе пристроил, опять на канцелярию посадил, архивом командовать назначил; молодым и вёртким он не доверял. Батя смирился, хоть и здесь порой по ночам его подымали. Теперь пришлось не только бумаги на расстрелянных составлять, но и помогать закапывать. Сдал батя. Сам ждал ночи, когда за ним придут. Запил, слёг в больницу да так, что безнадёжным признали, мать домой взяла помирать, но выходила. Выходить – выходила, да на беду. Передых невелик оказался. Как-то к вечеру забирает его Хан с отрядом в дальнее село, аж к морю. Там голодающие бунт подняли.

Данила напряг внимание, сменил позу, история начала его увлекать, да и рассказчик вроде как сам переменился: весь нахохлился, голос его окреп, звенел в тишине злыми, гневными нотками. Топорков даже наклонился к Ковшову, будто желал ему в глаза заглянуть, разглядеть, что в них делается.

– В том селе вперемежку народ собрался, всех помалу – казахи, калмыки, русские, а артель рыбацкую возглавляли наши, на бударках в море ходили. Одним словом, мужики – на лов в море, а из райцентра человек приехал, собрал всех, кто остался: баб, стариков да мальцов, – и начал выступать. Запретил рыбу на котёл брать и прочие строгости. А в селе жизнь на рыбе держалась, бабы хай подняли и тряхнули докладчика так, что тот еле ноги унёс. Хан и поехал усмирять крикливых. Те роптать, он приказал кнутами пороть, а тут ловцы с моря подоспели, в ход оглобли пошли. Катавасия такая завязалась, что за ружья схватились бойцы. Одним словом, всех мужиков положили, попали и бабы под горячую руку. От села пацанва одна осталась, да старики со старухами. А через день-два их на телеги погрузили и вывезли из района. Куда? След простыл. Был люд и сгинул. Но бумаги составили. Мой батя под диктовку их и писал. Именем революционного трибунала… поднявших голову на республику… банду вредителей, учинивших бунт… расстрелять…

– Читал, что ли? – с недоверием покосился Данила. – Уж больно складно у тебя.

– Читал! – зло отрезал Топорков, и видно было, как закраснелось его лицо. – Не веришь? Я и сам бы не поверил, если бы в руках ту бумагу не держал.

– Откуда?

– Потерпи! Придёт время! – взмахнул рукой Топорков, останавливая его. – Дай досказать. Батя опись составил захоронённых, Хан подписал приговор. Всё чин чином. В том списке только мужиков человек тридцать оказалось, а баб да стариков!..

Топорков опять приложился к бутылке, Данила поморщился, но не встревал.

– Батю после этого кондратий хватил, в больницу снова свалился, но отпустило. Умереть хотел, а смерть не приняла. Ну и Хан от него отстал. Батя в колхоз устроился, в море за рыбой ходил, там пропадал, а затем война началась с немцами. Его по здоровью не взяли, он к архивам вернулся в районный Совет, а Хан на фронт ушёл. Воевал. Живым вернулся. Работал в городе, потом домой – возглавил райком партии. Про батю совсем забыл или вида не подавал.

Топорков отвернулся к окну, помолчал, пряча огонёк сигареты, поёживался, развернулся рывком к Ковшову, протянул удостоверение, зажигалку-пистолет:

– Бери! За то, что мал-мал прибил… извини… сам понять должен. Откуда мне было знать.

Данила принял удостоверение, сунул в карман зажигалку.

– Я когда с Ёлкой всерьёз встречаться стал, – продолжал Топорков, – и не замечал, что у бати с Ханом тоже дружба водилась. А в тюрягу угодил, батя ему в ноги бросился. Тот пообещал сменить гнев на милость, но обманул. А когда батя снова наведался, на порог не пустил.

Данила, сочувствуя, повёл плечами, но промолчал, голова его была занята другими мыслями.

– А недавно Хан сам за батей послал. Прошлое вспомнил, архивами заинтересовался, не припрятал, мол, чего? Батя божится – как можно! Хан заявляет, что особо важного там не должно быть, но могли заваляться разные бумажки про давние, революционные будни. А сейчас, мол, мода пошла прошлое ворошить, самим Сталиным погнушались. Извратил все его дела Хрущёв, все его победы. Доберутся и до нас… Батя кумекать начал, про что тот намекает, а Хан ему напрямки – спалить надо весь архив. Пошёл вроде слух, что собираются его в город перевезти, надо опередить. За эту услугу пообещал Хан похлопотать за меня, освободить раньше времени… Батя глаза выкатил – как спалить? Посадят! А Хан на смех его поднял, – твой архив в полуразвалившейся избе хранится, электропроводка – сплошная гниль, устрой, мол, короткое замыкание, изба сгорит в несколько минут, как спичка. Комар носа не подточит. Ты архив не строил, тебе он в наследство достался, ты лишь бумажный хранитель, с тебя, стрелочника, никакого спроса. Зато сын на воле! А не можешь сам, попроси сынка, то есть меня. Его отпустят на время. Пусть обтяпает, а Карим прикроет. А потом полная амнистия… Вот батя и рванул ко мне…

Данила с интересом прислушался. Давние революционные события больше походили на нереальные фантазии, но последние слова тревожили, представляя криминальный интерес.

– Поведал мне батя обо всём этом, – продолжал Топорков, – и не поверили мы Хану. Я так скумекал: избу с архивом райсовета спалить он и без нас может. Зачем свидетели? Но здесь вдруг батя понадобился? Значит, и от него избавиться желает Хан. Отец – единственный свидетель всего, что тот творил. Вот и придумал Хан одним хлопком все свои чёрные дела прихлопнуть…

– А почему?.. – начал было Данила.

– Есть и этому причина, – прервал его Топорков. – Я расспрашивал своих. Есть на зоне авторитеты. Слышали. В Москве съезд прошёл, на котором Хрущёв выступал. Самого Сталина из мавзолея попёр. Много времени прошло, конечно. Но и до нас волна докатилась. Видать, закачалась земля и под такими, как наш Хан. Хрущёв хоть на пенсию ушёл, но дружки его верные остались, у нас на зоне народ ждёт, должно быть обновление. Как?.. Логично?

Ковшов пожал плечами с сомнением:

– Если кого и коснётся, то политзаключённых. Да и пустое это дело. Времени-то уже сколько прошло с того съезда.

– Не враз. Россия – страна большая. Докатится, – не унимался Топорков. – На зоне давно ждут амнистии. Если б разговоров не было, я б и не знал. А то чего бы Хан зашевелился, а?

Данила понял, что возражать бесполезно, очень уж горели глаза Топоркова, и сам он весь светился в своей прозорливой догадке.

– Народ не тот стал, – волновался рассказчик. – Звон по зоне идёт, новой жизни заждались, мы хоть газеты и не читаем, а что наверху, в Москве случись, у нас свой телефон отзванивает. Ещё чище и с подробностями, о которых и вам не знать. Вот Хан и зашевелился. Как думаешь?

Не дождавшись ответа, Топорков заторопился, затараторил:

– Я с зоны легко ушёл. Хлебники да шерстяные помогли[7]. Батю в городе у Большого Ивана[8] в надёжном месте оставил. От Хана подальше. Ему здесь делать нечего. На воле сам погулял трое суток и ног не замочил[9]. Фартило поначалу, всё в цвет, в архиве сам побывал, сгрёб там бумажки, которые батя велел собрать. Всё тихо, следа не оставил. Засобирался уже возвращаться… Палить архив не стал! – опередил он Ковшова, сунувшегося было с вопросом. – Зачем палить? Нам, уголовке, ещё одной статьи не надо. Мы с батей по-другому всё надумали обтяпать. А то, что Хана тревожило, мне батя заранее передал. Он, как знал, ту бумагу о расстреле рыбацкой деревни при себе схоронил. Что уж там помешало, что у них с Ханом вышло, но утаил он её от остальных. Может, тогда уже Хану не верил… Не пытал я батю. Да что я тебе размусоливаю! – Топорков дёрнулся в чувствах, рванул на груди ворот и рывком достал, протянул Ковшову что-то.

Это были свёрнутые несколько раз листы бумаги. Топорков засветил фонарик:

– Читай. Только осторожно. Попортились от времени уголки.

Данила принял фонарик, осветил жёлтые измятые листы, с трудом разбирая, попробовал прочесть:

– … приговорить всех… ниже обозначенных поимённо… к высшей мере пролетарского возмездия… и защиты трудового народа… расстрелять… Приговор привести к исполнению немедленно… Сидоркина Павла, Сигизекова Ермека, Усманова Толгата…

Он поднял испуганные глаза на Топоркова:

– Тут их много. Это те самые?

– Там они все, – мрачно кивнул тот. – На трёх листах как раз уместились. Всех перечислил Хан. Никого не забыл. Аккуратный в бухгалтерии, гад!

– Так это же что выходит?.. – заикнулся было Данила.

– Это тебе будет пропуск к бате. Всех без суда и следствия Хан грохнул тогда в той деревне. Об этом листки. Если Кариму достанутся, непременно к Хану попадут. Поэтому тебе и доверяюсь. Найдёшь на воле батю. С ним к своему главному прокурору явитесь в область. Ему батя всё и поведает. А бумаги – единственное подтверждение. За ними я из лагеря и бежал.

От волнения или по другой причине голос Топоркова прервался, он хотел ещё что-то добавить, но совсем осип и полез за бутылкой.

VIII

– Ты ничего дурного не думай, – наконец успокоился, пришёл в себя Топорков, губы рукавом обтёр, на Ковшова зорче глянул. – По нашей задумке, я сам с батей хотел к Главному вашему заявиться и враз во всём покаяться, но подвела Фёкла, зараза! Сдала меня легавым. Послал я её за водярой, она только за ворота шмыганула – и к ним. Дошло до Карима. Я лишь первую бутылку откупорил, хотел перед тем, как отчалить с этих мест, отметить удачу, а в окно глядь – менты уже обложили, гвалт подняли – выходи! Сдавайся!

– Так ещё не поздно, – подхватил Данила. – Это неплохой вариант. А бумаги я доставлю по назначению.

– Нет! – вырвал из его рук листы Топорков. – Карим меня в живых не оставит. Нет мне отсюда хода. А про клятву ты забыл?

– Не забыл я ничего. Живым ты больше и отцу, и себе поможешь.

– Ну хватит! – оборвал его Топорков. – Повезёт, спасусь, а нет, так тому и быть. Ты обещания свои исполни.

– Я-то не забуду.

– И за это спасибо. Дай-ка назад пистолетик тот. – Он строго глянул на Ковшова, протянул руку.

– Зачем?

– Давай, давай, – Топорков одним щелчком выбил капсулу с бензином из рукоятки зажигалки, образовавшуюся пустоту аккуратно заполнил сложенными в несколько раз заветными отцовскими бумагами. – Надёжнее будет.

Глянул на Ковшова с хитрецой и надеждой, протянул заветную драгоценность:

– Храни пуще ока!

– Ты подумай, Василий…

– Если жив останусь, меня сразу в город не увезут, – подмигнул Топорков Ковшову. – В КПЗ держать станут, Карим мурлыжить начнёт. Ты тогда шепни Бобру, чтобы быстрей отправили в город. Бате привет.

– А где же я его отыщу?

– На Больших Исадах найдёшь пиджака. Солидный мужик это, монетчик, скажешь ему, что от Топора, он тебя с Большим Иваном сведёт, через него до бати доберёшься.

– Усложняешь ты всё, Василий… – Даниле не нравились затеи и поручения, которыми его ни с того ни с сего наделил этот человек. Хотя это и оказался единственный путь к его собственному освобождению, он чувствовал во всём происходящем пусть невольную, но свою ущербность, и это претило ему и угнетало. – Сдался бы ты Боброву. Тот поймёт. Хочешь, я сам выйду первым? Подыму крик. Они стрелять не станут.

– Нет! – тут же пресёк его Топорков. – Не дадут мне до Бобра добраться. И отсюда живым Карим меня не выпустит. Ты отца отыщи, а с ним к своему Главному пробейся с бумагами. Кто у вас Главный зуботыка-то? – он широко усмехнулся. – Знаешь своего Главного? Вот ему и сдашь всё. А теперь пора.

Он протянул руку Ковшову, но Данила замешкался, растерянно переминался с ноги на ногу, поднявшись, подыскивал слова, чтобы убедить, отговорить. Тот, так и не дождавшись руки, резко развернулся, схватил ружьё, шагнул к окну. Чёрной тенью мелькнул его силуэт в просвете окна и слился с косяком.

– Прощай! – прозвучало уже оттуда. – Успеешь, объясни Бобру, только про главное молчок. Главное прокурору области выложи.

Ничего не видя, слепой от темноты и тяжёлого расставания, Данила шагнул в противоположную сторону, с трудом нашарил едва угадывающийся оконный пролом, перевалил в него половину ноющего от побоев тела и рухнул вниз на землю от внезапного удара по голове, ничего не поняв, не вскрикнув.

То, как торопливо обшаривали его одежду неизвестные руки, опустошали карманы, он уже не чувствовал.

Нéкто уничтожает улики

Загадку объявили неразрешимой как раз на том основании, которое помогает её решить.

А. Перес-Реверте. Клуб Дюма

I

Всё же шорох слышался от двери. Тихий и прерывистый, будто неуверенно и боязливо кто-то царапался.

Появление доктора обычно предвещалось издали его шумными быстрыми шагами, бесцеремонным и будоражащим голосом. Старушка-медсестра проникала в палату сама собой, словно по мановению волшебной палочки; Данила открывал глаза, когда она уже поправляла ему подушку или водружала графин свежей воды на тумбочку.

– Спи, сынок, – пресекала она все его попытки заговорить, – сон лучший лекарь.

Так проходило кормление и лечение. От доктора, кроме уколов и таблеток, ничего. В разговоры он не вступал, в последний свой визит не сдержался, заметил, что вечером прокурор района обещался быть сам.

«Что с Очаровашкой? Где она? Где Аркадий?» – мучился Данила, он пробовал подняться, резкая боль разламывала голову, он падал на подушку, а забываясь от уколов, засыпал.

Этот невнятный шорох разбудил его. Данила повернулся к окну. Заметно вечерело. Царапанье двери завершилось тем, что она приоткрылась и на пороге палаты появился незнакомый молодой человек. Был он долговяз и неуклюж, с шевелюрой тёмных волос, круглые великоватые очки не портили красивых чёрных глаз и шли к интеллигентному тонкому лицу. Светлый костюм сидел мешковато, юнец будто перерос его, бросались в глаза короткие брюки и тонкие длинные руки, в которых он держал, прижимая к груди, тяжёлую книжищу в кожаном переплёте. Чувствовалось, ничего ценнее у него не было. Воровато оглянувшись, он кивнул Ковшову и сделал к кровати несколько неуверенных шажков, тихо притворив за собой дверь.

– Вы Ковшов Данила Павлович? – шёпотом спросил он. – Простите, у меня к вам неотложное дело.

Недоверчиво присматриваясь, Ковшов указал на единственный стул.

– Видите ли, складывается неприятная ситуация, – неуверенно начал незваный посетитель. – Ещё вчера, поздно вечером, скорее ночью… после некоторого осмотра места происшествия и… – он поправил съезжающие на нос очки, – и перемещения тела в морг, Маркел Тарасович, передавая мне ключ, предупредил, что до его звонка из города обследование не производить…

Он сделал внушительную паузу и громче произнёс:

– Даже если приедет сам Богдан Константинович. Понимаете?

– Пока с трудом, – буркнул Данила.

– Ну как же? Бобров не велел ничего делать без него. Он намеревался отыскать в городе Югорова и пригласить самого заведующего бюро экспертиз производить вскрытие.

– Послушайте! – перебил его Ковшов. – Какой труп? Я не понимаю. О ком вы говорите? Кто вы, в конце концов?

Молодой человек смутился и отступил на шаг.

– Объясните толком, – закончил Ковшов.

– Я патологоанатом местной больницы, – будто вспомнив, заторопился посетитель. – Практикуюсь первый год после института. Вообще-то здесь есть хирург Кантемиров Богдан Константинович. Обычно он разрешает такие вопросы, но поскольку трупов мало, хирургической практики недостаточно, Богдан Константинович последнее время намерен перевестись в город…

Видно, запутавшись в собственных рассуждениях, он приостановился.

– К чему всё это? – нахмурился Ковшов.

– Иногда вскрытие умерших приходилось проводить мне, – выпалив, тот запнулся. – Когда случай очевидный.

– Ну?.. – не догадывался Ковшов.

– Здесь случай вроде тоже очевидный, но Бобров запретил…

– Ничего не пойму!

– Они настаивают на немедленном вскрытии, – обречённо закончил молодой человек, не скрывая тревоги. – И требуют заключение о причинах смерти.

– Та-а-ак, – начал соображать Данила и попытался подняться.

Посетитель бросился ему помогать, но мешала книжка, с которой он так и не расставался. Наконец общими усилиями Ковшову удалось удобнее привалиться на спинку койки; головокружение не беспокоило, да и боль пропала.

– Я, Илья Дынин, – уже смелее залепетал посетитель, – патологоанатом больницы… а они настаивают насчёт причины…

Под недоумевающим взглядом Ковшова юноша покраснел и смолк.

– При чём тут я? Кто и кого здесь собирается вскрывать? – вскипел, не сдерживаясь больше Данила. – Чей труп, чёрт возьми!

Их глаза встретились. Патологоанатом раньше отвёл взгляд с тоской и сожалением.

– Странно… – прошептал он. – Вам должно быть известно… Хотя… Сюда вы попали в бессознательном состоянии… Вас нашёл возле дома Топорковых и вытащил из огня ваш друг.

– Аркадий?

– Да, Маркел Тарасович так его представил. Но позвольте. Разве вы ничего не знаете о…

Страшная догадка подлой змеёй добиралась до сознания Ковшова, жаля ещё тлеющую надежду на ошибку.

– Что с Топорковым? – спросил он.

– Застрелился, – дрогнули у юнца губы.

– Как? Как это случилось?

– Поджёг дом… и застрелился из собственного ружья.

II

В душе Данилы всё оборвалось. Он привстал на постели, но внезапная резкая боль в голове отбросила его на подушку.

– Это кто же позволил? – в палату влетел главврач Брякин. – Илья Артурович, как же так? Я строго-настрого приказал больного не беспокоить. Бобров приказал к нему ни-ни!..

Патологоанатом подскочил со стула и прижался к стене.

– Как вы, позвольте спросить, здесь оказались? – Брякин только гром и молнии не метал. – Где Егоровна?

Медсестра, провинившимся стражем суетившаяся ранее за широкой спиной главврача, принялась подталкивать Дынина к выходу.

– Всем оставаться на месте! – не помня себя, выкрикнул Данила с трудом, но достаточно, чтобы подействовало; главврач застыл с открытым ртом, а старушка даже присела от неожиданности. – Кто требует заключения?

Дынин попытался было говорить, но не решался, взирая на главврача, тот, весь в гневе, покрасневший от натуги, потерялся на мгновение.

– Телефон? – спросил его Ковшов. – Есть поблизости связь?

– У меня в кабинете…

– До города можно дозвониться?

– Надо попробовать…

– Помогите мне, – Данила попытался встать на ноги.

Дынин, словно ожив, бросился помогать и, странное дело, боль тут же исчезла, лишь только Данила оказался в вертикальном положении.

– Куда? – вскинул он глаза на главврача.

– Вам нельзя вставать, – заикнулся тот, но Ковшов уже был на пороге.

– Я снимаю с себя всякую ответственность!

– Ведите! – не оборачиваясь велел Данила. Его качнуло, но плечо Дынина вовремя оказалось на месте и выручило, а дальше пошло лучше, да и коридор оказался настолько узким, что вдвоём им просто некуда было падать, если только вперёд, куда оба успевали подставлять ноги.

До кабинета они добрались без особых приключений, но не успели войти, как главврач опередил их, скользнув ужом из-за их спин, он первым проскочил к столу и, плюхнувшись в кресло, завладел телефоном.

– Вам Маркела Тарасовича, как я понимаю? – прижав трубку к груди, он зорко изучал лицо Ковшова.

– Наберите прокуратуру области, – не дав усомниться в своей осведомлённости, нахмурился Данила. – В приёмной должны знать.

– Вот видите, – заговорщицки поджал врач губы. – А мне Маркел Тарасович точный телефон оставил.

– Звоните!

– Это не так просто, – поводил пальчиком Брякин. – Тут надо уметь… у меня там девушка… Даша. Если нам повезёт…

И он принялся вращать диск аппарата.

– Илья Артурович, – развернулся между тем Ковшов к Дынину. – Расскажите всё подробнее.

– Товарищ… Ковшов, мне представляется, я уже достаточно полно…

– Ещё раз. И не упускайте подробностей.

– Ну как же?.. С чего? Я, право, не знаю…

– Я вас очень прошу. Начните со стрельбы у избы.

– К сожалению, я был далеко от того места, где была стрельба. За мной послал Бобров по просьбе Мирона Венедиктовича, – Дынин кивнул на главврача, – когда избу уже затушили.

– Был пожар?

– Горело внутри. Маркел Тарасович с милиционерами осматривали тело Топоркова.

– Где?

– У избы, – не переставая возиться с аппаратом и тщетно пытаясь дозвониться до коммутатора, опередил главврач. – Труп вынесли из дыма. И я приказал послать за патологоанатомом.

– Эксперта надо бы… – пожалел Данила.

– Где ж его взять? – в сердцах бросил телефонную трубку Брякин. – Кантемиров в город бежать намылился, да и он лишь хирург!

– Случай вроде очевидный, – будто успокаивая главврача, нерешительно втиснулся в разговор Дынин.

– Что? – не расслышал Ковшов.

– Признаки классического самоубийства…

– Это кто же сделал такой вывод? – медленно сквозь зубы процедил Данила, едва сдерживаясь от гнева и иронии.

– Он сапог с правой ноги снял, – заторопился Дынин, вспоминая. – Маркел Тарасович высказал догадку, что это для того, чтобы легче до курка достать. Ружьё было заряжено на оба ствола, но он нажал один раз. В области груди раскромсал себе всё дробовым зарядом. Дробь крупная, самодельная. Ворот рубахи расстегнул аж до пояса. Как ствол ружья обеими руками обхватил, так и лежал вниз лицом…

– Ещё что отметили?

– Пьяный он был. Сильно. Дух шёл тяжёлый. Внутри нашли пустые бутылки. Если все им одним выпиты, я гарантирую смерть от одной водки.

– А пожар?

– Дом он поджёг раньше. Перед тем, как стреляться.

– Да?

– Это не мои выводы, – Дынин зарделся от смущения. – Я слышал. Огонь быстро потушили, так как горело в одном углу, где он прятался…

– Прятался, значит?

– Там и труп нашли.

– Сильно повреждён огнём?

– Достаточно.

– Кто же тушил?

– Милиция.

– Записку не оставил? – Данила так и вцепился взглядом в патологоанатома.

– Разговоров не было, а при осмотре ничего не нашли.

– Что же всё-таки обнаружили?

– Ружьё, патроны, водку в ящике, пустые бутылки, нож в сапоге… гильзы… Маркел Тарасович упаковал и опечатал своей печатью.

– Тело?

– Труп поместили в больничный морг. – Дынин протянул Ковшову ключ от замка: – Вот… ключ от морга Бобров мне оставил… Сказал, до его возвращения ничего с телом не делать.

Брякин давно уже прекратил бесполезные попытки дозвониться до коммутатора, посматривал на часы, досадуя на весь белый свет и прислушиваясь к рассказу Дынина, не перебивая. Тот замолчал, закончив горестное повествование; не подымал головы и Ковшов. Мрачное молчание нарушила старушка медсестра, она налила водички в стакан и протянула Ковшову:

– Выпей, милок. Уж больно ты бледен.

– Звоните, звоните! – отстранил воду Ковшов, зыркнул на Брякина, а Дынину зло крикнул: – Так что же вы ко мне пожаловали? Ключик имеется. Ждите прокурора.

– Начальник милиции, Равиль Исхакович Каримов меня отыскал, – виновато продолжил Дынин. – Комиссия приехала из колонии, откуда бежал осуждённый Топорков. Требуют заключение о причине смерти. Начальник управления отдал приказ срочно провести проверку…

– Ну?..

– Кантемирова нет, я в больнице один, – Дынин опустил руки. – Звонил уже в прокуратуру области…

– Звонили? – оживился Брякин и обречённо забренчал по рожкам аппарата.

– Бесполезно, – покачал головой Дынин. – А без Боброва я не вправе принимать решения. У меня, кстати, нет даже постановления о назначении медицинской экспертизы.

– Что?

– В моей практике таких случаев ещё не было, – замялся Дынин. – И потом… я лишь патологоанатом, а не эксперт.

– Ну как же? – весь ещё в горьких своих раздумьях без злости иронизировал Ковшов. – А классический случай? Вы же расставили точки?

Дынин совсем смутился, поник, что-то промямлил и смолк.

– Что? Не приходилось вскрывать трупы с насильственной смертью?

– Нет, – Дынин лишь мотнул низко опущенной головой и исподлобья глянул на Ковшова как на единственного спасителя.

Данила чуть не присвистнул – вот глушь! Но сдержался.

– Слушай, – вдруг вспомнил он, – в прокуратуре должен быть помощник! Женщина, мне в кадрах говорили.

– Есть. Голубь Ольга Николаевна.

– Дуй к ней. Пусть выписывает постановление – и все дела.

Дынин не проявил энтузиазма.

– Опытная, я слышал. Если сомневаешься в чём, возьми её на вскрытие, подскажет.

Дынин лишь насупился ещё больше и не двинулся с места.

– Что застыл, как стоунхенджская глыба? – не удержался Данила, ему нравилось порой ошарашивать заумными изречениями особо непонятливых, в особенности, когда у самого кошки душу скребли, а тут хватало и того и другого, что называется, полный комплект, и телефон безмолвствовал в руках Брякина…

– Ольге Николаевне нельзя в морг, – вымолвил наконец Дынин.

– Чего это? Больна?

– Беременна. На шестом месяце.

– Дела…

– И вообще… Она падала в обморок…

– Дынин, ты меня сразил. А сам-то чего белеешь? Сам не падал? Это что у тебя за фолиант в руках? Ни с места происшествия?

– Как можно, – вспыхнул краской тот. – Это мне Ольга Николаевна сегодня дала. В качестве пособия для эксперта «Настольная книга следователя» под редакцией Льва Шейнина.

– Полезная книга, – одобрил Ковшов и важным тоном знатока поправил: – Только не под редакцией Шейнина, а с его вступительной статьёй. Читал его «Записки следователя»?

– Нет, – честно признался эскулап.

– Я дам. Привёз с собой, – раздобрился Данила. – Только зачем она тебе эту книжицу вручила? Чтобы ты сдувал оттуда вопросы для экспертизы?

Он даже хмыкнул, но покосился на Брякина, тоже разулыбавшегося, и строже добавил:

– Насколько я помню, эта книга – собственность прокуратуры. У меня самого, когда начинал, такая имелась… Она передаётся, как Библия, по наследству от следователя к следователю. А тебе зачем? Ты же патологоанатом?

Его поучения перебил шум в коридоре. Брякин вскочил от аппарата, но проворная старушка, опередив его, сноровисто шмыганула за дверь, впрочем, скоро явившись снова.

– Мирон Венедиктович!.. – выкатила она глаза на главврача, но её властно оттеснили – за спиной была милиция.

III

– Начальник районного отдела внутренних дел подполковник милиции Каримов, – откозырял вошедший. – Равиль Исхакович.

За ним суетились тоже не мелкие сошки, Ковшов различил подполковника и майора. Каримов испепелял взглядом совсем посрамившегося Дынина, бедняга буквально влип в стену.

– Данила Павлович, – протянув руку для пожатия, пронзил взглядом Ковшова подполковник, – как себя чувствуете?

– Нормально.

– Главврач доложил вам, что передвигаться нельзя.

Брякин так и стоял навытяжку за столом с трубкой в руке, которая вдруг, будто реагируя на явившееся районное начальство, ни с того ни с сего бурно заговорила женским приветливым голосом.

– Послушайте, – разрешил Каримов, кивнув на трубку, и скомандовал явившимся с ним: – Товарищи офицеры, прошу садиться.

– Да-да, – ожил Брякин и заблестел глазами вошедшим, а в трубку рявкнул: – Девушка! Ну как можно?

Вошедших оказалось много, и они потеснили всех, хотя Дынин каким-то образом спасся за спиной у Ковшова и выглядывал оттуда как из укрытия.

– Я только что разговаривал с генералом. – Присев к столу и небрежно бросив на него фуражку, Каримов из-под тонких бровей поизучал Ковшова. – Он в курсе всего происшедшего. Мне поставлена задача… – Он полуобернулся.

Сзади вскочил и вытянулся, щёлкнув каблуками, низкорослый молчаливый крепыш с двумя большими звёздочками на погонах. Он рубанул воздух ладонью, припечатав её к козырьку, и застыл.

– … вместе с начальником колонии Глиером…

Офицер вскинул глаза на Ковшова, изображая способность пробить стену лбом.

– … срочно завершить проверку причин побега и самоубийства осуждённого Топоркова.

Сцена впечатляла. Брякин, буркнув в трубку, что позвонит попозже, тихо осел вниз, старушка тенью выскользнула из кабинета. Воцарилась такая мёртвая тишина, будто Каримов уже отыскал виновного во всём человека. И это был, конечно, прятавшийся Дынин, а может быть, и главврач Брякин, или в крайнем случае не известный никому следователь прокуратуры Ковшов.

– В целом обстоятельства установлены, – оглядев всех ещё раз, продолжал чётким голосом Каримов. – Я дал команду начать печатать информацию.

Он многозначительно остановил свой взор на Брякине, тот как-то уменьшился в размерах.

– Для полноты недостаёт заключения о смерти.

Точка была поставлена, Ковшов почувствовал, как Дынин вздрогнул за его спиной, а Брякин икнул.

– Бобров не смог попасть на приём к прокурору области из-за бюро обкома, – между прочим поделился своей осведомлённостью Каримов. – Бобров не отыскал и Югорова. Заведующий бюро экспертиз с утра выехал по районам. Впрочем, не так важно их отсутствие.

Каримов приостановился, чуть заглянул за спину Ковшова в поисках патологоанатома и продолжил:

– Генерал связался с заместителем прокурора области Колосухиным. Тот обещал отпустить Боброва только к вечеру, а вскрытие следует производить незамедлительно.

Начальник явно кокетничал с Ковшовым. В его глазах так и сквозило превосходство: что этот молокосос мог знать об аппаратных совещаниях генералов, о бюро обкома и вообще о делах там, наверху? И Ковшов отдал должное сцене, которая перед ним была разыграна, но вида не подал, он промолчал, дожидаясь главного.

– Совещание может затянуться до поздней ночи. Мне сообщили – обсуждаются итоги, – со значением подчеркнул Каримов. – А вскрытие не терпит. Труп разлагается, хотим мы этого или не хотим. Завтра до обеда его следует придать земле. Кстати, хоронить некому, отец Топоркова пропал. Сбежал, конечно, после таких делишек сынка. Но, – Каримов повернулся к Глиеру, – похоронит колония…

Тот, послушный во всём, тут же вскочил на ноги с виноватым видом.

– Сидите, сидите, – успокоил его Каримов.

На минуту в кабинете воцарилась тишина.

«Ну, с похоронами ты явно загибаешь, подполковник, – сразу как-то не проникся симпатией к спешке начальника милиции Ковшов, он приглядывался к Каримову, перекатывая нелёгкие мысли в голове. – И с ясностью во всём происшедшим явно лукавишь. Вопросов столько, что сразу и не скумекать. Зачем тебе такая спешка?.. Отделаться от трупа хочешь?»

Каримов почувствовал недоверие, резко отвернулся к Брякину, упрекнул:

– Опять связи нет?

– Была… – смутился тот.

– Странно, – раздражённо обронил Каримов и поморщился. – Всё у них не по-людски. Дозвониться до города – проблема! А ведь новую станцию ввели! Хвалился мне Друбич.

Брякин робко обмолвился:

– Набирать?

Но Каримов остановил его, властно приподняв ладошку от стола, вопрошая, смотрел на Ковшова:

– Вам решать, Данила Павлович, – тихо, словно крадучись, произнёс Каримов. – Ольга Николаевна в судебном процессе. В райпрокуратуре никого.

– Мне необходим разговор с Бобровым, – твёрдо ответил Данила.

– Так видите, что у нас со связью, – поджал губы подполковник. – То она есть, то с огнём… Да и совещание там…

– Я попытаюсь, – ненароком влез Брякин, обдав Каримова угодливой улыбкой. – Дашенька должна сейчас объявиться… С ней мигом.

И он бросился крутить аппарат, не заметив, как побагровел от гнева подполковник. Каримов уже готов был взорваться, но главврачу повезло, скоро Ковшов сам услышал в трубке голос прокурора района.

– Я извиняюсь, Маркел Тарасович, – продолжал беспечно радоваться Брякин, – тут вас.

И он протянул трубку Каримову, но Данила её перехватил.

– Как себя чувствуешь? – первое, что услышал Ковшов.

– Нормально, – и он кратко объяснил ситуацию.

– Сможешь присутствовать на вскрытии? – выслушав и помолчав, спросил Бобров. – Каримов мне звонил, уши задолбил срочностью. Я задержусь. И экспертов свободных нет. Дело к вечеру… сам знаешь, к нам ехать через паром, это ж на сутки. Без Югорова мне вопрос решить не удалось. Как?

– Попрошу, пусть уколют, – пошутил Данила.

– Давай без этого. Я серьёзно.

– Смогу. Но дело не во мне. Тут вот с экспертом как?

– А что?

– Так в больнице лишь патологоанатом!

– А Кантемиров не объявился?

– Нет.

– Ну, ничего, – Бобров помолчал. – Дынин спец молодой, но смышлёный. У него практика имелась. Таких случаев, правда, не было. Но этот же очевидный…

– Вы думаете?

– Сам делал осмотр места происшествия. Застрелился, стервец. Доставил-таки старому отцу радости.

– Тут надо бы…

– Не усложняй, Данила Павлович, – оборвал его прокурор. – Я сам там всё облазил. Он дробью грудную клетку себе разворотил. И ведь надо додуматься! Сапог с ноги скинул, чтобы до курка пальцем достать!..

Бобров даже крякнул на другом конце телефона:

– А ведь тихоней прикидывался.

– Я тут… когда в тот вечер у избы оказался, – начал было Данила, но замолчал, заметив на себе заинтересованный взгляд Каримова. Разговор их хорошо прослушивался… Ковшов поперхнулся и начал подбирать слова: – Мне тогда показалось…

– Брякин рядом? – перебил его прокурор.

– Здесь.

– Дай ему трубку.

– Маркел Тарасович?..

– Товарищ следователь, передайте телефон главному врачу больницы, – сухо отчеканил Бобров.

Это был приказ.

Брякин завладел телефоном и по мере разговора, прикрывая ладошкой трубку, виновато улыбаясь всем, степенно удалился в уголок кабинета. Даниле почудилось недоброе в страусовом заду главврача. «Гиппократ хренов! – злился он. – Сейчас наговорит для важности. Припомнит, как вчера турнул его после неуклюжих уколов. В присутствии начальника милиции да этой комиссии утрёт своей значимостью…»

Брякин вернулся к столу и любезно протянул ему трубку:

– Вас.

– Слушаю, Маркел Тарасович.

– Врач не рекомендует тебе активных движений. Зачем из палаты попёрся?

– А как бы я с вами говорил?

– Не перебивай! Думаешь, я здесь штаны протираю? Выволочку за тебя уже получил. Теперь вот Игорушкина дожидаюсь с бюро обкома. Велено ждать.

Ковшов примолк.

– Возвращусь только завтра, – Бобров опять крякнул. – Утром. Со щитом или… как это там?

– Со щитом, Маркел Тарасович!

– Со щитом… Не знаю. Ты как туда попал вчера? В избу-то? – вдруг словно прорвало прокурора. – Какого чёрта тебя туда понесло?

Данила ждал этих вопросов ещё в тот раз, когда утром перед отъездом в город прокурор зашёл к нему в палату, но помешал Брякин уколами.

– Что молчишь? Герой выискался… Он же тебя прибить мог!

Данила не знал, куда девать трубку.

– С голыми руками на бандита! Аркадия благодари, он из огня вытащил!

На другом конце связи Боброву тоже видно было не развернуться с нахлынувшими душевными чувствами, поэтому он скоро выдохся:

– Ну, ладно. Приеду – разберёмся. Сейчас времени нет, – отдышался он. – Брякин уверяет, что не выдержишь на вскрытии. Лежать тебе надо. А за твоё здоровье я отвечаю. Случись что, меня шеф вчистую на берег спишет. Так что на койку и головы не подымать. Понял?

Данила кивнул.

– Не слышу!

– Ясно.

– Вот так, товарищ следователь. Выпиши постановление Дынину. Поговори с ним. Объясни. Он парень толковый. Затыркали его в больнице. Брякин тоже хорош!

Главврач, слышавший всё это, враз отстранился, поджав губы и заморгал глазами, будто ничего не понял.

– Пусть выделит Дынину санитарку, – звучало из трубки. – А Каримову поручи, чтобы обеспечил охрану у морга. До ночи придётся заниматься.

Каримов кивнул, он тоже хорошо всё расслышал.

– Надо в любом случае закончить и завтра тело отдать, – диктовал в трубку прокурор. – Пусть хоронят. Отец так и не появился?

– Чей отец? – не понял Данила.

– Топоркова. Каримов мне сказал, что пропал тот. Подозревает, убил его сынок. Но я не допускаю. Брехня!

Каримов поморщился.

– Предлагал искать труп отца в подвале. Только там нет ничего, – продолжал Бобров. – Я велел забить окна избы, если отец не объявится. И двери. Понял?

Данила взглянул на Каримова, тот согласно опустил глаза.

– Сам на койку! Ты мне здоровым нужен.

И прокурор повесил трубку. Данила молчал, переваривал указания Боброва. Его опять затошнило, острая боль обручем опоясала голову. «А лекарь-то недалёк от истины, – засосало под ложечкой, – опозоришься, брякнешься на вскрытии перед операционным столом, как девица какая-нибудь…»

IV

Данила поманил из-за спины Дынина, озабоченно оглядел с ног до головы. Неказист был тот, но другого не заполучить.

– Бланки постановлений о назначении медицинской экспертизы при вас?

Дынин раскрыл фолиант и аккуратно положил перед собой бумагу.

– Запасся? – вырвалось у Ковшова.

– Да.

– Равиль Исхакович, – повернулся Ковшов к начальнику милиции, – выделите эксперту Дынину милиционера, а вы, – он поднял глаза на Брякина, – санитарку поопытней, необходимое оборудование и инструменты. Хватит, Илья Артурович?

– Хватит, – сжал губы патологоанатом. – У меня просьба.

– Что?

– Как бы после двенадцати свет не отключили в морге…

– Свет? Это что же?..

– Ага, – закивал главврач. – Я сам проконтролирую. Тётя Нюра! – позвал он старушку. – Анна Егоровна!

– Не успеете до полуночи? – посочувствовал Данила.

– Постараюсь, – Дынин был бледнее обычного.

– Время-то детское! – повеселился Каримов. – До полуночи ещё!..

– Сколько сейчас? – спросил Данила.

– Семнадцать тридцать пять! – рявкнул подполковник из колонии. – Я у вас в посёлке заночую, Равиль Исхакович. Дождусь заключения.

– Конечно, – кивнул тот и похлопал патологоанатома по плечу.

– Должен успеть, – вытянулся патологоанатом.

Ковшов вручил постановление и отправился в палату. Не успел он улечься, как в дверь просунулась голова Брякина.

– Никак не расстанемся, Данила Павлович, – издалека начал он, – тут вам сюрприз.

– Да уж чего там?.. – не повернул головы тот. – Чем удивлять собрались?

– Жена к вам, – не стерпел Брякин. – Я думаю, мы приказ Маркела Тарасовича немножко нарушим.

– Где она? – встрепенулся Данила. – Это самое лучшее лекарство!

В палату ворвался Аркадий и стиснул его.

– Раздавишь, бродяга…

Очаровашка повисла на шее мужа и тут же залилась слезами.

Не готовый к таким страстям, Ковшов обнял жену, пытаясь успокоить и не находил нужных слов:

– Как вы? Где остановились?

– На прокурорских хлебах, – отмахнулся Аркадий. – Варвара Афанасьевна о нас заботится.

Брякин бегал, суетился вокруг них, появилась старушка с пакетами и сумкой.

– Сам-то как? – продолжал Аркадий, устраиваясь на подоконнике. – Любезная Варвара шлёт душевный поклон и припасы с собственной кухни. Отощал, я вижу, на больничных харчах.

– Неправда, неправда! – вмешался Брякин. – Кормим по диете.

– В богоугодных заведениях не разгуляешься, – не унимался Аркадий. – Ишь, рубаха висит, словно мешок!

Очаровашка тоже запричитала, но старушка уже распаковала сумки, украсила содержимым стол.

– Вот и восполните, коль с претензией, – защебетала она.

– Не во вред, – горячился Брякин. – У нас диета.

– Как насчёт?.. – полез Аркадий за пазуху.

– Что вы! – бросился к нему Брякин, а старушка так и вцепилась в руку. – У вас пять минут.

Данила, не выпуская жену из объятий, покосился на приятеля:

– Ты не пугай персонал.

– Запрещено, – закивал Брякин. – У меня чётко. А главное – диета.

И начал выпроваживать гостей, тесня к дверям:

– Ждём. У нас не город, конечно. Без формальностей. Всегда рады…

Ковшов поцеловал Очаровашку, и Брякин увлёк её за собой в коридор. Аркадий смог задержаться и, хлопнув Данилу по плечу, шепнул:

– Дело есть.

Он помолчал и многозначительно подмигнул:

– Строго конфиденциальное.

– Чего напугал персонал-то? – отмахнулся Данила. – Надо было тебе заикаться о бутылке?

– Пошутить нельзя? У меня и не было ничего.

– Вот и вытурили вас. Теперь не пустят. Эх, ты! Одно слово – артист цирка.

– Прощения просим…

– Чего уж там. Теперь терпи до завтра.

– А что?

– Завтра, может, выпустят. Бобров обещал. Тогда и поговорим.

– Тебе видней, служивый, – Аркадий исчез за дверью. – Мне не к спеху.

Ковшов собрал со стола (есть не хотелось), возвратил сумки заглянувшей старушке и упал в постель.

– Через десять минут уколы! – донеслось от порога, и дверь закрылась.

Видимо, волнения последних дней сказались, не успел он прикрыть глаза, как заснул. Но спал недолго. Его растолкал взлохмаченный, немного не в себе человек в грязном, запачканном кровью зелёном халате. С трудом Данила узнал в нём Дынина. В глубоко распахнутых смятённых глазах метался ужас.

– Проснитесь же, наконец! – теребил его патологоанатом. – Я нашёл в нём пулю!

– Сколько времени? – спросил Данила, ничего не понимая.

В палате было темно. Видимо, вбежав, Дынин забыл включить свет. Слабое освещение шло от занавешенного окна.

– При чём здесь время? – опешил Дынин. – Около двенадцати ночи, наверное…

– Вся нечисть к полуночи слетается. В морге ей самое место, – мрачно пошутил Данила. – Самый раз.

– Вы не верите? – сверкал глазами Дынин, рукава его были в крови по локоть. – Вы можете шутить. Но я нашёл в трупе пулю! И это не самокатка, даже не жакан! Говорю вам ещё раз, это не мелкая дробь!

– Да погоди ты! Уймись! Дай в себя прийти.

– Это пуля от пистолета! – совсем округлил глаза Дынин.

– Чего? Ты не спятил?

– Не знаю пока, какого. Может, из пистолета Макарова или Токарева, а может, и из нагана. Но это пуля!

– Не ори! Начитался книжек Ольги Николаевны. Где твоя пуля?

Дынин в изнеможении свалился на стул. Данила подошёл к окну, отодвинул занавеску, всмотрелся за стекло. Ему померещился шум снаружи. Будто тень мелькнула у ближайшего одинокого дерева.

Но на дворе было пусто. Свет проникал в помещение от луны, диск которой будто любопытствуя, свешивался с дерева и заглядывал в окно больничной палаты.

– Ночь-то какая! – поёжился Данила. – Только привидениям и шастать.

– Я раскрыл ему грудь… – бормотал Дынин, – дошёл до сердца… вокруг на теле сплошная мелкая дробь, порошинок множество… даже остатки пыжа встретились кое-где… А она, видно, ему в амулет угодила.

– Чего?

– На шее у него амулет был. Ну, это?.. Серёжка сердечком из серебристого металла, подвешенная на самодельную железную цепочку.

– Серёжка?.. – ёкнуло внутри и у Данилы, вспомнившего рассказ Топоркова.

– Пуля угодила в самую серёжку и застряла в сердце.

– Дай-ка пулю.

– Пули нет.

– Как нет! Что за дурь! Давай пулю! Где она?

– Как учили… Во время вскрытия всё извлечённое из тела мною складывалось в отдельный приёмник. Я приспособил стерилизатор… металлическую коробку… в морге подобрал подходящую. Вот в этот приёмник пулю, серёжку с цепочкой и сложил. Там и остальная дробь…

– Чучело! – вырвалось у Данилы. – Кто у трупа остался?

– Дубель, милиционер, – смутился Дынин. – Петровна, санитарка, когда я к вам пошёл, со мной попросилась. Боязливая старушка попить захотела. А товарищ Дубель близ дверей морга, как и положено.

– Туда, быстро! – рванулся к двери Данила. – Ты впереди шагай, дорогу показывать будешь. Фонарик-то есть?

– Откуда? – споткнулся тот.

V

Пришлось изрядно повозиться с задними дверьми, прежде чем из полумрака прохладного коридора они наконец выбрались на скрипучее шаткое крыльцо. Патологоанатом не переставал удивляться, что кто-то додумался прикрыть за ним двери, и поругивал санитарку, помогавшую на вскрытии.

– Дверь-то снаружи была припёрта чем-то! – укорил его Ковшов.

– Разве? – путался совсем смутившийся Дынин. – Ничего не понимаю…

Лунная ночь встретила их настороженным шумом деревьев, раскачивающихся под порывами ветра. Стало жутковато. Патологоанатом жался к Ковшову и ёжился; ничего на себя не набросив, он так и оставался в кровавом халате.

– Куда? – окинул взглядом больничный двор Ковшов.

– Тут недалеко, – всё же шагнул первым Дынин.

Морг располагался в глубине запущенного двора, в старом деревянном сарае, привалившемся к так же покосившемуся забору. Так они и стояли, будто набравшиеся до риз пьянчуги, боящиеся расстаться, чтобы не упасть. Голый столб с тусклой электрической лампочкой под жестяным колпаком, периодически издававшем скрежет, довершал убожество.

– Илья Артурович! – нагнал их внезапный крик сзади. – Никак меня забыли?

– Петровна! – взвился Дынин. – Чего это с дверью?.. Зачем ты её прикрыла?

– Я здесь, – догнала их старушка. – Водички божьей напилась и сил прибавилось. А двери и не касалась.

– Ты не понадобишься, – остановил её патологоанатом. – Возвращайся.

– Она пулю видела? – перебил его Ковшов.

– Нет.

– Пусть идёт. А милиционер где?

– Дубель при морге оставался, – начал оглядываться Дынин. – При входе.

– Не заметил. Испугался, что ли?

– Верующий он, – опустил тот голову. – Развёл мне целую философию. Нельзя, мол, отдавшего Богу душу мучить…

– Это милиционер-то!

– Вот… – растерянно опустил руки патологоанатом.

– Идиллия, – хмыкнул Ковшов. – Каримову сказать, тот его в три шеи!..

– Что вы!

– А куда он сейчас-то запропастился? Удрал?

Будто услышав их голоса, из темноты возник чёрный силуэт.

– Смотрите! – ткнул пальцем Дынин.

– Илья Артурович, это я. Дубель.

– Вы что же пост покинули? – обрадовался тот. – Я вам велел…

– А чего там стоять? Кого охранять? – приблизился милиционер. – Кому мёртвые нужны?

– Товарищ постовой! – Ковшов возмутился так, что милиционер опешил. – Что себе позволяете?

– Да не убудет, – разглядел гражданского тот. – Самоубийц-то и в народе не милуют…

– Вам было приказано!.. – взвился Ковшов, но на него наткнулась старушка, едва поспевавшая за ними, и гнев пропал сам собой. – Пошли дальше, – безразлично махнул рукой Данила.

Худющий милиционер присоединился к старушке, и они о чём-то зашептались за спиной Ковшова.

– Петровна, ты мне страха-то не наводи и так спина мокрая, – донеслось до Данилы.

– Какие страхи, какие страхи, милок? – успокаивала его старушка. – Тут уж бояться нечего. То, что к полуночи они все слетаются, ещё прабабка моя, Ниловна, сказывала. Но вреда, не боись, не причиняют… Нам-то что их опасаться? Мы покойника обмываем, в последний путь собираем… Нам что? Мы слуги и помощники…

– Разве вспомнить, сколько за всю жизнь-то накуролесил? – жаловался долговязый. – Может, где и того… Но дело служивое, по приказу. А, Петровна?..

– Не твоя вина, милок. Коль по приказу, тому и отвечать.

В морге было ещё темней, и Дынин споткнулся у входа, пропустив вперёд Ковшова. Тот включил фонарик, взятый у Дубеля.

От входной двери в глубину морга уходили грубо сколоченные полусгнившие стеллажи, почерневшие от времени. Они были пусты, но местами в глаза бросались остатки всевозможного медицинского оборудования, пришедшего в негодность: носилки без одной ручки, сундук с красным крестом на боку, пара респираторов вперемежку с несколькими противогазами и прочая рухлядь. Почти обвыкнув, Данила вдруг вздрогнул от пластмассовых розовых конечностей, бывших когда-то подобием человеческого скелета – наглядным пособием для студентов. Чертыхнувшись, он направил луч фонарика вперёд, где в центре помещения высился громоздкий стол в виде постамента. Над ним тускло горел свет. Внизу разверзлось тело, когда-то бывшее человеком. И признаков никаких, что это принадлежало метавшемуся в избе живому Топоркову, только знакомая запрокинутая патлатая голова. Запах ударил в нос. Перехватило дыхание. «Так вот, оказывается, какова она, Голгофа!..» – тоскливо мелькнуло в сознании Данилы.

Он, хотя и подтрунивал над другими, не переносил вынужденных визитов в эти казённые дома. Морги и обыски претили его натуре. По своей воле он их избегал, считал – каждому своё. Он профессионал, следователь, его дело раскрывать преступления, уличать преступника, собирать и анализировать факты и доказательства. Его идеала, великого сыщика Шерлока Холмса, знаток сыскного хобби Конан Дойль никогда не загонял в морг, какие бы загадочные преступления тот ни расследовал. Колдовать над телом жертвы – удел эксперта. Ему и карты в руки. Никто не мог переубедить Данилу в этом, даже начальство. Но следователь – лицо подчинённое, сам он до начальства не дорос, поэтому приходилось терпеть.

Ковшов замер на подступах к телу, и тут сзади раздался грохот, сопровождаемый диким криком. Он обернулся и остолбенел. Старушка, шедшая за ним, неосторожно задела конечности пластмассовых останков, те обрушились на несчастного Дубеля, и милиционер свалился на пол, в ужасе хватаясь за стеллаж и роняя на себя всё, что могло падать.

– Очнись, касатик! – запричитала старушка над очумевшим от страха долговязым. – Бойся живых. А эти чего…

– Воды бы ему, – поискал по сторонам Дынин.

– Откуда ей быть, Илья Артурович? – покосилась старушка. – Я ж в корпус бегала.

– Водки! – мрачно отрезал Ковшов. – Или дай спирту, если есть.

– Спирт был, – Дынин помог подняться милиционеру. – Но он выделяется для мытья рук и…

– Вот и побереги, – снова перебил его Ковшов. – Пошли, они сами управятся. Где твоя коробка?

Патологоанатом засуетился над растерзанным телом, потом сунулся под стол, начал открывать всевозможные ящички в шкафу.

– Стерилизатор, говоришь? – подталкивал его от нетерпения Данила. – Где пуля-то?

– Здесь всё было… – Дынин опять полез под стол, засветив фонарик, заглядывал под деревянный настил, в углы.

