Чужой портрет

Глава 1

— Ты зачем приехала, Марусь? — голос Ланки полон усталости и раздражения.

Я молчу.

Переминаюсь на пороге, стискиваю дорожную сумку сильнее.

Да уж… Не на такую встречу я рассчитывала, конечно… Хотя, с другой стороны, чего ожидала-то, свалившись на голову дальней родни, внезапно и без предупреждения? Но все же, наверно, другого, да.

Мы с Ланкой были двоюродными сестрами, в детстве каждое лето проводили вместе. Она с мамой к нам приезжала на все три месяца, оздоравливаться, дышать морским воздухом…

И мы дружили…

И переписывались даже. Правда, последние пять лет общения не было, тетка моя умерла, а Ланка вышла замуж и сменила место жительства, только один раз в соцсетях написав свой адрес и телефон.

Я звонила по этому номеру и писала ей сообщения, но ответа больше не было. А сама соцсеть говорила, что Ланка уже три года туда не заходила… Так что ничего я особенного не ждала от встречи, пожалуй… Наудачу приехала…

И вот теперь стою, словно бедная родственница, переминаюсь с ноги на ногу… И обтекаю.

Ланка смотрит с напряжением, периодически оглядывась назад, в полумрак коридора, нервничает.

— Я… В гости… — растерянно отвечаю я, понимая, что все зря. И приехала зря, и воскресить наше общение тоже зря пытаюсь.

Нет уже больше той веселой, солнечной Ланы, Светланы, Светы, что бегала со мной по кромке прибоя, задыхаясь от смеха. Передо мной стоит усталая женщина, с серым от недосыпа лицом, в растянутой футболке такого же серого оттенка. И видно по ней, что явно я не к месту…

И я бы ушла, правда ушла бы… Но некуда.

Последние деньги я потратила, чтоб добраться сюда, в этот город, и теперь только на вокзале ночевать.

— О гостях предупреждают, Марусь, — устало отвечает Ланка, и, поколебавшись, отходит в сторону, давая мне возможность пройти, — заходи.

— Спасибо… — я пользуюсь приглашением, разуваюсь в прихожей, оставляю сумку и иду в комнату.

Оглядываюсь по сторонам. Двухкомнатная хрущевка, ничем не отличающаяся от миллионов других таких же, телевизор, диван, стенка. И дверь в другую комнату, закрыта.

— Садись, — кивает Ланка на диван, — чаю хочешь? Ты прости меня, я что-то… По телефону сейчас говорила, разговор неприятный, а тут ты… Прости…

Последнее слово она произносит с легким выдохом и улыбается, на мгновение становясь чуть-чуть похожей на ту прежнюю Ланку, что освещала своей улыбкой все вокруг.

Что с ней случилось? Почему она погасла?

— Ничего, Лан, я понимаю, что я… Не вовремя… Просто ты не отвечала по телефону, и в соцсетях, вот я и…

— Ой, да я сто лет назад пароль потеряла ото всего, — машет Ланка, — когда телефон посеяла… И номер сменила тогда же… Ну ладно, ты-то как? Чего сюда?

— Я… Понимаешь, у меня тут обучение… — я начинаю путанно объяснять причины своего приезда именно сюда, в город, где родилась и выросла моя мама, но Ланка слушает невнимательно, постоянно оглядывась на закрытую дверь.

И я умолкаю, тоже глядя в том направлении.

Потому что дверь чуть открывается, и на пороге появляется маленький, лет четырех примерно, мальчик…

Он смотрит на меня, щурясь удивленно, и неожиданно улыбается.

И я с восторгом изучаю такие знакомые ямочки на щеках, озорную прореху в передних зубах и веселый прищур.

— Вальчик, — зовет его Ланка, — иди, познакомься с тетей Марусей.

И я вижу, как мальчик идет ко мне, медленно переставляя странно искривленные ножки и покачивась неуверенно при ходьбе.

На последних шагах он не удерживается и падает. Прямо мне на руки.

Ловлю, тяну к себе, сажаю на колени, аккуратно, постоянно посматривая на Ланку. Но она не возражает, а значит, я не наврежу, если посажу и обниму.

— Привет, — говорю я, придерживая тонкокостную фигурку Вальчика, — а ты у нас Валентин, да?

— Да, — кивает он серьезно, — а ты кто?

— Я — сестра твоей мамы, тетя Маруся.

Он смотрит на меня, внимательно, серьезно, совсем не по-детстки, и я теряюсь под этим пронзительным взглядом.

Вальчик проводит ладошкой по моей щеке и сообщает:

— Ты красивая.

— Ты тоже, — улыбаюсь я.

Я смотрю на него, перевожу взгляд на Ланку, и она пожимает плечами:

— Вот, как-то так, Марусь…

Глава 2

— По диагнозу — врожденная патология… Но я уверена, что родовая травма, — Ланка крутит ниточку от пакетика с чаем, самым простым, самым дешевым, резко пахнущим отдушкой манго.

Мама обычно сама делала чайные сборы. И после ее смерти их так много осталось, лет на десять хватит… Хватило бы.

Мы сидим на маленькой кухоньке, с чистеньким, но очень старым гарнитуром, сбоку тарахтит ветхий холодильник, периодически принимается биться в припадке стиральная машинка… Короче говоря, обычный быт небогатой семьи.

Мой до недавнего времени мало чем отличался, хотя… Хотя у меня был дом. И в этом доме — большая, двадцатиметровая кухня, в которой мы с той же Ланкой, было дело, танцевали даже когда-то…

Я вспоминаю, какая она тогда была: веселая, летящая, искрилась буквально. Я каждый год с нетерпением ждала их с тетей Мариной приезда, точно зная, что именно тогда начнется настоящая жизнь…

Ланка тяжело вздыхает и двигает мне вазочку с печеньем:

— Вот… Извини, магазинное… У меня совсем нет времени печь… А помнишь, как мы с тобой пекли торт?

— Ага… — улыбаюсь я, с готовностью подхватывая легкую тему про наше общее счастливое прошлое, — и сожгли его… Мама ругалась…

И замолкаю, осекаясь.

Ланка опять вздыхает, видно, тоже вспомнив мою маму.

— Долго лежала она? — спрашивает тихо.

— Полгода, — говорю я, — врачи говорили, это мне повезло… Могла и дольше лежать…

— Твари, — отворачивается Ланка, — все твари вокруг…

Встает, подходит к окну, смотрит на серую весну, особенно неуютную в этом регионе, мокрую и с противными, пронизывающими ветрами.

— Ты прости, что я так… Пропала… — глухо говорит она, — просто сначала мама… Я как-то потерялась после… А потом встретила Сергея… И показалось, что нашлась… Замуж вышла, квартиру взяли в ипотеку… Забеременела, родился Валька… Жизнь, знаешь, шла как-то и шла… А потом взяла и кончилась.

Я смотрю на ее худые плечи, обтянутые серой футболкой, и смаргиваю непрошенные слезы, пока их не стало заметно.

Ланка всегда была очень сильной, и сейчас моя жалость и сочувствие ей явно не нужны.

— И что? Никаких вариантов? — аккуратно спрашиваю я, — он же… Ходит…

— Понимаешь, если бы сразу заметили… — тихо и безжизненно отвечает она, — но у таких маленьких вывихи диагностируются не всегда, а я же ничего не понимаю в этом!

Голос ее срывается, плечи вздрагивают, и я тянусь непроизвольно вперед, чтоб обнять.

Но Ланка передергивает плечами, и моя рука опадает, так и не успев дотянуться.

— Сложные роды, — говорит она, — сутки почти… Я орала, просила прокесарить, но они твердили все, что сама рожу… Я плохо помню, понимаешь? И никого рядом из родных… Сергей, он… Не важно. Короче говоря, я в себя только пришла на третьи сутки… В реанимации, живота нет, шрам есть… Когда начала спрашивать, сказали, что с ребенком все нормально… Принесли, когда в палату перевели… Знаешь… Он не плакал даже. Смотрел на меня, серьезно так… Словно уже все-все про меня знает…

Ее голос теплеет, а я улыбаюсь.

Племянник в самом деле очень серьезный парень. И да, взгляд такой, пронзительный, словно реально все знает…

— Когда выписали, все как обычно… Патронаж, осмотры… Никто ничего, понимаешь? Никто! Ничего! Это сейчас я все по этой теме знаю, а тогда… Тогда я замотанная была. Вальчик болел, плакал все время, то животик, то сопли, то зубы, то питание не подходит, весь коркой покрывается… Короче, ни одного дня из этого первого года я не помню. Сергей, он… Работал… И тоже уставал. А я дома. Типа отдыхала.

Она усмехается уже даже не обиженно, а устало.

И я думаю о том, что верное слово в голове моей возникло сейчас.

Здесь все, в этой квартире, усталое. Старая кухня, продавленный диван, допотопный холодильник, коврики в прихожей и хрусталь в стенке. И Ланка тоже. Хроническая усталость, от которой даже шевелиться не хочется.

И только Вальчик, несмотря на все невзгоды, кажется лучиком света в этом сером мороке усталости.

— Ну, а потом он должен был начать ходить… И не начинал никак… А еще медсестра на участке сменилась и забила тревогу…

Ланка долго, со всхлипом, вдыхает и выдыхает…

Затем поворачивается, и глаза ее вообще сухие. Красноватые, воспаленные, но слез нет совершенно.

— Короче говоря, такие диагнозы редкость. Запущенный вариант. И теперь только замена суставов. А это порядка двух миллионов. В Израиле. И делают эти операции детям до пяти лет примерно, а потом уже поздно… Так что у меня есть еще год, чтоб найти нужную сумму.

— Но подожди… — я пытаюсь собрать мысли в кучу, что-то сообразить, — но есть же госпрограммы… Фонды всякие, наконец…

— Под госпрограмму мы не подходим, — Ланка морщится, — там… Долго объяснять, короче говоря, не подходим. А в фондах… Меня там в лицо уже знают… Поставили в очередь… Пока все. Время идет, Вальчик растет… Я работаю сейчас на двух работах, но неофициально. Сама понимаешь, мне постоянно надо с ним быть, отпрашиваюсь, подменяюсь… А официально-то меня на больничный отпускать должны… Кому это надо?

— Я… Лан, если бы я знала… Я бы помогла… Но у меня ничего не осталось… Дом пришлось продать, чтоб маме лекарства оплачивать… А больше у меня ничего и нет…

Мои слова звучат жалко, я понимаю это, но Ланка неожиданно опускается передо мной на колени, обнимает порывисто:

— Марусь… Спасибо тебе! Я не буду говорить, что отказалась бы… Не отказалась бы. Спасибо за то, что предложила. Это уже так много!

Мы с ней сидим пару минут в таком положении, словно в детстве, обнявшись и запрятавшись от всего мира под одно одеяло…

И одновременно вздрагиваем, когда открывается входная дверь, и на пороге появляется высокий мужчина.

Наверно, это и есть тот самый Сергей, который…

Глава 3

Который муж.

Мы с Ланкой замираем под его внимательным взглядом, словно застигнутые светом фар на ночном сафари косули. Я ощущаю, как руки сестры напрягаются, деревенеют словно, а затем она чуть отталкивает меня и встает с коленей.

Все это время Сергей стоит молча и смотрит на нас.

— Сергей, это моя сестра, Маша, — спокойно говорит Ланка, — поживет у нас.

Взгляд Сергея обращается ко мне, и я чуть напряженно улыбаюсь:

— Здравствуйте, приятно позна…

В этот момент Сергей просто разворачивается и уходит в комнату.

Я так и замираю на полуслове, а Ланка, вздохнув, говорит:

— Не обращай внимания. Он с работы. Устал.

— Может, я все же…

Идти мне откровенно некуда, но после такого приема лучше, наверно, на вокзале заночевать. Да и у Ланки сто процентов проблемы будут теперь.

Вот я тетеря, все же, права была мама, не от мира сего словно!

О чем я думала, когда ехала сюда, без звонка, без возможности убедиться, что это уместно?

Наугад?

Просто в голове все время были приятные воспоминания о наших с Ланкой теплых, сестринких отношениях, и я как-то рассчитывала… Дура, чего уж там…

— Сиди, — спокойно отвечает Ланка, — чай пей. Я сейчас.

Она уходит в комнату, куда до этого зашел Сергей, плотно закрывает двери.

А я остаюсь сидеть, трусливо схватившись за кружку чая и чувствуя себя ужасно плохо. Неуместной, ненужной, незванной. Короче говоря, именно такой, какая я и есть.

Помимо воли, чутко прислушиваюсь к голосам за стеной, одновременно желая разобрать хоть что-то и боясь этого.

Но стены в хрущевке не оставляют возможности быть не в курсе происходящего.

— Какого черта? — мужской голос, грубый, тяжелый такой.

— Это моя сестра, — отвечает Ланка, спокойно, но с легким напряжением, от которого мне больно. Она и без того в постоянном стрессе, вот уже столько лет, а тут еще и из-за меня…

— Ты не говорила, что у тебя еще и сестры есть, — раздраженно говорит Сергей, — и какого черта она без предупреждения? Надолго вообще?

— Двоюродная, все детство вместе провели. Нет, ненадолго. На пару дней.

— И куда ее спать класть? Между нами?

— Сергей!

— Что “Сергей”? Меня уже достало это все! И ты, и этот выродок, и теперь еще и сестра какая-то нарисовалась!

— Это твой сын! Не смей! — а вот теперь голос Ланки становится низким, шипящим, злобным таким.

Да я и теперь задыхаюсь от злобы и обиды за Вальчика, потому что обозвать ребенка, больного ребенка, выродком… Это уже за гранью. Как-то сразу за гранью.

— Да пошла ты! — возмущенно отвечает Сергей, — еще неизвестно, чей он! У меня в семье такого не было никогда! Все здоровые рождались! Надо еще и тест днк сделать, а то я, может, чужого кормлю!

— Делай! И разводись уже со мной!

— Да прям побежал! Чтоб ты у меня половину имущества оттяпала? Да пошла ты!

— Было бы что брать! Одна квартира, и за ту я плачу!

— На мои деньги покупали!

— И на мои тоже!

— Да твоего там ерунда была!

— Да что ты?..

Мне хочется закрыть уши руками, чтоб не слышать эту мерзкую ссору, хочется выбежать отсюда, из этой серой, усталой квартиры, которую делят и никак не могут поделить.

Почему-то кажется, что даже воздух здесь давит, спирает грудь.

Зачем, вот зачем я приехала???

— Мама… — тихий голос из другой комнаты едва звучит, и , конечно, ругающиеся родители его не слышат.

А я слышу и поспешно встаю, пока ребенок не испугался все усиливающихся звуков ссоры.

В крохотной детской едва помещаются диван, письменный стол и шкаф.

На окне висят темные легкие занавески, там же, на подоконнике, стоят игрушки, машинки и большой корноухий заяц.

С другой стороны дивана спрятались костыли, а за дверью — складная инвалидная коляска. Все маленькое, тоже словно игрушечное.

На диване сидит и тревожно смотрит на меня Вальчик.

Глаза его, огромные, красивые, такие же, как у его мамы в детстве, тревожно расширены.

И я торопливо падаю перед ним на колени, обнимаю, ощущая, как он сразу же тянется ко мне, доверчивый и теплый со сна.

— Тетя Маруся… — шепчет он, — а где мама?

— Мама чуть-чуть занята, Вальчик, — я глажу его по худенькой спинке, поражаясь, что все позвонки прощупать можно, — она позже подойдет… Ложись… Или ты попить хочешь? В туалет, может?

У меня нет опыта в общении с такими маленькими детьми, в группе рисования, которую я вела в нашем Доме молодежи, детки все же были постарше.

— Нет… Мне просто приснилось что-то… — он говорит тихо, очень чисто выговаривая звуки, задумчиво так.

И я опять глажу его, шепчу, что это всего лишь сон, что он уже кончился, и можно ложиться спать, чтоб увидеть новый, хороший и сладкий.

Шепчу специально чуть громче, чем надо, чтоб Вальчик не услышал ссорящихся за стенкой родителей.

Но Сергей повышает голос, ругаясь уже матерно и жестко, и Вальчик в моих руках напрягается:

— Папа пришел?

— Да… — вынуждена признать я, — но ты не слушай, просто ложись…

— Опять с мамой ругается… — шепчет Вальчик, под моим напором все же укладываясь на кровать.

— Не слушай…

Я тихонько укладываюсь рядом с ним на диван, поджимаю ноги и обнимаю тоненькое тельце, с готовностью прижавшееся ко мне.

Одной рукой обхватываю его поперек талии, а вторую просовываю под голову, удобно укладывая мальчика на сгиб локтя.

И шепчу, стараясь перекрыть крики:

— Песенку хочешь, спою? Мне мама пела…

— А твоя мама — моя бабушка?

— Да, бабушка… Двоюродная…

— А я свою бабушку не видел… Мама говорит, мы разминулись на этой земле…

— Так бывает, да… Мы с моей бабушкой тоже разминулись… Я ее никогда не видела. А песенка эта — от нее осталась…

— А про что песенка? — голос Вальчика звучит уже сонно, и я радуюсь этому, потому что ссора за стеной не утихает, а, кажется, только набирает обороты.

Мне жутко, неприятно, и жаль этого маленького мальчика, пугливо вздрагивающего от слишком резких звуков. И ужасно страшно за Ланку. Вдруг, Сергей ее обидит? Ударит?

Я чувствую, кроме всего прочего, еще и полную беспомощность, потому что понимаю, что, случись что-то страшное, вообще не смогу защитить сестру! Этот Сергей — высокий, крепкий очень мужчина, моя Ланка по сравнению с ним — совсем малышка. И я тоже…

Если ему придет в голову…

Но думать об этом тоже страшно, я невольно вздрагиваю, и эта дрожь передается Вальчику.

Он испуганно сопит, и я, опомнившись, усилием воли заставляю себя переключиться и начинаю петь песенку, самую простенькую, немудрящую, которую, как говорила мама, пела еще ее мама.

________________________________

Сонные избушки дремлют в тишине,

Снег укрыл верхушки елочек и крыш.

Обними подушку и прижмись ко мне,

День был очень долгим, ты устал, малыш…

В небе светит ярко первая звезда,

От твоих ресничек тени на щеках.

Будет сон твой сладким пусть всегда-всегда,

Пусть тебе приснится небо в облаках.

Пусть тебе приснится майский летний дождь,

Как ты, босоногий, по полю бежишь.

Пусть тебе приснится все, чего ты ждешь.

Будешь ты счастливым. Засыпай, малыш.

М. Зайцева

________________________________

Я так и засыпаю, рядом с мирно сопящим Вальчиком, под звуки ссоры, доносящиеся из-за стены, и вижу во сне маму. Она легко укрывает меня одеялом и шепчет: “Все пройдет… Засыпай, малыш…”

Утром я встаю и, тревожно прислушиваясь к тишине, иду на кухню.

И вижу там Сергея, спокойно завтракающего кофе и яичницей.

Замираю, проклиная себя за то, что так рано вскочила, а он поднимает на меня холодный взгляд…

Глава 4

— Доброе утро, — так же холодно здороваюсь я, хотя в первое мгновение появляется огромное искушение просто развернуться и уйти обратно в комнату, там лечь на диван и прижаться к теплому боку Вальчика.

Человек, так называющий своего сына, пусть и за глаза, так обращающийся со своей женой, пусть и чувств между ними не осталось, мне ужасно неприятен. И разговаривать с ним — значит, разрушать себя.

Но я у него в гостях, да и нет гарантии, что он не отыграется на Ланке, где она, кстати?

Оглядываюсь, в поисках сестры.

— Ланка на работе уже, — отвечает на мой мечущийся взгляд Сергей, — она по утрам в офисном здании неподалеку полы моет.

Киваю, разворачиваясь, чтоб уйти, но он продолжает:

— Садись, кофе попей.

— Нет, спасибо, — отвечаю я, — я к Вале… Он , может, уже проснулся…

— Этот нахлебник дрыхнет до десяти дня, — говорит Сергей, и я не могу удержаться, ну вот никак не могу!

Ярость топит до черноты в глазах, не успеваю даже обдумать свои слова, свое поведение, просто поворачиваюсь и говорю:

— Ему всего четыре года. Вы хотите, чтоб он зарабатывал деньги? Мог себя прокормить?

— Да он никогда этого не сможет делать, — отвечает Сергей, совершенно не впечатляясь моими словами и яростью и равнодушно прихлебывая кофе. — До самой смерти на моей шее будет сидеть.

Мне настолько противны его слова и настолько жаль маленького мальчика, спокойно спящего сейчас в комнате и не подозревающего, что про него говорит его отец, так больно за него, что дыхание перехватывает и слезы на глаза наворачиваются.

Понимаю, что продолжать разговор бессмысленно, но и уйти, просто смолчать невозможно.

Да, я никто и пришла в его дом, но есть же какие-то человеческие пределы!

— Такие травмы операбельны, — говорю я, — и ребенка можно восстановить. Полностью. Главное, прикладывать для этого силы…

— А ты думаешь, я не прикладываю? — хмурится он, отставляя кофе в сторону, — думаешь, я не стараюсь? Да ты хоть знаешь, сколько денег я на него уже спустил? Сколько сил? Ты тут приехала, вся такая правильная! А ты поживи с ним каждый день, попробуй! Потаскай его по разным врачам, и каждому на лапу сунь! И каждой медсестре! И… — он задыхается собственной злобой, бьет кулаком по столу и рычит, — ты какого хрена тут вообще?..

А после поднимается и делает шаг ко мне. И я невольно оступаю.

Сергей здоровенный, давит массой, злобной, животной энергетикой настолько, что я теряюсь, отступая все дальше и дальше по коридору и в панике осознавая, что совсем одна в квартире. Ланки, судя по всему, умеющей дать отпор этому быку, нет, а я… Я вообще не боец…

И в этот момент, когда хозяин квартиры вот так жутко и неотвратимо наступает на меня, что-то внутри звенит, словно струна, напрягается и рвется, высвобождая бесшабашную, осатанелую храбрость. С таким чувством, наверно, люди в атаку поднимаются. Не думая ни о чем, не боясь уже ничего, на одних нервах.

И я, несмотря на то, что ужасно хочется развернуться и трусливо выбежать из коридора, спрятаться за дверью в комнате Вальчика, выпрямляюсь и смотрю прямо в глаза Сергея:

— Это ваш сын. Ваша кровь. И просто больной мальчик. Вы не должны так себя вести, так говорить о нем даже за спиной. Это недостойно отца. — Он молчит, смотрит на меня, но не двигается, что удивительно, и я добавляю тихо, ставя точку в нашем разговоре, — и мужчины.

После этого разворачиваюсь и иду в комнату Вальчика, очень надеясь, что он не проснулся и не слышал этого всего.

— Чтоб вечером ноги твоей не было в моем доме, — тяжело падает мне в спину, но останавливаться не собираюсь.

И, в принципе, принимаю это.

Я влезла в его дом, принялась что-то выговаривать… Логично, что он меня вышвырнет… Странно, что не прямо сейчас, я бы не удивилась…

Захожу в комнату Вальчика, с облегчением вижу, что он по-прежнему безмятежно спит, присаживаюсь на край дивана и смотрю на милое детское личико.

Он очень похож на свою маму в детстве.

Тот же разрез глаз, носик курносый, веснушки, светлые волосы… Солнышко, как и сама Ланка.

Больно думать о том, что, если так пойдет дальше, то все изменится. Уже меняется. Уже в нем нет той сумасшедшей яркости, что была в его маме когда-то. Болезнь наложила отпечаток даже на такого маленького, едва начавшего свой жизненный путь человека.

Больно смотреть на его маму.

Почему она моет офисы?

Она же дизайнер!

Мы вместе с ней поступали на художественный факультет университета в моем городе, но потом, после того, как тетя Марина заболела, Ланка перевелась сюда…

Она должна была закончить уже обучение.

Я и правда летящая… Погрузилась в свои проблемы и беды и совершенно забыла о сестре.

Не отвечала она в соцсетях, я и не поднимала тревогу, уверив себя, что сестра просто вся в семье… И не подумала, что это неправильно, ненормально, вот так оборвать отношения…

Безответственная клуша.

Может, если бы раньше связалась с Ланкой, то смогла бы оказать помощь вовремя… И сестра не оказалась бы в такой ужасной ситуации.

Но я эти пять лет была полностью замкнута на себе, а потом еще и мама…

Я сижу, смотрю на Вальчика и слушаю, как передвигается по квартире Сергей.

Он тяжело топает, заставляя старый пол скрипеть, чем-то грохает на кухне, ругается…

А затем хлопает дверь, и становится тихо.

И я выдыхаю с облегчением.

Тяжелая, грубая энергетика этого мужчины давила даже на меня, постороннего человека. Что уж говорить о Ланке? О Вальчике?

Неудивительно, что сестра такая усталая, такая замотанная.

Он мало того, что не помогает, постоянно попрекая ее больным ребенком, так еще и просто энергию пьет, словно вампир…

Встаю, иду на кухню, чтоб приготовить завтрак Вальчику.

Конечно, хозяйничать в чужом холодильнике, особенно после того, как меня прогнали из дома, не очень хорошо, но, с другой стороны, меня же уже выгнали?

Второй раз-то явно не выгонят.

А ребенок проснется и захочет есть.

Горе-папаша не оставил ему завтрак.

Достаю яйца и молоко, взбиваю, прислушиваясь к звукам из комнаты.

Вибрирует телефон.

— Марусь, ты как там? — голос Ланки безжизненный, усталый, — вы так спали хорошо, не стала будить…

— Все хорошо, Лан, — бодро отвечаю я, — я тут у тебя чуть-чуть хозяйничаю, ничего? Вальчик омлет любит?

— Он все любит, — голос Ланки теплеет, — спасибо тебе большое… А то я не успеваю вернуться к десяти, покормить его… Тут авария на работе, чтоб ее…

Слышу, как у нее там фоном шумит вода, ругаются мужчины, но решаю не уточнять по поводу происходящего.

Мне кажется, Ланка сейчас явно не в состоянии что-то пояснять.

— Не волнуйся, я приготовлю покушать… И с Вальчиком погулять схожу, только скажи, где ключ…

— Марусь… Да не надо… — Ланка в явном замешательстве от моего предложения, — я вернусь в двум точно. Мне на другую работу потом бежать, так что…

— Лан, мне не в тягость… Он в коляске гуляет обычно?

— Да… Ключ у меня в комнате, в шкафу, в шкатулке маминой… Помнишь ее?

— Да, конечно, с лебедями, да?

— Да… — Ланка делает паузу, за время которой шум и голоса мужчин становятся громче, — этот… Ушел?

— Да, — спокойно говорю я, — все нормально…

— Ох… — выдыхает с облегчением Ланка, — а то я переживала, что он тебе что-нибудь скажет… Не обращай внимания на него вообще…

— Лан, не переживай, все хорошо, — с убеждением говорю я, — работай спокойно.

Она кладет трубку, а я на мгновение замираю, думая, что не представляю, как буду говорить Ланке, что Сергей меня прогнал из дома.

И что делать дальше, тоже не знаю.

Ясно только одно: больше я сестру в беде не оставлю.

Ехала я сюда в надежде на свое светлое будущее, а вышло… Вышло, как вышло. К тому же, может, помощь сестре и есть оно, то самое, светлое?

Глава 5

— А Матвей Игоревич со своими в Норвегию уехал… — секретарь смотрит на меня, и взгляд из-за очков в модной оправе почему-то кажется снисходительно-презрительным. Я нервно переминаюсь с ноги на ногу, чувствуя себя не в своей тарелке. Тереблю рукав вязаной кофты, как-то очень остро ощущая именно сейчас, какая она старая и, если уж быть откровенной, страшненькая… Но ее вязала мама, еще десять лет назад, и кажется, что, когда я ее надеваю, мама незримо обнимает меня и гладит по плечам. Это мой талисман, если хотите. На удачу.

И никогда я ее не стеснялась, даже в голову не приходило… Впрочем, в моем родном городке, который уже и городом-то только на картах и в справочниках обозначают, а в реальности это — просто поселок, откуда давно уже уехали все, кто мог. А кто не может, не живут, а доживают…

Там никому никогда дела не было до того, кто как одевается, не голая — и отлично.

А здесь…

Здесь все по-другому…

Оставляю в покое рукав кофты, прикусываю изнутри губу, борясь с желанием просто попрощаться и уйти. Соблазн велик, но тогда я потеряю даже тот маленький шанс, ради которого сюда и приехала.

— А когда он вернется? — задаю уточняющий вопрос уже отвернувшейся от меня и бодро щелкающей по клавиатуре секретарше.

— По графику должен через месяц… — она открывает окно на экране, сверяется с информацией, кивает, — да, двадцать пятого… Но гарантий не могу дать. В прошлый раз он в Римини уехал на три дня, на выставку… А вернулся только через полгода. В Индию сразу из Италии улетел. Просветляться. Вы его выставку видели по мотивам того просветления? Гениально, да?

Я припоминаю величественные пики гор, серо-стальные на фоне пронзительно голубого неба, и киваю.

— Его после этой выставки называют новым Рерихом… — с легким восхищенным придыханием продолжает секретарша, выглядя при этом так, словно Матвей Игоревич не ее работодатель, а отец родной. — И есть за что! Новое прочтение… Новая цветность… Ох…

— А как с ним можно связаться? — прерываю я ее экстатическое закатывание глаз.

Секретарша возвращается в реальность, смотрит на меня с легким недоумением.

— Никак. Он не разрешает давать личный номер.

— У меня есть его личный номер, он недоступен, — говорю я, вызывая удивленное расширение глаз за модной красной оправой. И, отвечая на невысказанный вопрос, продолжаю, — понимаете… Дело в том, что Матвей Игоревич пригласил меня… В свою студию… В качестве ученицы…

— Вас? — она еще раз, уже более внимательно и выразительно осматривает меня с ног до головы, от потрепанных старых кроссовок до непритязательной прически-хвостика, отдельно останавливается на потертых джинсах и опять на кофте, не особенно гармонирующей с этой пафосной, очень стильной приемной.

А я независимо вскидываю подбородок, отвечая на изучающий взгляд своим, не менее изучающим и, надеюсь, тоже очень независимым.

Мне не важно, с чем не гармонирует моя кофта. Главное, что она гармонирует со мной.

— Да, — киваю спокойно, — он в прошлом году был в моем городе… Проездом. И мы встретились на улице. На этюде… Он заинтересовался, мы разговорились… И он дал мне номер телефона и пригласил приезжать… Когда будет возможность. Вот, у меня появилась возможность. И я приехала.

— Так надо было сначала позвонить, — резонно отвечает секретарша, — если у вас есть телефон…

— Я звонила, — киваю я, — месяц назад. Он ответил, вспомнил меня и сказал, что ждет…

— Это, должно быть, было накануне того приглашения, — кивает секретарша, — оно просто неожиданно как-то пришло. И нам пришлось спешно собираться, паковаться и прочее… Только этим я могу объяснить то, что Матвей Игоревич не оставил по вам никаких распоряжений…

— Позвоните ему сейчас, может он их оставит? — давлю я, не желая уходить ни с чем. В конце концов, я так долго сюда ехала, и здесь… Здесь тоже все непросто, и непонятно, что делать, если не получится устроиться так, как обещал Холодов.

А он обещал…

У его учеников есть небольшое общежитие, которое спонсируется из его фонда. И даже стипендия, на которую в моем городе можно безбедно жить целый месяц, а здесь… Здесь, наверняка, тоже можно. Я, по крайней мере, точно проживу.

Главное же не это.

Главное — это возможность, которую дает обучение в его студии! Ученики Холодова практически всегда становятся очень успешными в профессии. Их с огромным удовольствием берут под свое крыло владельцы художественных галерей, их привечают на различных выставках и пристально смотрят при отборе в специализированные сообщества.

Выучиться у Холодова — это значит, получить путевку в жизнь. И плюсом еще и бустер на первое время.

Конечно, художники — люди особенные, и кто-то добивается признания, кто-то прозябает… Но Холодов делает все, чтоб его ученики процветали. Жаль только, что берет он очень ограниченное количество студентов и то не каждый год. Обычно человек десять принимает и ведет три-четыре года, постепенно выявляя, выглаживая их талант, а затем пристраивая в выгодные для художников сферы.

И сам он, давно уже заслуженный и номинированный на все, что только можно, занимается обучением своих студентов так, как никто из его круга.

Попасть к Холодову пытаются многие, но берет он только по своим каким-то критериям, и ни деньги, ни волосатые лапы тут не помогают…

Даже я, сидя в своем маленьком городе, про него кое-что слышала.

А уж после того, как он сам подошел ко мне на улице, до этого, оказывается, довольно долго пронаблюдав за моей работой, поговорил, пригласил к себе…

Я в тот день вернулась домой и сразу же полезла в интернет, выяснять, верно ли я все поняла.

Оказалось, верно.

Оказалось, это мой шанс.

И я бы поехала.

Прямо в тот же день бы поехала, вот честно, такие шансы упускают только дураки!

Но у мамы случился инсульт… И все мои шансы тут же потеряли всякую актуальность…

Полгода я отчаянно пыталась спасти единственного моего родного человека, искала возможности, средства, силы для этого. Была, словно лошадь в шорах — видела только то, что впереди. И ни шагу в сторону.

К сожалению, мои усилия прошли впустую. Мама умерла, и мир сразу потерял цвет.

Я за эти месяцы ни разу не прикоснулась к краскам, не пролистала свой альбом для этюдов, выбирая наиболее удачный… И не оглянулась вокруг, как постоянно делала раньше, по привычке выискивая интересный ракурс… Я словно тоже в могиле оказалась, вместе с мамой.

Жила, автоматически ходя на работу, совершенно не связанную с творчеством, хотя меня обратно звали во Дворец молодежи, вести кружок живописи. Но я почему-то не могла. Даже смотреть не могла в эту сторону.

Ела что-то, даже не помня, что именно. Платила за съемную комнату, потому что дом, наш с мамой дом, успела продать, чтоб оплатить мамино лечение, а все деньги ушли сначала на похороны, а маленький остаток — как-то так рассосался, что я и не заметила, куда именно.

И, наверно, я бы до сих пор жила, верней, сущестовала в этом сером бескрасочном мире, если бы не мама.

Она пришла ко мне во сне, открыла дверь в мою пыльную, захламленную комнату, и я увидела, что за ее спиной встает солнце. И зеленые деревья шумят, даря теплый, свежий ветер.

Мама строго посмотрела на меня, бессмысленно сидящую на кровати, и скомандовала:

— А ну, подъем!

Она меня так всегда в школу будила, распахивая шторы и открывая окно, чтоб впустить новый день в мою жизнь.

Я автоматически встала, а она подошла и строго сказала:

— Не кисни. Слышишь? У меня все хорошо. А ты спряталась и не пускаешь никого к себе. Еле прорвалась.

— Ты умерла, — ответила я, борясь с желанием дотронуться. Ощутить опять ласковое прикосновение, почувствовать, что нужна кому-то. Что она со мной.

— Я с тобой, дурочка, — мама подняла руку, словно тоже коснуться хотела, но затем опустила ладонь. И добавила убедительно, — я с тобой. Хватит тут сидеть. Ты здесь умрешь.

— И мы увидимся…

— Нет. Потому что ты будешь в другом месте. Не со мной. И вообще… Что за глупость? У тебя впереди долгая жизнь. И ты очень нужна.

— Я никому не нужна, кроме тебя, мама.

— Ты очень нужна! И даже не одному человеку, а нескольким. Они без тебя пропадут. Поняла?

Я только кивнуть смогла, думая, кому же это я нужна? Кому? У нас с мамой никого не осталось из родных. Кроме Ланки. Но у нее все хорошо, она замужем, наверно, дети…

— Милая… — голос мамы смягчился, а ветер за ее спиной играл с приоткрытой дверью, — тебе надо идти. Понимаешь? Надо.

— А ты? — вырвалось у меня так жалко, по-детски, что самой даже стыдно стало.

— А я буду с тобой.

Мама потянулась ко мне, как обычно это делала, когда хотела поцеловать, и солнце за ее спиной залило комнату ярким светом так, что даже жарко стало.

Проснулась я вся мокрая от пота, села на кровати и ошалело уставилась на закрытую дверь, будто вот-вот она откроется, и войдет мама. И вытащит меня из этого склепа.

Потому что это не она оказалась в могиле. А я.

Но минуты шли, дверь не открывалась, а я приходила в себя. Просыпалась, наконец, как мама и хотела.

Утром я собралась, купила на последние деньги билет в этот город, и не только потому, что именно здесь была студия Холодова Матвея Игоревича, заслуженного и титулованного… Но и потому, что здесь где-то жила единственная родная душа, оставшаяся у меня. Ланка.

И ей вполне возможно, нужна моя помощь. Мама так сказала.

И мама оказалась права.

Я смотрю на худенькую девушку, стильно, очень круто одетую, с разноцветными прядями в короткой ассиметричной стрижке, понимаю, что на контрасте с ней кажусь не просто деревенщиной, а вообще неотесанной дубиной.

Смотрю и упрямо сжимаю губы.

Не уйду, пока не получу внятного ответа!

И секретарша , наверно, по моему взгялду понимает, что просто так от меня избавиться не получится. Палатку тут разобью и буду жить. Холодова ждать.

Она вздыхает, берет трубку:

— Ладно…

Я улыбаюсь едва заметно, отворачиваюсь.

Мама была права. Мне просто надо было выползти из той могилы… И в этот момент мне жаль только одного: что она так и не коснулась меня в том вещем сне.

________________________________________

Мамочка, погладь меня, как детстве

По макушке, по вихрам пройдись

Ласковой ладонью, так, чтоб жизнь

Показалась легкою и чистой

Чтобы солнце окна заливало

Ярким светом все вокруг слепя

Чтобы я увидела тебя

И хоть на мгновенье легче стало…

М. Зайцева

6.09.2023

Глава 6

— Мария Верницкая? Из Карийска? — голос Матвея Игоревича звучит озадаченно, и сердце ухает вниз… Не помнит. Не помнит меня! — Ну как же! Конечно, помню! — Уф-ф-ф… — Потрясающей нежности акварель, да… И что же, она приехала?

— Да, — секретарша смотрит на меня поверх оправы очков, — приехала… Что с ней делать?

— Так… А что у нас там с общежитием?

— Ну, Матвей Игоревич, вы же помните… Ремонт как раз затеяли…

— Ах ты, черт, точно… Ну, хорошо, дай-ка ей трубочку.

Секретарша передает трубку, и я, стараясь не дрожать пальцами, подношу ее к уху.

— Марусенька, здравствуйте! Я очень рад, что вы решили принять мое предложение!

— Добрый день… — я невольно улыбаюсь, настолько радостно, успокаивающе звучит голос Холодова, на душе так тепло становится. Он рад мне, правда, рад! Хоть кто-то мне рад здесь.

Настроение улучшается, да что там! Взлетает прямо вверх, стрелой! И кажется, что все, мучения кончились, и теперь все будет хорошо…

— Но вот какое дело, Марусенька… — Холодов берет паузу, которую я в эйфории игнорирую, продолжая улыбаться в пространство. А зря игнорирую… — Сейчас я не смогу вас принять и устроить… К сожалению… Нас так внезапно пригласили в Норвегию… Сами понимаете, есть предложения, от которых не отказываются.

Киваю, словно Холодов может увидеть мою реакцию. Да, от некоторых предложений точно не отказываются…

— И, если б мы не уехали всем составом, или, если бы вы приехали хотя бы на месяц пораньше… То вы были бы с нами здесь. А сейчас я вынужден просить вас подождать меня… Нас. Дело в том, что в офисе даже сейчас никого, кроме Оксаны… И общежитие мы, пользуясь моментом, отдали под ремонт, так что остановиться там нельзя… Но, я думаю, что это не проблема? У вас есть, где остановиться? Это всего месяц, Марусенька, а потом мы вернемся, и ремонт к тому времени закончится.

— Да… Да, я понимаю… — тихо отвечаю я, лихорадочно прикидывая, куда же мне этот месяц деваться, учитывая, что Сергей прогнал…

— Ну вот и отлично! — радостно отвечает Холодов, — это всего месяц, Марусенька, а затем мы приедем, сразу вас оформим на стипендию и общежитие…

— Да… Да…

— Я очень рад, Марусенька, что вы решились все же и приехали! Тогда я наберу вам, как мы приземлимся!

— Спасибо… Буду ждать…

Я отключаюсь, отдаю трубку Оксане.

Мнусь, в легком ступоре не понимая, что сейчас предпринять. Как удивительно бывает: в одно мгновение в вышине паришь, радуясь, что все удается, а в следующее — камнем вниз падаешь. И мысль только о том, как бы удержаться. Уцелеть…

Оксана наблюдает мои метания, очевидно, совершенно отчетливо читающиеся на лице, с интересом энтомолога, изучающего странное насекомое.

Я поднимаю на нее взгляд, и Оксана говорит:

— У вас все? До свидания.

И, хотя мне в голову приходит мысль поинтересоваться у секретарши, не сдает ли кто-нибудь комнату поблизости, или, может, им на стройку уборщица нужна, но тон ее не дает этого сделать.

Потому коротко киваю и выхожу.

На крыльце останавливаюсь, выдыхаю, пытаюсь привести мысли в порядок.

Так.

Холодов реально меня берет. Не обманул, не продинамил. Это хорошо.

И то, что у меня будет крыша над головой и кое-какие деньги, тоже хорошо. Нет, не хорошо! Отлично!

Но до этого времени надо как-то дожить… Месяц, если не больше.

Точные сроки мне никто не сказал, а спрашивать самой как-то в голову не пришло… Так что ориентируюсь на месяц-полтора.

И мне это время надо где-то жить.

И, мало того, надо на что-то жить.

У Ланки я, естественно, ни копейки не возьму, она и без того каждую высчитывает, а этот урод, ее муж, еще и отчет требует за любой потраченный рубль…

Так что сестру собой обременять не собираюсь, наоборот, надо как можно быстрее найти работу, причем, такую, чтоб и ей помогать немного.

И с Вальчиком тоже помогать…

Я иду по скверику, очень симпатичному, с фонтанчиком посередине, вокруг него — лавочки.

Сажусь на одну из них, смотрю на статую в центре фонтанчика — мальчика с горном. Это такой привет из прошлой жизни города, надо полагать. У мальчика отбит кончик носа и горн наполовину оголен, видно, вандалы какие-то потрудились, оставив только металлический остов на месте инструмента.

Сам скверик, несмотря на испорченную статую, выглядит обжитым и уютным. На лавочках сидят мамочки с колясками, старушки с внуками, по скверику бегают за голубями дети.

Я на мгновение прикрываю глаза, представляя, что, может, по этому скверику бегала когда-то моя мама с тетей Мариной, своей сестренкой…

Они встают перед глазами, такие смешные, маленькие, веселые девочки с бантиками. У одной — красные. У другой — белые. Девочки играют на аллейке, а затем подходят к фонтану и смотрят на мальчика с горном, еще целым тогда, не испорченным. И он на них смотрит.

Картина настолько реальная, что я не могу удержаться.

Руки тянутся к сумке, где всегда лежит мой альбом для зарисовок и карандаши.

Не открывая широко глаз, наметками, практически наощупь, накидываю на белый лист свое видение: фонтан, статую мальчика с горном, двух маленьких девочек в коротких платьицах перед ним…

В такие моменты мне кажется, что я словно из реальности выпадаю, погружаюсь в иной, совершенно особый мир, и, возможно, даже проваливаюсь в какую-то временную дыру. Пространство будто схлопывается, позволяя мне увидеть кусочек того, что было когда-то давно, прожить эти мгновения еще раз, с людьми, которых уже нет в живых, и дать им возможность воскреснуть… В моей памяти. В моем альбоме.

Это просто чудо какое-то, это невероятное ощущение единения с миром. И могущества, равного которому нет.

Карандаш летает по листу, спешно заполняя все белые пятна: немного провисшую, сломанную ветку клена, разлапистые листья каштана, блики воды, разбивающейся о камни…

Девочка с красными бантами стоит на одной ножке, почесывая носком сандалика щиколотку другой. У нее сбитые коленки и на пальчике дешевое пластиковое колечко, какие в союзпечати продают… Она долго выпрашивала его у мамы и была так счастлива, когда колечко, наконец, купили. А через три дня она его потеряла…

Трель телефона неожиданным апокалисписом врывается в этот мир, разрушая его полностью. Потому что там, в том времени, еще нет сотовых…

Я моргаю, удивленно переводя взгляд с разрушающейся статуи и пустующей аллейки на свой рисунок, где отпечатан соврешенно другой мир… И я все еще в нем, все еще там, с этими девочками, смотрю на статую мальчика с горном и улыбаюсь.

Телефон разрывается, приходится брать трубку.

— Маруська, — голос Ланки звучит , как всегда, устало, — ты где? У меня тут запара, можешь Вальчика покормить?

Я выдыхаю, полностью возвращаясь в реальность. Ту самую, где у меня нет крыши над головой и средств к существованию. Но есть сестра и племянник, которым нужна помощь.

И еще я так и не смогла сказать сегодня Ланке, что ее муж не желает меня больше видеть в своем доме. Такая она замотанная была, когда на пару часов забежала домой поесть и подремать перед следующей работой…

И сейчас, похоже, еще больше устала…

— Да, конечно, — спокойно говорю я, — я скоро приеду и покормлю его обязательно.

— Спасибо тебе, Марусь, — выдыхает сестра, — давай тогда домой, а то Сергею надо уйти… куда-то…

— Хорошо… — отвечаю я, завершая разговор.

И старательно не думая о том, что буду говорить Сергею, с которым непременно пересекусь сейчас…

На моем рисунке, спрятанном в сумке, проявляется и греет сердце тем, что просто есть, существует, совершенно другая жизнь.

Там девочки смотрят на статую мальчика с горном, смеются, радуются. И у них все впереди…

Глава 7

Перетаптываюсь перед входной дверью в квартиру Ланки с неуверенностью, морально готовя себя к встрече с ненавистным Сергеем.

Надеюсь, что у него хватит ума меня не выгонять сейчас… Ему же куда-то там срочно надо, а ребенка одного нежелательно оставлять… Хотя, насколько я понимаю, Вальчик — вполне самостоятельный парень, и в пределах дома передвигается неплохо, наловчился. На улице, конечно, все куда тяжелей…

Мы сегодня с утра, когда на прогулке были, пытались не на коляске, а самостоятельно походить. И Вальчик даже чуть-чуть покачался на качели. Но все равно, дома ему привычней, а на улице каждый камешек может стать причиной падения. А падать Вальчику вообще нельзя.

Пока гуляли, он рассказал, что редко бывает на улице, мама постоянно работает, а папа постоянно ругается.

Понятно, что это не добавило у меня позитивных эмоций по отношению к Сергею.

После прогулки мы вернулись, перекусили, дождались Ланку, прибежавшую в перерыв между работами поесть и чуть-чуть поспать.

Я, пользуясь тем, что она дома, ушла на встречу с Холодовым.

Она уверила, что потом придет Сергей и побудет с Вальчиком.

И вот, что-то случилось...

И почему-то мне кажется, что не первый раз ее муж такое проделывает.

Не хочу даже думать, каким образом Ланка справлялась в подобных ситуациях раньше, до моего приезда. Может, и не справлялась. Потому и работы постоянной нет хорошей...

А ведь Сергей мог бы поддержать... Скот.

Вспоминаю, как страшно было с утра, с ним наедине, и прямо дрожь по телу идет.

Пока мысленно уговариваю себя не бояться, ругаясь всякими мотивирующими словами, дверь внезапно открывается, и на пороге появляется Ланка, взмыленная больше обычного.

— Ты чего тут стоишь-то? — раздраженно спрашивает она и затаскивает меня в квартиру, — я уже звонить хотела… Ты какого не сказала, что поругалась с этим уродом?

Говорит она громко, из чего я заключаю, что Сергея нет дома, и выдыхаю с облегчением.

Нет, не боец я. Вообще не боец.

— Я просто… Ну… Не хотела тебя… Расстраивать… — бормочу растерянно, послушно разуваясь и делая шаг в квартиру.

— Ох, ё-моё, — еще больше раздражается Ланка, — будто меня можно расстроить еще больше! Не слушай его, решим! И не разувайся!

Я замираю на пороге комнаты, оглядываюсь на сестру с недоумением. Она же позвала с Вальчиком посидеть? Или нет?

— Мне срочно надо уехать! С Вальчиком! — тараторит Ланка, прыгая по комнате и спешно скидывая нужные вещи в сумку, — нам сад предложили! Но надо очень шустро! Прямо вот сейчас! Очень хорошее место, как раз недалеко от нас, и там группа специализированная! Если возьмут, то у меня время появится для работы!

— Хорошо… — киваю я, — я помогу. Вальчика одеть?

— Да нет, я сама! Короче, Марусь, тут такое дело… — Ланка тормозит, смотрит на меня неожиданно виновато и просительно, — у меня сегодня халтурка очень хорошая… В офисе одном, тут неподалеку… Я там три раза в неделю прибираюсь, а платят так за одну неделю, как в другом месте за месяц… Но пропускать нельзя… Марусь…

У сестры настолько просящий взгляд, в нем усталость, готовность к тому, что сейчас откажу, и это воспримется со смирением… И в то же время, надежда, что не откажу…

И я не могу разрушить эту надежду.

Киваю.

— Ох, блин, Маруська, спасибо тебе огромное! — Ланка обнимает порывисто, а я улыбаюсь появившемуся за ее спиной Вальчику.

Он смотрит на нас с удивлением, и столько любопытства в этих светлых глазенках, что просто невероятно хочется схватить карандаш, поймать это мгновение, такое остро-волнующее. То, что ни один фотоаппарат, даже с самым иделаьным разрешением, не поймает…

— Но я… Я просто не знаю… Как туда заходить? Меня пустят, вообще? — бормочу я в плечо сестры, и она тут же приходит в себя от минутной слабости, снова возвращаясь к привычной истерически-раздражительной манере общения, которой раньше не было у нее. Совсем.

— По моему пропуску пройдешь, — начинает инструктировать она, снова бегая по комнате и собирая вещи, — там не смотрят в лицо, вообще всем пофиг. Офис на пятом, там длинный такой коридор и кабинеты. Моешь те, которые открыты. Поняла? От закрытых у приходящих убощиц ключей нет, их потом кто-то из постоянных моет. Если кто будет там лазить, можно здороваться тихонько, если вдруг кто посмотрит. Но они обычно не обращают внимания, белая кость, мать их… — лицо Ланки чуть кривится, и становится понятно, что она терпеть не может обитателей офисов, — такие бабки спускают на фигню всякую, ты бы знала, Марусь… Мне иногда кажется, что, если взять бюджет на бытовую химию, что им на месяц выделяют, то как раз Вальчику на новое кресло хватит. И еще нам на питание останется. На месяц.

— А где брать ведро, там, швабру? — торопливо возвращаю я ее к реальности, потому что эта новая Ланка, заглядывающая в чужие кошельки, вызывает оторопь. Раньше этого тоже не было… Вообще, ловлю себя на том, что от моей сестренки мало что осталось. И это не удивительно при такой жизни.

— Возле лифта есть подсобка. Там все. Так, Вальчик, чего стоим, кого ждем? Быстренько одеваться!

Я все еще неловко топчусь у порога, и сестра всовывает мне пропуск, ключи от подсобки:

— Там есть, во что переодеться, на лицо маску надень, на всякий случай, хотя химия там не ядерная, но положено по технике безопасности. Это в центре, на Володарского 10. Через центральный вход, прикладываешь пропуск на охране, проходишь. Если вдруг кто спросит все же, что вряд ли, скажи, что заменяешь Викторову. И все. Поняла? Но лучше не тормози, я не уверена, что так можно делать, там серьезная контора.

— А чем хоть занимаются? — спрашиваю я уже из-за порога.

— Да всем, что в городе есть. Это фирма Тагира Хазарова, слышала про такого?

— Нет…

— Ну и хорошо. Все, иди, Марусь, у меня тоже время ограничено.

— Я позвоню…

— Ага… Эй, стой!

Останавливаюсь, разворачиваюсь к Ланке.

— Ты как сходила-то?

Сестра в курсе, зачем я приехала и к кому, и меня на мгновение накрывает теплой волной от искреннего интереса в ее голосе. Надо же, за своими проблемами помнит о моих словах…

— Нормально… Холодова в городе нет пока, но он мне был очень рад по телефону… Через месяц вернется и возьмет меня в свою студию…

— Ну, я и не сомневалась, — кивает Ланка, улыбнувшись, и у меня сердце екает, настолько эта улыбка преображает ее, делая из замотанной жизнью женщины красивую, молодую девушку, и, что гораздо ценнее, ту самую, прежнюю Ланку. Мою Ланку. — Ты вообще талантище, конечно, он тебя возьмет! По-другому и быть не могло!

— Да… — улыбаюсь я в ответ, — вот только месяц ждать…

— Ничего! — Ланка неожиданно переступает порог, тянется ко мне, опять обнимает, — ничего, прорвемся! Ты меня прости, если я резко… И что вот так тебя припахала… Но мне реально больше не к кому… Серега, гнида… Ладно, не будем… А тут такая возможность… В этот сад фиг попадешь, он один в городе… А в простые сады Вальчику нельзя же… Такой шанс… Вот я и наглею. Прости меня, Марусь…

— Ну что ты… — Растроганно глажу я ее по худым плечам, — я же все понимаю… И не волнуйся, я поддержу… И вообще… Рассчитывай на меня, обязательно, хорошо?

— Да я и так тебя в оборот взяла, по-наглому…

— Глупости не говори. Это мой племянник… И ты — моя сестра…

— А я тебе не помогла с мамой…

— Ты же не знала… И вообще… Все, хватит. Тебе пора собираться.

— Да… Ой! — Ланка смотрит на часы, подпрыгивает и принимается подталкивать меня в ступенькам, — все, иди! Если что, звони, поняла?

Киваю.

— И ни с кем там не болтай! Там непростые люди могут быть! Поняла?

— А если меня все же кто-то спросит? Из офиса?

— Делай вид, что все время там работаешь! Они все равно нифига челядь в лица не узнают! Тем более, такую, как я, приходящую! Маску не снимай, лишних вопросов не задавай. Если в открытом кабинете кто-то сидит, они иногда там задерживаются, просто извинись и выйди. Хотя, сегодня пятница, так что вряд ли кто-то будет… Они после двух все с работы линяют… Все, удачи, сестренка!

— Пока.

Дверь захлопывается, и я спускаюсь по ступенькам, сжимая в потеющей ладони пропуск. Ничего себе, денек у меня сегодня…

Очень надеюсь, что все пройдет спокойно, и я не подведу Ланку.

И сама не спалюсь и не опозорюсь…

Тагир Хазаров… Кто это, интересно? Бизнесмен? Мэр города? Да нет, вроде, тут другой кто-то…

В любом случае, надеюсь, что этот Хазаров и его подчиненные любят отдыхать по пятницам. Вне офиса.

Глава 8

Офисное здание находится в Старо-речном районе, в самом центре города, но не в историческом, а в самом что ни на есть деловом, которого раньше тут не было.

Я помню это место совсем другим: с одноэтажными разномастными домиками, огороженными палисадничками, с милыми сквериками между ними и даже самодельным прудиком, в котором водилась рыба, и по утрам тут часто стояли задумчивые мужики с удочками.

Сейчас от частного сектора не осталось и следа, домики сломали, скверики срыли, пруд закопали. Теперь тут — высотки, причем очень даже серьезные, на много-много этажей, сверкающие хромом и стеклом.

Я честно пытаюсь сосчитать количество этажей в нужном мне здании и сбиваюсь после десяти.

Город, в который я приезжала когда-то совсем ребенком, меня не узнает. И не принимает.

И мне самой как-то неуютно в нем, тяжело, давит плечи и теснит грудь.

Мама говорила, когда-то именно здесь, в центре, который еще не был тогда центром, а одним из районов быстро разрастающегося города, стоял небольшой домик, в котором жили ее родители… Интересно, что бы она сказала сейчас, увидев, что от родных ее мест не осталось ничего?

Ощущение, что с каждым шагом моим по этому городу все больше стирается прежняя жизнь. И моя, и мамина… Словно и не было ничего, словно и не жила она никогда на свете.

Что от нас остается после всего? Память, живущая в людях, помнящих о нас? А если эти люди тоже умирают? Все? Ничего не остается?

Ежусь от внезапного холода, который несут эти мысли, выдыхаю.

Наверно, это просто паническая атака, да.

Я очень сильно боюсь идти туда, в сердце этого длинного монстра из железа и стекла. Боюсь, что меня раскусят, поймут, что самозванка, и выкинут на улицу… И я не смогу выручить Ланку. И еще возможен вариант, что меня задержат и отправят в полицию…

Руки начинают дрожать, как и всегда, когда слишком сильно переживаю, ловлю себя на этом, с силой сую ладони в карманы, нащупывая пропуск, и решительно направляюсь к автоматическим дверям. В любом случае, пути назад нет.

Строго следуя инструкции Ланки, ни на кого не смотрю, прижимаю пропуск к турникету, толкаю, прохожу… Шаг, другой, третий… Напряженно жду оклика, того, что вот сейчас, прямо вот сейчас… Двери лифта послушно раскрываются, торопливо забегаю, нажимаю на пятый…

И прислоняюсь в изнеможении к зеркальной стене.

Прошла! Боже, я прошла! С ума сойти!

Выдыхаю, унимая бешено колотящееся сердце, успокаиваю себя тем, что дальше будет легче. Пятый час дня, есть вероятность, что в офисе уже и нет никого…

Распахиваются двери на нужном мне этаже, выхожу и сразу сворачиваю направо, в подсобку уборщиц.

И там, уже окончательно придя в себя и поверив, что сегодня все пройдет гладко, переодеваюсь в халат, повязываю косынку, пряча волосы, и напяливаю маску до глаз. Смотрю на себя в зеркало, удовлетворенно киваю отражению. Отлично. От Ланки точно никто не отличит…

Беру тележку с ведром и необходимыми принадлежностями, пару минут изучаю содержимое, прикидывая, что и как использовать, и затем уже уверенно толкаю дверь в коридор.

И тут же натыкаюсь на высокого парня в деловом костюме, явно направляющегося к подсобке!

Замираю, словно мышь под веником, тараща на него глаза.

А он останавливается, хмурится, оглядывая меня:

— Привет! Ты уже убралась здесь?

Так… Спокойно, Маруся, спокойно… Он тебя вообще не узнал…

Киваю на всякий случай, а затем, сообразив, о чем он спрашивает, тут же судорожно мотаю головой. Какое “убралась”! А вдруг, это проверяющий? Посмотрит, а все грязное…

— Не понял, да или нет? — морщит лоб сильнее парень, а затем, сходу, не слушая, что я хочу сказать, продолжает, — хотя, неважно. Короче, у нас в клубе, который в Новом, знаешь, да? Там не вышла уборщица. А сегодня там бои… Ну, короче, надо там поработать сегодня. За тройную плату. Поехали.

— Но… Я же тут… — булькаю я испуганно, поняв только из слов парня, что меня зовут прибирать где-то в другом месте. Где бои. И уже одно это жуть наводит. Какие бои? Какой клуб?

