Станислав Вторушин

Посланец (сборник)

Посланец

А у него желанье есть,

Оно понятно вам?

Он хочет знать, что было здесь,

Когда мы были там.

Семен Гудзенко

1

Диверсионно-разведывательную группу Беспалова не любили в части ни начальство, ни рядовые сослуживцы. И те и другие за одно и то же: группа никому не подчинялась и жила как бы сама по себе. Вот и сейчас Беспалов принял решение, не согласовав его с начальством. Наказания он не боялся, считая, что мертвого судить не будут, а если останется в живых, к награде тоже не представят. Впрочем, о наградах он думал меньше всего.

Лежа в засаде, он целый день следил за перевалом, на котором могли появиться боевики. В самом низу узкой, как ущелье, долины ютилось маленькое чеченское село с одной кривой улочкой и прилепившимися к скалам, построенными из подручного камня домами. На альпийских лугах нависающей над долиной горы старый чеченец с мальчиком лет десяти пасли отару овец. Беспалов наблюдал за ними уже несколько дней и ни разу не видел, чтобы они спускались вниз.

Перед заходом солнца пастухи сгоняли овец к скале, разжигали костер, на котором варили еду, а потом ложились спать прямо у огня на свои черные старенькие бурки. Беспалов вместе с группой незаметно пробирался на наблюдательный пункт, оборудованный на самой вершине, но его всегда не покидало ощущение, что старик чувствует их присутствие. В бинокль хорошо было видно, как он поворачивает голову в их сторону, прищурившись, смотрит на скалу, у которой спрятались наблюдатели, и только после этого заворачивается в свою бурку и ложится спать. Две пастушеские собаки тут же отходили от костра и ложились у отары, прижимая ее к скале и не давая овцам разбрестись по склону.

В тот вечер все было так же, как много раз перед этим. Старик с мальчиком подогнали отару к скале и занялись костром. И в это время Беспалов увидел, как из леса показался подросток и торопливо направился к пастухам. До них было не меньше километра, и он так спешил, что иногда переходил на бег. Не приходилось сомневаться, что он нес важную новость. Сержант Глебов и рядовой Шугаев, находившиеся с Беспаловым в дозоре, напряглись и стали внимательно смотреть на опушку, ожидая появления оттуда боевиков. Но подросток уже приближался к пастухам, а из леса никто не появлялся. Старик давно заметил мальчишку и молчаливо ждал его, обхватив ладонями посох и упершись в него подбородком. Мальчишка заговорил сразу, при этом начал горячо жестикулировать, то и дело показывая рукой на селение. Старик распрямился и стал озираться вокруг, потом замер, глядя на скалу, у которой прятался дозор. Несколько мгновений он постоял на месте, затем что-то сказал мальчишкам и, опираясь на посох, неторопливо направился прямо к скале.

Главный принцип разведчика — ты видишь всех, тебя не видит никто. Но сейчас Беспалов понял, что старик с самого начала знал о их существовании и теперь идет к ним. Глебов и Шугаев, удобно сидевшие за кустами барбариса, положили автоматы на колени и настороженно посмотрели на командира. Беспалов поднял ладонь, показывая, что все видит и ситуация находится под контролем. Когда старик приблизился, Беспалов вышел из-за кустов. Старик остановился и, переводя дыхание, уперся посохом в грудь. Потом распрямился, сложил ладони лодочкой, поклонился и произнес:

— Салям алейкум.

— Здравствуйте, — ответил Беспалов, внимательно разглядывая старика.

Он был высоким, с худым узким лицом, потемневшим от горного солнца. Из-под старенькой шляпы с отвисшими полями выбивались темные волосы с редкими блестками седины. Это удивило Беспалова. Пастух выглядел очень старым, а волосы еще не покрылись аксакальим серебром. Старик тоже внимательно рассматривал Беспалова.

— Чем могу служить? — спросил Беспалов.

Он уже понял, что только очень острая нужда заставила старика подняться на вершину. Мирные чеченцы стараются избегать контактов с русскими солдатами.

— За помощью пришел, — произнес старик, тяжело опустив голову. — Внучка умирает.

— А чем я могу помочь? — удивленно пожал плечами Беспалов. — Я же не врач.

— У ваших есть врач, — сказал старик. — А у нас нету. До больницы не довезем. Проехать нельзя.

— Сколько лет внучке? — Беспалов начал торопливо соображать, как выйти из создавшейся ситуации.

Отказать нельзя, это будет не только не по-человечески, но и бросит лишнюю тень на русского солдата. Оставить свой пост он тоже не имеет права. И вдруг его обожгла простая мысль. А не ловушка ли это? Старик заметил их дозор, теперь заманит в селение, где уже ждут боевики, может быть, даже его сыновья, и прощай жизнь. Чеченский плен во много раз хуже смерти. А после того, как снимут дозор, боевики беспрепятственно пройдут к части и начнут расстреливать наших солдат. Он посмотрел в глаза старику, словно пытаясь прочитать в них ответ на свой вопрос.

— Восемь лет внучке, — сказал старик. — Жар у нее, сильный жар. И дышать не может. Внук прибежал, сказал, что умирает.

На лицо старика легла тень, оно стало еще чернее.

— Лечить не пробовали? — спросил Беспалов.

— Нечем лечить. — Лицо старика потемнело окончательно. — Давно нечем. Лекарств у нас нету. И врача тоже нету. Ты же видишь, война кругом.

— Я-то вижу, — сказал Беспалов. — Я к вам приду, а мне там приставят автомат к затылку.

— О чем говоришь? — взволнованно ответил старик. — В нашем селении чужих нету. В моем доме ты будешь лучший гость.

— Да я же не врач, — сказал Беспалов. — За врачом надо в часть идти.

— Знаю, что не врач. Но у тебя же есть лекарства. Вы без них в горы не ходите.

— Лекарства есть. — У Беспалова сразу отлегло от сердца. — Я тебе дам. Мальчишки отнесут внучке.

— Мальчишки бестолковые, — сказал старик. — Я тоже бестолковый.

— Я тебе дам те лекарства, какие надо.

— А откуда ты знаешь, какие надо, если не видел девочку?

— Как тебя звать? — спросил Беспалов.

— Зелимхан, — ответил старик.

— Послушай, Зелимхан, — Беспалов посмотрел туда, где паслась отара. — Я уйду к тебе в селение, а в это время сюда придут боевики.

— Не придут, — твердо ответил Зелимхан. — И завтра тоже не придут.

— Откуда ты знаешь?

— Я все знаю, — сказал старик. — Ты посмотри девочку. Дай лекарства. А завтра пришли своего врача. К вам ее везти нельзя. Умрет по дороге.

Старик опустил голову и ссутулился, его глаза повлажнели. Было видно, что он говорит правду.

Беспалову давно хотелось завязать контакт с жителями селения. От них можно узнать гораздо больше, чем со своего наблюдательного пункта, даже если он оборудован в самом лучшем месте. После ошеломляющего успеха банды Басаева, захватившего в Буденовске больницу с полутора тысячами заложников и унизительного заискивания перед ним российского премьера Черномырдина, многие молодые чеченцы подались в отряды боевиков. У них появилась возможность прославиться и хорошо заработать. За каждое громкое нападение на русских им стали платить немалые деньги. Но не все чеченцы одобряли это. Население страдало от войны, молодежь, подавшаяся в боевики, гибла, многие становились калеками. Война разрушала дома, уничтожала нажитое годами.

— Кто кроме тебя знает, что мы находимся на этой горе? — спросил Беспалов.

— Никто, — ответил старик. — Я об этом никому не говорил.

— Теперь все узнают. — Беспалов вздохнул.

— Не узнают, — старик посмотрел на Беспалова твердым взглядом. — Мальчишки тоже не скажут.

Беспалов мучительно соображал, как ему поступить в данной ситуации. Старик ждал, не отводя напряженного взгляда. И когда напряжение стало невыносимым, Беспалов, повернувшись к кустам, отрывисто бросил:

— Глебов!

Кусты барбариса зашевелились, над ними показалась голова сержанта. Глебов слышал весь разговор и понял, что командир собрался уходить. Он не одобрял этого, но знал, что Беспалов теперь уже не изменит своего решения.

— Останешься за меня, — сказал Беспалов. — Я посмотрю, что там, и тут же вернусь. Докладывать наверх будешь по ситуации.

— Командир, возьмите Шугаева, — не сказал, а попросил Глебов. — В ауле может быть все, что угодно.

— Пойду один, — ответил Беспалов и повернулся к старику.

— Не бойся, — сказал старик и снова повторил: — В нашем ауле чужих нету.

Пока спускались вниз, Беспалов разговорился с Зелимханом. У него была большая семья — двое сыновей и четверо дочерей. Но в селении остались только две дочери. Один из сыновей жил в Ростове, две дочери — в Грозном, о втором сыне Зелимхан не сказал ничего. И Беспалов подумал, что он, скорее всего, ушел к боевикам. Страха Беспалов не чувствовал, он верил старику. Если бы Зелимхан дружил с боевиками, они бы уже давно сняли наш наблюдательный пункт. Старик рассказал бы им о нем. В ауле почти все родственники и не может быть, чтобы никто из молодых не был связан с бандитами.

Дом Зелимхана — каменный, приземистый, с плоской крышей — стоял на самом краю селения. Его окружал высокий каменный забор. Старик открыл калитку, пропустил в нее сначала Беспалова, затем прошел сам. В голове Алексея невольно мелькнула мысль: «Зарежут в этом дворе, и никто никогда не узнает, что ты заходил в него». Двор был пуст.

Старик поднялся на крыльцо, открыл дверь и жестом пригласил Беспалова. Беспалов знал горские обычаи и прежде, чем войти в дом, снял ботинки. На пороге комнаты стояла женщина. Молодая, стройная, черноглазая чеченка, волосы которой были покрыты светлой газовой вуалькой. Она ждала русского врача. Беспалов не стал объяснять ей, что он не врач, и молча прошел в комнату. Там у стола сидела старуха с вязаньем на коленях. Мужчин в доме не было. Молодая чеченка показала рукой на дверь следующей комнаты и тихо сказала:

— Алия там.

Все солдаты разведывательно-диверсионных групп проходят короткие курсы медицинской подготовки. Их учат самому малому: как вывести человека из болевого шока, остановить кровотечение и перевязать рану, какие лекарства применять, чтобы сбить температуру. Главное — доставить раненого или заболевшего живым до госпиталя. На эти познания и надеялся Беспалов.

Девочка лежала на кровати, закрытая до подбородка одеялом. Сразу было видно, что у нее высокая температура. Ее щеки горели, на лбу выступила испарина, слипшиеся волосы были мокрыми. Беспалов дотронулся до ее раскаленного лба и спросил:

— Давно мерили температуру?

— Полчаса назад, — сказала чеченка. — Сорок один и две десятых.

— Когда у нее это началось?

— Вчера утром. Глотать ничего не может. Даже воду.

Беспалов осторожно дотронулся пальцами до горла у нижней части подбородка. Девочка вздрогнула и открыла глаза.

— Принесите чистую ложку, — попросил Беспалов.

Женщина вышла на кухню и тут же вернулась с ложкой в руках. Беспалов попросил девочку открыть рот и сразу увидел у основания горла два нарыва. Сомнений не было, что у нее тяжелая ангина. Он осторожно содрал кончиком ложки головки гнойников, достал из своей аптечки упаковку аспирина, протянул женщине и сказал:

— Пусть выпьет сейчас две таблетки. Через четыре часа дашь еще. У нее ангина. Собьете температуру, а завтра везите девочку в больницу.

— Какая больница? — удивилась женщина. — Кто ее туда повезет?

— Отец. Кто же еще? — сказал Беспалов.

— Отца похоронили еще в прошлом году, — отрешенно ответила женщина и опустила глаза.

Алексей не стал спрашивать, отчего тот умер. И так было ясно, что находился в банде и погиб от пуль наших солдат. Эта война казалась ему безумной. Он уже давно понял, что ее ведут ради денег. Чеченцы зарабатывают на ней, захватывая в плен русских и получая за них выкуп, дорвавшиеся до власти российские нувориши отмывают русской и чеченской кровью неправедные деньги. А платить за все приходится уже давно превращенным в пушечное мясо солдатам и простым чеченцам, которым, кроме этой войны, некуда податься.

— Ты хоть знаешь, где он похоронен? — спросил Беспалов.

— Знаю, — все так же отрешенно ответила чеченка. — Я говорила ему: не ходи туда. Он пошел.

— Скажи остальным: пусть возвращаются домой.

— Кто меня послушает? — отрешенно сказала чеченка, и глаза ее наполнились болью. Она посмотрела на дочку и отвернулась.

— Девочку завтра же отвези в больницу, — Беспалов смотрел на чеченку, а перед глазами стояла та, которую он оставил дома. Такая же стройная и красивая, только у Нади волосы были светлые и глаза золотистые, а у чеченки волосы отливали смолью и глаза были темные, как созревшие сливы.

— Как тебя зовут? — спросил Беспалов.

— Надя, — ответила чеченка.

— Не может быть, — удивился Беспалов и почувствовал, как учащенно застучало сердце.

— Почему не может? — чеченка осторожно посмотрела на него своими большими темными глазами.

— Надя — русское имя, — сказал Беспалов.

— Меня по-русски и назвали.

— А дочку Алией?

— Так захотел отец.

— Она поправится, — сказал Беспалов. — Но врачу ее показать обязательно надо.

— Нет у нас врача.

— Неужели и раньше не было? — спросил Беспалов.

— Был, но в прошлом году ушел в горы. Не сам. Заставили. Его тоже убили.

— Я в этом не виноват, — сказал Беспалов.

— Врач тоже, — ответила Надя.

Беспалов посмотрел на дверь, потом перевел взгляд на старика. Тот понял и, кивнув головой в сторону дочки, сказал:

— Она тебя проводит.

На улице уже стемнело. Надя сначала выглянула из калитки, потом проскользнула в нее и подождала, когда выйдет Беспалов. Закрыв калитку, она свернула за угол забора, и они сразу оказались в лесу. Луна была на ущербе, над гребнем горы, покачнувшись, появился лишь ее маленький, бледный серпик. Лес казался темным и затаившимся, под ногами не было видно тропинки, но Надя уверенно шла между деревьев, и Беспалов успокоился. Его проводница хорошо знала, куда идет.

— Ты часто ходишь по этому лесу? — спросил Беспалов.

— Почти каждый день, — ответила Надя. — Мы собираем здесь дрова.

— А кем ты работала? — Он сделал паузу и добавил: — До этой войны.

— Учительницей. В начальных классах.

— У вас есть школа? — удивился Беспалов. Селение было маленьким, и ему казалось, что в нем не должно быть никаких государственных учреждений.

— Теперь уже нет, — отозвалась Надя. — Дудаев сказал, что чеченцам не надо учиться в школах.

— Зачем вам эта война?

— А вам? — спросила Надя.

— Мне она не нужна, — ответил Беспалов. — Я считаю ее безумием.

— Почему же тогда ты здесь?

— Я солдат и выполняю то, что приказывает командование.

— А наши дураки хотят стать богатыми. Они думают заработать на этом деньги.

— Кровь не делает человека счастливым, — заметил Беспалов.

— Это правда, — согласилась Надя. — А деньги лишают его последнего разума. — Она вздохнула и спросила: — Когда это кончится?

— Когда боевики сложат оружие и вернутся в свои дома. Когда в вашем селе снова откроется школа и появится свой врач.

Надя не ответила, и несколько минут они шли молча. Наконец впереди появился просвет, и Беспалов понял, что они выходят на опушку. Глаза уже привыкли к темноте, в сумеречном небе он увидел очертания вершины. Под ней вспыхнуло и тут же погасло несколько розовых искр. По всей видимости, мальчишки подкладывали в костер, на котором готовили себе ужин, сухие ветки. Самого костра не было видно из-за густых кустов. Надя остановилась. Беспалов понял, что дальше она не пойдет. Он оглядел в темноте ее фигуру.

Надя была чуть выше среднего роста, стройной и гибкой, затянутой во все черное. Горские женщины любят носить черные одежды, а может, им предписывают это их национальные традиции. Только вуалька на голове была светлой, и от этого казалось, что она подсвечивает лицо. Надя стояла так близко, что Беспалов слышал ее дыхание, ощущал, как поднимается и опускается грудь при каждом вздохе. И от этой близости женщины, до которой можно было дотянуться рукой, у него начала кружиться голова. Он смотрел на молодую чеченку, а перед глазами стояла та, которую он оставил дома и от которой уже так давно не получал писем. Беспалов еле сдерживал себя от почти нечеловеческого желания схватить ее, прижать к себе, впиться губами в горячие губы. Больше всего он боялся потерять в эту минуту контроль над собой. Ему показалось, что она качнулась в его сторону, он непроизвольно вытянул руки, но Надя произнесла:

— Теперь пойдешь сам, дальше мне идти нельзя.

Беспалов тут же вернулся в реальность и тихо сказал:

— Завтра приди и скажи, как чувствует себя дочка.

— Отец придет, — сказала она.

— Мне было приятно познакомиться с тобой. — Беспалов опустил голову и сделал шаг в сторону.

— Иди, — сказала Надя.

Она быстро повернулась и, скользнув мимо него, исчезла в темноте. Беспалов ощутил около своего лица только легкое дуновение. Он оглянулся, но за деревьями не было видно ни Нади, ни ее светлой вуальки, покрывавшей голову. Не было слышно шороха ее шагов по сухим листьям. Словно этой женщины никогда не было здесь. Постояв несколько мгновений и настороженно прислушиваясь к каждому звуку, Беспалов направился на свой наблюдательный пост, где его ждали товарищи. Он не рискнул идти напрямую, а двинулся сначала краем леса и только потом стал подниматься к вершине.

Тонкий лунный серпик, блеснув в ущелье, спрятался за вершиной, небо усыпали яркие молчаливые звезды, горный воздух наполнился влагой и сделался гулким. Беспалов поймал себя на том, что услышал шорох своих шагов. Он замер и остановился. Горы научили его предельной осторожности. До тех пор, пока он был с Зелимханом и его дочерью, он находился под их защитой. Сейчас Беспалов мог рассчитывать только на самого себя. Он осмотрелся.

Метрах в трехстах слева на одном уровне с ним светился слабый, пляшущий огонек пастушечьего костра. Наверху четко вырисовывалась неровная линия горного хребта, за которым даже в темноте белели еще более высокие снежные вершины. Скала, у которой был оборудован наблюдательный пункт, выглядела на ее фоне маленьким бугорком. Беспалов взял немного правее, чтобы выйти в стороне. Во-первых, для того, чтобы не учуяли охраняющие овец собаки, а, во-вторых, чтобы со стороны посмотреть за местом засады и другим склоном горы. Он был уверен, что Глебов с Шугаевым тоже смотрят туда, но когда наблюдаешь за одним и тем же местом с разных точек, видишь больше.

Минут пятнадцать он, не шевелясь, лежал на вершине, и вдруг услышал у самого уха голос, от которого по спине пробежали мурашки:

— Ничего не видите, командир?

Это был старший сержант Глебов. Оказывается, он тоже выдвинулся на вершину и вел наблюдение за склонами горы. Глебов, искусно замаскировавшись, уже давно лежал около Беспалова, но тот до сих пор не смог обнаружить его. Это вызывало у старшего сержанта невольную гордость.

— Ничего, — ответил Беспалов, переведя дыхание.

— А мы изнервничались, пока ждали вас, — сказал Глебов и добавил с облегчением: — Хорошо, что все обошлось. Что там, в чеченской деревне?

— Девочка очень серьезно больна. А у них нет даже аспирина.

— Зато вдоволь «калашниковых» и даже гранатометов.

— Вы же знаете, кто им это оставил.

— Знаю, но нам от этого не легче, — сказал Глебов. — У меня такое ощущение, что не сегодня завтра на этой горе появятся духи.

— Откуда оно у вас? — спросил Беспалов.

— Под ложечкой ныть начало. А это самый верный предсказатель.

— Хорошо здесь, — вздохнул Беспалов. — Звезды совсем рядом. Протяни руку — и дотронуться можно.

— Здесь не только руки, но и ноги протянуть ничего не строит, — угрюмо произнес Глебов.

— Ноги нам протягивать нельзя, — философски заметил Беспалов. — Без ног мы через этот перевал не переберемся.

— А что за этим перевалом? — спросил Глебов.

— Дагестан, — ответил Беспалов. — Никогда не был там, но посмотреть хочется.

Утром, когда солнце еще не поднялось над вершиной горы и не обрушило золотистые стрелы в долину, чтобы сжечь скопившуюся там за ночь тьму, Беспалов заметил, как от края леса отделилась маленькая фигурка и неторопливо направилась вверх по склону. В бинокль он разглядел человека, опирающегося на палку, и понял, что это Зелимхан. Поднявшись к отаре и немного поговорив с мальчишками, он отделил от отары одну овцу и погнал ее к вершине.

— Ну, вот и подарок нам, капитан, — обрадовано сказал Глебов. — Внучка, видать, и вправду на поправку пошла. В обед шашлыки жарить будем.

Беспалов не ответил. Он подождал пока старик подойдет к ним, и вышел из засады. Старик тяжело дышал. Опершись на палку, он несколько мгновений молча смотрел в землю, потом поднял голову и произнес:

— Аллах послал тебя к нам, солдат. Алия сегодня встала и попросила еды. Сейчас спит. Хорошо спит. Проснется, будет здоровая. Возьми овцу. Это тебе от меня.

Беспалов на несколько мгновений даже растерялся, потом сказал:

— Я плату за добрые дела не беру. Добрые дела за деньги не делаются. Но очень рад, что девочке стало лучше.

— Почему не берешь? — старик нахмурился и опустил голову.

И до Беспалова дошло, что этим отказом он не просто обидел, а до глубины души оскорбил старого человека. В горах свои традиции, здесь от подарка отказываться не принято. Это должны знать не только местные, но и те, кто приходит сюда.

— Мне эту овцу пасти негде, а резать жалко, — сказал Беспалов.

Ответ смутил старика, в его глазах светилась искренняя растерянность. Чтобы замять неловкую ситуацию Беспалов, оглядевшись по сторонам, сказал:

— Овцу же привязать надо, иначе убежит.

Старик достал из кармана длинный сыромятный ремешок, подошел к овце, привязал ее за шею и протянул Беспалову:

— Бери. — И тут же, повернувшись к сверкающему вечным снегом горному хребту, шепотом добавил: — Уходи отсюда. Завтра утром к нам придут люди. Много людей. Тебя убьют и твоих солдат тоже.

— Откуда тебе это известно?

— Я тебе сказал. Твое дело решать, — ответил старик.

— Сколько их будет? — спросил Беспалов.

— Думаю, двести. Не меньше.

— И Шейх с ними? — спросил Беспалов.

Старик поднял голову, посмотрел ему в глаза и ничего не ответил. Долго молчал, сомкнув узкие сухие губы, потом тихо сказал:

— Шейха давно в горах нету. Он свои дела сделал и ушел отсюда.

— Куда ушел?

— В Россию. Он теперь там живет.

— А этих кто ведет? — спросил Беспалов.

— Не знаю. Знаю только, что завтра они будут здесь.

— А если мы их не пустим? Откуда они придут?

— С той стороны. — Старик показал на соседний перевал, за которым находился Дагестан. — Наших там мало. Почти все чужие.

— Спасибо, — сказал Беспалов. — И за овечку тоже.

Когда старик уже повернулся, чтобы уйти, Беспалов спросил:

— А почему ты мне это сказал?

— Если чужие придут, нам всем уходить надо. Вы вертолеты пришлете, наши дома сгорят. Где нам жить после этого? Не надо чужих пускать к нам.

— А своих?

— Свои — дураки. Мы с ними сами разберемся.

Старик заторопился, ноги его заскользили по склону, но вскоре он выпрямился и зашагал к отаре, где мальчишки уже снова разожгли костер. Беспалов долго смотрел ему вслед, переваривая услышанное, и только потом вспомнил, что держит привязанную на ремешок овцу. Куст барбариса раздвинулся, между веток показалась голова Глебова:

— Ведите овечку сюда, товарищ капитан. Я ее у скалы привяжу.

Глебов не скрывал радости от такого подарка. Но у Беспалова на душе никакой радости не было. Двести вооруженных, хорошо обученных боевиков — большая сила. Горы для них — родной дом. Они выросли здесь, знают каждый камень, каждую невидимую для простого глаза тропинку. Беспалов оглянулся, пытаясь отгадать точку, к которой выйдут на перевал боевики, и опустил глаза. Перевал был длинным, хорошо подготовленному человеку не представляло труда перейти его где угодно. Беспалов завел овечку в кусты, передал поводок Глебову и тут же по рации связался с начальником полковой разведки.

— У меня завтра будут гости, — сказал он. — Надо бы хороший обед приготовить, а продуктов на всех не хватит.

— Кто тебе сказал о гостях?

— По инстанции доложили. Вы разве не знаете об этом?

Несколько мгновений полковая разведка молчала, обдумывая донесение, потом Беспалов услышал:

— Через два часа к тебе Илюхин придет. Ты своих с ним оставь, а сам сюда возвращайся. С тобой батя поговорить хочет.

Илюхин был тем самым старшим лейтенантом, который собрался писать рапорт об увольнении. Вчера он последними словами ругал интендантскую службу за то, что она уже целую неделю держит солдат на сухом пайке.

— Пропивают все, сволочи, а нас кормят заржавелыми концентратами, — горячился Илюхин. — К стенке их всех ставить надо!

Беспалов даже обрадовался, что Илюхин придет сюда. Здесь он и отдаст ему овечку, с которой не знал, что делать. А батей называли командира полка. По всей видимости, он хочет услышать от Беспалова точный рапорт.

Погода в горах меняется очень быстро. Через час снежные вершины затянули белые облака, вскоре они опустились ниже, и сырая, вязкая мгла поползла по перевалу. Видимость упала совсем, и у Беспалова заныло сердце. Если боевики пойдут сейчас через перевал, их даже увидеть нельзя будет. Можно было выдвинуть Шугаева влево, а Глебова вправо от себя и таким образом расширить зону наблюдения, но Беспалов не стал этого делать. Троим двести человек все равно не остановить, а рисковать понапрасну солдатскими жизнями он не хотел. Лучше будет незаметно отойти всем, подождать подмогу и тогда наваливаться на бандитов.

Вскоре на наблюдательный пункт пришел Илюхин с тремя солдатами. Они принесли с собой ручной пулемет и две коробки патронов к нему.

— Вам, товарищ капитан, приказано идти в часть, — сказал Илюхин.

— Я это знаю, — ответил Беспалов и спросил: — Харчей не подкинули?

— Где там? — состроил кислую мину Илюхин. — Кормят одними обещаниями.

— У меня для тебя подарок, — сказал Беспалов и, повысив голос, произнес: — Глебов!

— Здесь я, — раздался из-за кустов голос сержанта.

— Я ухожу на базу, вместо меня остается старший лейтенант. Овечку презентуешь ему, пусть кормит своих солдат.

— А себе ничего не оставим? — обиженно спросил Глебов.

— Старший лейтенант с вами поделится.

Добравшись до базы, Беспалов сразу явился к полковнику Барановскому. Тот сидел за столом в расстегнутой камуфляжной рубашке, из-под которой выглядывала такая же камуфляжная майка. Полковник исподлобья посмотрел на Беспалова и неприязненно бросил:

— Ну что там у тебя, посланец? Рассказывай.

Алексея неприятно резануло слово «посланец». Утром его так назвал старик Зелимхан, теперь Барановский. «Какой я вам посланец?» — подумал Беспалов и сказал:

— Завтра большая группа боевиков пойдет из Дагестана в долину через перевал, который охраняем мы.

— Они тебе передали, что пойдут именно завтра? — съязвил Барановский.

— Мне один надежный человек сказал об этом, — ответил Алексей.

— Что за человек? — Барановский просверлил Беспалова колючим недоверчивым взглядом.

— Старик чеченец из нижнего селения. Он сегодня утром ко мне приходил.

— И ты веришь этому чеченцу? — играя желваками, подался вперед Барановский, и Беспалова обдало резким, неприятным запахом сивушного перегара. У Алексея сразу напряглись мускулы. На перевале остались люди, которых перестреляют, как воробьев, если их оставить без подмоги, а командир части вместо того, чтобы организовать эту самую подмогу, пьет водку. Он с брезгливостью посмотрел на полковника и отвел глаза.

Беспалов не знал, что час назад колонна БТР, выдвигавшаяся к ним, чтобы занять тот самый перевал, с которого он только что вернулся, попала в засаду и ее сейчас как в тире расстреливают из гранатометов боевики. Они прихватили колонну в узком ущелье, подорвали первую и последнюю машины и таким образом лишили солдат маневра. Колонну должны были охранять с воздуха вертолеты. Но в Ханкале, где базировалась авиационная часть, для боевых машин не оказалось керосина. То ли по разгильдяйству, то ли преднамеренно. В последнее время Барановский постоянно ловил себя на том, что о каждом их передвижении задолго до его начала узнают боевики. Налицо была не просто утечка информации, а самое обыкновенное предательство. Кто-то получал за это большие деньги. Но этот кто-то находился так высоко, что отсюда, из горного ущелья, до него было все равно, что до Господа Бога. В распоряжении Барановского был всего батальон, он хотел послать на выручку колонне хотя бы одну его роту, но ему запретили это делать, сказав, что колонну выручат и без него. Но Барановский знал, что не выручат, и начал возмущаться.

— Водка у тебя есть? — в ответ на его возмущения спросили в штабе дивизии.

— Есть. А что? — не поняв, смутился Барановский.

— Выпей стакан и успокойся. Не суетись. Все сделаем без тебя.

Барановский выпил не стакан, а целую бутылку. Странно, но хмель даже не ударил в голову. Он ждал последних сообщений о колонне, постоянно поглядывая на рацию. Но она равнодушно молчала. И полковник понял, что выходить на связь там уже некому. В это время и появился в палатке Беспалов.

— Чеченец, говоришь, сказал? — повторил Барановский и поднял на Алексея тяжелый взгляд. — А в честь чего это он решил так услужить нам?

Беспалов хотел рассказать о том, как ходил в селение осматривать больную девочку, но понял, что именно этого делать сейчас не следует. Рассказ вызовет только лишние подозрения.

— Старик боится, что если банда займет село, а мы начнем выбивать ее, больше всего пострадают мирные чеченцы, — сказал Беспалов. — Мы разрушим их дома.

— Раньше им надо было заботиться об этом, — отрезал Барановский.

— Значит, на перевал мы никого не пошлем? — Беспалов снова ощутил неприятный запах винного перегара, шедший от полковника.

— А если твой чеченец заманивает нас в ловушку?

— Надо учитывать и это, но мы всегда должны быть готовы к отпору, — сказал Беспалов.

— Мы-то должны, а вот наверху считают, что никто никому ничего не должен. — Барановский начал искать пальцами пуговицу на воротнике и, не найдя ее, опустил руку. — Иди, я все понял.

— Куда я должен идти? На перевал? — спросил Беспалов.

— Иди, отдыхай, — махнул рукой Барановский.

Беспалов ушел в свою палатку, лег на кровать и закрыл глаза. В голове стучало одно: «Надо как можно скорее бежать из этой армии. Она уже давно не знает, кому служит и кто ею командует». Он подумал о ребятах, оставшихся на перевале, и у него заныло сердце. Если не пришлют подмогу, они все останутся там.

Уснул Беспалов только перед утром, но почти сразу же его разбудил топот и крики снаружи. Он вышел из палатки и увидел, как на плац с оружием в руках выбегают солдаты и торопливо строятся в одну шеренгу.

— Что случилось? — спросил Беспалов пробегавшего мимо комбата Селуянова.

— Боевики на перевал вышли, — бросил Селуянов и заспешил в голову шеренги.

Беспалов растерянно посмотрел вокруг, поняв, что о нем просто забыли.

— Я с тобой, — крикнул он Селуянову и побежал вслед за ним.

Эхо в горах отзывается особым звуком, стрельба в ущелье разносится за несколько километров. На перевале шел бой, выстрелы с оттяжкой, словно огромная плетка, сухо стегали склон горы. Боевики обошли наблюдательный пункт, перевалили вершину и скатывались к селу. Маленькие черные точки человеческих фигурок, словно муравьи, спешили вниз под укрытие леса. По ним стреляли, и Беспалов понял, что кто-то из наших солдат еще жив.

Он так торопился к своему наблюдательному пункту, что несколько раз упал, ободрав ладонь и больно стукнувшись боком о затвор автомата. Ладонь кровоточила, два ребра ныли, но Беспалов, прижимаясь телом к самой земле, все бежал и бежал к спасительной скале, способной закрыть его от непрерывного автоматного огня, который вели боевики. Выстрелы неслись со всех сторон, и он не мог понять, отстреливаются ли еще его ребята или огонь ведут только боевики. Оказавшись всего в одном броске от скалы, Беспалов крикнул: «Глебов!», и это было последнее, что он запомнил в тот день. И еще запомнил выскочившую из кустов овечку с тонким сыромятным ремешком на шее, стремительно поскакавшую вниз по склону, туда, откуда раздавались оглушающие выстрелы. Беспалов словно наткнулся на невидимую стену, с разбегу налетев на которую, тут же упал на каменистую землю.

Когда он открыл глаза, увидел перед собой белый потолок, свет из окна и соседнюю койку, на которой, не двигаясь, лежал забинтованный человек. Потом раздался дробный стук каблучков по полу, и над ним склонилась красивая девушка в белой шапочке с вышитым красным крестом.

— Лежите, — сказала она. — Не говорите и ни о чем не думайте. Разговаривать будем завтра.

Беспалов понял, что он находится в госпитале, причем не полевом, а стационарном. Значит, его подобрали и вывезли с перевала туда, где нет войны.

— Где я? — спросил Беспалов.

— В Ростове.

— А что с ребятами? — снова спросил Беспалов.

— С какими ребятами? — не поняла сестра.

— С моими.

— Этого я не знаю, — ответила сестра и добавила: — Лежите и не разговаривайте. Вам это сейчас вредно.

Беспалов закрыл глаза и тут же провалился в небытие. В госпитале он пролежал два месяца. Его комиссовали по состоянию здоровья. Хотя слово «комиссовали» не соответствовало тому значению, которое ему придавали в Советской армии. Раньше оно предполагало какие-то социальные гарантии, а сейчас его просто выперли из армии без всяких средств к существованию. Он долго стоял на крыльце госпиталя, думая, куда идти.

Первым желанием было поехать к Наде. Он постоянно вспоминал о ней, особенно когда пошел на поправку. Она снилась ему не только ночью, но и днем — стройная, гибкая, с большими золотистыми глазами и тонкими руками, обнимающими его за шею. Он даже ощущал на своей подушке запах ее волос и здорового, чистого женского тела, как это было в те минуты, когда она оставалась с ним. И от этого ощущения ему хотелось скорее вскочить на ноги и бежать к Наде, к ее необыкновенному теплу, к ее горячим губам. Но Беспалов тут же поймал себя на том, что в таком состоянии он не может предстать перед ее глазами. После осколочного ранения в живот и нескольких операций он еле передвигался с палочкой в руке. К тому же ему не на что было жить. А Надя и без него едва сводила концы с концами. Одиноко постояв и беспомощно поозиравшись на крыльце госпиталя, он вышел за его ворота и направился на вокзал покупать билет до поселка, в котором жила его сестра. Единственный человек, который мог его приютить, пока он не поправится окончательно.

2

Беспалов не узнал деревню сестры, еще два года назад казавшуюся ему островком незыблемого благополучия. На самой ее окраине вместо животноводческого комплекса, на котором трудилась половина сельчан, стояли покосившиеся скелеты бывших коровников и телятников. От силосных башен, походивших на блестящие зачехленные ракеты, остались только воронки, заполненные зеленой, протухшей водой. Окна и двери детского сада, стоявшего посреди села, были забиты почерневшими досками. Он словно снова очутился в чеченском селении, которое только что удалось отбить у боевиков.

Притихший и оробевший, Беспалов осторожно отворил калитку и увидел в дверях дома сестру. Она стояла с ведром в руках и растерянно смотрела на него. Потом торопливо опустила ведро и, раскинув руки, кинулась к калитке.

— Алешенька, ты жив? — сестра соскочила с крыльца, прижалась к нему и погладила ладонью по спине.

Он поцеловал ее в голову и тихо произнес:

— Жив, Настенька, жив.

— Пойдем в дом, — заторопилась сестра. — Ты, поди, есть хочешь? Ведь с дороги.

И только тут заметила в его руках тросточку. Она отстранилась от него на вытянутые руки, осмотрела с ног до головы и, не скрывая тревоги, спросила:

— Что с тобой?

— Пустяки, — улыбнулся Беспалов, но сестра не поверила ему, сокрушенно покачав головой. — Николай дома?

— Уехал с ребятишками на рыбалку, — сказала она и повторила: — Пойдем в дом.

В доме было прохладно и чисто. Большой стол в гостиной застелен светлой вышитой скатертью, на диване лежали две маленькие, тоже вышитые подушки. Беспалов повернулся, не зная куда сесть. Сестра показала рукой на диван. Он поставил тросточку к стене и осторожно сел.

— Что с тобой? — снова спросила сестра.

— Еду из госпиталя, — сказал Беспалов и попытался улыбнуться. — Послали в командировку полюбоваться на красоты Кавказа, а экскурсия, видишь, оказалась не совсем удачной.

Сестра подозрительно посмотрела на него. Беспалов обвел глазами комнату и сказал:

— Если не будешь возражать, поживу немного у тебя.

— Я так рада, что ты приехал, — сестра тоже улыбнулась. — Николай только сегодня тебя вспоминал. Говорил: хоть бы Алешка приехал. Сено скоро готовить надо.

— Какой из меня ему помощник? — Беспалов кивнул на оставленную у стены тросточку. — Я ему только мешать буду.

— Ну, вот еще, мешать, — недовольно сказала сестра. — Никому ты здесь мешать не будешь.

— А что это у вас с коровниками? — спросил Беспалов.

— Реформа сельского хозяйства, — сестра сразу помрачнела и опустила голову. — В совхозе сменили собственника. С государственного на более эффективного, частного. А он, видишь, каким эффективным оказался. И так не только у нас — по всей стране.

— Как же теперь жить? — Беспалов с тревогой посмотрел на сестру, не понимая причины деревенского разорения.

— Так и живем, — сказала сестра. — Власти мы не нужны, она нам тоже. Нам к этому не привыкать. Были времена и хуже.

— Но подлей не было, — сказал Беспалов, вспомнив своих боевых товарищей. Он до сих пор не знал, жив ли кто-нибудь из них.

— Это правда, — согласилась сестра. — Подлей не было.

На улице раздался шум мотоцикла, и Беспалов, повернув голову, увидел в окно, как в ограду въезжает зеленый «Урал», за рулем которого сидел муж сестры, а за его спиной и в коляске — сыновья.

— Николай приехал, — сказала сестра, — пойду встречу.

Беспалов тоже поднялся, чтобы выйти на крыльцо, но в комнату стремительно вошел Николай, кинулся к Беспалову и с такой силой обнял его, что тот, вскрикнув, сразу обмяк и опустился на диван.

— Ты осторожней с ним, он только что из госпиталя, — сказала сестра.

— Извини, — Николай виновато посмотрел на Беспалова. — Я этого не знал. — И тут же добавил: — Наловили с ребятишками целое ведро отменных ельцов. Настя сейчас пожарит, отведаешь свежей рыбки.

— Рыбы я давно не ел, — признался Беспалов, осторожно подвинувшись на диване.

Прежде чем накрыть стол, сестра, нерешительно посмотрев на мужа, спросила:

— Может быть, сбегать в магазин за бутылкой?

— Не надо, — отрезал Николай и в ответ на вопросительный взгляд Беспалова заметил: — Не хочу, чтобы ребятишки видели, как мы пьем эту гадость. О нас и так говорят, что все русские спились. Ты лучше квасу на стол поставь, — обратился он к жене.

Настя поставила на стол большой кувшин кваса, стаканы, а сама отправилась на кухню. Вскоре она принесла полную тарелку жареной рыбы и свежей зелени. Николай ел неторопливо, все время посматривая на Беспалова. Потом спросил:

— Где это тебя? — Он конечно же имел в виду ранение.

— В горах. Почти у самых снегов. Ты не поверишь, какая там красота, — Беспалов улыбнулся, у него заблестели глаза.

— Ты на красоту рот разинул, тебя и царапнуло? — съязвил Николай.

— Именно так все и произошло, — кивнул Беспалов.

— Ты Степку Воронкова знал? — спросил Николай. — Он на соседней улице жил. Месяц назад на него из Чечни пришла похоронка. Сколько русских мужиков надо убить, чтобы все это закончилось?

— На этом в Москве и Чечне зарабатывают большие деньги.

— Ельцин, что ли, зарабатывает?

— Про Ельцина не знаю. Но его присные точно. Ты мне расскажи лучше, как вы живете.

— Как можем, так и живем. Сегодня вот рыбы наловили, — Николай посмотрел на сыновей. — А так, поросят держим. Вырастим, продадим, дров купим, кое-какую одежонку справим. Ну и корова у нас. Без нее в деревне не прожить.

— В общем, все как в шестнадцатом веке?

— Сами себя в него вогнали, — сказал Николай. — Все враз захотели стать богатыми. А кто же позволит русскому человеку стать богатым? Мы и глазом моргнуть не успели, как богатыми стали другие.

— Ну а если стать фермером? Взять землю, посеять пшеницу?

— Что значит стать фермером? — Николай отодвинул от себя тарелку. — Даже если возьмешь землю, ее нужно чем-то пахать, засевать, потом убирать урожай. В России ведь сейчас не производится ни одного трактора, комбайны тоже сплошь импортные, каждый стоит миллионы. За тонну солярки шесть тонн пшеницы отдать надо. Какой крестьянин это выдержит? Приватизация ведь была сделана не для того, чтобы найти умных хозяев и укрепить экономику, а чтобы прежний строй не вернулся. Для власти это главное. Народ ей только мешает. Власти сейчас нужно любой ценой сохранить те деньги, которые на Запад вывезла. За это она и народ, и страну сдаст, кому хочешь.

— А свиней, когда вырастишь, сам на базаре продаешь? — спросил Беспалов.

— Да ты что? Кто же меня на базар пустит? — удивился Николай. — Все базары уже давно хачикам принадлежат.

— Каким хачикам?

— Тем, которые с Кавказа приехали. Не хотят там воевать, а, может, уже навоевались.

— Чеченцы, что ли?

— А кто их поймет? — пожал плечами Николай. — Для меня они все одинаковы. Что чеченцы, что грузины с азербайджанцами. У всех свои государства есть, а лезут почему-то к нам.

— А я-то думал, что у нас тут все налаживается, — разочарованно протянул Беспалов. — К всеобщему счастью идем.

— Счастье — это то, о чем человек мечтает, — философски заметил Николай. — А сейчас нам и мечтать не дают. Выживать надо.

— Выживем, Коля. И с хачиками разберемся. — У Беспалова вдруг напряглись кулаки и заходили желваки на скулах. — Нам ведь с этой земли бежать некуда. Другой у нас просто нет. И счастье наше для нас никто не построит. За все надо самим бороться. Нам с тобой и вот им — тоже, — Беспалов кивнул на притихших ребятишек. — Иначе пропадем.

— Да как же бороться? — Николай даже передернулся от негодования. — Кругом все продано. Милиция защищает только их. Суды и прокуратура — тоже. За простого человека в России заступиться некому. Мы на своей земле — рабы, не больше.

— Тут ты не прав, — заметил Беспалов. — С человеком поступают так, как он это позволяет. В любой ситуации нельзя терять своего достоинства. Как только потеряешь его, сразу становишься никем. С тобой даже последнее ничтожество перестает считаться. А пока достоинство при тебе — ты человек.

Настя вдруг приподнялась на стуле и, посмотрев в окно, сказала:

— Опять эти ведьмы идут. Вчера кое-как от них отвязалась, а они не унимаются.

— Кто не унимается? — спросил Беспалов.

— Две бабы какие-то. Все в церковь свою сватают.

— В какую церковь?

— То ли иеговисты, то ли еще кто-то. Называют себя христианами. А недавно «белое братство» приезжало. Человек двадцать. Строевой колонной по нашей улице прошли, все в белом. Ребятишки за ними до околицы бежали.

У Беспалова снова заходили желваки на скулах. Он осторожно поднялся из-за стола, молча взял тросточку и направился к двери.

— Ты куда? — испуганно спросила сестра.

— С христианками побеседую. Вы тут посидите, я мигом.

Женщины были ухоженными, хорошо одетыми и выглядели интеллигентно. Увидев Беспалова, по-хозяйски открыли калитку и устремились к нему. Он остановился посреди ограды, поджидая, когда они подойдут. Потом спросил:

— Чем могу служить?

— Мы хотим вам дать литературу, — сказала одна, цыганистого вида. На ней было тонкое, цветастое платье с открытым декольте, наполовину обнажавшем полные груди. — Почитайте наши книжки и приходите на собрание. Мы его в клубе проводить будем.

— Вы сами-то откуда? — спросил Беспалов.

— Из города.

— А книжки зачем привозите и людей в клуб собираете?

— Чтобы в правильной вере укрепить. Человеку без веры нельзя, — сказала все та же цыганистого вида.

— У нас церковь есть, — сказал Беспалов. — Люди в нее ходят. Они себе веру тысячу лет назад выбрали.

— Та вера не настоящая. Ведь не зря на попов гонение было. Мы хотим в настоящей вере укрепить.

— А ну-ка повернись ко мне спиной, — попросил Беспалов.

— Зачем? — удивилась чернявая.

— Со спины на тебя посмотреть хочу. Может, у тебя там крылышки выросли?

— Какие еще крылышки? — чернявая улыбнулась полными, накрашенными губами и, подняв руку и пританцовывая, картинно, по-театральному, начала поворачиваться.

Беспалов не стал ждать, когда она окончательно повернется, а с размаху, с оттяжкой стеганул ее тросточкой по выпирающей ягодице. Чернявая взвизгнула так, что у него зазвенели перепонки.

— Чтоб духу твоего тут не было, ведьма клыкастая, — крикнул он, снова замахиваясь тросточкой. Но ударить еще раз ему не удалось. Иеговисток словно ветром сдуло из ограды. Беспалов увидел только пыль на улице, стелющуюся из-под их каблуков. В дом он вошел разгоряченный, с раскрасневшимся лицом.

— Зря ты их так, — жалостливо сказала Настя. — Женщины ведь.

— Ничего не зря, — поддержал свояка Николай. — Нечего им тут делать. Я видел их книжечки. Там написано: «Издано в Сан-Франциско». Вот пусть в Сан-Франциско их и читают.

Беспалов сел за стол, размял правую ладонь и спросил:

— Хачики к вам тоже приезжают?

— Приезжают, — ответил Николай. — Завтра или послезавтра будут. Мясо ведь на базар каждый день возить надо.

— А кто в селе церковь построил?

— Степка Харченко, — сказала сестра. — Грехи, видать, отмаливал. Он у нас последним директором совхоза был. Всех коров на мясокомбинат сдал и денег никому не заплатил. Он у хачиков служит. Виллу себе в городе построил. К Нинке, его жене, теперь на пьяной козе не подъедешь.

— А хачики сюда зачем приезжают? — спросил Беспалов.

— Деньги привозят, — ответил Николай. — Степка договаривается, когда и у кого скот забивать, хачики с рефрижератором приезжают. Скидают в него мясо, заплатят по семьдесят рублей за килограмм и едут на базар.

— А на базаре почем продают? — Беспалов уже не скрывал, что нервничает.

— Все зависит от сорта. От ста семидесяти и выше.

— Зачем же вы продаете его за столько?

— А на что жить? — сказал Николай. — Сам я на базар не поеду. Там мне за это мясо в лучшем случае в морду надают. А то и ножом пырнут. А больше сдать его некуда. Такая у нас сейчас власть.

— Это же рабство, — не выдержав, возмутился Беспалов.

— Конечно, рабство, — согласился Николай. — А что делать? Народ в нашей стране никому не нужен. Куда ни посмотри — одни уголовники. И во власти — тоже.

Утром Беспалов пошел в церковь. Еще с вечера звал с собой Николая, но тот отказался, сказав, что слишком много работы по хозяйству. Насти в доме не было, она вместе с ребятишками возилась на огороде. В кухне на столе, накрытая чистенькой салфеткой, стояла тарелка, полная пирожков. Рядом с ней — чайная чашка. Беспалов понял, что это для него.

Пирожки оказались со свежей капустой. Такие раньше пекла бабушка. Настя знала, что в детстве он их очень любил, поэтому расстаралась с самого утра. Попив чаю, Беспалов направился на другой конец села. Церковь построили там. Говорят, что на этом месте до войны тоже стоял храм, но перед самой войной сгорел.

В церкви было прохладно и почти пусто. Служба уже закончилась, а может быть, ее не было вовсе. Около батюшки стояли три женщины, он о чем-то говорил с ними. Переступив порог, Беспалов остановился и, перекрестившись, поклонился. Затем, подняв голову, осмотрелся. Внутреннее убранство церкви было простеньким, если не сказать нищенским. Большие, висящие на стенах иконы рисовал, по всей видимости, местный деревенский художник, отчего они походили на картины начинающих пробовать себя в живописи детей. Таким же бедным выглядел иконостас. Впрочем, значимость храма зависит не от росписей, а от духа, который в нем поселился. Но Беспалову почему-то сразу подумалось, что у батюшки в этом селе нелегкая жизнь. Постояв несколько мгновений у порога, он шагнул к нему. Женщины тут же попрощались и ушли. Батюшка повернулся к Беспалову и, чуть прищурившись, посмотрел на него. Этот взгляд немного смутил Беспалова.

Направляясь в церковь, он заранее обдумал разговор со священником, которого, как он знал, звали отец Николай. Ему хотелось спросить, почему в селе, где имеется церковь и живет православный народ, свободно ходят по домам сектантские агитаторы, а «белое братство» устраивает шествие праздничных колонн? Почему церковь не противится этому? Не боятся ли батюшки уже через несколько лет остаться без прихожан? Почему они не протестуют со своих амвонов против наркомании и абортов, насилия над детьми, повального пьянства? Или не замечают того, во что превращается народ?

Батюшка перевел взгляд на тросточку, на которую опирался Беспалов, вытянул руку к стоявшей у стены деревянной скамейке и сказал:

— Давайте присядем.

Они сели. Батюшка вздохнул и спросил:

— Где вас ранило?

Беспалова удивило, что священник моментально и так точно установил диагноз его недуга. Словно сам когда-то страдал им.

— В Введенском районе, — ответил Беспалов. — Слышали о таком?

— Не только слышал, но и был там.

— Вот как? — удивился Беспалов. — А как же тогда вы оказались священником?

Отец Николай несколько мгновений молчал, опустив голову, потом поднял глаза на Беспалова и начал рассказывать. Оказалось, что он тоже служил в армии во время первой чеченской кампании и воевал под Ведено. Их рота, в которой после боя осталось меньше половины солдат, первой вошла в поселок. Районная больница была забита ранеными боевиками. Но взять их не разрешили. Сначала дорогу перекрыли чеченские женщины, потом по приказу начальства роту вообще вывели из села. Боевикам надо было дать поправиться и уйти в горы.

— Если правды нет на земле, значит, ее надо искать выше, — вздохнул отец Николай. — На войне для меня открылось такое, о чем раньше и не подозревал. В иную душу заглянуть страшно.

— Вы имеете в виду боевиков?

— Не только. Отморозков и у нас хватает. В том числе и на самом верху.

Беспалов не думал, что отец Николай окажется таким откровенным. По всей видимости, в деревне ему не с кем было общаться. В бывшем военном он увидел своего, поэтому и разговорился. Но откровение на том и закончилось. Отец Николай повернулся к Беспалову и спросил:

— Вас что-то мучает? У вас душа неспокойная.

— Вчера приходили какие-то сектантки. Агитировали принять их веру. Я одну из них огрел по мягкому месту вот этой тростью, — Беспалов покосился на тросточку, которую прислонил к скамейке.

— Вы поступили как истинный православный христианин, — одобрительно сказал батюшка.

— Но другие-то этого не сделали. Почему? Почему «белое братство» организует шествия по деревне, а вы нет? Почему сектанты бродят по дворам, смущая народ, а вы молчите?

— А что бы вы хотели? Чтобы мы тоже вышли на улицы?

— Но ведь люди пока еще верят вам и надеются, что вы их защитите.

— Мы помогаем человеку побороть зло в его душе. Все остальное он должен решать сам. Вот вы же решили.

— Но я же один. Что я могу сделать?

— Иисус тоже пришел на землю один, — перекрестившись, тихо произнес батюшка и, подняв глаза к церковному куполу, добавил: — Христовых воинов много. Поживёте у нас и душой почувствуете их.

— Степан Харченко тоже ходит в церковь? — спросил Беспалов.

— Я пришел в село, когда храм уже был построен, — сказал батюшка. — Мы не гоним тех, кто заходит к нам. — Он помолчал немного и добавил: — Дочка его постоянно бывает в храме.

И Беспалов понял, что священник хорошо знает цену Степке. И про дочку он сказал неслучайно. Наверняка с ней произошла какая-то история, если ищет утешения в церкви.

— Спасибо, что поговорили, — сказал Беспалов и, опираясь на тросточку, поднялся.

— Заходите еще, — произнес священник.

Беспалов вышел из церкви. Шел в нее за утешением, но его не настало. «Каждый заботится только о себе, — думал он. — Вот и батюшка боится испортить отношения и с сектантами, и со Степкой. Но от Степки он хоть что-то получает, а с сектантами-то почему ведет себя так?»

Вернувшись домой, он застал там Настю одну. Николай с ребятишками отправился на мотоцикле за ягодой.

— Вчера были на одной сопке, — сказала Настя. — Клубника там хорошая поспела. Решили сегодня собрать. Иначе другие оберут. Народу городского к нам много приезжает. Все же безработные. Вот и ищут, где поживиться.

— Что же мне не сказали, — обиделся Беспалов. — Я бы тоже по ягоды съездил.

— Куда тебе такому хворому, — возразила Настя и тут же спросила: — Кого в церкви-то видел?

— Три женщины какие-то были и тут же ушли. Пусто там. Батюшка говорит, что дочка Харченки к нему постоянно ходит.

— Грехи, видать, отмаливает, — сказала Настя.

— Какие грехи? — спросил Беспалов.

— Она своему тятеньке суразенка от хачиков принесла. Через нее он с ними и познакомился.

— Чего же замуж не вышла?

— Замуж надо выходить за своих. Но это нынешние девки понимают только после того, как с чужими наживутся.

Беспалов понял, что Настя говорит не только о дочке Степана, но и о других таких же бедолажках, чьи головы оказались забиты дурью о богатой жизни. Эта дурь, как в свое время советский интернационализм или нынешний глобализм, распространяется по всему миру. Немцы все чаще стараются жениться на негритянках, а французы — воспитать ребенка из арабской семьи. Ни те ни другие не думают о том, в какой трагической ситуации со временем окажутся их собственные дети. Они не станут ни немцами, ни французами, но уже не будут ни неграми, ни арабами. И никакое богатство не сделает их счастливыми. «Да. Замуж надо выходить за своих», — подумал Беспалов.

Ему вспомнилась Надя. После того как отбыл на Кавказ, он несколько месяцев не писал ей. Ему казалось, что чем дольше она не будет иметь от него весточки, тем больше соскучится. Но Беспалов не учел одного: скучать будет не только Надя, но и он сам. И все же первое письмо, которое он отправил ей, было сдержанным. Она ответила очень быстро, но Беспалову вручили его лишь после того, как он возвратился из недельного блуждания по горам. Он выслеживал бандгруппу, стараясь найти ее тайники с оружием, установить пункты наблюдения, выявить связи с местным населением. Боевики хорошо готовились к каждому налету на наши посты, и, чтобы вовремя засечь это, надо было вести тщательную разведку.

Надя писала, что очень соскучилась и больше всего боится, что его могут убить. Ведь сообщения о гибели наших солдат на Кавказе, о захвате их в плен, зверских пытках и казнях не сходят с экранов телевизоров. Прочитав письмо, Беспалов вытянулся на кровати и положил его на грудь. Потом перечитал еще раз, поднес к лицу, стараясь выяснить, не осталось ни на нем запахов Нади, закрыл глаза и долго не открывал их, заново переживая самые счастливые минуты своей жизни. Ему казалось, что он ощущает аромат Надиных волос, ее тепло и даже видит у своего лица ее горячие, подрагивающие губы. Беспалов понял, что она простила его и хочет, чтобы он поскорее вернулся. Он тут же написал ей ответ, но больше писем от нее не приходило. Беспалов измучился, не находя себе места, пока майор Сенчуков, с которым они сдружились за месяцы службы, не сказал с предельным цинизмом:

— Брось ты, Леша, переживать. Поверь мне, она нашла кого-то не хуже тебя. Женщина не может быть долго одна. Ей постоянно нужен около себя человек, на которого она могла бы опереться.

Беспалов обиделся на майора и несколько дней не разговаривал с ним. Но писем от Нади так и не приходило, и в душу невольно закралась подленькая мыслишка: «А, может быть, Сенчуков прав?» Беспалов подумал, что после этого ему станет легче. Но душевная рана так и не зажила.

Сегодня он снова вспомнил Надю, и это воспоминание разбередило сердце. Надя до сих пор была для него самым дорогим человеком, и он понял, что не успокоится до тех пор, пока не увидит ее. Даже если она за время их разлуки полюбила другого. «Как только поправлюсь, сразу поеду к ней», — решил Беспалов.

3

Утро выдалось ясным и солнечным, деревенский воздух, наполненный запахами цветущих палисадников и отволглой за ночь травы, пьянил, как свежая медовуха. Беспалов долго стоял на крыльце, наслаждаясь разлившимся над дворами покоем, потом прислонил к стене тросточку и несколько раз развел и свел на груди руки. Он уже давно не делал гимнастику и почувствовал, что легкие физические упражнения доставляют удовольствие. Израненное тело набиралось сил, и они начали требовать выхода. Но он еще не рисковал давать себе большие нагрузки, чтобы набрать форму, требовалось время.

На крыльцо вышла Настя с ведром в руках, бросила на Беспалова взгляд и, уже спускаясь со ступенек, сказала:

— Пойду, соберу огурцы, к вечеру сделаю малосольненьких.

Она легко, как балерина, спорхнула со ступеньки и, обернувшись и улыбнувшись Беспалову, направилась к калитке, ведущей в огород. Он невольно залюбовался ее фигурой, легкой, почти воздушной походкой. «Деревенская баба, — подумал Беспалов, — с утра до вечера крутится по хозяйству, а сумела сохранить и привлекательность, и неунывающий нрав». И еще он подумал о том, что не заметил, как она выросла, стала женщиной, завела семью. После школы он уехал в военное училище, потом мотался по гарнизонам, в самом конце необъявленной афганской войны оказался в Кандагаре. Там и получил первое боевое крещение. Его группу послали спасать экипаж вертолета, сбитого духами в ущелье.

За экипажем должен был прилететь другой вертолет, но, чтобы он смог приземлиться, духов надо было держать подальше от него. Ущелье было глубоким и узким, духи сидели на горном гребне, а в горах кто находится выше, тот и владеет ситуацией. Экипаж спасло то, что духи слишком поторопились. Они кинулись с вершины к сбитой, лежащей на боку машине, надеясь как можно быстрее захватить летчиков, если кто-то из них еще остался в живых. И пока они, падая и спотыкаясь о камни, торопливо спускались вниз, группа Беспалова заняла их позиции. Услышав шум второго вертолета, духи приготовились встретить его огнем, но сами попали под огонь бойцов Беспалова.

Беспалов не видел спасенных летчиков, узнал только, что все они были ранены и доставлены в госпиталь. Но об этом ему сказали два дня спустя, а сам он почти сутки под непрерывным обстрелом спускался с той горы, вынося на плечах тяжело раненного в бедро и потерявшего много крови сержанта Биденко. Тогда впервые в своей жизни он понял, что такое настоящий страх. Пули визжали, ударяясь о камни, казалось, что каждая из них нацелена прямо в тебя, бешено стучащее сердце вырывалось из горла, а животное чувство самосохранения гнало вниз, за поворот ущелья, где только и можно было спрятаться от надвинувшегося ужаса. Но сознание все же не отключалось, и Беспалов понимал, что безоглядное бегство означает неминуемую гибель для всех. Он постоянно останавливался и давал короткие очереди по душманам, успевая охватить взглядом склон, по которому спускались его солдаты. Истекающий кровью сержант Биденко, висевший у него на спине и державшийся уже совсем ослабевшими руками за его шею, постоянно хрипел в ухо:

— Бросьте вы меня, товарищ лейтенант. Нам отсюда все равно не уйти.

Беспалов сначала не отвечал ему, а потом рявкнул:

— Еще раз вякнешь, пристрелю сам!

Биденко замолчал. Они укрылись за выступом небольшой скалы, где Беспалов наложил сержанту жгут на ногу и сделал укол промедола. Духи не посмели спуститься с гребня потому, что рассыпавшиеся по склону солдаты сумели укрыться и начали вести прицельный огонь. Уйти в долину удалось только с наступлением темноты, а до своей части они добрались под утро. Господь спас всю группу, никто не был убит, а ранение получил один Биденко. Беспалов думал, что начальство похвалит за выполнение задания, но командир полка, прервав его доклад, сердито буркнул:

— Что же ты полдня тащил на себе этого сержанта?

— А кто бы его вытащил кроме меня? — удивился Беспалов. — Ведь рядом никого не было. Все, как могли, отбивались.

Биденко сделали операцию и отправили на родину в госпиталь. Через месяц он прислал Беспалову открытку, в которой сообщил, что поправляется, и благодарил за спасение. Беспалов сохранил ее, она и сейчас лежала в его вещевой сумке.

Он не знал, почему ему вдруг вспомнился Афганистан. Ведь в подобных переплетах не раз приходилось бывать и в Чечне. В ней были случаи и пострашнее. Афганцы в отличие от чеченцев не отрезали головы пленным и не выбрасывали их на дорогу, не издевались над захваченными солдатами. Наоборот, они берегли их, пытаясь обменять на тех, кто попадал в наши руки. А здесь же все животное, что осталось в человеке со дня сотворения, вылезло наружу. А ведь мы с чеченцами являемся гражданами одной страны, и делить-то нам вроде нечего. И ненависти никакой друг к другу у нас никогда не было. Что же произошло с людьми?..

Беспалов попробовал сделать несколько осторожных приседаний, боясь почувствовать боль в раненом боку. При выписке из госпиталя врач строго-настрого наказывал ему избегать каких-либо нагрузок, чтобы, не дай бог, не разошлись швы. До этого дня он берегся, но сейчас понял, что настало время потихоньку втягиваться в привычный ритм жизни. Здоровый дух любит здоровое тело, а потому надо начинать тренироваться. Собственная беспомощность угнетала больше всего. Расставив ноги, он попытался дотянуться кончиками ладоней до пальцев ног, но тут же ощутил неприятный холодок в животе. Этот холодок предупреждал о том, что торопиться в таких делах не следует. Беспалов выпрямился и глубоко вздохнул.

Он уже собирался возвратиться в дом, но в это время услышал шум моторов. Поднимая пыль, по улице пролетел мощный иностранный джип, за ним пронесся тупорылый японский грузовик с металлической будкой вместо кузова. На крыльцо вышел Николай и, кивнув головой, спросил:

— Видел?

— Кто это? — Беспалов внимательно посмотрел на свояка.

— Хачики за мясом приехали. А ты что, зарядку, что ли, делал?

— Попробовал немного, но рано еще, — сказал Беспалов.

— Ты с этим не торопись, — сочувственно посоветовал свояк. — Здоровью навредить легко, а вот вернуть его трудно.

— Пойдем лучше чай пить, — засмеялся Беспалов и обнял Николая за плечо.

— Нет, я серьезно, — сказал Николай. — Без здоровья сейчас не выживешь. Что я без него? Ни сена заготовить, ни картошку выкопать.

Стол на кухне был накрыт, Николай включил электрический чайник и спросил:

— А, может, ты кофе хочешь? У нас кофе есть.

— Какой кофе? — спросил Беспалов.

— Три в одном. Дорогущий, зараза. Рублей пять пакетик стоит. Настя словно знала, что ты приедешь. Берегла, даже ребятишкам не давала.

— Давай лучше чай, — сказал Беспалов. — Кофе Насте оставим.

Но позавтракать они не успели. В дом вбежала Настя и, остановившись на пороге, взволнованно воскликнула:

— Ты посмотри, что они делают! Фашисты проклятые, не иначе.

— Что такое? — не понял Николай.

— У Генки Миронова свинью подожгли. Она по ограде носится, благим матом орет.

Беспалова словно сдуло с табуретки. Он кинулся в комнату, достал из сумки небольшой синенький баллончик, сунул его в карман и, схватив тросточку, выскочил на улицу. Из соседнего переулка, разрывая барабанные перепонки, разносился дикий свинячий визг, слышалась мужская ругань. Настин сосед стоял у калитки и напряженно вслушивался в доносящиеся крики.

— Что там у них? — спросил Беспалов, подойдя к соседу.

— Миронов поросят отдавать не хочет. Решил их до осени поберечь, чтобы вес набрали.

— Ну и что? — не понял Беспалов.

— Хачикам мясо надо. Оно у них на базаре все время должно быть.

— А Миронов тут при чем? — снова спросил Беспалов.

— Генка отказался поросят резать, а они их бензином обливают и поджигают.

— Взяли бы вилы, да дали этим хачикам по рогам, — сказал Беспалов.

— Попробуй только дай. Тебя тут же объявят русским фашистом и упекут на десятку за межнациональную рознь.

— Это нас-то за межнациональную рознь? — удивился Беспалов.

— А кого же? — сосед опустил голову. — Не их же? У них все куплено, потому что у них деньги. А у кого деньги, у того и власть.

Беспалов отвернулся, чтобы сосед не увидел, как у него заходили желваки на скулах. Потом глухо спросил:

— Закурить у тебя не найдется?

Сосед сунул руку в карман, достал сигареты, протянул Беспалову. Он вытащил одну, размял ее пальцами и сказал:

— Спичек у меня тоже нет.

Сосед вытащил зажигалку, чиркнул ею и поднес огонек к губам Беспалова. Он прикурил сигарету и закашлялся.

За всю свою жизнь Беспалов закуривал третий раз. Первые два для того, чтобы проверить, действительно ли новая горючая смесь воспламеняется от малейшей тлеющей искры. Прикурив, он щелчком выстреливал сигарету так, чтобы искры от ее огонька, рассыпаясь, летели по воздуху еще до того, как она стукнется о землю, где была разлита опасная жидкость. Горючая смесь спокойно, без хлопка вспыхивала почти невидимым голубоватым пламенем, но потушить ее было невозможно. Она горела даже тогда, когда место, облитое ей, засыпали землей. Баллончик с этой смесью иногда выдавали ему перед выходом группы на задание. Сейчас этот баллончик лежал у него в кармане.

Беспалов набрал полный рот дыму, чтобы получше раскурить сигарету, выпустил его и снова закашлялся. Махнул рукой и, опираясь на тросточку, заспешил к дому, в ограде которого разворачивалась очередная крестьянская драма. У ворот стояли джип и рефрижератор, около них никого не было. Подойдя ближе, Беспалов увидел в ограде группу людей. Бледный, трясущийся Миронов пытался схватить за грудки толстомордого чернявого парня, но двое других, таких же чернявых, заломив руки за спину, крепко держали его. Между Мироновым и чернявым, изгибаясь и подпрыгивая, угодливо суетился бывший директор совхоза Степка Харченко. Миронов все время пытался пнуть его в ляжку, но Степка уворачивался, и удар приходился в воздух.

— Да отдай ты ему своих поросят, он тебе деньги заплатит, — кричал Степка.

— Да разве это деньги, падла ты паршивая, — в ответ ему кричал Миронов. — Я осенью такие деньги за одного кабана получу.

У дверей дома, привалившись к косяку, заходилась в истерике жена Миронова. Ребятишки, по всей видимости, сидели в доме, боясь высунуться наружу. Из-за ограды доносился запах паленой шерсти и горелого мяса. Погибшая, обгоревшая свинья лежала у загона, рядом с которым еще двое чернявых с канистрой в руках ждали команды.

Грабеж шел средь бела дня, и во всей деревне не было человека, который мог бы заступиться за бедолагу. Если бы Беспалов был здоровым, он бы кинулся в ограду и разметал банду нападавших. Но он понимал, что сейчас ему с ними не справиться. Свалят, пнут несколько раз в живот, и душа отлетит на небеса. Но даже не это останавливало Беспалова, а то, что зло в таком случае останется ненаказанным. А, значит, будет творить новое зло.

Все это в одно мгновение пролетело в его голове. Машины, стоявшие у самой дороги, закрывали Беспалова от дерущихся в ограде. Достав баллончик, он шагнул к джипу, брызнул голубоватую, светящуюся струю на заднее колесо, находящееся под бензобаком, бросил под него сигарету и свернул за угол. Черный столб дыма поднялся над домами, когда Беспалов заходил в церковь. В ней, к его удивлению, было много народу. Человек десять женщин и двое мужиков столпились вокруг священника и наперебой требовали, чтобы он вместе с ними пошел защищать Миронова.

— Хоть вы, батюшка, заступитесь за нас, — протягивая вперед руки, стонала седая, морщинистая бабушка. — В милицию обращаться нельзя, нас же и обвинят. Сельский голова, увидев хачиков, сел в машину и куда-то сбежал.

— Да не могу я пойти с вами на улицу без благословения, — отбивался священник. — Мне позволено только помолиться за вас. Давайте помолимся.

— Помолиться мы и сами можем, — сказала старушка.

Священник повернулся к Беспалову, ища в нем поддержки.

— Чьё благословение вам нужно? — спросил Беспалов.

— Епископа, чьё же еще, — ответил священник.

— Вы его у Бога спросите, — сказал Беспалов. — Епископ далеко, а Господь в храме.

— Вот-вот, — поддержала Беспалова старушка.

Батюшка в растерянности смотрел то на Беспалова, то на остальную паству. Он явно не знал, что делать. Беспалов понял, что поступок сейчас сильнее любых слов. Он решительно повернулся и направился к выходу из церкви. За ним потянулись остальные. На лице священника промелькнула растерянность. Он вдруг осознал, что его судьба решается именно в это мгновение. Если он не пойдет со своей паствой, значит, никому не будет нужен в деревне. Если пойдет — получит нагоняй от епископа, может быть, даже лишится сана. Хачики иногда подносят тому хорошие пожертвования, а епископ слаб на подношения. Но растерянность длилась недолго, батюшка кинулся вслед за прихожанами. На улице он обогнал их, невольно вспомнив древнее изречение: «Если не можешь одолеть толпу, встань во главе ее и поведи за собой».

Около дома Миронова высоко над крышами поднимались зловещие, черные клубы дыма. Джип полностью выгорел изнутри, стекла полопались и разлетелись на мелкие осколки, чадила резина. Ее резкий, неприятный запах тянул вдоль улицы. Молодой бизнесмен, которого Миронов пытался схватить за грудки, бегал вокруг сгоревшей машины, хватался за голову и непрерывно причитал: «Вай-вай». Он все время пытался заглянуть в дымящийся, раскаленный джип, в салоне которого у него, очевидно, остались важные бумаги или деньги. Двое чернявых, обливавших бензином свинью, что-то тихо сказали ему на ухо и направились с канистрой к дому Миронова. У Беспалова в сознании молниеносно мелькнуло: «Сейчас подожгут». Но эта же мысль на мгновение раньше посетила батюшку. Он широко шагнул вперед и встал около калитки. Прихожане сгрудились вокруг него. Наступила напряженная тишина, слышно было лишь, как, потрескивая, шипела догорающая резина заграничного джипа.

— Всем в нашем мире управляет Господь, — глядя на машину и перекрестившись, громко сказал батюшка и увидел, как вслед за ним крестятся прихожане. — Все происходит по его воле и благословению. И каждого он судит по делам его.