– Ты что же, потерял коробку?! – захолодела спина у Ковшова.

– Да нет… Куда ей деться? – лепетал патологоанатом, он снова принялся копаться в ящиках стола и, наконец, воздев руки вверх, с облегчением завопил: – Вот она! Я же говорил, куда ей деться!

– Ну, давай, – потянулся к нему Данила.

– Я сам, – как бесценную драгоценность прижал блестящую коробочку к груди тот и открыл дрожащими руками.

Он коснулся пальцем мелких дробинок, пошевелил осторожно помятую серебристую серёжку, измазанную кровью, и поднял испуганные глаза на Ковшова.

– Чего?

– Н-нет…

– Как нет! Ты что мелешь?

– Пули нет… – посеревшими губами прошептал патологоанатом.

Профи и дилетанты

После того как справедливость совершила свой нерушимый приговор, милосердие должно вернуть человека в братство людей.

Д. Гиббонс

I

На таких совещаниях Ковшову бывать не приходилось. И он не знал, как себя вести. Это выглядело несправедливым разносом, который без лишних церемоний и преамбул устроил Дынину прокурор.

Присутствовали, правда, свои, из приглашённых – начальник колонии да Югоров. Но он-то и был не только городским чужаком, но и начальником бюро судебных медицинских экспертиз, а значит, будущее патологоанатома горело синим пламенем.

Но только ли это? На глазах Данилы творилась великая несправедливость. Вершилось судилище над невинным, а если и виноватым, то не в таких чудовищных грехах! Данилу так и подмывало вскочить, закричать: да, виноват Дынин, но не настолько же! Да, свалял дурака с этой нелепой дробью, но при чём здесь пуля? Не это главное! Он же один там мучился… И впервые… а условия?.. Но Ковшов ничего не мог поделать. Его никто не спрашивал, он сам находился здесь на правах подельника несчастного подсудимого и тоже дожидался своей участи. Данила ёрзал на стуле, дёргался, порываясь вскочить, но под грозным взором Боброва обмякал и проглатывал язык.

Бобров обвинял патологоанатома во всём: в дилетантском исследовании трупа, в полном неумении завершить анатомирование, в халатном отношении к вещественным доказательствам и всех прочих грехах, последовавших далее. Он и Каримов подняли на смех невразумительный лепет Дынина насчёт якобы пропавшего кусочка металла, названного к тому же «пулей», причём «пулей огнестрельного оружия ближнего боя», то есть пистолетной, вот как посмел выразиться тот! Видимо, мальчишке здорово задурили голову фантазии западных книжек, тут же рассмеялся, не поднимаясь со стула, Каримов, важно постукивая карандашом по столу. Грозным вершителем судилища он восседал рядом с прокурором. И где же сама находка, язвил он, её как не было, так и нет. Подполковник сурово намекнул о спирте, который выделяется на вскрытие, мол, продукт был задействован явно не по назначению, поэтому налицо такие факты. После чего Дынин совсем поник головой, Данила подскочил от возмущения, уже открыв рот, но нелепость пресёк Бобров, перебив подполковника взмахом руки и, обращаясь к Югорову, подвёл черту:

– Откуда у молодых такие богатые фантазии, Константин Владимирович? Чем объяснить столь дикие погрешности?

Югоров смолчал.

– Скажите мне, Дынин, где акт вскрытия? – повернулся Бобров к патологоанатому. – Почему вами не велось никаких записей? Вы должны были фиксировать все свои действия в присутствии медицинских работников, помогавших вам. Что?.. Не слышу?

– Каких работников? – подскочил всё же Данила. – Древней старушки?

– Вам не терпится, товарищ следователь? – одёрнул его прокурор. – Ваши объяснения мы ещё выслушаем. Погодите.

Каримов не преминул поддакнуть, и Ковшов понуро опустился на стул, пристыженный.

– Если вы обнаружили посторонний предмет в исследуемом… – горячась, Бобров на секунду запнулся, – объекте… необходимо было его беречь как зеницу ока! Не явилась ли эта пуля вам в воспалённом бреду? Кстати, как у вас со здоровьем? Плохо себя чувствуете? Иначе я не пойму – ужа принять за ежа!

Крах приближался, на Дынина без слёз нельзя было смотреть. Защитить патологоанатома попытался Брякин, пискнувший, что такого бы не случилось, будь на месте Богдан Константинович Кантемиров. Он бы и совет подал вовремя и сам помог при необходимости… Но лучше бы главврач не встревал. Видимо, у прокурора района давно накопилось на «гастролёра», как он тут же обозвал отсутствовавшего единственного хирурга. Бобров сразу наговорил кучу нелестных отзывов в его адрес и пообещал разобраться, почему тот беспрестанно отсутствует на рабочем месте.

– По моим сведениям, первый секретарь, – робко вставил Брякин, многозначительно поглядывая на прокурора, – Хансултанов инициативу в этом вопросе проявил.

– Что? – не расслышав, в запале обернулся прокурор.

– Хайса помог хирургу найти место в городе, – смелее и громче подсказал главврач.

– А дело? – в гневе рявкнул прокурор, не обращая внимания, как сузились и без того маленькие глазки Каримова.

И, вспомнив об общей круговой поруке, Бобров проехался несколько раз по поводу плохой организации работы всей больницы, не забыл поморщившегося главврача и, наконец, начал утихать.

Югорову предстояло выступать последним. Все понимали – ему делать выводы. Седой, высокий и властный, это стало особенно заметно, когда он поднялся, Югоров производил впечатление. Все притихли. Даже Каримов перестал отстукивать карандашом.

– Ваше волнение, Маркел Тарасович, – начал Югоров, – невольно передалось и мне.

Он как-то по-особому глянул на Боброва, ещё лохматившего ручищей волосы в причёске, и улыбнулся, будто извиняясь.

– Но о нашем случае я повременю. Убережёмся расставлять акценты. Достоверно одно: по ряду субъективных причин довести до завершения процесс… процесс довольно сложного, как я понял, медицинского исследования, молодому специалисту не удалось. Помешало много обстоятельств, я бы позволил себе смелость некоторые из них назвать безобразиями. И думаю, – Югоров остановил свой взгляд на главвраче, – все со мной согласятся и сделают правильные выводы.

Брякин попытался вскочить, но Югоров его опередил:

– Что уж там скрывать, милейший Мирон Венедиктович? Дынин промолчал, вас спасая, а ведь ему пришлось работать в безобразных условиях! Я по области поездил, насмотрелся всякого, но, простите за резкость, такого непонимания и отношения к нашим исследованиям видеть не приходилось. У вас тут, батенька, Средневековье какое-то. Пока готовился этот… консилиум, я походил, посмотрел. Свет отсутствует, вентиляции, канализации в морге нет. Да и какой это морг? Он же рухнет в один роковой миг и под обломками окажутся и врач, и покойник. Да что там говорить!..

– Я ставил вопрос в облздравотделе! – подскочил с места Брякин. – Просил выделить средства, но…

– Не операционная, а стол мясника, – поморщился Югоров. – Вы сами, милейший Мирон Венедиктович, заглядывали туда когда-нибудь?..

У Брякина взлетели руки вверх, он начал призывать всех в свидетели, но Югоров продолжал:

– Что касается этого молодого человека… Всякая операция требует большого опыта, собранности, подготовки и должной организации. Что греха таить, – он улыбнулся, – вспомните, всем нам приходилось когда-то начинать…

Под его ласковым взглядом лица некоторых начали меняться. Югоров улыбнулся шире.

– Извините уж старика, но Бог нас создал людьми и наделил способностью ошибаться. Вот только ошибка ошибке рознь. Там, где неудача предопределена отсутствием опыта, но продиктована большим желанием выполнить порученное, это не большая беда. Это поправимо. Безобразно другое, не терплю подлость и лень! Это не исправить, не искупить.

Он помолчал и снова чему-то усмехнулся:

– Я вам открою маленькие тайны… наши с Мироном Венедиктовичем, – подмигнул как ни в чём не бывало он главврачу, – вы ахнете.

Брякин от этих слов испуганно покосился на профессора, но тот успокоил его, миролюбиво махнул ладошкой:

– Помнишь, Мирон Венедиктович, как мне досталось от великого Паршина, когда я во время операции чуть не оставил пинцет в теле больного?

Смешного в примере было мало, у слушателей вытянулись лица.

– Потом его нашли у меня же в кармане халата, – хмыкнул Югоров, – но сколько было переполоха.

– Больного тогда перепугали, назад прикатили! – крякнул главврач, чем вызвал общее веселье.

– Перед хирургом тело живого человека, аппаратура подключена к пациенту, казалось, тебе всё подсказывает, тем более рядом глаза коллег. И всё-таки в первый раз велика опасность ошибки! А в нашем случае?.. Мёртвый, нереагирующий предмет. Я Дынина не оправдываю, но не учитывать этого нельзя.

Когда оживление в кабинете улеглось, Югоров повернулся к патологоанатому, подошёл к нему, положил руку на плечо, отчего голова Дынина совсем опустилась к его острым коленкам.

– А насчёт самообладания, – слегка похлопал его по плечу Югоров. – Я тут случай один вспомнил. Извините, если не к месту. Был у меня студент на практике. Ничем особенным не выделялся, единственное, в анатомичке, при вскрытии всегда в первых рядах. Этакий смельчак, скажу я вам. И всё любопытствует, вопросы задаёт, внутрь норовит заглянуть. Ну и заглянул однажды, шлёпнулся в обморок. Смеялись вокруг, а мне потом, уже через несколько лет, он, став хорошим врачом, признался, что его в дрожь бросало, лишь к дверям анатомички притрагивался. Выходит, себя закалял, смельчак. Так что… родилось тут у меня к вам, уважаемые коллеги, одно предложение, – неожиданно начал заканчивать он.

Меньше всего ждал чего-то хорошего Брякин, потому что именно на него поднял свой заинтересованный взгляд начальник бюро.

– С учётом того, что исследование трупа Топоркова не завершено, заберу-ка я его в бюро. Там закончим исследования и ответим на все неразрешённые вопросы следствия.

Каримов даже дёрнулся.

– Ещё ждать? – подскочил он со стула.

– Есть основания, – остудил его пыл профессор.

– У меня сроки… Генерал приказ отдал!..

– Истина, любезный подполковник, требует того. Попробуем разобраться в ситуации.

– Одному причудилось! – закраснел лицом Каримов. – А мы здесь антимонию развели!

– Все так считают? – перевёл глаза с начальника милиции на прокурора Югоров.

– Вы что же хотите… найти проклятую пулю? – смутился Бобров.

– Кто знает… – Югоров посуровел. – Посмотрим все огнестрельные каналы, изучим направления выстрелов. Их же несколько! Понадобятся усилия биологов, химиков, физиотехников. Одним словом, работа предстоит большая и серьёзная. Баллистические исследования проведём, само собой… Любая версия имеет право жить и более того – должна быть проверена. Слышал я такие умные слова. Не так ли, товарищ прокурор? – он поклонился Боброву. – Или я покусился на ваш хлеб?

– Вы имеете в виду?.. – блеснула догадка в глазах Боброва.

– Я бы вас попросил, Маркел Тарасович, дать указания произвести дополнительный осмотр места происшествия, – подхватил Югоров. – По моей просьбе Илья Артурович водил меня туда, но не удалось попасть. Хотелось бы глазком взглянуть на обстановку, да всё опечатано.

– Я приказал, – согласился Бобров, – но мы это дело поправим. Хоть сейчас.

Он и с места вскочил.

– Нет-нет. Я заглянул в окошко, – остановил его Югоров. – Вы уж сами… Я к чему клоню… Стрельба там была значительная. И пожар этот… А ведь пожар или поджог мог кому-то понадобиться?..

В кабинете воцарилась зловещая тишина, Бобров недоумевающим взглядом обвёл присутствующих, но Каримов тут же щёлкнул карандашом по столу:

– Да что вы, право?.. Ищем волка в отаре! Уголовник свёл счёты с жизнью, натворил делов, а тут разыгрывается прямо-таки… Я бы попросил!..

– Не готовил же самоубийца ещё и собственное сожжение в том костре? – всё же вопрошал у прокурора Югоров. – Он же не фанатик?.. Или сумасшедший?..

– Не исключено, – буркнул Каримов. – Зачем он из колонии сбежал?

Начальник колонии вскочил ретиво, надул щёки, сосредоточенно и уверенно выпалил:

– Это седьмой побег. Многие бегут. Но мы меры принимаем. Работы у них нет, дармоедов.

– Его седьмой? – удивился Бобров.

– Никак нет, товарищ прокурор! – смутился начальник колонии. – В целом. Если б его, сидел бы давно где-нибудь на Урале.

– И тебе бы спокойнее, – хмыкнул Каримов.

– Так точно, – согласился тот.

– И последнее… – Югоров взглянул на главврача. – У меня просьба к Мирону Венедиктовичу.

Главврач насторожился.

– Отдайте мне Илью Артуровича в бюро.

Брякин готовился ко всему, но только не к такой концовке.

– Нет! Нет! – поднял обе руки Югоров, улыбаясь. – Я считаю правильным использовать его только для завершения исследований трупа Топоркова. Оснований не доверять Дынину у меня нет. Пусть исправляет свои оплошности. К тому же ему необходима стажировка. У молодого человека есть задатки медицинского эксперта. Как вы, Илья Артурович, смотрите на моё предложение?

И Югоров, нагнувшись, протянул руку Дынину.

Дынин не знал, что сказать. При последней фразе профессора его подбросило на ноги, вихрастая голова выражала полную готовность, глаза сверкали.

– Когда ехать? – выпалил он.

II

Когда они остались одни, Бобров позвонил в районный отдел милиции и о чём-то заговорил с дежурным. Ковшов, пересев поближе к столу, терпеливо дожидался. Главное, чувствовал он, ожидает его впереди, и с тревогой всматривался в лицо прокурора, ловя обрывки фраз.

– Пригласили, говоришь, на бюро? – донёсся до него вопрос взволновавшегося вдруг прокурора. – А мне звонка не было. Так-так… Ну что же, раз начальника нет, пригласи ко мне Квашнина.

И, положив трубку, Бобров задумался, сложил руки на столе, совсем позабыв про Ковшова, не сводившего с него глаз.

– Дела… – озабоченно пробурчал он. – В райком побежал, белуга…

Неизвестно, сколько бы так он ещё переживал ситуацию, если бы Данила не отважился сам.

– Важные проблемы? – поинтересовался он.

– Проблемы? – словно пришёл в себя прокурор. – Нет. Тут, брат, дела местного значения, – он прихлопнул ладошкой по столу. – Поработаешь, поймёшь.

– Случалось. Встречался с райкомовскими, – начал было Ковшов. – Однажды…

– Знаком, значит, – Бобров прервал следователя. – Это хорошо. Вот и у нас… только со своими особенностями. Здесь не город. Все и всё как на ладони. Слово утром обронишь, к вечеру во всех углах его переиначивают. И тонкости свои. Ты в городе убийствами занимался, изнасилованиями, да малолетками, а здесь другое. Там молоко председатель колхоза недопоставил, или падёж скота начался, а то с сенокосом запаздывают…

– И что? – усмехнулся Ковшов. – Прокуратура-то при чём?

– А при том! – покраснел от гнева прокурор. – Падёж скота – ищи халатность зоотехника, волкобой – сторож или чабан запьянствовали, а то смотри и повыше. Деревенские идиллии забудь, тут, брат, такие трагедии, почище Уильяма Шекспира!

– Скажете, Маркел Тарасович…

– И скажу! – не разделив его весёлости, прокурор нахмурился. – Ты мне ответь, почему за твои фокусы я выговор схлопотал от прокурора области?.. Ты как это в избе Топорковых оказался? Кто тебя туда сподобил? Я же вам с Аркадием приказал у машины оставаться?

Вопросов было много. Лицо прокурора запылало.

«Вот оно! – мелькнуло в сознании Данилы. – Началось то, что так долго ждал. А сообразить, как и что отвечать, так и не придумал. Как с тайной Топоркова поступить? Тот перед смертью просил открыть её лишь прокурору области… Не доверял никому из местных. С другой стороны, всё утрачено. Ни бумажки у него той, что Топорков ему оставил, ни зажигалки… Пропали, словно и не было… Кто ему теперь поверит?..»

Спас внезапный стук в дверь. Вошли сразу трое: полноватая пигалица с лицом деревенской учительницы в прокурорском кителе с тремя маленькими звёздочками в петлицах, сияющий гладкой лысиной капитан, мнущий милицейскую фуражку в руках, и уже знакомый начальник колонии с морщинистым настырным лбом.

– Пётр Иванович, – сам выбрал из этой троицы капитана милиции прокурор. – Завтра с утречка, пока народ сладко спит, под твою ответственность обшарь ту проклятую избу.

– Топорковых?

– Её.

– Вторично?

– Надо будет, и троично полезем! – взвился прокурор.

– Будет сделано, – без энтузиазма опустил голову капитан, умерил пыл и зыркнул глазами на Ковшова.

– Людей много не бери. Нечего зазря народ булгачить.

– Понял.

– И чтоб каждый камушек просеять, в каждый уголок заглянуть. Не как в прошлый раз.

– Это что же за потеха? – вырвалось у капитана. – Давеча вроде вместе с вами шукали. Никак профессор того?..

– Чего того? Профессор не при чём.

– Кого же искать?

– Не кого, а что. Гильзы все соберёшь. И чтоб до единой!

– Но собирали же…

– Не убудет с вас, – прокурор выпускал пары, видно, сдерживаемые ещё с недавнего совещания. – Чтоб у меня до камушка! И с пожаром разберись. Откуда взялся огонь? Ты же оперативник! Где источник? Пожарника нашего пытал?

– Ну чего его пытать, Маркел Тарасович? Лучше меня его знаете. Если Платон заладил: «Источник неизвестен, требуется экспертиза электроносителей», ты хоть разбейся. Ждать велел.

– А ты требуй! Он месяц тянуть станет.

– Теперь всё.

– Что так?

– Профессор с собой все вещдоки в город увёз.

– Так, значит?..

– У него в городе ребята знакомые в ЭКО, сам организует.

– Вот и прекрасно, – Бобров начал успокаиваться. – Баба с возу…

– А что, Маркел Тарасович, – усмехнулся капитан, – профессор-то тоже про пулю калякал?

– Пронюхал? – покривился Бобров.

– Каримов плевался, – хмыкнул тот. – Не много он на себя берёт, если из города, то…

– Не много! – зло оборвал его прокурор, заводясь. – Всякая версия имеет право жить. Слышал?

– Имеет право быть, – уважительно усмехнулся капитан. – Нашего Лудонина поговорка. Михаил Александрович любит твердить.

– Великие слова.

– Так то в городе. У них такие убийства раскрывают! Висяки годичные! А у нас?.. Потеха.

– Вот и нажили мы себе потеху! – хлопнул по столу Бобров. – Прозевали Топора! Теперь, хоть на брюхе ползай, а все гильзы мне сыщи!

Помощница, как вошла, не разговаривала, так и теперь тихо сидела в уголке, с испугом поглядывая на разбушевавшегося начальника.

– Ты мне ответь, Пётр Иванович, – после некоторого молчания и успокоившись, продолжал Бобров, – отец Топоркова так и не объявился?

– Дуремар-то?

– Что ещё за дуремар? Пётр Иванович! Побереги свои оперативные шуточки для подчинённых!

– Так это ж не я, Маркел Тарасович, – не смутился капитан. – Вся деревня отца Топора так кличет. Мальчишки начали, и пошло. А они остры на язык. Дед, после того, как архив охранять перестал и ушёл на пенсию, пиявок начал ловить и в аптеку сдавать. Сын в отсидке, на хлеб не хватает, вот он и занялся прибыльным промыслом.

– Может, он в городе где?

– Нет у них родственников. Вдвоём бедовали с Васькой после смерти матери.

– И когда ж ты его найдёшь?

– Куда он денется, Маркел Тарасович? – беспечно улыбнулся капитан. – Тут дела поважней привалили. Каримов с вашего совещания прибежал сам не в себе. Что же стряслось, Маркел Тарасович? Он в райком, к Хайсе помчался.

– Ты бы своими проблемами занимался, Пётр Иванович… – одёрнул разговорившегося капитана прокурор и хмуро покосился на начальника колонии: – А вы ещё не уехали?

– Так точно, товарищ прокурор! – подскочил тот со стула. – Начальник бюро забрал труп в город, как быть? У меня на проверку времени отведено мало.

– А что проверять? – поджал губы Бобров. – Вы делайте выводы по своим сотрудникам. Ставьте точки. А насчёт смерти осуждённого доложите генералу, что мною возбуждено уголовное дело. Ждите результата. Ясно?

– Так точно!

– Ещё вопросы есть?

Когда дверь за начальником колонии закрылась, Бобров многозначительно глянул на капитана и постучал себе по голове:

– Ты чего мелешь при постороннем?

– Да вы не смотрите, что он подполковник, – не смутившись, оправдывался тот. – Я его с лейтенантов знаю. Хороший сыщик был. Вместе учились.

– Смотри, Пётр Иванович, – покачал головой Бобров. – Кстати, я вас не познакомил?

Он повернулся к Ковшову:

– Данила Павлович, наш новый следователь. Завтра он командовать будет при осмотре. Так что слушаться и исполнять!

– Новенький, – растянул губы в улыбке капитан. – Очень рад, – и протянул Даниле руку.

– Старенький, – буркнул прокурор, – из городской прокуратуры к нам.

– Слыхали, на пожаре…

– Пётр Иванович!

– Есть исполнять! – громче обычного рявкнул тот и с порога уже, надевая фуражку, кивнул Ковшову: – Созвонимся с утра.

– Ну что у нас?.. – устало откинулся на спинку стула Бобров, когда они остались одни. – Горячий денёк выдался. – Он улыбнулся помощнице: – Новости принесли, Ольга Николаевна? Устал я от них, признаться.

– Я из суда, Маркел Тарасович, – защебетала та. – Сегодня столько дел назначено к рассмотрению!.. Я пробовала возражать. Не успеваешь с одного процесса освободиться, а на носу другой.

– Вот, – перебил её Бобров и кивнул головой Ковшову. – Ольга Николаевна и тебя привлекать начнёт. Осмотришься, окажешься у неё в помощниках. Она и меня, брат, запрягает. Это тебе не город. У нас здесь универсалы, мы и в суд бегаем, и в исполком, везде дырки затыкаем.

Его перебил резкий телефонный звонок. По тому, как изменилось лицо прокурора, было ясно, что разговор серьёзный, а собеседник – необычный.

– Что ж, заходите, – согласился прокурор. – Да-да. Он у меня в кабинете. Успеете, я полагаю.

Пощебетав, порасспросив Данилу о последних городских новостях, убежала и помощница, кляня несговорчивого судью. Бобров так и сидел, привалившись к спинке стула, помалкивал, думал о своём.

– Чаю будешь? – горько вздохнув, предложил он. – У нас, брат, Мария Афанасьевна такие чаи готовит!

– Я после больницы ещё и дома не был, – обронил Данила и запнулся.

– Сегодня увидишь всех, – успокоил Бобров. – Варвара моя с них глаз не спускает. Ты мне скажи, как моё решение? Осилишь дело-то?

Но ответить Данила не успел. В дверь снова постучали.

III

Стук был тих и короток. Но прокурору, видимо, знаком, так как тот поднялся и даже вышел к гостю из-за стола:

– Войдите.

В дверь проник ссутулившийся или по привычке пригибающийся человечек серой наружности неопределённых лет без примет в одежде и на лице. Глаз скользил по нему, как капля воды по стеклу. Не цеплялся. Длинноватое пальто кралось за ним, путалось в сапогах, словно стелющийся хвост, но не мешало, видно, он давно привык к нему. Человечек снял великоватую шляпу, пригладил редкие волосы на плешке, протянул руку для приветствия. Когда очередь дошла до Ковшова, он заглянул в глаза, будто ужалив.

– Усыкин Фёдор Кондратьевич, – представил его Бобров, – начальник нашего КГБ.

Ковшова не надо было учить опыту общения с этой категорией государственных служащих, молчал и Бобров, похоже, он догадывался о причинах визита.

– Вот… Данила Павлович, – так и не дождавшись ни слова от гостя, раскинул руки Бобров, изобразив кислую улыбку. – Из города к нам.

– Я по делу, Маркел Тарасович, – сухо кивнул Усыкин.

– Давайте о деле, – смутился прокурор.

– Можно ли связывать события в архиве с происшествием в избе Топорковых? – Усыкин подсел к прокурорскому столу и метнул на Боброва взгляд.

Тот возвышался, громоздкий и потерянный.

– Ну… – развёл он руки. – Не думаю. Нет оснований.

– Вы уверены?

Тот только брови вскинул:

– Пока рано…

– А я другого мнения.

– Я, Фёдор Кондратьевич, с вашего разрешения, – начал, смутившись, Бобров, – введу в курс Данилу Павловича. Он следствием по делу о смерти Топоркова станет заниматься.

– А Игорушкин как же? – враз преобразился и криво усмехнулся Усыкин. – Отказался взять? Обещал же помочь!

– Там по горло своего хватает, – смутился прокурор. – У Федонина крупное жульё с коопторга, Зинина с убийствами. Одним словом, не до этого. А в другой район разве сбагришь? Да и мелочь…

– Ну, раз так, – потеребил шляпу Усыкин, – я позволю несколько вопросов?

– А как же! – Бобров крякнул. – Прокуратура не закрытый орган, Фёдор Кондратьевич. Задавайте. Мне или следователю?

– Данила Павлович, вы когда с Дыниным закончили исследование трупа? – уставился на Ковшова Усыкин.

– Закончил? – удивился тот. – Патологоанатом пришёл за мной около часа ночи.

– Где-то в это время моими людьми было обнаружено возгорание у архива. Замечен человек. Но он скрылся, и все попытки его задержать провалились.

– Что же вы думаете? – вытаращил глаза Бобров.

– На отца Топоркова не похож. Тот стар, чтобы бегать.

– Квашнин в поисках его весь район обшарил. И пусто.

– А ведь незнакомец перед этим проник в архив, рылся в бумагах.

– В ваш архив! – всплеснул руками Бобров. – Что ему там искать?

– Архив районный. Но он интересовался революционным периодом. Взломал шкаф.

– А ваши бумаги разве не в центре?

– Намеревались увезти. Но была мысль создать музей. Поэтому задерживали отправление. Теперь всё в город отправлю. И слушать никого не стану.

– Про музей Хансултанов ратовал, – осторожно напомнил Бобров. – Его затея. Он ведь здесь в грозные… боевые, как говорится, с шашкой!..

– Уже дал команду, чтоб паковали, – отрезал Усыкин. – Пусть город этим занимается. У них и музеев хватает, и охраны. А здесь одна головная боль.

– Может, ошибочка насчёт поджигателя? – всё же сомневался Бобров. – Какой прок от старых бумажек! Зато в нашем музее они бы глаз радовали. История!

– Его ещё построить надо! – огрызнулся Усыкин. – Архив-то в хлеву. Того и гляди спалят. Там изба древней бумаг! От кого досталась…

– Общая беда, – покачал головой Бобров. – Но отдадим в город, не увидим ничего.

– Вот-вот! С этими присказками я боролся всё время.

– Хайса поможет, если сам станет хлопотать. Деньги-то пробовали просить, чтобы новое здание построить?

– А!.. – махнул рукой Усыкин.

– Вы полагаете, Топорковы заинтересованы в каких-то бумагах архива? – осторожно вмешался Данила. – Древние учили: искать надо тех, кому выгодно.

– Что? Кому выгодно, говорите?.. – внимательнее вгляделся в него начальник районного КГБ. – Топорков-отец всю жизнь при архиве был. Его сам Хансултанов туда приставил в своё время. Старик там каждую бумажку знал. И отыскать мог любую древность в одну минуту. А нынешняя, извините, особа, которая после него командовать пришла… Один визг и болтовня.

– И что же? – не унимался Ковшов.

– Хайса Топоркова уволил, – начал подсказывать Бобров. – Можно сказать, выгнал после того, как у того сын в тюрьму угодил.

– А сын загремел из-за его дочки, – дополнил, размышляя, Усыкин.

– Вы находите – возможна месть? – завершил за обоих Данила.

– Это ответ на ваш вопрос. – Усыкин мрачно поджал губы. – Но не вписывается старик. Он дряхл, да и зачем ему древние манускрипты? При надобности он свободно мог завладеть любым из них.

– Да-да, – изобразил согласие и Бобров.

– Маркел Тарасович, я думаю привлечь Данилу Павловича к нашим проблемам, касательно попытки поджога и проникновения в архив. Эти обстоятельства в обязательном порядке следует расследовать в общих материалах уголовного дела о самоубийстве Топоркова…

– Погодите, погодите! – попытался возразить Бобров.

– В противном случае потом можно будет процессуально выделить в особое производство, а? – погладил ему рукав Усыкин. – И нам назад вернуть, если что. Специально для этого пока нет необходимости вызывать наших сотрудников из города. У меня же следователей в штате нет. Один как перст.

– Ну что же. Я не возражаю, – щедро улыбнулся Бобров.

Усыкин тут же водрузил шляпу на голову и спешно принялся откланиваться.

– Слышал я про архив тот, – лишь закрылась дверь, посетовал Бобров. – Давно хотели вывезти бумаги в город, да Хайса музеем грезил. Денег всё не хватало на строительство, как в том колхозе: то в коровниках нужда, то дороги, а потом школы! Про больницы наши ты уже слышал от Югорова. И так куда ни кинь – везде клин! Но теперь очухаются. Этот… Фёдор Кондратьевич хвосты умеет накручивать. Мигом перевезут все бумажки.

– А что же там такого хранилось? – снова закинул удочку Данила. – Какие такие особые секреты?

– Не на что там зариться! – отмахнулся Бобров. – Хотя хитрит Кондратич! Сам мне как-то шептал, что раньше ещё видели пьянчужку с папироской, но тот дёру дал.

– С папироской? – не понял Данила. – Он говорил о попытке поджога или мне показалось?

– Стоял, вроде прикуривал, – отмахнулся Бобров. – Сторож его окликнул, а тот бежать. Ночь-полночь, но в куче тряпья папироска дымилась. А тряпьё-то бензином попахивало. Чудом не полыхнуло тогда. А случись, враз сгорела бы та изба дотла.

– То есть попытка поджога уже не первая?

– Выходит.

IV

Усыкин не зря приоделся в пальто, на улице, когда Бобров с Данилой вышли из помещения, было не только темно, но и довольно зябко. Тихо беседуя, они двинулись к прокурорскому домику.

Поздняя осень давала о себе знать не только свежей прохладой, но и высоким чистым небом, усеянным яркими, будто заново народившимися звёздами. Залюбовавшись, они остановились, но звонкий голос издали вернул их к действительности. Стоя на пороге у распахнутой двери, кричала Варвара:

– Что же это, Маркел Тарасович? Ждали, ждали вас!..

– Пойдём! – подтолкнул Бобров Данилу. – Я и забыл совсем с этим Усыкиным. Теперь достанется нам от хозяйки.

– Я и ужин приготовила, а теперь что ж? – без остановки лился с крыльца поток. – Всё простыло давно. Валюша ушла к себе. Девочке спать пора. Всё у нас не по-людски!

– У вас дети? – изумился Бобров. – Что-то я не приметил.

– Да нет, – смутился Данила.

– Это она про Очаровашку, – понял прокурор и попробовал приструнить жену: – Да будет тебе!

– Мы же новоселье задумали! – горячилась она.

– Ну и за чем дело стало?

– Вот и я говорю! – будто дожидаясь своего часа, выскочил из-за угла сияющий Аркадий.

– Ты как здесь? Не уехал? – бросился к другу Ковшов.

– Уговорили, – рассмеялся тот. – Останусь подрабатывать таксистом.

– Скажешь…

– Только что Валентину с харчами от любезной Варвары Афанасьевны до вашего жилья доставил. Теперь вот послан за тобой.

– Как она?

– Квартира?

– Брось издеваться!

– Она цветёт и квартирой довольна.

– Вот! – тут же оценил Бобров и вскинул вверх палец.

– Переживал я за Очаровашку…

– Холодновата хатка, – между тем подмигнул Аркадий Боброву. – Как в ней предшественница проживала? Замерзала, наверное? Дровишек бы подвезти, Маркел Тарасович?

– Дак были дровишки. Сам намедни сгружал, – возмутился тот. – Неужели Селёдкин их сбагрил?

– Нетути, – поцокал языком Аркадий. – Боюсь, до снега и щепки ветерок разметёт.

– Ну, до зимы-то не допустим.

– Вот. А мы с Данилой попилили, покололи бы, а? – в Аркадии не умирал сметливый житейский подход, он так и вился вокруг Боброва.

– Небось прежняя хозяйка не мёрзла! – гаркнула Варвара. – Находились, грели. Да и сама не промах.

– Варя! Ну как не стыдно? – покачал головой Бобров. – Сплетни ведь разводишь.

– Был повод? – вмешался Аркадий.

– Да ну их! Загрызли бабу.

– Без причины не укатила бы в момент! – пылала Варвара.

– Вот как! – Аркадий перекочевал к ней поближе, балагуря, зашептал: – Может, и нам драпануть, пока ни рыбы ни мяса? Стрельбу уже слышали. Чего ждать?

– Ну, хватит! – оборвал их Бобров. – Само собой, конечно, время потребуется осмотреться. Не сразу привыкнуть-то. Мы тоже не здешние, а прижились. Тут речек не сосчитать! Природа как в этой… Венеции. На воде живём. До моря рукой. А рыбы!.. В общем… – он, словно вспомнив, взмахнул рукой. – А чего мы здесь зря топчемся? Приглашали на новоселье или нет? Что-то мне послышалось.

– Позвольте за мной, Маркел Тарасович, – тут же взял обоих супругов под руки Аркадий. – Машина за углом поджидает.

– Жива, рыбка? – вспомнил Бобров.

– Ласточка, товарищ прокурор! – распахнул дверцы автомобиля Аркадий, торжественно усаживая на переднее сиденье Варвару Афанасьевну.

Очаровашка выскочила им навстречу, лишь Аркадий успел подрулить к забору. На руках ликующего мужа она вплыла обратно в собственные хоромы: среди ободранных от обоев стен под единственной тусклой лампочкой в пустой комнате красовались грубо сколоченный колченогий стол с двумя табуретками. Но что было на том столе!..

– Стерлядь! – вскричал Аркадий, показывая на золотистое чудо.

– Это, кажись, Варвары Афанасьевны подарок, – похвалился Бобров и ущипнул жену.

– С печкой бы ещё разобраться, – смутившись, потянула мужа в другую комнату Варвара. – Помнится, Селёдкин в ней копался: коптила сильно.

– Нет уж, к столу! – выбил пробку из шампанского Данила. – Мы с Очаровашкой сами управимся.

Но тут лампочка под потолком погасла.

– Вот те раз! – осерчал Бобров.

– Рано сегодня отключили свет, – поддакнула Варвара.

– Даня! – выскользнула из рук Данилы Очаровашка. – Зажги-ка наших. Я как знала.

Тут же были принесены свечки, и через минуту три трепетных огонька засветились над столом.

– Прошу, гости дорогие! – Очаровашка подняла бокал и совсем уже по-хозяйски поклонилась Боброву с Варварой. – Спасибо вам за приют, а об остальном не беспокойтесь.

– Ура! – некстати гаркнул Аркадий, но его выходка всем пришлась по душе.

– Гармошку бы, – размечтался Бобров после третьей рюмки и усадил Варвару на колени. – Свечи наводят тоску, а душе требуется простор!..

– Минуточку, – отлучился за дверь Аркадий, ему приходилось в одиночку кружить вокруг стола, так как на втором табурете разместились Данила с Очаровашкой.

– Неужели привезли с собой? – не поверил Бобров.

– Аркадий, он запасливый, – с набитым ртом похвалил товарища Данила.

В дверях зазвенели струны.

– Гитара! – взвизгнула совсем по-девичьи Варвара. – Маркуша, ты подумай!

– Наш вам маленький сюрприз! – объявил Аркадий. – Рояль мы решили не брать. Ваш заказ, друзья?

– Нашу, нашу! – запросили, закричали вразнобой.

Аркадий перебрал струны и хулигански зачирикал:

У дедушки за печкою

Компания сидит.

И, распевая песенку,

Усами шевелит.

Поужинали дружно,

Ложатся на бочок

Четыре неразлучных таракана

И сверчок…

– Сядь, – снисходительно махнул рукой Бобров. – Ты бы нам что-нибудь душевное. А про сон ещё рановато.

– Мою, – жалобно попросила Очаровашка и подтолкнула плечиком Данилу.

Аркадий, пребывавший в раздумье, после слов Боброва тут же снял руку со лба, мол, что же я могу поделать? И передал гитару Даниле. Тот наклонился к Очаровашке и доверительно запел:

Забыть ли старую любовь

И не грустить о ней?

Забыть ли старую любовь

И дружбу прежних дней?

За дружбу старую – до дна!

За счастье прежних дней!

С тобой мы выпьем, старина,

За счастье прежних дней…

Голос певца был чист и тих, если бы не наступившая тишина, этот полушёпот-полупесня вряд ли был различим, но смолкла, обхватила мужа за шею Варвара с намокшими враз глазами, а Бобров перестал постукивать по столу вилкой, и никто и не заметил, как к грубоватому хриплому баритону присоединился нежный, щемящий душу голосок Очаровашки:

С тобой топтали мы вдвоём

Траву родных полей,

И не один крутой подъём

Мы взяли с юных дней.

Переплывали мы не раз

С тобой через ручей.

Но море разделило нас,

Товарищ юных дней…

И уже Аркадий наклонился над забывшей про всё счастливой парочкой, положив руки на плечи Данилы, он начал подпевать твёрже и уверенней:

И вот с тобой сошлись мы вновь,

Твоя рука – в моей.

Я пью за старую любовь,

За дружбу прежних дней!

За дружбу старую – до дна!

За счастье прежних дней!

С тобой мы выпьем, старина,

За счастье прежних дней[10].

V

Когда гости откланялись, а заснувшую Очаровашку Данила перенёс на кровать, они вышли на крыльцо и присели. Аркадий в темноте на ощупь разлил остатки шампанского по бокалам:

– Ну что, за всё доброе, и пусть все наши враги сдохнут!

– Да уж, – вздохнул Данила. – Умею я их наживать.

– Поделись.

– Поживи с моё…

Они чокнулись, стекло тревожно откликнулось на старую поговорку. Даниле самому не терпелось всё рассказать другу. Его переполняли события последних дней, встреча с Топорковым, последовавшая за этим трагическая и нелепая смерть перевернула его сознание. Лёгкий хмель подталкивал к откровению. Однако ситуация была опасной. То, что узнал Ковшов, ему не принадлежало, это уже называлось тайной следствия. И Аркадий не имел права к ней прикасаться.

А на земле властвовала глухая ночь. Погода изменилась. Небо затянули облака, звёздочки, словно замурованные ими, не радовали. Свет совсем отключили, и редкие столбы маячили в темноте, как горькое напоминание о провинциальных прелестях, к которым следовало привыкать. Даже собаки не брехали.

– Жутковатая ночка-то сегодня, – поёжился Аркадий.

– Смотри? Что это? – толкнул его Данила и вытянул руку вперёд. – Вон на углу. Это же изба Топорковых!

– Далась она тебе, – отмахнулся Аркадий. – Было б чем восхищаться! Чуть смерть там не нашёл.

– Свет мелькал! – вскочил на ноги Данила.

– Теперь тебе долго мерещиться будет, – хмыкнул приятель. – Ночью просыпаться будешь. Это, друг мой…

– Да брось ты! Смотри, там с фонариком кто-то шастает!

Сквозь щели досок, набитых на окна избы, действительно пробивался мерцающий свет.

– Покойник вернулся на место преступления, – тут же выпалил Аркадий. – А что? Бывает. Я читал, их тянет.

– Бобров скомандовал опечатать двери, а окна заколотить, – оборвал его Данила. – Кто это может быть?

– На нечистую с голыми руками я не ходок, – зло усмехнулся Аркадий. – Ну-ка, что у нас там имеется в арсенале?

Он кинулся в коридор и выскочил оттуда с приличного вида топором:

– Я тут без тебя заготовкой дров занимался. Протопить квартирку хотел. Щепок набрал, а печку сам раскочегарить не смог. Какой-то Селёдкин в ней копался. Предшественница твоя обращалась к нему за помощью.

– Помнишь мальца? – спросил Данила.

– Ванькин отец?

– Ага. Теперь и сосед мой. – Ковшов оглядел Аркадия. – Хватит топорика твоего на нечистую?

– Сладим.

– Тогда двинулись. Только тихо.

– Ты не спеши, – приостановил друга Аркадий. – Ещё неизвестно, сколько их там. Я с этим орудием впереди. Ты за мной. И перебежками.

Возле самой избы друзья перевели дух. Осмотрелись. Входная дверь оказалась опечатанной, нетронутой, на окнах доски.

– Там сзади, со двора, ещё одно окно есть, – подсказал другу Данила.

– Знаю. Оттуда тебя и волок, – урезонил его Аркадий. – Ты что-то всё помалкиваешь, мой друг, про свои приключения. Или Маркел запретил?

– Наберись терпения.

– А что? Я погожу, – не обиделся Аркадий. – Так… Вот что. Я впереди, ты рядом. Делай как я.

Держа топор перед собой обеими руками, лёгкими прыжками, Аркадий устремился вокруг избы во двор. Вторая дверь, как и предполагал Ковшов, была приоткрыта. Свет фонарика метался внутри. Доносился шум шагов.

– Похоже, один, – прислушался Данила.

– Готов? – шепнул, не оборачиваясь, Аркадий и скользнул в тёмный проём, Ковшов замешкался, а Аркадий уже орал:

– Ложись, гад, убью!

Незнакомец свалился на пол, Аркадий лихо оседлал врага, прижал голову к полу:

– Не двигайся, зараза!

Данила подхватил фонарик, осветил лицо неизвестного и отпрянул. Закатив глаза, на полу трясся патологоанатом Дынин.

– Вот те на… – только и смог произнести Данила и шлёпнулся рядышком.

– Что? – горячо дышал Аркадий. – Знакомая рожа?

– Утром виделись, – вытер пот со лба Данила. – Отпусти его.

– Не зашиб? – Аркадий наклонился к патологоанатому, руки его подрагивали.

Он потеребил бесчувственного, тот безмолвствовал.

– Кто это? – спросил Аркадий и страшным ударом вогнал лезвие топора в пол. – Убил бы, дурака. Закурить есть?

– Дынин наш. Я говорил, – процедил сквозь губы Данила. – Ты же не куришь…

– И здесь полный облом, – закусил губу Аркадий, и голова его тяжко повисла. – Нет, нам в этих краях определённо везёт. Там тебя чуть не прибили, тут я едва грех на душу не принял.

– У меня курево есть, – донёсся до них хриплый шёпот.

– Ты как здесь оказался на мою голову? – угрожающе тряхнул Дынина за шиворот Данила. – Призрак Моррисвиля! Что ищешь?

Он едва сдерживал себя от наваливающейся злобы:

– Тебе к Югорову в город бежать надо. Он же заступился за тебя, дурачка. Переучивать взялся! Тебе морду набить, в конце концов?..

VI

Выбравшись из-под Аркадия, отдышавшись и постепенно приходя в себя от нападения, телесных страданий и испуга, патологоанатом Дынин сокрушённо молчал, тупо уставившись в пол.

– Ты что же, книжку от помощницы получил, а не знаешь, что в опечатанное прокурором помещение входить запрещается? – пуще прежнего наскакивал на него Ковшов. – Прокурор печать наложил, а ты сорвал! Тебе же тюрьма грозит! Ты что вытворяешь, чудило?

Дынин не подымал глаз.

– Один раз Югоров тебя спас. Больше выручать некому.

Дынин угнетённо безмолвствовал, но сознание возвращалось к нему, он уже помаргивал глазищами и несколько раз даже тряхнул головой, подавая явные признаки жизни.

– Ещё секунда, братишка, – пхнул ладошкой патологоанатома Аркадий, – и распрощался бы ты с белым светом, а мне б болтаться на виселице.

– Скажете…

– Клянусь! Кровь невинного бы на себя принял.

– Говори, чудо, зачем здесь рыскал? – не отставал Ковшов. – Так просто ты от меня не отделаешься.

Дынин крепче сжал губы. Он совсем пришёл в себя, но от этого никому не стало лучше, теперь он затаился, как загнанный в угол зверёк.

– Не скажешь?

В глазах патологоанатома не было ни страха, ни раскаяния пойманного на месте преступления вора. Наоборот, спина его выпрямилась, подбородок, хотя и подрагивал, выперся вперёд, подчёркивая героическую натуру, готовую идти до последнего.

– На костёр инквизиции захотелось? – хмыкнул Аркадий, однако видно было, что ему симпатизировало отчаянное поведение юнца.

– У Боброва враз расколешься, – подыграл Данила, но внезапно изменил тактику: – Не говори. Я и без тебя знаю.

В глазах Дынина мелькнул интерес.

– Ты здесь оправдание своей сказке искал? – Данила заговорщицки подмигнул патологоанатому. – Так? Гильзу разыскивал?

Дынин вздрогнул.

– Правильно я сказал! Что молчишь, жертва анестезии?.. Здесь специалисты, опера, прокурор всё давно обшарили, а ты туда же!.. Завтра снова начнут, так ты опередить их решил…

– Вон оно что… – заинтересовался и Аркадий, придвинулся поближе к юноше и шепнул ему на ушко: – А ну-ка поделись. Да не обижайся ты на меня. Я же осторожно. Да и не зашиб особенно.

– Глядите на него! – не сдавался Ковшов. – Сыщик несчастный! Самоучка! Додумался до такого… Ночью полез! Один!

– А ты хотел, чтобы он ту бабульку с собой прихватил? – подыграл Аркадий. – Из больницы? Которая за тобой присматривала? Она глазастая. Враз отыщет.

– Ты полез за гильзой, юноша, – Данила сменил тон и уже обречённо закончил: – А залез в тюрьму…

Воцарилась тяжкая тишина.

– Обстановка накаляется, – усмехнулся ни с того ни с сего Аркадий и тихо, едва слышно запел, скорее для себя, чем для слушателей:

Глянул мой дед сердито

И перед тем, как лечь,

Взял он и динамитом

Разворотил всю печь.

Утром старик задумал

Мусор убрать в углу,

Сунулся и отпрянул —

Снова попал в дыру…

– Ты чего это? – опешил Данила. – Шампанское в голову ударило?

Но Аркадий только покачал головой и так же беззаботно закончил:

А там…

Весёлая компания

На камушках сидит

И, распевая песенку, усами шевелит.

Ужасный взрыв перенесли

Как маленький щелчок

Четыре неразлучных таракана

И сверчок.

Дынин шмыгнул носом. Данила крякнул и отвернулся, не разделяя беспечности друга.

– Ну, не надо так мрачно, – подал голос Аркадий и глянул на Дынина. – Глянь-ка сюда. Ты это искал?

Он что-то вытащил из кармана, раскрыл ладонь, и маленькая, жёлтого цвета вещица засияла зёрнышком под лучом фонарика, который с удивлением подставил дёрнувшийся к нему Данила. На ладони лежала латунная гильза.

– Я вам не эксперт, друзья мои, – наслаждаясь эффектом, произнёс Аркадий, – но перед вами гильза патрона к револьверу «наган» образца 1895 года. И в калибре не ошибусь – семь и шесть десятых миллиметра. Будете спорить?

Он оглядел обоих, выковырнул из гильзы кусочек ваты, поднёс её к носу Данилы.

– Вдохни воздух, старик. Чуешь? Я ж тебе намекал, что разговор имеется?

Из гильзы отдавало сгоревшим порохом.

Проза провинциальной жизни

Чем ночь темней,

тем ярче звёзды.

А. Майков

I

Расставшись с окрылённым гильзоискателем Дыниным и возвратившись в квартиру, приятели разместились на полу в зале, сдвинув праздничный стол в угол. Поворочавшись и помаявшись на тонком жёстком матрасе, они всё же попытались уснуть, однако яркие впечатления от недавнего, от съеденного и выпитого напрочь уничтожили это желание. Сон покинул их, и вторую половину ночи они провели, фарисействуя и философствуя на полу. Надо сказать, не без пользы. Данила, хочешь не хочешь, а после злосчастной гильзы вынужден был рассказать Аркадию свои приключения, начавшиеся нелепой беготнёй за мальчишкой, а кончившиеся стычкой с Топорковым. Насчёт бумаг из архива и просьбы покойника он промолчал.

– А я догадывался, что у тебя там произошло, – не удивился Аркадий. – Ждал, когда своими подвигами похвастаешь.

– Какие там подвиги! – горько посетовал Данила. – Чудом жив остался.

– Что-то ты не договариваешь, старичок. Нет? – Аркадий заглянул бы другу в глаза, но темнота спасла Ковшова. – Логики не наблюдается. И кто тебя по черепку шарахнул тоже не приметил?

– Враз отрубился.

– Хорош удар. Профессиональный. По затылку он тебя очакушил, – оценил Аркадий. – И не смертельно, и отключает тут же. Однако согласись, этот бандит, выходит, и стрелял в Топоркова?

– Больше некому.

– Чья гильза, если не из его нагана?

– В милиции такой древности на вооружении давно нет. Этим когда-то… в далёкие грозовые революционные баловались, – сказал и замолчал Данила, его ошпарило от догадки: «Топорков-то про что рассказывал?! Он же и талдычил об усмирителях Хана!..»

– Что это ты весь перекосился? – заметил перемену в его лице приятель. – Правильно мыслишь, в Гражданскую войну наши комиссары шашками да наганами красовались. Матросы маузеры предпочитали. Помнишь фильм про командарма Пархоменко? Но у маузера гильза покрупней калибром…

Он помолчал, дожидаясь реакции товарища, но Ковшов отмолчался и даже попробовал отвернуться.

– Нет, ты погоди, – удержал его за плечо Аркадий. – Ты гильзу патологоанатому отдал, но предупредил, чтобы он помалкивал до поры до времени, так?

– Ну так.

– А почему?

– А ты всё ещё не догадался?

– Хотел бы всё-таки услышать…

– Чтоб он в себе не разуверился. Доволен?

– Понятно, понятно… В воспитательных целях, так сказать. Ты не горячись. Чего взбеленился-то? – не отпускал приятеля Аркадий. – Значит, теперь получается так… Раз я ущучил гильзу в избе, а Дынин как раз эту пулю нашёл в теле убитого?..

– Ну продолжай, продолжай.

– Только что ты подтвердил, что уверен в Илье?

– Ну, уверен…

– Вот! Получается, что бандюга тот, который Топоркова грохнул из нагана и тебя отключил, он же эту пулю спёр из морга.

– Как ты всё подвёл-то! – попробовал осадить разыгравшуюся фантазию друга Данила, но азарта спорить не хватало, да и самого грызли сомнения, он давно пришёл к такому же выводу, но пугался этих мыслей, слишком страшными они выглядели. – У тебя прямо цепочка! Долго соображал?

– Логическое построение, – невозмутимо хмыкнул Аркадий, не обидевшись. – Несколько правильных посылок образуют верное заключение. Забыл, как учили?

– Какие же это правильные посылки? Не поделишься? – Данилу так и подмывало, ему не терпелось уличить товарища в ошибке, в преждевременности сказанного; получалось, что в разное время, разными путями, но они оба с Аркадием пришли к одному результату…

– Можно было бы множество доводов привести, – видя, как заволновался Ковшов, с издёвкой и лениво отозвался Аркадий, поддразнивая друга, – но, думаю, и двух достаточно.

– Каких же?

– Всё произошло в один вечер, так? – начал рассуждать Аркадий.

– Так.

– А ведь посторонних, кроме тебя, при покойнике не наблюдалось… И когда Топорков жив был, и когда, простите…

– Да меня никто не видел! – дёрнулся в сердцах Данила. – Однако я к гибели Топоркова никакого отношения не имею. Это-то ты учёл?

– Как знать, старичок, как знать…

– Что? Ты и меня подозреваешь?

Данила, конечно, больше шутил, но приятель продолжал отвечать ему в том же серьёзном тоне и, казалось, совсем не дурачился:

– Как любил повторять твой литературный любимчик Холмс: в поле подозрения попадают все, кто был на месте преступления, а?