— Да тут чисто! — парень решительно тащит меня за руку, я перебираю ногами, судорожно цепляясь за тележку с ведром, словно за последнюю свою опору, пытаюсь придумать, что сказать… Ланка бы согласилась? Может, это так у них принято? И, если я сейчас откажусь, то ее выгонят? — Если будут вопросы, — продолжает парень, не обращая внимания на то, что я уже сопротивляюсь, торможу ногами и пыхчу, да еще и тележку не выпускаю, — скажешь, что Каз велел…

Очень хочется спросить, кто такой этот Каз, но не решаюсь. Судя по тону парня, этого Каза тут все знают…

— Ты крови не боишься, я надеюсь? — уточняет парень на ходу, и я еще больше обмираю. Причем тут кровь? Куда он меня?.. — а то бывает же на ринге, сама понимаешь… Да чего ты в это ведро вцепилась? Оставь его тут, утром придет уборщица и заберет!

— Надо на место его… Инвентарь… — пытаюсь я придумать хоть что-то, чтоб тормознуть этот локомотив, прущий меня в неизвестность, причем, прущий-то не в сторону лифта, на котором я приехала на этаж, а дальше по коридору!

— Да кому он тут нужен? — отмахивается парень, — в клубе все есть. А вот шмота может и не быть, так что халат оставь, пригодится…

В этот момент он дотаскивает меня до конца коридора, где обнаруживается еще один лифт.

— Но моя одежда… И документы… — пытаюсь образумить я его, — пропуск…

— Тебя назад привезут, — успокаивает парень, — через парковку пройдешь. Все равно тут круглосуточно же.

Меня ужасно напрягает последнее его замечание. Это во сколько же я освобожусь? Самое неприятное, что телефон тоже остался в подсобке! И Ланка, если будет звонить, может перепугаться и наделать глупостей… Хотя, какие она глупости наделает, с Вальчиком на руках?

— Мне надо позвонить…

— На, — парень перекидывает мне телефон, пока мы спускаемся на лифте.

Маска мешает, стягиваю ее на подбородок, набираю номер Ланки, который помню наизусть:

— Что? — рявкает она в трубку, на заднем фоне слышатся строгие женские голоса.

— Не волнуйся, я уехала на другой объект, как освобожусь, наберу, — скороговоркой выпаливаю я, Ланка на мгновение затихает, затем коротко отвечает:

— Поняла. Осторожней там.

И отключается.

Отдаю телефон парню, ловлю его задумчивый взгляд на себе. И страшно так становится! Зачем так смотрит? Понял, что я не уборщица?

— А ты ничего такая, — улыбается он в ответ на мой ужас, — какого в уборщицы пошла? С такой мордашкой могла бы чего получше найти…

Уворачиваюсь от ладони, норовящей ухватить за подбородок, бормочу:

— Меня все устраивает…

И отворачиваюсь, поспешно пристраивая маску обратно.

Парень хмыкает, но больше попыток наладить неформальный контакт не делает.

Мы выходим из лифта, садимся в черный здоровенный внедорожник, я сразу устраиваюсь на заднем сиденье, парень за руль, и это хорошо.

А то как-то после его демарша в лифте страшновато и неуютно.

— Ты маску там не снимай, поняла? — говорит парень, выруливая с парковки, — а то парни заинтересуются…

Да поняла я уже, да… Сроднюсь с этой маской, забуду вообще, что без нее можно дышать…

— И, если кто прям сильно пристанет, скажи, Витек — мой парень.

— А кто такой Витек? — туплю я.

— Это я — Витек, — хмыкает водитель, — новенькая, что ли? Не знаешь меня?

— Ага, новенькая, — торопливо киваю я, ругая себя за глупость, — не знаю…

— Ну вот теперь знаешь… Тебя как зовут?

— Ма… рина…

— Погуляем после боев, Маринка? — подмигивает он мне в зеркало заднего вида.

— У меня муж, — сурово отрезаю я и отворачиваюсь.

— Ого, чего ж так поторопилась?

— Любовь…

— Ну тогда ладно. Но маску не снимай. А то у нас парни после боя могут про любовь и не понять…

Киваю, не считая нужным поддерживать больше разговор, отворачиваюсь, прикидывая, куда мы едем.

За окном мелькают длинные ангары гипермаркетов, а это значит, что мы въезжаем в Ново-речной район, который тут все называют просто Новый.

Через десять минут тормозим у ничем не примечательного здания, старой, советской еще постройки. Раньше такие типовые двухэтажные дома строились под магазины.

Сейчас на первом этаже тоже магазин, сетевой, продуктовый, а на втором, куда ведет узкая лестница прямо с улицы, судя по всему, как раз этот клуб.

Кроме полувыцветшей вывески “Арсенал”, никаких других примечательных деталей, указывающих на то, что здесь люди спортом занимаются, нет.

И понять, что это место востребовано, можно только по парковке перед зданием. Здесь полно машин, причем, очень дорогих, некоторые марки я в глаза никогда не видела…

— Ну пошли, чего встала, — торопит меня Витек, — там скоро все начнется, а мне надо тебе еще подсобку для уборщиц показать…

Киваю и, перебарывая страх перед неизвестностью, иду следом за ним.

Боже, хоть бы все прошло гладко!

Глава 9

Узкая лестница на второй этаж, не предполагающая, что по ней могут одновременно подниматься или спускаться сразу двое человек, тоже удивляет. А если кто-то навстречу пойдет? Как тогда?

Я вопросов, естественно, не задаю, молча иду за своим проводником, так же молча захожу в небольшое помещение, что-то типа предбанника, находящееся сразу за дверью.

Здесь вся обстановка поражает своей аскетичностью, если не сказать бедностью. Пара стульев, вешалки на стенах, приколоченные еще, кажется, в бытность этого помещения магазином. Все пустующее, из чего делаю вывод, что посетители клуба раздеваются явно не здесь.

— Сейчас через мужскую раздевалку пойдем, — предупреждает Витек, — по сторонам не пялься… Или пялься, тут уж как сама хочешь…

— Спасибо, воздержусь, — бормочу я, наклоняя голову и торопливо поправляя маску.

Через раздевалку проходим быстро, слава всем богам, никого там не встретив.

И только зайдя в общий зал и чуть не оглохнув от навалившегося на меня разноуровневого шума, понимаю, что все двери в этом помещении явно очень хорошо звукоизолированы.

На пороге в зал торможу, ошалело рассмативая обстановку и пытаясь привыкнуть к шуму.

Говорят, мне кажется, отовсюду сразу: со стороны длинной шеренги тренажеров, из дальнего угла, где просто так сидят на скамьях зрители… Или участники? Или и то, и другое?

И возле высокого… ринга, да? Так это называется? Возде него тоже много народу, человек двадцать точно, стоят и разговаривают.

Моего появления никто не замечает, и это просто отлично.

— Так, вон туда иди, — показывает мне Витек неприметную дверь сбоку от входной, — там все, что нужно, должно быть. Глянь, если чего нет, скажи лучше сразу. А то потом Хазар приедет, не до тебя будет…

Я понятливо киваю, не интересуясь, кто такой Хазар, это, в принципе, и без того понятно, наверно, это прозвище того самого Тагира Хазарова, страшного и ужасного владельца всего вокруг.

Иду в подсобку, чтоб осмотреть инвентарь.

На первый взгляд, всего хватает: ведра, тряпки, резиновые перчатки, средства для уборки. Сбоку в стене — небольшой кран со шлангом, явно технического назначения.

— Воду тут набирать? — интересуюсь на всякий случай, а то мало ли…

— Да фиг ее знает, — честно отвечает зашедший следом Витек, — наверно, тут, раз все подключено… Смотри сама. И, короче, сейчас быстро надо протереть рядом с рингом. Само покрытие не трогай, оно уже подготовлено. От тебя вообще только поверхностная уборка, это вначале, а потом, если вдруг кто стакан опрокинет или еще чего, быстро убрать по факту. Ну, и когда все уже разойдутся, помыть душевые и все тут вокруг.

Киваю.

Витек еще пару мгновений смотрит на меня, словно прикидывая, говорить что-то, или нет, затем решает, что и без того достаточно на меня потрачено времени, бросает:

— Бывай.

И выходит из помещения.

Первым делом еще раз, уже основательней, поправляю маску и косынку.

Набираю воды, натягиваю перчатки, наливаю средства для мытья полов в воду.

И, выдохнув для обрететения храбости, толкаю дверь в зал.

Останавливаюсь пугливо, стараясь не обращать внимание на происходящее вокруг, прикидываю, что в первую очередь делать.

Судя по всему, бои еще не начались, значит, ринг. И те скамьи рядом с рингом.

Иду туда, мимо стоящих рядом мужчин самой брутальной внешности, серьезных таких, массивных. Это бойцы, что ли, будущие?

Страшно, сердце замирает, словно у мышонка, крадущегося мимо спящего кота…

Когда миную их, двигаясь к другой стороне ринга, прямо выдыхаю и расслабляюсь. На меня никто не обращает внимания. Косынка, маска и безразмерный халат делают из меня невидимку. Отлично!

С воодушевлением принимаюсь за работу и постепенно, как это и всегда бывает, физический труд помогает прийти в себя и успокоиться.

Первые нервные движения вскоре сменяются на экономично-плавные, я уже никуда не тороплюсь, спокойно работая, методично освежая пол везде. Не только там, куда указал до этого Витек, но и там, где считаю нужным.

Машинально прислушиваюсь к разговорам мужчин у ринга.

Бои начнутся , когда прибудет Хазар и его друзья.

Интересно, какие друзья у такого человека? Наверно, такие же властные и серьезные мужчины, как и те, что тут собрались…

Домываю уже места возле лавок, когда в зале начинается оживление.

— Хазар приехал! — говорит кто-то, — с Казом!

— А Ар где? — спрашивают у него.

— Дома, наверно, каблучара, блин…

— Да с такой девочкой я бы и сам каблучарой стал…

— Меньше болтай, а то Ар тебе этот каблук в задницу вгонит…

Мужчины еще что-то говорят, шутят, переходя на мат и совершенно не стесняясь того, что я рядом и все слышу. Невидимка в халате их не интересует и не напрягает.

Понимаю, что надо как можно скорее все завершать, потому что скоро тут станет тесно, торопливо бросаю тряпку в ведро и двигаюсь в сторону подсобки, как назло, находящейся рядом со входной дверью.

И ровно в тот момент, когда дергаю ручку двери подсобки, на пороге зала появляются двое мужчин.

Я смотрю на них и замираю.

Почему-то сразу становится понятно, кто из вошедших Хазар, а кто Каз.

Хазар — это явно вот этот серьезный мужчина, с невероятно тяжелым взглядом и чуть наклоненным вперед подбородком. Словно неосознанно на таран идет, угрожает… Пожалуй, встреть я такого человека где-то в толпе, то обежала бы его десятой дорогой. Внутреннее чутье , атавистическое, отвечающее за безопасность, указывает на то, что это хищник. Причем, из тех, что не будут предупреждать о нападении…

Лицо этого Хазара я бы написала, если б когда-нибудь решилась вообще заговорить с ним… Невероятно харизматичный, замкнутый, и в то же время глаза транслируют внутренний яростный огонь, просто бешеной силы…

Тем удивительней, что при такой, затмевающей все и всех харизматичности, я смотрю на его спутника… И больше не могу оторвать взгляда. От него.

Высокого, гибкого по-кошачьи, черноволосого, улыбчивого. Он как раз с кем-то здоровается за руку, обмениваясь шуткой…

Чуть поворачивается в мою сторону, и я, внутренне обмирая, вижу белоснежный оскал зубов, хищный, ослепительный…

Его оскал.

Надо уйти, надо спрятаться, сбежать, забиться в нору, в самый темный угол!

В этот момент он, очень тонко, по-звериному чувствуя, что на него смотрят, поднимает взгляд. Прямо на меня.

Меня прошибает волной жуткого, животного практически, ослепляющего, затмевающего все мысли страха, и сил хватает только на то, чтоб качнуться вглубь подсобки.

Дверь закрывается следом, и я остаюсь в полной темноте, ошалело слушая, как бьется в груди, силясь вырваться, птица-сердце.

Это он…

Это точно он!

Но как? Как?

Ведь он… умер…

Глава 10

Спасибо, что вы со мной, мои хорошие!

Погнали!

Дверь в подсобку уборщицы, кажется, сотрясается и вот-вот рухнет на пол от грохота, и я вздрагиваю каждый раз, когда по полотну проходит вибрация звука.

Это там, снаружи, в зале, начались бои.

Я не видела, просто поняла по усиливающемуся шуму, а после — по скандированию какого-то прозвища, не разобрала, какого именно, и по радостному реву чуть ли не полсотни мужских здоровых глоток.

Они там очень заняты все… И у меня есть возможность незаметно выскользнуть из своего укрытия и ползком пробраться к двери.

И прочь, прочь отсюда!

И, вот честно, давно бы так сделала, если бы не две причины: внезапный упадок сил, потому что ноги просто не держат, проверяла уже это несколько раз, пытаясь подняться и придерживаясь за дверь. Но, гораздо серьезнее первой причины, вторая — понимание, что, если сейчас уйду, сильно подведу Ланку.

Вместе это выливается как раз в положение, в котором сейчас и нахожусь.

Я сижу в подсобке, тараща слепые глаза в темноту с едва различимыми очертаниями ведер и швабр, и пугливо вздрагиваю от каждого глухого удара, каждого падения тяжелого мужского тела на ринге и следующего за этим яростного рева зрителей.

Вздрагиваю, жмурюсь, но тут же распахиваю ресницы, ведь закрывать глаза тоже опасно…

Потому что мгновенно флешбеки отбрасывают в прошлое…

— Ты — моя девочка, — говорил он… И я смотрела в его глаза, мягкие, красивые до безумия.

А еще он улыбался. Настолько хищной, собственнической улыбкой, что все внутри сладко замирало от предвкушения и обреченности. Потому что он смотрел и улыбался так, словно я уже ему принадлежу. И все, что будет дальше — вопрос времени.

От этой , очень мужской определенности, уверенности, я трепетала, словно птичка, еще не подозревающая, что попала в силок. И что больше у нее не будет ни полетов, ни возможности петь то, что ей хочется…

Он трогал меня за волосы и шептал:

— Красивая… Самая красивая…

Я несмело улыбалась и постоянно тормозила себя, чтоб не начать оглядываться по сторонам, в поисках той, о ком он говорит. Ведь не обо мне же? Или… Обо мне?

Я?

Я — самая красивая?

Правда?

В этот момент казалось совершенно неважным, что на мне нет ни грамма косметики, ее никогда не было, что кроссовки, старые, китайские, порвались еще три года назад, и я носила их к дяде Гарику на рынок, чтоб он прошил по подошве толстой ниткой… Что кофта на мне мамина, старая, вытянутая…

Я была красивая. Он так говорил, что я не могла не поверить…

И не могла поверить потом, когда он привел меня к себе домой…

Нет, я не хотела, и не планировала.

У меня был запланирован пленэр наутро, с моими ребятами из Дворца молодежи, а еще мама просила помочь… И потому я согласилась просто погулять… Недолго. А ему надо было что-то дома взять, срочно… И мы зашли на минутку… Всего на минутку, он же обещал…

У него в квартире неприятно пахло. Сигаретами, дешевым пивом, которым оказался залит стол в кухне.

А еще несвежим постельным бельем.

Этот запах ударил в голову сильнее всего, когда он без разговоров просто опрокинул меня на кровать.

Я все еще не понимала, да.

Обескураженная такой резкой переменой в его поведении и, особенно, в его лице, с которого вдруг в один момент пропали ласковая усмешка и мягкий, тягучий взгляд, я даже не сопротивлялась.

Просто нелепо уперла ладони в его плечи и отвернулась, когда склонился, чтоб поцеловать.

А он и не заметил, что я не хочу. И не услышал. Потом, когда опомнилась и сказала. И когда просила. Умоляла даже.

Ничего не услышал. Или не захотел услышать…

После, помогая мне подняться, он попытался опять прижать к себе, поцеловать… Но я только толкнула его сильнее и брезгливо увернулась.

Внутри все еще было непонимание произошедшего, но тело… Тело среагировало правильно.

За уклонение от поцелуя я заработала пощечину, отлетела к стене, упала…

— Не вздумай ерепениться, дрянь, — холодно сказал мне человек, совсем недавно назвавший меня самой красивой, — и в полицию ходить. Все по согласию было, поняла?

Я помотала головой.

Не по согласию!

Нет!

Он шагнул ближе, и столько угрозы было в этом его движении, что я только сжалась в комок, нелепо выставив перед собой ладонь.

Меня никто никогда не бил…

До него.

За дверью раздается очередной грохот тяжеленного тела, и сразу же — очередной восторженный рев мужчин…

Я не смогу уйти.

Не смогу.

Надо вернуться в реальность и просто понять: это не он. Тот мужчина, как его… Каз… Каз, да… Имя какое странное… Это не он. Не Алекс… Алекс умер. Это точно. Я не видела его тела, но он точно умер…

А это кто-то другой. Просто очень похожий, до жути.

И этот другой не знает, кто я. Он вообще не обратил на меня внимания, похоже. Просто посмотрел, наверно, чуть-чуть удивившись тому, что на него так уставилась какая-то уборщица…

И забыл. У него масса других дел, развлечение сегодня, бои…

Алекс бы меня узнал, даже в маске и косынке.

По глазам.

А этот Каз… Это не он, конечно, не он… Это мои страхи.

— Эй, Марина, — в дверь молотит тяжеленный кулак, и голос Витька распугивает моих демонов. Одного демона. — Ты тут? Выходи , давай, там убрать надо!

Закрываю глаза, тру виски пальцами, пытаясь вынырнуть окончательно на поверхность реальности. Той самой, где мой многолетний кошмар давно в могиле, а у меня много дел…

— Марина? Уснула, что ли, там? — грохот по двери все сильней, голос Витька все нетерпеливей.

— Иду… Сейчас…

Слышу свой слабый голос, замолкаю, пугаясь тому, насколько он сильно дрожит. Пожалуй, лучше не разговаривать…

Встаю, открываю дверь, и Витек, как раз набравший разгон для еще одной серии ударов, растерянно опускает кулак, смотрит на меня, поднимает брови:

— Ты чего там? В темноте? Плакала, что ли? — и хмурится, — обидели? Приставали?

— Нет-нет! — торопливо мотаю я головой, — просто… Все хорошо… Где убрать?

— Вон там, с той стороны, там один урод пиво разлил… А Хазар этот запах терпеть не может… — мгновенно переключается Витек на насущные дела.

Киваю, прихватываю тряпку с ведром и иду следом за ним, пробивающим мне дорогу в море мусжких тел, под завязку накачанных тестостероном.

На ринге опять дерутся, зрители кричат, обсуждают бой:

— Каз его сделает!

— Да прям, это же Вася Буйвол!

— Говорю тебе!

— Херня… Буйвол его уронит!

При знакомом уже имени невольно торможу и смотрю на ринг.

Там дерутся двое мужчин. Огромный, чуть ли не в два метра высотой, весь заросший густым шерстяным покровом, словно обезьяна, мужчина, обманчиво медлительный, неторопливый… И его соперник, гибкий, хлесткий, словно плеть, словно гепард на охоте, но все же крайне хрупко смотрящийся рядом с шерстяным слоном… Каз.

Завороженная дикой грацией скользящего вокруг своего противника мужчины, на мгновение забываю, насколько он похож на Алекса… И сейчас кажется, что и не похож… Алекс был ниже. И не двигался так… Хищно… И в плечах поуже… Не настолько проработанные мускулы на груди и животе…

Иногда, лежа рядом с Алексом ночью, я смотрела на него и думала, что легко могу убить. Просто взять кухонный нож и воткнуть в глаз… Соблазн был огромный…

И вот теперь, глядя на хищную походку и ласковый, приглашающий к бою белоснежный оскал, я понимаю, что, наверно, с этим вот зверем я бы даже не стала думать в сторону убийства… Потому что он производит впечатление полностью собранного, настороженного до предела, готового ко всему… Странно, что его противник не замечает этого, играя мускулами на публику и мягко, неторопливо двигаясь…

Странно, что этого не видят зрители.

Мохнатый великан обречен.

Масса не сработает против укуса кобры.

Пока я размышляю, кобра улучает момент и бьет. Прицельно. Точно. Насмерть.

Мамонт стоит какое-то время, словно не веря в случившееся, а затем валится на спину с таким грохотом, что, кажется, будто пол сейчас провалит!

Зрители, с секунду помолчав в оторопи, затем взрываются бешеными криками, хищный зверь на ринге поднимает руки вверх, празднуя победу и безумно скалясь на адреналине…

А я пробираюсь через толпу мужиков к месту своей работы.

Сердце уже спокойно, голова чистая.

Это не он.

А, значит, я могу работать, ничего не опасаясь…

Через два часа, прибираясь в душевой и глядя на приближающегося ко мне смуглого полуголого мужчину, я так уже не думаю… Я вообще не думаю…

Глава 11

Его фигура, темная, окутанная облаком белого-белого пара, выглядит инфернально настолько, что я даже моргаю пару раз и очень сильно хочу протереть глаза, чтоб понять, мерещится мне это или нет.

Запросто могло и померещиться, учитывая мой недавний шок и общий напряг от ситуации…

Тянусь к лицу, но вовремя вспоминаю, что на руках перчатки резиновые, а на лице, стало быть, маска, и выдыхаю.

Чего разволновалась-то?

Я сейчас вообще никто, пустое место…

И следующие его слова это полностью подтверждают:

— Не думал, что тут кто-то остался… — говорит он и сразу же становится еще меньше похожим на Алекса. Голос абсолютно другой, и даже удивительно, насколько одна такая небольшая деталь меняет восприятие. Я, вообще-то, как и большинство художников, визуал и никогда не думала, что аудио ряд, добавленный к визуальному, так кардинально может влиять на общую картину в целом.

Каз подходит ближе, и я невольно любуюсь его телом, идеальным, на мой взгляд. Может, кому-то нравятся более массивные фигуры мужчин, или, наоборот, классические, как, например, у Аполлона авторства Леохара. Но мне всегда казались более интересными именно такие, скульптурно вылепленные, поджарые фигуры, так, чтоб каждая мышца была одновременно выпуклой, четкой и в то же время гармонично сочеталась с другими, дополняя общую картину, делая ее завершенной.

И здесь именно такой вариант.

Ловлю себя на том, что уже изучаю Каза, как натурщика, прикидываю, какой ракурс использовать, чтоб повыгодней показать этот разворот плеч… Ямочку между ключицами… Чувственный изгиб губ… Щетина на щеках… Это можно тенями бувально, в пару штрихов… Полуоборот? Да-да, пожалуй… И еще капли воды, перемешанной с паром на коже… Тут подойдет блюр, пожалуй… И, естественно, сначала монохром…

— Эй! — передо мной появляется сухая, жесткая ладонь, пальцы щелкают друг о друга, — что с тобой? Тебе плохо? Приняла что-то?

Моргаю удивленно, поняв, что на пару секунд отключилась от реальности, привычно погружаясь в себя, выстраивая в голове образ будущей работы.

А Каз, в это время, оказывается, что-то спрашивал!

Вот я дурочка!

Нашла время, надо же!

— Прошу прощения… — голос садится, от влажности, не иначе, кашляю, — простите…

— Иди сюда, — он тянет меня за руку к выходу из душевой, — а то тут падать хреново…

— Со мной все хорошо, — упрямлюсь я, пытаясь вырвать у него руку, — вы что-то хотели?

— Я полотенце еще одно хотел, — ворчит Каз, не обращая на мое сопротивление внимания и упрямо продолжая буксировать в сторону выхода, — а то только маленькие остались… Слегка не хватает…

Невольно смотрю вниз, на его бедра, с едва сходящимся на них коротким полотенцем и мысленно соглашаюсь: да, явно не хватает…

— Сейчас принесу… — я все еще не оставляю попытки вырвать руку из его захвата, — мне надо…

— Да фиг с ним, — Каз открывает дверь в мужскую раздевалку, где уже давно никого нет, я думала, и в душевых никого, надо же, как промахнулась…

Он сажает меня на лавку:

— Сиди, дыши… И сними ты уже эту маску…

Я не успеваю ничего сказать, никак воспрепятствовать.

Каз срывает с меня маску… И замирает.

Я смотрю в его лицо, с удивлением понимая, что происходит что-то странное.

Каз смотрит на меня так, словно… Словно призрака увидел. Наверно, я точно так же выглядела совсем недавно, когда первый взгляд на него кинула и оторопела от его сходства с моим самым страшным кошмаром…

Хорошо, что это был лишь визуальный обман, и теперь я в этом уже окончательно убедилась.

Каз — не Алекс, это точно. И он меня не знает, не может знать…

Но смотрит сейчас так, словно… Словно знает.

Более того, не просто знает, а хорошо и очень давно.

С жадностью смотрит, диким удивлением, неверием, шоком даже!

Словно потерял и теперь нашел.

Я не понимаю, что происходит, потому просто замираю, как дурочка, словно Каз застал меня врасплох за чем-то неправильным, преступным даже, и тоже смотрю в его лицо.

Что такое? Почему он так?..

— Как тебя зовут? — у него меняется голос, становится хриплым таким, словно в горле внезапно становится сухо.

— Ма… — вовремя вспоминаю, как назвалась Витьку, — рина…

— Марина? — переспрашивает он, — а фамилия?

— А… Что такое? — фамилию я себе не могу экстренно придумать, ступор нападает от шока и внезапного волнения из-за реакции Каза. Неправильной какой-то реакции, странной. Пугающей.

— Ничего… — он отступает на шаг, не сводя с меня пристального взгляда и машинально придерживая полотенце, — ничего… Давно ты здесь?

— Где? — туплю я, специально делая чуть глуповатое лицо и очень сильно надеясь, что прокатит… Ну, мало ли?.. — В клубе?

— Да…

— Сегодня первый день… На замену вышла… У вас полотенце сейчас упадет…

— Черт… — он опять подхватывает падающее полотенце, я торопливо поднимаюсь.

— Я пойду… Простите, что помешала…

Делаю шаг к двери, молясь про себя, чтоб не затормозил, и тут же в спину летит приказное:

— Стой!

Останавливаюсь, не поворачиваясь, замираю, пугливо сдерживая дико бьющееся сердце.

Да что такое-то?

Я уйду сегодня отсюда?

— Подожди меня минуту, хорошо?

— За-зачем? — спрашиваю тихо, тревожно прислушиваясь к шелесту одежды за спиной.

Он одевается!

Чтоб догнать?

Черт!

— Поговорить хочу.

— Хорошо, — сейчас надо покладисто… Спокойно… — Я снаружи подожду… Чтоб, не мешать…

— Я быстро.

Ага.

Только я быстрее.

Сдерживаюсь, чтоб не побежать прямо сейчас, до двери, потому что есть ощущение, что в этом случае он не будет тратить время на одевание. А потратит его на охоту за мной.

Едва оказываюсь за дверью, развиваю такую скорость, что любой спринтер позавидует.

Не тормозя ни на мгновение, пролетаю маленький предбанник, прыгаю по лестнице вниз сразу через три ступени, на улице игнорирую ожидающую машину, которая должна до офиса подвезти, за вещами и телефоном, сразу бросаюсь в сторону, в проулок между зданием бывшего магазина и школьным двором, еще раз сворачиваю в арку домов, потом еще и еще…

Прихожу в себя в каком-то скверике, все лавочки которого заполнены отдыхающими людьми.

Стягиваю с головы косынку, растерянно кручу ее в руках, не зная, куда деть, и, наконец, повязываю ее на манер пояса поверх халата.

И обессиленно сажусь на ближайшую ко мне лавку.

Сидящие тут же пьяненькие мужички поглядывают немного удивленно, затем щедро предлагают выпить, но я мотаю головой, ошалело глядя перед собой и лихорадочно соображая, что делать дальше.

И вообще…

Что это было такое?

Что?

Глава 12

— Он у тебя документы спросил? — голос Ланки звучит на редкость безжизненно, хотя известие я принесла ей откровенно пугающее. Сестра стоит у плиты, помешивает кашу для Вальчика, смотрит в темное окно. А я смотрю в его отражение. На нее. На ее запавшее от усталости лицо, темнота за окнами еще больше усиливает эффект маски на нем, с пугающими кругами под глазами и сухим провалом губ.

Ланка сегодня, после того, как решила вопрос с детским садом для Вальчика, еще успела поработать на второй работе. Не заезжая домой. Вместе с сыном, непонятно, каким образом устроив его в подсобном помещении и договорившись с охраной больницы, чтоб присмотрели. И, похоже, это окончательно подорвало ее силы.

Кашу она помешивает на автомате, явно не соображая уже, что делает. Я знаю такой взгляд, когда в голове ни одной мысли, пусто-пусто. И желание только добраться до кровати и упасть, наконец, туда в тяжелый обморок…

Я испытываю дикое чувство вины за произошедшее сегодня, хоть и, вроде, не виновата… Но могла бы и не бежать оттуда , словно соленый заяц… В конце концов, что он такого сделал, этот Каз, что сказал такого, из-за чего я испугалась настолько сильно?

Ничего.

Вообще ничего.

Он, наверно, в диком недоумении сейчас из-за моего поведения…

Да я и сама, придя в себя и продышав первый страх, поняла, что совершила ошибку. Из тех, которые не исправить… Не вернешься же назад, как ни в чем не бывало? И в офис тоже дорога заказана… Через главный вход меня без пропуска не пустят, а через парковку могут только автомобили въезжать и выезжать… И строго фиксированные, не посторонние.

Таким образом я, своими глупыми страхами и не менее глупыми действиями, подвела Ланку под монастырь. Потому что непонятно теперь, как она теперь попадет на работу? Да она, наверно, и не попадет больше… Уволят…

Я вздыхаю, провожу ладонью по волосам, стягивая вниз резинку для волос и высвобождая косу. Болит затылок, и ноют виски…

А еще больше сердце ноет. Вот я дура, все же!

Никакой от меня помощи!

— Нет, — признаюсь я, — просто подошел и за руку утащил в машину…

— Понятно… — кивает Ланка, — хорошо, что сразу мне набрала… Я успела попросить Олю, чтоб пропуск мой прибрала и вещи в шкаф запихала. Она меня уже отметила на выходе… Ночная смена не проверяет…

Я выдыхаю чуть-чуть. Может, все не так жутко?

И я умудрилась хоть немного исправить то, что натворила?

После того, как пришла в себя в старом, заросшем сквере, я первым делом попросила у сидящих рядом мужичков телефон позвонить и набрала Ланке. Кратко обрисовала ситуацию, и она, сухо выматерившись, приказала ехать домой.

Я и поехала.

На троллейбусе, зайцем, постоянно осматриваясь и пугаясь собственной тени.

Хорошо, что у нас не все троллейбусы оснащены кондукторами, и мне повезло именно с таким.

Добиралась я из нового в старый не особенно долго, но по темноте идти было страшновато.

Дома оказались только Ланка с Вальчиком, ее мерзкого Сергея не было, и я посчитала это удачей.

И вот теперь сижу, смотрю на странно, безжизненно равнодушную Ланку… И молчу.

Потому что все, что могла, сказала.

И все, что могла, сделала.

И то, и другое — отвратительно получилось. Так что лучше сидеть и не отсвечивать.

А вообще, молодец я, хотела сестре помочь, освободить ее от лишних забот, и щедрой рукой добавила новых…

— Ты была в маске все время… — Ланка не спрашивает, рассуждает сама с собой, словно медитирует на что-то хорошее, уговаривает ситуацию сложиться правильно, в нужную сторону, но я вмешиваюсь все же, потому что врать и умалчивать нельзя:

— Нет… Витек видел… В лифте. И этот… Каз… Он снял, я же тебе говорила…

— Я имею в виду, что сильно не светилась под камерами, — поясняет Ланка, — в лифте, это, конечно, не особенно хорошо, но если смотрела вниз все время, и в косынке… Может, пронесет… Да и вообще… Пропуск мой дома, Оле потом надо будет три смены отдать… Но она — баба душевная, меня не сдаст, знает мою ситуацию… Да и я сама ее так выручала тоже, так что… А то, что Витек этот тебя поймал… То мало ли, кого он поймал? Кто-то прошел на этаж, ходил в форме уборщицы… Мы ни сном, ни духом… Если будут сильно цепляться, то пусть свою систему безопасности шерстят… Конечно, тонкий момент, что я зашла, а не вышла… А пропуск отмечен. По камерам если смотреть, то выпадает это… Но, я думаю, не сильно будут цепляться… Мы с Олькой фигурами похожи… Ты же ничего такого, да?

— Вообще ничего! — торопливо уверяю я, — вообще! Он просто… Он так смотрел, Лан… Я испугалась…

— А чего испугалась-то? — через силу улыбается Ланка, — Каз — мужик видный… И богатый. У тебя мордашка приметная… Вот и приметил. Может, что и получилось бы… Хоть у одной из нас…

— Нет… Мне он не понравился… — отнекиваюсь я, отворачиваясь в сторону, — я так не хочу…

— По любви хочешь? — усмехается Ланка, — не надо по любви. Любовь — такая дрянь… Голову мутит, а потом только с похмелья тошнит. За деньги лучше. По крайней мере, тут гарантия, что не просто так. Что что-то у тебя будет. Материальное. А не только слова красивые и обещания. Я бы сейчас кому угодно дала, только чтоб Вальчика моего… Но мне не предлагают…

— Прекрати, — пробормотала я, краснея от откровений, которых вообще от Ланки не ожидала. Она же… Она всегда хотела любовь, платье чтоб белое… И на руках носили… Мы с ней, девочками-подростками, мечтали об этом. И Ланка точно знала, чего хочет. Помню, я даже платье рисовала по ее рассказам, и мы мечтали, что, когда она будет выходить замуж, свадебный наряд сошьет по моим эскизам…

На глаза внезапно наворачиваются слезы, так становится жалко нас с ней, таких наивных, таким глупых.

Таких счастливых.

— Помнишь, мы сидели у моря и говорили, кто во сколько выйдет замуж? — вопрос срывается неожиданно даже для меня самой, и Ланка замирает, глядя на свое черное, тусклое отражение в оконном стекле. И глаза у нее блестят.

— Дуры такие… — отраженное лицо моей сестры прорезает горькая, пугающая усмешка, — лучше бы о чем другом…

— Лана… — я встаю, порывисто обнимаю худые, поникшие плечи, — Лана… Все еще будет, слышишь? Все будет хорошо!

— Ага… — слабо отвечает она, — у меня уже все хорошо. Отлично, прям. Главное, чтоб у тебя такого же “хорошего” не было…

В этот момент мне до безумия хочется сказать ей, что у меня уже такое “хорошее” было. И теперь в кошмарах приходит не реже одного раза в неделю… Но молчу.

Не нужны моей Ланке еще и эти признания. Своей горечи хватает.

Мы стоим с ней, обнявшись и глядя на наши отражения в оконном стекле. И мне почему-то кажется, что в этот момент мы все больше похожи на тех двух нежных мечтательниц, которые делились друг с другом тайнами. И думали, что впереди у них только светлое все.

— Дуры мы, да Марусь? — тонко ловит мой настрой Ланка, — дуры… Но я так рада, что ты приехала…

Это признание дорогого стоит, и я, всхлипнув, сильнее стискиваю ее в объятиях.

И вздрагиваю, когда тишину прорезает трель дверного звонка.

Мы пару секунд испуганно таращимся на наши отражения в стекле, словно не веря в то, что услышали. Пока звонок не начинает снова работать.

— Может, это Сергей? — почему-то шепотом спрашиваю я.

Ланка мотает головой:

— Нет, он в ночь поменялся… Пойду посмотрю, а то Вальчика разбудят. Ты сиди здесь, поняла?

Я послушно сажусь на стул и с тревогой прислушиваюсь к звукам у входной двери.

Вот Ланка медлит, смотрит в глазок, наверно… А затем, даже не спросив, кто там, открывает дверь!

Может, подруга к ней пришла? Или соседка?

Чужим бы она не стала так открывать…

Я кладу ладонь на грудь, ловлю дикий стук сердца, пытаясь убедить себя, что тревога ложная, и чувствую, как оно замирает, когда слышу от дверей знакомый низкий голос…

Глава 13

Все внутри становится каменным, тяжелым, дышать не дает, думать не дает, до такой степени страшно!

Потому что там, у порога, стоит Каз, тот самый Каз, от которого я сегодня едва смогла убежать…

Не смогла, выходит…

Паника, нарастающая волной изнутри, диктует необходимость побега. Ну, или, хотя бы, куда-то спрятаться…

Ловлю себя на том, что даже осматриваю кухню, прикидывая, под стол залезать, или, быть может, в шкаф? Ага, навесной…

И так стыдно становится сразу же!

Глупость какая, бог мой…

Надо, наверно, наоборот, выйти, не оставлять Ланку опять один на один с проблемами, с опасностью…

Надо. Но ноги каменные до сих пор, не идут.

Только слушаю тихий разговор у двери, пытаясь вычленить слова, фразы…

— Нет, — голос Ланки, ровный, спокойный, усталый такой, — я сегодня отработала, как обычно… И все. Вернулась несколько часов назад. Вам надо точнее?

— А ваша напарница? Марина? — Каз говорит тихо, приглушенно, и от этого его голос вибрирует, словно рычание дикого зверя. Который сдерживается. До поры, до времени…

Меня продирает этими низкими частотами, угрожающими, подавляющими, вцепляюсь в столешницу, чтоб удержаться на плаву, на поверхности реальности.

Одновременно пытаюсь дышать, чтоб унять это рабское, животное в себе, то, что когда-то сумел проявить и воспитать Алекс… Нет, голоса у них не похожи… Наверно, если бы Алекс говорил вот так же, как Каз сейчас, с такими же угрожающе-вибрирующими интонациями, я бы… Я бы и дальше подчинялась. До сих пор бы подчинялась…

— У меня нет такой напарницы, — так же спокойно отвечает Ланка, — только Ольга… Она сегодня, насколько я знаю, не работала… Но наши графики иногда совпадают… А что случилось, Казимир Андрианович? Что-то пропало?

— Можно сказать и так… Позволите пройти?

Ой…

Еще раз бегло осматриваю кухню.

Даже в окно не прыгнуть, третий этаж!

— Нет, — голос Ланки так же сух и спокоен, — у меня ребенок спит. Его нельзя беспокоить.

— Я не побеспокою… Просто неудобно тут, на пороге…

— Мне удобно. Простите, Казимир Андрианович, но я пущу вас только при условии ордера на обыск.

— Какая вы… — хрипит Каз, — неприступная… Не боитесь потерять работу?

— Боюсь, — спокойно отвечает сестра, — но не до такой степени, чтоб терять уважение к себе. Мой сын — инвалид, его очень сложно уложить, и, если проснется, то сложная ночь мне обеспечена… Хотя, вам эти трудности вряд ли знакомы… И я не понимаю причин вашего визита в такой поздний час.

— Мне нужно узнать, кто сегодня вечером был вместо вас на смене, Светлана, — перебивает ее Каз, и мне становится дурно. До тошноты. Не прокатила наша конспирация… Сейчас он уволит Ланку. Просто уволит! Или еще чего хуже, повесит на нее что-нибудь!

— Сегодня на смене была я, — немного удивленно и совершенно спокойно отвечает Ланка, и я поражаюсь ее нервной системе. Я тут уже практически на полу в лужу растеклась от ужаса, а она стоит себе невозмутимо, находит силы противостоять давлению… А ведь Каз не только голосом давит. На нее.

Стоит лишь представить себе, как он стоит у порога, опираясь плечом о косяк, высоченный, поджарый, хищный, словно волк, как смотрит на нее тяжелым, жутким взглядом…

Он ведь может и не спрашивать разрешения!

До меня доходит это с опозданием, и сразу лоб покрывается холодным потом.

Он ведь может просто зайти! Кто ему запретит? Ланка? Смешно… И плевать ему на ее ребенка, на мужа, да на все плевать, боже мой!

Такие люди не видят препятствий!

Почему же стоит? Почему разговаривает?

— Но, кроме вас, еще кто-то был, — говорит Каз, настойчиво очень, — невысокая девушка, с темными глазами, такими большими, ресницы длинные… И губы пухлые… Скулы высокие…

— Не знаю, о ком вы говорите, — перебивает его Ланка, — я таких не знаю. Я пришла сегодня на работу, как обычно, отработала свою смену и ушла… У вас же есть записи с камер слежения? Можно проверить…

— Мы проверили, — отвечает Каз, — и там не видно, чтоб вы работали… Зато видно, что вы, или похожая на вас девушка вышла из подсобки и тут же была перехвачена моим человеком. И уехала с ним.

— Ну вот у этого человека и спрашивайте, я тут причем? — равнодушно говорит Ланка, — я не знаю, кого там перехватил ваш человек, я совершенно спокойно отработала… Правда, свет пару раз гас по всему этажу… Не очень удобно было работать… Но это уже вопросы не ко мне…

— То есть, вы никого не видели больше? — спрашивает Каз, — и с моим человеком, отправленным специально, чтоб привезти уборщицу в клуб к Тагиру Хасановичу, не встречались?

— Нет.

— Вы уверены? Светлана, если я выясню, что вы обманывали…

Ох… Я нахожу в себе силы, наконец, чтоб подняться и даже сделать несколько шагов в сторону двери.

Надо признаться.

Надо самой.

Хватит уже за спиной сестры сидеть! Ей и без того достается!

Цепляю чашку, она летит со стола и разбивается.

Звон в тишине квартиры звучит настолько остро, словно чашка эта, упав, меня напополам разрезает!

Замираю, в ужасе закрывая рот ладонью.

— Ну вот, вы разбудили сына, — с досадой говорит Ланка, — прошу вас уйти!

— Ладно… Но я предупреждаю вас, Светлана…

— Ох, да увольняйте, бога ради! — отвечает сестра, и я тут же, придя в себя, бросаюсь к двери, — только уйдите сейчас!

Нет! Нет-нет-нет!

Я бегу по коридору, стремясь успеть, показаться на глаза Казу, хоть как-то защитить Ланку, совершенно не думая ни о чем в этот момент, в голове каша из отрывочных образов и желаний: страх, жуткий такой, от которого сердце замирает, и готовность закрыть сестру собой, и что-то еще, глубинное, странное…

Но хлопает дверь, и я попадаю в объятия Ланки.

Она обнимает меня, прижимает к себе, гладит по голове, словно маленькую.

— Ну чего ты? Куда понеслась, глупая? Ну все, все… Успокаивайся… Плачет она… Нашла, из-за чего…

Только теперь понимаю, что щеки мокрые совершенно. Оказывается, я все это время беззвучно плакала.

— Лана… Лана… Как же ты теперь? Это я виновата… Я догоню его, скажу… Я одна виновата…

— Господи, дурочка ты такая, — смеется тихо сестра, продолжая обнимать меня и тихонько сдвигая обратно в сторону кухни, подальше от комнаты, где спит Вальчик, — чего ты так испугалась-то? Каза? Ничего он мне не сделает… Ну, уволит… Что я, работу уборщицы не найду в городе, что ли? Смешно же…

— Ты сама говорила… И вообще, он же сказал, что, если узнает, что соврала… — всхлипываю я, но уже спокойней, словно ласковые руки сестры забрали часть моего дикого, неконтролируемого страха.

— Ой… Ну мало ли, что я говорила? — отмахивается Ланка с деланным равнодушием, — конечно, платят тут хорошо… Но ничего, найду еще… И к тому же, меня еще никто не уволил, потому рано расстраиваться… Идем, чаю попьешь, у меня где-то настоечка была. От нервов. Если Серый не выпил, конечно… Пойдем, дюзнем по сто грамм. А то я что-то немного напряглась…

Мы идем по коридору в сторону кухни, я сажусь, наблюдаю, как Ланка, печально вздохнув, отставляет недоваренную кашу с плиты, лезет в шкафчик, достает небольшую темную бутылочку…

И , глядя на такие спокойные, размеренные действия сестры, постепенно полностью успокаиваюсь, прихожу в себя. И недавнее мое состояние кажется помешательством.

Глупость такая, надо же! И чего испугалась, в самом деле?

Ну что он сделает?

Ничего!

Потому что мы ничего и не сделали. Ну, практически. Если уж прямо сильно прижмут, то я сама признаюсь, вот и все.

В конце концов, я ничего не украла, никого не убила… А то, что вышла за сестру работать, прикинувшись ею… Ну, это, конечно, не особенно хорошо, но не смертельно.

Как и мой побег от Каза.

Тоже не смертелен.

Это просто мое внутреннее, то, что наложилось в моменте. И то, что разрослось, пробудилось из-за странной и пугающей похожести Каза на Алекса, моего самого страшного кошмара…

Но это мои проблемы, а уж никак не Ланкины.

Непонятно, что такого увидел во мне Каз, что так скоро выследил и пришел точно по адресу? Но это спишем на новые странности, которых в моей жизни вагон и маленькая тележка.

В конце концов, мало ли, почему он так сделал? Может, задело, что кинула его. Может, еще что-то…

— Пей, — ставит передо мной стопочку Ланка, — и выдыхай. Все образуется. Тут, главное, делать лицо кирпичом и стоять на своем. Знаешь, это первое правило: не признавать своей вины, никогда, если не хочешь этого. Тупо стоять на своем, на голубом глазу звездеть одно и то же. И все. Никто ничего не сделает… Всему, в итоге, найдется логичное объяснение…

Я выпиваю, горло спирает от крепости, дышу, открыв рот.

— Но вот вопрос, что делать дальше с тобой… — Ланка выпивает свою долю, не поморщившись, щурится в темное окно, — Каз выглядел диким… Я его таким не видела никогда… Чем-то ты его цепанула, сестренка… А вот чем…

— Не знаю, — торопливо открещиваюсь я, — я ничего такого…

— Да верю, — вздыхает она, оглядывая меня с веселой и доброй усмешкой. И прямо по сердцу теплой волной: очень похожа Ланка в этот момент на себя прежнюю, озорную выдумщицу, уверенную, что все у нее получится, стоит только захотеть, — ты у нас всегда девочка-цветочек была… Нежная и невинная…

Не такая уж и невинная, думается мне, но вслух ничего не говорю, конечно же. Не та это тема, чтоб гордиться… И озвучивать.

— Тут тебе оставаться нельзя, — продолжает Ланка размышлять вслух, — этот… Короче, взъелся на тебя, закусился…

— Прости…

— Ой, да ладно, — отмахивается она, — я сама бы его давно уже послала… Но половина квартиры его… И ипотека на нас, он тоже платит. Мы даже продать квартиру не сможем, ребенок тут прописан, опека не даст ухудшить условия жилья… А купить равноценное я не смогу… Короче, глупость одна и безвыходность…

— А если он… Сам захочет развестись? И квартиру поменять? — осторожно спрашиваю я.

— Да кто ж ему даст? — усмехается тяжело Ланка, — нет, сестренка, мы с ним пока что связаны узами крепче брачных, мать его… Но ладно. Давай думать, куда тебя пристроить на этот месяц…

— Я могу попытаться вывернуться… — говорю я неуверенно, — на вокзале ночевать, когда его не будет… Прости меня, Лан… Я одни проблемы…

— А жить на что будешь? — логично спрашивает Ланка, — я не смогу тебя кормить, ты прости… У меня каждая копеечка, понимаешь…

— Я понимаю! Мне не надо! Ты и без того… Я любую работу…

— Любую, говоришь? — щурится на меня Ланка, — ну, в принципе, есть один вариант…

Глава 14

Мы выходим из подъезда, тормозим, потому что нужно коляску выкатить, Вальчик улыбается ясному утру так радостно, что невольно отвечаю ему, на пару минут забывая про все неприятности.

Невероятно позитивный мальчик, просто чудо какое-то.

Ланка тоже спокойна, по телефону разговаривает с кем-то, не мешаю, потому что дело касается меня напрямую.

— Да, ну санкнижка… — она поворачивается ко мне, — санкнижка у тебя есть?

— Нет…

— Есть, Марин Пална, — бодро врет Ланка, — все нормально… Уже сегодня? Ну вообще отлично… А по тем условиям, что вы мне предлагали… Ага… Ага… Да ну какая национальность, нет! Говорю, же, сестра моя! Двоюродная… Ну все, через час, да…

Она кладет трубку, улыбается мне:

— Ну вот, все нормально. Пална — мировая тетка. Она меня в свое время очень с Вальчиком выручила.

— Но у меня же нет санкнижки… — спускаю я ее на землю.

— А, решим, — отмахивается Ланка, — сегодня скажешь, что забыла, а я пока в регистратуру загляну, если Катюха дежурит, то она поможет… Главное, зайти сейчас купить ее, а медкомиссию тебе проставят, все, что нужно, потом досдашь. У нас и без того проблема с младшим персоналом, как и везде… Сама понимаешь, кто в санитарки пойдет? Платят мало, работы много… И полно неадекватов приходит… Вот и держатся за нас. Так что все нормально будет, если, конечно, сможешь ты…

Киваю с готовностью, поражаясь про себя непрошибаемой активности Ланки. Она сейчас вообще не похожа на ту измотанную жизнью женщину средних лет, что встретила меня совсем недавно у своего порога.

Теперь я вижу перед собой еще одну ипостась моей сестры: боевую, жесткую, собранную.

Она вышла в этот мир, чтоб бороться и побеждать.

Ужасно хочется поймать момент на бумагу, выражение глаз, прищур насмешливый и внимательный, губы, четко очерченные, в легкой полуулыбке… Она совершенно невероятна, моя сестра. Просто богиня Ника сейчас.

— Черт… — пока я горюю о невозможности накидать черты ее лица хотя бы парой штрихов на бумаге, Ланка смотрит за мое плечо и с досадой сжимает губы.

Поворачиваюсь и обмираю.

От стоянки к нам движется Каз.

Испуганно моргаю, и время замирает.

Все происходит, словно в замедленной съемке: высокий силуэт на фоне низкой черной машины, полностью тонированной, смотрящейся единым куском металла, словно космолет, только что приземлившийся из другой галактики в наш обветшалый дворик.

Сам Каз тоже одет в черное, футболка, брюки — все темное, в руках ключи от машины.

А лицо жесткое такое, каменное. Прищуренные холодные глаза, четко обозначенные скулы, сжатые гневно губы.

Хищник. Жестокий.

Уверенно, неторопливо движется к нам. Знает, что не убежать!

— Вот блин! — шипит Ланка досадливо, — чего ж ты такой настырный… Точно ты ему ничего не сделала?

— Я-а-а… — я настолько поражена, настолько не готова его видеть сейчас, настолько радостно накануне приняла версию Ланки, что он отстал… Что сейчас в ступор впадаю. И говорить ничего не получается.

— Ладно, не лезь, главное, и молчи, — командует Ланка, выдыхая и делая шаг вперед. Бесстрашно закрывая меня спиной.

Мы с Вальчиком остаемся позади, он с недоумением смотрит на маму, затем переводит взгляд на меня.

— Сейчас поедем, маленький… — обретаю я голос под напором обстоятельств. Вальчик — очень тонко чувствует наши эмоции, нельзя, чтоб он испугался…

— Доброе утро, Казимир Андрианович, — бодро здоровается первой Ланка, — что-то вчера забыли сказать?

— Да, пожалуй, что уже и нет… — Каз останавливается, не дойдя до нас пары шагов, и смотрит не на Ланку. На меня. Прямо поверх ее головы, потому что рост позволяет.

И я не могу отвести от его лица взгляда.

Стою, моргаю глупо, словно загипнотизированная.

— Привет, Марина, — здоровается он спокойно, — как дела?

— Нор… кхм… нормально… — шепчу я, — здравствуйте…

— Казимир Андрианович, — начинает сестра, но Каз ее словно не слышит. И не видит. Смотрит на меня и продолжает:

— Почему вчера убежала?

— Я-а-а…

Боже, все поджилки трясутся! На меня даже Алекс так жутко не действовал!

— Казимир Андрианович, вы…

— С вами я потом поговорю, Светлана, — лениво переводит взгляд на сестру Каз, и в его глазах зажигается раздражение и даже ярость, — в частности, о том, по какой причине вы мне соврали, ввели в заблуждение, заставили ночью перетрясать всю службу безопасности на предмет некачественного выполнения обязанностей, а меня самого чуть с ума не свели, пытаясь внушить мысль, что я вчера словил галлюцинацию.

Ох…

Так и знала!

Я так и знала!

Из-за меня опять! Это же… Это же можно и в полицию!..

Понимание того, что сестра попала под удар из-за меня исключительно, мгновенно приводит в тонус.

Ланка пытается что-то сказать, даже рот открывает, но я опережаю.

Выступаю вперед, настойчиво тесня сестру спиной, закрывая ее от гневного взгляда Каза. Я натворила, мне и разгребать!

— Казимир Андрианович, — словно со стороны слышу свой голос, четкий такой, звонкий, уверенный. Ни одного из этих параметров не ощущаю в душе, но то, что хотя бы со стороны не смотрюсь мямлей, придает сил, — Лана здесь не причем! Это все моя вина.

— Вот как? — он изучает меня, и в уголках глаз собираются лучики морщин. Похоже, Каз в обычной жизни много смеется, морщины глубокие… Но сейчас он серьезен. Смотрит, да так странно, что в любое другое время я бы потреялась. Но сейчас за моей спиной сестра и племянник. И отступать банально некуда.

— Да, — продолжаю я, уже спокойней, приняв решение, единственно верное в этой ситуации, — дело в том, что вчера у Ланы не было возможности выполнить свою работу. Ее сына необходимо было устроить в специальный детский сад… — Каз на мгновение переводит взгляд с меня на Вальчика, с любопытством изучающего его, чуть заметно кивает, и я, ободренная, продолжаю, — я сама предложила Лане помочь… Она отказывалась, но я настояла. Я прошла по ее пропуску и принялась работать, но ваш подчиненный появился и заставил меня поехать с ним в клуб… У меня не было возможности признаться… А потом, в клубе… Я испугалась, что вы меня раскроете… И сбежала. Это было глупо, признаю и прошу прощения за свое поведение. И еще очень прошу не применять к Лане никаких… санкций. Это целиком моя вина. Только моя. Она не виновата.

Каз молчит, смотрит на меня, и взгляд его, темный-темный, отдает жутью. Словно он что-то пытается найти во мне, увидеть… Что-то нужное ему, знакомое.

На пару мгновений накатывает инфернальный ужас, что я ошиблась, и это — Алекс… Но затем Каз улыбается, белозубо, ослепительно, и я выдыхаю. Не Алекс. Даже близко нет. Страшно похож, конечно, особенно с определенных ракурсов, прямо до дрожи.

Но вот сейчас его клыкастая довольная улыбка все расставляет по своим местам.

Алекс не умел улыбаться.

А Каз умеет. И, похоже, делает это часто и с удовольствием.

— Тебя как зовут-то по-настоящему? — спрашивает он, ввергая меня в ступор опять сменой тональности и мимики. Только что передо мной стоял жесткий, довлеющий человек, привыкший добиваться своего, идти по головам. А сейчас — очаровательный засранец, покоритель женских сердец. Веселый бед-бой, перед которым все падают и в штабеля складываются. И ему это дело привычно…

— Меня зовут Маруся.

Ну, а что?

Смысл скрывать теперь?

— Маруся… — он повторяет мое имя, — прикольно. Куда вы собрались? Подвезти?

— Мы в детский сад, Казимир Андрианович, — отвечает Ланка, — а потом на работу. Спасибо за предложение, мы сами.

— А куда на работу? Могу туда подвезти. И сейчас… Почему нет? Коляска в багажник поместится.

Он настойчиво протягивает ладонь, почему-то мне. И смотрит. Тоже почему-то на меня.

И это начинает пугать по-новому.

Мы же разобрались? Или он хочет еще чего-то? От меня?

Я не строю иллюзий насчет своего внешнего вида и прекрасно понимаю, что вообще никаким боком такого мужчину, привычного к падению женских сердец перед своими ногами, не могу привлечь… Однако же, он настаивает… Почему?

— Нет, спасибо, — отказываюсь я. — Вы собираетесь давать ход делу?

— Какому? — с недоумением моргает он, а затем, вспомнив, по какому поводу мы тут стоим, отмахивается, — да нет, конечно! Это не ваша проблема, что служба безопасности — долбо… Кхм… И Витек тоже… Так что здесь вопрос закрыт. Светлана спокойно может продолжать работать…

— Спасибо, — сдержанно отвечает Ланка, — Марусь, нам пора.

— До свидания, — вежливо прощаюсь я, разворачиваясь к креслу с Вальчиком, но твердая ладонь перехватывает за локоть, придерживает.

Торможу, смотрю на смуглые пальцы на своей коже. У Алекса были тоньше и белее…

А этот… Жесткий такой хват. Ощущение, словно у хищника в лапах.

Аккуратно повожу плечом, пытаясь выкрутиться. А в груди начинает ужас подниматься: если не отпустит? Алекс не отпускал… Он сразу дергал к себе и бил по лицу при малейшем намеке на сопротивление.

Тело помнит это, сжимается, ожидая дальнейшего.

А Каз, словно опомнившись, отпускает.

— Слушай… Давай отвезу все же… Или давай приеду на работу к тебе…

— Зачем? — голос хрипит, я все еще переживаю волны дрожи от того, что готова к удару. Столько времени прошло, а я готова. Я жду его, этот удар!

— Просто… — Каз удивленно моргает, явно не привычный объяснять причины своего желания встретиться с женщиной, — пообщаться…

— Простите, — торопливо отступаю я, безотчетно боясь, что он сейчас меня опять схватит, — у меня нет времени. До свидания.

Разворачиваюсь, оттесняю Ланку от ручек коляски и хватаюсь сама, стремясь занять себя делом.

И не смотреть больше в сторону молчаливо стоящего у обочины тротуара Каза.

Стоящего и смотрящего на нас с Ланкой, удаляющихся в сторону автобусной остановки.

Я везу коляску, гляжу строго перед собой, вся сосредоточенная лишь на том, чтоб унять дрожь в теле, только теперь поймавшем откат от стресса и подозрительно мягком в коленях. И коляска нужна сейчас мне даже больше, чем Вальчику. Она дает необходимую опору.

А еще опору дает сестра, понятливо не пытающаяся ничего выяснять у меня.

Глава 15

— Н-да… — критично осматривает меня старшая медсестра Марина Павловна, — тебя ветром не уносит, случайно? — переводит взгляд на Ланку, — ты говорила, что она потянет…

— Я потяну, — с готовностью выступаю я вперед, — я обязательно потяну…

— Марин Пална, — говорит Ланка, — она сильная, и это к тому же на месяц только… Пока. Чисто на подработку. Уж месяц она выдержит…

— А мне какой смысл человека на месяц брать? — резонно возражает медсестра, — потом опять ищи новую…

— Ну очень надо, Марин Пална… — Ланка отводит начальницу в сторону и начинает что-то тихо, но очень убедительно объяснять.

Я стою, переживаю, потому что вся затея наша внезапно кажется глупой.

В самом деле, зачем начальнице брать меня на месяц? Обучать, вводить в курс дела, тратить время на человека, который через месяц уйдет?

О чем я думала вообще, когда шла сюда? И Ланка сейчас в очередной раз за меня подставляется…

Вспоминаю свои наполеоновские планы помочь ей с Вальчиком и становится стыдно. Потому что пока только она мне помогает. Отнимая время от себя и сына…

Правда, сейчас ей определенно должно быть полегче, потому что Вальчик находится в саду.

Мы заходили туда сегодня утром, и мне понравилось небольшое здание в центре Старо-речного района, совсем недалеко от дома Ланки. При хорошей погоде и свободном времени даже пешочком можно гулять…

— Нет, Лан, — доносится до меня голос Марины Палны, — нет. У меня есть на примете одна уже девочка, просится из терапии…

Ну вот…

Вот и все.