Чернявые с канистрой сначала остановились, затем отошли к рефрижератору. С их предводителя уже давно сошла спесь, глаза его испуганно бегали, глядя то на дымящийся джип, то на толпу, возглавляемую священником. Если бы не было батюшки, не видать Миронову дома, как своих ушей. Да и толпу бы поколотили, не задумываясь. Но присутствие священника останавливало. Предводитель банды понимал, что именно сейчас покушаться на святое не следует. Толпа может озвереть, а с озверевшими людьми справиться трудно. Бросив злобный взгляд на священника, он задом отошел к рефрижератору и заскочил в кабину. Вся остальная банда залезла в рефрижератор, где лежало несколько туш, добытых в соседней деревне. Машина дернулась и, оставляя вдоль улицы сизый, вонючий дым, рванула за околицу.

Батюшка достал из кармана рясы чистый, белый платок, вытер взмокшее от напряжения лицо и посмотрел на Беспалова. Тот выдержал его взгляд, потом опустил глаза.

— Исповедаться не хотите? — тихо спросил батюшка.

— Вы же сказали, что все происходит по благословению Господа, — произнес Беспалов. — И каждого он судит по делам его.

Священник не ответил, но Беспалов понял, что он догадался о том, кто поджег джип. И хотя по всему было видно, что не одобрял этого, но, по всей видимости, простил. Иначе бы не предложил исповедаться.

— Убрать бы надо с улицы это исчадие, — сказал священник, кивнув на останки того, что еще недавно было сверкающим лимузином.

— Я сейчас заведу машину и оттащу его за околицу, — тут же откликнулся пришедший в себя Миронов.

— А вот вам этого делать ни в коем случае не надо, — ответил священник.

Беспалов понял, что батюшка пытается защитить Миронова от милиции, которая непременно приедет разбираться с происшедшим. Вот почему будет лучше, если тот не коснется этой машины. И только тут все заметили одиноко стоящего Степку Харченко. Он боялся приблизиться, понимая, что односельчане считают его если не членом банды, то, уж во всяком случае, одной из ее шестеренок. Степка с молоком матери усвоил истину о том, что идти в деревне одному против всех — погибельно. Желая как-то угодить, он сказал:

— Я оттащу этот джип за деревню на свалку.

— Ты дружкам-то передай, чтобы они сюда более не ездили, — сказала старушка, больше всех уговаривавшая батюшку идти выручать Миронова.

— Они меня не послушаются, — отвернувшись, сказал Степка.

— Как у них главного зовут? — спросил Беспалов.

— Вахтангом, — ответил Степка и долгим, внимательным взглядом посмотрел на Беспалова. Он только сейчас заметил его, и в голове сразу возникло подозрение.

Тот легонько стукнул тросточкой о землю и, не глядя на Степку, прихрамывая, направился к своему дому.

— Вы ко мне не зайдете? — вслед ему крикнул священник.

— Обязательно зайду, батюшка, — ответил Беспалов. — Как же не зайти?

У калитки его встретила встревоженная Настя.

— Чего это у них там происходит? — спросила она. — Хачики, как ошпаренные, по деревне пронеслись.

— Машина у них сгорела, — сказал Беспалов.

— Подожгли, что ли? — удивилась Настя.

— Кто ее подожжет? — безразлично пожал плечами Беспалов. — В моторе, видать, была какая-то неисправность.

— Ну, теперь Миронову не избежать беды, — покачала головой Настя.

— Никто его не тронет, — сказал Беспалов. — За него есть кому заступиться.

— Пойдем за стол, — сказала Настя. — Ты ведь позавтракать не успел.

Николай с ребятишками пили на кухне чай. На столе стояла большая чашка, полная румяных шанежек с морковкой. Ребятишки с аппетитом уплетали их за обе щеки. Увидев свояка, Николай кивнул на свободную табуретку. Беспалов сел.

— А я специально не пошел туда, — сказал Николай. — Сейчас от таких вещей надо быть подальше. Даже в свидетели попадать нельзя. Любого свидетеля в виновного переделать могут.

— А если бы они к тебе заехали? — жестко спросил Беспалов.

— И я бы оказался в таком же положении, как Миронов. У нас за человека заступиться некому. Мы в своей стране уже давно хуже чужих.

— За Миронова заступились, — сказал Беспалов.

— Кто за него заступился?

— Полдеревни, вместе со священником.

— А машину кто поджег? — спросил Николай.

— Видать, сама загорелась. Может, с электропроводкой что-то не в порядке было. Теперь уж не выяснишь.

— Да, дела, — покачал головой Николай. — Не знаешь, чего и ждать. Хачики это так не оставят. Они за сгоревший джип будут мстить с особой жестокостью.

Беспалов промолчал. На секунду подумал, что зря он так погорячился, ввязавшись в разборки местного значения. Но тут же отринул эту мысль. То, что произошло, — не разборки местного значения, а защита чести и достоинства русского человека. Ему, офицеру армии, стало обидно за державу, которую унижали на глазах всей деревни. Если бы на улице возникла обычная бытовая драка, он мог пройти мимо. В крайнем случае разнял дерущихся. А здесь высокомерно и нагло плевали в душу жителям всего села. Такое прощать нельзя. Зло, оставленное без наказания, будет плодить новое зло. И чем дальше, тем безжалостнее. Этого он вдоволь насмотрелся на Кавказе.

Он вдруг снова вспомнил Надю, которую не видел больше года, и ему нестерпимо захотелось к ней. Это желание возникло внезапно и заполнило всю душу. Он понял, что уже не справится с собой и успокоиться может лишь после того, как увидит Надю. Но одновременно с этим в душе возникла неясная тревога. Ведь неспроста она уже столько времени не отвечала ни на одно его письмо. Для такого долгого молчания должна быть очень серьезная причина.

4

Беспалов мечтательно поднял глаза к потолку и, покачнувшись на стуле, втянул ноздрями воздух. Словно Надя была так близко, что стоило потянуться, и можно было прикоснуться к ней, ощутить ее тепло. Он помнил ее всю: ее тонкие ласковые руки, ее всегда такие счастливые глаза, запах ее волос. Ее легкое дыхание, когда она по-детски несмело прикасалась губами к его щеке, трепет ее тела в своих объятиях.

Природу нельзя переделать, она все равно возьмет свое. Мужчина создан для того, чтобы любить женщину. Ни одно существо на свете не может быть для него дороже нее. Сейчас Беспалову казалось, что он никогда не любил Надю так, как в эту минуту. Ему хотелось взять ее на руки, прижать к груди и уткнуться лицом в мягкие, рассыпавшиеся волосы. Вдыхать ее аромат, чувствовать еле уловимый пульс на шее во время прикосновения к ней горячими губами и ощущать, как начинает кружиться голова от запаха женщины. Словно будоражащее вино прокатывается по всему телу. От этой картинки, возникшей в сознании, сладко трепыхнулось сердце. Он открыл глаза и, посмотрев на свояка, спросил:

— Когда идет автобус в город?

— Уже ушел. Теперь будет только завтра утром. А тебе для чего?

— Засиделся я у вас, — сказал Беспалов. — Пора искать себе какое-нибудь дело.

— Какое тебе дело, — осуждающе покачала головой Настя. — Ты еще до сих пор с палкой ходишь. Вот когда поправишься, тогда и поедешь в город.

— Прелесть ты моя, — Беспалов протянул руку и, обхватив Настю за талию, прижал к себе. — Каждого тебе хочется пожалеть, каждому помочь.

— Ты мне не каждый, — сказала Настя, осторожно высвобождаясь из его объятий. — Ты мне брат родной.

— Я и так пробыл у вас две недели. Сколько же можно еще?

— Сколько нужно, столько и пробудешь, — отрезала Настя.

— Действительно, куда тебе торопиться, — поддержал ее Николай.

— Друзей навестить надо, душа уже изболелась, — сказал Беспалов. — Повидаюсь с ними и вернусь к вам.

Утром, оставив тросточку в доме сестры, он выехал в областной центр, а к вечеру добрался до маленького городка, в котором жила Надя. Всю дорогу он думал только о ней. С трогательной нежностью вспоминал первую ночь, которую они провели вместе. Надя боялась близости с ним, хотя понимала, что когда-то это все равно должно произойти. Для нее это было впервые. Она заранее нарисовала себе картину того, что должно случиться и, как ей казалось, тщательно подготовилась. Взяла с собой халат, в который переодевалась перед тем, как принять вечерний душ, зубную щетку и даже маленькое полотенце. Едва сдерживая улыбку, Беспалов молча наблюдал за тем, как она доставала из пакета эти вещи, потом подошел к ней, обнял за плечо и поцеловал в голову. Она стыдливо подняла глаза, тут же отвернулась и ушла в ванну.

Утром она боялась посмотреть на него. Ей было стыдно за прошедшую ночь. Беспалов приготовил завтрак, заварил чай, но она молча сидела за столом, опустив голову и не притрагиваясь к еде. Он взял в руки ее ладони, поцеловал их несколько раз, потом поцеловал Надю в шею. Она подняла лицо, и он увидел в ее глазах слезы.

— Глупая ты, — сказал Беспалов. — Нет ни одной женщины, с которой бы этого не случилось. Главное, чтобы мы любили друг друга. Я тебя очень люблю. — И он снова поцеловал ей руки.

Она всхлипнула и, прижавшись к нему щекой, тихо произнесла:

— Я тебя тоже люблю.

Эта сценка часто вспоминалась ему на Кавказе. Солдаты очень тосковали по своим девушкам. В свободные минуты они доставали их фотографии, долго и молча разглядывали любимые лица, писали письма и по несколько раз перечитывали полученные в ответ. Эти весточки из дома сохраняли им жизнь потому, что сулили будущее, которое, вне всякого сомнения, казалось счастливым. Но, случалось, приходили и другие вести. Не дай бог солдату получать их. Вражеская пуля и та казалась не таким злом, как письмо, в котором сообщалось об измене любимой. Тогда солдат уходил в себя, сидел, насупившись, ни с кем не разговаривая. Беспалов не брал таких на задание, считая, что в соприкосновении с противником они не будут жалеть себя, а значит, не будут думать о других.

Надя перестала ему писать полгода назад. Он очень переживал, отправил ей несколько нервных писем, в которых обвинял ее в неблагодарности, но ответа не получил и на них. И тогда вспомнил последний разговор, который постоянно пытался выбросить из головы. Он произошел около ее дома перед самым отъездом.

Надя была очень непосредственным, романтическим существом. Ей казалось, что вокруг живут только хорошие люди. Услышав, что его посылают на Кавказ, пришла в ужас. Не потому, что его могли там убить, а потому, что он должен будет убивать других.

— Я не собираюсь никого убивать, — категорично заявил Беспалов.

— А если тебя пошлют в бой? Если заставят стрелять? — она уставилась на него своими золотистыми, как у кошки, глазами, и даже прищурилась немного, словно пыталась отгадать — действительно ли он говорит ей правду?

— Но ведь я солдат, — неуверенно пожал плечами Беспалов. — Я выбрал профессию защитника Родины, о которой, должен сказать тебе, мечтал еще в школе.

— Ты думаешь, Родине это нужно? — не отводя глаз, она все так же пронзительно смотрела на него.

— А кому же еще? — Беспалов не понимал Надиного пафоса, он никогда не видел ее такой взволнованной. Она говорила очень жестко.

— Ты посмотри, во что одеты твои солдаты. Да и офицеры тоже. Бомжи какие-то. — Она заводилась все больше, от возбуждения у нее разгорелись щеки. — Если бы Родина их любила, она одела их хотя бы по-человечески. Раньше при виде офицера у каждой девчонки загорались глаза. А сейчас на вас смотришь и, кроме жалости, ничего не испытываешь. И ты еще говоришь о Родине.

— Значит, ты и ко мне ничего не испытываешь? — спросил Беспалов, чувствуя как внутри него все начинает закипать.

— Я как представлю, что ты можешь застрелить кого-то, а потом придешь и начнешь обнимать меня, жутко становится. — Она передернула плечами, словно освобождаясь от озноба.

— И не представляй. Я тебя обнимать не собираюсь. — Беспалов нервно повернулся и торопливо зашагал от Нади.

— Алеша! — крикнула она вслед.

Но он не обернулся. Внутри него все уже кипело. Он никогда не думал, что Надя может говорить с ним так резко, почти враждебно. «Кто же будет защищать Родину? — спрашивал он себя, ускоряя шаги. — Или она действительно уже не нужна никому?»

Он очень переживал эту размолвку. Прибыв на Кавказ, долго не писал ей, но потом, не выдержав, все же отправил письмо, в котором просил простить за излишнюю горячность, добавив при этом, что ближе нее у него нет никого в жизни. Надя ответила не сразу, но ответ был теплым и таким искренним, что Беспалов понял: она тоже раскаивается за свою неожиданную резкость. Он объяснял её поведение тем, что она боялась потерять его. Это было так понятно. Ведь телевидение только и занималось тем, что в самых ярких красках рассказывало о гибели наших солдат в Чечне…

А когда перестали приходить от нее письма, Беспалов, не находя себе места, сначала сходил с ума, а потом решил, что она вышла замуж. Ему хотелось сбежать из армии и застрелить того, кто занял его место в сердце Нади. А затем застрелить и ее. От любви до ненависти иногда бывает всего один шаг. Но уже через день ненависть сменилась тревогой. А вдруг она серьезно заболела? Вдруг попала под машину или на нее напали и тяжело ранили бандиты? В нашей жизни ведь все возможно. Он написал письмо соседке Нади по квартире, которую знал только по имени, но и от нее не получил ответа. У Нади была подруга, которая, конечно, все знала, но у Беспалова не было ее адреса.

Обо всем этом он думал, сидя у окна автобуса, который вез его в городок, где жила Надя. Беспалов нашел ее подругу Лену, жившую в том же доме и той же квартире, в которой они провели последний вечер перед его отъездом в командировку. Она и рассказала о том, что полгода назад два подонка схватили Надю почти у подъезда ее дома, затащили в кусты, изнасиловали по очереди, а потом задушили. Они сняли с ее шеи дешевую золотую цепочку с крестиком и забрали сотовый телефон. По этому телефону их и нашли. Суд дал одному из убийц шесть лет, другому семь.

Беспалов побледнел и, сжав кулаки до такой степени, что побелели суставы на пальцах, застонал сквозь стиснутые зубы. Ему подумалось, что Господь страшно не справедлив по отношению к своим чадам. На земле столько подонков, которые не заслуживают того, чтобы называться людьми, но они имеют и деньги, и власть и всю свою жизнь проводят в наслаждениях, считая всех остальных не более, чем дрожащими тварями. А те, кто старается сохранить совесть, честь, свою душу, беззащитны перед любым злом. У них ни денег, ни власти, ни даже надежды на то, что могут дожить до завтрашнего дня. «Господи, до каких же пор все это может продолжаться?» — подумал Беспалов. Он поднял наполненные влагой глаза на Лену и спросил, знает ли она фамилии убийц Нади.

— Анваров и Кравчук, — сказала Лена и добавила: — Если бы встретила их на улице, никогда не подумала, что они могут убить человека. Такие молодые и симпатичные.

Молодых и симпатичных, но бородатых, Беспалов видел и на Кавказе. Видел, как расправляются они с пленными, отрезая им головы и вспарывая животы. И какими жалкими выглядят, когда их берут в плен наши солдаты. Умоляют, чтобы быстрее отдали под суд. Суд, если хорошо заплатить, может и освободить. А солдатская расправа за погибшего товарища не знает пощады.

— В какой колонии они сидят? — спросил Беспалов.

— Этого я не знаю, — сказала Лена.

— Я хочу сходить на могилу Нади, — сказал Беспалов. — Там, поди, и памятника нет?

— Надя не представляла без тебя своей жизни, — сказала Лена, не ответив на вопрос о памятнике, и Беспалов понял, что его там действительно нет.

— Я без нее тоже не представлял, — опустив голову, произнес Беспалов. — А почему мне никто не сообщил о том, что произошло? Ведь я послал ей столько писем.

— А кто мог сообщить? — пожала плечами Лена. — Почтальон опускал письма в почтовый ящик, соседи выбрасывали их. Сейчас такие времена. Чужое горе не трогает никого. Я бы написала, если бы знала, где ты. — Она посмотрела на него и добавила: — Оставайся у меня. На дворе скоро ночь. Куда ты поедешь? А завтра сходим на кладбище.

В ее глазах была не просьба, а мольба. Беспалов знал, что Лена дважды выходила замуж, но всякий раз ее разводила с мужьями мать. Она была властной, требовавшей от дочери не только любви, но и почти божественного почитания. Каждый день мать с утра начинала звонить ей, учила, как вести себя с мужем, при этом подчеркивала, что мужчине никогда нельзя доверяться и тем более идти у него на поводу.

— И белье свое он должен стирать сам, ты к нему даже не прикасайся, — наставляла мать. — Не для этого выходила замуж.

Странная женщина, если не сказать больше.

Оба Лениных мужа не любили тещу. Постоянно отвечали ей колкостями, грубили в ответ на замечания, а второй муж однажды даже выставил ее в самой грубой форме. Схватив за шиворот, подтащил к двери и коленкой вытолкал на лестничную площадку. Мать зашлась в истерике. Лена набросилась на мужа. Он молча собрал свои вещи в чемодан и ушел.

— Это самое лучшее, что этот хам мог сделать, — сказала мать, возвращаясь в квартиру.

С тех пор она бдительно оберегала Лену от каких-либо мужских посягательств. Даже от простых взглядов и ничего не значащих комплиментов. Лена жила мучительной жизнью одинокой, молодой и симпатичной женщины, но Беспалов ничем не мог утешить ее. Надя заслонила от него всех женщин.

Выйдя на улицу, Беспалов вдруг захотел пройти мимо дома Нади, посмотреть на ее окна, но тут же понял, что на это не хватит сил. Сердце и без того разрывалось на части, а у окна, из которого она когда-то выглядывала, ожидая его, могло не выдержать. Надо было думать, что делать дальше.

С армией покончено. Смысл армейской службы заключается в готовности пожертвовать собой ради защиты свободы, чести и достоинства своей Родины. Но той Родины, которую он готов был защищать, давно нет. Ее предали и распяли в 1993 году на московской площади перед Домом Советов, который теперь на американский манер стали называть Белым домом. Он оставался в армии по инерции, надеясь на то, что когда от разрушенной страны осядет пыль и люди осознают ужас своих потерь, к ним вернется и забота о величии Родины, и об уважении ее солдата. Но этого тоже не произошло.

Сейчас он понимал, что Надя во многом была права, не отпуская его на Кавказ. Как понимал и то, что если бы она узнала хотя бы маленькую часть того, что узнал он за год войны, она бы думала об этом по-другому. Но она не могла видеть ни изуродованных гранатометами его солдат, ни других страшных жестокостей опьяненных ненавистью людей. Она не могла знать и самого высокого чувства, рожденного войной: трепетной дружбы солдат, готовых отдать собственную жизнь ради спасения товарища. На гражданке это не проявляется в такой острой форме. Теперь нет и самой Нади. «Господи, каким же наивным человеком была она, — подумал Беспалов и тут же добавил: — Какую счастливую жизнь я мог бы прожить рядом с ней, не попади на эту проклятую войну. Ведь если бы я не поехал на Кавказ, Надя могла остаться живой».

Он остановился и обернулся, словно надеялся увидеть ее в дальнем конце улицы. Там стояла тоненькая девочка-подросток и провожала его взглядом. Этот взгляд обжег Беспалова. «Неужели и ее ждет судьба Нади? — пронзительным током пронеслось в голове. — Кто сможет защитить ее в этом чудовищном мире?»

Девочка была в коротком, вылинявшем от многих стирок платье и простеньких босоножках. Так одеваются дети из рабочих семей. Все их богатство — чистый взгляд, доверчивая душа и тонкие, стройные ноги. Как это было у Нади. Беспалов опустил голову и зашагал к автобусной остановке. Теперь он знал, куда надо идти.

5

Выйдя из автобуса на автовокзале, Беспалов тут же взял такси и попросил отвезти его в гостиницу. Областной город был для него чужим. Он оказывался в нем всегда проездом. То по пути в деревню к сестре, то возвращаясь от нее к месту службы. Беспалов чувствовал себя уставшим. Поднявшись в номер и оставив там сумку с вещами, он отправился в ресторан поужинать. Голод уже начинал мучить его, в последний раз он ел рано утром у сестры.

В ресторане горел тусклый свет, и от этого огромный зал казался сумрачным. Посетителей было мало. Лишь в дальнем углу за двумя сдвинутыми столами сидела небольшая компания и о чем-то громко говорила. Разобрать голоса было невозможно, из-за столов доносился лишь гул, да иногда громкий смех. Беспалов заказал бифштекс, салат и бутылку пива. Пиво он взял лишь для того, чтобы не выделяться из толпы посетителей. В наши рестораны никто не ходит только поесть. В них обязательно пьют.

Компанию обслуживали два официанта — высокие молодые парни, одетые в черные брюки и такие же черные жилетки. Они стояли чуть поодаль, напряженно следя за каждым движением гостей, и подскакивали, как только кто-то из них поднимал руку. Очевидно, посетители были богатыми или особо важными персонами. Беспалов скорее по привычке, чем из любопытства, пытался разглядеть их, но они сидели к нему спиной, да к томе же слишком далеко от его стола, и ему были видны только их черные головы.

Больших планов у него не было. Несколько дней назад, перебирая в сумке вещи, он наткнулся на старую записную книжку и, перелистав ее, обнаружил там фамилию Биденко. Того самого сержанта, которого почти целый день под огнем душманов тащил на себе с горы у Кандагара. Перед отправкой в госпиталь тот попросил Беспалова записать его адрес.

— Вы подарили мне жизнь, лейтенант, — сказал он. — Вдруг окажетесь в моем городе. Будете самым желанным гостем.

Тогда и узнал Беспалов, что они с Биденко земляки. Сейчас он хотел найти своего бывшего сержанта и выяснить, как тот живет.

Поужинав, он вернулся в номер, достал записную книжку и отыскал телефон Биденко. Снял телефонную трубку и несколько минут сидел неподвижно, не решаясь позвонить. Он не знал, для чего ему нужен Биденко. Но, кроме него, в этом городе у Беспалова не было ни одного знакомого. Может быть, здесь живут и другие сослуживцы и Биденко их знает? Встретить старых друзей всегда приятно, воспоминания греют душу.

Беспалов был одинок, и это одиночество уже начало тяготить его. Свое нынешнее существование он не мог назвать жизнью. Жизнь предполагает какую-то цель, лучше всего высокую. Стремление к карьере, комфорту, обладанию красивой и умной женщиной, рождение детей и радость их воспитания, круг близких друзей. Ничего этого у него не было. Карьеру военного, о которой мечтал, сделать не удалось. Он не хочет служить в армии, из лексикона которой исчезло слово Родина. Любимую девушку зверски изнасиловали и убили на пороге ее собственного дома и поэтому говорить о детях нет никакого смысла. Многие друзья лежат в могилах, а те, что еще остались, — в армии. Правда, один из них — на расстоянии телефонного гудка. Но разве можно назвать Биденко другом? Ведь даже о том, что он земляк, Беспалов узнал лишь перед погрузкой сержанта в самолет. Правда, на войне свои, особые законы. Там человека узнают в течение одного поступка. Когда Биденко просил бросить его на склоне горы, чтобы спастись самому, а Беспалов этого не сделал, они стали больше, чем друзьями. Ближе Биденко в этом городе у Беспалова все равно никого нет. Он набрал телефонный номер.

На другом конце провода тут же ответили.

— Мне нужен сержант Биденко, — строгим командирским голосом произнес Беспалов.

В трубке наступило короткое молчание, потом послышалось сопение, наконец мужской голос выдавил:

— А кто его спрашивает?

— Капитан Беспалов.

— Лейтенант, это вы? — раздался радостный возглас. — Где вы?

— В гостинице «Центральная», номер триста двадцать один.

— Через полчаса я буду у вас.

На другом конце телефонного провода положили трубку.

Когда Биденко вошел в комнату, в первую минуту Беспалов не узнал его. Был он худой, со впалыми щеками, одет в замызганную куртку, на ногах — нечищеные, стоптанные туфли. Беспалов всегда требовал от солдат, чтобы их одежда выглядела безупречно, и вид сержанта, даже бывшего, покоробил его. Биденко это понял, ужал плечи и, продвинувшись бочком, остановился у дверного косяка. От Беспалова не ускользнула неловкость сержанта, и он, сделав жест рукой, пригласил:

— Проходите, садитесь.

Он всегда был с солдатами на «вы», не отступил от этого правила и сейчас. Биденко так же, бочком, сделал несколько шагов, осторожно сел на краешек стула.

— Вы на меня так смотрите, словно не узнаете, — сказал Беспалов. — Я сильно изменился?

— Изменился я, — ответил Биденко. — А вы, товарищ лейтенант, каким были, таким и остались.

— Капитан, — поправил его Беспалов.

— Извините, товарищ капитан, — сказал Биденко.

— Как вы тогда, после ранения?

— Отправили в Ташкент, отлежался там в госпитале, после этого вернулся домой. Сейчас, как видите, в полном порядке. А вы?

— А я только из госпиталя.

— Да вы что? — удивился Биденко. — Где это вас?

— У нас стреляют в одном месте, — ответил Беспалов. — Там и зацепило.

— И здорово зацепило?

— Если живой и говорю с вами, значит, не так здорово, — попытался пошутить Беспалов. Нищенский вид Биденко очень расстроил его, и он не хотел говорить о плохом. — Лучше скажите, как вы тут живете? Как устроены?

Биденко опустил голову, положил руки на колени, пошевелил пальцами, потом поднял глаза.

— Живем так, как нам позволяют. — И снова опустил голову.

— Работаете где-нибудь?

— Работаю, — тихо ответил Биденко.

— С кем-нибудь из наших ребят поддерживаете отношения?

— Сначала поддерживал, а сейчас нет. Все изменилось, каждый выживает, как может. Никогда не думал, что придем к этому.

— К чему? — спросил Беспалов.

— К тому, что пока мы защищали Родину, ее здесь разобрали по частям и прибрали к своим рукам другие люди. Такое ощущение, что живу в оккупированной стране.

— Кто же ее оккупировал?

— Разные. По форме носа и цвету волос не определишь. И наших среди них немало.

— Но если наши, какая же это оккупация?

— А они уже не наши. Они здесь только деньги заколачивают. Семьи у всех за кордоном. Дети на чужом языке в школах учатся.

— А у вас есть семья? — спросил Беспалов.

— Была. Теперь нету. Ушла от меня жена вместе с дочкой.

— Нерадостно все это, Максим. — Беспалов специально назвал сержанта по имени, видя, что тому в эту минуту особенно необходимо сочувствие.

— Какая уж тут радость, — согласился Биденко.

— А я вот рад, что увидел вас, — улыбнулся Беспалов. — Верите, нет, когда услышал ваш голос, сердце дрогнуло. Хотя мы и общались всего ничего, но вместе прожили целую жизнь. Разве не правда?

— Для меня это было лучшее время, — Биденко поудобнее уселся на стуле, расслабленно вытянул ноги. — Вот уж где действительно один за всех и все за одного. Я только теперь понял, как много это значит в жизни.

— Кто же нам мешает сейчас жить так? — Беспалов посмотрел в глаза сержанта, словно пытался прочитать в них ответ на свой вопрос.

— Все то же и мешает, — ответил Биденко, на лице которого уже не было той подавленности, с какой он появился на пороге. — Каждый стал жить сам по себе. У некоторых это получается, у абсолютного большинства — нет. Мы уже не народ, а, как теперь выражаются, только электорат.

— Неплохо бы всем нашим собраться и поговорить о жизни, — сказал Беспалов. — Может быть, что-нибудь придумаем.

Биденко не ответил. Посмотрел на Беспалова, на свои ладони, лежащие на коленях, снова пошевелил пальцами, потом сказал:

— Не знаю, кого и позвать. Есть у меня двое афганцев, тоже из диверсантов. Они вместе с нами служили, только в другой части. Да еще один парень, совсем молодой. Месяц назад с Кавказа вернулся. Мыкается по городу, работу найти не может.

— Что за парень?

— Глебов.

— Глебов, говорите? — Беспалов даже вздрогнул, услышав эту фамилию. — А как его зовут?

— Денисом. Вы что, его знаете?

— Был у меня в группе сержант Денис Глебов. Последний раз видел, как он отстреливался, когда банда на него шла. Но что с ним стало, не знаю. Меня там ранило.

— Денис действительно сержант. Может быть, это он и есть?

— Вот что, — сказал Беспалов. — Завтра в девятнадцать ноль-ноль собираемся здесь. Не у меня в номере, а в ресторане. Ужин заказываю я. Форма одежды парадная. Галстук у вас найдется?

— Для вас, что ли?

— Мой галстук всегда при мне, — сказал Беспалов. — Я вас имею в виду.

— Я, товарищ капитан, никогда галстуки не носил.

— Завтра наденете. Всем быть при галстуках. И чтобы туфли были начищены. Так и скажи ребятам.

— Слушаюсь, товарищ капитан.

Биденко встал, Беспалов не стал удерживать его. Открыл дверь, выглянул в коридор. Там никого не было.

— Идите, — сказал Беспалов и на прощание пожал руку сержанту.

На следующий день без четверти семь Беспалов спустился в ресторан, сел к тому же столику, за которым сидел вчера, и попросил официанта принести еще один прибор. Едва официант успел разложить вилки, в зале появился Биденко и с ним еще трое прилично одетых парней. Беспалов сразу же узнал среди них Глебова. Тот двинулся к нему, раскинув руки и улыбаясь во все лицо.

— Товарищ капитан, — чуть ли не закричал Глебов, — вы не поверите, как я рад, что снова вижу вас. Я ведь думал, что вас уже нету. Честное слово. Там ведь такое было!

— Я хоть и не этот… — Беспалов не стал произносить уже почти сорвавшееся с языка слово, — но тоже вечный.

Они обнялись, Беспалов посадил Глебова слева от себя. Справа сел Биденко. Двое незнакомых ему ребят сели напротив. Глебов начал пересказывать им подробности последнего боя, в котором, как ему показалось, Беспалов был смертельно ранен. Сам Глебов вместе с подоспевшим подкреплением погнался за вайнахами в селение, а когда вернулся в свою часть, капитана уже не было. Сказали, что отправили вертушкой в госпиталь, но рана так тяжела, что вряд ли выживет.

— Как вы? — спросил Глебов, разглядывая Беспалова сияющими глазами.

— Уже в порядке. Правда, еще не совсем в полном. Тросточку только вчера оставил. Но на ногах. А это главное.

— А Илюхина убило, — горестно вздохнул Глебов. — Помните лейтенанта, которому вы хотели отдать овечку?

— Как же не помню? Конечно, помню, — ответил Беспалов, и на его лицо сразу легла тяжелая тень.

— И овечка убежала, — добавил Глебов. — Шашлыка так и не попробовал.

— Да… Илюхина жалко, хороший был парень, честный, — сказал Беспалов, опустив глаза и покачав головой. — Многих жалко… — Он поднял голову, обвел всех взглядом и уже совсем другим тоном произнес: — А шашлык мы сейчас закажем.

К столику подошел официант. Беспалов попросил его подождать и протянул ребятам меню. Но они выбирать не стали.

— Что себе закажете, то и нам, — сказал Биденко. — Мы все съедим.

Шашлыка не было. Беспалов заказал бифштекс, салат, малосольную семгу.

— Всем то же самое, — сказал он официанту. — И бутылку водки, конечно.

Официант кивнул и ушел. Беспалов повернулся к незнакомым парням, которых привел с собой Биденко. Он трудно сходился даже с теми, с кем часто сталкивался по серьезным казенным делам. Незнакомцы же всегда вызывали у него определенную настороженность. Сейчас он хотел понять, что они собой представляют. В Афганистане или на Кавказе понять человека можно по одному поступку в критической ситуации. Там такие ситуации возникают почти каждый день. А в мирной жизни все по-другому. Солдатское братство здесь многие меняют на другие ценности. Парни были оба русоголовыми, не обиженными здоровьем и, по всему видать, приветливыми. Ни тот ни другой не проявили застенчивости, сели за стол, будто уже тысячу раз собирались этой компанией.

— Разрешите представиться, — сказал Беспалов, глядя на того, что был в светлой рубашке и модном крапчатом галстуке. — Капитан Беспалов. Командир спецподразделения в Кандагаре и Шали. Месяц назад демобилизован. На сегодняшний день безработный.

— Андрей Елагин, — ответил парень и слегка кивнул головой. — Боец спецподразделения в Герате, Баглане, в Кандагаре тоже был. На сегодняшний день безработный.

— Никита Ушаков, — отрапортовал второй. — Боец спецподразделения. Был в тех же местах, что и Андрей. На сегодняшний день безработный.

Званий своих они не называли, и это не понравилось Беспалову. «Или хитрят чего-то, или слишком умные, — подумал он. — Но, если ребят пригласил Биденко, должны быть надежными. Он кого попало, не позовет».

Официант принес выпивку и закуску. Беспалов налил водку в рюмки, поднял свою и сказал:

— Первый тост всегда пью за тех, кого нет с нами. За то, что не дожили, не долюбили и никто этого не сможет сделать за них. У каждого из нас есть, кого вспомнить, с кем бы хотелось вот так посидеть, поговорить, выпить.

Он опрокинул водку в рот, зажмурился и поставил пустую рюмку на стол. Все выпили вслед за ним. В углу зала за теми же сдвинутыми столами, что и накануне, появилась вчерашняя компания. Там снова начался шумный разговор, забегали с подносами в руках официанты. Беспалов повернулся в ту сторону.

— Скоро у них большой день, — сказал Андрей Елагин и поправил свой модный галстук.

— Что за день? — спросил Беспалов.

— Это же хозяева нашей жизни. Весь город в их руках и эта гостиница тоже.

— А что они собираются праздновать?

— Сразу два события — футбольный матч и бега на ипподроме. — Елагин бросил сердитый взгляд в угол и отвернулся. Потом поднял глаза на Беспалова и сказал: — Никогда не думал, что у нас столько азартных людей. На футболе и бегах делаются гигантские ставки. Тотализатор принадлежит им, — он кивнул в угол, откуда раздавался гул голосов. — Выигрыш составляет мизер. Остальное забирают они. Я бы многое отдал, чтобы подержать в руках их гешефт.

— А еще что им принадлежит, кроме тотализатора? — спросил Беспалов.

— Гостиницы. Рынки. Розничная торговля. Банки. И, конечно, пресса.

— Мясом торгуют тоже они? — Беспалов сразу вспомнил Миронова, у которого во дворе сжигали живую свинью.

— Конечно, они, а кто же? — сказал молчавший до этого Биденко.

— Большевиков бы на них, — сказал Глебов. — Они бы вмиг экспроприировали все, нажитое нечестно.

— А ты знаешь хоть одного нашего богатого, который что-то нажил честно? — спросил Биденко.

Между ребятами разгорался спор, но Беспалов в него не вмешивался. Он думал о том, что все, сидящие сейчас с ним за одним столом, прошли огонь и воду, не раз заглядывали смерти в глаза, защищая Родину, которую до сих пор считают своей. А те, кто шумит в полутемном углу зала, в это время прибирали к рукам все, что когда-то принадлежало народу, да и сам народ тоже. Пока одни проливали кровь, хозяевами жизни становились другие. Они сделали на этой крови свои состояния. У него была стойкая неприязнь к таким людям. А после того, как узнал о смерти Нади, она еще более усилилась. Беспалов, качнувшись, прогнал невеселые размышления и вдруг увидел, что все ребята, враз замолчав, напряженно уставились на него. Неожиданно для самого себя он спросил:

— У вас есть какое-то предложение?

— Предложение одно, товарищ капитан, — сказал Биденко. — Провести экспроприацию.

— Вам это пришло в голову только сейчас? — Беспалов в недоумении посмотрел на сержанта.

— Мы и раньше об этом думали. А когда встретили Глебова, он нам сказал: был бы с нами капитан Беспалов, он бы все это мигом организовал.

— Вы хоть понимаете, что это такое? — спросил Беспалов. — Они — власть. У них охрана, в которой служат профессионалы, прошедшие школу спецназа. Милиция, прокуратура — тоже их. А мы кто такие?

— Мы тоже профессионалы, — сказал Елагин.

Фраза эта была произнесена так просто и так естественно, что Беспалов понял: ребята уже давно готовятся к экспроприации. Непонятно было только одно — зачем он понадобился им? И Беспалов откровенно спросил:

— А я здесь при чем?

— Вы же знаете, что любую операцию разрабатывает оперативный отдел, — сказал Биденко. — В нем собираются лучшие головы. Если их нет, операция будет провалена. Нам вашей головы не хватает, товарищ капитан.

— Моя голова и мне нужна, — ответил Беспалов.

Он попросил Биденко об этой встрече для того, чтобы вместе с бывшими сослуживцами подумать о том, как легче пережить лихолетье. Может быть, организовать небольшую транспортную контору, которая могла бы перевозить грузы в соседние города. Может быть, создать частное детективное агентство. Может быть, что-то еще, что не даст пропасть с голоду. А у них уже давно вызрела совершенно другая идея.

После того как Беспалов узнал о смерти Нади, у него возникло одно желание — отомстить убийцам. Оно заслонило все остальное. Это желание не прошло и сейчас, но теперь оно сразу показалось частным. С такими ребятами можно не только отомстить, но и совершить много других дел.

— Кем вы были до армии, Биденко? — спросил Беспалов.

— Оболтусом, товарищ капитан. Два года учился в политехе, сдуру бросил. Вот и загремел в армию.

— Теперь жалеете об этом?

— О том, что прошло, жалеть поздно, — сказал Биденко. — Надо думать о том, как жить дальше.

— У меня, сержант, одно дело, которое, как заноза, сидит в сердце, — сказал Беспалов, нахмурившись. — В Катайске два подонка в прошлом году изнасиловали и убили девушку. Одному дали шесть, другому семь лет. Я думаю, что это несправедливо.

— Я что-то слышал об этом, — тут же откликнулся Елагин. — Как раз после них в тот же день судили наших. Они, по-моему, до сих пор сидят в одной колонии. Вы не помните их фамилий?

— Анваров и Кравчук. А за что судили ваших? — спросил Беспалов.

— Потребовали от некоторых господ учтивого к себе отношения, а те их не поняли. Пришлось вразумлять. Потом был суд. Прокурор оказался на редкость несправедливым, судья его поддержал. И тоже дал одному шесть, а другому семь лет. Слово справедливость, товарищ капитан, из нашего официального лексикона вычеркнуто надолго.

Беспалов понял, что друзей Елагина осудили за драку. Причем и за нее, и за двойное изнасилование с убийством дали одни и те же сроки.

— Без справедливости человеческое существование теряет смысл, — заметил Беспалов. — Как только исчезает справедливость, начинается смута. Сначала в душах людей, потом во всем государстве.

— Я свяжусь с нашими ребятами, — сказал Елагин. — Они все выяснят, и, даю вам слово, справедливость будет восстановлена.

Мгновенная сообразительность Елагина понравилась Беспалову. Тот сразу понял, что речь идет не просто о девушке, а об очень близком человеке, против которого совершено преступление. Такое нельзя прощать. Любая банда должна понять, что посягать на кого-либо из сплоченной группы людей, прошедших две войны, чрезвычайно опасно. А совершить убийство их близкого — опасно смертельно. Возмездие последует неотвратимо и незамедлительно.

Сидя за столом, Беспалов вдруг ощутил ту атмосферу понимания, дружбы и товарищества, которая окружала его только в армии, когда он находился среди своих солдат. Сейчас они смотрели на него и ждали ответа. Беспалов не мог дать его мгновенно, ему требовалось время на раздумье. Он еще раз бросил взгляд в угол зала и спросил:

— Что это за люди?

Елагин неторопливо скосил глаза и, немного помедлив, ответил:

— Тот, что сидит спиной к нам, Мусса Джабраилов. Он у них главный. Точно знаю, что прибыл с Кавказа, но откуда конкретно, не выяснял. Справа — Гриша Хавкин, председатель правления их банка. Рядом с ним — Семен Лобков, начальник службы безопасности. Между прочим, бывшая шишка в областном управлении МВД. Остальные — сошки поменьше, но у каждого своя роль. Команда сплоченная и на редкость жестокая.

Беспалову снова понравились суждения Елагина. Он давал точную характеристику каждому и реально оценивал соперника.

— Такие вещи не решаются спонтанно, — произнес Беспалов, помедлив. — Вы задали вопрос, я должен на него ответить. Мне нужно время, чтобы подумать.

— Вам надо съезжать из гостиницы, — Елагин произнес это таким тоном, словно Беспалов уже все решил. — Она принадлежит им, здесь у них все под контролем. В том числе — девки.

— Девки меня не интересуют, — сказал Беспалов.

— У меня есть один адрес, товарищ капитан, — хитровато улыбнулся Глебов. — Двухкомнатная квартира с мебелью. И совсем недорогая. Хозяева на три месяца уехали за границу. Вы с ними даже не увидитесь.

— А сейчас кто в ней живет? — спросил Беспалов.

— Я, — ответил Глебов. — Но вы не беспокойтесь, у меня есть еще одна квартира, даже с хозяйкой. Я безо всяких проблем могу перекантоваться в ней.

Беспалов понял, что боевая группа уже создана, задание получено, теперь все смотрят только на него. Но ответа на вопросительные взгляды товарищей по оружию у него не было.

6

Утром он переехал на квартиру, которую предложил Глебов. Она оказалась в новом доме, предназначенном совсем не для бедных. В каждом подъезде стоял домофон, на просторных лестничных площадках располагалось всего по две квартиры. Беспалова удивила чистота у дома и в подъезде. Остальной город выглядел совсем по-другому.

Закрыв за собой дверь, он обошел квартиру, заглянул в туалет и ванную и, подняв глаза на Глебова, спросил:

— Кто доверил вам это жилье?

— Добрые люди, — ответил Глебов. — Я с ними быстро схожусь. Уехали надолго, а за квартиру боятся. Вот и оставили посторожить. Я, товарищ капитан, вызываю доверие у многих людей с первого взгляда.

Беспалов невольно улыбнулся. Знали бы добрые люди о том, что задумал Глебов, может быть, и не отнеслись к нему так доверчиво. Квартира как нельзя лучше подходила для подготовки операции. Подъезд почти всегда пуст, его жильцы не будут знать о том, кто придет к Беспалову. Дверь подъезда открывается по сигналу домофона, а звонить будут только ему.

— Если вас здесь все устраивает, — сказал Глебов, — я пойду. Когда мы встретимся?

— Завтра в девятнадцать ноль-ноль. Мне надо осмотреться и в квартире, и в городе. Связь с ребятами у вас есть?

— Конечно. — Глебов козырнул и вышел.

Беспалов остался один. Он подошел к окну, чуть отодвинув штору, посмотрел во двор, но Глебова не увидел. Тот прошел вдоль стены дома и вышел в калитку. «Значит, жильцы не видят и тех, кто приходит в дом», — невольно подумал Беспалов и еще раз отметил предусмотрительность Глебова. Ему не хотелось, чтобы кто-нибудь даже случайно увидел ребят, которые будут приходить к нему. Они, конечно, опытные и предпримут все меры предосторожности, но лишняя бдительность никогда не мешает.

Вещей у него почти не было. В сумке лежали две свежие рубашки, смена белья, да бритвенный прибор. Он поставил ее около дивана и сел, размышляя над тем, что делать дальше. Беспалов никогда не участвовал ни в одном ограблении. Воров и грабителей он ненавидел, считая, что с ними надо публично расправляться на месте преступления. Чтобы не было повадно другим. Теперь его самого втягивают в ограбление. Правда, ограбить предлагается не тех, кто еле-еле сводит концы с концами, а других грабителей, наживающихся на разорении страны и ее народа. Чтобы не мучила совесть, хитрые большевики в свое время придумали для таких операций даже специальный термин — «экспроприация». В переводе на простой язык — конфискация награбленного или, если хотите, восстановление справедливости.

Беспалов считал, что он хорошо знает своих бывших сослуживцев. И Биденко, и Глебов были не только честными, но и совестливыми. Заходя в кишлаки, которые приходилось занимать с оружием в руках, они никогда не брали ничего ни у чеченцев, ни у афганцев. Наоборот, делились с ними последним. Давали лекарства, оставляли галеты, тушенку и сгущенное молоко, хотя сами не всегда имели этого в достатке. «Почему же сейчас они хотят стать другими? — думал Беспалов. И сам же отвечал на свой вопрос: — Наверное, потому, что их делает такими сама жизнь. Защищая родину, они оказались выброшенными на улицу. Сегодня они никому не нужны. Они хотят справедливости».

Но становиться грабителем ему все равно не хотелось. Даже во имя справедливости. Не исключено, что такие сомнения мучили и самих ребят. Не зря же окончательное решение они оставили за ним.

Беспалову хотелось своими глазами посмотреть на городскую жизнь и, может быть, увидеть тех, кто управляет этой жизнью. Побывать на ипподроме и стадионе, зайти в банк, постараться заглянуть в его двор, обойти соседние улицы и переулки. Как говорят военные, сделать рекогносцировку. Но начать обход он решил с местного рынка, с торговли мясом. Случай в деревне не давал ему покоя.

Главный рынок находился в старой части города, состоявшей из деревянных одно — и двухэтажных домов, построенных еще в конце XIX и начале ХХ века. Их окружали высокие, посеревшие от времени деревянные заборы, за которыми находились ветхие дворовые постройки и отхожие места. В ежедневном быте горожан здесь ничего не изменилось за последние полтора века. Это резко контрастировало с тем, что Беспалов видел на Северном Кавказе. Там горцы жили в основном в добротных двухэтажных каменных особняках.

Рынок делился на две части. Главной из них было капитальное двухэтажное здание с высокими наружными ступенями, в котором торговали мясом. И окружавшие его со всех сторон палатки и лотки уличных торговцев. Совсем как на восточных базарах.

Беспалов появился здесь слишком рано, торговцы в палатках только раскладывали свой товар. Его в огромных ящиках на специальных тележках подвозили местные кули. Фигура одного из них показалась ему до боли знакомой.

— Максим! — не удержавшись, окликнул Беспалов.

Базарный грузчик оглянулся, и Беспалов, увидев его лицо, вздрогнул. Это был Биденко. Оба не ожидали встретиться именно здесь.

— Вы что тут делаете? — спросил Беспалов, хотя и без вопросов было ясно, чем занимается боевой сержант бывшей Советской армии.

— Вот этим и занимаюсь, — сказал Биденко, явно смутившись. — Другой работы в нашем городе я так и не нашел. Да ее и нету.

Беспалов вспомнил, как под огнем душманов тащил на себе сержанта с горы, как щелкали пули, ударяясь о камни, и Биденко просил бросить его и спасаться самому. Гимнастерка на спине Беспалова взмокла от крови, сочившейся из раны Биденко, и прилипала к коже, словно лейкопластырь. Кожа в этом месте нестерпимо чесалась, ему хотелось сбросить гимнастерку и досуха вытереть чесавшееся место, но он бежал, думая только о том, как бы не упасть и добраться до скалы. А, укрывшись за скалой и сделав Биденко противошоковый укол, он забыл и о гимнастерке, и о своей коже. Биденко был без единой кровинки в лице, его сухие почерневшие губы не шевелились, и Беспалову показалось, что сержант умер. Ему захотелось закричать от бессилия, но в это время Биденко открыл глаза и, с трудом разлепив губы, шепотом спросил:

— Где мы?..

Неужели сержанту нужно было пройти сквозь этот ад только для того, чтобы потом работать на базаре грузчиком? И вдруг он увидел, как из-за палаток вышел и направился вдоль торгового ряда упитанный, лоснящийся парень в черных, ниспадающих на лакированные туфли брюках. Его сопровождали два высоченных амбала. Биденко, тоже увидев его, съежился и, толкнув тележку, сказал:

— Извините, но мне пора.

— Кто это? — спросил Беспалов, хотя с первого взгляда узнал упитанного.

— Вахтанг Гусейнов, хозяин рынка, — ответил Биденко. — Вы что, его знаете?

— Видел однажды, — сказал Беспалов. — Он с дружками приезжал в деревню, где живет моя сестра.

— Лучше бы его не видеть, — произнес Биденко.

— А у меня такое предчувствие, что я ним еще встречусь, — сказал Беспалов. — Чего он здесь ходит?

— Очевидно, кто-то не поделился с ним выручкой.

— Все товары принадлежат ему? — спросил Беспалов.

— Товары принадлежат челнокам. Он их крышует и берет за это деньги.

— А его кто крышует?

— Милиция.

— Теперь все понятно, — сказал Беспалов. — Занимайтесь своими делами. Я пришел сюда посмотреть на местную жизнь. Надо же знать, чем живет народ. За войну совсем отвык от этого.

Биденко, развернув тележку, торопливо покатил ее дальше, а Беспалов осторожно направился за Гусейновым. Торговцы и грузчики подобострастно расступались перед ним, освобождая дорогу. В их безропотной услужливости было что-то рабское, невольно задевающее душу. В советских букварях первой фразой, которую учились писать дети, было: «Мы не рабы, рабы не мы». А здесь вдруг все сразу, забыв, кем были еще совсем недавно, потеряли человеческое достоинство. Причиной всему, конечно, страх. Неужели они боятся телохранителей Гусейнова, кстати сказать, наверняка русских парней, может быть, даже тоже побывавших в Афганистане и на Кавказе? Но, скорее всего, страшны были не телохранители, а само положение торговцев. Выгони их с рынка, — и им останется просить милостыню или помирать с голода. Никакой другой работы в городе нет.

Гусейнов шел, высоко подняв голову, а встречавшиеся ему на пути торговцы кланялись и сгибали спины. Словно подставляли их под щелкающий над ними кнут. Большинства из них он не удостаивал даже взглядом, в сторону некоторых бросал короткие реплики. Они вздрагивали, как от удара, и покорно кивали головой.

Спесь, которую открыто выказывал Гусейнов, была высокомерной, но она не задевала Беспалова. Он хорошо понимал, что Гусейнов не такая уж большая сошка в иерархии местных олигархов. Те, у кого больше денег, не ходят по базарам и не выколачивают мелкие неуплаченные долги. Не ездят по деревням за мясом. Они сидят в офисах или роскошных вилах и управляют созданной ими империей по спутниковой связи. К тому же Беспалов видел Гусейнова в другой ситуации. Он до сих пор помнил его испуганное лицо, когда толпа сельчан во главе с батюшкой подошла к дому Миронова, чтобы защитить того от бандитов. Те, кто держит других в страхе, сам хорошо знает, что такое страх. В этом Беспалов убедился еще на Кавказе.

Гусейнов вдруг остановился и посмотрел в сторону Беспалова. Что-то насторожило его в фигуре бывшего капитана. Может быть, он узнал в нем того самого человека с тросточкой в руках, который стоял около дома Миронова, когда на деревенской улице догорал его джип? Но теперь Беспалов был и в другой одежде, и без тросточки, его можно было перепутать с кем угодно. Беспалов спокойно посмотрел на Гусейнова, прошел мимо него и направился к высокой лестнице, ведущей в мясные ряды базара. Гусейнов долго смотрел ему вслед, Беспалов чувствовал это затылком и теперь уже отчетливо понимал: сгоревший джип он никогда не простит никому.

Мясные прилавки были завалены свежим мясом на любой вкус. Предлагались и вырезка, и свиная отбивная, и ромштекс. Торговали женщины, по виду все, как одна, русские. Беспалов спросил у некоторых из них, откуда мясо, но ни одна не могла назвать ни район, ни деревню. Они торговали чужим товаром, тем, который поставлял на рынок Гусейнов. Здесь он стоил в два-три раза дороже, чем в деревне. Крестьян нещадно обдирали, и они молча терпели это, потому что у них не было выбора. Рынок принадлежал Гусейнову, и мясо можно было продать только здесь. Лишь сейчас Беспалову стало понятно, почему с такой безнадегой говорил о своей жизни его свояк. А русских женщин нанимают торговками для того, чтобы простолюдин не понял, кому принадлежат рынки. Покупал мясо и думал, что берет его у своего собрата крестьянина.

Беспалов вышел из павильона и по широкой лестнице спустился вниз. На ипподром и стадион идти расхотелось, да там бы он все равно не увидел ничего. Он оглянулся и уткнулся взглядом в рекламный щит, на котором большими буквами было написано название банка «Доверие». Граждан города призывали хранить деньги только в нем. Беспалов прочитал название улицы, на которой находился банк, и направился туда. Это было всего в двух остановках автобуса.

Банк располагался в новом, специально построенном для этого здании. Увидев его, Беспалов сразу понял, что проникнуть в него будет чрезвычайно трудно. Здесь все наверняка оборудовано по последнему слову техники. И сигнализация, и система охраны, и, конечно, хранилище, где лежат и куда привозят деньги. Они поступают сюда непрерывным ручьем, стекаясь из касс магазинов, рынков, вкладов фирм, принадлежащих Джабраилову. Беспалов почему-то подумал, что с физическими лицами такой банк работать не должен. Слишком уж это хлопотно, да и навар от физических лиц мизерный. Большинство российских граждан по старинке доверяет «Сбербанку». Туда и несут свои денежки перешедшие от социализма к капитализму граждане, откладывая их кто на похороны, кто на черный день.

Беспалов решил понаблюдать за банком с противоположной стороны улицы. Ему не хотелось попадать в камеру видеонаблюдения, которая автоматически записывает всех людей, проходящих мимо здания. Но, к своему удивлению, никаких камер ни на стенах здания, ни у въезда во двор он не увидел. Двор банка, примыкавший к его торцевой части, был невелик, въезд в него закрывал автоматический шлагбаум, рядом с которым находилась будка охранника. Сквозь ее стекла можно было разглядеть его темную фигуру. Единственная камера наблюдения была установлена над высокими ступенями у парадного входа в банк.

Пройдя квартал, Беспалов перешел на другую сторону улицы и повернул обратно. Двор банка был маленьким, почти квадратным, огороженным высокой бетонной стеной. В нем у самой стены стояла золотистая «ниссан-мурано», принадлежащая, по всей видимости, главе банка Хавкину. Из двора в здание вела всего одна дверь. Все это отложилось в памяти Беспалова автоматически, он привык отмечать и запоминать мельчайшие детали во время разведывательных и диверсионных операций, которые ему много раз приходилось выполнять со своей группой во время службы в армии.

На стене над крыльцом банка висело большое табло с обозначением курса иностранных валют. Не было бы его, Беспалов прошел бы мимо. Но, увидев табло, он уверенно поднялся по ступенькам и открыл массивную дверь. За порогом находилась небольшая конторка, в которой сидел охранник. Молча пройдя мимо него, Беспалов оказался в довольно просторном вестибюле, где располагались две кассы. Кассиры сидели за толстой пуленепробиваемой стеклянной стеной. Напротив них висело такое же табло, что и снаружи, только меньших размеров. Беспалов остановился около него, делая вид, что изучает курсы валют. Краем глаза он видел, что охранник внимательно следит за ним.

В это время в банк вошли две женщины и мужчина. Не останавливаясь, они прошли к кассе и, достав деньги, начали пересчитывать их. Им надо было обменять рубли на доллары. Внимание охранника сразу переключилось на них. Беспалов огляделся. В торцевой стене вестибюля находилась дверь с цифровым замком. Она вела в служебные помещения банка. И опять он отметил про себя, что нигде не было установлено ни одной камеры видеонаблюдения.

Пока посетители обменивали рубли на валюту, в банк вошла еще одна женщина. Кивнув охраннику, она уверенно прошла через вестибюль, набрала код замка и, открыв дверь, скрылась в служебном помещении. Это была сотрудница банка. Охранник, провожая ее взглядом, ждал, пока за ней закроется дверь. Беспалов неслышно, как тень, вышел на улицу. Когда охранник повернулся, в вестибюле остались лишь трое посетителей, пришедших сюда за долларами.

На ипподром и стадион Беспалов не пошел, резонно решив, что ничего сверхъестественного там не увидит. Банк же, как и положено, походил на маленькую крепость. Из головы не выходило только одно — почему там нет видеонаблюдения. Но, подумав, Беспалов решил, что в этом нет никакой загадки. В руках у Джабраилова весь город, в том числе и преступный мир. Ему и во сне не приснится, что кто-то может решиться на ограбления его банка. Любому, задумавшему это, грозит неминуемая смерть.

О смерти Беспалов не думал, она заглядывала ему в глаза уже не один раз. Его мысли до сих пор занимало другое: так ли уж необходимо это ограбление? Ведь совершив его, он станет преступником. Но в памяти тут же всплыла фамилия одного из убийц Нади. То, что он был кавказцем, не вызывало сомнений. Надо было выяснить, имеет ли он какое-нибудь отношение к Джабраилову? Скорее всего, нет. Потому, что если бы имел, Джабраилов со своими деньгами не дал бы ему сесть в тюрьму. Даже если бы милиция арестовала этого Анварова на месте преступления, дело до суда все равно не дошло. Убийцу и насильника освободили бы «за недоказанностью состава преступления». Но выяснить связь между Анваровым и Джабраиловым было надо…

На следующий день в семь вечера вся группа собралась на квартире. Приходили по одному. Первым появился Глебов. Он был в хорошей тонкой рубашке, светлых брюках, от него приятно пахло одеколоном. Пожимая ему руку, Беспалов сказал:

— Вырядились, как на свидание.

— У меня каждая встреча с вами, как свидание, — хитро улыбаясь, ответил Глебов. — К тому же в этом доме бывают только респектабельные люди. Вырядишься по-другому, сразу обратят внимание.

За Глебовым пришел Елагин. Вещи на нем были добротные, но вот во что он был одет, Беспалов не вспомнил бы и через пять минут. Елагин обладал удивительной способностью быть незаметным. Переступив порог, он по-военному козырнул, коротко бросив:

— Здравия желаю.

Потом оглянулся и прошел к дивану. Его друг Никита Ушаков появился несколько минут спустя.

Последним пришел Биденко. Его лицо казалось бледным, он выглядел усталым. Биденко долго снимал у порога стоптанные туфли, потом взял их в руки и покрутил головой, не зная, куда поставить. Наконец, сунул их к стене у порога и прошел в комнату.

— Побывали в городе? — спросил Елагин, поудобнее усаживаясь на диване.

Он вел себя непринужденно, как со старым знакомым, и это не понравилось Беспалову. Но выказывать своего недовольства он не стал. Вместо этого попросил Глебова:

— Помогите мне.

Они прошли на кухню, где уже шумел электрический чайник. Еще днем Беспалов сходил в магазин, купил пакетик натурального молотого кофе, цейлонский чай и упаковку маленьких, хрустящих сушек. Глебов расставил на журнальном столике у дивана чашки, Беспалов принес кипяток и заварку.

— Как в самом респектабельном офисе, — сказал Биденко, протягивая руку к чайной чашке.

— У нас все должно быть, как у белых людей, — ответил Глебов. Он явно восхищался продуманным гостеприимством капитана.

Беспалов приготовил себе кофе. Отпил маленький глоток, поставил чашку на стол и, подняв глаза на Елагина, спросил:

— Кто такой Джабраилов? Как он здесь появился?

Беспалов знал приблизительный ответ на этот вопрос, но хотел услышать его от других.

— О его прошлом почти ничего не известно, — подвинув к себе чайную чашку, — сказал Елагин. — Знаем только, что приехал с Кавказа и возглавил здесь всю кавказскую диаспору. Она была связана с местной мафией, владевшей городской собственностью и крупнейшими предприятиями. Уже через год все это перешло к Джабраилову. Заводы он продал, людей уволил…

— Они были нерентабельными? — спросил Беспалов.

— Я бы не сказал. — Елагин положил в чашку с кофе кусочек сахара, размешал и отпил глоток. Отставил чашку и произнес: — Кофе у вас великолепный.

— Спасибо, — сказал Беспалов. — Так что с предприятиями?

— Дело не в их нерентабельности. Все они приносили какую-то прибыль. Главная их проблема — люди. Им нужно каждый месяц платить зарплату, оплачивать больничные, помогать устраивать детей в детские сады и пионерские лагеря. В общем, одна головная боль. Поэтому он и закрыл заводы, а оборудование распродал. И на эти деньги купил банк «Доверие». Вы уже видели его?

— А скольких людей он лишил работы?

— Тысяч тридцать, не менее. Это только основного промышленного персонала. В общей же сложности наберется не менее пятидесяти тысяч.

— И никто из них не вышел на улицу, не протестовал? — спросил Беспалов.

— Некоторые выходили, но толку никакого. Вся городская власть в руках у Джабраилова. Кстати, — Елагин посмотрел на Беспалова. — Я навел справки о тех подонках, которые изнасиловали и убили девушку. Они сидят в колонии недалеко отсюда. В этой колонии у нас есть свои люди. Что делать с подонками?

— Восстановить справедливость на основе божьего суда, — сухо и бесстрастно произнес Беспалов.

Елагин кивнул, снова отпил глоток кофе и сказал:

— Один из них имеет отношение к Джабраилову.

Беспалов вздрогнул, и Елагин увидел, как потемнело и напряглось его лицо. Некоторое время он молчал, потом спросил:

— Это создает какие-то проблемы?

— Неразрешимых проблем не существует, товарищ капитан. — Елагин чуть заметно улыбнулся.

— Вы имеете в виду банк «Доверие» или тех, кто сидит в колонии?

— И то и другое.

До этой минуты в душе Беспалова постоянно возникали сомнения по поводу захвата банка. Перейти черту, за которой честный человек становится преступником, все равно, что перейти в другой мир. Этому всеми силами противилась совесть, все еще сидевшая в самом укромном уголке сердца. Он считал, что никакие обстоятельства не должны толкать человека на преступление. В то же время справедливо полагал, что всякое зло должно быть наказано. Такие как Джабраилов не имеют права устанавливать законы, по которым должны жить другие люди. Большевики не зря придумали слово экспроприация. Оно снимает с души человека тяжелый груз. Экспроприация — совсем не то, что ограбление. Это восстановление справедливости по отношению к тому, кого ограбили. Не зря, очевидно, говорят, что вначале было слово. Беспалов посмотрел на Елагина, потом перевел взгляд на Биденко и сказал:

— Я сегодня был на окраине города. Там лес, хорошее место для занятий спортом. Завтра в шесть утра всем быть там. Я вижу, многие из вас потеряли форму. Я тоже очень далек от нее. Отговорки не принимаются. Это приказ.

Биденко состроил тоскливую физиономию и жалостливо посмотрел на капитана.

— Я сказал все, — отрезал Беспалов.

— Слушаюсь, — ответил Биденко и поднялся с дивана.

— Всем быть в спортивных костюмах.

Биденко, уже шагнувший к двери, остановился. Подождав пока все выйдут из квартиры, он сказал:

— У меня нет спортивного костюма, товарищ капитан. — И, опустив голову, добавил: — И денег на него тоже нет.

Беспалов достал из кармана портмоне, вытащил три тысячи рублей и протянул Биденко:

— Возьмите. Когда разбогатеете, вернете.

Биденко зажал деньги в ладони и, не сказав ни слова, вышел.

7

Мусса Джабраилов приехал в этот день в офис раньше обычного. Ночью он плохо спал. Вечером играл в преферанс с мэром и его двумя московскими гостями. Для таких целей на окраине города в красивом лесном массиве была построена специальная вилла. Построить ее предложил мэр, но все строительство оплачивал Джабраилов. На нижнем этаже виллы находились просторная столовая, комната для совещаний и переговоров и огромная гостиная с роскошным камином и роялем в углу. На верхнем — располагались комнаты для гостей. Каждая была оборудована ванной и туалетом. Кроме встреч, о которых никто не должен знать, на вилле иногда проходили вечеринки. Отмечались дни рождения влиятельных в городе людей, некоторые праздники, устраиваемые для них же.

Джабраилов недолюбливал москвичей по той простой причине, что те стремились все прибрать к своим рукам. Связь, крупные торговые сети, банки, держащиеся на плаву редкие, еще оставшиеся в живых предприятия, уже давно принадлежали им. Гости мэра представляли крупную страховую компанию, и Джабраилов сразу понял, что приехали они за тем, чтобы взять под контроль городской страховой бизнес. Не понял только одного: зачем им потребовался именно он.

Стол для преферанса был сделан таким образом, чтобы на нем можно было не только раскладывать карты, но и ставить тарелки. За каждым преферансистом ухаживала девушка. Она должна была следить за тем, чтобы бокал гостя всегда был полон, а с тарелки не исчезала закуска. Девушка провожала гостя и до дверей спальни и, если он желал, оставалась с ним на ночь. Девушки тщательно отбирались, их проверкой занимался лично начальник службы безопасности Джабраилова Семен Лобков.

Из всех спиртных напитков Джабраилов больше всего не любил коньяк. Он ложился на желудок тяжелым грузом, утром после него болела голова. Самым лучшим крепким напитком Мусса считал английский джин. Мэр знал это, но сегодня на столе джина не оказалось. А поскольку гости пили коньяк, накачиваться им пришлось и Джабраилову.

Играли до глубокой ночи. За это время была выпита не одна бутылка коньяка, рассказаны десятки новых и старых анекдотов, но главный разговор, ради которого позвали на виллу Муссу, так и не начинался. Наконец один из гостей, положив карты на стол и подняв глаза на Джабраилова, спросил:

— У вас какие отношения с налоговой инспекцией?

— У меня со всеми нормальные отношения, — сказал Джабраилов. — А почему вы спрашиваете?

— Анекдот вспомнил. Приходит в одну респектабельную контору налоговый инспектор, а там сидит заплесневелый старичок за большим столом у телефонного аппарата и мирно дремлет. Инспектор спрашивает:

— Чем занимается ваша контора?

— Разным, — отвечает старичок, подняв голову. — Заказывает киллера на дом. Организует похороны по высшему разряду.

— Ну, вот видите, говорит инспектор. А кассового аппарата в вашей конторе нет. Давно у вас ревизоры были?

— Да недели две назад, царство им небесное, — перекрестившись, отвечает старичок.

Джабраилов насторожился, поняв, что это и есть начало разговора, ради которого его пригласили сюда. Москвич поднял рюмку, поднес ее к губам, понюхал коньяк, но пить не стал. Поставил рюмку на стол и спросил:

— Вы хорошо знакомы с хозяином здешней страховой компании?

— В друзьях он у меня не был, но и отношения никогда не портились, — ответил Джабраилов.

— А вот у Владимира Савельевича испортились, — москвич кивнул в сторону мэра.

— Что-то случилось? — Джабраилов посмотрел на городского голову.

— Зарвался наш страховщик, — сказал мэр. — Ему надо идти под крыло московской компании, а он не хочет.

— А чем я могу помочь? — осторожно спросил Джабраилов.

— Предложить ему продать свой бизнес тебе. А ты его потом передашь нашим московским друзьям.

— Но он же откажется, — сказал Джабраилов.

— А ты сделай такое предложение, от которого не сможет отказаться.

Джабраилов понял, что попал в трудную ситуацию. Если об этом просит мэр, значит, надо сделать так, как он говорит. Владимир Савельевич был жестким человеком, каждое его слово старались расслышать, даже если он говорил шепотом. Те, кто не хотел слышать, тут же разорялись, отправлялись в тюрьму, а то и на кладбище. Но сейчас он не мог надавить на страховую компанию. Через два месяца состоятся перевыборы мэра. И если он вмешается в дела страховщиков, это может серьезно осложнить его шансы на победу. Поэтому он и поручает уладить дело со страховой компанией Джабраилову. Мусса Алиевич посмотрел на мэра, перевел взгляд на москвича и спросил:

— Когда это надо сделать?

— Завтра, — сказал москвич. — В конце недели мне надо быть дома. У меня там неотложные дела. Могу, конечно, оставить Виталия Борисовича, — москвич кивнул на своего товарища. — Он занимается у меня всеми юридическими делами. Но это нежелательно.

Джабраилов на несколько мгновений задумался. Ему не хотелось ввязываться в войну со страховой компанией. У ее председателя Миши Глушко были хорошие отношения с губернатором. Джабраилов не исключал, что губернатор сам или через кого-то из родственников участвовал в страховом бизнесе. Миша свою компанию не отдаст, он не захочет об этом даже слышать. Значит, придется сначала убирать Мишу, а затем кому-то из совета директоров предлагать продать компанию. Самый сообразительный из членов совета Леонид Фишман. Он сразу поймет, что от компании надо избавляться. Лучше всего поговорить об этом с Фишманом на похоронах Миши Глушко. Там для этого будет самая подходящая атмосфера. Но сам Джабраилов не должен участвовать ни в каких переговорах. Заняться этим надо будет поручить председателю правления банка «Доверие» Грише Хавкину. Они с Фишманом в хороших отношениях.

Конечно, благоразумнее всего было бы остаться от таких дел в стороне. Но Джабраилов полностью зависел от мэра. У мэра были свои люди и в милиции, и в прокуратуре, и в службе безопасности, и, конечно, в налоговой инспекции. Для мэра, даже если его не изберут на следующий срок, ничего не стоит прикрыть бизнес Джабраилова, в том числе забрать себе его банк «Доверие». Банк и сейчас в немалой степени держится на деньгах мэра и его друзей. Но по всем раскладам мэр без труда выиграет выборы. Сейчас городской голова внимательно смотрел на Джабраилова. Потом, не выдержав, спросил:

— Ну и что ты молчишь?

— Я не молчу, — ответил Джабраилов. — Я думаю.

— И долго тебе еще думать?

— Надо время, — сказал Джабраилов. — А его мало.

— Его у всех мало. Даже жизнь, и та сейчас коротка, — сказал мэр.

Джабраилов налил полную рюмку коньяка, залпом выпил, вытер губы ладонью и поднялся, чтобы уйти.

— А пулька? — протянул москвич, показывая рукой на карты. — Мы же ее еще не расписали.

Джабраилов снова сел за стол, но закончить пульку так и не удалось. Мэру позвонили по мобильному телефону, и он неожиданно заторопился. Вслед за ним ушел и Джабраилов, пожелав гостям спокойной ночи. Те уже попросили девочек проводить их до спален.

Сейчас Джабраилов сидел в своем кабинете и ждал начальника службы безопасности Семена Лобкова. Надо было подробно обсудить с ним, как убрать Мишу Глушко. Миша был хорошим, порядочным, всегда улыбчивым парнем, но у бизнеса свои, жестокие законы. В нем не может быть ни друзей, ни привязанностей. В нем могут быть только интересы. А интерес заключался в том, что после передачи страховой компании в руки москвичей, она, вне всякого сомнения, будет обслуживаться через банк «Доверие». Это условие Джабраилов выставит москвичам сам и, можно не сомневаться, они примут его безо всяких оговорок.

Мусса задумался. В последнее время с его людьми стали происходить совершенно непонятные вещи. Несколько дней назад у директора рынка Гусейнова в деревне сожгли машину. Такого не могло быть в принципе. Вот уже пять лет ни на кого из фирмы Джабраилова не смели даже посягнуть. Любой, кто решил бы это сделать, знал: малейшее посягательство означает только одно — неминуемую смерть. А здесь сожгли джип, который стоит полтора миллиона рублей, по сути дела, с позором выгнали его людей из деревни, и никто за это не ответил. Лобков до сих пор ничего не предпринимает по этому поводу. Неужели он думает, что такие вещи можно прощать? Сам Джабраилов еще не решил, какую месть необходимо устроить: сжечь дом крестьянина, из-за которого Гусейнов лишился джипа, конечно, вместе с ним и его семьей, или поджечь деревню?

В приемной раздались шаги, дверь приоткрылась, в ее проеме показалась голова личного телохранителя Джабраилова:

— Мусса, к тебе земляк пришел.

Джабраилов вспомнил, что еще вчера встретиться с ним хотел его дальний родственник, приехавший с Кавказа. Мусса назначил ему встречу на сегодня, но о конкретном времени не договаривались. Родственник должен был позвонить секретарше, а та назвать час встречи. Но у тех, кто живет в горах, совсем другое понятие о времени. Они встают с восходом солнца и ложатся спать с его закатом. Над городом рассвело, и родственник решил, что Мусса уже давно ждет его.

— Впусти, — сказал Джабраилов, и его лицо сразу стало скучным.

Дальние родственники, какими бы они ни были, всегда приезжают только по двум причинам: попросить денег или помочь решить какую-нибудь проблему. Джабраилов смотрел на это как на само собой разумеющееся (он и сам на их месте поступал бы так же), но каждый такой визит отнимает уйму времени. А его и без того не хватает. Родственник вошел. Это был старший сын его троюродного дяди.

— Салям, Мусса, — сложив ладони лодочкой, произнес он у порога и поклонился.

— Салям, Рамзан, — ответил, поднимаясь из кресла Джабраилов. — Проходи, дай я тебя обниму.

Рамзан прошел на середину комнаты, они обнялись, и Джабраилов, прикоснувшись щекой к его щеке, потянул родственника к дивану.