– Пока не рассеется туман, – соглашаясь, нахмурился Данила и погрустнел. – А туман пока не думает опадать. Отнюдь. Мне кажется, он ещё больше сгущается…

– Ты это о чём?

– Убийца Топоркова и вор, если это было одно и то же лицо, должен был знать, что Дынин вечером будет производить анатомирование.

– Его предупредили.

– Кто?

– Что ж тут думать? Легче простого вычислить. Называй всех, кто знал об этом, и отбери достойного.

– Ты что мелешь? Из кого выбирать? Сплошь одни работники милиции и прокуратуры.

– Не так уж и велик круг.

– Слушай, твою фантазию да хорошему бы романисту!

– А что делать?..

– Вот я и думаю…

– Всё только начинается, мой друг, – посочувствовал Аркадий. – Ты приляг, приляг. Что вскочил-то?

– Да всё равно утро скоро.

– Может, с гильзой я поторопился?

– Что? Час от часу не легче.

– А давай, чтобы не было мороки, я её назад заберу у Дынина. Илья Артурович завтра же с утречка в город рванёт. Так я его на своей ласточке перевстрену. Где он живёт, я уже знаю.

– Зачем? – меланхолично гадал Данила.

– Отберу гильзу назад. Нечего ему этой вещицей дурить Югорова.

– Ну, брат, ты загнул!

– А чего?

– Югоров как раз думает продолжить исследования, чтобы убедиться в наличии этой пули, или…

– Или?

– Или подтвердить доводы Каримова и Боброва, что никакой пули не было и в помине…

– Вот и пущай себе исследует. Пущай копает. Есть медицинская наука, пусть использует все её широкие возможности, новейшие разработки и достижения. Пусть доказывает в конце концов своё право на существование…

– Заболтался ты что-то! – у Данилы не находилось слов от возмущения. – Знаешь ты кто?

– Кто?

– Пошёл ты знаешь куда со своими предложениями!

– Куда?

– Это же вещественное доказательство!

– Но ты же сам только что мямлил, что оно добыто без понятых, не оформлено протоколом, поэтому таковым являться не может…

– Почему это?

– Сам же!

– Мы тебя допросим в порядке статьи сто восемьдесят, и всё встанет на место.

– Как свидетеля, – подсказал Аркадий, уже просвещённый своим приятелем.

– И к твоим показаниям приложим этот вещдок.

– Хорошо. Вот и выход!

– Хорошо, да не очень… Подпорченными будут выглядеть такие доказательства.

– Нелегитимными?

– Начинается…

– Сам же говорил. Ну тогда давай по-другому всё обтяпаем. Я нашёл эту гильзу, я её и положу назад, успею до вашего завтрашнего осмотра.

– И что?

– А этот капитан… Как его?

– Квашнин, кажется…

– Квашнин завтра её найдёт. Платочком я её оботру. Ваточку вытащу, чин-чинарём. И оформляй этот вещдок протокольчиком, как положено, а?

– Лучше не придумал?

– Ну, на тебя не угодишь, – обессилев от фантазий, Аркадий, раскинув руки в стороны, запыхтел от негодования.

– Ты всерьёз всё это буровил? – Подождав, пока друг успокоится, тихо спросил Ковшов.

– Конечно. Думаешь, размечтался? От сильного перевозбуждения? – съязвил тот. – Чуть не проломил голову твоему Дынину, и меня понесло.

– И этот бред я слушаю!.. – угрожающе привстал Данила.

Он снова начал с философских категорий: след – пуля, гильза, нож, отпечатки пальцев, гниль под ногтями, воздух в пакете, это всё объективная реальность, если ею манипулировать, истины не установить. Если заигрывать с истиной, можно докатиться… Но есть принципы, не уступающие истине, это честь, долг, совесть, собственная репутация – категории, которыми определяется сущность следствия!..

– Ну, брат, ты прямо Фейербах, – Аркадий пододвинулся к другу, выждал момент и прикрыл ему рот ладонью. – Ладно, миру – мир. Ты же сам, вручая гильзу Илье, наказывал, чтобы он её пока не афишировал.

– Ты знаешь, Аркаш, – покривился Данила. – Отдать-то я отдал, но и сейчас не думаю, что я правильно поступил. Веришь – нет, первый раз со мной такое. Упэка наизусть помню, но такого случая ни в одной «Следственной практике»[11] не встречал.

– Вот видишь!

– Это не оправдание.

– Стоп на этом! – прервал его Аркадий. – Гильза есть. Ты о ней знаешь, тебе и карты в руки. Вот и ищи бандюгу. Дело Бобров возбудил, экспертизу Югоров станет делать. Он – дока, сам говорил, значит, найдёт следы от той пули. А ты своим ходом эти коварные следы разнюхивай.

– Каким своим?

– Ну… не мне тебя учить, старичок…

Так они проговорили чуть ли не до самого утра.

– Давай спать, – всё же не выдержал первым Аркадий. – Я понимаю, на новом месте… но привыкай.

– Петухи предутренние пропели. Не слышал? – потянулся к окну Данила и зевнул. – Вот она, деревня-матушка… Тут не поспишь. А я, уезжая из города, думал…

II

Разбудила их манящим запахом кофе и брызгами холодной воды Очаровашка. Бодрые и готовые к героическим свершениям друзья, словно два молодых льва, ответили ей дружным рыком и полуголые бросились на улицу.

Будь Аркадий на Северном полюсе или в центре жаркого Мадагаскара, он всё равно встретил бы утро гимнастическими упражнениями, Даниле об этом было хорошо известно. Поначалу они бодрой трусцой оббежали низкий барак, где в одной из шести квартир им уготовано было ночевать, потом устроились в углу двора, где к их удивлению высился совсем не поржавевший вполне приличный турник.

– Твоя предшественница баловалась? – хихикнул Аркадий, мигнув на отполированную сталь перекладины.

– Не иначе, – балагурил и Данила.

Барак не смутил его при утреннем знакомстве, был он, правда, не каменным, а деревянным, и поэтому, естественно, холодным, но крыша выглядела достаточно прочной, и ни один угол или стена не были залатаны. Зато кто-то из жильцов, не теряя оптимизма, прилепил на свою входную дверь красочный плакат, призывом дарующий надежду, что любой, вовремя пригасивший окурок, никогда не умрёт от огня, и это, конечно, вселяло веру в будущее.

Скоро одна за другой двери квартир начали открываться, и из них высунулись любопытствующие головы. Видимо, многие жильцы уже ушли по своим делам, так как из высунувшихся голов три принадлежали старушкам, одна – чумазому малышу, и только из последней двери степенно вышел солидный военный с пузом, свидетельствующем о принадлежности к военкомату. Добряк усмехнулся, крикнул им: «Здравия желаю!» – и отбыл по назначению.

– Будет с кем в домино козла забить, – подмигнул Даниле Аркадий.

– Они мастера.

– Крепка Красная армия.

Вот тут-то и появилась на свет некая примечательная личность, несказанно заинтересовавшая обоих. Выбравшись из двери соседней квартиры, эта образина изо всех сил пыталась изобразить трезвое существо. Заросшее щетиной, с мешками под глазами, оно с трудом ориентировалось в пространстве и ещё хуже стояло на ногах. Мужик с недоумением взирал на двух полуголых парней, плохо переваривая увиденное, но когда Аркадий окатил его оставшейся водой из ведра, тут же ожил и шмыганул назад, впрочем, оставив дверь неприкрытой.

– И здесь тебе повезло, – попробовал поддержать Аркадий пошатнувшийся оптимизм приятеля.

– Всё к одному… – махнул тот рукой. – Теперь хоть кое-что проясняется.

– Это чего же?

– А вот!

К Даниле, вбегающему в квартиру на запах кофе, от соседской двери протянулась подрагивающая рука.

– С приездом вас! – следом появилась и голова уже знакомого мужика. – Трофим Селёдкин! Ваш сосед.

– Ванькин папаня, – подоспел и Аркадий. – Это что же с утра-то?

– Ни в одном глазу, – заспешил тот, но для верности прижался к стенке, чтобы не слишком мотало. – Мы как раз на службу.

– Это и видно, – сурово уставился на него Аркадий и уже начал подбирать подходящие в таких случаях выражения, но в дверях появилась Очаровашка.

– Мальчики! – скомандовала она из глубины комнаты. – Поторопитесь к завтраку. И у меня к вам безотлагательная просьба. В доме очень холодно, предстоит наладить печку.

Вот здесь Селёдкин и проявил неожиданную сноровку. Услышав дивный голосок, он уловил главное.

– Хочу вас предупредить, уважаемая соседка, – Селёдкин изобразил поклон. – Печка эта завсегда у Надюхи не фурычила. Загублена с прошлой зимы.

– Да что вы! – совсем расстроилась Очаровашка. – А как же?..

– Имеем диплом! – воздел вверх лапу «знаток». – Виной всему тяга.

– И что же?..

– К вашим, как говорится, услугам, если соблаговолите…

Он не успел договорить затянувшейся фразы, как добрый ангел слетал в квартиру и вылетел с бокалом красного вина.

– Благодарствую, – не ожидая такой милости, сразу просветлев, Селёдкин принял бокал двумя перстами и тут же галантно опорожнил. – Начнём прямо с утра, если у вас не будет других распоряжений.

III

Что может быть неприятнее занятия, если заранее известен итог? Что более претит, когда в бесполезности уверен загодя? Искать чёрного кота в чёрной комнате, согласитесь, не доставляет удовольствия никому.

Данила заметил: радость имеет особенность исчезать мгновенно, неприятностям – нет конца. В безнадёжной тягомотине в избе Топорковых, в бесполезном ползании и никчёмном исследовании пропахшего неприятными запахами горелого пола, казалось, он уже находился целую вечность, однако прервал мучения своих помощников повелительным возгласом только к обеду.

– Закурим? – подсел к нему Квашнин.

– С понятыми как будем? – вместо ответа спросил Данила.

– А чего? – беспечно махнул рукой тот. – Их на улице пруд пруди. Всё равно ничего не обнаружили. Откуда какой-то гильзе здесь быть.

– Тогда организуй, – сунул ему протокол Ковшов. – А если бы что нашли?

– На такие чудеса умельцев не сыскать.

– Уверен?

– Не та фирма.

– Тогда как же с пожаром?

– А что с пожаром?

– Тут без Платона, вашего пожарного инспектора, очевиден поджог, а он в гнилой электропроводке полчаса копался? Кому-то понадобилось короткое замыкание изобразить?

– Я человек подчинённый, – Квашнин пожал плечами. – У меня приказ Каримова. Я исполняю. А вы чем недовольны, товарищ следователь? Следствие – это процесс глубокий. Требуется исследовать все версии. Или я не прав?

– Нашёл что-нибудь в проводке? – вместо ответа буркнул Данила.

– Никак нет.

– Отрази, – ткнул в протокол Ковшов.

– А мы это ещё с Маркелом Тарасовичем в первом протоколе отразили.

– Ничего. Будь последователен, – наградил Ковшов капитана хмурым взглядом. – Протокол должен отражать все действия, что проводились при осмотре места преступления.

– Происшествия, – попробовал уточнить капитан. – Формализмом попахивает.

– Объективностью, товарищ заместитель начальника райотдела, – отчеканил Ковшов.

– А я против?

– Вот и исполняйте.

– Один тяжёлый человек в районе был, а теперь, слава богу, возрадуемся, удвоилось их число, – поджал губы Квашнин. – Весело заживём.

– Это кто же?

– Вчера вы с ним имели счастье познакомиться.

– Не Усыкин ли?

– Он! Человек в футляре.

– Из-за пальто?

– Если бы!

– И всё же?

– Пальто он по болезни не снимает, – хмыкнул Квашнин. – Любой простуды боится. Лёгкие у него ни к чёрту. Поговаривают, чуть ли не туберкулёз. Но если бы дело только в этом было.

– Тогда в чём же? Вчера он Боброву про попытку поджога рассказывал.

– Та же мания! Достал всех подозрениями. Сам не спит и другим не даёт. Загрузил моих ребят поручениями. Расшибись, а сыщи ему пьяницу, который удрал от сторожа.

– Тяжело тут вам.

– Как в том кино.

– Что?

– Как в том кино, говорю. Тяжело без нагана.

– Кстати, насчёт нагана. Не мелькала такая игрушка среди ваших уголовничков?

– Да что вы, Данила Павлович? – Квашнин даже опешил. – Всерьёз увлеклись этой темой с Дыниным? Ладно, он по глупости, а вы-то!

– Ну хорошо, хорошо, – отвернулся Ковшов. – Отпускай орлов. Пойдём Боброву докладывать.

– Я бы доложил, да нечего, – съехидничал Квашнин. – Вы уж сами.

– Отсутствие результата – тоже результат, – поддел его, в свою очередь, Ковшов. – А насчёт того пьянчужки ждите отдельное поручение о розыске. Пометьте там у себя на стеночке, дело в моём производстве.

Так и расстались они в тот, первый день своего знакомства вряд ли довольные друг другом, попыхивая гневом вечного противостояния прокурорского духа и духа милицейского, но каждый с полной уверенностью точно исполненного долга.

IV

Бобров мучил телефон.

– Часа полтора названиваю, – зло подскочил он в кресле, когда Данила застыл на пороге: входить не входить? Но начальник, ткнув пальцем рядом с собой, велел ждать. Ковшов просидел с полчаса, сосчитал всех мух на потолке и стенах, потом принялся за живность покрупней: прокурор позволял домашнему коту нежиться в его кабинете, когда посетителей не наблюдалось, но кот шуток не признавал, царапнув Данилу лапой, лениво перебрался подальше.

– Аркадий укатил? – не выпуская трубки, поинтересовался Бобров.

– Сегодня собирался.

– Попроси, чтобы задержался.

– У него отгулы заканчиваются.

– А он что же, работает где?

Данила кивнул.

– К себе его приглашал шофёром. В машинах разбирается, видать невооружённым взглядом.

– Не пошёл?

Бобров горестно покачал головой:

– Механиком небось в автобазе вкалывает. Он тут, пока ты в больнице валялся, «победу» мне собрал в один день.

– Он горазд.

– Хорош. Ты бы уговорил его.

– Бесполезно.

– Платят много?

– Его деньги не интересуют.

– Это как так? – Бобров даже аппарат бросил мучить. – Что за Рокфеллер в нашем социалистическом обществе?

– У него идеалы.

– Это плохо.

– Да чего уж хорошего? Он в цирке нашем с номером выступал. Ковёрный гимнаст. И гирями жонглирует.

– Ну, это и я бы мог. Это не профессия.

– У него и жена оттуда.

– Вот те раз!

– А до этого в церкви пел.

– Ты наговоришь! Неужели правда?

– У него голос. Вы же слыхали сами.

– Про тараканов-то?

– Он партию Каварадосси в театре исполнял.

– И что же? Бросил?

– С режиссёром повздорил.

– Из-за певички какой-нибудь?

– Почему же сразу из-за певички?

– Гренадёр! Его за версту видать. Бабы враз кидаются, я заметил. Варвара и та все уши мне вчера прожужжала: кто таков? Женат?

– Однолюб.

– Неужели из-за этого дела? – щёлкнул себе по горлу Бобров и хитро подмигнул.

– Не… Он не увлекается.

– Ну тогда я не знаю… – заскучал прокурор, – по партийной линии… но не похоже, если в церкви пел.

– Не ломайте голову, Маркел Тарасович, – успокоил его Ковшов. – Ему зачем задерживаться-то надо?

– В город тебя приглашают, – оставил в покое аппарат Бобров и отвернулся в окошко. – Я в райисполком бегал, а помощнице позвонили из приёмной Игорушкина. Приказано завтра с утра заявиться на доклад.

– Так нечего ж докладывать, – пожал плечами Данила. – Осмотр сегодняшний ничего нового не дал.

– Понятно, – махнул ладошкой прокурор. – Вызывают не для этого. Стружку снимать! За выходку самовольную. Я предупреждал. Выздоровления ждали. Может, повременить? Я дербанил проклятущий телефон-то зачем? Хотел отсрочку тебе выпросить. Болеешь, мол, ещё, то да сё… А время пройдёт, страсти улягутся, забудется. Как?

– Вы же не дозвонились.

– Да вот! – Бобров хлопнул телефон так, что тот испуганно звякнул. – Заработал, гляди-ка!

Он схватил трубку как руку неведомой спасительницы, а другой замахал Ковшову.

– Беги, перекуси пока, наверное, и не обедал. А я тебя потом сыщу. Поговорим.

И Данила, озабоченный и загрустивший, отправился домой.

– К печке-то не прикасайся, – уже в спину крикнул ему Бобров. – И соседа своего не вздумай подпускать. Вечером сам мастеров приведу.

Насчёт печки он опоздал. В квартире Данилу ждали ужас и полный разор, но со всем этим он столкнулся потом, а вначале его встретил Аркадий, который, подперев голову обеими руками, с убитым видом сидел на крыльце.

– Да что тут, в самом деле? – открыл с опаской дверь Данила.

Очаровашка, как обычно, не встретила, не бросилась ему на шею. Её вообще не было видно, зато в комнате с тряпкой и ведром суетилась незнакомая женщина, прозрачная от худобы. Опешив, она всплеснула руками, окатив Данилу брызгами, и молча ткнула тряпкой в сторону кухни, где что-то происходило за высокой занавеской. В предчувствии самого страшного Данила бросился туда и откинул ткань. Лучше бы этого никогда не видать!

Вся кухня была черна от сажи. Печка отсутствовала, на её месте высилась груда кирпичей, над которой торчала взлохмаченная голова Селёдкина, а вместо потолка в огромной дыре зияло пасмурное холодное небо.

– Что случилось? – мог бы и не спрашивать Данила, но у него вырвалось само собой.

– Не боись, хозяин, – икнув, выговорила бледная голова. – Без неотложки обошлось. А я жив… значит, к вечеру будет полный ажур!

– Что это? – гаркнул Данила. – Может мне кто-нибудь объяснить?

– Он с трубой вниз слетел, – тихо прошептала женщина. – А с Валечкой всё хорошо, она в магазин как раз убежала. И Аркадий во двор успел выскочить…

– Не прибило, значит, никого… – и Данила, схватившись за голову, выкатился на крыльцо к свежему воздуху.

– Без жертв, но они будут, – заговорил наконец Аркадий, угрожающе сжимая кулаки. – Я этому «мастеру» сейчас башку оторву.

– Когда же это случилось? Как? – затряс его Данила.

– А ты не на грохот прибежал? Этот специалист навешал лапшу Очаровашке, что отладит печку в один приём. Пока то да сё, я во дворе у машины копался, он нагрузился винцом из её невинных ручек и начал, подлец, снизу стенку у печки разбирать. Я не обратил внимания, а он ещё хлебнул и попёрся наверх трубу проверять. Вот и рухнул вместе с печкой вниз. Тут такой грохот был! Бомбы не надо.

– Да как же так? – потерял дар речи Данила. – А ты куда смотрел?

– Меня самого, словно взрывной волной во двор вынесло, – хмыкнул Аркадий. – Я и опомниться не успел. Когда пыль улеглась, мы с Полиной, это его жена, бросились искать горе-печника. Думали, не увидим живым. А он сидит на куче битого кирпича, чёрный и рожа перекошена. Вылитый бес из преисподней.

– И ты думаешь, после этого он что-нибудь сделает?

– Дыру на ночь заколотим, а завтра я из него душу вытрясу, если не справится.

– Завтра нам в город, – покачал головой Данила и присел рядом с товарищем. – Вызывают меня в областную прокуратуру.

– Погибли… – прошептал Аркадий.

Визит к Зевсу

В поступках обнаруживается истина.

Латинская мудрость

I

Большой, с почти лысой головой, огромным ростом и могучим львиным рыком, Николай Игорушкин подавлял сразу. С порога, с первого слова Данилу не покидало гнетущее чувство, что в этом кабинете в положении обречённых кроликов уже заранее ощущали себя все. И он, второй раз оказавшийся у прокурора области, и эти завсегдатаи – непосредственные подчинённые: кадровик, старшие следователи и важняки, зональные прокуроры, среди которых Даниле был знаком худой и длинноногий аристократ Яков Готляр, и низенький, крепенький «Колобок», знаменитый «папа» следаков, начальник следственного отдела – замоблпрокурора Виктор Колосухин. Вместе с множеством крылатых прозвищ о нём витала и масса легенд, но правды мало кто знал. Как шлейф из героического прошлого стелилась молва, что он, кавалерист, с шашкой атаковал немецкие танки под Элистой и закончил войну в Праге. С не меньшим восторгом и трепетом передавалось совсем уже фантастическое, будто бы уже после войны Колосухин окончил юрфак Ломоносовского университета с красным дипломом. Авторитет этой легендарной личности был настолько высок, что сам генерал Максинов, приветствуя, первым протягивал ему руку, хотя тот был лишь старшим советником юстиции, то есть полковником, а самые мудрые и отчаянные сыщики, такие как Михаил Лудонин или Роман Мацибурка, ловили каждое его слово и проглатывали языки, лишь хрустнет воротничок его сорочки под резким поворотом головы от недовольства или возмущения.

Между тем вошедшие начали усаживаться на жёсткие неудобные стульчики, длинной цепочкой выстроившиеся вдоль стен вокруг главного стола. Неловко сталкиваясь и переругиваясь шёпотом, все, кроме кадровика и зама, наконец устроились, как-то неназойливо оттеснив Ковшова в дальний угол к самой двери. Его и видно не стало, хотя перед ним распростёрлась вся картина.

Колосухин и Течулина, с удовлетворением окинув разместившихся командирским взором, уселись за приставным столиком и, переглянувшись, тут же зашептались о чём-то серьёзном и, должно быть, неотложном.

«Вот оно, оказывается, каково на лобном месте!..» – почуял липкую прохладу на спине и под мышками Данила и вспомнил недавние поучения Готляра. Тот перед началом оперативного совещания, когда, дожидаясь, собрались в кабинете зональных прокуроров, учил его ни в коем случае не оправдываться. «Над покорной спиной и плеть не взлетает», – ораторствовал он. «Взгреет по первое число, – нервно пускала в окошко струйки дыма Зинина. – Чего не терпит Петрович, так это самовольства. А здесь налицо. Чего надо было в избу лезть? А если б убили?..»

Ковшов был наслышан об Игорушкине. Тот составлял представление о человеке сразу, при первом знакомстве и потом менял его редко. Первая их встреча запала Даниле в душу. Светлая до рези в глазах большая комната. Этот же кабинет, сюда его Течулина завела, казалось, светился он весь от солнечных лучей, бивших в окна. Голубые глаза Игорушкина пронзали насквозь. «Ты рассказываешь, Дань, – поражалась, перебивала мужа Очаровашка, – а у меня Наташа Ростова перед глазами! Прямо тот бал её первый! Помнишь, в кино?» – «При чём здесь кино и твоя Наташа? – сердился он. – Я тебе о прокуроре области, а ты?..» – «Не могу ничего с собой поделать, – оправдывалась и щебетала она. – Так же всё горело и сверкало! Князь Андрей пригласил её на вальс!.. А мы с тобой в это захолустье… в Тьмутаракань… Я не смогу…» – «Фантазии! – из последних сил урезонивал жену Ковшов. – Знаешь, какой дракон скрывается под его личиной! Мне Яшка такое рассказывал!.. Он, когда прокурором Сочи был, с самим Сталиным повздорил! И Сталин его послушал, хотя злобу затаил. А ты…»

Но тут Игорушкин перебил все его нравственные мучения, громко кашлянув, словно прочищая горло. Однозначно, – открывалось совещание. Колосухин тут же оставил переговоры с кадровиком, шевельнул перед собой бумаги, и начал приподниматься для доклада, не дожидаясь команды.

– А что это он у нас в углу? – будто бы только заметив, хмыкнул Игорушкин и кивнул Ковшову: – Виновник торжества, а забился в угол!

Данила перестал сомневаться насчёт своего будущего и шагнул вперёд, как с обрыва.

– Виктор Антонович, – совсем уже усмехнулся прокурор заму, оценив поступок. – Предоставим слово следователю? Тем более, дело у него в производстве? Успел принять?

– Так точно, принял, – поддакнул Колосухин.

– Ну вот. Послушаем гвардейца, – наверное, пошутил Игорушкин, но никто не улыбнулся, Течулина опустила голову, а зам скрипнул воротничком сорочки, круто дёрнув шеей.

– Нечасто у нас орлы под пули лезут, – закончил прокурор.

Данила, моля всех на свете, чтоб его не перебивали, начал. Сначала он не узнал своего голоса, настолько осип и закостенел, но через минуту-другую обошлось. Игорушкин не перебивал, и это спасло. Обстоятельства дела, события, последовавшие далее, приключения патологоанатома Дынина, странная торопливость администрации колонии – всё это изложил он уверенно и с этой уверенностью окреп его голос, да и он сам. Утаил лишь тайну погибшего Топоркова. Не настало ещё время о ней говорить. Да и пропала бумага из архива. Сгинула, будто её и не было никогда, вместе с подарком друга – диковинной зажигалкой. Как следователь, Данила рано усвоил – никогда не следует спешить с выводами, делиться ими, если сам ещё сомневаешься. Пусть рухнет всё вокруг, но ты обязан хранить тайну следствия. Теперь такой тайной стала исчезнувшая бумага… Невеликая, но надёжная стратегия не была им выдумана, она покоилась на процессуальной норме уголовного закона: следователь – центральная фигура следствия, ему отвечать, а значит, ему и решать…

И он, умолчав про чудовищную нелепость, происшедшую в избе, увлёкся анализом доказательств, свидетельствующих, по его мнению, об убийстве Топоркова, а не о самостреле. Это ошеломило присутствовавших, знакомых хотя бы поверхностно с обстоятельствами. Запрыгал от негодования и нетерпения на своём стуле Готляр, изменилось и посерело лицо Колосухина, Течулина вскинула глаза на Ковшова и потеплела взглядом, улыбнувшись. В молодости кадровик работала следователем одной из районных прокуратур и, когда вспоминала те времена в кругу сверстников, глаза её загорались таким же необычным задорным огнём, как теперь.

Лишь Игорушкин сохранял спокойствие и всё с большей и большей серьёзностью прислушивался к взволнованным высказываниям Ковшова. Данила чувствовал: прокурор изучает его. Когда он приостановился, чтобы перевести дух и завершить высказанное заключением, Игорушкин коротко поинтересовался Каримовым, потом, будто невзначай, его заинтересовала позиция Боброва и уже совсем в конце – мнение Югорова. В этих коротких вопросах угадывалась великолепная способность улавливать главное. Спустя час, а то и более, когда, устав и наговорившись, Ковшов сбился, сопоставляя противоречия суждений начальника местного КГБ Усыкина, Колосухин попробовал у него что-то спросить, но прокурор области властно остановил его решительным жестом руки:

– Яков Лазаревич!

Готляр вскочил со стула.

– Напрягите Лудонина, пусть отыщет отца Топоркова. Длительность его отсутствия свидетельствует об одном – очень многое знает.

Готляр кивнул.

– Чем объяснить его нежелание сотрудничать с властями? – Повернулся Игорушкин к заму: – Как вы думаете, Виктор Антонович?

Зам дёрнул шеей и тоже впился в Готляра взглядом, будто от того зависела тайна пропавшего потерпевшего.

– Не прийти хоронить единственного сына? – рассуждал Игорушкин. – За этим стоят серьёзные причины…

Его перебил резкий телефонный звонок.

– Николай Петрович! – заглянула в дверь секретарша. – Москва!

– Ну что же, – обвёл всех взглядом прокурор. – Будем заканчивать. Виктор Антонович, расследование дела под ваш личный контроль. Докладывать мне регулярно.

Данила первым оказался у двери, но как он ни торопился, услышал в спину приказ прокурора:

– Клавдия Ефимовна, задержите следователя, пусть зайдёт ко мне попозже…

II

Ещё в приёмной под требовательным покашливанием кадровички Данила застегнул пиджак на все пуговицы, а потом и подтянул галстук. Без того они доставляли неудобства, а тут – в томительном ожидании, да ещё при скоплении начальства!..

Гордость его гардероба, единственное после свадьбы их совместное с Очаровашкой приобретение – летний светлый костюм на фоне тёмно-синих прокурорских мундиров резал глаз очевидной легкомысленностью. Под стать ему был и яркий галстук, хотя и тщательно выбирался из имевшихся двух. Он отдавал вульгарностью при важности солидных и мрачных коридоров. Но чёрной парой чета Ковшовых ещё не разжилась, а в разномастной одежде Очаровашка его не пустила, грозя лечь на пороге. И Данила не успевал стирать пот со лба, отчего молоденькая секретарша то и дело прыскала смешком и опускала голову к печатной машинке.

Когда его наконец пригласили, Ковшов замер у дверей. Снова сковала неведомая сила: Игорушкин, удобно устраиваясь в кресле, разглядывал его, пронизывая жёстким, суровым взглядом. Галстук, совсем обнаглев, сдавил горло так, что минута-другая – и вместо ответственного собеседования могла понадобиться помощь неотложки. Данила рванул галстук и с шумом вдохнул воздух.

– Значит, из Саратовского института? – медленно произнёс прокурор.

– Имени Дмитрия Ивановича Курского! – зачем-то выпалил Данила.

– А стажировался в Ленинской прокуратуре? – коснулся прокурор открытой перед ним папки.

– У Данилова.

– Так-так… У Данилова, говоришь? Важняком он в аппарате работал. Было время.

– У Ивана Степановича.

– А кто же тебя учил так преступников ловить, Данила Павлович?.. – неожиданно по имени и отчеству обратился к нему прокурор и поджал губы.

Ковшов лишь ниже опустил голову, впрочем, она и без того почти упёрлась в грудь подбородком.

– Районные прокуроры?.. Бобров успеть не мог, выходит Фаяз? Он мужик боевой, отчаянный, но ничего подобного и за ним не замечалось. Сколько с ним отработал?

– Почти четыре месяца.

– Не аттестован на звание?

Данила покачал головой.

– Читал про твои подвиги на соревнованиях студентов, – вдруг перевёл разговор на другую тему прокурор и постучал по папке. – Это хорошо, что не забываешь, чему учили в институте.

Данила вздохнул глубже.

– Однако никогда не лезь туда, где место профессионалам. Хорошего мало сделаешь, а авторитет враз потеряешь. За нами во все глаза следят. Многие. Промахов не прощают.

Прокурор вроде бы усмехнулся, будто вспомнил своё, личное, глазами на стул перед собой показал:

– Не беда – на смех подымут, а вот уважения не будет… Особенно у милиции. Для следователя хуже опасности нет. Милиционер, удивительное дело, нуждается в строгости. Ему без прокурора ни-ни. Искушение слишком большое – с милиционера требуется ловить вора, а рамки закона порой инициативу гасят. Вот он и вертится, на нашего брата косится. Это уж те, кто шишки набил и обжёгся, понимает, что без закона себе опасней, поэтому следователь – фигура…

Игорушкин крякнул, поднялся с кресла, вскочил было и Данила, но прокурор ему ладошкой махнул, отошёл к окну, распахнул форточку. За стеклом накрапывал мелкий дождичек.

– Поздняя осень в этом году, – сказал Игорушкин тихо, словно сам с собою разговаривал. – Лето шпарило вовсю, не верилось, что кончится жарища. Теперь не заметишь, как первый снежок упадёт. Никак не привыкну к этому климату. Хотел к вам в район выехать, на месте разобраться, своими глазами взглянуть, но… в Москву опять вызывают…

Данила знал от Федонина и Готляра, что Игорушкин был назначен в область, сменив уже несколько мест. Подумывал возвратиться в родные края к пенсии, однако не получалось, а просить и клянчить у начальства он не умел и не хотел. Каждый отпуск ездил по Волге теплоходом навещать взрослого, уже самостоятельного сына, поговаривали, что мечтал перебраться туда, манили настоящие снежные зимы, леса, в которых будто бы провёл детство. Творившееся за окном, видно, навеяло на него ностальгию.

– День-два – и декабрю заявиться, – буркнул он, поглядывая за стекло, – а тут дождь барабанит. В Нижнем небось уже снег?..

Данила открыл было рот, но сообразил промолчать, вопрос был адресован явно не ему. Игорушкин, забывшись, размышлял о своём – в Нижнем Новгороде проживал его сын, там же учился бегать и внук Колька, недавно народившийся, про которого дед знал из писем.

– Твоя-то – учительница? – вдруг спросил Игорушкин.

– По музыке.

– Бобров работу нашёл?

– Обещал.

– С этим проблем не будет. Учитель музыки в детских садах нужен. На деревне пока это редкость, но распространяется быстро. Теперь с первой получки инструмент ей покупай. На чём играет?

Данилу так и подмывало ответить – в основном на струнах его души, но храбрости не хватило.

– Клавишные.

– Пианино, что ли? Придётся копить. Где поселились?

– Нормально, – усмехнулся Данила и вспомнил порушенную печку. Прошлую ночь спать пришлось, не раздеваясь и собрав всё, чем можно было укрыться. «Чёртов Селёдкин!» – руганул он про себя непутёвого соседа.

– Нормально, это хорошо, – не сводил глаз с Ковшова прокурор, будто дожидаясь продолжения, а, не дождавшись, закончил сам: – Про барак ваш мне известно. Хансултанова давно пробиваем насчёт жилья. Не слышит и местная власть. Но ничего, додолблю его. А задержал я тебя здесь вот по какому вопросу, – и он подпёр щёку рукой. – Хочешь не хочешь, а согласно процессуальным канонам оказался ты по этому уголовному делу потерпевшим.

– Я претензий не имею, – выпалил Данила.

– Кто знает, как ещё всё обернётся? – прервал его Игорушкин. – А процессуальный закон, как и всякий, мы должны соблюдать. Формальность, согласен, но жизнь закона в его форме. Поэтому руководство следствием по делу я передам старшему следователю Федонину. Он человек, конечно, занятой, но время найдёт. Под его так сказать, чутким и постоянным контролем ты будешь заниматься. Нет возражений?

Данила хмуро промолчал.

– В следственную бригаду своим приказом я включу ещё несколько работников, но старшим будешь ты. Федонин план расследования составит, но спрос всё-таки и с тебя будет.

– Понятно, – оживился Данила.

– И ещё помни, – Игорушкин потеребил подбородок. – Как бы доходчивей… В нашем деле самое страшное оказаться слепым. Интуицию надо развивать. С первого дня. Я заметил, у тебя имеются зачатки, ты их береги. Видел картину Брейгеля[12]?

Данила навострил уши.

– Там слепой ведёт слепых, – усмехнулся Игорушкин и глаза прищурил лукаво, словно представлял воочию. – Он впереди с палкой, а они цепочкой за ним друг за дружкой, у каждого рука на плече товарища. Но как цепко ни крепись, оступился первый – и все в яме. Так в той великой картине и прописано: опрокинулись они в итоге. Вот и тебе помнить надо, что ты первым идёшь…

Игорушкин поднялся и протянул руку, Данила почувствовал крепкое пожатие его жёстких пальцев.

III

Ещё до визита к Игорушкину Ковшов провёл немало времени в кабинете зонального прокурора Готляра, затем предстал с отчётом пред ясные очи зама по следствию Колосухина, теперь ему предстояло побывать в бюро судебных экспертиз, навестить давнишнего дружка Глотова, у которого положено было стажироваться непутёвому Дынину, ну и, конечно, прежде чем ехать домой, повидать Аркадия.

Хотя и поднялся Данила рано, торопясь на паромную переправу, насчёт обеда следовало забыть – времени в обрез. Поэтому он понёсся к старшему следователю Федонину, который с нынешнего дня становился над голодным следаком пятым начальником. «Ничего, – не унывал Ковшов, – есть поговорка о семерых с ложкой и одним с сошкой, а надо мной пока только пятеро». С этим он и влетел в кабинет Федонина, не забыв постучать. Старший следователь уважал этикет и не терпел торопыг даже из сельских районов. Галантность оказалась не лишней, при Федонине была дама.

Или Данила перенервничал от всех переживаний и был на грани срыва, или сработали другие неведомые психические раздражители, только в представившейся неожиданной картине ему почудилось фантастическое наваждение. Зеленоглазая брюнетка, чернобровая красавица, изящно закинув ногу на ногу, с папироской в тонких чувственных пальцах, крутила романтичные сердечки дыма в приоткрытое окошко. За окном, усиливая нереальность впечатлений, крупный дождь барабанил по перилам балкона и рассыпался жемчужными брызгами, образуя туманные облачка. На большом столе дворянских времен, покрытом зелёным сукном, возвышались бутылка коньяка с двумя наполненными рюмочками.

– Разрешите?.. – попятился назад Данила.

– Заждался, – не смутившись, кивнул на стул Федонин.

Дама влетевшего не замечала, будто того и не было.

– Извиняюсь, помешал…

– Отчего же, – упредил Федонин. – Освободил шеф?

Данила кивнул, ещё не придя в себя от смущения.

– Присоединишься? – достал Федонин третью рюмку. – Тебе же на паром сейчас. Пока доберёшься домой, и солнце закатится.

– Мне в бюро…

– А я ещё в отпуске. Шеф только с завтрашнего дня отзывает. По твою душу дело-то. А вешает на меня.

– Вот я и это… заглянул.

– Знакомься. Моя Нонка, – представил брюнетку Федонин. – Гуляли рядом по дождичку. Готляр на обед бежал, на нас наскочил. Наговорил чёрт-те что и всё лесом. О тебе наплёл. Правда о деле-то?

– Правда.

– А я, тебя не дожидаясь, Югорову уже сделал звоночек.

– И что? – совсем спустился Данила на землю. Федонин, брюнетка и коньяк на столе уже не казались ему фантасмагорией.

– Пока преждевременно его терзать. Югоров осторожен с выводами. Слишком всё запутано. Я тебе ещё расскажу.

– Значит, ехать туда бесполезно?

– Не застанешь уже. Он до обеда был, а теперь… – Федонин махнул рукой и настойчивей подтолкнул Даниле наполненную рюмку. – За знакомство!

Данила в замешательстве поднял, они чокнулись.

– Ну, будем! – усмехнулся Федонин. – Ты не робей. Рабочий день на закате. Сюда никто не заглянет, а Нонка не выдаст.

Дама выглядела вдвое моложе своего кавалера, поглядывала на него с почтением, держалась свободно. Пригубив, она принялась покусывать шоколад.

– Ты уж извини, пожевать чего серьёзного не держу, – подсунул Федонин и Даниле шоколадку из сейфа.

– А вы?

– Нельзя сладкого. Это вам, молодым… – хмыкнул тот.

– Значит, сорвал я вам отпуск?

– Да чего там! – махнул рукой без всякой досады старший следователь. – Какой тут отдых? Куда ехать в такую грязь? Мне и дали его лишь по той причине, что дело бедолаги Сёмина закончил и в облсуд направил. Вроде передышка небольшая, пока другое дело не подвалило. Вот так и живём.

– А супруга? – скосил глаза Ковшов и попробовал улыбнуться брюнетке.

– Привыкла, – небрежно буркнул за неё Федонин и щёлкнул пальцами по аквариуму, висевшему на стенке за его спиной, стайка пёстрых рыбёшек мигом кинулась врассыпную от толстого стекла. – Привыкают они к нам, а потом никуда, как хвостик. Да, Нонночка?

Он подмигнул подружке, та покосилась снисходительно:

– Подурачься, подурачься. С твоим сердцем нормальные люди в Кисловодске ванны принимают да до Малого седла лёгкими шажочками. А тебя не поднять! Пропали наши путёвки.

– Вот видишь? – Федонин погладил плечико жены. – Разве они нас понимают?

Брюнетка фыркнула и отвернулась, спросила небрежно Ковшова:

– Вы женаты?

Данила улыбнулся женщине и кивнул.

– Без этого к нам следователей не берут, – поторопился за него Федонин и налил по второй. – У него знаешь какая жена!

– Дети есть? – также небрежно поинтересовалась она.

Данила отвёл глаза.

– И не заводите.

– Почему?

– С вашей работой это вредно, – она выпила рывком свою рюмку.

– Ну, поехали… – подмигнул Даниле Федонин. – У них всех одно на уме… Ты, Данила Павлович, глянь-ка на мои новые приобретения.

– Вот-вот. Вторая дурь в голове – книжки. Дома негде ставить, так он здесь все стены обложил, – поморщилась женщина и полезла в изящную сумочку за новой папироской.

– Погляди, погляди, – настаивал Федонин. – Вчера на развалах книжных бродил, ребятки мою слабость знают. Пообещали раритетом обрадовать давеча и слово своё сдержали. Такое достали! Редкость великая!

Большой во всю стену аквариум ещё раньше поразил Данилу необычной красотой. Разномастные подводные обитатели суетились в водорослях и пузырьках воздуха, поднимающихся со дна от фильтров, искусно упрятанных в огромных морских раковинах. Это было известным хобби хозяина кабинета. Вторым увлечением были книги, и они заставляли свободную от двери часть третьей стены, начинаясь почти от потолка и опускаясь вниз до предполовых тумбочек. Вот туда и указывал старший следователь – в центр своей сокровищницы. От всего этого блеска у Данилы разбежались глаза, он поднялся и наугад вытащил со стеллажа книгу в кожаном потёртом переплёте.

– Угадал! – похвалил Федонин. – Ну-ка изобрази Нонне Сергеевне, на что способен следователь прокуратуры. А то у наших врачей ущербное представление о юристах.

Федонин быстро захмелел или его распирало от своих, не ведомых никому чувств.

На потёртой обложке угадывалось название на латинском языке. Данила с недоумением обернулся на Федонина. Тот уже торжествовал с поднятыми вверх руками. Данила повертел фолиант в руках, силясь понять язык оригинала и перевести. Невольно по ученической привычке поднял глаза в потолок, потом опустил их и онемел: Нонна смотрела на него с язвительным интересом и издёвкой, откровенно стреляя дымными сердечками в лицо. «Мелко плаваешь, студент», – так и выпирало из омута её плутовских глазок.

– Брось, Нонка, не задирай парня, – отхлебнул из рюмки Федонин, от него не укрылось её высокомерие. – Наш он. Мне Денисов рассказывал, у Ивана стажировался.

Но Данила уже пришёл в себя и начал читать:

– Digesta Lustiani… – закашлялся он, поперхнувшись.

– Ты переводи сразу, чего голову морочить! – приплясывал Федонин. – Нонка в латыни ого-го!

– О составлении Дигест, – уверенно продолжил Данила, косясь на женщину. – Конституция «Deo Auctore»… Конституция «Властью бога»…

Он напрягся с переводом, но дальше пошло легче:

– Император Цезарь Флавий Юстиниан благочестивый, счастливый… славный… победитель и постоянный триумфатор Август…

– Во как они! – неистовал Федонин. – Они своих почитали! Было за что! Цезарю цезарево… Не то, что у нас. Мелочь пузатая.

– Паша, ты бы больше не пил, – вставила Нонна. – С твоим-то сердцем…

– Сердце за отпуск отдышалось, – буркнул тот. – Ты послушай, послушай.

– … Триумфатор Август приветствует своего квестора Трибониана… – продолжил Данила и уже не останавливался, спешил. – Властью Бога нашего управляя империей, которая передана нам небесным величием, мы войны удачно преодолели и мир украшаем и устои государства поддерживаем. Возлагаем чаяния наши на помощь Бога всемогущего, чтобы полагались мы не на оружие, не на наших воинов, не на военных предводителей или на наш гений, но всю надежду обращаем только к высшему, к Троице, от коей произошли сами первоосновы всего мира и установлено их распределение в земном кругу…

Данила прервался перевести дух.

– Откуда это, Павлуш? – изумилась Нонна.

– Я, конечно, латинский давно забыл, да и не силён был особо, – подёргал ухо Федонин. – Но он правильно всё читает. Это конституция римского императора Юстиниана, принятая в 530 году. Чуешь, девочка моя, какая это древность? Я по сравнению с этой книгой – мышь. Отпечатана она в России задолго до революции. У какого-то деда ребятки мне раскопали. Похоронили его давно, а библиотека осталась за ненадобностью, управдом чуть в макулатуру не сдал… А ты здорово сечёшь, – подмигнул он Ковшову, – ну-ка, найди ей что-нибудь знакомое, чтоб совсем в нашем брате не сомневалась.

Из Данилы латинист был никакой, кое-что осталось с института, увлекался по молодости, в кружок даже ходил, вот это и спасло. Лихорадочно пробежав глазами пожелтевшие страницы, он на своё спасение наткнулся на более-менее знакомое. Степенно пригладив старинную бумагу и одарив Нонну снисходительным взглядом, возгласил:

– Cum itagu nihil tam studiosum in omnibus rebus invenitur guam legum auctoritas…

– Постой, постой! – опять замахал руками Федонин. – Ты давай, если можешь, это?.. Кумекай мне на русском.

– Охотно, – не смутился Данила, он уже удобно устроился за столом на подставленный Федониным стул и читал сидя, вальяжно развалившись, коньяк благостно сказался на его голодном организме. – «Среди всех дел нельзя найти ничего столь важного, как власть законов, которая должным образом приводит в порядок божественные и человеческие дела и изгоняет всяческую несправедливость…»

– Ну вот, ясно тебе, Нонна Сергеевна, кто правит нами? Закон! – Федонин даже воздел перст в потолок. – Правда, в те времена, конечно, всё выглядело отчётливее и…

– Вот именно! – перебила его женщина. – Как читать-то собираешься? Студента с собой таскать будешь? Данила Павлович-то укатит в свою деревню… – она уколола Ковшова неласковым прищуром пронзительных глаз.

– Тебя попрошу, – хитро хмыкнул Федонин, принял от Ковшова книгу, полистал страницы. – Великая вещь! Редкий фолиант. Тебе, Нонна Сергеевна, не понять.

– Да уж!..

– Глупые вы, женщины. Души мужика вам не разгадать, зря стараетесь.

Она не обиделась, чувствовалось, мир и понимание между ними установились давно и прочно.

– Вы, бабы, всё думаете, что нам, мужикам, только водку пить, морды друг другу бить, да вас, плутовок, за задницы щупать.

– Ну, понёс! – фыркнула она. – Постеснялся бы юнца.

Федонин поднял рюмку:

– Мы, мужики, хоть нам и за сотню перевалит, коль на ногах стоим, о вечном душу будем рвать. Вот за эти, вечные истины в жизни, давайте и выпьем!

– А много их осталось-то? – она отвернулась и не притронулась к рюмке.

– На наш век хватит…

Федонин подошёл к окну. Данила отчётливо отметил, что тот косолапит, даже хромает на одну ногу. Вспомнил – в войну что-то случилось, Федонин и воевал-то несколько месяцев, ранило чуть ли ни в первом бою, поэтому орденов, как у других аппаратчиков, у него не было, и медаль участника он пристёгивал лишь на праздничные военные даты.

– Разливай чай-то, – от окна кивнул ему Федонин. – Закипел уж. И печенье бери. С утра не ел ничего?

– Кормили, – набросился на печенье Данила, – назиданиями.

– У нас так.

– Нормально…

– Давай о деле поговорим. Только не торопись. Тут, брат, каждая ниточка, каждый следок. Да что я тебе…

– Ну, я, наверное, пойду, – поднялась к двери женщина. – У вас свои секреты, мне не до них.

– Иди-иди, – кивнул Федонин, – я задержусь, пожалуй.

Данила начал рассказывать. Федонин, слушавший его молча, вдруг перебил:

– Из-за чего же он на побег решился? Тут что-то не сходится. Побег – шаг исключительный. Отец его, говоришь, пропал?

– До сих пор нет сведений.

– И смерть нелепая?..

– Нет пока заключения экспертизы… Дынин твердит своё…

– С другой стороны… – перебил Федонин, покачав головой, – больно уж всё странно выглядит… Тебя кто-то шарахнул… С кем спутали? Спасать Топоркова лезли его дружки?

– Не спасал его никто.

– Тебе откуда знать?

– Там милиции полно было.

– Тот, кто тебя ударил, сумел же удрать?

– Бобров поделился соображениями, – конфузясь, проговорил Данила, – он думает, что кто-то из милиционеров по ошибке меня с Топорковым в темноте спутал, а когда разобрался, испугался Каримова, выволок от дома и бросил в безопасном месте.

– Вот как! А я ведь по телефону с Маркелом Тарасовичем калякал совсем недавно. Он про это и словом не обмолвился.

– Это наша особая версия.

– Выходит, смерть Топоркова от тех же рук? – нахмурился Федонин.

– Доказательств никаких.

– Это не факт. Да и патологоанатом молод. Не велик спец, чтоб в тонкостях разбираться.

«Вот где про гильзу Аркадия и выложить бы всё ему!» – мелькнуло в голове Данилы, и он даже скрипнул зубами от досады.

– Я к вам в командировку собираюсь, – не дал открыть ему рта Федонин. – В самое ближайшее время, пока другим делом не загрузили. Игорушкин уже намекал про хитроумного растратчика, с которым в Ленинской райпрокуратуре мучаются. Запутались в его хозяйственных махинациях, не могут разобраться. Пока то да сё, я к вам и махну.

– Мы вас встретим! – воспрянул Данила, которого тут же и осенило: лучшего момента не представится, чтобы поделиться недосказанным и избавиться от груза, угнетавшего его с первого часа, как очнулся в больнице.

– Ты там комитетчиков предупреди, чтобы Усыкин на месте был, – Федонин достал уже блокнотик и начал делать в нём короткие записи.

– Поджог? – спросил Данила.

– Молодец! – скупо похвалил Федонин. – Улавливаешь мои мысли. Думаю, сработаемся, боец. Мне и Каримов понадобится.

– Каримов на месте безвылазно. У них в районе порядок чётко налажен, – хмыкнул Данила, – без санкции первого секретаря райкома партии мало-мальский руководитель за пределы ни ногой.

– Да что ты говоришь? – взлетели лохматые брови старшего следователи вверх.

– И вас к нему поведут, если приедете.

– Ну что ж, сходим на всякий случай.

Они рассмеялись.

– Каримова я загрузил, – похвастал Данила. – Ему не до выездов. Он должен обеспечить на допрос всех оперативников, участвовавших в засаде, и девушку, с которой Топорков встречался до осуждения.

– Кто такая? Старика через неё думаешь найти?

– Возможно всякое.

– Значит, планчик на все события имеешь?

– Стараемся.

– Ну, привет Маркелу Тарасовичу. Ждите моего звонка.

И они расстались.

Синдром скорпиона

Прихоть случая управляет миром.

Латинская мудрость

I

Вечером ещё моросил дождь, а ночью завернул северный ветрище, сдул туман с мерзкой сыростью, и к полуночи вдарил приличный мороз. Своенравный климат брал своё, как ни крутись, а декабрь на носу.

Припозднившись в обкоме партии, Хансултанов гнал машину на предельной скорости по обледенелой, скользкой, как каток, трассе, сверкающей в лунном свете раннего зимнего вечера. Обгоняя медленно тянущиеся вереницей попутки, особенно не церемонился с шарахающимися от него грузовиками, слепя их ярким светом фар, сталкивал чуть ли не в кювет. На пронзительные звуковые сигналы возмущения, отборный мат выскакивающих и орущих вслед шофёров внимания не обращал. Одна мысль сверлила мозг – необходимо во что бы то ни стало успеть в райком, чтобы предотвратить отправку грузовика с бумагами местного архива в город. А для этого следовало как можно раньше попасть на паром.

Решение перевезти архив в центральное хранилище было принято давно, он, как мог, придерживал его исполнение у себя в районе, но вот свершилось, в городе стукнул кто-то кулаком по столу, и люди помчались стремглав исполнять, непогода не помеха. Он узнал об этом случайно, забежал в облисполком, а там дружок с час уже накручивает по телефону, его разыскивает – новое начальство Управления комитета госбезопасности проявило инициативу, и все зашевелились. Встал вопрос насчёт оргвыводов в отношении отдельных лиц, не дело, мол, когда бумаги государственной важности рассеяны тут и там и хранятся без должной охраны.

Приятель был перепуган, в своё время, по просьбе Хансултанова, он приложил руку к затягиванию вопроса, и несказанно обрадовался его появлению. Через этого человечка у Хансултанова были выходы на хозяина обкома, в чьих силах было включить тормоза, если совсем засквозит возможными неприятностями.