Вздыхаю, принимаясь лихорадочно обдумывать свои дальнейшие действия.

Где жить.

Где искать работу.

Деньги на первое время.

— Хотя… — Марина Павловна поворачивается, смотрит на меня опять, оценивающе, затем кивает Ланке, — хорошо. Ты иди работай, а я сейчас с Аней из детского созвонюсь. Она говорила на днях, что вообще никого нет… У них там медсестры то в декрет, то в увольнение, то в отпуск… А санитарки — вообще редкие звери… Может, перехватит твою худышку как вспомогательный вариант.

— Мариночка Пална, — складывает ладони на груди Ланка, — я прямо так благодарна буду…

— Иди уже… — вздыхает медсестра, а затем манит меня ближе, — а ты иди сюда…

Расправляю плечи, улыбаюсь.

Может, все и обойдется.

Через пятнадцать минут, после разговора с Мариной Павловной и недолгого ожидания, иду к корпусу детской больницы.

В небольшом прохладном холле взгляд в первую очередь цепляется не за детские рисунки на стенах и веселенькую, очень современную и стильную мебель, а за двоих, сидящих в стороне, так, чтоб не мешать посетителям, мужчин.

В одинаковых костюмах, строгих, темных, с одинаковыми короткими стрижками и одинаково сканирующими взглядами.

Охрана?

Здесь?

В детской?

Нет, к тому, что сейчас охрана сидит везде, я уже давно привыкла. Времена такие, по-другому никак. Но обычно это или дед в камуфляже, или вообще женщины в форме с надписью “Охрана”. А здесь ребята словно банк стерегут, и лица такие строгие, собранные, и фигуры тоже внушительные…

Прохожу в регистратуру, спрашиваю Аню — старшую медсестру. Только теперь приходит в голову, что мне Марина Павловна ее фамилию не сказала даже. И отчество.

Черт…

— По какому вопросу? — уточняет девушка в регистратуре.

— От Марины Павловны, — объясняю я, — по работе… Она должна знать…

— Хорошо, подождите тут… — девушка снимает трубку телефона и одновременно кидает взгляд мне за спину.

Поворачиваюсь и ловлю на себе внимательные, жесткие взгляды мужчин в костюмах. Они изучают меня так, словно в любой момент ожидают, что я… ну, не знаю… пистолет выхвачу или гранату…

Это внимание напрягает, в основном потому, что не понимаю его причин.

И вообще… Обстановка тут, надо сказать, необычная. Само отделение разительно отличается от центрального, взрослого. Ощущение, будто в какую-то хорошую частную клинику попала, а не в муниципальную больницу. Ремонт, мебель, освещение… Все очень гармонично, все продумано. Явно дизайнерский проект. Что это? Спонсор, что ли, здесь какой-то богатый? Какому-то особенному ребенку тут жизнь спасли, вот родители и отблагодарили?

Раздумываю над этим вопросом все то время, пока жду ответа от неведомой Ани.

Отвлекаюсь, чтоб не искать причин, почему охрана глаз с меня не сводит.

— Здравствуйте, — слышу тихий голос за спиной, поворачиваюсь… И удивленно смотрю на подошедшую девушку, невысокую, с короткой ассиметричной стрижкой, очень красивую, такую… Броскую. Это , пожалуй, самое правильное определение, которое можно придумать.

Она в голубом медицинском костюмчике, маска опущена на подбородок, улыбается.

Светлая такая, приветливая…

— Добрый день, мне нужна Аня, — уточняю я на тот случай, если девушка все же не она.

— Это я, — кивает мне Аня, — Марина Павловна говорила, вам на месяц работа нужна…

— Да… — соглашаюсь я, — только на месяц… Примерно… Но я очень быстро все схватываю! И работы не боюсь!

— Был опыт работы в этой сфере? — спрашивает Аня, а я невольно кошусь на охранников, продолжающих сидеть на своих местах, но теперь подобравшихся, словно псы перед прыжком, Аня ловит мой взгляд, поворачивается, смотрит на мужчин и командует, — расслабьтесь, мальчики.

— Я полгода ухаживала за лежачей больной после инсульта… — вклиниваюсь я, поражаясь про себя властным и одновременно усталым интонациям, с которыми Аня общается с охраной. Так, словно это… ее личная охрана.

Аня поворачивается ко мне, прищуривается:

— Кто-то из родственников?

— Мама.

— Понятно, — кивает она, — но здесь совсем другое, ты должна понимать…

— Я понимаю, — заверяю я ее, — мне в самом деле очень нужна эта работа…

— Приезжая? А Марину откуда знаешь?

Тут Аня снова косится на настороженную охрану, вздыхает:

— Пойдем на этаж, пообщаемся.

— Ань, документы девушки бы… — подает голос один из охраны и добавляет, словно извиняясь, — у нас распоряжение…

Аня чуть подкатывает глаза, вздыхает:

— Паспорт с собой?

— Да…

— Давай… А то не отстанут…

Я роюсь в сумке, отдаю паспорт в руки подошедшему мужчине. Он смотрит, сравнивает фото с оригиналом, проверяет все остальные странички и даже, кажется, водяные знаки изучает…

И только потом возвращает мне документ.

Забираю, прячу в сумку и иду следом за Аней вглубь коридора.

— Можно на лифте, но по лестнице как-то привычней… — комментирует она, не оборачиваясь, легко взбегает по ступенькам, и я следую за ней.

На втором этаже тоже дизайнерский ремонт, световое и цветовое зонирование, мягкие диваны, столики для пеленания и много всего другого, реально больше характерного для элитного частного детского центра, а не для обычной больницы.

— Пойдем в сестринскую, — тянет меня за собой Аня.

Я иду, и в этот момент хлопает дверь, и на лестничном пролете появляется широкоплечая фигура охранника.

Пугливо вздрагиваю, почему-то решив, что ему что-то не понравилось в документах, и сейчас меня просто выкинут отсюда…

Аня тоже оборачивается, смотрит на мужчину, и тот спокойно отвечает на невысказанный вопрос:

— Ань, такая процедура. Сама знаешь, если что, Тагир голову отвернет.

Аня опять вздыхает, мимикой показывая, что она думает о процедуре, охраннике и неведомом Тагире, а затем кивает мне на дверь:

— Пошли. А ты, — тормозит она взглядом двинувшегося было следом охранника, — тут посиди.

— Аня… — качает головой он, — дай я ее хотя бы обыщу…

— Чего? — хмурится она, — слушай, вы совсем уже свихнулись там все вместе, с вашим боссом во главе!

— Тогда дверь не закрывай, — не отступает мужчина.

— Ладно… — сдается Аня, переводит взгляд на меня, — не обращай внимания. Просто кое у кого паранойя прогрессирует.

Глава 16

— Подожди, — хмурится Аня, глядя в окно на зеленеющие тополя, — я видела с утра у нее эту сыпь… Дальше что?

Невнятный голос, больше похожий на ломающийся мальчишеский басок, а не на голос взрослого человека, что-то ей эмоционально отвечает по телефону, но Аня перебивает, не дослушав:

— Какая, бл… Черт! Кхм… Какой консилиум? Какая Москва? Он рехнулся совсем?

Голос у трубке уныло угукает.

— Так, ноги в руки и ко мне, — командует Аня, и, не слушая возражения, додавливает голосом, — а если кто-то будет мешать, наберешь меня.

Отключается, выдыхает, разворачивается и пару секунд смотрит на меня так, словно вообще только что увидела, явно вспоминая, о чем мы разговаривали только что, до того, как звонок прервал.

— Так… А! Так вот: на месяц можешь перекантоваться здесь, при отделении есть комната отдыха, но там никто не отдыхает, некому потому что… Персонала мало, условия тут жесткие, сама видела… И да, тебя будут проверять, так что, если что-то есть в прошлом: приводы в полицию, криминал, мелкое воровство и прочее, лучше сразу скажи. Потому что если нароют, то… То тебе придется уйти, и я ничего не смогу сделать.

Мотаю головой, торопливо уверяя, что вообще ничего за мной нет и не было никогда.

Аня кивает.

— Я просто предупреждаю. Главный наш на две недели в командировку умотал, его сейчас заменяют каждый раз новые врачи со всех отделений по очереди, так что постоянному кипишу не удивляйся. Марин Пална за тебя поручилась, так то… Не подведи ее.

— Нет-нет!

— Пошли, покажу фронт работ.

Аня поднимается, и мы идем по отделению. Она рассказывает по процедуре уборки, часам, классам отходов, и прочее. Работы много, но радует, что она довольно однотипная. Тяжелая, но несложная.

— Еще помощь медсестрам, это если больного надо отвезти на анализы или на операцию… Но тут у нас обычно дежурят родители, они сами все делают… Сироты тут не лежат, для них отдельные боксы, мы туда не ходим, там своя епархия… Вопросов лишних не задавать, правил своих не устанавливать. И то, что ты будешь ночевать здесь, тоже вне правил, ты должна это понимать… То есть, все ночные смены твои, чтоб прикрыть. Ночью у нас обычно тихо, но бывает всякое.

Аня все говорит, говорит, шустро топая чуть впереди меня по коридору, а я смотрю на ее бритый затылок, татуировку слева, возле уха, легкие, слегка нервные движения. Интересная девушка. Вроде, обычная, а если приглядеться, то вообще нисколько не простая.

Она поворачивается боком, чтоб что-то показать мне по работе, а я изучаю ее татуировку, графичную, однотонную, стильную очень; длинную шею, красивую, изящную; острую линию подбородка; множество мелких сережек-гвоздиков на ухе… Невероятный профиль… Ее надо писать углем, да… Уголь смягчит остроту и придаст характерность чертам, сделает их менее угловатыми… Потому что есть у меня ощущение, что Аня сейчас мягче выглядит, чем в юности. Наверняка, тогда она состояла из одних углов и иголок, словно ежик… А сейчас в ней нет-нет да и прослеживаются мягкость, плавность, и улыбка такая нежная… И взгляд невероятный… Уголь, да. Определенно, уголь…

— Эй! Ты чего? Заснула? — Аня щелкает перед моим носом пальцами, и я вздрагиваю, приходя в себя. И краснея сразу волной, душно и ярко. Ох, глупая какая, надо же! Задумалась опять, замечталась! Ну куда это годится? Теперь она решит, что я не в себе…

— Ты что? — Аня внимательно смотрит на меня, затем задирает подбородок пальцем, чтоб изучить зрачки, — принимала что-то?

Еще хуже! Не хватало, чтоб она решила, что я наркоманка!

— Нет-нет! — торопливо принимаюсь уверять я, — я просто… Понимаешь… Я… — от неожиданности и шока не могу придумать достойный ответ и выдаю правду, — я просто прикидывала, каким материалом тебя бы писала… Прости, пожалуйста… Со мной бывает… Иногда. Редко очень. Прости…

— Писала? — хмурится Аня, все еще не выпуская моего подбородка из своих неожиданно сильных, цепких пальцев, — художница, что ли?

— Да… Я приехала… Меня пригласил Холодов… Знаешь такого?

Аня мотает отрицательно головой. Ну конечно, если человек далек от мира искусства, то имя Холодова не скажет ровным счетом ничего.

И я начинаю бормотать, стараясь убедить Аню в том, что я нормальная… Ну, насколько может быть нормальным художник…

— Я просто… Он пригласил, а сам уехал… И вернется только через месяц, и то примерно… А мне это время надо где-то жить. И на что-то жить. У меня тут сестра, Лана, Светлана… Но я у нее не могу, у нее малыш больной и муж… Тоже больной… И квартира маленькая, я не хочу стеснять… И потому… Вот…

Аня внимательно выслушивает весь этот бред, затем, помедлив, кивает:

— Художница — это хорошо, конечно… Но вот теперь и я думаю, что ты слишком хлипкая… Не выдержишь. И тонкая душевная организация, опять же…

— Я сильная! — упрямлюсь я, не желая терять шанс из-за собственной глупости, — я справлюсь! Точно-точно!

— Ну ладно… — вздыхает Аня, — тогда переодевайся, работай. Сегодня в палатах мыть не будешь, у тебя санкнижки нет. Пока что лестничные проемы, коридор, санузлы, поняла? И к пациентам не вздумай подходить.

Киваю. Меня прямо все устраивает! Более чем!

— И вот еще что… — Аня задумчиво изучает меня, вздыхает, — блин… Маруся… Как бы тебе сказать помягче… Черт, не была бы ты такой не от мира сего еще! Короче, у нас тут мужиков много, санитары, медбратья, фельдшеры со скорой приезжают иногда, врачи, которые тут дежурят… А ты — девушка… Красивая очень… Короче, будут подбивать клинья. Не ведись. Поняла? Большой и чистой любви тебе тут не предложат, а вот легкий перепихон во время ночного дежурства — за милую душу. Я, конечно, со свечкой стоять не буду, но чисто по-дружески предупреждаю, не ведись, если будут что-то обещать. А то ты такой цветочек невинный…

— Не поведусь, — улыбаюсь горько, ловлю себя на этой непрошенной эмоции и торопливо стираю ее с лица, — на этот счет можешь вообще не волноваться.

— Даже так? — смотрит на меня внимательно Аня, — не цветочек, значит?

— Давно уже нет, — отворачиваюсь я, — и желания попадать под новую подошву не имею.

— Хорошо, — помедлив, кивает Аня, — ну все, вопросов нет если, работай. Мой номер у тебя есть, звони, если что. Вещи свои оставь у сестры, с собой имей только сменную одежду и мыльно-рыльные. Чтоб в комнате отдыха не было эффекта твоего присутствия.

Киваю, иду в сторону комнаты отдыха, чтоб оставить сумку и вещи, а затем звоню Ланке, рассказать, что все отлично.

Сестра, судя по голосу, снова загружена до невозможности, но за меня радуется. Думаю, в основном, потому, что не надо разбираться по моему поводу со своим скотиной-мужем. Я тоже этому рада, и на таких положительных эмоциях работаю примерно полчаса, вливаясь в процесс. По пути знакомлюсь еще с одной санитаркой, пожилой крепкой женщиной, Валентиной Михайловной.

Она ужасно радуется мне, как лишним рукам, на которые можно сгрузить хотя бы часть обязанностей.

Мы еще работаем, потом перекусываем в столовой для персонала и выходим на крылечко на пять минут подышать свежим воздухом.

Наблюдаем, как во двор заезжает здоровенный черный внедорожник, судя по всему, бронированный, весь темный настолько, что за стеклами вообще не различить пассажиров.

Открывается передняя дверь, выпуская высоченного мужчину в костюме, как две капли воды похожего на тех, что караулят возле регистратуры. Мужчина, зорко осматривает окрестности, сканирует нас с Валентиной Михайловной, а затем открывает заднюю дверь, выпуская…

Подростка!

Я с изумлением смотрю на мальчишку, лет двенадцати примерно, высокого, вихрастого, улыбчивого и очень симпатичного, как бывают симпатичны веселые хулиганистые парни. Он в широких джинсах и еще более широкой футболке с ярким принтом, виски выбриты по-модному, взгляд хитрый.

Мальчишка разворачивается к машине, что-то там копошится… И вынимает из черных кожаных недр салона ребенка. Маленькую девочку, судя по виду, едва умеющую ходить, в бежевом нежном платьице и легкой панамке.

Девочка весело улыбается двумя передними зубами, обнимает его за шею, а суровый мужчина тем временем достает из багажника машины стильную бежевую коляску.

— О, Анькины приехали… — комментирует происходящее Валентина Михайловна, — чего это они раньше времени? Обычно со смены ее забирают…

— Это ее дети? — удивленно раскрываю я рот. Не на девочку, конечно, тут все в порядке, но вот мальчик… Это во сколько же она его родила?

— Да, — кивает санитарка, — сын и дочка.

— Но ведь Аня же… — я не могу сформулировать фразу, так, чтоб поделикатнее, — ей же не больше двадцати пяти…

— Чуть больше, — смеется санитарка, — но да, ты права. Ванька приемный. А дочка родная. Да ты чего, не местная, что ли? Не знаешь, кто такая Аня?

Я только головой мотаю.

— О-о-о… А вот и Хазар, — Валентина Михайловна кивает на еще одну машину, как две капли воды похожую на первую, заезжающую во двор, — пошли-ка с глаз долой…

Хазар… Опять Хазар. Да что это такое, что меня это имя преследует-то?

Я не спорю, разворачиваюсь, чтоб нырнуть за санитаркой в прохладу приемного покоя, а навстречу мне идет Аня.

Киваю ей, торопливо скользя мимо… И все же, уже зайдя в помещение, разворачиваюсь, чтоб увидеть, как Аня подхватывает на руки радостно пищащую дочку, как улыбается им обоим веселый озорной Ванька, и как идет от черной машины очень знакомый мне черный человек, Хазар. Тот самый Хазар, который владелец фирмы, где работает моя сестра, и клуба, где я недавно так неудачно прибиралась…

А рядом с ним, отстав буквально на полшага, движется еще один мой знакомец. При виде которого, сердце начинает лупить в грудную клетку с дикой силой, так что даже больно становится.

И, в отличие от Хазара, не сводящего взгляда с Ани и ее детей, Каз смотрит на меня.

Глава 17

Ловлю на себе черный, внимательный взгляд Каза, торопливо отворачиваюсь и прячусь за Валентину Михайловну.

Какого черта он тут забыл?

Опять меня ищет?

Да вряд ли… Наверно, со своим боссом приехал…

— Вот Аньке делать нечего, от такого мужика бегать… — начинает бормотать Валентина Михайловна, неторопливо двигаясь в сторону лестницы на второй этаж, — и заботливый какой, и богатый, и детей любит вон как… А она все кобенится…

— От какого мужика? — мне неловко спрашивать и вообще сплетнями интересоваться, но информацией надо владеть. Слишком много вокруг меня непонятных и пугающих мужчин. А я и без того после Алекса от любых брюк шарахаюсь…

— Так от Хазарова же, — удивленно поясняет санитарка.

— От Хазарова? Он ухаживает за Аней? — моргаю я растерянно, пытаясь представить себе их рядом: тонкую, светлую, порывистую Аню и большого, черного, давящего Хазарова… Да не может быть! Такие, как Хазаров, любят другой типаж женщин, а Аня… Аня мне показалась слишком самостоятельной и свободолюбивой, чтоб быть рядом с властным, привыкшим все контролировать, пугающим мужчиной…

— У нее дочка от него, — охотно поясняет санитарка, видно, радуясь, что нашла свободные уши и можно с удовольствием почесать язык о такую пикантную историю, — и старший тоже его… Ой, там такая история…

Глаза ее горят предвкушением, и мне становится неприятно.

— Ладно, мне работать… — неопределенно говорю я, стремясь прервать поток сплетен, который сама же и спровоцировала невольно, и торопливо убегаю по своим делам.

По пути старательно не представляю себе их рядом: изящную Аню и мрачного Хазара… А они бы интересно смотрелись вместе… Есть в таком контрасте что-то загадочное и волнующее… Словно тонкая, гибкая, но сильная осинка спряталась в тени великана-дуба. Им рядом сложно находиться, дуб своей кроной давит все живое и мелкое… Но осинка умеет приспосабливаться… И пробиваться к свету исключительно на жажде жизни и упрямстве.

Я прикрываю глаза и прямо вижу перед собой эту картину, застываю, машинально прикидывая, как можно было бы изобразить такую борьбу, постепенно переходящую в симбиоз… И лучи света, пронизывающие крону дуба, и листья осинки, точно поворачивающиеся именно в эту сторону… Тонкость ствола, грубость коры… Можно крупно. Маслом. Да… Масло — это универсально, люблю с ним работать, мягкий, пластичный материал, есть возможность буквально передвинуть объекты… И даже сделать подмалевок, а потом его полностью закрасить… Или расставить по-другому акценты. И запах масла, замешанного на растворителе, особенный… И…

Швабра натыкается на какое-то препятствие, ойкаю.

Похоже, кому-то ноги помыла грязной водой!

Вот, черт, опять я со своими фантазиями! Увлеклась. Определенно, надо что-то с этим делать. С моей тупейшей способностью полностью отключаться от реальности, обдумывая тот или иной сюжет для будущей работы.

— Простите, пожалуйста! Простите, я…

Поднимаю огорченный взгляд от стильных темных кроссовок, явно дорогих, черт, как не повезло-то… Испортила…

И замираю с открытым ртом, прямо на середине процесса извинений.

Каз стоит так близко, что кажется, еще шаг, и просто прижмется ко мне!

Моргаю, глупо и по-детски пугаясь опять, давлюсь воздухом и торопливо отступаю на шаг назад, совершенно не думая, как это выглядит. Побег? Трусость? Малахольность? Идиотизм? Не важно. Главное, подальше. А то слишком близко, чересчур.

— Вот ты где работаешь, значит? — Каз, в самом начале моего побега насмешливо приподнявший бровь, теперь осматривает меня медленно, тягуче, обстоятельно и со вкусом. И в этот момент опять напоминает мне Алекса! Тот тоже так смотрел… В самом начале. Когда еще я не знала, кто он такой, и радовалась этому вниманию, ощущая, как в груди все стонет и одновременно замирает в сладком, будоражащем предчувствии… Чего-то хорошего. Чудесного. Волшебного.

Воспоминания служат отличным ведром холодной воды на макушку, я мгновенно прихожу в себя и отстраненно киваю.

— Да, здесь.

Надеюсь, голос мой звучит достаточно холодно и спокойно. Хватит уже пугаться чужой, мертвой тени. И, даже если бы Алекс был жив и появился тут… Ну вот что бы он мне сделал? Ничего! Ровным счетом ничего!

Я уже давно не глупая, запуганная им девчонка, боящаяся признаться в том, что происходит, даже маме.

Я уже другая. Благодаря ему, кстати, тоже.

Голова моя холодна, мысли в ней правильные, все в порядке. А вот тело, сердце… Что-то даже более глубинное, какой-то запредельный ментальный уровень все еще замирает от ужаса, заставляя меня леденеть. И ждать удара.

Если он сделает шаг ближе…

Перехватываю поудобней швабру.

Непроизвольно совершенно, не думая даже, как это со стороны смотрится.

— И как тебе здесь работается? — Каз, к счастью, не делает попыток подойти, стоит, смотрит… И мне жарко и больно от его взгляда. Есть в нем что-то до предела плотское.

— Все хорошо, спасибо, — так же нейтрально отзываюсь я, опускаю взгляд на швабру, — простите, мне работать…

— Ты мне кое-кого напоминаешь…

Он протягивает руку, неожиданно длинную, сокращая между нами расстояние, цепляет пальцем упавшую на лоб прядку, мимолетно касается кожи лица… И я вздрагиваю. И сильнее сжимаю древко швабры, до белеющих на костяшках пальцев. И едва сдерживаюсь, чтоб не сказать ему, что он мне тоже кое-кого напоминает.

— Вы ошиблись, — говорю как можно более уверенно, — я здесь совсем недавно…

— Ошибся, — кивает он, — но это не важно. Ты во сколько заканчиваешь? Я заеду.

— Нет, — отвечаю я.

— Почему?

— Потому что воспоминания неприятные.

— У тебя? Мы с тобой виделись раньше? — он удивлен сейчас, опять тянет руку к лицу, но я уже настороже, ловлю этот момент, уворачиваюсь, отступаю еще на шаг. Длиннорукий какой… Бесцеремонный.

— Нет, не виделись…

— Тогда почему неприятные воспоминания?

— Это не важно. Простите, мне работать.

— После работы никуда не уходи, я заеду.

— Нет.

— Маруся… — боже, каким образом он опять так близко? Как я все время пускаю этот момент?

Отшагивать дальше некуда, я у стены, прижимаюсь к ней, с ужасом смотрю на тяжелую смуглую ладонь, перекрывающую путь. Каз опирается на стену, не пускает меня! Становится настолько жутко, что едва сдерживаюсь, чтоб не заорать и не начать отбиваться бешено. И, одновременно, наваливается страшная из-за того, что очень привычная, родная можно сказать, безысходность… Потому что он сильнее. Потому что я не смогу отбиться. И все мои попытки будут потом наказаны… Так стоит ли бороться? Стоит ли?

Бессильно поднимаю подбородок, чтоб в глаза смотреть. Потому что только так я смогу отследить удар. Сначала намерение всегда отражается в глазах. Мне это ничем не поможет, но почему-то никогда не могла просто отворачиваться, прятаться, хотя так, наверно, было бы легче… Но не получалось, это казалось рабским совсем, мерзким, животным — вот так вжимать голову в плечи.

А Алекса всегда дико бесило то, что я взгляда не прячу. Что в лицо смотрю, даже после того, как ударит… Ему хотелось, что отвернулась, чтоб заскулила униженно. Именно эту реакцию он называл правильной, мягкой, женской… Уступчивость, мудрость, понимание… Три кита, на которых держатся правильные, гармоничные отношения…

Каз смотрит мне в глаза, не позволяя уйти, но и попыток больше прикоснуться не делает. Просто изучает мое лицо, да так внимательно и жадно, что мне снова кажется, будто он что-то ищет во мне. Знакомое и давно утерянное. Ищет, потому что жаждет это утерянное обрести.

— Маруся… — тихо говорит он, и его голос, совсем не похожий на голос Алекса, совсем другой, низковатый, хриплый и приятный, на самом деле, неожиданно чуть-чуть успокаивает, — я тебе что-то плохое сделал? Напугал? Там, в клубе? В раздевалке? Если так, то прости меня, я не думал… Я немного растерялся… Черт…

Он неожиданно убирает руку, чуть отступает, проводит ладонью по волосам, ерошит их таким невыносимо мальчишеским очаровательным движением, что я еще больше успокаиваюсь. Он другой. Он не давит. Не принуждает. А если и давит, то не осознает этого. Конечно, он же ничего не знает обо мне…

— Вы не причем, — решаю все же пояснить ему свое поведение. Потому что он не виноват, что когда-то мне на пути встретился Алекс… — Просто… Я очень занята, и у меня сейчас нет времени и сил на… общение…

— Так я тебя просто до дома довезу, — возражает он, — не будем разговаривать, если не хочешь.

— Нет, спасибо. Я правда… Не настроена.

— У тебя парень, что ли, есть? — хмурится он, брови сдвигаются к переносице, делая взгляд грозным и строгим.

— Да, — идея неожиданно кажется мне удачной. Не знаю, что во мне увидел этот красивый мужчина, не знаю, кого я ему напоминаю, но это и не важно. Главное, что он прав. У меня реально есть парень. И то, что этот парень в могиле, вообще ничего не меняет. Тень его рядом со мной. И это, похоже, на всю жизнь… — Да, у меня есть парень. До свидания.

Я отворачиваюсь, подхватываю ведро и швабру и иду в соседний коридор.

Спокойно, медленно, чувствуя, как между лопаток прожигает меня острый взгляд Каза.

Дохожу до угла, заворачиваю…

И ускоряюсь, насколько позволяет полное ведро воды.

Сердце, словно обезумев, прыгает в груди, клокочет в горле, перед глазами красные круги.

А в ушах все еще его голос, низкий и приятный до дрожи: “Ты меня прости… Я не думал… Я растерялся…”

Разве может такой мужчина так говорить? Признаваться в слабости? Женщине?

Глава 18

Комната отдыха для медработников очень даже уютная. Светлые тона, чистенько, спальное место имеется, стол с электическим чайником и микроволновкой. Жить можно!

Я раздвигаю диван, бросаю на него найденный тут же, в шкафу, плед и кладу подушку.

Раздеваюсь, опасливо поглядывая на дверь, потому что замка на ней не имеется, натягиваю футболку и шорты, ложусь…

Вообще-то, я на дежурстве, в любой момент могут позвать, если что-то срочное, например, кому-то стало плохо, вырвало, там, или еще что… Убирать-то санитарка как раз будет.

Но Аня, перед тем, как уйти, уверила, что ночи тут обычно спокойные, так что ночная санитарка — это скорее формальность…

Я вытягиваю гудящие ноги, прикрываю глаза, думая, что вот прямо сейчас в сон провалюсь, настолько устала, настолько ничего не работает, кажется, в организме…

И через пару минут кручения с бока на бок понимаю, что сна нет ни в одном глазу.

Такое уже бывало со мной, когда день перенасыщен событиями, и сознание настолько взбудоражено, что никак не получается успокоиться.

Сажусь, потираю виски пальцами…

И тянусь к блокноту.

Включаю свет, так, чтоб точечно падал на лист, и быстрыми штрихами набрасываю портрет…

Практически не смотрю на сам рисунок, пальцы действуют самостоятельно, я лишь не препятствую тому, что во мне сейчас кипит, выливаться на чистый лист.

Карандаш мягкий, хорошо растушевывается, пальцем подправляю, делая четкие линии размытыми. Цветотени, легкое затемнение в зоне глаз, потом — едва наметить капризность и упрямство в линии губ. Эти черты практически незаметны, и вообще, наверно, чужды ему, особенно капризность… Но они есть, я вижу. А еще вижу затаенную печаль в глазах… И, особенно, в уже вполне сформированной вертикальной морщинке между бровей…

А теперь добавить дьявольских лукавых огоньков в зрачки. И чуть-чуть подчеркнуть нагловатый изгиб угла губ… А волосы — в беспорядке, словно их долго ерошили, пропуская пряди сквозь пальцы…

И…

Когда я прихожу в себя и смотрю на рисунок, то буквально в глазах темнеет.

Вскакиваю, отбрасываю от себя лист, отпрыгиваю даже от дивана к окну, стремясь успокоить бешено стучащее сердце.

Не хочу смотреть, правда, не хочу! Но взгляд то и дело устремляется именно туда, где брошен мною на диван рисунок.

Портрет.

Чужого мне, совершенно постороннего человека.

Человека, которого я должна десятой дорогой обходить, просто потому, что он до боли похож на самый главный кошмар моей жизни…

И это, помимо других, тоже весомых и очевидных причин, почему нам не стоит даже пересекаться.

Он богат, красив, дьявольски, просто безумно привлекателен, харизматичен… У него невероятные глаза, порочные губы и бешеная, бьющая через край, чисто мужская сексапильность.

На его фоне я — словно грубая оберточная бумага против штучной, с тиснением золотом по атласной поверхности…

Море причин не смотреть на него, не думать о нем…

И ни одной — писать его портрет.

Я набираюсь мужества и поднимаю рисунок с дивана, вглядываюсь в черты…

Каз, Казимир Андрианович, смотрит на меня серьезно, чуть насмешливо, лениво и довольно… Это на первый, самый быстрый взгляд.

А вот если всматриваться…

Боже, когда я успела в него ТАК всмотреться-то?

Опять? Опять на те же грабли, да?

Накатывает невероятная злоба на себя, дурочку, в очередной раз уверенно шагающую в пропасть, и я сминаю рисунок, швыряю его в угол.

Нет! Не будет этого! Не будет этого в моей жизни больше!

Бросаюсь на диван, желая укрыться, совершенно нелепо спрятаться под плед, забыть про все на свете! Кусаю губы, чтоб не разрыдаться от обиды на себя и свою глупую способность привязываться к совершенно неподходящим, неправильным людям.

И все равно плачу.

Потому что так жаль себя становиться, так по-детски жаль…

Проплакавшись, вытираю слезы, выдыхаю…

Минутка слабости уже в прошлом, и сейчас я просто насильно заставляю себя переключиться на более насущные вещи.

Ланка, Вальчик, потом мое обучение… Хорошо, что временно решены сложности с жильем и работой, есть возможность выдохнуть, немного прийти в себя. А то как-то излишне круто меня приняла историческая родина мамы, закружила, завертела так, что опомниться не могу.

Надо будет еще раз съездить в офис Холодова, выяснить, когда точно он возвращается, чтоб понимать, на какой срок своей работы здесь ориентировать Аню.

Потом прорыть информацию про недуг Вальчика. Я , конечно, понимаю, что Ланка, с ее пробивными способностями, уже все везде посмотрела, но , может, свежий взгляд тоже будет полезен… И выяснить, сколько сестре не хватает до полного покрытия суммы лечения в Израиле. И тогда я, параллельно с работой здесь, буду искать еще и приработок, может, в интернете, писать портреты на заказ…

Невольно кошусь на белый клочок бумаги в углу комнаты…

Почему меня так повернуло на нем? Нет, почему, я знаю, здесь все просто. Алекс был моей первой любовью, первым увлечением, первым потрясением… Понятно, что настолько похожий на него мужчина просто не мог не обратить на себя мое внимание… Но в любом случае, я думала, что это все уже в прошлом, что я излечилась… А, оказывается…

Встаю, поднимаю лист, разворачиваю, расправляю. Смотрю.

Каз тоже разглядывает меня, и его глаза кажутся такими… Понимающими…

Наверно, мне всегда хотелось, чтоб Алекс на меня именно так смотрел… Как-то этот выверт мозга называется, когда жертва, понимая, что не избежать насилия, никуда не деться от своего мучителя, невольно начинает подстраиваться под него, искать положительные стороны, даже влюбляться… Со мной такого не было. Или было?

Откладываю портрет в сторону, подальше, прячу его между книгами по медицине в шкафу.

И ложусь на спину, упираясь невидящим взглядом в потолок.

Что во мне живет такое?

Чего еще я о себе не знаю?

_________________________________________

чужой человек и портрет тот чужой

он смотрит так пристально, так тяжело

и кажется, будто внутри расцвело

все то, что боялась, забыла с тобой

чужой человек, не хочу, не терплю

и небо молю, пусть отпустит скорей

пусть ветер вокруг нас завьется сильней

так страшно боюсь, что опять полюблю

чужого, чужого, совсем не того

кого намечтала, кого назвала

забуду, забуду, и только слова

останутся в памяти.

слово всего.

Глава 19

Я тебя нарисую осенними красками.

Желто-рыжим и синим, и зелень плесну.

Пусть окажутся просто нелепыми масками

наблюдатели наши, лови на блесну

и искристою лескою рыб не распугивай.

будет озеро тихим, пустым небосвод

будет толща воды клокотать за запрудою

будем верить, что наше от нас не уйдет

будем ждать и любить, и баюкать полночи

наших будущих маленьких сонных детей

и им счастье, удачу, здоровье пророчить

я тебя нарисую. пойдем поскорей.

____________________________________________________

— Ну как, Марусь? — Ланка, с которой я встречаюсь на следующий день на внутреннем крыльце больницы, выглядит серой. Лицо, кожа, волосы, спрятанные за косынкой… — нормально? Как ночь прошла? Ты меня прости, что я вот так тебя выставила…

— Да все хорошо, — торопливо заверяю я ее, — все вообще отлично! Тепло, и чайник с микроволновкой есть… Месяц спокойно продержусь! Ты сама как? Как Вальчик?

— В саду… — вздыхает Ланка, — не нравится ему там, плачет…

Последнее слово у нее вырывается с дрожью, Ланка торопливо отворачивается, моргает.

И у меня все внутри сжимается.

Конечно, ему там тяжело, непривычно… И люди чужие, а Вальчик такой беспомощный…

И в то же время я понимаю, что никак, ничем не могу ей помочь! Могла бы, если б не ее муж…

Спрашивать про него не хочу, не мое это дело, но черт! Так досадно, что из-за одного урода никак не получается нормально помогать сестре, сидеть с ребенком, пока она работает, и вообще… Зачем он там окопался, мерзавец этот? Как паук, сидит и энергию из Ланки высасывает… А она и без того серая, вон…

— Слушай, — начинаю я, не выдержав острой жалости к сестре, — но может, как-то получится решить вопрос с жильем? Ну… Продать его… Пусть с обременением…

— Не получится, Марусь, — грустно вздыхает Ланка, — оно в залоге же… И платежи просрочены… Короче, не вникай, главное, что пока все есть. А там… Я накопила уже, можно было бы его выкупить, мою часть, я имею в виду… Но толку-то никакого, понимаешь? Если развод, то этот урод запросто туда подселит таджиков или цыган… И все. И я ее вообще не продам никогда. А деньги угрохаю. Те, которые могли бы Вальчику помочь. Тут засада в том, что время уходит… Еще год, полтора максимум, и станет необратимо. Потом только всю жизнь поддерживать, не позволять развиваться в еще большую проблему… А сейчас еще есть вариант на ноги поставить. Бегуном он, конечно, не будет, и инвалидность останется, но станет вполне дееспособен. Такие случаи есть, много. Но все завязано на бабки, к сожалению.

— Ничего, — я обнимаю Ланку, глажу по спине, — ничего… Я помогу, слышишь? Я тоже буду зарабатывать… Вдвоем быстрее накопим…

— Ой, прекрати, — отворачивается Ланка, — думай о себе. Молоденькая, красивая, вся жизнь впереди… Это у меня все уже в прошлом…

— Ну ты чего? — возмущаюсь я, и даже непритворно, — в каком прошлом? Ты очень красивая! Просто надо чуть-чуть выдохнуть…

— Ага… — уныло улыбается Ланка, — красивая… Была… Когда-то… А сейчас на себя смотрю в зеркало — тетка старая… Никаких двадцати пяти не дашь…

— Дашь! Дашь! Не выдумывай! — принимаюсь я убеждать ее жарко, Ланка печально шмыгает носом, на мгновение становясь похожей на себя прежнюю, пусть и грустную, но красивую девушку.

Стягивает косынку, ерошит короткие волосы…

А у нее были длинные, светлые, с золотистым отливом…

Когда мы с ней, еще девочками-подростками, гуляли по улицам нашего приморского города, гудели машины и сворачивали головы парни. И не на меня, скромную тихоню-брюнеточку, а на нее, светловолосую богиню с яркой, сшибающей с ног улыбкой…

Становится опять невыносимо горько за происходящее, за нее, за себя… И за наших мам, так рано ушедших…

И за наших детей, моего, нерожденного и ее, искалеченного…

Телефонный звонок прерывает наш непростой разговор.

Ланка берет трубку, хмурится, рассматривая номер, затем отвечает.

— Да? Сегодня работаю, да… Нет, Казимир Андрианович…

Я внутренне напрягаюсь, слыша знакомое имя. Что ему надо от сестры?

— Нет, — продолжает она, глядя на меня, — я не уверена… Я могу позвонить Ольге… Не может, вот как?.. А по деньгам? Ага-а-а…

Ланка отходит чуть в сторону, к краю крыльца, и начинает говорить негромко и очень жестко, снова преображаясь из недавней молоденькой и наивной девочки в жесткую пробивную женщину:

— Казимир Андрианович, я приеду одна и все сделаю. Да, мне интересна эта подработка, но я приеду одна. Уверяю вас, что я справлюсь со всем одна… Нет. Нет, она не сможет. Казимир Андрианович, послушайте. Я прекрасно понимаю ваши… Скрытые мотивы… Нет, не прорицательница. Просто они на поверхности, уж простите меня. И я не собираюсь торговать родным человеком. Даже за такие деньги. Нет. Если вас не устраивает, что я приеду и буду работать одна, значит, я не приеду. Это ваше право. Да. Всего хорошего.

Она убирает трубку в карман, стоит пару минут, сжав руки в кулаки и бездумно глядя перед собой.

И я боюсь нарушить это ее каменное безмолвие, хотя, видит бог, прекрасно поняла из разговора, о чем шла речь. И от чего Ланка только что отказалась. И что поставила под угрозу.

Черт, да чего он ко мне прицепился-то?

Зачем сестре угрожает?

Она-то тут причем?

— Ланка… — делаю шаг к ней, решившись все же, — он… Он меня хотел?

— Именно так… — она поворачивается ко мне, усмехается, — наглый какой… Хозяин жизни… Именно тебя. Хотел. Думает, все на свете продается… Урод.

— Лана… Прости меня, Лан… — у меня дыхание перехватывает, — я не знаю, почему он… Клянусь, я ничего… Ты отказалась? Тебя уволят?

— Ничего, Марусь, — она обнимает меня, уже совсем по-другому, не так, как я ее до этого, желая поддержать. Нет, ее объятия сейчас — словно руки мамы, покровительственные, защищающие. — Ничего. Дешево купить захотел, урод.

— А что предложил?

— А? Да ничего особенного… В том клубе, где ты мыла полы, опять какая-то их тусня мужская. И там надо прибирать. И нужны две уборщицы. Он захотел меня и тебя. Ольга его не устроила, а если я приведу тебя, обещал три месячных оклада заплатить… Урод конченый.

— А сколько это?

— Это? Это прилично, конечно… Но вообще неважно. Я этого делать не собираюсь, Марусь.

— Но почему? — я выныриваю из ее рук, — почему? Это же деньги! Прилично!

— Марусь… — она смотрит на меня пристально, серьезно, — ты реально не понимаешь, зачем он это делает?

— Понимаю, — киваю я, — я же не совсем дурочка. Но почему мы не можем просто принять это предложение? Просто поработать и получить деньги? Он же не оговаривал… Чего-то еще?

— Да нет, конечно, — усмехается Ланка, — о таких вещах не говорят…

— Ну вот! — воодушевляюсь я, — мы просто туда приедем, поработаем, именно так, как он и говорит, уборщицами. Получим деньги… И уедем!

— Марусь, ты понимаешь, что это только предлог? — выходит из себя Ланка, — и , если я приму его предложение, то он решит, что ты… Заинтересована? Начнет активничать… Ты его не знаешь, Марусь, это такой зверь! У него хватка бульдожья. Ты не смотри, что он весь такой обаяшка-улыбашка, он — правая рука Хазарова, а это показательно! Хазаров у нас тут — царь и бог! Ему никто не может противостоять, все под его дудку пляшут…

Я вспоминаю серьезное красивое лицо Ани и думаю, что Лана не права. По крайней мере, один человек под дудку Хазара точно не пляшет. И, может, даже и все наоборот…

Но молчу.

Рассказывать о своих наблюдениях, разносить слухи… Нет уж.

— Я понимаю, — киваю спокойно, — а еще понимаю то, что он предложил легальную работу, по твоим прямым обязанностям… И ничего более. Нас никто не заставит делать то… Чего не захотим сами. А мы не захотим. Приедем, спокойно отработаем и уедем. И деньги получим…

— Марусь… — несогласно поджимает губы Ланка, — это все равно… Торговля получается, понимаешь? Словно я тебя за эти бабки ему предоставляю…

— Ой, прекрати, — отмахиваюсь я, — это мое решение. Я хочу пойти, помочь тебе. Вот и все.

— Черт, Марусь… — выдыхает Ланка, — ты такая… Тебя вместо бальзама можно к ране прикладывать… Спасибо тебе. Но я уже отказала Казу, предложение отозвано. Он не из тех, кто будет повторно предлагать…

И, словно в ответ на ее слова, опять звонит телефон…

Глава 20

— Черт, вот тут толпа… — Ланка устало выдыхает, садится на малелький стульчик в подсобке, смотрит на меня с удивлением, — как ты справилась в прошлый раз одна?

— А кто тебе сказал, что я справилась? — пожимаю я плечами, выливая грязную воду из ведра в специальное отверстие в полу, — хотя, в прошлый раз народу было меньше…

— Да? — Ланка задумывается, — полуфинал, что ли? А сейчас, выходит, финал…

Опять пожимаю плечами, мне это не особенно было интересно в прошлый раз, да и сейчас тоже не горю желанием выяснять.

До нас доносится многоголосый мужской рев, гогот, смачные матерные выкрики. Ланка косится на дверь, вздыхает:

— Как думаешь, надолго? Мне Вальчика надо в семь забирать…

— В прошлый раз до десяти вечера затянулось… — вспоминаю я, — уже темно было, когда освободилась…

— Черт… Слушай, я сгоняю заберу его, а? — спрашивает Ланка, — Я быстро управлюсь!

— Да, конечно, — киваю я, — я тут спокойно подежурю…

— Ты, главное, не отсвечивай особо, — Ланка подрывается, быстренько скидывает халатик, — я скоро!

Я не успеваю кивнуть, потому что именно в этот момент открывается дверь, без стука даже, и на пороге возникает огромная фигура мужчины.

Мы с сестрой замираем в крайне нелепых положениях, пялясь на вошедшего словно застигнутые светом фар кенгуру. Я — нагнувшись над ведром, а Ланка — в одних трусиках и лифчике.

Мужик, настолько здоровенный, что из-за его плеч не видно вообще просвета в коридор, тоже застывает, вытаращившись на полуголую Ланку.

И взгляд его — дикий и безмерно удивленный.

Первой приходит в себя Ланка.

Она закрывает грудь и пах руками и жестко командует:

— Дверь закрыл!

Мужик хлопает ресницами с недоумением, словно приходя в себя после шока… Еще раз осматривает нахмуренную Ланку, а затем захлопывает дверь.

Ланка торопливо хватает платье, натягивает на себя, ругаясь приглушенно, затем поворачивается ко мне:

— Ну, а ты чего застыла? Вода уже переливается!

Ойкаю, закручиваю вентиль, сливаю лишнее.

— Я быстро, — повторяет Ланка, — не бойся тут, они видишь, какие пугливые.

— Не сказала бы… — бормочу я, припоминая, как внимательно смотрел мужик на фигуру моей сестры.

Это же тот самый, которого побил в прошлый раз Каз на ринге… Точно, он. Только у него одного тут такой рост огромный и такая заросшая шерстью грудь… Словно орангутан… Б-р-р…

— Внимательней там, — все считаю нужным предупредить сестру, — а то вдруг он…

— Ой, я тебя умоляю, — машет ладонью Ланка, — кому я нужна?

— Лан…

— Все, я ушла, позвоню, как Вальчика пристрою.

Сестра выходит за дверь, я остаюсь сидеть, заняв ту самую табуреточку, что до этого облюбовала Ланка.

Тонкое полотно двери опять сотрясается от громового мужского раскатистого рева, затем что-то падает, да с таким грохотом, словно там шкаф уронили здоровенный.

И мужики опять взревывают.

А я смотрю на часы, прикидывая, сколько в этот раз придется тут сидеть…

Мне к одиннадцати надо вернуться обратно в больницу, у меня ночная смена, которую никто не отменял, естественно.

Так что задерживаться нельзя категорически.

Интересно, Каз сегодня бьется на ринге?

Хотя, нет. Не интересно… Не интересно тебе, Маруся. И мужчина этот тебе не интересен…

Вспоминаю его взгляд, веселый и темный, каким он встретил нас с Ланкой еще с порога.

Признаться, я опасалась, что он сразу подойдет, может, пошутит насчет переменчивости женских решений и прочего, потому что очень уж легко мы, практически без споров, согласились на работу. Стоило ли так кочевряжиться?

Хотя, стоило.

Потому что во время повторного звонка Каз предложил пять окладов…

И теперь наверняка думает, что просто купил нас. Меня. Это почему-то мне не нравится, не хочется, чтоб он так думал.

И вот парадокс: какое дело мне до его мнения? Главное же что? То, что мы получим много денег. Всего за один вечер… Но почему-то скребет в душе, и грудь стесняет… Глупости какие…

Каз, кстати, не оправдал моих ожиданий, не подошел. Посмотрел и отвернулся, занятой разговором с кем-то. Словно мы с Ланкой — пустые места… Хотя, так оно и есть, а все, что у меня в голове надумывается… Бред бредовый.

И портрет его надо выкинуть… Вдруг, кто-то найдет…

В дверь стучат, прерывая поток моих беспорядочных мыслей, громко стучат, так, что ее едва не сносит с петель. Это кто там такой усердный? Вообще силу не рассчитывающий?

— Открыто! — кричу я, дверь открывается, и на пороге возникает уже знакомая огромная фигура:

— Это… — басит орангутан, оглядывая помещение, словно выискивая кого-то. И я даже знаю, кого! Вот ведь, кобелина лохматая! — там надо прибрать… На ринге…

— Сейчас, — киваю я, поднимаясь и натягивая перчатки.

— А где вторая? Борзая такая? — спрашивает мужик, и сердце у меня буквально падает в пятки. Рассмотрел-таки Ланку, орангутан чертов!

— Я справлюсь одна, — холодно отвечаю я, поднимая ведро с водой и прихватывая швабру, — пропустите, пожалуйста.

Мужик сторонится, я выхожу из подсобки.

Тут же оглушает гомон, крики, какие-то бесконечные, отовсюду доносящиеся разговоры.

Просматриваю уже вполне привычным взглядом помещение на предмет непорядков, но ничего особенного не вижу. Еда не рассыпана и не разбросана, столы чистые, возле скамеек не накидано и не разлито ничего.

А вот ринг… Мама моя…

Тут убили, что ли, кого-то?

Вся поверхность ринга залита кровищей. Ее так много, что складывается полное ощущение, что я не в спортивном зале, а на бойне. А , учитывая еще и запахи, окружающие меня: пот, спертый, удушающий сигаретный дух, кровь — и впечатление бойни напополам с притоном становится полноценным.

Выдыхаю, собираюсь с силами и поднимаюсь на ринг.

Ох, очень надеюсь, что тут никого не убили, все же… Спрашивать об этом, естественно, и не думаю даже, просто выполняю свою работу, собирая кровь тряпкой, выжимая в ведро и снова собирая. Хорошо, что я в перчатках и маске. Хотя бы как-то можно дышать…

— Почему ты одна?

Голос раздается позади меня настолько неожиданно, что вздрагиваю. Черт… Ну чего ты пришел сюда? Хотя, кто думал, что это будет легко?

— Лана вышла… — смысл скрывать? Он все равно узнает… — она вернется через час.

— Я платил за то, чтоб вы двое тут дежурили, — Каз легко прыгает на ринг, идет ко мне, продолжающей сидеть на корточках и собирать кровь. Не смотрю на него, полностью сосредотачиваясь на своей работе, — именно из-за таких случаев.

Его ноги, в навороченных ярких кроссовках, останавливаются совсем рядом, прямо возле меня, и я едва сдерживаю мстительное желание мазнуть по ним кровавой тряпкой. Потому что нечего подходить так близко! Надо о технике безопасности думать!

— Отойдите, — глухо говорю я, не поднимая головы и продолжая методично работать, — а то брызги крови попадут…

А Каз неожиданно наклоняется, присаживается на корточки прямо передо мной и ловит пальцем за подбородок. Это так внезапно и резко происходит, что не успеваю отшатнуться, замираю, глядя в его черные, полные какого-то сумасшедшего, бешеного веселья глаза.

— Я не боюсь крови, Маруся, — клыкасто улыбается он, — мне просто не нравится, что ты в ней возишься.

— Это моя работа… — губы под маской едва шевелятся, а взгляд никак не получается оторвать от его лица, смуглого, красивого до умопомрачения… Он гораздо красивее Алекса… Почему я их сравниваю? Они же совершенно разные… Боже… Нельзя быть таким красивым… Это… Преступление…

— Это плохая работа… — так же тихо отвечает Каз, не выпуская моего подбородка, продолжая придерживать легко и одновременно жестко. Так, что не вырвешься.

— Вы ее сами предложили…

— Ты не согласилась на другую…

— Я и на эту не соглашалась… Просто сестра…

Почему я оправдываюсь?

— Я знаю, — кивает он, — вставай…

— Мне надо доубирать…

— Без тебя справятся.

— Нет. Это моя работа. Вы мне за нее платите.

— Я тебе и без того заплачу. Сколько ты хочешь? Сколько тебе надо?

— За что?

— За твое внимание.

Пощечина получается звонкой. А как по-другому, если грязной, окровавленной перчаткой да по наглой физиономии?

И нет, мне не страшно. И не жаль.

Просто есть вещи, которые нельзя прощать и сносить.

Я это не сразу поняла, зато потом выучила “на отлично”.

Учитель попался хороший, с душой учил…

Глава 21

Тишина, упавшая в этот момент на меня, кажется оглушающей.

Словно внезапно у телевизора выключают звук, оставляя только изображение. И изображение это ужасно.

Я смотрю в темные глаза Каза, завороженная стремительно меняющимися эмоциями в них.

Удивление, безмерное, безграничное, словно Каз не верит в случившееся, не допускает ни одной реальности, в которой было бы возможно подобное развитие событий.

После — шок. Он проступает внезапно и быстро пропадает, если бы не отслеживала так жадно, не смотрела в глаза без отрыва, то и не заметила бы.

Ярость, острая, всепоглощающая, страшная. Надо отшатнуться, потому что ударит. Он меня точно сейчас ударит… И я это отчетливо понимаю по безумию в черных зрачках, сменившему ярость.

Я посмела сделать то, чего он не ожидал. И никто не ожидал, судя по гробовому молчанию мужчин вокруг нас.

И я буду наказана.

Алекс бы непременно…

В это момент Каз делает резкое, вообще не уловимое движение ко мне. Отшатнуться не успеваю, да и смысла нет… Достанет. Они всегда достают…

Обреченно закрываю глаза, принимая ситуацию и ответ на нее.

И мир неожиданно переворачивается.

Я лечу, ощущая тупую боль в ребрах, словно их обручем стиснуло, таким, что даже не вздохнешь, а затем воздух и вовсе выбивается от удара в живот. Тоже тупого, давящего… Не болезненно, но неприятно.

В шоке открываю глаза и смотрю в перевернутый мир.

Мужские изумленные лица прямо на уровне моей головы, ринг с кровавыми разводами, перевернутое ведро, тряпка…

Затем мир опять сотрясается, и я вместе с ним! Это Каз спрыгивает с ринга со мной на плече.

Пол, мужские ноги, все стремительно меняется, в ушах нарастает гул, сквозь который слышу поистине дикий мужской рев! Куда там тому, что до этого было, когда тут кого-то уронили и забрызгали кровью весь ринг!

Там не было такого восторга, как сейчас.

— Каз! Красавчик!

— Да! Накажи ее!

— Офигеть, Каз!

Мужчины кричат еще что-то, громко, не стесняясь в выражениях. Сыплют советами, что Казу нужно сделать со мной, как именно наказать.

И я бы многое дала, чтоб этих слов никогда не слышать и не запоминать.

Лицо, наверняка красное от того, что вниз головой на плече у Каза вишу, теперь пылает огнем, в глазах темно, в горле сухо, в животе — больно!

Он меня на плече несет!

Словно… Словно первобытный человек добычу!

И я только в этот момент осознаю свое положение полностью, отхожу от шока, насколько это вообще возможно, пытаюсь сделать вдох и принимаюсь ерзать на плече в тщетных попытках спрыгнуть, увернуться!

Надо же, я ждала удара, была готова к тому, что размажет сейчас в тонкий блин по этому рингу, или заорет, оскорбляя и унижая.

Но вот к тому, что меня просто молча взвалят на плечо и понесут куда-то, как бессловесную, не стоящую никаких объяснений и разговоров обузу, вообще не была готова.

В голове это реально не укладывается сейчас.

Принимаюсь бессильно колотить кулаками , со все еще надетыми на руки перчатками, по спине бессовестно пользующегося своей силой мужчины, кричу, но меня вообще не слышно из-за зрительской поддержки Каза.

А мои попытки сопротивляться приводят лишь к тому, что голоса советчиков становятся настойчивей и громче, а тяжелая рука, легко удерживающая меня на плече и так же легко пресекающая все мои попытки освободиться, еще тяжелее…

Каз пинает какую-то дверь, и через мгновение мир опять переворачивается, а я лечу спиной вперед, с невнятным жалобным криком.

Падаю на мягкое, задыхаюсь, тут же переворачиваюсь, чтоб встать, чтоб подальше от него, подальше!

А меня ловят за ногу и опять швыряют обратно.

Снова пытаюсь встать, но тяжеленная, словно каменная плита, ладонь, припечатывает обратно, вышибая воздух из легких. И остается лежать. На груди. Затем перемещаясь к горлу и сжимая. Не больно, но очень жестко, без намека на то, что отпустит.

— Лежать!

Голос Каза, склонившегося надо мной, холодный, взгляд — еще холоднее, жестче.

И я подчиняюсь.

Нельзя не подчиниться, когда так командуют и так смотрят.

Мы замираем в этом положении: я — на спине, с судорожно прижатыми к груди руками в желтых резиновых, перепачканных кровью перчатках, а Каз — надо мной, нависнув лицом к лицу и упираясь одной рукой в подушку дивана возле моей головы, а другой — придерживая меня за горло, чтоб не дергалась.

Я смотрю на него, в яростное, темное лицо и не дышу. Страшно, так страшно!

Глаза у него ужасные просто, черные, безумные… Он же совершенно сумасшедший… Абсолютно…

По глазам Алекса всегда можно было отследить момент, когда ударит…

А тут…

Сплошная чернота. Мрак кромешный. Жуть…

И эта жуть мешает мне дышать, туманит мозг, не позволяет ни одной мысли прокрасться в голову.

Каз оглядывает меня, выражение глаз страшное, непонятное, жадное какое-то и одновременно… смятенное. Словно он все еще в шоке от случившегося и не понимает, как это произошло, и что сейчас делать…

Я боюсь даже невольным движением ресниц нарушить этот момент, потому что знаю, что следом будет… Что-то непременно будет. И не факт, что хорошее. С моим везением-то…

Каз тяжело дышит, и кажется, что с каждым мгновением все тяжелее и тяжелее, а взгляд его из яростного становится задумчивым.

Ладонь с моего горла переползает выше, я успеваю лишь жадно глотнуть воздуха, а жесткие пальцы медленно стягивают с лица маску, освобождая губы.

Сухие, невозможно сухие, ощущение, что в пустыне побывала, настолько болезненно сейчас. Кажется, что они потрескались даже от обезвоживания.

Каз смотрит на меня, на губы, и этот тяжелый взгляд не позволяет снова вздохнуть… Облизнуть, чтоб хоть чуть-чуть получить облегчение…

Пальцы тянут маску ниже, стаскивая ее окончательно, а я, вообще без мыслей, упираюсь ладонями в перчатках в каменную грудь. Желтая резина странно смотрится на темной ткани рубашки, и я отстраненно думаю, что наверняка в крови его испачкаю… Уже испачкала… На щеке — кровавый отпечаток…

И теперь тут тоже… И на диване, наверно… И зачем он так смотрит… Почему медлит? Почему не бьет? Я же заслужила… По его мнению…

Смотрю в его глаза, не отрываясь, сил у меня на это просто нет. Вообще ни на что сил нет. Только смотреть, только умирать от непонятного страха, необычного такого, от волнения, тоже странного, ни на что не похожего…

Зачем он так?..

Я же умру… Я же…

Это какой-то чудовищный транс, морок, безумие, черное, удушающее… Наваливается, льется из его глаз на меня…

Жесткие, с царапучими подушечками пальцы возвращаются опять к лицу, прихватывают за скулы неожиданно властным, грубоватым движением, заставляют невольно приоткрыть губы…

А затем Каз меня целует.

И я понимаю значение выражения “умереть от ужаса”.

Глава 22

Каз огромный по сравнению со мной, тяжеленный настолько, что все в глазах чернеет, и воздух в легкие так и не возвращается. Мир меркнет.

Голова отключается от ужаса, я буквально застываю! Не могу двинуться!

И лишь податливо открываю рот, позволяя терзать губы, жестко и невероятно напористо. В сознании вспыхивающими и гаснущими исками, словно фейерверк, появляются и пропадают обрывочные мысли о том, что надо сопротивляться, что так нельзя… И в то же время внутренняя жертва, привычная уже, та, что нашел и взрастил в свое время Алекс, стонет, что смысла в борьбе нет, что Каз сильнее гораздо и, если начать противостояние, то он просто воспользуется своей силой. Все равно своего добьется, но тогда мне будет больно. А так, может, и не будет? Может, пожалеет? Пощадит? Если быть послушной…

Тело, подчиняясь уже знакомому алгоритму мыслей, и действия выстраивает привычно: обмякает, слабеет, перестает упираться ладонями в грудь терзающего и все больше звереющего от вседозволенности мужчины.