— Как отец? Как твои братья, дай им Аллах много лет жизни, — сказал Джабраилов, жестом предлагая родственнику садиться.

— Слава Аллаху, у них все в порядке, они передают тебе большой привет.

Джабраилов, усевшись на диван, нагнулся, протянул руку к столу и нажал на кнопку. В дверях тут же появился телохранитель.

— Принеси нам чаю и не пускай никого, пока мы говорим, — сказал Джабраилов.

Было слишком рано, секретарша еще не появилась на своем рабочем месте, и в таких случаях ее обязанности на некоторое время переходили к телохранителю. Через несколько минут он поставил на столик чай, сахар и печенье.

— Угощайся, — сказал Джабраилов родственнику, кивнув на столик.

Но тот не обратил на угощение никакого внимания. Он был напряжен, и это чувствовалось по его вздрагивающим рукам и нервному лицу.

— Нехорошая вещь случилась, Мусса, и ты должен ее исправить, — сказал родственник, положив дрожащие руки на колени. Его лицо стало еще более нервным, он шумно вздохнул расширившимися ноздрями и произнес, словно вытолкнул из себя камень: — Казбека изнасиловали.

— Как изнасиловали? — оторопело спросил Мусса и даже привстал с дивана. От слов родственника его словно пронзило током.

— В колонии изнасиловали. В той, что рядом с этим городом.

— Как он туда попал?

— Связался с русским шакалом. Шли вечером по улице. Девчонку встретили. Шакал затащил ее в кусты, насиловать начал.

— А Казбек?

— Казбек тоже насиловал. А потом шакал задушил ее, чтобы свидетелей не было. Телефон забрал, цепочку золотую. По телефону их и нашли.

— Когда это случилось?

— В прошлом году.

— Что же ты только сейчас мне об этом говоришь?

— Я думал, ты знаешь. Ты все должен знать.

— А откуда ты узнал, что Казбека изнасиловали?

— По телефону звонил. Кричал в телефон. Плакал, наверно.

— В колонии заключенным уже телефоны дают? — спросил, удивившись, Джабраилов.

— Не знаю. Я там не был. Может, попросил у кого.

Весть была ошеломляющей. Горцы сидели в тюрьме чаще всего за драки, связанные с убийствами, но до сих пор никто никогда их там еще не насиловал. Это был вызов, несравнимый по своим эмоциональным последствиям с тем, что произошло в деревне. Там сожгли машину, проще говоря, кусок железа. А здесь надругались над живым соплеменником. В голове Джабраилова сразу стала возникать целая вереница вопросов. Первый и самый главный — кто это сделал? Люди, совершившие это, должны умереть, и они умрут. Здесь не может быть никаких сомнений. Но их надо еще вычислить. Второй, не менее важный вопрос, — почему это случилось именно сейчас? Ведь Казбек сидит в тюрьме не первый день, надругаться над ним можно было давно. Несомненно, что насилие связано с каким-то другим событием. С каким именно? Это тоже надо разгадать потому, что иначе не избежать может быть еще больших неприятностей. Джабраилов почувствовал, как у него заныло под ложечкой.

— Что еще ты хочешь мне сказать? — спросил Джабраилов родственника.

— Сулейман женится.

— Какой Сулейман?

— Мой брат младший. Ты разве забыл?

— У тебя сколько братьев? Четверо?

— Пять. И две сестры.

— Ты когда домой едешь?

— Завтра самолетом хочу лететь.

— Зайди ко мне сегодня вечером. В восемь часов. Я брату денег на свадьбу дам.

— А что с Казбеком будет? Что я дома скажу?

— Если сегодня узнаю, вечером тебе расскажу. А сейчас извини, у меня дел много. И про Казбека буду узнавать. Не обижайся, брат. Жизнь у меня такая.

Джабраилов поднялся с дивана, проводил родственника до дверей. В приемной вместе с телохранителем сидел начальник службы безопасности Семен Лобков. Джабраилов кивком головы пригласил его к себе.

Лобков — маленький, юркий, с глубоко спрятанными холодными глазами, в которых никогда не отражались никакие эмоции, прошел к столу и молча сел за небольшой приставной столик. Положил на него руки и, повернувшись, уставился на Джабраилова. Он заранее чувствовал, когда хозяин собирался говорить ему что-то важное и внутренне собирался, чтобы не пропустить ни одного слова. В том, что разговор будет именно таким, не было никаких сомнений. Так рано Джабраилов вызывал к себе Лобкова только в особых случаях.

— Что у тебя есть по Глушко? — спросил Джабраилов, тяжело опускаясь в кресло. Последние новости придавили его своей тяжестью.

— У меня есть все. А что вас интересует?

— Глушко встал поперек нашего бизнеса. Я думал, это от непонимания. Но он все прекрасно понимает, и все делает преднамеренно. Если мы не разберемся с ним, над нами нависнет серьезная угроза.

Лобков промолчал, давая понять хозяину, что хочет выслушать его до конца. Тот встал, подошел к холодильнику, достал бутылку минеральной воды и, показав на нее Лобкову, спросил:

— Будешь?

Лобков отрицательно покачал головой. Джабраилов налил воды в стакан, выпил, поставил бутылку назад и снова сел на свое место за стол.

— Мне нелегко об этом говорить, — сказал он, опустив глаза и отвернувшись от Лобкова, — но Миша Глушко зашел слишком далеко. Если мы не уберем его, понесем огромные невосполнимые потери. Потребуется много времени, чтобы потом прийти в себя. Ты куда собираешься нынче в отпуск? — неожиданно перевел разговор на другую тему Джабраилов. Он всегда делал так, когда собеседнику требовалось время обдумать то, что было сказано до этого.

— На Мальорку.

— С женой летишь?

— Да, с женой.

— Это правильно. Семья — опора человека. Он все делает ради семьи. Не будет жены, детей, не будет и смысла жизни. Ведь не ради денег живем. Деньги приносят счастье только тому, у кого хорошая семья. Путевки уже оплатил?

— Завтра пойду выкупать.

— Надо все сделать до отъезда в отпуск.

— Но я же улетаю через пять дней. Вы ведь это знаете.

— Пять дней — это очень много. За пять дней можно несколько раз вокруг земли обернуться. Завтра утром скажешь, сколько это будет стоить. Свои премиальные тоже включи. В отпуске денег много идет. Женщины любят их тратить.

Джабраилов замолчал, и Лобков понял, что разговор окончен. Судьба Миши Глушко решена, надо договариваться с исполнителями.

В городе уже давно существовала фирма профессиональных киллеров. Ни один человек, заказывавший им работу, не видел ни одного из них. Заказы и оплата делались по Интернету через посредников, которые тоже не знали другу друга. Поэтому ни одно заказное убийство, произошедшее за последние годы в городе, не было раскрыто. Лобков не раз пользовался услугами этой фирмы, и еще не было случая, чтобы она не выполнила заказ. Зная код, он быстро нашел ее в Интернете, и уже через несколько минут заказ был оформлен. Для того чтобы начался отсчет времени, надо было сделать частичную предоплату. Премиальные Лобкова составляли десять процентов от суммы сделки. Лобков не стал ждать следующего утра для того, чтобы предоставить счет Джабраилову. Он принес его вечером. Мусса Джабраилов никогда не скупился на деньги. Он тут же выдал премиальные Лобкову, пожелав хорошо провести время на средиземноморском острове Мальорка.

На следующий день Миша Глушко был застрелен в лифте собственного дома, когда возвращался в свою квартиру после насыщенного трудового дня. А незадолго перед этим Джабраилов навестил начальника Главного управления исполнения наказаний Степана Богдановича Подъяченко и целый час беседовал с ним, выясняя, каким образом можно облегчить участь осужденного на шесть лет за изнасилование и убийство Казбека Анварова.

Подъяченко досконально знал лагерную жизнь. В службе исполнения наказаний он начал работать в начале девяностых в должности начальника отряда. В отряде сто заключенных, живущих в огороженном колючей проволокой пространстве. В жилом блоке, где они спят, — пятьдесят двухэтажных кроватей, насилие там совершается каждый день. И хотя заключенные никогда не доносят друг на друга, начальник отряда знает, кто и кого насилует, из-за чего начинаются разборки, а иногда и убийства. У каждого начальника, если он несет службу исправно, есть свои осведомители.

Через четыре года из начальников отряда его перевели дежурным помощником начальника колонии. Советская система к этому времени рухнула окончательно, это отразилось и на положении заключенных. Они потеряли заказы, которыми их обеспечивали действовавшие промышленные предприятия. Теперь предприятий не стало, и дармовая рабочая сила оказалась никому не нужной. Бюджет урезали до минимума, и начальники колоний стали искать возможность любого заработка.

У Подъяченко были друзья в городе, занявшиеся строительным бизнесом. Он предложил начальнику колонии делать бетонные блоки для фундаментов зданий. А затем и столярные изделия. Сбытом их занялся Подъяченко. Вскоре он построил себе и начальнику колонии роскошные виллы, услужил кое-кому из областного начальства. Его заметили и перевели в Главное управление исполнения наказаний. А еще через четыре года он возглавил это управление и вскоре получил звание генерала. Строительный бизнес был по-прежнему в его руках, только теперь он разросся и давал миллионные доходы. На положении заключенных это никак не отразилось, а Подъяченко стал одним из самых уважаемых людей в городе. Джабраилова он встретил как бизнесмен бизнесмена и его проблемы воспринял почти как свои собственные.

— Я в ближайшие же дни выясню, что там произошло и подумаю, что можно сделать для вашего земляка, — тут же пообещал Подъяченко.

— В ближайшие дни нельзя, — сказал Джабраилов, состроив скорбное лицо. — Это будет поздно. Надо сделать сегодня-завтра.

Подъяченко на минуту задумался, потом сказал:

— Освободить его трудно, он осужден не по той статье, по которой освобождают досрочно. Но прошение о помиловании все равно подать нужно. В этом случае дело подлежит пересмотру, и тогда вашего земляка можно будет из колонии общего режима перевести в колонию поселения.

— Это и надо сделать, — обрадовался Джабраилов и тут же стал прикидывать, сколько потребуется заплатить за подобную услугу.

— Вся беда в том, что на такие дела требуется время, — заметил Подъяченко. — Мы со своей стороны можем быстро подготовить бумаги, написать безупречную характеристику. Все остальное решает суд. Когда он состоится, какие обстоятельства учтет, мне неизвестно.

Подъяченко отстраненно посмотрел в окно. Джабраилов понял, что этим отстраненным взглядом он начинает торг, и тут же спросил:

— Вы, наверное, давно не были в отпуске? Не хочется об этом говорить, но вид у вас немного усталый. Мой начальник службы безопасности через три дня улетает с семьей на остров Мальорку. Завидую ему. Нам с вами такой отдых и не снится.

— А на Мальорке тунцы водятся? — неожиданно спросил Подъяченко.

— Вот этого я не знаю. — Вопрос застал Джабраилова врасплох, и он даже засмущался.

— У меня зять помешался на рыбалке, — сказал Подъяченко. — Ездил на Каспий ловить осетров, в Карелии ловил семгу. Мне привозил здоровенную, килограммов на восемь. А теперь захотел поймать тунца. Говорит, это на Мальдивах. Мальдивы, случайно, не на Мальорке?

— Честно говоря, не знаю, — признался Джабраилов. — Но сегодня же выясню. Он один хочет ехать или с женой?

— С женой и дочкой, — сказал Подъяченко.

— Пусть завтра позвонит мне в офис, я скажу, чтобы все сделали.

Джабраилов понимал, что за услугу придется заплатить немалые деньги, но у него не было выбора. Причем путевки на Мальдивы были еще не самой большой платой. Зятю Подъяченко придется дать солидную сумму на карманные расходы, это больше того, что стоят путевки. Но таковы законы бизнеса, тут уж ничего не поделаешь.

— Ну, вот и договорились. — Подъяченко повернулся к Джабраилову и спросил: — Как фамилия вашего земляка?

— Анваров.

— Я распоряжусь, чтобы его сегодня же перевели в другой отряд, — сказал Подъяченко. — Подальше от головорезов, которые совершили с ним эту гадость.

— Мне обязательно нужно знать, кто это совершил, — сказал Джабраилов.

— Мы это выясним. А как только дело передадут в суд на пересмотр, я вам скажу, кто будет им заниматься.

Подъяченко понимал, что делает для Джабраилова не так уж и много. Но кто сделает больше? Теперь дай бог, чтобы земляк Муссы дожил до нового суда.

8

Утро выдалось солнечным, воздух в сосновом лесу был наполнен необыкновенно прозрачным золотистым светом. Его высокие снопы, осторожно раздвигая сосны, упирались в землю, роса, каплями висевшая на листьях травы, вспыхивала перламутром, и от этого казалось, что на земле тут и там зажигаются звездочки. Было так тихо, что Беспалов услышал, как с высокой сосны сорвалась шишка и, стуча о ветки, скатилась на землю. Глебов, прислушиваясь к стуку, повернул голову и удивленно сказал:

— Хорошо-то как, товарищ капитан. Я уж и не помню, когда был в таком лесу.

— А на Кавказе? Там ведь тоже лес. И, между прочим, прекрасный.

— Я вспоминаю Кавказ, как самый страшный сон в моей жизни. Все, во что верил до этого, сгорело там. Пока не попал туда, не знал, что такое ненависть, предательство, надругательство над живым человеком. Помните медсестру Валю?

Беспалов вздрогнул. Глебов, сам того не зная, попал в самое больное место. Валя пробыла в медсанчасти всего несколько дней. Солдаты не успели даже выяснить, откуда она прибыла. Стройная, с хорошей фигуркой и красивым лицом, она очаровывала каждого, кто видел ее хотя бы один раз. Улыбка, казалось, не сходила с ее лица. Увидев ее, раненые солдаты стеснялись открыто выказывать свою боль. А уж как она старалась о каждом раненом! Проходя мимо, обязательно поправит подушку и одеяло, прикоснется ладонью ко лбу или щеке, спросит, не надо ли чего. И обязательно улыбнется, озарив палату, словно раннее утреннее солнышко. Будто говорит солдату: только выдержи еще немного, дальше у тебя будет долгая и счастливая жизнь. Настоящая сестра милосердия.

Утро в тот страшный день было таким же благоухающим, как сегодня. Устав после ночного дежурства, Валя вышла за палатки солдат, в десяти метрах от которых начинался лес, чтобы подышать свежим воздухом и нарвать букетик цветов. На ее столике всегда стояли свежие цветы. Лес был безопасным. Выше на гребне горы стоял наш пост, и боевики никогда не проникали за него. Через полчаса Валя потребовалась в медсанбате. Послали за ней двух солдат, которые тут же наткнулись на боевиков, открывших по ним огонь. Один из солдат был убит, другого ранили. Батальон подняли по тревоге. Боевиков было шестеро. За ними послали группу преследования, командовать которой приказали Беспалову. Он и увидел Валю, лежавшую с задранной юбкой в луже крови. Под ней была лопата. Когда солдаты начали поднимать Валю, оказалось, что черенок лопаты до самого основания воткнут в нее. Беспалов, закрыв глаза от ужаса и отвернувшись, приказал оставить тело медсестры на месте, а самим гнаться за боевиками. Их настигли в расщелине, в двух километрах от места, где они совершили убийство.

Беспалов разделил группу надвое, послав четырех самых опытных солдат во главе с Глебовым вниз, а сам с остальными стал подниматься к вершине. Он увидел боевиков у скалы, где, как потом выяснилось, находился тайник с оружием. Они тоже заметили солдат, подбирающихся снизу, и терпеливо ждали, когда те подойдут ближе. Но Беспалов упредил их. Он выстрелил из подствольного гранатомета как раз в то время, когда они поднимали стволы автоматов, чтобы открыть огонь. Подствольник Беспалов использовал для того, чтобы боевики сразу поняли: расплата за русскую девушку будет жестокой. Один из них тут же уткнулся головой в землю, неестественно подогнув под себя руку, другой, растянувшись рядом, несколько мгновений скреб ногой камни, потом затих. Остальные обернулись, пытаясь определить, откуда стреляют. И сразу попали под огонь всей группы.

Когда Беспалов подбежал к скале, там уже были солдаты Глебова. Один из них, худой и высокий, с красивым мальчишеским лицом, бился в истерике. Слезы, пульсируя, словно прозрачная кровь из вены, катились по его лицу. Он расстрелял весь рожок в головы убитых и, заходясь в истерике, пинал тяжелым ботинком окровавленного бородача. Размозженная голова боевика стукалась о камни, в ней нельзя было узнать человека.

— Они же звери! — кричал солдат. — Они не имеют права жить на нашей планете. Такую девушку загубили! И — как!

Беспалов не останавливал его, понимая, что солдат не контролирует себя. Когда солдат выдохся и, тяжело дыша, уперся в Беспалова бессмысленным взглядом, тот сказал:

— Нам самим нельзя превращаться в зверей. Иначе станем такими же, как они.

Тело Вали перенесли в медсанчасть, потом отправили самолетом в Ростов, а оттуда в Тамбов, чтобы похоронить рядом с родителями. Оказалось, что она была родом из Тамбова. Но и медперсонал, и солдаты еще долго не могли прийти в себя после того страшного случая.

Сейчас Беспалов думал о том, что в огне кавказской войны у многих русских солдат сгорело все, во что они верили до этого. И Надю, над которой, по всей вероятности, измывались так же, как над Валей, он потерял потому, что его отправили на войну. А когда он выполнил свой долг солдата, его выбросили за ненадобностью, превратили в бомжа. И не только его. Тысячи таких, как он, отвоевав и сохранив страну, оказались не нужны ей. Хозяевами жизни стали совсем другие. Когда Беспалов размышлял об этом, на его щеках начинали играть тяжелые желваки.

— Вы, Глебов, так и не нашли работу? — спросил Беспалов, посмотрев в глаза бывшему сержанту.

— Нет, товарищ капитан, — ответил Глебов. — Где ее найдешь? Заводы закрыли, работать можно только охранником у тех, кто наворовал. Я лучше займусь экспроприацией наворованного.

— А вы? — Беспалов обратился к Елагину.

— Мы с Никитой пытались организовать автомастерскую, — сказал Елагин. — Но не выдержали конкуренции с автоцентрами. Все импортные запчасти идут туда. У нас были только ворованные, снятые со старых машин. А сейчас старья все меньше и меньше. Пошлины подняли, и старая машина стоит почти как новая. Чтобы не пропасть с голоду, подрабатываем таксистами.

— А здесь конкуренции не боитесь?

— В сообществе таксистов свое правило: живи сам и давай жить другим.

— Везде бы так, — заметил Беспалов.

— Везде не получится. Там, где крутятся большие деньги, законы совсем другие. — Елагин натянуто улыбнулся, понимая, что говорит прописную истину.

— Выходит, деньги — это зло?

— Когда их много, всегда так.

— Ну, тогда за дело, — сказал Беспалов. — Какая длина этой трассы?

— Два с половиной километра. Туда и обратно будет пять, — ответил Елагин.

— Осилим? — Беспалов обвел бывших разведчиков-диверсантов внимательным, придирчивым взглядом. Таким, каким он осматривал своих солдат перед выходом на задание.

— Я — точно нет, — тут же признался Биденко.

— Значит, мы с Биденко пробежим половину трассы, — сказал Беспалов. — А вам придется пробежать всю.

— Многовато для начала, — заметил Глебов.

— Кому будет многовато, повернет назад, — сказал Беспалов. — Строимся в цепочку и стартуем. Вы, Глебов, побежите первым. Я — замыкающим.

Уже через сто метров Беспалов понял, что всю дистанцию ему не пробежать. Дыхания не хватало, в правом подреберье появилась боль. Он стал прислушиваться к ней, опасаясь, что она может усилиться. Ранение было в правый бок, по всей видимости, ныли не совсем зажившие швы. Но бежавший неторопливой трусцой впереди него Биденко не сбавлял хода, и Беспалову невольно пришлось не отставать. К его удивлению боль понемногу стала проходить, он втягивался в ритм бега.

— Скажите, Биденко, — спросил Беспалов, сдерживая дыхание, — Джабраилов когда-нибудь приходит на базар?

— Никогда, — ответил Биденко.

— А Хавкин?

— Хавкин тоже не ходит.

— Вы были в его банке?

— Был и не один раз.

Ответ удивил Беспалова, он считал, что отставному сержанту в таких учреждениях делать нечего. Поэтому спросил:

— А что вы там делали?

— Устраивался на работу, — сказал Биденко. — Когда рухнули все заводы, а я ведь на текстильном комбинате сменным мастером работал, с полгода пытался найти что-то подходящее. Но таких, как я, на улице оказались тысячи. Никто нас никуда не брал. Тогда я вспомнил свою военную специальность и решил устроиться к Хавкину в службу безопасности. Но туда принимали только ментов, у которых и в городе, и в области хорошие связи. В банке Хавкина отмываются деньги всех воротил. И прикрывать их должны те, кому по обязанности надо с этими воротилами бороться. В нашей стране сегодня все переплелось. Поэтому и опускаемся на самое дно. Снаружи только ноздри остались, еще немного — и захлебнемся.

— А семья? — спросил Беспалов.

— А что семья? Когда жрать стало нечего, жена с дочкой уехала к родителям в деревню. Сколько ее ни прошу, возвращаться не хочет. Разгромим банду, уеду к ней. Буду наслаждаться деревенской тишиной.

— В деревне тишины тоже нет, — сказал Беспалов, вспомнив то, что произошло у сестры. — Джабраилов и туда руки протянул.

— У меня жена из Забайкалья, — сказал Биденко. — Там Джабраиловых нету.

— Там во всю китайцы селятся.

— Китайцев много, это правда, — согласился Биденко. — Приживутся, пустят корни, и тогда там начнется то же самое, что и здесь. И почему мы такие безразличные к самим себе, товарищ капитан? Почему не думаем о том, что станет с нашими детьми? Где они жить будут?

— Я не могу ответить на этот вопрос, — сказал Беспалов.

— Я знаю, что не можете, — ответил Биденко.

— Каждый должен решить для себя, почему он стал таким, — сказал Беспалов.

— Мы такими не станем, — твердо произнес Биденко.

— Мы — нет. А вот почему другие стали?

— Потому что живем по принципу — день прошел, и ладно. А как он прошел, что за этот день сделано, никого не интересует. Настоящей жизнью мы еще никогда не жили. И теперь уж, наверно, не будем жить. Пока проснемся и придем в себя, России уже не будет.

— Я с этим абсолютно не согласен, — сказал Беспалов. — Были времена и хуже, а выживали. И страна возрождалась.

— Так то было раньше. Сейчас и время другое, и народ совсем другой.

— Поставь перед народом большую цель — и он тут же встрепенется, — сказал Беспалов.

— Кто ее поставит?

— Но вы же себе поставили.

— Это оттого, что загнали нас в угол. Я был бы счастлив, если бы имел нормальную работу и нормальную зарплату.

— Но у вас же есть работа, — сказал Беспалов.

— На кого я работаю? На Гусейнова? Таких, как он, нужно давить, как гнид. Это же паразит. Пока от них не избавимся, ни о какой нормальной жизни думать нечего.

Беспалов начал уставать и сбавил ход. Это заметила вся группа и вслед за ним замедлила бег. Елагин остановился, пропустил вперед себя Глебова и Биденко и, семеня мелкой трусцой, спросил Беспалова:

— Как себя чувствуете, товарищ капитан? Может, для вас на сегодня хватит? С ранением шутить нельзя.

— Я самочувствием и руководствуюсь, — ответил Беспалов. — Как только почувствую, что больше не могу, скажу не стесняясь.

Елагин встроился в цепочку, но не на свое место, а побежал перед Беспаловым. Тот обратил внимание на то, что бежит Елагин легко, словно играет, дыхания его не слышно, локти ходят сами собой. Плечи у Елагина широкие, прямые, тело мускулистое, таких нагрузок, как сегодня, оно не чувствует, утренний бег для него в удовольствие.

— Скажите, Елагин, — спросил Беспалов, — в каком звании вас уволили из армии?

— Старшего лейтенанта.

— А что вы заканчивали?

— Омское танковое училище.

Беспалов понял, почему Елагин организовал авторемонтную мастерскую — он хорошо знал технику. Танкистов из армии увольняли в первую очередь, бронетанковые войска сокращали, считая, что их время уже прошло, да и содержание современной бронетехники обходится слишком дорого. Теперь, по всей видимости, возьмутся за авиацию и флот.

— А что стало с вашей автомастерской? — спросил Беспалов.

— Мастерской она только называлась, — Елагин чуть притормозил и теперь бежал рядом с Беспаловым. — Это всего-навсего гараж на две машины со смотровой ямой. Мы с Никитой под гараж ее и используем.

— А какая у вас машина?

— У меня их две. «Тойота Марк II», на которой я таксистом работаю, и микроавтобус, тоже «тойота»».

— А у Никиты?

— У Никиты «мицубиси».

— Предпочтение японским отдаете?

— Хорошие машины. Довольно надежные и в эксплуатации удобные.

— Семья у вас есть? — спросил Беспалов.

— Семьи нету. Есть только девушка, — ответил Елагин.

— А почему не женитесь?

— Для семьи условия нужны. Квартира, зарплата стабильная. Жениться, значит, сразу завести детей. Я семьи без детей не представляю. А сейчас разве это возможно? Я только теперь начал осознавать, какой спокойной была жизнь при прежнем строе. На работу на каждом углу зазывали, квартиру давали бесплатно, а уж об общежитии и говорить нечего. Родился ребенок — детсад, пожалуйста. Образование бесплатное, лекарства копейки стоили. Очень сожалею, что мне при том строе в зрелом возрасте пожить не пришлось. В училище пацаном ушел, потом эта война. А когда вернулся, от того, что было, остались одни дымящиеся развалины.

— А чем вам Джабраилов не нравится?

— Мне все паразиты не нравятся, не только Джабраилов. Если бы он честно заработал деньги, построил на них завод или фабрику, дал людям работу, хорошую зарплату, а прибыль брал себе, я бы с этим смирился. А то ведь он живет за счет того, что крышует мафию, в том числе героиновую, обирает крестьян и мелких торговцев, которые и без того еле сводят концы с концами. Джабраилов растлевает общество. Если его не поставить не место, он возьмет под контроль всю нашу жизнь, превратит весь город в один концентрационный лагерь.

— Бегите дальше, а с меня на первый раз хватит, — сказал Беспалов. — Я подожду вас здесь. Вы, Елагин, назначаетесь старшим группы.

Беспалов действительно почувствовал себя неважно. Слишком уж большую нагрузку он взял для первого раза. Но ему так хотелось побыстрее набрать хорошую физическую форму, при которой тело, не замечая нагрузок, становится невесомым. А от этого и на душе светлее.

Одновременно с этим он думал о себе и своих товарищах по оружию. Чувство несправедливости, словно заноза, сидело в сердце каждого из них. Не заслужили они того, чтобы быть выброшенными на улицу и оказаться на ней словно бездомные собаки. Это чувство жгло, распаляя душу и у самого Беспалова. Снова вспомнилась медсестра Валя и молоденький солдат из его группы, в истерике пинавший убитого боевика. Солдата звали Алексей Егоршев, в армию его призвали из подмосковного Орехово-Зуево. Зверство бандитов останется в его душе на всю жизнь. А сама душа станет изуродованной потому, что самыми страшными ночами к нему во сне будет приходить убитая Валя и просить об отмщении. Она и к Беспалову неоднократно приходила. «Интересно, жив ли Егоршев? — подумал Беспалов. — Меня ранило, а он остался дослуживать свой срок в горах. И, если жив, то чем занимается? Неужели тоже оказался на улице, как и мы?»

И еще Беспалов подумал о том, что теперь он накрепко связан с Джабраиловым. Сам себя повязал с ним, когда поджег джип на деревенской улице. Джабраилов никогда не простит унижения соплеменников. В лучшем случае подожжет дом Миронова, в худшем — спалит всю деревню. Сделать это нетрудно. В этом году в Сибири вот уже два месяца не выпало ни одного дождя, а жара стоит несусветная. В ветреный день стоит поджечь один дом, и от него запылает вся деревня. В сибирских селениях все жилье сплошь деревянное. В такую погоду оно вспыхнет, как порох. На службе у Джабраилова одни головорезы. Им что убить человека, что сжечь село ничего не стоит. Беспалов насмотрелся на них в горах Кавказа. Конечно, и среди горцев порядочных людей немало. Таких, как старик Зелимхан, внучку которого ходил спасать Беспалов. Но этих Джабраилов к себе не берет, да они и не пойдут к нему. Они в своем селении землю обихаживают, сады разводят, детей растят. Каждая копейка дается им нелегким трудом, они знают ей цену. И хорошо знают цену человеческой жизни. Трудящийся человек никогда не станет головорезом.

С соседней сосны раздалось цоканье, и Беспалов поднял голову. Высоко на ветке сидела белка и настороженно разглядывала его. Ее пушистый, с рыжеватым отливом хвост лежал на спине, маленькие ушки с кисточками темных волос торчали над головой. Время от времени белка нервно подергивала хвостом и цокала. Она пыталась отгадать намерения стоявшего под деревом человека. Зверек был симпатичным, и Беспалов с любопытством рассматривал его. Но белке надоело человеческое внимание. Она перескочила на ветку повыше, потом забралась на самую вершину сосны и перепрыгнула на соседнее дерево. Беспалов пытался разглядеть ее на нем, но белку скрывали разлапистые ветки, с дерева раздавалось только цоканье. Белка снова была недовольна чем-то. Потом она затихла, очевидно, удалившись в глубь леса.

Вскоре на просеке показалась вся группа бывших солдат, бежавших неторопливой трусцой. Первым был Глебов, замыкал цепочку Елагин. Глядя на них, Беспалов снова почувствовал себя командиром. Теперь он знал: никто не сможет тронуть кого-либо из них даже пальцем. В том числе и Джабраилов. Теперь они живут по правилу: один за всех и все за одного. Ребята побывали в таких переделках, что им не страшен даже черт. Они знают все — и боевое искусство, и снайперскую стрельбу, и подрывное дело. Таким ребятам нет цены. Как нет задачи, которую бы они не решили. Им надо лишь немного набрать физическую форму. Особенно Биденко и конечно же самому Беспалову. Но форма дело наживное, через неделю все ребята будут в порядке.

— Ну что, командир, на первый раз хватит? — спросил Елагин, когда группа поравнялась с Беспаловым.

— Думаю, что да, — ответил Беспалов, еще раз отмечая хорошую физическую форму старшего лейтенанта.

Елагин дышал ровно, его лицо немного раскраснелось, глаза были веселыми. Пятикилометровая пробежка оказалась для него не более, чем забавой. Таким же спокойным выглядел и Ушаков. Он был самым молчаливым из всех, в разговор никогда не вступал первым, больше слушал, что скажут другие. Ушаков был крупным, коренастым парнем с широкими, как лопаты, ладонями. Когда он сжимал их в кулаки, они походили на пудовые гири. Он молча остановился около Беспалова, ожидая, что тот скажет дальше.

Из всей группы выпадал один Биденко. Он тяжело дышал, по его лицу стекали капельки пота.

— Устали? — спросил Беспалов.

— Это потому, что первый раз, — сказал Биденко, нервно втягивая воздух дрожащими ноздрями. — Надо привести в порядок дыхание. К концу недели все будет в норме, товарищ капитан.

— Я в этом не сомневаюсь, — ответил Беспалов. — Три минуты отдыха — и расходимся по домам. Из леса выходим по одному с интервалом в четыре минуты. Завтра встречаемся здесь же, в это время.

Возвратившись на квартиру, Беспалов принял душ, позавтракал и стал размышлять об операции. Его интересовали люди, с которыми предстояло столкнуться. Он уже навел о них кое-какие справки.

Председатель правления банка Григорий Наумович Хавкин до распада Советского Союза и прихода к власти в России Ельцина был фарцовщиком. Через своих знакомых, таких же, как он, доставал со складов магазинов джинсы и перепродавал их в основном студентам. Джинсы в то время были среди молодежи в особой моде, а достать их легально не представлялось возможным. Сейчас это называется бизнесом, в советские времена подобные операции считались спекуляцией. Но Гриша счастливо избегал контактов с правоохранительными органами. Спекулируя джинсами, слишком богатым он не стал, но на необходимые нужды денег всегда имел в достатке.

Во время президентства Ельцина Гриша открыл пункт обмена валюты. Через туристическое бюро скупал доллары и марки у приезжающих в город иностранцев и с очень большой выгодой перепродавал их за рубли в своем обменном пункте. Это было уже легально, такая деятельность поощрялась властями. Бизнес Гриши рос как на дрожжах, вслед за первым он открыл еще несколько пунктов обмена валюты. Деньги надо было где-то хранить и пускать в оборот, поэтому Гриша основал свой банк, назвав его «Доверие». Но к этому времени вкус к деньгам проявили и другие люди. Появилось много обиженных. В первую очередь среди высших чиновников, оттертых от финансовых потоков более шустрыми, наподобие Гриши, людьми, и силовиков, всегда стоявших на страже народного богатства и вдруг осознавших, что их средь бела дня обобрали все те же шустряки. Банки стали переходить под контроль высших чиновников и бывших силовиков, а те, кто отказывался это сделать, разорялись. Гришу неминуемо постигла бы та же участь, если бы не началась Кавказская война. Она потребовала огромных денег. Они курсировали между Москвой и Кавказом, оседая по дороге туда и обратно во многих карманах. Их тоже потребовалось отмывать. Тогда и появился перед Гришей Джабраилов.

Приехавшие в город кавказцы были дерзкими и беспощадными. Пока неторопливые, привыкшие подолгу обдумывать каждое действие сибиряки пришли в себя, все прибыльные места в областном центре отошли к горцам. Дававший очень хороший доход центральный рынок города в самом начале приватизации государственного имущества прибрал к своим рукам бывший начальник горкомхоза Хомяков. Джабраилов пришел к нему в кабинет, закрыл за собой дверь, по-домашнему сел на стул около начальственного стола и, улыбаясь и поблескивая черными выпуклыми глазами, сказал:

— Поговорить хочу.

Хомяков, бывший человеком властным и по натуре хамоватым, грубо оборвал:

— У меня нет времени на разговоры, — и начал подниматься из-за стола. Кавказец с первого взгляда чем-то не понравился ему.

Улыбка тут же сошла с лица Джабраилова, и он жестко произнес:

— Сядь, у меня к тебе предложение.

— Какое предложение? — спросил Хомяков, оторопев. До сих пор с ним еще никто не разговаривал так дерзко.

— У меня есть мальчик хороший, его на работу надо устроить, — сказал Джабраилов. — Возьми его к себе заместителем. Замечательный помощник будет.

— У меня нет должности помощника, — сказал Хомяков.

— А ты подумай до завтра. — Джабраилов снова улыбнулся, но на этот раз Хомяков почувствовал от его улыбки леденящий холодок под ложечкой.

Он поборол это чувство и, поднявшись из-за стола, сказал:

— Извини, дорогой, но у меня действительно нет времени.

— Я завтра приду, и ты мне скажешь, что придумал. — Джабраилов тоже поднялся.

Хомяков слукавил, говоря, что у него нет помощника. Его помощником в должности заместителя директора рынка и одновременно руководителя службы безопасности являлся бывший начальник районного отдела внутренних дел Фефелов. Проводив Джабраилова, Хомяков тут же отыскал его и рассказал о странном посетителе. Фефелов молча выслушал своего начальника и равнодушно сказал:

— Придет еще раз, пошли его подальше.

Хомяков так и сделал на следующий день. А еще через день его расстреляли из автомата «узи», когда он пытался открыть дверь собственного подъезда. При вскрытии в морге из тела Хомякова извлекли шестнадцать пуль. Милиция сбилась с ног, но найти киллеров не смогла. Никто не запомнил даже марку машины, которая подъезжала к подъезду. Убийство было совершено в высшей степени профессионально. Правоохранительные органы поняли, что в городе появилась хорошо организованная преступная группа.

Фефелов тоже понял свою ошибку. Он недооценил странного посетителя, приняв его за простачка. И когда через две недели после похорон в его кабинете появился Джабраилов, задал тому всего лишь один вопрос:

— Почему ты хочешь устроить своего мальчика именно на должность заместителя директора рынка?

— Молодой еще, неопытный, — сказал Джабраилов. — Надо немножко поработать, опыта приобрести. Тогда и станет директором.

Фефелов насупился. Несколько мгновений молчал, уставившись взглядом в стол и барабаня по нему пальцами. Потом глухо произнес:

— Здесь не все я решаю. Посоветоваться надо.

— Понимаю, что надо, — согласился Джабраилов. — Советуйся, завтра в десять утра скажешь.

Советоваться Фефелов пошел к своему дружку, начальнику городского отдела по борьбе с организованной преступностью Смольякову. Тот посчитал, что с такими, как Джабраилов, надо действовать смело и решительно. А поэтому кавказца следует задержать прямо в кабинете директора рынка, иначе потом его не поймаешь. Для этого на следующее утро он отправил к Фефелову двух оперативников. Через сорок минут Смольякову позвонил один из частных охранников рынка и сказал, что в кабинете директора обнаружил три трупа. Нового директора рынка Фефелова и двух незнакомых ему мужчин. У Смольякова заскребло под ложечкой. Он понял, что вместе с Фефеловым погибли и его оперативники. Убийц снова не нашли.

Джабраилов между тем купил главную гостиницу города, сменил там всю обслугу, набрал девочек для круглосуточного обслуживания постояльцев, поставил свою охрану. Начал участвовать в благотворительных мероприятиях, по праздничным дням посылать мелкие подарки в детские дома и дома престарелых. В ресторане гостинцы стали отмечать корпоративные вечера городские начальники и местные дельцы. В нем вкусно готовили, плюс ко всему Джабраилов делал для таких гостей хорошую скидку. Здесь он и познакомился со Смольяковым. Они быстро поняли друг друга. Отдел по борьбе с организованной преступностью не только перестал мешать Джабраилову, но и начал снабжать его информацией о владельцах самых крупных состояний. Нет нужды говорить, что все они были нажиты незаконно и силовиков к своим деньгам не пускали. Дела на таких людей силовым структурам заводить не разрешалось, а поскольку служба безопасности Джабраилова подчинялась только ему, он и решал, у кого и сколько нужно отнять. Если человек не расставался с награбленным сам, его отправляли на тот свет. Чем ценнее была информация, тем большие деньги получал за нее Смольяков.

В гостинице Джабраилова тоже находился обменный пункт валюты, принадлежавший Хавкину. И когда Джабраилов предложил ему стать партнером по банковскому бизнесу, тот, не раздумывая, согласился. Кавказец не очень разбирался в финансовых хитросплетениях, да они и не интересовали его. Всеми делами в банке заправлял Хавкин, а Джабраилов взял его под свою защиту.

В банке отмывались все деньги, которые проходили через руки Джабраилова. К этому времени он уже взял под полный контроль букмекерские конторы, рынки и мелкий ссудный бизнес. Эти ссуды, предоставляемые под большие проценты, не проходили через банковские операции, они выдавались наличными на короткие сроки под расписку, а иногда и без нее. Не возвратить ссуду, означало потерять все, в том числе поставить под угрозу собственную жизнь. Долги выколачивала служба безопасности Гусейнова, в особых случаях в дела по возвращению долгов вмешивались люди Джабраилова.

Существовала в банке и еще одна сфера деятельности, о которой знали всего несколько человек. В его хранилище постоянно находились деньги, которые никогда не проходили по банковским документам. Ими распоряжался только Джабраилов. Эти деньги тайно привозили к Хавкину, вместе с ними ему же передавалась флэшка с паспортными данными людей, которых чаще всего уже давно не было в живых, и он с помощью этих данных переводил российские не очень надежные рубли в твердую западную валюту. По мере накопления валюты ее забирал Джабраилов. Куда он ее отправлял, на что использовал, Хавкин не знал. Да его это и не интересовало. Главным было то, что банк находился под надежной охраной кавказца. Его деятельность никогда не проверялась федеральными финансовыми органами, а уж о том, чтобы на него попыталась посягнуть какая-нибудь преступная группа, не могло быть и речи. Сама мысль об этом приводила самых опытных преступников в ужас. Все знали возможности Джабраилова и его головорезов. Служба безопасности кавказца работала надежнее всей системы правоохранительных органов региона. В нее входили не только соплеменники Джабраилова, но и бывшие сотрудники милиции и ФСБ.

Беспалов уже давно понял, что посягнуть кому-либо на банк «Доверие» было абсолютным безумием. Но он был уверен, что именно также думали и Джабраилов с Хавкиным. А чрезмерная самоуверенность всегда наказывается. В системе охраны банка надо было найти слабое место. В том, что оно существует, не было никаких сомнений. Беспалову захотелось познакомиться с Джабраиловым. Не подойти и представиться, а посмотреть на его лицо, манеры поведения, понаблюдать за телохранителями. Это можно было сделать только в публичном месте. А единственным публичным местом в городе, где открыто появлялся Джабраилов, был ипподром.

9

За всю свою жизнь Беспалов ни разу не был на ипподроме и знал его только по описаниям и телевизионным картинкам. А уж о том, как он функционирует, имел самое смутное представление. Тем не менее он поехал туда, в воскресенье на ипподроме проводились забеги молодых лошадей-пятилеток.

Ипподром напоминал место огромного праздника. Еще на подходе к нему ощущался щекочущий аромат дымков многочисленных мангалов, на которых жарили аппетитные шашлыки. Перед входом на трибуну растянулись разноцветные красочные палатки со сладостями и сувенирами. Хорошо одетые молодые женщины, собравшись небольшими стайками, весело щебетали и заразительно смеялись. Мужчины находились поодаль и говорили в основном о делах. Ипподром был тем местом, где обсуждались последние моды, политические и биржевые новости, намечались сделки, принимались решения, касающиеся многих людей. Он был тусовкой для самых богатых, и это удивило Беспалова. Он даже представить не мог, что в одном месте может собираться столько нуворишей.

Беспалов не знал, что с недавних пор в области появилась мода на рысаков и скаковых лошадей. Состояние скоробогачей оценивалось по тому, какую лошадь они имели в своей конюшне. Цена лошади определяла положение хозяина в обществе ему подобных. Самым большим соревнованием года считались бега на приз губернатора. В этот день губернатор появлялся на ипподроме в белом костюме в окружении одетых в черное телохранителей и проходил на трибуну для почетных гостей. Хозяева лошадей также имели доступ на эту трибуну. Во время заездов самые влиятельные из них могли сесть рядом с губернатором и переброситься с ним несколькими фразами или коротко побеседовать на самую важную для себя тему. Телохранители зорко следили за тем, чтобы никто не мешал этим разговорам. Потому что одно пропущенное слово или неправильно понятая фраза могли резко изменить судьбу человека или целой группы людей.

На ипподром Беспалов отправился с Глебовым, который уже был здесь до этого и хорошо ориентировался в обстановке. Они прошли к кассе, взяли билеты и программку соревнований. Заглянув в нее, Глебов сказал:

— Этот конь точно принадлежит нашему знакомому.

— Какой конь? — спросил Беспалов.

— Казбек.

— Почему вы так думаете?

— А кто бы из сибиряков дал своей лошади такое имя?

Беспалов не ответил. У него разбегались глаза от вида посетителей ипподрома. Создавалось ощущение, что он невольно попал на праздник жизни. Кругом раздавался мирный говор, шутки, сверкали женские улыбки. За годы армейской службы он отвык от этого. А женский смех в солдатских казармах не раздается никогда. Женщин там просто не бывает. Он невольно засмотрелся на молодую длинноногую женщину в короткой красной юбке, плотно облегающей бёдра, и белой кофточке с большим вырезом на груди. На ее плече висела маленькая белая сумочка. У женщины было красивое лицо с аккуратным точеным носиком и припухлыми розовыми губками. Он так очаровался ею, что когда услышал над самым ухом негромкий голос Глебова: «Не отвлекаться, командир», невольно остановился и несколько мгновений растерянно смотрел на сержанта. Потом рассерженно пробурчал:

— Надо же, какие бывают.

Женщина скользнула по ним рассеянным взглядом и, вдруг широко улыбнувшись, сделала шаг в сторону и громко произнесла:

— О, Аслан! А я уже заждалась.

Навстречу ей шел высокий, красивый черноволосый парень в светло-сером костюме и бежевых туфлях. Она взяла его под руку и, защебетав, потянула к трибуне.

— Не знаете его? — тихо спросил Беспалов.

— Знаю, что из команды Джабраилова, а чем занимается, пока не выяснил, — ответил Глебов.

Парочка подошла к группе одетых во все черное рослых широкоплечих парней, и Аслан о чем-то заговорил с ними.

— А вот этих я знаю, — сказал Глебов. — Они из службы безопасности Джабраилова.

— Значит, и хозяин должен быть здесь, — сказал Беспалов.

— Он вон там, за ними, — произнес Глебов.

Джабраилов стоял в двух метрах от парней и разговаривал с пожилым, элегантно одетым мужчиной. Очевидно, это был ни к чему не обязывающий разговор потому, что оба то и дело смеялись, постоянно поглядывая на женщин.

— Губернатора сегодня не будет, — сказал Беспалов.

— Об этом нетрудно догадаться. — Глебов посмотрел на женщину Аслана, которая украдкой рассматривала Джабраилова. — Губернатор появится в следующее воскресенье, когда будет разыгрываться приз его имени.

Джабраилов и его компания направились к трибуне. Но когда Беспалов с Глебовым обошли палатку, за которой скрылись кавказцы, никого из них уже не было. Оказывается, прямо за палатками находилась дверь, которая вела в ложу VIP-персон. Около нее стояли двое охранников.

— А где сидят букмекеры, принимающие ставки? — спросил Беспалов.

— В торце трибуны. У них там специально оборудованные кассы.

— Пойдем, глянем, — предложил Беспалов.

К окошечкам букмекеров выстроились длинные очереди. Беспалов пристроился к одной из них. Его интересовали люди, делающие ставки. Среди них были и хорошо одетые, и такие, на которых жалко смотреть. Впереди него стоял сухощавый парень в старенькой, замызганной курточке и стоптанных, разваливающихся туфлях. Он нервно дышал и постоянно дергался, сжимая в руке засаленную сотню. Очевидно, последнюю, которая осталась в доме.

— На кого будешь ставить? — спросил Беспалов.

Парень резко отшатнулся, испуганно посмотрел на него и ответил вопросом на вопрос:

— А ты на кого?

— На Казбека, на кого же еще? — ответил Беспалов.

— Казбек в первом заезде не выиграет, — уверенно сказал парень.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что, если хочешь схватить большой куш, в первом заезде не надо светиться. Казбек светиться не будет.

Хорошо одетый мужчина, расталкивая очередь, лез к окну. Отодвинув локтем Беспалова, он протиснулся вперед, но парень не пустил его дальше. Они начали ссориться. Еще немного — и дело могло дойти до рукопашной. Беспалов развернулся и вылез из очереди.

— Они почему все такие ненормальные? — спросил он Глебова.

— Потому что у них перед глазами стоят только деньги. Здесь не надо работать, надо лишь угадать лошадь, которая придет первой. Это единственное место, где у бомжа и миллионера одна и та же цель. Это же своего рода наркоманы. Азарт — страшное дело.

— Может быть, и нам поставить? — спросил Беспалов. — Не хочется пережить острые ощущения?

Вопрос походил на провокацию, но Беспалов специально задал его, чтобы лишний раз проверить, насколько азартен товарищ.

— Я в такие игры не играю, — ответил Глебов, отвернувшись.

— Тогда пошли на трибуну.

Большая трибуна была почти вся занята народом. На самом ее верху под навесом располагались места VIP-персон. Раньше они были лишь огорожены специальным барьером. Но с тех пор, как стали устраиваться бега на приз губернатора, места VIP-персон переоборудовали в специальную ложу, застеклили, установили в ней хорошие кресла и столики, за которыми можно было выпить шампанского и перекусить. Охрана губернатора заставила дирекцию ипподрома вставить в ложе тонированные стекла, чтобы обычные посетители не могли видеть ее гостей.

Джабраилов не любил такие стекла. Они искажали цвет поля и масть лошадей и, когда в ложе не было губернатора, он заставлял охранников открывать окна. Беспалов сразу увидел его. Джабраилов сидел рядом с Асланом и его красивой русской девушкой. Они о чем-то негромко разговаривали, при этом не глядели друг на друга. Перебросившись несколькими фразами, Аслан встал, а на его место сел другой человек. Вскоре его заменил еще один. Беспалов понял, что ложа VIP-персон является местом встреч определенного круга людей для решения важных вопросов.

Между тем празднично одетые жокеи уже готовились к соревнованию, выстраивая лошадей на стартовой линии. Вскоре был дан старт, и рысаки понеслись по дорожке, распустив хвосты и выбрасывая из-под копыт землю и мелкие камушки. Грациозные лошади были красивы, полны сил и желания показать себя, и Беспалов невольно залюбовался ими. Цокая копытами, они стремительно пронеслись вдоль трибуны, унося за собой легкие, воздушные коляски, в которых сидели, казалось, такие же невесомые жокеи. Казбек шел вторым, косясь злым глазом на обогнавшего его жеребца. Но Беспалову показалось, что жокей специально придерживает его. Казбек так и пришел вторым, не сумев обогнать своего соперника. Многие зрители тут же соскочили со своих мест и кинулись к окошечкам букмекеров получать выигрыш. Парень в старенькой куртке и стоптанных туфлях, на которого обратил внимание Беспалов, расталкивая других, спешил к проходу.

— Наверное, выиграл, — кивнув на него, сказал Беспалов.

— В следующем заезде все равно проиграет, — ответил Глебов. — Система ставок отлажена таким образом, что самый большой куш достается букмекерам. А они принадлежат тем, кто сидит выше нас.

Глебов не стал поворачиваться, но Беспалов и без того понял, что тот говорит о Джабраилове.

— После окончания соревнований и выдачи выигрышей деньги повезут к Хавкину, — сказал Глебов. — Там их пересчитают и положат в сейф. Или в сейфы.

— И сколько, по-вашему, их будет? — спросил Беспалов.

— На билетах заработают тысяч пятьсот. А сколько заработают букмекеры, одному Богу известно. Самые большие ставки делаются на губернаторских бегах. Там речь идет о миллионах. Это будет в следующее воскресенье.

Беспалов встал, Глебов поднялся вслед за ним. Спустившись с трибуны, они прошли мимо букмекерских касс и увидели у дверей невысокого здания администрации ипподрома большую, серую «тойоту-универсал», около которой стояли два парня в черной одежде. Уже по ней можно было определить, что это люди из службы безопасности Джабраилова. Они все как один почему-то одевались в черное.

— Вот они и повезут деньги в банк, — кивнув на парней, тихо произнес Глебов.

— Целую империю создали, — сказал Беспалов.

— Это потому, что нас здесь не было, — Глебов внимательно рассматривал охранников. — Интересно, довелось им служить в горячих точках или нет?

— Может быть, и служили, но только не у нас. Наверняка были по другую сторону блок-постов.

— Я тоже так думаю. Мне даже кажется, что я уже встречался с ними… В горах…

— Едем в «Доверие», — сказал Беспалов.

Он уже был в этом небольшом, довольно красивом здании из красного кирпича, но сейчас снова внимательно рассматривал его. Особенно служебный вход, находящийся во дворе. Им пользовались только Хавкин и начальник службы безопасности. Через этот же вход в банк заносили деньги, прибывавшие на инкассаторской машине. Въезд во дворик перекрывал шлагбаум. Его открывал и закрывал охранник, находящийся в будке у ворот. Сейчас дворик был пуст, лишь у стены здания стояла золотистая «ниссан-мурано» последней модели, на которой сюда приехал Хавкин. Директор банка уже ждал, когда с ипподрома привезут деньги.

Беспалова снова удивило, что у ворот не было камеры наружного наблюдения. У центрального входа была, а здесь отсутствовала. А ведь все деньги поступают в банк через ворота. Но, поразмыслив, он решил, что именно здесь она не нужна ни Хавкину, ни Джабраилову. Машины, подъезжающие к боковым дверям, не должны значиться ни в каких документах. Никто не должен знать, когда и на каком автомобиле были отправлены деньги из банка. Во дворик попадает только особая клиентура, на которую выдается особое распоряжение.

«Тойоту» с кассой ипподрома и букмекерскими деньгами пришлось ждать довольно долго. Беспалов с Глебовым сначала пару раз прошлись по противоположной стороне улицы, потом перешли ее и остановились недалеко от шлагбаума, но так, чтобы их не смог наблюдать сидящий в будке охранник. Чтобы занять время, Беспалов начал рассказывать Глебову о том, что видел в деревне у своей сестры. Рассказал о Гусейнове, о том, как его охранники облили бензином и подожгли живую свинью, как загорелся потом их джип. Как деревенские во главе со священником защищали испуганного, потерявшего от страха способность что-либо предпринять Миронова. Глебов слушал спокойно, а когда Беспалов замолчал, угрюмо произнес:

— Сожгут они Миронова, поверьте мне. Джабраилов никогда и никому ничего не прощает. — Потом немного помолчал и добавил: — До чего дожились. На своей земле оказались в положении рабов.

Наконец «тойота» подъехала. Водитель один раз коротко просигналил, и шлагбаум поднялся. Машина въехала во двор и остановилась около двери. Из нее вышел начальник службы безопасности и впустил в банк двух инкассаторов с деньгами. Они не появлялись ровно двадцать минут, и все это время машина стояла около двери. Затем дверь открылась, из нее вышли инкассаторы, сели в машину и тут же уехали.

— Ну, вот теперь мы знаем, сколько людей находится там, когда привозят деньги, — сказал Беспалов.

— Сколько? — спросил Глебов.

— Четверо, не считая женщин.

Глебов с удивлением посмотрел на Беспалова, и тот невозмутимо продолжил:

— Хавкин, начальник службы безопасности и двое инкассаторов.

— А что за женщины находятся там? — поинтересовался Глебов.

— Операторы банка, которые пересчитывают деньги. Я думаю, что их две.

— Мне казалось, что народу здесь будет гораздо больше, — сказал Глебов.

— Но и тех, что есть, тоже немало, — Беспалов посмотрел на золотистую машину Хавкина, стоящую у стены. В выходные дни Хавкин не пользовался услугами шофера. По всей видимости, ему нравилось самому сидеть за рулем. А соревнования на ипподроме проходили только по выходным.

На следующий день вся группа собралась на квартире Беспалова. Приходили поодиночке, с интервалом в восемь — десять минут. Дом обходили по периметру. Зайдя за угол и выждав несколько мгновений, каждый разворачивался и двигался назад, проверяя, нет ли слежки. И только после этого заходил в подъезд. К этому времени все уже имели ключи от домофона и квартиры.

— Кофе не предлагаю, — сказал Беспалов, когда все уселись в гостиной за большим столом. — Это невольно отвлекает на посторонние разговоры. Сейчас же хочу еще раз услышать мнение каждого. Может, кто-то раздумал?

— Мнение у нас одно, — сказал Елагин. — И оно созрело уже давно. Мы должны поставить мафию на то место, которое она заслуживает. А для этого необходимо лишить ее денег. Не будет у нее денег — не будет власти.

— Меня все время мучают моральные проблемы. — Беспалов опустил голову, помолчал, потом посмотрел на Елагина. — Получим мы в свои руки миллионы. А дальше что? Разве мы станем от этого лучше? Ведь не зря говорят, что деньги — зло.

— Смотря чему они служат, — сказал Глебов.

— А чему должны служить эти деньги? — Беспалов вскинул брови и посмотрел на товарищей.

— У нас есть одна идея, — сказал Елагин. — Но я суеверен. Когда все распланируешь и разложишь по полочкам, обязательно что-нибудь сорвется. Давайте сначала заимеем деньги, а потом обсудим, на что их потратить. Уверяю вас, мы найдем им хорошее применение.

— Я хочу знать это сейчас, — сказал Беспалов.

— Вы верите в приметы? — спросил Елагин.

— Мы все верим в приметы.

— Тогда давайте соблюдем традиции. — Елагин поджал губы, и его лицо стало строгим и непроницаемым.

Беспалов понял, что сегодня из него не стоит вытягивать его идею. Придет время, он поделится с ней сам.

— Какие факторы учитываются пред тем, как группу отправляют на задание? — спросил Беспалов и, неторопливо обведя каждого взглядом, сам же ответил на этот вопрос: — В первую очередь физическая и боевая подготовка. Далее: чувство локтя, скорость принятия решения каждым из членов группы, чувство противника за каждым углом и каждой дверью здания. Физическую подготовку мы подтянули, в стрельбе тренироваться негде потому, что это очень опасно. Да и стрелять мы без нужды не собираемся. — Он поднял глаза на Елагина и спросил: — Каким оружием мы располагаем?

— Практически любым, — ответил Елагин. — Из пистолетов — макаров и вальтер. Из автоматов — калашников и «узи».

— Может, у вас есть и гранатометы? — усмехнулся Беспалов, привыкший ничему не удивляться. Но, услышав ответ Елагина, не смог скрыть своего удивления.

— Имеется три подствольника и полсотни зарядов к ним, — ответил Елагин. — РПГ вывезти не удалось.

Брови Беспалова поднялись еще выше, и он спросил:

— Надеюсь, ни один ствол не засветился?

— Никак нет, товарищ капитан, — все также спокойно ответил Елагин. — Все оружие законсервировано и уложено на хранение.

— Завтра проверяем навыки рукопашного боя, — сказал Беспалов. — Мы уже отвыкли от этого, а во время операции каждое движение должно быть автоматическим. Где мы сможем позаниматься?

— На природе, — сказал Елагин. — Есть у меня одно место, хотя и не совсем под боком у города.

— Сколько до него?

— Часа два езды.

На следующий день в семь часов утра вся группа погрузилась в микроавтобус «тойота», принадлежавший Елагину, и выехала за город. За рулем сидел Ушаков. Место, куда он привез, было действительно красивым. Дорога, бегущая по заросшему бурьяном полю, вдруг пошла под уклон, проскочила через кудрявый, светящийся березовый лес и оборвалась у края неширокой, прозрачной речки. Выйдя на берег и подойдя к воде, Беспалов увидел, как с отмели в глубину испуганно шарахнулась стайка мелких рыбешек. Он огляделся. Березовый лес, покрывая весь склон, спускался к самой реке. Еще недавно здесь была большая деревня, остатки которой можно было разглядеть и сейчас. По косогору вдоль берега на месте бывших домов тянулись поросшие крапивой бугры, да стояли две чудом сохранившиеся печки с высокими трубами. Все, что можно было забрать и вывезти отсюда, люди уже увезли. Но кое-что оставили навсегда. Беспалов стал оглядываться. Словно отгадав причину его беспокойства, Елагин сказал:

— Кладбище на том конце деревни. Там в лесу большая поляна, оно на ней.

— А почему исчезла деревня? — спросил Беспалов.

— Сначала исчез колхоз. Потом, как всегда, здравпункт и школа. Взрослым стало негде работать, детям — учиться. Вот люди и разъехались. Вокруг этой деревни только пашни заросшей бурьяном восемь тысяч гектаров. А всего ей принадлежало двадцать тысяч гектаров сельхозугодий. И все это теперь брошено.

— Уж не думаете ли вы отстроить ее заново? — Беспалов зачерпнул пригоршню воды, выпил ее с ладони.

— Вам бы, товарищ капитан, провидцем быть, — засмеялся Елагин. — Мы с Ушаковым часто ездим сюда. Здесь и рыбалка хорошая, и груздей в лесу хоть косой коси. И, что самое интересное, народ никогда не бывает.

— Почему не бывает, — спросил Беспалов, — если рыбалка хорошая и грибов много?

— Дорога скверная, особенно после дождя, и место совсем глухое. Случись что — не выберешься.

— А мне здесь нравится, — признался Беспалов.

— Нам с Никитой тоже, — сказал Елагин. — И девушкам нашим нравится. Моя сказала, что хотела бы построить здесь дом и в речке с ребятишками купаться. Но дом непременно со всеми удобствами, с горячей водой, ванной и теплым туалетом. Живем-то ведь уже в двадцать первом веке.

— В каком же веке жили те, что совсем недавно уехали отсюда?

Елагин неопределенно пожал плечами, потом ответил:

— Наверное, в шестнадцатом.

— Речка-то как называется? — спросил Беспалов.

— Светлая.

— А деревня?

— И деревня также называлась. Теперь это название сохранилось только в паспортах тех, кто тут родился. Правда, здесь хорошо?

— Да, — сказал Беспалов. — А теперь давайте к делу. Сначала рукопашный бой, потом арсенал мне покажете. Он у вас здесь, я знаю. И пострелять у этой речки можем. Никто не услышит.

Руководить занятиями Беспалов поручил Глебову. В его подразделении Глебов был инструктором рукопашного боя. Он в совершенстве владел всеми приемами и учил им новичков. Поэтому поручение командира принял как само собой разумеющееся. Вместо холодного оружия бывшие солдаты взяли в руки палки. Нападавшие и защищавшиеся сражались отчаянно. Беспалову здорово досталось по руке, на мгновение он даже остановился, но тут же продолжил схватку. Против него выступал Елагин. В воинской части Беспалова считали самым техничным бойцом, но сейчас он отметил, что Елагин тоже обладает отличной техникой. У него была отменная реакция и широкий арсенал приемов. К его удивлению, Биденко также сражался хорошо. За неделю он сумел здорово потренировать мышцы, и это обрадовало Беспалова. Он боялся, что к началу операции в физической подготовке Биденко будет заметно уступать другим.

После рукопашного боя и небольшого отдыха Елагин показал Беспалову свой схрон. В одном из крестьянских дворов, заросшем высокой, непролазной крапивой, хорошо сохранился глубокий погреб, выложенный кирпичом. Елагин искусно замаскировал лаз и проход к нему через крапиву. В погребе было сухо, у одной стены его стояли стеллажи, заваленные битым кирпичом. На таких стеллажах крестьяне обычно хранят банки с соленьями. Отодвинув их, Елагин показал еще один лаз, ведущий в небольшой погребок. В нем и лежало упакованное оружие.

Беспалов уже решил, что стрелять сегодня они будут только из пистолетов Макарова. Применение оружия во время операции не входило в его планы, он не хотел никого убивать. Но если охрана откроет стрельбу, придется отбиваться. Там уж будет как на войне: в живых останется тот, кто попадет первым. Пистолет Макарова — самое распространенное оружие в милиции и армии, причем, не только российских, но и всех остальных республик бывшего великого Союза. Не исключено, что стволы, хранившиеся у Елагина, были изготовлены на Украине или в Белоруссии, и тогда ни один следователь, если они попадут к нему, не докажет, откуда они появились в России. Проверять меткость стрельбы бывших диверсантов не было нужды. Беспалов не сомневался, что они не разучились стрелять. Надо было убедиться, что ни один из пистолетов не дает осечки.

Пристреливал оружие Биденко. Все пять пистолетов работали отлично. Пули, направленные в березу, ложились почти одна в одну.

Проверив пистолеты, Беспалов сел в машину и вместе с Ушаковым выехал на взгорок. Ему не хотелось, чтобы кто-то слышал выстрелы, и он решил посмотреть, нет ли поблизости посторонних. Дорога была пустынной, поле — тоже. И он решил воспользоваться случаем, чтобы заодно пристрелять и автоматы. Они тоже работали без осечки.

— Молодец, — похвалил после стрельбы Беспалов Елагина. — Помните солдатскую заповедь: надежное оружие — ключ к успеху.

Елагин улыбнулся, ему была приятна похвала капитана. Возвращая автомат, Беспалов спросил:

— Откуда оружие, если, конечно, не секрет?

— Какой секрет, товарищ капитан, — ответил Елагин. — Когда возвращались из Афганистана, каждый мог увезти с собой все, что хотел. Хотя в то время это было, в общем-то, опасно. Но мы провозили. А теперь такое оружие с Кавказа машинами везут.

— Давайте договоримся, что с сегодняшнего дня и до конца операции у нас не будет ни званий, ни имен, — сказал Беспалов. — Каждый получит свой номер. Я буду первым. Елагин — вторым, Глебов — третьим, Биденко — четвертым, Ушаков — пятым. Поняли? — Беспалов посмотрел на Елагина.

— Так точно, товарищ первый.

— А вам, — Беспалов повернулся к Биденко, — с завтрашнего дня не надо появляться на работе. Скажите, что по срочным делам уезжаете к семье. Вечером снова собираемся у меня. Нам надо заняться разработкой операции.

10

Беспалов не помнил, когда смотрел телевизор последний раз. В горах Кавказа в солдатских палатках его не было. Единственным развлечением солдат в свободное время была гитара. В каждой части находились свои артисты. В его группе таким был Леша Иноземцев. По вечерам он пел задушевные песни. Причем не только те, которые в свое время исполняли Булат Окуджава и Владимир Высоцкий, но и современные. Особенно нравилась песня Виктора Верстакова «Пылает город Кандагар». Корреспондент «Правды» полковник Виктор Верстаков сам не раз побывал в Афганистане и хорошо знал, о чем писал. Некоторые его мужественные стихи солдаты переписывали от руки и потом читали друзьям или посылали на родину своим девушкам. Песня, как и хорошая стихотворная строка, для солдатского сердца значит многое.

Лешу Иноземцева убили под Ведено, когда группа выходила на задание. Боевики выследили ее еще на подходе и устроили засаду. Тело Леши не удалось вынести потому, что Беспалов двое суток не мог оторваться от преследования. Тогда его первый раз ранило в руку. Хорошо, что в левую, иначе он не мог бы отстреливаться. Когда группе все же удалось добраться до базы, там уже знали о гибели Иноземцева. Боевики отрезали Леше голову и выставили ее на дороге недалеко от блок-поста. Такого в Афганистане не позволяли даже душманы. А здесь ненависть лишала людей рассудка, делала их похожими на зверей.

Беспалов вдруг вспомнил ипподром и щегольски одетого кавказца по имени Аслан, рядом с которым была красивая русская девушка. Сейчас ему показалось, что он его видел у Ведено, когда группу преследовали боевики. Аслан, похоже, был среди преследователей. Но это могло и показаться, ведь боевиков он видел лишь в бинокль, да и то мельком. Надо было думать о том, как спастись.

Операция под Ведено провалилась потому, что командование не дало времени на рекогносцировку. В результате группа не имела возможности заранее вычислить места, где ее могла поджидать засада. Выходя на задание, необходимо в мельчайших деталях знать зону будущих действий. Именно об этом думал сейчас Беспалов, поджидая ребят, чтобы обсудить с ними детали предстоящей операции. Времени до их прихода было много, и он от нечего делать включил телевизор. Передавали новости, в которых от каждого сообщения веяло безнадегой.

На Кавказе боевики устроили теракт, в котором погибло много людей. На автотрассе Москва — Ростов-на-Дону столкнулись два автомобиля, погибли оба водителя и пять пассажиров. В Корякском национальном округе собака покусала малолетнего ребенка. На Сахалине из-за обильных дождей, принесенных тихоокеанским циклоном, прервано сообщение между двумя поселками. Создавалось впечатление, что вся жизнь в огромной стране состоит только из таких событий.

Беспалов переключил канал. Там шел суд над Иваном Грозным за преступления, совершенные опричниной. Одетые в хорошие пиджаки и модные галстуки интеллектуалы, развалившись за столиками, поносили царя последними словами за то, что он мешал установлению в России демократии. Передача заканчивалась. Ее небритый, будто только что вылезший на четвереньках из первобытной пещеры ведущий объявил, что на следующих заседаниях они будут судить Петра I, а затем Сталина. Беспалову показалось, что он находится в стране абсурда. Он выключил телевизор.

В дверь позвонили условленным сигналом. Он встал и направился, чтобы открыть ее. Но прежде заглянул в дверной глазок. На лестничной площадке стоял Биденко.

— Здравия желаю, товарищ первый, — тихо произнес Биденко, появившись на пороге.

— Проходите, четвертый, — сказал Беспалов, пропуская его в прихожую.

Биденко неуклюже помялся у порога, снял стоптанные туфли и прошел в комнату. Осторожно присел на краешек стула у большого стола и облегченно выдохнул:

— Ну, все. Покончил я с этим базаром.

Беспалов понял, что Биденко бросил ненавистную ему работу.

— Кофе будете? — спросил Беспалов.

— А почему бы и нет? Пьют же его белые люди, — засмеялся Биденко и спрятал ноги под стул. Правый носок у него был дырявым, из него выглядывал большой палец, и бывшему сержанту не хотелось, чтобы это заметил командир.

Беспалов, сделав вид, что не заметил, поставил на стол две чашки, насыпал в них кофе, налил кипятку. Через минуту по всей квартире разнесся тончайший аромат.

Биденко повел носом и, посмотрев на Беспалова, сказал:

— Не помню, когда в последний раз ощущал такое благоухание.

— Да, на базаре запахи совсем другие, — заметил Беспалов.

— Там все смердит. — Биденко пододвинул к себе сахарницу, положил в чашку с кофе два кусочка. Выдержав паузу, размешал кофе ложечкой и, отхлебнув глоток, сказал:

— Я, когда шел к вам, подсчитал, сколько имеет Джабраилов только с одного рынка. В год на нем продается около десяти тысяч тонн мяса. Десять миллионов килограммов. Все, что не успеют продать за день, вечером сдается на мясокомбинат, который тоже принадлежит Джабраилову. С каждого килограмма он имеет минимум сто рублей чистой прибыли. В год получается миллиард. И все наличкой. И это только за мясо. А ведь ему принадлежат все лотки и киоски, данью обложено каждое рабочее место. Гостиницы, туристические компании тоже его. Когда начинаешь об этом думать, на голове шевелятся волосы. Ведь с этого миллиарда в сельское хозяйство не возвращается ни копейки. Получай его крестьяне, они бы жили лучше американцев.

— Мы же сами проголосовали за капитализм, — с усмешкой ответил Беспалов. — А при нем успех и совесть несовместимы.

— Я за него не голосовал, — сказал Биденко, сделав обиженное лицо. — Меня и раньше многое устраивало. Кое от чего, конечно бы, отказался. Но все базовые принципы оставил.

Он снова отхлебнул кофе, поставил чашку на стол и сказал:

— Жена письмо прислала из Забайкалья. Просит денег. Осенью дочка в школу пойдет, а одеть не во что.

— Бог даст, поможем.

Беспалов смотрел на Биденко, а видел сестру и всю ее семью, с утра до вечера копошащуюся на своем огороде и не знающую, как свести концы с концами. У нее те же проблемы, что и у жены Биденко. А ведь такой богатый колхоз у них был. Племенной скот разводили, свиноферму на шесть тысяч голов держали, пшеницы по тридцать центнеров с гектара убирали. Доярок и механизаторов каждую зиму в санаторий набираться здоровья отправляли. А потом вдруг кто-то объявил сельское хозяйство черной дырой, и сразу ничего не стало. Но ведь оно живет до сих пор. Если Джабраилов только с одного рынка такие деньги имеет, сколько же он получает с остальных? «Да, пока нас заставляли воевать, другие в это время прибирали к своим алчным рукам все, что было создано нашими отцами, — думал Беспалов. — Даже девушек, которых теперь тоже выставили на продажу. Аслан себе вон какую отхватил. Отправь ее на конкурс красоты, она мисс Вселенной станет».

Беспалов вытащил из тумбочки несколько чистых листов бумаги, положил их перед Биденко и сказал:

— Нарисуйте здесь подробный план банка «Доверие». Вы ведь в нем были несколько раз. Нам нужно знать входы и выходы, коридоры, расположение комнат, сигнализации. То есть провести полную рекогносцировку. Мы должны знать все, что там находится, как Отче наш. Без этого ни на какое задание идти нет смысла. Потому что любая, даже маленькая проблема, чревата жертвами.

Биденко на несколько мгновений задумался, потом достал ручку и начал чертить план здания. В квартире снова раздался условный звонок, и Беспалов, оставив сержанта за столом, пошел открывать дверь. На этот раз за ней стоял Елагин. Войдя в коридор и поздоровавшись, он потянул носом воздух и спросил:

— Кофейком наслаждаетесь?

— Для вас тоже чашка приготовлена, — ответил Беспалов.