Вот и мчался к себе в район Хансултанов, кляня всё на свете, а особенно, что не взял утром шофёра, и теперь вынужден сам дёргаться за баранкой по опасной дороге. Если бы это было единственной неприятностью! Чего только ни сплелось комом за последнее время: история с дочерью, спутавшейся с уголовником, сын, вытворяющий своенравные поступки наперекор отцу и откалывающий коленца на парткурсах в Саратове, жена, играющая с ним в молчанку!.. Всем этим поделился он с приятелем, уединившись в его кабинете. Но были думы и пострашней. События последних десятков лет перевернули всю страну, а его самого тряхнули так, что забыл, когда и спал спокойно. Про Ягоду, Ежова долго икалось, но ужас от того, чем в один миг кончил несгибаемый соратник «Самого» – Лаврентий Берия со всей цепкой армией вышколенных помощников, сверлил мозг Хансултанову днём и ночью. Кажись, делали нужное дело, вели беспощадную борьбу с врагом, ан нет, кукурузник Никита всё наоборот вывернул! Рассказывали, что и сам он утверждал расстрельные списки без жалости, а с трибуны съезда в пятьдесят четвёртом такое сотворил, только головы напрочь полетели! От грозной государственной конторы энкавэдэшников не оставил камня на камешке. И пошла, покатилась волна великой и страшной чистки по всей стране… Пытались Никиту осадить, да упустили, теперь совсем поздно, кампания восстанавливать всех, подвергнутых политическим репрессиям, росла. Вот как повернулось! Выходит, незаконно стреляли. Выходит, начнут виноватых искать… Снова закрутится кровавое колесо! На кого первого покажут, того и хлопнут! Опять травля пойдёт, только в обратную сторону. А значит, и до него, Хансултанова, добраться смогут…

Мысли его прервал нахальный встречный грузовик. Огромных размеров, он и без того перекрывая обе полосы движения, нагло сгонял в кювет встречную мелюзгу, а тут включил сирену и диким воем разбрасывал всех в стороны.

– Ну, гад, сейчас ты у меня захлебнёшься кровью! – криво усмехнулся Хансултанов. – Поймёшь, на кого хвост поднял!..

В таких переделках он терял контроль над собой. Мог отчебучить такое, чему потом поражался, но и тогда не жалел и не корил себя. Верил в собственную непогрешимость. Это был девиз его жизненных принципов: всё – или ничего! Другого не допускал.

«Волга» стрелой полетела на огромный тягач. Это был отчаянный приём, откровенный таран, только не в воздухе, а на земле, по гладкой, будто стеклянной дороге. Тот, кто сидел в крепкой кабине, казалось, был в безопасности. Что легковушка по сравнению с его махиной? Но волосы встали дыбом, он взвизгнул в ужасе и едва успел свалить тягач с дороги в яму. «Волга» пронеслась впритирку и скрылась в вихре снежной пыли.

– Вот так мы вас ломали, и ломать будем! – разжал губы Хайса и не оглянулся назад.

II

Наконец он добрался до трассы, прямиком выходящей к паромной переправе. Увиденное не радовало глаз: как ни гнал автомобиль, путь к заветному парому преграждала огромнейшая пробка скопившегося транспорта. С полкилометра до берега заполняли грузовики, автофуры, автолавки, тягачи с прицепами, тракторы, суетились, мельтешили вёрткие частники на «москвичах» и «козликах». Хансултанов вгорячах попытался абордажем продраться сквозь стену притёртых друг к другу автомашин, но мелькнувшие было спасительные щели угрожающе сдвинулись. Он посуетился среди незнакомой шоферни с красной книжечкой, но лучше бы её не доставал, кроме угроз и мата, не услышал ни помощи, ни сочувствия, все спешили попасть домой, опасаясь и надвигающейся стужи, и падающей наземь ночи. Рыжий мордастый экспедитор, работник их райзаготконторы залебезил было, узнав первого секретаря, начал покрикивать на шофёров, но его быстро остудили, и он, скиснув, пропал. Хансултанов пешком пробрался к парому, но милиции не оказалось, паромщик спал на корме тщедушного баркасика, и на все его попытки растолкать горького пьянчужку рулевой буксировщика только горестно вздыхал. Погрузкой на паром руководили сами переезжающие, матюгаясь и рыча друг на друга почище цепных псов.

«Часа три-четыре уйдёт, даже если повезёт протиснуться», – прикинул Хайса, с горечью возвращаясь к машине. Один из курящих в кучке шофёров, глядя на мытарства Хансултанова, сплюнул на грязный снег и посочувствовал:

– На легковушке-то чё? Если позарез надо, гони по льду, проскочишь и не ахнешь.

– У меня «Волга», – уцепился за подсказку тот. – В ней весу ого-го!

– Ерунда. Вон тропка видна, – парень махнул на речку, покрытую ледовым настилом. – Я ещё утром, когда в город гнал, видел – сельские перебирались на «козлике». Без помех, только пассажиров высадил и перемахнул. Занесло следы, но ещё видно. Приглядись!

– А знаки? – возразил его товарищ, ловко щёлкнув окурок так, что тот, описав дугу, заскользил по блестящему ледовому зеркалу. – Были бы хоть вешки какие.

– Где ж ты их видел? – отвернулся советчик. – Будь у меня «Волга», задницу здесь не протирал бы. Пока светло, ещё можно. А вот нам с тобой как бы ночевать здесь не пришлось.

Хансултанов вернулся к автомобилю, полез к заветному бардачку, где хранил втайне от жены пачку «Беломора». Галина и врачи старались отучать его от старой привычки, но поделать ничего не могли, тайком он покуривал.

Закурил, откинувшись на сиденье, всё больше и больше приходя в ярость. Как будто не в советское время живут здесь люди! Кто-то допекал его поставить телефон на переправе?.. Какой тут к чёрту телефон, если дорог маломальских нет! У руководства нескольких сельских районов этот треклятый паром как бельмо на глазу! Сколько времени зазря теряется, особенно в уборку урожая! Все в области понимают, что надо строить мост, он сам язык оббил на разных трибунах, а начальство только коситься стало, мол, не хватает денег. Злые мысли ещё больше раздражали его. Если он сегодня не успеет, вывезут гэбэшники архив – эта мысль долбила и бередила мозг. Всё вертелось теперь вокруг этого, единственного и ужасного известия, способного обратиться в реальность.

Много страшного в тех бумагах… Их собирал и формировал его подручный, верный когда-то помощник Топорков. Когда это было?.. Травой, бурьяном заросли могилы тех, кого закапывали без крестов и поминания – враги и есть враги, нет им ни прощения, ни памяти. И сам Топорков сгинул, лишь Хан ему про бумаги те заикнуться успел. Где они, те бумаги, которыми гордился всю жизнь, а теперь страшится пуще смерти? Хорошо, если под надёжными замками в городе, а если ещё там, в избе архивной, или погрузили их да везут на всеобщее обозрение?.. Спина враз похолодела от таких мыслей. Кровь от головы отлилась. А если утаил их, припрятал для какой своей гадости сам Топорков? С него станет. Из-за сына, сопляка, он теперь на всё готов. В тюрьме тому место, конечно. Только не на такой срок надо было. А Каримов перестарался, закатал на пять лет!.. Если что припрятал Топорков, сдаст Хана со всеми потрохами. Не устоит от соблазна, чтобы не отомстить… Гори всё синим огнём, себя Хайсе не жалко. За детей он страшился. Испортят всю жизнь и дочери любимой, и сыну, которому он пророчил большое будущее, чтобы пошёл по его стопам, повторил отца и вознёсся выше!..

Хансултанов и не заметил, как дрожащие пальцы обжёг окурок уже второй папироски. Отбросил, новую задымил. Кровь из носу, а следует опередить проклятущую машину с архивом. Надо во что бы ни стало задержать её в районе. Самому в бумагах разобраться. Пересмотреть всё. С Усыкиным он договорится. Найдёт предлог.

Хансултанов впился глазами в тропку, о которой говорила шоферня, вон она, отсюда глазом видна: едва приметный след колёс на заснеженном ледяном покрывале реки вился от берега, косил на центрину и, перевалив за середину, терялся у противоположной полоски земли. Широким было это место, но зима застудила водицу. Манил, притягивал едва заметный след.

– Будь что будет! – ругнулся он вслух. – Поеду осторожно. Если полынья, так её за версту видать.

Он отбросил папироску и захлопнул дверцу. Движок, остыв, закапризничал, будто почуял недоброе, нехотя завёлся. Он дал ему проработаться, набрать силу. Свернув с трассы и едва не увязнув в сугробах снега, застеливших затаившуюся колею, перевалил на машине через обочину, погнал «Волгу» вдоль берега, пробуя лёд. Никаких признаков слабости его не ощущалось, хотя Хансултанов приоткрыл дверцу и чутко прислушивался к малейшему шуму: лёд стелился под колёсами глаже асфальта, автомобиль держался прочно и уверенно. Он начал выруливать на середину – та же успокаивающая картина, ледяная поверхность реки держала массу движущегося металла словно пёрышко. Он плавно развернул по следу неизвестного смельчака, раньше его испытавшего ледяную твердь, и аккуратно повёл «Волгу» к другому берегу.

Когда автомобиль миновал середину, у него совсем отлегло от сердца. До берега, казалось, рукой подать, единственное тревожило: потерялся след, видно, снегом замело на открытой местности. Гнал теперь наугад, оставалось чуть меньше половины, когда внизу под колёсами и днищем затрещало; слегка присев, машина стала оседать всё больше и больше, словно волоча за собой зацепившуюся за багажник неведомую тяжесть.

– Промоина! – охнул Хансултанов, но крепче вцепился в баранку и, стараясь сохранять хладнокровие, плавно поддал газ до упора. Машина, вырываясь, устремилась вперёд. Не помня себя, он давил и давил на газ, хотя педаль давно плотно прижалась к днищу. Рёв двигателя вернул ему сознание, автомобиль вылетел на берег, разметав снег, промчался с десяток метров, и он отключил ключ зажигания. В обрушившейся внезапной тишине завалился боком на сиденье, не в силах произнести слово или двинуть рукой, так и пролежал несколько минут. Его тянуло наружу. Выбрался, шатаясь, сел, а потом упал на спину. Лежал на снегу в распахнутой куртке, чувствовал спиной неведомый внутренний огонь и тёплые струйки пота, заливавшие майку и проникающие сквозь сорочку. Небо над головой высветилось яркой луной и мелкими пуговками звёздочек. Впервые вот так валялся без дела, ни о чём не думая и беспричинно рассматривая опрокинувшийся над ним небосвод. Бескрайняя глубина тёмной пропасти настораживала, пугала бездонной пастью, словно фантастический огненный зверь.

«Вот она, смерть… – кололо под сердцем тяжёлое и острое. – Рядом прошла. Верил бы, перекрестился…»

Холод вернул к действительности. Он встал, влез в кабину, завёл двигатель. Надо было спешить.

III

На бугор к автостраде предстояло ещё забраться. Без включённых фар ехать было сложно. Навстречу, вырулив от хвостатой колонны грузовиков, с берега спешащих в город, скатывался автомобиль. Развернувшись и двигаясь навстречу Хансултанову, машина явно намеревалась повторить его манёвр – преодолеть препятствие по льду. Водитель вёл автомобиль осторожно, огибая ухабы и рытвины. Поравнявшись с «Волгой», остановился. В кабине сидели двое. Незнакомые. Пассажир, не высовываясь, лениво опустил стекло кабины, крикнул Хансултанову:

– Привет, брат! Как проехал?

Хайса цепким взглядом обшарил машину. Чистая, будто новенькая. Защитный зелёный цвет, брезентовый наглухо задраенный кузов… И эти лица, настороженные, всегда озабоченные чем-то значительным.

– А вы с каких мест? – на всякий случай спросил он. – Что-то в нашем районе я вас не видел.

– Отвечать, когда спрашиваю, – сухо оборвал его тот. – Держит лёд?

Последние сомнения исчезли, приглядевшись, он различил и номера, ему их называл приятель в облисполкоме. Выходит, все его усилия напрасны – он не успел! Хайса заглушил мотор и откинулся на сиденье от нахлынувших мрачных мыслей.

– Чего ж ты встал, дядя? – высунулся, угрожающе распахнув дверь, верзила. – В штаны наклал от страха?

– Да он пьян как свинья! – вылез из кабины сам водитель, злой и красный от возмущения. – Я же говорил тебе, Николай, что по льду опасно. А ты заладил своё: проскочим, проскочим.

Хайса не двигался, приходил в себя. Отвратительны были ему эти люди, ненавистны. Водитель подошёл к «Волге», рванул дверцу:

– Ну-ка, вылезай.

– Привлечь его надо, – полез из кабины и ленивый. – В милицию сдать. Чтоб правила не нарушал и людей не смущал своими выкрутасами.

Последние колебания исчезли. Хайса ожёг свирепым взглядом заглянувшую к нему физиономию и рявкнул, как один умел:

– Смирно!

Водитель отпрянул от неожиданности.

– Вы что себе позволяете, служивые? – грозно осадил обоих Хайса.

– Как проехали?.. – вытянулся водитель по-солдатски при виде степенной властной фигуры, услужливее промямлил: – Хорош ледок? Нам туда… а здесь до утра простоишь…

– Я проехал, – полез он за папироской и пустил дым в лицо нахалу. – Лёд такой, что вашу лайбу с лихвой выдержит. Что везёте-то? Откуда?

– Хлам архивный, – отмахнулся водитель уже веселей, – бумажки.

– Скорость сразу набирай. И по моему следу, – крикнул ему в спину Хайса и глянул назад, откуда его только что вынесла неведомая спасительная сила.

Он хотел ещё что-то добавить, но сдержался, проводив машину ненавистным взглядом, круто развернулся и, бросив тело на сиденье «Волги», погнал автомобиль на трассу, не оглядываясь.

Он летел с того проклятого места не оглядываясь, а если бы оглянулся назад, то, конечно, заметил, как из общей массы машин, мечущихся у парома, вынырнул новенький канареечного весёлого цвета юркий «москвичок» с юной девчушкой за рулём. Лихо развернувшись, «москвичок» скатил вниз с трассы к речке, промчался по его следу, задорно обогнал зелёный неуклюжий грузовик и, выскочив на ледяную поверхность речки как на долгожданную свободу, стремглав помчался на встречу с другим берегом…

IV

Теперь, когда судьба ненавистного грузовика и его содержимого была решена, Хайса передумал ехать в райком. Делать там было нечего. А видеть кого-то, тем более вечно грустную, будто чувствующую беду жену, он не хотел. Мечтал забраться в потаённый уголок, в кромешную глушь, куда угодно – хоть медведем в берлогу – и затаиться там, как измученный тяжкой схваткой зверь. Он выиграл сегодня – грузовик уйдёт под лёд с проклятым архивом, а с ним канут в бездну все его муки последних лет. Судьба испытывала его дважды и оба раза сберегла. Зазевайся он, не изловчись за секунду, и быть ему погребённым под ледяной бронёй могучей реки. И второе чудо свершилось – канет в небытие архив с бумагами его прошлого. Прошлого, которым всю жизнь гордился, которое всегда везде открывало двери во власть, а теперь вдруг стало тяжким и опасным бременем. Последнее время тревога за завтрашний день тяготила его и днём и ночью, не давала продыху ни на минуту. Лишь спасительные запои гасили на некоторое время тоску, дарили обманчивое забытьё. Напрочь испортились их отношения с женой, с дочерью, с редкими знакомыми; давний приятель в облисполкоме да преданный Каримов – одни помогали и пытались выручать, ибо не слушаться, не подчиняться ему не могли, обязанные многим.

Хансултанов остановил машину, чтобы прийти в себя от обуревавших дум. Выбрался из кабины. Огляделся, обдуваемый суровым, морозным ветром, – где он находился? Мощная «Волга», пришпоренная безумным хозяином, промчалась почти половину пути до райцентра! Он так ушёл в себя, что не заметил ни одной встречной машины, ни огней жилья, словно их и не было. Он был в безумстве и лишь чудом не совершил аварии, не сбил никого, не завалился в кювет с ледяного зеркала. Вот уж действительно пробрало нутро!.. Нет, дома сейчас ему не успокоиться. Опять сердобольная Галина с причитаниями об одиночестве, с укорами, что разогнал детей по казённым приютам. И не понять ей, старой дуре, что дочь он спас, а она вместо благодарности предпочла домашнему уюту койку в институтском общежитии, что сын не штаны протирает, а постигает азы на партийных курсах в Саратове, чтобы шагнуть потом выше отца, продраться в город и занять достойное место как минимум в городском комитете партии, а не прозябать где-то в сельской дыре. Из его Марата должен выйти толк. Неслучайно и имя ему дал звонкое при рождении: Марат! Это же герой! Светоч французской революции! И его сын шагнёт в историю, что не удалось отцу!

«Поеду к Магомеду, – внезапно решил Хансултанов, – тут не так далеко, давно у него не был, там и заночую. Высплюсь, как следует, а утром в райком. Кстати, по моей личной просьбе передовому чабану на центральную точку должны были провести телефон. Это повод. Оттуда и позвоню домой, успокою Галину…»

Он развернул машину, проехал с полкилометра и свернул в степь на просёлочную знакомую дорогу.

Магомеда Магомедова Хансултанов знал давно. Нет, никаких дружеских отношений Хайса не позволял себе ни с кем в районе, в городе не каждому кланялся и, тем более, не всякому руку подавал. Для всех он был в одном качестве – хозяин. Не делал скидок и привилегий. Второй секретарь – и тот без стука в кабинет не заходил, а прочая мелкая челядь являлась только по вызовам. Единственные: комитетчик да начальник милиции каждое утро наперегонки спешили в обязательном порядке доложить, что произошло-приключилось, и те, попробуй, опоздай! Официальной информацией не заканчивалось, оба знали его крутой нрав, поэтому с плохими вестями – убийство, прореха какая – не торопились, уступали друг другу дорогу, а с прочим – настучать на ближнего, кто на свадьбе напился, кто любовницу с чужаком застал, морду набил – с этим бегом. В районе дрались двое: директор райзаготконторы, красавец грузин, отчаянный самец, и райвоенком. Райвоенком всегда побеждал, благодаря здоровенным кулачищам, но интрига оставалась. Каримов попроще докладывал, веселей, с подробностями, а Усыкин себе на уме, хоть и ластился, а всё с подтекстом. Поэтому Хансултанов привечал начальника милиции больше и даже к Магомеду с собой не раз брал. Проверял поначалу. А как раскусил, что крепкий на язык мужик Каримов, так перестал сомневаться.

С Магомедом их связывали другие отношения. Можно сказать, взаимовыгодные.

В районах принято заводить маяков-передовиков. В одном должен был быть знатный хлебороб, в другом – лучший овощевод, в третьем – медалистка свинарка. В стране, помнится, даже герой-лётчик был, Валерий Чкалов, летал под ленинградскими мостами, и сам Иосиф Виссарионович его пестовал. Это у американцев рекорды Гиннеса, а здесь – ударники труда.

Его району достался чабан Магомед Магомедов. Лучший среди лучших! Хансултанов его и вырастил. Имя Магомедова узнала вся область и скоро вся страна. Первые секретари других районов, не скрывая досады, натягивали узду на своих кудесников – героев разных профессий, но перепрыгнуть Хайсу не могли, тот знал секреты, которыми ни с кем не делился: своему герою он разрешал держать собственный скот в государственном, и это покрывало любой падёж или волкобой, если вдруг случись. Поэтому рекорды из года в год увеличивались, а у соперников – с яйцами да арбузами получалось не всегда: то засуха, то ветра.

Магомед встречал припозднившегося гостя у ворот: свет фар легковой машины издалека виден в сумерках. Они обнялись, прошли в дом, где всё дышало чистотой, достатком и уютом. Сам хозяин, жена, пятеро сыновей и дочка обитали в другом доме, поодаль, но под одной крышей.

Не дожидаясь, когда хозяин отдаст распоряжения, Хайса заспешил к шкафчику, где красовались всевозможные спиртные напитки, выхватил водку, налил в стакан и залпом выпил. Только после этого, прислушиваясь к себе, он скинул куртку на руки Магомеда и опустил грузное тело на скрипнувший под ним диван:

– Ну, рассказывай, как живёшь? Телефон заработал?

Магомед не лебезил перед гостем, тревога хозяина передалась и ему, но он и глазом не моргнул, что заметил неладное. Сразу понял, что вопрос о телефоне пустяшный, но разговор поддержал, сдержанно поблагодарил. Хайса криво усмехнулся, хлопнул рукой по дивану, приглашая присесть рядом, но Магомед своё место знал, отнекивался, пока ни выпорхнула младшенькая и любимая – подала воды смыть гостю руки, а потом, накрыв яствами стол, растворилась, будто сказочный дух.

Хансултанов отодвинул поставленные рюмки, налил себе снова в стакан, они выпили. Магомед заикнулся было об овцах, о внезапно обрушившемся снегопаде, проблемах с зимовкой, морозах, кормах, но Хайса, не слушая, вскочил на ноги и заходил, забегал по комнате. К столу не притронулся, будто и не видел душистую мясную закуску.

Магомед хлопнул в ладоши, выскочили по пояс голые два братца-молодца, начали играть огромными гирями, словно в цирке, ловко подкидывая их к потолку. Хайса, бывало, и сам охотно принимавший в этих забавах участие, только крякнул, отвернулся и снова налил водки. Тогда на смену братьям появилась младшенькая с мандолиной в руках – Магомед устроил её в консерваторию, где дочка занималась по классу народных инструментов, но Хансултанов махнул на неё рукой, а отцу буркнул:

– Давай проверим твой телефон. Позвоню я Галине, наверное, разыскивает.

С длинным белым шнуром внесли как драгоценное чудо белый телефонный аппарат. Магомед, подав трубку, оставил гостя одного. Хансултанов набрал номер, и телефон сразу ответил возбуждённым криком жены. Та возмущалась, что прождала до поздней ночи, с утра начала искать в городе по знакомым, но те отвечали – переночевал, уехал в обком партии, собирался назад и где же?.. Он опустил трубку, дожидался, пока голос утихнет и можно будет ответить. Галина не умолкала. Оказывается, приезжала из общежития дочь, ночевать оставалась, но, не дождавшись, к вечеру укатила, боясь не успеть на паром. Её вызывали в прокуратуру, новый следователь допрашивал по поводу смерти Топоркова. Тут Галина заплакала: уговаривала дочь приехать на новогодние праздники, та отказалась.

– Ну что же, наше дело стариковское, – крикнул Хансултанов в трубку, попробовал пошутить, успокаивая: – Теперь нам только ждать. Вот и ты меня сегодня не увидишь. У Магомеда я. Здесь и заночую. А утром сразу в райком.

И, не дожидаясь нового всплеска возмущения, положил трубку, а вошедшему Магомеду бросил:

– Ещё по одной и отдыхать.

Чабан засуетился, бросился искать рюмку, но Хайса сам поставил ему всё тот же гранёный стакан и сурово глянул:

– Лей, не жалей. Завтра буди пораньше. Дел в райкоме накопилось.

Водка ожгла, наконец-то проняла, замутила сознание, он, не раздеваясь, откинулся на подушки дивана. Потом смутно ощутил, как заботливые женские руки сняли с него обувь, освободили галстук, и он начал тонуть в безмятежном тепле постели. До слуха донёсся шум из другой комнаты. Словно из тумана прорезался звонкий, мальчишеский голос:

– … Паром долго не работал! Вот и задержался. Все туда побежали!..

Хайсу словно ударило. Он насторожился, прислушался. Голос принадлежал младшему сыну Магомеда, тот учился в техникуме и, видимо, только что возвратился из города.

– Машину не вытащили.

– Вай, вай! – охала мать, жена Магомеда.

– Её никто и не видел! Враз под лёд ушла с людьми! Так и не выплыл никто!

«Всё, – мелькнуло в темнеющем сознании Хайсы. – Дело сделано…»

И он провалился в сон, словно рухнул в бездну.

V

Утром, когда Хансултанов открыл глаза, за окном ещё было темно. Голова раскалывалась от выпитого накануне, но он умылся во дворе студёной водой из колодца, Магомед вдобавок, как он и просил, окатил ему спину остатками из ведра. Покрякивая, нагнулся было и к снегу, но, грязный и пожухлый, тот отпугивал. Забежав в дом, побрился, выпил крепкого чая и укатил в райком.

Ехал медленно, не гнал, душа упиралась, не желала в душный кабинет, к телефонным звонкам, к вечной нервотрёпке, к надоевшей суете. Он впервые подумал об отпуске. «А что? – завладевала, окутывала сознание мысль. – За все последние годы ни разу по-настоящему не отдыхал». Даже не думал про Кисловодск, Сочи и прочие злачные места, воспоминаниями о которых с придыханием, страстно и азартно делились знакомые. Он не любил и не умел отдыхать. Отпускал Галину по обкомовским путёвкам, а потом давился тошнотой от её откровенных рассказов о похождениях того или иного общего знакомого или знакомой. Не перенося курортов и санаториев, он ездил порыбачить весной, а осенью пострелять дичь. Ради баловства, без страсти…

Дверь райкома открыл дежурный, старейший пенсионер Артёмыч. Обстоятельно и дотошно начал докладывать про события последних двух суток, о звонках из города, подал листы со сводкой сдачи молока, другие папки с бумагами, уходя, задержался, почесал затылок, руганул себя за забывчивость и сердито добавил:

– Мост-то когда начнём, Хайса Сарсенбаевич? Опять трагедия на пароме.

– Что случилось? – как можно спокойнее спросил Хансултанов.

Артёмыч присел на стул и начал дотошно рассказывать, что вчера поздно вечером звонил начальник милиции Каримов: на переправе машина, видно, городская, ушла под лёд. Подробностями не делился, обещая утром перезвонить.

Хайса дождался, когда за дежурным закроется дверь, встал из-за стола, открыл форточку. Давило в груди и не хватало прохлады. Или ему показалось? Он приоткрыл окно. Попытался вдохнуть утренний свежий воздух полной грудью. Что-то мешало. «С чего бы это? – ёкнуло внутри. – Галина и врачиха всё долдонили насчёт одышки? Не эта ли хрень? Брякин тоже в больницу клал…» По привычке включил электрочайник, плеснул кипятка в стакан, отпил. Вроде полегчало, но не пропадала, усиливалась головная боль. Он уселся за стол, глотая горьковатый чай, листал бумаги и, чувствуя подступающую к горлу тошноту, всё же накрутил по телефону милицию. Дежурный отбарабанил, что начальник вторично выехал к паромной переправе, где накануне вечером ушёл под лёд автомобиль с людьми.

– Что за машина? – хмуро спросил Хансултанов. – Вытащили? Людей спасли?

– Какой там! И не пытались. Она почти на середине реки в майну завалилась и тут же под лёд ушла. Там глубина огромная, и течение будь здоров.

«Моя промоина, – ударила по сознанию коварная мысль. – Мне там сейчас бы рыб кормить. Да вырвался. Пусть бумажки архивные купаются. Век не вспоминать!..» И не упрекнул себя, не подумал, не вспомнил про тех двоих из машины на него взъерепенившихся.

– За ней вторая шла, – тараторил между тем дежурный, не останавливаясь. – И она бы залетела, но дистанцию держала, это их и спасло. Маленькая скорость, вывернулась и к берегу рванула назад. А то бы полный каюк!

– А люди с первой машины? Нашли их?

– Ночью ничего сделать не смогли. Панику подняли. Водолазов надо было. А где их взять? Враз всё случилось.

– Значит, никто не выплыл?

– Никто. С машиной так на дно и ушла… – дежурный поперхнулся, добавил: – Девушка, она одна в кабине и была.

Его подбросило на ноги, он заорал в трубку:

– Какая машина?! Марка?

– Да никто толком не знает. Видимость плохая. «Москвич» вроде… Шальная девка какая-то!

Хайса зашатался, его словно ударило, он едва держался на ногах.

– Городская, конечно! – кричал дежурный. – Не дождалась парома, дурочка. В город гнала. Говорят, перед ней грузовик шёл, так она его обогнала… Иначе бы хана грузовику.

Последних слов Хайса не слышал. Бешеный поток крови рвал сосуды его мозга, металось в груди сердце. Ударившись головой о пол, тело расползлось в бесчувствии у стола…

Ферзи и пешки

В случайность происходящего верят лишь простаки. На самом деле всё сущее этого мира связует незримая нить.

Л. Перуц

I

От встречи с Аркадием Данила ждал многого. Уезжая из района, тот обещал расшибиться в лепёшку, но отыскать отца Топоркова. «Большие Исады я как свои пять пальцев знаю, – уверял он Данилу, когда тот рассказал ему про напутствия Топора, – а нумизмата, который монетами промышляет и прочим раритетом, как сейчас помню и знаю, где тот вечно торчит. Так что я его мигом разыщу, а с ним и про отца всё выведаю». Данила и Аркадий долго рассуждали, что могло напугать Топоркова-старшего, если тот не отважился даже похоронить единственного сына. После его гибели бывший архивариус пропал бесследно, его не могли отыскать не только вездесущий капитан Квашнин, но и «бойцы невидимого фронта» Усыкина, засуетившиеся после покушения неизвестного лица на архивы.

– Может, крыша поехала, когда Топора в тюрьму упрятал его бывший дружок? – быстро смастерил версию Аркадий. – Спокойненько себе почивает в психушке.

– Ну что ж, пробежимся и по психушкам. Но твоё дело – Большие Исады. Ищи монетчика-нумизмата, – напутствовал Данила, – а через него попробуем выбраться на этого… загадочного Большого Ивана. И будь осторожней. Он авторитетный уголовник.

На том тогда и расстались. Но прошёл день, заканчивался другой, а Аркадий вестей не подавал, поэтому увидеть его и расспросить стало острой необходимостью. От Федонина Данила отправился навестить друга. Отворила дверь молодая особа.

– К Аркаше? – улыбнулась она. – Он предупредил, что припозднится.

Данила раздумывал: до парома предстояло добираться через весь город да ещё на попутных километров пятнадцать.

– Вы Ковшов? – протянула ладошку хозяйка. – А я Настя. У него для вас важные новости. Просил дождаться.

Это решило всё, последние сомнения рассеял картавый крик из глубины квартиры:

– Ар-р-рле! Ар-р-рле! Бонжур-р-р! Бонжур-р-р![13]

– Жив, бродяга, – кивнул на попугая Данила и принялся раздеваться.

Не успел он скинуть куртку и пригладить волосы у зеркала, попугай уже примостился на его плече.

– Шарль, аретэ![14] – цыкнула на него брюнетка, но тот щёлкнул клювом, перелетел на её плечо, а усевшись по-хозяйски, с вызовом глянул на гостя, мол, зачем пожаловал?

«Вот оказывается, кто обучает птицу буржуйским языкам, – догадался Данила, Аркадий особенно не рассказывал о своих быстро меняющихся подружках. – Эта здесь основательно устроилась, похоже, её он так долго искал». Данила улыбнулся знакомому портрету над диваном в зале, кумир его приятеля смеялся с огромного, во всю стену портрета-афиши, расточая энергию и здоровье. Несравненный Гарри Гудини, уникальная личность прошлого века, авиатор, писатель, философ, изобретатель, к тому же легендарный циркач, прославившийся на весь белый свет как «король наручников».

С портретами этого человека Данила был знаком давно, слава великого фокусника не давала его приятелю покоя. Аркадий грезил превзойти кумира, часами мог рассказывать о чудесах его жизненного пути. Как освобождался от цепей, замков и кандалов на земле и в воздухе, как выбирался со дна моря, только что связанный в окованном ящике, как вышел из камеры смертников Бутырской тюрьмы, за что был пожалован великим князем Сергеем Александровичем черпаком под шампанское стоимостью пятьсот долларов!.. Чудес не счесть, и к великому сожалению, превзойти его трудно. С ростом в 185 сантиметров Аркадий отслужил в морской пехоте, но забраться в ящик, как маленький, будто гуттаперчевый Гудини, не мог! Повторить подвиги не позволяла природа, но Аркадий оставался верен мечте. Цирк и автомобиль были его страстью. Ежегодно, лишь открывался сезон, он бежал в цирк и молил руководителей приезжающих гастрольных трупп насчёт собственных номеров. Он работал с гирями и другими снарядами, номера придумывал сам или вместе с другом – директором местного цирка.

Разглядывая фотографии на стене, Данила присматривался к Анастасии. Фигурка, движения, язык и этот попугай, орущий на французском и не слетающий с её плеча, укрепили в сознании, что оба дивных существа появились подле друга одновременно. «Она тоже циркачка, – свыкался с догадкой Данила. – Милая у неё улыбка. Ходит, будто по арене порхает».

– В цирке работаете? – поинтересовался он.

– К сожалению, уже нет, – подала она кофе и пригласила к столу.

Она Ковшову нравилась. «Аркашка, наверное, влюбился с первого взгляда», – мелькнула мысль, пока он прихлёбывал горячий кофе.

– Что же случилось?

– Упала, – она грустно улыбнулась.

– Споткнулись?

– Упала из-под купола. Если бы не Аркаша, не видать вам меня.

– А страховка? В цирке без этого разве можно?

– Так случилось, – она опустила руки на колени, попугай тут же затеребил локон над её ушком, словно жалея. Настя отвернулась, поднялась не без труда, Данила только теперь заметил, что девушка слегка припадает на левую ногу. – Что мы о грустном? – она стрельнула на него глазами. – Расскажите о себе. Ваша профессия такая необычная! Или секрет?

– И давно это было?

– Вы про ногу? С полгода по больницам помыкалась. Обещали, что исчезнет хромота.

В дверях затрезвонило.

– Это Аркаша! – порхнула она в прихожку.

«Специально мелкими шажками семенит, – наблюдал он за ней, – чтоб незаметно было. Вот они, женщины! Из-под купола… Как жива-то осталась? Выходит, Аркашка её поймал. И ни слова мне!..»

Попугай, с радостным криком описывая круги над женщиной, рвался к двери. И не напрасно: в квартиру влетел Аркадий, на ходу целуя хозяйку, за его могучей спиной маячила долговязая фигура с головой, накрытой капюшоном. «Дынин!» – узнал Данила незадачливого патологоанатома. Они обнялись с Аркадием, тот сбросил куртку, промчался к камину, секунда – и запылали весёлые язычки на поленьях. Аркадий, стащив с Дынина плащ, поволок его к огню. Синие губы юноши дрожали, запотевшие очки сваливались с носа. Врач, выглядевший полуживым, не проронил ни слова.

– Вот, спас Амундсена! – хлопнул его по спине Аркадий. – Замерзал, бедолага, на скамейке, оказывается, потерял ориентир и устал плутать.

– Я тоже помучился, прежде чем вас найти, – пожаловался и Данила. – Неудивительно. Города-то он не знает.

– Несчастные!.. Единственный не снесённый дом на всю улицу, а оба заблудились! – Аркадий откровенно ехидничал. – А вам государство такие дела доверяет!

– Хватит балагурить, – перебил Данила. – У меня времени в обрез. Я-то здесь по теме, а этот халдей как сюда попал?

– Я пригласил.

– Его? Зачем?

– А вот узнаешь, – Аркадий начал распаковывать приходящего в себя Дынина. – Ты домой-то не мылься. Заночуете у меня оба. Говорить придётся о многом.

– У меня другие планы. И потом, Очаровашка не предупреждена.

– Предупреди, – указал на телефон Аркадий.

II

Когда Дынина отогрели, все вместе отужинали. Анастасия отправилась на кухню, сопровождаемая попугаем, приятели уселись у камина.

– Поведай-ка, дорогой, – начал с Дынина Данила, наблюдая, как тот стал клевать носом, – чем завершились дополнительные медицинские исследования в вашем славном учреждении? Боюсь, не заснул бы ты раньше времени.

Дынин кивнул и дёрнул ресницами, не подымая головы:

– Ни в одном глазу.

– Ты же помогал Югорову?

– Конечно, – патологоанатом был расстроен.

– Ну и что?! – в один голос вскрикнули оба.

– Нулевой итог, – буркнул он.

– Как нулевой? Ты имеешь в виду свою версию о пуле?

– Слаба наша медицина…

– Слушай, любезный! – едва сдерживался Данила. – Ты уж нам, несмышлёным, растолкуй свои таинственные открытия.

– Чего проще, – зло хмыкнул тот. – Нужны исследования микрочастиц. Югоров предполагает, что снаряд, который я именую пулей, угодил в талисман, бывший на груди покойника, в сердечко, и оно пробило настоящее сердце, поэтому талисман надо исследовать на предмет следов микрочастиц. Оборудования такого в бюро не имеется, методик исследования, естественно, тоже нет.

– Ну и что? – вскочил на ноги Аркадий. – На вашем бюро свет клином сошёлся? В Москве всё имеется.

– В Москве-то имеется, – хмыкнул Дынин. – Но туда не пробиться.

– А Игорушкина подключить? – хлопнул патологоанатома по спине Данила. – Что ж ты, лепила, нам души мутишь? Федонин завтра же отправится к шефу и решит проблему!

– Значит, есть следы? – допытывался у Дынина Аркадий.

– Я же говорю, невооружённым глазом не сыскать, – поморщился тот. – Покарябано металлическое сердечко от соприкосновения… со снарядом. Если он из другого металла, то…

– Конечно, из другого! – хлопнул его со своей стороны Аркадий. – Чего мямлишь, эксперт? Мы подождём, нам не к спеху. Надо – сгоняем и в столицу!.. А вот у меня новости повеселей.

Данила и Илья навострили уши.

– Нашёл я отца Топоркова, – пригнувшись, будто кто-то ещё интересуется их тайнами, Аркадий зашептал: – Сразу засёк нумизмата. Кстати, Данила, знаешь, что на их языке означает термин «пиджак»?

Данила пожал плечами.

– Учи их словарь. Пригодится. А называют так солидного человека при деньгах и ответственной профессии. Вот этот «пиджак» меня и интересовал. На виду у корпуса торговал. Его для таких встреч там и держат. Повидался я с глазу на глаз с Большим Иваном.

Данила так и замер, вытянув шею.

– Не произвёл впечатления, – поморщился Аркадий.

– Кто?

– Кличка величественная, а шкетом оказался. Метр с кепкой.

– Большой Иван?

– Он самый. Пальцем перешибить можно.

– Это же их пахан!

– Ну уж не знаю… – пожал плечами Аркадий. – Правда, держать себя умеет. Весь из кожи лезет. Так и прёт.

– Ну и что? – не терпелось Даниле. – С Топорковым как?

– У этих блатных всё не по-людски. Долго он томил меня намёками, всё выпытывал, кем я послан.

– У них так водится.

– Вот-вот. А в конце проговорился, что знает, где этого человечка видели.

– Топоркова?

– Старика, – кивнул Аркадий. – Будто болен тот в лёжку. Да врёт всё! У них Дуремар! Прячут они его, поэтому и врача велел взять. Без него не приходить. Вот я Илье и позвонил, чтобы явился сюда.

– Может, другого подыщем? – засомневался Данила. – Я Федонина просвещу. Он подымет уголовный розыск. Организуем оперативную группу и накроем их всех с потрохами?

– Исключено, – перебил Аркадий.

– Что так?

– Испортим всё дело. Иван, который Большой, хотя и шкет, но, видать, не промах. Он меня, знаешь, насчёт кого начал пытать?

– Интересно…

– Вот именно. Насчёт патологоанатома, который сына Дуремара вскрывал, – и Аркадий хлопнул по сине Дынина.

– А им откуда известно?

– Вот уж не знаю. Только он предупредил, чтобы врач этот был.

– Но они Илью в глаза не видели?

– Уверен, со шпаной рисковать не стоит. А взять банду вы успеете. Думай, командир. – И Аркадий подбросил полено в огонь.

Большие хлопоты уголовного босса

Пугаясь прогрессирующей из года в год уголовной статистики, поражаешься чудовищным открытием: законы пишутся для того, чтобы их нарушали.

А. Рекунков, бывший Генеральный прокурор СССР, из выступления перед прокурорами

I

Наутро, ни свет ни заря, помчались они в разные стороны: Ковшов к паромной переправе, Дынин – на стажировку в бюро, Аркадий – на Большие Исады договариваться о встрече.

Слегка припорашивало и подвывал ветер. Но, как известно, дела и вершатся в ненастную погоду…

На Больших Исадах торговый люд делился на несколько каст и, в зависимости от принадлежности к оным, или пользовался различными привилегиями и льготами, или наоборот, испытывал гнёт и притеснения, а то и подвергался погромам. Не аборигенские корни или национальность были определяющей силой. В городе, сквозь который издревле пролегал Великий шёлковый путь, соседствовало множество национальностей, однако народы Востока, Кавказа, Азии и Европы жили весело и дружно, хотя любители по пьяни кости размять имелись, были охотники поколотить торгашей, побалагурить, переломать им лавки, но погоды они не делали. Правил всем Большой Иван, а мерилом были деньги. Он разбирался с проблемами от малых до великих: следил за ценами, определял, чьи ряды окажутся ближе к покупателю, разбирался с зачинщиками скандалов и драк. Главенствующим принципом бурной жизни базара была платёжеспособность касты, хотя несведущие болтуны брехали: «армян сменили грузины», через полгода – «грузин сменили татары», а ещё полгода пролетело – «татар сменили дагестанцы», всё это было внешней стороной происходящего. За неукоснительным соблюдением денежного принципа Большой Иван следил жёстко. Кто больше платил, тот и держал верх: получал лучшие торговые места, скидки и прочие льготы, спокойно жил, не заботясь особо о завтрашнем дне, мог теснить и гнать конкурента.

Сам Иван тоже чтил порядок. Согласно уголовному этикету забирал положенное, большую часть сдавал в воровскую казну, а кто командовал там, Иван держал язык за зубами. Лишним интересоваться опасно. С теми, кто норовил схитрить, утаить или подымал алчный глаз на хозяйское добро, поступал просто, надёжным, исстари проверенным способом. Дружески помечал барским шлепком по щеке вечерком, а утречком бренное тело хитреца выволакивали баграми, «случайно» обнаружив в канале. «Обкупался чудак по пьяни, а плавать не научился», – была присказка – и весь разговор. Милиции такой неинтересен вдвойне, у него тело в татуировках: на ногах – «они устали ходить», на веках – «устали смотреть», на спине или груди – «век воли не видать». О чём мечтал, то и сбылось. А без татуировок редко попадались, смирные не возникали.

На встречу с Большим Иваном и направлялся Аркадий. Но попасть к боссу уголовного мира было непросто, тот имел и охрану личную, и личный сыск, берёгся. Аркадию и Илье предстояло пройти проверку, чтобы с глазу на глаз увидеться с тайным правителем. Их план, который они обсудили накануне втроём, выглядел незамысловато. Явившись заранее, Аркадий, дожидаясь Дынина, должен был пошататься по базару, понаблюдать за обстановкой, не готовится ли какой каверзы со стороны воровской братвы. Патологоанатом, отпросившись у Югорова, обязан был прибыть к назначенному времени в назначенное место.

Обежать торговые ряды, особо нигде не задерживаясь, трудов не составило. Аркадий старался не мешкать. Прикупил соленья для видимости, у рыбных рядов поторговался, сазана присмотрел, отложил, пообещав попозже заглянуть. Одним словом, время провёл с толком, сыграл на публику, но приглядываясь осторожно, хвоста за собой не обнаружил и начал нервничать насчёт Ильи. Назначенное время подошло, заспешила далее стрелка часов, а в условном месте Дынин не объявлялся. «Не иначе в какую историю влип! – подмывали тревожные мысли. – В прошлый вечер едва на скамейке не замёрз у самого дома, а нужной двери не нашёл. Мог и Югоров запретить отлучаться… Вдруг решил взять с собой на серьёзное анатомическое вскрытие? Не подумали вчера об этом…»

Изрядно продрогнув и решив согреться, Аркадий вздумал описать очередной круг среди торговых лавок. Запрокинув вираж и заглянув к знакомому ларьку с раритетами, застыл с открытым ртом: среди подростков и прочей болтающейся публики, любопытствующей подле монетчика Яшки, темнела приметная долговязая фигура патологоанатома. Вместо того чтобы быть, где договаривались, тот торчал здесь, увлечённый невиданными редкостями. Яшка для таких зевак окружил своё стойбище яркими щитами с монетами разных времён, государств и достоинств. Но это было не всё. На фоне денег: от серебряных рублей николаевских и екатерининских, разноцветных бумажных «керенок» красовались маски перуанских, индейских и африканских вождей. Тут же бронзовели ножи и топоры – подделки под времена Кортеса и Писарро (а на первый взгляд не определить), над ними витал притягательный дух сказочного Эльдорадо… В душе хирург, Дынин не сводил глаз с ритуальных ножей заморских людоедов в виде зловещих фигурок бронзовых божков с безжалостными мордочками, они веером рассыпались вокруг страшных масок. Илья уже робко приценивался к одному из ножей, и коварный монетчик Яшка потирал руки, предвкушая лёгкую наживу, но тут подоспел Аркадий. С Яшки слетела спесь, лишь он его узрел. Тут же сбросив цену, уступил нож дешевле. Дынин, не скрывая ликования, спрятал покупку, а Аркадий бурлил от гнева. Блудливый Яшка что-то твердил о превратностях торговли заморскими штучками, оглядываясь по сторонам, он искал посыльного Большого Ивана, чтобы приступить к исполнению своих прямых обязанностей.

И этот человек появился…

II

Плутали долго и, когда Аркадий совсем начал терять терпение, заподозрив Яшку в интригах, тот вдруг нырнул в шаткую подворотню, скрытую неприметной торговой лавкой. Только его призывный свист, прозвучавший дважды, позволил уловить направление. Бывать здесь ранее не приходилось, первая встреча с Большим Иваном организована была в совершенно другом месте. «Крутит урка, как настоящий паук! – злился Аркадий. – Не доверяет, трясётся за свою шкуру». Прихватив растерявшегося патологоанатома за куртку, он потянул его за собой, втискиваясь в узкий проход между нагромождением мусора и дурно пахнущим хламом. Пригибаясь, чтобы протиснуться, теряя свет над головами, шли они, внезапно упираясь в тупики, но так же внезапно находя тайные лазейки, ведомые своим проводником. Яшка не отвечал на их вопросы, сохраняя мрачное молчание, понукая или окликая свистом. Остановились у перекосившейся двери, сколоченной из досок. Такой убогости Аркадию видеть не приходилось, не покидало чувство, что Яшка специально кружил в лабиринте, сбивая с памяти и заметая следы. К двери Яшка прижался ухом, прислушиваясь, легонько постучал условным стуком. Илья за спиной Аркадия тяжело переводил дух.

Получив сигнал входить, Яшка без труда открыл дверь. Та заскрипела ржавыми петлями, пугая, но пропустила внутрь. Яшка остался позади. Аркадий шагнул в темноту и затхлую вонь, дверь захлопнулась, Илья вздрогнул и ткнулся ему в спину.

– Спокойно, – бросил назад Аркадий. – Не шевелись без моей команды.

В темноте послышалась возня, раздался щелчок, над их головами замигала тусклым светом лампочка, отворилась ещё одна дверь – потайная. Илья нагнул голову, чтобы не удариться о низкий потолок. Не хватало воздуха. Но всё это пугало меньше, впереди маячили двое верзил угрожающего вида, а между ними, небрежно закинув ногу на ногу, в кепчонке, надвинутой на глаза, восседал карлик с жёлтым, изрытым оспой рылом, если бы он встал, едва оказался б выше стула.

Верзилы безмолвствовали, поигрывая бицепсами. Карлик пускал дым витиеватыми колечками, потягивая сигарету. Илья прижался к Аркадию, который сохранял молчание.

– Друг мой любезный, – высокопарно начал Большой Иван дребезжащим, повизгивающим дискантом. – Не стану оскорблять недоверием. Вижу, пришли вы с миром и без оружия.

Закашлявшись, он швырнул окурок под ноги и хлопнул себя по острым коленкам:

– Однако не буду скрывать, худо вашему протеже. Запоздали вы. Болен был старик, когда ко мне попал, а теперь совсем плох. Матрёна за ним приглядывала, шепнула давеча, вряд ли долго протянет.

Аркадий и Илья переглянулись.

– По-хорошему его бы достойному лепиле показать, а не могу, ко мне след потянется. Опасен дед, погореть с ним можно. Мои людишки сказывают, охотятся за ним сыскари чуть ли ни всей области. Чем же он погрешил, если сам Михаил Александрович Лудонин им интересуется?

– А ты у него спроси, – Аркадий держался независимо и дерзко.

– Молчит.

– Ну а нам и подавно неведомо.

– Понятно…

– А доктор при мне, – Аркадий подтолкнул вперёд Илью. – Позволишь, мы деда с собой заберём.

– Такого уговора не было.

– Зачем тебе он? Сын, слыхал ведь, застрелился.

– За то, что пригрел старика, я платы со своих не требую. Но вы люди чужие, к тому же старик ухода требовал, за ним ходили, поили, лечили…

– Что ты хочешь?

– А ты не гони. Ишь, понукает! – Большой Иван хмыкнул, сплюнул под ноги. – Я же не деньги прошу. Мне на это накласть. Зачем старику ты понадобился? – он упёрся тяжёлым взглядом в Дынина. – Ты же потрошитель? Живым его сына видел? Знаешь, что тот в могилу с собой унёс?

Илья затряс головой в неведении, заморгал глазами.

– Значит, неизвестно, – хмыкнул Большой Иван. – Странные вы люди… Зачем он вам?

– Я же не пытаю тебя, мил человек, – Аркадий оттеснил Илью плечом. – Не интересуюсь, почему ты просьбу сына согласился исполнить и спрятать старика.

– Верно.

– Так к чему тебе наши хлопоты? Меньше знаешь, спишь без сновидений.

– Хорошо, – помолчав и смерив Аркадия оценивающим взглядом, поморщился Большой Иван и обернулся к одному из верзил: – Покажи им болезного, Гаврила. Пусть потолкуют при тебе, а потом решим, как и что.

– Нет уж, – сделал шаг вперёд Аркадий. – Условия свои выкладывай сразу. Я вслепую играть не намерен.

– Строптивость-то поумерил бы… любезный, – нахмурил брови Иван. – Ты у меня в гостях. Глазом не успеешь моргнуть. Вот они, мои соколики! – И вор покосился на пыжившихся громил.

– И меня не считай за лоха, – усмехнулся Аркадий. – Стал бы я просто так в твоё логово ломиться!

– Кто же за тобой? И давеча ты мне не признался?

– А я полагал, ты догадливый.

– Не зарывайся! – вспыхнул Иван.

– Обменялись любезностями, – смягчил тон Аркадий.

– Ладно. Окочурится дед, я тебе его отдам, а подымет его на ноги твой лепила, будет видно. Сам тебя к нему провожу. – Махнул рукой охранникам Большой Иван: – Пошли!

III

Удивительно проворно карлик соскочил с высокого для него трона, нажал что-то в стенке, где образовался тайный ход, в котором он мигом исчез. Охранники последовали за ним, кряхтя и вдвое согнувшись. Аркадию и Илье пришлось несладко; как ни ловчился Аркадий, как ни разворачивался, могучие плечи с трудом втискивались в потайную лазейку. Илья змейкой сунулся следом. В комнате, где смогли отдышаться, также отсутствовали двери и окна, но свет оказался ярким и потолок позволил выпрямиться. Единственное, на чём останавливался глаз, – металлическая койка, где покоилось неподвижное, накрытое одеялом, тело.

Карлик потеребил лежащего и сгрёб с головы одеяло. Вошедшим предстало измождённое старческое лицо, заросшее щетиной. На лице дрогнули веки, открывая удивительно синие глаза. Словно глухому, карлик взвизгнул:

– Вот, мил человек, привёл, как обещал.

В глазах больного вспыхнуло любопытство.

– Это люди, которых ты заказывал. Помнишь?

– Что же вы его тут держите? – задохнулся от возмущения Илья, опустившись на колени перед низкой койкой. – Здесь здоровому смерть верная, а уж больному!

– Хоромы не обещал, – захихикал карлик. – Сам ючусь в таких же условиях.

– Его надо на воздух! – бесцеремонно объявил Илья, в нём проснулась отчаянная смелость.

– Может, сразу и сыскарей покликать, лепила? – сплюнул карлик.

Тело старика медленно оживало, он зашевелился. Однако, как ни пытался, головы приподнять ему не удалось. Тревожно бегали белки его глаз, пока не замерли на Аркадии. Тот подсунул ладонь под голову, чуть приподнял, спросил:

– Худо, отец?