Мне никогда не нравился секс.

Как может нравиться то, к чему тебя принуждают?

Но иногда, когда Алекс был в настроении, это проходило не больно. Просто… Просто надо подождать… Просто перетерпеть… Все равно ничего не сделаю. Никуда не денусь…

Он целует меня, губы твердые такие, язык в рот засовывает грубо, настойчиво. И щетина жесткая. Я потом буду вся красная.

Закрываю глаза, смиряясь с происходящим.

Руки бессильно опять сжимаю в кулаки, почему-то не в состоянии до конца расслабить. Прижимаю к груди кисти, в нелепых желтых перчатках, понимая, как это глупо, как это чревато… Но вот не могу ничего с собой поделать! Даже тот опыт, жуткий опыт секса с Алексом, не до конца выбил из меня человека. Женщину, которая ничего не может противопоставить грубому сильному мужчине. Ничего, кроме своего внутреннего “я”.

Там, глубоко внутри, еще жива девочка, светлая и чистая, умеющая радоваться и любить. Я берегла ее, я не пускала к ней грязые лапы Алекса, изо всех сил закрываясь…

И вот сейчас приходит понимание, что после сегодняшнего… Ее не станет. И меня не станет прежней. Слишком мало времени прошло, чтоб восстановиться. Слишком резкий переход.

Каз рычит возбужденно, стискивая меня сильнее, ему все нравится, похоже… Перестает терзать губы, переходит на скулы и шею, больно царапая щетиной кожу.

Отворачиваюсь, не в силах сдерживаться, поддаваться больше насилию, даже ради того, чтоб было не так больно, сильнее зажмуриваюсь, понимая, что ресницы мокрые совершенно, слезы текут по щекам. Никак не могу это контролировать…

Если заметит, то разозлится. Но он, скорее всего, не заметит… Мужчины редко замечают женские слезы…

Жесткие царапучие губы скользят по щеке… И неожиданно замирают.

А я внезапно получаю возможность сделать полноценный вдох, потому что тяжесть с груди пропадает.

Судорожно пользуюсь представившимся шансом, сглатываю ком в горле, ощущая на себе внимательный тяжелый взгляд. Глаза не открываю.

Незачем.

Он рассматривает, зачем-то медлит… Не бьет.

Но ударит все равно. Никому не нравятся слезы. Алекс меня отучал плакать во время секса. Кулаками отучал…

По скуле проходится легко-легко ладонь, стирает слезы. И по второй тоже.

Вздрагиваю и сжимаюсь каждый раз от этого невесомого прикосновения.

— Открой глаза, — тихо приказывает Каз.

С трудом разлепляю ресницы, моргаю, пытаясь сфокусировать расплывающийся взгляд.

Каз так близко.

Он не торопится вставать, навис надо мной, опирается кулаком у головы слева, а пальцы правой ладони все скользят по скуле, шее, трогают, гладят… Успокаивают?

Ошарашенная последней мыслью, смотрю в глаза Каза.

И еще больше удивляюсь.

В темных, мрачных глубинах зрачков нет злобы, разочарования, наслаждения моей слабостью, предвкушения удовольствия…

Ничего из того, что я ожидала увидеть. К чему привыкла.

В глазах Каза удивление, настороженность, внимание.

Мы смотрим друг на друга, кажется, целую вечность. Я не понимаю, что происходит, почему он так себя ведет… Это странно, непривычно… Страшно.

Я опять не могу дышать, с трудом сглатываю слезы, так и застрявшие в горле.

Каз смещает взгляд с моих глаз на горло, зрачки, и без того расширенные, еще сильнее затапливают радужку. Это завораживает…

— Испугалась?

А вот вопрос безмерно удивляет. Зачем он?

Не отвечаю, просто не в силах даже слово выдавить из себя, и Каз, опять скользнув пальцами по щеке, в этот раз чуть-чуть задевая нижнюю губу, продолжает:

— Конечно, испугалась… А я думал, что ты бесстрашная… Меня по роже прямо с душой отоварила…

Он усмехается, и зубы, белые-белые, на фоне смуглого лица, смотрятся очень красиво. Его надо не карандашом… Его надо маслом…

Боже… О чем опять я? Дура какая, боже мой…

— Ну что, продолжим? — он улыбается шире, шало и слегка безумно, чуть наклоняется ко мне, и из груди вырывается испуганный вздох, я вжимаюсь в подушку дивана, стремясь слиться с ней, и Каз тормозит чуть ли не в самый последний момент, смотрит на меня, щурится, — или хватит с тебя?

— Хва-тит… — слышу свой голос и сама ужасаюсь тому, как хрипло, бессильно, даже униженно он звучит.

Каз еще пару секунд медлит, словно решая, соглашаться со мной или нет, и, клянусь, это очень долгие секунды!

А затем, легко отжавшись от дивана, встает и так же легко дергает меня вверх, словно репку из земли, позволяя сесть на подушке ровно.

Я этим тут же пользуюсь, торопливо отползая по здоровенному кожаному монстру подальше от Каза и пытаясь привести себя в порядок. Стащить, наконец, перчатки, заправить за косынку волосы, поискать наощупь маску, проверить комплектность пуговиц.

Каз стоит надо мной, наблюдая за этими суетливыми движениями с усмешкой.

— Ну что, Маруся, — он наклоняется, заставляя меня пугливо замереть, находит утерянную маску и подает мне, — может, будем дружить?

Не отвечаю ничего, быстро пристраиваю маску на лицо, ощущая мимолетно, что кожа очень даже пострадала от бешеного поцелуя Каза, касаться ее больновато.

— Согласен, я был не прав, — Каз склоняет голову, изучая меня пристально и в этот раз на лице его никаких усмешек нет, все очень серьезно, — не надо было про деньги… Да?

Слышу в его голосе неуверенность, удивленно вскидываю глаза. Он что сейчас, ищет варианты, почему я его ударила?

Все недостаточно очевидно?

Раньше ему не отказывали, если он предлагал такое? И так по-хамски?

— Но и ты хороша… — продолжает Каз, чуть отступая, словно поняв, что я боюсь подниматься с дивана, пока он так близко, — при всех мужиках меня по морде…

— Простите… — я встаю, отвечаю тихо-тихо, просто потому, что, наверно, это правильно. А еще интуиция вопит, что именно так, будучи покорной и не раздражая излишне зверя, я смогу выбраться отсюда невредимой. Практически невредимой… — это непроизвольно…

— Да не за что извиняться, — Каз, хоть и отходит чуть дальше, все равно еще угрожающе близок, оглядывает меня, внимательно опять, хотя вообще не понимаю, что ему так интересно в моем нелепом халатике и старых кроксах, — я тоже не особо осторожен был… Сейчас. Так что мы квиты.

— Хорошо, — киваю я послушно, стараясь не смотреть на него и прикидывая, как добраться до двери. Шансы на освобождение возрастают! Каз — не Алекс, ему, похоже, не нравится насиловать плачущих женщин… И это, конечно, хорошо… Может, на этом все и завершится?

— После работы поехали поедим чего-нибудь…

Не завершится…

— Спасибо, но я не могу. У меня работа.

— Какая еще работа? — он хмурится, брови съезжаются к переносице.

— В больнице, ночная смена.

— Так у тебя же в эту ночь была?

— У меня каждую ночь ночная…

— Это чего за график такой?

— Обычный… — пожимаю плечами, натягиваю перчатки, старательно избегая взгляда Каза, — можно мне… Идти?

— Иди…

Боже… Неужели?

Тихонько, двигаясь по дуге, иду в сторону выхода, Каз мрачно наблюдает за мной. Стараюсь не ускоряться, чтоб это не выглядело побегом, стремлюсь к цели. Близкой, такой близкой! Вот она, дверь…

— Погоди!

Ох, черт…

Поворачиваюсь, поднимаю взгляд на Каза. Он с неудовольствием опять осматривает маску, которую я успеваю нацепить на лицо, руки в желтых перчатках…

— Слушай… — он делает паузу, словно раздумывая, продолжать или нет, — а ты… Почему не хочешь? Тебе же понравилось…

Я сначала даже не понимаю, о чем он, а когда доходит… Боже… Мужчины такие самоуверенные…

— Нет, не понравилось… — отвечаю тихо, но уверенно, чтоб вообще сомнений не возникало. Это, конечно, чревато, и, будь на его месте Алекс… Но Алекс в могиле. Слава богу. А Каз… Я уже понимаю, что Каз не станет унижать и обижать за правду. Ведь это же правда? — Простите.

Киваю и дергаю ручку двери, не желая наблюдать за тем, какой эффект произвели мои слова.

Вырываюсь на свободу и тут же замираю под взглядами не менее двадцати мужиков!

Они стоят неподалеку от кабинета, переговариваясь негромко и, при моем появлении, застывают и смотрят так, словно не ожидали снова увидеть. Живой, по крайней мере.

Бросает в жар, наклоняю голову и прохожу мимо, пробегаю практически.

Мужики в полном молчании наблюдают за мной, а затем кто-то из них тянет задумчиво:

— Надо же… Целая… Каз теряет хватку?

— Пасти закрыли, — плетью хлещет в спину холодный голос Каза, — глаза убрали от нее.

Перед тем, как юркнуть в подсобку для уборщиц, не могу сдержаться и оборачиваюсь.

На меня смотрят. Молча. Внимательно, с удивлением.

— Убрали глаза! — снова щелкает плеть приказа, и все находящиеся здесь мужчины, большие, сильные, наверно, очень даже брутальные… Как по команде перестают на меня смотреть.

Каз ловит мой взгляд, держит на расстоянии даже, да так, что отвести невозможно.

Так, не умея отвернуться, и захожу в подсобку. Спиной вперед.

И последнее, что слышу, перед тем, как захлопнуть дверь за собой, еще один удар хлыстом:

— Все поняли?

И, судя по гробовому молчанию снаружи, все поняли. Все всё поняли.

А вот я, похоже, нет…

Глава 23

— В машину садитесь, — командует Каз, предупредительно открывая дверь своего низкого, мощно рычащего зверя неизвестной мне породы перед нами.

Сам он не выходит, дверцу распахивает толчком руки с водительского сиденья.

Мы с Ланой переглядываемся, и я едва сдерживаю вздох, видя понимание и легкую усмешку в усталых глазах сестры.

Я не успела ей ничего рассказать про недавнее происшествие, много работы было после завершения боев. Да и Ланка выглядела настолько отрешенной и одновременно загруженной, что я не решилась ее тревожить еще и своими проблемами. Новыми, которые я, оказывается, с удивительной скоростью умудряюсь наживать. Тут бы со старыми разобраться…

В итоге, мы молча отмыли все помещение клуба, включая санузлы и душевые, а это — та еще работка, скажу я вам.

Ланка, с остервенением орудуя тряпкой, не обратила внимания на мои огромные глаза перепуганного мышонка и постоянные вздрагивания и оглядывания. А я все никак не могла угомониться, периодами почему-то остро ощущая чужое присутствие за спиной, внимательный взгляд… Каза я больше не видела в этот вечер, и даже услышала обрывки разговора кого-то из посетителей, что он уехал… Но все равно пугалась.

И лишь к концу рабочего дня немного пришла в себя, перестала бесконечно облизывать ноющие искусанные губы и подпрыгивать на любой резкий звук. Порадовалась, что сегодняшний жуткий день завершился…

И вот, на тебе…

Не с моей удачей, как говорится…

Я беспомощно смотрю на открытую дверь, сжимаюсь и невольно отшагиваю назад, а Ланка, нахмурившись, наблюдает за моими телодвижениями и затем отвечает Казу громко и вежливо:

— Спасибо за предложение, Казимир Андрианович, но мы сами доберемся…

Сказав это, она подхватывает меня под локоть и разворачивается в сторону остановки.

— Так и знала, что не закончится на этом, Марусь, блин… — шипит она с досадой, таща меня по тротуару, — надо же, вцепился как… Может, отвалит, а?

За нашими спинами хлопает дверца машины, и мое глупое сердце, ухнувшее в пятки от этого звука, очень четко сигнализирует, что не отвалит…

— Стоять, — голос Каза негромкий, но настолько жесткий и командный, что мы с сестрой тут же замираем, словно пугливые козы, даже дышать, кажется, забываем.

Теперь только на спину упасть с вытянутыми ногами, и сходство будет абсолютным…

Каз возникает перед нами, перегораживает путь, стоит, засунув руки в карманы и чуть опустив плечи. И вся поза его, неуступчивая, угрожающая даже, говорит о том, что мы сегодня никуда от него не денемся. Я не денусь.

Ну что же… Я и не думала, что это будет просто, да? Или думала, наивная коза? Надеялась.

Не могу смотреть на него, сильнее вцепляюсь в локоть сестры, безмолвно ища защиты и поддержки. И Ланка бесстрашно выпрямляется и смотрит в лицо моему кошмару. Возможному кошмару. Будущему. Все к тому идет… Чем я их привлекаю? Аурой жертвы, наверно… Я читала, что это возможно.

Конечно, Каз не стал меня мучить, как Алекс… Но и не отступает почему-то… Может, любит поиграть?

От этих разрозненных панических мыслей накрывает опять страхом, прикусываю губу, чтоб совладать с собой и не рвануть прочь отсюда, оставляя сестру на растерзание зверю.

А Ланка, между тем, спокойно смотрит на Каза, ожидая продолжения.

— В машину сели, — Каз резко ведет подбородком в сторону машины.

— Казимир Андрианович, — начинает Ланка опять, но Каз ее перебивает:

— Светлана, я хочу довести вас до дома. В конце концов, вы задержались по моей просьбе и сейчас уже поздно. На улицах много опасности для двух беззащитных женщин. В конце концов, чем я так сильно вас напугал?

— Меня — ничем, — отвечает Ланка, — но моя сестра… Недоверчива. И опасается незнакомых мужчин.

— Так мы знакомы, — на губах Каза появляется легкая ухмылка, понятная только нам с ним. Словно намек на произошедшее.

И я задыхаюсь от жара, заполонившего грудь. Еще ниже наклоняю голову, чувствую его взгляд на себе, и так остро это, так страшно и волнительно!

Не хочу опять! Не хочу же!

— Короче говоря, я настаиваю, — обрубает Каз, и, неожиданно оказавшись между нами, легко отцепляет меня от Ланки, перехватывает за локти нас обеих и ведет к машине!

И до того у него это щустро выходит, что мы не успеваем ничего сказать против!

Возле машины Каз мешкает, потому что машина у него двухдверная, откидывает переднее сиденье и усаживает Ланку на заднее.

Он явно рассчитывает, что я сяду рядом с водителем, но я, наконец-то проявив зачатки разума, торопливо бормочу:

— Я боюсь на переднем…

И скольжу назад, к Ланке.

Каз пару мгновений стоит, мрачно глядя на меня и словно раздумывая, не вытащить ли силой к себе поближе, и, в итоге, решает не затевать ненужной возни, захлопывает дверь и идет к водительскому.

Я нашариваю ладонь сестры, вцепляюсь в нее, в поисках уверенности и сил, и Ланка утешающе шепчет, наблюдая, как Каз обходит машину:

— Слушай, не трясись так. Ну попали, чего уж… Довезет… И то хорошо… У меня там Вальчик с Серегой, что-то душа не на месте…

Я пытаюсь взять себя в руки.

Все хорошо.

Мы сейчас поедем, быстро поедем, и уже через несколько минут выгрузимся у дома Ланки. Я поднимусь с ней на этаж, дождусь, пока Каз уедет, и спокойно поеду на работу в больницу… Все будет хорошо…

Мы выезжаем на дорогу, Ланка гладит меня по ладони, успокаивая.

И я в самом деле чуть-чуть прихожу в себя, позволив внутреннему голосу уговорить бушующий в груди страх.

И даже настолько успокаиваюсь, что нахожу возможность осмотреться, оценить обстановку машины. Роскошную, конечно, очень стильную, в серо-оранжевых тонах. Передняя панель — сплошной экран, множество датчиков, даже в глазах рябит. Как можно в этом всем ориентироваться?

Я изучаю мелькание огней на экране, а затем поднимаю взгляд к лобовому и выше, к зеркалу заднего вида…

И наталкиваюсь на внимательный взгляд водителя.

Каз смотрит на меня, тут нет сомнений. И в глазах его что-то настолько странное, что я не могу отвести взгляд, не могу перестать изучать… Он чуть прищуривается, и в уголках глаз собираются морщинки, четкие такие, резкие. И брови сдвинуты… Едва заметно, но так выразительно. А радужки темны, настолько, что зрачков почти не видно. И это завораживает… Гипноз какой-то, честное слово…

Я настолько увлекаюсь, что даже дышу через раз. И в груди непривычной волной поднимается что-то болезненно-тяжелое, перекрывает горло, сушит губы. В волнении сильнее сжимаю пальцы Ланки, и она шипит от боли.

Перевожу взгляд на сестру и тут же прихожу в себя.

— Прости, — шепчу, убирая от нее пальцы, — я что-то…

— Потом поговорим, — едва слышно отвечает она, и я отворачиваюсь к окну.

Сбоку от нас на светофоре тормозит огромный черный внедорожник, очень похожий на те, что привозили Хазарова к больнице. Охрана , что ли, Каза?

Хочется опять посмотреть на водителя, понять, видел ли он этот внедорожник, но страшно. Откровенно страшно опять утонуть в его глазах. Наваждение какое-то… С Алексом я и сотой доли этих эмоций не испытывала…

Мы заезжаем во двор Ланки, тормозим у подъезда.

Каз выходит и открывает нам дверь, откидывает кресло, по очереди вытягивает нас с сестрой из салона машины, словно морковки из грядки.

— Я Марусю отвезу на работу, Светлана, — говорит он неожиданно, становясь так, чтоб оттеснить меня от сестры.

И я только рот открываю от неожиданности!

Я забыла вообще о том, что говорила ему сегодня! Что мне на работу! А он помнит, надо же!

Я с мольбой смотрю на Ланку, и она без слов понимает меня, хмурится:

— Спасибо, Казимир Андрианович… Она мне пока в доме нужна… Я ее потом на такси отправлю.

Протягивает мне руку, бесцеремонно вытаскивая из-за , казалось бы, нерушимой преграды в виде спины Каза:

— Спасибо, что подвезли! До свидания!

И волочет меня за собой, даже не оглядываясь.

Я ничего не говорю, не смотрю даже на него!

Просто бегу за сестрой к подъезду.

И каждую секунду боюсь опять оклика, приказа, похожего на удар плетью… Инстинктивно сжимаюсь в ожидании…

И выдыхаю от облегчения, когда за нами захлопывается дверь подъезда.

Ланка тут же, словно из нее воздух разом выкачали, прислоняется к стене и смотрит на меня:

— Так, с этим надо что-то делать, Марусь. Я зря у тебя на поводу пошла…

— Все будет хорошо… — шепчу я, — он сейчас уедет… Уедет…

— Ты кого успокаиваешь? Меня? Себя? — злится Ланка, — черт, да что такое-то? Чего прицепился? Слушай, пока меня не было, он ничего с тобой?..

Я с честью выдерживаю ее испытующий взгляд, отвечаю максимально уверенно:

— Нет! Я вообще его не видела… Не знаю, чего он…

— Блин… — вздыхает Ланка, — у меня вообще сейчас на это все нет времени, Марусь… Я тебя не отобью от него, понимаешь?

— Понимаю… Я сама справлюсь… Спасибо тебе… Я больше вообще с ним не встречусь… Просто тут деньги, тебе же хорошо, и Вальчику… — я бормочу это все сбивчиво и слышу со стороны свой жалкий голос. Неубедительно…

Мелькает мысль все же рассказать сестре про происшествие в кабинете Каза, но тут же отбрасываю ее.

Все, хватит уже!

И без того на Ланкину шею села и поехала!

Надо просто с ним поговорить… Все объяснить, максимально честно, максимально правдиво. И так, чтоб отстал.

Я смогу.

Правда, смогу.

А эти все догонялки не доведут до добра.

— Блин, Каз из тех, кому легче дать, чем объяснять, почему нет… — бормочет с досадой Ланка, — ладно… Прорвемся. Глянь в окно, уехал? А то мне домой уже надо… И тебе такси вызвать еще…

Я взбегаю на площадку жду первым и вторым этажами, смотрю в окно подъезда. Приметной красной машины Каза нет во дворе.

— Уехал!

— Ну, отлично.

Ланка вызывает машину, отправляет мне информацию по номеру и марке такси, которое должно приехать, и скомканно прощается.

Я чувствую, что она очень сильно уже хочет от меня избавиться, и опять ощущаю себя виноватой в том, что столько проблем доставляю.

— Я на улице подожду, Лан…

Сестра кивает:

— Ну все, доедешь, звякни.

— Да не надо, Вальчика еще разбужу…

— Ну смс пришли…

— Хорошо.

Выбегаю из подъезда, обессиленно прислоняюсь к двери, жадно глотая свежий вечерний воздух.

Ох, и жизнь у меня бурная, надо же… Кто бы мог подумать…

Двор темный, одиноко горит фонарь у подъезда, я поглядываю на въезд, чтоб не пропустить такси, и запрещаю себе думать о том, что произошло.

Искать причины этого, ковыряться в себе и мотивах Каза.

В любом случае, ничего не выясню и ни до чего не докопаюсь. Только невроз себе заработаю. А у меня и без того полный комплект… Если так дальше пойдет, то Холодов получит вместо студентки измученную нервными тиками дурочку…

— Поговорим?

Высокая темная фигура выступает из полумрака, и я обреченно думаю, что Холодов точно меня не дождется… Или я не дождусь…

Второй вариант — вернее.

Глава 24

В первый момент в голове появляется трусливая мысль просто сбежать. Развернуться, и… Не будет же он за мной гнаться?.. Не будет же?..

Но я старательно прячу свою привычную трусость подальше, потому что ничего хорошего она мне никогда не приносила, и смотрю в глаза Каза. Чуть прищуренные, насмешливые. Словно он меня, как книгу, читает, понимает все мотивы. И мгновенное желание слинять срисовал тоже.

Компанию страху составляет теперь еще и стыд… Прекрасная комбинация!

Именно она и руководит моими дальнейшими телодвижениями.

В частности, вызывающе вздернутым подбородком и с усилием убранными от груди руками. А то есть у меня особенность, закрываться, прятаться в вечном защитном жесте.

— О чем вы хотите поговорить, Казимир Андрианович? — стараясь, чтоб голос мой звучал спокойно и даже равнодушно, спрашиваю я.

Каз морщится, слыша свое полное имя:

— Думаю, после всего, что между нами было, ты можешь называть меня по имени и на “ты”, — улыбчиво скалится он, доставая пачку сигарет.

— А что между нами было? — не поддерживаю я его иронию, смотрю прямо и дурочку из себя строить не собираюсь.

Почему-то кажется, что, начни я хлопать ресницами и пугаться, будет только хуже. Да и пробовала уже так. Никакого нужного эффекта.

Пора уже перестать прятать голову в песок и признать, что я чем-то этому красивому мужчине приглянулась. Непонятно, чем, правда, и думать на эту тему, памятуя исследования о том, как абьюзеры находят своих жертв, не хочется.

Я прекрасно понимаю уже, что привлекаю определенный тип мужчин, напористых, с уверенностью берущих то, что им нравится, не спрашивая чужого желания.

И понимаю, что меня саму Каз тоже привлекает… Не зря же портрет его рисовала. Бессознательное в действии.

Но это не значит, что я смирюсь и позволю опять втянуть себя в такие отношения.

Думаю, Каза я зацепила в первую очередь тем, что среагировала на него в самый первый раз, в первую нашу встречу так, как ему надо было. Пришлись по нраву моё овечье блеяние и широко раскрытые в ужасе глаза.

И, если продолжу в том же духе, то и он не тормознет. Будет давить, давить… Пока не додавит.

А если перестроюсь, начну вести себя так, как ему не понравится, то, может, отстанет?

В любом случае, попробовать стоит.

Я ничего не теряю. Если не получится, он меня все равно прогнет. Без вариантов, прогнет…

Зато, если интуитивно пойму, как ему не нравится, то могу оказаться в выигрыше. И даже относительно целой выползти из ситуации…

— То есть, ты считаешь, что ничего не было? — прищуривается он сквозь огонь зажигалки, выдыхает сигаретный дым в сторону.

— Недоразумение… — пожимаю я плечами, — вы меня приняли за женщину, способную брать деньги за… свое внимание… Я исправила ваше впечатление о себе… На этом все.

— А ты, оказывается, можешь целыми предложениями говорить, надо же… — в полумраке его оскал смотрится пугающим, белым и ярким, сколько клыки хищника. А глаза — слишком темные, морочат, в оторопь вгоняют…

— Рада, что сумела поправить ваше впечатление о себе, — киваю я, — а сейчас мне надо на работу, простите…

— Подвезу.

Это не предложение ни на один процент.

Он просто кивает на свою машину, выдыхает дым, стоит на моем пути, явно намереваясь, если потребуется, силой усадить, как до этого, у здания спортклуба.

Но я просто разворачиваюсь и сажусь в машину.

Сама.

Не дожидаясь, пока он прихватит опять за локоть, уже привычным способом транспортируя к тачке.

Дверцы машины открываются самостоятельно, сажусь на переднее пассажирское и, пользуясь тем, что Каз не смотрит, обходя капот, тихонько молюсь, прикрыв глаза. В бога я не верю с тех пор, как Алекса встретила, а потому просто вспоминаю самого светлого человека, бывшего в моей жизни. Вдруг, поможет?

Мамочка, пусть он от меня отстанет… Пожалуйста… Не до него мне сейчас… И никогда не будет до него. Как и ему — до меня. Он же сломает и выкинет. По нему видно, что он привык ломать. Алекс хотя бы прикидывался хорошим, заманивая жертву, а этот не считает нужным даже скрывать свою хищную суть. Не требуется ему эта мимикрия, и без нее полностью уверен в себе.

Что я могу ему противопоставить? Что?

— Ты меня удивляешь, Маруся, — улыбается Каз, садясь в машину, — пристегивайся.

Выполняю его распоряжение, и машина выезжает со двора, плавно и лениво, словно акула из залива, нажравшаяся неосторожных туристов.

Мы едем в полном молчании по ночному уже городу, сияющему ярко и празднично. Иллюзия безопасности, которой нет.

Каз рулит, и я, хоть и не смотрю на него совсем, все же боковым зрением ловлю его внимательный взгляд. Постоянный. Тяжелый. Изучающий. И… Странно волнующий.

От этого по коже непроизвольно бегут мурашки и начинают стучать зубы.

И то, и другое — отвратительно.

Злюсь на себя, на свою реакцию, стискиваю челюсть.

Приходи уже в себя, Маруся. Хватит.

Ловлю себя на том, что ожидаю разговора. И его отсутствие напрягает очень сильно.

Ну не просто же так, из чистого альтруизма, Каз меня везет на работу? Явно чего-то хочет. И ясно — чего.

И вот… Побыстрее бы обозначился уже! Расставил точки над i. Я бы его послала окончательно, и дело с концом… Не факт, что затормозила бы, но явно дала понять, что “нет” будет четким и без кокетства.

А там… Ну, там уже как выйдет…

Но Каз никак не реагирует на мою внутреннюю собранность, не хочет начинать разговор, не хочет облегчать мне задачу!

Рулит себе, спокойно так, лениво, посматривает то на дорогу, то в зеркала, то на меня… И ничего не говорит! С ума меня сводит!

Ужасно хочется опередить события, уже прекратить это все, разрубить гордиев узел, но терплю. Не дождется.

Злость копится, огни города перед глазами сливаются в одно мутное, цветное марево, глаза сохнут.

Моргаю.

И с ужасом ощущаю, что по щекам текут слезы!

Это что еще такое? Откуда?

Торопливо отворачиваюсь к окну, стараясь незаметно убрать ненужную, глупую реакцию с лица…

— Маруся, ты чего?

Ох, черт! Заметил!

— Ничего… Просто от химии глаза покраснели…

Машина останавливается, меня резко поворачивают за подбородок, не давая возможности увернуться.

Каз смотрит пристально, брови сдвинуты к переносице, взгляд напряженный и тревожный.

Внимательный.

— До этого не красные были…

Разглядывал, что ли?

— Пролонгированное… действие… — бормочу, пытаясь вывернуться из жестких пальцев, опускаю ресницы…

И вздрагиваю, когда щек касается шершавый палец, стирая слезы.

Этот жест, такой нежный, такой интимный… Такоей неправильный и ненужный мне… Почему не получется прекратить? Надо же, надо…

— Не надо… — шепчу, не выдерживая накала, тишины в салоне, звуков нашего дыхания, жадности взгляда Каза.

— Прости меня, Марусь… — тихо отвечает мне Каз, и палец, чуть царапнув напоследок кожу подушечкой, сползает вниз со щеки, — я ничего не могу поделать…

— С чем? — поднимаю я на него взгляд и тону в темноте зрачков… Гипнотической…

— С собой…

Выдыхаю, радуясь, что Каз перестал меня гладить по щекам, но это преждевременно!

Он обманывает, мягко и легко скользя ладонью к затылку и перехватывая там за основание косы, не больно, но крепко, заставляя смотреть на себя.

Да я бы и так смотрела… Разве можно оторваться от этого гипноза?

— Отпусти… — я не сопротивляюсь, хотя, наверно, могла бы, руки-то свободны, и я ими вполне могу раздавать пощечины, как оказалось, ненаказуемые… Но почему-то в голове даже мысли такой не возникает: оттолкнуть, ударить… Не слушаются руки. Да и голоса нет практически…

Он так меня заворожил, что даже не получается дышать полной грудью, что уж говорить про сопротивление!

Это так странно, это вообще другое состояние, никак не похожее на то, что было с Алексом. Там я просто отключалась, мертвела… А тут , наоборот, слишком живая. Чересчур…

И что буду делать, если не отпустит?..

А он ведь не отпустит.

— Отпущу, — неожиданно отвечает Каз, — не бойся… Просто… Можно посмотрю? Пожалуйста. Я так давно ждал…

Мне последняя его фраза непонятна. В смысле, долго ждал? Мы же совсем недавно знакомы…

Но вопросы задавать — значит отнимать ресурсы у тела, брошенные сейчас полностью на удержание себя в ровном положении. Потому что Каз не просто держит. Он чуть тянет к себе. Наверно, сам этого не понимая, на инстинктах. Но я противлюсь, держа спину прямо и глядя в его глаза опасливо и предупреждающе. Из последних сил держусь.

— Мне… Неудобно… Сидеть… — с огромными паузами говорю я, — и на работу… Надо…

Каз моргает, словно не понимая, где находится, что происходит, отрывается от моего лица и с огромной неохотой убирает ладонь. Пальцы скользят по шее, чуть задевая подбородок… Словно обещая скорое возвращение…

— Да. На работу. Да.

Он говорит отрывисто, кивает, затем выходит из машины.

И я выдыхаю, оглядываясь и только теперь понимая, что мы уже, оказывается, во дворе больницы!

Надо же, как быстро приехали!

Не успеваю опомнится, дверь открывается, и Каз протягивает мне руку.

Опираюсь, выхожу, Каз придерживает заботливо, чтоб не упала.

— Спасибо за поездку, — вежливо бормочу я, пытаясь забрать ладонь из крепких горячих рук, но Каз не пускает.

Он мягок, но настойчив, и это обезоруживает.

Я хотела найти вариант, при котором он перестанет мной интересоваться, а , похоже, это именно он нашел вариант, при котором я не смогу ему отказать!

Изумленная неожиданным и пугающим открытием, замираю, смотрю в его темное в полумраке больничного двора лицо с лихорадочно блестящими глазами.

— Слушай… — он облизывает губы, и я с удивлением отмечаю, что они не твердые, хотя именно такими ощущались, когда целовал, а мягкие. И изгиб… Да… Красивый такой, чувственный…

Моргаю, понимая, что слишком долго смотрю на его рот, перевожу взгляд на более безопасный объект для наблюдения — шею. Крепкую, смуглую… Боже, может, вообще глаза закрыть?

— Маруся… — он держит за руку, мягко перебирает пальцами по ладони, и это щекотно и волнительно. А еще очень-очень нежно. И так не похоже на то, чего я ожидала… — Давай я тебя завтра свожу пообедать? Хочешь? Просто прокатимся, ничего такого…

— Я… Не могу… Мне с Вальчиком сидеть…

— Вальчик? — выразительные брови поднимаются в удивлении.

— Сын Ланы.

— А-а-а-а… Ну, не проблема… Погуляем с пацаном.

— Эм-м-м…

— Завтра заеду.

— Но…

— Часов в пять, нормально?

— Да, но…

— Ну отлично, до встречи.

Он разворачивается и быстро прыгает в машину.

Я не успеваю ничего сказать, просто смотрю в легкой оторопи, как шикарная гоночная машина вылетает с больничного двора.

Это я что, сейчас на свидание согласилась?

Как так получилось, вообще?

Глава 25

— То есть, пойдешь? — Ланка смотрит на меня недоверчиво, вздыхает, — уверена?

— Не знаю… — мне почему-то стыдно сейчас перед ней.

Еще бы, столько времени упиралась козой-дерезой, а тут раз — и согласилась…

— Слушай… — Ланка застегивает рабочий халат, надевает шапочку и маску, она сегодня с обеда на смене в больнице, в терапии, — я, конечно, ничего не буду говорить, все, что могла, сказала, но… Ты — большая девочка… У тебя был кто-то? Ну… Ты понимаешь?

— Понимаю, — киваю я, стараясь говорить как можно суше и спокойней, — был.

— Ну… Тогда легче, да? — щурится она.

— Нет, не легче.

— Черт… Марусь… — Ланка подходит ближе, гладит по плечу, — прости… Я не хотела… Бередить.

— Ничего, все нормально, — улыбаюсь я, — уже.

— Ну тогда нечего выглядеть так, словно на эшафот идешь, — шутливо толкает меня в бок Ланка, — конечно, Каз — вообще не тот, кто тебе нужен… Не твой вариант, ты уж извини. Но тут ничего не поделаешь… Если такой мужик западает, то отвадить его сложно. И никто не скажет, что ты не пыталась, да?

— Да это вообще ничего такого… — бормочу я, отводя взгляд, — просто погуляем с Вальчиком… И все.

— Кстати, насчет Вальчика… — хмурится Ланка, — я сегодня сама его заберу, не надо с ним гулять.

— Но… Ты же до семи…

— Ничего, отпрошусь на полчаса, сгоняю, привезу сюда.

— Зачем? Я же могу…

— Не надо. Он не любит посторонних, тем более, мужиков… И тебе помешает.

— Да я же говорю, что ничего…

— Ну вот и посмотришь, насколько ничего.

Я не знаю, что сказать, как возразить, потому просто киваю, и мы расходимся в разные стороны.

Ланка — работать, я — отдыхать после ночной смены.

И трястись от волнения перед встречей с Казом.

Чтоб забыться и не думать ни о чем лишний раз, беру блокнот и карандаш и иду в парк при больнице, делать наброски ивы, которую приметила буквально вчера вечером.

В окно смотрела, в перерыве между работой, и увидела, как интересно фонарь подсвечивает ветки ивы. Было в таком сочетании света и тьмы что-то инфернальное, легкое и одновременно загадочное.

И вот теперь мне хочется поймать этот странный момент, хотя бы в наброске.

Ива стоит неподалеку от внутреннего крыльца, но чуть в стороне, если устроиться сбоку, на нижних ступеньках, то как раз будет нужный ракурс. Даже еще интереснее получится, потому что из окна на первом этаже чуть-чуть все по-другому выглядело…

Я сажусь, быстро накидываю основное, от чего потом буду плясать, извлекая из памяти детали.

И настолько сильно увлекаюсь, что не замечаю, как за моей работой наблюдают.

— Слушай, а прикольно, — ломкий мальчишеский голос заставляет вздрогнуть и выронить карандаш. Тот катится вниз, теряется в траве, и мальчик, в котором я узнаю Ваню, сына Ани, старшей медсестры из педиатрии, кидается его поднимать.

— Вот, — он протягивает мне карандаш, улыбается немного виновато, — напугал тебя, да? Я не хотел…

Он меня напугал, да, но первый шок уже прошел, а у мальчишки настолько привлекательная, заразительная улыбка, что невольно тянет улыбнуться в ответ.

И я улыбаюсь.

— Все хорошо. Просто неожиданно.

Беру карандаш, ловлю внимательный взгляд Вани на моем рисунке.

— Нравится?

— Ага, круто так… — с готовностью кивает он, явно довольный тем, что я поддерживаю разговор, — так просто смотришь на дерево, вообще ничего особенного, а у тебя — странно… И прикольно.

— Это хорошо? — улыбаюсь я, двигаясь на ступеньке, чтоб освободить место для мальчика. Он садится, кивает.

— Вообще супер. Я так никогда не смогу.

— Сможешь, конечно, — смеюсь я, — это только кажется, что сложно, а если разобрать, то вообще ничего особенного.

— Не… — мотает он лохматой, по-модному подстриженной головой, — у меня в школе по рисованию всегда двойки были. Училка говорила, что у меня вообще таланта нет.

— У всех есть талант, — возражаю я, хмурясь.

Осуждать другого человека не хочется, но… Это кем надо быть, чтоб сказать ребенку, что у него нет таланта?

— Садись, попробуй.

— Сейчас? — растерянно уточняет Ваня и оглядывается на дверь больницы.

— Ты торопишься?

— Да нет, вообще-то… — пожимает он плечами, — у меня еще час есть перед треней.

— Спортом занимаешься? — спрашиваю я, протягивая Ване свой блокнот и карандаш.

— Ага… — он берет мои вещи с осторожностью, аккуратно, словно боясь сломать, — самбо…

— Хороший спорт, — киваю я, — тебе нравится?

— Да… — Ваня растерянно вертит в руках карандаш, — отец хвалит… Говорит, на город можно будет скоро выходить… А что мне рисовать?

— А что ты хочешь?

— Не знаю…

— Посмотри вокруг, что тебя привлекает? Что кажется интересным?

— М-м-м…

— Ну вот смотри… Я увидела эту иву вчера ночью. Она опустила ветви к самой земле, словно гладила ими траву, а сверху на листья падал свет от фонаря. И получалось странно, потому что листья у ивы, ты видишь? Они разные по цвету. Внутри — темнее, а снаружи — светлее. И вчера они светились… Это выглядело так, словно ветви покрыты крохотными искрами, и эти искры струятся вниз, до земли, и тонут в ней… Такой водопад… И мне захотелось поймать это мгновение, зарождение и гибель искр в темной траве…

Я замолкаю, понимая, что излишне увлеклась, и Ваня, наверно, считает меня немного чокнутой. Или не немного…

Но мальчик смотрит на меня странно, словно завороженный, брови нахмурены, в глазах — осмысление услышанного. В этот момент он одновременно похож и очень не похож на своего отца, жесткого и тяжелого Тагира Хазарова. Лицо такое же совершенно, в будущем обещающее тоже стать жестким, запоминающимся. А вот взгляд… Взгляд, как у Ани, внимательный и теплый… Надо же, как интересно… Какой контраст…

Ловлю себя на том, что подмечаю эти детали, чисто машинально, словно композицию к будущему портрету продумываю.

Господи, я неисправима…

Ваня моргает, приходя в себя, улыбается:

— Офигеть… Вот это воображение у тебя. Ты училась да, на это? В художке?

— Да, — мне забавна его реакиця. И приятна, чего уж там. — Ну, так что? Что-то тебя привлекает в окружающем пространстве?

Ваня внимательно осматривается, теперь уже как-то по-новому, словно мои слова что-то сдвинули в его мозгу, заставили иначе оценивать мир.

— Знаешь… Мне хочется вон те ворота нарисовать, — смущаясь, говорит он.

— Почему?

— А у них решетка прикольная, — объясняет он, — словно морда льва…

Приглядываюсь, действительно находя некоторое сходство в сочетании прутьев кованой решетки забора с мордой оскаленного льва. Надо же, а я и не замечала никогда.

— Нарисуй, — предлагаю я Ване.

— Да не, у меня не получится…

— Получится. Обязательно.

Ваня смотрит на меня, потом на карандаш в своих пальцах…

И нерешительно проводит грифелем по белому листу…

— Смотри, если карандаш ставить прямо, то линия получается вот такой, а если чуть набок…

— Ага… Сейчас…

Мы сидим, склонившись к блокноту и совершенно потеряв счет времени.

Ваня с увлечением рисует, а я с не меньшим увлечением наблюдаю за ним и помогаю. И ловлю себя на мысли, что ужасно скучаю по преподаванию. Оказывается, мне этого безумно не хватает: вот этих неловких движений, первых штрихов по белому листу, горящих глаз, когда начинает получаться, улыбок от осознания своей способности творить, выстраивать на холсте новый мир, подвластный только своему создателю.

— Нет, попробуй вот так.

— Но тогда не получится…

— Получится.

— Да блин!

— Спокойней… Вот так. Можно пальцем. Смотри…

— Ага…

— Иван!

Мужской голос вырывает нас с Ванькой из маленького мира, одного на двоих, заставляет вздрогнуть.

Мы синхронно поворачиваемся, и я чувствую, как сердце в испуге замирает.

На крыльце стоит Тагир Хазаров, отец Вани, и смотрит на нас.

И почему-то мне кажется, что ему не нравится то, что он видит.

Глава 26

Я торопливо поднимаюсь, Ваня встает следом, но тут же делает шаг вперед, вверх по ступеньке, и оказывается выше меня ростом! И явно не уже в плечах. Я подмечаю этот факт с невольным удивлением, думая, что это современные мальчишки такие рослые, или просто я — мелкая?

У Хазарова в любом случае позиция самая выгодная: он стоит наверху, смотрит на нас словно свысока, и взгляд его выдержать непросто. Я думаю, что Аня, судя по всему, человек недюжинной силы воли, если умудрилась отстоять у него сына, да еще и дочь ему родить… Хотя, для второго особой силы воли не нужно, Тагир Хазаров не выглядит человеком, которому можно отказать… Они оба, и он, и его соратник Каз — явно не те, кому способно противостоять большинство людей… И Аня тут, похоже, редкое исключение.

А я — нет.

Иначе бы не было дамоклова меча сегодняшнего свидания, и не тряслась бы я осиновым листом при одной мысли об этом.

— Привет, — Ваня спокойно встречает изучающий взгляд отца, — мы тут рисовали.

— Привет, — здоровается Хазаров, смотрит на блокнот и карандаш в руках сына, переводит взгляд на меня, и я выдвигаюсь вперед, потому что как-то стыдновато прятаться за спиной двенадцатилетнего мальчишки, — рисовали?

— Да, — кивает Ваня, — Маруся меня учила.

— Маруся? — чуть прищуривается Хазаров, и я немного бледнею под сканом его глаз, — вот как?

— Да, — отвечает Ваня, — глянь, я ворота нарисовал.

— Ворота… — Хазаров принимает от сына блокнот, рассматривает сначала мельком, судя по всему, не особенно рассчитывая увидеть что-то интересное, а затем уже более внимательно, изучает, бросает взгляд на исходник, затем опять на лист, после этого — на сына, и, наконец, долгий, изучающий — на меня. Молчит, а затем принимается листать блокнот, не спрашивая разрешения, разглядывает многочисленные наброски, многие из которых так и не оформились в полноценные работы.

Я, забыв о том, что можно запретить, возмутиться досужему интересу, отслеживаю, как его пальцы двигаются, медленно переворачивая лист за листом, вспоминаю, что я там накидывала. Упавшая ветка. Рыжие лиственичные иголки и проглядывающую сквозь них зелень травы. Витраж в круглом слуховом окне старинного вокзала. Заброшенная церковь. Глаза мужчины, с насупленными бровями и такими приметными смешливыми морщинами в уголках. На этом моменте меня обдает диким жаром сначала, а затем холодом. Я и забыла, когда умудрилась это набросать. В каком коматозе была? Ужас какой… А если узнает?

Я напряженно жду вопросительного взгляда, удивления, насмешки даже… Но Хазаров молча переворачивает лист, лицо его вообще не меняется, все такое же жесткое и мало эмоциональное. Выдыхаю. Не узнал. Наверно… Надеюсь.

Хазаров опять изучает рисунок сына, внимательно, даже, кажется, чуть-чуть пальцем большим ведет по линиям, и Ваня предупреждает:

— Осторожно, грифель мягкий, размажешь…

— Хорошо, — кивает Хазаров, убирая палец, возвращает блокнот сыну, — ты помнишь, что тебе на тренировку?

— Да, — мне кажется, что Ваня ждет каких-то слов от отца, комментария своей работы. Да я и сама жду, волнуюсь даже. Хорошо? Плохо? Понравилось? Нет? Почему Хазаров вообще никак не комментирует рисунок? Ведь очевидно же, что Ване это необходимо! Но Хазаров молчит, смотрит на часы, и Ваня, через малюсенькую, заметную, наверно, только нам с ним паузу, продолжает, — но у меня еще есть время…

Затем он тоже смотрит на умные часы на запястье и кривится:

— Блин…

— Опоздал, да, — кивает Хазаров, — поехали? Артем подождет тебя.

— Аленку же ты забрал? — спрашивает Ваня, снова становясь самим собой, веселым и чуть нагловатым подростком, словно и не было этого мальчика, с горящими от увлечения и интереса глазами и таким волшебным лицом творца. Мне даже чуть-чуть жаль подобной метаморфозы, словно что-то сейчас умирает внутри, без возможности возрождения.

— Да, — кивает Хазаров, — она в машине, Аня сейчас с ней.

— Отлично, — радуется Ваня, — а то я так с ней и не увиделся, специально ведь после школы зарулил, искал ее, а тут Марусю увидел…

— Хорошо, — сказал Хазаров, — иди тогда к машине, я сейчас.

Ваня уходит, предварительно отдав мне блокнот и карандаш, я растерянно принимаю, прощаюсь с мальчиком.

И жду, пока за ним и его отцом закроется дверь. Вот только у Хазарова, похоже, другие планы.

Он смотрит на меня изучающе, прикуривает, щурится чуть-чуть, и мне становится не по себе от этого изучающего взгляда.

— Санитарка, уборщица… — начинает Хазар, — художница… Не много для одного человека?

— В самый раз, — я невольно задираю подбородок, хотя страшно, очень страшно. Он давит своим безэмоциональным голосом, своим взглядом тяжеленным, словно бетонная могильная плита. Хочется склонить голову под этим давлением, попытаться избежать его.

Но я почему-то лишь выпрямляюсь и смотрю ему в глаза.

Исковерканная психика дает о себе знать. Я инстинктивно пытаюсь противостоять теперь любому давлению. Даже тому, что лишь у меня в голове есть.

— Наглая, — неожиданно усмехается Хазар, — ну хорошо… Моему сыну понравилось рисовать. Не то, чтоб я был рад, но почему нет, если нравится. Будешь его учить.

И вот тут я теряюсь.

Даже не столько от самих слов, сколько от интонации, в них заложенной. Меня не спрашивают сейчас. Меня уведомляют. Не интересуясь тем, согласна ли я, есть ли у меня на это время. И моими верительными грамотами, дипломом и прочим тоже не интересуясь.

— Подожите, — хмурюсь я, пытаясь правильно сформулировать вопрос, — а с чего вы взяли, что я… могу?

— Законченное высшее, художественный факультет Карийского университета, лауреат нескольких вполне престижных выставок… Мне продолжать? — перечисляет хазаров вехи моей биографии, давая понять, что все досье уже изучено, и вся нужная информация из него проанализирована.

И вся я — как на ладони.

От ощущения просвечивания своей жизни этим рентгеном становится не по себе, но я стараюсь не выдать своих эмоций.

Смотрю на Хазарова, затем киваю.

— Можно не продолжать.

— Тогда моя помощница скинет тебе завтра график занятий с Иваном.

— Я еще не согласилась.

Хазаров, уже к этому моменту отвернувшийся и сделавший шаг к двери, разворачивается обратно, смотрит на меня, и я, с некоторым удовлетворением, наконец-то наблюдаю на его лице эмоцию. Легкое удивление.

— Десять за урок, — спокойно говорит Хазаров.

— Что?

— Пятнадцать.

— Тысяч? Рублей?

— А ты хочешь доллары?

— Эм-м-м…

— Завтра тебе скинут график.

— Но я… — я настолько обескуражена, что не могу даже сформулировать протест, — я работаю…

Хазаров усмехается.

— Решим.

Я в легкой оторопи смотрю на закрывшуюся за Хазаровым дверь, в голове все еще вяло вертятся возражения, нелепые и несостоятельные…

То есть, вот так это обычно происходит?

Он ведь… Он ведь меня продавил сейчас, даже не напрягаясь…

Интересно, он со всеми так… легко? Или просто я настолько безвольная?

Телефон пищит входящим.

Достаю из кармана, смотрю на сообщение: “Я буду через пять минут”.

Сжимаю крепче пластик, выдыхаю.

Что-то перебор давления.

Глава 27

Каз — невероятно шикарен, и, конечно, знает об этом. Стоит, небрежно опираясь бедром о капот низкой черной машины, марки которой я не знаю, да, в принципе, и не стремлюсь узнать, что-то смотрит в телефоне. Сейчас пять вечера, в больнице самый разгар времени для посещений, и народу во дворе много.

И на него, высокого, хищного, красивого до умопомрачения и такого же равнодушного ко всему окружающему, смотрят. Мамочки, лежащие в палатах со своими малышами, пришедшие навестить бабушки, подруги, родственницы… Мужчины тоже не отстают, проходятся взглядами по машине, поджарой опасной фигуре водителя, поджимают губы…

Весь мир словно кружится в танце вокруг высокого темноволосого мужчины и его мрачного железного коня, завихряется в воронку, с неуязвимым, недвижимым, холодным центром.

Я наблюдаю за этим движением, этим мировым круговоротом, трусливо спрятавшись в предбаннике, между двумя дверями больничного центрального входа. Тут имеется небольшое узкое окошко, через которое подслеповато пробиваются лучи солнца. И вполне можно, оставаясь невидимкой, оценить происходящее на улице.

Вот я и оцениваю.

С замиранием сердца и пересыхающими губами.

Хазаров изрядно напугал меня своим напором, от которого я, если честно, до сих пор не особенно отошла.

И потому к встрече с еще одним властным мужчиной банально не готова.

Весь мой настрой, хотя и настроя-то никакого толком не было, давно уже испарился, и сейчас мне страшно. До трясущихся поджилок.

Это глупо, учитывая, что мы уже разговаривали с Казом, находились наедине в машине, правда, другой, не этой, но все равно… И там я была вполне говорящей, не тряслась мышиным хвостом.

И потому то, что сейчас происходит, никак не могу классифицировать. Ну вот что он сделает? Съест меня, что ли? Нет.

Будет приставать? Возможно. Для чего-то же преследует так настойчиво… От такой, как я, такому, как он, нужно только одно. Непонятно, правда, почему именно я, но спишем этот интерес на индивидуальное временное помешательство. Уже думала о причинах его, прикидывала варианты, все, хватит. Надо просто придерживаться выбранной тактики и надеяться, что он, раскусив меня и поняв, что я — совершенно не его типаж, не интересная и занудная, просто потеряет ко мне интерес. Не стоило вообще изначально бегать от него, дергаться, сопротивляться. Похоже, он из тех, кому интересен процесс охоты. Алекс говорил, что мужчинам такое нравится. И что, получив добычу, они переключаются на следующую. Правда, сам он не переключился.

Но это, наверно, только потому, что не охотником был, а падальщиком…

Мысли об Алексе привычно выводят из равновесия еще больше, и я злюсь на себя, овечку трясущуюся.

Вечная тупая манера довести все до крайней степени безумия, и затем мужественно исправлять ситуацию.

В такие моменты я завидую немного людям, похожим на ту же Аню, например. Уж она бы не стала вот так прятаться, так трусливо подглядывать за мужчиной, не решаясь сделать первый шаг.

Судя по сегодняшней сцене у машины, которую я только что набюдала из своего укрытия, у Ани силы духа на пятерых мужиков хватит.

По крайней мере, с Хазаровым она разговаривала жестко и свободно. И ему это, судя по мрачному взгляду и напряженной линии губ, очень сильно не нравилось.

Я не хотела подглядывать, честно. Оно само как-то получилось.

Просто перед тем, как выйти, остановилась в этом предбаннике, засмотревшись на Аню, с дочкой на руках стоящую у огромной черной машины и разговаривающую с Хазаровым.

Рядом топтался Ваня, строил сестренке умильные рожицы и показательно не обращал внимания на выясняющих отношения Аню и Тагира. А они, судя по выражениям лиц и шаращей во все стороны энергетике, явно не просто так разговаривали. Хазаров, похоже, давил, а Аня сопротивлялась.

Мне показалось неудобным выходить в этот момент, словно я своим появлением могла отвлечь их, потому и затормозила, пережидая.

Вскоре Аня с Хазаровым, резко оборвав разговор, погрузились в машину и уехали, я сделала шаг к двери, но тут во двор с юзом зарулила низкая черная машина, картинно затормозила прямо у крыльца.

И я так и застыла, рассматривая ее, а затем и водителя, с небрежным шиком покинувшего салон.

С того мгновения прошло уже пять минут, а я все стою, все смотрю. Дура.

На нем солнечные очки, волосы в небрежной укладке, темная рубашка расстегнута у ворота. Закатаны рукава. На одном запястье — часы с черным ремешком. На другом — какой-то браслет, сложного плетения.

Я смотрю жадно, каждую деталь изучаю. Зачем-то.

И пропускаю момент, когда Каз отрывается от экрана телефона и, сверкнув улыбкой, смотрит прямо на меня… А затем кивает, приглашая на выход.

Я, в оторопи, едва сдерживаю детское нелепое желание присесть и так, на корточках, уползти обратно в безопасную прохладу коридора, отключаю в голове панические вопли о том, что он давно уже меня вычислил и явно решил, что я дура, раз прячусь…

Выдыхаю и делаю шаг за порог.

Каз убирает телефон в карман, опускает очки на нос и смотрит на меня поверх них. В глазах его — ирония, губы чуть изогнуты. Он все понимает, насквозь меня видит… И это так обидно почему-то, по-детски обидно и досадно, словно меня застукала мама за стиранием двойки в дневнике.

— А я все думаю, выйдешь или нет? — он улыбается, смотрит на меня снизу вверх, и я замираю на первой ступеньке, не торопясь спускаться. Может, развернуться? Не будет же догонять?

Будет. Мы это уже проходили.

— А если бы не вышла? — голос мой звучит спокойно, слышу себя со стороны и удивляюсь даже своей интонации.

— Я бы пошел искать, — пожимает он плечами, полностью подтверждая мою догадку о дальнейших своих действиях. — Садись.

И по-джентльменски открывает мне дверь.

Сажусь, стараясь не думать, что в этот момент на меня не только пациенты и их гости смотрят, но и коллеги.

Я никогда не работала до этого в больнице, но в женском коллективе довелось трудиться. И знаю, что слухи там распространяются с бешеной скоростью.

Конечно, мне опасаться некого, единственный человек, мнение которого здесь имеет значение, это Ланка, а она в курсе всего. Но все равно неприятно.

В машине пахнет кожей, горьковатым мужским парфюмом, свежестью.

Комфортные сиденья, приборная панель, как у звездолета.

Впрочем, в той, первой машине Каза, было практически так же. Похоже, он придерживается единого стиля в технике. Все современно, стильно, брутально. Наверно, очень нравится его пассажиркам.

Я думаю о том, сколько девушек до меня вот так же сидели и рассматривали интерьер машины, и чуть-чуть выдыхаю.

То, что я тут оказалась — явная ошибка, чистой воды случайность. Погрешность вселенной.

Это закончится. И, наверно, уже сегодня.

Мы выезжаем за ворота больницы, мчим по улицам города. Пробки только начинают формироваться, и Каз их с филигранным умением объезжает.

Он не разговаривает со мной, словно дает время освоиться. Но смотрит. Постоянно.

Взгляд его, внимательный, изучающий и странный.

У меня нет большого опыта в общении с мужчинами, до Алекса было некогда, а после… После незачем.

И потому я этих взглядов не понимаю. Сижу, напряженно сжав в руках сумочку, смотрю перед собой и думаю о том, что будет дальше. Куда он меня везет? Вроде, поесть предлагал… Но молчит же. Никак не обозначает цель поездки.

Может, ждет, что я заговорю? Но я не заговорю.

Боже, какая глупая ситуация! И зачем я только?..

— Почему ты без племянника? — вопрос звучит неожиданно, моргаю, выныривая из своей паники, сглатываю, лихорадочно подбирая слова.

— Просто… Лана… Она сама с ним погуляет…

— Не доверяет мне? — он улыбается, снова так ослепительно, заразительно, что я сама не понимаю, как поворачиваюсь и смотрю на него. Смысл комментария доходит позже. Вспыхиваю, начинаю торопливо говорить, чтоб отвести от сестры все подозрения. Начальник же… Вдруг, обидится?

— Нет-нет… Просто… Просто она не очень много времени с ним теперь проводит… Он в саду, специализированном, повезло устроить, и она может больше работать, но скучает, а тут появился свободный час, вот и…

Мои сбивчивые объяснения, похоже, удовлетворяют Каза, он отворачивается и смотрит на дорогу.

А я решаюсь задать вопрос, раз уж у нас тут беседа случилась:

— А куда мы едем?

— Поесть, — пожимает плечами Каз, — в “Мурат”.

Я нервно киваю, не удержавшись, провожу пальцами по волосам, заплетенным в небрежную косу, по пуговкам блузки. Смотрю на свои кеды, потрепанные, видавшие много чего в этой жизни…

“Мурат” — это ресторан, занимающий верхний этаж в историческом здании постройки начала двадцатого века. На первом этаже всегда, сколько себя помню, находился дорогой магазин. Во времена СССР — элитная “Березка”, мама говорила, что попасть туда было невозможно. Затем — какие-то ужасно дорогие бутики, в которые я тоже, естественно, не заглядывала.

А “Мурат” — и в советские времена был, и сейчас остается одним из самых дорогих заведений города.

И вот что-то я сильно сомневаюсь, что меня туда пустят в драных, неоднократно чиненых кедах и учительских юбке и блузе…

А если и пустят, то страшно представить, как там будут на меня смотреть. Неужели Каз не видит этого? Неужели не понимает?

— Послушай… — я откашливаюсь, и Каз смотрит на меня, чуть сбавляет скорость, улыбается… Боже… Его улыбка — это что-то космическое… От нее так тепло почему-то, по сердцу волна ласковая проходит. И ведь знаю, полностью отдаю себе отчет, что это обманка все, просто очередная личина хищника, умеющего привлекать жертву, но ничего не могу с собой поделать. Поддаюсь. — Может… Я не голодна, только что в столовой поела… И вообще… Может, прогуляемся? Или… Если ты голоден, то иди один, а я обратно… У меня смена вечером же, надо чуть-чуть отдохнуть…

— Ты чего? — еще шире улыбается Каз, — испугалась, что ли? Кого?

— Нет, не испугалась, — вру я, — просто… Я не хочу есть…

— Ну со мной посидишь тогда, поговорим.

— Можем и в машине поговорить…

— Нет, не можем, Маруся, — неожиданно серьезнеет Каз.

— Почему? — я в самом деле не понимаю перемены в его настроении, удивляюсь.

— Потому что я голодный, — со всей серьезностью отвечает Каз.