Вскоре пришли остальные. Все уселись за большим обеденным столом, перед каждым стояла чашка кофе. Беспалов обвел всех взглядом, положил ладони на край стола и негромким, спокойным голосом сказал:

— Через три дня на ипподроме соревнование на приз губернатора, в котором участвуют лучшие лошади и делаются самые большие ставки. Но для нас важно другое. В день соревнования банк не работает, но именно в этот день в него легче всего попасть, потому что туда привозят деньги. Активная фаза операции начинается сразу после того, как из банка выходят инкассаторы. Пассивная — за два часа до этого. Мы должны точно установить, кто из сотрудников придет в банк, кто будет их охранять. Нам надо решить две проблемы. Локализовать охранника у ворот и открыть внутреннюю дверь, запирающуюся на два обычных и один электронный замок. Кто имеет соображения на этот счет?

— Надо придумать, как выманить охранника, — сказал Елагин. — Если мы будем нападать на него в будке, он может успеть включить сигнализацию.

— Как устроена система дежурства? — спросил Беспалов. — Кто-нибудь знает это? И что за люди служат там в охране?

— Исключительно кавказцы, — сказал Глебов. — Сутки дежурят, двое отдыхают. Очень горячие. Один респектабельный мужичок попытался однажды при мне поставить машину около шлагбаума. Другого места на улице не оказалось. Охранник выскочил, вытащил его из машины и так врезал, что у мужичка оказалась сломанной челюсть.

— Неужели? — удивился Беспалов. — Неужели охранник так легко клюнул на подобную дешевку?

— Все, кто служит у Джабраилова, чувствуют свое превосходство над остальными. Они — из неприкасаемых. Поэтому такие нетерпимые.

— Нам это только на руку, — заметил Беспалов. — Что с электронным замком? Он открывается с помощью карты. Я, честно говоря, не очень разбираюсь в таких штучках. Есть возможность открыть его быстро и без шума?

— Элементарная, — сказал Глебов. — Нужно на мгновение обесточить здание. Там же во дворе стоит щитовая. Надо открыть ее, на полсекунды отключить и снова включить рубильник. В банке этого никто не заметит, электричество у нас часто мигает. Полсекунды хватит на то, чтобы открыть дверь.

— Кто разбирается в этом?

— Я, — сказал Биденко.

— Хорошо. — Беспалов отодвинул чашку. — Теперь о форме одежды. Нам нужна серая камуфляжная форма, какую носит частная охрана. Кроме того, черные шапочки и боксерки.

— Какие еще боксерки? — спросил Биденко.

— Те, в которых боксеры выступают на ринге.

— А это еще зачем? — не понял Биденко.

— Затем, чтобы нас не услышала даже мышь, когда мы окажемся в банке. Вы хотели, чтобы мы вломились туда в подкованных солдатских ботинках?

Биденко опустил голову. Беспалов, повернувшись к Елагину, спросил:

— Когда мы сможем достать форму?

— Завтра. Ее продают где угодно, в том числе на каждом рынке. Боксерки надо посмотреть в спортивных магазинах. Мне только нужно знать размеры обуви.

Он потянулся за чистым листком бумаги, но Беспалов остановил его.

— Никаких записей, — строго сказал он. — Нас немного, размеры запомните и без того. Деньги на экипировку есть?

— Есть. На нее много не потребуется.

— А теперь посмотрите сюда, потренируйте память. — Беспалов взял лист бумаги со схемой банка и положил его перед Елагиным. — Заходить будем в эту дверь. — Он указал на отметку в чертеже. — Поднимаемся по четырем ступенькам и оказываемся в коридоре. На площадке перед коридором оставляем одного человека. Он проследит за тем, чтобы никто не появился здесь, пока мы будем находиться в хранилище. Этим человеком будет Глебов. Мы с Елагиным и Биденко идем в хранилище, где в это время будут пересчитывать деньги, привезенные с ипподрома. Забираем их и те, что лежат в хранилище, и выходим из банка. В это время к шлагбауму должна подъехать машина с Ушаковым. Сколько нам потребуется на операцию?

Биденко неопределенно пожал плечами, Глебов молча опустил голову. Елагин взял в руки лист бумаги с планом банка, несколько мгновений сосредоточенно рассматривал его, потом сказал:

— После того как мы окажемся в помещении, нам надо будет уложиться со всеми нашими делами в пять — семь минут.

— Хорошо, — сказал Беспалов. — Завтра в восемнадцать ноль-ноль собираемся в вашей мастерской. Примерим экипировку. А теперь еще раз внимательно посмотрите на план здания, запомните его и нарисуйте мне на листе бумаги. Вы должны вспомнить его во всех подробностях, даже если разбужу вас посреди ночи.

Он взял план из рук Елагина и протянул ему чистый лист. Тот вскинул голову, какое-то время, не мигая, смотрел в потолок, потом начал рисовать. Через минуту выпрямившись и положив на стол ручку, вернул бумагу Беспалову.

— Подождем третьего, — сказал Беспалов, перевернув лист и положив его перед собой.

Через пару минут схему банка начертил Глебов. У разведчиков была великолепная память, в том числе и на детали. Оба воспроизвели схему с абсолютной точностью. Но Беспалов нарочито долго рассматривал оба чертежа. Затем передал чертеж Глебова Елагину, а елагинский — Глебову и сказал:

— Проверьте и скажите свое мнение.

Глебов с недоверием взял лист бумаги, долго и придирчиво рассматривал схему, вернул ее Беспалову и произнес:

— Здесь все правильно, товарищ первый.

— У меня тоже нет замечаний, — сказал Елагин.

Беспалов подвинул к себе пепельницу, достал зажигалку и неторопливо сжег все три листа, на которых были начерчены схемы. Затем сходил в туалет, высыпал пепел в унитаз и смыл его.

— Размяться бы нам надо перед операцией, — сказал он, вернувшись в комнату. — Снять мандраж, если он у кого-нибудь возникнет. Что вы скажете на этот счет?

— Что вы подразумеваете под словом «размяться»? — спросил Биденко, и глаза его озорно заблестели.

— Не девочек, конечно, — строго произнес Беспалов. — А вот хорошая банька или что-нибудь в этом роде не помешали бы.

— Нам так или иначе придется ехать в Светлое за стволами, — заметил Елагин. — Там можем и порыбачить, и устроить хорошую уху.

— Я тоже подумал о Светлой. — Беспалов вытер салфеткой пепельницу и поставил на стол. — Только хотел, чтобы первыми сказали об этом вы.

На следующий день в шесть вечера все были в автомастерсткой. Елагин аккуратно разложил на верстаке серую камуфляжную форму, поверх каждого комплекта положил боксерки. Биденко взял одну из боксерок в руки, долго и пристально рассматривал длинные шнурки, помял пальцами мягкую подошву и сказал:

— В таких, наверное, балерины танцуют.

— Не нравится? — спросил Елагин.

— То, что надо, — сказал Биденко и спросил: — Какие тут сорок второго размера?

— Как раз те, что у тебя в руках.

Все начали раздеваться и примерять форму. Они уже отвыкли от нее, но теперь, увидев друг друга в одинаковом камуфляже, вдруг сразу ощутили себя и солдатами, и боевой единицей одновременно. В гражданской одежде каждый из них был сам по себе. Камуфляж как бы размыл индивидуальность, сделав частью чего-то большего, объединившего в единое целое и помыслы, и жизни. Камуфляж придавал уверенность, в нем в свое время они ходили на самые опасные боевые задания, где только принцип «один за всех и все за одного» давал возможность и выжить, и справиться с порученным делом. Биденко похлопал себя ладонью по плечу и сказал:

— В зеркало бы сейчас посмотреться.

Он весь сиял. Униформа сделала его совсем другим, совершенно не похожим на того, каким встретил на рынке Беспалов. В ней он никогда не согнулся бы перед Гусейновым и его телохранителями, скорее всего, первыми дрогнули бы они.

Беспалов натянул униформу последним. Когда он переодевался, Елагин увидел на его правом боку и ноге свежие, розовые рубцы. Он с таким вниманием уставился на них, что Беспалов немного смутился. Потом, подняв голову, сказал:

— Привез память с Кавказа. А вас нигде не цепляло?

— Пока, слава богу, нет, — ответил Елагин.

И Беспалов понял, что во время предстоящей операции он не исключает перестрелки. Это было бы самым худшим из всего, что могло возникнуть. Все зависело от многих, может быть, незначительных обстоятельств, которые сейчас даже невозможно представить, и конечно же везения. Без него не обходится ни одно дело. Но везет тому, кто правильно рассчитает свои силы и хорошо изучит слабые стороны противника. Время для того, чтобы еще раз обдумать и взвесить каждый свой шаг, есть. Беспалов затянул шнурки на боксерках и выпрямился.

— Вам в этой форме, товарищ первый, хоть на парад, — оглядывая командира, сказал все еще сияющий Биденко.

Но Беспалов не принял его шутки.

— Попробуйте отвести руки назад, а потом поднять вверх, — сказал он. — Надо, чтобы ничто не связывало движения. Удобная форма — тоже оружие. Кстати, на левый карман и рукав нам надо бы прицепить нашивки. Вы об этом не подумали? — он посмотрел на Елагина.

— Откровенно говоря, нет, — признался Елагин.

— Хорошо бы омоновские, — сказал Глебов.

— Почему омоновские?

— Они произведут большее впечатление.

— На кого? — спросил Беспалов. — На сотрудников банка, может быть, и произведут. А любой прохожий сразу заподозрит неладное. Если появился ОМОН, значит, в банке что-то произошло. Лучше пришить «ОХРАНА». Такие нашивки на униформах встречаются сегодня на каждом шагу. Охранников стало не меньше, чем чиновников. Если вдруг кто-то увидит нас в ограде, без всяких подозрений примет за охранников банка.

— Нашивки сделаем, это не проблема, — сказал Елагин.

— Вот и хорошо. А сейчас снимаем форму и складываем ее каждый на свое место. Завтра с утра едем в деревню.

Перед утром заморосило, и дождь прекратился после того, как уже рассвело. Беспалов спал с открытой форточкой, через которую доносился шум стекающей с крыши воды. Проснувшись, он сразу же встал и подошел к окну посмотреть на небо. Дождя не было, но тяжелые серые тучи ползли над самыми крышами домов. И Беспалов подумал о том, что дорогу к речке, по всей вероятности, размыло, и сегодня вряд ли удастся проехать по ней на микроавтобусе. Несмотря на это, он был на условленном месте, как и договаривались, в восемь утра. Едва он подошел, как из-за угла вывернул микроавтобус, за рулем которого сидел Ушаков. Группа в полном составе уже была в нем.

— Кофейку не хотите? — спросил Елагин после того, как Беспалов оказался в машине, и показал глазами на термос, стоявший у ног.

Беспалов отрицательно покачал головой, потом поинтересовался:

— После такого дождя до деревни доберемся?

— А куда нам деться? — засмеялся Елагин. — Если застрянем — вытолкаем. Нас вон сколько.

Дождь освежил землю. Трава и посевы вдоль дороги, налившиеся свежей силой, сочно зеленели, листва на березах, кое-где выбегающих прямо к шоссе, отливала изумрудным блеском. Серое небо, затянутое тяжелыми тучами, постепенно начало светлеть, тучи растягиваться, и в разрывах между ними появились кусочки голубизны. Вскоре вдали разрывы между тучами пронзили снопы солнца. Самого солнца не было видно, но его лучи золотили верхушки холмов и квадраты зеленых полей.

— Мы сегодня еще позагораем, — сказал Еланцев, глядя на убегающие в бесконечную даль холмы.

— А почему бы и нет? — поддержал его Беспалов.

Через час свернули на проселочную дрогу, по обочинам которой тут и там стеклянным блеском отливали лужи. Машину начало таскать из стороны в сторону, но Ушаков уверенно держал ее на дороге, не давая сползти в кювет. По обе стороны тянулся березовый лес, перемежающийся широкими полянами, покрытыми изумрудной травой. Раньше в это время на каждой такой поляне уже стоял стог сена. Стога украшали пейзаж, они казались неотъемлемой частью сельской природы. Но после того, как не стало колхозов, не стало и скота. Поэтому траву никто не косил. Она была высокой и сочной и словно выставляла себя напоказ. Глядя на нее, у Беспалова тихонько защемило сердце. Мальчишкой он постоянно помогал отцу на покосе. Хорошо, что отец не дожил до нынешних времен, он бы не выдержал этой картины.

Вскоре машина вынырнула из леса, и дальше, почти до самой реки, дорога бежала по заросшему сорняками полю, уходящему к самому горизонту. Ушаков поехал еще осторожнее, потому что чернозем под колесами расползался и походил на загустевшую сметану. Машина елозила, но ползла вперед, пока снова не выехала к лесу, от которого начался пологий спуск к реке. Съехав вниз, Ушаков остановился в нескольких метрах от берега. Елагин открыл дверь, и ребята по одному начали выходить из машины. Очутившись на земле, Беспалов покрутил головой, потянул носом воздух и умиротворенно сказал:

— А все-таки здесь хорошо. Не правда ли?

— Я же говорю, что это лучшее место в мире, — засмеялся Елагин. — Мы уже оформили его в собственность. На следующей неделе должны получить документы. А поля, которые проезжали, берем в аренду.

— Кто это мы? — недоверчиво спросил Беспалов.

— Мы с Никитой, Глебов и еще четверо бывших участников локальных войн, как нас сейчас называют. Организуем сельскохозяйственный кооператив. В городе делать нечего, там все мертво, предприятия закрыты. А здесь еще можно кое-что наладить. Природа вон какая. Руки-ноги есть. Что еще надо? Присоединяйтесь к нам, товарищ капитан. Мы вам лучший участок отдадим. Из любого окна на реку и лес смотреть сможете.

— Вы на самом деле решили поселиться здесь? — повернувшись к Глебову, спросил Беспалов.

— А разве это плохо? — Глебов обвел глазами поляну. — Через год-два заасфальтируем дорогу, город совсем рядом станет.

— Решили построить коммунизм в одной отдельно взятой деревне, и думаете, вам это удастся? — Беспалов саркастически усмехнулся.

— А почему бы и нет? — с вызовом ответил Глебов.

— Потому, что система не позволит. Все, что вырастите, гусейновы забирать будут.

— С гусейновыми мы разберемся, — решительно заявил Глебов.

— Гусейновы возникли не сами по себе, их создала система. — Беспалов смотрел на Глебова и не понимал, почему до того все еще не дошли такие элементарные вещи. — До тех пор пока не изменится система, не изменится ничего и вокруг нас. Почему я ушел из армии? Потому, что защищать нечего стало. От того, что мы где-то наводим порядок, народу легче не становится. Он как жил в беспросветной нужде, так и живет. Порядок нужен гусейновым, джабраиловым и, конечно, еще кое-кому. Чтобы они деньги не потеряли.

Беспалов замолчал, удивившись тому, что говорит. С тех пор как он ушел из армии, его день и ночь изводило чувство несправедливости. Она была повсеместной и всепроникающей. Несправедливо жила сестра Настя со своей семьей. Ведь за непосильный труд на огороде и своем подворье они, по сути дела, не получали ничего. Точно так же, как и все остальные жители деревни. А какой жуткой оказалась жизнь у Нади! Да она ее практически и не видела, она ведь только начинала жить. Несправедливо складывается жизнь и у ребят, стоящих сейчас рядом с ним. Они с оружием в руках отстояли границы, честь и достоинство своей родины, а кому сейчас нужны? Кто воспользовался их победой? Их всех предали самым циничным образом. В том числе и самого Беспалова. От этих мыслей становилось жутко. Одно Беспалов знал твердо. Он сделает все, чтобы операция прошла безукоризненно. Те, кто повелевает сегодня жизнью других, должны почувствовать, что их власть не беспредельна. На них надо натянуть ту же шкуру, в которую они одели остальных. И это будет самой высшей справедливостью.

Тучи между тем поднялись и поредели, и над рекой появилось запоздавшее, заспанное солнце. Оно словно стеснялось того, что задержалось в дороге и теперь старалось наверстать упущенное. Листва на березах заблестела и зашевелилась, поворачиваясь к свету и теплу, капли дождя, оставшиеся на траве, засверкали, как драгоценные бриллианты. Вода в реке задымилась, клубы белесого пара потянулись вдоль нее, поднимаясь и тая. У самого берега неожиданно плеснула рыба и широкие круги, разрастаясь, начали расходиться по воде.

— Сама на обед просится, — кивнув на круги, произнес Елагин.

Ушаков вытащил из машины кусок брезента, расстелил на траве и начал выкладывать на него хлеб, огурцы, огородную зелень. Биденко, взяв топор, пошел на край поляны к зарослям тальника. Вскоре он принес две рогатины и поперечину к ним, на которую можно было повесить котелок. Глебов отправился в березняк за дровами.

— А нам с вами, товарищ капитан, надо будет наловить рыбы, — сказал Елагин. — Спиннингом пользоваться умеете? Вон там хорошая яма, — он показал рукой налево. — В ней наверняка щука стоит. И не одна.

Елагин вытащил из чехла спиннинговое удилище, потом достал катушку. Беспалов проследил за тем, как ловко он приладил катушку к удилищу, продел сквозь кольца леску и подумал, что с таким опытным спиннингистом соревноваться, очевидно, не стоит. Поэтому спросил:

— А какой-нибудь другой снасти у вас нету?

— Удочка устроит?

— Конечно, — обрадовался Беспалов.

Он взял удочку, баночку с червями, которые оказались у запасливого Елагина, и пошел к тальникам, где река, огибая мыс, образовала заводь. Беспалов встал на самый мыс, насадил наживку на крючок и закинул в воду. Поплавок качнулся, и его медленно понесло вниз по течению. Отплыв на всю длину лески, он остановился. Несколько минут Беспалов внимательно смотрел на него, но поплавок не шевелился. Он уже хотел вытащить леску из воды и закинуть в другое место, но в это мгновение поплавок качнулся и медленно направился против течения. Беспалов сделал подсечку и вытащил приличного чебачка.

— Ну, вот и первый улов, — крикнул ему Елагин, в очередной раз вхолостую забрасывая блесну в воду.

— Мы этими ребячьими играми не занимаемся, — сказал Ушаков и достал из машины невод. — Раздевайся, — приказал он Биденко. — А ты, — кивнул он Глебову, — возьми ведерко.

Троица, поеживаясь и по-страусинному поднимая ноги, чтобы не намочить их в холодной росе, спустилась к дымящейся воде. Биденко зашел по пояс в реку и присел, погрузившись в нее по шею. Тут же вскочил, удовлетворенно фыркнул и потянул свое крыло невода в воду. Ушаков пошел у берега. Минут через пять рыбаки вытащили невод. Беспалов издалека увидел, как в его мотне трепещется рыба. Оставив на берегу удочку, он пошел к ребятам. Глебов уже выбирал рыбу из невода и бросал в ведерко. Улов оказался довольно приличным. Вместе с чебаками в невод попало несколько окуней и хорошая щучка.

— Вот вам и уха, — глядя на Беспалова, сказал Ушаков. — Разводите костер, а мы заведем еще одну тоню.

Елагин между тем все пытался поймать в своем омуте щуку. Но то ли она была сытой и поэтому не хотела брать блесну, то ли перебралась в другое место, Елагин, единственный из всех, до сих пор оставался без улова.

Беспалов разжег костер, сходил с котелком к реке и, набрав в него воды, повесил над огнем. Биденко начал чистить рыбу, а Глебов картошку. Ушаков расстелил невод на траве для того, чтобы тот просох. И только Елагин все еще стоял на берегу, упрямо делая один заброс за другим. Блесна со свистом рассекала воздух и, словно галька, шлепалась в воду. Он ждал, когда она уйдет в глубину, и, подергивая удилище, начинал наматывать леску на катушку. Но щука, будто издеваясь над ним, не брала.

Вскоре уха была готова, вскипел и чай. Ушаков заварил его в котелке и отставил от костра в сторону. И в это время закричал Елагин. Его блесну схватила щука. Первым это увидел Биденко. Он вскочил на ноги и кинулся к реке. Леска на спиннинге натянулась и звенела, как струна. Конец удилища согнулся, готовый вот-вот лопнуть. У Елагина на лбу вздулись жилы. Уперевшись удилищем в живот, он постепенно выбирал леску, подтягивая щуку к берегу. Вся команда сгрудилась вокруг него, не зная, что предпринять. У рыбаков на оказалось сачка, Надежда была только на то, что рыба устанет и тогда ее удастся вытащить на мелководье. Борьба длилась минут десять. В конце концов щука сдалась. У нее уже не было сил уйти в глубину, она вышла на поверхность и легла на бок. Елагин подтащил ее к самому берегу, а Биденко ухватил ослабевшую рыбину за жабры. Все были возбуждены поединком и довольны победой.

— Вот такие щуки здесь и водятся, — блестя счастливыми глазами, сказал Елагин, показывая на рыбу Беспалову. — А вы говорите, что место неважное.

— Я этого не говорил, — возразил Беспалов. — Место здесь прекрасное. Был бы вокруг порядок, я бы назвал его райским уголком.

— В следующий раз, товарищ капитан, я обязательно дам вам спиннинг. Вам тоже надо будет поймать такую рыбу.

— Сколько она весит? — спросил Беспалов.

— А кто его знает? — ответил Елагин.

— Килограммов пять будет точно, — сказал Биденко. Он все еще держал щуку за жабры на вытянутых руках.

Уху ели весело, каждую фразу превращая в шутку. Особенно смеялись над Биденко, схватившего щуку на мелководье.

— Ты ее обнял прямо, как женщину, — говорил Ушаков, подливая себе в чашку ухи. — Пока вытаскивал, за все места пощупать успел.

— Ну и ты пощупай, кто тебе не дает, — недовольно бурчал Биденко.

— Что же теперь щупать, когда ты ее всю облапал. На ней, поди, живого места не осталось. С бабой, видать, давно не был.

— Это ты правду сказал. Давно, — согласился Биденко.

Беспалов смотрел на друзей, слушал их простенький, ни к чему не обязывающий разговор и удивлялся необыкновенной выдержке каждого из них. Завтра им предстояло брать цитадель олигарха, а они даже не заводили разговора об этом. Словно речь шла о каком-то пустяке. Хотя каждый понимал, что рискует собственной жизнью. И риск этот был чрезвычайно велик.

День совсем разгулялся, солнце, не скупясь, дарило тепло, и после обеда все решили искупаться. Биденко раздевался рядом с Беспаловым. Когда он снял рубаху, Беспалов увидел чуть пониже плеча на правой стороне его груди круглый шрам с рваными краями. Такой же шрам был и на правом бедре.

— Это меня там, в Афганистане, — перехватив взгляд Беспалова, сказал Биденко. — Спасибо вам. Если бы не вы, остался бы я тогда там на той горе.

— Остаться мы могли только вместе, — ответил Беспалов. — А у меня такого желания никогда не было. Я вообще нигде никогда не хочу оставаться. Нам еще жить да жить. Разве не так?

— Конечно, так, — засмеялся Биденко.

После купания Елагин с Ушаковым сходили в тайник за оружием. Надо было решить, что брать с собой. Остановились на том, что каждый возьмет по пистолету, а в машине в качестве резерва будут находиться три «калашникова», причем два из них с подствольниками для гранатомета. Подствольники решили взять на тот случай, если придется уходить от погони и ситуация окажется безвыходной.

— Ну что, — вздохнув, сказал Беспалов. — Осталось дождаться следующего дня. Ночевать будем у меня. С утра распишем весь день по минутам.

11

Проснулся он оттого, что услышал чьи-то вздохи. Биденко стоял посреди комнаты, широко расставив ноги, и делал зарядку. Сержант старательно разводил руки в стороны, затем клал сжатые в кулаки ладони на плечи и, поднимаясь на носках, вытягивал руки вверх. При этом шумно вдыхал и выдыхал. Беспалов, приходя в себя, несколько раз моргнул, затем рывком поднялся на кровати, протянул руку к тумбочке, на которой лежали часы, и посмотрел на циферблат. Было семь утра.

— Добрый день, — сказал Биденко, поворачивая голову и глядя снизу вверх на Беспалова. Теперь он отжимался от пола.

Беспалов молча кивнул и пошел в ванную. Он привык принимать по утрам горячий душ. Горячая вода снимала остатки сна, заставляя организм включаться в работу. Из ванной он вышел бодрым и полным энергии. Пока остальные брились и принимали душ, он приготовил на всех завтрак. Вскипятил воду для кофе и поджарил яичницу с копченой грудинкой.

За завтраком Ушаков снова пытался шутить над Биденко.

— Бицепсы накачивает, — сказал он, подкладывая себе на тарелку яичницы. — Чтобы Хавкина одной рукой за шиворот из-под стола вытащить.

Но Беспалов не поддержал шутки.

— Биденко делает все правильно, — заметил он. — Хорошая физическая форма — половина успеха. Если к этому добавить еще хорошую голову, успех почти обеспечен.

— Почему почти, а не полностью? — спросил Ушаков.

— Потому что дальнейшее зависит от организации операции и стечения многих частных обстоятельств. Которые, кстати сказать, не всегда можно предвидеть. Нарисуйте-ка мне еще раз план здания, — обратился Беспалов к Елагину.

Тот сходил в комнату, принес лист бумаги и ручку и, ни секунды не задумываясь, начал чертить план. Беспалов много раз воспроизводил его в своей памяти. Ему казалось, что он знает расположение всех помещений банка лучше, чем квартиру, в которой живет уже вторую неделю. Он во всех подробностях представлял, как войдет в это здание через маленький коридорчик, поднимется по четырем ступенькам, осторожно приоткрыв дверь, выглянет в большой коридор и вместе с Биденко и Елагиным двинется по нему к главному хранилищу денег. Глебов останется в коридорчике следить за тем, чтобы никто не появился в здании, пока Беспалов с группой будет находиться в хранилище. Если в коридоре окажется дежурящий на главном входе и что-то заподозривший охранник или в здание войдет неожиданно вызванный Хавкиным служащий банка, Глебов должен будет локализовать его. Оглушить пистолетом или под страхом смерти заставить лечь на пол и молчать. Все будет зависеть от обстоятельств и поведения человека. Оружие Глебову разрешено применить только в том случае, если возникнет угроза жизни для него и его товарищей.

Елагин в течение минуты точно воспроизвел план здания и протянул бумагу Беспалову. Тот бросил на него беглый взгляд и коротко сказал:

— Все правильно.

Елагин достал зажигалку, поджег бумагу и положил на тарелку, из которой перед этим ел яичницу. Никто не торопился вставать из-за стола, ждали, что скажет Беспалов.

— Погода сегодня хорошая, — произнес Беспалов, глядя в окно. — На ипподроме будет настоящий праздник.

Он вдруг вспомнил парня, который, зажав в кулаке сотню, с трясущимися руками лез к букмекерскому окну, чтобы успеть сделать ставку. «Откуда это у людей? — думал он. — Неужели они действительно считают, что таким образом можно разбогатеть? Неужели кто-то по-настоящему верит в то, что, не ударив палец о палец, может в одно мгновение стать миллионером? Ведь миллионерами таким способом становятся только в кино. В реальной жизни этого не бывает никогда». И тут же сам ответил на свой вопрос: «Наверное, верят. Если бы не верили, не делали ставки на последние деньги». Его обожгла неожиданно пришедшая мысль. Если закрылись все заводы и фабрики, рухнули колхозы и совхозы и у людей отобрали возможность хоть где-то заработать копейку, они готовы ухватиться за соломинку. Сегодня тот парень наверняка придет на ипподром и снова будет делать ставки, надеясь выиграть. А когда просадит последние деньги, напьется с такими же, как он, или примет наркотик, чтобы хоть на время забыть весь ужас своего существования. И на таких людях Джабраилов с Хавкиным делают состояние. Он передернулся и, глядя на Елагина, спросил:

— Машины в порядке?

— В полном порядке. Легковую приготовили, микроавтобус проверили и вымыли вчера вечером.

— Из квартиры выходим по одному. В час дня мы с Биденко и Глебовым должны быть у банка, — сказал Беспалов.

Он тщательно продумал, а затем обсудил с ребятами весь план операции. Для того чтобы выманить охранника из будки у ворот банка, к шлагбауму на легковой машине подъедет один Ушаков. У самого шлагбаума машина заглохнет, и Ушаков будет пытаться ее заводить. Это наверняка выведет из себя охранника. Он начнет требовать, чтобы тот убрал машину. Ушаков попросит помочь вытолкать ее от ворот. Когда охранник подойдет к машине, его надо будет оглушить и затащить в будку. После чего Ушаков уберет машину и в это же мгновение к шлагбауму подъедет микроавтобус с остальными. Вся группа во главе с Беспаловым зайдет в ограду банка и начнет операцию. Ушаков в это время отгонит микроавтобус в конец квартала и, наблюдая за банком, будет ждать там семь минут. Затем заведет микроавтобус и подъедет к шлагбауму. В это время группа уже должна будет завершить все дела в банке, выйти из него, сесть в микроавтобус и, не вызывая подозрений, выехать на соседнюю улицу, по которой направиться в автомастерскую Елагина. Легковую машину придется бросить. Ушаков тщательно протрет ее, чтобы не осталось отпечатков пальцев, закроет на ключ и выбросит его в ливневую канализацию. Брошенную машину не жалко, она была украдена торговцами подержанных машин в Казахстане, Елагин об этом знал, но купил ее по дешевке для того, чтобы разобрать на запчасти. Слава богу, что пока еще не разобрал. Она нигде не зарегистрирована, никаких документов на нее нет. Российские номера на ней фальшивые, взятые с машины, тоже украденной, правда, на Урале. Три года назад ее разобрали на запчасти, а то, что не удалось использовать, выбросили на свалку.

Таков план, но как он осуществится на самом деле, никто не знал.

В час дня Беспалов с Глебовым и Биденко взяли банк под наблюдение. Они расположились так, чтобы каждому из них был виден центральный вход и въезд во двор. Улица была пустынной, в воскресный день горожане стремились уехать поближе к природе. Горячее солнце звало их к реке с прохладной, ласковой водой и золотистым песком. Редкие машины, как торопливые запоздалые птицы, пролетали вдоль улицы, исчезая у ее горизонта. В течение получаса, которые провел здесь Беспалов, не спеша вышагивая вдоль фасадов домов, по тротуару прошли лишь одна старушка и женщина с ребенком. Но ровно в два у шлагбаума остановился огромный черный «лендкрузер». Шлагбаум поднялся, сверкающая лаком машина проехала во двор, затормозила у дальней стены, и из нее вышел руководитель службы безопасности банка Шуляков. Захлопнув машину, он подошел к боковой двери, сунул в щель над ручкой электронную карту, затем открыл дверь и вошел в здание. Шулякова Беспалов видел первый раз, но знал, что начальник службы безопасности ездит на новеньком «лендкрузере». Об этом ему доложил Елагин.

До того как перейти к Хавкину, Шуляков работал в райотделе милиции начальником отдела по борьбе с организованной преступностью. А когда в МВД вышел приказ о расформировании этой службы, перешел в банк. Хавкин с удовольствием взял его потому, что Шуляков хорошо знал и преступный мир, и тех, кто борется с ним. То есть ту самую систему, частью которой Шуляков был многие годы и в которую встроил свой бизнес Хавкин. Шуляков всегда мечтал жить на широкую ногу, но работа в милиции не позволяла этого. Даже имея немалые деньги, нельзя было тратить их на виду у всех. Это сразу вызвало бы ненужные подозрения. В банке же не было нужды стесняться своего богатства. Вот почему уже через полгода после перехода на новую работу Шуляков купил себе сверкающий лаком громадный «лендкрузер».

Через десять минут после Шулякова во двор въехала золотистая «ниссан-мурано». За ее рулем сидел Хавкин. В такие дни он обычно не брал с собой шофера. Выходной день Хавкин всегда проводил с семьей в своем загородном доме. Усадьба была огорожена глухим и высоким кирпичным забором. Хавкин не любил крестьянский труд, поэтому на всей территории у него не было ни одной грядки. Зато росло несколько местных сибирских яблонь, кустов вишни, смородины и малины. Их Хавкин посадил только для того, чтобы две его маленькие дочки могли рвать плоды прямо с куста. За фруктовыми посадками и территорией тщательно следил садовник, поливавший и каждую неделю подстригавший газонокосилкой подросшую траву.

А сразу за домом Хавкин построил бассейн и теннисный корт. По воскресеньям он играл с девочками в теннис, затем они купались в бассейне и устраивали на террасе первого этажа дома хороший обед. В этот день его всегда готовила жена Хавкина. Сегодня обед должен был состояться не в два часа, как обычно, а чуть позднее, после того как Хавкин примет деньги, которые ему привезут с ипподрома.

Почти сразу вслед ха Хавкиным в боковую дверь банка, тоже пользуясь электронными картами, прошли две молодые женщины, по всей видимости, операторы, которым предстояло пересчитывать деньги. И тут же у шлагбаума остановилась инкассаторская машина. Шлагбаум поднялся, она подъехала к двери, в которой показался Шуляков. Он подождал, пока инкассаторы с двумя сумками выйдут из машины, пропустил их в здание и закрыл дверь.

Краем глаза Беспалов увидел, как в конце квартала из-за угла выехал и остановился микроавтобус. Быстрым шагом, но в то же время сдерживая себя, чтобы не привлечь внимание, он направился к нему. Биденко и Глебов уже были в нем и переодевались в форму охранников. Беспалов тоже переоделся, взял пистолет, который протянул ему Глебов, вытащил обойму, проверяя патроны, и щелчком вставил ее обратно в рукоятку. Елагин, сидевший за рулем машины и тоже одетый в камуфляжную форму, не отрываясь, смотрел на ворота банка. На его голове была черная вязаная шапочка. Такие шапочки велел приобрести для всех Беспалов. Края шапочек были завернуты, при входе в банк их следовало опустить, чтобы закрыть все лицо. С этой целью для глаз в шапочках были сделаны специальные прорези.

— Держите, — сказал Глебов и протянул шапочку Беспалову.

Беспалов увидел, как в это время из ворот банка выезжает инкассаторская машина. Он машинально натянул шапочку и весь подался вперед. И даже не заметил, как Глебов передал ему рюкзак. Беспалов закинул его на плечи автоматически. Теперь все зависело от удачи Ушакова.

Его машина стояла в ста метрах от ворот банка. Как только инкассаторы выехали из него, он завел ее и двинулся к воротам. Машина дребезжала и дергалась, не желая ехать и наконец окончательно заглохнув, уперлась радиатором в шлагбаум. Ушаков, размахивая руками и громко разговаривая сам с собой, вылез из нее, открыл капот и начал рыться в моторе. Выглянувший в окно будки охранник увидел только его широкий зад. Вся остальная часть тела была скрыта под капотом. С минуту охранник молча смотрел на незадачливого шофера. Потом понял, что если из банка неожиданно выйдут Хавкин или Шуляков, они не смогут выехать со двора. Сломавшаяся машина загородила выезд.

Охранник открыл маленькое окошечко и, высунув голову, крикнул:

— Слушай, ты! Мотай отсюда со своей колымагой. Здесь нельзя стоять.

Но Ушаков не слышал его. Охранник повысил голос и повторил свое требование. Ушаков высунул из-под капота нос и сердито пробурчал:

— Не видишь, что не заводится?

— А мне какое дело! — рявкнул охранник.

— А если нет никакого дела, сиди в своей конуре и не вякай. И без тебя нервов не хватает.

Этого охранник снести уже не мог.

— Я вот сейчас тебе дам пинка под зад, тогда и узнаешь, есть мне дело или нет.

— Как же я могу мотать отсюда, если машина не заводится? — снова высунув нос из-под капота, произнес Ушаков.

Он включил стартер, но перекрыл подачу бензина. Стартер рычал, вращая мотор, но тот не заводился.

— Убирай машину немедленно! — теряя самообладание, закричал охранник. Ему показалось, что дверь банка открывается. Но, к счастью, это только показалось.

— А я тебе говорю, что не могу. И вытолкать не могу. Мне это не по силам, — ответил Ушаков.

Охранник выскочил из будки, обогнул шлагбаум и, схватив за рукав рубашки, попытался повернуть Ушакова к себе. И в это время почувствовал, как на темя обрушился чугунный кулак.

Упасть ему Ушаков не дал. Он, как ребенка, подхватил его одной рукой под мышку, приподнял и тут же занес в будку. Затем достал из кармана тонкую капроновую бечевку, положил охранника на живот и связал ему руки за спиной. Другой бечевкой связал ноги и притянул их к рукам. В такой позе охранник, даже если придет в себя, не сможет встать на колени и выбраться из будки. После этого залепил охраннику рот, несколько раз обмотав вокруг головы широким скотчем, вышел из будки, захлопнул капот, сел в машину и поехал, чтобы оставить ее за первым же углом.

Когда Ушаков вернулся к банку, у шлагбаума стоял пустой микроавтобус. Беспалов и все остальные были уже у дверей банка, а Биденко — у электрощита. Он увидел, как открылась дверь, в нее проскользнули сначала Беспалов, затем, чуть не зацепившись за косяк рюкзаком, Елагин. За остальными проследить не успел, ему нужно было немедленно отъезжать от банка, объехать по периметру квартал и встать, не доезжая до шлагбаума сто метров. Единственное, что успел сделать Ушаков — посмотреть на часы. Ровно через восемь минут он снова должен быть с микроавтобусом у шлагбаума.

Беспалов поднялся по четырем ступенькам на площадку и выглянул в главный коридор. Он был пуст. Вытащив пистолет, Беспалов осторожно шагнул в коридор, жестом приглашая остальных следовать за собой. В маленьком коридорчике, как и предусматривалось, остался только Глебов. Но, сделав всего два шага, Беспалов предупреждающе поднял руку и остановился. В конце коридора кто-то поднимался по лестнице. Судя по стуку каблуков, шла женщина. Она поднялась на второй этаж и стук шагов тут же затих. Беспалов опустил руку и двинулся дальше.

Через две двери налево открывался небольшой коридорчик, заканчивавшийся массивной металлической дверью. Это был вход в хранилище. Только сейчас, увидев эту дверь, Беспалов понял, что совершил роковой просчет. Взломать или чем-то открыть ее не было никакой возможности. Оставалось одно: затаиться около нее и ждать, когда из хранилища начнут выходить Хавкин с Шуляковым и операторшами банка. Пересчитав и положив деньги в сейф, они обязательно выйдут оттуда, но когда это случится, никто не мог даже предположить. Подождать их, конечно, было самым разумным выходом из создавшегося положения. Но через восемь, а теперь уже меньше, минут к шлагбауму должен подъехать Ушаков. Задержаться около него он может не более двух минут. После этого необходимо уезжать. Он может, конечно, снова объехать квартал и встать на прежнем месте, наблюдая за банком. Но ничего подобного не было предусмотрено в плане операции. Ведь Ушаков может подумать, что всю группу задержала в банке его охрана. Вместо одного дежурного охранника туда сегодня могли прийти десять. Что ему делать тогда? Стоять на месте и ждать, пока не заберет милиция, или скрыться? Эти же мысли пришли в голову не только Беспалову, но и всем остальным.

На размышление ушли доли секунды. Беспалов кивнул Елагину на дверь, показывая, что необходимо потянуть за ручку. А вдруг она не заперта? Вдруг за ней решили, что не стоит возиться с замками, если в банке никого, кроме тех, кто находится в хранилище, нет и быть не может?

Беспалов не знал, что всего минуту назад из хранилища вышла оператор Люда Белоглазова — симпатичная тридцатилетняя женщина со стройной фигуркой и красивыми длинными ногами. Ее мучительно долго и безнадежно обхаживал Шуляков. Белоглазова была замужем, имела двух детей трех и семи лет и никогда не думала изменять мужу, которого любила. Недвусмысленные жесты внимания Шулякова были ей просто противны. Ее муж работал на хорошей должности в торговой фирме. Но менее года назад фирма разорилась. Муж оказался без работы и все это время не мог никуда устроиться. Это настолько угнетало его, что он стал пить. А потом и воровать деньги у жены и делать ставки в букмекерской конторе на ипподроме. Надеялся крупно выиграть и разом поправить семейный бюджет. Но ему, как и всем остальным, не везло. Он проигрывал все, что ставил.

Людмила через своих знакомых пыталась найти ему работу, в том числе и в банке. Работы, к сожалению, не было. И тогда она пришла к Шулякову и попросила куда-нибудь устроить мужа.

— А что я буду иметь за это? — спросил Шуляков, раздевая Белоглазову наглыми, бесстыжими глазами.

— Не знаю, — она пожала плечами и стыдливо опустила голову.

— Все ты знаешь, — сказал Шуляков, поняв, что Белоглазова доведена до отчаяния, и дожать ее уже не составляет труда.

Но она не стала разговаривать с ним. Повернулась и также стыдливо вышла из кабинета. Но Шуляков уже не отпускал ее. Через неделю, встретив Белоглазову в коридоре, он, как бы между прочим, обронил:

— Мне вчера звонил приятель из одной хорошей фирмы. Им срочно требуется опытный ведущий специалист. Если твой муж не нашел работы, могу предложить ему приличное место.

Он снова начал раздевать ее глазами. И хотя она старалась не смотреть на него, чувствовала это всей кожей.

— А что за фирма и к кому ему надо обратиться? — спросила Белоглазова, не поднимая глаз.

— Если ты согласна, я дам тебе координаты, — Шуляков обнял ее за талию и притянул к себе.

Она не отстранилась, хотя его рука была ей противна. Потом сказала, чувствуя, как наливаются краской щеки, и еще ниже опустив голову:

— А что мне остается делать?

Было это две недели назад. Муж устроился на работу, а Белоглазова, всякий раз сгорая от стыда при мысли о том, чем ей придется заплатить за это трудоустройство, делала все возможное и невозможное, чтобы избежать встречи с Шуляковым. Сегодня ей этого не удалось. В банк ее вызвал Хавкин, она знала, что там будет и Шуляков, но не прийти на работу не могла. И она пошла с таким чувством, будто ей предстояло взойти на плаху. Да так, собственно, и было.

Шуляков встретил ее в коридоре, придержал за руку, подождав пока в хранилище войдут Хавкин с операторшей, и сказал:

— Как только закончишь, приходи ко мне. Я буду ждать.

Она кивнула, понимая, что ей не отвертеться, и пошла вслед за Хавкиным.

Когда деньги были пересчитаны и их осталось лишь переложить со стола в сейф, Белоглазова, повернувшись к Хавкину, спросила:

— Я могу уйти? Мне надо еще переговорить с Шуляковым.

— Конечно, можете, — не задумываясь, ответил Хавкин. Он и сам уже был в мыслях дома, вместе со своими детьми, которые ждали его на обед.

Белоглазова ушла, забыв захлопнуть за собой дверь. В другое время она бы никогда не допустила подобной оплошности, но сейчас была в таком состоянии, что не могла думать ни о чем, кроме встречи с Шуляковым. Она ненавидела саму себя, представляла, как омерзительно будет ей на его замызганном диване, но не могла не заплатить эту чудовищную цену потому, что знала: Шуляков завтра же найдет возможность выгнать ее из банка. Все кадры находятся в его подчинении, Хавкин в дела своего начальника службы безопасности не вмешивается. Выгонят с работы и ее мужа, у Шулякова кругом друзья. Ее душили слезы отчаяния еще и потому, что за все годы в общем-то благополучной семейной жизни, ей впервые предстояло изменить своему мужу. Она боялась позора и не могла избежать его…

Елагин потянул за ручку, и дверь открылась. Оператор банка, сидевшая за столом, подняла голову и, увидев людей в черных масках, онемела от неожиданности. Хавкин, державший в руках перед открытым сейфом несколько пачек денег, замер с отвисшей челюстью. Люди в масках, не издав ни шороха, появились здесь, как привидения. Хавкин почувствовал, что у него трясутся руки и горячей, противной влагой набухает левая штанина. Беспалов хищной птицей метнулся к нему и, приставив пистолет к горлу, прошипел:

— Одно движение — и ты мертвый.

Елагин уже зажал рукой рот операторше и тихо говорил ей в самое ухо:

— Осторожно ложись на пол и не делай никаких глупостей. Ты ведь хочешь остаться живой? У тебя ведь и дети, наверное, есть? Ты же не хочешь оставлять их сиротами?

Операторша, дрожа от страха, свалилась со стула, упала на бок и, вытянув вперед руки, замерла. Елагин положил ее на живот, связал за спиной руки и обмотал скотч вокруг головы, заклеивая рот. Все это он проделал в течение нескольких секунд. Операторша была мокрой, от страха лицо и все ее тело покрылось липким горячим потом.

Биденко закрыл дверь, а Беспалов, словно железными клещами взяв Хавкина за запястье, тоже положил его на пол, скрутил за спиной руки и заклеил рот скотчем. Когда он поднялся, Биденко уже сгребал деньги из сейфа в рюкзак. Сейф был огромным, больше похожим на кладовую, и на каждой его полке лежали пачки денег. Беспалов снял рюкзак и тоже начал торопливо загружать его.

— А это? — Елагин кивнул на отделение сейфа, где пачки лежали не плашмя, как обычно, а стоя на ребре.

Беспалов кивнул, что означало: надо брать все подряд. Рюкзаки были почти полными, Биденко с трудом закинул свой на плечо, и Беспалов помог ему продеть руки в лямки. Затем кивком головы показал Елагину, что пора уходить. Но тот все бросал и бросал деньги в свой рюкзак. Беспалов взял рюкзак и, повернув Елагина, надел ему лямки на спину. Затем взвалил на плечо свой.

Прежде чем выйти в коридор, они постояли несколько мгновений у двери, прислушиваясь к посторонним звукам. Но в банке было так тихо, что если бы пролетела муха, ее жужжание, скорее всего, приняли бы за гул самолета. Хавкин и операторша еще не вышли из шока и не совсем соображали, что с ними произошло. Беспалов осторожно приоткрыл дверь и выглянул в коридор. Там никого не было. Он выскользнул наружу, подождал, пока из хранилища выйдут Елагин и Биденко, и, осторожно надавив локтем на дверь, дождался, когда щелкнет замок. И только после этого сделал три быстрых шага к коридорчику, где их ждал Глебов.

Глебов тут же открыл наружную дверь, выпустил всех во двор и осторожно, стараясь не издать ни звука, снова закрыл ее. Подняв голову, Беспалов увидел, что на выходе, по ту сторону шлагбаума, стоит микроавтобус, за рулем которого сидел Ушаков. Будка охранника сотрясалась от ударов. Охранник, по всей видимости, пришел в себя и теперь стучался головой в стену, стараясь привлечь внимание. Но ни Беспалов, ни остальные никак не отреагировали на это. Проскользнув, словно тени, мимо шлагбаума, они заскочили в машину, задернули за собой дверь, и микроавтобус отъехал от банка. Ушаков вел его осторожно, стараясь не привлекать внимания и не дать повода остановить случайному гаишнику.

Беспалов, первым влетевший в салон машины и тяжело плюхнувшийся на сиденье, поставил на пол рюкзак с деньгами, стянул с себя шапочку и начал снимать камуфляжную одежду. Ему хотелось поскорее избавиться от всего, что связывало его с ограблением. Дольше всего пришлось повозиться с боксерками из-за длинных шнурков. Он снял их, пошевелил пальцами ног и надел лежавшие рядом и оставленные им на сиденье брюки и рубашку. Затем аккуратно свернул камуфляж, положил его в пакет и сунул под сиденье. Остальные тоже молча переодевались. Никто не проронил ни слова. Все еще не отошли от недавнего напряжения. И хотя они уже были далеко от банка, говорить не хотелось никому. Заговорили только тогда, когда машина остановилась у автомастерской. Да и то не заговорили, просто Елагин произнес одну фразу.

— Я открою, — сказал он Ушакову, сошел на землю и несколько раз провернул ключ в замке.

Затем открыл ворота, подождал, пока машина въедет в мастерскую, и снова закрыл их. Беспалов вышел наружу и только тогда впервые за этот день почувствовал, что смертельно устал. Он подошел к стоявшему в углу столу, сел на его край и начал смотреть, как из машины достают рюкзаки с деньгами.

— Ну что, будем подводить баланс? — нетерпеливо спросил Елагин.

Беспалов видел, что и Елагин, и все остальные сгорают от нетерпения поскорее узнать, насколько они стали богаче. Особенно не мог скрыть своего возбуждения Биденко. До него только в эту минуту окончательно дошло, что операция прошла успешно и рюкзак с деньгами, который он вынес из банка, стоит сейчас перед ним на столе. Кроме рюкзака в кармане камуфляжной формы у Биденко находилась еще одна пачка денег. Он сунул ее туда уже после того, как Беспалов надел рюкзак ему на плечи. Деньги были новенькие, их лежало там много и класть их было уже некуда, и Биденко скорее машинально, а не из жадности схватил эту последнюю пачку. Он не знал, сколько там было, запомнил лишь красный цвет банкнот и, значит, выходило, что это были пятитысячные. А если так, то в кармане камуфляжной формы у него лежало полмиллиона рублей. Такой суммы он ни разу не держал в своих руках и сейчас мучительно соображал, стоит ли говорить об этих деньгах товарищам. А поскольку автоматически, сам собой, ответ не находился, решил подождать, а там действовать по обстоятельствам.

— Я бы сейчас поел, — сказал Беспалов. — Голод такой, что ноги трясутся.

Елагин с недоумением посмотрел на него, но Глебов, как никто понимавший своего бывшего командира, взял со стола электрический чайник, налил в него воды и включил в розетку. В углу мастерской стоял холодильник. Глебов открыл его, достал колбасу и, постелив на стол бумагу, стал аккуратно резать ее на тонкие кружочки. Затем попросил Ушакова принести кружки и заварку.

Чай вскипел, Глебов налил кипятку в кружку Беспалову, потом себе и, поставив чайник на стол, кивнул остальным.

— Наливайте, чего стесняетесь.

Ушаков отодвинул рюкзак и заварил себе чаю. Елагин молча и все с тем же недоумением смотрел на него.

— Больше всего боюсь, как бы у нас после всего этого не поехала крыша, — сказал Беспалов, прожевывая колбасу, которая казалась ему абсолютно безвкусной. — Деньги — зло. Мы никогда не должны забывать об этом. А поэтому распоряжаться ими следует крайне осторожно.

— Что значит осторожно? — сразу насторожившись, спросил Биденко.

— А то, что некоторое время, и я думаю, продолжительное, нам не надо будет менять образ жизни. Особенно делать крупные покупки. У Джабраилова хорошая служба безопасности, в ней работают профи. Да и у Хавкина неплохая. Они начнут сейчас рыскать не только по всему городу, но и по ближним и дальним окрестностям. Милиция и прокуратура тоже встанут на уши. Нам надо иметь это в виду, когда будем решать, что делать дальше.

— Что и пересчитывать не будем? — спросил Биденко.

— Как же не будем? — сказал Беспалов. — Вот поедим и пересчитаем. Ты что себе чаю не наливаешь?

— Я пока есть не хочу, — обиженно сказал Биденко и замолчал. Он снова подумал о пачке, спрятанной в камуфляже. Теперь он уже решил, что не скажет о ней товарищам.

— Ну что стоишь? — обратился Беспалов к Елагину. — Вываливай на стол и считай.

Елагин одной рукой подтянул рюкзак, принесенный Беспаловым, развязал тесемку и вытряхнул деньги. По столу рассыпались упакованные в пачки купюры. В основном это были тысячные и пятисотрублевые.

— Возьмите лист бумаги и ручку, — попросил Беспалов Елагина. — Без бухгалтерии здесь не обойтись. Нам надо записывать количество пачек.

Елагин принес бумагу и ручку, а Глебов начал пересчитывать деньги. Ушаков и Биденко только успевали подавать ему пачки. В следующем рюкзаке оказались сто и пятидесятирублевые купюры. Это был рюкзак Биденко. Очевидно, в отделении сейфа, из которого он торопился как можно быстрее забрать деньги, первой на глаза попалась именно эта полка.

В третьем рюкзаке тоже оказались сто и пятидесятирублевые купюры. Беспалов не ожидал этого. Он почему-то думал, что в банке хранят только купюры высшего достоинства. Во всяком случае, по его мнению, они должны были составлять большинство. На деле все обстояло по-другому. Но вслед за пятидесятирублевыми купюрами из рюкзака на стол полетела валюта. Ее было много, и это были купюры в сто и пятьдесят долларов.

— Их клади отдельно, — строго сказал Беспалов Глебову.

Вскоре все деньги были рассортированы на кучки по своим номиналам. Они заняли весь стол и лежали на нем горой. Биденко лег на них грудью, обнял руками и зажмурился, изображая на лице улыбку самого счастливого человека на земле.

— Ну что у тебя за привычка? — оттаскивая его за шиворот, недовольно сказал Ушаков. — Даже деньги и то обнимаешь, как бабу. Сил терпеть нету, что ли?

— А у тебя есть?

— У меня есть, — сердито сказал Ушаков.

— Ладно вам подковыривать другу друга, — остановил перебранку Беспалов и поднялся из-за стола. До этого он молча наблюдал за тем, как Глебов пересчитывает пачки, а Елагин записывает их количество на бумагу. — Вот теперь мы можем подвести баланс. Сколько здесь оказалось?

— Без калькулятора не сосчитаешь, — сказал Елагин.

Он подошел к полке, взял карманный калькулятор и, вернувшись к столу и глядя на лежавшую перед собой бумагу, начал сосредоточенно нажимать на кнопки. А затем писать цифры под каждым столбцом. Все с нетерпеливым напряжением смотрели на его работу. Закончив считать, Елагин поднял глаза к потолку и тихо произнес:

— Боюсь даже говорить.

— Не тяни, чего мучаешь? — не выдержал Биденко.

— Сначала о валюте. — Елагин положил калькулятор на стол и взял в руки бумагу. — Если говорить о долларах, у нас их десять миллионов восемьсот сорок тысяч.

— Ничего себе, — присвистнул Биденко. — А рублей?

— Рублей? — Елагин снова посмотрел на бумагу. — Рублей получается сто одиннадцать миллионов четыреста двадцать тысяч.

Он переводил взгляд с одного на другого, но на каждом лице можно было увидеть только растерянность и недоумение. Никто не произнес ни слова, даже Биденко. Все молча переваривали услышанное. А Беспалов теперь уже серьезно подумал, что от таких денег кое у кого на самом деле может закружиться голова.

— Много у нас банкнот, не побывавших в обращении? — спросил он, кивнув на заваленный деньгами стол.

— Много, — сказал Елагин.

— Значит, так. — Беспалов взял пачку тысячерублевых купюр и потряс ею. — Все не побывавшие в обращении купюры сложить отдельно. Ими пользоваться сейчас нельзя, у них могут быть переписаны номера. Доллары тоже сложить отдельно. Нам надо решить, где мы спрячем деньги и сколько можем взять с собой, чтобы не навлечь подозрения. За этими деньгами сейчас начнется волчья охота. Она уже идет. И надо думать, как не попасть в капкан.

Биденко сразу приуныл. Он уже продумал для себя весь ход дальнейших действий. После ограбления банка он хотел забрать свою долю и уехать к жене и дочке в Забайкалье. Там построить хороший дом, купить машину и зажить жизнью человека, как теперь любят выражаться, среднего класса. Если не сорить деньгами, его доли ему хватило бы до конца жизни. Но у Беспалова оказывается совсем другие намерения. Он хочет спрятать деньги и залечь на дно. Может быть, это и правильно, но когда же в таком случае жить? Он и так уже намыкался на весь оставшийся век. Значит, продолжать мыкаться и дальше?

Биденко посмотрел на Глебова, взглядом ища у него поддержки, и сказал:

— Я бы хотел взять свою долю и уехать отсюда как можно дальше. Туда, где меня никто не достанет. Ни Хавкин, ни менты, никто другой.

— Все бы хотели уехать отсюда как можно дальше, — произнес Беспалов. — Именно на это и надеются те, кто начал искать нас. Сейчас в аэропорту, на вокзале, на всех автобусных станциях шныряют их люди. Шмонают любого подозрительного, потрошат все сумки и чемоданы. Город уже заперт так, что мышь не проскочит. Поэтому и говорю: нам надо решить, что делать.

— На первое время деньги можно оставить здесь, в мастерской, — сказал Елагин. — Место не безопасное, но любое другое в городе ничуть не лучше. — Он помолчал немного и добавил: — Меня соседка вот уже два раза просила отвезти ее с маленькой дочкой и бабушкой в деревню. Я их отвозил туда в прошлом году. Такая компания не вызовет подозрения. Если остановят, подумают, что семья вместе с ребенком и тещей. С их вещами можно увезти и деньги. Но вывезу я деньги за город, а что с ними дальше?

Ни Беспалов, ни все остальные не думали, что именно сейчас они окажутся в такой ситуации. Она казалась безвыходной, хотя Беспалов всегда утверждал, что безвыходных ситуаций не бывает.

— Без денег плохо, а с деньгами еще хуже, — сказал Глебов.

— Да, — вздохнул Елагин.

— Где ваш тайник, покажите, — попросил Беспалов.

Он думал, что тайник находится в смотровой яме, в которой сделано двойное дно. Но оказалось, что не в яме, а у дальней стены под полом. Приподняв несколько бетонных плиток и вскрыв лопатой толстый, пятнадцатисантиметровый слой земли, Елагин обнажил крышку большого и прочного деревянного ящика.

— Мы тут оружие хранили, — сказал он. — Пока не устроили схрон в Светлой и не перевезли его туда. Мне кажется, на время здесь можно спрятать все деньги вместе с рюкзаками. А что делать дальше, будем думать.

— Деньги надо положить во что-то другое, а рюкзаки уничтожить, — отрезал Беспалов. — И камуфляжную форму тоже. А об остальном голова болеть не должна. Тайник надежный. Они здесь могут лежать долго.

— Себе-то сколько-нибудь возьмем? — не очень уверенно спросил совершенно расстроенный Биденко.

— Конечно, возьмем, — ответил Беспалов. — Давайте решать, сколько. Но так, чтобы это была сумма, не вызывающая подозрений.

— А как будем уничтожать рюкзаки и камуфляж? — спросил Биденко. Его обеспокоило то, что вместе с камуфляжем может быть уничтожена и припрятанная пачка.

— У нас за мастерской лежит куча мусора, — сказал Елагин. — Мы давно собирались ее сжечь, да руки не доходили. Около нее можно развести маленький костер. На нем и спалить униформу. Народ здесь почти не ходит, никто не увидит.

Он принес полистироловый мешок и передал Ушакову. Тот раскрыл его, и Глебов пачку за пачкой начал бросать в него деньги. Но Беспалов поднял руку и остановил их.

— Сколько оставим себе? — спросил он. Все повернулись к нему, но никто не ответил. — По сто тысяч хватит?

— Я думаю, этого мало, — сказал Елагин. — Мы с Никитой, — он кивнул в сторону Ушакова, — хотели заменить на «тойоте Марк II» двигатель и резину. Нам двести тысяч только на этот ремонт надо.

— Ну, хорошо, давайте оставим по двести.

Он нагнулся над деньгами, рассматривая пачки пятисотрублевых. Выбрал купюры, уже бывшие в употреблении, и отложил их в сторону. Потом взял по несколько сторублевых и пятидесятирублевых пачек.

— Берите, — сказал он, пододвигая каждому по небольшой кучке.

Биденко взял свои деньги и пошел к пакету, в котором лежала его камуфляжная форма. Достал сначала куртку, потом боксерки и демонстративно бросил их на пол. Но когда доставал брюки, незаметно выронил из их кармана в пакет припрятанную пачку. После этого положил в пакет деньги, которые передал ему Беспалов, и, не скрывая облегчения, вздохнул.

В один мешок деньги, привезенные из банка, не вошли. Пришлось брать второй. После этого их уложили в ящик, на крышку насыпали слой земли, сверху положили плитку и тщательно подмели пол во всей мастерской.

— Теперь нам надо договориться о том, как мы будем контачить, — сказал Беспалов.

— Лучше всего с помощью мобильника, — сказал Елагин.

— У меня его нет, — развел руки Беспалов. — Я им не доверяю. Любой разговор с мобильника легко засечь и прослушать.

— Слушают не только мобильники, — сказал Глебов. — Но вам покупать и регистрировать на себя телефон не следует. Завтра я принесу вам телефон своей подружки. Я уже давно обещал ей купить новый. А вы будете говорить по моему.

— Хорошо, — сказал Беспалов. — А сейчас расходимся. Две недели никаких контактов друг с другом. Если, конечно, не возникнет чрезвычайной ситуации. Через две недели соберемся и обсудим, как нам жить дальше. Уверен, что новостей будет много. Вопросы есть?

— Есть, — сказал Биденко. — Я так и не понял, сколько денег причитается каждому из нас.

— А ты раздели общую сумму на пятерых и узнаешь, — сказал Беспалов. — Арифметику небось изучал?

— Изучал.

— Ну, вот и дели. Высшей математики здесь не требуется. Правильно я говорю, товарищ миллионер? — Беспалов похлопал Биденко по плечу и впервые за все это время улыбнулся.

Биденко тоже улыбнулся и ничего не ответил.

12

Шуляков не получил того удовольствия, которое ожидал, принуждая Белоглазову отдаться ему. Она была как неживая и походила на куклу. Даже лицо отвернула и закрыла глаза, так и не посмотрев на него за все время ни разу. А когда он поднялся и начал натягивать брюки, торопливо вскочила с дивана, схватила свои маленькие белые трусики и побежала в туалет, находившийся на этом же этаже. Он решил подождать, когда она вернется, но Белоглазова не зашла в его кабинет. Шуляков услышал лишь ее шаги в коридоре, а потом стук каблуков по бетонным ступенькам лестницы. Он не стал догонять ее, решив, что зайдет в хранилище после того, как обе операторши выйдут из него. Но вскоре услышал, что Белоглазова возвращается. Она без стука открыла дверь и сказала, не скрывая недоумения:

— Там закрыто. Может, они уже ушли?

— Куда они могут уйти без меня? — удивился Шуляков.

Первой его мыслью было то, что Хавкин занимается со второй операторшей тем же, чем перед этим занимался он с Белоглазовой. Но он тут же отверг это предположение. Хавкин эстет, ему нужны удобства, а в комнате, где пересчитывают деньги, нет даже дивана. Но, может быть, они зашли в кабинет Хавкина? И этого не должно быть потому, что после того, как закрывают дверь хранилища, его обязательно пломбируют. И пломбу эту ставит сам Шуляков. Хавкин педант, он никогда не нарушит заведенного распорядка.

— Пойдем, — сказал Шуляков и решительно шагнул из своего кабинета.

Дверь в хранилище действительно была заперта. Она закрывалась на два ключа. Оба из них имел только Хавкин. Но одним распоряжался Шуляков. Хавкин — единственный из всех служащих банка мог войти в хранилище в любое время, Шуляков — только в присутствии Хавкина. Сейчас он достал свой ключ, сунул в замочную скважину и провернул. Замок щелкнул, и дверь отворилась.

Первое, что увидел Шуляков, это торчащие из-под стола ноги операторши. Ее и без того короткая юбка задралась, обнажая трусики и голое бедро. Шуляков бросился к женщине, подумав, что она потеряла сознание. И только наклонившись над столом, увидел ее связанные за спиной руки и заклеенный скотчем рот. Его мгновенно прошиб холодный пот. Руки затряслись, он скреб ногтями по скотчу, пытаясь найти приклеенный конец, чтобы освободить рот операторши, но ему это не удавалось. Тогда он засунул под него пальцы и, делая невероятные усилия, сдвинул скотч на подбородок, освободив женщине губы. Он хотел услышать от нее хоть какие-то слова, но вместо этого она закричала, а потом так же громко заплакала, давясь рыданиями и оставляя на щеках окрашенные тушью длинные дорожки от слез. Он перевернул ее на живот, развязал руки, поднялся и тут увидел, что за дверями другой комнаты у сейфа точно в такой же позе, как операторша, лежит Хавкин. Шуляков почувствовал, что у него останавливается сердце и он теряет рассудок. Его от головы до пяток вдруг пронзила такая слабость, что вместо того, чтобы бежать на помощь шефу, он сел на стол и судорожно вздохнул.

Белоглазова тем временем помогла операторше подняться, отмотала с ее лица скотч и спросила:

— Что тут случилось?

Но операторша только трясла руками и ловила открытым ртом воздух. Шуляков поднялся и, шатаясь, направился к Хавкину. Он холодел от самой мысли давать объяснение случившемуся. Объяснений просто не было. Но он понимал, что давать все равно придется и поэтому лихорадочно искал хоть какое-то оправдание своей профессиональной несостоятельности. Ограбить банк так, чтобы находившийся в нем начальник службы безопасности даже не заподозрил этого, не укладывалось в сознании. Он готов был испепелить Белоглазову, хотя и осознавал, что она не имеет к случившемуся никакого отношения. Виной всему — преступная халатность самого Шулякова. Сейчас он еще не понимал, что и его присутствие в хранилище вряд ли предотвратило бы ограбление.

Шуляков развязал Хавкину руки, поднял его на ноги и снял скотч. Он ожидал взрыва ярости, но Хавкин молчал, опустив голову и плотно сжав губы. Потом, дернувшись, сказал:

— Пойдем ко мне, надо обсудить случившееся.

— Мы не можем идти, — возразил Шуляков. — Надо вызывать оперативников и начинать следственные мероприятия. Здесь наверняка осталось немало улик. Не может быть, чтобы не осталось.

Шуляков посмотрел на нейлоновый, похожий на шнурок, кусок шпагата, который непроизвольно вертел в руках. Им связывали Хавкина. Точно таким шнурком была связана и операторша. Он поднес его к лицу, словно пытаясь понюхать, потом спросил:

— Кто же здесь все-таки был?

Хавкин уже пришел в себя, одернул рубашку, поправил смятый воротник и сказал:

— Трое в камуфляже и черных масках. У всех пистолеты. Я даже не слышал, как они вошли. Влетели как привидения, мгновенно положили на пол меня и Машу, — он посмотрел на операторшу, которая уже перестала рыдать и только всхлипывала, сделал паузу и добавил: — Мне приставили к шее пистолет, вот сюда, — Хавкин показал пальцем, и Шуляков увидел на шее у шефа большое темно-красное пятно, — потом заклеили рот и связали руки. Сгребли деньги в рюкзаки и тут же исчезли.

Он произнес слово «сгребли», и это было самое точное определение. Грабители не складывали, а сгребали деньги с полок хранилища. Хавкин задумался еще на несколько мгновений и медленно, словно вспоминая, сказал:

— Все они были в черных хлопчатобумажных перчатках. В таких, в каких женщины работают на дачах.

Шуляков между тем окончательно пришел в себя. Теперь ему нужно было сделать две вещи. Во-первых, отвести гнев Хавкина от себя. И, во-вторых, как можно быстрее начать расследование. Он покрутил головой, внимательно осматривая помещение, подергал носом, принюхиваясь и глядя на шефа, потом сказал:

— Григорий Наумович, нам нужно закрыть хранилище, оставив в нем все, как есть. Это необходимо для следствия. А тебе, — он повернулся к операторше Маше, — надо сейчас же сесть за стол и подробно изложить на бумаге все, что с вами случилось. Я же, — Шуляков снова повернулся к Хавкину, — пойду к охранникам. Дай бог, чтобы они оказались живыми.

Маша шмыгнула носом, посмотрела на стол и произнесла:

— Здесь нет бумаги. На чем я буду писать?

— Писать надо не здесь, а в моем кабинете. Подождите нас в коридоре.

Операторши вышли, а Хавкин, тяжело вздохнув, горестно сказал:

— Не понимаю, как это могло произойти. И, главное, так быстро. Практически моментально.

— Сейчас выясним, — спокойно ответил Шуляков. — Мне надо пообщаться с охранниками.

— Сейф я все-таки закрою, — сказал Хавкин. — В нем еще остались деньги.

Он зажмурился, и Шуляков увидел, как из-под ресниц президента банка на щеку скатилась прозрачная и крупная, словно горошина, слеза. Она повисла на верхней губе, и Хавкин, шмыгнув носом, слизнул ее кончиком розового языка.

Хавкину до слез было жалко украденных денег, но еще больше страшило другое. Он уже увидел, что из сейфа унесли всю валюту. Она принадлежала не ему, а Джабраилову. Тот должен был забрать ее сегодня вечером.

С того самого дня, как Хавкин перевел банк под крышу кавказца, он все время хранил в нем нигде не оприходованные деньги. Чаще всего это были американские доллары. Хавкин никогда не знал, где их брал Джабраилов и кому передавал. Он всегда привозил их сам на своей машине, заносил через боковую дверь прямо в хранилище, где его уже ждал Хавкин, и через эту же дверь выходил из банка. Иногда они лежали по месяцу и дольше, иногда их забирали через несколько дней. Десять миллионов восемьсот тысяч долларов, которые украли четверть часа назад, Джабраилов привез сюда позавчера. А сегодня на ипподроме сказал, что вечером заедет за ними с друзьями. Все друзья Джабраилова тоже были с Кавказа. Туда они и увозили его деньги. А, может быть, это были не его? Может, они принадлежали кому-то другому или другим? Хавкин никогда не интересовался этим, справедливо считая, что чем меньше знаешь, тем дольше проживешь. Теперь он не знал, что скажет Джабраилову и как с ним рассчитаться. Он еще раз шмыгнул носом и пошел закрывать сейф.

— Вы подождите меня в своем кабинете, — сказал Шуляков. — Я сейчас проверю охрану и сразу зайду к вам. Тогда и будем решать, как поступать дальше.

— А можно, я напишу завтра? — спросила Маша, когда Шуляков оказался в коридоре.

Он уже забыл о ней и только сейчас, снова увидев ее рядом, вспомнил, что должен обязательно запротоколировать показания живого очевидца.

— Никаких завтра, — отрезал Шуляков. — Сейчас пойдешь ко мне и напишешь все, что было.

— А мне что делать? — спросила Белоглазова.

Ее Шуляков в эту минуту хотел видеть меньше всего. Но он понимал, что не может отпустить Белоглазову просто так. Она ведь тоже является свидетельницей. Но как с ней поступить, он не знал. Поэтому сказал:

— И ты тоже никуда не уходи. Подождите меня у моего кабинета.

Он повернулся и быстрым шагом пошел вдоль коридора к парадному выходу из банка, где у дверей в маленькой каморке должен был находиться охранник. К удивлению Шулякова, охранник сидел у себя на диване и смотрел телевизор. Шуляков постучал в окошечко, и он тут же вышел наружу.

— Кто здесь проходил пятнадцать минут назад? — спросил Шуляков, буравя охранника взглядом.

— Никто. — Тот моргал глазами, не понимая вопроса. — Вы первый пришли.

— Давно ты смотришь телевизор?

— С утра. А что мне делать? Мы всегда смотрим телевизор. Дверь закрыта, в помещении никого нет. Кроме вас, конечно.

— И ты ничего не заметил? — спросил Шуляков.

— Ничего. А что-то случилось? — нервное состояние Шулякова начало передаваться охраннику.

— Я тебя спрашиваю, ты отвечай, — строго приказал Шуляков.

— Ничего не заметил. Только телевизор мигнул и тут же включился снова.

— Давно мигнул? — спросил Шуляков.

— Да нет. Минут пятнадцать назад. Может, чуть больше.

— Иди к себе, — сказал Шуляков, поняв, что охранник действительно ничего не видел, а посвящать в случившееся его еще рано. Когда придет время, узнает все сам.

Он снова посмотрел на шнурок, который до сих пор почему-то был в его руках, и пошел во двор проверить охранника наружного наблюдения. Боковая дверь была в порядке, никаких следов повреждения ни ее, ни замка не было видно. Шуляков внимательно осмотрел ее, когда выходил во двор. Но уже подходя к будке охранника, услышал стук, доносящийся изнутри. Он в два прыжка подскочил к ней, рванул дверь и увидел ту же картину, что и в хранилище банка. Руки охранника были связаны шнурком, а рот заклеен широким скотчем.

Шуляков развязал охранника, дал ему прийти в себя и сурово, как приговор, произнес:

— Ну, рассказывай!

— Подловил он меня, — сказал охранник, потирая запястья, на которых остались врезавшиеся полосы от шнурка. — Я хотел помочь ему убрать машину от шлагбаума, а он врезал мне по голове. Я даже лица его не успел увидеть. Все произошло молниеносно.

Охранник рассказал, как задрипанная бежевая иностранная машина, рыча и дергаясь, остановилась у шлагбаума. Как из нее вышел мужик и, подняв капот, начал возиться в моторе. Охранник знал, что с минуты на минуту из банка будет уезжать Хавкин, потому что так бывает всегда, как только от него отъезжают инкассаторы. Он крикнул из окошечка мужику, чтобы тот убирался. Мужик не реагировал. То ли не расслышал, то ли сделал вид, что не слышит. Охранник вышел, чтобы помочь ему убрать машину, закрывавшую выезд. Как только подошел к ней, сразу получил по голове. Очнулся уже в будке, связанный, с заклеенным ртом.