Лицо старика исказилось в болезненной гримасе, он попытался что-то сказать, но спёкшиеся губы не открывались.

– Воды бы, – присел к больному Илья.

– Гаврила! – пискнул карлик.

– Есть у него всё, – запустил под койку ручище охранник и вытащил оттуда стеклянную банку с водой. – Матрёна все причиндалы тут прячет.

Дынин скривился на пыльную банку с тёмным осадком на дне, покосился на карлика, но, промолчав, достал носовой платок, намочил в банке и принялся обтирать губы больного.

– Делом-то будете заниматься, мил человек? Иль как? – запрыгал в нетерпении за их спинами карлик. – Мне возиться с вами некогда.

– Фёдор Иванович, – Аркадий приблизил лицо к больному. – Ваш сын, Василий, погиб, застрелившись из ружья. Вот он, – Аркадий перевёл глаза на Илью, – производил вскрытие тела вашего сына. Вы хотели видеть врача и с ним говорить. Мы ждём.

Старик переменился в лице, из глаз покатились слёзы.

– Илья, ты уж сам давай, – отвернулся Аркадий. – Ему бы успокаивающего…

Держа запястье старца, Дынин считал пульс.

– Сердце едва прослушивается.

Подлез карлик, стал громко щёлкать двумя пальцами перед лицом, привлекая внимание больного. Это произвело впечатление – тот еле слышно прошептал:

– Нужен он…

– Он? – не сговариваясь, Аркадий и Большой Иван указали на Дынина.

Старик утвердительно закрыл глаза.

– А нам уйти? – поторопился Аркадий.

Старик закрыл глаза снова.

IV

Когда остались одни, Топорков пошевелился:

– Ты последним видел сына?

– Да… – смутился Дынин. – Но он к тому времени скончался.

– Вскрывал его?

Илья ещё ниже опустил голову.

– Отчего он умер?

– Застрелился из ружья.

– Кто его нашёл?

– Милиция.

Старик закрыл глаза, долго не открывал, из-под век, не переставая, катились слёзы. Илья попробовал вложить ему в рот таблетку валидола, тот не противился, начал пережёвывать её, причмокивая, словно конфетку. Так, в безмолвии, прошло несколько минут.

– Ничего не заметил?

– Что? – встрепенулся Дынин.

– Когда резал, ничего?..

– Заряд дроби разнёс грудь… Талисман у него был на груди… Помяло его.

– Сердечко?

– Серебряное.

– И больше ничего?

– Нет.

– Не мог он застрелиться…

Дынин подавленно молчал. Таблетка или общение подействовали на больного удивительным образом, он оживился, в глазах появились осмысленность, а голос окреп:

– Не верю я, что Васька себя убил. Не мог он этого сделать! При нём бумага важная. Ему жить надо было.

– Ничего при нём не нашли. Там пожар был. Может, он сжёг?

– Нет.

– Чтобы не достались никому.

– Нет! – перекосилось лицо старика от гнева. – Бумагу эту Васька должен был передать…

Он осёкся, губу прикусил.

– Что за бумага?

Топорков помолчал, испытующе глянул на Дынина:

– Вижу, вы с дружком к Ивану близости не имеете?

– Я врач, а Аркадий… – Илья смутился. – У нас друг в прокуратуре работает следователем. Он сюда и послал. Вас разыскивают. Дело расследуется о гибели вашего сына. Поэтому мы здесь.

– Кто его убил? Скажи!

Дынин пожал плечами.

– В бумаге причина, – продолжил старик. – Васька из тюрьмы бежал из-за этого. Я ему рассказал о жизни своей поганой и ещё про одну сволочь. Бумага многим глаза бы открыла. Страшен тот человек, зверь! Имя его боюсь называть. Впутаю и вас. Кончили они Ваську и до вас дотянутся. Зря я всё затеял…

Речь старика утрачивала ясность. Видно было, больших усилий стоило выговаривать слова. Он помолчал, набираясь сил, заговорил обрывками, смысл которых Дынин улавливал с трудом.

– Кто тот человек? – наклонился ближе к нему Илья. – Где он? Кто?

– Нет… Хватит людей губить из-за прошлого. Унесу с собой всю гадость. Успокоится тогда вражина, а я другим жизнь спасу…

– Вы можете помочь следствию… – начал Илья.

– Пустое. Нет мне веры. Подохну скоро. Ты мне пообещай, у меня просьба есть.

– Мы вас в больницу…

– Поздно. Залечили меня здесь.

– Я надеюсь…

– Бесполезно всё. Зверь и под землёй меня достанет. Руки длинные. Пусть уж я один смерть приму.

Похоже, старик начал бредить.

– Пуля у него в сердце была! – вдруг неожиданно для самого себя выкрикнул Илья. – Она талисман пробила и застряла в сердце.

– Пуля! – повторил старик, голова его дёрнулась, он попытался приподняться, но упал на подушку.

– Пуля от нагана.

– Вот и всё… – прошептал старик. – Теперь встало всё на место… как и догадывался я. Был… наган. Как же! Ещё с тех времён. Наградной. В девятнадцатом… ещё на пароходе «Гоголь» безвинных людей он губил без суда и следствия… за то, что вышли хлеба просить, от голода пухли… Выходит, из этого нагана моего Ваську и кончили…

Он надолго замолчал. Глаза его закрылись. Подождав, Илья начал озираться в поисках выхода, но старик очнулся:

– Помнишь про мою просьбу?

– Я вас слушаю, – напрягся Илья.

– В Гиблом месте все лежат. Пострелянные те… В Гиблом месте. Ты найди его. У моря село то. Сделай, что мы с Васькой не успели. Захорони всех по-человечески… Нельзя, чтобы нечисть да собаки над их прахом глумились.

Старик смолк и, как ни бился над ним Илья, больше ничего не услышал. Старик не двигался. Илья вскочил на ноги, заметался по комнате, забарабанил кулаками по стенам:

– Эй! Есть кто! Помогите!

Вбежал Аркадий, за ним карлик, оба охранника и старуха безобразного вида.

– Матрёна! – подтолкнул карлик к больному старуху. – Твоя помощь нужна. Чем ты его в чувство приводила?

– Отходит он, – наклонилась та к телу, коснулась пальцами лица. – Чего уж шуметь зря? Отстрадалась грешная душа.

Топорков приподнял веки, задержал взгляд на Илье, хотел что-то сказать, но из открытого рта хлынула кровь.

Est deus in nobis[15]

Зачем мы люди? Почему?

В. Хлебников

I

Лёнька Чашешников, считавший себя поэтом со стажем, физическим трудом не грешил. Перебивался на жизнь стишками в районных малотиражках, в журнальчиках типа «Сельская новь», где удавалось пристраивать собственные вирши. Но улыбнулся отец местной Эвтерпы[16], похвалил поэта, и хлебнул он бремя славы, издав собственную книгу. Книжкой эту сироту можно назвать с большой натяжкой – совсем малюсенькая, с ладонь величиной, она тянула на брошюру, но название ей Лёнька придумал звонкое, и красовалось оно на обложке с его кудрявой физиономией, эффектно призывая. Наконец-то он мог расслабиться, подвести итог творческим страданиям и поиску, даже расплатиться с долгами, ибо за книжку полагался ещё и гонорар. Приодевшись и подумав, Леонид решил съездить в далёкую и неведомую Игарку – от одного названия экзотического посёлка веяло романтикой и желанием долбить строку. Задрав портки, мчались туда многие, обуреваемые зудом творчества и желанием заработать. Вояж не оправдался. На Енисее он научился пить, душу не укрепил, но стихи привёз, сначала их брали с интересом, но возвращали: лихой отвагой, что царила на лесоповалах, в глубинке ещё не прониклись, опасались редакторы. Поэтому, вывернув карманы, Леонид снова начал обивать пороги меценатов, пока одна из его тетрадок не попала на глаза тому же земляку-патриарху. Он интерес проявил, сгонял в партийные органы, поднял веки вершителям идеологии, и вот она, новая книжица! Название-то какое! «Отчизна, девушка, берёзка»! Всё опять уместилось на крохотной обложке, но какой гонорар!

Жмотом Чашешников не слыл, накрыл «поляну» сотоварищам и собратьям по перу. До утра воздавал каждому, прикоснувшемуся к становлению яркого таланта, а те воздавали ему в тостах и поцелуях. Конечно, до Союза писателей было ещё далековато, но первые шаги сделаны – это признавали все и даже давний соперник прозаик-краевед. Пили и воздавали многим, женщин Леонид, как водится в таких случаях, не пригласил, изменилось бы направление вечера, а с ним и смысл мероприятия. Сам к рюмке почти не притрагивался, старался держаться, помогал тамаде – кудлатому, залихватскому творцу лирического стиха, не признававшего никого, кроме Есенина. Его приходилось сдерживать, расходясь, он норовил помянуть любимца, а принцип его был рисковым: «По полной и не иначе как». Не многие после гранёного стакана оставались в строю, но тамада не сдавал: «За Серёгу только так». Как ни старался Леонид, не уследил, и тосты те коварные звучали всё чаще и чаще. Уже будили прикорнувших. Не удержался и Леонид. Затем проводы… Обнявшись с прозаиком, они проснулись рано утром от настойчивого стука в дверь, хотя её никто никогда не запирал: поэт рад любому гостю.

Помочив два пальца под холодной струйкой на кухне и осенив веки, Леонид узрел, что стучавший уже ожидает на пороге. Гость был не к месту, а главное – в форме, и чем больше поэт к нему приглядывался, тем больше узнавал в нём участкового инспектора старшего лейтенанта милиции Николая Альбетова. Как же забыть такого, если знаком он был Леониду по первым стишкам, которые тот писал несравненной Груне в далёком рыбацком селе? Всю путину оттаранил с ловцами, невода днём тянул, а вечерами с Груней целовался у костра да строчки ловил прямо из воздуха и в блокнотик свой заносил. Там и свела Чашешникова судьба с участковым, которому по должности знать всех положено. Трудно сказать, что запало в душу больше – сети, полные рыбы, грубый и бесхитростный приют ловцов и их юмор, или горячие ночи с Груней? Только кончилось всё однажды, укатил Леонид в Игарку, там всё и смылось новыми впечатлениями. А теперь вот вспыхнуло и запылало вместе с заявившимся участковым. Всё воскресло, ударило, закружило голову пуще вчерашнего хмеля. Так, почти не соображая, не разобравшись толком, в чём дело, с больной головой, побрёл Леонид вслед за участковым, бухнулся в люльку милицейского мотоцикла и забылся, а очнулся, обдуваемый свежим ветром уже на паромной переправе, когда встрепенул его нахальным гудком вертлявый баркасик, дёрнувший посудину от берега. Тут же и участковый потеребил за плечо, окончательно приводя в чувство и сунув под нос из планшетки сложенную бумагу – читай!

Буквы прыгали перед глазами, выписывая причудливые пируэты, но испуг перебил похмельный синдром. Только большие буквы улавливал он, те, что чернели сверху: «постановление о приводе». Затем осилил прочитать внизу подпись: «Следователь милиции Дерюшкин».

– Что же это, Николай Алексеевич? – выкатил глаза на участкового. – Объяснить можешь? Куда везёшь? За что?

– Эх, Леонид, Леонид, – полез за сигаретами тот и присел боком на мотоцикл. – А ведь вёл я с тобой разъяснительную работу. Беседовали мы не раз. Забыл?

– С Груней что случилось? – взмолился Чашешников и попросил закурить, больше за собой он вины не чувствовал.

– За большими рублями укатил, а бабу с ребёнком бросил? – хмуро перебил его старший лейтенант и протянул пачку. – Стихи строчишь, а про дитё забыл!

II

Альбетов, конечно, был не Николаем Алексеевичем, а обычным Назимом, но в районе переделали его на русский лад, чему он сам не противился. С казахами общался на родном, с русскими – на русском, а на свадьбах, куда его старался пригласить каждый, растягивал мехи забористой татарской гармошки и выдавал такие припевки, что в Казани могли позавидовать.

Закурили ещё по одной, участковый заглушил мотоцикл.

– Ребёнок-то не мой! – сетовал Чашешников. – Я с ней сошёлся, он уже был. Но Груня держала его у матери в городе, от отца-выпивохи прятала. Я, конечно, усыновил, когда сошлись и поженились, но его почти не видел. Учился он. С собой её звал в Игарку, да разве она поедет?

– Не мог уговорить! – возмущался участковый. – А кому стихи писал?

– Что сейчас об этом? Любил…

– Дитё-то забыл?

– Заладил. За столько времени и не такое из головы выветрилось, хотя Груня до сих пор снится. Не случилось чего?

– Жива. Замуж собралась.

– Вот как! А я при чём?

– Влипла баба.

– Развод дать?

– Стал бы я этим заниматься!

– Так отчего же влипла?

– Моложе мужика подцепила, а тот на шею ей сел и теперь гонять начал – требует упечь тебя в тюрьму за злостный неплатёж алиментов на пацана.

Чашешников, не понимая, ткнулся к хмурому лицу милиционера.

– По закону он прав. Ты, Леонид, гонорары имеешь? Он, пройдоха, про твоё занятие пронюхал, книжечками твоими разжился в городе, подсчитал тиражи-миражи и обмер от кучи денег. Чего уж твоему пацану, что ему достанется, но?..

– Ничего не пойму…

– Уголовное дело на тебя завели, Леонид. Подала она заявление в милицию под его давлением. Объявили тебя в розыск.

– Выходит, арестовал ты меня, Николай Алексеевич?

– Пока привод осуществляю. Он ведь, стервец, проведал, где ты проживаешь и её в райотдел ехать заставил.

– А она, я понимаю, тоже согласна?

– А куда бабе деться? У меня ревела в кабинете, а от заявления не отказывается. Говорит, ничего поделать с собой не может.

– Выходит, преступник я?

– Не мне решать. Злостное уклонение от уплаты алиментов на воспитание ребенка – статья уголовная, предусматривает и лишение свободы.

– Тюрьму!

– А вы что думали, Леонид Никанорович, – не удержался от горькой иронии участковый. – Ваш ребёнок не ваш, значения теперь не имеет, вы его усыновили.

Поэт вздрогнул и поёжился, Альбетов начал обращаться к нему на «вы», значит, запахло жареным.

– И посадить могут?

– И посадить… тьфу ты! Под арест прокурор может взять. Вот привезу, сдам в дежурку, там прокурор решать будет.

– Погуляли… – вспомнил про банкет Чашешников, и горькие мысли завладели и без того больной головой.

– Если хотя бы не бегал… – закурил вторую сигарету Альбетов и протянул пачку поэту. – Ты зачем скрывался-то?

– И не собирался, – с печалью отвёл он его руку. – На лесоповал укатил. За темой. Новую книжку сделал. Там, Николай Алексеевич, привольно. Душа поёт!..

– Запоёшь теперь, – перебил тот сердито. – Затаскает тебя пройдоха этот.

– Я и не думал, что Груня искать станет… Я ей письмо из города послал перед отъездом. С собой звал. Санька-то, сын, у тёщи воспитывался. Как старушка, кстати? Жива?

– Схоронили Веру Павловну, пацан теперь к матери переехал. Может, поэтому и злобствует молодой жених.

После этих слов Чашешников потянулся к нему за сигаретой:

– Что же делать, Николай Алексеевич?

– Следователю расскажешь, что не знал, – буркнул тот. – Попроси, чтобы письмо твоё Аграфена отыскала. А если деньги есть, отдай всё, не считая, они и отстанут.

– Если б были… – загоревал поэт.

Несмотря на ранний час, в районном отделе милиции было полно народа. Участковый сдал Чашешникова дежурному Тихонову вместе с постановлением, Леонид расписался трясущимися руками в указанном месте. Капитан Тихонов завёл Чашешникова за стойку, где обитали на просторной лавке два мелких хулигана и забулдыга с подбитым глазом. К обеду народ схлынул, и поэт, проникшись доверием к миролюбивому дежурному, попросил у него сигарету и разрешения выйти на свежий воздух. Тот без гонора угостил куревом, кивнув на крыльцо. Леонид приободрился: раз так обходятся, может, и проскочит он…

Мимо пробежал полураздетый паренёк спортивного вида, крикнул:

– Вы Чашешников?

– Я, – изменился в лице поэт.

– Я его забираю, – крикнул уже в дверь дежурному паренёк, подтянул на шее свитер и кивнул побледневшему Чашешникову. – Пожалуйста, со мной в прокуратуру. Если можно, побыстрей, а то холодновато.

И сам затрусил к саду с деревянным зданием в центре. Леонид попробовал пробежаться следом, но получалось с трудом. Дом оказался районной прокуратурой, а спортсмен – следователем Ковшовым, который, усадив его за стол, растолковал, что Дерюшкин болен, прокурор района изъял в милиции уголовное дело и поручил ему закончить следствие. Следователь подпёр подбородок рукой, улыбнулся озадаченному Чашешникову, взял авторучку:

– Будем заниматься. Чаю хотите?

– Чего со мной заниматься? Разбираться надо со всей этой дурацкой историей, – хмуро пробасил поэт. – Я что же, убил кого?

– Согласен, – бодро ответил следователь. – Однако как насчёт чая?

– Не откажусь. Ни свет ни заря разбулгачили, в люльке милицейской по всему городу сюда, за сто верст…

– Во всероссийский розыск вас Дерюшкин объявил, поэтому и строгости такие, – наливая чай, усмехнулся следователь. – Вы с постановлением ознакомились?

– Расписался.

– Не вчитались?

– Да не знал я про алименты, будь они трижды неладны, а знал, выплатил бы давно.

– Выходит, ответственность сознаёте?

– А куда деваться? Гонорары получал, но пацан не мой, хотя усыновил я Сашку, как Груня пожелала.

– А когда расстались, знали, что она на алименты подаёт?

– Ни слова, – горестно покачал головой поэт. – Звал её с собой, отказалась. Мать боялась бросить.

– И извещений судебных не получали?

– Видать, не догоняли они меня. Я же на Енисей укатил.

Дверь приоткрылась, следователя позвали к районному прокурору.

– Познакомьтесь с законом, – положил тот перед Чашешниковым увесистую книжку, на красной обложке которой обжигала надпись: «Уголовный кодекс РСФСР». – Не помешает.

Тягостным становился день. Везли его в милицию, а оказалось, что дело в прокуратуру взяли. Голова раскалывалась от вчерашних застолий и нервных переживаний, а тут следователь «Уголовный кодекс» подсунул вроде невзначай. В прокуратуре ничего случайно не делается, неспроста всё это… Он повертел книжку в руках. А вдруг законопатят в места не столь отдалённые? От сумы да тюрьмы, известная истина, не зарекайся. И что же тогда получается? Поэт Леонид Чашешников окажется презренным крохобором, от сына малолетнего вздумал удрать, лишь бы алиментов не платить!.. Народ позором заклеймит, что врал он кругом, будто за романтикой гонялся, что творческий потенциал отыскивал. Вот тебе и финита ля комедия!..

Чашешников одёрнул руку, заметив, как пальцы невольно застыли на статье под номером сто двадцать два. Приблизил осторожно глаза, поёживаясь, прочитал несколько раз. Не пугал участковый – наказание определялось вплоть до тюрьмы. Жарко стало, дёрнул ворот, а рука нащупала что-то твердое на груди. Леонид засунул её глубже и вытащил злосчастный плод своих последних лет. Это были стишки, оставшийся экземпляр последней книжки. Раздавал вчера на вечере, автографы небрежно ставил, дарственные надписи, а эта как-то завалилась. Вот и за неё пострадать придётся, а гонорар-то получил совсем неказистый, больше израсходовал на банкет. Но это никого не интересует, следователь в подсчётах силён, быстро насчитает, и судья поставит печать. Так, кажется, поётся в блатных песенках. Вот и познакомится он с уголовным фольклором, пополнит кругозор… Не такие сиживали в тюрьмах, чем Лёнька Чашешников лучше?

Совсем плохо стало. «Выпить бы сейчас, – мутило его, – да и забыть всё, как дурной сон».

Возвратился следователь хмурый, даже чем-то встревоженный. «Наверно, – затошнило сильней, – получил от прокурора взбучку. Что хорошего теперь мне ждать? По мою душу вызов был».

– Вот что мы сейчас с вами сделаем, Леонид Никанорович, – следователь протянул ему чистый лист бумаги. – Вы пересядете в другой кабинет и спокойненько напишите объяснения на имя прокурора. Подробно и со всеми деталями.

– Как?.. – не понял поэт.

– Как мне отвечали. Личность вы творческая, вам подсказывать не надо. А чтобы важное не пропустили, я вам вопросики набросаю.

– А прокурор как же? – затревожился поэт.

– А что прокурор?

– Насчёт ареста?

– Вас Альбетов напугал?

– Не то чтобы… – Чашешников заёрзал на стуле, нервный тик дёрнул ему бровь. – Но определённо…

И он поведал всё. Про Грунины глаза, как омут, про костры до утра у реки, про встречи с участковым, горькие расставания, енисейские лесоповалы, даже стихи процитировал, совсем расчувствовавшись. Когда он смолк, следователь отвернулся к окну.

Леониду стало жалко себя: кому изливался?

– Домой позвонить не желаете? – спросил следователь.

– А зачем? У меня там нет никого…

– Ну тогда творите, – следователь протянул ему бумагу и позвал секретаршу: – Полина, проводите товарища!

III

Бобров торопился загрузить Ковшова новым поручением. К обеду обещался прибыть Федонин, которого поджидал Усыкин, поэтому планы изменились.

– А как же поэт-алиментщик? – поинтересовался Данила.

– Потом разберёшься, пусть пока пишет. Ты обязательно дело изучи, проверь, чего там наворотил Дерюшкин, он мастер кнехты наматывать.

– Это как?

– Да у него что ни дело, то снежный ком. Всё преступление века сооружает. Я его одёргивал, однако своё крутит. С поэтом он что-то того… Знаменитость попалась, вот и зажглась звезда.

– Разберёмся, Маркел Тарасович, – кивнул Данила. – Признаков злостного уклонения от алиментов нет. Я ещё запросы проверю, и можно точку ставить.

– Как!.. Как нет признаков?

– Если не доходили до Чашешникова судебные извещения, состав преступления отсутствует… – Данила вскинул глаза на Боброва.

Прокурор хмыкнул и опустил голову – камешек был в его огород: в порыве чувств дал команду Дерюшкину, когда Глафира с повторной жалобой пришла на приём. Брошеная жена Глафира Милёнкина своими причитаниями растопила суровое сердце бывшего моряка. А он не терпел патлатых пиитов. Богема в клешах неглаженых!..

– Не следовало было брать дело из милиции. Во-первых, не наша подследственность, – уже частил Данила, – Готляр, зональный прокурор, узнает, лыко вставит. А во-вторых, Дерюшкин в розыск Чашешникова объявил, приводом, как беглеца, доставили, а тот и не думал скрываться.

– Ну, это ещё проверить надо, – попробовал возразить прокурор.

– Я ему верю. Не тот человек, чтобы лгать.

– Поэт? Стишками тебя обхаживал?

– Читал.

– Пробрало?

– Я не критик, чтобы оценки ставить. Но с возбуждением дела поспешили. А уж задерживать и в дежурке морить совсем ни к чему.

– А что с ним сталось? Ну посидел, на жизнь свою по-иному глянул. Кроме пользы, ничего.

– Вы шутите, Маркел Тарасович?

– А ну тебя… Петушишься по молодости. Вот обобьёшься у нас, осмотришься и по-другому заговоришь. Это тебе не город.

– Насчёт поэта я вам сразу хочу сказать, отпускать его надо и извиниться.

– Ладно, – раздражённо перебил его прокурор. – На то и следователь, чтобы разбираться… Я тебя не за этим пригласил. Одолели нас чёртовы браконьеры! Бьют птицу без меры и спроса. Уже начали заготавливать в консервные банки. Присаживайся поближе, – он кивнул Ковшову на стул и пододвинул к себе кипу протоколов из инспекции. – Решил я с пяток дел против злостных нарушителей возбудить. Есть же уголовная статья? Почему нам её не применить? Природу губят, паразиты!

– Опять милицейская подследственность, – осторожно начал Данила. – Обвинят нас, что от серьёзных дел увиливаем.

– Я смотрю, тебя там подковали, – швырнул карандаш на стол Бобров. – Шпаришь одно и то же! Ты мне скажи, чем месяц закрывать будешь? У тебя других дел в производстве нет, кроме Топоркова. Да и оно судебных перспектив не имеет. Прекращать будешь?

– До перспектив пока далеко, – согласился Данила и опустил голову.

– Ну вот! А этих пяток в суд толкнёшь, да поэта того. Вот тебе и показатель! Готляр только похвалит. По всей области никогда такого не было.

– Рекорд, значит, установим?

– Рекорд не рекорд, а показатель. Я же за тебя, молодого, переживаю.

– Тогда дело Чашешникова возвращайте Дерюшкину. Я привлекать его к суду не стану.

– Дался тебе этот Чашешников! Оговорился я. Разберёшься, а там решим. Пять в суд, одно прекращено – тоже показатель неплохой.

Данила развернулся к двери.

– Ты протокольчики-то прихвати, – окликнул его Бобров и протянул бумаги инспекции. – Поизучай пока. Инспекторы сейчас подъедут, привезут и трофеи браконьерские, и ружья. Ну и самих паразитов. Ты их сразу начинай допрашивать. Считай, что я дела уже возбудил.

– Вот как! – открыл рот Данила.

– И подумай об аресте. Выбери одного. Понаглей. Пусть посидит, голубчик, до суда. А суд разберётся, что с ними делать.

– Может, на подписку пока? – заикнулся Данила.

– Я тебя позову, – будто не расслышал прокурор. – Ты занимайся, занимайся. Они скоро.

Данила возвратился к себе, прочитал административные протоколы, полистал комментарии к «Уголовному кодексу», выискал пол-листа учёных размышлений насчёт незаконной охоты, полез за подшивкой постановлений пленумов Верховного суда, но оказалось, высокую инстанцию такая мелюзга не интересовала. На этом теоретическая подготовка завершилась. Он полез в ящик с кодификацией, но и там конь не валялся, Ольга Николаевна Голубь давно туда не заглядывала, кроме пыли и паутины, на полках ничего.

В дверь постучались.

– Полина, ты меня опоила чаем, – опережая, крикнул он, но на пороге рдел от смущения Чашешников; отогревшийся и порозовевший, он выглядел молодцом.

– Заходите, Леонид Никанорович, – пригласил Данила. – Завершили свой труд?

– Всю жизнь вспомнил.

– От души, и главное не упустили, – похвалил Данила, пробежав страницу.

– Стихи так когда-то писались, – облизал тот губы. – На одном дыхании.

– Ну и продолжайте.

– Недавно книжку издал, – вытащил он сборничек, протянул.

– Гонорар получили?

– Нет ещё.

– А Альбетов рассказывал, что обмыть успели.

– Святое дело. Собрались поздравить друзья, товарищи…

– Вы уж, как получите, не забудьте сыну отчислить.

– Как же, как же! В тот же день. – Чашешников не подымал головы, постукивал пальцем по столу.

– Я доложил прокурору, что поспешил Дерюшкин с возбуждением дела и с арестом. Он согласился, но от беды вы были на один шаг. Теперь обязанность свою знаете, так что задолженность не создавайте.

Поэт взмок от этих слов, приходил в себя, как от тяжёлого приступа.

– Данила Павлович, – заглянула секретарша, – к вам работники охотинспекции приехали. Маркел Тарасович предупреждал?

– Пусть подождут. Ну, будем прощаться, Леонид Никанорович, – поднял глаза на поэта следователь.

– Да-да! – вскочил тот со стула. – Обязательно.

И, не разворачиваясь, попятился к двери.

IV

Минут десять назад он уже слышал посторонний шум за тонкими стенками в коридоре. Можно было догадаться и без Полины, что поднятые Бобровым инспекторы и браконьеры прибыли, не оставляя надежды на приближающийся перерыв на обед. Было их, судя по шуму, немало, поэтому Данила затревожился: как бы не пропустить и ужин.

Распахнулась шире дверь, не успев закрыться за Чашешниковым, и в кабинет ввалился лихой красавец в защитном армейском камуфляже с перекрещенными на груди кожаными ремнями, кобурой и патронташем у пояса, в высоких болотных сапогах. Ударилась лампочка под потолком о его взлохмаченную голову, но уцелела, а гость гаркнул, широко улыбаясь:

– Разрешите, товарищ следователь?

– Здравствуйте.

– Привёз вам бракашей. Принимайте!

– Где ж они?

– По машинам рассовал. Четверо. Переночевали у нас, ждут, голубчики. Вместе с протоколами, оружием, одним словом, со всей сбруей, – он грохнулся на стул, который едва не развалился.

– И птицу? – оглядел свой кабинет Данила: инспектор едва помещался здесь, того и гляди зацепит локтем шкаф или стекло высадит крутым плечом.

– Про дичь Маркел Тарасович указаний не давал, – смутился тот. – А что, надо? Я мигом. Мои орлы туда-сюда и моргнуть не успеете.

– Нет-нет. Это хорошо, что не привезли. В протоколах отражено её количество?

– А как же! У каждого стервеца по триста-четыреста голов.

– Значит, вчера задержали?

– Позавчера.

– И где же они были?

– Есть у нас в инспекции комнатушка. Без удобств, правда, но переночевали.

– И часто такое?

– Только по звонку Маркела Тарасовича. Он же арестовать их собирался. А так бы не мурыжили. Знаете, сколько таких? Лезут, как мухи на дерьмо.

Говорун подмигнул Ковшову, шею вытянул и шепнул:

– Но я Льва Андреевича понимаю. Правильно он считает, обнаглели бракаши. Никакой штраф не пугает. Ладно, били бы дичь с умом, так они на чужие места лезут! Кому это понравится!

Данила внимательней прислушался к весельчаку.

– Что их туда понесло? Мои ребята эти места не для них берегут. Лев Андреевич, другие большие люди там испокон веков, а эта шпана туда лыжи мастырит. Наказывать пора за наглость! Чтоб другим неповадно.

– Кто этот Лев Андреевич? – прервал его Данила.

– А вы, извиняюсь, не знаете? – смешался говорун. – Маркел Тарасович вам не говорил?

Данила пожал плечами.

– Ну и шут с ним, – засмеялся инспектор, как ни в чём не бывало. – Что это я про него? Он здесь не при чём. Куда оружие и задержанных?

– Оставьте протоколы и пригласите их ко мне. Я побеседую.

– А мне выйти?

– Займитесь вещдоками. Сгруппируйте их по охотникам.

Нарушители заполнили кабинет тихо, осторожно – один за другим просовывая сначала голову, осматривались, молча кивали следователю, а потом протискивались сами. Понурые, словно провинившиеся школьники, они окружили стол. Запахло водой, сырой рыбой и ещё чем-то, резким и незнакомым. Данила, не поднимая головы, объявил, что против них прокурором возбуждены уголовные дела, все будут привлечены к уголовной ответственности за злостное нарушение правил охоты.

– Ну вот, – буркнул один. – Отговаривал я вас лезть в те места. Лев Андреевич не любит чужаков.

Его слова словно подстегнули остальных, те задвигались, нахмурились, вертя головами.

– Кто из вас Гришин? – спросил Данила, протокол с этой фамилией ему услужливо подсунул инспектор со словами: «Вот этот отличился. Лебедей, сволочь, не пожалел. О нём Маркел Тарасович говорил».

Кашлянул неказистый мужичок.

– Останьтесь. А остальным ждать. Буду приглашать по очереди, – объявил Данила.

Трое будто вздохнули с облегчением, степенно и осторожно начали выбираться за дверь. Четвёртый остался стоять.

– Садитесь, Гришин, – принялся заполнять протокол допроса Данила. – Рассказывайте, при каких обстоятельствах вы совершили преступление.

Мужичок молчал.

– Вы присядьте. Я вас допрашиваю в качестве подозреваемого. Вы можете сами изложить свои показания в протоколе, а после я задам вопросы при необходимости.

– Вы уж сами пишите…

Был этот Гришин мал и неухожен, чем отличался от своих собратьев-нарушителей.

– Хорошо, – кивнул Данила, хотел, как обычно, предложить чашку чая – мужик не ел с прошлой ночи и спать, конечно, не спал в инспекторском собачнике, но дверь приоткрылась и влетела лупоглазая коротышка, сияющая, словно игрушка с новогодней ёлки. На плече у неё болтался иностранный фотоаппарат в футляре с яркими наклейками.

– Вы будете следователь Ковшов? – подлетела к столу.

Данила поднялся.

– Я журналистка, корреспондент газеты «Волна» Марина Бубль. Познакомимся? – она сунула ему вёрткую ладошку. – Маркел Тарасович должен был предупредить вас об интервью газете.

Он потерялся и промолчал.

– У меня мало времени. Хотелось успеть к егерям, поснимать дикую природу. Вы готовы?

– Гришин? – покосился Данила на мужичка.

Тот торопливо поднялся.

– Подождите в коридоре.

Осторожно, боясь запачкать корреспондентку, Гришин вышел.

– Тот самый?

– Какой?

– Что лебедей стрелял?

– Он.

– Вот как здорово! Мне повезло! Слушайте, товарищ Ковшов, разрешите с Гришиным побеседовать. И несколько снимочков? С места допроса. У вас лицо подходит. Строгое.

– Насчёт снимков сами договаривайтесь, – отвернулся Данила. – А я с детства нефотогеничный.

– Нет проблем, нет проблем, – залетала она по кабинету. – Темновато у вас, а так ничего. Вас я попрошу вот сюда, под портрет Владимира Ильича.

Гришин беседовать отказался, как она его ни уговаривала.

– Вы интервью у инспектора возьмите, – посоветовал Данила. – Он задерживал браконьеров, ему и карты в руки. Он вас и на природу отвезёт.

На этом и расстались. Два УАЗа, взревев моторами, запылили от райпрокуратуры, коротышка махнула ручкой, инспектор, не закрывая дверки, крикнул:

– Товарищ следователь, ждём вас к себе! Отдохнёте, постреляете. Скукотища у вас!

Ковшов заторопился в кабинет, но в коридоре столкнулся с Чашешниковым.

– А вы ещё не уехали?

Поэт потупился и протянул книжицу.

– Извините покорно. Закрутился я совсем. Вот вернулся.

– Это что?

– Примите сии вирши. Как это у вас здесь я слышал?.. В качестве вещественного доказательства нашей встречи. Прошу от меня… в знак, так сказать, глубокой признательности.

«Чёрт возьми! – проняло Данилу, он смутился, не знал, куда глаза деть. – Такого ещё не случалось. Мне-то кого благодарить?.. Дерюшкина, что он в душу ему наплевал?..»

– Этой книжкой я Глафире обязан, – бормотал поэт, краснея. – Но перекосилось всё, и я здесь оказался. Чуть в тюрьму не угодил. Полярность жизни, знаете ли… Тяжело день начинался, но главное, как он заканчивается.

Сказано было неплохо, от души. Данила вгляделся в поэта, замечая в его лице ранее не приметные симпатичные чёрточки: чистый лоб, непокорный волос, грусть в зелёных глазах. Женские у него глаза, нежностью отдавали в уголках.

– Спасибо, – поблагодарил он. – Обязательно прочитаю. А вы заходите, если в эти места завернёте. И извините за причинённое беспокойство.

V

Гришин дремал, привалившись к окну.

– Продолжим, товарищ Гришин, – окликнул его Данила. – Может, чайку? Что-то вас в сон потянуло.

– Какой чай? Моё место в тюрьме…

– Ну что же торопиться? Чашка чая и печенье никогда не помешают. К тому же и я без обеда остался.

Гришин промолчал. Ковшов отхлебнул густой ароматный чай, принесённый секретаршей, пододвинул чашку охотнику. Тот поёрзал на стуле, искоса понаблюдал, как Данила налил себе вторую чашку, потянулся к своей.

– Бодрит, – нахваливал Данила. – Наливайте ещё.

Гришин выпил и вторую чашку. Данила откинулся на спинку стула, разомлел.

– А вам известно, какая у этого сказочного красавчика червоточина внутри? – ни с того ни с сего чуть не крикнул вдруг Гришин и вскочил на ноги.

– Червоточина?

– Да! Он же, стервец, когда гнездо строит, в речушках и на озёрах вокруг себя на километр чужие гнёзда разоряет! – Лицо мужичка налилось кровью. – Никому житья не даёт, всех уничтожает. И малых, и слабых. Убийца этот лебедь, а не сказочный принц!

– Ну, это уж вы преувеличиваете.

– Он хищник, волк, только с крыльями! Известно вам, что его специально отстреливают, чтобы равновесие в природе не нарушал?

Данила не перебивал, разглядывая возмущённого охотника. Тот заметно изменился, не похожий на себя прежнего, забитого тревогами.

– Шипун, он и есть шипун! Поганец речной! – бранился охотник. – Видно, чтобы скрыть гадкую натуру, превратила природа его в красавца. Так и в жизни у нас…

– Охотой давно занимаетесь?

– Считай, с детства. Отец птицу добывал. У нас её хватает. Зимой в деревнях рыба и дичь – главная пища. Сёлами рыбачат и охотятся, порой бабке под сто лет, а она с удочкой на берегу. Спит или делом занята, не понять. А к вечеру ведёрко тарашек домой волочет.

«Разговорчивый, оказывается, мужичок, – слушал его Данила, – а с виду пенёк. Запугал его инспектор?.. Похоже, от чая разобрало. Не догадывается, куда попал…»

– Нас шестеро братьев было. Сеструха, как отец отвёз к родне в город учиться, так там и приросла. Назад ни ногой, замуж выскочила, а мужик её, если прикатит на охоту, только пьянкой и занимается. Но охота и пьянка – это не дело, тонут они, как зайцы в половодье, а бывает, и совсем худо – стреляют друг в друга, ружья-то в руках держать не научились. А ружьё, оно не каждого терпит.

Внезапно он замолчал, исподтишка вскинул глаза на Данилу:

– Посадят меня?

– Прокурор решать будет.

– Бобёр?

– Вы его увидите.

– Наслышан. Его у нас в каждой деревне знают. Умеет с ружьём обращаться. Приезжал.

О прокуроре он говорил с уважением и опаской, как о человеке недоступном.

– По закону он должен с вами побеседовать.

– Да что там, – махнул тот рукой. – Мы люди маленькие. Что ему на меня пялиться?

– Так положено. У вас будет возможность просить о снисхождении.

– Чего?

– Ну… чтоб не арестовывал.

– Ещё чего. Мы просить не научены. Заслужил – получи.

– У вас же семья! Подумайте о них.

– Любанька моя, – не то улыбнулся, не то загрустил мужичок. – Не пускала в этот раз. Корову держим, куры во дворе, по её уму дичь незачем. Я в колхозе на тракторе, дай бог каждому, зарабатываю прилично. Стрельба эта у неё во где! – он рубанул ладонью по горлу. – Опасается всё. Но мы же не дурачки городские! Трое на мне спиногрызов, старший в седьмом, младшая в яслях.

– Выходит, запрещала охоту жена?

– Мне и самому в этот раз расхотелось. Председатель у нас хлопотной, зимой загонит на пахоту, лишь снег скатится, весной – на фермы. Я с тягача на «Беларусь» перескакиваю, прицеп пришпандарю, доярок в кузов – и гоняю туда да обратно, лето, осень – на уборке. Так весь год и кружусь, Любаньку почти не вижу. Думал, в этот раз останусь, не поеду никуда. Ну её к чертям, эту охоту…

– Однако уехали. Что же случилось? – Данила ненавязчиво подводил собеседника к теме.

Словно заподозрив его интерес, мужичок нахмурился, отвернулся.

– Ну что же, оставим, если не хотите говорить.

– Бросила меня Любанька, – выпалил Гришин после долгого молчания и, словно камень сбросил, затараторил, заспешил: – Уехала в город к матери и обоих младшеньких забрала. Сыну наказала передать, что не желает больше мыкаться. Оно и раньше бывало, я в бригаду на неделю-две, она детей с собой, ворота на запор – и в город. Привожу её назад, она опять туда, как отлучусь надолго. Впору работу бросать, а в этот раз на столе – записка, чтоб не искал.

– И вы поехали на охоту…

– Поехал… Старшего к ней отправил, а сам за ружьё – и с братвой…

– Отвели душу.

– Не знал, что это лебеди. Темно было, в кундраках засиделись мы, вдруг слышу шум крыльев. Так низко летят только гуси, а они к зиме тяжёлые, ну и пальнул из двух стволов. Обоих и свалил. А утром инспекция повязала.

Постучали в дверь, заглянула секретарша, позвала к телефону в приёмную.

– Ты чего трубку не берёшь? – возмущался Бобров. – Я тебе минут десять названиваю.

– Отключил. Работать мешает. Никак допрос Гришина не закончу, а у меня ещё трое дожидаются.

– Задерживаешься. Сюрприз оценил?

– Журналистка?

– Красивая?

– Вот она и отняла время больше всех.

– Не сказала, когда газету покупать с нашими портретами?

– Значит, вас тоже запечатлела?

– Интервью брала.

– Ну тогда скоро.

– Ты, Данила Павлович, закругляйся. Гришина под стражу бери, а остальным обвинение предъявляй – и к нам. Я с Федониным в КГБ у Усыкина. Завязался узелок-то!

– Что случилось?

– Ну как! Не догадываешься? Федонин не просто так прикатил. Мы с тобой сидим и не знаем, что вокруг творится. Дочка Хайсы Сарсенгалиевича погибла. С машиной под лёд ушла у паромной переправы, он сам в больницу угодил, там сейчас врачи колдуют: выживет не выживет. А Усыкин твердит про попытку поджога и всё в один узел связал.

– Возможно, он недалёк от истины.

– Ты ещё толкуй! Это знаешь, какой груз на наши шеи? Нам с Федониным здесь недолго, я уговорил его остаться ночевать, поэтому через полчасика на базу к рыбакам повезу. Отдохнуть следует человеку, расслабиться у костерка, сеточку поставим, а ты заканчивай и подъезжай к нам. Я машину пришлю. Вдвоём мы Павла Никифоровича быстро уговорим.

– Насчёт чего?

– А ты так и не понял?

Данила особенно не следил за логикой прокурора, сейчас его больше беспокоило другое.

– Маркел Тарасович, – кашлянул он в трубку неуверенно. – Я с Гришиным разобрался, простой мужик, не подходит на роль злостного браконьера, думаю, не за что его сажать.

– Он тебе лапшу на уши развесил, а ты расчувствовался. Отправляй его в КПЗ, постановление на арест с собой возьми, я подпишу потом.

– Зачем человека в тюрьму? У него административное нарушение. К тому же ночью всё случилось. Он и не видел, в кого стрелял. Думал – гуси, а оказались шипуны.

– Вон он как заговорил! – чувствовалось, Боброва пробрало. – Сказочку тебе сочинил. Видит, что городской, вот и разводит. Да они в деревнях с малолетства ружьями балуют, птицу бьют с завязанными глазами, а уж лебедя не отличить!..

– У него трое ребятишек…

– Не перечисляй заслуг. Адвокату нечего делать будет. Наша задача – обвинение, вот этим и занимайся. Выбей у него дурь из башки! А не можешь, я сам с ним разберусь.

Разговор обострялся.

– Зарвались бракаши! – Бобров не мог остановиться. – Спасу от них нет. Показательным судом будем судить, чтоб другим неповадно. Я ещё в их сельский Совет позвоню, пусть митинг организуют и скажут своё народное слово!

Он замолчал, выпустив шквал возмущения, как паровоз лишний пар, поспокойнее спросил:

– И вины не признают?

– Не предъявлял ещё обвинения.

– Чтоб все как один! – чётко поставил он задачу. – А то я не потерплю! И тех троих законопачу под горячую руку. Как этого?.. Ну, который лебедей?..

– Гришин.

– Вот и растолкуй ему мои слова. Можешь прямо, как слышал.

– Всё же я считаю, Маркел Тарасович, что достаточных оснований для его ареста нет. Кроме того, имеются смягчающие вину обстоятельства…

– Не тот курс держишь, морячок, – оборвал Бобров. – На рифы занесёт.

– Я вам всё дело передам. Полагаю, если его изучите, ваше мнение изменится. Жаль, судебной практики не удалось найти.

– А что такое? У нас кодификация имеется. Заглядывал?

– Не рассматривались такие дела последние несколько лет. Мне удалось дозвониться до областного суда.

– Вот! – на Боброва его слова, казалось, произвели обратное впечатление, он даже обрадовался. – И здесь мы первые будем. Ну а не желаешь арестовывать, смотри! Пиши тогда постановление от моего имени и вези бумаги. Я заочно арестую паразита.

– Маркел Тарасович?..

– Всё! Разговор закончен!

Запиликала трубка гудками отбоя.

VI

Гришина увели. Ковшов продолжал заниматься с оставшимися охотниками, на душе скребли кошки.

Под вечер, как и обещал Бобров, у ворот райпрокуратуры просигналил водитель, оповещая о своём прибытии. Шофёр был молодым и в кабинет зайти ещё стеснялся. У «победы» поджидала Варвара.

– Вы там ночевать не оставайтесь, Данилушка, – поучала она Ковшова. – Скажите Маркелу Тарасовичу, пусть везёт Павла Никифоровича к нам, ужин на столе, спокойно и выспится.

– Передам, – успокоил её Данила, укладывая в машину узел с провиантом, который она приготовила.

– У егерей-то не уснёте. Комары загрызут.

– Зимой?

– Насмерть загрызут! – охала она, махнув на прощание.

Пока ехали, начало темнеть, но через час-полтора им мигнули огни костров. Поравнявшись с избушкой егерской зимовки, машина остановилась. У большого костра, вытянув ноги, в самодельном плетёном креслице дремал Федонин, рядом суетились два егеря.

– Бобров там, – кивнул в сторону второго костра Федонин, зашевелившись, – шашлык затеял, неугомонный. Обедал?

– И не ужинал.

– Похлебай ушицы. Не оторвёшься, – пригласил старший следователь, а егеря уже подносили миску до краёв с ароматным содержимым. – Примешь рюмочку?

Изголодавшись за день на чаю, Данила набросился на угощение.

– Дела-то здесь у вас творятся действительно тёмные, – когда они остались одни, хитро моргнул ему Федонин. – Теперь я уверен, пытался кто-то пустить красного петуха в архиве. Похоже, лазали накануне. Нашёл я следы, повреждён один ящик. Но теперь что говорить? Вывез Усыкин те бумаги, которыми неизвестные интересовались. Только и они едва не погибли.

Данила поперхнулся от его слов, отставил ложку, весь аппетит пропал.

– Ушла бы машина под лёд, не опереди её дочка вашего первого секретаря райкома. Вот беда, одна другой страшней.

– Это я её приглашал из города! – уставился на Федонина Данила. – Допрашивал насчёт Топоркова.

– Успел, значит, – покачал головой Федонин. – Не укладывается в моей голове… Чёртов омут здесь у вас. Достался тебе райончик! А с виду – тишь и благодать.

– Как же всё случилось?

– Бобров тебе ничего не рассказывал?

– Да я с утра поэтом занимался, а потом браконьерами, – поморщился Данила. – Мог бы сообщить.

– Несчастный случай, понятное дело… – покачал головой Федонин. – Однако сколько завертелось вокруг этого…

– Чего этого?

– Вокруг чего или кого, сказать пока сложно, но звенья одной цепи. Клубочек мы с тобой, Данила Павлович, тронули, вот он и начал разматываться.

– Загадками, Павел Никифорович, вы заговорили. Не понять.

– А ты догадывайся, боец. Поспешай, – хитро усмехнулся Федонин. – Я, вон, и наганы проверил.

Данила так и застыл с куском у рта.

– Не было револьвера у милиционеров, – продолжал тот как ни в чём не бывало. – И тут полная неизвестность.

– Вы и о пуле знаете? – не удержался Данила.

– На то я старший следователь при прокуратуре области, чтобы всё знать.

– Югоров рассказал?

Федонин кивнул.

– Игорушкину сообщили?

– Ему пока ни к чему. Он прокурор области, ему у руля стоять, как твой Маркел Тарасович любит выражаться, а нам с тобой истину устанавливать.

– Значит?..

– Ты чего меня вопросами засыпал? Я из города только что прикатил. Ты мне должен докладывать. Бобров вот отдохнуть пригласил. Мы с ним уже по сто граммов приняли…

– Извините.

– Ну-ка, ответь, боец, ты с моими поручениями справился?

– Всех участников той злосчастной перестрелки допросил, просматривается одна существенная деталь: Топорков прицельно не стрелял, палил в белый свет как в копеечку.

– Выходит, пугал?

– Так точно.

– Это уже кое-что… Впрочем, я так и думал. А отец его не объявился?

– Есть надежда, что найден след.

– Вот как! У тебя для меня одни положительные эмоции.

– Есть и не очень.

– Про утопшую?

– Само собой… – Данила изменился в лице. – Машину эту ей отец подарил. Единственная радость у неё была. Только ездить научилась – и эта трагедия!

– Значит, жениха в тюрьму, а ей машину? Интересное дело…

– Она мать по выходным навещала, машина и выручала. Мать едва удалось разговорить… Но кроме этого – ничего.

– Да… дела. Мы полагаем, а Он располагает.

Данила, подняв глаза, проследил за пальцем Федонина, упёршимся в небо, хмыкнул:

– Объективная реальность выше нашего понимания.

– Да уж куда нам, – закашлялся старший следователь.

Он собрался сказать что-то заковыристое, но сдержался.

– У меня просьба к вам, Павел Никифорович, – осмелился Данила. – Поговорили бы с Бобровым. Может, вас послушается.

Федонин насторожился.

– Дело мне поручил расследовать. Пустяшное, но принимает оно гадкий оборот. Распорядился взять под стражу браконьера, а тот, если и виновен, то не в такой степени, да и сажать его – только портить. К тому же семья и детишек куча.

– Маркел Тарасович – прокурор рассудительный, – поджал губы Федонин. – Что ты не договариваешь, боец?

– Надавил на Боброва кто-то.

– Кто?

– Какого-то Льва Андреевича называли…

– Так это же заведующий отделом обкома! – Федонин округлил глаза. – Кстати, административным, который наши правоохранительные органы курирует. Ты что же, не видел его у нас на совещаниях? Каждый раз выступает и разгон устраивает такой, что будь здоров! Вольдушев Лев Андреевич.

– Ну, я не знаю… – смешался Данила. – Может, и не он, может, его именем прикрываются, только инспектор сболтнул, что браконьер его место занял в кундраках, вот заведующий и обиделся. А бедолага к тому же в лебедя угодил.

– В лебедя? Ну, тут и говорить нечего, засудят дурачка, – Федонин махнул рукой. – Бобров меня и слушать не станет. Маркел Тарасович на флоте служил, он знает, куда рулить.

– Считаю вредным его в тюрьме содержать.

– И много у тебя таких дел?

– Четыре.

– Кто разрешил!.. – начал закипать гневом Федонин. – Тебе дело Топоркова поручено вести, а ты самодеятельностью занимаешься! Прознает Игорушкин, он!.. И тебе, и Боброву несдобровать!

– Я их в два дня окончу.

– Дознаватель милиции ими заниматься обязан, а не следователь прокуратуры! Вы что творите?

– На деле Топоркова это не отразится. – Ковшов уже и не рад был, что затеял этот разговор.

– Эх, Данила, Данила, – помолчав, опустил ему руку на плечо Федонин. – Не била тебя жизнь… О бракаше забудь. Не спасёшь ты его, а себе неприятности наживёшь.

VII

Они, как по команде, замолчали. Горячий, возбуждённый, увлекая за собой аппетитные запахи, подошёл Бобров.

– Всё готово, – наклонился он к Федонину и слегка пошатнулся. – Сейчас Павлуха кастрюли принесёт. Здесь будем трапезничать, Никифорыч, или в избу попрёмся?

– У костра, чего ж в духоту? – засмеялся тот. – Я уж и забыл, когда вот так: у живого огня да на воздухе!

– Павлуха, давай сюда, и самобранку Варварину не забудь! – скомандовал Бобров.

– Заботливая у тебя жинка, Маркел Тарасович, – похвалил Федонин.

– Морячка она. Я её, голубку, из Геленджика умыкнул.

Они расселись вокруг костра, выпили, как предложил Федонин «с устатку», и принялись за шашлык.

– Ты, Никифорыч, чаще нас наведывай, – веселей положенного начал Бобров, – а то самим некогда. Забот полон рот.