И давит газ, позволяя мне самой искать все варианты смысловой нагрузки в его словах…

Мои хорошие, спасибо вам за ожидание и поддержку! Каникулы без интернета закончились, перезагрузка пошла мне на пользу, и скоро вы увидите ее результаты. Спасибо, что верили в меня и пережили эти 6 дней без лишних нервов) Потому что нервы нам еще пригодятся))))) Все самое интересное впереди!

Глава 28

“Мурат” находится в самом центре города, в его исторической части, здание стоит в череде таких же, отмеченных временем строений.

Улица давно уже стала пешеходной, но Каза этот момент вообще, кажется, не волнует.

Он лихо тормозит прямо у входа, не обращая внимания на возмущения пешеходов, выскакивает из машины, обходит ее и открывает мне дверь.

Я вынуждена опереться на его руку, выхожу, осматриваюсь.

Прямо передо мной изысканно оформленные витрины дорогущего бутика “Ля Пари”. На манекенах, замерших в причудливых позах, разноцветные веревочки, ничего не скрывающие, прозрачные пеньюары, еще что-то такое же яркое и такое же бессмысленное.

Я моргаю удивленно, поражаясь непрактичности и откровенной пошлости выставленных изделий. Как-то эта сторона жизни мимо меня все время проходила… И, надеюсь, дальше тоже мимо пробежит.

Каз ловит мой взгляд на ближайшем манекене, скалится весело:

— Нравится? Зайдем, посмотришь?

Я смотрю на него и, наверно, столько недоумения в моем взгляде, что Каз чуть теряется, бормочет примирительно:

— Ну, стоило попробовать… Пошли.

И тянет меня за руку ко входу в ресторан.

Я послушно иду, гадая, что это такое сейчас было. Он мне в самом деле предложил пойти померить белье? Нижнее? Это нормально в его мире, да? Почему-то на ум приходит Аня. Интересно, ей Хазаров такое предлагал? И вот мне кажется, что нет. А, если бы попробовал, то…

Лестница, старинная, кованая, безумно красивая и самобытная, ведет сразу на второй этаж.

Она высокая и, если честно, не особенно безопасная. Я стараюсь идти аккуратно, чтоб нога не соскользнула, а то тут одно неверное движение — и ты уже внизу.

Невольно сильнее опираюсь на руку Каза, тот ловит момент моего напряжения и понимает его в этот раз верно, улыбается:

— Да, тут лестница — та еще… Вообще удивляюсь, что за столько лет никто не полетел и голову себе не разбил… Но менять, сама понимаешь… Не тот антураж будет.

Киваю, предполагая, что, если и были прецеденты неприятные, то их явно покрывали. Не думаю, что для владельцев “Мурата” это составляло серьезную статью расходов. Ну, или они просто люди, любящие риск…

— Каз, рад тебе! — нас прямо в дверях встречает высокий мужчина средних лет, с тонким породистым лицом. Я рассматриваю его профиль, ловя себя на том, что администратор или, скорее, директор, судя по свободному обращению с Казом и мгновенному сервису, окружившему нас, мог бы подрабатывать в качестве модели для юных художников. Надо же, какой нос. А подбородок! Тут явно погуляли греки. И без восточных кровей не обошлось…

— Я, кажется, понравился твоей даме, — мужчина легко считывает мой интерес, улыбается, кивает, — Руслан.

— Мария, — отвечаю я, смутившись и опять мысленно себя обругав за неумение сдерживаться. Надо же, снова улетела бог знает, куда! Засмотрелась на совершенно постороннего человека!

— Буду рад, если станете заглядывать к нам, — продолжает Руслан, жестком приглашая нас с Казом следовать вперед и пристраиваясь сбоку, — у нас новый повар на завтраках, подает совершенно чудесный омлет…

— Потом расскажешь, — грубовато прерывает его Каз, сильнее сжимая мою ладонь, — сейчас не утро. И хочется пожрать.

Его грубость удивляет и настораживает, я смотрю на него, наблюдаю сдвинутые сурово брови и жесткую складку у губ. Он недоволен? Тем, что Руслан с нами разговаривает?

— Понял, — кивает Руслан, кажется, вообще не обидевшись на тон Каза, — прошу.

Он сам занимается нашим обслуживанием, протягивает меню, рассказывает о наиболее интересных блюдах, но я мало что воспринимаю, продолжая ловить эмоции Каза.

Он откладывает в сторону меню, тарабанит пальцами по столу и, в итоге, прерывает Руслана на полуслове:

— Рус, мы пока посмотрим, а ты скажи, чтоб принесли чай, фрукты и мясо. Маруся потом еще выберет…

Руслан, величественно кивнув, удаляется, а Каз провожает его спину напряженным взглядом, не удержавшись, щурится в усмешке:

— Глазастый засранец…

— Он чем-то тебя обидел? — решаю я уточнить мотивы такого поведения.

Каз переводит взгляд на меня, смотрит пару мгновений, словно решая, надо мне что-то объяснять или нет, а затем вздыхает:

— Нет, конечно… Попробовал бы. Но что-то я хватку теряю, раз тут все такие бесстрашные стали…

— Давай уйдем, — с готовностью предлагаю я, хотя, на самом деле, мне атмосфера и интерьер заведения очень даже по нраву.

Я вообще не была никогда в таких, и как-то по-другому представляла себе дороговизну и пафос.

Давно, еще девочкой приезжая сюда на каникулы и проходя мимо этого ресторана, я иногда думала, а что там внутри? Какой он? И почему-то представлялись интерьеры по меньшей мере Эрмитажа. Или какого-нибудь дворца из фильмов. Много позолоты, барельефы, ампир во всей его роскоши.

А на самом деле, здесь царит мягкая, уютная атмосфера, домашняя, я бы сказала. Разномастные столики и стулья, на стенах много всяких интересных вещей, с историей. Официанты наряжены в русские косоворотки, прически у всех одинаковые, зализанные на пробор. Такая дикая и в то же время милая смесь всех эпох и стилей, начиная от девятнадцатого и заканчивая двадцать первым. Например, огромная плазма на одной из стен, аккуратно убрана в старинную раму. И там сразу не поймешь, что это телвизор, а не еще одно окно в мир.

Мы , кстати, сидим рядом с окном, выходящим на пешеходную улицу, прямо на фонтан, отреставрированный, красивый очень. На подоконнике сидят тряпичные куклы, или стилизованные под начало двадцатого века, или в самом деле столько лет уже живущие на этом свете. Растение в темном горшке. Почему-то старинный утюг, из тех, что углями заправляли.

Здесь каждую деталь можно рассматривать долго, гадая, какая у нее история, откуда она пришла в это место, почему именно здесь живет…

— У тебя такое лицо сейчас, словно я тебя не ресторан позвал, а в исторический музей, — тихий голос Каза прерывает мой наблюдательный транс, возвращает в реальность.

Так, я опять улетела. Позор. О чем мы говорили сейчас? Кажется, я предлагала уйти? Да? А он что ответил?

Мне определенно требуется лечение, ненормально это: вот так, посреди разговора, отключаться и уходить в свой мир. Неправильно.

Хотя, может, в моей сегодняшней ситуации это и благо? Каз посмотрит на меня в естественной, так сказать, среде обитания, поймет, что у меня давно уже не все дома. И не захочет связываться.

Я ведь именно к этому стремлюсь?

Вообще, я с самого детства такой была, мама, помню, все время ругалась, что я отключаюсь и улетаю куда-то в своих фантазиях.

Меня даже водили к психологу. Смешно.

Но вскоре этот мой недостаток стал достоинством. Умение отключаться, концентрироваться только на своем, внутреннем, идеально подходит для творчества.

И не только…

Если бы я не умела убегать от реальности, то где бы я сейчас была?

В могиле, наверно.

— Извини, — все же считаю нужным сказать я, хотя просить прощения не планировала, — просто тут… Я тут никогда не была. А почему здесь утюг?

Каз смотрит на древний предмет быта, хмурится чуть-чуть, явно придумывая, что сказать… И так и не придумав, смеется:

— А хрен его знает! Рус, похоже, стащил сюда с окрестных деревень все, что нашлось там на чердаках. Вон, смотри, какой странный агрегат!

— Это прялка, — поправляю я его, — причем, насколько я вижу, в исправном состоянии…

— Ну вот, — опять смеется Каз, и я не могу не улыбнуться в ответ, настолько он сейчас красивый, настолько располагающий к себе. Опасный. Притягательный. А я опять на те же грабли… — Зачем тут прялка? Вряд ли Рус ее пользует.

— Да, действительно… — бормочу я, — но объект интересный… Ее хорошо давать для тренировки художникам, знаешь, пропорции, особенности фактуры… И вообще, набивать руку на непонятных объектах, мозг тренируется, руки тоже…

Спохватываюсь, замолкаю и смотрю на Каза.

А он… Он так внимательно слушает, жадно даже, я бы сказала. И выражение лица настолько задумчивое, настолько странное, что у меня все слова пропадают. Мы сидим, молчим, не сводя взглядов друг с друга. И это невероятно, пугающе и одновременно захватывающе.

Я не понимаю, что происходит, но не хочу этого прерывать.

Глаза Каза, темные, обычно смешливые или, наоборот, мрачные и угрожающие даже, жесткие острые глаза хищника, сейчас необычно серьезные и глубокие. Он смотрит очень внимательно, и меня опять посещает ощущение, что он пытается во мне что-то высмотреть. Что-то, крайне важное ему, утерянное. И теперь он лихорадочно это “что-то” ищет…

— Слушай… — наконец говорит Каз, тихо-тихо, заставляя невольно наклониться ближе, прислушиваясь, — а ты… Не была в Болгарии?

— Где? — вопрос настолько неожиданный и странный, что я выныриваю из нашего омута, одного на двоих, моргаю удивленно, — в Болгарии? Нет…

Каз еще пару мгновений смотрит, словно ждет продолжения.

Но его нет.

Я не была в Болгарии, и не знаю никого, кто бывал. Ну, может, Холодов, но Каз явно не об этом спрашивает.

— Ладно, — он откидывается на спинку кресла, улыбается, снова становясь самим собой, легким, веселым, опасным, — выбрала, что будешь есть?

— Нет… Не успела… — я опять смотрю в окно, на пешеходку перед рестораном, там как раз начинается какое-то шевеление, ходят молодые люди, парни с дредами, настраивают инструменты… — Что там такое?

Каз тоже смотрит в окно, пожимает плечами:

— Ребята, наверно, играть будут. Хочешь послушать?

— Как? Пойдем вниз? — не понимаю я, невольно оглядываясь. Мы же только пришли. И он явно не хочет уходить, голоден, сам же сказал…

— Тут балкончик есть, пошли.

Мы встаем и в самом деле идем к небольшому балкончику, открытому, с коваными изысканными перилами, выходящему как раз на то место, откуда прекрасно видно и музыкантов, и их инструменты.

Балкончик выдается вперед, и создается ощущение, что мы нависаем над улицей. Это одновременно и открытое место, и уединенное, мало кто задирает голову и смотрит по вторым этажам.

Парни начинают играть, мелодия странная, из инструментов больше всего ударных: самых разнообразных барабанов, всех форм и размеров.

Музыканты приплясывают с ними в руках, что-то поют, дреды мотаются, выглядит это все забавно.

Я опираюсь на перила, увлеченно рассматривая происходящее внизу, невольно улыбаюсь, настолько заразительная музыка, настолько веселые лица.

И замираю, когда по обе стороны от моих рук на перила падают тяжелые крупные ладони, а за спиной совсем не остается места.

Каз стоит, уперев руки таким образом, что я оказываюсь практически в его объятиях, обволакивает меня собой, запирает в клетку.

И мне сразу же становится больно дышать.

Выпрямляюсь, невольно прижимаясь к твердой груди лопатками, пугливо вздрагиваю. Он так близко. Он меня держит. Не пускает. Я и сама не двигаюсь. Боюсь очень.

Внизу пляшут и играют заразительно веселую музыку артисты, а у меня в такт их барабанам грохочет сердце, перекрывает все остальные звуки.

Нет в голове ни одной мысли, пустота, только барабанный бой: бум-бум-бум-бум…

И тяжелое дыхание на затылке, там, у основания косы.

И голос, тихий, но полностью затмевающий вообще все: и музыку, и мое сердце:

— Красивая… Такая красивая…

И губы, горячие, печатью огненной по шее…

Когда умирать буду, вспомню этот момент.

Глава 29

Вокруг нас — барабанный бой, в унисон с сердечным ритмом, я слепо смотрю на тяжелые ладони по обе стороны от моих рук, изучаю темные напряженные пальцы с белеющими костяшками, прослеживаю от запястий ярко проявляющиеся вены, стремящиеся вверх по предплечьям.

И ощущаю царапающее, огненное прикосновение твердых губ к шее и затылку.

Я не могу этого выдержать, склоняю голову ниже, наверно, это воспринимается, как покорность, позволение, потому что темные руки тут же смыкаются в кольцо, пока еще не на талии, нет, просто на перилах, но так, что я в этом огненном жестком обруче, словно спеленутая. Ни двинуться, ни вздохнуть.

Каз касается только губами.

И это больно.

До дрожи, до острых мурашек по телу, до поднятых самых мелких волосков по коже.

— Красивая… — хрипит он, весь превращаясь в огонь.

И я не могу думать. И повернуться не могу, потому что кажется, что умру в это же мгновение. Нельзя в глаза ему смотреть. Нельзя, нельзя, нельзя!

— Прости меня… — огнем по коже выдох, — я… Не могу это контролировать…

Я не понимаю, о чем он, что говорит. И не верю ему.

На мой взгляд, с контролем у него все отлично.

Пальцы на перилах белые совсем, но не двигаются больше. И острота зубов по коже — близко, критически близко, но не больно.

Каз умеет себя держать в руках.

А я — нет.

Сама не понимаю, в какой момент мои ладони переползают с перил на горячие, каменные пальцы Каза, вздрагивают, обжигаясь, но затем сжимаются, не пытаясь обхватить. Пытаясь удержать.

Он называет меня красивой… Столько придумано слов, роскошных, нежных, страстных, столько комплиментов, после которых женщины тают…

А мне второй мужчина, встретившийся в на жизненном пути, говорит одно и то же…

И нет, я не испытываю ощущения дежавю, хотя, наверно, должна бы…

Но они настолько разные, Каз и Алекс, что теперь только удивляться остается, каким образом я умудрилась их спутать. Сравнить.

Когда Алекс говорил мне, что я — красивая, все время тянуло обернуться и посмотреть вокруг, выяснить, про кого это он так? Про меня? Да? Все внутри сопротивлялось фальши. Не верило. То, что сидит внутри, понимало, что эти слова — не для радости мне говорятся… Не для удовольствия…

Каз шепчет мне их в затылок, обжигая и заставляя умереть на мгновение. Шепчет так, что оглянуться с целью выяснения, о ком это он, не тянет. А тянет рассыпаться на угли от наслаждения. И долго, сладко тлеть, умирая…

Так странно… Слова одинаковые. Но такие разные.

Внизу, прямо под нами, исполняют свой дикий, веселый танец барабанщики с дредами, и кровь в нас пульсирует в такт этому ритму.

Мне страшно, очень страшно. И в то же время, совсем не тот это страх, что раньше сводил конечности и заставлял замирать, опасаясь судорог ужаса.

Это какой-то другой уровень страха. Он бьет по ногам, по коленным чашечкам, делая их дрожащими, мягкими. Он посылает пульсирующие ритмично удары в низ живота и оттуда выше, к сердцу, и еще выше, в голову. И где-то на половине этого маршрута растворяется, словно поглощается моим обезумевшим организмом.

— Ты так пахнешь… — шепчет Каз, и я слышу, как шумно вдыхает он запах моей кожи возле уха, — я с ума схожу… Слюни текут…

Каждое его слово — сладкий удар по ногам.

Мне никто никогда так не шептал. Никто никогда не говорил такого. Никто никогда не вел себя так со мной, жадно и в то же время бережно, едва сдерживаясь и… и сдерживаясь.

Я неожиданно, с кристальной ясностью понимаю, что этот человек не будет делать ничего, если я проявлю нежелание!

Стоит мне оттолкнуть, сказать “нет”, и он отступит! Скрипя зубами, бесясь, злясь, но уберет руки. Отойдет.

Не могу осознать, откуда во мне эта ясность, это понимание, из чего оно следует.

Но это есть.

И становится спокойней.

Мы по прежнему в провокационной позе, на виду у половины города, и мужчина за моей спиной все такой же опасный, жестокий и , наверняка, не особенно любящий сдерживать свои порывы.

Но я ощущаю себя в безопасности. Вот такой парадокс.

И настолько это ярко сейчас чувствуется, что я перестаю замирать глупой, нелепой мышью под веником, чуть выпрямляюсь, поворачиваюсь к Казу полубоком и тихо прошу:

— Мне… Мне хочется уйти. Давай вернемся.

Комментировать его признания я совершенно не готова, как и вообще отвечать на них.

И сейчас с некоторым замиранием сердца жду, согласится ли он. И как себя будет вести после?

Верна ли моя догадка?

Каз застывает на мгновение, превращаясь в каменного огненного истукана, а затем… Выдыхает и медленно, со скрипом, отступает на четверть шага назад.

И с явной неохотой убирает руки с перил. Жесткие пальцы скользят под моими ладонями, пропадают.

Барабаны в этот момент замолкают, и наступает полная тишина.

И в этой тишине я поворачиваюсь лицом к Казу и смотрю ему в глаза, выискивая, с внутренней дрожью, такие знакомые эмоции: злобу, неудовлетворение, ярость, похоть, желание отомстить, унизить. То, что я привыкла видеть в глазах мужчины.

Каз смотрит без улыбки. Не особенно довольно, брови нахмурены, губы чуть поджаты. Но ни одной из ожидаемых мною эмоций не выдает.

Просто сосредоточенно изучает мое лицо, с легкой досадой дергает углом губ… И усмехается.

Причем, не зло, а как-то легко, по-доброму, словно отпуская ситуацию.

Он принимает мое решение и даже уважает его.

— Проголодалась? — спрашивает Каз и распахивает балконную дверь, приглашая зайти обратно в зал, — пошли, посмотрим, чего там Рус притащил пожрать.

Киваю, переступаю порог и слышу, как Каз, когда я прохожу мимо него, на очень близком расстоянии, шумно втягивает ноздрями запах моих волос. И сглатывает.

Сердце чуть екает, ожидая… Чего-то.

Но Каз просто придерживает балконную дверь, чтоб я смогла пройти, и никак не пытается задержать в самом узком месте, не пытается дотронуться.

Просто смотрит, просто дышит.

И явно не собирается мне мстить за то, что как-то не так среагировала на его ухаживания.

Почему-то это придает уверенности и спокойствия.

Глава 30

Еда в “Мурате” тоже удивляет. Я жду непонятно чего, непонятно как названного, а здесь… Щи по-купечески, голубцы с телятинкой, пирожки-посикунчики и прочие блюда русской кухни.

Изучаю меню, не особенно большое, но оформленное фотографиями настолько правильными, что слюна набегает помимо воли.

И, если в самом начале я утыкалась в меню по вполне понятной причине: стремление избежать разговора о произошедшем и вообще необходимости смотреть Казу в глаза, то сейчас действительно увлекаюсь и разглядываю фотографии с неподдельным интересом. Цен в меню нет, а это уже такой толстый намек на то, что люди, ходящие сюда, деньги не считают. Или не считают те деньги, что нужно заплатить за обед, деньгами.

Я, конечно же, далека от мысли платить за себя самой, Каз пригласил, путь и платит, тем более, что заказывать чего-то особенного не собираюсь. Но эти фотографии… И эти запахи… И фрукты, красиво поданные на нарядной тарелке с гжелевской росписью…

Руслан наливает чай, ароматно пахнущий малиной и шиповником:

— Конечно, малинка ближе к зиме хороша, но вечера стоят на редкость промозглые… — комментирует он выбор ингредиентов, — так что согреться чуть-чуть не помешает… А шиповник для иммунитета полезен… Если хотите, подадим шаль, вы немного замерзли, мне кажется…

При этом он выразительно смотрит на мою шею, по которой и в самом деле гуляют еще мурашки, то ли ответ организма на случившееся, то ли просто нервы.

Каз, уже успевший отпить чая, недовольно смотрит, как Руслан ухаживает за мной, отставляет чашку и говорит:

— Все, Рус, мы сами дальше. Мне как обычно, а Марусе… — он смотрит на меня, ожидая, и я торопливо бормочу, закрывая меню и откладывая его в сторону:

— Блины с маслом и вареньем из кизила.

— И все? — удивленно спрашивает Руслан.

— Марусь, выбирай нормально, — хмурится Каз, но я еще дальше отталкиваю от себя меню:

— Спасибо, я не ем на ночь…

— Да какая ночь? — удивляется Каз, — шестой час! И вообще, тебе надо есть. А то ветром унесет. На балконе думал, что сейчас на крыло поднимешься и полетишь.

“Именно поэтому ты меня так… якорил”, — хочется съязвить мне, но спохватываюсь, не желая опять возвращать разговор к балкону и хриплым, горячим признаниям Каза. Достаточно и того, что они у меня в голове на бесконечном повторе крутятся.

Просто сжимаю губы и тянусь за чашкой.

Каз переводит взгляд на терпеливо ждущего Руслана, кивает, отпуская его.

И мы остаемся наедине.

Я — с чашкой вкусно парящего чая в руке, Каз — опираясь локтями на стол и глядя на меня.

Опять неотрывно, внимательно, с легкой смешинкой в углах глаз.

Я понимаю, что под этим взглядом и глотка не смогу сделать, потому ставлю чашку на место, опускаю ресницы, не зная, как себя вести дальше. Он ведь явно чего-то ждет… Чего?

Вопросов?

Смущения?

Кокетства, может? Последнее, вообще смешно, конечно… Где я и где кокетство…

Тогда чего?

Ситуация откровенно глупая и напряженная. Мы — разные люди, причем, настолько разные, что даже парой слов перекинуться сложно, ни одной точки соприкосновения. Но, наверно, Каз не разговаривать со мной хочет? Даже наверняка, судя по его настойчивости и тому, что он уже делал со мной… И здесь вопрос: как мне себя вести дальше? Он же наверняка что-то будет предлагать… А я? Я же… Меня же от одной мысли, что мужчина прикоснется в дрожь бросает… Бросало. Раньше. И сейчас бросает, но как-то по-другому… И…

— Как тебе барабаны? — голос Каза прерывает мои бессвязные панические метания в голове, разрушает уже вполне стройную теорию, где сидящий напротив мужчина — непременно агрессор, настойчивый захватчик.

— Барабаны? — непонимающе поднимаю я на него взгляд, выныривая из облака сумбура и вспоминая, с трудом, надо сказать, про какие барабаны он говорит, — а… Да, интересно… Я люблю музыку с этническим уклоном…

— Этническим? — чуть хмурится он, и я добавляю торопливо:

— Народными мотивами… Ну, понимаешь, когда используют элементы, присущие какой-то культуре, особенное строение ритма, например, и…

Увлекаюсь, принимаясь объяснять, словно снова нахожусь в классе, перед ребятами из кружка живописи, а затем замечаю, что Каз смотрит на меня, чуть прищурившись, и в глубине глаз его чудится насмешка.

Замолкаю.

— Прости… Я, наверно, увлеклась… А тебе и смешно… Ты же знаешь определение этого слова!

— Нет, Марусь, не знаю, — смеется он белозубо, — я в детдоме рос, там как-то не до этники было… И потом тоже.

Я не знаю, что ответить на это откровение, не умею правильно комментировать такое. Мне жаль? Глупо как-то… И углубляться в тему тоже неправильно… Лицемерно.

— Это просто издержки образования, — говорю я, выбрав наиболее безопасную тему, — говорят, те, кто хоть недолго преподавал, потом всю жизнь несут на себе печать этого…

— А ты преподавала.

Это звучит утверждением.

— Да. У себя в городе, в кружке живописи.

— Почему уехала? Сестре помогать?

— Знаешь… — я решаю быть откровенной, не видя смысла в приукрашивании. Цели понравиться ему нет, даже наоборот, — я не знала о состоянии дел в семье Ланы до того момента, как приехала.

Каз поднимает брови, приглашая продолжить, и я добавляю, стараясь быть краткой:

— Меня пригласил Холодов, Матвей Игоревич… — и, видя непонимание в глазах Каза, поясняю, — у него здесь своя студия, с правом преподавательской деятельности, аттестатом государственного образца по окончании. Это один из лучших художников… И педагогов страны. Попасть в его студию — огромная удача и честь.

— И как ты попала?

— Я… — я мысленно уношусь в тот день, когда познакомилась с Холодовым, улыбаюсь.

Это был один из первых дней, когда я, после смерти Алекса, выбралась на пленэр. Не особенно далеко, просто на набережную, старенькую, всю разваливающуюся. Ее строили еще в Советском Союзе, а затем, после развала его, ни разу не обновляли, и море постепенно точило казавшийся нерушимым бетон, выгрызая из него целые куски, оставляя щербины и рытвины даже. Прямо перед заброшенным зданием морского вокзала стоял на вечном приколе в море старый корабль. И тишина, умиротворение, исходящее от этой картины, завораживали.

Тем утром я проснулась, словно кто-то толкнул изнутри. И во сне в кои-то веки видела не холодные глаза Алекса, слышала не его издевательский голос, а любовалась бирюзовым морем, прозначным небом над ним и считала волны, мерно бьющиеся об остов старого корабля. Бьющиеся, но не пробивающие наквозь. У него огромный запас прочности, у этого наследия навсегда ушедшей эпохи, такой же, как и у наших мам, бабушек и дедушек, не сгибающихся под напором жизненных волн. Мне захотелось поцеловать маму, я вскочила и побежала к ней, чуть скользя по залитому солнечным осенним светом деревянному полу.

Но мамы дома не оказалось, она с утра на рынок ушла, как всегда.

И я, наскоро перехватив хлеба с молоком, собрала свои кисти и краски в переносной мольберт, и отправилась туда, на набережную, видя в голове только эту картину: могучий старик-корабль и морская пена, оставляющая следы на его боках.

На набережной, по случаю буднего дня, никого не было, и я долго, с огромным наслаждением переносила на акварельный лист все тончайшие оттенки бирюзы, перемешанные с легким налетом ржавчины, прозрачные лучи солнца, пронизывающие корабль, отражающиеся от волн…

Я совсем забыла, за месяцы общения с Алексом, что это такое — быть свободной. Рисовать. Радоваться.

Он умер две недели назад, и все это время я словно в паутине находилась, все ждала, пугливо дергаясь, звонка. Или привычного легкого стука в окно. Или тени от высокой мрачной фигуры, падающей на меня у нашей калитки…

И все не могла поверить, что этого больше не будет. Никогда не будет.

Что он не сможет больше ко мне прикоснуться, прижаться, тиская больно и грубо, не задерет на мне юбку там, где ему захочется. Не поставит на колени.

Ничего этого больше не будет в моей жизни. Жуткая весна, плавно перешедшая в лето, которого я не запомнила, и закончившаяся осенью. Осенью, убившей мой кошмар и освободившей меня.

И только в тот момент, перенося на белый лист очертания старгого несломленного корабля, я поняла, что все. Свободна. Я свободна!

И от осознания этого хотелось петь и прыгать, казалось, что я настолько легкая, настолько невесомая, что еще чуть-чуть — в воздухе зависну!

Руки летали над листом, краски смешивались самостоятельно, я вообще этим процессом не руководила, словно что-то свыше мне показывало: вот так, вот так надо! Это правильно! Это хорошо!

— А это хорошо! — незнакомый мужской голос вырвал меня из состояния невесомости, опустил на землю.

Я оглянулась и обнаружила рядом с собой мужчину, пожилого, но из тех, про которых говорят, что они до старости будут, словно дубы, кряжистыми и сильными.

Мужчина внимательно смотрел на мой рисунок, и характерный прищур глаз выдавал в нем коллегу по цеху вернее, чем небольшой переносной чемоданчик — мольберт в руках.

— Милая девушка, — он, наконец, перестал изучать мою работу, повернулся ко мне, — я, признаться, поражен… Никогда не видел, чтоб с акварелью работали настолько смело и в то же время… Изысканно, что ли… Кто вас учил?

Я, удивленная до глубины души его реакцией на свою, самую обычную, в приниципе, работу, ответила.

Завязался разговор, результатом которого и было приглашение сюда, в студию Холодова.

Я помню этот день, помню свое ощущение невероятного, всеобъемлющего счастья, понимание, что я свободна настолько, что хоть сейчас лететь могу, ничего меня не держит! Только мама… Но она поймет! В конец концов, можно и ее с собой… Ну вот в самом деле, что ее держит? Работа? Можно и другую…

Я шла домой, переживая в себе все эти чудесные ощущения и представляя, как скажу обо всем маме.

А дома…

Я моргаю, не желая вспоминать остаток этого дня.

Перевожу взгляд на Каза, все еще ждущего ответа, и говорю:

— Я рисовала… А он был проездом в нашем городе, увидел мою работу и позвал к себе. И я согласилась.

— Смело, — кивнул Каз, — а почему сейчас не в студии у него учишься? Проблемы возникли?

— Что-то вроде, — пожимаю я плечами, — он в Норвегии, на какой-то выставке… Приедет через месяц. До этого времени мне надо где-то жить и на что-то жить…

— А получше работы не нашлось?

В голосе и тоне Каза мне слышится грубость и даже издевка, а потому неожиданно для себя отвечаю так же:

— А чем плоха эта работа?

И тут же все внутри пораженно замирает: это я? Я сказала сейчас так? Я с ума сошла?

— Нормальная работа, — Каз не принимает мой вызов, равнодушно пожимает плечами, — но с твоими навыками можно получше найти…

— Мне не надо получше, — говорю я, унимая дрожь от собственной, непонятно для чего проявившейся смелости, — мне надо быстро, на короткий срок и с жильем.

Каз кивает, принимая мои аргументы, а я почему-то не могу умолкнуть, хотя надо бы, продолжаю:

— К тому же, по профилю я тоже буду работать, меня пригласили давать частные уроки…

— Кто это? — щурится Каз, и я, уже пожалев о своем длинном языке, все же заканчиваю:

— Тагир Хазаров.

— Хазар? — от удивления у Каза чуть расширяются глаза, и я невольно улыбаюсь, он в этот момент такой забавный. И совсем не страшный. И совсем не похож на того яростного монстра, там, на ринге. И на безжалостного, невероятно привлекательного хищника тоже не похож. Словно через все эти маски внезапно проступает обычный парень, мальчик из детдома, еще верящий в то, что в мире что-то его может удивить.

Вот я реально сейчас удивила.

______________________________________________

Посмотри на меня, посмотри

Тихий шепот и яростный взгляд

Тень ошибок и боли сотри

Отмотай это время назад

И в забытой вселенной, во сне

Снова встретимся мы-не сейчас

Ты - моложе, а я - веселей

Без потерь, ожиданий, прикрас

Ты - мальчишка и веришь в мечту

Я - веселый, искрящийся смех

Полюби, полюби меня ту

Полюби в настоящем.

За всех.

М. Зайцева. 7.11.23

Глава 31

— Нравится? — голос Каза звучит за спиной, близко, но не настолько, чтоб я снова начала напрягаться. Похоже, он сделал вывод из недавней ситуации на балконе “Мурата” и здесь, когда из машины меня приглашал на выход, и теперь выдерживает дистанцию. Понимание причин его поведения — лаской по сердцу. Надо же, какой… Внимательный. Алекс был не… Черт, зачем опять про Алекса? Похоже, меня эта жуткая тень прошлого будет преследовать всегда, отравляя настоящее. И заставляя не верить в то, что сейчас происходит. Не верить человеку, находящемуся рядом.

Я раз и навсегда для себя уяснила, что мужчины — далеко не те, кем кажутся, что они способны притворяться, чтоб получить свое, чтоб заманить добычу в ловушку… Может, и здесь такой же вариант? Может, Каз просто поумнее Алекса? Или любит поохотиться подольше…

— Здесь странно, — отвечаю я, не оборачиваясь.

— Почему? — Каз оказывается ближе, и я невольно напрягаю плечи. Ожидая, что дотронется. Но он не делает этого, просто стоит и , по ощущениям, даже не глядит на меня, а смотрит вперед, туда же, куда и я.

На город, раскинувшийся внизу, под нами.

— Потому что, с одной стороны, очень много воздуха, просторно… — пытаюсь объяснить я свои ощущения, — а с другой… Нет цельности. Понимаешь?

— Не особо… — хмыкает Каз, — в чем именно цельность должна быть?

— Ну вот смотри, — я чуть поворачиваюсь к нему, ловлю внимательный заинтересованный взгляд, в этот раз совершенно не пугающий, не темный, с жадным блеском зрачков, а просто спокойный, чуть ироничный, как у человека, который получает удовольствие от беседы, общения.

Это тоже греет.

Вообще, наша сегодняшняя встреча проходит на удивление хорошо и спокойно. Если не принимать во внимание пугающий и будоражащий эпизод на балконе и мой смертельный испуг уже здесь, внизу, все остальное не вызывает ни капли дискомфорта.

Мы пообедали в “Мурате”, причем, я наелась просто до неприличия, потому что порция блинов была огромной, а еще Руслан принес не только варенье из кизила, но и из грецкого ореха, и из лепестков роз. И в дополнение — густую домашнюю сметану и черную икру.

Сметану и икру я не тронула, а вот перед всеми видами варенья не смогла устоять. Особенно тем, что из лепестков роз. Оно не сильно подходило к блинам, но остро, до слез, напоминало мамино…

За поздним обедом, или ранним ужином, мы как-то незаметно для меня самой разговорились. Конечно, в этом была основная заслуга Каза, он задавал вопросы, а я только отвечала. Правда, иногда увлекалась, что-то принималась рассказывать, и в такие моменты Каз молчал, только смотрел на меня и слушал. Внимательно слушал. И я от этого взгляда почему-то не терялась, как должна была бы, как это раньше происходило постоянно, а , наоборот, воодушевлялась, становясь еще более многословной, рассказывая какие-то смешные или интересные случаи из своей преподавательской работы, про учеников кружка рисования, милых и любознательных, про Ваню, кстати, сына Тагира Хазарова, тоже говорила, удивляясь его интересному взгляду на мир, особенному.

Каз при этом хмыкнул неопределенно, пробормотав, что парень точно в папашу своего пошел.

Я не стала уточнять, что он имел в виду, посчитав это неэтичным и неправильным.

Мы еще о чем-то говорили, незначительном, но приятном, и я все больше ловила себя на мысли, что ошиблась в своей оценке этого мужчины. Он оказался интересным человеком, много смеялся, и не выглядел тем опасным зверем, каким представился мне в самом начале.

Может быть, именно поэтому я и согласилась после ужина прокатиться.

А вот когда Каз остановился у самого высокого здания в городе, недавно построенного элитного жилого дома и предложил мне прогуляться в одно интересное место…

Я сидела в машине, смотрела на стоящего перед раскрытой дверью и предлагающего мне руку, чтоб помочь выйти, Каза, и немела от ужаса. И осознания, что опять. Опять попалась. Вляпалась.

В пустой от страха голове смутно ворочались варианты развития событий.

Намертво заякориться в машине, отказываясь выходить? Безумие.

Во-первых, он вытащит силой, если захочет, и никто ему не помешает. Во-вторых, вдруг есть небольшая доля вероятности, что я просто паникую, и ничего такого? Тогда буду выглядеть сумасшедшей. Хотя, я и без того именно так и выгляжу, наверно.

Убежать? Каким образом? Каза не оттолкнешь с пути…

Сделать вид, что согласилась, выйти и убежать?

Что делать? Что?

— Ты чего, Марусь? — Каз, наверняка поняв по моему мертвенно бледному лицу, что что-то идет не так, наклонился ниже, заглянул мне в глаза, а затем пробормотал, — так…

И за плечи легко вытащил меня из машины.

Я судорожно дернулась в его руках и обреченно застыла.

В глаза ему не смотрела, понимая, что ничего хорошего там не увижу, и морально готовясь к тому, что будет.

Сейчас он просто возьмет меня за руку и поведет к себе в квартиру… Глупая, глупая я какая… Поверившая в то, что со мной можно нормально… Что я могу быть интересна, как человек… Он же так слушал… И улыбался… И смеялся даже… И…

— Маруся? Посмотри на меня… — Каз мягко приподнял меня за подбородок, заглянул в глаза, пытливо и серьезно, — ты испугалась, что ли? Чего?

— Я… Ты меня домой привез… — прошептала я, ощущая дикий жар к крови и страшную в своей горечи обреченность.

— Домой? — Каз непонимающе нахмурился, оглянулся на высотку, а затем покачал головой, — Марусь… Нет, не домой. Я тебе хочу одно пространство тут показать, я думал, тебе интересно будет… Но если не хочешь…

— Я… — промямлила я, судорожно придумывая, что сказать, и неожиданно выдала правду, — я боюсь.

— Чего? — изумился Каз.

— Тебя.

Он замер, все еще придерживая меня, словно переваривая услышанное, а затем, едва слышно выругавшись, убрал руку с плеча и вторую от лица.

Тяжелая ладонь соскользнула вниз, прошлась по предплечьям, оставляя за собой жаркий след. И пропала.

И я как-то сразу смогла дышать.

А Каз тихо попросил:

— Посмотри на меня, Маруся.

Я послушно подняла взгляд, и Каз продолжил, спокойно и убедительно:

— Тебе не надо меня бояться, Маруся. Никогда. Только не тебе. То, что было на балконе… И до этого, в кабинете… Это не повторится.

Я подождала продолжения, изучая его смуглое, красивое лицо, ища в нем тень насмешки, фальшь, хоть что-то, что позволило бы зацепиться за такую стройную и кажущуюся правильной и незыблемой теорию о двуличности и опасности всех мужчин.

И не нашла ничего.

— Ты мне веришь, Марусь? — спросил Каз.

И я кивнула.

Кивнула прежде, чем осмыслила свой ответ. И сама удивилась этому.

А Каз, сверкнув белозубой улыбкой, снова предложил мне руку и указал на дом:

— Пойдем? Тут панорамный лифт, не боишься высоты?

— Ее — точно нет, — пробормотала я, принимая его руку и послушно топая рядом.

Эмоции все еще бурлили в крови, выплескивая адреналин в вены, меня немного поколачивало, а в груди скопился и застыл плотным, грязным комом страх. Я все равно боялась. Очень боялась. Но шла.

Не знаю, почему.

Казалось, после того, что случилось с Алексом, я никогда не позволю заманить себя опять в ту же ловушку… Так наивно об этом думать…

Я шла и очень сильно надеялась… На что-то. Например, на то, что в жизни моей уже явно должна быть светлая полоса. Пора уже.

Каз ни слова больше не сказал по поводу произошедшего, мы вознеслись в панорамном лифте на самый верх, и это было захватывающее ощущение. Я никогда не ездила в таких лифтах, потому в какой-то момент даже ухватилась за ладонь Каза, испугавшись.

А он рассмеялся и мягко прижал меня к себе за талию. Аккуратно так, просто оберегая, давая незыблемую опору в этом прозрачном неустойчивом мире стекла и металла.

И я ему была за это благодарна.

И вот теперь мы стоим на эксплуатируемой крыше, где явно ведутся какие-то ремонтные работы. То ли ресторан тут будет под открытым небом, то ли просто общественное пространство неизвестного назначения.

И я смотрю с высоты двадцати пяти этажей на раскинувшийся под ногами город. И думаю, что определенно в моей жизни светлая полоса наступает. И, может, надо начинать верить людям?

Глава 32

— Вот смотри, здесь идет искажение, у тебя свет падает слева, а тень где?

Ваня сосредоточенно сопит, послушно вглядываясь в рисунок в поисках тени.

— Внимательно еще раз на натюрморт посмотри, там же все видно…

Я легкими штрихами намечаю на рисунке направление тени, и Ваня вздыхает.

— Что вздыхаешь? Не нравится? — не то, чтоб я переживаю, просто чуть волнуюсь. До этого я работала с маленькими детишками, они как-то послушней, и все реакции ярче. А Ваня уже подросток, у него, несмотря на открытость, не всегда можно выяснить, как именно воспринимается задача.

— Не, — выдыхает Ваня, — не нравится…

— Почему?

— Я думал, что природу будем рисовать… Или, там, людей… А тут, — он с легким пренебрежением указывает на построенный мной натюрморт из глиняного горшка и луковицы, — горшки всякие.

Я улыбаюсь. Очень ярко в этот момент его забавная мордашка напоминает суровое лицо его отца. Я прекрасно могу представить, как именно будет выглядеть Ванька в свои восемнадцать и старше. И очень надеюсь только, что в этих темных глазах не появится то жестокое, вгоняющее в оторопь выражение холода, которое иногда повяляется у его отца.

— Ваня, — говорю я мягко, — прежде, чем приступать к более сложным вещам, нужно освоить азы, понимаешь? Ну вот, ты читать же не сразу начал? Или писать? Сначала ты выписывал в прописи закорючки, палочки наклонные, потом буковки… И только потом слова. И здесь то же самое. В любой деятельности так.

— А вот есть такие занятия, где ты рисуешь, а в конце сразу картина… Я видел в сети.

— Есть, конечно, — киваю я, — но это развлечение, понимаешь, а не обучение. Это очень хорошо, но в качестве обучения не подходит… Вот смотри, мы с тобой сначала делали что-то вроде схемы… И ты уже понимаешь, что сходу правильно перенести на бумагу форму не получится. Для это надо постоянно трудиться, набивать руку… Давай еще раз попробуем…

Ваня кивает, и мы пробуем. Еще раз.

И еще.

И так до тех пор, пока трудная тень не ложится правильно на белый лист.

И Ванька, глядя на результат своих трудов, не улыбается довольно.

А следом за ним улыбаюсь и я, думая о том, что для двух недель занятий успехи у мальчика отличные. В нем явно есть задатки, которые необходимо развивать. Великим художником он не станет ( хотя, чем черт не шутит), но ведь учат живописи не для этого. Рисуя, человек развивается, погружается в свой мир, подключает ту часть мозга, которая в обычной жизни не используется, или мало используется. Музыке и живописи нужно учить всех абсолютно, это мое твердое убеждение. У всех людей есть талант, просто его надо раскрывать, а не закапывать.

Ваня — очень развитый мальчик, ни минуты свободного времени у него. Школа, спортивная школа, два раза в неделю дополнительно языки, английский и китайский, еще два раза — стендовая стрельба. И море всего другого. До сих пор удивляюсь, что в этом плотном графике нашлось время для живописи.

И радуюсь, что нашлось.

Не из-за денег даже, хотя это сейчас огромные средства для меня, отличный вклад в копилку для Вальчика, но больше всего меня радует то, что Ване это нравится все же, что он тянется, хочет сам, стремится.

Я смотрю, как светится его выразительное лицо в момент рисования, и на душе так хорошо становится, так легко.

Оказывается, мне очень не хватало этого, очень соскучилась по детской отдаче во время урока, горящим глазам и чистым улыбкам.

И сейчас с Ваней хоть чуть-чуть восполняю утерянное.

Вообще, если задуматься, то у меня определенно светлая полоса идет.

Работа в больнице совсем несложная, выматывает, конечно, потому что ночью постоянно в полусне, даже если и спокойная смена, все равно же нормально не ляжешь. Немного добираю днем, чтоб совсем уж не накапливать усталость.

Вальчик привык к садику, ходит теперь туда с удовольствием. Я приноровилась его забирать вечером и отвозить домой к Ланке.

Обычно по вечерам ее мужа не бывает, у него стабильно вторая смена на заводе, и с этим неприятным человеком я не встречаюсь, что не может не радовать.

Занятия с Ваней три раза в неделю принесли уже неплохой бонус в копилочку Вальчика, и еще я аванс получила в больнице… Так что жизнь определенно налаживается.

А еще Каз…

Я смотрю в окно, на мелкий детский бассейн, пристроенный к огромному, взрослому. На мелководье плещется маленькая Аленка, сестра Вани. Неподалеку на детской площадке сосредоточено строит замок из песка Артем, ровесник Аленки, серьезный, задумчивый крепыш, очень похожий на своего папу, очень крепкого, широкоплечего и обманчиво медлительного Артура, еще одного то ли приятеля, то ли подчиненного, а скорее всего, два в одном, Хазарова.

Мама Артема, невероятно привлекательная девушка, с волосами, рыжими настолько, что на них, как на солнце, смотреть больно, сидит неподалеку, болтает с Аней. Сегодня тут, судя по всему, женский день. Мужчин поблизости нет, наверно, на работе, не знаю даже.

Каз говорил, что у них весь конец недели занят. И очень сильно хотел меня пригласить куда-то за город на выходных.

А я… Я пока отказывалась, побаиваясь.

И нет, совсем не того, что он там на меня набросится, за неполных две недели нашего общения, вполне дружеского, я уже успела понять и даже поверить в то, что Каз никогда не сделает что-то против моей воли. И вообще, кажется, те два неприятных случая были своеобразной проверкой на вшивость… Так , бывает, мужчины исследуют границы дозволенного, словно дети. И, убедившись в их незыблемости, успокаиваются.

Каз, после того, самого первого нашего ужина, который и свиданием не назовешь, просто встречей, приезжал регулярно, приглашал меня то погулять, то поесть где-нибудь, то совместить приятное с полезным.

И я не находила причин отказывать.

В самые первые разы все еще настораживалась, ждала подвоха, но постепенно успокоилась. Каз производил впечатление вполне вменяемого человека, и мне ужасно нравилось с ним разговаривать, смотреть на него…

И не думать о причинах такого желания.

Как и не думать о причинах поведения Каза. В конце концов, я его не заставляю приезжать, развлекать меня. И ни на что не соглашаюсь.

Конечно, печальный опыт подсказывал, что, если такой мужчина захочет, то согласие объекта — последнее, что будет его волновать. Но пока что у меня не было причин переживать на этот счет.

На встречи с ним я не собиралась специально, не пыталась как-то украсить себя, тем более, что это было и невозможно. Ни опыта в таких вещах, ни особенного желания у меня не имелось.

— Марусь, посмотри, — Ваня возвращает меня в реальность из мыслей, я поворачиваюсь, внимательно изучаю его работу.

— Молодец, думаю, эту работу мы уже можем показать Ане и твоему отцу.

— Да не, — стесняется он, — не надо отцу… А Аньке надо. Пошли!

Он хватает меня за руку и тянет в сторону стеклянной двери, ведущей прямо из комнаты к бассейну.

— Нет-нет, — я пытаюсь вырваться, но Ваня неожиданно сильный для подростка, даже не замечает моего сопротивления, смеется.

— Да ладно тебе, они не кусаются!

Ага…

Глава 33

Мне немного не по себе, как обычно бывает, когда сразу в незнакомое место и к незнакомым людям попадаю. Я — тот еще интроверт. Самая комфортная обстановка — одиночество, тишина и мольберт.

А тут оказываюсь под перекрестным обстрелом взглядов сразу двоих человек. И это не считая любопытных детских глазенок!

И, если Аню я знаю, хоть и совсем не близко, то вторая девушка, молоденькая мама бутуза Артема, совершенно незнакома.

И мне неудобно, но и вырываться из цепких пальцев Ваньки прямо на глазах у всех тоже глупо.

Потому нервно провожу по застежке на рубашке — единственной более-менее строгой моей вещи, в которой я вела кружок рисования когда-то, проверяю комплектность пуговиц. И иду.

— Аня, Ляля! — неугомонный Ванька, которому, естественно, стеснение не положено по возрасту и генам, — привет! Мы закончили! Есть хотим! И смотрите, что я нарисовал!

Он машет рисунком, а я только вздыхаю, понимая, что со стороны это как-то не так выглядит. Словно я напрашиваюсь на обед…

И это неловко и неправильно, особенно, учитывая, что это за женщины, и что у них за мужчины… Разница в положении у нас огромная. И я совсем не стремлюсь ее сокращать. Мне на своем месте хорошо. Спокойно.

Аня улыбается:

— Привет! Иди к нам! Обед через полчасика Михайловна обещала. Искупаешься пока?

— Спасибо, — улыбаюсь я и отказываюсь, — я без купальника.

— Да это не проблема, — рыжая девушка, с красивым, необычным именем Ляля, смотрит на меня с любопытством, улыбается. А я, глядя на ее невероятно привлекательное личико с чуть кошачьми, лукавыми чертами, неожиданно расслабляюсь. Человек, так лучисто и дружелюбно улыбающийся, просто не может быть плохим, — тут полно запасных. Иди вон, в термокомплекс, выбери себе, что по душе.

— Нет, спасибо, — я твердо намерена отказаться, понимая всю неуместность предложения, пусть и сделанного от души, — я пойду, мне уже пора.

— У тебя же только вечером смена, — щурится Аня, — а сейчас одиннадцать утра. Давай, не выдумывай. Не хочешь плавать, загоришь хоть, а то бледно-зеленая.

— Давай, давай, Марусь! Я тебе все покажу! Ты плавать умеешь? На скорость поплывем? А то с ними фиг посоревнуешься, они вообще не умеют!

И тащит, тащит меня к отдельно стоящему немаленькому такому домику, стоящему чуть в стороне от бассейна.

И я иду, думая, что, в самом деле, лето началось, а мне ни разу не удалось поплавать. А я так люблю это делать! Море всегда было моей стихией. Там тоже сплошное одиночество.

В конце концов, дел у меня до вечера, когда надо забирать Вальчика из детского сада, нет. Планировала вернуться обратно в больницу и поспать. Но поплавать тоже можно.

Не особенно комфортно, конечно, и я бы отказалась… Но Аня искренне предложила, а Ляля, кажется, не имеет ничего против. И Ванька по-семейному напорист…

В домике несколько зон, разделенных по назначениям. Сауна, русская баня, турецкий хамам, японская бочка… Крытый зимний бассейн и очень даже серьезно оборудованный спортзал. Я иду за Ванькой, решившим устроить мне быструю экскурсию, осматриваюсь с удивлением. Надо же, как люди живут! Интересно. Аня здесь живет? Наверно, здесь, явно чувствует себя хозяйкой… И зачем ей, имея такого мужчину и такой дом, да еще и с собственной прислугой, работать старшей медсестрой? Каприз? Или желание хоть чуть-чуть самостоятельности? Судя по манерам Хазарова, он привык контролировать все сферы жизни своих людей. И Аня — явно его, хоть и думает по-другому, похоже.

Ванька показывает мне шкаф с купальниками, новыми, с бирками даже, и оставляет переодеваться.

Я смущенно изучаю, выбирая наиболее нейтральный. В принципе, тут и нет слишком открытых, явно хозяйка отдает предпочтение спортивным моделям. Но размер не мой. У меня, к сожалению, грудь третьего размера, а бедра узкие. Не каждая модель подойдет. Ане хорошо, она худенькая, стройная вся, фигурка точеная, а у меня чуть-чуть другой тип…

Наконец, нахожу что-то более менее, черный раздельный комплект с шортиками вместо трусиков или полуспортивным топом, удачно сжимающим мою грудь.

Переодеваюсь, с огорчением понимаю, что грудь все же слишком вываливается, но других вариантов все равно нет. И без того долго тут задержалась.

На улице меня ждет подпрыгивающий от нетерпения Ванька, уже успевший раздеться до плавок.

— О, отлично! Погнали!

Он уносится вперед, я иду следом.

— Тебе идет, — улыбается Аня, — зачем такую фигурку прячешь? Красивая такая.

— Спасибо, — смущенно благодарю я, — я потом постираю и верну…

Аня машет рукой, не собираясь даже обсуждать эту тему.

— Пошли, пошли! — прыгает вокруг меня Ванька, судя по всему, соскучившийся по воде и радующийся, что наконец-то нашелся партнер по играм.

Он с разгона прыгает в бассейн, входит хорошо, без плеска практически, сливаясь со стихией, словно она ему родная.

И я не удерживаюсь от соблазна, ныряю следом.

И бо-о-оже… Как хорошо! Как мне этого не хватало!

Вода расступается передо мной, а затем обнимает, обхватывая собой, ласково, словно мамины руки. И я плыву, не выныривая, на остатках дыхания, до бортика, отталкиваюсь под водой и стремлюсь обратно, вытянув руки перед собой и работая только ногами, как когда-то, в родном море.

На эйфории, на эмоциях, даже немного теряюсь в пространстве, забывая, где я.

Выныриваю, чтоб вдохнуть, и Ванька кричит с восторгом:

— Ничего себе! Да ты прямо как русалка! Где научилась так?

— Я на море всю жизнь прожила, — не удерживаюсь от смеха я, настолько переполняет все тело эндорфинами счастья, восторгом каким-то пузырьковым, невероятным.

— Круто! А давай наперегонки!

И мы плаваем наперегонки, долго, с удовольствием, и я, пожалуй впервые за долгое время, просто отключаюсь от реальности, словно снова возвращаясь в свое солнечное детство, когда лето было равно морю, жаре и свободе.

Будто не было этого ужасного года, отнявшего у меня маму, да и меня саму тоже забравшего.

Я ощущаю себя легкой, свободной и смелой. Как в детстве, где все было хорошо, где был дом, мама и лето.

И впереди только солнце и счастье.

__________________________________________________

Ты помнишь, как носились по песку

И по следам играли в шерлок холмса

и как пугали дятла на суку

и верили, что все еще вернется

и что все будет, песня ведь не врет

и что все в мире правильно и чисто

мы так свободно двигались вперед

и не боялись в чем-то ошибиться

работа над ошибками — и все

все исправимо, все еще вернется

а жизнь смеется и вперед несет

над нашими надеждами смеется.

ты помнишь солнце, море и легко

меж наших пальцев проскользнувших рыбок

и восемнадцать где-то далеко

есть время для игры и для ошибок

и мама улыбнется и простит

вздохнет и мягко в носик поцелует

а жизнь все убыстряется, летит

ее ошибки наши не волнуют

во взрослом мире, в суете людской

мы встретившись глазами, улыбнемся

ты помнишь море, счастье и покой?

послушай, а давай туда вернемся…

14.11.23. М. Зайцева

Глава 34

Артем Артурович, как и положено нормальному спокойному мужчине, на обеденный сон уходит с достоинством. Пару раз взревнув, легко утыкается светлой головенкой в мамины коленки и уже через пару минут довольно сопит, загадочно улыбаясь во сне.

Алена Тагировна, как истинная леди и дочь своего отца, имеет на все свое мнение, хмурит темные брови и на аргументы в пользу целебного дневного сна отвечает категорическим “неть”.

В итоге Аня, не выдержав, уносит ее в сторону дома, и Аленка, осознав, что ее насильно сейчас заставят делать то, чего ей совсем не хочется, разражается громогласным протестующим ревом.

Я опасливо смотрю на Артемку, которого Ляля переложила с коленей на мягкий лежак и накрыла легким пледиком, вдруг сейчас проснется.

Алена — девочка громкая.

Но Ляля, поймав мой взгляд, улыбается:

— Нет, Артемка теперь часа два точно проспит, ничего его не разбудит.

Мы остаемся одни у бассейна, прячемся в тени сиреневых кустов от послеполуденного солнца, пьем холодный коктейль.

Ваня, поплавав вдоволь и пообедав, умотал куда-то по своим важным мальчишечьим делам.

Я тоже сразу после этого засобиралась, решив, что и без того слишком уж загостилась, но Аня не отпустила.

— Сиди, — спокойно сказала она, — отдыхай. А то реально лица нет на тебе. На смену отвезут.

— Мне надо в детский сад… — попыталась возразить я и добавила, в ответ на Анин немой вопрос в глазах, — за племянником.

— Значит, сначала туда отвезут, — пожала плечами она, — посиди, подыши воздухом, пока есть возможность…

И я, подумав, согласилась. В самом деле, когда еще такой случай представится?

Наедине с Лялей на удивление комфортно.

Она улыбается, рассказывает про сына, про дом, про какие-то мамские штучки, которые облегчают жизнь родителям, и мне совсем не требуется что-то говорить в ответ, достаточно поддакивать в нужных местах.

Шезлонги очень мягкие, на них невероятно удобно, коктейль прохладный, от бассейна веет влагой, а от сирени — свежестью. Я прикрываю глаза, погружаясь в это состояние покоя, такое блаженное, такое редкое в моей новой жизни. Купальник уже сухой, вяло плывут мысли, что надо бы переодеться, но так не хочется вставать…

Солнце, пробиваясь через тень сирени, не жарит, а ласково греет, и я невольно подставляю ему лицо. Так нравится, когда целует лучами, мягко-мягко, словно губы мамины…

“Все будет хорошо, Марусенька, — шепчет мне мама, так привычно, так по-родному обнимая за плечи и вороша волосы на макушке, словно в детстве, когда прибегала к ней жаловаться на соседского мальчишку, разломавшего мой замок на песке, или на боль в рассаженной коленке, — все пройдет… Ты, главное, не плачь… Стоит ли плакать из-за такого пустяка? Посмотри, какое солнышко, на тебя похоже. Так же улыбается… Не плачь… Все пройдет, все пройдет…”

Я тянусь к ней, хочу прикоснуться, поймать это ускользающее тепло… И не могу. Это до слез обижает. Почему я не могу коснуться? Как же так? Она меня обманула, когда обещала, что все будет хорошо? Да?

Слезы текут из-под сомкнутых век, затем издалека, словно из толщи воды, доносятся какие-то звуки, мужские голоса, детский голосок:

— Папа!

И я открываю глаза. Пару секунд не могу понять, где я, осматриваюсь, ловя в горле отзвуки оглушительно бьющегося сердца.

Приходит осознание: уснула! Надо же, уснула! Прямо на лежаке, в чужом доме, среди малознакомых людей! Я с ума сошла, не иначе…

Рядом никого нет, женские и детские голоса слышны где-то в доме, и я, чуть помедлив, решаюсь пойти на поиски хозяев.

Прихватываю плед, кутаю в него бедра, соорудив что-то вроде длинной юбки, направляюсь к дому.

Надо, наверно, сначала в тот домик, где оставила свою одежду, но почему-то кажется неправильным пойти туда без разрешения хозяев.

Захожу через панорамные двери в большую кухню-гостиную, но тут никого нет, двигаюсь дальше, чувствуя себя на редкость глупо и неуверенно. Ругаюсь по пути мысленно. Вот ведь блаженная! Уснула, надо же! И, судя по всему, настолько крепко, что все на свете проспала. Наверно, уже хозяин дома приехал, не зря же ребенок кричал “папа”... Я со сна не поняла, чей был голос, Артемки или Аленки, так что вариантов, кто мог приехать, два.

И телефон не захватила, черт… Так и остался лежать у бассейна. Может, Ланка звонила. Или Каз…

Я уже решаю не искать дальше хозяев, потому что блуждать по чужому дому — верх бесцеремонности, а иди обратно к бассейну и дожидаться, когда про меня вспомнят, заворачиваю из коридора обратно, намереваясь пройти к заднему двору прямо через комнату Вани, открываю дверь…

И вижу, как Тагир Хазаров властно прихватывает Аню за затылок, притягивая к себе, вжимая всем телом, и жадно целует…

В шоке замираю с открытым ртом, Тагир, почуяв чужого за спиной, тут же разворачивается, одновременно заталкивая ошеломленную Аню за себя, а руке у него, до этого мгновения, клянусь, совершенно пустой и занятой придерживанием сопротивляющейся своей добычи, появляется пистолет.