Картина становилась ясной. Грабители оглушили охранника, каким-то образом открыли боковую дверь и проникли в банк. И на все про все им хватило десяти минут. С Людой Белоглазовой Шуляков был не более пятнадцати минут. Он заставил ее снять трусы безо всякой подготовки, сразу, как только она вошла в его кабинет. На все остальное ушло не больше десяти минут, если не меньше. И почти тут же она вернулась к нему, сказав, что хранилище закрыто. Шуляков профессиональным взглядом окинул внутреннее пространство будки, взял со стула шнурок, которым связывали охранника, и пошел в банк докладывать первые результаты расследования Хавкину.

Тот сидел на стуле в своем кабинете обмякший и какой-то бесформенный, с отвисшей нижней губой и отвисшими серыми щеками и походил на старика, страдающего необратимой формой маразма. Шуляков даже испугался.

— Григорий Наумович, — попросил он, остановившись напротив него. — Разрешите сказать?

Хавкин поднял голову, и Шуляков увидел, что в отличие от лица глаза его не изменились, они смотрели требовательно и холодно.

— Говори, что у тебя? — тяжело произнес Хавкин и положил руки на стол.

— Вошли с бокового входа, — сказал он, — перед этим оглушив охранника. Действовали в высшей степени профессионально. Группа состояла из четырех или пяти человек. Трое были в банке, один с машиной на улице, еще один мог быть на вассаре.

— На каком вассаре? — спросил Хавкин.

— В наблюдении. Следить за тем, что происходит снаружи. — Шуляков повертел в руках шнурки и протянул Хавкину: — Вот!

— Я это уже видел, — сказал Хавкин, брезгливо отворачиваясь.

— Такими шнурками обычные уголовники не пользуются. У нас их нет. Ни в милиции, ни в уголовном мире. Да уголовнику они и не нужны. Уголовнику легче зарезать человека, чем связать его. А эти никого не тронули. За исключением охранника. Но там по-другому было нельзя.

— Ну и что из этого вытекает? — нервно, с неприязнью спросил Хавкин.

— То, что круг поиска будет не так и широк.

— Ты думаешь, что деньги еще можно вернуть? — Хавкин сразу оживился и выпрямился на стуле.

— Думаю, что да. Во всяком случае, большую их часть. Все они все равно не сумеют истратить.

— А что нам делать сейчас?

— Звонить дежурному УВД и вызывать оперативников.

— Звони, — Хавкин кивнул на телефон.

— Может, сразу связаться с губернатором? — неуверенно спросил Шуляков.

— Зачем, — пожал плечами Хавкин. — Ему обо всем доложат и без нас.

Он убрал руки со стола и снова стал сразу безвольным и постаревшим. Больше всего ему не хотелось встречаться с Джабраиловым. Не столько из-за неотвратимости объяснения, сколько из-за страха. Десяти миллионов долларов у Хавкина не было, значит, рассчитаться с Джабраиловым он не сможет. Хавкина заставят отдать банк, а может быть, и виллу с садом и бассейном. То есть снова стать тем, кем он был при советской власти. Младшим сотрудником какого-нибудь НИИ. Но теперь нет даже научно-исследовательских институтов, куда без проблем можно было устроиться при коммунистах. А это означает, что придется впасть в полную нищету. От этой мысли он приходил в ужас, она вгоняла его в прострацию.

Джабраилов приехал в банк сразу после того, как из него уехали оперативники. Он уже знал об ограблении. Дежурный УВД позвонил его начальнику службы безопасности раньше, чем своему собственному начальству. Не знал Джабраилов только одного: остались ли в банке доллары, которые он привез туда позавчера, или их тоже забрали. Доллары сегодня вечером должны были уйти на Кавказ для финансирования операций, о которых он никогда ни с кем не говорил. Без этих денег там надолго сорвутся все планы. И он молил Аллаха о том, чтобы тот отвел взор грабителей от этих денег. С долларами гораздо легче засветиться, чем с рублями, уголовный мир это понимает, поэтому не исключено, что их могли и не взять.

И еще одно не давало покоя Джабраилову. Все, в том числе и уголовники, знают, что настоящим хозяином банка является он, а не Хавкин. Знают и о наказании, которое последует за любое посягательство на него. Оно может быть только одно — страшная, мучительная смерть. По этой причине уголовный мир уже давно наложил табу на все, что касается Джабраилова. Никто не мог покуситься ни на его собственность, ни даже на девушку, на которую он положил глаз. В этом городе все принадлежит ему. И вдруг — это ограбление.

В отличие от Хавкина Джабраилов считал, что ничего случайного в мире не происходит. Первый знак свыше пришел ему раньше, еще тогда, когда в тюрьму посадили соплеменника Казбека. Если бы об этом вовремя узнал Джабраилов, за изнасилование и убийство русской Казбек никогда бы не получил шесть лет тюрьмы. Самое большое, что ему могли дать, — условное наказание. Да и то, если бы дело дошло до суда. Казбека наверняка освободили бы сразу после ареста под подписку о невыезде. И уже на следующий день он был бы на Кавказе. А оттуда его никто никогда не смог бы достать.

Вторым знаком свыше было изнасилование Казбека. Джабраилов знал, что тех, кого садят за изнасилование, в тюрьме насилуют заключенные. Но этого никогда не было с его соплеменниками. Их боялись осквернять потому, что кавказцы мстили. И месть, как всегда, была одна — смерть. А здесь не побоялись. Это был вызов. Но кому? Ему, Джабраилову, или соплеменникам, которые, забираясь на чужую территорию, ведут себя не всегда корректно? «Надо будет завтра же связаться с генералом и как можно быстрее вытащить Казбека из колонии, — подумал Джабраилов. — Иначе можно дождаться еще одного недоброго знака». Он уже поневоле становился суеверным.

Хавкин встретил его на пороге банка. Джабраилов не подал ему руки, только кивнул и быстрым шагом направился на второй этаж, в кабинет. Но в кресло Хавкина садиться не стал, присел на стул, к боковому столику. Хавкин сел напротив него.

— Валюту взяли? — спросил Джабраилов и нервно забарабанил по столу пальцами.

Хавкин кивнул.

— Всю? — спросил Джабраилов.

Хавкин снова кивнул. Создавалось впечатление, что он боится открыть рот.

— Как это произошло?

— Я позову сейчас Шулякова. Он здесь был, он все и расскажет, — произнес Хавкин.

— Он был, только неизвестно чем занимался, — сказал Джабраилов. — Вместо того чтобы охранять банк, наверно, возился с бабой. Иначе бы не ограбили. С Шуляковым я еще поговорю. Сколько денег унесли?

— Пока не знаю, — ответил Хавкин. — Надо проводить ревизию. Но унесли много.

— Сколько их было? — спросил Джабраилов.

— Четверо или пятеро. Я видел троих. Все в масках и с пистолетами.

Про пистолеты он напомнил для того, чтобы Джабраилов понял, какой опасности подвергался Хавкин во время ограбления. Но тот не обратил на этого никакого внимания.

— Зови Шулякова, — строго приказал он.

Шуляков зашел в кабинет, сел на стул у двери и слово в слово повторил Джабраилову то, что три часа назад докладывал Хавкину. В том числе про нападение на охранника у шлагбаума.

— Вязали разные люди, но почерк у всех один, — сказал Шуляков и достал из кармана шнурок.

— Что это? — спросил Джабраилов, подавшись вперед и сразу изменившись в лице.

— Вот такими шнурками они связывали всем руки, — сказал Шуляков.

Джабраилов посмотрел на свою руку, потер запястье и сказал:

— А ну-ка дай его мне.

И Шуляков понял, что Джабраилов хорошо знаком с подобными шнурками. Он растянул его на всю длину, потом взял за один конец и начал неторопливо перебирать пальцами словно четки. Шуляков ждал, что он скажет, но Джабраилов молчал, устремив задумчивый взгляд в окно, за которым виднелась зеленая крона тополя. И только через долгую минуту, показавшуюся Шулякову целой вечностью, медленно произнес:

— Такими шнурками пользуется армейский спецназ. Мне рассказывали об этом на Кавказе. Ты говорил, что шнурков было три. А где еще два?

— Забрали оперативники, — сказал Шуляков. — Это же вещдок. На сегодняшний день — главная улика.

— Этот я возьму себе, — сказал Джабраилов и положил шнурок в карман. — Может еще пригодиться.

И потому, как он это сделал, Шулякову показалось, что у Джабраилова не самые приятные воспоминания об этих шнурках. Если он взял его себе, значит, зацепился за что-то. Значит, знает, почему ограбили банк и кто мог это сделать. Но задавать вопросов не стал. Понимал, что Джабраилов скажет не больше того, что считает нужным.

— Можешь идти, — сказал Джабраилов и, повернувшись к Хавкину, спросил:

— Когда будешь знать, сколько денег украли и сколько осталось в банке?

— Завтра к обеду.

— Как только узнаешь, сразу позвони мне.

Джабраилов поднялся и, не попрощавшись, вышел.

Почти в это же время губернатору позвонил начальник областного управления внутренних дел Гендарев и рассказал об ограблении банка. Новость была крайне неприятной потому, что о таких событиях докладывают министру, а тот — президенту. О разгуле криминала в стране не говорит только ленивый, а резонансные ограбления по нескольку дней смакуются всеми средствами массовой информации. Теперь на трепливые языки журналистов попадет область. Ходом расследования наверняка поинтересуется и президент. Он любит расспрашивать о подробностях подобных историй, а докладывать их всегда неприятно. И губернатор уже заранее готовился к допросу. Поэтому спросил:

— Что удалось выяснить по горячим следам и какие меры вы принимаете?

Даже по голосу в телефонной трубке можно было понять, что губернатор нервничает. Гендарев в отличие от него был спокоен и ответил так же спокойно и неторопливо:

— Создана оперативно-розыскная группа, во главе которой поставлен наш лучший следователь подполковник Головченко. Выставлено наблюдение на всех контрольно-пропускных постах, в аэропорту, на вокзале и автобусных станциях. Ведется сбор дополнительных вещественных доказательств. Уже найдет автомобиль, на котором приезжали преступники, сейчас выясняется его происхождение.

— Нужна какая-нибудь помощь? — спросил губернатор.

Вопрос имел свой подтекст. Задавая его, губернатор хотел знать, справится ли управление с расследованием собственными силами? Или, может быть, необходимо подключить специалистов из Москвы?

Гендарев понимал, что согласиться на помощь, значит расписаться в собственной несостоятельности. В то же время, если отвергнуть ее, значит взять на себя очень серьезную ответственность. Решать надо было немедленно, но он выдержал небольшую паузу и после этого сказал:

— Пока никакой помощи не требуется. Но если возникнет такая необходимость, я сразу же обращусь к вам.

— Завтра на оперативном совещании доложите, как идет расследование, — холодно сказал губернатор и положил трубку.

Утром в своем кабинете, оставив после совещания начальника УВД, губернатор спросил:

— Министру уже доложили?

— Пока нет. Он только сейчас пришел на работу. Вчера доложил дежурному по министерству. Но министр уже знает об этом.

— Сегодня министр доложит президенту, — глухо произнес губернатор, и Гендарев понял, как давит на него это обстоятельство. — У вас что-нибудь новое есть?

— Машина, на которой увезли деньги, три года назад украдена в Нижнем Тагиле. Номера на ней наши, но автомобиля под таким номером не числится. Судя по почерку, преступники очень опытные. Расследование будет нелегким.

— К такому ограблению они готовились не один день, — сказал губернатор. — Не исключено, что у них могут быть сообщники в самом банке. В большинстве случаев так оно и бывает.

— Мы сейчас проверяем эту версию, — сказал Гендарев.

— Докладывайте мне о расследовании ежедневно, — губернатор кивнул, давая понять, что разговор окончен.

Возвратившись в управление, Гендарев вызвал к себе всю оперативно-следственную группу во главе с подполковником Головченко. Он не надеялся услышать от них что-то новое, но хотел знать логику их действий. Головченко докладывал коротко и четко. Допрошены все сотрудники, находившиеся в банке во время ограбления. Выяснилось, что начальника службы безопасности Шулякова в самый ответственный момент в хранилище не было. Используя служебное положение, он склонил к сожительству оператора банка Людмилу Белоглазову. Во время налета он совершал с ней сексуальные действия в своем кабинете, поэтому ничего не слышал и не мог помешать ограблению.

— Ну и начальник службы безопасности, — возмутился Гендарев и тут же спросил: — А, может, он делал таким способом себе алиби?

— Мы проверяем и эту версию, — сказал Головченко, — но доказательств пока нет.

— Мы знаем, что основным собственником банка является Джабраилов, — Гендарев произнес это пониженным тоном и оглянулся на дверь, словно боялся выдать строжайшую государственную тайну. — У него своя служба безопасности. И, насколько я знаю, довольно серьезная. Он тоже будет искать грабителей. Не может случиться так, что он найдет их раньше нас?

Гендарев беспокоился о своем престиже и не скрывал этого. Головченко понимал, что будь он в его кресле, поступал бы точно так же, хотя с формальной точки зрения не имело абсолютно никакого значения, кто быстрее раскроет преступление. Служба безопасности Джабраилова или следственная группа ГУВД. Главное, чтобы оно было раскрыто. Но в данном случае на кону стояли репутация и профессиональное достоинство следователей ГУВД. Поэтому ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы они пострадали.

— Мы знаем и начальника службы безопасности, и некоторых его сотрудников, — сказал Головченко. — И думаю, что сможем внедрить к ним своего агента.

— Вот это было бы хорошо, — тут же откликнулся Гендарев. — Постарайтесь обязательно сделать это и сразу же поставьте в известность меня.

Выйдя из кабинета начальника, Головченко пожалел, что произнес последнюю фразу. Он действительно знал начальника службы безопасности Джабраилова Семена Лобкова, но как внедрить к нему своего человека, не имел представления. Лобков опытный оперативник и очень осторожный человек и сунуть ему осведомителя со стороны просто невозможно. А тут ведь нужен не просто осведомитель, а такой, кому бы доверял сам Лобков. Головченко даже растерялся.

Весь день он ходил как потерянный. Сколько ни напрягал свои умственные способности, ничего хорошего в голову не приходило. А вечером вдруг вспомнил одну историю. С ним всегда было так, когда ситуация загоняла в угол. В самый ответственный момент, в последнюю минуту услужливая память вдруг подсказывала главное.

Еще три года назад Лобков работал в следственном управлении. Тогда же в находящийся по соседству отдел криминалистики пришла выпускница юридического института Ольга Брызгунова. «Да-да, ее фамилия именно Брызгунова», — подумал Головченко. У него была хорошая память на лица и фамилии. Нельзя сказать, чтобы девица была очень красивой, но подать себя умела. А фигурку имела просто отменную. Когда она садилась обедать в столовой и слегка поднимала юбку, обнажая ногу чуть выше колена, мужики не могли оторвать от нее глаз. Есть начинали уже остывшие котлеты после того, как Брызгунова уходила из столовой. Как сумел уговорить ее Лобков, остается загадкой до сих пор. Если бы не зависть мужиков, никто бы об этом не узнал. Но поскольку все недоумевали по поводу этой связи, иногда делились своими догадками друг с другом. Дошли эти слухи и до Головченко.

Лобкова уже три года нет в управлении, а Брызгунова осталась. Выводы напрашивались сами собой.

На следующее утро Головченко зашел к начальнику отдела криминалистики Фаткулину и в дверях столкнулся с Брызгуновой. Она как раз выходила от него, свеженькая и стройная, как на картинке. На ее плечах были погоны старшего лейтенанта. Сам Бог велел заговорить с Фаткулиным сразу о ней.

— Когда капитана присвоишь? — спросил Головченко, кивнув на дверь, за которой скрылась девушка.

— Будет так работать, как сейчас, через год присвоим, — ответил Фаткулин.

— Мне кажется, она у тебя просто расцвела, — сказал Головченко. — Мужики из соседних отделов, наверно, проходу не дают?

— К ней шибко-то не пристанешь, — с явным одобрением произнес Фаткулин. — Да и крыша такая, что не каждый захочет связываться.

— Завела кого-то нового? — спросил Головченко.

— Я об этом не спрашивал, но, по-моему, она не из тех, кто любит разнообразие.

— А я к тебе пришел поговорить именно о ней.

— Что случилось? — сразу насторожился Фаткулин.

— Мне в группу надо еще одного криминалиста.

— Я кроме нее найду тебе хорошего специалиста, — сказал Фаткулин.

— Мне нужна женщина.

— Почему именно женщина?

— Там такая работа, что лучше всего с ней справится женщина.

— У меня свободных женщин нет, — сухо заметил Фаткулин, и Головченко понял, что просто так Брызгунову он не отдаст.

— Ладно, я поговорю с Гендаревым, — на всякий случай пригрозил Головченко.

— Говори, с кем хочешь, — уже сердито ответил Фаткулин. — Я ему скажу то же самое, что и тебе. У меня в отделе своей работы невпроворот и лишних людей нету.

На следующий день Гендарев распорядился включить в оперативно-разыскную группу Головченко еще одного криминалиста. И этим криминалистом оказалась Брызгунова. После планерки Фаткулин посмотрел на Головченко таким взглядом, словно хотел проткнуть его глазами насквозь, и, даже не кивнув, вышел из кабинета.

Вскоре Брызгунова пришла к подполковнику и доложила, что прибыла в его распоряжение. Она знала, что Головченко занимается только самыми ответственными расследованиями и была невероятно рада, что попала в его группу. С ним всегда интересно, нигде не наберешься такого опыта, как у него. И, волнуясь, ждала, что скажет ей уже немолодой подполковник со строгими, внимательными глазами, которые, казалось, просвечивают человека насквозь.

Головченко усадил ее за стол перед собой и сначала расспросил о том, чем она занимается сейчас, потом, без всяких предисловий, сказал:

— Нам поручили расследовать одно очень важное дело. Ограбление банка «Доверие». Улик пока немного, но кое-что есть. — Он вытащил из ящика стола прозрачный полиэтиленовый пакет, в котором лежал свернутый в кольцо кусок тонкого нейлонового шпагата и положил перед собой. — Вот этим шнурком преступники связывали сотрудникам банка руки. Возьмите его. Выясните, что это за шнурок, из чего состоит, кто его производит и где можно прибрести. В общем, все данные, какие необходимо собрать. Времени в обрез, поэтому к работе приступайте сейчас же.

Головченко был почти уверен в том, что уже вечером Лобков будет знать, куда перевели Брызгунову и чем ей поручено заниматься. Но именно это и входило в его планы. Получая информацию от Брызгуновой, Лобков, хочет он того или нет, будет делиться какими-то добытыми сведениями и с ней. Надо только сделать так, чтобы она сразу же докладывала о них. Но это касается уже самого Головченко. Он найдет способ заставить девушку работать на интересы следствия. Одного не мог предусмотреть Головченко: Лобкову в эти дни было не до встреч с любовницами. В отличие от не слишком обремененного служебными заботами Шулякова Лобков честно отрабатывал перед Джабраиловым свой хлеб.

Джабраилов дал ему наводку, которая выводила службу безопасности на верный след.

13

Возвратившись от Хавкина, Джабраилов достал из кармана шнурок, положил на стол перед собой и долго смотрел на него, воскрешая в памяти уже забытые картины. Они всплывали так ярко, что ему казалось, будто это было только вчера. В том числе и та кошмарная, холодная и сырая осенняя ночь, когда жестокий и неуловимый заместитель полевого командира Мусса Джабраилов, по прозвищу «Шейх», спал в доме свой дальней родственницы на краю небольшого горного селения. До этого почти двое суток не мог оторваться от погони русского спецназа. Из восьми человек, бывших в группе Джабраилова, до аула добрались трое. Все от усталости еле передвигали ноги.

Джабраилов даже не стал есть, хотя за те же двое суток у него во рту не было маковой росинки. Перед тем как свалиться и уснуть, попросил у родственницы лишь воды, но друзей-боевиков заставил перекусить и приказал по очереди нести дежурство. Он был абсолютно уверен в том, что пока в горах не наступит новый день, русские не сунутся в селение, где из-за каждого угла их ожидает пуля. Спать он лег на полу, не раздеваясь, положив рядом с собой автомат.

От неимоверной усталости и страшного нервного напряжения он заснул так глубоко, что не услышал, как в дом вошли русские. Сначала Джабраилов подумал, что его решил разбудить товарищ. Но когда почувствовал, как больно и с какой нечеловеческой силой заламывают руку, понял: за ним пришли. Джабраилову шнурком связали за спиной руки, пинками вытолкали на улицу и повели в лес. Спускаясь с крыльца, он увидел, что у ступенек, широко раскинув ноги и уткнувшись лицом в землю, лежит Муслим — один из самых надежных его боевиков. С ним они участвовали во многих операциях, не раз ощущали на своих затылках холодное дыхание смерти, но до сегодняшнего дня Аллах не оставлял их своим покровительством. Теперь душа Муслима на крыльях начала свое путешествие по небу, а Джабраилову со связанными руками долго придется идти по земле, пока его не приведут в расположение русской части и не сдадут сотрудникам ФСБ. Другого своего товарища Алана он не увидел, тот лежал за углом дома. Нож спецназовца достал его там, когда он, ничего не подозревая, пытался справить нужду.

Джабраилов не боялся за свою жизнь, он знал, что теперь ей уже ничего не угрожает. Убить его могли только спецназовцы. И если они не сделали это сразу, значит, не сделают и теперь.

Фээсбэшники не были страшны. Во-первых, среди них есть те, кто получает от боевиков хорошие деньги, а, во-вторых, они никогда не убивали людей, попавших в их руки. Фээсбэшники были насмерть запуганы правозащитниками и журналистами либеральных средств массовой информации. Журналисты поддерживали тесную связь с боевиками, писали о них только как о героях-освободителях и за каждую публикацию получали приличные деньги. Причем всегда в иностранной валюте.

Самое большое, что мог получить Джабраилов, — это несколько лет тюрьмы. Но он не хотел идти туда, хотя знал, что долго не просидит, не та фигура. Ему и в тюрьме создадут условия, каких спецназовцы не имеют у себя на воле, и обязательно выкупят еще до окончания срока отсидки. Но даже сама мысль об одном или двух годах тюрьмы доводила его до исступления. Он видел, как покачивается перед ним темная спина идущего впереди спецназовца, и готов был вцепиться ему зубами в шею, но понимал, что это ничего не даст. Его изобьют прикладами автоматов и тупыми носками тяжелых солдатских ботинок, заткнут грязным кляпом, может быть, бывшей портянкой, рот и поволокут дальше. Надо было искать другой выход. Сознание в этот момент работало, как никогда четко, перебирая со скоростью электронной машины возможные варианты. Их не было. Спецназовцев никто не преследовал, засада тоже не ожидала. Джабраилов это знал. Оставалось одно — надеяться на Аллаха.

Русские вели его по крутому, поросшему лесом склону, который заканчивался перевалом. Подъем был тяжелым, русские торопились, а один из них все время подгонял Джабраилова, то и дело тыча в спину стволом автомата. Он уже не мог идти, но его все гнали и гнали дальше. Наконец, у верхней кромки леса остановились. В разрывах туч, делавших ночь непроглядной, появился осколок луны, осветивший бледным голубоватым светом вершину перевала и темное, переливающееся серебром пространство горного луга перед ним. Опасаясь быть замеченными, русские решили переждать, пока тучи снова закроют небо. Джабраилов упал на землю и чуть не вскрикнул от боли, пронзившей руку — она попала на острый, как лезвие, камень. Он почувствовал, как по руке поползла струйка крови, но никак не выдал себя.

Русские отошли немного в сторону, легли на землю и стали о чем-то тихо говорить. А Джабраилов, повернувшись лицом к ним, начал пилить острой кромкой камня связывавший руки шпагат. Через минуту он почувствовал, что руки свободны. Чуть приподняв голову, он осмотрелся. Сразу за деревом, у которого он лежал, виднелся куст, а за ним простиралась темнота. Склон или круто уходил вниз, или за кустом был обрыв. Джабраилов осторожно подтянул к животу ноги, глубоко вздохнул и, распрямившись, как пружина, прыгнул вниз. Ему повезло, что там оказался не обрыв, а крутой склон. Он упал, покатился по нему, вскочил на ноги и побежал. Когда русские поняли, что произошло, Джабраилов был уже далеко внизу. Преследовать его не стали. Горный лес для кавказца все равно, что родной дом. Это понимали русские. Они ушли к себе без него, а Джабраилов после этого много раз молился Аллаху, понимая, что только он и на этот раз сохранил ему жизнь.

Сейчас, сидя за столом своего просторного, хорошо обставленного кабинета, он смотрел на шнурок и вспоминал тот лес и ту страшную ночь, в течение которой ему несколько раз приходилось мысленно прощаться с жизнью. Он вытянул руку и отогнул манжету рубашки, надеясь увидеть шрам, оставленный камнем. Но на коже виднелась только еле заметная белая полоска. Джабраилов смотрел на нее и уже не сомневался, что банк ограбили бывшие спецназовцы. Кто-то из них узнал или выследил его и теперь мстит за прежние дела. И Казбека изнасиловали по их наводке. Сами они этого делать не будут, они к таким вещам относятся с крайней брезгливостью, но могут заплатить уголовникам, а те сделают, что угодно.

Джабраилов нажал кнопку на телефоне, и в кабинете появился телохранитель Зураб. Вытянувшись в струнку, он смотрел на хозяина, ожидая распоряжения.

— Найди Лобкова и скажи, чтобы пришел ко мне, — не поднимая глаз от стола, негромко произнес Джабраилов.

Он не верил ни Лобкову, ни другим бывшим ментам, работавшим в его службе безопасности. Но держал их потому, что у них были широкие связи с таким же, как они, русским уголовным миром. Джабраилов знал — для этих людей на земле нет ничего святого. За деньги они, не задумываясь, зарежут родную мать. Если, конечно, им прикажет это Джабраилов. Потому что деньги им платит он. Для него они были не людьми, а человеческим мусором. Придет время, и он выбросит их на свалку. Они этого не знают, а Джабраилов знает. Только никогда никому не скажет об этом. Потому что убежден — человек живет иллюзиями, которые создает сам себе. Весь мир — сплошные иллюзии.

Лобков не вошел, а, словно мышь, проскользнул в кабинет и вытянулся перед Джабраиловым.

— Садись, чего стоишь, — сказал Джабраилов и показал рукой на стул у стола. Потом взял в руки шнурок и, не глядя в глаза Лобкову, спросил: — Знаешь это?

— Никогда не пользовался, — ответил Лобков, — но знаю, что такими шнурками связывают людям руки.

— Мне говорили, что этим пользуется спецназ, — тихо, бесстрастным голосом произнес Джабраилов.

— Может быть, — неопределенно пожал плечами Лобков. Он не знал, куда гнет шеф и ждал, когда тот проговорится.

— Такими веревочками связали всех в банке. — Джабраилов нагнулся и протянул шнурок Лобкову. — Надо проверить, не служил ли кто-либо из сотрудников банка и, в первую очередь, из его службы безопасности в спецназе. Кроме того, у меня не выходит из головы история с машиной Гусейнова в этой деревне… Как ее?.. — Джабраилов, на минуту запнувшись, силился вспомнить название, но только махнул рукой и продолжил: — Слишком легко она загорелась. Ни с того ни с сего вдруг вспыхнула и взорвалась. Само по себе с машинами такое не происходит. Там у Гусейнова вышел конфликт с кем-то из деревенских. Выясни, что это за человек. Не служил ли он в спецназе или, может быть, кто-то из его родственников. Банк ограбили профессионалы, — закончил Джабраилов. — Среди известных тебе урок людей такой квалификации нет. Это правда?

— Конечно нет, — согласился Лобков.

— Тогда поищи их в другом месте. А шнурок я оставлю себе. На память.

Он замолчал, и Лобков поднялся. Несколько секунд постоял у стола и, поняв, что разговор закончен, вышел из кабинета. По пути к себе невольно подумал, что у Джабраилова собачий нюх. Он сразу определил направление поиска. Взять такой банк обычные уголовники не могли. Здесь нужна не только очень большая смелость, но и профессиональная подготовка. Такие профи могли быть только в армии.

Возвратившись к себе, Лобков тут же позвонил Шулякову и попросил, чтобы тот по электронной почте сбросил ему анкетные данные на всех сотрудников. Эти данные были строжайшей тайной банка. Без ведома Хавкина передавать кому-либо личные дела сотрудников было категорически запрещено. Но Шуляков прекрасно знал, что главным в банке является Джабраилов, Хавкин лишь прикрывает своим именем его дела. Кроме того, огромная вина за ограбление лежала и на самом Шулякове. Он не смог надлежащим образом выполнить свои служебные обязанности. А когда рыльце замазано пушком, тут уж не до соблюдения предписаний. Все данные находились в компьютере Шулякова, и он тут же переслал их Лобкову. Спросил только:

— И на Хавкина тоже?

— На него в первую очередь, — сказал Лобков.

Два дня Лобков тщательно изучал персональные данные всех сотрудников банка. Но ничего существенного найти для себя не мог. Ехать в деревню и проверять мужика, из-за конфликта с которым у Гусейнова сожгли машину, тоже не хотелось. Он не верил в причастность кого-то из деревенских к ограблению. Вырастить свинью они могут, а грабить еще не научились. Правда, на всякий случай позвонил бывшему председателю колхоза Степану Харченко и попросил связаться с ним, как только тот приедет в город. Искать грабителей, по мнению Лобкова, надо было действительно среди афганцев и других участников локальных войн. Но рядовые члены союза афганцев наверняка ничего не могли знать о готовящемся ограблении, а верхушка этой организации настолько закрыта, что проникнуть в нее нет никакой возможности. Но выход надо было находить и в этой ситуации, и Лобков ломал голову над тем, за что можно зацепиться.

Между тем с точностью до рубля были подсчитаны убытки, понесенные банком. Узнав о них, Хавкин тут же связался с Джабраиловым. Надо было решить, какую сумму объявить похищенной. Доллары не проходили по банковским документам, но Хавкин мог заявить, что они поступили в последний момент и потому их еще не успели оформить. Такое могло случиться и на самом деле. Другое дело — нужно ли это было Джабраилову?

— Ты мне сначала скажи, сколько у тебя там осталось, кому, на какую сумму и какой срок выданы кредиты, и сколько и кому должен банк, — потребовал Джабраилов. — А уж потом будем объявлять, сколько у нас украли.

Ему нужно было знать, не оказался ли после кражи банк «Доверие» банкротом? Или у него хватит средств перекрыть потери за счет прибыли? Полгода назад «Доверие» выдало огромный кредит городской администрации, заняв для этого деньги в Центробанке. Это был тот самый инструмент, который позволял, ничего не делая, зарабатывать сумасшедшую прибыль. Говоря современным языком, пилить бюджет. Кредит брался под один процент, а выдавался под другой, гораздо более высокий. Разница составляла сотни миллионов рублей. Конечно, часть этих денег переводилась на личные счета руководителей города. Но во много раз большая часть становилась добычей банка. О таких операциях с руководством города договаривался Джабраилов. Теперь он хотел знать результаты.

Хавкин уже подготовил документ. По нему выходило, что прибыль с лихвой перекрывает украденное. Но это было бы лишь в том случае, если бы вся она принадлежала одному Хавкину. Часть ее предстояло перечислить городским чиновникам, часть Джабраилову. Доли Хавкина хватало лишь на то, чтобы возместить десятую часть утерянного. Джабраилов сразу понял это и долго молчал, очевидно, что-то подсчитывая в уме. Потом медленно, делая после каждого слова паузу, произнес:

— О валюте никому ничего сообщать не надо. Об остальном поговорим немного позже. — И уже совсем сухо добавил: — Мне очень жаль, что все так получилось. Мы с тобой хорошо сотрудничали.

И эта последняя фраза прозвучала, как выстрел. Хавкин долго не мог положить трубку на телефонный аппарат из-за того, что у него затряслись руки. Его вдруг сразу прошиб пот. Вспотела голова, волосы стали мокрыми. Назойливая муха, противно жужжа, села на щеку и больно укусила. В другой раз он бы пришиб ее, а сейчас только вяло махнул рукой. Ему не хотелось жить. Ничего ужаснее, чем полное разорение, в его судьбе еще не было.

Через два дня Джабраилов вызвал его к себе. Хавкин шел в его кабинет, как на казнь. Более всего страшило то, что за все время после ограбления Джабраилов ни разу не заикнулся о десяти миллионах долларов, которые потерял. А ведь он привозил их в банк всего на два дня. Значит, уже принял решение, как возместить потерю. Хавкин догадывался о том, что это будет означать для него, но до последней минуты не хотел верить в худшее. Тем более, что Джабраилов был в хорошем настроении и встретил его улыбаясь.

— Кофе не хочешь? — спросил он, показывая на диван у журнального столика.

Хавкин отказался. Он сел на диван, откинулся, как это делал раньше, на спинку и тоже улыбнулся.

— А, может быть, выпьешь? — снова спросил Джабраилов, но на его лице уже не было улыбки. — Время у нас есть.

Хавкин не заметил, как он вызвал телохранителя. Высокий, широкоплечий кавказец с узким лицом и бычьей шеей появился в дверях и, вытянувшись, замер.

— Принеси две чашки кофе, Зураб, — попросил Джабраилов.

Телохранитель вышел и тут же вернулся с двумя чашками кофе в руках. Одну поставил на стол хозяину, другую — на журнальный столик гостю. И только тут Хавкин заметил, что в дальнем углу огромного, похожего на зал, кабинета за маленьким столиком сидит еще один человек. Это был горец с красивым лицом и аккуратным пробором на коротко стриженной голове. Перед ним на столике лежали какие-то железки. Он брал отдельно каждую из них, аккуратно протирал чистой тряпочкой и снова клал на стол. Рассмотреть, что это было, Хавкину не удалось. Джабраилов протянул ему целую пачку бумаг и сказал:

— Сиди и читай внимательно.

Бегло пробежав лишь несколько строк, Хавкин обмер. Он понял, что лишается всего, чем обладал еще минуту назад. В бумаге говорилось, что он, Хавкин, меняет принадлежащие ему акции банка «Доверие» на такие же акции компании, о которой никогда не слышал. Да ее наверняка и не существовало. Эту компанию кто-то из людей Джабраилова зарегистрировал всего лишь на один день. Завтра ее не будет, и завтра же Хавкин превратится из миллионера в нищего. Он поднял глаза на Джабраилова.

— Надо ручку? — спросил Джабраилов и полез во внутренний карман пиджака.

— Я не буду подписывать никаких бумаг, — неожиданным фальцетом сказал Хавкин. — Все риски предприятия его владельцы несут поровну.

— Ты ничего не несешь, — холодно заметил Джабраилов. — Риски несу я.

В это время в углу кабинета раздался металлический щелчок. Хавкин резко повернул голову и увидел в руках человека, протиравшего железки, пистолет. Оказалось, он собрал его из этих железок. И теперь, оттягивая затвор, проверял его работу. Хавкин понял, что если не подпишет бумаги, живым его отсюда не выпустят. Он достал из кармана ручку и расписался на каждом листе, где стояла его фамилия.

— Кто будет теперь председателем банка? — потерянным голосом спросил Хавкин.

— Будет тот, кого изберет правление, — бесстрастно, словно это не касалось его, ответил Джабраилов.

— А кто теперь в правлении?

— Я, он, — Джабраилов кивнул на человека в углу. — Разве этого мало?

Хавкин понимал, что его раздавили. От нервного потрясения у него неожиданно начало дергаться левое веко, но он все же взял в себя в руки и спросил, стараясь быть как можно спокойнее:

— Я могу идти?

— Можешь, — все тем же бесстрастным голосом ответил Джабраилов. И, когда Хавкин поднялся с дивана, кивнул человеку в углу: — Аслан, возьми у него ключи от машины.

— Не ожидал я от тебя этого, Мусса, — произнес Хавкин, доставая после некоторой заминки из кармана ключи. Он зло бросил их на стол и резко выпрямился.

Джабраилов не ответил. Вместо этого нажал на кнопку и, когда на пороге появился Зураб, сухо распорядился:

— Проводи его до калитки.

Подождал, когда за Хавкиным закроется дверь, и сказал, обращаясь к Аслану:

— Мне кажется, он ничего не понял. А всякий дурак способен на непредсказуемые поступки. У нас могут возникнуть с ним проблемы.

— Будем решать, — ответил Аслан и, ласково посмотрев на пистолет, положил его во внутренний карман пиджака.

— Но только без этого, — сказала Джабраилов, проследив за его движением. — И без ножей. Никаких кавказских следов. Мы должны быть цивилизованными людьми.

Хавкин не мог поверить, что его так легко и бессовестно обобрали. Да еще выпроводили из кабинета. Приказав телохранителю проводить до калитки, Джабраилов тем самым дал понять, что с этой минуты его дом закрыт для Хавкина навсегда. Очутившись на улице, он не видел ни солнца, ни ласково шелестящей над головой листвы, ни встречных прохожих. Даже щебет девчонок, стоявших на краю тротуара и беззаботно смеявшихся над чем-то, не вернул его в действительность. И только пройдя несколько кварталов, Хавкин начал соображать. В голове сидела одна мучительная мысль: «Неужели все действительно потеряно и сделать уже нельзя ничего? Неужели Джабраилов и в самом деле настолько непобедим?»

Первый раз за последние несколько лет Хавкину пришлось ехать домой на автобусе. Хорошо еще, что у него в кармане нашлись мелкие деньги. Став банкиром, он перестал носить их с собой. Наличные деньги для него давно уже заменила пластиковая карточка. В автобусе, как известно, через пластиковые карточки расчеты не производят. «Интересно, — думал Хавкин, — закроет Джабраилов мой личный счет в банке или нет? Наверное, закроет. От этого кавказца ничего хорошего ожидать нельзя. Уголовник он и есть уголовник. Зря я с ним связался. Хотя, надо признаться, что благодаря ему заработал не один десяток миллионов рублей. Теперь, конечно, он заберет их себе». И тут он вспомнил о своих счетах в других банках, о которых никогда не говорил Джабраилову.

Простая мысль о том, что кроме своего банка он имеет счета и в других, вернула ему способность к здравому размышлению. Смириться с тем, что сделал с ним Джабраилов, Хавкин был уже не в силах. Перебирая в памяти друзей, которые могли бы помочь вернуть состояние, он не мог остановиться ни на одном. Все они, конечно, были влиятельными, имели связи, но никто из них не станет связываться со сплоченной и безжалостной кавказской бандой. Победить ее трудно, а риск невероятно велик. Ведь сеть, раскинутую Джабраиловым по всей области, уже выдают за победу цивилизованного капитализма и всеобщее благо.

Совсем недавно местное телевидение показывало благотворительную акцию самой крупной в области политической партии. Ее руководители привезли подарки участникам войны, жившим в доме престарелых. После раздачи кульков со сладостями устроили концерт. Первым номером на нем исполнили лезгинку. Глава партийной делегации, скинув пиджак и выкрикивая: «Асса! Асса!» — кинулся отплясывать ее впереди кавказцев. Вспомнив об этом, Хавкин брезгливо передернулся. Настолько омерзительной показалась ему сейчас эта сцена. Особенно то, как беззубо улыбались морщинистыми ртами и хлопали в такт лезгинки старики. Сам того не замечая, свою нелюбовь к одному Джабраилову Хавкин автоматически перенес на весь Кавказ.

Но не зря говорят, что даже из самых безнадежных ситуаций всегда найдется выход. Уже дома он вспомнил своего давнего знакомого Семена Милявского, вместе с которым еще в конце правления коммунистического режима они торговали джинсами. В начале девяностых, когда Хавкин открыл свой первый пункт обмена валюты, Семен, бывший по образованию юристом, организовал адвокатскую контору, которая должна была юридически защищать нарождавшихся бизнесменов. И многих, ныне известных людей, спасла от тюрьмы. Оказывал кое-какие услуги Семен и Хавкину. И он щедро вознаграждал его за это.

Сейчас Семен Милявский занимался узаконением самовольных построек и приобретенной с нарушением законодательства собственности. И Хавкин подумал, что если он и не поможет вернуть банк, наверняка даст дельный совет. Хавкин тут же позвонил Милявскому. Того не оказалось на месте. Секретарша сказала, что он в командировке и вернется только через два дня. Все это время Хавкин не находил себе места. Он почти не спал, потерял аппетит, силы поддерживал только с помощью крепкого кофе.

На третий день утром он был у Милявского. О чем они говорили почти три часа, никто не знает. Но Хавкин вышел от него в хорошем настроении, даже что-то мурлыкал себе под нос по дороге к автобусной остановке. С нетерпением ожидая автобуса, он встал на самом краю тротуара. Мимо с бешеной скоростью неслись машины. Одна из них летела в полуметре от бордюра. Когда она пролетала мимо остановки, Хавкин вдруг покачнулся и упал. Его голова попала под переднее колесо. Кругом были люди, и никто не успел понять, как это произошло. Патологоанатом морга сказал, что Хавкин в этот миг мог просто потерять сознание. Причиной могли стать также жара, высокая активность солнца, нервное перенапряжение. О том, что его толкнули в спину, патологоанатом не знал. Свидетелей тоже не было, потому что в многолюдье автобусной остановки никто этого не заметил. В мире бизнеса, как и в джунглях, шла постоянная, жестокая борьба за существование. Кто-то кого-то подминал под себя, кто-то съедал и поднимался на костях съеденного. И никто ничему не удивлялся, понимая, что в таком мире по-другому просто не может быть.

Джабраилову о смерти Хавкина доложил Лобков. Тот сделал вид, что не поверил в это. Нервно дернулся, хлопнул себя руками по ляжкам и удивленно произнес:

— Да ты что? Не может быть! Я же его видел совсем недавно. Как же это произошло?

— Говорят, что стоял на краю тротуара и внезапно потерял сознание. А в это время мимо шла машина. Он под нее и попал.

— Когда будут похороны? — деловито спросил Джабраилов.

— Послезавтра.

— К сожалению, меня в это время не будет в городе. — Джабраилов сделал скорбное лицо. — Но ты прямо сейчас же свяжись с женой Хавкина, вырази от меня и от всех нас самое глубокое соболезнование и скажи, что все заботы о похоронах мы берем на себя. Закажи лучший гроб и самый большой венок. Я на кладбище не приду, но Гусейнов и Аслан будут. И ты тоже приди.

Лобков кивнул и повернулся, собираясь уйти, но Джабраилов остановил его.

— Как идут дела с расследованием кражи? Есть что-то новое?

— Новое только одно. В управлении создана оперативно-следственная группа под командой подполковника Головченко, которая усиленно занимается этим делом. — Лобков сделал паузу и, сбавив голос, со значением сказал: — У нас в ней свой человек, и я с ним постоянно на связи. Пока они ничего не нашли, но копают глубоко. Головченко въедливый и опыт у него в таких делах большой. Я навел справки по тому мужику, у которого с Гусейновым вышел конфликт в деревне. Ни он, ни его родственники в спецназе не служили, на Кавказе и в Афганистане не были.

— Все равно этот случай так просто оставлять нельзя, — сказал Джабраилов. — Сегодня сожгли машину, завтра, если мы не ответим, могут сжечь нас самих. Завтра-послезавтра я тебе скажу, что надо сделать. Сначала похороним Хавкина. А со своим человеком связь держи каждую минуту. Мы должны выйти на украденные деньги раньше этого Головченко.

Говоря о том, что навел справки о мужике, с которым у Гусейнова произошел конфликт в деревне, Лобков не обманывал. Два дня назад к нему приезжал Степан Харченко. Лобков хорошо знал его, потому что дочка Степана родила от одного их телохранителей Джабраилова. Но в прошлом году во время драки с местными он участвовал в поножовщине. На следующий день один из местных умер от ран. Джабраилов, узнав об этом, отправил телохранителя на Кавказ. Как говорят, от греха подальше. Степан Харченко постоянно интересовался им. Все думал, что кавказец вернется и возьмет замуж его дочку. Не мог понять, что того давно ждет в ауле нареченная и будь Степанова дочка красивее самой «мисс Вселенная», ни один кавказец все равно не женится на ней. С чужими они гуляют, а женятся только на своих. «И правильно делают», — всегда отмечал про себя Лобков.

Степана он принял радушно, даже приобнял за плечо и, усадив за стол, начал расспрашивать о деревенской жизни. Спросил и о том, каким образом мог сгореть автомобиль. Харченко только пожимал плечами и говорил:

— Понять не могу. Поджечь вроде некому было. Сам загореться тоже не мог. Но факт есть факт. Вспыхнул вмиг и сгорел дотла.

— А где служил этот Меркулов? — спросил Лобков.

— Не Меркулов, а Миронов, — поправил Харченко. — Нигде он не служил. Он же сельхозинститут кончал. А тогда тех, кто учился в институте, в армию не брали.

— А где служили его братья?

— Нет у него никаких братьев, — ответил Харченко. — И сестер тоже нету.

— Я тебя почему спрашиваю? — Лобков решил быть со Степаном откровенным до конца. — Поджечь джип мог только человек со специальной подготовкой. Может быть, у вас в деревне есть кто-то, кто служил в спецназе. Поинтересуйся, пожалуйста.

— Да я и так знаю, что никого нету, — сказал Харченко. — Правда, к Насте Конюховой брат приезжал, он как раз служит в армии. Офицер. Но он то ли больной, то ли раненый. С тросточкой ходил. Он как раз в то время был в деревне.

— А где он сейчас? — Лобкова даже затрясло от этой новости.

— Уехал, а куда, не знаю.

— Можешь выяснить?

— Спрошу у Насти, но думаю, что машину поджечь он не мог. Хилый был больно, еле ходил. Да и зачем это ему?

— Ты спроси, где он, а мы уж потом разберемся. Хорошо?

— Хорошо, — пообещал Харченко.

Новость была ошеломляющей, но Лобков решил пока не говорить о ней Джабраилову. Надо было найти брата Насти. Выяснить, что это за тип, откуда прибыл и, если возникнет малейшее подозрение, везти его в камеру пыток — такая была специально оборудована в одном, принадлежащем Гусейнову складе. И там уж выбивать из него все, что надо. Не было случая, чтобы человек, попавший туда, не раскололся.

Харченко уезжал в деревню вечером, а к концу следующего дня Лобков собирался приехать к нему. Узнать, что к тому времени удалось выведать у Насти и вместе со Степаном идти к ней. Если баба начнет упрямиться, Лобков затолкает ее в машину и увезет в город. С этой целью он возьмет с собой в деревню двух кавказцев.

Отъезд он назначил на шесть вечера. А без пятнадцати шесть ему позвонил трясущийся от волнения Шуляков и сказал:

— Приезжай немедленно. Деньги нашлись.

14

В половине шестого инкассаторы привозили в банк дневную выручку магазинов. В тот день с ними работала Людмила Белоглазова. Процедура эта недолгая, но требует особого внимания. Белоглазова уже пропустила через машинку все купюры, записала сумму, к которой осталось приплюсовать пятнадцать тысяч рублей. Это были три пятитысячные бумажки. Две из них потертые, одна совершенно новая. Номера украденных пятитысячных купюр были записаны, они лежали перед ней на столе. Она пододвинула к листку новенькую купюру, сверила цифры и почувствовала, что у нее затряслись руки. Цифры совпадали. Белоглазова тут же сняла трубку телефона внутренней связи и позвонила Шулякову.

— Приходите сюда, — сказала она и добавила: — Приходите немедленно.

Шуляков по ее тону понял, что речь идет о чем-то серьезном. Он кубарем скатился со второго этажа и уже через минуту был в хранилище. Белоглазова молча показала ему купюру, пальцем подчеркнула на ней номер и затем ногтем обвела этот же номер на листке бумаги. Шуляков все понял. Деньги только что привезли из магазина «Копейка», надо было немедленно ехать туда и опрашивать кассиров. Пятитысячных купюр было всего три, они наверняка могли запомнить людей, которые ими рассчитывались. Шуляков положил купюры в свой кошелек и поехал в магазин. Дальше все мало походило на правду.

Одна из кассирш не только узнала купюры, но и сказала, что вот эту, новую, ей принесла знакомая продавщица киоска и попросила разменять. Она посмотрела ее на свет, пощупала, купюра показалась ей настоящей.

— А что, неужели фальшивая? — насторожилась кассирша.

— Нет-нет, настоящая, — успокоил ее Шуляков. — А где работает ваша знакомая?

Оказалось, что киоск ее знакомой находится в одном квартале от магазина. Шуляков направился к киоску. Его продавщица тоже узнала купюру и сказала, что эту банкноту ей подали два алкаша, проживающие в малосемейке соседнего дома. Одного из них зовут Вася, имени другого она не знает. Они покупали у нее бутылку водки. На сдачу ей пришлось отдать все деньги, которые наторговала за день. Как только алкаши ушли, она закрыла киоск и побежала в магазин разменивать пятитысячную. Иначе бы ей нечем было сдавать сдачу другим покупателям.

— А что, купюра фальшивая? — спросила продавщица.

— Пока не знаем, — неопределенно пожал плечами Шуляков.

— Но я здесь не при чем, — испуганно сказала продавщица. — Я ее проверяла только на ощупь и на свет. Распознавателя фальшивых денег у меня нету.

— Тебя пока никто и не обвиняет, — ответил Шуляков.

Отойдя от киоска, он тут же позвонил Лобкову и попросил немедленно приехать. Вместе с ним они пошли к Васе. Тот сидел со своим дружком в комнате за грязным столом, на котором стояла пустая бутылка и старая консервная банка, служившая пепельницей. Оба были в хорошем подпитии и добродушно настроены. Поэтому оказались на редкость разговорчивыми и даже не пытались что-либо скрыть.

Весь день они мучились с похмелья, не зная, где раздобыть денег. После обеда домой вернулся Максим, живущий в соседней комнате. Он им и занял на бутылку, дав пятитысячную купюру, но, наказав, чтобы сдачу они тут же принесли ему. Что и было сделано. Недавно Максим куда-то ушел, но скоро вернется. Ночует он всегда дома.

Максима Биденко Лобков, Шуляков и еще два вызванных на помощь охранника взяли в подъезде. Когда впереди и позади него неожиданно выросли четыре незнакомые фигуры, он понял, что пришли за ним. Биденко попытался выскочить из подъезда, но его оглушили, затащили в машину, и очнулся он уже около склада, где находилась камера пыток. На голове вздулась шишка, она все еще шумела от удара, но он начал медленно соображать.

Биденко понял, что попался с пятитысячной купюрой. Отдавая ее соседу Ваське, он думал, что на алкаша никто не обратит внимания. На него и не обратили. Минут через двадцать он вернулся и отдал сдачу. Биденко обрадовался тому, что так легко разменял банкноту и теперь может легально пользоваться оставшимися от нее деньгами. Но банкноту обнаружили, Ваську вычислили, а тот, ни минуты не сомневаясь, сдал службе безопасности банка своего благодетеля. Теперь Биденко будут задавать вопросы, на которые придется отвечать. И первый из них: откуда у него появилась эта банкнота? Он, конечно, ответит, что нашел ее на тротуаре, но ему не поверят. Начнут проверять, кто он, откуда, с кем связан? Ни с Беспаловым, ни с остальными членами команды на людях и в общественных местах он не появлялся, так что засечь их вместе с ним не могли. Но на Джабраилова с Хавкиным кроме собственной службы безопасности работает и милиция, у них есть связи с ФСБ, так что при большом желании они могут выйти на всех. У Биденко больно защемило сердце. Он не боялся, что его будут пытать. Он никого не выдаст даже под пытками. Страшнее было то, что его друзей могут найти и без него. И причиной всему собственная глупость. Не позарился бы он на эту новенькую пачку денег, не оказался бы сейчас в этом складе, через который его вели, то и дело подталкивая кулаками в спину.

Биденко завели в небольшое помещение, по всей вероятности, служившее конторкой. В ней стоял узкий и длинный деревянный стол, за ним, у самой стены, такая же деревянная скамейка. Под высоким потолком горела тусклая лампочка. Биденко поставили к стене недалеко от стола. Рядом с ним встал широкоплечий кавказец, одетый во все черное. Другой такой же черный кавказец остался у дверей, которые перед этим плотно закрыли. Шуляков, которого Биденко однажды встречал, когда приходил устраиваться в банк на работу, присел на край стола. Четвертый из этой компании и, вероятно, самый главный уставился на Биденко, все время пытаясь поймать его взгляд. Потом с ядовитой ухмылкой на гладком лице произнес:

— Ну, рассказывай!

— Что рассказывать? — спросил Биденко, сделав вид, что не понимает, как он здесь оказался и чего от него хотят.

— Рассказывай, с кем и каким образом вы взяли банк и куда спрятали деньги.

— Какой банк и какие деньги? — неподдельно удивился Биденко.

Задававший вопросы кивнул кавказцу, тот, почти не поворачиваясь, нанес молниеносный и такой страшный удар в печень, что Биденко, ожидавший этого удара и готовый к нему, рухнул на пол, не успев даже охнуть. Его попытались тут же поднять, но от болевого шока он потерял сознание. Когда пришел в себя, почувствовал, что стоит у той же стены, но уже с задранными вверх руками. Его привязали к кольцу, закрепленному в стене. Теперь можно было бить, не боясь, что он упадет.

Биденко поднял глаза, и Лобков, а допрашивал его он, снова спросил:

— Где деньги?

— В куртке, в кармане, — сказал, морщась от боли Биденко.

Шуляков соскочил со стола, схватил его за отворот куртки, залез во внутренний карман и вытащил оттуда деньги. Это была та самая сдача, которую, купив бутылку водки, принес Васька. Шуляков бросил ее на стол и крикнул:

— Куда, сволочь, спрятал деньги банка?

— Какого банка? — снова делая вид, что не понимает, чего от него хотят, спросил Биденко. — Это все, что у меня есть. Никаких других денег нету.

— А откуда у тебя появилась вот эта купюра? — спросил Лобков, достав из бумажника и повертев перед лицом Биденко пятитысячной банкнотой.

— О ней бы и спросили, — обиженно сказал Биденко. — А то какой-то банк, какие-то деньги. В воскресенье этими пятитысячными был усеян весь тротуар. Я подобрал одну, остальные не успел. Там целая толпа их собирала.

— Где собирала и что за толпа? — спросил Лобков.

— На улице Дзержинского, — сказал Биденко.

— Возле банка «Доверие»? — спросил Шуляков.

— Откуда я знаю, есть там банк или нет, — сказал Биденко. — Вижу, люди деньги собирают. Я сунул одну бумажку в карман и пошел дальше, чтобы никто не видел. Я же не знал, что вы их потеряли.

Лобков и Шуляков незаметно переглянулись. Оба подумали о том, что Биденко может говорить правду. Лобков показал глазами на дверь и вышел из конторки. Вслед за ним вышел Шуляков.

— А не могла у них выпасть пачка денег, когда они садились в машину? — спросил Лобков.

— В принципе все возможно, — сказал Шуляков. — В такой спешке может случиться что угодно. Но проверить этого типа все равно надо. Отпускать его так нельзя. Нужно взять у него ключи и обыскать его комнату. Если он участвовал в ограблении, там наверняка есть и другие деньги. Не может быть, чтобы у него осталась всего одна банкнота.

Когда они вернулись в конторку, Биденко попросил:

— Развяжите руки, они у меня затекли.

Шуляков, набычившись, посмотрел на него, потом сказал:

— Постоишь пока так. Где у тебя ключи от дома?

— В кармане, — ответил Биденко и дернул плечом.

Шуляков вытащил из куртки ключи, сказал кавказцам, чтобы они закрылись в конторке и никого в нее не пускали, и вместе с Лобковым поехал на квартиру Биденко. Комната, в которой тот жил, была убогой. В ней стоял обшарпанный диван, небольшой стол и два стула. Да в углу — старый, рассохшийся шкаф.

Биденко хорошо понимал, что хранить у себя в комнате пачку новеньких пятитысячных купюр опасно. Он никому не сможет вразумительно объяснить, откуда они у него появились. А главное заключается в том, что номера этих купюр могли быть записаны в банке. Поэтому пользоваться ими сейчас нельзя, надо выждать время и тратить их где-нибудь подальше от Сибири.

Биденко долго думал, куда спрятать эти деньги. В диване и шкафу их все равно найдут, в столе — тем более. Он внимательно осмотрел комнату и увидел в стене над шкафом небольшую, квадратную решетку. Это было вентиляционное отверстие. Биденко достал полиэтиленовый пакет и уже начал засовывать в него деньги, когда к нему постучал Васька. Вид у него был такой жалкий, руки тряслись, а взгляд казался настолько страдальческим и беспомощным, что Биденко даже не стал спрашивать, зачем он пришел. И без того было ясно, что человек дико мучается с похмелья. Биденко сам не раз испытывал подобное состояние и хорошо знал, что это такое. Он молча достал пятитысячную купюру и протянул Ваське. Сказал только, чтобы тот принес сдачу.

Выпроводив Ваську, он осторожно снял решетку с вентиляционного отверстия и спрятал в нем деньги. Вместе с пятитысячными купюрами положил туда и тысячные, которыми тоже боялся пользоваться. Потом поставил решетку на прежнее место, сдул со шкафа крошки известки, отскочившие от стены и, отойдя на два шага, посмотрел на свою работу. Решетка стояла так, будто ее не трогали.

Осмотр комнаты Шуляков и Лобков начали со шкафа. В нем лежали две грязные рубашки, трусы и майка, на нижней полке стояла коробка с новыми туфлями. Биденко купил их только вчера. Лобков поставил эту коробку на стол. Отодвинув шкаф, они осмотрели его заднюю стенку, посмотрели под ним и занялись диваном. Они ощупали каждую его складку, распороли подушки и сиденье, но ничего не нашли. Удача ждала их в другом месте. В боковом кармане спортивной сумки, стоявшей в углу, лежало семьдесят тысяч рублей разными купюрами. Шуляков сразу схватил их и начал перебирать, пальцами ощупывая каждую. Как будто пытался таким образом отгадать ту, что лежала на полке его банка.

— Эти у вас записаны? — спросил Лобков, кивнув на деньги.

— Эти нет, — сказал Шуляков.

Осмотр комнаты, по сути дела, ничего не дал. Забрав деньги, они поехали на склад, где их ждал Биденко. Тот все так же стоял у стены с поднятыми руками.

Лобков быстрым шагом вошел в конторку, достал из кармана деньги, небрежно бросил их на стол и сказал:

— Ну что, и теперь будешь отпираться? Эти ты тоже нашел на тротуаре?

— Эти не нашел, — сказал Биденко. — Эти мои.

— Не твои, а из банка. Вот видишь номер? — Лобков поднес пятисотрублевую купюру к лицу Биденко. — Все номера переписаны. Говори, кто твои подельники и куда вы дели остальные деньги. Где валюта?

Лобков блефовал, разыгрывая сцену, но не имевший опыта в таких делах Биденко даже не догадывался об этом. Он думал, что номера банкнот действительно переписаны и теперь его поймали с поличным. Одно он решил твердо — товарищей не выдаст даже под страхом смерти. Лобков опять кивнул кавказцу, и тот второй раз нанес молниеносный удар по печени. На этот раз Биденко сгруппировался, но удар был настолько сильным, что он повис на руках и скорчился. И тут же получил новый удар. На этот раз в солнечное сплетение.

Его били долго и мучительно, но он молчал, не отвечая ни на один вопрос. Наконец Лобков понял, что истязание ничего не даст. Во всяком случае, сегодня. Убивать Биденко не входило в его планы. Лобков нутром чувствовал, что пойманный ими парень причастен к ограблению. Поэтому надо любым способом расколоть его. Ведь даже самые матерые преступники в конце концов сознаются в содеянном.

— Развяжи его, — сказал Лобков кавказцу.

Но это оказалось не так просто. Биденко не стоял на ногах, он висел на вытянутых руках. Петля, в которую были просунуты руки, затянулась слишком туго. Второму кавказцу пришлось положить Биденко на плечо и только после этого удалось освободить его руки. Он сполз с плеча кавказца и рухнул на пол.

— Ничего, скоро придет в себя, — сказал Лобков.

— Что будем делать? — спросил Шуляков. Он не на шутку испугался. Если Биденко умрет, от него уже не добьешься никаких показаний.

— Подождем, все равно заговорит, — успокоил его Лобков.

Биденко застонал и попытался повернуться на бок. Его сухие губы запеклись и потрескались, лицо стало белым.

— Дай ему попить, — приказал Лобков кавказцу.

— Мы не взяли с собой воды, — сказал кавказец. — Мы тоже хотим пить.

— Тогда побудьте здесь, я съезжу за водой.

— Я тоже поеду с тобой, — сказал Шуляков. — Ребятам надо привезти не только воды, но и что-нибудь перекусить.

— Что вам привезти? — спросил Лобков кавказца.

— Лаваш. Можно грилованную курицу.

— Хорошо, — сказал Лобков. — Мы скоро вернемся.

С тех пор как они привезли сюда Биденко, его мучил один вопрос: надо ли сообщать об этом Джабраилову? Парень пока не раскололся и неизвестно, действительно ли он участвовал в ограблении или это только внутреннее ощущение самого Лобкова. И хотя интуиция ни разу не обманывала его, но ведь и на старуху бывает проруха. А вдруг он и вправду не виноват, а они его истязают? «Ну и черт с ним, что не виноват, — думал Лобков. — Пятитысячную купюру из банка он же прихватил. А раз прихватил, значит, должен отвечать».

— Чего задумался? — спросил Шуляков, глядя на угрюмого Лобкова.

— Не понимаю, чего он молчит, — сказал Лобков. — Может, действительно не виноват?

— Виноват и еще как виноват, — уверенно сказал Шуляков. — Я его вспомнил. Два года назад он приходил наниматься ко мне в охрану. Но чем-то сразу не понравился, и я его не взял.

— Он что, в спецназе служил? — спросил, сразу оживившись Лобков.

— Где-то служил. Где, не знаю, врать не буду. Но то, что служил, знаю наверняка.

— Завтра расскажет, где служил и с кем, — сказал Лобков.

— Почему завтра? — не понял Шуляков.

— Сегодня ему уже не до разговоров.

— Джабраилову говорить будем? — спросил Шуляков.

— Если я его сегодня найду, скажу обязательно. У него вечером важная встреча. Когда она закончится, я не знаю.

— Кто-нибудь с Кавказа?

— Я такие вопросы его гостям не задаю, — сказал Лобков.

Купив воды и курицу с лепешкой охранникам, они оставили их до утра с Биденко, а сами поехали завершать свои дела. Шуляков — в банк, а Лобков в офис, где ему хотелось встретиться с Джабраиловым. Он все же решил рассказать ему о том, что они вышли на след похищенных денег.

По дороге Лобков неожиданно встретил Ольгу Брызгунову. Она шла по тротуару в ту же сторону, куда ехал он. Лобков сначала решил не заметить ее и проехать мимо, но, поравнявшись, все же притормозил и крикнул, распахнув дверь машины:

— Мадам, вас подвезти?

— Ой, ты, надо же? — удивилась Брызгунова. — А я как раз думала о тебе.

— Ну и что же ты думала? — спросил Лобков.

За последние два месяца они виделись всего один раз, и он уже начал скучать по ней. Жена давно приелась. Брызгунова была на пятнадцать лет моложе ее, от нее всегда исходили какие-то возбуждающие токи, иногда от одного ее взгляда у Лобкова начинало стучать сердце. Сегодня она выглядела особенно привлекательной. Сев в машину и захлопнув дверку, она наклонилась к нему, подставляя щеку. Лобков поцеловал ее и, положив руку ей на колено, спросил:

— Ну, так что ты надумала?

— Поужинать с тобой, — сказала Брызгунова.

Она произнесла это так просто, словно вопрос об ужине был уже решен. В другой раз Лобков, не раздумывая, согласился бы, но сегодня ему было не до этого. Он тронул машину с места и ничего не ответил.

— Что-то случилось? — нахмурившись, спросила Брызгунова.

— Я сейчас занимаюсь одним делом, — сказал после длительной паузы Лобков, — и ни сегодня, ни завтра не могу отлучиться даже на минуту. Джабраилов мне этого не позволит. Я — при нем.

— Что за дело? — спросила Брызгунова, явно заинтересовавшись.

— Вы тоже им занимаетесь, — сказал Лобков.

— На кого-то вышли?

— Можно сказать, что да.

Лобков замолчал, давая понять, что дальше его расспрашивать не имеет смысла, он и так сообщил больше того, что мог. Но Брызгуновой не требовалось никаких дальнейших разъяснений. Она сразу поняла, что речь идет о раскрытии ограбления банка. Сегодня утром подполковник Головченко собирал всю оперативно-разыскную группу, и каждый докладывал о том, насколько продвинулся в расследовании. Результатов не было. Выйти на след преступников не удалось. А генерал каждый день требовал результаты. Закончив совещание, Головченко, как всегда, попросил Брызгунову остаться. И спросил, почти по-отцовски глядя ей в глаза:

— А что у вас?

— К сожалению, Павел Иванович, обрадовать нечем, — сказала Брызгунова. — На той стороне тоже без перемен.

Сейчас, сидя рядом с Лобковым, она понимала, что даже то, что он сказал ей, было уже слишком большим откровением. Он и так доверил ей столько, сколько не может доверить никому. Спрашивать о том, на кого они вышли, было бесполезно, Лобков все равно не скажет. Но уйти только с тем, что Лобков обронил мимоходом, она не могла.

— Так «можно сказать» или на самом деле вышли? — спросила она.

— Много будешь знать, быстро состаришься, — ответил Лобков. — А я этого не переживу.

— Женщины старятся не оттого, что много знают, а от того, что хотят, но не могут узнать, — сказала Брызгунова. — Страшнее душевных мук нет ничего на свете.

— Чего тебе мучиться? У тебя вся жизнь впереди.

— Я из-за тебя мучаюсь, — сказала Брызгунова.

— А из-за меня чего?

Он повернулся к ней, и они встретились взглядами. И Лобков увидел в ее глазах все, чего так не хватало в жизни. Любовь, преданность, стремление помочь и поддержать в трудную минуту, безоглядную веру в себя, желание всегда быть рядом. Она положила руку на его колено и сказала:

— Я так хочу, чтобы у тебя все было хорошо. И очень хочу помочь тебе.

— Сегодня взяли одного типа, — сказал Лобков. — Но пока молчит. Ждем, когда расколется. А что у вас?

Она понимала, что должна сказать ему о том, как продвинулось расследование у них в управлении. Сказать откровенно, скрывая, может быть, только самое главное. Иначе он перестанет верить ей, и тогда от него вообще ничего не узнаешь. И поскольку скрывать было нечего, она откровенно призналась:

— У нас никаких новостей пока нет. Роемся в мелких вещественных доказательствах, но ничего существенного найти до сих пор не можем. Начальство нервничает, сегодня генерал вызывал к себе Головченко и сказал, что, по всей вероятности, надо будет приглашать группу из Москвы. На него ведь тоже давят. Его каждый день приглашает к себе губернатор.

— Всполошились все, — сказал Лобков.

— Как не всполошиться? Столько денег в банке украли, а куда они делись, до сих пор никто не знает.

— Куда тебя подвезти? — спросил Лобков.

— Если можешь, до дому.

Он высадил Брызгунову около ее дома, поцеловал в щеку и сказал:

— Как только освобожусь, сразу же позвоню. Думаю, это будет скоро.

Поднявшись к себе в квартиру, Брызгунова несколько минут ходила по комнате из угла в угол, мучаясь от терзавших ее сомнений. С одной стороны, она должна была немедленно позвонить Головченко и доложить о том, что узнала. С другой — не хотела, чтобы у Лобкова возникли неприятности. Ведь если его люди изувечат подозреваемого (а то, что они его истязают, не вызывало сомнений), их могут привлечь к ответственности. Не исключено, что пострадает и сам Лобков. Но служебный долг в конце концов перевесил личные обстоятельства. Она достала из сумочки телефон и набрала нужный номер. Головченко ответил сразу.

— Павел Иванович, мне надо вам кое-что сообщить, — сказала Брызгунова.

— Вы откуда звоните? — спросил Головченко.

— Из дома.

— Через пятнадцать минут я буду у себя, приезжайте, — сказал подполковник и отключил телефон.

По дороге в управление Брызгунова все время думала о том, как может отразиться ее сообщение на положении Лобкова. И пришла к выводу, что никак. Если даже его люди искалечат подозреваемого, об этом никогда не узнают ни суд, ни адвокаты. Увечья должны быть подтверждены официальным медицинским свидетельством. Но пока подозреваемый будет находиться в руках дознавателей, никаких медиков к нему не пустят.

Оставалось решить одну проблему — вывести из-под удара саму Брызгунову. Лобков не должен заподозрить ее в том, что она передала информацию о задержанном в следственную группу. Но эту проблему должен решать Головченко. Он умный и все прекрасно понимает. Она верила ему и знала, что он ее не подставит.

Головченко ждал ее в кабинете сидя за столом и перебирая какие-то бумаги, но как только Брызгунова вошла, сразу встал. Он чувствовал, что она принесла важную информацию, и ему не терпелось узнать ее. Но как всякий опытный следователь понимал, что сначала надо выдержать паузу. Поэтому посадил ее за стол, снова перебрал бумаги, потом поднял голову, скользнул по лицу Брызгуновой усталым взглядом и сказал:

— Когда вы звонили, я сидел у генерала. Его опять вызывали туда, — Головченко многозначительно поднял глаза к потолку, — и спрашивали когда мы наконец раскроем это несчастное ограбление. Генерал, естественно, спросил об этом меня. Я ему ответил: раскроем, конечно. Только не давите, пожалуйста. Но ведь мы понимаем, что и на него тоже давят.

Здесь уже Головченко имел в виду не только себя, но и Брызгунову. Он замолчал и выразительно посмотрел на нее.

— Они нашли одного из грабителей, — сказала Брызгунова и, положив руку на стол, забарабанила пальцами.

Головченко понял, что она нервничает. Не знает, как отвести от себя подозрения Лобкова, когда он поймет, что милиция вышла на его след. Брызгунову во что бы то ни стало надо было успокоить. Головченко рассеянно зевнул, прикрыв рот ладонью, потер пальцем глаз и, как бы между прочим, спросил:

— Кто он и где находится?

— Не знаю ни того ни другого, — сказала Брызгунова. — Знаю только, что он у них.

— Эту информацию вы получили от Лобкова?

Брызгунова кивнула. Головченко взял лежавшую на столе бумагу, некоторое время молча рассматривал ее, потом отложил в сторону и произнес:

— У вас назначена встреча с Лобковым?

Брызгунова отрицательно покачала головой.

— Если встретитесь, не задавайте ему больше никаких вопросов. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы он заподозрил вас. Сам Лобков не страшен, он не сделает вам ничего плохого. Страшен Джабраилов. Он живет по другим понятиям. Мы даже добро и зло понимаем с ним по-разному. А вам спасибо. Идите и ни о чем не беспокойтесь.

Брызгунова ушла, а Головченко тут же отправился к генералу и попросил четырех оперативников с двумя машинами. Одна должна была следить за всеми передвижениями Лобкова, другая — Джабраилова. Но генерал дал только одну машину. О том, чтобы установить слежку за Джабраиловым, он не хотел даже слышать.

— Он же сразу узнает об этом, — меряя нервными шагами кабинет, сказал генерал. — И нас с тобой спросят: кто нам разрешил устраивать слежку? Ты знаешь, кто спросит. Но это в лучшем случае. Хуже будет, если наших оперативников просто застрелят. И виновных мы с тобой не найдем. Ты это тоже знаешь. Так что обходись тем, что даю.

Оперативники тут же выехали к дому Лобкова. Ждать его пришлось долго, он появился у подъезда глубокой ночью. Из дома вышел рано утром, сел в машину и поехал на рынок. Там остановился у склада, стоявшего в стороне. Посторонним машинам въезд туда был категорически запрещен. Оперативникам пришлось останавливаться на краю рынка и спешно прочесывать всю территорию, чтобы не прозевать отъезд Лобкова. Его машину они заметили издали. Вскоре к ней подъехали еще две. Из одной вышел Джабраилов, из другой — его личная охрана.

Один из оперативников сразу же доложил об этом подполковнику Головченко. Тот приказал продолжать наблюдение, а сам пошел к генералу.

— Вовремя пришел, — сказал генерал. — Я только что получил выволочку от губернатора. Докладывай, что у тебя?