– Вот я и хотел с тобой обсудить один вопрос, Маркел Тарасыч, пока глаза блестят и голове не до сна.

– Да нам до тех пор!..

– В Питер надо ехать Даниле Павловичу, – коротко перебил его Федонин. – В Ленинград, вернее… С экспертизой проблемы. Не получается у Югорова заключение. Необходимо исследование микрочастиц, а в нашей дыре руки коротки.

– А Ковшову зачем? – опешил Бобров, сразу протрезвев. – Нельзя оперативника снарядить?

– Всё можно теоретически, но… – Федонин кашлянул в кулак. – Нежелательно.

– А я как же? – выкатил глаза Бобров. – Сегодня несколько дел возбудил.

– Знаю.

– Откуда? – Бобров зло зыркнул на Ковшова.

– Данила Павлович обещал мне, что за два-три дня их окончит и в суд отправит. Дела-то пустяшные, а?

– Злостные браконьеры, будь они неладны! – выругался Бобров. – Свалились, как снег на голову.

– А зачем взял? Милицейские же?

Бобров опять покосился на следователя, плеснул водки в стакан, опрокинул одним махом в рот, не закусывая, смахнул рукавом с губ.

– Никифорыч! Ну, он ничего не понимает, а мы же с тобой…

– Что?

– Не мне тебе объяснять…

– Нажали сверху?

– Никто не нажимал. – Бобров отвернулся, грудь выставил. – Мы не такое видали.

– Ладно… Я тебе не судья, – опустил голову Федонин. – Дела он закончит и сгоняет в Питер. За неделю обернётся. А с тобой тут ничего не случится.

Данила готов был провалиться сквозь землю, но рука Федонина лежала на его плече, и он принялся зло и молча кромсать шашлык с вертела.

– От живого отрываешь, Никифорыч, – крякнул Бобров.

– Ничего, – заканчивая разговор, усмехнулся Федонин и уже вполне миролюбиво поднял свой недопитый стакан. – Выпьем за Варвару!

– Выпьем! – тут же подхватил Бобров. – Она того стоит. А вообще-то давайте за весь советский флот!

– Круто берёшь! – хмыкнул старший следователь.

– За тех, кто у штурвала! За нашу братву! За живых и почивших!

Федонин поднялся на ноги. За ним остальные.

– Ковшов, – закусив, позвал Бобров, – пойдём-ка со мной чай принесём. Там Трофимыч уже заварил рыбацкого. На травах.

– Давайте, ребятки, несите, – опустился к костру Федонин. – Я тоже не откажусь. И рецепт спросите. Я свою Нонку удивлю.

Едва они отдалились от костра и потянулись по тропинке к избушке, Бобров, не оборачиваясь, спросил:

– Знал о командировке?

– Ни слухом ни духом. До сих пор в себя не приду.

– Далась ему эта командировка! Постановление привёз?

Данила нерешительно протянул папку с бланками:

– Маркел Тарасович?..

– И не заикайся! – отрезал тот. – Надо было про бракашей трепаться?

Данила понуро опустил голову:

– Интересовался, чем я занимаюсь. Не врать же мне.

– Про Питер ещё поговорим, – хлопнул его по плечу прокурор, видно было, он уже отходил от переживаний. – Дам тебе адресок. Ходили с корешем в Атлантику. Сувенир волжский передашь.

Когда они возвратились к костру, Федонин дремал в уютном креслице, мирно сложив ножки.

– Никифорыч, – разбудил его Бобров, наливая водки, – а ведь на этом месте, где ты прикорнул, великие люди сиживали.

– Травили мне анекдоты, не хуже тебя, – сладко потянулся тот. – Любите, вы, рыбаки да охотники, сбрехнуть.

– Помнишь, отравленный судак по Уралу кверху брюхом плыл? Тысячи голов погибло, а разбираться зам прикатил из Генеральной прокуратуры?

– Ну, было.

– Возвращаясь, он к нам заглянул из Гурьева, пожелал проверить обстановку с экологией. Петрович, оказывается, пригласил его на рыбалку.

– Сколько их перебывало…

– Недавно дело было, – наливал уже по новой Бобров, воспоминания его раззадорили. – Вот на этом месте я его принимал! – Бобров царским жестом развёл руки, озирая местность. – Весна, правда, была.

– Все вы так, – выпив и закусив, поморщился Федонин. – Всё у вас было, проехало, только нам вот не досталось.

– Отчего же! И тебе покажу! – Бобров поднялся со стаканом в руке. – Есть чем поразить вас, городских!

– Чего это?

– А вот увидишь, – обнял старшего следователя за плечи захмелевший Бобров. – Открою тебе сердце своё. – Он побарабанил кулачищем по груди. – Сколько у нас этих?.. Полушарий?

– Три, – хохотнул Федонин.

– Врёшь, два, – Боброва развезло, он пошатывался, но крепкие ноги держали его могучее тело, и взор был ясен, однако речь выдавала. – Вот здесь у меня в одном Варвара, голуба моя, а здесь!.. Нет, не скажу раньше времени. Сам увидишь.

И увлекая за плечи Федонина, он повёл его по тропинке от костра. Данила двинулся за ними. У егерской Бобров позвал грозно:

– Трофимыч!

– Что такое, Маркел Тарасович? – выскочил седой старичок.

– Веди к «Орлу».

– Да поздно, вроде…

– Ты меня слышал, старик? А то спишу с палубы!

– Слышу, слышу.

– Выполнять команду!

Егерь едва видимой тропинкой углубился в лес, и они начали плутать, пробираясь порой в снегу по колено и подымая низкие ветки, чтобы продраться сквозь чащу. Увеселительная прогулка превратилась в настоящее испытание. Данила всерьёз забеспокоился, а Федонин, отстав от Боброва, уже несколько раз окликал его. Однако всё было бесполезно. Неожиданно деревья расступились, и глазам открылось поблёскивающее в слабом свете луны, вынырнувшей словно специально из фиолетовых туч, сказочное озерцо или заливчик, скованный льдом. Недалеко от берега покачивался, слегка поскрипывая под лёгким ветерком маленький чудесный корабль. Лёд вокруг него был обколот заботливыми хозяевами, выбран, и радовала глаз чистая гладь воды. Гордая мачта украшала белую кабину яхты, на флагштоке развивался вымпел.

– Вот, Никифорыч! – обернулся к Федонину Бобров, дождался его и обнял. – Это и есть вторая половинка моего сердца! Мой «Орлёнок»!

– Красив корабль, ничего не скажешь! – с восторгом не сводил тот глаз с яхты.

– Как сюда назначили прокурором, так почти сразу и строить начал.

– Пятый год заканчиваем, – подхватил старичок и тут же пожурил отечески: – Если бы вы, Маркел Тарасович, больше здесь бывали, мы с Ванюшкой давно его на фарватер вывели.

– Молчи, дед! – грозно прервал его прокурор. – Моя мечта требует времени. Оно ещё не пришло.

– Да что же ждать, Маркел Тарасович? – не унимался старичок. – Я вот мечтаю к следующей навигации, хотите вы аль нет, а «Орёлик» наш на ход поставить.

– А почему «Орёл»? – спросил Федонин.

– А-а-а… – затянул Бобров, – заиграл интерес? Трофимыч, дай-ка бумажку ту.

Старичок полез за пазуху, достал сложенный в несколько раз лист, бережно протянул. Бобров торжественно развернул его, кто-то из егерей посветил фонариком. Все сгрудились вокруг, Данила сумел разглядеть картинку древнего судна.

– Узнаёте? – воспрошал Бобров.

– Петра творение! – ахнул Федонин. – Его плезир-яхта, построенная к приезду на Каспийское море перед походом в Персиду.

– Точно! – похвалил Бобров. – Весной 1722 года. У нас он собрал всю российскую флотилию. И пехота подобралась. Здесь Петруха на таком кораблике прохлаждался, дожидаясь адмирала Апраксина да тайного советника Толстого.

Бобров весь преобразился, казалось, он протрезвел, лицо его зарозовело от мороза, речь лилась ясно, и говорил, будто по написанному.

– Долго после того похода хранился корабль в нашем городе, болтали, что музей под него построили. Но всё это до революции было, а потом пропал кораблик. Мы вот с Трофимычем, когда в музей пришлёпали, нас одними сказками кормить начали, говорили, обшивка бортовая где-то осталась, но найти не смогли.

– Твоя яхточка поболе будет, – одобрил Федонин. – И кабинкой обустроена. На ней и тебе, и целому семейству плавать можно.

– Теряет Россия морские традиции, нет флота на Каспии, – не обращая внимания, мрачно продолжал Бобров. – Вот и решил я яхту по Петрову эскизу смастерить. Подметил ты, отличается она. Но дак и время теперь другое. На этой не то чтобы по Каспию, в другие моря не страшно!

– Куда же плыть-то собрался, Маркел Тарасович? – пошутил Федонин. – Людей не посмешишь?

– Зря ты, Павел Никифорович… Корабль этот – песня всей моей жизни. А насчёт плавания вот что скажу.

– Так-так… – начал подыскивать место присесть Федонин.

– Слышал по радио историю про сочинских ребятишек? Паренёк с девушкой обвенчались, а гости им деньги на свадебное путешествие подарили. Оба учителя, мечтали мир поглядеть, но родителям сказали – в Москву отправятся. И уехали. Ждут, а их нет. Потом телеграмма пришла – они в Турции. Как? Перебежчики! Изменники! То да сё и забыли про них. Потом, не один год прошёл, письма от них поступать начали матери. Из писем узнали, на те деньги купили они яхточку небольшую: видать, мечта у них давно была, но в тайне держали. Прознал парень пути-маршруты и пограничников обжучил. Тайн, конечно, никаких с собой они не увезли врагу, – повернулся рассказчик к Федонину, открывшему было рот. – Да и какие у них тайны государственные? Мир мечтали увидеть!

Долго длилась тишина после услышанного. Данилу так и подмывало спросить, чем закончилась история, но он не решался.

– А что же сделали с бедолагами? – опередил его старичок Трофимыч. – Ты правду, Тарасыч, нам поведал, или сбрехал?

– Правду, дед, правду. Если бы сам не слышал, не трепался.

– Уж больно…

– И сделать с ними ничего не смогли…

– Как? Наши органы… – старичок замешкался, подыскивая нужные слова. – Они!..

– Прибились они там к молодёжной стае таких же безработных. Хиппи их кличут. На лодках и прочих плавучих средствах кочуют с места на место вдоль берега, семьями обзаводятся, вот и у наших дети выросли. Так и плавали. Где-то в Италии их заметили. Появилась передача на радио. Уже внуки с ними по морям…

Бобров вроде совсем протрезвел. Последние слова говорил и сам словно не верил в их реальность.

– Не выпустят тебя, Маркел Тарасович, на твоей яхте к берегам Италии, – буркнул Федонин среди полной тишины. – Хотя и ты тоже государственной тайной не владеешь, а на границе пограничники споймают и Игорушкину сдадут.

– Я и не собираюсь, – глухо выдавил из себя тот. – Так, рассказал вот…

– А на кой тебе тогда эта игрушка?

– Не понимаешь?

– Проясни.

– У тебя книжки, слышал я, отдушина.

– Верно подметил.

– А моя страсть – море. Построю вот, уплыву на ней, куда глаза глядят. Возьму с собой Варвару. Надышусь свободным воздухом.

– Куда поплывёшь-то?

– А с ней хоть на край света, только бы этого ничего не видеть…

И как он произнёс последние слова, ёкнуло сердце у Данилы. Вскинулся он на прокурора увидеть лицо, но оно в тень спряталось, лишь зло скрипнули зубы.

Тайна Гиблого места

Я ясно сознаю нелепость своего страха, ибо существуют естественные объяснения всему мною увиденному и услышанному, но всё равно он владеет моей душой.

Г. Лавкрафт. Проклятие Йига

I

С Моисеем Моисеевичем Киршенштейном (в миру Михаилом Михайловичем Дыниным) заканчивался XIX век и начинался неведомый XX. Время ему досталось не просто грандиозное, но тревожное и трагическое. Чего только ни предсказывали, ни кликушествовали: и великие перемены, и мировые потрясения, и конец света, но пережили Первую мировую, а за ней и революцию, Гражданская грянула, а выстоял человек, перенёс встряски, и в свои семьдесят с небольшим выглядел Моисей бодрым и даже многообещающим мужчиной. Проблем своих никогда на чужие плечи не перекладывал, взяв за правило груз личных забот нести без жалоб. Таким воспитал сына, а за ним и внука. Малец, за неимением бабки, привязался к нему с детства, а с пятого класса прикипел накрепко. Родители махнули на него рукой, смирившись со страстью хвостиком бегать за импозантным дедом, отказавшимся менять деревню на город, когда они затеяли переезд.

К слову сказать, ни дед, ни внук в опеке родственников особенно не нуждались, дед имел собственный заработок в школе, подрабатывал лекциями в клубе и мог прокормить обоих, но всё-таки сердобольные родственники находили время навещать их на служебной машине и регулярно баловали городскими подарками, преимущественно продуктового содержания.

Периодические дотации вошли в традицию, и деревенские робинзоны, приноровившись, с нетерпением каждую неделю ожидали этих визитов, сопровождаемых не только радостью встреч, получением новостей, но и появлением на столе редкостных деликатесов. Такой порядок устраивал всех до поры до времени; внук рос и учился под неусыпным присмотром деда, отец и мать подымались по служебной стезе и всерьёз поговаривали о дочке, будущем украшении их новых жилищных интерьеров, но вдруг, заканчивая институт, сын огорошил родителей желанием остаться работать в местной больнице, и не кем-нибудь, а патологоанатомом! Споры, ссоры, увещевания и слёзы были бесконечными и долгими, но ни к чему не привели. Сын упрекал Моисея Моисеевича, что внук «проникся романтичными, но в современное время эфемерными идеями деда насчёт интеллигенции, призванной якобы идти в народ, сеять вечное и светлое», при этом интеллигенцию он назвал «гнилой», из-за чего с полгода между отцом и сыном существовали лишь конклюдивные отношения[17]. Мать больше плакала, а когда и этот аргумент не сработал, дед и внук были лишены пищевых дотаций. Правда, драконовский режим не продержался и месяца, продукты начали поступать из города в деревню снова, только исчезли излишества, и мать с отцом появлялись на большие праздники. Вместо них прикатывал весельчак шофёр Николай и с прибаутками в пять минут разгружал припасы.

Лишенцы восприняли изменения терпеливо, особенно внук, так как обрёл долгожданную свободу и независимость.

Завоёванные дееспособность и правоспособность обязывали теперь ко многому, но что значит суверенитет по сравнению с усечённым бюджетом и вынужденным аскетизмом? Впрочем, они не голодали. Наоборот, режим и диета бодрили, рано поднимали с постели старого в поисках решения тривиальных бытовых проблем, а малого стимулировали к творческому росту и самообразованию. Дискомфорт подобен лёгкому насморку, учил старший младшего, со временем пройдёт. Так, собственно, и случилось. Дед с внуком зажили душа в душу, невзгоды только сплотили их.

Хотя и на пенсии, Моисей Моисеевич дома не отсиживался, бывший учитель почитывал курс лекций в районном клубе, его приглашали подрабатывать в вечернюю школу; входя в различные просветительские советы, комитеты и общества, он организовывал конференции, выезжал с докладами на областные мероприятия, а главное – продолжал заведовать местным краеведческим музеем.

Внуку хватало забот в местной больнице, где он дневал и ночевал, а последнее время, назначенный на стажирование в бюро судебных экспертиз, с раннего утра и до последнего парома пропадал в городе. Одним словом, существование их развивалось, как и положено самостоятельным мужчинам, по восходящей.

Ещё при них обитал пёс. Но о нём попозже…

II

Заканчивались долгожданные дни последней недели, с которыми приближался момент подвоза городских припасов. В предчувствии приятных впечатлений Моисей Моисеевич слукавил, скомкал материал и раньше обычного покинул стены районного клуба, закончив мучить дремавших старушек занудной лекцией «Спиритизм – обман и фокусы». С любопытством ребёнка относясь к подаркам, он и к зрелым годам испытывал зуд и нетерпение в такие дни, тем более что к праздникам невестка старалась удивить и деда, и сына разносолами. Это были или пирожки домашней выпечки, или самодельные колбаски, консервированные в банках для длительного хранения, или… Моисей Моисеевич размечтался, фантазируя, и не заметил, как начал пританцовывать, слегка насвистывая «семь сорок»[18].

Долетев таким образом до дома, он ещё издали взгрустнул – знакомых следов служебного автомобиля на снегу перед воротами не виднелось. Верный Мурло, ответственный сторож жилища, хмуро встретил его появление и даже отвернулся, не подав признаков обычного почтения. Двух оплошностей не прощал умный пёс никому, и Моисей Моисеевич чуть не поперхнулся – спеша на лекцию, он забыл его покормить. Голодные и суровые глаза глядели на хозяина с укором, Мурло зевнул, что, мол, с тебя взять, старый, и отвернулся.

– Значит, и Илюшка ещё не возвратился? – выставляя псу миску с пищей, спросил старик.

Пёс, всё ещё обижаясь, смолчал, но тёплой руки хозяина было достаточно, чтобы он тут же завилял хвостом и грустным взглядом больших умных глаз подтвердил собственную тоску по Илье.

Накормив собаку и перекусив, Моисей Моисеевич затопил печку и прошёл в библиотеку – любимое место отдыха.

В этой избе, бывшей когда-то деревенской школой, он директорствовал и учительствовал в одном лице после Гражданской войны. Потом колхоз выстроил новую, а эта отошла ему и почти превратилась в деревенскую библиотеку: дед самолично скопил множество книг, начиная от медицинских и философских до познавательной популярной литературы. Несколько комнат, где хранились книги, были самыми тёплыми и уютными уголками.

Устроившись в кресле-качалке и укрывшись пледом, он обрёл покой. Скоро потрёпанный том Елены Блаватской «Разоблачённая Изида» выскользнул из его ослабших рук, тепло убаюкало его, и он безмятежно заснул.

Вернул к жизни призывный лай Мурло, пёс звал хозяина, сообщая о прибывших гостях. К лаю овчарки присоединился шум мощного двигателя.

– Вот и наши пожаловали! – накинув телогрейку, Моисей Моисеевич поспешил к дверям.

У машины, покуривая, поджидал разбитной Игорёк Артемьев, сменивший прежнего водителя Николая. В шубе нараспашку, он степенно приветствовал Моисея Моисеевича, передал извинения Эммы Петровны, не сумевшей опять пожаловать, и быстро перетаскал из багажника в дом гостинцы. Моисея Моисеевича особенно не расстроило сообщение шофёра, он привык к занятости сына и фортелям невестки. Поругав тягомотину на переправе, Игорёк поспешил укатить, а он распаковал коробки, мешочки и ящички, и начал распределять всё по шкафчикам и полочкам на кухне. Внук задерживался дольше обычного, и это тревожило.

Ночь опустилась на землю. Моисей Моисеевич давно уже перебрался на кухню, устроившись у тёплой печки. Печек в доме было две, обе сохранились ещё со школьных времён, но из экономии они с внуком топили одну и возле неё коротали долгие зимние вечера, внук с учебниками и тетрадками, дед, обложившись фолиантами и газетами. До позднего часа засиживались в задушевных беседах. Они понимали друг друга с полуслова, а иногда и без слов, не было между ними тайн и загадок. Пока внук был мал, обитал здесь и щенок. Но Мурло – собака особая, кавказский волкодав, из забавного косолапого щенка он быстро превратился в грозного сторожевого пса и не пожелал греться у печки. Его вольная натура требовала свободы и природы.

Мурло во дворе подал голос, Моисей Моисеевич рванулся к окну – неужели заспал! Темно. Ничего не видно. Он вышел на крыльцо, с укоризной глянул на пса, но сам же и вспомнил – пришла пора спускать собаку с цепи, следовало охранять дом, и пёс ему об этом напомнил.

Подежурив, помёрзнув на крыльце, он возвратился в тепло и всерьёз забеспокоился. Оставаясь в городе, Илья предупреждал, а в этот раз не соизволил. Может, девушку завёл? Дед давно уже раззадоривал внука на сей подвиг, однако без особых надежд. С некоторых пор в жизнь Ильи ворвались новые друзья: следователь прокуратуры, его жена и их приятель циркач Аркадий. Внук даже оставался ночевать у Аркадия в городе, если опаздывал на паром, но и тогда звонил ему, снимал тревогу. В этот раз звонка он не дождался. Следователь Ковшов, со слов Ильи, совсем недавно укатил в Ленинград по служебной командировке. Так что и этот вариант отпадал… При упоминании Ленинграда Моисей Моисеевич совсем поник головой и безнадёжно загрустил. Питер был городом его юношеских надежд. И не только. В Питере он встретил свою единственную и несравненную Софьюшку, влюбился без памяти, как мальчишка, просил руки, венчался и…

Они познакомились в театре, куда Моисея привёл его приятель, студент Горного института, потом Софьюшка увлеклась стихами и водила его по разным клубам и обществам, модным тогда и многочисленным, а впервые они поцеловались и объяснились на спиритическом сеансе у бывшей графини Савдуниной. Он помнит это и сейчас, каждое мгновение, как всё произошло.

Часы пробили полночь. В кромешной тьме за большим овальным столом перед единственной свечкой замерло одиннадцать их в белых одеждах. Мертвенно-бледное лицо медиума было непроницаемо, словно восковая маска. Моисей чуял, как дрожали холодные пальчики Софьюшки на его ладони. Она сидела слева от него, справа едва подавала признаки жизни от ужаса какая-то иссохшая старуха. Её костлявые пальцы вцепились в ладонь Моисея клещами и только не рвали до мяса. Он едва сдерживал крик от боли. Медиум охнул, от него повеяло ветерком – это сказывалось приближение вызываемого духа, и старушка-соседка, испустив страшный вопль, рухнула на пол. Круг распался, в шуме и переполохе Моисей подхватил помертвевшее тело Софьюшки на руки и вынес на воздух, неистовыми поцелуями приводя в чувство… То время в Петербурге выглядело чудесным сном. Жили шумно, весело, с пикниками, фейерверками и домашними концертами. Но на беспечность и бессмысленность на стыке веков уже надвигалась новая религия неверия ни во что святое, переосмысления всего. В бесчисленных философско-этических обществах молодёжь вела беседы и дискуссии с поэтами и писателями, которые будоражили чудом и пугали страхами. Леонид Андреев вещал, что скоро восстанут мёртвые, Николай Гумилёв трубил о переселении душ, Михаил Кузмин разглагольствовал о существовании двух миров в одних реалиях, Георгий Чулков общался с призраками. А Бальмонт… А Белый… А братья Бурлюки…

Софьюшка боготворила Зинаиду Гиппиус и копировала её во всём, начиная с мужских костюмов и демонстративной холодности. Но однажды Гиппиус пропала, поговаривали, что вместе с мужем, известным писателем Мережковским, они сбежали за границу, начались смутные дни, вызывали в ГПУ и их, интересовались. Софьюшка вся испереживалась, а потом как-то ойкнула в его объятиях и осторожно высвободила живот, так они узнали о ребёнке, который сразу перевернул их жизнь. В суровом холодном Питере довериться было некому, и рожать они отправились в другие края. Вот здесь их и поджидало несчастье. В Саратове ей первый раз стало плохо, потянулись тяжёлые дни в больнице, сына спасли, Софьюшки не стало…

Проснулся Моисей Моисеевич рано, когда Мурло опять пустился в яростный лай у ворот. В руках – раскрытый альбом с фотографиями жены, сына и внучонка – так с альбомом он и заснул вчера, пригревшись у печки и вспоминая. Подбежал к окну, дёрнул занавеску – у ворот стоял автомобиль странной несовременной конструкции. Возле автомобиля в нетерпении расхаживал незнакомец в чёрном. Поглядев на окошки, он в очередной раз ударил в колокольчик. Надрывался Мурло, встав на забор передними лапами.

«Прямо чудеса какие-то», – подумалось Моисею Моисеевичу.

Машина была из времён его молодости, на таких обычно покатывались энкавэдэшники, грозные люди из секретного государственного ведомства, попросту не беспокоившие.

Он накинул пальто и поспешил на крыльцо.

III

– Приношу глубокие извинения, – раскланялся молодой человек в тёмных кепи и плаще. – Не здесь ли проживает доктор Илья Артурович Дынин?

«Странные дела, – продолжал недоумевать Моисей Моисеевич, – когда-то эти люди преследовали меня, теперь им понадобился мой внук…» Он успел проснуться, но не совсем ещё пришёл в себя. Словно перед глазами в его памяти маячили отрывки былого сна, мытарства, начавшиеся с побега из Советской России Гиппиус и Мережковского. Дело тогда не кончилось пристрастными допросами. Глава питерских чекистов злой гений Бокий занимался тем делом. И им пришлось не одни сутки провести в предвариловке… После, скрывшись из Питера, они изменили фамилии, так Моисей Моисеевич Киршенштейн преобразился в Михаила Михайловича Дынина, в действительности сгинувшего в Саратове от свирепствующего тифа.

Тяжёлый сон с воспоминаниями прошлого, конечно, не освежил Моисея Моисеевича, однако не помешал ему преодолеть лёгкое замешательство и пригласить гостя в дом.

– Аркадий, – протянул руку молодой человек, – приятель вашего внука и Ковшова. Из города.

– Не соблаговолите откушать с дороги? – пододвинул Моисей Моисеевич стул гостю. – Илья о вас рассказывал. Очень приятно.

– А где внук? Не в больнице? – повременил раздеваться тот. – Данила выехал в Питер. А с Ильёй мы договорились встретиться, однако?..

– Помилуйте! – забегал вокруг стола всполошившийся дед. – О вашем визите мне ничего не известно. Вчера утром, как обычно, я ушёл к соседке за молоком, у неё засиделся, а возвратившись, его уже не застал. Он всегда боится опоздать на первый паром, так что я особенно не придал значения его ранней отлучке, но он не вернулся из города, а теперь вот ваш визит!..

– Что могло случиться?

– Уж не девушка ли у него завелась?

– Девушка? – Аркадий хмыкнул. – А почему нет? В бюро красавицы одна другой краше!.. Впрочем… – он насторожился и потянулся к печке, где достаточно высоко торчал листок бумаги, приколотый гвоздиком в едва заметную трещинку.

Бумага красовалась на самом видном месте, поэтому оставалась незамеченной для хозяина.

– Откуда? – всплеснул руками Моисей Моисеевич и воззрился на Аркадия, как на великого фокусника.

– Не открываю секретов, ибо это профессиональная тайна, – пококетничал тот, сорвал листок и протянул его хозяину. – Вам привет от загулявшего внука.

– «Дед! Я уехал в Семёновку, – начал читать тот, прокашлявшись от смущения. – Там останусь дня на два. А впрочем, как повезёт. Буду искать Гиблое место. Если что, сниму жильё. Илья».

– Вам это что-нибудь объясняет? – ткнул пальцем в записку Аркадий. – Что ещё за Гиблое место?

– Боюсь, я начинаю догадываться о тревогах, мучивших его в последние дни… – задумчиво произнёс Моисей Моисеевич. – Илья выспрашивал меня об этом Гиблом месте. История старая, больше похожая на страшную сказку, которой на ночь бабушки пугают непослушных детей.

– Сказка?

– Хотя бытует мнение, что за этой сказкой скрывается реальное событие, когда-то имевшее место в тех краях. Помнится, в большую воду, когда она сходила, там отыскивались кости, останки человеческих скелетов. Их растаскивали собаки и про них забывали. В период Гражданской войны или сразу после неё вымерло от опасной заразы целое село. Там же, на возвышенном берегу, останки были преданы земле, однако цивилизованным способом не были обозначены, а со временем об этом месте забыли. Осталось в людской памяти лишь название страшного бугра – Гиблое место. Новое поселение – деревня Семёновка от того бугра дальше, но жителям тех мест нет-нет, да приходится пугаться: приносят собаки в зубах кости человеческие, разрывая песок.

– Семёновка, значит? – задумался Аркадий, вперив руки в бока. – И далеко сей край?

– Километров двадцать-двадцать пять. Но с паромами. Я сам там не бывал. Рассказывали.

– Вот и славненько, – поводил носом Аркадий, оглядывая комнату, словно чего-то подыскивая. – Собирайтесь!

– Но позвольте…

– Придётся, милейший Моисей Моисеевич, отправиться нам на поиски вашего внука.

– Он же пишет…

– Ружьишка у вас, случаем, нет?

– Ружьё?

– Хотелось бы и патронов.

– Вы думаете охотиться?

– Вполне возможно, придётся.

– Осталось от сына, – заторопился в чулан Моисей Моисеевич; вид Аркадия, манера его поведения, твёрдость и жёсткость, с которыми он раздавал приказания, подавляли, заставляли повиноваться и исполнять без размышлений.

– Пёс смыслит в охоте?

– Может, вы поделитесь своими планами? – попробовал всё-таки заикнуться хозяин, подавая двустволку и патронташ.

– В дороге, милейший Моисей Моисеевич, в дороге. У нас будет время всё обсудить. А пока не забудьте про воду и спирт. Впрочем, сгодится и водка. Да, понадобится аптечка с бинтами.

Дынин-старший ловил приказания с открытым ртом и не успевал переваривать информацию: несомненно, этот молодой человек готовился к отчаянному сражению. Мурло вопросов не задавал. Он без сожаления расстался с тёплой будкой и бесцеремонно, будто только и катался в старинных кабриолетах, заскочил на заднее сиденье.

Взревев двигателем и вздрогнув всеми железными мышцами, странное средство передвижения понеслось по снежной дороге навстречу таинственной деревне со страшным прошлым и тривиальным названием.

IV

Весь долгий путь Аркадий отмалчивался, с головой уйдя в свои мысли, на попытки Моисея Моисеевича завязать разговор отвечал короткими однозначными фразами. Мурло невозмутимо возлежал на заднем сиденье, не реагируя на тряску и собак, встречавших и провожавших их неистовым лаем в каждом населённом пункте. На паромных переправах Аркадий выбегал к мотористам баркасов, показывал им красную книжицу, при этом со значением надвигал кепи на глаза и поднимал воротник плаща. Приём действовал безотказно: их автомобиль тут же пропускали без очереди и никто не пикал. Что это была за книжка, Моисей Моисеевич, конечно, не знал, но догадался, что она та самая, обладающая фантастической способностью вершить великие дела. Не меньшее впечатление производил и огромный пёс, который из машины не выскакивал, не тявкал как легкомысленные дворняги, а с царским видом взирал на окружающих величественной мордой в великолепном кожаном ошейнике с барскими металлическими бляхами.

За третьей переправой въехали в Семёновку. Аркадий затормозил перед первой ватагой мальчишек, перекинулся с ними несколькими словами и погнал машину на окраину.

– Всё, Моисей Моисеевич, прибыли! – сбавляя ход, повернулся он к Дынину. – Здесь ваш внук. Пацаны видели его вчера, остановился у бабки. Сычихой её кличут из-за тёмного нутра и дикой глухоты.

– А чего ж их не взял? – пожурил дед. – Быстрей бы нашли, не плутали бы.

– Ведьмы испугались. Говорят, напускает она болезни на строптивых. С нечистой силой водится.

Моисей Моисеевич не успел отреагировать на услышанное, как Аркадий круто развернул автомобиль, проскочил несколько неказистых избушек и подрулил к одинокой бревенчатой развалюхе. Оглядевшись, приказал всем оставаться в кабине, сам вышел и, сделав несколько шагов, исчез за скрипнувшей дверью.

Ждать пришлось долго. Моисей Моисеевич начал проявлять признаки беспокойства, тихо поскуливая, подал голос и пёс. Однако опасения оказались напрасными, Аркадий появился, снова настороженно огляделся по сторонам, прыгнул в машину и погнал её по едва приметной тропке вверх к далёкому бугру. У здоровенного булыжника тропка кончалась, Аркадий заглушил автомобиль.

– Илья ночевал у старухи и с рассветом ушёл, – поделился наконец сведениями он. – Обещал возвратиться к полудню. Мы находимся как раз у подножия этого холма, который в народе окрестили Гиблым местом. Туда он и отправился, если ведьма не врёт.

– Здесь и подождём его? – спросил Моисей Моисеевич. – Что это за загадки он вздумал разгадывать?

– Сам не пойму… – буркнул Аркадий, лицо его заметно изменилось после встречи с неведомой Сычихой, налилось и горечью, и тревогой. – Стрелять умеете? – он вытащил двустволку из багажника, зарядил оба ствола и протянул Моисею Моисеевичу.

Тот покачал головой, не в силах ответить от неожиданности и испуга.

– Сложности особой нет. Да и палить будете вверх. Больше для острастки.

– Не приходилось, – всё же выдавил из себя Моисей Моисеевич. – Как-то не обучен…

– Главное, не волнуйтесь, – начал показывать Аркадий. – Зажмёте под мышкой. Ствол вверх. И вот сюда, на курочек пальчиком. Хватит и одного раза, ну а уж приспичит, пальнёте ещё раз.

– Как это приспичит?

– Не думаю.

– Нет. Вы всё-таки объясните!

– По ситуации. Бейте под ноги.

– Что?

– Догадаетесь. Да я рядом буду.

– Аркадий! – замахал руками совсем побледневший Моисей Моисеевич. – Объясните, что всё это значит? Зачем понадобились ружья? Я гляжу и у вас…

– Оно всегда при мне. Привычка.

– А меня не учили.

– Ну, не нервничайте, пожалуйста. Может, всё и обойдётся. Это меры предосторожности.

– Хороши меры! Вы вон на себя полный патронташ нацепили!

– Ну, хорошо, – остановил его Аркадий. – Обманывать вас не стану. По моим предположениям, Илья наступил на хвост смертельно опасной зверюге… В человеческом обличье! Не исключено, что тот и его окружение сейчас здесь. В своём, так сказать, логове, поэтому…

Он не договорил, заметив, как побледнел Моисей Моисеевич и, пошатываясь, опустился на удачно подвернувшийся камень, чтобы не упасть.

– Одним словом, не исключена реальная опасность его жизни. А также и наших с вами.

– Но чем я могу помочь?.. Вы же видите сами…

– Вам и делать ничего не надо. Оставайтесь здесь. Постреливайте изредка с этого камня, если услышите мои выстрелы, а мы с псом отправимся на верхушку холма. Думаю, Илья где-то там. – Аркадий свистом подозвал собаку. – К ноге, Мурло! Пошукаем нашего пропащего?

Пёс послушно приблизился и занял стойку.

– Ты, оказывается, уже всё уяснил! – Аркадий потрепал его по загривку. – Молодчина! Ну-ка, дружище, ищи Илью! Вперёд, дорогой!

Моисей Моисеевич попытался подняться с камня, шагнуть за ними, что-то сказать, но Аркадий обернулся:

– А вы не скучайте. Всё будет хорошо. Мы скоро. И помните – палите вверх, если что…

V

Снега и льда в этой местности было достаточно, и тучи нависали тяжело, окутывая небосвод тёмно-серым покрывалом, готовым обрушить на землю тяжкий груз. Холод пронизывал до костей, чему немало помогал свирепствующий ветер. Чувствовалась где-то рядом река, влажность которой ощущалась. Аркадий и пёс медленно продвигались к вершине холма, припадая к земле, чтобы не отбросило назад тугими злыми порывами. «Если он в одной куртке, – подумал и поморщился от досады Аркадий, – то просто замёрз давно, превратившись в сосульку. Ох, Илья! Ох, анархист! Задам же я тебе трёпку, только бы живым застать! Додуматься до такого! Здесь искать следы, подтверждающие версию насчёт нагана!»

Пёс карабкался рядом, вынюхивая куски сухой земли, редко попадающийся хворост высохших трав, воротил нос от глыб снега, ледяные, они отдавали одним – смертью.

– Искать, Мурло, искать! – твердил Аркадий. – Здесь твой хозяин! Здесь Илья!

Пёс напрягся, поднял морду, шумно втянул воздух, отфыркался, развернувшись чуть в сторону и, пробежав несколько метров, ткнулся вниз, начал копать лапой снег. Аркадий бросился за ним, разрыл снег рукой и наткнулся на груду пепла и сгоревшего хлама. Собака, оказавшись проворнее или удачней, она держала в зубах остатки обуглившегося ремешка с металлической скобочкой, чудом уцелевшего от огня. Больше найти ничего не удалось. «Застёжка от рюкзака? – приглядевшись, узнал Аркадий. – Сычиха говорила, что Илья, возвратившись вчера, принёс в сумке какие-то предметы, разглядывал их под фонариком тайком, пряча от неё в углу, а утром ушёл опять с той же сумкой. Скорее всего, у него был рюкзак, а это его остатки. Но кому понадобилось его жечь?..» Страшная догадка пронзила мозг: «Неужели с Ильёй случилась беда? Боже мой! Какими же мы были наивными! И Данила хорош! Укатил, не предупредив! Но этот-то! Чего он полез сюда один в это Гиблое, проклятое Богом, место!..»

Кто мог сжечь рюкзак Ильи? Не сам же он, пытаясь погреться? Глупая шутка. Аркадий внимательно огляделся. Лишь пустынный холм в снегу и буераках с сухим можжевельником тут и там. Он порылся в куче золы, расшвырял снег и землю поблизости, пока не взмок, готов был броситься на колени и руками рыть всё вокруг, но пёс ткнулся ему в колено и умные глаза его будто спросили: «Чего с ума сходить? Дело надо делать».

Вдали мелькнула блестящей лентой речка, берега её тронул лёд, но виднелись и многочисленные полыньи. Никого, словно всё вымерло. Если и были здесь люди, что уничтожили огнём следы своего присутствия, то давно скрылись. Следовало удостовериться в принадлежности находки Илье, и Аркадий рванул бегом к машине, приказав Мурло ждать. Моисей Моисеевич недолго вертел в руках остатки рюкзака: точно такой ещё в юности он покупал внуку, с такими вот медными застёжками. Нервы его сдали, не вымолвив и слова, старик заплакал.

– Вот это пока рано, – встряхнул его Аркадий, хотя и ему было не по себе. – Илью могли просто увезти. Следует спешить с поисками, пока не начало темнеть.

Он был прав. Сумерки сгущались. Моисей Моисеевич застыдился слабости, сжал обеими руками ружьё и выпалил:

– Что мне делать? Отсиживаться здесь я не намерен.

– Похвально. Но так как теперь вы пойдёте со мной, отдайте ружьё.

– Не отдам, – отвернулся тот.

– Хорошо. Только ствол подымать вверх не забывайте.

– Я постараюсь.

И они двинулись по холму. Когда приблизились к послушно дожидавшемуся их псу, Аркадий дал старику передышку.

– Отойдём друг от друга на расстояние, видимое глазу, – обозначил задачу Аркадий. – Поднимаемся до вершины холма, если что попадётся подозрительное, окриком дать знать. Пёс – в свободном полёте.

Мурло не сводил серьёзных глаз с командира, словно упрекал – конкретизируй задачу, хозяин!

– Понял, – кивнул тот. – Тебе, милая собачка, оббежать весь холм по кругу от этого места и поднимаясь к вершине. Ищи, Мурло! Ищи, верный пёсик!

Вот теперь уже дважды повторять не пришлось, слово «ищи» знакомо было псу с малолетства вместе с требовательными командами «рядом», «лежать», «взять». Пёс закружился на месте, определяясь с поставленной задачей, но вдруг жалобно заскулил. Никаких личных вещей Ильи у Аркадия не было, а пёс, видимо, в этом нуждался… Что же делать? Пёс совсем уселся на холм, глухо и зло тявкнул. Он явно требовал что-то.

– Ах я дурак! – хлопнул себя по голове Аркадий. – Собака умнее меня. Вот поставил задачу, так поставил! Илью надо искать, Мурло! Илью ищи! Хозяина своего!

Илье не было семи, когда он пошёл в первый класс и отец принёс ему неуклюжего маленького щенка. Если бы не великоватая голова, которую щенок совал в каждую щель и застревал, постоянно нуждаясь в помощи, щенка вообще было не разглядеть, настолько он казался маленьким. За это и заслужил пёс чудаковатую кличку. Так и росли они вместе, только за два года в размерах и мощи пёс опередил мальца, не отставая от него ни на шаг и души не чая. В его собачьей душе навек поселились ласковый малец да Моисей Моисеевич.

Команда была подана. Теперь она была ясна псу: с любимым хозяином случилось что-то плохое – в голосе человека, требующего искать, звучали отчаяние, тревога и боль. Мурло тявкнул на Аркадия, успокаивая, мол, цель ясна и, не повторяя ошибок людей, спустился к самому основанию холма, забежал против ветра, втянул воздух полной грудью, стараясь уловить родные запахи. Их не оказалось. Описывая неторопливые круги вокруг холма с опущенным к земле носом, пёс поднялся до вершины, но и здесь его поджидала неудача: земля не сохранила знакомых запахов хозяина. В бессилии и тревоге пёс закрутился на самой вершине холма, затем, поджав хвост, сел на задние лапы и, задрав к тучам голову, завыл тягуче и безнадёжно. Аркадий, всё время не выпускавший собаку из вида, приметил неладное, заспешил. Он торопился, скользил на кусках заледеневшего снега, падал, а когда всё-таки добрался, пёс не обернулся к нему и даже не оторвал поникшей головы от лап.

– Ну что же ты, Мурло? – заворошил шерсть на загривке пса Аркадий. – Что ты, дорогой? Устал? Без тебя нам не найти Илюшку. Ищи, Мурло! Ищи Илью!

И пёс бросился с холма вниз. Словно могучая, вновь заведённая машина, он покрывал расстояние огромными прыжками, то пропадал из вида, то выскакивал на глаза из глубоких впадин, всё более и более удаляясь от холма. Между тем к Аркадию, тяжело дыша, незаметно подобрался Моисей Моисеевич.

– Вы бы присели, – кивнул ему Аркадий. – Если Илья где-то здесь, вся надежда на Мурло. Нам это не по силам.

Он уж сам несколько раз стрелял вверх, но только глухое эхо расползалось и оседало. Моисей Моисеевич угнетённо промолчал. Вдруг пёс умерил свой пыл, сбавил бег, замедлил движение и начал красться, энергично водя носом из стороны в сторону. С собакой творилось неладное. Определённо, носа пса коснулись запахи, заинтересовавшие его. Этот новый запах, который он учуял в ледяной стуже только что, тоже принадлежал хозяину. Но веял он холодом и пугал страхом. Запахом уходящей человеческой жизни дохнуло на пса. Он залаял зло, громко, безудержно и стремглав понёсся к реке. Аркадий бросился следом. Когда он приблизился, Мурло, фыркая и упираясь всеми четырьмя лапами, волок навстречу недвижимое продолговатое бревно, напоминающее очертаниями человеческое тело…

VI

Аркадий ринулся к голове Ильи и припал к посиневшим губам. Пёс повизгивал рядом, облизывая горячим языком лицо хозяина.

– Подожди, – успокоил его Аркадий, – подожди минутку. – А сам, рванув пальто на груди и скинув кепи, прижался ухом, замерев, вслушался.

Дыхание почти не улавливалось, но пульс бился.

– Будем жить, дружок… – прошептал он собаке, и карие зрачки Мурло засияли.

– Будем жить, друзья! – вскочил на ноги и во всё горло заорал Аркадий, уже не сдерживаясь.

Рядом уже упал на колени и Моисей Моисеевич. Сил говорить у него не было. Он молча плакал. А Аркадий поднял Илью на руки, закинул на спину и гигантскими прыжками запрыгал к машине.

– Не отставать, морпехи! – рявкнул он старику и псу. – Сейчас каждая секунда на счету!

Каких морпехов имел в виду мчавшийся со скоростью курьерского поезда Аркадий, Моисей Моисеевич не знал, но он догадывался: спасти внука могут лишь скорость и тепло. Когда он, задыхаясь, добрался до машины, Илья был уже уложен на заднее сиденье, раздет, и Аркадий растирал его тело спиртом. Герой дня, Мурло, сидел рядом, не сводя глаз с любимого хозяина и не воротил носа от режущего его ноздри запаха. Теперь его нос улавливал не только это, теперь собачья душа ликовала – над хозяином витал запах жизни!

– Кстати, рёбра целы, – сообщил Моисею Моисеевичу Аркадий, не прекращая энергичных движений сильных рук, от которых тело Ильи из синюшного быстро приобретало розовые оттенки. – Гады, оглушили его ударом по голове. Но убивать не собирались. Видно, преследовали цель припугнуть…

– Его бы укрыть… – попытался подсказывать Моисей Моисеевич.

– Попозже. Сейчас обработаем ножки. Укутаем. И всё путём. Достаньте-ка мне из багажника тулупчик.

Закутав бесчувственного Илью в тулуп и всевозможное матерчатое имущество, извлечённое из бездонного багажника, Аркадий позволил Мурло примоститься рядом.

– Давай, давай, Мурлышка, согревай Илью, – одобрил он пса, разлёгшегося в ногах хозяина, завёл машину и погнал её по трассе обратно.

Моисей Моисеевич медленно приходил в себя. Такого переживать ему не приходилось. Но он не чувствовал себя обессиленным или истощённым, наоборот, сердце билось на удивление легко, а душа пела – внук был жив и он находился рядом с ним!

VII

– Ну, Сычиха, как тебя там по батюшке, признавайся, за сколько гривенных душу невинного Ильи сгубить согласилась? – Аркадий уселся напротив бабки, опёрся локтями о стол, взгляд его не сулил ничего хорошего перепуганной старухе.

Она пошамкала почти беззубым ртом, облизнулась длинным язычищем, потупила голову, но смолчала, будто выигрывая время для выдумок.

– Только давай без брехни! – грохнул кулаком по столу Аркадий. – Ты мне давеча сказки плела, что собаки да зверьё человеческие кости по деревне таскают из того проклятущего холма. Врала, старая ведьма! Кладбищем старым холм называла? Теперь я догадываюсь, почему люди его Гиблым местом нарекли. Вы здесь людей невинных губите и прячете в том бугре, а ты у тех убийц главная личность! Атаманша!

Аркадий надрывался от души, бабкина непокрытая голова от страха совсем ушла в плечи, только нос и маленькие подслеповатые поросячьи глазки метались от ужаса.

– Да что ты говоришь, сынок… – лепетала она. – Наветы слушаешь… С чего взял? Никогда такого греха на душу не брала. И не возьму. Вот те крест!

Старуха несколько раз истово перекрестилась.

– Не ври, ведьма! Сознавайся как на духу! – не унимался Аркадий, рванув рубаху на груди так, что пуговицы брызнули вразлёт. – Я в милицию тебя сдавать не стану. Сам гниду раздавлю!

Моисею Моисеевичу, хлопотавшему у деревянного лежака над приходящим в сознание и всё более и более розовеющим внуком, было не по себе от беснующегося Аркадия. Таким он видел его впервые за все перипетии сегодняшнего тяжёлого дня. А тот напускал на себя всё больше и больше чертовщины, возрождая скрытые силы актёра. Только здесь он играл не за деньги, а на совесть, добывая истину. Поэтому выворачивал душу наизнанку, подмечая зарождающийся страх в тёмном сознании прожжённой плутовки.

– Окстись, милый… – не сдавалась та. – Я же тебе прошлый раз всю правду сказывала. Не желала я смертушки вашему мальцу! И мыслей греховных не имела с самых тех пор, как заявился он вчерась и начал расспрашивать пути к Гиблому месту.

– Ну и что?

– Отговаривала я его, чуяла, добром не кончится, но упрямец сам лез на рожон. Деньги предлагал. Только я денег за это не беру. Грех великий путь в пекло указывать ради корысти.

Старуха замолчала, запнувшись, будто подавилась на слове. Действительно, вид её напоминал ведьму из читанных в детстве сказок. Она была страшна. Скрюченная немыслимым горбом, голова редькой, немытые космы, свисающие до пола, зубы отсутствовали, кроме переднего резца, зловеще желтеющего посредине чёрного зловонного рта, и бесноватые зрачки в тёмных глазницах. Вдобавок её периодически трясло. Аркадий так напугал бабку угрозами и криком, что отвисшая челюсть её, казалось, постукивала о доски стола.

– Растолковала ему, как тебе нынче, где тропинку отыскать к холму тому проклятущему. Он ушёл, а к вечеру возвратился. Что-то принёс в своём мешочке. Я не расспрашивала. Что там можно найти, окромя костей? За ними, знать, и заявился. А больше там искать нечего. Долго в своём углу над находками копался. Заполночь керосиновую лампу погасил и упокоился. А наутро молоком я его попоила, и он снова туда намылился. Дунька как раз зашла, вместе мы его отговаривали, он ни в какую! Так и ушёл. Люд туда и в хорошую погоду не загонишь, а тут позёмка разыгралась, но ему всё нипочём. Понадобились ему собирушки с Гиблого места. Гадали мы с Дунькой опосля, что его прислали к нам осмотреть бугор под обещанное уже давно кладбище. Чтобы к весне, к половодью, новых безобразий не допустить. А то ведь водой-то размывает холм, зверьё да собаки кости начинают по деревне таскать. А кругом дети, да и взрослым страх. Одним словом, грех великий, а власти глазок не кажут. Мы и подумали, сдвинулось, наконец, вспомнили про нас…

Старуха смолкла, кинула пугливый взгляд в угол, где Моисей Моисеевич не отходил от Ильи, продолжая растирать ему ноги и руки.

– Живой, кажись, малец-то? – погорюнилась, головой покачала. – Если за жизнь зацепился, теперь выберется. Молодой, ему только ухватиться. Ты ему, милок, спирт-то внутрь дай маленько. Ежели примет, враз в себя придёт.

– Поучи нас, старая! – рявкнул Аркадий, но Моисею Моисеевичу подмигнул, мол, попробуй чуть-чуть.

– Может, развести? – засомневался старик. – Спирт чистый. Обожжёт горло.

– А что? Разбавьте наполовину, – согласился Аркадий. – Это уже водка. А от неё вреда никакого, кроме пользы. Сам бы принял, да не до этого. – И он снова занялся старухой: – Чего от главного уводишь? Ну-ка, рассказывай, кто к тебе ещё приходил или приезжал сегодня поутру? Кто допытывался?

Та смешалась от напора, снова затряслась, но под его суровым оком сникла, заохала:

– Верно говоришь, милок, страсти те люди на меня навели… Саму чуть на тот свет не отправили!

– Тебя отправишь! Сто лет небось, а ещё многим крови попортишь. Только у меня не выгорит. Врать будешь, до ночи не протянешь!

– А зачем врать-то? – залебезила Сычиха, забегали её хитрые зрачки в тёмных глазницах. – Только касатик ваш ушёл, молодцы по его душу явились. Не нашенские, сразу видать, залётные. Но и не городские.

– Почему?

– До городских им далеко. От городских за версту бабьим духом несёт, дикалоном, у них и обхождение, а эти замусоленные…

– Разбираешься…

– И материться горазды.

– Что ж они?

– Враз насчёт касатика интересоваться начали. Когда прибыл, зачем, да куда ноги навострил. Я, дура, им всё и выложи, сказались они его дружками-помощниками. Вроде как за ним и приехали.

– А чего же про них мне не обмолвилась? – встряхнул старуху Аркадий так, что у той кости застучали.

– Ты и не спрашивал… – закатила она глаза.

– А сама не додумалась?

– Мелькнула мыслишка, милок, – заплакала, запричитала бабка, – мелькнула, врать не стану! Только опосля я уже догадалась, когда за дверь ты выскочил. Больно уж торопился.

– Врёшь, каналья!

Старуха кручинилась натурально, и слёзы вполне натуральные лились из её глаз, катились по сморщенному лицу.

– Вот те крест! А теперь делай, милок, со мной всё, что заслужила…

Аркадий не стал перегибать палку. Скорее всего, так и было.

Между тем постоянное растирание спиртом, массаж конечностей, груди, висков, неустанно проводимые Моисеем Моисеевичем, и волшебный напиток, небольшой глоток которого удалось влить в вялые бледные губы Ильи, довершили святое дело. Он тяжко вздохнул и пошевелился. Видимо, причина его неподвижности скрывалась не в переохлаждении, хотя и это имело свои поганые последствия, а в том, что внук был травмирован сильным ударом по затылку, где Аркадий первоначально и обнаружил повреждения. Кроме этого, Моисей Моисеевич отметил на теле пострадавшего следы многочисленных побоев, перебитый нос, сломанные пальцы на руках.