Смотрю в черное дуло, направленное прямо мне в лоб, и в голове даже мыслей никаких нет. Только острое осознание того, что на грани сейчас, на тонкой-тонкой линии…

Лицо у Хазарова по степени выразительности сильно напоминает это дуло, такое же черное и страшное до жути.

Я стою, смотрю и не дышу. Воздуха просто не остается в комнате.

А через мгновение Хазаров узнает меня, и пистолет исчезает так же быстро, как и появился.

— Тагир! — это Аня приходит в себя и, с досадой поджимая губы, выдвигается на передний план, — с ума сошел! Маруся, не бойся…

— Простите… — мне возвращается способность не только дышать, но и говорить, — простите, пожалуйста! Я… Я не хотела… Простите…

Хазаров молчит, и лицо его по-прежнему ничего не выражает.

Аня делает ко мне шаг, но я не в состоянии больше оставаться тут, разворачиваюсь и быстрым шагом иду обратно по уже известному маршруту.

Осознание произошедшего обрушивается взволнованной волной на голову: боже, меня едва не пристрелили!

Сама виновата, нечего по чужим домам шариться… И еще и сцену такую неоднозначную увидела… Хазаров ведь целовал ее чуть ли не насильно… Или мне показалось? Во всяком случае, Аня не выглядела напуганной…

Черт, ну вот что я за человек? Умудрилась влезть, надо же…

— Марусь, — Аня догоняет меня уже на полпути к бассейну, — ты прости его… Он просто нервный немного, не ожидал никого увидеть, а тут ты…

— Это ты меня прости, — покаянно бормочу я, — я не хотела. Просто уснула непонятно как… Проснулась, и никого. А мне бы переодеться… И за Вальчиком…

— Ну конечно, — кивает Аня, — иди, домик открыт. А потом тебя отвезут.

— Да я сама, не надо… — пытаюсь отказаться я, понимая, что и без того злоупотребила гостеприимством, но Аня твердо прерывает мои попытки:

— Отвезут. И не переживай. И извини, что напугали… Он…

— Да я все понимаю… — говорю я, — сама виновата.

— Ну тогда забыли, да? — с облегчением улыбается Аня, — иди переодевайся.

Я иду к домику, дергаю дверь, действительно открытую, прохожу, пытаясь ориентироваться в незнакомой обстановке. Так… Как меня Ваня вел в прошлый раз? Сауна, русская баня, хамам…

Дверь в хамам прикрыта неплотно, слышу оттуда мужские голоса, ускоряюсь, стремясь проскочить мимо побстрее. Гости, наверно, приехали. Или папа Артемки с приятелями. Как неудобно! Чтоб я еще раз…

— Слушай, а как так получилось? — догоняет меня голос одного из гостей, смутно знакомый. Артура, папу Артемки, я видела один раз, и то мельком, но голос, спокойный, серьезный, запомнила.

— Не знаю… — и вот тут я замираю. Потому что второй голос Каза.

— А я, главное, не сразу понял. Я ж ее один раз только видел… А сейчас вот глянул на спящую и охерел, честно тебе скажу.

— Я и сам охерел…

— Она не родственница? Ты же говорил, что та умерла?

— Нет. Пробили полностью. Просто совпадение.

— Офигенное совпадение.

— Да.

— И тоже художница.

— Да.

— Карма, а?

— Знаешь же, что не верю.

— А вот я после такого поверил бы… Она в курсе?

— Насчет чего?

— На кого так похожа?

— Нет.

— Говорить планируешь?

— А зачем?

— Я бы сказал… Тайное, сам знаешь…

— Не надо тут мне свои теории… Нахватался у Ляльки.

— Она во много бывает права.

— Ну начало-о-о-ось…

— Ладно. Ты скажи, чего делать будешь теперь?

— Не знаю. Я пока что в ахере. Смотрю, смотрю… Черт, Ар, помнишь, я над вами с Хазаром ржал и говорил, никогда?

— Не зарекайся, да? — тихо смеется Артур, и Каз вторит ему грустно.

— Точно…

— Ну, если все на мази, чего телишься? Забирай себе.

— Она не пускает.

— Бл… Каз! Я не верю! Тебя? Не пускает? Хватку потерял?

— Не срабатывает… И не хочу так. По-другому хочу, по-настоящему… А она никак… Что-то там у нее в прошлом такое, знаешь…

— Ну так выясни!

— Уже шустрят людишки…

— Долго что-то шустрят… Подгони. А то скоро пар из ушей пойдет от воздержания. Я-то думаю, чего это Каз с бабами завязал…

Больше я слушать не могу, торопливо отшагиваю назад, пытаясь остудить пылающее лицо и не понимая, как относиться к тому, что услышала только что.

Голос Каза, спокойно, даже цинично рассуждающего о наших отношениях, почему-то режет больно по сердцу. Он… Он меня изучает, получается.

Как букашку. Исследует.

Удивляется, что не пускаю…

И на кого я похожа? На кого?

Натыкаюсь какое-то препятствие спиной, с грохотом роняю непонятно, откуда взявшуюся на пути вешалку…

И обреченно смотрю, как распахиваются двери хамама, и на пороге появляются двое крепких обнаженных мужчин с полотенцами на бедрах.

— Простите, — похоже, это слово сегодня у меня лидирует по частоте произношений, — простите меня… Я… — смотрю в глаза Каза, удивленные очень, и договариваю, — я не хотела подслушивать…

Глава 35

— Привет, Маруся, — первым, как ни странно, отмирает Ар, кивает мне, — меня зовут Ар, я — муж Ляли.

— Да… — я, до этого намертво залипшая на удивленном, нахмуренном лице Каза, медленно перевожу взгляд на Ара, — я вас видела… Мельком… — и, остро ощущая на себе по-прежнему неотвратимый взгляд Каза, продолжаю с вымученной улыбкой, — очень… приятно… Простите… Я переодеться зашла, просто мимо… И…

— Привет, — подает голос Каз, и я вздрагиваю от таких знакомо-незнакомых хрипловатых нот, — а я думаю… Чего не отвечаешь? А ты тут отдыхаешь, уснула, будить не стали…

По губам его скользит усмешка, и я чувствую себя виноватой… Непонятно, почему.

Ловлю себя на этой эмоции, знакомой очень по прошлой, совсем недавней, но такой далекой в моих мыслях уже, жизни, и хмурюсь.

У меня нет причин быть виноватой. Я никому ничего не должна.

— Да, — киваю я, и в этот раз внутренне спокойной себя чувствую, — меня Аня пригласила. Но я уже ухожу. Простите, что помешала.

С этими словами разворачиваюсь к гардеробной, где оставила свои вещи. И спрашивать ничего по поводу услышанного не собираюсь, по крайней мере, сейчас. В конце концов, ничего особенного я не услышала, если вдуматься в саму ситуацию… Ну, разговаривали мужчины, ну обсуждали мою похожесть с кем-то, им обоим знакомым… Неприятно, да. Но зато теперь понятными становятся все взгляды Каза, его вопросы, вообще его внимание.

Я ему кого-то из прошлого напоминаю, возможно, первую любовь… И вот на этой благодатной почве внимание к моей персоне и расцвело… Обидно… Хотя, я же выискивала причины поведения Каза, не веря в то, что на меня можно просто так посмотреть, как на девушку. Вот они, причины. Нашлись. Не Золушка я, ни разу не Золушка, чтоб верить в принцев. Не стоило и начинать.

Так что, никаких обид.

— Марусь, — Каз догоняет меня уже у входа в гардеробную, ловит за локоть, разворачивает к себе, — подожди…

Он по прежнему лишь в полотенце на бедрах, и мне невероятно неловко и до дрожи нервно смотреть на его голую, заросшую темным волосом грудь, остро ощущать жар обнаженной кожи так близко от себя.

Он после сауны горячий, влажный, а я в купальнике… И между нами очень мало одежды и очень много физического тепла.

Каз неосознанно чуть притягивает меня к себе, давит массой, обволакивает собой, словно большой хищник. Он напряжен, и будто бы весь из каменных горячих мышц состоит.

Поднимаю взгляд, стараясь отстраниться хотя бы мысленно, раз уж физически не получается, от невероятного зрелища смуглой расписной кожи на груди, шее, напряженно сжатых губ, останавливаясь на глазах. Чуть суженных, острых, внимательных.

Каз смотрит только в мое лицо, но ощущение его настойчивого взгляда, словно касания, по всему телу.

Как ему так удается? Черт его знает…

— Погоди… — говорит он, — куда ты так торопишься? Пошли еще поплаваем? Время есть. Я тебя потом отвезу за племянником.

Мне удивительно, что он помнит мой распорядок дня.

Но не настолько, чтоб согласиться с предложением. Я и без того явно с ума сошла, когда согласилась здесь отдохнуть, совершенно забыв, кто тут хозяин. Вот и получила, сначала ствол пистолета в лоб за досужее любопытство, а потом еще и глупую ситуацию, в которой выгляжу однозначной подслушивающей овцой.

Все это мерзким душком отдает, и мне неприятно, что обо мне могут подумать так.

— Нет, спасибо, — твердо отказываюсь я, машинально подмечая, что Каз словно бы еще ближе становится, ощущаю за спиной прохладу двери гардеробной, вжимаюсь в нее.

Каз по-прежнему держит меня за локоть, жар от его пальцев до костей пробивается. И волнами расходится по телу.

— Марусь… — Каз наклоняется, и теперь его губы прямо напротив моих, а выражение глаз вызывает страх вперемешку с чем-то незнакомым, непонятным, будоражащим, — ты испугалась? Чего? Или мои слова какие-то тебя расстроили? Не бери в голову, это все…

— Нет, с чего ты взял? — не знаю, насколько мне удается играть в убедительность, но я очень стараюсь, очень, — просто мне и в самом деле надо…

— Красивая такая… — хрипло прерывает он меня, — купальник тебе идет… Жаль, что я раньше… — я невольно, на одних инстинктах, ловлю его теплый выдох на губах, сглатываю, прикрываю глаза, потому что невыносимо сейчас смотреть на него, хочется отгородиться, защититься хоть как-то… — не приехал…

Я успеваю сделать вдох.

А выдохнуть уже не могу.

Его губы настойчивые, жесткие, мне знакома их твердость и жажда, Каз целовал меня тогда, в спортклубе, наказывая…

Но сейчас все абсолютно по-другому.

Я не знаю, что происходит со мной, почему не отталкиваю, почему так реагирую. Почему позволяю.

Именно позволяю, а не безвольно подчиняюсь.

Все внутри замирает сначала в привычном ужасе, но затем… Каз не напирает с животной яростью, не мучает, прикусывая губы до боли, заставляя, не делает ничего из того, что мне уже привычно.

Он словно… Словно исследует меня. Ступает по минному полю, настолько аккуратно, нежно, едва касаясь в один момент и усиливая давление в следующий, так тонко чувствует мой невольный отклик, что я совершенно теряюсь в непривычном для себя ощущении… удовольствия?

Стороной, краем воспаленного мозга проходит удивление: а можно получать удовольствие от поцелуя? Да? Правда?

А в следующее мгновение Каз с тихим, возбужденным стоном наваливается сильнее, прижимается всем телом, обволакивает собой так, что дышать становится буквально нечем, сердце рвется из груди, неистово бьется в горле, а Каз все трогает меня губами, все целует, проникая в рот настойчивым языком, и это так сладко и одновременно больно, не физически, а где-то на уровне ментальности, что хочется прекратить и одновременно длить это ощущение полета, безвременья, невероятной, всепоглощающей чувственности.

И я теряюсь, забываюсь в этом всем, становлюсь такой мягкой, такой пластичной, словно глина на станке, ласкай меня, крути, оглаживай, придавая ту форму, какую хочется…

Тянусь сама, обнимаю влажные крепкие плечи, сейчас каменные, напряженные. Он весь напряженный, словно гранитный валун, не давит, но и с места не сдвинуть.

И раньше это бы напугало до жути.

Но сейчас… Откуда-то у меня появляется уверенность, что валун этот мне не опасен. Что он — защита, а не угроза.

И я распластываюсь по горячему камню, словно маленькая ящерка, в поисках тепла и укрытия. Мне так не хватает этого, мне это так необходимо, оказывается!

И то, что он делает со мной дальше, то, как гладит, трогает везде, мимолетно проходясь по влажному спереди, потому что прижимается сильно, делясь своим возбуждением, купальнику, чуть касается напряженной груди, и это больно, до дрожи, сладкой, сладкой дрожи… И то, что говорит он, шепчет тихим, хриплым голосом, о чем-то умоляя, что-то обещая…

И то, как закрывает от всего мира в этом чужом доме, полном чужих людей… В этом чужом мире только он — родной.

И я не знаю, что бы дальше было, не хочу даже думать об этом, потому что впервые в жизни мне не было страшно в мужских руках. Это так много, оказывается. Когда не страшно.

Мы были одни в мире. Нестрашном. Нашем.

Вот только у этого мира явно имеются другие планы на наш счет…

Глава 36

— Слушай, брат, я все понимаю, но… — тихий голос Ара проникает в наш, один на двоих, мир, разрушая его. Каз застывает, сжимая меня так сильно, словно вот-вот отберут, вырвут из рук, или пропаду куда-нибудь внезапно. А я, потеряв ощущение его поцелуя возле мочки уха, от которого так сладко шарашило по всему телу мурашками наслаждения, тихо выдыхаю и со стоном подаюсь вперед, встаю на цыпочки, стремясь вернуть утраченное. Это происходит неосознанно, я совершенно себя не контролирую, просто так хочется еще, еще тепла, еще безопасности, еще… его…

— Просто там ученик ее по периметру прыгает, наверно, ищет свою училку, — продолжает Ар, судя по всему, понимая, насколько он не вовремя и пытаясь донести информацию поскорее и почетче, — я так думаю, пара минут — и сюда допрыгает… И будет ему сюрприз… Хазар не одобрит…

Из груди Каза, тяжело дышащего и всматривающегося лихорадочно блестящими глазами в мое лицо, рвется на волю низкое, раздраженное рычание, такое страшное, что, будь я объектом этого неудовольствия, уже от страха бы в обморок упала.

А Ар ничего, судя по донесшемуся до нас хрипловатому смешку, не боится.

— Ты с парнем вопрос реши, — советует он, и голос слышится все дальше, похоже, он принял правильное решение отступить с линии обстрела, — а потом уже продолжай… Или вообще… Езжайте отсюда. Народу полно… Не получится нормально… поговорить…

Каз не оборачивается, смотрит только на меня, постепенно успокаиваясь и приходя в себя.

И я прихожу в себя.

Осознание случившегося больно бьет по коленкам и по голове сразу же.

Я только что позволила Казу себя целовать.

В чужом доме.

На работе.

Совершенно забывшись в этом поцелуе, отключив голову!

Я с ума сошла, что ли?

Упираюсь сильнее в каменные, недвижимые плечи Каза, естественно, не добиваясь никакого внятного результата!

Он держит, смотрит на меня, судя по всему, медленней возвращаясь в реальность… И не собираясь отпускать.

Теперь это начинает пугать.

То, что совсем недавно вообще не настораживало, воспринималось защитой, каменной стеной, отгораживающей от всего мира, сейчас, когда в самом деле хочу свободы и не получаю ее, выбивает из колеи и заставляет цепенеть от страха.

Упираюсь сильнее, шепчу едва слышно, умоляюще:

— Пожалуйста… Пожалуйста…

Он не реагирует, держит, и все внутри обреченно сжимается. Не пустит… Захочет продолжения.

Почему бы и нет? Я же… Я же согласилась практически. Я же сама тянулась, сама позволяла. Раздразнила…

Алекс всегда говорил, что я сама виновата во всем. Раздразнила, а потом заднюю дала. Потому и получила. А была бы ласковой…

Как обычно, мысли об Алексе вызывают панику пополам со ступором. Я ощущаю, как все внутри напрягается в ожидании неминуемого продолжения, и тело само реагирует так, чтоб получить как можно меньше боли. Послушно обмякает, перестает сопротивляться.

Правда, эта слабость длится всего мгновение, словно я погружаюсь под воду с головой, а затем резко выныриваю за глотком воздуха и дополнительными секундами жизни.

Слабость преодолевается сама собой, я выпрямляюсь, вскидываю подбородок и смотрю в упор на Каза. Прямо в глаза, с расширенными зрачками и отголосками сладкого безумия в них.

Не будет больше такого, как с Алексом. Не будет! Я другая уже! И мужчина рядом другой. Он способен понять и остановиться. Или… Или у меня все очень, очень плохо…

Но думать об этом сейчас — смерти подобно.

А потому — не думаю.

И надеюсь, очень-очень надеюсь…

Каз наклоняется еще чуть-чуть, усмехается, тепло выдыхает мне в губы:

— Не бойся, Марусь… Никто ничего не скажет… Сейчас мы выйдем, и я отвезу тебя за племяшом, хорошо?

Киваю, отпуская напряжение теплой волной по телу, не в силах произнести больше ни слова.

Да и не нужны слова. Мне не требуется его молить, убеждать подождать, не делать со мной того, на что я сейчас не готова, не хочу… Он сам это понимает. И какая же я была дурочка, если опять вспомнила свой самый страшный кошмар в минуту слабости!

Алекс давно мертв! Его жрут черви! А я все еще воскрешаю его при каждой нервной встряске! И сама себя пугаюсь! И жить себе не даю! Сама! Сама!

— Но… — Каз пальцем легко проходится по моей скуле, трогает губы, очень чувствительные после его жесткого поцелуя, гладит нижнюю, а глаза его при этом снова теряют осмысленность и собранность, становясь бешеными, глубокими омутами, — пообещай, что мы повторим… Хорошо?

— Что… повторим? — вопрос глупый, но другие я в этот момент задавать не могу. Да и конкретика не помешала бы.

Похоже, Казу тоже хочется конкретики, потому что он скользит пальцами по скуле в сторону уха, мягко кладет ладонь на затылок и шепчет:

— Это…

А затем целует. Опять.

И опять так нежно, так сладко и глубоко, что у меня снова подрагивают коленки, а тело становится мягким и податливым. И совсем не так, как недавно, когда испугалась и среагировала привычным образом. Нет, эта покорность, слабость — не обидна, не позорна для меня, а , наоборот, волнующая и правильная. Именно так, наверно, и нужно реагировать на власть и силу нравящегося тебе мужчине. Мужчине, которому ты хочешь покориться, с которым ты хочешь быть мягкой и слабой. Обволакивая его каменную твердость нежной плотью, смиряя бешеный напор и агрессию податливостью и чуткостью…

Инь и ян, сплетенные в одно…

Он перестает меня целовать ровно за мгновение до того, как входная дверь хлопает, а в коридоре слышится звонкий голос Ваньки.

Отпускает и мягко подталкивает в сторону гардеробной, заставляя зайти.

Закрывает дверь.

А через секунду я слышу, как Ваня влетает в коридорчик:

— О, Каз! Здорова!

— Привет, брат, — я без сил прислоняюсь к обратной стороне двери, пытясь унять бешено бьющееся сердце и остудить красные щеки. А Каз в полуметре от меня совершенно спокоен, судя по голосу… Как ему это удается? — Ты чего тут потерял?

— Да сказали, что Маруся сюда пошла, — говорит Ваня, — вот пришел проверить, вдруг заблудилась, мало ли…

— Да она в раздевалке, Вань, я видел, как заходила…

— Да? Марусь? Ты там?

— Да, Ваня, — не знаю, какими усилиями мне удается сделать голос спокойным, наверно, это просто что-то настолько атавистичное, что даже не обдумывается, исключительно на рефлексах выдается, — я скоро, не волнуйся!

— Ага… — голос Ваньки чуть озадаченный, но, вроде бы, не подозрительный, — а ты чего тут делаешь? — хотя, нет… Рано я обрадовалась. Ваня — сын своего отца, не по годам развитый и умеющий подмечать детали, — в полотенце…

— Так я вышел воды попить, — отвечает спокойно Каз, — в хамаме сидел с Аром.

— А-а-а-а… Ну ладно. Я Марусю подожду тогда.

— Да не надо, она выйдет, я отвезу ее.

— Почему ты? — в голосе Ваньки все больше подозрительности, — какого фига, Каз? Она — моя учительница! Нефиг к ней клеиться! Маруся!

— Ваня, — я подпрыгиваю, мгновенно мобилизуясь, принимаюсь лихорадочно переодеваться и одновременно увещевать ярящегося от ревности Ваньку через дверь, — я скоро! И я сама Казимира Андриановича попросила… Ему в ту же сторону, как выяснилось…

— Как у тебя отчество? — а теперь в голосе Ваньки изумление, чистое, по-детски непосредственное, — Андрианович? Них… Кхм… То есть, офигеть! Откуда такое?

— А это, брат, самая большая загадка, — мирно говорит Каз, — пошли на улицу, не будем мешать Марусе…

— Нет, ты мне расскажи! — не отстает Ванька, — крутое отчество же! Папу Андриан звали?

— Не знаю, брат, — смеется Каз, — я же детдомовский… С таким именем и привезли, похоже… Или кто в детдоме с фантазией был…

Их голоса удаляются, похоже, Каз тащит Ваньку к выходу из домика. И я выдыхаю.

Сажусь на пуфик, машинально сминая в руках футболку, смотрю на себя в большое напольное зеркало.

Оттуда на меня испуганно и ошарашенно таращится взлохмаченная девушка с нервным румянцем во всю щеку и слишком красными губами. Абсолютно неприличный вид…

Полностью соответствующий реальности.

Надо собраться, Марусь.

Надо как-то прийти в себя.

Подумать, что делать дальше…

И как жить.

И как себя с Казом теперь вести… И…

Трогаю щеки, скольжу подушечками пальцев по губам, и все нервные окончания сладко подрагивают… Как он целовал… Боже… Если еще захочет, разве смогу я противиться? Смогу его ограничивать? Теперь, когда знаю, каково это, когда по своей воле, по своему желанию? При одном воспоминании все внутри екает взбудораженно, томно.

А я сама?

Себя-то я смогу удержать теперь?

Глава 37

В дороге за Вальчиком я никак не могу прийти в себя, выдохнуть. Основная причина моего нервного, взбудораженного состояния сидит рядом, спокойно рулит и, похоже, вообще никак не осознает, что со мной происходит. Это к лучшему, конечно, иначе бы совсем плохо все было.

И без того стыдно и неловко.

Я молчу, смотрю в окно, не понимая, как себя вести в этой ситуации.

Надо же что-то говорить, да? Что?

У меня совсем нет опыта в подобных вещах…

Обсуждать случившееся?

Ни за что!

От одних мыслей щеки красные до сих пор! А если еще и разговаривать об этом… Ох, мамочка…

Очень помогло бы, если б Каз вел себя, как раньше… На самом деле, он так и делает, но мне все время кажется, что он на меня смотрит… И что он тоже все время думает об этом… А еще кажется, что все остальные в доме уже знают, что мы делали…

Хотя ничего не указывает на такое развитие событий, но мне кажется…

И теперь еще больше стыдно и неловко. Словно я обманула доверие Ани, Ляли… Словно повела себя недостойно.

Если Аня знает… или узнает… что она обо мне подумает?

Становится обидно, потому что я не специально, я ни в чем не виновата! А получается — виновата…

На глаза наворачиваются слезы, выдыхаю прерывисто, сдерживая судорожный всхлип , смотрю в окно на пролетающие по обочине дороги домики.

Когда машина тормозит, а затем резко сворачивает в проулок, совсем не туда, куда надо, отрываюсь от окна и с удивлением и испугом смотрю на Каза.

Зачем он?..

Продолжить хочет?

От догадки этой в груди становится тесно, потому что сердце словно расширяется в размерах, закрывает собой легкие, не дает дышать.

И это совсем не похоже на тот дикий ужас, который я испытывала поначалу с Алексом. И на дальнейшее обреченное безразличие тоже не похоже, естественно.

Это какое-то новое для меня ощущение.

Странное и, если быть честной, приятное.

Боже, столько нового в моей жизни…

— Марусь, что происходит? — Каз не делает попыток дотронуться до меня, обнять, поцеловать, и я не знаю, радоваться этому или нет. Не понимаю себя. Зато понимаю, что он все же намерен поговорить о случившемся. И краснею, словно девочка малолетняя.

— Ничего… — бормочу, стараясь не встречаться с ним взглядом. Стыдно почему-то.

— Так, стоп, так не пойдет, — он неожиданно тянется ко мне и подцепляет за подбородок пальцами, заставляя посмотреть на себя, — что такое? Ты боишься, что ли?

— Не… знаю… Нет… Но… — слышу со стороны свое бормотание, и стыжусь теперь его уже! Курица какая, заикающаяся!

— Марусь… — он мягко поглаживает большим пальцем нижнюю губу, глаза в полумраке салона совсем темными становятся, — ты чего испугалась? Меня? Ты думаешь, что будет дальше? А?

— Я… не знаю… — шепчу я, завороженная разбойной глубиной его глаз, — просто все так… странно…

— Что странно? — удивляется Каз, — то, что я — нормальный мужик и мне нравится красивая девушка?

— Я? — он про меня, да?

— Нет, бл… Черт… Ар! Или Хазар! — Каз улыбается белозубо, и это безумно красиво. И безумно привлекает.

— Я просто… — и тут мне в голову приходит воспоминание их с Аром разговора, — просто… На кого я похожа?

Каз хмурится непонимающе, и я продолжаю, потому что, если уж начала, надо договаривать.

— Ну… Вы с Аром говорили… А я услышала… Я не хотела, так получилось…

Каз ничего не говорит, отпускает меня, откидывается на сиденье, не сводя взгляда, теперь уже поменявшего тональность, ставшего тяжелым и даже неприятным.

Я залезла сейчас на запретную территорию, это понятно. Но все же, мне кажется, что я имею право знать. Если у него все так… серьезно…

— Знаешь… — он усмехается, наконец, словно оттаивая, барабанит пальцами по рулю, переводя взгляд с меня на лобовое, а затем опять на меня, — ты права… Я сначала обратил внимание… Именно поэтому. И, наверно, надо сказать, чтоб не надумала себе ничего лишнего.

Он берет сотовый, ковыряется в нем, наконец, выводит на экран картинку и отдает мне телефон.

Я смотрю и замираю.

Потому что на экране… Я.

С короткой стрижкой, в очках и с совершенно несвойственным мне нежно-мечтательным выражением лица. Но определенно я. Мои глаза, мои губы, овал, нос…

Поднимаю изумленный взгляд на Каза.

— Что это? Кто?

— Агния Виловская, — пожимает он плечами, — художница. Болгарская.

Только теперь я подмечаю детали на снимке: кисти, палитру…

— Вы знакомы? — голос хрипнет, а в голове встают со щелчком все недостающие элементы паззла. Становится понятным его настрой на меня, его настойчивость, его интерес. Если это бывшая…

— Нет, — слышу тихий ответ, — она умерла еще двадцать лет назад… От рака. И все двадцать лет своей жизни прожила в Болгарии, в Софии. Я ее никогда не видел и не знал…

— Но откуда тогда?.. — поднимаю взгляд на него.

— Просто в интернете увидел картинку, — Каз пожимает плечами, нарочито небрежно и отстраненно. Он вообще такой отстраненный становится, далекий сейчас. Гораздо дальше, чем был до этого, в нашем общем смущенном дорожном молчании, — понравилась. Стал рыть информацию. И нарыл… Прикинь теперь, как удивился, когда тебя увидел? Реально в реинкарнацию поверить можно.

— Да…

Я возвращаю телефон Казу, сажусь ровнее.

Каз отключает экран, но я успеваю заметить взгляд, который он бросает на портрет. Внимательный. Нежный.

И так тяжело становится, так больно!

Я осознаю, что сейчас ревную. И злюсь. Злюсь на эту несчастную умершую девушку, потому что на нее он смотрит совершенно по-особенному… А на меня — не так. Ловлю себя на этой эмоции и ужасаюсь. Такое возможно, только если уже подсознательно принимаешь человека, считаешь его… своим?

Я считаю Каза своим?..

Кем?

— Спасибо, что рассказал, — говорю я, сглатывая обиду и неуместную ревность, — мы можем поехать? Вальчик ждет уже…

Каз кивает, заводит машину.

А я все жду чего-то от него.

Не знаю, чего.

Может, каких-то дополнительных слов, объяснений… Признаний?

В чем он должен признаваться? И уж тем более мне? Кто я такая, чтоб ждать от него этого?

Боже… Когда же я так умудрилась?..

Каз щурится на дорогу, потом на меня, явно ощущая, что что-то не так, что тональность между нами еще сильнее поменялась.

— Марусь, — начинает он говорить, но в этот момент звонит мой телефон.

— Привет, Лана, — говорю я в трубку, — я уже еду за Вальчиком…

— Еще не доехала? — голос Ланки веселый такой, спокойный, на заднем фоне слышится музыка, словно она где-то в замкнутом пространстве, в машине, например, — ну и отлично. Я сама его заберу. Мы поедем погуляем.

— Мы? — вычленяю я ключевые слова, — ты с Сергеем?

— Нет… — голос Ланки приобретает отчетливо напряженные ноты, — потом поговорим, хорошо, Марусь? На сегодня отбой с Вальчиком.

— Хорошо… — растерянно говорю я и отключаюсь.

Каз, прекрасно слышавший наш разговор, улыбается:

— Ты свободна, значит, еще пару часов? Поехали покатаемся?

Но мне сейчас совсем не хочется кататься, мне необходимо, наоборот, побыть одной, как-то переварить услышанное, понять, что вообще со мной сейчас произошло.

Потому твердо отказываюсь.

Каз, опять тонко чувствуя мой настрой, не настаивает, довозит до больницы, но на выходе ловит за руку, тянет на себя, смотрит в глаза внимательно и чуть тревожно:

— Марусь… Ты себе всякой фигни не надумывай, хорошо? Это просто картинка… Да, я удивился вначале, но потом… Потом вообще не вспоминал о ней… Веришь?

Я киваю.

Хотя вообще не верю.

Слишком пристальный теплый взгляд у него был, слишком хриплый голос, когда рассказывал про эту девушку-художницу.

Каз тянет меня еще ближе, с твердым намерением поцеловать, но я не даюсь.

Уворачиваюсь, что-то бормочу про “неудобно” и “смотрят” и выбегаю из машины.

Заскакиваю в здание больницы, бегу по коридору в комнату отдыха персонала и там без сил валюсь на диван.

Закрываю глаза, наконец-то не сдерживая слез.

Теперь можно, теперь никто не видит.

Мысли в голове роятся, роятся, такие беспорядочные, такие нелепые. И образы такие же.

Нелепые и смешные.

И я сама смешная.

Мне настолько тяжело от этого сумбура, что хочется голову под холодную воду засунуть, чтоб это все вылилось, исчезло! Чтоб вернулось мое спокойствие, моя безмятежность!

Это же невозможно выносить, невозможно!

Прихожу в себя с карандашом и блокнотом в руках.

Когда успела схватить? Когда сделала первые штрихи?

Не знаю. Не помню совершенно.

Пальцы летают над рисунком, глаза полузакрыты, я вообще не смотрю, что появляется из-под грифеля карандаша. Это терапия моя такая, живописью.

Это то, чего мне хочется, та соломинка, за которую только и возможно уцепиться, чтоб не утонуть в этой жуткой реальности.

Это — моя мечта. Моя сказка. Моя нирвана.

Слезы текут по щекам, я их не замечаю даже. Те, что попадают на бумажный лист, тут же идут в дело, размываясь уже нарочно, растушевываясь подушечками пальцев, потому что мечта моя — нечеткая, расплывчатая.

Смаргиваю последние слезы, ощущая в душе пустоту и кристальную ясность.

И с удивлением смотрю на рисунок. Смотрю, смотрю, смотрю…

А затем отбрасываю его в сторону и снова плачу.

Над несбывшимся, над тем, чему позволила случиться.

На рисунке парень и девушка. Темноволосый, скуластый, очень красивый парень с хищным прищуром. И темноволосая, похожая на меня, девушка. Они смотрят друг на друга так, как никогда не посмотрят в жизни.

Потому что разминулись в этом мире, потому что не встретились.

И мне больно и плохо, физически плохо, когда смотрю на них, на их нарисованное и от этого ставшее чуть реальней, счастье.

Потому что эта девушка — не я.

Никогда мне ею не стать…

Звонит телефон опять, я смотрю на время, только теперь понимая, что просидела над рисунком несколько часов, и скоро мне на смену.

Нажимаю на прием, исключительно на автомате, словно зомби:

— Да, Лана, как погуляли?

— Марусь… Приезжай, а…

И я еще больше замораживаюсь, теперь уже от плохого предчувствия.

Потому что у Ланки голос сейчас такой же, как у меня.

Мертвый.

Глава 38

— Мама, смотри! — Вальчик тянет рисунок Ланке, она берет, скользит безэмоциональным, пустым взглядом по зеленому динозавру, кивает. Вальчик, не дождавшись ожидаемой реакции, решает, что мама чего-то не поняла, и пытается ей пояснить, — это динозавр! Травку ест!

Ланка опять кивает, смотрит на рисунок, затем на сына. Лицо сестры неожиданно кривится, губы дрожат, и она резко отворачивается к окну.

— Отличный рисунок, Вальчик, — торопливо перехватываю я внимание не понимающего, что происходит, и готового заплакать ребенка, — очень красивый получился динозавр. А это у него что?

Вальчик, тут же забыв про обиду, с готовностью начинает объяснять, где у динозавра рожки, а где зубки. Я слушаю, киваю, задаю дополнительные вопросы, краем глаза отслеживая состояние сестры.

Внутри все в напряжении, сжато так, что даже вдохнуть сложно. Это у меня.

А что у Ланки?

Даже представить себе не могу, вот честно!

И потому боюсь ее взрыва, знаю, что он будет разрушительным.

Наконец, Вальчик, получив необходимую дозу внимания, топает обратно, в свою комнату, неуклюже покачиваясь на плохо слушающихся ножках.

Я смотрю ему вслед, и слезы отчаяния на глазах выступают.

Как такое может быть, как?

Слышу со стороны сестры тихий, придушенный всхлип, поворачиваюсь и едва успеваю подхыватить ее, сползающую с табуретки прямо на пол.

— Тихо, тихо, Лан! — пытаюсь успокоить ее, глажу, поглядываю на закрытую дверь комнаты Вальчика, — Вальчик же…

— Что делать, Марусь? — стонет Ланка, утыкаясь лицом мне в плечо, — что-о-о-о?

Я не могу ответить на этот вопрос. Я сама в таком же опустошении, что и она.

Мы сидим на полу в ее тесной, неуютной кухне, обнимаемся, и кажется, что весь мир сузился сейчас до этого пространства вокруг, до неяркой линии света на пороге, серых стен, закрытых дверей.

Где-то там, за окнами, целая жизнь, целая огромная вселенная, миллионы людей, которым нет дела до нас. До нашей маленькой трагедии. Нас не станет, и ничего не изменится. Мир продолжит существовать, люди будут радоваться лету, теплой ночи, будут влюбляться, жениться, рожать детей… И никто не вспомнит, что мы были, что мы жили.

И сейчас никто не поможет.

Острота нашего с сестрой одиночества, беспомощность наша, невозможность защитить маленького, ничего не подозревающего мальчика, у которого сейчас детство, и свое маленькое счастье, рисунок динозавра, мама рядом… Который не подозревает о случившемся, ничего еще не знает о предательстве, подлости, жадности человеческой…

Это все оглушает, придавливает к земле настолько, что сложно поднять голову и осмотреться.

Я глажу цепляющуюся за меня, словно за последнюю, самую слабую соломинку, сестру, и плачу вместе с ней. Потому что вынести невозможно ее эмоции, невероятно жуткий контраст с тем, что было вот только что, совсем недавно.

И сейчас мои чувства, мое отчаяние по поводу несложившегося с Казом, обманутых ожиданий, кажутся нелепым и пустым.

Слишком силен контраст.

Ланка вздрагивает все тише, судорожно всхлипывает, переводя дыхание.

Я не пытаюсь это прекратить скорее, понимая, что сестре нужна эта минута слабости, эти слезы. Что таким образом происходит очищение, и теперь будет… не легче, нет. Но чище, кристальней.

Обнимаю ее, держу, что-то шепчу успокаивающее, какие-то ненужные, нелепые фразы. Но они сейчас необходимы.

Наконец, Ланка выдыхает, отстраняется от меня, вытирает слезы.

Приподнимается и с тихим стоном падает обратно на табуретку. Смотрит в окно.

Мне не нравится эта ее отрешенность, попытка закрыться, заледенеть, потому начинаю суетиться по кухне, ставить чайник, искать заварку, поминутно привлекая Ланку к разговору, пустому, ничего не значащему.

— А чай где у тебя? Давай зеленый… И вот конфеты тут есть… Или это Вальчику? А что ты ела сегодня?

— Марусь… — Ланка смотрит на меня, и взгляд этот пугает. Он не спокойный, не привычно жесткий, как это было раньше, когда, после минуты слабости, сестра снова собиралась, становясь неуязвимым бойцом, стойким оловянным солдатиком. Сейчас в ее глазах ужас и растерянность. — Марусь… Что делать-то? Я не знаю… Хоть из окна головой вниз.

Она опять отворачивается к окну, и я ужасаюсь этому легкому движению, теперь, после ее слов, наполненному иным, жутким смыслом.

— Лана, прекрати! — надеюсь, у меня сейчас достаточно жесткий и убедительный тон, потому что страшно на самом деле, так страшно! — У тебя ребенок! Ты ему нужна!

— Да… Только я у него и осталась… — кивает она равнодушно.

— Слушай… — я осторожно сворачиваю разговор на случившееся, — а если в полицию?

— Полицию? — Ланка усмехается устало, — не смеши… Мы женаты, это общие сбережения… Он имеет право… Это я — дура. Надо было в банк, а я…

Она машет рукой, обреченно и бессильно.

Я молчу, понимая, что любые разговоры тут бессмысленны.

Не вернут разговоры время вспять, не вложат в голову сестры рассудительности и осторожности, или хотя бы мысли, что хранить такое количество наличных в доме — неправильно. Это даже я, никогда не державшая в руках больше ста тысяч, понимаю. А тут полтора миллиона, шутка ли.

— Вообще ничего на счетах не осталось? — спрашиваю я.

— Нет, — горько отвечает Ланка, — ничего. Я все снимала и складывала… Дура.

— Ты же не знала…

— Я просто дура, Марусь. И своими руками отняла у сына возможность ходить.

— Слушай… Ну еще же есть время… И в конце концов, можно его найти, ну… забрать…

— Да? — Ланка смотрит на меня с усталой насмешкой, — кто будет забирать? Я? Ты? М? Или Вальчика отправим? Больше у нас нет вариантов. Или ты своего Казимира попросишь?

Я молча отворачиваюсь.

Нет, конечно.

Не попрошу. Особенно, после сегодняшнего. Да и до этого… Кто я такая, чтоб просить о помощи? Просто девушка, похожая на его платоническую, недостижимую любовь. Просто… никто. С отстраненым удивлением подмечаю, что эта мысль не приносит боли.

Вообще ничего нигде не екает.

Словно я, выплакав, вылив на бумагу свои эмоции, и найдя, наконец, причину его интереса к себе, успокоилась, вернулась к прежним заводским настройкам. Обнулилась.

— Вот и я о чем… Мне тоже некого… Да и денег уже нет, наверно, — Ланка вздыхает, — Серега играл, оказывается. Я только на днях узнала, когда позвонили от его кредиторов…

— Играл? — изумляюсь я, — а почему же ты мне?..

— Да сколько можно тебя грузить-то? Ты и без того так помогаешь, за Вальчиком ходишь, развлекаешь его, деньги мне отдаешь, ты за неделю мне столько отдала, сколько я за месяц не заработала! Я и так тебе обязана…

— Ты не обязана…

— Не говори фигни, — повышает Ланка голос, недовольно морщась, — обязана. После всего, что было, после того, как я тебя приняла и даже в доме жить не оставила, спихнула, словно бедную родственницу… Ты еще и помогаешь. А я, как чертова черная дыра, все гадости, что в мире есть, привлекаю! Нищета, ребенок больной, бесперспективность, мужик отвратительный, работа тяжелая, долги постоянные, кредиты, перекредиты… Я в этом живу постоянно, Марусь, постоянно! Я к этому уже привыкла даже, смирилась… Но тебе-то это все зачем? Ты красивая, у тебя все впереди! У тебя мужик нарисовался хороший, с деньгами, по крайней мере! Если не нравится, другой будет! У тебя обучение, талант, все, все! Я рада за тебя очень! Ты — светлая, самая светлая из всех, кого я знаю! И не надо тебе в это все лезть. Я и без того постоянно совестью мучаюсь из-за того, что тебя гружу… Мучаюсь, а гружу… Вот такая я тварь, да. И после всего, что ты для меня делаешь, еще и новой проблемой тебя грузить? А потом что? А? Отправить тебя к этим бандитам долги отрабатывать? А что? Хорошая мысль! Сама бы пошла, но не возьмут! Поистаскалась!

Последние слова она уже выкрикивает со злостью и слезами, и я стремительно подскакиваю к ней и заставляю замолчать, порывисто обняв, уткнув лицом себе в грудь.

И Ланка, чуть-чуть поотбивавшись, утихает и снова рыдает мне в футболку, отчаянно, взахлеб.

А я держу и глажу.

И смотрю в темное окно, на наше с сестрой отражение.

Одинокое в окружающем мраке. Кажется, что он, этот мрак, проникает в нас, давит, сожрет сейчас!

Вздрагиваю, сильнее сжимаю Ланку, пытаясь закрыть ее от этого всего.

Не пущу!

Не отдам!

Ни ее, ни Вальчика!

— Мы найдем выход, Лан, — говорю я твердо и серьезно, — найдем, обязательно.

— Да какой выход, Марусь? — Ланка уже тоже успокоилась, голос ее глухой, безжизненный, только руки сжимаются на моей талии, она никак не может меня отпустить, словно источник жизни, источник сил я для нее, — опять собирать деньги? Конечно, будем, да… Но время упущено. Я эти собирала с того дня, как впервые про клинику узнала, два года назад… И все это время толком не ела, одежду не покупала, работала, как проклятая, на трех работах с подработками… Я, конечно, и дальше так буду впахивать, но у нас нет этого времени теперь. Вальчику совсем немного осталось до того момента, пока операция еще может что-то изменить, поставить его на ноги… Я связывалась же с клиникой, нас уже ждут. И даже обещали решить вопрос с моим проживанием. Я же визы собиралась делать… Тварь, какая мразь все же… И я тоже хороша… Знала ведь, знала! И все равно оставила деньги дома! Не думала, что он до такой степени подонок, чтоб тронуть… Вальчик же его сын… Я во всем виновата…

— Нет, Лана, нет… — пытаюсь ее утешить я, но Ланка отстраняется опять, смотрит на меня снизу вверх, кривит губы.

Ее воспаленные красные глаза горят лихорадочно и болезненно.

— Я, только я. На моей совести все, Марусь.

Она поворачивается, облокачивается на стол, берет чашку с чаем, ставит обратно. Разворачивает и складывает кухонное полотенце, вертит в руках ложку. Ее суетливые бессмысленные движения полны безнадежности.

— Черт! — Ланка бросает чайную ложку, откидывается на стенку холодильника, — вообще не понимаю, что делать. Неоткуда взять, просто неоткуда! Кредитов мне не дадут. Если бы дали, все бросила бы, квартиру эту проклятую, все! И уехала с Вальчиком! Главное — его вылечить, а все остальное будет потом! Но нет! Неоткуда! Ни занять, ни попросить… Слишком большая сумма! Даже себя не продать! Никто столько не даст! Если бы дали, ей-богу, ни на мгновение не задумалась бы!

— Лана!

— Что Лана? — усмехается она, — грубо, да? Плевать. Ладно, Марусь… Тебе на работу уже пора, прости, что я опять тебя так… И спасибо.

— За что?

— За то, что ты есть. И рядом. Это так много, если бы ты знала, как это много… Если бы не ты, я бы реально в окно… Слабость это, но, знаешь, такое чувство, что всю жизнь из меня выпустили… Что я уже мертвая…

Я обнимаю ее, и, через наполняющее сердце ощущение ужаса, шепчу, стараясь передать сестре хотя бы часть уверенности. Той самой, которой у меня нет:

— Лана… Мы выкрутимся. Поверь. Мы точно выкрутимся. Мы найдем деньги. И вылечим Вальчика. Все будет хорошо. Пожалуйста, не придумывай ничего, поняла? Ложись спать. Я тебе позвоню утром. И сегодня, через час смс отправлю, если не ответишь, приеду , поняла?

— Да не беспокойся, Марусь, это я так, глупости всякие… — Ланка усмехается печально, — куда же я от Вальчика…

— Вот-вот, про него думай! — велю я строго, а затем собираюсь уходить, предварительно попрощавшись с Вальчиком.

Конечно, оставлять Ланку в таком состоянии неправильно, но мне в самом деле надо на смену. Работу сейчас терять вообще нельзя. И надо подумать о дополнительной подработке… Хотела же через интернет на заказ портреты писать.

Выхожу из дома, смотрю на темное ночное небо, вздыхаю, понимая, что все мои мысли сейчас неправильные.

Это медленный заработок.

А нам надо быстро.

И я, наверно, знаю, что делать.

Вот только… Смогу ли?

___________________________

Темнота вокруг нас заставляет замерзнуть

И ярится во мгле жесткий ветер потерь

И глядят с высоты равнодушные звезды

Пустота, пустота, я пустая теперь

И холодный рассвет не развеет, не спрячет

То, что ночь нагнетет, не размоет шутя

Равнодушный и злой ты уходишь, а значит

Все, что было у нас, просто зря, просто зря

Этот мир устоит, даже если мы просто

вдруг исчезнем , и нас занесет колкий снег

Будут с неба смотреть равнодушные звезды

И других холодить равнодушный рассвет.

25.11.23 М.Зайцева

Девочки, последние часы ЧЕРНОЙ ПЯТНИЦЫ. Кто еще не видел, сколько книг у меня со скидками, велкам на мою страницу!

Глава 39

Ночь проходит беспокойно, в беготне, привозят детей из детского лагеря, с отравлением. Естественно, тут же в отделении становится шумно и тесно, потому что, кроме детей, приезжают их родители, родственники, бабушки, дедушки и прочая родня чуть ли не до десятого колена.

И все они шумят, кричат, возмущаются, охают, плачут, требуют полицию и прокурора. Дежурный врач едва успевает всех успокоить, ему на усиление приходят еще два специалиста из терапии, а вот санитарок на усиление не присылают.

В итоге, я бегаю по палатам, как соленый заяц, пытаясь везде успеть и не помня себя от суматохи.

Но зато эта бесконечная беготня заставляет отключиться от тревожных мыслей про Лану и Вальчика.

Я отправляю в течение нескольких часов парочку смс, получаю ответ, что все в порядке, выдыхаю чуть-чуть и смиряю в себе неукротимое желание позвонить и услышать голос Ланы.

Настолько завела меня эта ситуация, настолько перепугал безжизненный взгляд моей всегда боевой сестры, это погружение в безысходность, черноту, что не замечаю, как сама дергаться начинаю, сходить с ума.

А этого вообще нельзя делать, кто-то из нас должен оставаться трезвомыслящим. И в этот раз это, наверно, придется сделать мне.

Кроме этого, приходится смирять не только тревогу за сестру, но и лютую злобу на ее мужа, эту тварь, без зазрения совести обокравшего ребенка.

И нет, я не согласна здесь с Ланой, что делу не надо давать ход. Очень даже надо! Но, к сожалению, в этом вопросе на сестру не повлияешь.

Да и не до того сейчас. Деньги бы найти на операцию, время идет! Еще вчера надо было все делать: отправлять задаток, решать вопрос с проживанием, визами и так далее. Есть такие конторы, которые в этом помогают, за деньги, конечно же… И у Ланки эти деньги были, накопились практически!

Столько надежд, столько планов… И все из-за этого скота рухнуло!

Вот клянусь, встретила б его, убила бы тварь!

У меня редко когда такие эмоции вызывают люди. Пожалуй, Сергей — второй человек в моей жизни, кого я бы убила с легкостью. Первое место у Алекса, тут даже думать нечего. Но и то, до этой мысли я дошла не сразу, далеко не сразу. Алексу потребовалось много усилий, чтоб я начала испытывать к нему эмоции. И совсем не те, что он хотел.

Иногда я думаю, что хорошо, что он умер до того, как я решилась… Потому что я к тому времени уже практически решилась. Если бы я это сделала, то, наверно, уже не была бы прежней… Это как пчела, которая жалит, выдирая из себя часть брюшка и умирая…

Я бы тоже умерла внутри.

Хорошо, что не пришлось.

А вот здесь, в этой жуткой ситуации, я бы и думать не стала, наверно…

Все эти мысли в голове скачут бешено и безумно, периодически заставляя чувствовать дурноту от того, как много я о себе не знаю, не представляю, что за человек внутри кроется. Насколько он страшный. Безумный.

Так что работа отвлекает, простой, тяжелый физический труд — благо сейчас для меня.

Чуть-чуть выдохнуть удается только часам к четырем.

Я без сил валюсь на диванчик и выключаюсь прямо так, сидя. Просто уносит в странное мучительное состояние, похожее больше на кому, чем на сон.

Утром сдаю смену другой санитарке и сбегаю на улицу, в больничный сад, посидеть на травке под деревом, выдохнуть немного.

И подумать, всесторонне взвесить все, принять, наконец, то решение, что пришло в голову еще вчера, когда выходила из дома Ланки.

— Привет! — знакомый голос заставляет открыть глаза, сощурится, — а я думаю, куда ты делась?

Ванька плюхается рядом со мной на травку, улыбается:

— Медитируешь?

— Нет, — пожимаю я плечами, — просто сижу…

— А-а-а… — со знанием дела кивает Ванька, — слушаешь природу?

— Скорее, себя… — вздыхаю я.

— Во как… А зачем себя слушать? Разве ты и без того не знаешь, что ты думаешь?

— Не всегда, — признаюсь я и, неожиданно испытав дичайшую потребность поговорить хотя бы с кем-то о наболевшем, продолжаю, — иногда, знаешь… Нужно принять какое-то важное решение. Трудное. А понять, как правильно поступить, не получается. Вот и сижу, слушаю себя…

— А Анька говорит, что самая первая мысль — обычно самая правильная, — кивает Ваня, — а еще говорит, что иногда надо кого-то совсем постороннего послушать, со стороны может быть виднее. Хочешь, расскажи мне, а я скажу, как правильно?

— А если это будет неправильно?

— Ну, значит, не сделаешь так, как я предлагаю, вот и все. Послушать-то можно.

Я молчу, думая, что Ваня не по годам мудрый. Это даже странно, учитывая его происхождение и окружение. Нет, понятно, что у такого папы и такой приемной мамы ребенок не вырастет простым, но мне всегда казалось, что дети богатых родителей более… поверхностные, в хорошем смысле. Они не знают трудностей быта, не имеют представления о том, что что-то нельзя купить, что-то нельзя получить. Для них вещи, которые для обычного ребенка будут верхом радости — саме обычные, каждодневные… Мне думалось, что такие дети и жизнь должны воспринимать, как нечто легкое, простое, решаемое. А тут такое…

Я прикусываю травинку, раздумывая, и, в итоге, все же начинаю говорить, осторожно подбирая слова:

— Скажи, если бы тебе срочно нужны были деньги? Много денег? Что бы ты сделал?

— Заработал, — отвечает Ванька, не задумываясь даже, и этим поражает меня снова. Я ждала ответа, что попросит у отца, а он…

— А если нет возможности заработать быстро?

— А надо быстро?

— Да.

— Тогда нашел бы человека, у которого можно взять бабки, и предложил бы ему что-то взамен. То, что его заинтересует. Если у тебя есть то, что его заинтересует. Есть? — тут Ванька как-то неожиданно остро смотрит на меня, и в этот момент до жути напоминает своего отца. Тут же сразу приходит понимание, что вырастет этот мальчишка очень непростым…

— Не уверена, что есть… — бормочу я, отворачиваясь.

— Все равно надо попробовать предложить, — говорит Ванька, — просто так идти и просить нельзя. Не даст. А если даст, то потом возьмет с тебя столько, что… Ну, ты поняла меня, да?

— А если что-то предложишь, то не возьмет?

— Тоже может взять. Но это уже твой риск. Просто, понимаешь… Когда ты идешь просить, то на тебя по-другому смотрят. А когда ты идешь с тем, что ему надо, то…

— Я понимаю…

— А тебе деньги нужны?

— Не мне, — мотаю я головой, — просто… Спросила. Спасибо тебе, Вань.

— Да за что?

— За помощь.

— Да какая это помощь? Слушай… — он внимательно смотрит на меня, — если сильно бабки нужны, давай я с отцом поговорю, он даст! Точно даст!

— Нет, Вань, — грустно улыбаюсь я, — мне нечего ему предложить взамен. У меня нет ничего, что его бы заинтересовало…

Глава 40

— Привет! — Каз выходит из машины, открывает дверь, и я замираю перед ней, словно следующий шаг навсегда отрежет меня от чего-то очень важного, дорогого… Кутаюсь в мамину кофту, повожу плечами, и Каз хмурится, — замерзла? Садись скорее.

И мягко подталкивает меня, заставляя качнуться вперед. И нырнуть в салон машины, словно в прорубь с головой.

Сажусь, ощущая, как перехватывает дыхание, изо всех сил стараюсь успокоиться, прийти в себя.

Я же приняла решение, я же понимаю, что другого пути нет у меня! Просто нет! И чего тогда трясусь, веду себя, словно овца на заклание?

Чего боюсь?

Все страшное, что мужчина может сделать с беспомощной девушкой, со мной уже делали. Это будет не ново. Так зачем такие эмоции?

Может, потому что Каз так безумно привлекателен сейчас? И дело совсем не в его внешности…

Внешность — это всего лишь набор генов, человек не виноват в том, что ему именно этот выпал. Жребий, только и всего.

Каз привлекателен совсем по-другому. Его взгляд, его мимика, его легкая теплая улыбка, так не похожая на тот язвительный оскал, что постоянно появлялся на его лице, когда мы только познакомились.

Вообще, он тогда совсем по-другому выглядел.

И не нравился мне, совсем не нравился.

А теперь я взгляда от него оторвать не могу. И не могу не думать, что, если б не эта мерзкая ситуация, то мы, возможно… В конце концов, его интернетная любовь умерла уже давно, а я живая… И, кто знает, вдруг у нас бы сложилось… Пусть и на почве моей похожести на нее, но жизнь-то длинная, и все меняется…

Мое же мнение о нем изменилось… И кардинально. Почему бы ему тоже…

Но все эти размышления относятся к категории “если бы”. И совсем не имеют никакого значения в моем новом мире, моей новой реальности.

Так странно, мне очень немного лет, а реальностей за этот небольшой период уже было множество.

Детство — сладкая реальность, когда весь мир открыт…

Встреча в Алексом — жуткая реальность, когда в западне, и выхода из нее нет.

Болезнь и смерть мамы — мертвая реальность, время безвременья, в котором я не жила, не чувствовала, не существовала.

Приезд в этот город, встреча с Казом и начало новой жизни — светлая реальность, когда каждый день одновременно серый и яркий, и ощущается, что впереди что-то еще будет. Хорошее, обязательно хорошее!

И вот теперь обновление реальности… И цвет у нее — темный. Не черный еще, но совсем в нем нет просвета… Может, когда все это завершится, будет новая? Пусть будет новая!

— Ты чего такая? — Каз обеспокоенно смотрит на меня, тянется к лицу, хочет развернуть, может, поцеловать, явно не желая терять этот, уже пройденный нами уровень, но я отворачиваюсь, сильнее кутаясь в мамину кофту, словно защиты в ней ища.

— Все хорошо… — голос не дрожит, и это благо сейчас, — просто… Просто замерзла… Понимаешь? Зябко…

— Тогда поехали греться, — улыбается Каз, заводя машину, — знаешь, я удивился, что ты позвонила…

Ловит мой напряженный взгляд и тут же добавляет:

— Верней, не удивился, а обрадовался… Я, честно говоря, уже решил, что придется тебя опять из раковины силой выколупывать…

— Почему? — я смотрю перед собой, сжимаю пальцы на рукавах кофты и лихорадочно продумываю, как дальше поступить, как сделать так, чтоб мы… Я не смогу же. Я не смогу!

Смогу.

Деваться некуда мне.

— Потому что ты слишком уж серьезно восприняла ту историю… — продолжает Каз, осторожно поглядывая на меня, — ну… С фоткой… А я не успел тебе ничего объяснить… Ты знаешь, я вообще не особенно хорошо умею разговаривать на такие темы… Как-то не приходилось, веришь?

Киваю.

Конечно, верю. Такому мужчине не нужно разговаривать с женщиной, чтоб затащить ее в постель. Достаточно захотеть… Это просто я такая ущербная. Не понимаю, зачем так он долго возится со мной?

Но в этом и плюсы есть. Значит, цепляю. Значит, больше вариантов, что не откажет. Но когда сказать? Когда?

— Я знаю одно место классное, там камин, тепло, ты голодная? — Каз сворачивает с главной улицы, выезжая в Старо-речной.

— Нет… Послушай, Каз… Я… — черт… Ну вот как говорят о таком обычно? — я хочу… Поехали к тебе.

Каз в этот момент как раз заруливает на кольцо, и, услышав мое предложение, как-то слишком сильно сжимает руль, из-за чего послушная нервная машина дергается и чуть ли не подпрыгивает на месте.

Я, судорожно сжав губы, хватаюсь за поручень, а Каз, выматерившись сквозь зубы, выравнивает машину и, быстро съехав с кольца в карман, тормозит у обочины.

Выдыхает, а затем поворачивается всем корпусом ко мне.

В тесном пространстве салона это ощущается невероятно: угрожающе, массивно, жестко. И я опять вспоминаю, что это только рядом со мной этот мужчина кажется добрым и приятным, а в реальности он другой совсем. Такой, как на ринге, где я его в первый день увидела… И я не хочу думать, какой он в постели. Почему-то сейчас кажется, что несмотря на вполне нежные последние поцелуи, где Каз очень сильно сдерживался, в близости с ним будет… Больно.

Впрочем, мне не привыкать к боли, так что это, может, и хорошо. Меньше потом сожалений дурацких будет о несбывшемся.

Все равно мои фантазии из области бреда.

Каз смотрит на меня, внимательно, серьезно, затем мягко подцепляет пальцем подбородок, заставляя повернуться к себе, изучает запрокинутое лицо, говорит тихо и хрипловато:

— В гости ко мне хочешь, Маруся?

Не отвечаю, только согласно смыкаю ресницы. Да, хочу.

— А с чего такая перемена? А? — он задумчив, большой палец поглаживает мой подбородок, а взгляд путешествует по лицу, тормозя на особо интересных ему местах, отчего щеки покрываются пятнами, а во рту пересыхает. Облизываю губы, и взгляд Каза становится глубоким, черным, — а, впрочем, без разницы… — бормочет он, наклоняется и мягко целует меня.

Ладонь его перемещается на мой затылок, прихватывает, тянет, заставляя податься вперед, завоевывает, лишая возможности уклониться. Сопротивляться.

Я и не сопротивляюсь.

Покорно размыкаю губы, позволяя себя целовать, прикрываю глаза… И ловлю обрушившиеся волной ощущения. Новые, совсем новые!