Головченко рассказал о том, что служба безопасности Джабраилова вчера захватила одного из подозреваемых в ограблении. Сейчас он, по всей вероятности, находится в помещении склада на рынке. Туда же приехали Лобков и Джабраилов. Наверное, ведут допрос.

— Почему же они не говорят ничего нам? — спросил генерал. — Почему скрывают?

— Потому что не хотят, чтобы мы узнали точную сумму украденного, — сказал Головченко. — Вместе с деньгами банка там наверняка похищены и другие. И никто не должен знать, кому они принадлежат и для чего предназначались. Это не коммерческая тайна, это прямое нарушение закона.

— Может быть, может быть, — сказал генерал неопределенно и тут же спросил:

— Что вы намерены делать?

— Продолжать наблюдение. В том числе и за Джабраиловым.

— Это выкиньте из головы, — резко сказал генерал. — Устанавливать слежку за Джабраиловым я вам категорически запрещаю.

Головченко никак не отреагировал на последнюю фразу генерала и продолжил:

— Если им потребуется еще одна машина, значит, они будут перевозить подозреваемого в другое место. Мы можем выставить патруль ГИБДД и остановить эту машину для проверки документов. И таким образом получим подозреваемого в свои руки.

— А если они его не будут никуда перевозить?

— Надо придумать повод, который позволит нам легально, безо всяких подозрений со стороны Джабраилова проникнуть в склад.

— Какой повод?

— Пока не знаю. Может быть, даже устроить около склада драку и сделать так, чтобы часть драчунов скрылась в нем. Тогда мы получим законный повод провести в складе обыск.

— Думайте. — Генерал замолчал, что-то соображая, потом спросил: — Я могу сообщить о том, что мы вышли на след подозреваемого?

— Давайте подождем до завтра, — сказал Головченко. — Докладывать будем, когда он окажется в наших руках. От Джабраилова можно ожидать все, что угодно. Может случиться, что этого подозреваемого мы никогда не увидим.

— Вот этого допустить ни в коем случае нельзя, — резко произнес генерал. — Собирайте группу, думайте, что делать, и приходите ко мне.

Говоря о том, что подозреваемого можно никогда не увидеть, подполковник Головченко имел в виду только одно. Его могли просто убить. Головченко не сомневался в том, что его сейчас пытают. Если приехал Джабраилов, значит, дознание вступило в решающую фазу. Лобков и его подручные пойдут на все, чтобы заставить человека сказать, где спрятаны деньги. «Интересно, — думал Головченко, — сколько все-таки было украдено? Ведь не зря же так быстро убрали Хавкина».

В случайную смерть банкира он не верил. На свете вообще не бывает случайностей. Хавкину просто помогли уйти из жизни. Причем сделали это в высшей степени профессионально. На убийство не было и намека. Все было подстроено так, что в случайную смерть поверила даже жена Хавкина. Она убеждена, что ее муж свалился на асфальт из-за преследовавшей его депрессии. В последние дни он был очень рассеян. А на все ее расспросы отвечал только одной фразой: «Оставь меня!» «Да, — продолжал размышлять Головченко, — не зря говорят, что все большие деньги забрызганы человеческой кровью. Интересно, как чувствуют себя наши олигархи? Неужели и они живут в таком же постоянном напряжении? Конечно, в таком же. Иначе почему все они большую часть жизни проводят за границей и каждый из них все время возит с собой целое войско охраны? А закончат они так же, как Хавкин. Может, не под колесами автомобиля, а где-то в другом месте, но конец будет одинаков». Головченко никогда бы не согласился стать миллиардером. Он был человеком других принципов жизни.

Интуиция, подкрепленная логикой размышлений, не подвела подполковника. Джабраилов действительно приехал на склад рынка, чтобы любой ценой добиться от Биденко признания. Десять миллионов долларов уже давно должны были быть на Кавказе, а он до сих пор не знал, где они находятся. Об этом знал гаденыш, которого удалось поймать Лобкову. Но гаденыш молчал и никакие методы принуждения пока не заставили его заговорить. Джабраилову не терпелось увидеть его своими глазами.

Пройдя в конторку склада, он сначала ничего не мог рассмотреть из-за того, что после яркого дневного света весь склад показался ему сплошной черной стеной. И только постояв минуту, увидел сидящего у стены на полу человека. Его худое лицо казалось измученным, сухие, потрескавшиеся губы были черными.

— Дайте ему воды, — сказал Джабраилов и сел на лавку за стол.

Охранник налил из бутылки в пластмассовый стаканчик воды и протянул Биденко. Тот взял стаканчик и небольшими, осторожными глотками опорожнил его. Вытер ладонью губы и поставил стаканчик на пол.

— Ну, вот видишь, до чего ты себя довел? — мягко, стараясь выразить как можно больше сочувствия, произнес Джабраилов. — Зачем говоришь неправду, говоришь, что не знаешь никаких денег? Зачем врешь, что нашел пятитысячную купюру? Ты еще молодой, тебе жить надо, семью заводить, детей рожать, а ты вот тут сидишь и боишься, что тебя убьют. Скажи, где деньги, где доллары и иди на все четыре стороны. Никто тебя не обидит, я тебе слово даю.

Но Биденко даже не смотрел на него. Когда он увидел Джабраилова, понял, что это конец. О конце он знал и раньше, с той минуты, как его захватили, но ничтожная, пусть и самая призрачная надежда на спасение все же еще оставалась в нем. Теперь ее не было. Его будут пытать до тех пор, пока он не скажет, где лежат деньги. И убьют после того, как вернут их. А потом убьют Елагина, Ушакова и всех остальных. Или его одного, если он ничего не скажет.

— Чего молчишь? — спросил Джабраилов, и Биденко увидел в его руках шнурок, какими связывали Хавкина и операторшу банка.

Биденко подумал, что этим шнурком сейчас начнут душить его. Но это не входило в планы Джабраилова. Он не думал о том, какой смертью умрет сидящий перед ним человек. Ему надо было узнать, где лежат деньги. Джабраилов ждал, когда заговорит Биденко, но тот молчал.

— Зачем делать себе больно? — спросил Джабраилов. — Ты думаешь, это геройство. Геройство сегодня — это иметь деньги. А большое геройство — большие деньги. Говори, куда спрятали, и будешь богатым. Будешь героем. Я дам тебе десять миллионов рублей. Купишь дом, купишь красивую женщину. Они в России дешево стоят. Могу дать и больше, если пообещаешь, что не пропьешь.

Биденко поднял на него глаза и тут же опустил их. И Джабраилов понял, что этот человек ничего не скажет. Ни дом, ни женщина для него ничего не значат. Он никогда не имел богатства и даже не представляет, какой счастливой оно может сделать жизнь человека. Для него счастье заключается в чем-то другом, но в чем именно, Джабраилов не знал. И не стремился узнать это.

— Ну что ж, не хочешь говорить, дело твое. Знаешь правило вашей армии? «Не умеешь — научим, не хочешь — заставим». Хорошее правило. Аслан, — Джабраилов кивнул стоявшему у дверей высокому, красивому кавказцу, — займись им.

И, даже не посмотрев на Биденко, вышел.

15

Беспалов взял в руку сумку, выпрямился и увидел, что сестра заплакала. У нее вдруг задергались губы, повлажнели глаза и по щекам покатились слезы.

— Ты что, Настя? — удивленно спросил Беспалов. — Я же не на войну уезжаю.

— А когда я теперь тебя увижу? — она шмыгнула носом и вытерла ладонью слезы. — Ты ведь как уедешь, не позвонишь, не напишешь. Оставайся у нас. Чего здесь не жить?

Беспалов поставил сумку на пол, подошел к Насте и обнял ее. Три дня назад он приехал к ней, зная, что это единственный дом, где ему всегда рады. Заодно хотелось выяснить, не случилось ли чего с Мироновым. В том, что Джабраилов пришлет сюда своих головорезов, не приходилось сомневаться. Он не простит сгоревшего в деревне джипа, ржавый, похожий на догнивающий скелет остов которого до сих пор торчал на околице. И вовсе не потому, что ему жалко пропавшую машину. Сгоревший джип — это бунт, вызов его всесилию. А бунты нужно подавлять немедленно, с особой жестокостью. Чтобы в следующий раз ни у кого не возникло мысли взбунтоваться снова.

— Приеду я к вам, — сказал Беспалов, целуя сестру в голову. — Вот навещу друзей и приеду. Даю тебе слово офицера.

Ему нравилось в деревне. Нравился запах березовых дымков, когда мужики по субботам топили бани, нравилось, как горланят по утрам, стараясь перекричать друг друга задиристые петухи, нравилась поросшая зеленой муравой широкая улица, на которой с утра до вечера играли дети. А позавчера свояк свозил его на рыбалку, на свои заветные харюзовые места. Поехали туда вчетвером на мотоцикле «Урал». Свояк за рулем, ребятишки — в коляске, Беспалов на заднем сиденье. Каменистая дорога шла у подножья крутой и высокой сопки, почти до самого верха покрытой кустарником и лишь кое-где приютившей на своем боку косматые березки. Беспалов все смотрел на этот кустарник, на поднимавшиеся из него невысокие скалы и прикидывал, за какой из них могли бы спрятаться боевики, чтобы неожиданно обрушить на мотоцикл шквальный автоматный огонь. Кавказ приучил его к этому, и он не мог избавиться от его страхов даже здесь.

Неширокая речка с тихими омутами и быстрыми перекатами бежала слева, но свояк ехал все дальше и дальше, пока не остановился у поворота на ровной, как стол, полянке. Ребятишки тут же выскочили из коляски и начали разматывать удочки, но отец дал им пол литровую банку и заставил наловить в нее кузнечиков.

Первого хариуса поймал свояк. Он закинул крючок с надетым на него кузнечиком на стреж переката, течение подхватило его и стремительно понесло к омуту. И Беспалов увидел, как быстрая, словно молния, рыба вылетела из глубины, схватила кузнечика и потащила его вниз. Николай резко взмахнул удилищем, подсек хариуса и вывел его на берег. Рыба была не очень крупной, но красивой. Голубовато-серебристой, с редкими черными крапинками вдоль тела и высоким спинным плавником. Вскоре свояк поймал на этом перекате еще трех хариусов, но все они были меньше первого.

— Все, больше здесь харюзов нету, — сказал свояк, — надо идти на другой перекат.

На другом перекате свою первую рыбу поймал Беспалов. А ребятишки тем временем одного за другим таскали отменных ельцов. Беспалов уже и не помнил, когда ему было так хорошо, как в этот день. Речка бормотала, перескакивая с камня на камень, в траве на берегу трещали кузнечики, над водой носились голубые стрекозы, а над всем этим повисло голубое, без единого пятнышка небо. Солнце забиралось все выше к зениту, и сопки, разомлев под его лучами, блаженно грели остывшие за ночь бока. Кругом была та настоящая жизнь, которую отпускает человеку Господь и которую он не научился ценить. Здесь, на речке, это ощущалось особенно остро.

Домой вернулись после обеда, Настя пожарила рыбу, поставила на стол малосольные огурцы, и Беспалову показалось, что вкуснее этого обеда он ничего никогда не ел. За обедом, вспомнив, как ребятишки чуть не выпали из коляски, когда они возвращались домой, он спросил Николая, почему они до сих пор не купят себе машину.

— А на что бы мы ее купили? — удивился Николай.

— А если бы появилась возможность, какую машину ты бы себе взял? — спросил Беспалов.

— Наверное, «жигули» шестой модели, — сказал Николай.

— Такую сейчас уже не выпускают.

— А какие выпускают? — спросил Николай.

— Таксисты в городе ездят в основном на «рено».

— Наверное, очень дорогая? — Николай так загорелся машиной, что хотел знать о ней все.

— Да не дороже «жигулей», — ответил Беспалов.

Николай тяжело вздохнул и сказал:

— Все равно не купить.

— Вот что, — вдруг решительно произнес Беспалов, — продавай свой мотоцикл, я тебе оставлю двести тысяч, остальные занимай, где хочешь, и покупай «рено». Чтобы в следующий раз на рыбалку мы могли с собой взять и Настю.

— Брось дурить, — сказала Настя. — У меня и без вашей рыбалки дел хватает. Тоже мне, богач нашелся.

— Я вам серьезно говорю, — сказал Беспалов. Он подошел к своей сумке, расстегнул боковой карман и вытащил деньги. — Вот вам на машину.

— Да если мы и займем у кого, как отдадим? — не совсем уверенно спросила Настя.

— Я помогу, — ответил Беспалов. Ему захотелось поскорее избавиться от денег, которые лежали в сумке.

Настя посмотрела на Николая, тот на нее, потом на Беспалова. Он положил деньги на стол и принялся есть рыбу.

— Откуда у тебя это? — Настя кивнула на деньги.

— Набежали за службу. Я же столько лет служил в армии.

— Положи их назад, — решительно сказала Настя. — Тебе надо свою жизнь обустраивать. Из армии вернулся, а у тебя ни кола ни двора.

Но Беспалов уже твердо решил, что поможет свояку купить машину. Деньги он не взял. Мало того, сказал, что если к следующему приезду машины не будет у них во дворе, он к ним больше никогда не приедет…

— Ну что ты плачешь? — спросил он Настю и, достав платок, промокнул ее мокрые глаза.

— Я уже не плачу, — ответила она. — Просто не хочется, чтобы ты уезжал. Сколько же можно мотаться по военным городкам?

— Отмотался, — сказал Беспалов. — Конец всему, Отелло отслужил.

И вдруг неожиданно продекламировал:

Я устал от двадцатого века,

От его окровавленных рек.

И не надо мне прав человека,

Я давно уже не человек.

— Ты что, уже стихи начал писать? — испуганно спросила Настя.

— Это не мои. Вспомнил строчки, а чьи — не знаю. — Беспалов снова взял в руку сумку, обнял сестру и сказал: — Не плач больше. А я пойду, а то на автобус опоздаю.

Он хотел сегодня к вечеру добраться до городка, в котором жила и погибла Надя, сходить на ее могилу и заказать памятник, если его еще не поставили. В первый приезд у него не хватило сил пойти на кладбище.

С вокзала он направился к Лене. Долго звонил, понуро прислонившись к двери, но в квартире стояла глухая тишина. Он уже собрался уходить, когда за дверью раздались короткие, шаркаюшие шажки. Так ходят дети, надевая на ноги родительские тапочки. Лена открыла дверь взлохмаченная, в коротеньком старом халатике и, увидев его, ойкнула от неожиданности.

— Ты чего? — спросил Беспалов.

— Заходи, — хлопая глазами, после минутного замешательства сказала Лена. — Закрывай дверь, я сейчас.

Она бросилась в комнату, схватила со стула и дивана свои вещи и скрылась в ванной. Вскоре она вышла оттуда в красивой розовой кофточке и черной юбке, плотно обтягивающей ее бедра, но не закрывавшей колени.

— Ну, вот, — Лена поправила рукой прическу. — А то свалился, как парашютист с неба, а я неприбранная, лахудра лахудрой.

— Не прибедняйся, — сказал Беспалов. — Ты и в халатике хорошо выглядела.

— Смотря для кого, — Лена состроила глазки. — Для алкаша-соседа, может, и хорошо. А ты у меня гость особый…

Беспалов не принял ее тон. Поставил у стены сумку и повернулся, оглядывая комнату.

— Садись на диван, — сказала Лена, убирая с него подушку. И Беспалов понял, что перед его приходом она спала.

Он сел, Лена остановилась напротив него, раздираемая любопытством. Она не знала, зачем он приехал, и думала, что Беспалов хочет провести ночь с ней. Но он молчал. Лена чуть выставила вперед колено и спросила:

— Ну что? Так и будем сидеть?

— А что ты предлагаешь? — Беспалов поднял на нее глаза, пытаясь прочитать в них ответ на свой вопрос.

Лена молча опустила ресницы, но ответ был понятен. Она измучилась одинокой жизнью. Ее сильное молодое тело стосковалось по мужским рукам, по такому же сильному мужскому телу. Особенно остро эта тоска проявлялась перед утром, когда она неожиданно просыпалась и замирала от предчувствия того, что к ней сейчас прикоснется мужчина. Ей казалось, что он неслышно лежит рядом и осторожно тянет свою горячую руку. Она ждала этого прикосновения, тянулась к нему, но мужская рука так и оставалась где-то далеко, не протягиваясь и не касаясь, и от этого Лене хотелось заплакать.

Именно такое видение посетило ее несколько минут назад, когда она лежала на диване. Она долго не открывала глаза, потому что знала: как только откроет их — видение исчезнет. Но ей все же пришлось встать и пойти к двери. Увидев на пороге Беспалова, Лена подумала, что это ее сбывшийся сон. Это судьба.

Сделав маленький шажок к нему и еще больше обнажив колено, она сказала:

— Предлагает всегда мужчина. А женщина или отвечает согласием, или отвергает предложение.

— В вашем городке есть место, где можно прилично поужинать? — спросил Беспалов.

— Конечно, есть, — сразу поскучнела Лена и, покачав коленкой, разочарованно сказала: — Даже несколько. Ресторан «Арарат», суши-бар. Можно еще куда-нибудь сходить.

— Скажи, пожалуйста, а «Садко» еще существует? — спросил Беспалов. Он вспомнил этот ресторан потому, что познакомился в нем с Надей.

Ресторан принадлежал бывшему майору Саше Рокотову, уволившемуся из армии еще до второй кавказской. Жена Рокотова Юля работала на продовольственной базе «Военторга». Ей и пришло в голову взять в аренду помещение бывшего овощного магазина и устроить в нем ресторан. Рокотов презирал торговлю, торгашей и всю сферу обслуживания, считая, что в ней могут работать только жулики. Но, не умеющий сидеть без дела, он помог жене отремонтировать помещение, своими руками изготовил столы и стойку бара и незаметно для самого себя стал у Юли чем-то вроде заведующего хозяйством.

Поначалу ресторан приносил одни разочарования. Юля еле сводила концы с концами. Но постепенно он стал своего рода клубом, где любили посидеть офицеры. Сначала действительной службы, а когда воинскую часть, стоявшую в городе, расформировали, отставники. Беспалов подумал, что в «Садко» он может встретить кого-нибудь из бывших сослуживцев.

Лена закусила нижнюю губку и, наморщив лоб, надолго задумалась. Потом с неохотой сказала:

— По-моему, существует. Но я там никогда не была.

— Ну, так давай сходим.

— Если тебе так хочется, — тусклым голосом произнесла Лена, и Беспалов понял, что у нее нет желания идти куда-нибудь.

Она бы накормила его у себя дома, но в ее квартире не было никаких продуктов. Обедами и ужинами всегда занималась мать, вторую неделю гостившая у сестры. Лена обедала на работе. На завтрак у нее был пакетик кефира и кусок батона, на ужин она брала себе сдобу или пирожное. Если бы она знала, что Беспалов сегодня приедет к ней, обязательно зашла в магазин и купила чего-нибудь. Но он всегда заявлялся неожиданно. И на этот раз не изменил своей привычке.

— Ну что, пойдем в «Садко»? — спросил Беспалов. — Это всего через три улицы.

«Садко» был маленьким чистеньким ресторанчиком, и Лена с любопытством осмотрела его. Ее удивило, что во всем помещении не было окон. Вдоль одной стены в небольших закутках стояли столики, вдоль другой располагался бар с высокой стойкой и такими же высокими стульями. За стойкой сидели два парня и девушка и пили то ли коктейль, то ли вермут. Лена определила это потому, что в их стаканах плавали кружки лимона.

Беспалов показал Лене на свободный столик, и они сели за него. Вскоре подошла официантка, принесла меню.

— Что будешь пить? — спросил Беспалов Лену.

— Только не водку, — сказала она. — Что-нибудь сладенькое и не очень крепкое.

Он заказал «Мускат». Пока официантка ходила на кухню за вином и закуской, Беспалов рассматривал молодых людей, сидящих за стойкой бара. Им было не больше двадцати, они еще не знали в своей жизни ни горьких потерь, ни счастливых обретений, поэтому вели себя расслабленно, часто смеялись, очевидно, рассказывая или вспоминая что-то смешное и незначительное. Девушка была не то чтобы красивой, но довольно миленькой. Она больше молчала, слушая парней, но улыбка не сходила с ее лица. Ей было приятно мужское внимание, и она не скрывала этого.

Когда-то вот так же Беспалов сидел здесь с Надей. Три года назад их воинская часть стояла в этом городке. Вместе с другом капитаном Иваном Николюкиным они зашли в «Садко» выпить по стакану водки. Надо было оглушить нервы, потому что в душе обоих клокотало. О сокращении в армии говорили давно, но сегодня они узнали, что об этом вышел приказ. Армия для офицера является смыслом его жизни. Он сознательно выбирает профессию защитника родины и так же сознательно готовит себя к тому, что, если родина потребует, должен отдать за нее жизнь. Офицер не может быть предателем. Тех, кто становятся ими, сослуживцы презирают. Теперь выходило, что родина сама предавала самых верных своих защитников.

Приказ еще не зачитывали, но содержание его офицеры уже знали. На душе у каждого было гадко. И не потому, что уже завтра их выбросят на улицу. Хуже было то, что они почувствовали себя ненужными своей стране. Да, собственно, и страны у них теперь не было. Страна — это то, что они привыкли защищать. А кого они должны защищать теперь? Нуворишей, ограбивших народ и бесстыдно выставляющих свое богатство напоказ всему миру? Но ведь нас всегда убеждали в том, что нувориши — это паразиты. Неужели паразиты стали олицетворением нации, ее совестью? Многие просто растерялись от неожиданных перемен. Николюкин подошел к Беспалову и сказал:

— Как думаешь, что лучше: пустить пулю в лоб или напиться?

— Напиться. Пускать пули в лоб надо им, — Беспалов поднял глаза кверху.

— Тогда пойдем в «Садко», — предложил Николюкин.

Они сели за тот же столик, за которым сейчас он сидел с Леной. Выпили по стакану водки, но хмель не брал. В это время в ресторан влетела стайка девушек. У Николюкина сразу заблестели глаза и прошла хандра.

— А вон та очень даже ничего, — сказал он, глазами показывая на шатенку с короткой прической и тонким интеллигентным лицом. И вдруг совершенно неожиданно спросил: — А что такое настоящая жизнь? Служение родине или сумасшедшие деньги, красивые женщины, безумные удовольствия? Может, мы просто неправильно жили и неправильно все понимали?

— Если никто не будет служить родине, — заметил Беспалов, — не будет ни нуворишей, ни сумасшедших денег. В наши города придут крутые парни в зеленых касках и подкованных ботинках, положат всех мордами в грязь и выгребут карманы до последней полушки. Так было всегда со дня возникновения человечества, так будет и впредь. По-другому быть просто не может.

— Ты говоришь прямо, как замполит, — сказал Николюкин.

— Пойди лучше и пригласи этих девчат к нам за стол, — посоветовал Беспалов.

— А вот пойду и приглашу, — завелся Николюкин.

— Вот и пригласи.

Николюкин поднялся, отряхнул крошку с рукава кителя и направился к девчатам. Несколько минут он о чем-то говорил с ними, смеялся, а потом обнял двух девушек за талию, подвел к столу и сказал:

— Знакомься. Это Оля, — кивнул он на шатенку, — а это Надя.

Беспалов поднялся. Надя протянула ему руку, посмотрела в глаза, и Беспалов почувствовал, что проваливается в бездну. Сердце дрогнуло, отбив несколько ударов, остановилось, потом лихорадочно застучало снова. Беспалов растерялся как мальчишка. Он поцеловал руку девушки и, не отпуская ее, потянул за стол рядом с собой. Она села, растерянно глядя в его глаза. И оба поняли, что это судьба. Из ресторана он проводил ее домой и больше уже не мечтал ни о какой другой девушке…

Реформа в армии начинается в строго указанный срок, но не кончается никогда. Армейское руководство не знало, что делать со своей воинской частью целый год. Одних отправляли в отставку, других куда-то переводили, Беспалов находился между теми и другими. Это был самый счастливый год в его жизни потому, что он каждый день видел Надю. Он хотел предложить ей выйти за него замуж, но мешала неопределенность его положения. Из армии его не увольняли, нового назначения не давали. А потом вдруг предложили такую затянувшуюся командировку на Кавказ. Тогда и вышла у него размолвка с Надей. Она не хотела, чтобы он уезжал, а Беспалов не мог преодолеть сидевший глубоко в душе солдатский долг. Родина звала, и у него не хватило духу не откликнуться на ее зов…

Из кухни выглянули сначала женщина, затем мужчина, который несколько мгновений внимательно рассматривал Беспалова, потом кинулся к нему и, вытянув вперед руки, крикнул:

— Лешка, это ты?

Беспалов вскочил, они обнялись. Это был хозяин ресторана Сашка Рокотов.

— Ты когда появился у нас? — взволнованно спросил Рокотов.

— Да только что, — ответил Беспалов.

— И сразу ко мне? Ну, молодец.

— А к кому же мне идти? — засмеялся Беспалов. — Последние новости можно узнать только в церкви или торговом ряду.

— Люся! — крикнул Рокотов, и в дверях кухни тут же появилась официантка. — Принеси нам чего-нибудь.

— Не надо нам ничего, — запротестовал Беспалов. — Я уже заказал. — Он показал глазами на бутылку муската.

— Это для дамы, — сказал Рокотов. — Мы с тобой выпьем другого.

Люся принесла бутылку коньяка «Наполеон» и две рюмки. Рокотов налил коньяк в рюмки, посмотрел на Лену и спросил:

— Может быть, вы тоже выпьете коньяку?

— Нет, — мотнула головой Лена.

Он налил ей муската и сказал:

— Давайте за встречу. Ты не поверишь, Леха, как я рад, что ты зашел ко мне. В последнее время никого из своих не вижу, словно все вымерли. — Он опрокинул коньяк в рот, кашлянул, словно поперхнувшись, и добавил: — Да так оно и есть на самом деле. Наших почти не осталось.

— Как не осталось? — спросил Беспалов.

— А так. Ваню Николюкина убили на Кавказе. Сашу Пчелинцева тоже. Костя Миронов погиб во время теракта в Москве. Случайно оказался не в том месте и не в то время. Генку Смирнова помнишь?

— Ну кто же не помнит заместителя комбата капитана Смирнова?

— Этот живой, — Рокотов сморщился и снова наполнил рюмки. — Служит начальником охраны одной фирмы. Я с ним стараюсь не встречаться. Для чего мы кончали училища, для чего столько лет глотали на плацу пыль от солдатских сапог? А ведь когда-то так гордились погонами!

— Я ни о чем не жалею, — сказал Беспалов.

— А я жалею. — Рокотов чокнулся и снова одним махом опрокинул в рот рюмку. — Моей заветной мечтой было стать генералом. Думаешь, не стал бы?

— Почему не стал бы? Плох тот солдат, который не мечтает стать генералом, — засмеялся Беспалов.

— А вот видишь, не стал. — Рокотов сморщился, помолчал немного и спросил: — А как у тебя дела? Откуда ты?

— Конец всему, Отелло отслужил, — сказал Беспалов.

— Уволился из армии?

Беспалов кивнул.

— А где служил в последнее время?

— Там же, где Николюкин и Пчелинцев.

— Слава богу, что хоть живой вернулся, — сказал Рокотов.

— Я еще не понял, радоваться этому или нет, — пожал плечами Беспалов.

— Радоваться. — Рокотов похлопал его по плечу. — Нашу жизнь Господь дает нам прожить один раз. И прожить ее мы должны правильно.

Рокотов внимательно посмотрел на Лену, перевел взгляд на Беспалова и спросил:

— Надеюсь, отсюда никуда теперь не уедешь?

— Я еще не решил, где обосноваться, — сказал Беспалов.

— Только у нас и только здесь, — решительно заявил Рокотов. — Я тебе помогу, у меня есть несколько хороших предложений.

Беспалов понял, что у Рокотова тоже не все так просто, поэтому спросил:

— Обложили со всех сторон?

— Одному очень тяжело, — вздохнул Рокотов. — Нужна команда. А людей, кому могу верить, нету.

Официантка Люся принесла два эскалопа, поставила на стол и спросила Рокотова:

— Александр Иванович, а вам что принести?

— Спасибо, мне ничего не надо. — Он поднялся и протянул руку Беспалову: — Допивай коньяк. Ужин за мой счет. Как осмотришься, приходи ко мне, ты мне нужен.

Рокотов ушел, а Беспалов смотрел на румяный эскалоп и рассеянно думал: «Значит, и Николюкина уже нет, и Пчелинцева с Кузьминым тоже. А я хотел попрощаться только с Надей».

Ужинали молча. У Лены хватило такта не расспрашивать его ни о чем, она женским чутьем понимала, что Беспалову надо хотя бы в мыслях побыть наедине с самим собой. Только уже дома, когда надо было ложиться спать, опустив голову, сказала:

— Ты извини, кровать у меня одна…

Утром они пошли на кладбище. Могила Нади стояла без оградки и памятника. Из невысокого, поросшего сорной травой холмика, торчала лишь плоская бетонная плита, на которой черной краской неровными буквами были написаны фамилия и даты рождения и смерти. Только здесь Беспалов окончательно понял, что Нади больше нет и он ее никогда не увидит. «А тот, кто надругался и убил ее, до сих пор живет, — подумал он. — Хотя, может быть, уже и не живет».

Перед отъездом к сестре он виделся с Елагиным, собиравшимся в колонию на свидание со своим другом. Тот должен был позаботиться о том, чтобы убийца Нади заплатил за преступление по горским обычаям. Это не больше, чем справедливость. Жаль, что об этом не заботится государство.

С кладбища они поехали в мастерскую, занимавшуюся изготовлением памятников. Беспалов заказал оградку и мраморный памятник с фотографией Нади. Фотографию он достал из бумажника, она была маленькой и не очень четкой. Но Лена сказала, что у нее есть лучше. Договорились, что она завтра же принесет ее в мастерскую. Беспалов рассчитался за все, и они поехали к Лене выпить поминальную рюмку. По дороге завернули в магазин, взяли необходимые продукты.

Лена быстро накрыла на стол, Беспалов открыл бутылку и уже стал наливать в рюмки, но в это время зазвонил его мобильный телефон. Он поставил бутылку на стол, достал из кармана телефон и сказал:

— Я слушаю.

— Добрый день, — раздалось в телефоне. — Есть хорошее предложение. Можно обсудить сегодня вечером или завтра утром.

Телефон отключился. Беспалов узнал голос Елагина. Расставаясь после взятия банка, они условились, что будут звонить только при крайней нужде, не называя друг друга. Если Елагин позвонил, значит, случилось что-то серьезное. Лена инстинктивно поняла это. Она посмотрела на Беспалова и спросила:

— Что-то случилось?

— Ничего, — сказал Беспалов. — Помянем Надю и я поеду. Вернусь, когда будет готов памятник. Ты уж извини, у меня дела.

Он виновато посмотрел на Лену, понимая, что никогда уже больше не переночует у нее.

16

Квартира, в которую Беспалова поселил Глебов, была все еще в его распоряжении. Он открыл ее, осмотрел комнаты, отодвинул штору и выглянул в окно, пытаясь выяснить, нет ли слежки. После неожиданного звонка Елагина в душе сразу поселилась тревога. Звонок означал только одно: на их след вышли сыщики. Это могли быть как люди Джабраилова, так и менты, что, в сущности, не имело никакой разницы. Он думал о том, где они прокололись. Ведь если сыщики напали на их след, значит, этот след где-то остался.

Но вместе с тем возникали и другие мысли. Причиной вызова необязательно мог быть прокол. Могли быть и другие, личные обстоятельства.

Елагин пришел вместе с Глебовым. Пожимая им руки, Беспалов всматривался в их лица, пытаясь отгадать, чем вызвана эта встреча. Елагин был спокоен, его лицо не выражало никаких эмоций. В глазах у Глебова прятались беспокойные огоньки. Встретившись взглядом с Беспаловым, он тут же отвернулся.

— Проходите, — сказал Беспалов, приглашая их в комнату.

Они прошли, но сели не на диван, а на стулья около стола. Елагин сложил руки на груди, провел ладонью по щеке и уставился на Беспалова. Он смотрел на него не меньше минуты, не произнося ни слова. Потом сказал, словно вынул из груди тяжелый камень:

— Беда у нас, командир. Биденко убили.

— Кто убил и когда? — спросил Беспалов, резко встав с дивана и остановившись у края стола.

Новость обожгла его, нервы натянулись, как гудящие провода. Стараясь не дать волю эмоциям, которые могут помешать правильно оценить случившееся, он уставился на Елагина.

— Мы сами узнали об этом только сегодня утром. — Елагин положил на стол отяжелевшие руки. — Мне позвонил из морга мой бывший солдат и сказал, что с городской свалки привезли неопознанное тело. Он узнал в нем Максима Биденко.

— Вы были в морге? — спросил Беспалов.

— Я сразу же поехал туда вместе с Димой, — Елагин кивнул в сторону Глебова. — На Максима было страшно смотреть.

— На мертвых страшно смотреть даже на войне, — сухо заметил Беспалов.

— На нем нет живого места, у него переломаны руки и ноги.

— Значит, его пытали, — сказал Беспалов.

— Как думаете, он выдал? — спросил Глебов, глядя на Беспалова беспокойными глазами.

— Не думаю. Абсолютно уверен, что нет, — твердо произнес Беспалов. — Иначе бы не пытали.

— Я тоже так думаю, — кивнул Глебов.

— А почему он оказался на свалке? — спросил Беспалов.

Ему подумалось, что убийцам безопаснее было бы закопать труп в каком-нибудь глухом месте.

— Незадолго до того как его обнаружили, на свалку приезжала машина, вывозящая мусор с рынка. По всей видимости, она и привезла его оттуда.

— Это дело рук Джабраилова, — сказал Елагин.

— Конечно, — согласился Беспалов. — Менты, вышибая показания, могли искалечить. Но ломать руки и ноги и, тем более, убивать не стали бы. Биденко до сих пор в морге?

Елагин кивнул.

— Нашедших на свалке хоронят обычно на краю кладбища, — сказал Беспалов. — А на дощечке, которую оставляют на могиле, пишут: «Неизвестный».

Елагин снова кивнул.

— Мы можем забрать его из морга? — спросил Беспалов.

Елагин пожал плечами и, немного помолчав, ответил:

— Это опасно. Мы можем сделать, чтобы его похоронили не на краю кладбища, а там где скажем. В похоронной команде тоже наши ребята. Они знали Максима.

— Предупредите их, — сказал Беспалов. — Пусть выберут для него светлое место. А мы поставим Биденко хороший памятник.

— Что значит хороший? — спросил Глебов.

— Самый хороший, какой только можно заказать.

— И на этом все? — недовольно спросил Глебов. Ответ Беспалова его явно не удовлетворил.

— Мы должны начать с этого, — Беспалов замолчал, почувствовав, что в горле неожиданно запершило. — Это наш товарищеский долг. Вы знаете, где живет Джабраилов?

— Я знаю, — сказал Елагин. — У него вилла, как неприступная крепость. Хотите с ним встретиться?

— А у вас нет такого желания?

— Есть, и очень большое, — произнес Глебов, и Беспалов увидел, как на его скулах заходили желваки.

— Надо бы побывать на квартире Биденко, — сказал Беспалов. — Может быть, найдем адрес его жены. Она просила Максима помочь деньгами. Но боюсь, что его квартиру сейчас пасут люди Джабраилова. На чем они его поймали?

— Трудно сказать, — пожал плечами Елагин. — Это надо будет спросить у Джабраилова.

— А вы что думаете? — Беспалов посмотрел на Глебова.

— Я согласен со старшим лейтенантом. Спрашивать надо у Джабраилова.

— Значит, решили единогласно, — сказал Беспалов. — Когда будем спрашивать?

— Я думаю это незачем откладывать, — Елагин поочередно посмотрел сначала на Беспалова, затем на Глебова.

— Мы можем проехать мимо виллы Джабраилова прямо сейчас? — спросил Беспалов.

— Машина стоит за углом, — отрапортовал Елагин.

Из квартиры выходили по одному, с пятиминутными промежутками. Когда Беспалов открыл дверку машины, с удивлением увидел, что за рулем сидит Ушаков. Елагин или специально оставил его здесь, или он только что подъехал к условленному месту. Беспалов не стал выяснять. Он думал о том, о чем совсем недавно говорил Елагин. На свалке, в морге, в кладбищенской похоронной команде работают вернувшиеся из горячих точек парни. Пока они защищали родину, в их городах и поселках закрывались предприятия, ликвидировались колхозы и совхозы, изворотливая шваль и проходимцы сколачивали состояния, строили себе виллы, покупали яхты и замки за рубежом. А прошедших школу войны ребят пачками выбрасывали на улицу. Мало того, нувориши объединились с теми, против кого заставляли воевать этих ребят. И теперь устанавливают здесь свои порядки.

Внутри у него все кипело. Не для того он, подставляя себя под пули, вытаскивал из боя Биденко, чтобы его убили и, словно мусор, выбросили на свалку негодяи, для которых на свете нет ничего, кроме денег. Они должны заплатить за это полной мерой. О том, во что это может обойтись ему самому, Беспалов не думал. Отмщение за товарища было превыше всего.

Вилла Джабраилова находилась на улице, примыкавшей к сосновому бору. Ее территорию огораживал высокий каменный забор. Беспалову казалось, что поверх него должна быть протянута колючая проволока, по которой может быть пропущен электрический ток, но ее не было. Зато на железных воротах сидел парень и устанавливал камеру видеонаблюдения. Ворота были закрыты и сделаны из такой стали, что пробить ее вряд ли смог бы даже танк. Стекла у машины были тонированными, Елагин с Ушаковым специально поставили их, чтобы никто не мог видеть сидящих в салоне. Но они мешали в деталях рассмотреть то, что было снаружи.

— Я не заметил камеры видеонаблюдения на углу забора, сказал Беспалов. — Или она там есть?

— Пока нету, — ответил Елагин. — Но столбик для нее уже поставлен. Если не смонтируют сегодня, значит, установят завтра.

— Боится, — заметил Глебов. — Потому и торопится.

— Отсюда вывод, — подытожил Беспалов, — брать его надо сегодня. Иначе придется штурмовать. Как думаете? — он обернулся к Глебову.

— Так же, как вы, — ответил Глебов.

— Во сколько начнем операцию?

— Как только стемнеет, так и начнем, — сказал Елагин.

— Значит, решено, — Беспалов еще раз посмотрел на кирпичный забор, за которым пряталась похожая на неприступную крепость вилла Джабраилова. И ему вспомнились слова одного из преподавателей военного училища, когда он был еще курсантом. Преподаватель был старым, с редким для нынешнего времени именем и отчеством. Его звали Мефодий Федотович. Почти на каждом занятии по фортификационным сооружениям, которые он вел, Мефодий Федотович повторял одну и ту же фразу: «Какие бы крепости ни строили, а русские их все равно возьмут». Беспалов смотрел на виллу Джабраилова и думал о том, что она у него уж не такая и непреступная. Это оттого, что он никогда не изучал фортификационные науки…

Вечером на город обрушилась гроза. Черная туча, урча и переваливаясь, медленно, словно гигантская, заполняющая весь горизонт медуза ползла с юго-запада. Время от времени внутри нее раздавался грохот, всполохи молний, распарывая мрак, метали изломанные, светящиеся стрелы в землю, но дождя еще не было. Потом со стороны черного горизонта потянул ветер, листва на деревьях испуганно зашевелилась, сосны зашумели, топорща и роняя на землю рыжие иголки. А вслед за этим упали первые капли дождя. Сначала редкие, потом все чаще и чаще они забарабанили по сухой земле, по крышам и деревьям, пока не перешли в глухой монотонный шум.

Ушаков, проехав виллу Джабраилова, остановился в конце улицы. Из-за ливня не было видно соседнего дома. Потоки воды обрушивались на крышу машины, стекая по стеклам. Беспалов решил сначала переждать грозу, но потом подумал, что попасть незамеченным на территорию виллы гораздо легче именно в такую погоду. Ни он, ни остальные ребята не знали, что находится там. С улицы виднелся лишь второй этаж здания. По ту сторону забора наверняка существовала какая-то система слежения. Может, видеокамеры, может, обыкновенные посты, на которых дежурили охранники. Выяснить все это можно только попав на территорию виллы.

— Ну что, пойдем? — спросил Беспалов, подняв глаза к потолку машины, по которому бешено барабанил ливень.

Машину решено было оставить здесь, в конце улицы. Высаживаться из нее у виллы было опасно. Во-первых, ее могла сразу же засечь охрана, во-вторых, оказаться ненужные свидетели. Из оружия они решили взять с собой только пистолеты и четыре гранаты — каждому по одной. Гранаты прицепили к поясам, чтобы не мешали, когда будут перелезать через забор.

Первым вышел Глебов. Он открыл дверку и шагнул прямо в бурлящий поток, несущийся по асфальту. За ним вышли остальные. Пригибаясь от дождя, словно таким образом от него можно было укрыться, они гуськом побежали вдоль улицы. Камера видеонаблюдения на воротах Джабраилова была установлена таким образом, чтобы держать под контролем подъезд к вилле и сами ворота. Беспалов остановился между воротами и углом забора. Ушаков сразу же уперся в забор спиной, сцепил руки в ладонях и подставил их Беспалову. Тот поставил на ладони ногу, и Ушаков поднял его до уровня своих плеч. Беспалов ухватился руками за край забора, подтянулся и лег на него.

Под забором проходила посыпанная белым песком дорожка. Даже в полной темноте ее можно было разглядеть с высоты. Ни вправо — до угла, ни влево — до ворот никого не было видно. Рядом с виллой стояли два автомобиля, около них тоже никого не было. Беспалов одним махом перекинул тело через забор, повис на руках и осторожно спустился на дорожку. Вилла находилась метрах в тридцати от забора, в окнах ее первого этажа горел свет.

Пройти к центральному входу на виллу можно было только через террасу. Она была темной, но ступени, ведущие к ней, освещались с обеих сторон. Беспалов некоторое время размышлял, прижавшись к стене забора, над которым уже торчала голова Елагина. Тот ждал команды, чтобы спуститься вниз. Но в это время открылась боковая дверь, которую не успел разглядеть Беспалов. Яркий свет, вырвавшийся из помещения, вырезал из темноты крепкую фигуру в черном плаще с капюшоном на голове. Фигура походила на средневекового монаха, каких показывают в старых французских фильмах. Но у нее было одно отличие: человек в плаще и капюшоне держал в руке автомат. Очевидно, что-то насторожило охрану, и они решили осмотреть дорожку вдоль забора. А может быть, это была обычная плановая проверка.

Беспалов неслышно, как тень, пересек дорожку и спрятался за черным, похожим на огромный шар, кустом. Голова Елагина тут же исчезла, но Беспалов знал, что руками он все так же держится за кромку забора и, в случае необходимости, мгновенно перепрыгнет через него. Охранник вышел на дорожку и, всматриваясь в темноту, неторопливо пошел по ней. Беспалов, затаив дыхание, пропустил его мимо куста и, когда тот подставил спину, как молот, обрушился массой всего своего тела, ударив сзади. Охранник упал и больше не успел сделать ни одного движения. Схватив руками за лицо, Беспалов со всей силы дернул его голову на себя и услышал, как хрустнули позвонки. Тело охранника безвольно расслабилось. Беспалов поднялся, снял с него плащ, надел на себя и подал условный сигнал. Через минуту вся группа была около него.

Они пошли к боковой двери не по дорожке, а напрямую, через аккуратно подстриженный газон, стараясь не попадать в пятна света, падающие из окон. На углу дома группа остановилась. Беспалов открыто прошел мимо светящегося окна, плотно задернутого шторами. Это была комната охраны. Подойдя к двери, он несколько раз нарочито громко топнул.

— Это ты, Шамиль? — раздался из-за двери голос.

Дверь открылась, в ее проеме показалась черная голова. Но охранник не успел ничего увидеть. На его голову обрушился чугунный кулак Ушакова. Охранник упал, Беспалов заскочил в комнату и крикнул:

— На пол, суки!

В комнате на диване сидели еще один охранник и начальник службы безопасности Джабраилова Лобков. Они смотрели телевизор, по которому шел американский боевик со Стивеном Сигалом в главной роли. Лобков повернул голову и поднял на Беспалова удивленные глаза. Охранник инстинктивно выкинул руку к стене, около которой стоял автомат. Дотянуться до него он не успел. Елагин выстрелил ему в лоб, охранник дернул головой и упал на колени Лобкова. Лицо того сразу стало белым, как бумага. Он поднял руки и пытался что-то сказать, но все слова застряли у него в горле.

— Где хозяин? — негромко, с металлическим оттенком в голосе спросил Беспалов.

Лобков силился что-то произнести, но страх настолько сковал его, что он не мог выдавить из себя ни слова и, тряся головой, стал показывать глазами на дверь.

Беспалов шагнул к ней, рванул на себя и заскочил в комнату. Она была большой, но он сразу увидел сидящего на диване у стены Джабраилова, который разговаривал с красивым кавказцем по имени Аслан. Беспалов хорошо запомнил его на ипподроме еще и потому, что рядом с Асланом была русская девушка. Они замолчали, и Джабраилов поднял на Беспалова вопросительный взгляд. Он, по всей видимости, предполагал эту встречу, хотя и не был уверен, что она состоится.

Сегодня с самого утра у Джабраилова снова все пошло не так, как он планировал. Он хотел еще раз съездить в комнату пыток и попытаться уговорить Биденко выдать спрятанные деньги. Джабраилов готов был пообещать оставить ему за это жизнь и десятую часть всей суммы. От таких денег мог отказаться только дурак.

Джабраилов понимал, что парень не согласится сразу пойти на сотрудничество. Поэтому после пыток его следовало поместить в чистую, светлую комнату, создать хорошие условия, немного подлечить и только потом предложить сделку. После такого контраста второй раз идти в комнату пыток он не захочет. Инстинкт жизни должен победить дурацкий разум. Но парень неожиданно умер, и бывшая в руках ниточка, которая, казалось, уже привела к деньгам, оборвалась. Аслан с Лобковым переусердствовали. Теперь все надо было начинать сначала. Когда Джабраилов узнал об этом, он так стиснул челюсти, что чуть не сломал себе зубы.

Второй дурной новостью было известие о несчастном соплеменнике Казбеке, сидевшем в колонии. Джабраилов договорился со всеми, заплатил, кому нужно, и ему наконец-то сообщили, что через два дня дело Казбека будет пересмотрено и его переведут в колонию поселения, из которой он сразу же переберется на Кавказ. Но ведающий колониями генерал Подъяченко позвонил ему сам и сказал, что, как только что доложили, с Казбеком Анваровым произошел несчастный случай. Во время загрузки цементом бетономешалки он упал в нее и попал под лопасти.

— От него ничего не осталось, — сказал генерал. — Бетономешалку не остановили, о несчастье узнали только тогда, когда бетон заливали в форму. В нем увидели сначала ботинок, а потом кусок ноги.

Это был удар в сердце. И кто бы ни убеждал Джабраилова, что все это не более, чем стечение обстоятельств, поверить в подобное он не мог. Все слишком хорошо выстраивалось в одну линию. Даже вечернюю грозу он не считал случайностью. Сегодня вечером люди из службы безопасности должны были поехать в деревню и сжечь дом Миронова вместе с хозяином и всей его семьей. Но выехать вовремя помешала сумасшедшая гроза. Отъезд решили отложить, пока она не перестанет. С минуты на минуту должен появиться Гусейнов, которому Джабраилов поручил проконтролировать всю операцию. Никому другому он уже не верил. Теперь и Гусейнов не сможет унести ноги, если сейчас окажется здесь.

Джабраилов смотрел на Беспалова без злобы и ненависти, он хотел понять, что за человек стоит перед ним. Он уже не сомневался в том, что деньги из банка забрал именно этот крепкий и высокий парень, в руке которого пистолет с глушителем, а на поясе — армейская граната. Ему даже показалось, что он его уже где-то видел. Скорее всего, на Кавказе.

Именно эта мысль пришла в голову и Беспалову. Он вдруг вспомнил, как, нарвавшись на засаду, они уходили от преследования боевиков. Как во время той страшной погони им пришлось оставить тело Леши Иноземцева, гитариста и певуна, убитого пулей, попавшей прямо в сердце. А, возвратившись на базу, они узнали, что боевики подбросили к блокпосту голову Леши.

Боевиками руководил крепкий бородач с зеленой повязкой на голове. Беспалов хорошо рассмотрел его в бинокль. На ипподроме ему казалось, что это был Аслан. Теперь он понял, что ошибся. И вдруг взгляд его упал на столик, стоявший у дивана. На него смотрел и Джабраилов. На столике лежал шнурок, которым Беспалов связывал руки Хавкину. Он перевел взгляд со шнурка на Джабраилова и сказал голосом, от которого тот вздрогнул:

— Ну что, Шейх, твой колокол отзвонил.

Теперь он не сомневался, что в горах его преследовал Джабраилов. «Как он мог оказаться здесь? — с недоумением думал Беспалов. — Неужели все эти так называемые полевые командиры, расползлись по городам и продолжают заниматься тем же, чем занимались в горах, только методы немного изменили? Как же могли мы дойти до этого? Как позволили?»

— Чего ты хочешь? — глухо спросил Джабраилов.

Он был подавлен, слова давались ему с трудом.

— Соблюсти обычай Кавказа, — отрывисто и зло бросил Беспалов, внутри которого все кипело. — Ты убил моего парня и думал, что тебе это сойдет?

— Слушай, — неожиданным жалобным голосом произнес Джабраилов. — Я дам тебе денег, сколько хочешь. Только не трогай меня. Парня все равно не вернешь, давай договоримся как цивилизованные люди. На Кавказе сейчас тоже договариваются.

Беспалов не понял — хотел его Джабраилов разжалобить или задумал что-то другое, но сидевший рядом с ним Аслан вдруг резко сунул руку во внутренний карман пиджака. Елагин мгновенно выстрелил, Аслан, стукнувшись о журнальный столик головой, упал на пол. Джабраилов вскочил, и Елагин выстрелил второй раз. В одно мгновение все было кончено, в комнате наступила неестественная тишина.

В боковую дверь просунулась голова Глебова. Беспалов повернулся к нему.

— Что будем делать? — спросил Глебов.

— Уходить, — ответил Беспалов, но тут же подумал, что оставлять в доме все так, как есть, нельзя. — Скажи Ушакову, чтобы проверил машины, которые стоят во дворе. Если они в порядке, поедем на них.

Ушаков вошел в комнату через две минуты и доложил, что машины в порядке.

— Погрузим всех обитателей дома в машины и увезем их отсюда, — сказал Беспалов.

— Зачем? — не понял Елагин. — Куда мы их повезем?

— Потом объясню, — ответил Беспалов. — Сейчас нет времени.

Убитых было шестеро. Их посадили по трое на задние сиденья машин, сами сели на передние, открыли ворота и поехали в конец улицы, где стояла «тойота» Елагина. Беспалов молча сидел рядом с ним, молчал и Елагин. Но когда подъехали к «тойоте», он спросил:

— Что будем делать дальше?

До трассы, ведущей в центр города, было метров двести. Дорога шла по лесу, здесь всегда было безлюдно.

— Давай проедем метров сто и остановимся, — сказал Беспалов.

— Машину водить умеете? — спросил Елагин.

— Конечно, умею, — ответил Беспалов.

— Вот вам ключи, садитесь в «тойоту» и езжайте до остановки. А мы — за вами.

Уже усаживаясь в машину, Беспалов заметил мелькнувшие огни на другом конце улицы. Кто-то подъезжал к вилле Джабраилова. Он тронулся с места и с погашенными фарами неторопливо поехал к трассе. Через пару минут остановился и вышел. Из других машин вышли его товарищи. Дождь прекратился, но воздух был наполнен влагой. Было слышно, как с соседнего дерева на землю падали тяжелые капли.

— Давайте мне ключи от машин, — попросил Беспалов.

Они протянули ему ключи, все еще не зная, что он собирается делать. Беспалов взял ключи и бросил их на сиденье джабраиловской машины. Затем осторожно положил на колени Джабраилову гранату.

— И вы свои кладите сюда же, — сказал он.

Глебов положил гранату рядом с беспаловской. Елагин и Ушаков отнесли гранаты в другую машину. Беспалов достал из кармана синий баллончик с аэрозолью, опрыскал колеса машин, положил на одно из них баллончик и приказал Глебову:

— Зажигай!

Колеса вспыхнули голубоватым пламенем, сырой воздух сразу наполнился запахом горелой резины.

— А теперь как можно быстрее сматываемся отсюда, — скомандовал Беспалов.

Ушаков сел за руль, остальные мгновенно заскочили в машину, и она рванула с места. Ни взрывов бензобаков, ни взрывов гранат они уже не слышали. Когда к догоравшим машинам подъехал наряд милиции, они готовили ужин на квартире Беспалова. Утром Глебов съездил в каморку Биденко и внимательно осмотрел ее.

Он нашел то, чего не смог обнаружить Лобков. Сняв решетку вентиляционного канала, Глебов сразу нащупал в нем деньги. Это были пятитысячные купюры, которые оставил себе Биденко. Нашел он и письмо от его жены с фотографиями ее самой и дочки. Положив все это в карман и плотно заперев дверь, он вернулся к Беспалову и передал ему свои находки. Беспалов пересчитал пачку купюр и обнаружил недостачу одной из них.

— Вот на этом он и погорел, — сказал Беспалов. — Номера записаны, по ним они и поймали Биденко.

Все понимали, что тот спрятал деньги от них, но никто не осуждал сержанта. Биденко постоянно бедствовал, бедствовала и его семья. Он не хотел ждать, когда можно будет открыто распоряжаться добытыми деньгами. Беспалов взял конверт, достал фотографию жены Биденко, долго и пристально рассматривал ее, потом сказал:

— А она красивая. Даже очень. Как ее звать?

— Марина, — ответил Глебов.

— А дочку?

— Аня.

— А чем она занимается? — спросил Беспалов.

— Учительница математики, — сказал Елагин. — Бухгалтером может работать.

Беспалов с недоумением посмотрел на него, не понимая, какая связь может быть между бухгалтером и учителем математики.

— Мы думали ее бухгалтером сделать, когда организуем свой колхоз, — пояснил Елагин.

— Вы до сих пор об этом серьезно думаете? — спросил Беспалов.

— Серьезнее быть не может, — ответил Елагин. — Теперь мы его создадим быстрее, чем думали. Джабраилова нет, бояться некого, мешать нам никто не будет.

— А милиция?

— Они это дело прикроют, поверьте мне. Все спишут на Джабраилова. Скажут, что ограбление организовал он. — И вдруг неожиданно предложил: — Идите к нам в колхоз, нам председателя не хватает.

— Я бухгалтерию плохо знаю, — сказал Беспалов. — И потом, зачем вам колхоз? Ведь вы же городские.

— Мы только в первом поколении городские, — Елагин помолчал немного и сказал: — Вы в Светлой на кладбище не были. А я был. Там одна плита гранитная лежит. Под ней похоронен Савелий Пантелеевич Мельников. На плите даты высечены: 1832–1896. Эту землю наши предки еще двести лет назад обиходили. А мы ее зарастать бурьяном оставим? Не по-хозяйски это. Да ведь и мы сами не какое-нибудь перекати-поле. Сегодня здесь, завтра — там. Раз уж Господь дал нам эту землю, на ней и жить надо. Что и вам советуем, товарищ капитан. Мы до зимы хотим в Светлой восемь домов поставить.

— Вы же совсем недавно мне говорили, что семь.

— К нам один священник решил переехать.

— Вы там и церковь строить будете? — удивился Беспалов.

— Пока об этом речи нет, — сказал Елагин. — Священник хочет работать в нашем колхозе на общих основаниях. Надоело, говорит, жить на подаяние. Лучше буду сам зарабатывать на земле. Он из наших. Был на первой кавказской.

— Отец Николай из Клепечихи, что ли? — спросил Беспалов.

— А вы откуда его знаете? — удивился Елагин.

— Я все знаю, — сказал Беспалов. — Но раз уж вы решили восемь домов ставить, ставьте и девятый.

— Для вас?

— Для меня.

— Ну, значит, завтра все вместе поедем в Светлую.

— Я в Светлую не поеду, — Беспалов взял в руки фотографию Марины Биденко. — Я завтра к ней полечу. Денег ей привезу, выясню ее дальнейшие планы. Может, она тоже в Светлую переехать захочет. Вам же бухгалтер нужен.

Елагин с Глебовым переглянулись, а Ушаков заговорщески подмигнул им.

На следующий день утром Беспалов улетел в Читу, остальные трое поехали в бывшую деревню Светлую выбирать места для строительства новых домов.

А подполковник Головченко в это время сидел у генерала и докладывал о расследовании последнего события на вилле Джабраилова. В руках у него был шнурок, который он обнаружил в гостиной горца. Головченко положил его перед генералом и сказал:

— Вот это я обнаружил в доме Джабраилова.

Генерал непонимающе посмотрел на шнурок, пожал плечами и спросил:

— И что бы это значило?

Головченко достал из папки уложенный в целлофановый пакетик другой такой же шнурок, положил его рядом с первым и сказал:

— А вот этим шнурком связывали руки сотрудникам банка, когда из него забирали деньги. Это значит, что обоими шнурками пользовались одни и те же люди. Ограбление банка организовал Джабраилов. Зачем ему это было нужно, я не знаю. Но если ограбил, значит, смысл был. На вилле Джабраилова произошла обычная разборка. Не поделили деньги.

— Выходит, дело закрыто? — спросил генерал.

— Это дело — да. Но нам надо найти убийц Джабраилова. Есть сведения, что к нему поздно вечером приезжал Гусейнов. После его отъезда в лесу загорелись машины, в которых обнаружено шесть останков. Я думаю, мы должны задержать Гусейнова, пока он не исчез.

— Тебе бы только задерживать, — сердито проворчал генерал. — Прежде всего, надо спросить разрешение на задержание. Гусейнов ведь не последний в городе человек. Его так просто не задержишь.

— Прокурор выдаст ордер, я не сомневаюсь.

— А я сомневаюсь, — сказал генерал. — В общем, ты пока не суетись, я все выясню, и тогда примем решение. Группа твоя пусть еще существует некоторое время, потом мы ее распустим.

— Я могу идти? — спросил Головченко.

— Можешь, — ответил генерал и тяжело вздохнул.

Подполковник понимал его. Генералу опять придется докладывать о резонансном преступлении, а это всегда неприятно. Хотя раскрыть его не представляет никакого труда. У Головченко было обширное досье на Гусейнова, в том числе отпечатки его пальцев. Точно такие же отпечатки обнаружены на дверной ручке виллы Джабраилова и журнальном столике, на котором лежал шнурок. Если дадут разрешение на арест Гусейнова, тому не отвертеться. «А ограбление банка было организовано в высшей степени профессионально, — в который уже раз подумал Головченко. — До сих пор нет ни одной улики, кроме ставшего притчей во языцех шнурка. И очень хорошо, что это дело закрывается так быстро. Теперь не будет болеть о нем голова».

Переправа

1

Командир полка Глебов, голый по пояс, стоял у колодца и, отфыркиваясь, сильными ладонями стирал с тела воду, которую лил на него из ведра ординарец Ванюшин. Брызги летели на землю, рассыпаясь серебряным бисером по зеленой траве. Ванюшин неудобно переступил с ноги на ногу, ведро качнулось, и тонкая струйка влаги, холодя тело, попала командиру полка за пояс галифе.

— Ты там поаккуратней, — резко повернув голову и глядя исподлобья на ординарца, произнес Глебов. — А то скоро портянки выжимать придется.

— А вы нагнитесь пониже, товарищ подполковник, — сказал Ванюшин, — тогда вода в штаны затекать не будет.

Глебов не ответил. Утреннее купание доставляло удовольствие, и он не хотел портить настроение ни себе, ни ординарцу. Но тот, неожиданно вытянувшись в струнку и щелкнув каблуками, так дернулся, что ведро со всей оставшейся в нем водой опрокинулось на спину Глебова. Глебов охнул, резко выпрямился, но выругаться не успел. Вывернув из-за угла, во двор дома въехал «виллис» командира дивизии. Глебов схватил полотенце и попытался промокнуть им галифе, уже впитавшими воду. Ванюшин, стоя рядом, в одной руке держал гимнастерку командира полка, в другой — широкий ремень с увесистой медной пряжкой со звездой посередине. Генерал Бобков неторопливо оглядел дворик и дом, в котором разместился штаб полка, подождал, пока Глебов оденется и подойдет к нему.

— Не ожидал? — спросил он, протягивая Глебову руку.

— Никак нет, товарищ генерал-майор, — сказал Глебов, прищелкивая каблуком. — Разведка не донесла.

— Значит, такая у тебя разведка.

— Мои разведчики меня еще ни разу не подводили, товарищ генерал, — с обидой произнес Глебов.

Командира дивизии он действительно не ждал. Тот должен был ехать не к нему, а в соседний полк к Онищенко, куда прибыло большое пополнение, в том числе артиллерией и самоходными установками. Дивизия готовилась перейти в наступление, и ее укрепляли средствами прорыва. Ожидал подкрепление и Глебов, но его пока не давали. Может, о нем и приехал сообщить командир дивизии?

— Ни разу не подводили, а сегодня подвели, — покачивая головой, сказал Бобков.

— Отдыхают они, товарищ генерал. Только что от немцев пришли, языка с собой притащили.

Оба они понимали, что разведчики здесь ни при чем. О передвижениях командира дивизии сообщают штабы. Бобков не предупредил об изменении маршрута, и сейчас его разыскивают в штабе дивизии и в штабе соседнего полка. Комдив знал об этом, поэтому сказал:

— Пойдем к тебе, сообщишь соседям, где я. И поговорить надо.

Бобков любил неожиданно приезжать к своим подчиненным. Внезапность имела то преимущество, что к приезду начальства не успевали подготовиться. Опытным глазом он отмечал сразу все недостатки. И в охране, если она была плохо организована, и в подготовке тыла, и маскировке позиций, да и в работе штаба полка. Склонный к сарказму, он умел так говорить о недостатках, что тот, кого это касалось, готов был провалиться сквозь землю. И Глебов, шагая вслед за командиром дивизии, еще раз мысленно окидывал взглядом свои позиции, думая о том, за что может зацепиться Бобков. Командир дивизии достал из кармана носовой платок, вытер им потную шею за воротником гимнастерки и ворчливо сказал:

— Ты тут купание разводишь, а мне об этом даже подумать некогда.

— А давайте сейчас, — предложил Глебов. — В нашем колодце вода как в сказке. Окатишься — и будто вновь народился.

Бобков остановился, окинул взглядом ладную, подтянутую фигуру Глебова и спросил:

— Тебе сколько лет?

— Двадцать девять, товарищ генерал.

Глебов смущенно улыбнулся.

— А мне пятьдесят три, — вздохнув, сказал Бобков. И уже ступив на порог штабного дома, спросил: — Радикулитом не мучился?

— Никак нет, товарищ генерал, — ответил Глебов.

— Вот когда доживешь до моих лет, узнаешь, что это такое. Пленный где?

— Отправили к вам, в штаб дивизии.

— Допрашивали? — Бобков мягко, по-отечески посмотрел на командира полка.

Глебов воевал хорошо, и разведчики его славились на всю дивизию. И то, что командир полка даже в суровых условиях войны старался выглядеть опрятным и подтянутым, тоже говорило о его характере. У такого командира в каждом взводе порядок. Командир дивизии с симпатией относился к Глебову.

Когда вошли в штаб и остановились у стола, на котором была расстелена только что подготовленная оперативная карта, Бобков, бегло скользнув по ней взглядом, тяжело опустился на стул и спросил:

— Что показывал пленный?

— Немцы ждут подкрепления, чтобы усилить оборону. Они думают, что наступление начнет наша дивизия. В частности, соседний полк, куда сегодня ночью подошла артиллерия. Они засекли ее.

— А на твоем участке?

— На моем участке не ждут, хотя и окопались основательно.

— Кто взял пленного?

— Демидов, товарищ генерал.

— Это тот самый сибиряк, который перед последним наступлением засек немецкие огневые точки за скатом высотки?

— И танки, врытые в землю, — добавил Глебов. — Мы их тогда первым залпом катюш накрыли.

— Отдыхает, говоришь?

— Спит, наверное. Разведчики после задания всегда отсыпаются.

— Придется разбудить. Пошли кого-нибудь за ним, — сказал Бобков и, поднявшись со стула, стал внимательно рассматривать карту местности, которую занимал полк. Глебов тоже уставился на карту.

— Понимаешь, — Бобков повернулся к командиру полка. — Пленный правильно показал: немцы ждут наступления на участке Онищенко. И артиллерию нашу там засекли. Срок наступления мы перенести не можем, не в наших силах. А вот другое место для прорыва поискать можем.

Глебов понял, что командир дивизии решил начать наступление на его участке. Он и сам думал об этом. Немцы стояли здесь на узкой полосе левого берега реки. Стояли давно, нашу оборону знали наизусть и ничего неожиданного для себя на этом участке не видели. Но взять эту полоску будет невероятно трудно. Отдавать ее немцы не собираются ни при каких обстоятельствах. Она нужна им для того, чтобы не пустить наши войска на правый берег, который они основательно укрепили. Там стояла их артиллерия и резервы. Прорвать такую оборону можно было только внезапно. Чуть застрянешь — немцы размолотят тебя в пыль.

— О чем задумался? — спросил Бобков. — Боишься не справиться?

— Бояться мы уже давно перестали, — сказал Глебов. — А вот подумать надо.

— Для того и голова, чтобы думать. — Бобков поднял глаза на Глебова и замолчал, ожидая, что командир полка скажет дальше.

Дверь широко распахнулась, и через порог, оправляя гимнастерку у пояса, перешагнул лейтенант в сдвинутой набекрень пилотке, из-под которой выбивался коротенький светлый чубчик. Щелкнув каблуками, он поднял руку к пилотке, не зная, кому рапортовать. Потом сказал:

— Товарищ генерал, разрешите обратиться к товарищу командиру полка. — И, повернувшись к Глебову, произнес: — Товарищ командир полка, лейтенант Демидов по вашему приказанию прибыл.

Бобков с нескрываемым интересом посмотрел на разведчика, который вовсе не выглядел богатырем. Демидов был чуть выше среднего роста, сухощав и как-то очень интеллигентен. Интеллигентным было его лицо с умным и как бы все время прощупывающим взглядом удивительно чистых голубых глаз, интеллигентной казалась тонкая фигура, перехваченная широким ремнем с тяжелой медной пряжкой, но более всего командира дивизии поразили руки Демидова, его узкие ладони с тонкими, длинными, как у пианиста, пальцами. Бобков с минуту молча разглядывал разведчика, потом жестом позвал его к столу:

— Идите сюда, лейтенант. Вам эта местность знакома? — Бобков провел пальцем по кривой линии на карте, обозначавшей реку.

— Мы вчера были там, товарищ генерал, — ответил Демидов.

— И на том берегу были? — спросил Бобков.

— И на том были.

— Значит, там есть брод? — Бобков уперся взглядом в Демидова.

— Мы вплавь перебирались, товарищ генерал, — сказал Демидов, опуская глаза.

Командир дивизии на некоторое время замолчал, сосредоточенно глядя на карту, потом перевел взгляд на Глебова.

— Брод надо дальше искать, товарищ генерал, — поняв мысль командира дивизии, сказал разведчик. — В этом месте левый берег крутой. А под крутым берегом всегда глубоко.

— Где дальше? — спросил Бобков и тут же пояснил: — Нам нужен такой брод, по которому могли бы пройти танки и самоходки.

— Немцы там вчера понтонный мост наводили.

— Какой мост? — резко повысив голос, спросил Бобков и повернулся к разведчику. — Почему я об этом не знаю?

Демидов подошел к карте, склонившись над столом, провел по ней рукой и ткнул пальцем:

— Вот здесь они его строят.

— Почему не доложили? — В голосе генерала начинал звенеть металл. — Почему в дивизии до сих пор не знают об этом?

— Донесение отправили вместе с сопровождением пленного, — ответил Глебов.

— Значит, еще больше укрепляют плацдарм, — неожиданно смягчившись, сказал Бобков. — Хотят перевести на этот берег часть артиллерии. — Он на минуту задумался и произнес, словно выносил окончательное решение: — Значит, времени у нас нет совсем.

Бобков выпрямился, прошел вдоль стола и остановился около разведчика. По сравнению с грузным генералом Демидов показался еще тоньше.

— Берите с собой группу разведчиков и обязательно рацию, — медленно, выделяя каждое слово, сказал Бобков. — До завтрашнего утра вам надо найти брод, по которому могут пройти наши танки. Останетесь там до их подхода. Если потребуется, будете корректировать огонь нашей артиллерии.

— А если попытаться захватить мост? — спросил Демидов. — Они там еще не успели как следует окопаться.

— Вы думаете, они его вам так просто отдадут?

— Не отдадут, но все-таки?.. — Разведчик вопросительно посмотрел на командира дивизии.

— Если захватите мост, буду лично ходатайствовать о том, чтобы вам присвоили звание Героя.

— Я воюю не за звания, товарищ генерал, — сказал Демидов с ноткой обиды.

— Готовь группу и выходи, — командир дивизии протянул разведчику руку. — Ни пуха тебе, лейтенант.

Когда за разведчиком закрылась дверь, Бобков сказал, повернувшись к молчавшему у стола Глебову:

— Наступать будем на участке твоего полка. Немцы ждут нас у Онищенко. У Онищенко мы отвлечем их, а наступать будем здесь. — Командир дивизии ткнул пальцем в то место, где немцы по показаниям разведчика начали наводить переправу.

— Когда начнем наступление? — спросил Глебов.

— Завтра утром, — ответил Бобков. — О точном времени сообщу дополнительно. А сейчас скажи, где лучше всего сосредоточить группу прорыва?

— Там, где будем форсировать реку.

— У нас нет времени ждать, пока разведчики найдут переправу. Ты же понимаешь это.

— Хорошая разведка — основа успеха, товарищ генерал.

Бобков, нахмурив брови, исподлобья посмотрел на Глебова. Об этой истине он сам постоянно говорил своим подчиненным. И вот теперь командир полка, в сущности, еще мальчишка, пытается учить его, генерала Бобкова тому, как надо воевать. Но Глебов стоял непринужденно, даже расслабленно, и смотрел на командира дивизии бесстрастно, не моргая и не напрягаясь, уверенный в своей правоте. И Бобков понял, что в гражданской жизни Глебов и может еще выглядеть мальчишкой, но здесь, на войне, где жизнь и смерть сталкиваются каждую секунду, и даже Бог не знает, какой день из отведенных тебе на земле может стать последним, человек и в двадцать девять лет уже мудрее мудрого. И то, что он так бесстрастно смотрит на командира дивизии, говорит лишь о твердости его убеждения.

— У меня одно плохо, — сказал Глебов. — Радистки опытной нету.

— А куда она делась? — спросил Бобков.

— Рожать отправил.

И Бобков вспомнил, что командир полка совсем недавно подавал ему об этом рапорт. Он даже вспомнил темноволосую радистку с круглым лицом и маленькими ямочками на щеках, когда она вместе с ранеными садилась в кузов полуторки, чтобы уехать в тыл. У нее был уже довольно большой живот, и ей было трудно забираться на скамейку через борт грузовика.

Радистка закрутила роман с командиром батальона Богдановым. Когда и где они находили время встречаться, никто не знал. Но растущий ее живот заметили сразу. Богданов пришел к Глебову и сказал, что они с Валей уже давно решили оформить свой брак. И он просит командира полка выдать справку, что она является женой его, капитана Богданова. Он хочет отправить Валю к своим родителям в оренбургскую деревню, а без такой справки они ее не примут.

— Ну и что, ты до сих пор не нашел ей замену? — удивившись, спросил Бобков.

— Нашел, но она еще ни разу не ходила за линию фронта. Необстрелянная, товарищ генерал.

— Мы все были когда-то необстрелянными, — отрезал командир дивизии. — Готовь группу и высылай на разведку.

— А может, нам накрыть этот понтонный мост, чтобы немцы не смогли подбросить по нему подкрепление? — спросил Глебов. — Для этого двух штурмовиков хватит.

— Накрыть мы всегда успеем, — подняв на Глебова глаза и немного помедлив, ответил командир дивизии. — Подождем, что донесут разведчики. Нам этот мост самим позарез нужен.