Заметив движение, Аркадий оставил старуху, приоткрыл рот Илье и влил ещё несколько капель спирта. Илья не поморщился, но вздохнул судорожно, снова пошевелился и открыл один, неповреждённый глаз.

– Узнаёшь меня? – приник к нему Аркадий.

Из глаза скатилась слеза, но он сиял живым и нескрываемым восторгом.

– Молчи, – тут же заторопился, зашептал Аркадий, хотя Илья и не пытался двигаться. – Сейчас тебе только покой и тепло. А это мы устроим. Здесь и Моисей Моисеевич…

Он не успел договорить, Дынин-старший приник губами ко лбу внука, не находя слов.

– Будем отправляться назад, – заторопился Аркадий. – Нам до ближайшей больницы пилить да пилить! Здесь-то нет ничего поблизости.

– Откуда! – запричитала старуха. – Сами лечим, сами…

Аркадий не дослушал, закутав Илью в тот же полушубок, вынес его из избы к машине и тут же вернулся:

– Ну, старая, добрый я покуда… Моли Бога, чтобы он выздоровел. Показывай, где его сумка, которую вчера ночью принёс?

– Куда клал, там и смотри, – засуетилась Сычиха и ткнула костлявой рукой в угол.

Много чего пришлось выбросить из тёмного вонючего схрона, прежде чем Аркадию попалось то, что он искал. Это был увесистый брезентовый мешок.

– Шпана-то не искала его? – нахмурил брови на всякий случай Аркадий.

– И не заикались, милок, – лебезила старуха. – Им только парня надо было.

– Понятно… Ну-ка, дай лампу. Посвечу. В твоей дыре чёрт ногу сломит, – Аркадий потянулся за керосиновой лампой. – Сама не шныряла здесь?

– Дак на кой мне, милок? – заохала старуха. – Мне чужого добра не надо.

Как ни пытался Аркадий разглядеть содержимое, не удавалось. Мешок был тяжёл, крутился в руке, выворачивалась и коптила лампа, словно живая, стараясь выпасть на пол и разлететься вдребезги. Плюнув от досады, он оставил свою затею, сунул лампу старухе и выскочил с мешком на свежий воздух. Только здесь, вздохнув полной грудью и привыкая к мысли, что самое страшное миновало, Аркадий распахнул мешок, долго вглядывался, не веря своим глазам, и, вскрикнув, выронил его из рук.

В мешке грудились, лезли друг на друга людские черепа. Их было с пяток. На затылках чернели пробоины пулевых отверстий…

Хан и нукер

Нас окружает таинство зла, как и таинство добра, и по моему глубокому убеждению, мы живём в незнакомом мире – мире пустот, теней умерших и духов сумерек.

А. Макен

I

Впервые за последние несколько лет подполковник Каримов мог позволить себе расслабиться, не заботясь о завтрашнем дне, уснуть.

Его враг повержен. Пусть не им, как он мечтал. Но враг пал. Высший судья призвал его к ответу. Где-то он слышал переиначенную восточную мудрость: «Не ускоряй события. Стань у окна и дождись, когда мимо окон твоего балкона пронесут тело твоего заклятого врага. И тогда поймёшь, что такое истинное наслаждение».

Теперь тот, ещё сутки назад в тайных помыслах считавший себя чуть ли ни советским нойоном[19], превратился в ничтожество. Враг бессилен, неподвижен и нем. Прогнозов, что поправится, наберёт сил, встанет или заговорит – никаких. Хансултанова, всемогущего когда-то первого секретаря райкома партии, разбил инсульт, и этот человек, называвший его своим верным нукером[20], теперь ничтожен.

Главврач Мирон Брякин, как и положено, окружил живой труп всем имеющимся в больнице арсеналом, пригласил для консилиума светил из города, но все единодушно огласили – несчастному отмеряны часы, а может, уже и минуты. Днём и ночью у его постели дежурила жена. Был друг из города, их приезжало немало, но она подпустила лишь одного. Тот представился Серафимом Тихоновичем, вошёл смело и пробыл больше обычного. Но Хан безмолвствовал и даже не мог двинуть рукой или подать знак глазами. Гость, так и не добившись своего, вышел злой, Брякину наказал поставить его в известность, если больному полегчает.

Каримов не выказывал злобной радости, ощущая триумф. Под влиянием этого чувства он впервые за долгие годы безмятежно заснул и открыл глаза только с лучами солнца, упавшими на кровать. Это было исключительной редкостью. Сильные боли незаживающей язвы желудка преследовали его с последних лет солдатской службы. Ни режим, ни диета, ни врачи уже не спасали. Операции он, мужественный человек, страшился, как маленький ребёнок. Брякин постоянно твердил – все болезни от нервов, глаз с него не спускал, то и дело сажая на жёсткую диету. Зимой одна, весной – другая, лето пришло, барашка пора на зелёной травке резать, а толстопузый Мирон опять туда же – нельзя, новая диета. Но на днях позволил себе вольность Каримов. Вечером, когда райотдел милиции опустел, остался один в кабинете, закрылся на ключ, скинул портупею, кобуру с пистолетом швырнул на стол, включил телевизор в комнате отдыха и достал из сейфа бутылку водки. Брякин запрещал спиртное, но в исключительных случаях позволял лишь водку. Каримов налил полстакана и, не закусывая, опрокинул в себя, словно воды глоток.

Сладкое горячее тепло разлилось по всему телу. Вот они, покой и услада! И боль проклятущая пропала! И завладела душой благостная мысль о трагедии Хана!.. Вот, оказывается, как его он ненавидел!.. Каримов упал на диван, закинув ноги в сапогах на спинку, закрыл глаза от наслаждения.

Всю сознательную жизнь Каримов отдал милиции. Начинал с рядового, через три года и месячных курсов дослужился до участкового, по подсказке одного умника перебрался в БХСС, дальше пошло легче. Набравшись ума-разума, оказался в замах, произошло это случайно: в одном из дальних сельских районах тяжело заболел заместитель, Каримов успел забежать к знакомому в Управу, кадровичок подсуетился, и превращение в начальники состоялось. Замы в милиции – звено особое, это верный трамплин наверх в любую минуту, так как вновь назначенный начальник УВД менял руководителей, что называется, «как перчатки»: генералу нужны были показатели, и он не церемонился с теми, кто их не мог обеспечить, будь ты семь пядей во лбу, весь сверкающий прошлыми заслугами или благородной сединой. Чистка не чистка, а засиживаться не давал, каждый месяц (а в квартал – обязательно) летели головы строптивых, неумех, неудачников. Одного служивого не трогал генерал – Михаила Лудонина, грозу уголовного мира области, начальника уголовного розыска.

Район, в который угодил заместителем Каримов, был небольшим, уютным, по оперативной обстановке благополучным, поэтому начальство из области сюда не заглядывало, и он поначалу откровенно скучал. Дело известное: не ленись фуражки не снимать с головы до поздней ночи и чтобы майка на спине не сохла, да не давай спуску подчинённым – и успех в кармане. Так и пошло, он быстро взлетел в передовики, его имя раз, два, а затем чаще начал упоминать в докладах Максинов, а оперативная работа, которую тот курировал, – главный рычаг в милиции. Скоро Каримова послали в Москву, а через месяц он, принимая погоны майора, получил назначение начальником в район с оперативной обстановкой посложнее. Прыжок, о чём мечтал и чего добивался, состоялся!

Новое место тоже в глуши. Но выходило к морю, а здесь были свои особенности – браконьеры. Убийства, тяжкий криминал – исключительная редкость, однако «сгореть» было на чём. Его предшественник, бедолага, быстро дослужившись до полковника, «подорвался на пустячке», как любили горько иронизировать в кадрах Управы. Увлёкшись, дал команду оформить находкой мешок с чёрной икрой, приготовленный бракашами к продаже в город, а материал об обнаружении «находки» списать в наряд. За эти штучки досталось и районному прокурору (проглядел безобразия!), но того убрали по-тихому, проводили на пенсию, а полковнику влетело по полной катушке: разжаловали и выгнали без пособия. Молил бога, что судить не стали, не захотел генерал позора на милицию брать из-за паршивца, но не удержался, и погоны при всех собственноручно содрал. Уже тогда Максинов стал этим увлекаться, пытаясь прижать нарождающуюся коррупцию. Многие дрогнули при такой сцене, лепеча: «Попался обормот, умнее не мог придумать! Мешок икры в находку превратить, это ж надо!..» Не плакали – смеялись над глупостью.

II

Лишь заняв освободившееся кресло, Каримов постарался учесть просчёты своего предшественника. Он наглухо перекрыл возможные каналы проникновения браконьерской продукции в город, а затем принялся за них самих. Дело знакомое, нехитрое для заинтересованного специалиста, и результат не заставил себя ждать. За год с небольшим он пересажал всех опытных и известных, не брезгуя, лично звонил судьям, требовал лишения свободы. Тем, кто пытался ерепениться, напоминал про «находку мешка» и недотёпу, печально завершившего карьеру. Но это была лишь видимая сторона его стратегии, невидимая, о которой быстро пронюхали ушлые, была похитрее: с первого же дня Каримов озадачил первого секретаря райкома партии «рыбными делами», божился, что «будет жечь землю под ногами бракашей», икру и осетров из их района на чёрные рынки не повезут, если ему будет оказана поддержка. А получив согласие, через несколько дней принёс в райком «ещё дымившийся» материал о задержании инструктора райкома с белугой. Он ждал, как отреагирует первый секретарь, и тот, поморщившись, кивнул в ответ. Серёгин знал о проделках своих партийцев, ему было известно и не такое, и он испугался, понял, с Каримовым надо держать ухо востро. Проводив шустрого майора, собрал бюро, потом в курилке особо доверенным поставил задачу во все глаза следить за новым начальником, не утерпит новичок «у воды да не напиться», придёт за икоркой, там его и ущучить. Но Каримов знал про западни, крючки, капканы; год прошёл, он ни в одну ловушку не завалился, а у самого начали появляться в нужных местах свои людишки, понадёжнее прежних, которых, не задумываясь, гнал в шею. Так между первым секретарём райкома и новым начальником началась скрытая война.

Каримов каждое утро раньше прокурора и гэбэшника успевал прибежать в райком и доложить все новости вместе с криминальными, вёл милые беседы насчёт снижения уровня браконьерства, приглашал первого секретаря на все мероприятия, даже на собрания коммунистов. И тот не отказывал, ходил, выступал и ставил задачи решительно бороться с пережитками капитализма. Одним словом, выглядело всё прилично, однако через некоторое время Каримов озадачил райком криминальным материалом на известного председателя колхоза, а надо же такому случиться: накануне Серёгин дал команду своим орлам готовить того председателя к правительственной награде. Засуетились, забюрократились те с бумажками, а Каримов вот он – на пороге, как будто и не знал ничего, приносит такое, от чего волосы дыбом: оказывается, разлюбезный Митрошкин Иван Спиридонович – коварный преступник, лично организует поставку икры в столицу. И как всё обустроить смог! Отправляясь поздней весной на теплоходе до Москвы, загружал икрой каюту. С капитаном шуры-муры, и икра не какая-нибудь, а вся в фирменных банках «кавиар», будто цех настоящий в рыболовецком колхозе организовал, делец! Но главное и самое страшное оказалось не в этом: задержали жулика бойцы из Управы, то есть от самого генерала, так что Каримов здесь не при чём оказался. Рад бы помочь, но не в силах… Так и стоял перед разбушевавшимся первым секретарём с разверзнутыми в бессилии руками, мол, ещё и самому достанется, что просмотрел. Лишь через несколько месяцев донесли Серёгину верные люди всю правду о той истории, после которой он и попал в немилость к первому секретарю обкома Боронину: отлов и арест любимого председателя колхоза организовал сам Каримов, упросив генерала насчёт операции и разложив всё по полочкам. Но не достать Каримова – получив подполковника, он уже командовал милицией в другом районе.

Там Каримов попал под Хана…

III

После успешной операции, когда вся область охнула и зашепталась, не поверив, кого упрятали в тюрьму за «какое-то баловство с краснухой», как выразился один из руководителей обкома партии на очередном совещании в «Каспрыбе», Каримова поманили в город, предлагая солидное место в Управлении, но он не спешил. Конечно, голова кружилась, и мысли такие посещали, но гнал их прочь, понимая, что «мамонты, окружавшие не один год кресло генерала», его, молодого и неопытного в подковёрных играх, попросту затопчут, как случалось уже с молодыми да ранними. А Каримову голова и погоны были не в тягость. Его время придёт позже, прикидывал он, своей должности дождётся и взойдёт туда не клерком бумажки за генералом носить, а, как минимум, его заместителем. Стратегия была верной – без москвичей из Министерства внутренних дел высот не достичь.

Встречать столичных гостей Каримов научился быстро. Недовольных не оставлял. Генерал его зауважал, понял: этот дело знает, принять посланцев умеет и нем, как могила. Что бы ни поручали ему начальник УВД, люди из обкома партии, первый секретарь райкома Хансултанов – исполнялось неуклонно, скоро и с блеском, а потом умирало в стенах его кабинета. Никто, кроме самого Каримова и двух-трёх верных его помощников из гражданских, о посещениях высокими гостями рыбацких тоней, баз отдыха, об устраиваемых там застольях не ведал. Замов своих не подпускал к этим вопросам. По своему опыту знал, чем опасен такой человек – продаст при первом удобном случае…

Первое время приставал к Каримову Бобров: то скажи, это поясни, кто приезжал, с кем, кого, куда возил. Дотошный и наивный прокурор полагал, что раз он есть государево око, то обязан всё зреть. Достал Каримова и, не сдержавшись, сыграл тот с ним злую шутку. Потом сожалел, но отмахнулся, наметилась к этому времени у него своя философия, которой старался следовать: замахнулся – бей, сделал – не жалей.

А случай и правду вывернулся злой…

Гостили они с Бобровым на чабанской точке, первый раз вместе выехали. Степняки принимали сердечно, по своим законам и правилам. Уложили больших начальников на ковры, под бока – подушки, молодого барашка заварили. Перед бешбармаком на середину – блюдо с вываренной бараньей головой. По обычаю аксакал поднял её и начал потчевать гостей. Вырвав глаз и ухо, протянул их прокурору.

– Тебе за законом зреть, значит, глаз и ухо съесть.

Бобров бывал на таких посиделках, все знали, что не терпел он этой процедуры с бараньими причиндалами; варварским способом отделённые от головы, они стекали жиром по рукам и халату аксакала, вызывая у Боброва брезгливость и отвращение. Он даже голову опустил и отвернулся к Каримову, попросил приостановить неприятную сцену, но тот лишь расплылся в довольной усмешке, покачал головой, упрекая; своей волосатой рукой с засученным по локоть рукавом перехватил скользкое месиво у старика и ткнул Боброву чуть ли не в грудь:

– Бери, прокурор! – громко, чтоб все слышали и поняли, кто здесь главней. – Тебе смотреть, мне сажать и карать! Слушай потом, какая о нас с тобой молва разлетится среди народа. Мы их и судьи, и защитники!

Бобров тогда вздрогнул, косо глянул на зарвавшегося милиционера, но слова сказать не успел, зашумели все, приветствуя Каримова, и прокурор смолчал, а потом уже поздно было. Другим раздавались ноздри, щёки и прочее.

Перегнул тогда Каримов палку, выпитая водка ударила в голову, сыграла накопившаяся досада на прокурора, но он не жалел: Бобров больше не спрашивал, кто у него недавно гостил, на какой тоне уху хлебали высокие гости и сколько икры увезли с собой на сувениры.

В этом богатом на рыбу районе Каримов познал многое. Сюда любило наведываться и отдыхать не только обкомовское и облисполкомовское начальство. Для правительства страны, аппарата ЦК, Верховного Совета народных депутатов здесь имелись заветные богатые уголки. Заимки, можно сказать, исторические, где любили проводить отдых, рыбачить и охотиться Хрущёв и Брежнев, Подгорный и Косыгин, ну и люди помельче, но для местного масштаба достаточно величественные и властные. Хрущёв, посмеиваясь, грозился всю страну удочкой прокормить и память о себе оставил: воздвиг никому не нужный комбинат по переработке камыша, через год превратившийся во вредный могучей реке хлам, другой отец отечественной политики отчебучил и круче: начал делить реку, в результате совсем обезводив рыбаков и сгубив миллионные поголовья царской рыбы. Было кому себя показать во всей красе, что уж там говорить! Каримов, как и все, это видел, он часто теперь выезжал к морю, катая высоких гостей, потчевал их небылицами и выдумками, которых насочиняли без него великомудрые подпевалы от науки, и собственными глазами наблюдал, как гибнет природа, а с ней и царская рыба…

Морщился Каримов, подрёмывая на диване и мельком посматривая телевизор, воспоминания захватили его, домой идти не хотелось. Там Галия, вечно допекающая женскими заботами. Никогда она не работала, не допускал этого муж, двоих воспитали, но мало казалось Каримову, хотелось больше, а Галия упёрлась… С этим он связывал все домашние невзгоды, потом вдруг отсоветовали врачи: категорически поздно! Каримов взъерепенился, в город жену возил, светилам гинекологии показывал: баба крепка, статна, пополнела, конечно, но чтобы детей не рожать! Такого в роду Каримовых не было. Кстати, как раз в это время и начал он подумывать о своём роде. А как задумался, начал старейшин расспрашивать, книги ворошить… Оказывается, права была его бабка – он из великого старейшего рода, течёт в нём кровь благородных, могучих монгольских тайджей[21]. Свою сокровенную тайну узнав, не доверял Каримов её никому, мучило его и терзало теперь другое: цепь рода его, идущая от пращуров, покоривших Великую степь, ходивших походами на Китай и Европу, ведущих родословную свою от царевича Кюлюкана, повернувшего войска под Коломной, и ушедших в Уральские степи, могла прерваться, если не сумеет родить Галия ещё одного сына… Рухнет тогда всё! Блажью, запоздалой фантазией назвать это было нельзя, потому что съедала тревога Каримова днём и ночью, звериная страсть по сыну обостряла и без того мучившую его болезнь. Как ни надеялся, как ни мучил он врачей, роковой ответ услышать пришлось. После этого утратила прелести Галия, вызывая лишь безразличие и неприязнь.

Кабинет в райотделе, диван в комнате отдыха стали отдушинами. Незаметно Каримов начал попивать. Но однажды скрутила жуткая резь в животе, оказался на больничной койке, а как обошлось, приучил себя к осторожности со спиртным. Позволял в редких, исключительных случаях. Но осчастливил его Хан – свернул себе шею! Его грозный хозяин, его идол, желания которого он исполнял беспрекословно, почти сдох. Каримов ликовал, а потому мог себе позволить расслабиться.

Первый секретарь райкома партии Хансултанов, которого за глаза называли Ханом, оказался умнее и коварнее всех, с кем до этого пришлось работать, и перед кем вынужден был гнуть голову Каримов. Хан был хозяином в районе, и Каримов понял, что ему ничего другого не оставалось, как выбирать: подчиниться и превратиться хотя бы на время в его нукера, слугу, или стать врагом, но тогда неизбежно погибнуть. Больше таких личностей, как Хан, в районе не было, да и во всей области не сыскать. О Боронине, Максинове и Игорушкине Каримов не думал, то были птицы другого полёта.

Хан – личность из тёмного прошлого, от него за версту несло сотнями, а может, и тысячами погубленных душ. Ещё с тех времён, героических, Гражданской войны. Такие, как он, прошли жёсткое время, вершили страшные дела. Мало кто из них выжил.

А Хан уцелел, плевался Каримов. Не только остался целёхоньким, но и в районе правил суровым хозяином не один уже десяток лет. Съезд в Москве отзвонил по таким, как он, а ему всё нипочём! Могучий, коварный, опасный зверь! В районе он гнул и ломал всех непокорных, последние годы, правда, скромнее стал. Никита Хрущёв его напугал, но как проводили того на пенсию, Хан голову поднял, устояв, в первые секретари райкома выдвинулся. Выходит, ломал голову Каримов, нуждалась власть в таких вождях. И судя по всему, долго такая нужда не угаснет – Брежнев с ленцой реагировал на попытки пострадавших восстановить справедливость. И всё же Хан забеспокоился, неспокойно ему сиделось в кресле. Взять хотя бы последнюю историю с тем мальчишкой, уголовником Топорковым и его дурашливым папашей. Папашу, кстати, Дуремаром зазря нарекли. Теперь-то Каримову известно, зачем старику понадобилась причуда прикинуться полусумасшедшим. Каждый по-своему следы заметает. Хану проще, он наверху оказался, а Дуремару каково? Подручным был у Хана в те памятные годы, когда в расход без суда и следствия безвинных людей отправляли. Бумаги-то Дуремар составлял под диктовку Хана. Как же? Тому учёт нужен был, порядок. Без списочков таких не поверят. Без них и наград не видать. А село вырезанным оказалось до последних баб и стариков!..

Каримов хотя и крепко задумался, когда задание от Хана получал, но скрипнул зубами, выполнил. Уголовнику Топоркову Хан бы так и так жить не дал. А теперь и радостная весть пришла – инсульт разбил Хана! Дочь в полынью залетела, любимица его, этого не пережить, хоть и двужильный…

IV

Есть высшая справедливость в мире! Трагедия Хана бальзамом пролилась на истерзанное ненавистью сердце Каримова. Теперь он начнёт другую жизнь, поднимет когда-то склонённую голову потомок чингизидов! Не страшен ему будет никакой секретарь райкома. Новый придёт, уже не быть ему таким властелином и хозяином, не падёт ему в ноги Каримов!

От этих мыслей подполковник вскочил с дивана, наполнил стакан, приготовил закусить и, выпив, окончательно решил остаться ночевать в кабинете. Время позднее, да и Галию видеть не хотелось. Ему следовало серьёзнее обмозговать ситуацию и разработать свои мероприятия, не дожидаясь прихода нового. Как верх держать в районе – вот что будоражило его сознание. Капканов и ловушек придумать новому лидеру большого ума не требовалось, своих людей у Каримова в районе немало, есть на кого опереться, они исполнят без размышлений любое его указание. Мешал прокурор, но к Боброву он давно подыскивал тропинки, подходы, морячок женой увлечён сердечно, кораблик втихаря строит, одним словом, есть слабость. Бобров серьёзной помехой стать не должен, так прикидывал подполковник. А кто ещё может перейти ему дорогу? Марат?.. Сын Хана?.. Но тот ещё молод, да и далеко, его в город затянуло, за славой бросился. Тоже в секретарях, только на вторых ролях. Ему скакать да скакать вверх. А захочет здесь место отца занять, вряд ли у него что выгорит! Обкомовские, хотя и знали многое про Хана, но вынуждены были терпеть. Нужен им был такой кулачище, чтобы их команды беспрекословно двигать в массы. Но Хан сгинул, а сынку они не доверят такое дело. Подпалил карьеру папаша своим прошлым. Не станут рисковать. Себе дороже. Найдут незамазанного. С чистой репутацией ретивого. Горлопанить будет, в грудь кулаком бить, будить в электорате энтузиазм и призывать к светлому будущему. А чуть случись, ему, Каримову, будет кланяться, советы да помощь просить. Старая песня, известная ему, прожжённому в таких делах…

Каримов плеснул в стакан ещё, доел остатки консервов и опять задумался.

От Хана осталось немало неисполненных поручений. Хотя тот – полуживой труп, видимость покорности соблюдать пока надо. Праздновать победу не грех, но допускать неосмотрительность и беспечность с ещё живым врагом опасно. Когда упадёт из ладони горсть земли на крышку его гроба, тогда он по-настоящему расслабится…

Каримов просчитал, проанализировал последние поручения первого секретаря… С Топорковым всё ясно. Тут, можно твёрдо говорить, никакая экспертиза не придерётся: руки на себя наложил – и всё. Осталось отца его отыскать, многого бы можно из него вытянуть на будущее. Могло бы и пригодиться для общения с сыном Хана, а вдруг тот интриги затевать начнёт против него… Кроме того, пришла телефонограмма от самого Лудонина: начальник уголовного розыска заинтересовался полоумным, говорят, сам Игорушкин дал указание его разыскать. Выходит, за дело взялись в прокуратуре области. Каримов напряг своего заместителя Квашнина, чтобы расспросил нового следователя прокуратуры Ковшова, но тот укатил в Ленинград в срочную командировку, о которой Боброву мало что известно. Каримов начал отчаиваться, но тут верные люди из города сообщили, что появились неизвестные, тоже занятые поисками пропавшего старика, и ищут они его среди уголовников, обратились за помощью аж к Большому Ивану. Дело приняло совсем необычный оборот, когда в описаниях любопытствующих Каримов узнал патологоанатома районной больницы Дынина, недавнего студента, теперь стажирующегося в бюро судебных экспертиз у Югорова. Клубок развязывался самым несуразным образом. Каримов, обходя Квашнина, поручил своим людишкам присмотреть за врачом. Как раз завтра, после утренней планёрки, он ожидал сведений от них о «подвигах» патологоанатома. Зачем тому понадобился отец Топоркова? Не пострашился среди жулья рыскать! И кто второй, который его сопровождал? Не люди ли это Лудонина? Ситуация выходила из-под контроля. Неужели Лудонин его в чём-то заподозрил?.. Перед новым назначением такое совсем ни к чему.

Эта мысль обожгла Каримова, уже засыпающего. Он дёрнулся. Вылетел весь сон из головы. Рука сама собой потянулась к бутылке.

V

Утро началось с неприятностей, с болезненной рези в области живота. Ночные злоупотребления спиртным сказались. Пришлось пересиливать, ломать себя, чтобы подняться, привести в надлежащий вид, попробовать сделать несколько упражнений, которым научил Брякин. «Не заметил, как увлёкся», – ругал себя за вчерашнее Каримов. Боль постепенно унялась.

Подчинённые на планёрку не торопились. Ни шатко ни валко собирался служивый народ. Кто в службе волынку гонит, кто признания ищет, враз видать. Первым в дверях Квашнин, зам по оперативной части, усаживаясь рядом, тут же доложил обстановку; замыкали пожарные, бэхээсэсники и вневедомственная охрана, шушукались про недавнюю трагедию на пароме, мусолили дочку Хансултанова, его самого: жив, не жив? Каримов вяло открыл совещание, так планёрка и прошла, на удивление тихо, без крика, взысканий и угроз, будто с минуты на минуту все ждали вестей из больницы. И опять он закрылся в кабинете. Робко постучался замполит, заторопился перечислить накопившиеся недостатки. Он прервал его – обсудить на партсобрании. Тот уже поднялся уходить, но у дверей будто вспомнил, замер.

– Что ещё?

– Новый следователь кобенится. Дежурных наших гонял на днях.

– Ковшов?

– Молодой да ранний.

– За что?

– Нерасторопны, то да сё…

– Разгильдяи! Я им ещё добавлю, – лениво поморщился Каримов.

Замполита как ветром сдуло.

С Ковшовым, думал Каримов, надо бы разобраться особо. Тот последним виделся с уголовником Топорковым. Получил повреждения, но смолчал и затаился. Что знает, неизвестно… Сейчас ведёт следствие по уголовному делу, но держится замкнуто. Каримов пробовал пытать Квашнина, которого следователь гоняет с различными поручениями, но тот божится, что из Ковшова лишнего слова не вытянуть. Потом пошла информация, что следователь стал водить дружбу с патологоанатомом. Однако ничего предосудительного в этом не усматривалось: сыщик и эксперт должны быть вместе, трупов зимой хватало, выезды на места их обнаружения участились.

Обычно, когда появлялись свободные минуты, Каримов обходил кабинеты в отделе. Не предупреждая, шёл один, и его визитов страшились. Не то, чтобы у подчинённых постоянный бедлам в комнатах, он столов и шкафов не открывал, исподнее не вытряхивал, но всегда попадался какой-нибудь недотёпа. Уже совсем было собравшись заняться этим, он замер от внезапного звонка. Дежурный предупредил, что его кто-то просит к телефону из деревни Семёновка.

Каримов поближе прижал трубку к уху, едва узнал своих людей: помехи лишали возможности понять, что кричали ему с другого конца провода его орлы, которым поручил глаз не спускать с патологоанатома. С трудом удалось уяснить, что Дынин второй день обитал в тех краях, слонялся по холму, разрывал землю, вытаскивал кости. Они припугнули его, но мальчишка не послушался, продолжил свои раскопки на следующий день, они решили его проучить.

– Живой, надеюсь? – спросил Каримов.

– Не рассчитали сил, – балагурил в ответ молодец. – Барсук его легонько задел лапищей, так он и рассыпался.

– Смотрите, чтоб не до смерти, – не осерчал Каримов. – Хлопот потом с ним…

– А он и помнить не будет. Барсук своё дело знает.

– Не наследили, стервецы?

– Огонь все следы спалил.

– Вы всё же загляните ко мне, как освобожусь, – напутствовал Каримов, – расскажите подробности.

– Путь-то не близкий…

– Ничего. Дождусь.

VI

Не успел он переварить в сознании услышанное из Семёновки, в дверь осторожно просунулась голова особо доверенного лица, инспектора по охране рыбных запасов Игралиева.

– Заходи, – кивнул ему Каримов, поглядывая на часы, пора проведать Хансултанова в больнице.

– Я буквально на секундочку, товарищ подполковник, – застыв у стола, понизил голос специалист рыбных дел. – Что-то Усыкин вокруг нашего конфиската круги подозрительные нарезает. Вопросы задаёт младшему составу, интересуется, как мы чёрную икру и красную рыбу, изъятую у браконьеров, оформляем и что с ней потом делаем.

– К тебе подходил?

– Нет. Директоров рыбокомбинатов начал трясти, инженерный состав. Одним словом, тех, кто акты нам подписывал об уничтожении конфиската путём сожжения.

– И что они?

– Пока подтверждают.

– А больше им и делать нечего. Подписи же имеются.

– Как держаться, Сальникова учить не надо, а Подгорный молод ещё, прибежал ко мне, весь трясётся от страха.

– Контролируй ситуацию. Если Усыкин глубже начнёт копать, дай мне знать. Но, думаю, ему скоро не до этого будет.

– А что? – бледное лицо инспектора порозовело, глазки перестали бегать.

– Не знаешь? Дочка Хана под лёд ушла. Это чепэ областного масштаба. Мать уже бучу подняла, а там и брат примчится. Да и другие события на носу. Хан-то безнадёжен.

– Неужели умрёт?

– Инсульт, брат, штука коварная. Будем молиться, чтобы пожил…

Затем он разбирался с Квашниным и его оперативниками по нераскрытым кражам. Дотошный Квашнин громоздил планы мероприятий один круче другого, энергии и азарта было столько, что приходилось останавливать.

– Результата не вижу, – лениво корил его Каримов. – Вот будет результат, представлю всех к званиям. За мной не задержится.

Был он чересчур добр сегодня, сам себя не узнавал, но подпортили настроение те, поспешившие из Семёновки. Когда постучали в дверь, он уже уловил неладное. Трусливо вошёл один, хоть с виду и бугай с выставки. Второй следом, тоже с понурой головой.

– Чего? Вы же только что трепались, что всё нормально?

Глаза прятали оба. Начали боязливо, он учуял – как есть обмишулились! Попинав патологоанатома и бросив его на льду у речки, они отъехали телефон поискать, чтоб в райотдел дозвониться, мыкались больше, чем с юнцом занимались, а перед возвращением решили проверить, не откинулся ли тот, всяко бывает на морозе, да и сердито приложился распоясавшийся Барсук. Прикатили, а лепилу не нашли. Кинулись к Сычихе, та выложила всё, как есть: были у неё люди, солидные, с псом, и красной книжкой перед носом махали. Патологоанатома привели в чувство и увезли не иначе как в город. То же самое подтвердили и паромщики. Собака в ошейнике, такой человека порвать в два счёта, а сыщики не иначе от Лудонина – их приёмчики…

Каримов приказал обоим безотлагательно удирать из области куда подальше, те резво выскочили из кабинета.

С полковником Лудониным не строились у Каримова отношения. Не заладилось сразу, когда столкнулись они при оценке причин смерти Топоркова. Максинов поручил Лудонину разобраться с необходимостью применения большого количества огнестрельного оружия при попытке обезвредить уголовника. Каримов ожидал всякого от той проверки, допускал и критику, но Лудонин ошарашил его, заявив, что надобности в такой операции вообще не было. До откровенной ругани у них не дошло, но Каримов настаивал, что смерть беглеца – естественный итог. Тогда Лудонин заявил, что приедет разбираться дополнительно. Этого Каримов ждал с тревогой, и события в Семёновке могли подлить масла в разгорающийся костёр конфликта: хорошо, если патологоанатом не запомнил его людей и не наговорит лишнего, а если всё всплывёт? Страшился этих мыслей Каримов и гнал от себя.

VII

Внезапный звонок телефона вспугнул его. Нервы перестали выдерживать жуткое напряжение последних дней? Неустрашимый, натренированный его организм стал давать перебои? Каримов рванул трубку.

«Спокойнее, спокойнее, – мысленно останавливал он себя. – Ну пусть уже разыскивает его сам Лудонин. Что он спросит? Какие предъявит претензии? Дынин, если в больнице, ещё и рта не смог раскрыть, а уголовник Топорков никогда уже не откроет. Полоумный Дуремар, отец уголовника?.. Но что тот знает? Понесёт бред насчёт Хана, своего бывшего дружка? Так он сам такой же кровопийца… Нет у Лудонина против меня никаких улик и доказательств и никогда теперь не появится… Нечего опасаться. А прошляпивших патологоанатома поганцев я отправил в такую тьмутаракань, что их днём с огнём не отыщут! Так что спокойнее, – ещё раз мысленно подстегнул он себя. – Воин проигрывает битву, если сомневается в победе. Сомнений быть не должно».

– Равиль Исхакович, – дошёл до его сознания голос из трубки телефона, – хочу тебя обрадовать. Хайса пришёл в себя!

Это кричал ему главный врач больницы, дурак Брякин, голос звенел, аж в ушах ломило, но он слышал его словно сквозь туман.

– Сегодня с утра ему гораздо лучше! – орал тот не переставая, будто Левитан об очередной победе. – Попытался поднять голову. Заговорить. Я понял, он тебя хочет видеть. Имя твоё выговорил! Галина Митрофановна от него не отходит. Мы ждём тебя, дорогой, в палате.

«Ещё удар! – подвёл черту похолодевший Каримов. – Если Лудонин пока далеко, этот рядом. Неужели очухается Хан? Ну и денёк у меня сегодня!»

Он попытался собраться, сосредоточиться. И его лихорадочно заработавший мозг нашёл решение.

Если Хан оживал, больше того, если заговорил и ищет его, значит, следует мчаться к нему и доложить о происках Лудонина. Далее, если здоровье позволит Хану, необходимо убедить его прямо из палаты звонить в обком парии. У Хайсы там свои людишки. Людишки не простые, способные остановить донкихота из уголовного розыска. Потребуется, пусть выходят на самого Максинова, это единственный путь защиты и спасения. Рисковый, но единственный… Надев шинель и фуражку, не теряя ни секунды, Каримов поторопился из райотдела.

Завернувшая было зима отпустила. И тут же разверзлась грязь, пронизывающий ветер жёг лицо. Однако свежий воздух взбодрил. Каримов почти бежал, низко согнувшись, борясь с ветром. Улицы пусты. Люди будто вымерли и собак не видать. Мерзкая погода убивала желание шастать без особой нужды. Издали Каримов всмотрелся в серое обветшалое здание. «Так Брякин и не расстарался с ремонтом, – мелькнула дрянная мысль совсем не к месту. – Болтлив этот Брякин. Всё вылечить обещался, а ничего не сделал. Теперь твердит: „режь“, а под нож уже поздно. Если язва, так кромсать полжелудка придётся, а куда с полжелудком, погонят из милиции… А, чёрт! О чём я думаю? Хан очухался! Вот новость так новость! Неужели уцелеет и выкарабкается эта гадина!..»

Его насторожили люди, суетившиеся у больницы. Брякин, самый приметный, на крыльце в одном белом халате без обычной своей нелепой шапочки. Волосы на его голове развевались от ветра, он размахивал руками, что-то кричал. Вокруг него бегала старушка, пыталась накинуть на главврача пальто. В тёмном одеянии чернел как-то особнячком, низенький, в шляпе. И руки в карманах длинного пальто. Это Усыкин. «Никак не свалит его туберкулёз. А ведь давно болен. Все знают, а скрывают. Тоже боится, что погонят из органов, как ляжет лечиться… – Каримов даже позлорадствовал мысли, объединившей его с ненавистным человеком. – Сегодня чекист опередил, раньше к Хану поспел…»

А со ступенек крыльца, вывернувшись из-за толстой спины Брякина, бросилась к нему жена Хансултанова, чуть не упала, Каримов едва успел её подхватить.

– Умер наш Хайса! – разрыдалась ему в шинель, – Равиль, Равиль, на тебя вся надежда! Он просил позаботиться о Маратике.

В чём нашей жизни смысл?

В эту таинственную дверь нас пускают поодиночке и каждый человек производит только один опыт, о котором никто не узнает.

М. Алданов

I

Бронзовая табличка по-прежнему украшала знакомую массивную дверь. И надпись, выгравированная на ней, та же. А что могло измениться за неделю? Конечно, ничего, но внутри у Данилы потеплело, и сердце ёкнуло, когда он схватился за знакомую бронзовую ручку: сколько информации с ним!.. Сейчас он вывалит на стол такое, что чубчик на голове невозмутимого Федонина встанет ёжиком!..

– Явился не запылился, – услышал он сзади иронический голос зонального. Яков Готляр с папироской у рта и кучей бумаг под мышкой насмешливо озирал его с ног до головы. – Как к милой на свидание! Я гляжу, ты прямо с поезда. Не терпится!

– С поезда… Если бы к себе поехал, сюда только завтра мог попасть… – замялся Данила. – А у меня материалы заключений.

– Ну-ну… – Готляр кашлянул, беря паузу. – Боброву-то не звонил из Питера?

– Да что вы! Там неоткуда.

– И он тебе?

– Что-нибудь случилось? – насторожился Ковшов, радости поубавилось.

– Ты вот, вьюноша, к следователю мчался, а мог бы сначала к зональному завернуть.

– Так я… ещё зайду…

– Дело-то вы закончите, и разойдутся ваши дорожки врозь, а зональный прокурор – это надолго.

Данила опустил портфель у ног, принялся растирать пальцы.

– Федонин вчера допоздна с Пендюрёвым возился. Новым делом его шеф пожаловал. Так что старшему следователю не до тебя. К обеду если появится, хорошо. А ты, Ковшов, загляни ко мне. Есть о чём потолковать.

Не удивляясь и не расспрашивая, Данила подхватил портфель и затопал за зональным, поскрипывающим лакированными импортными штиблетами гадючьего змеиного цвета. Готляр и без них был высок и строен, но в этих имел какой-то особый, прямо артистический шик, и женщины примечали.

– Тебя поздравить пора, – с места в карьер понесло зонального, лишь он уселся в уютное кресло за стол.

Данила примостился на краешек стула у двери, готовый выскочить если что, он всё ещё надеялся на скорое появление Федонина.

– Ты усаживайся, усаживайся поудобнее, – заметил его движение Готляр. – До обеда начальства не ожидается. Колосухин в УВД на совещании, а шеф приболел.

– Серьёзное что?

– Нам не докладывают. Мы люди маленькие, – вытянув ноги под столом так, что штиблеты высунули остроносые длинные носы, он закурил папироску. – Ну, рассказывай о вояже. Как, Эрмитаж не перенесли ещё?

Данила хмыкнул.

– Удалась поездка?

– Как сказать…

– Правильно, – теперь уже хмыкнул зональный. – Тайны следствия надо хранить. Только вот не получается у вас с Бобровым, – и он коротко хихикнул.

Данила, недоумевая, разглядывал ироничную мину на лице зонального.

– Вы с Бобровым заработали медальки на шеи и скрываете… Дырки-то хоть для внеочередных звёздочек просверлили, хитрецы деревенские?

Хихиканье его ядовитое, конечно, не предвещало ничего хорошего, хотя слова он подбирал вполне понятные.

В отличие от других Готляр в аппарате знал всё и, поговаривали, даже то, что ещё не случилось. Ему цены бы не было в соответствующем ведомстве, но и здесь Яков быстро дослужился до младшего советника юстиции. Он протянул областную газету «Волна»:

– Бери, бери. Накроешь, надеюсь, поляну. От Бобра-то не дождёшься…

Данила развернул газетку и увидел на третьей странице во всю полосу статью с впечатляющим снимком. На фото красовалась востроглазая журналистка, в руках её пластался белыми крыльями лебедь, безжизненная голова птицы покоилась у пигалицы на плече. Бросался в глаза заголовок: «За убийство лебедя в „Белый лебедь“».

– Бобёр-то скупил, наверное, весь тираж, – Яшка нещадно дымил папиросой. – По всему району расклеивает. Как же! Удачу схватил за хвост… Возьми, возьми, дарю на память.

Данила свернул газету, неловко сунул в карман. «Значит, арестовал всё-таки Бобров Гришина, – мелькнула мысль. – Перед отъездом бедолага ещё содержался в КПЗ и прокурор обещал подумать… Вот и подумал…»

– На милицейских делишках решили славу заработать? – ехидно усмехнулся зональный. – Ты не хмурься, не хмурься. Правильно делает Бобёр. Дело есть дело, дураком надо быть, чтобы не воспользоваться. Взбудоражили, так сказать, общественность. Привлекли внимание прессы к актуальным проблемам сохранения матушки-природы. Пушка раз стреляет. Получилось у вас. С десяток таких дел накидал – и в передовиках, а если, как вы, с газетой, то и в герои выскочите.

Данила зло жевал губы, но возразить было нечего. А Готляр не унимался, его словно проняло:

– Сколько ты у нас работаешь? Год, полтора? Большому кораблю – большое плавание. Кстати, чуть не запамятовал, ты точно в центр внимания залетел, сам Колосухин записку для тебя оставил в приёмной. Сбегай, возьми, а я тебе по секрету скажу: тобой обком заинтересовался. Видишь, что газетчики творят?

Данила не дослушал, подхватил портфель и двинулся из кабинета, зональный кричал ему уже в спину:

– Про нас-то, грешных, не забудь там!

II

В приёмной передали короткую записку: «Д. П. Ковшову! Вас приглашают в областной комитет партии. Зайдите к Вольдушеву Л. А.» И подпись. Задумавшись, брёл Данила по коридору. Нет, сегодня не попасть домой, и не паром тому виной, а другие проблемы окружили его крепкой стеной. Ни узнать ничего, ни посоветоваться ни с кем. Единственное – идти в кадры, к Течулиной, она сможет разрулить ситуацию. Но, круто развернувшись, он нос к носу столкнулся с Федониным. Старший следователь подобрался сзади незаметно, видно, собирался подшутить, но вместо этого крепко обнял:

– С приездом, боец! Я ведь завтра тебя ждал, думал, в выходные по городу погуляешь, воспользуешься, так сказать, случаем оценить гордость Петра.

– А вам известно, что он его терпеть не мог? – буркнул невпопад, да и против души Данила.

– Ты что это? Не выспался в поезде? – отступился Федонин. – Или встретил тут кого?

– Да уж… Яков Лазаревич успел…

– А ты его больше слушай. Ну-ка, пойдём ко мне…

Усаживая за стол, он налил кофе, сам с нетерпением начал листать акты экспертных заключений, выложенных Данилой высокой горкой.

– Солидно, брат. Солидно, – довольно причитал он, вчитываясь в каждый акт. – Вот это инстанция! У них, брат, возможности!.. Когда до нас докатится?..

– Вы на баллистическую обратите внимание.

– Значит, всё-таки пуля! – сверкнул глазами Федонин. – Прав был твой дружок патологоанатом. Вот юнец! Побольше бы таких! Твёрдо он держался на своём. Уважаю.

– Твёрдо, – без энтузиазма повторил за ним Данила. – А это правда, Павел Никифорович, что вас опять загрузили фундаментальным хищением.

– Так это же Пендюрёв! – не отвлекаясь, отмахнулся старший следователь. – Мне давно Колосухин это дело сватал, не терпелось ему из УВД его взять, замузюкали милиционеры, чуть в архив не сплавили. Добился он у Игорушкина, вот и получил я новое задание от Петровича.

– У нас же дело есть? Уголовное дело о гибели Топоркова…

– Э-э-э, боец. Ты, видать, расстроился?

– Не то чтобы, – Данила пожал плечами. – Но после того, что удалось сделать экспертам, наша задача усложняется! Встаёт вопрос об убийстве. Это же чистый висяк!

– Погоди, погоди…

– Вы ещё заключение по микрочастицам не читали, – горячился Данила, – а там чёрным по белому – на талисмане, сердечке том, микрочастицы пули.

– Вот так значит…

– Пуля принесла смерть Топоркову! Сделали они и сравнительный анализ, – не унимался Данила. – Пуля нагана образца 1895 года.

– А другой откуда быть?.. – тихо как-то, будто про себя, вымолвил Федонин грустновато. – Лукавить не стану. Я ведь, дорогой ты мой, надеялся, что ошибся твой дружок. Молод, то да сё… Поэтому не возражал ни Колосухину, ни Петровичу насчёт дела этого прощелыги Пендюрёва. Зачесались у меня руки, когда я на пробу несколько томов его дела полистал, почитал, поразмыслил. Лихо он задурил милицию. Подумал, надо его поставить на место, стервеца, чтоб не заводилось нелепостей, что жульё умнее нас, старых сыщиков.

– По делу Топоркова пахать да пахать, – кривился Данила. – А вам не до этого будет.

– Кто же думал…

– Откажитесь. Есть ещё время.

– Нет. Поздно, – покачал головой Федонин, пригорюнившись. – Если я и заикнусь, Петрович слов моих назад не примет. Да и я…

– Повиснет дело…

– А ты? Ты-то чего раскис! Это Яшка так тебя раздраконил, что ты хвост поджал? Небось упрекал делами милицейской подследственности?.. Лебедями да газеткой?..

– На память номер подарил.

– А ты возьми. Не отказывайся.

– Взял уже…

– Вот и правильно, боец. С задачей справился. И заслужил. Пусть смеётся тот, кто не понимает. Ты губы стисни, – Федонин даже хлопнул его по плечу, подбадривая. – А дело Топоркова мы тоже на тормозах не спустим. Не лыком шиты, а, боец?

Федонин ещё что-то говорил, успокаивая его, но у Данилы и самого уже отлегло, он полез в портфель, достал отдельное письмо руководителя научно-исследовательской лаборатории специально для Федонина, пачку фотографий к заключениям – весь багаж выложил на стол, а напоследок протянул старшему следователю маленький свёрток.

– Это что же, добавка от питерцев? – улыбнулся тот. – Мне и этого читать не перечитать. Нонке спать не дам.

– Сувенир, – буркнул Данила. – От меня. Я в Питере впервые… благодаря вам… вот, на память.

– Так-так, – хмыкнул Федонин и развернул свёрток.

В свёртке оказалась картонная коробочка. Долго мучился, ноги оббил Данила, шляясь по книжным развалам Ленинграда в последний день. Искал редкую книгу, такой фолиант, чтобы ошеломить великого библиомана. А штучка эта подвернулась на глаза случайно, величиной едва умещаясь на ладони. Бронзовая статуэтка основателя города великого Петра. Данила знал, Федонина, старого лиса, так просто ничем не удивить, не поразить, но то, что стояло теперь на столе перед старшим следователем, явно покушалось на это.

Как догадался, как додумался скульптор увидеть великого императора таким? Нет! Это не красавец – диктатор, повелитель Европы, одним ударом кулака сбросивший с родной земли невежество и убогость, армадой кораблей завоёвывавший моря. Непропорционально сложенный верзила с совершенно лысой маленькой головой – без парика, согбенный в три погибели, отдыхал на боевом барабане, полный неведомых дум. Поникнув к земле, раздавленный непосильным невидимым обычному глазу грузом, он вытянул, беспомощно откинул болезную ногу, не в силах ею владеть, непослушной тонкой рукой пытался опереться на единственную опору – жидкую трость.

Фигурка царя, когда Данила увидел её впервые, потрясла. Он сразу решил – берет её. Лучшего не найти. Продавщица, скучая, сообщила, – экземпляр, будет дорого стоить. Данила наскрёб всё, что у него было. «А больше ничем не интересуетесь?» – равнодушно предложила продавщица, заворачивая покупку, и повела рукой. Рядом громоздились оловянные монументы вождей всех мастей, начиная от Ильича.

Федонин оценил презент. Долго вертел, разглядывал фигурку, приближал к глазам, отводил в сторону. Нашёл ей место на книжной полке, стоял и любовался.

– Ты знаешь… – задумчиво сказал, наконец, он. – Вот ведь как в жизни… Мы его и Медным всадником видали, и у Гё он Алёшку пытал-допрашивал, а как стрельцам головы рубил!.. А вот в этой статуэтке его истинная сущность, человеческая. Растерялся он, нет сил, нет воли, а мысль горькая закружила: зачем ты на земле, человек?.. Смотрю я на него, и кажется, нет у него ответа. Ищет он его и найдёт ли? Вот так и мы, тщеславны, гордецы, все за славой гоняемся, а беззащитны и ничтожны перед вечностью.

Он помолчал, кофе выпили по второй чашке.

– А ты как понял, что угодишь мне? – спросил вдруг Федонин.

Данила не ответил, вместо этого протянул ему записку Колосухина:

– Как вы думаете, Павел Никифорович, что бы это могло значить?

Тот перечитал её подозрительно, перевернул другой стороной:

– Такие приглашения редко делаются…

– Зачем я им понадобился?

– Лев Андреевич Вольдушев, зав административным отделом. Это, брат…

– Я ему незнаком.

– На совещаниях у нас часто выступает. Я тебе говорил.

– Думаете, по тому поводу? Из-за браконьеров?

– Он уже забыл о них.

– Так газетка шум подняла?

– Тут другое. Думаю, отработал ты у нас, боец.

– Вы горько шутите, Павел Никифорович. Как это отработал?

– А так. Предложат тебе новое место. В обком, в административный отдел Лев Андреевич сватать станет. – Федонин отвернулся к окну. – Сейчас мода такая, слыхал я, стариков-то шуганул он некоторых, ему два человека требовались по уголовным вопросам и по гражданскому праву. Любку Слободкину, известную цивилистку нашу, он ещё прошлым месяцем сманил, следственника не хватало. Максинов своего милиционера советовал, но тот Петровича всё упрашивал.

– Я же молодой.

– Там и состаришься, – хмыкнул Федонин, но тут же поправился. – Я шучу, шучу. Молодость – всегда достоинство, а не недостаток. И опыта там быстро наберёшься. Этому делу они быстро учат.

И опять глаза в окно кинул.

– Не дам я согласия. Не для этого институт заканчивал.

– Приглянулся, видно, ты им после голубей тех.

– Каких ещё голубей?

– Фу ты чёрт! Что-то совсем я раскис. Доконает меня Пендюрёв… Лебедей, я имел в виду.

– Нет в том никакой моей заслуги.

– Это уж не нам судить, боец, – поджал губу Федонин. – Нас в таких делах никто и спрашивать не станет.

Данила уставился во все глаза на старшего следователя, крикнуть захотелось во всю мочь, но странное случилось, не слышал его никто, не хочет слышать, а Федонин зыркнул на него снизу, и прилип у Данилы язык. Он сгрёб фото-таблицы в портфель, потянулся к заключениям.

– Оставь пока, – остановил Федонин. – И портфельчик пусть останется. Может, понадобится.

III

В обкоме дежурный сержант попыхтел пухлыми щёчками, вошедшего подозрительно поизучал, прищурив и без того узкие восточные глазки на удостоверение, и пузом загородил узкий проход у пропускного барьерчика.

– Не похож? – зло пошутил Данила, мрачное чувство после расставания с Федониным ещё грызло его нутро, неприязнь закипала при виде самодовольного стража.

Сержант не отреагировал, отзвонил кому-то о его прибытии и вызвал лифт, хотя Ковшову нужно было на второй этаж. Молоденькая секретарша в приёмной бросилась помогать снять пальто и проводила к помощнику Вольдушева.

– Данила! – с порога раскрыл объятия толстяк покрупнее дежурившего на входе. – Заждались тебя! Возвратился?