Похожие и не похожие на те, что пережила, когда он целовал меня вчера, в банном домике Хазарова. Там была оторопь, испуг, невероятное возбуждение, неправильное, внезапное. От него хотелось скрыться и одновременно прижаться сильнее, заставить, чтоб продолжил…

А сейчас…

Сейчас это так странно… Каз целует, не спрашивая, доминируя, такой уж он человек, и, наверно, во всем такой. Только со мной сдерживается. До поры, до времени.

И этот напор должен пугать. Я и пугаюсь. Мозгом. А вот губы мягкими становятся, податливыми, и по коже мурашки, и тело как-то льнет к нему… И даже привычные панические сигналы из головы, из-за которых я деревенею и становлюсь равнодушной и покорной к насилию, минимизируя таким образом возможный вред себе, не появляются!

Верней, может и появляются, но я их не распознаю.

Потому что Каз что-то настолько невероятное делает, настолько одновременно нежное и жадное, так покоряет меня этой своей жаждой, так горит, что я не могу не ответить на его искренность.

Он не пытается форсировать события, как на его месте давно бы сделал Алекс, нет… Он просто получает удовольствие от того, что происходит сейчас. И меня в это удовольствие погружает. И я тону, сладко, так сладко тону, цепляюсь за его плечи, несмело зарываю пальцы в темные встрепанные волосы, шире раскрываю рот, словно глупый теленок, пытаюсь всосать, прикусить нижнюю губу… Я не умею целоваться. Меня никто не учил этому. И сейчас действую просто на инстинктах, как молодое животное, только-только познающее эту сторону жизни.

Наверно, мои несмелые ласки все же нравятся опытному Казу, потому что он тихо, возбужденно рычит и стискивает меня в объятиях сильнее, тянет на себя, заставляя ремень безопасности больно впиться в грудь.

Мне это не мешает вообще никак, а вот Каз, пару раз еще потянув к себе, видно, желая перетащить на колени, отрывается от моих губ, смотрит на черную полосу ремня, впившуюся в плечо, ругается…

Отпускает меня, откидывается на сиденье, дышит тяжело, глядя четко перед собой.

Я, тоже чуть-чуть придя в себя, смущенно поправляю сползшую с плеч кофту, вытираю мокрые губы, искоса вопросительно смотрю на Каза.

Он сидит по-прежнему без движения, сжимает губы сильно и руки на коленях стискивает в кулаки.

А затем, все так же не сказав ни слова, заводит машину и трогается с места.

На меня не смотрит, только на дорогу.

Я, уже с легким недоумением и даже испугом, смотрю, как стиснуты у него губы, как сурово и жестко прищурены глаза, как напряжены скулы… Что-то не так? Я что-то не то сделала? Ему не понравилось? Да?

Мы выезжаем на кольцо, и Каз делает по нему полный круг, возвращаясь обратно в сторону больницы.

И понимание накрывает меня с головой: обратно везет! Сейчас высадит и все! Все! Забудет обо мне! Наверно, я слишком… Слишком навязываюсь! Господи, глупая какая! На него же женщины с разбегу запрыгивают, стягивая в полете трусы! Конечно, он устал от этого! Может, ему и со мной-то интересно было только потому, что я шарахалась от него, словно от чумы! И вот теперь, после моего однозначно пошлого предложения, Каз разочаровался, все про меня понял и везет обратно!

И ведь, самое главное, что прав он!

Я ведь в самом деле хочу от него только одного! И если бы не это, то никогда бы… Или, по крайней мере, не так скоро… И это так глупо, но я разочарована. Даже не тем, что не получу желаемого, нарушением своих планов, сколько тем, что он… Что он сейчас просто высадит и уедет. И я его больше не увижу… Это правильно, конечно, но…

В этот момент мы проезжаем, верней, проносимся, потому что на спидометре скорость уже за сотню переваливает, мимо больницы, и я понимаю, что ничего не понимаю.

Потому решаюсь спросить:

— А мы куда?

— Домой ко мне, — спокойно говорит Каз, и этот тон вообще никак не сочетается с его видом и напряжением, разлитым в салоне.

— А-а-а… — я обескураженно замолкаю, осознавая, что неправильно истолковала мотивы Каза.

— Марусь, я прошу тебя, — все так же спокойно продолжает Каз, по-прежнему не глядя на меня, — не говори со мной сейчас.

— Почему? — шепчу я испуганно, наблюдая, как за окном все быстрее и быстрее проносятся дома.

— Потому что не железный! — внезапно рявкает Каз, и я вжимаюсь в кресло, испуганно глядя на него, — до дома ведь не доедем!

Я в изумлении смотрю на его лицо, потом на белые костяшки пальцев, вцепившихся в руль…

И послушно больше ничего не говорю.

Дома летят мимо, словно в танце завихряясь вокруг нас, и у меня голова кружится от того, что будет дальше.

Нас неумолимо притягивает друг к другу этим наращивающим силу ураганом.

И возможности повернуть все вспять нет ни у кого.

Ни у меня, ни у Каза.

Глава 41

Каз живет в центре Ново-речного, в недавно построенном комплексе, про который я даже что-то слышала, несмотря на то, что не местная.

Несколько высоток из стекла и хрома, невероятно изящных, словно прокалывающих небо своими шпилями, благоустроенная территория, въезд через шлагбаум.

Не крепость, но и просто так не попасть.

Мы проезжаем первую высотку, тормозим перед второй.

Каз выходит из машины, открывает мне дверь и молча вытягивает за руку из салона. Вытягивает, потому что я сама мешкаю, вожусь с ремнем, потом путаюсь в рукавах кофты, потом… А потом оказываюсь в его руках.

Каз как-то очень ловко подхватывает меня, приподнимает вверх, заставляя наши губы снова встретиться.

И оглушает новым уровнем поцелуя. Жестким, каким-то болезненно-жадным, подавляющим.

Ощущение, что он долго-долго сдерживался, и теперь перестал.

Меня поглощает это чувство, погружает в какой-то странный транс, когда словно со стороны видишь происходящее, и часть тебя в нем не принимает участия. Лишь наблюдает.

И, наблюдая, понимает, что ничего не сможет поменять, никак не сумеет повернуть ситуацию вспять… От этого накатывает волнами обреченное спокойствие, и я покорна его силе и власти.

И покорна Казу, явно желающему получить сейчас все, чего он так долго хотел.

Возможно, что даже я в этом участвую опосредованно, потому что эмоции эти бешеные, в водовороте которых я оказываюсь благодаря жадности и страсти Каза — это не для меня. А для той, уже давно умершей девушки, на которую он так долго смотрел, о которой думал, и про которую всегда знал, что не сможет дотронуться, обнять, поцеловать. Получить ее себе.

И встреча со мной для этого бешеного, сильного мужчины — словно чудо наяву. И неважно, что я — не она. Я похожа, я, волею судьбы, тоже художница, слишком много совпадений, чтоб можно было удержаться от соблазна!

А Каз явно не из тех, кто любит ограничивать себя, удерживаться…

Он целует, показывая этим, что будет дальше, на что я подписалась сейчас… И что назад дороги не будет.

И я понимаю это.

И покорно отвожу подбородок в сторону, позволяя ему целовать уже не губы, а скулы, щеки, шею, спускаться ниже… Каз что-то шепчет, тихо, неслышно практически, неразборчиво. Что-то о том, что я — красивая, вкусная, невозможная, его… Каждое слово — прицельно в грудь, туда, где сердце… И больно, так больно…

Потому что это — не мне.

— Черт… — Каз, тяжело дыша, отрывается от меня, смотрит в запрокинутое к нему лицо темным бешеным взглядом, — черт… останови меня, а? Марусь… Сейчас давай тормозни… Я не смогу сам, веришь?

Я не моргаю, утопая в его черноте, завороженная им, заколдованная.

Зачарованная.

И как-то само собой все решается в голове и в сердце.

Это не мне сейчас он…

И пусть не мне.

Пусть.

Могу я хотя бы представить? Хотя бы помечать? Разве так многого хочу? Чуть-чуть забвения для себя. Чуть-чуть обмана…

— Верю… — шепчу я. С трудом вытягиваю руку, потому что Каз обхватил, словно обручами сдавил, не пошевелиться, не обнять в ответ, и провожу пальцами по колючей щеке. Каз от этого прикосновения вздрагивает, словно от ожога, сжимает сильнее губы, взгляд его скользит по моему лицу жадно, голодно. — Верю… — говорю я и сама тянусь к нему, отпуская все свои мысли, все сомнения, всё, всё отпуская…

Каз ловит мои неловкие губы своими, дарит еще один упоительно горячий поцелуй, от которого меня трясет. Нас обоих трясет.

Отрывается с трудом, выдыхает, сжимает крепче, приподнимая над асфальтом…

А затем мир летит мимо, вообще не задерживаясь в сознании, калейдоскопом цветных картинок: подъезд, холл, панорамный лифт, резкий подъем, город внизу, зеленый, яркий, снова холл, серый, мраморный, тяжелая входная дверь, темнота квартиры, разбиваемая небольшими вкраплениями света у изголовья огромной кровати.

Я словно в пещере хищника сейчас.

Темнота обволакивает, она уютная, в ней не нужно стесняться.

И руки Каза везде, настойчивые, опытные, гладят в этой темноте и тоже отказывают в стеснении.

Я не успеваю, ничего не успеваю сделать!

Только реагирую, с огромным изумлением ощущая, как тело, вместо того, чтоб привычно замереть в ожидании неминуемой боли, чего подспудно ждала все это время, опасалась и считала чем-то неизменным, совсем по-другому себя ведет, отзывается на каждое прикосновение твердых, нахальных рук.

Матрас под нами жесткий, практически не прогибается, простынь холодит обнаженную кожу… Когда он успел меня раздеть? Как я этого не заметила?

Я словно в мареве, в сладком, волнующем мраке, плотном и тяжелом. Давит грудь, тяжело дышать, и я хватаю раскаленный воздух сухими губами в те моменты, когда Каз позволяет мне это сделать. Когда целует ниже, исследуя шею, грудь, живот…

Это так… Это… Это разве так бывает? Это разве со мной?

Странный выверт сознания, когда я пыталась отстраниться и посмотреть со стороны на происходящее, полностью проходит, исчезает. И теперь я вся в процессе, вся — в нем. Поглощена, заворожена, растеряна…

Каз не нежный, совсем нет, иногда, сквозь марево безумия, поглотившего меня, я чувствую легкую тянущую боль от слишком сильной хватки на запястьях, от поцелуев-укусов на шее и груди, дрожу от того, что он рычит, несдержанно и страстно. Каждый звук этого рычания отдается во мне, резонирует, заставляет ответно стонать, поскуливать, словно… Словно животное.

Я, несмотря на попытки настроить себя на то, что будет, морально уговорить, успокоить, оказываюсь совершенно не готова к случившемуся.

У меня совсем нет понимания, как это должно происходить с тем, кто нравится. О ком думаешь, кого хочешь… А я, оказывается, хотела… Просто не могла себе в этом признаться, просто пряталась от себя, невероятно боясь повторения истории, боясь боли, отвращения, ударов…

И сейчас я шокирована, оглушена происходящим.

Каз опять что-то шепчет, опять целует, гладит, везде, везде гладит! Он совершенно открыт, бесстыден, но это так естественно, так правильно…

И глаза его в полумраке комнаты горят не злобой и удовлетворением от того, что получил желаемое, заставил, а страстью, желанием. Мне сейчас кажется, что он сам не понимает, что между нами происходит, сам удивлен, обескуражен.

— Маруся… Моя… Маруся… — шепчет он, и меня качает на волнах его страсти, и все так тесно, так горячо внутри. Так полно. Я впервые ощущаю все внутренние мышцы, все тонкие, словно оголенные нервные окончания.

Я умираю от этой новизны.

Каждое его движение — новая волна ощущений.

Каждая его ласка — нечто запредельное, до этого не представимое совершенно.

Я сейчас словно заново рождаюсь в этих волнах, пеной омытая Афродита…

А он в своей страсти, в своем стремлении, похож на древнего титана, такой же тяжелый, яростный и в то же время гибкий, спелетенный из сухих мышц и огня, бегущего по венам вместо крови…

Мне больно смотреть в его глаза, слишком обжигают…

Мне хочется смотреть… Пусть дотла. Все равно ничего не останется после… А так хотя бы память, хотя бы это…

Мы умираем вместе, и это прекрасно.

Это правильно.

А воскресать, оказывается, не всегда больно.

Потому что вместе.

______________________________________________

Волны моей памяти, уймитесь

Не тревожьте сердце, не топите.

По верхушкам пеною пройдитесь

И в душе, на донышке, усните

Ты любил, я знаю, это было…

Это было, пусть никто не верит.

Небо под ногами нам дарило

Нежность в предвкушении потери.

И пускай упали мы на землю,

И пускай так твердо здесь и больно,

Между нами бесконечность неба,

Сладость поцелуев с терпкой кровью.

Между нами — звезды и паденье,

Осень, море, волны, шторм и ветер,

Наше “вместе” — сладкое горенье,

Наше “рядом” — горечью в ответе.

А в волнах все плавно, величаво,

Дышит небо в унисон с ветрами.

Знаешь, даже если мы не правы…

Хорошо, что это было с нами.

2.12. 2023 М. Зайцева

Глава 42

Утро пахнет густотой ночной страсти, мускусом. И немного стыдом. Я щурюсь на яркий солнечный луч, беспардонно блуждающий по лицу, смотрю на играющие в его прямом светящемся клинке пылинки. Они золотятся, играют и похожи на те странные лампы с постоянно двигающимися в жидкости блестящими частицами. Завораживают.

Мне хочется остановить это мгновение, замереть в нем, словно в слюде, остаться навсегда здесь.

В этой комнате, в этой постели. С этим мужчиной.

Почему я не могу этого сделать? В чем я так сильно провинилась, господи? Хоть чуть-чуть, хоть немножко счастья. Обычного, женского, когда бездумно просыпаешься в руках мужчины, что так долго и сладко любил тебя ночью, трешься о его щетину, умирая от наслаждения, словно кошка мартовская, чуть ли не мурлыкаешь.

И знаешь, что впереди у тебя — долгий, такой хороший, такой светлый день…

Неторопливый, спокойный.

Что вы полежите еще в кровати, поцелуетесь, пообнимаетесь… Потом пойдете в душ. Потом завтрак. Неспешное обсуждение планов на день. Нечаянные и совсем не нечаянные прикосновения… Улыбки. Взгляды, наполненные воспоминаниями о прошлой ночи, тягучей и сладкой…

У меня никогда такого не было, но почему-то настолько явно сейчас эта картинка встает перед глазами: яркое солнце, пронизывающее лучами своими светлую кухню, запах кофе, мягкий поцелуй в шею…

Дышу, стараясь успокоить внезапные слезы на глазах и сердце, дико заболевшее, заломившее, словно предчувствующее беду. И в полной мере показывающее, что картинка эта счастливая — инфернальна.

Это то, чего не будет у меня никогда…

— Маруся-а-а… — тихий, довольный голос Каза заставляет поспешно уткнуть мокрое от все-таки выступивших слез лицо в подушку, чтоб спрятать ненужные сейчас эмоции. Не надо , чтоб заметил, не надо лишних вопросов…

Он ничего и не замечает, наваливается всем телом, обволакивает собой, горячие губы ищут и находят укромное местечко возле уха, то самое, от одного прикосновения к которому я таю и дрожу, словно былинка, тонкая и летучая.

Становится трудно дышать, он тяжелый, но эта тяжесть благословенная, такая правильная, такая необходимая… Можно прикрыть слезящиеся глаза и на одно, самое последнее мгновение представить себе, что этот неистовый мужчина, так долго и жадно любивший меня всю ночь — мой щит, мое укрытие от всех невзгод. Он такой сильный, такой мощный, такой… Так легко обмануться… Так хочется это сделать…

Настойчивые руки проникают под простыню, привычным уже путем следуют, разворачиваюст, распаковывают меня, словно подарок на день рождения.

Каз прижимается сильно, дышит все тяжелее, и вскоре я понимаю, что трех раз ночью ему явно маловато. Изумленно выдыхаю, жмурясь и удивляясь его ненасытности. Для меня это тоже незнакомо…

— Марусь… — шепчет он, прикусывая мочку уха, — моя Маруся…

Невероятный соблазн продлить эту ночь. Еще немного… Чуть-чуть совсем… Но я понимаю, что, если сейчас поддамся, растаю, позволю ему… То потом не смогу ничего сказать. Ни о чем поговорить. Просто сил не хватит. Я и без того их по крупицам собираю.

Хотела ночью еще, на самом деле, после первого раза…

Но первый раз как-то очень быстро перетек во второй, и я не выдержала соблазна. Поддалась ему.

В конце концов, в моей жизни никогда такого не было… И не факт, что еще будет. Как можно взять и прекратить это? Как можно?

Я слабая, да. Но это не новость. Была бы сильной, не позволила бы ничего из того, что произошло в моей жизни…

Пошла бы в полицию после первого жуткого раза с Алексом. Не испугалась бы его угроз. И потом тоже не подпустила бы к себе на пушечный выстрел. Потому что первый раз — это случайность, такое может произойти с любым человеком… А вот то, что было потом, то, что я позволяла с собой делать этому животному… Это уже полностью на моей совести, на моей ответственности…

Так что слабая я, да…

И то, что сейчас происходит, то, что я опять прячусь в раковину, стыдливо и боязливо не желая принимать решение, действовать, оттягиваю все, отпуская все на волю судьбы… Это тоже проявление слабости.

Только сейчас результатами такого страусиного поведения я ставлю под удар совсем не себя. Под ударом моя сестра, мой маленький, ни в чем не виноватый племянник.

Наверно, именно воспоминания о чистых глазах Вальчика придают мне необходимые силы для сопротивления.

Я принимаюсь мягко выворачиваться из рук Каза, бормоча что-то про туалет и прочее и изо всех сил надеясь, что он меня отпустит. Услышит. Странно, что нет страха перед ним. Как так быстро Казу удалось приучить меня к мысли, что мужские руки могут быть ласковыми? Оберегающими? Что мужчина, настоящий мужчина, может слышать женщину, может понимать ее желания?

Каз слышит. Я и не сомневалась.

Нехотя отпускает, напоследок сладко куснув в шею.

Встаю, драпируясь простыней, бегу в ванную.

Там умываюсь и несколько минут стою, глядя на себя в зеркало, выискивая силы.

— Марусь, кофе будешь? — голос Каза доносится через шум воды, заставляя вздрогнуть. Лохматая девушка в отражении растерянно морщится, прикусывает губу, словно собираясь заплакать…

Но затем выпрямляется, потуже затягивает простынь на груди и, резко вскидывая подбородок, смотрит на меня.

Давай, Маруся. Пошла, ну!

Я выхожу из ванной, на ходу подхватываю футболку и джинсы. Надо одеться, а то как-то неправильно…

— Марусь, я не услышал, кофе? Чай? А ты куда?

Каз появляется в комнате, смотрит на меня, нервно прижимающую к груди одежду, с удивлением сдвинув черные брови.

— Что-то случилось?

Он в одном белье, невероятно красивый.

Взлохмаченные после ночи волосы, щетина на лице, горячий темный взгляд… Боже, как ломит в груди… Почему все так?

— Да… — я слышу свой голос со стороны, поражаясь его спокойствию, отстраненности, — мне… Мне нужны деньги.

Каз моргает удивленно, словно не верит услышанному.

— Деньги? — переспрашивает растерянно.

— Да, — говорю я, не отрывая от него взгляда и стараясь быть спокойной, — деньги…

Каз молчит, смотрит на меня, теперь уже не растерянно. Я внимательно наблюдаю за его лицом и с обреченностью отслеживаю в нем резкую смену настроения.

Если в самом начале это было легкое, расслабленное состояние, Каз словно светился изнутри, мягко, успокаивающе, то затем, через растерянность и удивление проступает жесткость.

Он щурится, сжимает челюсти, окидывает меня уже совсем другим взглядом, невероятно сейчас напоминая ту нашу первую встречу, в спортклубе, где я видела только лишь хищника, опасного, жестокого, до жути похожего на главный кошмар моей жизни.

Я пугаюсь этой перемены, хотя и готова была к ней. Конечно, разговор про деньги после такой ночи, это… Надо объяснить…

Я порываюсь что-то сказать, но в голове, как назло, только путанные фразы… Не готовилась я к этому! Невозможно подготовиться к такому!

Но все же он должен понять причины. Вальчик… Ланка…

— Сколько? — падает камнем в душу следующий вопрос, и все мои попытки в объяснение умирают внутри, так и не прорвавшись наружу.

Я смотрю в тяжелое, холодное лицо Каза, и этот холод бьет по мне сильнее, чем самый страшный удар Алекса когда-то.

Терпеть невозможно, и я отворачиваюсь, закрывая лицо руками.

— Много… — бормочу сквозь судорожно сжатые на щеках пальцы, — много… Полтора миллиона…

Каз молча проходит мимо меня в другую комнату, что-то там открывает, закрывает, возвращается…

И протягивает мне пачки денег!

— Вот, — не смотрю на него, не могу. На деньги смотрю. А голос бьет. Больно так, больно. — Здесь два.

— Не надо… Два… Полтора надо… — шепчу я, не в силах протянуть руки за деньгами.

И Каз всовывает мне их силой.

А сам отходит в сторону, садится в кресло, прикуривает.

Я этого не вижу, слышу только. Каждый шаг — набатом по сердцу, каждое движение — болью по телу…

Растерянно сжимаю пачки, не понимая, что дальше делать. Надо уйти, наверно? Да? Все? На этом — все?

— Я… Пойду?..

Получается вопрос почему-то, и я не двигаюсь. Жду ответа. Разрешения.

— Иди.

После паузы падает холодный камень.

Поворачиваюсь, напрочь забыв о том, что надо что-то сказать, как-то объяснить ситуацию. Наверно, если б Каз не сделался сразу таким оглушительно ледяным, я бы…

Иду, только в коридоре понимая, что все еще голая, в простыне.

Торопливо одеваюсь, всовываю ноги в кеды, запихиваю деньги в сумку… И постоянно, каждую секунду жду, что он появится в коридоре, что остановит… Боюсь и хочу этого.

Но не появляется.

Сидит в комнате, курит. Запах сигарет доносится в коридор, перемешиваясь в ароматом свежесваренного кофе и нашим счастливым утром…

Я навсегда запомню это смешение, отдающееся горечью на губах. Мне, наверно, теперь постоянно горько будет.

На улице вдыхаю свежесть утреннего города, бездумно иду к шлагбауму.

На остановку, где стоят вереницей такси.

Мыслей нет никаких, в душе только опустошение и горечь. Даже не больно уже. Просто… Просто пусто.

Надеюсь, меня отпустит, когда увижу бегущего свободно Вальчика.

Еду к сестре, стремясь поскорее избавиться от денег, жгущих руки через сумку.

Дверь в квартиру Ланки приоткрыта, но я не удивляюсь. Наверно, сестра как раз готовится везти сына в детский сад.

Захожу, на всякий случай стуча в косяк:

— Лана, это я!

И с изумлением смотрю на мужчину, вышедшего из комнаты в коридор на мой голос.

Совершенно незнакомого мужчину…

Глава 43

Я настолько не ожидаю встретить чужих здесь, в темном коридоре сестры, что на пару мгновений замираю, глупо таращась на мужчину.

Он, в свою очередь, тоже изучает меня, неторопливо, внимательно, и его взгляд, холодный, тяжелый, неправильный какой-то, заставляет прийти в себя, очнуться, отступить назад машинально.

Так идущий вечером в полумраке улицы человек машинально отступает назад, встретив на своем пути здоровенную молчаливую псину без намордника…

Правда, через мгновение я прихожу в себя настолько, чтоб вспомнить о сестре.

— Вы кто? — спрашиваю, стараясь не дрожать голосом и судорожно сжимая перед грудью свою потрепанную сумку, — что вы здесь делаете? Где Лана?

— А ты кто ей? — спрашивает в свою очередь мужчина, не отрывая от меня взгляд. И делая шаг вперед.

Я очень хочу отступить, от мужчины исходит невероятно тяжелая, какая-то удушающая волна напряжения, буквально сшибающая с ног. От этой волны хочется пригнуться, стать мельче и незаметней, чтоб не зацепила, прошла стороной… И я бы так и сделала, непременно. Но есть ощущение, что сейчас этого делать нельзя. Потому я держусь. Выпрямляюсь, сильнее стискиваю ручку сумки.

— Я — ее сестра, — отвечаю холодно, — а вы кто, я так и не услышала!

— Сестра? — улыбается мужчина, и меня передергивает от еще более неприятного ощущения. Очень мерзкая у него улыбка. Крысиная какая-то, — это хорошо. Пошли, сестра.

— Куда? — я все же отступаю на шаг, уже понимая, что происходит что-то странное и страшное, и что мне опасно тут находиться, один на один с этим человеком. Может, он вообще вор, забрался сюда в отсутствие Ланки…

Озаренная страшной догадкой, отшагиваю еще, а затем и вовсе разворачиваюсь и дергаю дверь на себя. Может, это совсем не опасный человек, какой-нибудь знакомый сестры… А может и нет. Проверять и выяснять не собираюсь! Пусть лучше Ланка меня за истеричку примет, но я в полицию побегу! Перестрахуюсь!

Но дверь открыть и выскользнуть в подъезд я не успеваю.

Жесткая ладонь перехватывает поперек талии, вторая запечатывает рот, гася готовый сорваться крик, да так плотно, что кажется, что сейчас шею свернет мне, настолько сильно давит!

В глазах темнеет, я бессильно царапаю руки насильника, извиваюсь, пытаясь достать ногами. Во мне нет никакого ступора, никакой мертвенной паники, заставляющей мозг отключиться. Только ярость, только желание бороться и безумный страх, конечно же. Но не стопорящий, а, наоборот, словно сил придающий.

По крайней мере, просто так утащить меня в комнату у этого животного получается далеко не сразу.

Я воплю через плотно закрывающую рот ладонь, бьюсь беспорядочно, дурея от ужаса и осознания происходящего, цепляюсь за косяки и ручку двери в ванную.

В итоге он, устав со мной бороться, просто придушивает, полностью лишая доступа кислорода, и я не могу больше бороться. В голове становится мутно, а силы пропадают.

Падает на сознание душная, страшная темнота.

Прихожу в себя от легкого удара по щеке.

Открываю глаза, и первое, что вижу — Ланку, с бледным, тревожным лицом сидящую напротив.

Моргаю, глядя на нее, подмечая взлохмаченные волосы, синяк на скуле, темные следы от пальцев на шее… Боже… Что с ней?.. А Вальчик? Где Вальчик?

Вскидываюсь, начинаю осматривать комнату, но племянника нигде нет.

Зато двое мужиков, с одним из которых я уже успела познакомиться, обнаруживаются совсем неподалеку.

Они сидят за журнальным столиком, заняв диван и кресло, и пялятся в экраны смартфонов.

Заметив, что я начала шевелиться, пришла в себя, один из них, именно тот, что тащил меня из коридора, откладывает телефон и встает.

Идет ко мне, медленно, неторопливо.

— Не трогай ее, — неожиданно подает голос Ланка, — она вообще ничего не знает. И денег у нее тоже нет.

— Вот как? Обидно, — поворачивается к сестре мужик, — чего ж у тебя такая родня бедная?

— А откуда богатой взяться? Идите, с Сереги трясите деньги, — говорит Ланка.

— Да мы бы не против, — улыбается своей крысиной улыбкой мужик, — но вот не можем его найти, малышка. Может, ты вспомнила, где он?

— Да не знаю я! — повышает голос Ланка, — не знаю, говорила же! Мы с ним разводимся! Я вообще ничего про него не знаю! И за долги его ответа не несу!

— А вот тут ты ошибаешься… — мужик, отвернувшись от меня, идет к Ланке, присаживается перед ней на корточки. Его напарник продолжает пялиться в телефон, вообще никак не реагируя на этот диалог, словно ему плевать на все, кроме стрелялок на экране.

Мужик проводит по щеке Ланки ладонью, деликатно, нежно даже, и сестра сжимает губы, каменея под этим прикосновением.

И вместе с ней я замираю, словно тоже ощутив гадкие пальцы на коже.

Даже подташнивать начинает.

— Вы — муж и жена, значит, его долги на тебя ложатся… — поясняет мужик, мягко поглаживая Ланку по щеке и трогая губы.

У меня в глазах темнеет от осознания скрытой причины его прикосновений… И от смысла его слов.

Я понимаю, кто эти люди, и что им надо от Ланки!

Этот урод, этот… человеком не получается назвать его! Похоже, он задолжал куда больше, чем забрал из квартиры, обворовав собственного сына! И натравил на беззащитную женщину и маленького беспомощного ребенка этих зверей!

— У меня нет денег… И не будет… — Ланка говорит спокойно, но я вижу по каменеющим скулам, как тяжело ей дается это спокойствие. Она не сбрасывает с себя пальцы мужика, словно противных тараканов, терпит, — он забрал все у нас. Все, что я отложила на лечение ребенка. Он не появится здесь, вы зря ждете. Ему плевать на сына, он его обворовал!

— М-м-м… Какой плохой человек… — с притворным возмущением тянет мужик, а пальцы его спускаются ниже, по горлу Ланки и внезапно резко клешней ложатся под подбородок, перекрывая доступ воздуха!

Ланка беспомощно откидывается назад, а я вскрикиваю и тянусь к ней, бездумно пытаясь спасти сестру от этого зверя.

И тут же второй мужик откладывает телефон и быстро перемещается ко мне, нависает, вдавливая в спинку кресла!

— Заткнись! — рычит он так страшно, что у меня голос пропадает, только невнятный сип вырывается из горла, — а то сейчас недоноска вашего приведу и срочную операцию ему сделаю! Ноги вырву и обратно вставлю! Бесплатно!

Меня эти слова, отвратные, холодные, жуткие, буквально сводят с ума. Я дышать не могу, и даже не потому, что он держит!

Я просто не ожидала такого, никогда не думала, что услышу подобное в адрес маленького, ни в чем не повинного ребенка.

И тон этого животного, теперь кажущегося куда опаснее того, что сейчас, склонившись близко-близко к самому лицу сестры, что-то ей угрожающе шипит, замораживает меня, все мысли из головы выметает напрочь!

Мне хочется избавиться от него, хочется сделать так, чтоб они ушли, оставили нас!

И я нахожу единственный вариант, при котором это возможно.

Мне кажется, что это единственный вариант.

— Отпустите нас! — Говорю я, — отпустите, и я отдам вам деньги!

Глава 44

— Деньги? Отдашь? — мужик, страшный, до жути страшный, все так же нависая надо мной, изучает лицо, словно не верит в то, что только что услышал.

От него резко пахнет неприятной смесью табачной вони, старой нестиранной одежды, немытого тела. И я чувствую, что еще чуть-чуть — и стошнит. Изо всех сил держусь, стараясь не отводить взгляда, хотя это ужасно тяжело, потому что рядом, там где Ланка со вторым мужиком, что-то явно происходит, очень нехорошее, и я обливаюсь холодным противным потом от одной мысли о том, что именно там может происходить… И где Вальчик? Где?

Словно ответом на мой немой ужасающий вопрос, детский тонкий плач из спальни:

— Мамамамамама-а-а-а…

Вальчик тихонько стонет на одной тоскливой ноте, словно маленький котенок, потерявший теплый и безопасный мамин бок.

И это еще сильнее давит на меня, сводит с ума, лишает вообще какой-либо способности связно мыслить!

Мне нужно прекратить этот ужас, мне нужно остановить это!

— Да! — выдыхаю я твердо, глядя в жуткие глаза мужика, — отдам! У меня в сумке! Возьмите! И уходите!

— Кость, глянь в сумке у нее, — не отрывая от меня взгляда и не двигаясь с места, словно ему нравится находиться так близко, практически лицом к лицу со мной, говорит мужик.

Его напарник, что-то нечленораздельно матерно прорычав, встает и идет в прихожую, где как раз валяется моя сумка.

Я сжимаю губы, вскидываю подбородок, почему-то не в силах сдержать роста внешнего протеста против происходящего… Это незнакомое мне ощущение, странное, ведь, казалось бы, Алекс окончательно выбил из меня любое желание протестовать. И я получше многих знаю, как себя вести с агрессивным мужчиной, которому не можешь ничего противопоставить.

И буквально месяц назад я бы себя именно так и вела, наверно… Прятала взгляд, униженно отворачивалась, изо всех сил показывая свою покорность, умоляя не трогать, не делать больно…

Но , похоже, новая жизнь, острое и яркое ощущение свободы, радость от того, что могу снова писать, что в голове рождаются новые образы, картинки, а еще понимание, что вокруг есть люди, которые относятся к тебе с уважением, что-то сделали со мной, перевернули мое восприятие… Хотя, пожалуй, даже не это.

Каз, наше с ним общение, сломали запущенную и, казалось, навсегда уже установившуюся программу… И теперь вести себя, как прежде, становится смерти подобным.

Я позволю себя убить, но больше не позволю унизить.

Похоже, какой-то отблеск именно этого жесткого намерения умереть, но не покориться, замечает мужик, по-прежнему нависающий надо мной, потому что губы его внезапно разъезжаются в усмешке, а противно пропахшие табаком пальцы подхватывают меня за подбородок, разворачивая и приподнимая. Заставляя смотреть в мутные равнодушные глаза.

— А ты — та еще зажигалка, да? — хрипит он, и от новых интонаций в прокуренном голосе становится жутко.

И вот сейчас бы прогнуться, спрятаться, чтоб потерял интерес, чтоб оставил в покое… Это же правильно, это же логично…

Но губы сжимаются сильнее, а подбородк вскидывается выше. Пош-ш-шел ты!

Мужик сужает глаза, и я всем своим болезненным опытом осознаю, что сейчас меня ударят. По лицу.

Страшно?

До ужаса.

Но не отвернусь! Хватит с меня!

Все внутреннее мое чутье, такое больное, наработанное тяжелым общением с психопатом и насильником, вопит, что не вовремя я! Не вовремя сейчас с характером!

Но оно никогда не бывает вовремя. Бывает только допущенная слабость. Как у меня когда-то. И осознание себя в грязи после. Из которой не выбраться, в которой тонешь и захлебываешься ею…

Я больше не буду в этом. Только не так!

Наверно, я бы сейчас сполна получила за свой взгляд и за свой некстати проснувшийся гонор, но тут мужика отвлекает напарник, притащивший мою сумку из коридора.

— Есть!

Мужик встает в полный рост, идет к приятелю, и они принимаются вместе пересчитывать деньги.

А я ловлю напряженный и изумленный взгляд Ланки. Она смотрит то на мужиков, то на меня.

И я, пользуясь моментом, указываю ей бровями на коридор.

Пока они заняты, можно сбежать! Можно позвать полицию! И, в конце концов, они, поняв, что кому-то удалось ускользнуть, могут испугаться и уйти! Не будут же они убивать… Нет, не должны… Они же за деньгами…

Ланка, поняв мой намек, только отрицательно качает головой и болезненно морщится, когда Вальчик опять тоскливо плачет в комнате. Она не бросит сына и меня на растерзание этим тварям.

Мне плач племянника так по сердцу бьет, так плохо становится, так больно… Он один там, маленький и беспомощный… Что он успел увидеть, пока не оказался в этой комнате? Может, эти звери его напугали сильно…

От обилия эмоций голова кружится, перед глазами все плывет.

Смотрю на мужиков, изо всех сил надеясь, что они уйдут сейчас! Пусть уходят уже!

— Два тут, — кивает тот мужик, что ходил за деньгами в коридор, а второй поворачивается опять ко мне, швыряет сумку на колени.

Машинально ловлю, прижимаю к себе.

— Все, — спрашиваю спокойно, — уходите, пожалуйста. Вы напугали ребенка.

— Шустрая какая, — усмехается мужик, что до этого говорил со мной, — ее придурок нам должен четыре.

— Откуда четыре? — изумленно ахает Ланка, и что-то такое с ее лицом происходит, что я, забыв обо всем, порываюсь к ней, боясь, что сестра сознание сейчас потеряет, — он же… Он же взял… Полтора миллиона…

— Ну так он их взял, но не отдал же, — спокойно отвечает мужик, а затем бросает мне резкую команду, — сидеть на месте!

Я падаю обратно на кресло, пытаясь раздышаться, от ужаса и осознания ситуации ничего не соображая даже.

Четыре… Четыре миллиона! Невероятная сумма… Как он мог?

— Ну так ловите его, ловите сами! Мужики вы или нет? — кричит Ланка, неожиданно воскресая и приходя в себя, — зачем с бабами и ребенком-инвалидом воевать? Вам самим не западло?

— А ты на голос не бери! — тут же срывается на нее мужик, что до этого говорил на ухо ей гадости, — нам бабки нужны, а с кого их получать, плевать!

— Послушайте… — я пытаюсь вынырнуть из болота, найти в этих зверях хотя бы что-то человеческое, — у нас больше нет… Эти деньги… Это было на лечение ребенка, понимаете? Господи… Ну вы же не можете быть такими… У вас же дети есть, наверно…

— И эти дети хотят жрать не меньше твоего инвалида, — холодно отвечает тот мужик, что до этого пугал меня. Он деловито убирает деньги в поясную сумку, на мгновение приподнимая руки, и я вижу за поясом его джинсов рукоять пистолета.

Она завораживает меня настолько, что приходится моргать, чтоб чуть прийти в себя.

— Ладно, на сегодня все, — с удовлетворением продолжает мужик, — завтра придем за остатком. Так что вам лучше или своего придурка найти, или бабки.

— Но у нас нет… — Ланка тоже привстает, но под жестким взглядом мужика падает обратно, — и завтра они не появлятся…

— Квартиру продай, — пожимает плечами мужик.

— За один день?

— Да мне плевать… Хотя… Сотку могу скостить. — Тут он задумчиво осматривает меня с ног до головы, и от этого взгляда становится мерзко. Не ошиблась я, значит, в своих опасениях… — Иди сюда.

— Что? Вы с ума сошли? — Ланка опять привстает, а второй мужик тут же роняет ее на кресло обратно, — прекратите!

Я сижу, вцепившись в подлокотник закаменевшими пальцами, смотрю снизу вверх, как ко мне приближается… Не грязно пахнущий мужик, нет! Это Алекс. Он не похож совсем, но суть та же. Взгляд тот же. Змеиная, жуткая усмешка та же. И похоть вперемешку с наслаждением от чужого ужаса в глазах…

Мелькает в голове совсем некстати недоумение, как я могла подумать, что Каз похож на Алекса? Они же кардинально разные…

А вот тут — словно брат-близнец…

И нет, мне не страшно почему-то. Противно. Противно, что воскрес, чего я так боялась все это время. Что смотрит опять, по-животному жадно и мерзко. Что в голове своей вертит картинки того, что хочет со мной сделать. Я словно опять грязью дышу. И вступаю в эту грязь. Я не виновата! Но почему-то так происходит, что чувствую себя виноватой.

Он становится напротив, протягивает руку и снова подхватывает меня за подбородок, заставляя смотреть на себя.

— Да прекратите же! — уже отчаянно кричит Ланка, и фоном ей — бесконечное и беспомощное “Мамамамамама-а-а-а…” Вальчика из спальни… — Я продам квартиру! Я найду деньги! Не трогайте!

— А нормальная идея, Васек! — гогочет второй мужик, — типа, штрафные. Я — следующий! Или сейчас эту… А потом поменяемся!

— Прекратите! Нет! — Ланка кричит, Вальчик, слыша ее полный страха голос, начинает еще громче плакать…

А я словно в коконе сейчас нахожусь.

Слышу это все, понимаю. Но не воспринимаю. Потому что смотрю в глаза того, кто нависает надо мной. И читаю в его взгляде, таком знакомом, до боли в сломанных когда-то ребрах знакомом, что это — только начало. И совсем неважно, что мы сейчас скажем, что пообещаем. И даже неважно, если вдруг мы к завтрашнему дню найдем деньги.

Просто так они отсюда сегодня не уйдут.

Это намерение, очень четко обозначенное сейчас, словно срывает у меня внутри какой-то стоп-кран. Потому что нельзя доводить беззащитую жертву до точки. Алекс это знал. И никогда не переходил грань целиком, наслаждаясь балансированием на острие. Но он хорошо изучил меня.

А этот… Нет.

И, к тому же, я сама себя уже не знаю.

Сегодня ночью появилась какая-то новая “я”, другая, отличная от прежней кардинально.

И именно эта новая “я” сейчас готова умереть. Но не изваляться опять в грязи. Хотя, это было бы проще и безопасней.

Эта новая “я” облизывает губы и, глядя в глаза своему насильнику, Алексу, тянет руки к поясу его джинсов.

Мужик спокойно подходит ближе, усмехается:

— Ну вот так бы давно… Будешь хорошей, я двести вычту. Будешь послушной?

— Маруся! Маруся, нет! — Ланка уже плачет, копошится в своем кресле, пытаясь бороться с другим мужиком и бесконечно проигрывая ему. Но я не смотрю на них. И не слышу бессильного детского плача из спальни. Я в своем коконе.

И в нем я улыбаюсь и киваю в ответ на вопрос мужика.

И мягко тяну пальцы к ремню джинсов.

Так же мягко, легко очень, вытаскиваю пистолет за рукоять, продолжая улыбаться и смотреть точно в глаза, целюсь и, под растерянное “Ты чего?”, нажимаю на спуск.

Я не умею стрелять, я не знаю стоит ли пистолет на предохранителе или на чем он там должен стоять… Я просто делаю то, что должна. И действую так, как ведет меня кто-то сверху.

За руку ведет.

И спусковой крючок нажимает…

Я не слежу за своими пальцами. И смотрю только в глаза Алексу. Его убиваю сейчас. Окончательно. Навсегда теперь.

Выстрел гремит так, что глохну, а мир вокруг меня трескается. Это кокон разлетается на куски, наверно.

Отдача выбивает пистолет из моих ослабевших пальцев, а мужик, все так же стоя надо мной, удивленно смотрит то мне в лицо, то на стремительно расплывающееся красное пятно на животе.

И я смотрю.

И улыбаюсь, да, хотя очень больно ушам и еще больнее пальцам, из которых силой отдачи вывернулся пистолет.

Где-то за пределами моего сузившегося до метра мироздания что-то происходит. Я улавливаю движение краем глаза.

Кажется, мужик, тот, второй, пристающий к Ланке, что-то кричит. По крайней мере, рот у него раскрыт. И Ланка кричит.

А затем мужик вскидывает руку в моем направлении. Тоже с пистолетом.

Откидывает в сторону бросившуюся на него сестру.

Грохот оглушает второй раз, хотя, разве это возможно?

Меня почему-то чуть-чуть вжимает в спинку кресла, словно кто-то мощный толкает в грудь.

Но я не обращаю на это внимания, полностью поглощенная все расплывающимся красным пятном на животе Алекса.

И мысль о том, что я его убила, оказывается последней перед тем, как наступает оглушающая тишина и темнота.

Но даже в этой темноте и тишине мне хорошо и практически не больно.

Потому что я убила Алекса.

Насовсем.

Глава 45

— Тут, видите ли, еще и накладываются старые травмы…

— Какие еще старые травмы?

Я плаваю в легком, таком муторном сонном дурмане, словно в мягком облаке. Оно обволакивает меня, делает равнодушной ко всему. И к себе в том числе. Вот только голос этот… Выдирает из удушающего состояния безразличия. Слишком резкий. Слишком знакомый. Слишком цепляет.

Словно багром, как утопленницу со дна озера… Не хочу! Не хочу наверх! Там больно и ярко!

Непроизвольно морщусь и удивляюсь тому, как странно ощущаются мышцы лица. Непривычно плохо. Через сопротивление, словно давно были в неподвижном состоянии. Что это?

— У нее были сломаны два ребра… Срослись плохо, судя по всему, за медицинской помощью не обращалась… Это чудо, что без видимых осложнений. Кроме этого, явно было сотрясение мозга, осталась гематома в области затылка, старая, если до сих пор не рассосалась, лучше вскрыть, почистить, потому что могут быть последствия… Ну и по мелочи… Растяжения, последствия внутренних кровотечений, ушибов…

— Откуда?

Голос - багор все глубже впивается в мое беззащитное сознание, тянет, тянет… Он тяжелый очень и какой-то надтреснутый, словно в горах, когда камни трещат, тихо-тихо… Перед тем, как упасть тебе на голову.

— Не могу сказать… — второй голос спокойный, профессионально приветливый, — по срокам получения увечий… Примерно год, может, полтора… Точнее не скажу… КТ мы, конечно, сделали, рентген тоже, и картина довольно ясна, но лучше, думаю, у девушки спросить… И заодно бы медкарту ее посмотреть, там могут быть зафиксированы некоторые из травм. Хотя, если судить по состоянию ее заживших ребер, пациентка не особенно любит обращаться к специалистам. А это очень опасно… Хорошо, что она молодая и вполне здоровая… Была… Организм сумел справиться. Но вот сейчас ему бы лучше помочь, вы понимаете меня?

— Да, — глухо падает первый камень. Предвестник большого камнепада.

— Ей повезло, пуля прошла удачно, если можно так выразиться… Ни одного жизненно важного органа не задела… Но потеря крови, сами понимаете…

— Да.

Второй камень… Тяжело…

— Вы успели вовремя, друг мой…

— Нет. Я опоздал.

Третий камень. Страшно…

— Если бы не вы, то последствия могли бы быть более плачевными… Не корите себя… Лучше найдите мне историю ее болезни, это очень поможет восстановлению.

— Да.

Четвертый… На могилу мне…

— Когда она придет в себя?

— Скоро, я думаю… Никаких предпосылок для ухудшения состояния нет… Если, конечно, не откроются еще какие-либо обстоятельства… Вот для этого ее карта и необходима… Я пока оставлю вас, друг мой… Вы ее не тревожьте, нельзя ей, может открыться кровотечение.

Наступает тишина, оглушающая, настолько плотная, словно я в самом деле погребена под камнями. Дышать тяжело, грудь давит, сознание, и без того мутное, еще больше заволакивает туманом.

Я, лишенная крюка, вытаскивающего меня наружу, снова погружаюсь на дно… Медленно, обреченно…

Не думаю о том, что услышала, словно это все не про меня, все мимо… Так пусто, так хорошо и невесомо…

— Марусь… — голос-крюк ловит на дне, подхватывает, неумолимо вытаскивая опять к свету! К воздуху, которым так больно дышать! Не хочу! — Маруся-а-а… — он не отпускает, тянет, трещит, рвется, хлещет плетью по нервам, — Маруся-а-а… — порвался. Шепчет. И этот шепот крепче троса. Держит. Не дает уйти. — Не уходи, я же сдохну…

Почему?

Зачем я?

Мне страшно важным кажется ответ на этот вопрос, настолько важным, что мое стылое, вялое погружение так и не случается.

А всплывать больно.

И дышать больно.

Я с непривычки захлебываюсь воздухом, кашляю, широко раскрываю рот и хриплю. А еще никак не могу открыть нормально глаза, потому что свет — это тоже больно. И в груди больно. И вообще… Я словно вся сейчас состою из этой боли!

Наверно, именно так ощущает себя только что родившийся младенец, чью нежную кожу и легкие впервые обжег воздух…

Слепо шарю ладонями по горлу, словно пытаясь помочь себе дышать, и натыкаюсь на что-то теплое. И твердое. И такое знакомое тоже. Словно якорь, удерживающий меня на месте.

— Маруся… Маруся моя…

Замираю, цепляясь в этот якорь изо всех сил, боясь, что, стоит оторваться, и унесет в море!

Моргаю, моргаю, старательно пытаясь разглядеть…

И не успеваю.

Мой якорь становится больше, ближе, тяжелые руки обхватывают, заключают в кокон, уютный такой, нисколько не хуже, чем там, на дне было. И даже лучше. Живее. Я его чувствую, ощущаю эту твердость, эту невероятную, нерушимую защиту вокруг себя.

И становится спокойно.

Не надо мне больше на дно.

Сюда надо. К моему якорю и моему кокону.

— Я сейчас врача… — бормочет он, но я понимаю только, что меня собираются опять покинуть, страшно этого пугаюсь и изо всех сил втискиваюсь в него, не отпуская.

— По-о-о… — голоса у меня нет, в горле сухость страшная, и я не могу сказать, что не пущу, что потом он пойдет, боюсь, что не поймет и оставит меня, и плачу без слез, уже заранее ощущая себя одинокой и потерянной.

— Не пойду, не пойду никуда, — он понимает меня правильно, боже… — сейчас попить… Врач сказал, что можно чуть-чуть…

Мне на губы падает восхитительно прохладная и влажная ткань, и я буквально на клеточном уровне ощущаю, как все во рту насыщается этой влагой. И какое это блаженство.

Мне так хорошо, что опять хочется плакать. И спать. Главное, чтоб он не уходил, не оставлял меня.

Кажется, я так и засыпаю, с блаженной улыбкой на губах и вцепившись в свой якорь.

И больше не ощущаю себя мертвой донной рыбой.

Теперь я живая.

И мне тепло.

В следующий раз прихожу в себя в полумраке.

Теперь смотреть получается сразу, без боли, и я вглядываюсь в неподвижную фигуру напротив, в кресле.

Кто это? Не рассмотреть…

Неловко шевелюсь, и человек в кресле подскакивает:

— Маруся!

Голос Ланки звучит встревоженно и радостно. И мне тоже радостно!

— Маруся! Как ты?

— Хо-ро-шо… — шепчу я, не решаясь пробовать говорить, помня, как жутко и надтреснуто звучал в прошлый раз мой голос.

— Боже… Давай водички… И я сейчас Казимира…

— Не надо…

— Еще как надо! Если узнает, что ты пришла в себя, а ему не сообщили, всех, к чертям, размотает… Его и без того по широкой дуге тут обходят… — Ланка аккуратно поит меня из специального поильничка с носиком, улыбается, болтает, болтает, не переставая, словно стресс отпускает свой. А я слушаю. Мне так приятно ее слушать… — Вот знаешь, сестренка, я честно говоря, думала, что самый пугающий мужик, которого когда-либо видела в жизни, это Хазар… Но после этого случая я на твоего Каза буду смотреть и холодным потом обливаться…

— Мое-го? — удивленно вычленяю я из ее речи основное, что сейчас важно. Для меня.

— Ну а чьего же? — смеется она, — явно твоего… После всего, что он тут устроил…

— Вальчик? — вспоминаю о племяннике, чувствуя внезапную тревогу. Случившееся я помню очень хорошо, а уж его тонкий, беспомощный голос, зовущий маму, будет теперь в страшных снах преследовать…

— Все хорошо, — успокаивает Ланка, — он здесь, в детском отделении, вот тебя на ноги поставим и поедем в столицу…

— В столицу?

— Да, — кивает она, — Хазаров операцию проспонсировал ему… И не надо в Израиль, у нас делают такое тоже, и очень успешно…

— А ты? Как? — я смотрю на сестру, в полумраке кажущуюся еще тоньше и совсем молоденькой.

— А мне-то чего будет? — вздыхает она, — я ничего не успела сделать… И мне ничего не успели… Каз вовремя появился… Мог бы и пораньше, кстати, тогда бы и ты не… Ох, Марусь…

Она неожиданно начинает плакать, садится на кровать, прижимается лбом к моей руке, — Маруся… Если бы не ты… Спасибо тебе… Я не знаю, как расплачусь за все, что ты…

Мне неловко смотреть на слезы сестры, они такие редкие гости у нее. И хочется утешить, сказать, что моей заслуги вообще никакой, что это случайность… И пистолет тот случайность, и выстрел мой, и…

— А тот… А Алекс… — у меня внезапно перехватывает дыхание, потому что на ум приходят все новые и новые воспоминания… Выстрел, крик… Красное пятно на груди у Алекса…

— Какой Алекс? — спрашивает Ланка, утирая слезы, — ты про кого? Про того, которого ты подстрелила?

— Да… — у меня в голове он — Алекс, и никак иначе, я смотрю на внезапно замолчавшую сестру и спрашиваю, — он как? Он… Жив?

Ланка продолжает молчать, а затем и вовсе отворачивается к двери.

— Лана… — повторяю я настойчиво, — жив?

Глава 46

— Марусь… Давай ты потом этот вопрос Казу задашь… — неуверенно и виновато отвечает, наконец, Ланка, — я просто не в курсе… Сама же понимаешь, мне не до того было… Вальчик, потом скорая, потом полиция… Все смешалось в голове, я уже половины не помню, что там происходило…

— Сколько я уже здесь? — поняв, что от сестры я внятного ответа не получу, перевожу разговор на другую тему.

— Второй день… — с готовностью переводится Ланка, — напугала всех…

— Извини…

— Марусь… — сестра опять прижимается ко мне, — ох, Марусь… Ну ничего, теперь все хорошо будет… Это я, дура, виновата… Такая дура… Мне и Каз сказал… И Аня тоже поймала вчера в коридоре и выговаривала…

— О чем? — у меня все еще плохо с соображением, потому не могу понять, что имеет в виду Ланка.

— О деньгах, блин… Каз, когда немного выдохнул после… Ну, когда про тебя сказали, что угрозы жизни нет, спросил, почему я сама не пришла просто деньги попросить… Почему тебя отправила… Марусь, он думал, что я тебя уговорила деньги у него взять…

Я, не выдержав, отворачиваюсь.

Вспоминать о случившемся не хочется. Стыдно, так стыдно!

И поведение мое на редкость глупое, безумное какое-то…

А еще глаза его не могу забыть. И голос мертвый. Что он думает теперь обо мне?

Почему-то совсем не помню, какие именно мысли были в моей голове в то проклятое утро, когда я выходила от него с сумкой денег.

Сожаление? Боль? Стыд?

Наверно, все вместе, какая-то запредельная какофония из эмоций. Но я тогда сто процентов знала, что больше Каза не увижу. Или, если увижу, то он не посмотрит на меня. Не посмотрит так, как до этого, внимательно и нежно, пусть и выискивая во мне что-то свое, далекое и недостижимое… Но мне и этого сладкого восторженного отсвета в его темных глазах оказалось достаточно, чтоб навсегда сойти с ума. Потерять себя.

Я в то утро настолько была уверена, что с Казом у меня все в прошлом, безвозвратно, что теперь…

Теперь, вспоминая свое поведение тем вечером, ночью и особенно утром, начинаю испытывать невероятный, удушающий стыд.

Он приходил же ко мне… И шептал что-то… От его присутствия было горячо и спокойно…

Тогда я еще была не в себе и воспринимала его по-другому. Как своего спасителя, как человека, который меня со дна достал…

А теперь?

Как я теперь ему в глаза смотреть буду? После всего? Как смогу объяснить свое поведение той ночью и утром? Поймет ли Каз, что я не специально, что оно… Оно как-то само собой… Что я хотела в самом начале, правда хотела! Но не смогла…

Теперь, со стороны глядя на случившееся, я начинаю сполна осознавать, до какой степени эта ситуация была мерзкой. И пошлой. И подлой.

— Марусь! — стучит у меня в висках испуганный голос Ланки, — ты красная вся! Марусь! Что? Черт! Врача! Срочно!

— Нет! — я спохватываюсь, ловлю ее уже у самой двери, не позволяя переполошить людей, — все нормально! Просто… Устала…

— Блин, Маруся… — Ланка возвращается, садится обратно у кровати, гладит меня по руке, — перепугала меня… А я еще , дура, рассказываю тебе…

— Расскажи про Вальчика, — прошу я, осознавая, что еще чуть-чуть, и сестра бы притащила сюда врачей, а, значит, я опять осталась бы в неведении.

— А что говорить? С ним все хорошо, он же не видел ничего практически, эти твари его сразу в другую комнату и двери заперли, — Ланка, пару секунд внимательно поизучав мое лицо и не найдя в нем тревожных признаков, расслабляется, лицо ее начинает светиться мягко и нежно, — после того, как Каз… Ну, узнал, куда нужны деньги, то прямо в лице поменялся… А я же ему все рассказала, Марусь! Не стала скрывать! И про Серегу, и про коллекторов… У них самих-то он не мог спросить…

— Почему?

— Да потому что… Ой… Черт… — Ланка вздыхает, — Марусь, я не хочу говорить… Да и Каз… Хотя, ладно, все равно же узнаешь… Короче говоря, ты же помнишь, что в тебя этот второй отморозок стрелял?

Киваю.

Не помню, но, наверно, так и есть… Не просто же так я тут валяюсь.

— Ну вот… — продолжает Ланка, — я попыталась у него пистолет отобрать, а он меня отшвырнул и нацелился… Я думала, что все… И тут, знаешь, так быстро все случилось! Я не поняла, когда Каз в комнате оказался, я даже сразу не поняла, что это он… Думала, кто-то третий, из их компании. А когда в себя пришла, то уже все… Тот, в кого ты стреляла, лежал в кровище. А тот, кого Каз помял… Ну, там фарш был, Марусь. Смотреть страшно. И, главное, быстро так, буквально я два раза моргнуть успела! Он просто машина какая-то бешеная…

Я прикрываю глаза, в голове вспышками воспоминания, как он дрался на ринге. Машина, да… Не остановить…

— Я, когда поняла, кто это, сначала к тебе побежала, а ты в крови… И я скорую, и Казу ору, чтоб скорую! А он, знаешь, тебя увидел и бледный стал, как бумага! Только глаза и брови на лице чернущие, мне на него даже страшнее смотреть было, чем на тебя! Я тебе первую помощь оказывать, а он на колени упал рядом и смотрел, смотрел, смотрел… Я думала, если с тобой… То он тут же и ляжет рядом, такое было лицо! А потом я сказала, чтоб скорую, и он ожил, на руки тебя подхватил и вниз потащил! А я к Вальчику… А потом полиция… Соседи вызвали на выстрелы… Но их быстро отправили…

— Кто?

Я так и лежу с закрытыми глазами, изо всех сил пытаясь не представлять то, что происходило в квартире сестры. И не думать, почему Каз там оказался. Зачем? Он же должен был тоже меня вычеркнуть…

— Ребята Каза, — долетает до меня голос Ланки, — и Вася…

— Вася?

— Ну… — голос сестры чуть-чуть напрягается, словно струна, и ноты в нем новые, незнакомые.

Я открываю глаза, смотрю на Ланку внимательно.

И она смущается под моим взглядом.

— Хотела тебе рассказать… — вздыхает она, — но сначала нечего было рассказывать… А потом… Потом не успела… Помнишь того парня, ну, здоровенного, волосатого такого… Он еще к нам в подсобку заглядывал…

Киваю.

Такого орангутана не забудешь.

— Ну вот… — Ланка мнет пальцами кромку одеяла, опускает ресницы, выглядя при этом невероятно смущенной и… юной, такой, нежной-нежной… — я его отправляла, ты не думай! Ну вот зачем мне сейчас мужик? И зачем я мужику? С довеском? Мне сейчас о Вальчике… Но он же, как таран… Не зря прозвище такое…

— Какое? — я, уже понимая, о чем говорит сестра, улыбаюсь. Ее волнение и смущение очень милые, а еще я рада, что Лана не превратилась в безэмоциональную ломовую лошадь, какой иногда, к сожалению, выглядела, а осталась способна на такие новые для себя, красивые эмоции. И не важно, что там за Вася, пусть будет Вася, если он способен подарить Ланке это…

— Буйвол… — вздыхает сестра.

Я хмурюсь. Буйвол… Что-то знакомое… Наверно, вскользь упоминали его в клубе, когда я прибиралась у ринга.

Боец, значит.