Бобков направился к двери. Стоявшие у входа автоматчики пропустили его, подождали, пока он усядется на переднем сиденье «виллиса», и ловкими, пружинистыми движениями заскочили в машину за спину генерала. Глебов подождал, пока командир дивизии скроется за углом штабного дома, и направился к разведчикам. От одной мысли о том, что с группой Демидова ему придется посылать радистку Женю, у него заныло сердце.

2

Женя прибыла во взвод связи неделю назад. Глебов в это время был в батальоне на левом фланге своего полка и ему об этом не доложили. Утром он пошел умываться и неожиданно для себя увидел у колодца незнакомую девушку в солдатской форме с перекинутым через плечо полотенцем. Она чистила зубы. Гимнастерка ее была расстегнута, обнажая краешек лифчика и белую ложбинку на груди, пилотка и круглая коробочка с зубным порошком аккуратно лежали на срубе колодца. Заметив командира полка, она резко выпрямилась и торопливо, с нескрываемым волнением начала застегивать пуговицы. Сделать это ей мешала зубная щетка, которую она машинально продолжала держать в руке, да и петли гимнастерки оказались неразношенными, пуговица никак не хотела вставать на место. У девушки было красивое лицо, большие карие глаза и тонкие, словно ниточка, брови. От напряжения лицо ее покраснело, волосы рассыпались по плечам, чуть припухлые губы нервно вздрагивали. Она никак не ожидала встретить здесь командира полка и явно растерялась.

За всю войну Глебов ни разу не видел такой красивой девушки и в первое мгновение даже застыл от неожиданности. Никак не мог поверить своим глазам. Но тут она улыбнулась, посмотрев на него таким открытым и доверчивым взглядом, что Глебов и вовсе растерялся. Он вдруг ощутил, как горячая волна захлестнула сердце, лицо вспыхнуло, в голове все смешалось. Ему показалось, что он начинает тонуть в ее глазах. Война, надрывно гудящие в соседнем леске «студебеккеры», пробирающиеся по непролазной грязи с тяжелыми пушками на прицепе, обрывки разговоров солдат, доносящиеся из-за штабного дома, — все перестало существовать. Осталась одна девушка с удивительно красивым лицом и доверчивым взглядом. Она первой пришла в себя и торопливо сказала:

— Извините, товарищ подполковник. Я сейчас ухожу.

Но Глебову меньше всего хотелось, чтобы она ушла. Сделав шаг в сторону, он сказал:

— Умывайтесь, пожалуйста, я подожду. У меня еще есть время.

Девушка уже застегнула гимнастерку, взяла с края колодезного сруба зубной порошок, но не двинулась с места, а все так же смотрела на Глебова. Он почувствовал, что у него отнимается язык. Еще мгновение — и он навсегда онемеет. Пересиливая себя, Глебов спросил, едва выталкивая застревающие в горле слова:

— Кто вы и когда к нам прибыли?

— Вчера вечером, товарищ подполковник. Я ваша новая радистка. — И тут же, поправившись, добавила: — Рядовой Чистякова, товарищ подполковник.

— Откуда прибыли?

— С новым пополнением из Москвы.

— Прямо из самой Москвы? — удивился Глебов.

— Так точно, товарищ подполковник.

— Хорошо, идите, — сказал, начиная приходить в себя, Глебов. — Как только освобожусь, зайду к вам.

Радистка, взяв пилотку и коробочку с зубным порошком, пошла к себе, а Глебов, нагнувшись над колодцем, искоса, чтобы никто не заметил, провожал ее взглядом. Ему казалось, что в ней все было прекрасно. Даже ноги в грубых хлопчатобумажных коричневых чулках и тяжелых кирзовых сапогах выглядели необыкновенно стройными.

Зайти на пункт связи, хотя он и находился всего лишь через стенку от штаба полка, ему удалось только вечером. Чистякова вскочила из-за стола и замерла, вытянув руки по швам.

— Садитесь, — сказал Глебов и, пробуравив взглядом дежурившую у телефонного коммутатора связистку Захарову, добавил: — Пожалуйста.

Захарову в одно мгновение сдуло от коммутатора, Глебов услышал, как хлопнула за ней дверь. Чистякова села, Глебов, взяв табуретку, присел у края стола недалеко от нее.

— Как же это вас из Москвы занесло к нам сразу на передовую? — спросил он.

— Я давно хотела попасть на передовую, — сказала Чистякова и наклонила голову. Глебов заметил, что у нее порозовели щеки.

— Почему давно?

— Все воюют, а я молодая и здоровая сижу в тылу.

Она посмотрела на него тем открытым, искренним взглядом, какой он увидел утром у колодца. От этого взгляда на Глебова снова накатила неожиданная волна нежности. Война войной, а женскую красоту замечаешь и перед самым началом боя. В эту минуту она очаровывает с особой силой. Помолчав несколько мгновений, он спросил:

— Родители остались в Москве?

— Мама, — ответила Чистякова. — Она на заводе работает. Мины делает.

— Отец воюет? — снова спросил Глебов.

— Отец погиб в августе сорок первого под Смоленском. А брат в прошлом году под Курском.

У Глебова кольнуло сердце. «И эта отправилась мстить за близких», — подумал он. Люди, стремящиеся как можно сильнее отомстить немцам за смерть родных, приходили с каждым новым пополнением. Многие из них гибли в первых же боях, потому что ожесточение не самый лучший помощник в борьбе с врагом, оно иногда лишает разума.

Глебов посмотрел в глаза Чистяковой. В ее взгляде не было ожесточения, и это немного успокоило. Он не мог представить смерти такой красивой девушки. Самой большой местью за отца и брата, которую могла бы совершить Чистякова по отношению к немцам, подумал Глебов, было бы родить пятерых детей. Доказать врагу, что русские неистребимы.

— Где вы научились работать на рации? — спросил Глебов. — Закончили курсы? И вообще как вас зовут? А то уже почти сутки знакомы, а я не знаю вашего имени.

— Меня Женей зовут, — сказала Чистякова, и глаза ее посветлели. — Курсы радистов я действительно закончила. Но радиодело изучала еще до войны, в клубе ОСОВИАХИМА. Так что я опытная. С любой рацией умею обращаться. Даже немецкой.

— Сколько же вам лет, если до войны радиодело изучали? — с недоверием спросил Глебов. Тоненькая, узкоплечая Чистякова походила на девочку-старшеклассницу.

— Девятнадцать.

— А в Москве где живете? — ему хотелось знать об этой девушке все.

— На Масловке. Это между Ленинградским проспектом и Савеловским вокзалом. Знаете, где это?

Глебов кивнул. Он вспомнил Москву, холодное и низкое темное небо, сыпавшее на землю снегом, который хрустел под ногами, и тяжелую, шаркающую поступь молчаливых солдат, отправлявшихся через Красную площадь на фронт. В этом тяжелом шарканье, гулко отдававшемся от стен Кремля, была решимость каждого солдата отстоять Москву или лечь на поле боя, но не пропустить немцев в столицу. Глебов со своей ротой был в одной из колонн, прошагавших в то утро по площади. Это утро он не забудет никогда, прежде всего потому, что в тот день впервые увидел Сталина. Тот стоял на трибуне мавзолея вместе с другими руководителями государства и поднятой рукой провожал идущие в бой войска. Сталин был в шинели и фуражке, хотя было холодно и дул пронизывающий ветер. И эта его не соответствующая наступившей зиме форма тоже подбадривала солдат. «Интересно, как сейчас выглядит Москва?» — подумал Глебов. Он хотел задать Жене еще несколько вопросов, но в комнату, как заполошная, влетела Захарова и срывающимся голосом прокричала с порога:

— Товарищ командир полка, вас командир дивизии разыскивает!

— Я с ним отсюда поговорю, — сказал Глебов.

Захарова, подскочив к столу, подала ему наушники, протянула микрофон.

— Слушаю вас, товарищ первый, — произнес Глебов, натягивая на голову наушники.

— Ты знаешь, что немцы против тебя кулак собирают? — прокричал командир дивизии. — Мне об этом летчики доложили.

— Знаю, товарищ первый. Только я их кулаком им же сопатку разобью.

— Ты сильно-то нос не задирай, — уже мягче произнес Бобков. — А к отпору приготовься.

— Я готов, товарищ первый.

— Чтобы через два часа твои соображения были у меня, — сказал командир дивизии и отключил связь.

Позицию, которую занимал полк, на правом фланге разрезало болото. Оно мешало как Глебову, так и немцам. И те и другие хотели оставить его у себя в тылу, чтобы создать непрерывную линию обороны. Но ни тем ни другим это пока не удавалось. Вот и сейчас немцы снова накапливались с двух сторон болота, пытаясь обхватить его и отбросить наши позиции за лес, в чистое поле. Там бы уж они не дали высунуть головы, держа каждого нашего солдата под прицелом. Разведчики вовремя засекли сосредоточение немцев, Глебов передвинул часть артиллерии, и боги войны только ждали, когда немцы вылезут из окопов. В этот момент и решено было накрыть их плотным огнем. Но если командир дивизии обеспокоен складывающейся ситуацией, значит, надо на месте еще раз проверить свою готовность. Для Глебова это было правилом. Он поднялся из-за стола, чуть улыбнулся Жене и, коротко бросив: «Договорим потом», — быстро вышел из комнаты связистов.

Через день он снова встретился с Женей у колодца, на этот раз вечером. Стояла удивительная тишина. Только над передовой, рассыпая по черному небу искры, время от времени взлетали ракеты, освещая мертвенным светом ничейную полосу и колючую проволоку по обе стороны ее. Да похожие на падающие звезды трассирующие пули беззвучно прочерчивали свою траекторию. И вдруг в лесочке, через который вчера утром «студебеккеры» тянули артиллерию, защелкал соловей. Сначала неуверенно, останавливаясь и прислушиваясь к тишине после каждого колена, потом все смелее и смелее, пока не запел в полный голос.

— Что это? — удивившись, спросила Женя.

— Соловей, — ответил Глебов.

— Никогда не думала, что на войне могут петь соловьи.

Она сказала это так легко, словно выдохнула, и Глебов в который уже раз поблагодарил Бога за то, что тот послал ему в полк эту девушку. Он уже начал ревновать ее ко всем офицерам, которые неожиданно по делу и без дела вдруг зачастили к нему в штаб. Тут и догадываться не надо было о причине посещений. За годы войны мужские сердца до одурения истосковались по женской ласке. В такой обстановке красивую одинокую девушку умыкнуть не долго. Но Глебов уже решил, что никому не отдаст Женю… А соловей, словно торопясь, все пел и пел, пользуясь короткой паузой тишины, подаренной ему войной. Глебов видел, как, затаив дыхание, Женя слушала это пение, и глаза ее светились в темноте, словно две маленькие звездочки. Он протянул руку и осторожно накрыл своей ладонью узкую, тонкую, немного прохладную ладонь Жени. То, что произошло потом, едва не повергло его в шок.

Женя порывисто дернулась, резко встала и сказала зло, отчеканивая каждое слово:

— Извините, Сергей Иванович, — она впервые назвала его не по должности и званию, а по имени, — но больше никогда не позволяйте себе этого. Я солдат и относитесь ко мне как к солдату. Походно-полевой женой я никогда не буду. Не создана для этого.

Она круто повернулась и торопливо зашагала к себе, в комнату связистов.

— Женя, — позвал ее Глебов.

Она остановилась. От напряженного дыхания грудь ее ходила ходуном, ноздри нервно расширились. Такой возбужденной Глебов ее еще не видел. Удивительно, но в это мгновение она показалась ему еще красивее.

— Простите, — примирительно сказал он и наклонил голову. — Я не хотел вас обидеть… Честное слово…

Женя молча посмотрела на него и также молча скрылась за дверью своей комнаты.

…Все эти мгновения раз за разом прокручивались в голове Глебова, пока он шел к разведчикам. В его сознании не укладывалось, как он может послать Женю с ними за линию фронта. Ведь ее там в любой момент могут убить, еще хуже, захватить в плен и потом измываться в какой-нибудь землянке или прямо в траншее. От одной мысли об этом Глебов приходил в ярость. Он бы без колебаний послал с разведчиками Захарову, не раз бывавшую за линией фронта, но той две недели назад сделали операцию аппендицита. Она за столом-то сидела скрючившись, как улитка, ей не только в тыл к немцам, до туалета дойти было трудно. Глебов понимал, что у него не было выбора, и от этого не находил себе места.

Разведчики расположились в блиндаже, вырытом в скате небольшого овражка. Брезент, закрывавший вход в блиндаж, был откинут, и в его проеме Глебов сразу увидел Демидова. Командир взвода разговаривал с кем-то, находившимся в глубине блиндажа. Услышав шаги, Демидов оглянулся и тут же скомандовал:

— Встать, смирно!

— Вольно, — сказал Глебов, останавливаясь у входа.

Он прошел в блиндаж, оказавшийся просторным, с нарами вдоль обеих стен и длинным столом посередине, на котором лежали куски хлеба и несколько пустых банок из-под немецкой тушенки. На нарах стояли раскрытые вещмешки, рядом с ними автоматные диски. Было видно, что разведчики собирались на задание.

— Определили, кто пойдет? — спросил Глебов, обращаясь к Демидову.

— Так точно, товарищ комполка. Двенадцать человек.

— Включая радистку? — спросил Глебов и, представив уходящую через линию фронта Женю, снова почувствовал, как заныло сердце.

— Включая радистку. А кто с нами пойдет: Захарова или эта новенькая?

У Демидова хитровато блеснули глаза, и Глебову это не понравилось. Он решил испортить настроение разведчику.

— Захарова просится. Как узнала, что вы собираетесь к немцам и с вами надо посылать радистку, сразу обратилась ко мне.

— Куда же нам с ней, товарищ подполковник, — обиженно сказал Демидов, лицо которого сразу стало постным. — Она здесь-то ходит скрючившись, а там и по болоту идти, и столько страху увидеть придется. Нам не задание выполнять надо будет, а ее отхаживать.

— А с новенькой возиться не надо будет? — спросил Глебов. — Она страха не ведает и немцев не боится?

— Она шустрая, товарищ подполковник, — неожиданно откликнулся сидевший на нарах старший сержант Гудков. — Она где угодно пройдет, ее только прикрывать надо будет.

Глебов понял: разведчики про себя уже вычислили, что с ними на задание пойдет Женя. Он искоса посмотрел на Гудкова. Тот, насыпав в кисет махорки, деловито сворачивал в маленькие квадратики газету, чтобы из нее удобно было мастерить самокрутки.

— Сигареты не куришь? — спросил Глебов.

— От них кашель забивает, товарищ подполковник. Наш табак привычнее.

Разведчики постоянно приносили из-за линии фронта немецкие сигареты, и многие перешли на них. С ними удобнее. Не надо заботиться о бумаге для самокрутки, не надо тратить время на то, чтобы изладить себе папиросу. Но сигареты нравились не всем. Гудков сунул в кисет газету и осторожно положил его в карман гимнастерки. «Чтобы не замочить, когда будет переходить болото», — подумал Глебов и его мысли тут же перекинулись к Жене.

После вечерней встречи у колодца он видел ее много раз, но они только кивали друг другу. Времени на разговоры не было. Сначала Женя отвечала на кивки казенно, потом при каждой встрече стала потаенно улыбаться краешками губ. И эти молчаливые улыбки говорили Глебову о том, что она не только простила его, но и приняла в свое сердце. И от этого в душе командира полка еще больше разливалась горечь. Он не должен был посылать ее за линию фронта, чтобы не сходить с ума до возвращения разведчиков. Глебов уже и так извелся, хотя с обреченной неизбежностью понимал — другого выхода в данной ситуации нет. На войне не существует ни личных отношений, ни личных целей. Здесь все подчинено одной общей задаче — победить врага.

— Где будете переходить линию фронта? — спросил Глебов, переведя взгляд с Гудкова на Демидова. Тот поставил на стол ящик с патронами и начал набивать ими диск автомата.

— По болоту. Где же еще? — ответил Демидов, подняв голову. — Нам же надо выходить прямо сейчас, а днем к немцам можно попасть только по болоту.

— Девушку там не утопите?

— Мы ее на руках понесем, товарищ подполковник, — сказал сидевший на нарах у стенки сержант Гуляев.

Все знали его как самого веселого балагура среди разведчиков, но Глебов не был настроен на шутки.

— Я вас серьезно спрашиваю, — строго произнес он. — Вдруг она плавать не умеет, а там ведь и в яму угодить недолго.

— Мы это болото как Отче наш знаем, товарищ подполковник, — сказал Гудков.

— А немцы его не знают? — спросил Глебов.

— Знают, — ответил Демидов и внимательно посмотрел на командира полка. — Только мы с ними по нему разными дорогами ходим.

Демидов понял, что Глебов переживает за радистку больше, чем за обычного солдата. Может, ему было жаль отправлять за линию фронта необстрелянную девчонку, а, может, влюбился и переживает за нее сильнее, чем за самого себя. Но на войне нельзя одного жалеть, а другого посылать на смерть. Перед смертью все равны, и командир полка, вне всякого сомнения, понимает это. На войне и любовь совсем не такая, как в мирной жизни. Глебов исподлобья посмотрел на Демидова и сказал, тяжело роняя слова:

— Провожать вас за линию фронта приду сам. Радистка Чистякова прибудет к вам через полчаса.

3

Когда Глебов зашел к связистам, Женя сидела за столом и ела из котелка перловую кашу. Увидев командира полка, соскочила со стула, но Глебов жестом усадил ее. Она отодвинула котелок и вопросительно посмотрела на Глебова.

— Не обращайте на меня внимание, кушайте, — сказал Глебов.

— Я уже покушала, товарищ подполковник, — ответила Женя и скосила глаза на котелок.

— Как же покушали, когда еще чай не пили, — Глебов кивнул на полную кружку, стоявшую на столе.

— Это не чай, товарищ подполковник. Это компот, — ответила Женя.

— Тем более надо допить.

— Вы меня куда-то посылаете? — спросила Женя, и он увидел блеснувшую тревогу в ее глазах.

— Почему вы так думаете? — спросил он.

Глебову показалось, что она уже узнала о предстоящем задании и заранее начинает нервничать. Солдатский телефон работает оперативно и безотказно. Но Женя испугалась не задания, о котором даже не догадывалась, а того, что ее могут перевести из полка в другое место. Если Глебов заставляет плотно пообедать, значит, ей надо куда-то отправляться. А Жене этого не хотелось. Ей нравилась ее служба и нравился командир полка, хотя она еще не призналась в этом самой себе.

— Да, посылаю, — глухим голосом сказал Глебов. — Пойдете с разведчиками за линию фронта. Через полчаса надо быть у них, поэтому советую как следует подкрепиться.

Женя сначала побледнела, потом ее лицо начала заливать краска.

— Боитесь? — спросил Глебов.

— Нет, — тут же ответила она. — Просто волнуюсь. Никогда не была в тылу у немцев и не знаю, как это выглядит.

— А в спецшколе вам разве не рассказывали об этом?

— Одно дело рассказы и совсем другое увидеть собственными глазами. — Лицо Жени стало розовым, она не могла сдержать волнения.

— Лучше этого не видеть, — сказал Глебов. — Но обстоятельства складываются так, что, кроме вас, мне послать некого.

— Я справлюсь, — торопливо произнесла Женя, боясь, что Глебов может переменить решение. — Я с любой рацией обращаться умею.

Ей уже ни за что не хотелось, чтобы сейчас ее заменили кем-то другим. Ни о тяжелом переходе через линию фронта, ни о смертельной опасности, которая будет сопровождать там каждую минуту, она не думала. Ей хотелось пойти с разведчиками, и самым большим ударом для нее было бы, если бы этот поход вдруг сорвался. Ей казалось, что Глебов еще не принял окончательного решения, и она с напряженной тревогой посмотрела на него. Но он, тяжело вздохнув, повторил:

— Будьте готовы через полчаса. Мой связной отведет вас к разведчикам. — Он задержался на пороге, еще раз окинул взглядом Женю и добавил: — Прикажу старшине, чтобы выдал вам брюки. В юбке, хотя она и солдатская, ползать через линию фронта не совсем сподручно.

Женя опустила глаза на свои приоткрытые колени и еще больше покраснела. Ей и в голову не приходило, что юбка может помешать выполнить боевое задание.

В штабной комнате, куда Глебов зашел от связистов, находились начальник штаба полка майор Евглевский и начальник оперативного отдела капитан Рощин. Они о чем-то негромко разговаривали. Увидев на пороге командира полка, замолкли и повернулись к нему.

— Что у нас в группе прорыва? — спросил Глебов, подходя к столу, на котором была расстелена карта участка фронта, занимаемого полком.

— Батальон Алтухова сосредоточен, как мы и наметили, вот здесь, — Евглевский достал из кармана гимнастерки немецкую самописную ручку и показал ее кончиком место на карте. — Артиллерия пристреляла огневые точки противника. Как только Алтухов прорвет линию обороны, в прорыв войдут танки. Думаю, нам удастся сбросить немцев в реку.

— Нам надо не в реку их сбросить, а выйти на другой берег и закрепиться там, — сказал Глебов.

— Мост они будут защищать до последнего. — Евглевский оторвал глаза от карты и, выпрямившись, посмотрел на Глебова. — Если мы захватим его, немцы будут обречены, и они это понимают.

— Ты же знаешь меня, — улыбнулся Глебов. — Я всегда был максималистом. А максимальная задача — уничтожить врага.

— Посмотрим, что донесут разведчики, — сказал Евглевский. — Без точных разведданных планировать новую операцию трудно. А группу прорыва можем нацелить и на мост. На правом фланге тогда нанесем только вспомогательный удар.

Глебову почудилось, что при слове «разведка» кто-то осторожно царапнул его по сердцу. Перед глазами снова встала Женя. Он посмотрел на Рощина и спросил:

— В поведении противника ничего нового не замечено?

— Пока нет, — ответил Рощин. — Две небольшие группы сосредоточились по краям болота, но никакой активности до сих пор не проявляют.

— Очевидно, ждут подкрепления, — заметил Глебов.

— По всей видимости, так, — подтвердил Рощин.

— А что у Онищенко?

— У Онищенко пока тихо, — сказал Евглевский. — Так тихо, что это начинает беспокоить. Только что говорил с их начальником штаба. Он мне и сказал это.

— Для нас сейчас главное не то, что у Онищенко, а то, что донесут наши разведчики. Разведгруппа слишком велика, чтобы пройти незамеченной. Болото-то шириной всего километр. Немцы следят за ним днем и ночью. — Глебов сделал паузу и добавил: — Как, впрочем, и мы тоже. Я вот что думаю. Как только разведгруппа выйдет на линию нашей передовой, надо будет ударить по немцам, скопившимся по обе стороны болота. Отвлечь их. Иначе мы ни за что потеряем разведгруппу и никаких данных о переправе на другой берег реки не получим.

— Я тоже об этом подумал, — сказал Евглевский.

— Свяжись с артиллеристами, — приказал Глебов. — Пусть будут готовы. А я сейчас пойду к разведчикам.

Женя уже прибыла к ним. Вся разведгруппа находилась в овражке около своего блиндажа, и Глебову сразу бросилась в глаза ее тоненькая фигурка, казавшаяся особенно незащищенной по сравнению с крепкими, широкоплечими фигурами разведчиков. Демидов что-то объяснял ей, но, увидев Глебова, замолк и повернулся к нему. Когда Глебов приблизился к краю овражка, Демидов скомандовал: «Смирно!» и доложил:

— Товарищ командир полка! Разведгруппа готова к выполнению боевого задания. Командир группы лейтенант Демидов.

— Вольно, — махнул рукой Глебов и спросил: — Все проверили? Все обговорили?

Он встретился взглядом с Женей, скользнул глазами по ее фигуре в узких, новеньких бриджах, выданных старшиной, и сказал совсем не командирским тоном:

— Никогда не провожал вас, а сегодня провожаю. Такой большой группой средь бела дня за линию фронта вы еще не ходили. Как только выйдете на линию нашей передовой, артиллерия ударит по немцам с обеих сторон болота. Перейдите на ту сторону и замрите. Никаких активных действий до наступления темноты не предпринимайте. Замаскируйтесь и наблюдайте за поведением противника. На связь выйдете только тогда, когда найдете переправу. Окопайтесь около нее и ждите нас. Если во время прорыва выявите невскрытые огневые точки противника, тут же сообщите их координаты. — Он снова посмотрел на Женю, которая вся подтянулась при его взгляде, и спросил: — Кто понесет рацию?

— Младший сержант Сукачев, — ответил Демидов.

— За рацию отвечаете головой, — сказал Глебов, оглядывая Сукачева, и, повернувшись к Демидову, добавил: — А вы за радистку.

— Мы ее немцам не отдадим, — произнес Сукачев и нехорошо улыбнулся.

И эта улыбка не понравилась Глебову. Она походила на ухмылку, за которой скрывалась лежащая на поверхности корысть. У Жени дернулись губы, и Глебов понял, что ухмылка не понравилась и ей. Но показывать командирскую власть он не захотел. Наоборот, смягчившись, сказал:

— С такой девушкой вы полетите на крыльях. — И тут же, посуровев, добавил: — Если с ее головы упадет хоть один волос, полк вам этого не простит.

— Ну что вы, товарищ командир полка, — с ноткой обиды произнес Гудков. — Мы ее с той стороны в запазухе вынесем.

Женя посмотрела на Гудкова, и на ее щеках появились еле заметные ямочки. Очевидно, представила, как Гудков будет выносить ее в запазухе из-за линии фронта.

— Разрешите строиться? — обратился к Глебову Демидов, и он заметил, как сразу посерьезнела Женя. «Храни тебя, Господь», — глядя на нее, мысленно произнес Глебов и сказал:

— Стройтесь!

Группа построилась в шеренгу, Демидов медленно пошел вдоль нее, внимательно оглядывая каждого разведчика, остановился около радистки и, ничего не сказав, прошел дальше. Потом скомандовал:

— Направо, шагом марш!

Разведчики строем направились по оврагу. У каждого на плече был автомат, а за спиной вещмешок, в котором лежали запасные диски, гранаты, индивидуальный перевязочный пакет и немного еды. Женя шла пятой между Гудковым и Сукачевым. За ее спиной тоже был вещмешок, правда, на плече не было автомата. Зато на широком ремне, перепоясывавшем тонкую талию, висел тяжелый пистолет ТТ в старенькой, местами вышарканной добела кирзовой кобуре, которую, по всей видимости, ей подарил кто-то из разведчиков. Женя шла, не оглядываясь, и Глебову показалось, что она не бросила ему прощального взгляда только потому, что стеснялась разведчиков. Подождав пока отряд скроется за поворотом оврага, Глебов направился в штаб. Евглевский уже ждал его.

— Звонили из штаба дивизии, — сказал он. — Спрашивали, когда вышли разведчики.

— Ну и что ты им сказал? — Глебов насупился, ему не понравилось, что за действиями его разведки так пристально следят из дивизии.

— Сказал, что только что вышли.

— Больше ни о чем не спрашивали?

— Ни о чем.

— Позвони в батальон Алтухову, скажи, чтобы как только у него появятся разведчики, тут же сообщил нам. Мы дадим команду артиллеристам на огонь. Вот тогда он пусть и переправляет разведчиков через свою передовую.

Евглевский начал звонить, а начальника оперативного отдела Рощина в это время вызвал к телефону штаб дивизии. Там снова спрашивали о том, когда ушли разведчики. Глебов понял, что все надежды дивизии на успешный прорыв связаны сейчас с ними. Он мысленно представил группу разведчиков, цепочкой идущих по дну оврага, Женю в солдатских бриджах и тяжелых кирзовых сапогах, с пистолетом на поясе, и подумал, что никогда не простит себе, если с ней случится несчастье. Ведь если бы он очень постарался, мог вместо нее послать кого-то другого. Глебов не знал кого, но ему казалось, что для такого задания можно было выпросить у командира дивизии опытного радиста. Бобков бы не отказал, но эта мысль пришла ему только сейчас, а не тогда, когда командир дивизии давал задание найти брод. И от сознания того, что ничего исправить уже нельзя, на сердце ложилась непомерная тяжесть.

Глебов вышел из штабной комнаты. Светившее с утра солнце закрыли тучи, небо, казалось, опустилось до земли, и у Глебова возникло чувство, что оно начало физически давить на плечи. Такое чувство иногда возникает перед грозой. И он подумал, что если бы сейчас началась гроза, она бы принесла пользу разведчикам. Чем хуже погода, тем легче пройти в тыл врага незамеченным. Но тучи были серыми и ровными, а не черными и клубящимися, как перед грозой, и это означало только то, что ни грома, ни молнии, ни хлесткого ливня не будет, а вместо этого будет бесконечно длинный и тоскливый серый день.

Из штабной комнаты выглянул Рощин и сказал:

— Товарищ подполковник, звонит Алтухов.

Глебов вскинул голову, оторвавшись от размышлений, скользнул взглядом по вытянувшемуся в струнку щеголеватому Рощину и прошел в штаб. На столе у аппарата лежала черная, тяжелая телефонная трубка. Глебов взял ее, помедлив, поднес к уху и произнес:

— Слушаю.

— Демидов у меня, — сказал Алтухов.

— Сейчас начнут работать боги войны, — Глебов сморщился, ему не нравилось штампованное выражение фронтовых газетчиков, называющих так артиллеристов, но ничего другого в этот момент не пришло в голову, а называть вещи своими именами он не имел права. — Выжди небольшую паузу и потом отправляй Демидова. Ты понял, почему это надо?

— Все понял, — ответил Алтухов, но ему можно было не задавать подобного вопроса. Опыт войны и без того подсказывал, что для такой большой группы разведчиков требовалось хорошее прикрытие.

Крутанув ручку телефонного аппарата, Глебов тут же позвонил артиллеристам. И уже через мгновение услышал грохот выстрелов и тяжелый, шипящий гул проносящихся через линию фронта снарядов. Артиллерия стояла в пятистах метрах от штаба полка, за небольшим леском и создавалось впечатление, что пушки стреляли рядом. С минуту Глебов постоял у стола с Евглевским и Рощиным и снова вышел на улицу. Пушки остервенело стреляли, воздух наполнился отдаленным гулом разрывов, доносящихся с немецкой стороны, и Глебов снова увидел перед глазами цепочку разведчиков, уходящих на задание. Только теперь они шли не по дну оврага, а по топкому, заросшему буро-зеленым мхом и островками хилого кустарника болоту. Пятой в этой цепочке между широкоплечим и высоким Гудковым и прыщеватым, вихлястым Сукачевым шла Женя. Глебов почему-то вспомнил, что когда Сукачев улыбался, с правой стороны рта на его зубах блестели две белые металлические коронки, которые в блатном мире называют фиксами.

4

Женя машинально сжалась, услышав грохот рвущихся по обе стороны болота снарядов, даже зажмурилась, так как ей показалось, что все осколки, свистя и срезая шлепающиеся на землю ветки, летят прямо в нее. Но, заставив себя подавить страх, она открыла глаза и увидела, как Демидов подал группе рукой команду двигаться вперед. Снаряды уже рвались дальше и осколки не свистели над головой. В колючей проволоке был проделан проход, разведчики по одному миновали его и тут же скрылись в мелком кустарнике. Ноги тонули во мху и черной болотной жиже, но Женя, как учил ее Демидов, старалась ступать след в след за разведчиками. Это давалось с трудом потому, что шаги у разведчиков были широкими, она никак не могла пристроиться под размеренный темп их хода. Один раз, споткнувшись о корни кустарника, она полетела прямо в болотную жижу, инстинктивно вытянув вперед руки, но вдруг почувствовала, как кто-то сильным рывком схватил ее за висевший за спиной вещмешок и одним резким движением поставил на ноги. Женя, невольно ойкнув, сделала сначала шаг вперед, потом оглянулась. Позади нее стоял Сукачев и, приложив палец к губам, делал знак, чтобы она молчала. А шагающие впереди разведчики, не останавливаясь, двигались дальше.

Один раз Демидов сделал привал. Посреди болота был небольшой сухой островок, группа вышла на него, и разведчики, тяжело дыша, попадали на землю, расслабленно раскинув руки и ноги. Женя присела на траву, обхватила руками колени и уронила в них голову. Ей казалось, что дальше она уже не сможет сделать ни шагу. Все силы остались на переходе через болото к этому островку. И вдруг она почувствовала на плече чью-то руку. Женя подняла глаза и увидела перед собой Демидова. Он взял ее вещмешок за лямку, снял его сначала с одного плеча, потом с другого. Жене показалось, что ее освободили от придавившей горы. Она с благодарностью посмотрела на командира группы. Он молча передал вещмешок Гудкову и дал команду двигаться дальше.

Когда разведчики вышли к концу болота, они были уже в тылу у немцев. Найдя в кустарнике сухое место, переобулись, вылив из сапог воду и сменив портянки. После этого Демидов с Гудковым и рядовым Стариковым пошли разведать местность, оставив группу отдыхать. Вернулись они через час.

— Прямо с края болота у немцев минометная батарея, — негромко сказал Демидов. — А впереди батареи все перемешано с землей. Наши артиллеристы хорошо поработали. Немцы до сих таскают оттуда убитых и раненых. — Он сел на землю, вытянул ноги и потер ладонями колени. В последнее время они постоянно ныли. По всей видимости, оттого, что, находясь в разведке, по целым суткам приходилось, не переобуваясь, то ползать по мокрой траве, то лежать в болоте. — От батареи тропинка к реке, немцы ходят туда брать воду. Надо быть осторожнее, чтобы не столкнуться там с ними. Берег везде крутой, подходов к нему нет до самого моста. Будем искать переправу правее.

Демидов приказал развернуть рацию и передать в штаб полка короткое донесение об этом. В том числе и координаты минометной батареи, которой до сих пор не было на нашей карте. Сукачев помог Жене растянуть антенну. Когда она передавала сообщение, ей почему-то представилось как бережно и внимательно держит его в руках Глебов. Зашифрованные точки и тире казались ей посланием о любви. Женя даже покраснела, подумав об этом. Нет, полюбить она не успела. Для этого не было времени. Но Глебов ей, несомненно, нравился. Теперь она, не скрывая, признавалась в этом самой себе.

После передачи донесения разведчики перекусили и, выставив посты, стали дожидаться темноты. Идти сейчас на поиск брода было слишком рискованно. Демидов присел рядом с Женей и, подняв на нее свои красивые голубые глаза, негромко спросил:

— За линию фронта еще не ходила?

— Нет, — мотнула головой Женя.

Демидов знал, что в разведку она пошла впервые и, как бы ни крепилась, сердце ее сейчас полно страха. Страх невольно накапливается в человеке и в самый неподходящий момент может вырваться наружу. Тогда человек теряет голову. В разведке это означает неминуемую гибель.

— Вот видишь, не так это страшно, как кажется в штабной комнате, — сказал Демидов, улыбнувшись одними краешками губ.

— Я не в штабной комнате, я служу в связи полка, — немного засмущавшись, поправила его Женя.

Демидов конечно же знал, где она служила, но специально сказал о штабе, чтобы окончательно отвлечь ее мысли от страха. Женя была красивой, она понравилась ему сразу, как только он увидел ее. Демидов любил красивых женщин и считал, что таких, как Женя, нельзя посылать на фронт, тем более в разведку. От красивых женщин родятся красивые дети. Не зря на Женю положил глаз командир полка Глебов. До ее появления в полку побывало немало женщин, в том числе и красивых. Но ни о ком Глебов не заботился так, как о ней. Демидов поднял голову, посмотрел на плывущие по небу белые, похожие на сказочные фигуры облака и сказал:

— Красиво-то как. Небо везде одно. Что на нашей стороне, что за линией фронта. Потому что это тоже наша земля. И небо наше.

— Да, — сказала Женя, почувствовав облегчение. — Небо тоже наше.

От последних слов Демидова у нее словно спал с сердца обруч, который его сжимал до сих пор. Страх начал отпускать. «На родной земле под родным небом всегда можно найти защиту», — неосознанно пронеслось в ее голове.

Когда стемнело, Демидов выслал вперед группу из двух человек и лишь после того, как она вернулась, не обнаружив впереди ничего подозрительного, все разведчики отправились на поиск. Они спустились к реке и шли, прижимаясь к крутому берегу. Он порос травой и мелким кустарником и в случае опасности здесь можно было спрятаться. Двигались неслышно, постоянно останавливаясь и прислушиваясь к тому, что делается у воды и над головой, над берегом. Иногда Демидов посылал наверх разведку, как правило, двух человек, они поднимались по крутому откосу и исчезали в темноте. А группа, не торопясь, продвигалась вперед, обследуя берег. Никакого брода здесь не было. По такому яру спуститься к воде было невозможно. И танки, и самоходки просто попадали бы в воду.

Женя шла вместе с остальными, находясь в полном оцепенении. Она осознавала, что со всех сторон на расстоянии вытянутой руки ее подстерегает смертельная опасность, но куда движется группа и, главное, зачем, если берег везде оказался неприступным, она не понимала. Сколько может продолжаться это движение? Ведь чем дальше они идут, тем большая вероятность наткнуться на немцев. Завяжется бой, и тогда выбраться назад к своим вряд ли кому удастся.

Внезапно группа остановилась. Вернулись высланные вперед Никулин и Коваленок и сказали, что недалеко отсюда находится небольшая лощинка, полого спускающаяся к реке. Но берег там вязкий, сапоги тонут по самые голенища. Демидов приказал группе наблюдать за местностью, а сам, взяв с собой трех разведчиков, пошел обследовать лощинку.

Ждать его пришлось почти час. Когда он вернулся и подошел к Жене, ей показалось, что от него пахнет какой-то особой свежестью. Запах был до боли знакомым, но она не могла понять, чем он вызвал. Наконец вспомнила, что такой запах идет от человека, искупавшегося в реке. Это запах чистого и здорового тела.

— Вы купались? — спросила она и дотронулась кончиками пальцев до гимнастерки Демидова. Гимнастерка была сухой, значит, он снимал ее с себя.

— Плавал на ту сторону, — сказал он. — Там глубина сумасшедшая…

Демидов осмотрел собравшихся вокруг него разведчиков, повернулся к Жене и приказал:

— Готовьтесь передавать донесение.

— Надо выносить антенну наверх и укреплять на какой-нибудь мачте, — сказала Женя. — Из-под берега нам не связаться со штабом.

— На берег подняться можно, — медленно произнес Демидов. — А вот мачту здесь не найдешь.

Он на минуту задумался и спросил, чуть улыбнувшись:

— Гудков сгодится вместо мачты?

— Думаю, да, — тут же ответила Женя.

Демидов послал наверх трех разведчиков, чтобы еще раз проверили, нет ли поблизости немцев. Вскоре они вернулись и доложили, что противника рядом нет.

— Пошли, — сказал Демидов Жене и начал подниматься по склону.

Женя полезла наверх, сзади нее с рацией на спине, цепляясь руками за корни травы, полез Сукачев, за ним — Гудков. На берег вылезли на четвереньках, но разогнуться и встать во весь рост не разрешил Демидов. Край берега даже в темноте просматривался хорошо как с реки, так и со стороны поля, по которому проходила передовая линия немцев. Она была далеко отсюда, но немцы наблюдали не только за нашей передовой, но и за своим тылом. Метрах в тридцати от берега рос конский щавель, его высокие метелки поднимались почти в рост человека. Гудков спрятался в нем, держа на вытянутой руке конец медного провода, выполняющего роль антенны.

Демидов накрыл рацию вместе с Женей плащ-палаткой, чтобы замаскировать свет от сигнальной лампочки и заглушить писк зуммера. Работать пришлось на ощупь. Но Женя сумела включить и настроить рацию и передать донесение Демидова, в котором сообщалось о том, что брод найти не удалось, поэтому группа направляется на разведку моста и попытается выяснить возможность его захвата. В это время справа от разведчиков раздался звук мотора и в двухстах метрах от них на фоне черного неба возник силуэт двух грузовиков с потушенными фарами. Демидов носком сапога подтолкнул Женю и коротко скомандовал:

— Сворачивайся!

Но Глебов, находившийся у рации в штабе полка, требовал подробностей. Ему хотелось знать, почему не удалось найти брод. Демидов, не отрывая взгляда от грузовиков, шедших параллельно берегу, продиктовал:

— Нет подхода к реке, глубина свыше двух метров.

И снова носком сапога поторопил Женю. Он боялся, что на одном из грузовиков может стоять радиопеленгатор. Если немцы засекут рацию, скрыться негде — впереди чистое поле с редкими кустиками высокой травы, позади — река. Умирать геройской смертью Демидову не хотелось. Он привык выполнять задание и возвращаться живым.

Неделю назад Демидов с Гудковым, Сукачевым и ефрейтором Колывановым ходили в глубокий тыл немцев выяснять, куда пропали их танки. За рекой стояла танковая дивизия, и вдруг она исчезла. Сто пятьдесят «тигров» провалились, как сквозь землю. Их или перебросили на другой участок, или так хорошо замаскировали, что наша авиаразведка не могла обнаружить. Демидов выяснил: танки отправили на другой участок фронта. Разведчики установили это по следам гусениц и по тому, что танкисты оставили после себя в лесу, где маскировались. Задание было выполнено, но когда группа возвращалась домой, напоролась на немецкий патруль. Бой разведчики принимать не стали потому, что никаких шансов выиграть его не было. Решили отойти в лес и там укрыться. Но при отходе тяжелое ранение в бедро получил Колыванов. Демидов больше километра тащил его на себе. Гудков с Сукачевым помочь не могли, они прикрывали отход.

Перевязку Колыванову сделали только тогда, когда оторвались от патруля. Он потерял много крови и постоянно впадал в забытье. До своей передовой было еще четыре километра. Утащить на себе здоровенного мужика на такое расстояние и в мирных условиях было выше человеческих сил. А тут кругом смертельная опасность. Каждую минуту можно было нарваться на автоматную очередь. Это понимал не только Демидов, но и Колыванов. Придя в себя, он прошептал спекшимися губами:

— Оставьте меня. Следующей ночью придете с подкреплением. Если доживу, тогда и унесете.

Сукачев тут же согласился на это. Но Демидов, зыркнув на него сердитыми глазами, зло прошипел:

— А если бы тебя здесь решили оставить, что бы ты сказал?

Сукачев молча взялся за край плащ-палатки, на которой лежал Колыванов, и дальше разведчики понесли его втроем. Перед утром вышли к своим. Колыванов был без единой кровинки в лице, и Алтухов, первым увидевший его, подумал, что он мертв. Но разведчик оказался живучим. В медсанбате пришел в себя и сейчас находится на излечении в госпитале.

Демидов не оставил за линией фронта ни одного своего разведчика. Может, поэтому люди без страха уходили на задание с ним. Разведчики любили своего лейтенанта, и Демидов знал, что может рассчитывать на каждого из них, как на самого себя…

Передний грузовик притормозил, и Демидов, грозно прошипев Жене: «Немедленно сворачивайся!» — сорвал с шеи автомат и направил его ствол в сторону немцев. Больше всего он боялся сейчас быть обнаруженным. Он не мог потерять кого-то из разведчиков и не выполнить задания. Самой неопытной в группе была Женя, поэтому он и опекал ее больше всего. Демидов напряженно ждал развязки, но в это время машина двинулась дальше. Очевидно, шофер просто притормозил у знакомой ямы на полевой дороге.

Женя выключила рацию и сдернула с головы плащ-палатку. Она была в наушниках и не слышала гула машин, поэтому страха не ощущала. Но по нервным жестам Демидова поняла, что где-то рядом подкрадывается опасность. Женя попыталась подняться, но Демидов, положив на ее голову свою тяжелую ладонь, придавил к земле. Сукачев в это время уже смотал антенну и начал запихивать рацию в вещмешок. Из зарослей конского щавеля показался Гудков. Все это время он пристально следил за машинами, готовый прикрыть разведчиков, если немцы пойдут на них.

— Что случилось? — шепотом спросила Женя и только тут услышала гул удаляющейся машины.

Ее словно прострелило электрическим током. Сердце почти остановилось от страха, она почувствовала такую слабость, что не могла пошевелить рукой.

— Все передала? — наклонившись к ней, спросил Демидов.

Женя не смогла ответить, лишь кивнула головой. Он взял ее под локоть и потащил к берегу. И только оказавшись на краю обрыва, с которого виднелась расстилавшаяся внизу светлая полоса воды, она пришла в себя.

— Не тащите меня, — сказала она Демидову, выдергивая из его руки локоть, — я пойду сама.

Он отпустил ее, и она, держась за траву, начала спускаться вниз. Разведчики, притаившись, ждали их у края обрыва. Услышав гул машин, они поднялись наверх и приготовились прикрывать товарищей. Когда подошел Демидов, они встали. Он оглядел их и тихо произнес:

— Будем пробираться к мосту.

Никто не ответил. Растянувшись цепочкой, группа неслышно пошла по склону берега, стараясь не приближаться к воде, на фоне которой хорошо вырисовываются ночные силуэты. У минометной батареи, которую обнаружили разведчики, перейдя болото, громко разговаривали немцы. Сердитый голос выкрикивал какие-то резкие слова, не опасаясь, что его услышат. Плотный и влажный ночной воздух далеко разносил их. Демидова это обрадовало. Если немцы разговаривают так громко, значит, хорошей охраны у них здесь не организовано. Очевидно, уверены в том, что так далеко к ним в тыл русские пробраться не могут.

Демидов передал по цепочке, чтобы все спускались ближе к воде. Это была единственная возможность обойти немцев. Но когда группа стала приближаться к реке, по цепочке пробежал приказ залечь и не двигаться. Все это время Женя не могла избавиться от жуткого, нахлынувшего на нее страха. Ей никогда не доводилось видеть немцев так близко. Они разъезжали на машинах, громко разговаривали и в любой момент могли открыть огонь по разведчикам, в том числе и по ней. Для этого было достаточно одного неосторожного движения, которое могло привлечь их. И тогда уже ничто не было в силах спасти ни ее, ни Демидова, ни всех остальных. «Неужели жизнь может закончиться так скоро?» — бессознательно думала она, и от этой навязчивой мысли становилось еще страшнее.

Из этого состояния ее вывел недалекий плеск воды. Женя осторожно подняла голову из травы и увидела в каких-нибудь тридцати метрах силуэты двух голых немцев, купающихся в реке. Один из них, разгребая впереди себя руками воду, начал выходить на берег, другой продолжал купаться. Они о чем-то негромко разговаривали. Когда первый немец уже почти оделся, из воды вышел второй. Женя прижалась щекой к земле, закрыла глаза и замерла. Она готова была превратиться хоть в таракана, хоть в мошку, лишь бы немцы не заметили ее. Женя перестала дышать. И сразу услышала над ухом тонкое гудение комара. Он сел на щеку, и Женя почувствовала, как он прокусил своим острым хоботком кожу. Но она даже не дернулась от боли. Комар пил ее кровь, а она не шевелилась. В другой раз она бы шлепнула этого комара прямо на щеке, а сейчас лежала, боясь дышать, и слушала, как немцы, одеваясь, разговаривают между собой. Сколько так продолжалось, она не знала. Ей показалось, что прошла целая вечность. Наконец по цепочке передали команду подняться и перескочить тропинку, по которой немцы ходили к реке.

Женя вспомнила слова Демидова о том, что если надо пройти неслышно, передвигаться следует на цыпочках. Когда наступаешь на всю ступню, невольно возникает звук тяжелого топота. Это он говорил ей у блиндажа, когда они только строились перед выходом на задание. «Какой же все-таки хороший Демидов», — подумала она, осторожно поднимаясь с земли. Согнувшись, чтобы как можно больше слиться с высокой травой, почти не дыша, она вслед за другими проскочила тропинку и перевела дух лишь тогда, когда группа оказалась за двумя кустами тальника, росшего у самой воды.

Тяжелые тучи, закрывавшие небо, раздвинулись, на нем появилось несколько бледных звездочек, и все вокруг сразу посветлело. Речные струи, натыкаясь на берег, жалобно зажурчали. Где-то далеко, то ли на середине реки, то ли у противоположного берега крякнула утка. Природа вдруг обрела спокойствие, тем самым еще более усложнив задачу разведчикам. В этом спокойствии свой лад, любой посторонний звук или, наоборот, внезапное молчание сразу настораживают.

Демидов приложил ладони к губам и негромко крякнул. Утка отозвалась. Он крякнул еще раз. Ответа не последовало. Выждав длинную паузу, он снова крякнул. Никто не откликнулся и на этот раз. Очевидно, утка распознала подвох и перестала отвечать. Демидов дал команду двигаться дальше и на всем пути, пока они шли вдоль берега, время от времени крякал. В конце концов, не выдержав, с другого берега ему отозвалась другая утка. Это означало только то, что у воды было спокойно.

Вскоре далеко впереди показалась черная ниточка моста, пересекавшая реку. Берег, под которым шли разведчики, становился все ниже и перестал скрывать их. Дальше идти было опасно, и группа остановилась. Демидов снова выслал вперед Никулина и Коваленка. Они легли на кромку обрыва и неслышно, как ужи, исчезли в уже покрывшейся росой траве. Все затаились в молчаливом ожидании. Женя никак не могла унять свое сердце. Ей казалось, что его стук слышат все разведчики, а в такой напряженной тишине могут услышать и немцы. Сидя на мокрой траве, она согнулась, уткнув лицо в колени. Ей хотелось пить, но для этого надо было спуститься к воде, а это опасно.

Женя исподлобья смотрела на темные силуэты находившихся рядом с ней людей, и только сейчас начинала понимать, каким невероятным усилием воли дается каждому из них видимое спокойствие. К смертельной опасности нельзя привыкнуть. Ведь не зря так бешено колотится сердце, которое не удается унять. Очевидно, и у них такое же состояние. Только они в отличие от нее научились загонять свой страх внутрь.

Ее внимание привлек легкий шорох. С обрыва скатились разведчики и шепотом доложили Демидову, что недалеко отсюда параллельно берегу проходит дорога, связывающая минометную батарею с мостом. В километре от моста стоит хорошо уцелевший кирпичный дом с примыкающими постройками. По всей видимости, бывший хутор. Около него слышна работа мотора, скорее всего, грузового автомобиля. Мост охраняют два дзота, к которым ведут траншеи. Часовых не видно. Но на развилке дороги, ведущей к хутору, стоит пост. Миновать его нельзя.

Во время донесения Демидов не произнес ни слова, продолжал он молчать и после того, как разведчики выложили все, что увидели собственными глазами. Надо было принимать решение, а оно оказалось трудным.

— А может нам перейти реку и попытаться захватить мост с другой стороны? — осторожно спросил Коваленок.

— Ты думаешь, он с той стороны не охраняется? — Демидов посмотрел на противоположный берег реки, покрытый густыми кустами ракитника.

— Должно быть, охраняется, — ответил Коваленок. — Но немцы там не такие бдительные.

Демидов уже сам давно думал об этом. Теперь эта же мысль посетила и других. Значит, она правильная. Он поднял голову кверху. Темные тучи почти расползлись, небо все больше серело, а это означало, что скоро начнет светать. И тогда не удастся не только захватить мост, но и уйти назад к болоту, чтобы спрятаться там. Немцы обязательно обнаружат группу. Демидов снова перевел взгляд на реку и видневшуюся вдали тонкую ниточку моста. Вода, натыкаясь на берег, журчала, но на середине реки как раз от того места, где купались немецкие минометчики, начала выстилаться узкая полоска тумана.

— Гудков и Коростылев, ко мне, — передал по цепочке Демидов.

Через мгновение оба разведчика оказались около командира.

— Отправляйтесь на тот берег, — попросил, а не приказал Демидов. — Разведайте что там за кустами. Если можно по их краю пройти к мосту, крякнете два раза.

Гудков и Коростылев были самыми высокорослыми в группе, и Демидов надеялся, что им не придется перебираться через реку вплавь. Так оно почти и случилось. Раздевшись и сложив обмундирование в вещмешки, они осторожно спустились в воду и направились к противоположному берегу. Туман между тем сгущался, заполняя все пространство от берега до берега. Мост уже давно исчез из виду, и это обрадовало Демидова. Если они не видят немцев, значит, и немцы не видят его группу. Но силуэты разведчиков, перебиравшихся через реку, с берега были видны.

Вода доходила им сначала до пояса, потом до груди и только у самых кустов разведчикам пришлось проплыть с десяток метров. Женя с напряженным вниманием следила за ними. Ее не пугала глубина, она умела хорошо плавать. Она боялась, что ей вместе с разведчиками придется раздеваться. Женя не представляла, как она может оказаться в одном нижнем белье среди одиннадцати мужиков. Ей казалось, что она сгорит со стыда, еще не ступив в воду.

Между тем Гудков и Коростылев, выбравшись на берег, скрылись в кустах. Вскоре с противоположного берега раздалось кряканье.

— Всем раздеваться — и в воду, — приказал Демидов.

Женя застыла на месте, увидев, как разведчики начали стягивать с себя сначала сапоги, а потом снимать гимнастерки и галифе. Они аккуратно сворачивали все это и укладывали в вещмешки. Ей показалось, что с особым удовольствием раздевался перед ней Сукачев. Он специально повернулся к ней лицом, заставляя Женю наблюдать всю картину стягивания с себя одежды. Она перевела взгляд на Демидова. Тот пока еще был в одежде. Их глаза встретились, и Демидов, по всей видимости, только сейчас понял, в какой ситуации оказалась радистка.

— Всем в воду! — тихо скомандовал он.

Разведчики спустились в реку, каждый держа в одной руке автомат, в другой вещмешок с запасными дисками к нему и одеждой.

— Раздевайтесь! — приказал Жене Демидов. — В мокрой одежде вы не дойдете до моста. Вода в сапогах не позволит. А заодно выдадите всех нас своим хлюпаньем.

Демидов снял сапоги, размотал и сунул в них портянки. Затем начал стягивать с себя галифе. Женя нерешительно взялась двумя пальцами за верхнюю пуговицу на гимнастерке. Разведчики между тем были уже на середине реки.

— Отвернитесь, — сказала она Демидову и, оказавшись в одних трусиках и лифчике, встала позади него.

— Нет уж, голубушка, вы пойдете впереди меня, — шепотом, в котором звенели металлические нотки, произнес Демидов. — Если начнете хлебать воду, вас и за волосы вытащить некому будет.

Женя, насупившись, прошла мимо него и осторожно ступила в реку одной ногой. Вода оказалась холодной. Задержавшись на мгновение, Женя ступила второй ногой и медленно побрела к противоположному берегу.

Демидов, шедший сзади на расстоянии вытянутой руки, невольно остановился. За последние три года он ни разу не видел перед собой обнаженной женщины. И вот сейчас она медленно, нащупывая ногой дно, шла перед ним, поигрывая бедрами и ослепляя невероятно красивым телом. На ее бедрах были только тонкие белые трусики, под которыми скрывалось то, что в минуты затишья снилось каждому солдату долгие годы войны. Он невольно глотнул воздух открытым ртом, наблюдая, как с каждым шагом Женя все больше погружается в воду. Сначала вода скрыла ее по щиколотку, потом дошла до колена, затем скрыла и колени. У Демидова гулко застучало сердце. Еще мгновение — и она скроется совсем. Ему вдруг захотелось с шумом броситься к девушке, схватить ее, стиснуть сильными руками горячее, вздрагивающее тело и раствориться в нем до такой степени, чтобы не ощущать себя. Ни война, ни шедшие впереди разведчики не имели в этот миг для него никакого значения. Были только Женя и он. Демидов уже вытянул руки, чтобы броситься к ней, но в это время Женя, тихонько ойкнув, ухнула в омут и над водой осталась только ее голова с поднятыми руками.

Демидов мгновенно пришел в себя, лихорадочно соображая, что предпринять, чтобы, не поднимая шума, спасти девушку. Но она повернулась к нему лицом, улыбнулась и поплыла к берегу. Сначала на боку, подгребая под себя воду одной рукой и держа в другой тяжелый вещмешок, потом на спине. Когда она коснулась ногами дна, увидела одевающихся разведчиков. Женя по воде отошла в сторону и вышла на берег так, чтобы они не видели ее. Быстро одевшись, она вышла к группе. И только сейчас, представив, как бы она выходила из реки в одежде, с которой ручьями стекала вода, с благодарностью подумала о Демидове. В сухом обмундировании было тепло и комфортно.

А Демидов, увидев Женю в солдатской форме, ошеломленно смотрел на нее. Несколько мгновений он не мог понять, куда исчезло то небесное создание, из-за которого всего минуту назад он потерял рассудок. И только после того, как вся группа снова оказалась вместе, его сознание переключилось с радистки на задание командира дивизии. Демидов тряхнул головой, выходя из оцепенения. За всю войну с ним еще ни разу не происходило ничего подобного.

Сразу за кустами в сторону моста шла старая полевая дорога. Туман, окончательно закрывший реку, выполз и на нее. Демидов построил разведчиков в шеренгу по два и маршем направился к мосту. Его расчет строился на том, что немцы, даже увидев группу, будут принимать ее за своих до тех пор, пока не столкнутся с разведчиками нос к носу. А это значит, что он сможет нанести удар первым. В таких схватках внезапность является главным преимуществом. Вскоре впереди показался выезд на мост. Разведчики пошли осторожнее, стараясь быть как можно дольше необнаруженными.

Перед мостом стоял часовой. Увидев выплывающую из тумана группу солдат, он даже обрадовался, шагнув им навстречу. Достал из кармана портсигар, вытащил из него сигарету и протянул руку, в которой ее держал, в сторону Демидова. Очевидно, у него кончился бензин в зажигалке, и он просил огонька. Но, разглядев перед собой русского, в ужасе раскрыл рот и, не веря самому себе, произнес трясущимися губами: «Руссишь?» Все остальное произошло в одно мгновение.

Демидов ладонью обхватил его лицо, зажав рот, развернул к себе спиной и молниеносным движением повернул голову. Женя услышала хруст шейных позвонков и увидела, как сник и повис на руках Демидова немецкий часовой. Выждав несколько мгновений и все так же прижимая немца к себе, Демидов осторожно опустил его на землю, снял с него автомат и столкнул труп в кювет. Затем вытер рукавом гимнастерки лицо и кивком головы приказал группе двигаться к мосту.

Женю охватил ужас. Ей никогда не доводилось видеть, как убивают человека. Причем так расчетливого, хладнокровно и по-звериному жестоко. Когда Демидов схватил часового, тот не издал ни одного звука, только широко раскрыл глаза, полные застывшего страха. Женю удивило, что он даже не пробовал сопротивляться. Очевидно, осознал свою обреченность. И еще ее удивило, что разведчики даже не посмотрели в сторону немца, оказавшегося в кювете. Словно это был не человек, а какой-то хлам, мешавший им на дороге. Ей подумалось, что они привыкли к таким смертям.

Но разведчики думали не о немецком часовом, а том, как захватить мост, оставшись при этом живыми. Им предстояло выполнить главную задачу, ради которой командир дивизии Бобков послал их сюда.

Демидов решил, что по мосту безопаснее всего будет идти тоже строем. Если на этом берегу немецкий часовой принял их за своих, почему на другом должны думать иначе? Правда, дал команду идти осторожнее, не печатая шага. Деревянный настил далеко разносил топот и мог заранее насторожить часовых. А к ним, не вызывая подозрений, надо было подойти как можно ближе. Перед тем как ступить на мост, сказал Гудкову, чтобы тот брал правый дзот и перестроил для этого колонну. Гудков вместе с пятью разведчиками оказался в правой шеренге, Демидов возглавил левую. Женю он поставил предпоследней, со спины ее должен был прикрывать Сукачев, в вещмешке которого все так же находилась тяжелая рация. После захвата моста весь расчет был только на нее. Рация давала единственную возможность связаться с полком и доложить обстановку.

Женя почувствовала, как у нее снова бешено застучало сердце. Мост представлял собой поставленные борт к борту большие железные лодки, через которые от берега до берега был проложен прочный деревянный настил. Но каким бы прочным он ни был, когда группа ступила на него, мост закачался. Он показался Жене дорогой в ад потому, что на другом его конце по обе стороны уже четко проступали две шапки дзотов. Ее удивляло лишь то, что немцы до сих пор не заметили приближение группы. Ведь не могли же они не слышать, как по мосту движется целый отряд солдат. Наконец она увидела, как сначала около одного дзота, потом около другого, выпрыгнув из траншеи, появились темные фигуры часовых. Они повернулись в сторону реки и молча ждали приближения группы. Очевидно, и здесь они приняли разведчиков за своих. Женя поняла это потому, что сбоку часовых, на уровне живота виднелись силуэты стволов автоматов. Если бы они нацелили их на разведчиков, автоматов не было бы видно.

И тут Женя почувствовала, что страх охватил каждую ее клетку. Такого страха она еще не переживала. Ей хотелось прыгнуть с моста, забраться под лодку, только бы не видеть часовых, напряженно всматривающихся в нее и других разведчиков, ровным строем вышагивающих им навстречу по качающемуся мосту. Ей казалось, что часовые уже разглядели ее. Сейчас они спросят, кто она такая и, не услышав ответа, откроют огонь. Спрятаться здесь можно только за спину шагающего впереди Коваленка. Как только он упадет, она окажется беззащитной, словно раздетой перед немцами до нага. И от этого ей становилось еще страшнее.

Мост еще не закончился, но Женя почувствовала, как напряглись разведчики. Коваленок вдруг сдвинул локтем приклад автомата так, что он чуть не уперся ей в живот, и замедлил шаг. И в этот же момент раздались две хлесткие автоматные очереди. Часовые упали, и разведчики, разделившись на две группы, кинулись к дзотам. Женя увидела, как Демидов достал гранату и, не добегая до дзота, бросил ее в узкую щель. Другую гранату бросил туда же Коваленок. Гранаты полетели в траншеи, затем в них попрыгали разведчики.

Жене показалось, что и ей надо прыгать вслед за ними. Тем более, что Сукачев, бывший все время за ее спиной, теперь оказался впереди. Она кинулась за ним, но, налетев на что-то жесткое и непреодолимое, со всего размаху упала на землю. Сразу же заныло колено, она сморщилась от боли, но рядом шел бой и ей нельзя было отставать от своих. Женя подняла голову и тут же услышала, как у самого уха жикнула пуля. Она прижалась лицом к земле и постаралась не дышать. Стрельба продолжалась в траншеях, но пули над землей уже не свистели. И вдруг наступила такая тишина, что Женя различила стук собственного сердца. Он отдавался в ушах, словно сердце переместилось из груди в голову. Она открыла глаза и тут же услышала требовательный, властный голос Демидова:

— Чистякова, ты где?

Женя поднялась на четвереньки, отряхивая землю с колен и локтей. Демидов увидел ее, спросил:

— Живая?

Женя кивнула.

— Немедленно иди в блиндаж, — приказал он и, когда она подошла к краю траншеи, протянул руки, чтобы помочь ей спуститься.

В траншее лежали убитые немцы. Коваленок и Коростылев поднимали их и выбрасывали через бруствер. Это уже не удивляло Женю. Демидов провел ее в блиндаж, она прошла туда, запинаясь о звякающие автоматные гильзы, повсюду валявшиеся под ногами. За брезентовым пологом блиндажа на столе, сделанном из таких же прочных досок, из каких сооружали настил моста, горела самодельная лампа. Немцы расплющили конец гильзы артиллерийского снаряда, налили туда керосин и вставили фитиль. Лампа чадила, распространяя по блиндажу запах керосина. Рядом с ней стояла рация, Сукачев уже размотал и прикрепил к ней антенну.

— Передавай командиру полка, — подталкивая Женю ладонью к рации, сказал Демидов.

Женя спрятала под пилотку выбившиеся из-под нее волосы, включила рацию, подождала, пока нагреются лампы, настроилась на нужную волну. И только после этого подняла глаза на Демидова.

— Готова? — спросил он. Медлительность радистки начала вызывать у Демидова плохо скрываемое раздражение.

Женя кивнула.

— Передавай. — Демидов наклонился, но смотрел уже не на Женю, а на рацию. — «Мост захватили. Потерь нет. С минуты на минуту ждем атаку. Будем держаться до последнего. Надеемся на ваш скорый прорыв». Передала?

— Да, — сказала Женя.

— Сиди тут, рацию не выключай. Мы должны быть все время на связи с Глебовым.

Демидов выпрямился, кивнул Сукачеву, и они вместе вышли из блиндажа. Женя сняла с головы наушники, положила их перед собой на стол и повернулась, оглядывая блиндаж. И тут же вздрогнула от неожиданности. В углу блиндажа, прижавшись спиной к бревенчатой стене, сидел немец, вытянув на полу ноги и подняв руки. Лицо его было белым, как лист мелованной бумаги, нижняя губа тряслась, руки дрожали. Он смотрел на нее стеклянными глазами, очевидно, еще не сообразив, что рядом с ним в блиндаже никого, кроме хрупкой девушки-радистки, нет. Женя поняла это, машинально положив руку на кобуру пистолета и не сводя глаз с немца. Оружия при нем не было. Но на другом столе, который только сейчас в полутьме разглядела Женя, стоял пулемет с высунутым в амбразуру стволом. Из его замка свешивалась набитая патронами лента. Рядом со столом на земляном полу стояли два ящика с патронами и ящик гранат с длинными деревянными ручками. Из-за этих ручек гранаты походили на толкушки. Из пулемета немец не мог стрелять по нашим, но забросать гранатами траншею, в которой сейчас находились разведчики, ему не составляло труда. Женя не понимала, как не подумал об этом Демидов. Она приподнялась, чтобы выйти из блиндажа и сказать ему об этом, но тут же испугалась, что тогда немец останется совсем безнадзорным.

Женя села и снова посмотрела на немца. Он опустил одну руку, но другую продолжал держать поднятой вверх. И тут она услышала в наушниках писк морзянки. Жене пришлось взять их двумя руками, чтобы надеть на голову. А для этого надо было убрать ладонь с кобуры пистолета. Но немец, не двигаясь, сидел в углу. Он настолько обомлел от страха, что, по всей видимости, потерял способность соображать.

Из штаба полка запрашивали об обстановке. Женя не знала о том, что происходит за стенами блиндажа, но, судя по тому, что там не стреляли, атака немцев еще не началась. И Женя передала, что их пока не атакуют.

— Держитесь, — передали из штаба, — подмога к вам придет.

Откинув брезент, закрывавший вход, в блиндаж вошел Сукачев. Он тяжело дышал, его потное лицо было красным.

— Только что из штаба запрашивали о том, что у нас происходит, — с облегчением сказала Женя, которой уже становилось страшно находиться в одном помещении с немцем.

— Ничего не происходит, — сказал Сукачев. — Добили последних и выбросили за бруствер, а потом в канаву. Оказалось, что в траншее прятались двое живых.

— А с этим что делать? — кивая на немца, спросила Женя. И тут же пожалела о своих словах. Ей не хотелось видеть убийства еще одного человека. С появлением в блиндаже Сукачева у нее сразу прошел страх перед сидящим в углу немцем.

Сукачев посмотрел на него и коротко бросил:

— Наверно, шлепнуть.

— А может взять в плен? — спросила Женя, увидев, как немец съежился от колючего взгляда Сукачева.

— Он и так в плену, — ответил Сукачев.

Снаружи начинало светать. За краем отогнутого у входа брезента уже хорошо просматривалась траншея и валявшиеся в ней гильзы. Крови не было видно, ее успела впитать земля.

— А где Демидов? — спросила Женя. — Где остальные? Почему их не слышно?

— Демидов с Коростылевым пошли разминировать мост. Коваленок с Подкользиным готовятся отбивать атаку. Гудков с остальными в своем дзоте. Меня послали сюда, к пулемету. — Сукачев говорил так, словно докладывал командиру.

— Ты знаешь, как с ним обращаться? — Женя уставилась на немецкий пулемет с холодно поблескивающими патронами в длинной ленте, один конец которой находился в замке, другой лежал на столе.

— Знаю, — кивнул Сукачев.

Немец зашевелился, поудобнее устраиваясь в своем углу. Он уже не держал руки поднятыми, и теперь ему захотелось сменить позу.

— Свяжу-ка я его, — сказал Сукачев. — Чтоб не мешал, когда заварушка начнется.

Он подошел к немцу, поднял рукой за шиворот и повернул к стене лицом. Вытащил из его брюк ремень с белой квадратной алюминиевой пряжкой, крепко связал им руки и снова посадил в угол.

— Так будет надежней, — сказал Сукачев и, повернувшись к Жене, спросил: — Не перетрухала?

— Да нет, — Женя пожала плечами. — Некогда было.

Ей не хотелось рассказывать Сукачеву о том, какие страхи она пережила, пока группа захватывала мост. Да и сейчас ей было страшно. К войне, наверное, нельзя привыкнуть. Даже если тебя не задела пуля, ты каждый день видишь убитых людей. Своих ли, чужих ли, не имеет значения. Человеческая смерть всегда страшна.

Снаружи раздались несколько коротких автоматных очередей. Сукачев на мгновение замер, определяя, откуда идут выстрелы, и тут же подскочил к пулемету. Взялся за его ручки, повел стволом.

— Никого не видно, — сказал он, вприщур рассматривая пространство перед дзотом. — Наверно, немцы разведку послали.

Снова наступила тишина. Потом Женя услышала, как в траншею кто-то спрыгнул, и в блиндаж вошел Демидов. В одной руке у него был автомат, в другой — немецкий котелок с водой.

— Принес на всякий случай вам, — сказал Демидов и поставил котелок на стол. И тут же, повернувшись к Жене, спросил: — Из штаба полка никаких вестей не было?

— Только что запрашивали об обстановке, — Женя кивнула на лежавшие на столе наушники. — Я сказала, что пока все спокойно. Ждем атаки.

— Не спокойно. — Демидов покосился на пулемет, перевел взгляд на ящики с патронами. — Немцы высылали разведку. Не могут определить, сколько нас здесь. Одного Гудков уложил, другому удалось смыться. Притворился, гад, мертвым, ребята и поверили. Отвернулись-то всего на секунду. А когда посмотрели, на земле только один. Второго уже нету. Теперь жди целую группу. Немцам без этого моста хана. Отойти на другой берег они могут только по нему. Они это понимают.

— У Гудкова все целы? — спросил Сукачев.

— Слава богу, все. Не верится даже, что так легко взяли этот мост. Не ожидали нас немцы. — Демидов засунул ладонь за воротник, помассировал шею и вдруг неожиданно спросил: — Пожрать тут у них ничего нету?

— Не смотрел, — ответил Сукачев. — Может, и найдем. Они запасливые.

Сукачев разглядел в углу блиндажа ранец, вытряхнул его содержимое на стол. Из ранца вывалились пачка сигарет, две пачки галет, письма с фотографиями и мужское нижнее белье.

— Наверно, в баню собирался, — сказал Сукачев, поднимая двумя пальцами черные хлопчатобумажные трусы. Он повернулся к сидевшему в углу немцу и строго спросил: — Не твои?

Немец зажмурился и отрицательно покачал головой. Сукачев засунул белье в ранец, бросил его в угол и, разорвав пачку галет, высыпал их на стол.

— С паршивой овцы хоть шерсти клок, — сказал он, очевидно, пожалев, что в ранце не оказалось ни колбасы, ни тушенки, которые иногда в качестве трофеев доводится брать у немцев.

Демидов взял галету, с хрустом откусил и мечтательно произнес:

— Хлеба бы сейчас деревенского. Прямо из печки. А?

Сукачев поднял на него глаза, подождал, пока он прожует сухую галету, и протянул руку к своему вещмешку. Неторопливо развязал его, достал оттуда ароматно пахнущую буханку белого деревенского хлеба и завернутый в чистую тряпочку здоровенный кусок сала. Даже через тряпочку от сала шел такой дразнящий запах чеснока, что Демидов невольно сглотнул слюну.

— Откуда у тебя это добро? — не скрывая удивления, спросил Демидов, когда Сукачев большим, хорошо отточенным ножом начал резать сало на тонкие ломтики.

— Обмен небольшой произвел, — сказал Сукачев и протянул Демидову ломоть хлеба с салом. Затем таким же бутербродом угостил Женю.

— Какой обмен? — допытывался Демидов. Он никак не мог понять, откуда в вещмешке у Сукачева оказался такой первоклассный провиант.

— Движимость на недвижимость променял, — сказал Сукачев, и его глаза хитровато заблестели.

— Ту движимость, которую разыскивал интендант? — спросил Демидов, нахмурившись.

— Какая разница, — усмехнулся Сукачев. — Главное, что у нас есть харч. Остальным ребятам тоже скажи. У меня на всех хватит.