С трудом он узнал студента, обучавшегося курсом ниже на заочном факультете, уже тогда тот работал в Управлении милиции, занимаясь розысками без вести пропавших. Костерил свою работу, а теперь, выходит, сюда перебрался и по лицу заметно, не прогадал. Стол, из-за которого он появился не без достоинства, был огромен, сверкал стеклом, впечатлял отсутствием бумаг и несколькими телефонными аппаратами, уныло молчавшими.

– Как? – кивнул на них Данила. – Управляешься, Семён?

– Помнишь Гарина? Артиста, колхозного водовоза из кино? – Семён закатил глазки. – Ле-по-та!.. Я слышал, ты тоже к нам? Поздравляю. Это, старичок, настоящий скачок!

– Скачок? По фене вроде грабёж, разбойное нападение? – морщась, начал вспоминать Данила.

– Точно! – встряхнул его за плечи бывший студент и сыщик. – Я их тут, интеллигентов, учу нормальному языку. Помогаю познавать настоящую жизнь, а то у этих партийцев школьные представления.

– Обучаешь, значит?

– Ага! О теневых сторонах отеческих будней. Народ смышлёный, – лыбился балагур. – Чаем угощать не стану. Отметим потом где-нибудь. Андреич как раз свободен.

И Семён увлёк Данилу за собой к высокой солидной двери. Осторожно приоткрыл без стука и, втиснув голову, пропел:

– Лев Андреевич, к вам тут из прокуратуры Ковшов Данила… – заикнувшись, он обернулся: – Как тебя?

Но из кабинета уже неслось:

– Пусть заходит.

Данила протиснулся в дверь мимо необъятного Семёна и зажмурился: большое количество окон с распахнутыми занавесями обрушивало столбы света, невольно он даже прикрылся рукой, а когда опустил её, застыл от зоркого взгляда человека, сидящего перед ним.

Вольдушев был крепок, моложав, хотя заметно сед в висках, напоминал армейского командира, и рукопожатие под стать.

– Давно с поезда?

– Утром. В прокуратуру и вот… сюда.

– Похвально.

Данила пожал плечами.

– Как поездка?

– Удалась.

– Результат?

– У нас любой результат имеет значение.

– Вот так!.. Философией увлекаешься?

– Открывает глаза, – хмыкнул Данила и, отметив, как дёрнулось веко у завотделом, перебрался на погоду Ленинграда.

Тот слушал без интереса, но с понятием поддакивал, присматриваясь; когда Данила выговорился, полез за портсигаром, но за столом курить не стал, схватив пепельницу, перебрался на подоконник и приоткрыл окошко; всё у него получалось быстро и к месту:

– Не эмоциональный ты человек, – вдруг заявил он. – Слушаю, а восторга не чую. Питер – это!.. Ты что там делал? И по ночам из прокуратуры не вылезал? А Медный всадник? Сфинксы?..

– Дома ещё не был.

– Бобров рассказывал. Жена-то привыкает? Городские, брат, они!..

– Сам городской.

– Но ты – мужик, а она – женщина…

– Всё нормально, – буркнул Данила, говорить на эту тему ему не хотелось, подумал подозрительно: «Что это он всё Боброва приплетает?..»

– Вона как! – между тем рассмеялся завотделом. – А ты не прост… Слушай, Ковшов, я не любитель в жмурки играть. Пригласил тебя предложить юротдел. – Его лицо напряглось на секунду и глаза посерели. – Мне юристы нужны, я подбираю умных. Следственника ищу. Желательно, чтобы деревню знал. Ты подходишь. Как?..

Данила смолчал, изучая носки собственных ботинок.

– Ты чего задумался? – завотделом ещё улыбался, но глубоко затянулся в недоумении и, выпустив дым в окошко, закашлялся. – Проблемы?

– Да вот…

– Чего?

– Меня приглашали однажды, – неуверенно начал Данила, – в райкоме партии сначала, а оказалось…

– Куда?

– В милицию.

– Сравнил хрен с морковкой, – хмыкнул тот зло. – Отказался?

– Комиссию тогда проходил в особое учреждение…

– А они не знали?

Данила покачал головой.

– Нарасхват, выходит?

Данила промолчал.

– Понятно… – завотделом резко соскочил с подоконника, затушил окурок в пепельнице, вернулся за стол. – Ладно. Я тебя понимаю. В поезде не выспался. Голова гудит от уголовных дел. В прокуратуре успели зарядить?.. Езжай домой, поговори с женой, разберись. Даю тебе… На всё про всё два дня.

– Есть! – встрепенулся Данила, попрощался и заспешил к дверям.

Стучали по гулким пустым коридорам его бульдожьи ботинки. Словно в кино всплывало в памяти недавнее прошлое: районный комитет партии, тот же отдел административный, только рангом пониже, убелённый сединами секретарь Битюцкий, или Битюков?.. Нет, кажется, Битюцкий, фамилия его генеральской отдавала, и подполковник милиции с трудно выговариваемым именем. У обоих командные нотки в голосах и безапелляционные наставления. Времени тогда на раздумья ему установили всего два часа. Теперь демократичнее беседы и отсрочка поболее…

IV

Инцидент тот случился весной, он ещё учился в институте, даже в мечтах был далёк от каких-либо, тем более внутренних, органов.

Сразу после женского праздника, в день, когда следовало рано утром подыматься на работу, в дверь постучали. В квартире он проживал с семьей младшего брата, тот и его жена безмятежно отсыпались, долго приходили в себя, ошарашенные нежданно-негаданными гостями. Жена поднялась первой и пошла открывать. На пороге – милиция! Когда подтянулся к порогу и Данила, пригласили проехать с ними. На естественный вопрос – многозначительный ответ: там всё узнаете. Дом двухэтажный, квартирок понатыкано, жильцов словно мышей, переполошились все. В ужасе, теряясь в догадках, бабка Нюра с первого этажа, когда вели мимо, жалостливо причитала вслед: «Отбегался, милок. Томка, ты сухарики ему, сухарики! Да курева! Эх, молодёжь!..»

У подъезда тарахтел «воронок».

Ехали долго, он трясся в «собашнике», а когда дверку открыли и, выскочив, Ковшов огляделся, «воронок» отдыхал у здания районного комитета партии! Даниле этот дом был памятен, он сдавал сюда документы на кандидата в члены партии. У дверей кабинета секретаря по идеологии пришлось сидеть минут тридцать, прежде чем пригласили. За столом краснел лицом мужчина при галстуке, оказавшийся Битюцким; подполковник милиции, примостившись рядышком в кресле, листал журнальчик. Фамилию его Данила сразу перепутал, выговаривалась она с трудом, не то Гимматдиндишин, не то Гимматидришин.

Беседу ласково начал Битюцкий. Как дела, как учёба, как подготовка к приёму в партию, какие поручения исполняет молодой кандидат?.. Его здесь, оказывается, знали! А вскоре выяснилась и цель доставки в райком: Данилу приглашали работать в милицию. И не сержантом или участковым, а следователем, ведь он тогда был на последнем курсе заочного юрфака. Данила начал отказываться, включился Гимматдиндишин, расписывая яркими красками отважные милицейские будни, пообещал звание офицера и достойную зарплату. Данила упёрся, он проходил медкомиссию в КГБ, на днях должен был явиться туда готовым по полной программе.

Диалог обратился в монолог, Битюцкий раскраснелся, пригрозил приёмом: не всякий удостаивается партии, если уже с первых дней не в ногу со всеми, приглашение в милицию следует расценивать как первое партийное поручение!.. Одним словом, Битюцкий завершил категорично: или милиция, или он вылетит из кандидатов, а может, и из института.

«Ну, с этим-то ты явно загнул», – взъерепенился и Данила, но промолчал, попросив время подумать. Ему отмерили два часа – как раз начинался обеденный перерыв – и, выпроводив его, Битюцкий с подполковником отправились в подвальчик райкома, куда уже сбегался оголодавший за праздник народ. С поникшей головой Данила вышел на улицу и тут же наскочил на спасительный телефонный аппарат, приделанный к стене райкома у самых дверей, видно, для забывчивых секретарей парторганизаций, чтобы не донимали просьбами позвонить вечно занятых аппаратчиков. У него ёкнуло сердце, а вдруг и в той конторе на обед поспешили? Но чекисты, как положено, всегда на посту, ему ответил тот самый, который и отправлял Ковшова на медкомиссию.

– Значит, перехватить решили? – рассердился чекист, а когда дослушал историю, расхохотался. – А ты чего же им про нас не вякнул? – закончив смеяться и прокашлявшись, выговорил он.

– Так вы же приказали молчать…

– Да? – вроде вспомнил он. – Ну, конечно… Ты не бойся. Иди назад. Я секретарю, как его, говоришь, Битюцкий?.. Я сам с ним поговорю.

После этого надо было видеть красную физиономию секретаря. Она и прежде у него алела, а тут совсем сравнялась с кровавым флагом, торчащим в углу кабинета.

– Ты что же молчал? – начал и он с того же. – Сразу бы про них упомянул…

Данила не отказал себе в удовольствии выдержать паузу и многозначительно съязвить:

– Приказано было.

Словно извиняясь за глупость, секретарь послушно закивал головой…

Так было когда-то, теперь вспоминать смешно. Передразнивать тех вислоухих было весело, и Очаровашка беспечно смеялась, прижавшись к нему и тычась влажным носиком в горячее плечо. Они давно поужинали, отметив его приезд, счастливые от долгожданной встречи нежились в постели, давно всё переговорили, а он всё отвечал на её вопросы снова и снова про питерские чудеса и видения, про сказочные залы Эрмитажа и дивный Зимний сад, храм Спаса на Крови и Исаакиевский собор, «Танец» Матисса и «Поцелуй» Родена…

У него уже сами собой закрывались глаза, и язык начал заплетаться, как вдруг он почувствовал влагу на груди. Тронул её лицо, она всхлипнула:

– Даня, милый, ответь мне, пожалуйста…

– Что, дорогая?

– Зачем на свете такая чёрная несправедливость?

– Что?

– Одним – удовольствия, а нам мыкаться в этой сельской дыре…

– Ну что ты, малыш! Что ты? Успокойся. Это же временно.

– Нас упрятали в глушь, – уже совсем плакала она. – И никому нет никакого дела. Печка коптит. Я замерзала без тебя. Уже и верить перестала, что ты когда-нибудь вернёшься. Я думала, ты забыл меня там, в том чудесном, прекрасном Ленинграде.

– Я убью завтра этого проклятого Селёдкина! – Ковшов заскрежетал зубами, сразу забыв про усталость и сон. – Утоплю в нашем колодце!

– Ответь. Только не лукавь и не обманывай меня, – она высвободилась из его объятий и отыскала глаза, которые он пытался отвести. – После того как ты откажешься в обкоме, нам вечно придётся гнить в этой дыре? До старости?

Не сдержавшись, она разревелась по-настоящему.

– Что ты, дорогая? – принялся он её успокаивать. – Кто вбил тебе в голову такую дикость? Как ты додумалась?

Он уговаривал её, поглаживая волосы и беззащитные плечи, а мысли метались, кружились вокруг другого, путались с возможными интригами грозного завотделом, сознание его будоражили и угнетали погибший Топорков и клятва, которую он дал перед его смертью. Мог ли он сказать ей об этом?..

Новогодние сюрпризы

Тот человек, кого ты любишь во мне, конечно, лучше меня, я не такой! Но ты люби, и я постараюсь им стать.

М. Пришвин

I

По великой книге Моисея, в первый миг бытия, отделив свет от тьмы, Бог создал день. Моисей Моисеевич Киршенштейн помнил про это благодаря деду. Тот нещадно порол его, прививая знания, которые самому были известны, но бóльшему научить не успел, ибо на сто втором году жизни сам покинул белый свет, а далее к ученью сына приступил отец (матери Киршенштейн-младший не помнил). Вот тогда на собственном опыте пятилетний Моисей быстро познал, что день начинается с утра, так как отец подымался засветло и все заботы по дому перекладывались на мальца. Ничего, кроме бед и тревог, ему эта часть суток не приносила, поэтому уже с тех пор утро он возненавидел. С годами, конечно, многое изменилось, даже собственная фамилия, но и с возрастом он испытывал лёгкий страх насчёт будущего дня, и требовалось время, чтобы на рассвете сердце переставало ёкать в предчувствии беды.

В это зимнее утро традиция нарушилась. Неделю назад его успокоили в больнице, что жизнь и здоровье внука вне опасности, а лечащий врач, завершая обход, не удержался и, обняв за плечи, торжественно объявил о скорой выписке, заверив, что Новый год Илья встретит дома.

Не чуя земли под ногами, Моисей Моисеевич помчался к родственникам. Эмма Петровна всплакнула на радостях, потом забранилась насчёт воспитания и принялась кормить свёкра, который совсем отощал, дежуря у койки больного. Однако, вопреки всему, поклевав цыплёнком, тот схватился за телефон. Его посетила фантастическая идея, он загадал её в одну из бессонных ночей подле внука и дожидался только этих слов врачей. Трубку поднял Аркадий. Поздоровавшись, Моисей Моисеевич начал издалека и изрядно волнуясь:

– Как к вам обращаться, дорогой мой друг?.. – и он запнулся. Не знать отчества чудесного человека, спасшего жизнь его внуку, какой позор!..

– Без церемоний, – догадался тот. – Просто Аркадий.

– Не соблаговолите ли, любезный Аркадий. – Моисей Моисеевич собрался с духом и выпалил: – Встретить новогодний праздник у нас дома? В дружеской, так сказать, компании!

На другом конце провода помолчали в замешательстве, потом до Моисея Моисеевича донеслось обращение к кому-то: «Анастасия! Слышь! Да оставь в покое несчастную птицу! У меня уши трещат от вашего французского! Тася! Тут насчёт праздника…» Что-то ответил женский голосок.

– Я понимаю, – постарался опередить возможные возражения Моисей Моисеевич, – паромная переправа… эта постоянная наша маята! Но Илью обещали выписать. Для него и для меня будет большой честью видеть вас вместе с женой у нас…

Он не успел докончить.

– Илюшку выписывают?! – заорал Аркадий. – Что ж вы молчали?

– Врач поклялся, – улыбнулся старик. – Вот ведь какая радость! Поэтому мне представилось, что вам приятно будет видеть друг друга. Ваша супруга такая прекрасная женщина! Илюшка мне рассказывал.

– А Ковшов? Данила обещает быть?

– А как же. Я думаю, на Новый год… – он постарался найти подходящие слова, – представители уголовного меньшинства дадут возможность вам всем увидеться.

– Вот, чёрт! – ликовал Аркадий. – Послушай, Тась, – он, видимо, привлёк к телефону и жену. – Чего дед-то придумал… А мне, дураку, вовек не скумекать! Ты уж наши билеты в филармонию подари кому-нибудь… – А в трубку кричал своё: – Как там Мурло поживает? Ему первое место за столом, если уж всю компанию собирать!

Известное население райцентра, посвящённое Моисеем Моисеевичем в его планы, встретило новость с восторгом. Особое ликование проявили Очаровашка и Мурло. Если псу достаточно было одного упоминания о скором появлении Ильи, то Очаровашка, истосковавшаяся по былым радостям и городским затеям, была поражена предстоящим торжеством и буквально забросала Варвару, Ольгу и Полину – всю маленькую женскую семейку районной прокуратуры – фантазиями по организации вечера, нарядам и, конечно, самого застолья. Лишь Моисей Моисеевич заикнулся о мероприятии Ковшову, число гостей стало расти со скоростью снежного кома, летящего с горы. Началось с того, что уже вечером того же дня позвонил сам Аркадий и намекнул насчёт сюрприза. Заговорщицким тоном, строго конфиденциально он сообщил о незнакомке, стажировавшейся с Ильёй у Югорова, и их взаимных симпатиях. Если возражений не имелось, они с Анастасией могли бы захватить её с собой, устроив для деда смотрины. Моисей Моисеевич тут же согласился, он не чаял, когда внучек сам бы решился на это, но с таким тихоней разве дождёшься? Старик забегал по дому, подсчитывая комнатки и количество метров. Библиотека, его гордость, прикидывал он, будет общей территорией… Здесь, наконец, он займётся своими творческими увлечениями, впрочем?.. Конечно, с правнуком! На кухне они будут собираться всей семьёй, у печки тепло долгими зимними вечерами. Когда за окнами залютует метель и пурга застучится огромными хлопьями снега в стёкла, он будет рассказывать малышу дивные сказки… вот и стульчик Илюшки сохранился с тех пор, на нём малыш будет слушать его, поджав коленки к груди, как делал сам Илюшка… Так любила сидеть в кресле и его бабушка Софьюшка…

Ах, Софья, Софьюшка! Разве можно представить её бабушкой? Она навечно так и осталась молодой и красивой, покинув его в двадцать лет. Его губы и теперь не могли произнести «умерла», для него она ушла однажды, пройдёт время, они встретятся там… он верил.

Моисей Моисеевич притомился от свалившихся на него воспоминаний, хлопот, длительных хождений по комнатам и, выхватив наугад с полки потрёпанный томик стихов, примостился в библиотечном кресле. Он любил эту комнату и часто засыпал здесь, коротая ночь, особенно в отсутствии внука.

Но буквы расплывались, перед глазами стояло её лицо. Его Софьюшка улыбалась ему милыми влажными чёрными глазами.

Выпал из рук Моисея Моисеевича томик Блока, мысли его обратились в причудливые сновидения, сотканные воспоминаниями, и, привалившись к спинке кресла, он забылся…

II

Всех женщин теперь волновала одна забота: встретить городских персон и не ударить в грязь лицом. К тому же Моисей Моисеевич не утерпел и при первом же разговоре с Варварой выдал секрет Аркадия о прелестной незнакомке, ну и пошла, как говорится, писать губерния…

В этих хлопотах и канители, как обычно и бывает, незаметно промелькнул приезд из больницы Ильи – виновника всего торжества, они обнялись с дедом; расцеловал обоих, бросаясь на грудь, пёс Мурло. А Илья умчался в прокуратуру к Ковшову. Увы, Данилу вызвали в областную прокуратуру. Бобров тоже укатил в город, почему-то один и гораздо раньше. Всё это происходило в последний день уходящего года, поэтому проследить за всем, уловить смысл происходящего было трудно, однако появление к вечеру кабриолета у ворот дома незамеченным остаться не могло. Пёс радостным лаем оповестил об этом, сбежалась бы вся деревня, не будь народ занят предновогодними заботами.

Внимательно вглядываясь в лица каждой гостьи, Моисей Моисеевич пытался самостоятельно определить, которая из них предназначена внуку, так как в спешке Аркадий забыл их представить. Тем не менее это неудобство нисколько не помешало Моисею Моисеевичу самому снять с дам верхнюю одежду, провести по комнатам, повествуя истории дома, их семьи, а усадив обеих за круглый стол в библиотеке, предложить горячего чая с мороза.

Когда появился шумный Аркадий, компания, уютно устроившись вокруг стола, попивала чай из самовара и мило беседовала о прелестях деревенской жизни. Моисей Моисеевич умело расписывал превосходства нетронутых уголков, где водились чуть ли не все представители Красной книги, от удивительных куропаток и фазанов до экзотических кабанов. Попугай Шарль тоже прислушивался к житью-бытью сородичей, солидно вышагивая по крышке стола, он искоса вскидывал подозрительный глаз на рассказчика: «А не врёшь? Уж больно складно получается», – и поклёвывал печенье из розеток. Аркадий, грузно приземлившись на скрипнувший под ним стул, тут же включился в беседу, но в дверях уже появилась Полина, нагруженная всевозможными свёртками, а за ней Варвара Афанасьевна с гусем, ощипанным и готовым к печке.

За делами незаметно и перезнакомились. Варвара опытным глазом оценила обеих приехавших дам, отметила их недеревенскую стать и изящество, скромные, но грациозные наряды, не оставила без внимания и причёски. Тут же, без ошибки распознав, кто из них Анастасия, а кто Евгения, она увлекла первую за собой на кухню заниматься гусем, а вторую оставила деду, выразительно подмигнув. Она же не забыла раздать каждому поручения, оставив без дела лишь попугая. Тот особых возражений не имел, но с библиотечного стола короткими перелётами пробрался к народу в столовую, где уже начали зарождаться вкусные запахи.

Варвара царствовала у плиты. Моисей Моисеевич предпринял попытку повлиять на ситуацию, оспаривая варианты того или иного блюда, но успеха не имел. Без дебатов прошёл гусь как главное украшение стола и общая отрада для желудка. Полина удивила всех мясными пирогами, которые также были приняты без особых обсуждений. А вот фаршированной щуке, оторванной сердобольной невесткой от собственных яств по просьбе Моисея Моисеевича, конкурс пройти не удалось. Возмущённый старик начал расписывать молодёжи другие неведомые деликатесы: куриные шейки, крылышки и даже произнёс мудрёное слово «хумус»[22], после чего терпение великомудрой Варвары кончилось, и Моисея Моисеевича попёрли из кухни за подрывную деятельность. В спину ему было брошено обещание, что все его предложения, может быть, сгодятся для второго дня после празднества, но им придётся конкурировать с рассолом и холодцом, дожидавшимся своей очереди на веранде.

– Маркел Тарасович предпочитает на праздничном столе порядок! – неслось вдогонку бедному неудачнику от решительной Варвары. – Под Новый год гусь – хозяин на столе и, как полагается, селёдочка с горячей картошкой к водочке.

Разве против таких аргументов устоишь? Хорошо, Аркадий оказался рядом и увлёк пристыженного Моисея Моисеевича к дверям. Там опять кто-то теребил звонок. Это подоспели Очаровашка с Ольгой Голубь и её мужем Владимиром. Компания собиралась.

Встретив гостей, мужчины задержались на крыльце. Ранний зимний день покидал землю. Сумерки опускались на притихшие малолюдные улочки, редкие прохожие торопились домой. Время, отведённое для встречи новогоднего праздника, неумолимо надвигалось, а главных участников и виновников торжества не было. От Варвары Моисею Моисеевичу стало известно, что Ковшов взял Илью с собой в город. В аппарат областной прокуратуры был приглашён и Югоров для обсуждения какого-то важного вопроса. Боброва тоже пригласили, но в иное важное учреждение (Варвара со значением закатывала глаза и молчала). Эта недосказанность никого не смутила, только прикусила губу, побледнев, Очаровашка.

III

Они заявились оба, розовощёкие от мороза, сияющие и шумные. На плече у Данилы кололась зелёная ёлка с корнями, закутанными мешком, Илья держал в руках лопаты.

Аркадий и Моисей Моисеевич, встречавшие у дверей, бросились их раздевать, но Данила величественным жестом поднял руку и провозгласил:

– Желающих прошу с нами. Приглашаю принять участие в торжественной миссии. Первая ёлка в нашей деревне! Разбирайте лопаты! За мной!

Во дворе их поджидал Мурло, принюхиваясь к невиданному растению, он тыкался носом в колючие ветви и обиженно тявкал. Ёлку единогласно было решено посадить в прокурорском садике, куда всей гурьбой и отправились. Аркадий и Данила, лихо работая лопатами, в два счёта выкопали яму. Илья, сняв мешок и ухватив лесное чудо за верхушку, обнажил корни и уже готовился погрузить их в почву, как хлопнула дверь в районной прокуратуре, и на крыльце появился сам Бобров. Никто не видел, когда он возвратился из города, а впопыхах не обратили внимания, что в окнах кабинета горел свет. Бобров оглядел суетящихся возле деревца и ямы, без лишних объяснений уловил суть происходящего и, скинув на руки подбежавшей Варвары прокурорский китель, не церемонясь, выхватил лопату у Аркадия.

– Опускай, – скомандовал он Дынину и усмехнулся окружающим. – Верное решение приняли, друзья! Здесь самое место лесной красавице. Данила Павлович! – кивнул он Ковшову. – Никак ты привёз? Первая лопата твоя. Пусть это дерево станет и первым твоим добрым делом на нашей земле.

Сказано было велеречиво, прозвучало высокопарно, но кто думал над этим или заподозрил в неискренности? Аркадий первым закричал «Ура!», остальные дружно подхватили. Лопаты перелетали из рук в руки, всем хотелось хоть чуточку прикоснуться к понравившейся затее, миг – и ёлка встала крепко, будто здесь и выросла.

Также всей гурьбой с шутками потянулись к дому за подпрыгивающим от восторга Моисеем Моисеевичем: мог ли он мечтать, что всё удастся так великолепно! У ворот Бобров приостановился и задержал за рукав Данилу:

– Курить не начал?

– С чего бы? – хмыкнул тот, не подозревая подвоха.

– А я закурю, – полез прокурор за портсигаром. – Разговор есть.

Услышав, застыл Илья, обернулся Аркадий, увлекаемый женщинами в тепло.

– А вы идите, – миролюбиво кивнул им Бобров. – Мы на минутку. На совещании был у Игорушкина? – спросил будто мимоходом.

– Был. Илью Артуровича вместе со мной приглашали. Там и Югоров присутствовал. А вас не вызывали?

– Я в других местах гостил… – поморщился Бобров. – Игорушкину об этом известно.

Данила улыбнулся Очаровашке, задержавшейся у двери, и ободряюще махнул ей рукой.

Они остались вдвоём.

– В обкоме так и не был у Вольдушева? – спросил прокурор и выпустил мощную струю дыма.

– Зачем?

– Тебе дали время подумать… А ты не явился! Как это понимать?

– Зачем же им вас в мои проблемы впрягать? – закипело внутри у Данилы. – Кстати, Маркел Тарасович, это не ваша ли инициатива сватать меня к ним в клерки?

– Что ты себе позволяешь, Данила Павлович? – Бобров даже вздрогнул. – Ты выбирай выражения! С обкомом так не советую… Ты молод и горяч. Кто-то, может, и посчитает это достоинством, но только не я. В твоей ситуации лучше бы…

– А что, собственно, произошло? – Данилу тоже слегка потряхивало от волнения. – Мне сделано предложение. Я выбрал своё.

– Предложение сделал обком! – почти закричал прокурор. – Вольдушев! Зав административным отделом! Ты недопонимаешь, с кем имеешь дело.

Данила пожал плечами.

– Не стану лукавить, – продолжил Бобров, – да, я рекомендовал тебя Льву Андреевичу. Между прочим, он абы кого не зовёт.

– После тех злосчастных лебедей? – схватился за пуговицу кителя прокурора Данила. – После тех уголовных дел, которые направили в суд?

– Ты укатил в Питер… – поморщился Бобров.

– Выходит, я тем лебедям обязан? – у Данилы свело скулы. – И тому Гришину, которого вы… который был арестован за то, что осмелился в кундраках занять место самого Вольдушева!

– Не передёргивай, Ковшов! – оборвал прокурор, багровея. – Не зарывайся! Кстати, я только что Игорушкину звонил, поздравлял с наступающим. Ему тоже известно о твоём поступке.

– Доложили…

– А ты что же думал? Тут тебе не детский сад. Такие дела просто не вершатся.

– Вы что же и раньше с ним советовались, прежде чем Вольдушеву меня рекомендовать?

– Чего не было, того не было. Зачем зазря заикаться…

– А мне представлялось, у нас с вами заладилось с первых дней…

– Забудь, что тебе представлялось. Мужиком пора становиться.

– Вот так, значит…

– Шеф-то, вон, беспокоился, сейчас по телефону выговорил, как бы обкомовские ребята не затаили на тебя обиду. Они мастаки на всякие штучки.

– На что вы намекаете? Я следователь прокуратуры!

– Эх ты, следователь… Мелко плаваешь, чтобы с ними тягаться.

– В облака не рвусь.

– И отсюда попрут, если очень обидятся. Слышал историю про нашего Юрия Яковлевича?

– Гавралова?

– Его. Он тоже по молодости приглянулся самому Боронину, а поработал у них с полгода, тот предложил ему повышение: ехать председателем районного Совета для начального разгона. Гавралов заартачился, не пожелал город на село менять. Так они его не только из обкома сбагрили, угодил мужик на десять лет помощником прокурора в такую глушь, что только в наше время его Петрович оттуда выковырял. Карьеру умному человеку сломали, а вместе с ней и всю жизнь. Тот стишки по этому поводу сочинил. Послушай, может, и тебе пригодятся для развития общего мировоззрения.

Данила дёрнулся возражать, но сдержался, а Бобров уже цитировал, криво ухмыляясь:

Вошёл в контору, как в борозду,

Паши и не ахай.

Выполнил всё —

Посылай всех… в звезду.

Не выполнил —

Сам иди… на фиг.

Они помолчали.

– Но он всё же остался в прокуратуре… – поднял глаза на Боброва Данила.

– Остался. Но в пешках сидит, носа не дают высунуть.

– За меня не беспокойтесь, Маркел Тарасович, – схватился за дверь Данила, – меня рядовая должность вполне устраивает.

– Чудной ты парень, – буркнул тот в спину. – Жареный петух не клевал.

– Не клевал, Маркел Тарасович, – уже веселей отвечал Данила.

– Ладно. Про разговор забудь.

Он, похоже, и не собирался в дом на веселье, открыл портсигар, закурил новую папироску.

– А вы? – спросил и замер у открытой двери Данила.

– Иди, иди, – отвернулся Бобров. – Весели народ. Я покурю на свежем воздухе. Пришли Варвару.

IV

А новогодний вечер шёл своим чередом и всё более разгорался. Уже в коридоре до раздевающегося Данилы донеслась громкая музыка из комнат, шум беззаботного веселья. Освободившись от кухонных забот, женщины увлеклись пластинками. Моисей Моисеевич, подтанцовывая с каждой по очереди, норовил удержать Евгению. Когда ему это удавалось, нарасхват оказывался Владимир. Илья и Аркадий, отбиваясь от приглашений, поджидали Данилу, но у дверей того перевстрела Полина.

– Добрый вечер, Данила Павлович, – будто невзначай оказавшись рядом, вскинула она глаза. – С наступающим вас.

– А разве не виделись? – улыбнулся Данила. – В прокуратуре с утра поздравлялись, перед моим отъездом…

– Я на минутку…

– Иван опять что-нибудь начудил? – Даниле не терпелось подойти к приятелям, уже посматривающим на него, и он кивнул Варваре: – Варвара Афанасьевна, вас Маркел Тарасович просил выйти.

– Чего это он? – пронеслась к дверям та. – Люди в пляс да за стол садятся, а у него закавыка!

– Я насчёт младшего своего, – напомнила Полина. – Старший Селёдкин сегодня дежурит. Спасибо вам, Ивана теперь не узнать. Прошлые грешки отрабатывает. Начальство уже нахваливает.

– Вот видите.

– Я насчёт Ваньки нашего.

– А что с ним? Вы же мне говорили, он у бабушки в Харабалях?

– Там.

– Набедокурил что?

Данила с первых дней, как был выписан из больницы Бирюковым, попробовал поговорить с соседским мальчишкой, но того и след простыл. На улице и во дворе «гаврош» не появлялся. Полина как-то странно помалкивала. В прокуратуре он поинтересовался у неё насчёт сына, но та, зардевшись, начала невнятно рассказывать, что мальчик заболел, его отправили к бабушке: самой некогда приглядывать, весь день в прокуратуре, а от Селёдкина-старшего пользы никакой, сам требует присмотра. К тому же Ваньке в школу на следующий год, поэтому с бабушкой ему удобно, она и присмотрит, и заниматься подготовкой начнёт, мальчишка её слушается. Тогда разговор с Селёдкиным-младшим Данила оставил на потом и с делами забыл. Напоминание самой Полины его заинтересовало.

– Слава богу, – соседка опустила голову, пряча глаза. – Навещала я его, бабушка Маня не нарадуется на внука, но он меня напугал.

– Это чем же?

– Мария Платоновна жалуется, что по ночам кричит. Иногда так, что её будит. Пугается – не показать ли врачу?

– И когда это началось?

– Да началось… – вскинулась она глазами на него и, испугавшись, отвела взор.

– Раньше, – покачал он головой. – Ещё тогда, когда вы его от меня спрятать решили? Так?

– Я сама боялась, Данила Павлович, – едва не всплакнула женщина. – Он такое мне рассказал в тот вечер!..

– Когда стрельба в деревне была?

Она ещё ниже опустила голову и чуть слышно произнесла:

– Когда Ваську Топоркова застрелили.

– Его не застрелили. Кто это вам сообщил?

– Вся деревня болтает…

– Слухи всё это. Домыслы. Следствие ещё идёт. Вы же сами в прокуратуре работаете, а повторяете сплетни! Или Ванечка что говорил?

– Вот именно! – схватила она его за рукав. – Всё про пальбу эту. Пугался страшно. Я его и решила к бабушке, думала, забудется. Ан нет, не получается…

«Видел, выходит, малец ту стрельбу, – задумался и Данила. – Не ошибся я, не мог он ничего не видеть. Видимо, спрятался с перепугу в какой-нибудь дыре поблизости и трясся от страха. Вот теперь ему и не спится».

– Что же делать, Данила Павлович?

– Ну… что делать?.. Не травмировать, конечно, его этими воспоминаниями… Не напоминать. И к врачу пусть бабушка сводит. Что-нибудь тот посоветует. Съездите к пацану сами.

– Я вот и задумала после новогоднего праздника, – будто пожаловалась Полина, – да разве Маркел Тарасович отпустит? Вы бы поговорили с ним, Данила Павлович…

– Хорошо. Я поговорю, – кивнул Данила.

– Спасибо, – и Полина чмокнула его в щёку.

– Вот они где милуются! – гаркнула за спиной Варвара, она уже тащила за собой упирающегося Боброва. – В прокуратуре им времени не хватает, так они, Маркел Тарасович, здесь секретничают.

– Опять ты, Варвара, за своё! – хмыкал Бобров, едва поспевая за женой. – А вы чего отираетесь у порога, давайте за нами.

И он увлёк обоих в комнаты.

V

Вечер наращивал обороты и превращался в бал с некоторой скидкой на провинциальность.

Наговорившись с Евгенией и оставшись весьма удовлетворённым, Моисей Моисеевич решил перевести дух и присел к старому пианино, крышка которого давненько никем не открывалась. Музыкальный инструмент принадлежал Эмме Петровне, забывшей его с тех самых пор, когда много лет назад она переехала с Артуром Михайловичем в город. Пианино пожинало участь забытых вещей, в которых никто не нуждался.

Моисей Моисеевич с грустью провёл рукой по полированной поверхности крышки, подняв её, слегка коснулся клавиш. Едва отзвучал аккорд, увлекая за собой Данилу, к Моисею Моисеевичу поспешила Очаровашка. Сейчас она была как никогда в ударе, её весёлый смех и шутки не давали скучать никому. Она блистала в объятиях кавалеров, приглашавших её на танец, и только что выскользнула от мужа, заметив взгрустнувшего старика.

– Это очень просто, – взбодрила она его, – давайте попробуем вместе.

Очаровашка бережно взялась за его неуклюжий указательный палец и ловко пробежалась им по клавишам:

– А? – она улыбнулась ему. – Узнаёте?

Из-под негнущейся старческой руки и нежной маленькой ручки по залу побежал робко, но лукаво набирая темп, будоражащей душу мотив знаменитой «Хавы Нагилы». Моисей Моисеевич ожил, его глаза зажглись и засверкали юным задором, тело налилось энергией, неведомо откуда взявшейся, ноги сами собой засеменили в предвкушении танца. Ритм мелодии, олицетворяющей вечную жизнь маленького, гордого и не покорного никакому врагу народа, увлекал старика в весёлое безумство. Осторожно, боясь невпопад выпасть из такта, стараясь изобразить изящество и лёгкость, он выпрямился, пальцы его рук сами собой нащупали карманы жилетки и, растворяясь в неистовой мелодии, Моисей Моисеевич решился на два шажка. Они удались. Он сделал ещё несколько движений, напрягая память, но оказалось, что ногам, вдруг ставшими послушными, этого и не требовалось. Танец нуждался в танцорах, иначе он мог превратиться в лёгкий флирт, дурацкую стариковскую выходку, и Моисей Моисеевич с тоской и надеждой бросил взор вокруг. Он даже покачнулся от своей дерзости и, оступившись, чуть было не упал, но твёрдая рука Аркадия подхватила его справа, а слева подпёрло успевшее плечо внука, и в середине надёжных молодых тел старик обрёл уверенность и второе дыхание. Втроём они пустились в лихой пляс.

Илью никто не учил чудному вихревому движению, но, оказывается, он умел фантазировать, Аркадий походил на профессионала, Данила, присоединившийся к ним, больше откалывал коленца, а Владимир и вовсе пускался вприсядку. Пальцы Очаровашки уже едва поспевали за танцующими, образовавшими весёлый круг, в который за отважной Варварой влились изящная Анастасия и грациозная Евгения. Лишь Полина, прижавшись в уголочке, прихлопывала в ладошки и подпевала.

Танец сумели начать, но не могли остановиться, зажигательная мелодия захватила всех, от топота ног, казалось, провалится пол. Неизвестно, чем бы всё закончилось, ни пробей размеренно и звонко большие старинные часы в библиотеке. На последнем их одиннадцатом ударе плясуны, словно по команде, повалились на стулья и диван. Очаровашка ударила по клавишам завершающим аккордом.

Но что молодости усталость? Лишь минутная передышка и нужна!

Неутомимый Аркадий с гитарой в одной руке и бокалом шампанского в другой уже приглашал всех выпить за уходящий год, «За женщин!» – восклицал Бобров, а верная Варвара новый тост нашёптывала ему в ухо, повиснув на плече.

Данила осушил бокал и, перехватив гитару у приятеля, подмигнул Очаровашке, та поняла без слов и в притихшем зале полилась их песня:

Мою ладонь своей накрой,

Своей накрой,

Своей накрой,

И поклянись своей рукой,

Что будешь ты моей!

– И поклянись своей рукой, что будешь ты моей, – подхватили тут же Аркадий и Анастасия.

Но голосок Очаровашки, словно чистый ручеёк, увлекавший за собой, вдруг замер, словно наткнулся на твёрдый берег, и уже один Данила продолжал:

Я знал любви слепую власть,

И многих мук мне стоит страсть,

Но я любовь готов проклясть,

Пока ты не моя.

Аркадий крепче обнял Анастасию и, озорно подмигнув ей, повторил басом:

Но я любовь готов проклясть,

Пока ты не моя.

Когда Данила и Аркадий входили в раж и были в настроении, они творили с гитарой чудеса. Минуты эти настали, и слушатели начали подпевать, кто как мог:

Мгновенный взор девичьих глаз

Мне сердце покорял не раз,

Но полюбил я лишь сейчас,

Красавица моя.

Мою ладонь своей накрой,

Своей накрой,

Своей накрой,

И поклянись своей рукой,

Что будешь ты моя!

Песня отзвучала, смолкла гитара, и Аркадий снова вскинул вверх бокал, но уже появился неведомо откуда Дед Мороз в вывернутом наизнанку тулупе Моисея Моисеевича и прокурорской фуражке Боброва. Румяная Варвара принялась вытаскивать из блестящего мешка сюрпризы каждому. Женщинам судьба благоволила и здесь, мужчины пребывали в унынии. «Повезёт в любви!» – участливо успокаивала неудачников душевная Варвара.

Данила, воспользовавшись суетой у мешка грозного Деда Мороза, увлёк Аркадия и Илью в коридор. Отдышавшись в прохладе, он вскинул глаза на Дынина:

– Ну? Всё рассказал?

– Что успел, – сразу понял тот.

– В общем, толковым получилось совещание, – всё же посчитал нужным поделиться с Аркадием и Данила. – Игорушкин собрал почти всех, кто к нашему делу руку приложил. Илье – и тому предложил высказаться.

– Ну уж и высказаться… – зарделся тот от смущения. – Спросил лишь об отце Топоркова. Югоров выводы заключений сам комментировал.

– Значит, осталась одна версия – Василий Топорков застрелен из нагана, а самоубийство – ловкая инсценировка? – Аркадий потёр подбородок.

– Да. И отец Топоркова знал убийцу, – кивнул Данила.

– Только не захотел назвать. Унёс имя с собой в могилу.

– А где же его захоронили? – после долгого и тяжёлого молчания спросил Аркадий.

– Там же, где сына. У нас в деревне. Тому подполковнику из колонии и поручили, – поморщился Данила. – Только, думаю я, нам эту могилу благоустроить надо. А то выглядит неопрятной, две таблички в мёрзлой земле, даже креста не поставили.

– Это что же, – возмущённо пробасил Аркадий, – денег не нашлось в колонии?

– Что с них взять? – отвернулся Данила. – Хоронили и старика, как уголовника… – он хмуро махнул рукой. – По делу мало известно! Кто стрелял? Зачем? Заинтересованный в их смерти или наёмник? Вопросов море, а улик никаких. Я до сих пор в толк не возьму, откуда наган появился? Это же реликт двадцатых годов. У преступников давно не котируется. Где и кто его подобрал? Из музея вытащили?

– А тебе, значит, Югоров поручил заниматься раскопками того бугра, что в народе Гиблым местом прозвали? Опять в Семёновку попрёшься? – Аркадий похлопал по плечу Илью.

– Сразу после новогоднего праздника, – засопел, напрягся Дынин не то от важности, не то от ответственности предстоящего. – Обещали дать в помощь несколько студентов из мединститута, они у нас в бюро на стажировке. Как только погода позволит, еду в Семёновку.

– У старухи селись, – посоветовал Аркадий. – Сычиха по старой памяти тебе расскажет, где искать. Эта ведьма всё знает. Только не нарвись опять на тех громил. Кстати? – обернулся он к Даниле. – Нашли их?

– Нет, – покачал головой Данила, – и боюсь, теперь вряд ли кто отыщет. Укатили из наших мест, даже установить личности не удалось, хотя Каримов обещал.

– Каримов?

– Он и охранять будет Гиблое место. Ему на совещании поручено организовать безопасность и захоронений, и раскопок.

– Тебя будет охранять? – хлопнул по плечу Дынина Аркадий. – Это хорошо. А я уж думал, мне самому подъехать да Евгению захватить!

Они рассмеялись.

– Игорушкин потребовал от Каримова и председателя исполкома, чтобы после раскопок привели в порядок тот бугор, а после всех процедур по идентификации обнаруженных костей решили вопрос о кладбище.

– Серьёзные разговоры велись, – согласился Аркадий. – Сколько же на всё это времени потребуется?

– А чего это тебя заинтересовало? – покосился на приятеля Данила, ожидая подвоха.

– Не забыли бы. Уж больно велики масштабы.

– Теперь от него будет зависеть, – упёрся взглядом в Илью Данила.

– Югоров обещал поддержку…

– Всё это хорошо, друзья мои, – хмыкнул Аркадий. – Одного я так от вас обоих не услышал. Когда же вы убийцу думаете искать? Или всё? Дело потеряло интерес?

– Почему потеряло? – вспыхнул Данила. – Для этого и собирал всех Игорушкин. Пока медики будут заниматься идентификацией костей, сыщики розыском займутся.

– Погоди! – Аркадий даже прихлопнул в ладони. – А кому нужна эта идентификация костей с Гиблого места? Какое они отношение имеют к застреленному Ваське Топоркову и его отцу? Чего вы мне голову морочите?

– Как? – уставился Данила на Дынина. – Ты что же, так ему ничего и не сказал?

– А разве можно? – смутился тот.

– Ему можно, – рассмеялся Данила. – Когда он гильзу нашёл в избе, ты почему-то не спрашивал. И к Большому Ивану вы вместе ходили!.. Забыл?

Илья покраснел.

– В тех черепах, которые он на бугре насобирал в мешок, – повернулся Данила к Аркадию, – имелись пробоины от пуль. Югоров провёл исследования и определил, что повреждения причинены огнестрельным оружием ближнего боя.

– Из пистолета? – насторожился Аркадий.

– Тише ты, женщины сбегутся! – прижал двери коридора Данила. – Пока неизвестно. Надо продолжить исследования. Югоров высказал лишь предположения, что стреляли с близкого расстояния, а пистолет или револьвер, это ещё следует устанавливать.

– Расстреливали их там! – прошептал Аркадий. – Может, из того же нагана, который по Васькину душу достался?

– Вот и будет он там раскопки вести, – Данила кивнул на Илью. – Югоров поручил ему искать в песке гильзы. Ну и пули, если попадут.

– Мальчики! – торкнулся кто-то в дверь, и женский голос, прервав их, позвал: – Все к столу! Пора встречать Новый год!

VI

Расходились поутру. Только-только светало.

Всю ночь хлопьями валивший снег начал утихать, в окна заглянула неземная белая красота, и под ещё кружащиеся редкие снежинки-звёздочки первыми упорхнули Ковшовы. Засобиралась, заспешила ни с того ни с сего Очаровашка, а Данила не возражал. Хмельной и заботливый, он обнял жену, провёл на кухню под предлогом чаепития и, накинув одежды, они незамеченными выскользнули на крылечко.

– Красотища-то какая! – вдыхая полной грудью морозный воздух, Данила от избытка чувств закинул обе руки за голову, глянул вверх и закричал: – Ого-го! Звёзды! Как вам там?!

– Тише ты! – прыснула в кулачок Очаровашка, выглядела она озабоченной, притихшей и непохожей на себя.

– А чего бояться! Кого будить? Утро!

– Ошибаешься. Все только ложатся. – Она взяла его под руку. – Угомонись.

– Снежищем-то деревья как привалило, – не унимался Данила. – Того и гляди ветви поломает. Вон, к земле пригнулись! Страх!

– Чудесно вокруг! – Очаровашка прижалась к мужу. – Милый, я тебя, кажется, скоро обрадую.

– Что такое? – не догадался тот.

– Ты не заметил, что твоя жена пополнела?

– Что?

– Глазастая Варвара замечание даже сделала.

– Неужели! – обмер он.

– Берегла известие до праздника…

– Выходит, праздник вдвойне! – заорал Данила во всю глотку и, упав в снег, стал подбрасывать его вверх.

– Меня что-то затошнило, – с трудом улыбаясь, пожаловалась Очаровашка. – Я и попросилась домой.

– Извини, – Ковшов тут же вскочил на ноги и бросился обнимать жену.

– Боюсь я…

– Чего ж бояться, глупенькая? Сколько мы с тобой ждали!..

– Уж больно всё хорошо, – Очаровашка ткнулась носом в его яркий шарф. – Не бывает так.

– О чём ты?

– Тебе не понять… – Очаровашке взгрустнулось, глаза её повлажнели.

– Мужик, да? Не понять нам женщин?

– Я о другом, – она поёжилась, вздрогнула, повела плечиком, будто желая отогнать навязчивые худые мысли. – У вас, тех, кто в прокуратуре работает, представления о жизни перекошенные. Понасмотришься с вами!.. Одни убийства, подлость, смерть, злоба… Ничего светлого… святого… И поневоле не веришь, что существует ещё что-то хорошее. Что есть на земле простое человеческое счастье… Что можно ездить куда-то отдыхать, рожать детей, растить их, радоваться… Ждать, когда в школу пойдут.

– Ого-го! Куда хватила!

– А что? Что особенного мне захотелось? – едва не разревелась Очаровашка, но улыбнулась сквозь слёзы и глянула на мужа так, что тот смолк.

– Утомилась ты сегодня, – обнял он её, расцеловал влажные глаза. – Не накликай чего. Первый день нового года. Радоваться надо. Доброго ждать!

– А я что?

Данила засмеялся, не найдя слов, нагнулся, зачерпнул чистого снега в ладони, умылся им и полез к жене мокрыми холодными руками, пробиваясь к её щекам.

– Мы вот веселимся, – сдалась она, уступая его напору, – празднуем, возле ёлки пляшем, а я как вспомню историю, которую ты мне рассказал про Топоркова и его утонувшую девушку, меня дрожь каждый раз пробирает.

– Чего это ты вспомнила? – переменился и он в лице. – Сколько времени прошло, а тебе вздумалось…

– Не знаю, – Очаровашка будто побледнела, слетел с щёк розовый цвет и в глазах – тревога. – Что-то со мной происходит. Любили ведь они друг друга. Может, и ребёночка ждали…

– Да что ты говоришь? Опомнись! Вот вбила себе в голову! – Данила не выбирал выражений. – Они школу только кончили. Если б что и было, то она б давно родила. Топорков больше года в тюрьме отсидел, прежде чем его убили…

Сказал и спохватился, рот руками готов закрыть.

– Убили? Как! Ты же говорил, он сам застрелился?

– Улики новые появились, – буркнул он. – Следствие продолжается. Рано выводы делать.

А перед глазами – та изба с тьмой внутри, Топорков с ружьём у окна, слова его, запавшие в душу: «Дети есть? А жена? Клянись, чтобы детей тебе с ней увидеть!..»

– Я чувствовала, что-то не так, – сжалась Очаровашка. – И Полина мне твердила…

– У этой Полины язык!..

– В деревне слух идёт.

– Ты меня слушай.

– Тревожно мне, Даня, – она прижалась к нему и вдруг слабо ойкнула.

– Ты чего?

– Вот дела! – Очаровашка широко раскрыла глаза и схватилась за живот. – Не родить бы Володеньку раньше времени…

– Кого? – он крепче сжал её руками. – Может, в больницу? Что с тобой, милая?

– Нет, – слабо улыбнувшись и не в силах стоять, она присела на снег. – Нет. Отпустило. А то прямо толкнулся он там. Внутри меня. На волю просился, шалун.

– Ты чего же молчала всё время?! – опять заорал испуганный Данила. – Когда это началось у тебя? Почему мне не сказала сразу?

– Всё сомневалась, – улыбнулась она, а на глаза накатились слезинки. – Я же тоже первый раз… Чего кричишь, глупый? Напугаешь его.

Данила примостился рядышком, не зная, что делать, как себя вести. Очаровашка молчала, только дышала тяжело, будто прислушиваясь к себе и к нему, напугавшему их обоих.

– Ты чего сказала-то? – напомнил Данила.

– Что?

– Сейчас?.. Вовку какого-то собралась рожать?

– А что?

– Не надо нам никакого Вовку, – запротивился он.

– Почему? Владимир – владеющий миром. Ну, не хочешь, пусть Виктор. Этот значит победитель…

– Не надо мировладельцев, завоевателей и победителей! – поморщился Данила. – Нормально пожить хочется. Роди мне обыкновенного…

Примечания

1

Очень хорошо! Смелей! (фр.)

2

Митрополит (вор. жаргон) – председательствующий на суде.

3

Жить порожняком (вор. жаргон) – быть в авторитете у осуждённых.

4

Торба (вор. жаргон) – место содержания задержанных за правонарушение, КПЗ – камера предварительного заключения.

5

Читать молитву (вор. жаргон) – читать Уголовный кодекс.

6

Вскрывать вены в знак протеста, голодать, пытаться повеситься (вор. жаргон).

7

Близкие друзья и осуждённые, придерживающиеся воровских традиций (вор. жаргон).

8

Главарь банды (вор. жаргон).

9

Не наследил, не был замечен милицией (вор. жаргон).

10

Роберт Бернс. Старая дружба.

11

«Следственная практика» – профессиональный журнал для следователей прокуратуры.

12

Знаменитая картина Питера Брейгеля-Старшего (1525–1569), смысл которой заключается в том, что следуя за слепым, люди неумолимо приближаются к своей гибели.

13

Входите! Добрый день!

14

Стой!

15

Есть в нас Бог (лат.).

16

Муза лирической поэзии (греч. миф.).

17

Молчаливые (терминология гражданского права).

18

Еврейская народная мелодия «Танец портняжек».

19

Нойон (старомонгол.) – титул монгольской аристократии, князь.

20

Нукер (старомонгол.) – воин личной дружины монгольского князя.

21

Титул монгольских царевичей времён Чингисхана.

22

Хумус – распространённая на Ближнем Востоке холодная закуска.

Content

Вячеслав Павлович Белоусов
Призраки оставляют следы
Роман

Всё, что хуже не бывает

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

Нéкто уничтожает улики

I

II

III

IV

V

Профи и дилетанты

I

II

III

IV

V

VI

Проза провинциальной жизни

I

II

III

IV

Визит к Зевсу

I

II

III

Синдром скорпиона

I

II

III

IV

V

Ферзи и пешки

I

II

Большие хлопоты уголовного босса

I

II

III

IV

Est deus in nobis

I

II

III

IV

V

VI

VII

Тайна Гиблого места

I

II

III

IV

V

VI

VII

Хан и нукер

I

II

III

IV

V

VI

VII

В чём нашей жизни смысл?

I

II

III

IV

Новогодние сюрпризы

I

II

III

IV

V

VI

Примечания