Ох…

— Лана…

— Да знаю я, Марусь, — с досадой прерывает она меня, — не время, конечно! И я совсем с ума сошла, у меня Вальчик… И Серега, сволочь, подставил… Кстати, Каз сказал, что разберется. А Вася узнал тоже и злился. Правда, не орал почти, молча злился… И теперь дуется, что я ему не сказала про эту ситуацию… А я, вот веришь, вообще про него не думала! Я так привыкла все сама… Мне и в голову не пришло попросить защиты…

— Да, — киваю я, — у меня тоже не получилось… Попросить правильно…

Мои слова звучат горько, и Лана, прекращая тискать оедяло, берет меня за руку.

— Марусь… Я не знаю, как смогу отблагодарить тебя за это… То, что ты сделала для нас с Вальчиком… Знаешь, я иногда думаю, что ты могла бы и не приехать… И так страшно становится, так жутко. Если бы не ты, то я бы совсем одна… Они ведь меня бы пристрелили наверняка. И мой Вальчик…

Лана всхлипывает, видно, не выдерживая ужаса постоянно крутящейся в голове картинки, и я сжимаю ее тонкие пальцы.

— Прекрати… Не надо думать о том, что было бы. Бы — это неправильная частица, ненужная. Она мешает жить.

— Да… Да… — Лана вытирает слезы, — ты права. Я просто какая-то стала… Слишком чувствительная. Столько времени держалась, как-то изнутри закаменела, замерзла. А ты приехала и разморозила. Весну с собой привезла.

— А что с полицией? — возвращаю я ее к разговору.

— Ай… — Ланка шумно сморкается в салфетку, — да ничего… Пришли, посмотрели… И… Все. Мы с Вальчиком в больницу, нас никто не задерживал, не опрашивал. И я за все эти дни даже домой не ездила. Не представляю, что там. И про этих мужиков ничего не знаю… Каза спрашивать боюсь, он у твоей палаты с таким лицом сидел, что всех волной просто в сторону сносило… А Вася молчит. И отворачивается. Как проорался насчет Сереги и коллекторов, так и молчит… И знаешь, Марусь, я и не хочу ничего выяснять. Ни про этих уродов, ни про бывшего своего. Пусть они под землю провалятся, им там самое место! И ты не спрашивай. Все равно тебе никто ничего не скажет, вот увидишь!

— Но полиция… — пытаюсь возражать я, — я же ранила… или… — сглатываю в горле сухой ком, — убила…

— Забудь, — машет рукой Ланка, — вряд ли что-то будет. Если я правильно поняла насчет отношения Каза к тебе, то полиция тебя будет десятой дорогой обходить…

— Да какое еще отношение… — бормочу я, чувствуя, что краснею, — уже нет никакого отношения…

— Ну да, ну да… — усмехается Ланка, — никакого отношения у него к тебе… Как у цыгана к лошади…

— Когда операция у Вальчика? — перевожу я тему, не желая впускать в сердце надежду. То, что Каз тут был, в палате, что говорил… Теперь это кажется результатом моего бреда. Неправдой.

— Через неделю примерно, — говорит Ланка, — точной даты нет, я ждала, пока ты придешь в себя.

— С ума сошла… Срочно бронируй время, билеты и еще что там надо… — я начинаю волноваться, пытаюсь сесть, и Ланка придерживает меня от необдуманных движений, — пока деньги дают! И те, что я принесла… Они же помогут? Их не забрали?

— Нет, конечно, — говорит успокаивающе Ланка, — там на проживание наше во время операции и потом, когда реабилитация… Но я их не возьму, Марусь… Ты прости…

— Но… Почему?

— Потому что Вася… Черт… Ну, короче, операцию оплачивает Хазаров из какого-то своего фонда, это Аня подсуетилась, а вот проживание — Вася. Он настоял.

— Но…

— А деньги верни Казу, Марусь. Знаешь, честно тебе скажу, если бы не было этих уродов, и ты просто принесла бы деньги и сказала, откуда они… Я бы взяла. Несмотря ни на что. Пусть это неправильно и вообще… Подло, по отношению к тебе. Но я бы взяла. Сама бы тебя никогда не попросила о таком… Но деньги бы взяла. Потому что вариантов не было других. А сейчас они есть. И я Казу объяснила все… И, мне кажется, он понял.

— Это не важно, Лана… — шепчу я, — даже если понял… Это ничего уже не изменит…

Глава 47

— Маруся…

Пальцы скользят по руке, их грубоватое касание отзывается в коже так остро, словно мелкими иголками колет с мороза. Онемение и сладкая, приятная боль.

Я не убираю руку, просто не могу лишить себя этого наслаждения.

Вот такое малодушие, такая слабость телесная.

И моральная.

Каз сидит рядом с кроватью, смотрит на меня, и я слабею под этим взглядом. В голове пустота и безумие.

И так странно, словно со стороны смотрю на себя, на нас с ним, и удивляюсь: каким образом так получилось?

Ведь я же не хотела… Вообще, планировала поговорить, расставить все по своим местам, объясниться, наконец… Ни на что не надеясь, не рассчитывая!

Просто потому, что надо сказать, надо объяснить… И деньги вернуть.

И именно с этим настроем я сегодня утром проводила Ланку в Москву.

Она уехала еще днем, серьезная, сосредоточенная и невозможно счастливая, совсем не похожая на ту замученную серую женщину, что открыла мне дверь своей квартиры совсем недавно. А кажется, что вечность прошла. И столько всего случилось!

Меня до сих пор периодически колотить начинает, едва подумаю, что могло бы быть, если б не Каз…

И за это ему тоже нажо сказать спасибо. И за многое другое. Извиниться за себя, свое поведение. И деньги… Деньги отдать.

Ланка уехала в сопровождении невероятно серьезного бородатого мужчины, того самого Васи Буйвола. Он нес на руках довольного таким способом передвижения Вальчика и заботливо придерживал дверь сестре, когда она покидала мою палату.

И я так рада за нее, так рада!

Этот Вася, несмотря на откровенно пугающую внешность и просто огромные габариты, показался очень сдержанным, спокойным и каким-то правильным, что ли… Пожалуй, за его спиной Ланка в самом деле будет, словно за каменной стеной.

И мне не страшно ее отпускать теперь. И за Вальчика спокойно. Почему-то кажется, что все пройдет хорошо, и мой маленький племянник будет бегать без костылей уже очень скоро.

А, если так, то все было не зря, правда?

Каза я не видела эти два дня, и не скажу, что не мучило меня это. Мучило, и сильно. Его отсутствие еще больше разздоривало мое чувство вины, мою паранойю.

По сути, мне в палате заниматься толком нечем было, только придумывать различные варианты нашей будущей беседы. Страшиться и хотеть этого…

Наверно, после всего случившегося я все-таки слегка повредилась рассудком, а, учитывая, что и до этого была слишком мнительной и тревожной, то теперь эти чувства просто в абсолют возвелись.

Аня говорила, что Каз просто так меня не оставит, что я зря думаю, будто избавлюсь от него…

Я прикрываю глаза и опять, словно наяву, вижу ее.

Аня стоит ко мне спиной, смотрит в окно. Тонкая фигура, короткая стрижка, аккуратный затылок, угловатость и порывистость. Татуировка на шее — словно вызов этому миру.

Она вся — вызов этому миру.

И голос. Тихий, спокойный.

— Ты пойми… После всего, что случилось, ты уже не будешь одна. Или ты думаешь, что Каз вот так просто сольется?

— Я… — я не знаю, что сказать. Может, то, что очень сильно хочу, в глубине души, чтоб он не сливался? Хочу и боюсь этого страшно.

— Ты, видимо, не поняла, кто он, да? И не поняла, кто они все?

— Они все? — эхом отражаю ее слова.

— Они, — повторяет Аня, развернувшись и пристально рассматривая мое лицо, — Хазаров, Каз, Ар… Понимаешь, им сопротивляться бессмысленно, это бронебойные машины.

— У тебя, по моему, прекрасно получается, — вырывается у меня. У Ани меняется лицо, становясь сразу же жестким и закрытым, и я осекаюсь, иду на попятную, бормочу торопливо:

— Прости, прости пожалуйста…

— Не получается… — отворачивается она, — нихрена у меня, Марусь, не получается… Хотела бы, но…

— Он… — я как-то забываю о своих бедах, настолько сейчас, после моих неосторожных слов, в фигуре Ани просматривается напряжение, болезненное и ломкое, — он… заставляет?

Тут же в памяти воскресает случайно подсмотренная картинка их поцелуя в доме у Хазарова, насильного поцелуя, грубого. Если он заставляет ее, если она не может противостоять ему, то это… Черт… Что же делать?

— Что? — Аня поворачивается обратно, смотрит на меня с легким недоумением, а затем, осознав смысл моего вопроса, торопливо выдыхает, — да нет, ты чего? Нет, конечно же… Но он… Понимаешь, это сложно. Но честно тебе скажу… если бы была возможность не иметь с ним ничего общего… Я бы ею воспользовалась. Но у меня такого шанса нет. И у тебя тоже нет, Марусь, если я хоть что-то понимаю в людях. А Каза я за эти годы успела изучить. И таким, как в тот день, когда тебя ранили, я его вообще никогда не видела. А видела я его всяким… За эти несколько лет много чего было тут, понимаешь? И войны были, и передел сфер влияния, короче, наелась я до отвала… И насмотрелась. Каз, он… Понимаешь, он всегда бешеный был, но легкий. Потому его и боятся. Никогда не знаешь, что в следующий момент выкинет. Они разные совсем, эти братишки по детдому…

— Детдому?

— Ну да, — кивает Аня, — они втроем в одном детдоме жили, с тех пор еще дружат. Тебе Каз не говорил?

— Мы вообще не особенно много разговаривали… О нем.

— Ну да. Они не любят вспоминать. Каз в их тройке всегда был огнем. Легко вспыхивает, легко гаснет… Непредсказуемый. И поверхностный. Мне так казалось. До того момента, как увидела его с тобой на руках… Марусь, это было дико страшно. И не только мне, до сих пор приемное отделение в шоке, а от Каза шарахаются и по стенкам ползают.

— Я… Я не хотела этого… — начинаю бормотать я, но Аня повышает голос, перекрывая мои нелепые попытки в извинения.

— Да прекрати! Я это все к чему? Если он еще не забрал тебя отсюда к себе, значит, готовит плацдарм.

— Нет… Я так не думаю… Он…

— Он приходит? — перебивает меня она.

— Нет… — шепчу я, почему-то испытывая чувство стыда.

И неловкости.

Каким образом вообще наш разговор, начавшийся с моего самочувствия и планов по возобновленю уроков у Вани, перешел в эту плоскость?

— Может, он вообще уже про меня не вспоминает… — мне надо это сказать вслух. Чтоб легче было верить.

— Каз? — она усмехается устало, — да, Марусь… Тебя много открытий ждет… Ты, главное, расслабься, мой тебе совет. Будет легче.

— Нет… Не буду.

— Нет? Не хочешь его?

Я честно обдумываю ответ на этот вопрос. И так же честно отвечаю:

— Он не захочет.

— Да… — вздыхает Аня, — ты — совсем еще маленькая, Марусь…

— Нет, Аня.

— Ну, посмотрим…

— Не будем смотреть.

Я не помню, чем закончился тот наш разговор, наверно, мне пришли делать уколы, или капельницу ставить, и Аня убежала по своим делам.

А я осталась с новой пищей для размышлений.

Мечтать о том, что после всего случившегося Каз захочет меня вернуть, я не собиралась. Да и не видела я нас вместе, что уж говорить. Тем более, после всего случившегося. После моего обмана, оскорбления его, после того, как он заплатил мне за постель… Не важно, на что пошли эти деньги. Не важно, насколько благородными были мои цели. Изначально я себя неправильно повела.

Загнанная в угол, безумная наполовину, глупая, чего уж там… Совершила ошибку. И за нее теперь расплачусь сполна. Уже расплачиваюсь.

Я не ждала Каза, не думала, что он придет.

Тот странный сон, когда меня из омута вытаскивали его руки и его голос вел к солнечному свету через толщу воды, мутнел и забывался, оставляя после себя одновременно чувство тяжести и освобождения.

Я понимала, что история наша на этом всем завершена.

И очень сильно надеялась, что смогу собраться после всего и жить дальше.

В конце концов, получалось же это сделать раньше?

Когда сегодня вечером открылась дверь палаты, и на пороге появился Каз, я оказалась к этому не готова.

Настолько себя настроила на то, что все, все уже позади, что сейчас опять не могу толком ничего сказать.

Лишь смотрю на него жадно, каждую деталь схватывая, запоминая, откладывая себе на полочку дальней памяти. Когда-нибудь, когда мне будет не так больно, я извлеку все эти детали и сложу их в паззл. Напишу его портрет. Не углем уже, а маслом. В темных тонах.

Глаза, волосы, губы… Тени и полутени…

Это будет финал нашей истории. Моего сумасшествия, моего помешательства по этому совершенно неподходящему мужчине, так похожему и непохожему на самый страшный кошмар в моей жизни.

Может, именно поэтому меня так сильно на нем зациклило?

Об этом страшно думать, но и вероятность такую, болезненную, извращенную, отрицать нельзя.

Я обязательно подумаю об этом потом.

Когда все будет в прошлом.

А пока…

Он смотрит, трогает меня за руку, легко-легко… А его шершавые пальцы посылают миллионы искр под кожу мне. И взгляд, темный и тяжелый, давит, мешает дышать и думать…

И я не могу это прекратить. Хочу очень.

Но не могу.

Это слабость.

И сладость.

Пожалуйста, можно мне еще чуть-чуть безвременья?

Пожалуйста…

Еще чуть-чуть…

Глава 48

— Привет… — шепчу я просто потому, что надо что-то сказать, с чего-то начать наш непростой разговор.

— Привет, Марусь… — говорит Каз, и его пальцы, темные, в странных, немного пугающих тату, скользят по моей ладони. От этого щекотно и волнительно. Он слишком нежен и осторожен… Как тут говорить?

— Каз, я хочу… — я решаю не ждать больше, кто знает, когда он еще появится? И появится ли? А я так не могу… — Вернуть…

Пальцы замирают на моей ладони. И тишина вокруг нас такая густая, что становится слышно, как в коридоре тихо переговариваются медсестры на посту.

Я смотрю ему в глаза, ища в себе мужество не отвести взгляд. И жду вопроса. Слов. Хоть чего-нибудь!

Но Каз не облегчает мне задачу. Смотрит, молчит. И не дает убрать ладонь из-под своей руки, когда я пытаюсь это сделать.

Просто чуть напрягает пальцы, намертво приковывая меня к постели.

И я не выдерживаю!

— Прости меня… — голос мой звучит странно даже для меня, с надрывом, с болью, которая, оказывается, все это время внутри сидит, — я не хотела… так… Мне жаль…

— Как — “так”? — спрашивает он, не отводя от меня темных горячих глаз. И взгляд его тяжелее, чем пальцы, все еще удерживающие мою ладонь.

— Вот так, как получилось… — невнятно пытяюсь объяснить я, — понимаешь, Вальчик…

— Я в курсе про Вальчика, — перебивает он меня, — и дал бы тебе денег без проблем, если бы объяснила… Без всего этого дал.

— Прости… — ну а что я могу еще сказать? И без того вся извелась, места себе не нахожу от стыда.

— Тебе не за что просить прощения, Марусь, — спокойно отвечает он, — ты поступила так, как посчитала нужным.

— Нет, нет… — я торможу, с ужасом понимая, что не могу объяснить свое состояние в тот момент, не получится просто!

— Знаешь… — Каз перебивает меня, пальцы размеренно поглаживают ладонь, но это не ласка теперь… Это что-то другое. — Я все время считал женщин… Ну, чем-то, не стоящим внимания… До того момента, пока не появилась ты.

— Каз, я… — боже, боже… Закрыться, одеялом с головой! Не слышать!

— Ты не хотела денег, не смотрела на мою машину, не пищала, когда видела меня на ринге, когда узнала, кто я такой… Это было странно. И в то же время нормально как-то, правильно. Потому что ты просто не могла быть другой. Кто угодно, только не ты. Понимаешь, я нихрена, на самом деле, про эту девочку-художницу не знаю. Так бывает, интернет не всесилен… А на ее родине про нее тоже никакой информации. Она всего двадцать лет прожила, умерла… Даже работ не осталось никаких. И потому я охренел, когда тебя увидел… Для меня это было… Черт…

Он усмехается, грустно и устало. И я его боль чувствую через вибрацию смуглых пальцев, по коже — в сердце.

Как мне ему сказать, что у меня при встрече с ним были прямо противоположные чувства? Как ему вообще про такое сказать? Я никогда никому не говорила… И не собираюсь. Это стыд безумный. И боль, еще безумней.

Хотя, наверно, ему было бы легче понять, почему мне логичным показалось именно так расплатиться… Потому что Алекс бы принял. Да, Каз — не Алекс… Но в тот момент у меня в голове была такая каша, такая жуть…

— Я ведь дышать рядом с тобой не мог… Веришь?

— Нет…

— Ну да… — он снова усмехается, — это понятно…

— Просто я никогда не… — пытаюсь я объяснить свои сложные отношения с мужчинами, но Каз перебивает:

— Я просто сильно тебя… Черт, как это?.. Ну да, идеализировал… Понимаешь, я тебя одновременно хотел до чертиков и в то же время боялся тронуть. Ну ты же помнишь, как срывало?

Киваю. Помню. Все эти несколько раз помню. В деталях.

— И когда ты предложила поехать ко мне, я тоже сорвался. Я вообще ничего не помню, о чем думал в тот вечер, веришь?

Верю. Я тоже мало о чем думала… Нас одновременно сорвало, Каз. И это такая ошибка…

— А потом, когда ты бабла попросила утром… У меня на контрасте мозги переклинило. Это я потом уже, когда ты ушла, сообразил, вспомнил про племянника, и как-то щелкнуло… Дурак, дурак! Надо было тебя не отпускать!

Пальцы сжимаются, ладонь моя плавится в их огне. Не больно, но так остро.

— Тогда бы Лану… — говорю я то, что сразу приходит в голову.

И Каз кивает, соглашаясь.

— Когда я вошел и увидел тебя в крови… Понимаешь, я вообще ничерта не помню опять. Только в башке одно: потерял, снова… Я не могу тебя снова потерять!

Он внезапно порывисто встает и наклоняется надо мной, лицом к лицу, удерживая себя на сжатых до побеления кулаках.

Я завороженно смотрю, как раздуваются ноздри, как ходят желваки под небритой кожей. Это одновременно страшно и завораживает.

— Ты… Живая… И похрен, что думаешь обо мне… Даже если ты считаешь, что со мной можно только за деньги… Пусть так. Пусть. Главное, что ты живая. И моя теперь. Моя.

Он наклоняется и прижимается к моим губам…

Этот поцелуй — прямое продолжение его слов. Режет до крови. Я покорно размыкаю губы, позволяя себя брать. Ранить.

Он ничего не понял и все для себя решил. А я — ничего не смогу объяснить… И смысла в этом нет.

У него ко мне — безумие. И в этом безумии он готов на все: простить мою продажность, пусть и на благо она, но все равно продажность, простить то, что не люблю его. А это не так. Но убедить его не смогу. Не услышит.

Каз целует, так болезненно-обреченно, словно ему самому больно от происходящего. А мне больно, потому что ему больно.

Он придумал себе образ, он мучился, что разминулся в этой жизни с той, которая явно была предназначена ему.

И перенес все свои эмоции на меня, похожую на его идеал… А теперь разочаровался, потому что у меня только внешность той, что ему нужна. А все остальное — другое.

И то, что сейчас происходит…

Это наше общее безумие получается. И так сладко ему поддаться, сладко нырнуть в это обречение… И плыть по течению, не думая ни о чем.

Разрушая себя. И его.

Так сладко…

Я не выдерживаю этой сладости, слезы льются из глаз, но прекращать поцелуй не хочется, сил нет… Мы погружаемся в этот морок, умираем вместе…

И я думаю о том, что когда-то все развеется…

И Каз посмотрит на меня совсем по-другому. А он посмотрит. Потому что я — живая. А она — мертвая. И потому безгрешна.

Легко любить мертвых.

Тяжело прощать живых.

Он не простит.

Я его уязвила этим своим несоответствием его ожиданиям.

Мы приходим в себя, только когда он забывается, слишком сильно наваливаясь на меня, и боль простреливает по груди. Я вскрикиваю тихо ему в губы, Каз замирает, а затем, глухо выматерившись, отжимается на кулаках и садится обратно на стул. Выдыхает.

— Ты как? Врача давай…

— Нет-нет… — поспешно отказываюсь я, — просто чуть-чуть надавил…

— Прости, — он тянется опять к руке, силой ее сжимает, хотя я делаю попытку забрать, — я увлекся. Ничего, скоро все пройдет. Я лучших сюда пригнал…

— Мне уже хорошо.

— Ну и отлично, — кивает он, — скоро встанешь. И заберу тебя сразу отсюда.

— Заберешь? — тихо уточняю я.

— Да, ко мне, — кивает он.

— Но я не…

— Слушай… — перебивает он меня, — тебе нельзя тут оставаться… В квартиру сестры тоже не надо, там пока что жить невозможно, все в кровище… Да и вообще… Нечего тебе там делать. Так что ко мне поедем. У меня места полно.

— Я не хочу к тебе… — возражаю я, но Каз словно не слышит моих возражений.

Он вообще как-то очень меняется с момента нашего поцелуя, словно ему сейчас карт-бланш выдали.

— Поговорим потом, ладно? Решим, куда. Можно и не ко мне, если не понравилось. Можно квартиру снять. Или купить. Не проблема, Марусь.

В палату заглядывает медсестра, строго смотрит на Каза, и он, напоследок поцеловав мне пальцы, выходит.

Оставив меня в диком, жутком раздрае.

Я оглядываю стены палаты, понимая, что опять в ловушке.

“После всего, что случилось, ты уже не будешь одна. Или ты думаешь, что Каз вот так просто сольется?” — голос Ани звучит словно наяву.

Она предупреждала же.

“Если он еще не забрал тебя отсюда к себе, значит, готовит плацдарм”.

А я не верила…

“... ты — совсем еще маленькая, Марусь…”

Ей было жалко меня…

А не надо жалеть.

Я это все заслужила.

_______________________________

Я заслужила это все: твое неверие и муку

твой взгляд как будто сквозь меня

безумия огонь в лице

меня опять поток несет, ты больше не протянешь руку

не надо ничего менять

и верно выставлен акцент

я заслужила эту боль: она целебна, заживляет.

и небо падает опять

на мои плечи пеленой

удары сердца вперебой, страницы книжные листаю

пытаясь жадный гул унять

пытаясь не болеть тобой.

А в книге должен быть финал: такой, чтоб пальцы застывали

Чтоб думалось, мечталось: он

вернется и всегда спасет

а душу ветер пролистал: и слезы литься забывали

я погружаюсь в горький сон

я заслужила это все.

М. Зайцева. 18.12.2023

Глава 49

Алекс смотрит непривычно. Верней, для меня непривычно. Мягко, усмешливо, понимающе. Этот взгляд дарит ложное ощущение глубины человека. Можно обмануться, пока не начнет двигаться, пока не заговорит. Хорошо, что в случае с Алексом этого не произойдет никогда. И те, кто случайно посмотрят в его сторону, воспримут только внешнее. Этот взгляд, эту полуулыбку, одухотворенность в лице.

И обманутся. Пожалеют, наверняка. Такой молодой…

— Привет, Алекс, — здороваюсь я, осматриваясь. Не то, чтоб я хотела сюда идти, но просто маму навещала, и как-то ноги сами понесли.

Я не видела его мертвым.

И не была на его могиле.

— А у тебя тут… уютно…

Прохожу, сажусь на лавочку, смотрю на фотографию, приклеенную на простой серый памятник. Сама могила выглядит ухоженной, и я вспоминаю неожиданно, что никогда не интересовалась, есть ли у Алекса родственники. Наверно, мозг пытался защититься от жуткого воздействия, отрицая всю ненужную, связанную с происходящим кошмаром информацию.

Потому что у такого зверя просто не могло быть ничего человеческого. Ни родителей, ни детей, ни братьев-сестер…

Но, оказывается, практически у каждого есть люди, которые думают о нем. И, наверно, любят…

Кажется, Алекс упоминал, что у него есть бабка. Где-то в старом рыбацком поселке живет, опустевшем еще при Советском Союзе. Неужели, она прибирает тут, ухаживает за могилой?

Так странно…

И то, что я тут сижу, тоже странно. И отдает ненормальностью. Вообще, меня сюда не тянуло все то время, пока жила в этом городе. И когда мама умерла, я ходила к ней на могилу, ухаживала… А вот сюда, в эту сторону, и не заглядывала. Хотя знала, где его похоронили. Следователь из полиции зачем-то сказал, дал ориентиры. А я была в таком жутком состоянии, что и не стала отказываться от этой информации. И вот надо же… Пригодилась…

Сижу, смотрю на фотографию, на улыбающегося молодого парня на ней… И пытаюсь поймать хотя бы тень от прежнего своего ощущения ненависти, перемешанной густо с облегчением и даже злорадством. Он плохо умер. Он это заслужил.

И… Ничего. Вообще ничего!

Просто могила. Просто фотография.

Так странно разговаривать с пустотой…

Но потребность как-то завершить это все непреодолима. Только теперь, глядя на улыбающегося Алекса, я понимаю, для чего это все было.

Для чего я сюда приехала, контрабандой, практически, приехала, сбежав из больничной палаты.

Конечно, сама бы я ни за что не добралась до родного города, без денег, без документов. Но тут Аня помогла.

И деньги одолжила, и документы принесла мои. И прикрыла от вездесущего внимания Каза.

А самое главное, не спрашивала, для чего мне это все внезапно.

— Ты, в принципе, вполне уже дееспособна, — сказала она, глянув предварительно в мою историю болезни, — хотя, стоит полежать подольше…

— Нет, мне надо… Ненадолго…

— Вернешься? — Аня остро посмотрела мне в глаза, и я закивала, подтверждая, что да, вернусь. Я и не собиралась обманывать. Убегать не собиралась.

В этом городе теперь — мои близкие люди. Здесь — студия, где я буду учиться. Здесь — Каз… Куда я побегу отсюда?

Но потребность вернуться туда, откуда так поспешно уехала, не отпускала. Что-то звало назад. Я не думала, что буду делать там, в бывшем когда-то родным городе, где сейчас у меня даже угла своего нет. Не думала, как это будет со стороны выглядеть… Просто… Просто надо мне было.

— Давай Каз отвезет, — предложила все же Аня, — он не откажет…

— Нет! — я поспешно замотала головой, с ужасом представляя эту поездку.

Нет, со своими мертвецами надо встречаться наедине. Иначе они утянут за собой не только меня, но и того, кто рядом.

Я не хочу, чтоб Каз знал… Про это. Не хочу! Никто не знает! И никто никогда не узнает!

— Ну смотри… — вздохнула Аня. Помолчала и добавила осторожно, — ты же понимаешь, что он тут всех на уши поставит?

— Прикрой, пожалуйста… — я сама не верила, что прошу ее о таком. Хотя, с другой стороны, кого мне еще просить? Аня — женщина Хазара, она неприкосновенна. А всех остальных Каз нагнет.

— Черт… — Аня отвернулась, побарабанила тонкими пальцами по столешнице… — Ладно. Но обещай, что вернешься. А то Каз…

— Вернусь!

— Он хороший, вообще-то, — продолжила Аня, словно оправдывая его, — просто он… мужик, понимаешь? А они совсем по-другому думают… И иногда их дико хочется уе… то есть, ударить чем-нибудь…

— Да… — с этим нельзя не согласиться.

— Возвращайся, Марусь, — тихо попросила Аня, — а то он с ума сойдет… Как в сказке про Аленький цветочек…

Я подумала, что Аня преувеличивает, но говорить ничего не стала. Просто кивнула. И тем же вечером, дождавшись, пока в больнице все утихнет, переоделась в одежду, которую мне принесла Аня, и уехала на автовокзал.

Потом был поезд.

И снова автобус.

И вот я здесь.

Сижу, смотрю в лицо своего кошмара и ловлю себя на какой-то картонности ситуации, глупости. Вот зачем приехала? Да еще и с такими сложностями?

Ну хорошо, маму проведала, поплакала, рассказала ей про Ланку, про Вальчика, про Каза даже рассказала! Стало легче, хотя я ждала… Чего-то ждала. Может, того, что мама подаст какой-то знак мне, как когда-то во сне, подскажет, как дальше быть. Я же на перепутье, в полном раздрае.

— Мне так тяжело, мам… — я сидела возле заросшей травой могилки, гладила простой деревянный крест, — я не знаю, что делать… Я люблю его. И боюсь. Так боюсь… Вдруг, он… Он такой жесткий, мама… Он меня сжимает, и дышать не могу. И без него не могу. Он приходит, смотрит, говорит что-то… И я умираю… И без него умираю… И сказать ему никак не получается. Я боюсь, что он меня разрушит. Меня уже разрушали… Физически. Боюсь, что морально — не выдержу. Это больнее гораздо… Мама… Что мне делать, мама?

_________________________________

Что мне делать, мама, как мне быть?

Я хочу , чтоб просто, не опасно,

И, как в детстве, солнечно и ясно

Стоит лишь в прихожей дверь закрыть.

Что мне думать, мама, как понять

Где я не права, когда все зыбко?

Я хочу, как в школе, чтоб ошибка —

Лишь возможность все перерешать…

Как вернуть мне, мама, чистоту

Мыслей и эмоций? И упрямо

Я зову, но ты не слышишь, мама…

Почему забыла меня тут?

____________________________

Я сидела, ждала, ждала… И ничего, в итоге, не дождалась. Ни одного знака. Просто опустошение. Словно чудо оказалось простым фокусом. Нелепым и не смешным.

Встала, в итоге, отряхнула коленки и пошла.

Почему-то сюда.

Мой самый страшный кошмар в жизни смотрит совсем не страшно. А я, наплакавшись, уже ничего не чувствую. Только общую глупость ситуации.

Пришла сюда зачем-то, сижу вот…

— Знаешь, я ведь по ночам не спала, — неожиданно вырывается у меня признание, такое, которое от себя самой прятала. Потому что это совсем уже болезнь… — Я все думала, что надо сюда прийти и могилу разрыть. И посмотреть на тебя. Как тебя черви жрут! Жаль, что тебе не больно! Черт, так жаль! Тварь! Как хорошо, что ты сдох! Я знаю, ты мучился! Так тебе и надо! Так и надо-о-о-о…

Вой, тонкий, отчаянный, заставляет оглянуться в поисках животного, которому явно больно сейчас. И не сразу доходит, что это я вою.

И плачу.

Моргаю, гляжу в его глаза и плачу. Отпуская себя. Полностью, наконец-то.

— Я тебя убила… — шепчу я, улыбаясь и, наверняка, выглядя при этом на редкость дико. Хорошо, что никто не видит. — Я тебя убила. Я рада, что ты сдох. Тебя жрут черви, а я буду жить, понял? И ребенка рожу! Понял?

Задыхаюсь, машинально прижимая ладонь к животу, вытираю слезы.

И неожиданно понимаю, что я не одна тут, на кладбище.

Замираю, не поворачиваясь, по одному только тяжелому подавляющему присутствию понимая, кто сейчас стоит за моей спиной. И смотрит на портрет моего самого страшного кошмара…

Глава 50

Поворачиваюсь, ощущая сердце прямо в горле где-то. Оно тяжело бьется, мешает дышать, до звезд перед глазами плохо.

И страшно боюсь сейчас что-то говорить. И вообще… Хоть как-то реагировать на ситуацию. Меня эмоционально выбил мой сумасшедший выплеск, и ощущение пустоты во всем теле странно резонирует с бьющимся тяжело и больно сердцем.

Страшно встретить его взгляд.

И, наверно, хорошо, что он не смотрит на меня. Или плохо…

Бросив первый опасливый взгляд на его лицо и осознав, что сейчас, наверно, и не потребуется никакого оправдания, я через мгновение уже без страха принимаюсь изучать стоящего за моей спиной Каза.

Он совершенно безэмоционален и сейчас по мимике, верней, ее отсутствию, очень сильно напоминает своего друга, Хазарова. И так не похож на себя самого, хищного, веселого, абсолютно безбашенного.

На бледном лице остро выделяются скулы, запавшие темные до черноты глаза с лихорадочным блеском. И волосы, беспорядочно падающие на лоб, иссиня-черные, еще больше оттеняют непривычную бледность кожи.

Каз смотрит на портрет Алекса, щурится, сжимает губы…

А я сижу на скамеечке, не двигаясь, словно еще один памятник на могиле, смотрю, смотрю…

Он весь в черном: рубашка, джинсы… На шее — широкая толстая цепь с крестом. Руки с закатанными рукавами, открывающими однотонные синие татуировки на предплечьях и кистях, в карманы спрятаны.

Каз смотрится здесь, на кладбище, чужеродно, несмотря на то, что выбрал черные тона в одежде.

Он слишком живой. Чересчур. Чего, наверно, не скажешь обо мне.

Я ощущаю себя усталой и бессильной и думаю о том, что надо бы встать и уйти уже отсюда. Все, что мне хотелось сделать, я уже сделала.

Шевелюсь, чувствуя, как натужно, словно с треском, напрягаются мышцы сведенных судорогой рук и ног.

И Каз в то же мгновение тоже оживает. И переводит взгляд на меня.

Моргает, поймав в плен своих черных глаз. И не отпускает. По крайней мере, именно такое ощущение у меня. Двинуться не могу, замираю…

Отвести глаза тоже не получается. Слишком все как-то… Слишком.

И вот даже мыслей никаких. Пустота. И тишина. И вороны кричат где-то там, в глубине души.

Каз неловко поводит плечами, словно они у него тоже задеревенели, достает из кармана пачку, пытается вытащить сигарету, и я с легким, далеким каким-то удивлением отмечаю, что пальцы у него дрожат.

Только это указывает на внутреннее напряжение, дикое и разрушающее.

Я почему-то замираю взглядом на его длинных, смуглых, покрытых синими татуировками пальцах, отстраненно думая, что у Алекса они были не такими… Шире, проще…

К чему сейчас эти мысли и это нелепое сравнение, непонятно. Но оно есть. И даже не напрягает, не пугает. Ну есть, и есть… Что теперь?

Каз вытаскивает, наконец, сигарету, пытается прикурить, но затем ломает ее, сжимает до хруста кулак. Убирает все обратно в карман.

Щурится и выдыхает, словно приходя в себя.

— Вот, значит, как… — тихо говорит он, и голос его тоже слишком живой для этого места. Смешно: мой недавний мстительный вой подходил идеально, а его тихая задумчивость — никак не ложится на ситуацию.

Вопроса в его фразе нет, потому никак не комментирую. А Каз опять переводит взгляд на фото, кивает, жестко и грубовато усмехаясь:

— Любила его? Забыть не можешь?

— Не могу, — соглашаюсь я спокойно. И плевать в данный момент, как это звучит, что именно он услышит и поймет. Потому что, откричавшись, мне так легко теперь, и пустота заполняет все пространство тела, словно жидкий металл глиняную форму. Еще немного — и металл застынет, а глина разобьется за ненадобностью. Отслужит свое.

— Потому и не пускала к себе? — спрашивает Каз, все так же не глядя на меня. Только на фото, — потому бегала?

— Да, — опять соглашаюсь. Ведь это тоже правда. Именно потому и бегала. Именно потому и не пускала.

— Чем он лучше меня? — в голосе Каза тоже пустота теперь, такая близкая мне. И в глазах — пустота. — Тем, что мертвый?

— Да.

Боже, какие он правильные слова говорит! И какие, наверняка, неверные выводы из этого всего делает!

А я не хочу ничего говорить.

И рассказывать.

Потому что это будет оправданием, а мне не за что оправдываться.

— Марусь… — Каз наконец-то переводит взгляд на меня, и я мазохистски упиваюсь болью в них, совсем недавно пустых, мертвых… А сейчас слишком живых. Слишком. Нельзя здесь, на кладбище, с такими живыми глазами. Мертвые будут завидовать…

Я вот завидую.

— Марусь… — он неожиданно становится передо мной на колени, прямо на землю, его лихорадочно блестящие глаза оказываются на одном уровне с моими, кладет ладони на безвольно лежащие на коленях руки, и прикосновение обжигает. Только теперь понимаю, что пальцы у меня ледяные просто. Или это его — огненные. — Марусь… Ты так плакала… Любишь его все еще?

Он не услышал моих слов… Как он мог не услышать? Я же кричала… Или нет? Может, это я в сердце своем кричала, а в реальности…

Смотрю на него, так сильно хочется убрать со лба темную прядь волос, но не могу этого сделать. Его руки слишком горячие, а я слишком замерзла, чтоб сознательно лишить себя этого огня.

Он спрашивает, люблю ли я его… Боже…

— Я его ненавижу, Каз, — тихо говорю я, — ненавижу. И всегда ненавидела. Он — тварь. Я рада, что он умер.

Каз непонимающе моргает, сильные огненные пальцы на мгновение чуть сильнее сжимают мои.

Он обдумывает мои слова, затем переводит взгляд на фото. Опять на меня.

— Пошли отсюда, Марусь.

Я киваю, но не трогаюсь с места. Не могу. Сил нет. Так и сижу, смотрю на наши сплетенные пальцы на своих коленях.

И Каз понимает меня правильно.

Он встает и молча подхватывает на руки.

Это ощущается парением, словно я в колыбели лежу, безопасной, теплой-теплой…

Закрываю глаза, прижимаюсь к прохладному шелку темной рубашки, вдыхаю запах, терпкий, чуть звериный, мускусный запах мужчины, к которому я так и не успела привыкнуть…

Меня, словно ребенка, уносят прочь от места, где я оставила часть себя. Серьезную часть, которая казалась неделимой. А , оказывается, ее очень легко отделить. Надо лишь найти правильные огненные руки…

Глава 51

Каз наливает воду, подает мне, следит, чтоб я нормально взяла бокал, потому что руки до сих пор подрагивают.

Хорошо, что слез нет, все остались там, на стылом кладбище. И это правильно: нельзя плакать по этой твари.

Хотя, я же не по нему.

Я по себе больше.

По той беспечной Марусе, доверчивой, легкой, не ждущей от судьбы ударов. Та Маруся верила людям, летала, а не ходила. Писала чистые, мягкие акварели без единой мрачной тени, залитые солнечным светом пейзажи маслом, дымные нежные пастели… И переживала свою первую красивую, искреннюю влюбленность.

А еще она не строила планов, жила одним днем, умела находить вечное в сиюминутном. Именно ее мне чертовски жаль.

И неожиданно думается, что, если б Каз встретил меня тогда, вот такую, летящую, нежную и искрящуюся, то у нас все могло бы сложиться иначе… И , возможно, мой малыш был бы жив. И ему сейчас уже было бы полгодика…

Несложившееся колет сердце, и пустота глиняной формы окончательно заполняется. Металл твердеет.

Я чувствую себя живой.

Наконец-то.

Пью воду, ощущая, как режет горло. Так бывает, даже когда кричишь внутри.

Каз в самом деле не слышал моих слов, ни одного.

Именно потому мое сидение у могилы Алекса, мои однозначные ответы на его вопросы, так больно ударили. И, наверно, кто угодно на его месте этим удовлетворился бы, ушел. Потому что сколько можно бегать за сумасшедшей? Сколько можно терпеть ее поведение?

Если бы он развернулся и оставил меня там, на кладбище, умирать, я бы его поняла. И приняла.

Но он не умеет сдаваться. Он совершенно сумасшедший. Как и я. Мы нашли друг друга.

Отыскали в этом огромном мире, притянулись все-таки…

Он увидел похожую на меня девушку-художницу… Я — вздрогнула от его такого знакомого лица… Это невероятно, но так бывает. Еще и не такое бывает…

И вот сейчас мы сидим в номере гостиницы, который он снял на сутки, и разговариваем.

Неожиданно вспоминаю глаза девушки-администратора, когда Каз занес меня на руках в фойе гостиницы и отрывисто приказал найти номер.

Я в этот момент не могла адекватно реагировать на ситуацию, цеплялась за крепкую шею, словно за спасательный круг, прятала лицо на его груди, упиваясь терпким запахом, успокаиваясь, ощущая себя так правильно, так естественно.

Я не запомнила, как мы ехали сюда, в центр города, все словно в тумане пронеслось: дорога, машина, Каз пристегивает, мимолетно касается губами виска, меня бьет сладким током от этого, затем мелькающие за окном здания пригорода, остовы мертвых кораблей на отмели ушедшего моря, центр, остановка, опять его объятия, шепот: “Иди сюда”. И ощущение тепла и безопасности…

В номере он сажает меня на кровать.

Накидывает плед на плечи.

Не спрашивает ничего. Вообще.

Я сама говорю.

Медленно, не выбирая слов, именно так, как у меня в голове формируются предложения. Просто и естественно.

Я никогда не думала, что смогу хоть кому-то рассказать про… Это. И уж тем более мужчине. И уж тем более, мужчине, от тепла которого завишу.

Но, наверно, я и в самом деле перестала быть заготовкой, обретя металлическую стойкость. Или все дело в том, что прежняя Маруся так и осталась там, на кладбище.

Лежит сейчас у могилы этого подонка, пустая и хрупкая. Легко наступить подошвой, растереть, с грязью смешать.

Меня и мешали.

И я сама — мешала. Не сопротивлялась этому. Но теперь все по-другому. Где-то в глубине сердца есть понимание, что Каз после всего услышанного вряд ли будет относиться ко мне, как раньше. Все же, его нежная романтичная художница все меньше и меньше теперь становится похожей на меня, реальную.

Но больше я не буду ничего замалчивать.

Про насилие Каз слушает, склонив голову, избегая встречаться со мной взглядом. Только скулы каменеют, да щетина на них синевой отливает.

Когда говорю про выкидыш, случившийся после очередного насилия и избиения, Каз вскидывает на меня воспаленный взгляд, кривит губы и что-то тихо шепчет. Я бы хотела разобрать, что он говорит, но не думаю, что стоит это делать… Не для меня эти слова.

Про смерть Алекса слушает с легкой усмешкой, особенно, когда говорю про передоз и то, что нашли его на свалке городской. Голым.

— Собаке — собачье, — бормочет он, а затем подсаживается ко мне на кровать, натягивает повыше плед, упавший с плеч… Да так и оставляет ладонь рядом с шеей. Горячую такую, огненную. Правильно огненную. И я таю. Металл тоже умеет плавиться. Каз не стыдится ко мне прикасаться после всего этого…

— Надо было раньше сказать… — шепчет он, и я вскидываюсь, пытаясь объяснить, что не могла. Никому не могла!

— И мама не знала? — спрашивает Каз, поглаживая по плечу, притягивая еще ближе к себе. И металлическое тело послушно гнется ему навстречу, подстраивается под его огонь.

— Нет… — спокойно говорю я, — мне было стыдно. Она знала, что я с ним встречаюсь. И все. Отпускала к нему с ночевками.

— И не видела, что ты… В синяках?

— Нет… — я пытаюсь объяснить то, что , наверно, со стороны вообще кажется диким, неправильным, — понимаешь, я всегда была такой… Отстраненной. И молчаливой. А мама… Она много работала, пропадала с утра до ночи. Я никак не могла ей сказать… Потому что Алекс сказал, что… Что если скажу кому-то, он ее убьет. И я ему верила, знаешь… А насчет синяков… Он не бил по лицу. По крайней мере, не так, чтоб было видно. Пару раз я улетала так, что потом дышать больно было очень долго. Но постепенно проходило…

Каз скрипит зубами, сжимает меня все сильнее, поворачивается, утыкается губами мне в шею, дышит прерывисто, словно пытается справиться с собой, обрести спокойствие.

— Представляешь, — делюсь я с ним самым сокровенным, тем, что никому больше никогда не скажу, — я ведь хотела выкопать его, так ненавидела. Хотела посмотреть на него… И , наконец, осознать, что он сдох. Это неправильно же. Это же ужасно…

— Это нормально, Марусь. Если хочешь, выкопаем, не проблема, — хрипит мне в шею Каз, и от его хрипа мурашки по коже. И от его слов — тоже. Потому что он меня понимает. И поддерживает. Мое сумасшествие поддерживает. — Но, по правде говоря, ты его уже выкопала, Марусь, — продолжает Каз, а у меня волосы шевелятся на голове. От смысла, от тональности, такой правильной сейчас. — Ты его выкопала. Давай его обратно закопаем. Навсегда теперь.

Я поворачиваюсь на этот звук, на это хрип, сейчас такой сладкий для меня, такой нужный.

— Давай, — шепчу я прямо в пышущие жаром губы, — давай… Пусть он уже не возвращается.

— Я не позволю ему вернуться… — так же тихо, едва слышно, отвечает мне Каз, — я его не пущу больше к тебе… Я же говорил, что ты — моя? Хочешь быть моей, Марусь?

— Хочу… — я говорю чистую правду сейчас. Потому что мое новое, отлитое из молодого металла тело так правильно плавится от его огня, что сама мысль опять остаться в одиночестве в этом большом мире кажется кощунственной.

Я могу быть одна, да.

Я теперь все могу.

Вот только металл оживает, когда рядом огонь нужной температуры. А в любом другом случае, превращается в монолитную структуру и способен лишь замерзнуть при низких температурах. Или даже расколоться, если они будут слишком низкие…

Каз проводит обеими горяченными ладонями по моему лицу, смотрит в глаза, темно, так темно… Я плавлюсь в этой темноте. Огненной.

— Маруся… — словно в забытьи, шепчет Каз, — моя Маруся… Моя, моя, моя…

На каждое “моя” он прикасается обжигающими губами к коже, словно клеймя меня, спускается вниз, по шее, к груди, распахивает мамину кофту… И я покорна его огню, плавлюсь, подчиняюсь.

Это радостное подчинение, оно так необходимо мне сейчас.

Я хочу опять обрести цельность, поменять обманчивую идеальную хрупкость глиняной заготовки на несовершенную мягкость металла в плавильной печи.

Сейчас из меня выковывается что-то принципиально новое.

Я не знаю, что это будет, но уверена, что оно станет живым и открытым миру.

Той мягкой и легкой Маруси уже не вернуть. Но из личинки сначала рождается гусеница, а уже затем — бабочка.

Бабочки живут недолго. Но разве это важно? Главное, что они живут…

Кожа Каза горячая, как и его губы, а руки — опытные и сильные. Он так легко раздевает меня, я даже не замечаю, когда именно это происходит.

И жар его обнаженного тела оглушает.

И шепот, горячечный, хриплый, завораживает. Живой огонь движений, живой ритм, сильный и мощный.

Я лечу навстречу огню, я умираю от боли и счастья. В глазах — только ночь, только вспышки пламени, только он… Только он…

Он меня выматывает, мучает, терзает. И это правильно. Молот тоже причиняет боль металлической заготовке. Но из этой боли рождается жизнь.

Я хочу, чтоб родилась жизнь.

Так хочу!

— Я так хочу… — шепчу ему в мокрый от напряжения висок, сладко кусаю в жилистую шею, радуясь хриплому вздоху, тихому возбужденному рычанию, — хочу, хочу…

Я не говорю, чего именно я хочу, нет таких слов, чтоб правильно это сказать, но мне кажется, что Каз все понимает.

Потому что останавливается, смотрит на меня и тихо отвечает:

— Я тоже хочу, Марусь. Я очень хочу.

И именно его шепот, искренний сейчас до боли, его взгляд, обжигающе прямой, его запах, которым я пропитана насквозь, навсегда, выносит за пределы реальности.

Туда, где простор, солнце, ветер.

Наверно, именно так воспринимает мир едва вылупившаяся из кокона бабочка…

___________________________________________

Блики пламени в твоих глазах

Завораживают мерным танцем

Я тянусь, я так хочу остаться

Навсегда остаться в небесах

Я хочу забыть про все сейчас

Только ты, и только твои руки

Никакой печали и разлуки

Лишь огонь, горящий ради нас

Этот ритм и эта пряность кожи

Это небо только для двоих

И пожар, пожар в глазах твоих

Только это помнить и возможно…

М. Зайцева 27.12.2023

Эпилог

— Марусенька, поздравляю тебя, — Матвей Игоревич обнимает меня, и я с удовольствием обнимаю его в ответ, — это успех, я, собственно, и не сомневался в тебе… Еще в том городе, на набережной, когда увидел твои акварели, сразу подумал: “У этой девочки большое будущее”.

— Только благодаря вам… — искренне отвечаю я.

— Да ну причем тут я! — машет ладонью Холодов, — я — всего лишь огранщик, умеющий работать с природными алмазами, умеющий вытачивать из них бриллианты. Если в руки попадается пустая порода, из нее, конечно, можно выточить что-то удобоваримое, но блеска настоящего сокровища у нее никогда не будет. Ты — сокровище, Марусенька.

— Ох…

Я не знаю, что сказать, просто смаргиваю набежавшую слезу.

Холодов умеет растрогать.

Впрочем, он и поругать виртуозно может. За эти два года, что обучаюсь в его студии, я чего только от него не слышала.

В основном, не такое лестное, на самом деле. Потому его слова сейчас особенно ценны.

Я осматриваю гостей галереи, самой популярной в городе, и в который раз удивляюсь какой-то нереальности, иллюзорности происходящего.

Мне все еще не верится, что это происходит со мной.

Так и хочется найти где-нибудь зеркало, посмотреть на отражение и спросить: “Это ты, Маруся? Это в самом деле ты?”

И ждать ответа. Хоть какого-то.

Нервно поправляю прическу, провожу ладонью по платью, чуть тормозя на животе. Вполне заметном. Скорее всего, меня уже со всех ракурсов сфотографировали, и вопросы про мое интересное положение все впереди.

Хотя сильно сомневаюсь, что Каз хоть одного журналиста ко мне допустит с подобными замечаниями.

Он и на эту выставку прессу отбирал так тщательно, что это стало отдельным инфоповодом…

— Марусенька, тебе необходимо познакомиться с Вахтангом, — прерывает мои размышления Матвей Игоревич, — у него целая сеть галерей по стране, и он желает заполучить тебя… Твои картины, вернее.

— Да я бы и первый вариант с удовольствием рассмотрел, — густой голос за спиной заставляет обернуться.

Вахтанг высокий и очень даже импозантный, из тех мужчин, что с возрастом приобретают определенный шарм и лоск, привлекательный для женщин.

Я это отмечаю автоматически, улыбаясь приветливо и старательно не обращая внимания на очень даже заинтересованный мужской взгляд.

Немного нервно повожу плечами, надеясь, что поблизости нет приятелей Каза, умеющих блюсти собственность своих друзей так, словно это их честь задевает.

Были уже инциденты. Хватит, пожалуй.

Только не на открытии моей персональной выставки, при меценатах, приглашенных Холодовым из столицы.

Казу глубоко наплевать на любые регалии, когда дело касается меня или нашего сына. И репрессии могут быть крайне жесткими. А я хочу развивать свой успех, а не становиться пугалом во всех арт-кругах.

Все же, иногда наличие крайне ревнивого мужа очень сильно мешает карьере… Это один минус… В море несомненных плюсов.

Хорошо, что Каза нет здесь, думаю я, не успевая вовремя забрать руку, поданную для приветствия, и глядя, как Вахтанг ее целует, со значением рассматривая меня.

— Когда я ехал сюда, то был в первую очередь впечатлен вашими работами, — урчит басовито Вахтанг тембром профессионального соблазнителя, — но, если бы я знал, насколько у этих потрясающих акварелей невероятная создательница, клянусь, я бы выскочил из поезда и побежал впереди паровоза!

— Такая возможность все еще есть, — знакомый голос заставляет вздрогнуть, поворачиваюсь, натыкаюсь на жесткий сканирующий взгляд мужа.

Он стоит в паре метров от нас, когда успел подойти, непонятно, вот только-только на горизонте никого не было!

Каз смотрит на мои пальцы, все еще захваченные в плен Вахтангом, чуть заметно подрагивает ноздрями…

И я понимаю, что сейчас мой изысканный прием, с такими перспективными гостями, будет просто уничтожен!

В панике пытаюсь забрать ладонь у Вахтанга, но тот хмурится и удерживает.

Каз наблюдает за этим, мягко и безумно улыбается,по-волчьи сверкнув белыми клыками, и мне становится совсем страшно!

Оглядываюсь по сторонам, вижу стоящего неподалеку Ара, что-то шепчущего на ушко глубоко беременной Ляле, умоляюще заламываю брови, глядя на него.

Ар ловит в фокус мою мольбу, стреляет взглядом на Каза, молча, страшно, неотвратимо двинувшегося в нашу сторону, и успевает, как всегда, вовремя:

— Матвей Игоревич, — солидно басит он, ловко вклиниваясь между мной и Вахтангом, — а я вот хотел спросить кое-что…

Я пользуюсь моментом, разворачиваюсь к Казу как раз вовремя, чтоб перехватить его.

— Милый, я так пить хочу!

Он тормозит на полном ходу, смотрит на меня, и в его взгляде яркое безумие, такое огненное, завораживающее.

— Пить? — он осматривает меня, хмурится, безумие в его глазах чуть притухает, — устала? Пошли уже отсюда.

— Да, пить… Пойдем, пойдем…

Увлекаю его в сторону фуршетного стола, поглаживая по напряженному предплечью, болтаю, стараясь переключить:

— Как там Андрюша? С кем ты его оставил?

— С Ланкой и Вальчиком.

— О…

— Ей надоело тут, и Вася ее увез.

Я киваю.

Моя сестра не особенно любит тусовки, тем более, на последнем сроке это и тяжеловато. А Вася, норовящий ее исключительно на руках таскать, исполняет любой каприз сестры. Я иногда даже думаю, что по степени безумия он Каза может переплюнуть.

И очень радуюсь за сестру. Ей нужен был именно такой мужчина, умеющий принимать решения, умеющий оберегать и любить. Это награда ей за все годы мучений, беспросветности с гнидой Сергеем. Ее бывшего мужа, кстати, карма все-таки настигла, он проиграл все деньги, что украл у родного сына, и его сильно избили какие-то подонки. Избили так, что он оказался в инвалидном кресле.

И нет, мне его не жаль. Прежняя Маруся, быть может, и посочувствовала бы ему, но я уже давно другая. Злорадства нет, и желать я такого никому не буду, но сочувствовать… Увольте.

Он попрекал жену тем, что она родила ему ущербного ребенка, попрекал сына инвалидностью… И сам стал инвалидом. Так бывает. Земля — не всегда круглая. Встречаются на ней и острые углы.

А Вальчик, кстати, уже вполне самостоятельно и ровненько ходит. Операцию успели сделать вовремя. И реабилитация помогла. Сейчас он занимается плаванием, делает в этом поразительные успехи. И я рада за него, так рада!

И за Ланку тоже. И за ее шерстяного монстра, Васю Буйвола, в миру оказавшегося вполне успешным предпринимателем, владельцем собственного охранного агентства. Просто удивительно, как выражение лица меняет человека! Когда он смотрит на Ланку, словно изнутри светится…

— Пей, — прерывает поток мыслей Каз, — и валим отсюда.

— Я не могу, это моя выставка, ты что? Тут нужные люди…

— Да… — задумчиво косится он на Вахтанга, с интересом принимающего участие в разговоре Ара и Холодова, — я вижу, очень нужные…

— Прекрати! — гроза уже миновала, Каз пришел в себя настолько, что способен нормально воспринимать критику, и я луплю его ладонью по каменному плечу. Отбиваю себе пальцы, шиплю.

Каз тут же перехватывает мою руку, принимается целовать отбитые подушечки. И приговаривать:

— Нечего позволять всяким нужным людям себе ладошки облизывать… Это что такое вообще? А если б я не приехал? Это хорошо, что Ар звякнул, что тут полно уродов, тебя глазами раздевающих…

— Так и знала, что это ваша святая троица опять! — с досадой пытаюсь я вырвать руки, — не Хазар, так Ар, не Ар, так Вася! С ума сошли совсем со своей ревностью! Ну Хазар, понятно, ему Анька нервы треплет, и он ей тоже… Ну а вы-то чего? Я же повода не давала никогда! И Ляля. И уж тем более Ланка!

— Знаешь, Марусь… — Каз неожиданно останавливается, прикладывает мои пальцы к своей колючей щеке, смотрит серьезно, — мне иногда так страшно… Ты не представляешь… Ночью просыпаюсь и тебя взглядом ищу все время. Ты помнишь, с Андрюшкой в детской как-то уснула, так я, когда тебя в кровати не нашел среди ночи, думал, сердце остановится… Прямо как тогда, два года назад…

— Не вспоминай… — шепчу я, вздрагивая.

— Не могу… Никогда не забуду… Пришел, а у тебя палата пустая… Я подумал, что ты… Что с тобой что-то… Всех перетряс, и Аньку тоже. Мне потом Хазар за это отдельно по роже настучал, но плевать было… Если бы она не сказала, по какому маршруту ты уехала, я бы… Черт…

— Мне надо было, ты же знаешь… — шепчу я, не оправдываясь, но все равно очень остро чувствуя его эмоции.

Мы как-то научились это делать за два года совместной жизни. Наверно, все дело в том, что когда металл плавят огнем, то частички пламени остаются внутри холодной заготовки. И молекулы металла проникают в огненную стихию.

— Я знаю… — так же, шепотом, отвечает мне Каз, — и мне, как выяснилось, надо… Родню нашел… — криво усмехается он.

Я только вздыхаю.

Да, сходство Алекса и Каза, оказывается, имело под собой вполне реальные обоснования. У них была одна мать. Правда, отцы разные, и тем удивительней такая сумасшедшая похожесть. Каз провел расследование и нашел свою родную бабку, вырастившую Алекса. Их мать никогда не отличалась примерным образом жизни, гуляла, детей рожала, правда, в живых остались только двое. По крайней мере, про других Каз так и не смог выяснить ничего. Его самого мать бросила на улице сразу после родов, и никогда про него не вспоминала, не говорила никому, даже родной матери. А младшего, Алекса, родила в доме у своей матери. И, возможно, этим спасла ему жизнь. Вскоре после родов она снова загуляла и погибла, глупо, по-пьяни замерзнув на улице.

Невероятно грустная история, и я иногда думала, что зря Каз вообще решил ее раскопать. Бабка его сейчас в глубоком маразме, Каза при встрече назвала Алексом… И он больше туда не ездил. Насколько я знаю, он нанял человека, который помогает бабке, обеспечивает ее материально. Но встречаться больше не хочет.

— Марусенька… — зовет меня Холодов, но предусмотрительно издалека, видно, Ар успел провести разъяснительную работу. Да и вообще, Матвей Игоревич был свидетелем парочки не особенно хороших ситуаций, когда ревность Каза зашкаливала все возможные пределы, и потому сделал нужные выводы, — я бы хотел все же переговорить…

Каз мгновенно собирается, глаза сверкают злобно и жестко, он прижимает мои пальцы к своей щеке, шепчет яростно:

— Маруся, никаких мужиков, поняла?

— Да боже, кому я нужна на пятом месяце? — закатываю я глаза, показательно поглаживая живот.

— Всем нужна, — хрипит Каз, — и мне — особенно…

Я таю от огня в его глазах, и почему-то думаю: а было бы у нас это все, если бы когда-то очень давно он не увидел в интернете чужой портрет незнакомой художницы, так сразу и намертво запавший ему в душу?

Хотя, зачем об этом думать?

Частица “бы” — ложная.

А местоимение “мы” — реальное.

И оно у нас есть сейчас.

Content

Чужой портрет

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Эпилог