Два дня назад с немецкой стороны в расположение полка вышла лошадь. Огромный битюг-тяжеловоз, у которого на одной ноге была пута. По всей видимости, немцы отпустили его на ночь пастись. Но спутали плохо, и он, пользуясь затишьем на передовой, отправился за сочной травкой, которая росла прямо за окопами. Немцы хватились его, когда он оказался на нейтральной полосе. Пристрелить пожалели, и битюг перешел на нашу сторону. Целый день он бесхозно пасся в нашем расположении. Кто-то донес об этом интенданту полка и посоветовал использовать лошадь по назначению, как тягловую силу. Хорошего коня можно было пристроить и на кухне, и в медсанбате. Но когда интендант послал за ним двух своих подчиненных из рядового состава, коня не нашли. Облазили и ближайший лесок, и лощинку, но тяжеловоз как сквозь землю провалился.

Интендант прислал своего зама к разведчикам, около которых битюга видели в последний раз. Смастерив самодельную уздечку, на нем верхом без седла ездил Сукачев. Но Сукачев сказал, что, покатавшись на коне, отпустил его пастись. Демидов тоже коня не видел. В шутку сказал заму интенданта, что надо бы спросить у немцев. Может быть, битюг ушел домой? А теперь оказывается, что конем по своему усмотрению распорядился Сукачев.

— Где это ты его обменял? — спросил Демидов.

— В деревне, что в трех верстах от расположения полка. У них на весь колхоз одна мосластая кобыла, которая на ногах еле стоит. Ты не поверишь, как обрадовались. Они на этом битюге теперь и пахать и сеять смогут.

— Всего за булку хлеба и это сало? — спросил Демидов, с аппетитом откусывая кусок бутерброда.

— Я у них бабу просил. — Сукачев осклабился, обнажив фиксы, и так откровенно посмотрел на Женю, что она невольно съежилась от его взгляда. — Председатель не дал. Выматерил даже. Такой трухлявый старичок с виду, а оказался ядовитым. За салом и хлебом, говорит, приходи. А бабами не торгуем. Они у нас своих мужей с фронта ждут.

— Хороший старичок, — заметил Демидов.

— Для кого как, — ответил Сукачев и, снова посмотрев на Женю, спросил: — Мост-то разминировали?

— Разминировали, — ответил Демидов. — Они в один понтон целый ящик тола заложили. Кое-как в проводах разобрались. Тол выбросили в реку. А за салом к дедку, как только домой вернемся, еще сходишь. Сало у него отменное.

Снаружи снова раздались автоматные очереди. Демидов резко поднялся и сказал Сукачеву:

— Ты становись к пулемету и, ни на миг не отрываясь, смотри на дорогу. Как только появятся немцы, стреляй. Но когда открывать огонь, решай сам. Патроны у нас все при себе. Сильно не расшвыривайся. — Потом повернулся к Жене: — А ты будь все время при рации. Сейчас вся надежда на тебя.

Демидов вышел, а Сукачев кинулся к пулемету. Стрельба слышалась не только от выхода из блиндажа, но и с другой стороны дороги, из дзота, в котором засел со своими разведчиками Гудков. Сукачев припал к прицелу и дал длинную очередь. Выждал паузу, потом начал стрелять снова. Затем наступила такая тишина, что Женя услышала из траншеи голос Демидова:

— А ну-ка, Миша, дай очередь по лежачим.

Женя поняла, что Демидов обращался к Коваленку. И тут же выругался Сукачев.

— Вот ведь суки, — зло, с нескрываемой ненавистью сказал он. — Попадали на дорогу все, как мертвые. А когда Коваленок выстрелил, двое зашевелились. Один даже бежать попытался.

Жене до жути захотелось посмотреть на валяющихся на дороге немцев, которых разведчики не пустили к мосту, но тут снова началась автоматная стрельба. А потом вдруг издали донеслась канонада и послышались разрывы тяжелых снарядов. Из щелей в накатах блиндажа с сухим шелестом посыпалась земля. Так могла стрелять только наша артиллерия. И сразу же в наушниках раздались позывные штаба полка. Женя ответила. У штабной радиостанции находился Глебов.

— Слышите? — открытым текстом спросил он.

— Да, слышим, — передала Женя, понимая, что Глебов имел в виду артиллерию.

— А как у вас? — спросил Глебов.

— Одну атаку отбили, ждем вторую.

— Держитесь, — передал Глебов. — Я хочу тебя видеть живой.

От этой фразы Женю обдало жаром. На передовой вовсю гремел бой, к мосту приближалась новая группа немцев, а Глебов хотел видеть ее живой. Это было больше, чем, если бы он сказал ей: «Я люблю тебя». Это было, как люблю навеки и ни за что не хочу потерять. У Жени шевельнулось сердце. У нее возникло чувство, что она давно и преданно любит Глебова и тоже ни за что не хочет потерять его. Он вдруг стал ей до того дорог, что Жене захотелось заплакать оттого, что она не может увидеть его сейчас. И тут же появилось щемящее чувство безысходности. От моста до передовой было всего два километра, но Жене показалось, что эта фраза пришла из такой далекой дали, что ни ей, ни Глебову никогда не преодолеть расстояния, разделяющего их.

5

Потеряв около десятка человек убитыми и не отбив у разведчиков мост, немцы изменили тактику. Они пошли не вдоль дороги, подставляя себя под собственные пулеметы, поставленные в дзотах, а решили подойти к мосту вдоль берега реки. Правда, пулеметы доставали своим огнем и берег, но немцы, очевидно, надеялись, что главное внимание разведчиков будет сосредоточено на дороге. Они уже поняли, что мост захватила не очень большая группа, которую надо было немедленно уничтожить. Судя по артиллерийскому огню, русские перешли в наступление и главной целью их атаки будет полный контроль над мостом. Кто владеет мостом, тот владеет и ситуацией.

Берег был голым, спрятаться на нем не представлялось возможным, но в одном месте его перерезала скатывающаяся к реке небольшая ложбинка. Немцы решили сосредоточиться в ней, а потом одним рывком проскочить простреливаемое пространство до мертвой зоны, куда уже не доставал огонь пулемета. Оттуда до дзота подать рукой, его можно будет забросать гранатами.

Первая группа немцев из трех человек незаметно пробралась до ложбинки и затаилась там. Все внимание разведчиков было сосредоточено на хуторе и дороге, ведущей от него к мосту. Демидов хорошо видел в бинокль, как большая группа немцев, рассевшись в двух грузовиках, направилась к линии фронта, откуда доносились непрерывные разрывы артиллерийских снарядов. Потом с передовой к хутору подъехал броневик. Около него тут же выстроились около полутора десятков солдат. «Откуда же они берутся?» — с тоской подумал Демидов, глядя на строящихся немцев. И впервые пожалел о том, что не попросил Глебова накрыть огнем артиллерии хутор. Ему показалось, что именно там сейчас готовится главная атака на дзоты.

Броневик не спеша двинулся к дороге, солдаты, на ходу поправляя амуницию, строем направились за ним.

— Коростылев! — крикнул Демидов, не отрывая взгляда от бинокля. — Иди в блиндаж и передай радистке, чтобы попросила наших накрыть артиллерией хутор. Там этих фашистов еще может быть тьма тьмущая.

Демидову подумалось, что, потеряв хутор, немцы могут запаниковать. Хотя уничтожать собственное добро всегда было жалко. Ведь на хуторе наверняка и сейчас еще могли жить наши люди. А если и не живут, то он мог пригодиться тем, кто придет сюда, когда выгонят немцев. Демидову всегда было больно смотреть на наши сожженные дотла деревни, в которых на месте бывших домов торчали одни, неведомо каким способом уцелевшие, печные трубы. Но мимолетная жалость, промелькнувшая в глубоком подсознании, тут же уступила место опасности, которая шла от хутора. Немцы уже давно превратили его в мощный опорный пункт, и будут безжалостно расстреливать из-за толстых кирпичных стен наших солдат, которые станут рваться к мосту.

Коростылев, тоже следивший за немцами, поднялся во весь рост и уже повернулся, чтобы идти в блиндаж, но вдруг ударился спиной о стенку траншеи, словно его кинула на нее неведомая сила, и, выронив из рук автомат, стал сползать на землю. И только тут Демидов услышал визг пуль над головой. Кто-то стрелял из автоматов по разведчикам длинными очередями. Он инстинктивно бросил взгляд на Коростылева и увидел над его правой бровью круглое отверстие, из которого, растекаясь по лицу, бежала струя крови. Судя по звуку автоматов, стреляли от реки с близкого расстояния. Поднять голову и разобраться в обстановке было невозможно — пули, пересекая траншею, вонзались в бруствер, поднимая пыль.

Демидов машинально приставил автомат к стенке траншеи, отцепил от пояса гранату и, выдернув чеку, размашисто бросил ее в сторону реки. Тут же туда полетела граната, брошенная Коваленком. Схватив автомат, Демидов высунулся из траншеи и увидел припавших к земле трех немцев, оказавшихся всего в двадцати метрах от блиндажа. Гранаты упали одна справа, другая слева, не задев их. Демидов дал длинную очередь из автомата. Один немец перевернулся на спину, другой, скрючившись и судорожно перебирая ногами, — на бок, третий, припав лицом к земле, даже не пошевелился.

Демидов почувствовал острый холодок под ложечкой. Он видел немцев, наступающих вдоль дороги, но как они оказались сзади, не мог понять. Ясно было одно — теперь бой придется вести в окружении. И уже есть первая потеря. С Коростылевым они воевали вместе больше года, это был хороший разведчик, надежный и опытный боевой товарищ. У Демидова заныло сердце. За два с лишним года войны он видел немало смертей своих боевых товарищей, но привыкнуть к этому не мог. Да и можно ли привыкнуть к гибели человека, если вместе с ним из жизни уходит целый мир.

Два дня назад Коростылев получил письмо из дому, в конце которого была маленькая приписка, сделанная детской рукой: «Папа, береги себя. Мы очень по тебе соскучились».

— Смотри, — радостно улыбаясь, говорил Коростылев, показывая исписанный листок Демидову. — Дочка написала. В армию уходил, читать еще не умела. А вернусь, поди, и не узнаю. Взрослой станет. Как думаешь, долго нам еще воевать?

— Пока Берлин не возьмем, немцы не сдадутся, — ответил Демидов.

Сейчас ему стало так плохо, словно в груди засела неразорвавшаяся граната. Спазмы сжали горло, грудь распирало от боли, но он все же пересилил себя. Надо было не только жить, но и продолжать воевать. Готовиться отбивать следующую атаку, которая начнется через несколько минут. Никаких сомнений в том, что она начнется, не было.

Демидов бросил взгляд на траншею. Коваленок стоял, высунувшись над ней, и наблюдал за берегом. В двадцати метрах от него с автоматом в руках, тоже высунувшись из траншеи, стоял рядовой Подкользин, пришедший в разведку совсем недавно. Рисковым был человеком Подкользин, но и фартовым до невероятности. Последнего языка вытащил прямо из траншеи.

Немец сидел на корточках и, закрывая огонек ладонями, курил сигарету. Подкользин определил его местонахождение по вспышке зажигалки. А когда подполз ближе, уловил острый запах табака. Осторожно, чтобы земля, не дай бог, не посыпалась в траншею, он подполз к ее краю, высунул голову и увидел под собой немца. Тот в это время сделал такую большую затяжку и выпустил столько дыма, что Подкользин чуть не раскашлялся. Немец был в каске. Подкользин опустил руку и очень интеллигентно постучал по ней пальцем. Немец поднял голову и даже в кромешной темноте разглядел над собой лицо русского солдата. Им овладел такой испуг, что, вскочив на ноги, он вытянулся в струнку и замер по стойке «Смирно!» Подкользин одной ладонью закрыл ему рот, другой схватил за мундир, оторвал от земли и вытащил из траншеи. И только потом вырубил его из сознания. Этого немца и притащили разведчики к себе в то утро, когда в расположение их полка прибыл командир дивизии Бобков.

Сейчас Подкользин внимательно следил за броневиком, направлявшимся к мосту. При этом постоянно поворачивал голову к речному берегу, где неожиданно появились немцы.

— Подкользин! — крикнул Демидов и, когда тот обернулся к нему, приказал подойти. — Давай унесем Коростылева.

Демидов взял Коростылева под мышки, Подкользин — за ноги, и они осторожно, словно боясь неловким движением причинить боль, внесли его в блиндаж. Женя кинулась к ним, на ходу развязывая свой вещмешок, чтобы достать индивидуальный пакет. Увидев кровь на лице Коростылева, она хотела перевязать его. Но Демидов, подняв руку, остановил ее.

— Не надо, — сказал он, — Ему это уже не поможет.

Они бережно положили Коростылева у стенки блиндажа прямо у входа. Женя смотрела на него и не верила, что Коростылев убит. Это сразу понял пленный немец. Опустив голову в колени, он отвернулся в угол и затих. Но разведчикам было сейчас не до него.

— Немедленно свяжись со штабом полка, — приказал Демидов Жене, — и передай, чтобы уничтожили хутор. Если его не накрыть, нам своих не дождаться.

Женя тут же кинулась к рации, вызвала штаб и передала то, что ей приказал Демидов. Но артиллерийские снаряды все так же рвались на передовой, артиллеристы пока не думали переносить огонь на хутор. А может и не получили приказ. Немцы фанатично защищались и с ходу прорвать их оборону, по всей видимости, не удалось.

— Сейчас вся надежда на твой пулемет, — сказал Демидов, повернувшись к Сукачеву. — К мосту под прикрытием броневика идет целая группа.

— Я их уже заметил, — ответил Сукачев.

— Тогда держись. Передала? — Демидов перевел взгляд на Женю.

— Да, передала, — кивнула она.

— Ну, вот и хорошо, — сказал Демидов, словно успокаивая самого себя.

Он выпрямился, автоматическим движением поправив ремень на гимнастерке, посмотрел на скорчившегося в углу немца, перевел взгляд на лежавшего у входа окровавленного Коростылева и молча вышел. Женя обхватила голову руками, стараясь не смотреть на убитого разведчика. Так близко сталкиваться с гибелью своего товарища ей еще не приходилось. У нее возникло ощущение, что смерть прикоснулась к ней самой. Но сейчас ей не было страшно никакой смерти, и это казалось странным.

Снаружи снова раздались выстрелы. Это стрелял из своего пулемета броневик. Он вел огонь сначала по траншеям, потом по дзотам. Женя увидела, как сразу налилось злостью лицо Сукачева, он схватился за ручки пулемета и нажал на гашетку. По стенам блиндажа, оглушая и заставляя забыть обо всем остальном, заметалось грохочущее эхо выстрелов. Сукачев бил прицельно и короткими очередями, но попадал ли он в кого-нибудь, Женя не знала. Ей хотелось заткнуть пальцами уши, чтобы не слышать этого оглушающего эха. Женя ждала, когда закончится грохот выстрелов, чтобы перевести дух, но Сукачев все стрелял и стрелял, и ей казалось, что стрельба никогда не кончится.

В блиндаж вдруг, тяжело дыша и никого не видя, влетел Коваленок. Остановившись у входа, он пробежал глазами по стенам, задержался взглядом на рации, при этом Жене показалось, что он даже не заметил ее, и кинулся к ящику с гранатами. Торопливо хватая за длинные ручки, он сложил их на руку, словно охапку дров, и выскочил наружу, откуда доносился непрерывный автоматный огонь. Жене подумалось, что вслед за этим должны раздаться взрывы гранат, но стрельба вдруг прекратилась. Однако Сукачев не отпускал пулемет, пристально наблюдая за тем, что творилось на дороге перед дзотом. И Женя почувствовала, что над ней и всеми разведчиками нависла смертельная опасность.

Прикрываясь броневиком и огнем его пулемета, немцы вышли на дорогу, постепенно приближаясь к мосту. Тактика их была верной. Они хотели захватить траншею хотя бы около одного дзота. Взять сам дзот после этого не составляло никакого труда. Траншея находилась вне его огня, и дзот оказывался беззащитным. Это хорошо понимали и Демидов, и Гудков, находившийся со своей группой разведчиков во втором дзоте. Демидов с тоской смотрел на траншею Гудкова, не зная, кто у него еще цел, а кто уже погиб или ранен. Между двумя группами, хотя они и находились друг от друга всего в пятидесяти метрах, не было связи, и это не давало возможности координировать действия. Каждая группа защищалась самостоятельно и, хотя разведчики готовы были прийти на помощь друг другу, но в бою для этого надо выбрать самый нужный момент. Тот, который решит его исход. А для этого важно знать ситуацию на всей линии боя. Демидов и Гудков знали только то, что происходило на их участках.

Броневик остановился, немцы залегли за ним, и Демидов подумал, что немецкую машину подбил или Сукачев, или пулеметчик Гудкова. Это давало небольшую передышку. По открытому участку немцы не решатся на атаку, они сразу попадут под огонь. Правда, если они начнут наступать одновременно и от реки, и с дороги, защищаться будет трудно. Слишком не равны силы. К тому же немцы в состоянии подбросить атакующим подкрепление, а у разведчиков могут быть только потери.

Демидов лихорадочно искал выход из положения. У разведчиков почти не оставалось патронов, экономить приходилось на каждом выстреле. Он оторвал взгляд от дороги и повернулся к реке. Там было спокойно. Три немца, пытавшиеся прорваться к дзоту, лежали в тех же позах, в каких их застал огонь разведчиков. Война для них уже закончилась. Очевидно, после этой потери их командир не решился на повторную атаку. И это уже облегчало задачу. Когда нет угрозы с тыла, смелее смотришь вперед.

Демидов снова повернулся к дороге. Ему почему-то захотелось узнать, видят ли немцы своих убитых на берегу реки. Но кромка берега от броневика не просматривалась. Кроме того, ее прикрывал бруствер траншеи. И Демидову пришла в голову мысль запастись дополнительным оружием.

— Подкользин, — негромко крикнул он и, когда тот повернулся к нему, приказал: — Иди сюда.

Подкользин, пригнув голову, подошел к Демидову.

— Сползай к тем немцам, — Демидов кивнул в сторону реки, — и принеси их оружие. Оно нам сейчас очень пригодится.

Подкользин, не говоря ни слова, словно уж, перевалился через край траншеи и пополз к берегу. И в это время на дороге, чихнув черным дымом, зарокотал броневик. Немцы или исправили повреждение, или останавливались для того, чтобы перезарядить пулемет. В бруствер траншеи, визжа и поднимая фонтанчики пыли, стали вонзаться пули. Они летели непрерывно, не давая поднять голову, чтобы проследить за дорогой. И это было самым страшным. Немцы в любую минуту могли оказаться около траншеи и забросать ее гранатами. Невидимый враг во много раз опаснее того, который находится перед глазами. От невозможности что-то сделать Демидов сжал зубы и мысленно выругался самыми нехорошими словами.

Сукачев словно услышал его. Из амбразуры дзота застучал пулемет, и Демидов почувствовал, что немецкие пули уже не вонзаются в бруствер, заставляя сгибаться и прижиматься к стенке траншеи. Он поднял голову и осторожно выглянул из-за бруствера. Броневик находился в пятидесяти метрах от него. Теперь он поливал огнем не траншею, а дзот. Но Сукачев отвечал ему, и броневик не ехал, а полз, как улитка. Он боялся оторваться от солдат, шедших вслед за ним, потому что без него они оказывались беззащитными. Они уже и так находились под огнем. Подойдя ближе к мосту, немцы невольно изменили угол обстрела, открыв тех, кто оказался в самом хвосте группы. Демидов увидел, как два солдата упали, словно налетев на невидимый барьер. Это стрелял Коваленок. Он бил короткими очередями, точно прицеливаясь и экономя патроны. Именно его огонь изменил ситуацию. Броневик сначала остановился, а затем, все так же отстреливаясь, начал пятиться назад. Демидов вздохнул, но вместо облегчения почувствовал вдруг навалившуюся на него безумную усталость. Такую усталость, что тяжело было пошевелить рукой. Не хотелось ни двигаться, ни говорить.

Звякая тремя автоматами, которые держал за ремни в широкой ладони, в траншею свалился Подкользин.

— Вот, возьми, — сказал он, протягивая Демидову «шмайссер».

Затем засунул руку за пазуху, достал оттуда два рожка и тоже отдал их командиру. Вытер рукавом измазанной в земле гимнастерки лоб и направился к Коваленку. Тот взял автомат, покрутил его, словно видел первый раз, перед глазами и положил около ног. Подкользин достал из-за пазухи еще два рожка и тоже протянул их Коваленку.

Немцы перестали стрелять, под прикрытием броневика они откатились назад, захватив с собой убитых или раненых. Подкользин даже поднялся на цыпочки, провожая их взглядом. Впервые за это длинное утро в траншее можно было стоять, не боясь выстрелов.

— Ну что, командир, может, переведем дух? — сказал Подкользин, глядя на Демидова. Глаза его хитровато блестели.

— Кому отдыхать, а кому готовиться к новому бою, — сухо ответил Демидов. — Ты думаешь, они на этом остановятся?

— Да хрен с ними, с немцами, — сказал Подкользин. — Нам о себе думать надо.

Он снова засунул руку за пазуху и достал оттуда фляжку. Побулькал ей около уха, но фляжка не издала ни одного звука.

— Полная, — удовлетворенно сказал Подкользин, отвинтил пробку и, зажмурившись, понюхал. — Чуть было не прозевал. Уже отползать стал, когда увидел ее под одним немцем. Они, видать, пьяные в атаку шли.

Подкользин отпил из фляжки небольшой глоток, чмокнул и, облизав губы, утвердительно произнес:

— Ром! — Затем протянул фляжку Демидову: — Пей!

Тот понюхал ром и сказал Коваленку, чтобы сходил в блиндаж к Сукачеву, проверил, как у него дела, а заодно принес закуски.

— У этого куркуля хлеба с салом полный вещмешок, — сказал Демидов.

— Может, и его позвать? — спросил Коваленок.

— Пусть у пулемета сидит. Мы ему во фляжке оставим.

Утро окончательно разведрилось. Тонкие, легкие, словно перышки, облака бесследно растворились в небе. Из-за ракитника, росшего на другой стороне реки, выскользнули первые, осторожные лучики солнца, начавшие несмело ощупывать землю. Роса на траве вспыхнула, озаряя перламутровой радугой пространство между траншеей и ведущей к мосту дорогой. И если бы не дальний бой, гремевший на передовой, новому, светлому дню можно было только улыбаться.

Коваленок принес из блиндажа полбулки хлеба и кусок сала. Демидов постелил плащ-палатку и, достав большой складной нож, порезал им на куски и хлеб, и сало. Подкользин передал ему фляжку. Демидов открутил пробку, несколько мгновений молча подержал фляжку в руке, затем запрокинул голову и, громко булькая, отпил пару хороших глотков. Подкользин тут же протянул ему хлеб с салом. Демидов передал фляжку Коваленку. Тот, прежде чем сделать глоток, понюхал сало, зажмурился и, покачав головой, сказал:

— У нас в деревне, когда кололи свинью, столько всякого добра из нее делали. И колбаски, и зельц, а уж сало копченое — во всей Беларуси такого не было. — Он положил сало на плащ-палатку, повернулся к Демидову и спросил: — Как думаешь, прорвутся наши к мосту?

— Почему ты об этом спрашиваешь? — насторожился Демидов. Ему показалось, что в голосе Коваленка звучала непривычная нотка.

— Если не прорвутся, на кой хрен нам его удерживать? Может, уйти, пока еще есть возможность?

Демидов понял, что Коваленок не зря терзается сомнениями. Если наши не прорвутся к мосту, его ни за что не удержать. Слишком уж неравны силы. Демидов не понимал, почему немцы до сих пор атакуют их только с одной стороны. Почему никто не приходит им на помощь с другого берега реки? Ведь там находятся все их резервы. Может, они, боясь наказания, не сообщили руководству о том, что мост захвачен русскими? Надеются сами, причем в самое ближайшее время, восстановить положение? Первый раз атака не удалась, и они готовят сейчас вторую? Однако делиться своими размышлениями с разведчиками Демидов не стал. Они и без него прекрасно разбираются в ситуации.

— Куда ты сейчас уйдешь? — рассмеялся Демидов, и смех его был совершенно искренним. — Ведь кроме этих дзотов и траншей, — Демидов обвел пространство рукой, — мухе спрятаться негде.

Он не стал говорить о том, что если бы пришлось отступать, надо было захватить с собой тело Коростылева. Разведчики никогда не оставляли своих товарищей на поругание врагу. Кроме того, не исключено, что у Гудкова тоже могли быть убитые или раненые. Да и не затем брали этот мост, чтобы, постреляв на нем, снова вернуть фашистам.

Коваленок приложил фляжку к губам, отпил несколько глотков и, тряхнув головой, протянул ром Подкользину. Прожевав хлеб с салом, сказал:

— Я это спросил потому, что ни наших, ни немцев у моста до сих пор нету. Пауза затянулась. А это всегда плохая примета.

— А ты, как старая бабка, в приметы не верь, — снова усмехнулся Демидов. — Ты лучше подкрепись поплотнее. У нас скоро такая горячая работа начнется, что о сале и подумать некогда будет.

И словно в ответ на его слова вздрогнула земля на хуторе. Черепичная крыша дома приподнялась и разлетелась на куски, подняв столб дыма и пыли. Демидов схватил бинокль и, прильнув к нему, направил его на хутор. Тот походил на развороченный муравейник. Снаряды падали один за одним, но немцы выскакивали из-под развалин и бежали подальше от разрывов. Первым из-под рушащихся строений выскочил броневик. Промчавшись метров триста, он остановился около развилки дороги, ведущей на немецкую передовую и мост. Демидов подумал, что броневик ожидает пехоту, без нее он много сделать не может. Так оно и оказалось. Когда к броневику подтянулись человек двадцать солдат, он двинулся вперед. «Только бы не к нам», — с тревогой подумал Демидов. Ему показалось, что немцы должны пойти к передовой, чтобы помочь своим, где наши, по всей видимости, прорвали оборону. Но броневик, не задержавшись на развилке, свернул в сторону моста.

Двигался он не спеша, но уверенно, стараясь, чтобы пехотинцы не отставали от него, и выглядел, скорее всего, не броневиком, а головным солдатом в колонне. Это совсем не походило на тот торопливый наскок, который немцы сделали во время первой атаки. И Демидов подумал, что на этот раз отбиться будет намного труднее.

Он посмотрел на дзот, из амбразуры которого торчал вороненый ствол чуть покачивающегося сукачевского пулемета, затем повернул голову налево, чтобы увидеть Коваленка и Подкользина. Оба они, положив автоматы на бруствер траншеи, так же как и Сукачев в дзоте, с нескрываемым нервным напряжением следили за приближающимся броневиком. Обычно спокойный Коваленок раскачивался, то приподнимаясь на носках, то опускаясь на всю ступню своих тяжелых, заляпанных речной грязью сапог. Все знали, что Коваленок очень следил за обмундированием, но времени на то, чтобы почистить обувь сегодняшним утром, у него не было. Демидов машинально перевел взгляд на свои сапоги. Они были такими же грязными, как у Коваленка. Да по-другому и быть не могло. Разведчики приводят себя в порядок только после того, как вернутся с задания. А когда наступит это время, никто из них не только не знал, но и не думал об этом.

Немцы начали обстрел дзотов издалека. Они уже пристрелялись по ним и сейчас били гораздо точнее, чем во время первой атаки. Демидов увидел, как полетели щепки от верхнего бревна, прикрывавшего амбразуру. У него защемило сердце. Если пулеметчик броневика возьмет чуть пониже, Сукачеву не сдобровать. И он бы взял, если бы по броневику не открыл огонь пулемет Гудкова. Пули, с дробным стуком визжа и рикошетя о броню, начали высекать искры. Броневик дернулся, на мгновение остановившись, но тут же двинулся дальше. Теперь он поливал огнем дзот Гудкова, стараясь подавить его пулемет. И Демидову подумалось, что им и на этот раз удастся отбиться.

Но тут заговорил еще один немецкий пулемет. Сначала Демидов не мог понять, откуда он стреляет. И только внимательно обшарив биноклем пространство за наступающими немцами, увидел, что они успели оборудовать огневую точку на краю кювета. Отрыли небольшой окоп и установили на его бруствер ручной пулемет. Во время первой атаки у них его не было. Значит, прихватили с собой сейчас. Когда они успели отрыть окоп, ни Демидов, никто из других разведчиков не заметили. Этот пулемет начал бить по дзоту Сукачева. Тот, по всей вероятности, не видел его, продолжая поливать огнем броневик. Но пули не причиняли ему вреда, и броневик, а за ним и пехота продолжали медленно приближаться к мосту.

Демидов не открывал огня из автомата, стараясь беречь патроны. Надо было подпустить немцев ближе, когда их пехота не сможет прятаться за броневиком, и тогда уж бить наверняка. Но у Подкользина, очевидно, сорвались нервы. Он сначала дал короткую очередь, потом стал стрелять, не останавливаясь. Судя по тому, что броневик продолжал двигаться, его огонь не причинял немцам вреда.

Демидов лихорадочно соображал, каким образом отсечь пехоту от броневика. Если этого не сделать, ситуация может стать критической. И в это время замолк пулемет Сукачева. В первое мгновение Демидов не понял, что случилось, хотя подсознательно ощутил, что вся обстановка резко изменилась в худшую сторону. Потом до него дошло, что огонь ведут только немцы и дзот Гудкова.

— Подкользин! — как можно сильнее напрягая голос, крикнул Демидов, но тот не слышал его.

На крик обернулся Коваленок. Демидов жестами показал ему, чтобы он позвал Подкользина. Подкользин нервно сдернул автомат с бруствера и, не скрывая досады, подскочил к командиру.

— Бегом в блиндаж! — приказал Демидов. — Проверь, что случилось с Сукачевым. Если ранен, становись на его место.

Подкользин, пригнувшись, кинулся в блиндаж. То, что он увидел там, заставило его остолбенеть.

6

Окровавленный Сукачев без гимнастерки и нижней рубахи полулежал на столе, пленный немец, до этого безмолвно сидевший в углу со связанными руками и остекленевшими от страха глазами, поддерживал его за голову и плечи, а радистка бинтовала раны. Сукачев был ранен дважды. Одна пуля соскользом прошила ему бок, раздробив ребро, другая прошла сквозь предплечье, но кость, по всей вероятности, не задела. Об этом можно было судить по тому, что Сукачев на весу держал руку, чтобы она не мешала бинтовать бок. Обе раны сильно кровоточили. Сукачев был бледен и, по-видимому, еще не совсем сообразил, что с ним произошло.

Зато Подкользин сразу оценил всю ситуацию. Достав из-за пазухи недопитую фляжку рома, он открутил крышку и поднес фляжку к губам Сукачева. Тот сначала мотнул головой и попытался отвернуться, но потом сделал маленький глоток. И только поняв, что во фляжке не вода, а ром, жадно припал к горлышку.

Радистка накладывала бинты умело, и Подкользин понял, что его помощь здесь не потребуется. Тем более, что ей помогал немец. Снаружи раздавался треск выстрелов, теперь уже автоматных, и Подкользин кинулся к пулемету. Броневик стоял на дороге, но к траншее, непрерывно стреляя на ходу, бежало около десятка немцев. Подкользин схватился за ручки пулемета и нажал на гашетку. Два немца, словно споткнувшись, сразу упали на землю, остальные залегли в кювет. Очевидно, они не ожидали, что замолчавший пулемет разведчиков снова заговорит.

Но перевести дух Подкользину не удалось. По дзоту, мгновенно развернувшись, ударил пулемет броневика. От бревна, прикрывавшего сверху амбразуру, отлетело несколько щепок. И если бы в этот миг броневик не двинулся вперед, пристрелявшийся по цели немецкий пулеметчик наверняка срезал бы Подкользина. Но броневик рванулся к мосту, и пулеметная очередь ударила вхолостую. Пули только подняли фонтанчики пыли сбоку от амбразуры. И тут Подкользин увидел, что у него кончается пулеметная лента. Сукачев расстрелял их все, вставив в пулемет последнюю. Деревянный ящик, в котором лежал ее конец, оказался пустым.

Немцы поднялись из кювета и снова пошли в атаку, но Подкользин понимал, что он может дать по ним только одну, последнюю очередь. Подкользин отвернулся от амбразуры и в бессилии обвел взглядом блиндаж. Радистка закончила бинтовать грудь Сукачева и теперь перевязывала ему руку. Сукачев сидел на столе рядом с рацией, он уже пришел в себя, мертвенная белизна отлила от его щек. Около него стоял немец, готовый в любую минуту помочь и Сукачеву, и радистке. А недалеко от немца у стены стоял ящик, полный патронов. Ими можно было зарядить не одну ленту.

— Комен зи мир! — закричал Подкользин, обращаясь к немцу.

Если бы кто-то спросил, откуда он знает эти слова, Подкользин бы не ответил. В школе он два года учил немецкий, но самой высшей оценкой по этому предмету у него была тройка. В разведке выучил только «Хенде хох!» С такими словами разведчики обращаются к немцам, когда берут их в плен. А тут он требовательно приказал пленному подойти. И тот, впервые за все это время, услышав обращенные к нему на родном языке слова, сначала вытянулся в струнку, затем подскочил к Подкользину. Но остальных слов, способных объяснить немцу, чего от него хотят, Подкользин не знал. Да и времени на объяснение не было. Цепь атакующих приближалась, снаружи по ней били из автоматов Демидов с Коваленком. Подкользин схватил пустую пулеметную ленту, протянул ее немцу и показал рукой на ящик с патронами. Пленный оказался понятливым. Он взял ленту и, встав на одно колено около ящика, торопливо начал набивать ее патронами. При этом искоса все время поглядывал на Подкользина.

Подкользин схватился за ручки пулемета и, прищурившись, посмотрел сквозь прицел на поле боя. Немцы шли в атаку цепью, автоматы Демидова и Коваленка не причиняли им вреда. И Подкользину показалось, что у разведчиков нет сил, чтобы остановить их. Броневик двигался уже без сопровождения, поливая огнем дзот Гудкова. Второй пулемет немцев молчал, боясь задеть вставших в рост атакующих. Подкользин прицелился в самого высокого, шагающего в середине цепи чуть впереди остальных. Немец шел вызывающе нагло, прижав к правому боку автомат и непрерывно поливая из него огнем траншею, в которой сидели Демидов и Коваленок. Подкользин обратил внимание на короткие, всего по щиколотку, сапоги немца. Ему показалось, что они до блеска начищены кремом. И это тоже выглядело вызывающе. Немец напоказ выставлял свою спесь, давая понять, что не боится русских. Даже в атаку он идет в начищенных сапогах. Подкользин подождал, пока немец сделает очередной шаг и, задержав дыхание, нажал на гашетку.

Немец замер на месте, чуть качнулся и, не сгибаясь, со всего размаху грохнулся на спину. Подкользин выдохнул, прицелился в другого, шедшего справа, и тот, словно споткнувшись, сначала упал на колени, потом повалился на бок. Но цепь все шла и шла, не считаясь с потерями. Подкользин занервничал и дал длинную очередь, уже не целясь. Как оказалось, она была последней, пулемет замолчал. А немцы все шли, хотя из цепи выпал еще один, убитый Демидовым или Коваленком. Подкользин почувствовал, как в груди собирается неприятный ноющий холодок охватывающего все тело страха и, не отрывая взгляда от поля боя, нервно протянул руку в сторону ящика с патронами. И тут же почувствовал, как кто-то вложил в его ладонь конец пулеметной ленты. Он мгновенно повернул голову и столкнулся взглядом с пленным немцем. Тот смотрел на него спокойно и бесстрашно. Подкользин откинул другой рукой замок пулемета, вставил в него ленту и снова припал к прицелу.

Немцы были уже совсем рядом, можно было даже различить их лица. Подкользин нажал на гашетку, но поскольку бил торопливо и почти не целясь, никто из атакующих не упал, даже не остановился. Цепь приближалась, уже готовая ворваться в траншею, но в это время на дороге, по которой двигался броневик, раздался взрыв. Броневик дернулся и, задымив, остановился, его пулемет тут же замолчал. Подкользин догадался, что кто-то из разведчиков Гудкова, незаметно пробравшись в кювет, бросил под броневик связку гранат. На немцев это подействовало сильнее пулеметного огня. Лишившись поддержки с тыла, они по инерции сделали еще несколько шагов вперед, потом начали разворачиваться и побежали к кювету. Подкользин, уже не торопясь, стал стрелять им в спины и достал своим огнем еще одного. Наконец все немцы залегли в кювете, и теперь огонь не доставал их. Но Подкользин все еще держался за ручки пулемета, готовый дать очередь, как только кто-то из немцев попробует поднять голову.

От пулемета его оторвал Сукачев. Когда Женя забинтовала ему руку, он, сморщившись от боли, встал со стола, подошел к Подкользину и положил ладонь на его спину. Тот нервно обернулся, но, увидев Сукачева, отпустил пулемет и рукавом рубахи вытер тонкую струйку пота, сбегавшую по щеке. Сукачев жестом показал ему, чтобы возвращался к Демидову.

— Ну, как ты? — спросил Подкользин, окидывая беглым взглядом перебинтованного товарища.

Сукачев взял здоровой рукой фляжку, запрокинув голову, отпил несколько больших глотков и, протянув ее Подкользину, сказал:

— Иди! Я здесь управлюсь без тебя.

Подкользин нехотя отошел от пулемета, остановился около Жени, долго и пристально разглядывая ее, потом сунул фляжку за пазуху и молча вышел из блиндажа. Демидов и Коваленок, навалившись грудью на край траншеи, осторожно выглядывали из-за бруствера, пытаясь разгадать действия немцев. Те продолжали лежать в кювете, не делая попыток подняться. Броневик дымил и, хотя погода была тихой и безветренной, запах тяжелой машинной гари доносился до траншеи.

Услышав рядом с собой шаги, Демидов обернулся. Около него, держа в одной руке немецкий автомат, остановился Подкользин.

— Что с Сукачевым? — спросил Демидов и снова через край бруствера посмотрел на дорогу, по обе стороны которой затаились изготовившиеся к атаке немцы.

— Ранен, — ответил Подкользин, набрасывая на плечо ремень автомата.

— За пулеметом стоять может? — все так же наблюдая за дорогой, спросил Демидов и подумал, что как только появится затишье, надо будет обязательно попроведовать Сукачева.

— Говорит, что может, — Подкользин неопределенно пожал плечами.

— Куда ранен? — Демидов повернулся к Подкользину и внимательно посмотрел на него.

— В бок и левую руку, — сказал Подкользин. — Радистка перевязала. — Подкользин чуть улыбнулся и добавил: — Ее бы в нашу группу на постоянно зачислить медсестрой. Классно бинтует.

— Слишком многого захотел, — ответил Демидов. — Нам ее дали только на эту операцию. Сегодня же должны вернуть в штаб полка.

— До этого еще дожить надо, — сухо заметил Подкользин и, стараясь не высовываться из траншеи, направился на свое место, где у него была оборудована огневая точка.

Коваленок достал бинокль и стал разглядывать в него то, что осталось от хутора. Дом и расположенные рядом дворовые постройки горели, выбрасывая к небу густые клубы тяжелого черного дыма. Около пожарища копошились немцы, по всей видимости, вытаскивая из-под обломков раненых и убитых. Глядя на них, Коваленок не хотел верить своим глазам. Артиллерия плотно накрыла хутор, и, казалось бы, после такого удара там не должно остаться ничего живого. Все, кто уцелел, пошли в атаку на мост. Но около хутора находилось не меньше сотни немцев. Они или где-то прятались, или подошли туда уже после артиллерийского налета. И Коваленок с тоской подумал, что и эти немцы пойдут сейчас штурмовать мост. Иного выбора у них нет. Чтобы спастись, им надо перебраться на другой берег.

Коваленок повернулся к Демидову. Тот тоже следил за немцами, но, почувствовав на себе взгляд товарища, встал во весь рост и, кивнув в сторону дороги, спросил:

— Ну и что ты скажешь?

— Хреново дело, Гриша, — опустив голову, произнес Коваленок. — Не пойму, почему до сих пор нет наших. Неужели не прорвали оборону?

— Стой здесь и следи за теми, что залегли в кювете, — сказал Демидов. — А я схожу в блиндаж за гранатами. Там их еще целый ящик.

Демидов накинул на плечо ремень автомата и, нагнувшись, направился в блиндаж. Он словно почувствовал, что нагнуться надо именно в это мгновение. Из окопчика у дороги ударила длинная пулеметная очередь. Она прошлась сначала над траншеей, потом пулеметчик перенес огонь на дзот. Сукачев не отвечал, и Демидов подумал, не зацепил ли его немец снова. Но пули не попадали в амбразуру.

В дзоте был полусумрак. Перешагнув порог, Демидов на несколько мгновений задержался около него и только после этого осмотрелся. На столе стояла рация, радистка сидела рядом с ней с наушниками на голове. Очевидно, ей что-то передавали из штаба полка. Сукачев стоял у пулемета, рядом с ним, припав на колено, немец набивал патронами пулеметную ленту. Увидев Демидова, Сукачев повернулся к нему, а немец еще ниже наклонил голову.

— Видишь? — спросил Демидов, кивнув на амбразуру.

У Сукачева были туго перебинтованы грудь и предплечье левой руки. На боку и руке сквозь бинты проступала кровь. Но держался Сукачев вполне нормально, на лице не было белизны, и если бы на нем была гимнастерка, никто бы не определил по его внешнему виду, что он ранен.

— Вижу, — как-то слишком безучастно ответил Сукачев. — И не завидую.

— Кому не завидуешь? — Демидов подумал, что Сукачев имеет в виду немцев.

— Себе. Кому же еще? — ответил Сукачев.

— А я не завидую им, — сказал Демидов, глядя в широкий просвет амбразуры.

— Товарищ лейтенант! — вдруг обратилась к нему Женя. — Из штаба полка запрашивают, как у нас дела и в чьих руках находится мост.

— Кто запрашивает? — резко повернулся к ней Демидов.

— Евглевский.

— Мост в наших руках, но если не получим сейчас же подкрепления, нам его не удержать.

— Какого подкрепления? — спросила Женя.

— Хотя бы пару танков.

— Евглевский говорит, держитесь. Подкрепление будет.

Сукачев, все время смотревший в амбразуру и не слушавший разговор, нажал на гашетку. Демидов бросил торопливый взгляд на Женю, оттолкнул локтем немца и, схватив ящик с гранатами, кинулся в траншею. Там уже стреляли Коваленок с Подкользиным. Немцы поднялись из кювета и шли в атаку сразу на оба дзота. Пулемет Гудкова бил короткими очередями, Сукачев же, наоборот, почему-то замолчал. Демидов понимал, что патронов надолго не хватит, поэтому пытаться остановить немцев за счет плотного огня не имеет смысла. Еще несколько очередей — и никакого огня с нашей стороны не будет вообще.

Он выбрал немца, который был ближе всего к траншее, прицелился в грудь и выстрелил одиночным патроном. Немец продолжал идти, как ни в чем не бывало. До того как ворваться в траншею, ему осталось пройти всего метров сорок. Автомат при стрельбе всегда забирает выше, поэтому во второй раз Демидов прицелился немцу между ног и, задержав, как учили, дыхание, нажал на спусковой крючок. Немец, как подкошенный, рухнул на землю. «Интересно, куда я ему попал?» — мельком подумал Демидов, ловя на прицел следующего. Через несколько мгновений упал и второй. Еще одного выбили Коваленок с Подкользиным. Цепь потеряла стройность. А когда на земле оказался еще один, гитлеровцы легли на землю, не пытаясь отползти в кювет. И тут же по траншее ударил пулемет. Пули впивались в бруствер, визжа, пролетали над самой траншеей. Демидов пригнулся, не понимая, почему немцу не отвечает Сукачев. Наверное, тоже бережет патроны. Но именно в это мгновение, словно услышав его, заговорил пулемет Сукачева. Он дал всего одну короткую очередь, после которой наступила неестественная тишина. Разведчики Гудкова тоже не стреляли, и сначала Демидов не понял, что произошло. Потом догадался: Сукачев срезал немецкого пулеметчика.

Он поднял голову из траншеи и увидел на поле только убитых немцев. Остальные каким-то образом успели отойти и залечь в кювет. Очевидно, под прикрытием огня своего пулемета, пока он еще работал. Демидов мысленно поблагодарил Сукачева, хотя понимал, что его короткая, но точная очередь дала разведчикам только маленькую передышку. От хутора к немцам подходила большая подмога.

Их было не сотня, как показалось вначале, а гораздо больше. Они шли открыто, не боясь попасть под пулеметный или автоматный огонь, и это только подчеркивало их отчаянную решимость. И Демидов понял, что эти немцы готовы лечь у моста все до одного или смять его разведчиков и прорваться на другую сторону. На этом берегу для них уже не было спасения.

Немцы начали стрелять еще до того, как огонь их автоматов мог серьезно угрожать разведчикам. Они не жалели патронов. Огонь был плотным, и вскоре пули завизжали над бруствером, вонзаясь в него и поднимая фонтанчики пыли. А когда поравнялись с теми, что залегли в кювете, снова заговорил их пулемет. Кто-то из наступавших заменил убитого пулеметчика.

Демидов не ощущал страха, у него не было предчувствия близкого конца. В полку его считали везунчиком, и это действительно было так. Хотя не раз приходилось попадать в такие переделки, из которых, казалось, невозможно выйти живым. Полгода назад они с Коваленком ходили в глубокий немецкий тыл. Задание было простым. Надо было наблюдать за противником, передвижением его войск, строительством линии обороны.

Сразу за позициями немцев, на краю лесной опушки, вдоль которой проходила дорога, они оборудовали маленькую землянку, хорошо замаскировали ее, и два дня вели наблюдения, нанося на карту артиллерийские позиции, расположение резервов, устанавливая порядок несения службы. Все это надо было передать в штаб армии. Но на третий день их обнаружили. К опушке леса, окружая разведчиков, выдвинулась целая рота. Кольцо окружения было таким плотным, что, казалось, сквозь него не пробиться и полевой мыши. Демидов с Коваленком, прижавшись спиной друг к другу, отстреливались до самой темноты. Немцы ждали, когда у разведчиков закончатся патроны, чтобы взять их живыми.

Ночью по дороге к линии фронта двинулась целая колонна тяжелых, крытых брезентом грузовиков. Один из них остановился в двухстах метрах от того места, где находились Демидов с Коваленком. У него что-то случилось с мотором. Дорога была узкой, и остальные грузовики начали объезжать сломавшуюся машину. Первый из них сразу же застрял в придорожной грязи. Через минуту оттуда донеслись громкие приказы и солдатская ругань. Очевидно, машину пытались вытолкать из кювета руками. Демидов молча кивнул Коваленку, и они, не говоря ни слова, поползли к дороге на крики немцев. Единственная надежда была на то, что, переключив внимание на застрявшую машину, они на минуту забудут о разведчиках. Те подползли вплотную почти к самым немцам, обогнули пулемет, хозяин которого копошился у машины, сползли в кювет и забрались в кузов последнего грузовика. В нем лежали ящики со снарядами, которые немцы везли на передовую. На этой машине они добрались до немецких артиллерийских позиций. А оттуда к утру перешли линию фронта и оказались у своих. Когда добрались до нашей траншеи, Демидов, все еще нервно поглядывая на Коваленка, произнес:

— Вот и скажи, что мы с тобой родились не в рубашках.

— Рубашки нам с тобой подарил Господь Бог, — ответил неразговорчивый Коваленок.

Сейчас Демидов непроизвольно повернул голову в тот конец траншеи, где изготовились к бою Коваленок с Подкользиным. Положив перед бруствером на край траншеи четыре гранаты, Коваленок напряженно смотрел на приближающихся немцев. Он нервно держал в одной руке автомат и походил на приготовившегося к прыжку затаившегося зверя. Подкользин, наоборот, казался спокойным. Лишь машинально поправил на голове каску, снятую с убитого немца. А затем, расставив пошире ноги и опершись локтем о край траншеи, положил на ладонь автомат и стал целиться в приближающихся немцев. Но первыми выстрелили не они с Коваленком.

Из амбразуры дзота, как и в прошлый раз, раздалась короткая очередь. И снова, как и тогда, тут же смолк немецкий пулемет. «Молодец, Сукачев, пристрелялся», — обрадованно подумал Демидов. Но это не дало разведчикам передышки. В отличие от предыдущей атаки немцы на этот раз не остановились. Наоборот, они ускорили шаг и неотвратимым валом покатились к траншее. Первым не выдержали нервы у Подкользина. Он начал торопливо стрелять и тут же попал в одного, но это не остановило атакующих. Они шли и шли, не обращая внимания на свистящие пули.

Вслед за Подкользиным открыл огонь Коваленок. Он бил короткими очередями, тщательно выцеливая жертву, и сразу выбил из цепи двух или трех немцев, но и это не остановило их. Они вели плотный встречный огонь, и, чтобы не попасть под их пули, Демидов по самый лоб вжался в траншею. Ниже опускаться было нельзя потому, что тогда он терял из виду поле боя. Он тоже начал стрелять, но после каждого выстрела опускался в траншею, поэтому не видел, попадал ли в кого-нибудь или его пули пролетали мимо. Стрелял и Сукачев. Каждой очередью он выбивал из цепи сразу по несколько немцев, а они все шли и шли.

У дзота Гудкова начали рваться гранаты, и Демидов понял, что там немцы подошли вплотную к траншее. Он приподнялся над бруствером и в пяти метрах перед собой увидел огромного рыжего фельдфебеля, без каски, с короткими, торчащими в разные стороны волосами и автоматом у самого живота, из которого он вел непрерывный огонь. Рукава серого, замусоленного мундира фельдфебеля были засучены по локоть, обнажая крупные, сильные руки. От таких рук, если они ухватят за шею, не отбиться.

Демидова спасло то, что в первое мгновение фельдфебель не заметил его. Он стрелял по Сукачеву, который продолжал косить немцев. Демидов вскинул автомат и нажал на спусковой крючок. Фельдфебель повернулся к траншее и на долю секунды их взгляды встретились. У немца были светлые, небесной голубизны глаза и большие белые ресницы. Падая и продолжая стрелять, правда, уже в землю, фельдфебель смотрел на Демидова полным недоумения взглядом. Он не мог понять, откуда тот взялся и почему выстрелил. В его глазах не было ни ненависти, ни презрения, ничего такого, что в иной ситуации могло вызвать неприязнь другого человека. С этим удивлением во взгляде он и рухнул на землю.

Немцы были уже совсем рядом. Демидов торопливо нажимал на спусковой крючок, но автомат почему-то не стрелял. Раздумывать было некогда, и Демидов, отшвырнув его в сторону, схватил гранату с длинной деревянной ручкой, выдернул чеку и, широко размахнувшись, бросил прямо в немецкую цепь. Затем схватил другую гранату и только после этого услышал разрыв первой. Коваленок с Подкользиным тоже начали швырять гранаты. Разрывы следовали один за другим, потом наступила тишина. Демидов осторожно выглянул из-за бруствера и увидел, что немцы побежали назад. Он машинально протянул руку к автомату, нажал на спусковой крючок, но выстрела опять не последовало. Демидов рывком отсоединил рожок, глянул в него и понял, что патроны кончились.

7

Еще раньше кончились патроны у Сукачева. Он бесполезно жал на гашетку пулемета, стараясь достать бегущих немцев, а когда пришел в себя и понял, что стрелять нечем, матерно выругался. Женя, съежившись и зажав уши пальцами, чтобы не оглохнуть от стрельбы, сидела около рации. Немец тоже сел в свой угол, обхватив руками колени и уставившись взглядом в земляной пол. Он выглядел совершенно безучастным.

Сукачев следил за отступающими фашистами до тех пор, пока те не отошли к повороту дороги. Над полем боя и в дзоте установилась неестественная тишина. Хутор все также продолжал гореть, выбрасывая к небу клубы черного дыма. Дымил и броневик, остановленный разведчиками Гудкова в нескольких десятках метров от моста. Запах горелой резины и машинного масла доносился до дзота, и Сукачев только сейчас уловил его. До этого все его внимание было поглощено боем. Он внимательно наблюдал за немцами, оставшимися на поле между дзотом и дорогой. Их было около полутора десятков. Все они лежали в тех позах, в каких их свалила на землю смерть, но часто среди убитых оказывались и только притворившиеся такими. При следующей атаке они начинали стрелять, и их огонь был особенно опасен. Ведь разведчики были уверены в том, что мертвые не стреляют, и не ожидали огня с этой стороны.

Сукачев неторопливо ощупал взглядом каждого немца и, как ему показалось, живых среди них не было. Когда начнется следующая атака, никто не знал, но пауза была как нельзя кстати. У Сукачева болели бок и рука, во время стрельбы приходилось сильно напрягаться. Он повернулся к Жене. На ее губах застыла настороженная извиняющаяся улыбка. Ей казалось, что она тоже должна была участвовать в бое, а не наблюдать за ним, молчаливо и отстраненно сидя у стола с рацией.

— Все, — сказал Сукачев, — отвоевались.

— Немцы ушли? — спросила Женя, и улыбка на ее лице просветлела. Ей подумалось, что самое страшное закончилось, теперь надо только дождаться, пока подойдут наши.

— Воевать больше нечем, — сказал Сукачев.

— Как нечем? — спросила Женя, оглядываясь. Ее улыбка сменилась испуганной растерянностью.

— Патроны кончились. Не видишь, что ли? — Сукачев кивнул на пустой ящик, в котором еще недавно находились ленты с патронами.

— И что же теперь делать? — Женя уже не скрывала страха. Она даже забыла о том, что на ее ремне висела кобура с заряженным пистолетом.

— Надеяться на Бога, — сказал Сукачев и, развязав свой вещмешок, достал оттуда лимонку. Подержал ее в ладони, глянул на немца и положил гранату на стол. — Есть хочешь? — он тряхнул вещмешок, в котором еще остались хлеб с салом.

— Нет, — сказала Женя.

— И я не хочу. — Сукачев сел на лавку, положил на стол локти. Вся его левая рука до самых пальцев была выпачкана засохшей кровью.

— Больно? — Женя показала глазами на забинтованную руку.

— Даже не знаю, — ответил Сукачев. — Саднит шибко. А теперь и морозить начинает.

— Может гимнастерку надеть? — спросила Женя.

— Какую? — Сукачев обвел глазами блиндаж. — Разве что с Коростылева снять?

Пробитая пулями гимнастерка Сукачева лежала у стены и была похожа на небольшую кучку хлама. Она была вся залита еще не высохшей кровью, и Жене стало неудобно за то, что предложила надеть ее. Она перевела взгляд на мертвого Коростылева, о котором вспомнила только сейчас. В пылу боя было не до него, в эти мгновения забывают и о мертвых. Ей до боли в сердце стало жаль Коростылева — сильного и улыбчивого человека, все время с нескрываемой симпатией бросавшего на нее мимолетные взгляды. Она замечала их, и ей было приятно внимание опытного разведчика. И вот теперь Коростылев закончил свою дорогу к победе у моста, который вместе с другими захватил у немцев. Гимнастерка ему, конечно, уже не нужна, но Женя ни за что не стала бы стягивать ее с мертвого человека. Тем более со своего товарища. Ей казалось это верхом кощунства.

— Потерпи немного, — пытаясь успокоить Сукачева, сказала Женя. — Я думаю, что наши уже вот-вот будут здесь.

— Тебя как звать-то? — спросил Сукачев, осторожно перекладывая раненую руку со стола на колено. — А то уже сутки вместе, а как звать не знаю.

— Чистякова, — ответила Женя. — А что?

— Да не по фамилии, я имя спрашиваю.

Сукачев повернулся к Жене и посмотрел на нее такими глазами, словно старался разглядеть что-то такое, чего не замечал раньше. В его взгляде были и доброта, и тепло, и простое мужское любопытство, и еще много других невысказанных чувств, отчего Женя даже смутилась. Она опустила глаза и, понизив голос, сказала:

— Женя.

— А меня Костя, — сказал Сукачев. — Я из Ростова. В армию забрали летом сорок второго. Как раз перед тем, как немцы взяли город. А ты откуда?

— Из Москвы.

— Да ну? — на лице Сукачева отразилось искреннее удивление.

— Правда. — Женя исподлобья посмотрела на Сукачева, стараясь понять, зачем ему нужны эти подробности. — Сама попросилась.

— В Москве женихов, что ли, не хватает? — Сукачев улыбнулся, обнажив две белых металлических коронки на верхних зубах.

— Причем тут женихи? — Женя невольно покраснела и опустила голову еще ниже. — У меня отца и брата на фронте убили.

— Ты хоть знаешь, что их убили. А я своих родителей никогда не видел, — сказал Сукачев. — Я детдомовский.

— И никаких родных не осталось? — спросила Женя.

— Никаких. Даже жениться не успел.

— Почему? — Сукачев показался Жене таким одиноким, что ей захотелось высказать свое сочувствие хотя бы на словах. — Немцы помешали?

— Сам себе помешал, — сказал Сукачев. — Перед тем как пойти в армию, два года в тюрьме сидел. Из нее меня и забрали. Сначала в штрафбат, а потом в разведчики.

— А за что сидел? — все с тем же сочувствием спросила Женя. — Подрался с кем-нибудь?

— Да нет, хуже, — Сукачев криво усмехнулся. — В разбойном нападении участвовал. А ты замужем не была?

Женя не расслышала вопроса. Она не могла понять, как храбрый и дисциплинированный разведчик Сукачев, тащивший на своей спине через линию фронта, а потом еще несколько километров по немецким тылам ее рацию, мог участвовать в разбойном нападении. Неужели в мирной жизни он мог совершать что-то плохое? Ведь у него такие добрые и внимательные глаза. Еще мгновение назад он так ласково смотрел на нее, что ей стало неудобно. Как же можно доверять ему после того, что он сказал? Если бы знала это раньше, никогда не пошла с ним в разведку. С разбойниками ей еще не доводилось общаться.

Женя откинула голову и еще раз внимательно посмотрела на Сукачева. Но сколько ни всматривалась, ничего подозрительного увидеть не смогла. У Сукачева было большое, круглое и с виду очень добродушное лицо. Его карие глаза смотрели открыто и ласково, не пряча в своей глубине ничего такого, что могло бы насторожить. Глядя в его глаза, ей даже казалось, что они знакомы уже давным-давно и знают все друг о друге. И то, что он сидел в тюрьме, оказалось для нее не полной неожиданностью, как вышло сейчас, а, скорее всего, неудачной шуткой.

— Замужем, говорю, не была? — снова спросил Сукачев, выводя ее из минутного оцепенения.

— Нет, — мотнула головой Женя.

— И мужика никогда не было?

— Какого мужика? — не поняла Женя.

— Обычного. Какого же еще? — усмехнулся Сукачев, и на этот раз его улыбка не понравилась ей. — С каким бабы спят.

— Я ни с кем не спала, и спать не собираюсь.

Женя вдруг вся залилась краской. Ей было стыдно поднять глаза на Сукачева потому, что еще никто никогда не разговаривал с ней о подобных вещах и таким тоном. Тем более мужчина. Ей хотелось соскочить и выбежать из блиндажа, и она бы сделала это, если бы не рация. Штаб полка мог каждую минуту запросить об обстановке у моста, и она должна была немедленно ответить. Она отодвинулась подальше и еще ниже наклонила голову. Женя сгорала от стыда, и никто не заставил бы ее сейчас поднять глаза на Сукачева.

— Жалко будет если такая деваха, как ты, попадет к немцам, — сказал Сукачев и положил ладонь ей на колено.

Женя вздрогнула и, соскочив как ошпаренная, со стола, прижалась спиной к стене. Сукачев попытался схватить ее за гимнастерку, но не успел. Раны сковывали движения. Женя хотела крикнуть, но вдруг увидела немца, который с любопытством смотрел на них. В его взгляде было что-то плотоядное, и ей показалось, что в это мгновение и Сукачев, и немец были заодно. Она стала судорожно шарить ладонями по стене и только тут вспомнила о пистолете. Рывком расстегнула кобуру и, положив ладонь на его рукоятку, сказала, отчеканивая слова:

— Если сунешься хоть на полшага, пристрелю!

— Вот это баба, — засмеялся Сукачев. — Не зря тебя послали с нами в разведку.

Он подтянул к себе вещмешок, достал хлеб и сало и начал есть, не глядя на Женю. Но, ощутив на себе взгляд немца, повернулся к нему. Долго и пристально смотрел на него, по всей видимости, специально делая паузу, чтобы успокоить Женю, потом спросил, показывая на хлеб:

— Есть хочешь?

Немец отрицательно покачал головой и, протянув руку к котелку, произнес: «Вассер». Сукачев пододвинул котелок к краю стола. Немец осторожно взял его двумя руками и начал пить. Пил он торопливо, большими глотками, вода, стекая по подбородку, лилась ему за отвороты френча. Очевидно, жажда мучила его давно, но испросить воды он не решался.

Женя смотрела на Сукачева и думала о том, что между ними теперь уже никогда не будет таких отношений, какие были раньше. Теперь он для нее не только товарищ по оружию, но и мужчина, который не прочь воспользоваться ей, как женщиной. И это угнетало больше всего. Даже сама мысль об этом переворачивала все ее существо. И она с горечью подумала, почему у всех женщин такая судьба. Почему их все время домогаются мужчины, почему мужчина и женщина не могут быть просто друзьями?

Ей вспомнилось, как на заводе, куда она пошла работать в самом начале войны, мастер цеха, зажав ее в углу, начал целовать мокрыми губами сначала в щеки, а потом и в губы, и пытался тискать грязной ладонью ее грудь. Все это было настолько противно, что не вызвало у нее ничего, кроме омерзения. Женя вырвалась из его объятий, отскочила на несколько шагов в сторону, презрительно плюнула и, не оборачиваясь, пошла на свое рабочее место. Больше мастер к ней не приставал.

И еще один такой же случай произошел с ней во время обучения на курсах радистов. Там к ней попытался приставать инструктор. Но Женя, уже получившая первый опыт, резко сказала ему:

— Еще раз сунешься, доложу начальству и загремишь на фронт.

Сейчас и докладывать было некому. Да и сама мысль об этом приводила в трепет. Женя не могла представить, как бы она могла смотреть после этого в глаза Глебову. Ведь он сейчас со своими бойцами пробивается к ней. Его слова: «Я хочу видеть тебя живой», — до сих пор звучали в ее сердце, как туго натянутая струна. И хотя Женя не сознавалась себе самой, но она тоже хотела видеть Глебова. И если бы он попытался поцеловать ее, она бы не отстранилась.

Снаружи снова началась стрельба, но на этот раз далекая, доносившаяся не то с передовой, не то из-за хутора. Сукачев резко отодвинул вещмешок и подскочил к амбразуре. Выглянув в нее, он сначала схватился здоровой рукой за голову, потом присел и произнес только два слова:

— Мать моя!

Женя никогда не видела его таким испуганным.

— Что случилось? — спросила она, но Сукачев не ответил.

Женя уже сделала шаг, чтобы подойти к амбразуре и самой выяснить обстановку, но вдруг увидела, как в ее просвете показалась граната на длинной деревянной ручке, затем раздалась автоматная очередь, граната выпала, ударилась о край амбразуры и взорвалась. Чудовищная сила бросила Женю на стену, она почувствовала, как острая, жгучая боль пронзила бок, ей сразу стало трудно дышать, и она, скользя вдоль стены, опустилась на землю. Ни Сукачева, ни пленного немца она не видела, взрыв затмил все. А в амбразуре вместо гранаты свешивалась изуродованная, окровавленная рука в немецком френче.

Ни Демидов, ни Коваленок не заметили, как этот немец подкрался к дзоту. Они перестали следить за рекой потому, что гитлеровцы атаковали с фронта. А когда их атака не удалась, разведчики были озабочены тем, как запастись патронами. Демидов сам сползал к убитому им фельдфебелю и забрал у него из подсумка два полных рожка. Заодно прихватил и автомат фельдфебеля.

Спрыгнув в траншею, он кинул один рожок Коваленку, а автомат фельдфебеля с неполным рожком передал Подкользину. Затем занялся своим оружием. Именно в этот момент немец, пробравшийся по берегу реки, подполз к дзоту. Атакующие понимали, что пока у разведчиков работает пулемет, отбить мост и снова завладеть переправой не удастся. Подкользин увидел немца, когда тот уже приготовился бросать гранату в амбразуру. Он выстрелил, почти не целясь, но очередь прошила лазутчика. Граната выпала из его руки и тут же взорвалась.

Услышав рядом с траншеей неожиданный взрыв, Демидов вскочил, пытаясь выяснить, что произошло. А когда увидел у амбразуры немца, понял, что теперь они остались без пулемета. О том, что у Сукачева кончились патроны, он не знал. Как не знал и о том, остались ли живы после взрыва Сукачев и радистка. Он уже сделал шаг в сторону блиндажа, чтобы выяснить это, но его остановил Коваленок.

— Гриша, ты посмотри, что там делается! — крикнул он, показывая рукой в сторону хутора.

От линии фронта по дороге и по обе стороны от нее катилась черная лавина. Наши прорвали оборону, и немцы бежали, пытаясь любой ценой проскочить на другую сторону реки. Не было сомнений в том, что эта лавина сметет все на своем пути. Остановить ее могла только хорошо организованная оборона с артиллерией и инженерными сооружениями. У разведчиков же, кроме автоматов да нескольких гранат, ничего не было. Но эта мысль посетила Демидова лишь мимолетно. Первое, о чем он подумал, это то, что еще до тех пор, пока немцы докатятся до моста, он успеет помочь Сукачеву, если тот ранен. И, оставив автомат на бруствере, кинулся в блиндаж.

В первое мгновение Демидов не узнал его. Рация была перевернута и искорежена осколками гранаты. Радистка лежала у стены и хрипло сипела. Сукачев прислонился окровавленной головой к пулемету и, похоже, не дышал. Немец тоже был ранен и смотрел на Демидова глазами, полными невыносимой боли. Демидов подскочил к Жене, взял ее за руку и спросил:

— Живая?

Она чуть приоткрыла глаза и тут же закрыла их. Демидов увидел большое кровавое пятно на ее правом боку.

— Держись за меня, — сказал Демидов и, приподняв Женю, посадил ее на стол. Затем начал снимать с нее гимнастерку.

— Не надо, — сказал Женя, вялым движением пытаясь оттолкнуть его.

Но Демидов убрал ее руку и стянул окровавленную гимнастерку. Лифчик был разорван и тоже окровавлен. Когда Демидов снимал его, Женя уже не сопротивлялась. От потери крови она впала в полузабытье. Осколок гранаты вошел в бок рядом с правой грудью и, по всей видимости, засел в легком. Женя тяжело дышала, на ее губах появились кровавые пузырьки. Рана сильно кровоточила. Демидов разорвал индивидуальный пакет, достал марлевый тампон, наложил его на рану и начал туго бинтовать. Женя открыла глаза и попыталась снова оттолкнуть его. Ей было неудобно, что Демидов не только видит ее обнаженную грудь, но и дотрагивается до нее руками. Но он сказал тихо и повелительно: «Сиди и не двигайся!» — и она перестала сопротивляться.

Перебинтовав, он надел на Женю ее окровавленную гимнастерку и подошел к Сукачеву. Положил руку на шею, стараясь нащупать артерию, и сразу почувствовал удары пульса. Сукачев тоже был жив, хотя и находился без сознания. Осколок гранаты попал ему в голову. Демидов торопливо начал перевязывать и его и в это время услышал шум моторов. Он выглянул в амбразуру и увидел танки, которые на полной скорости неслись по дороге к мосту. Немцы разбегались от них, но все так же плотной массой двигались к реке. Танки были наши, и Демидов понял, что вместе с ними пришло спасение.

Перевязав Сукачева, он осторожно положил его на пол и скосил глаза на немца. Тот лежал на земляном полу, вытянув окровавленные ноги и сложив на груди руки, и был похож на мертвеца. Почувствовав на себе взгляд Демидова, немец медленно открыл глаза. Демидов достал из кармана упакованный в вощеную бумагу бинт, бросил его немцу и вышел из блиндажа.

Танки, разрезав отступающих гилеровцев на две части, вышли к мосту. Два из них, съехав с дороги, развернулись и направили свои пушки на немцев. Остальные по одному, громыхая и раскачивая понтоны, перебрались на другой берег и тут же начали стрелять. Очевидно, с той стороны к передовой шло подкрепление. Но было уже поздно. К мосту на «студебеккерах», не обращая внимания на немцев, ехала пехота. Те сначала двигались за ней, потом остановились. Демидова удивило, что с немецкой стороны не прозвучало ни одного выстрела. По всей видимости, они уже поняли, что обречены.

Первая группа немцев, не доходя до моста, остановилась между дорогой и траншеей рядом с поляной, где лежали убитые. Они словно боялись перешагнуть через них. Разведчики, поднявшись во весь рост, следили за их действиями. Несколько немцев опустились на землю. Двое из них, вытянувшись, легли на спину, остальные сели, обхватив колени руками. По всей видимости, они были ранены или выбились из сил, убегая с передовой. Потом, как по команде, сели все остальные.

— Я пойду к ним, — сказал Демидов и одним рывком выскочил на бруствер.

Взяв на изготовку автомат, он медленным шагом двинулся вперед. Коваленок с Подкользиным с напряженным вниманием следили за ним, готовые тут же открыть огонь, если кто-то из немцев начнет стрелять. Но они не стреляли. Демидов подошел к сидевшим, жестом поднял одного на ноги и так же жестом приказал ему собрать оружие и сложить в кучу шагах в десяти от группы. Тот молча выполнил приказание. Оружие было не у всех, некоторые побросали его во время бегства.

А через мост на другую сторону реки все шли и шли наши войска. Между «студебеккерами», тянувшими пушки, Демидов увидел два «виллиса». Не доезжая до моста, они развернулись и направились к дзоту. В первой машине рядом с водителем сидел командир полка Глебов, сзади примостились трое автоматчиков. Во второй машине ехали особисты. Увидев Демидова, Глебов приказал свернуть к нему, а, подъехав, выскочил из машины, не дожидаясь, пока она остановится. Подбежав к Демидову, сначала обнял его, затем, пожимая руку, сказал:

— Молодец! Все-таки удержал мост. Ты знаешь, скольких людей ты нам спас? — Он снова обнял Демидова, прижимаясь к его колючей, небритой щеке. — Век тебе этого не забуду.

И Демидов понял, что прорыв немецкой обороны недешево обошелся полку. Если бы еще пришлось брать мост, потери бы возросли в несколько раз. На войне каждая победа добывается кровью. «Когда же она кончится?» — с горечью подумал Демидов, оглядывая поле, на котором лежали убитые немцы. Сейчас ему было жалко и их.

Глебов тоже обернулся, словно ища кого-то. Потом, повернувшись к дзоту, спросил:

— А где остальные?

— Коростылев убит, — сказал Демидов. — Коваленок с Подкользиным живы. Остальные ранены.

— А Женя? — не произнес, а выдохнул Глебов, и Демидов почувствовал в его вопросе и страх, и боль одновременно.

— Ранена, лежит в блиндаже. — Демидов опустил голову. — А что у Гудкова?

— Сейчас поедем к Гудкову, — сказал Глебов и приказал шоферу возвращаться на дорогу и останавливать первую санитарную машину. А сам вместе с автоматчиками бегом направился к блиндажу.

Женя сидела на земляном полу, свесив голову и привалившись левым боком к стене. Лицо ее было бледным и покрыто испариной. Женя тяжело дышала. Глебов схватил ее на руки, осторожно прижал к себе, уткнулся лицом в рассыпавшиеся волосы. Ему казалось, что еще никогда в жизни у него не было никого дороже этой девушки. Он осторожно вынес ее из блиндажа, приказав автоматчикам вынести Сукачева.

— А что делать с пленным? — спросил один из автоматчиков, показывая на раненого немца.

— Отведите его к тем, что сидят у дороги.

Женя открыла глаза и впервые за последние сутки увидела над собой солнце. Оно поднялось из-за реки и освещало наших солдат, двигавшихся через мост на другой берег, туда, куда переместился бой. Для нее он уже закончился. Глядя на солнце, она поняла, что будет жить. Да и как не жить, если ее нес на своих руках к стоявшей на обочине дороги санитарной машине командир полка Глебов. Она хотела крепче обхватить его рукой за шею, но не могла пересилить боль, которая не давала даже пошевелиться. Но ей все равно было хорошо.

Пока грузили раненых, к санитарной машине подошел Демидов. Особисты уже построили пленных в колонну и погнали их в тыл. Демидов хотел помочь санитарам, но Глебов сказал:

— Здесь они управятся без тебя, а ты собери своих мертвых. У тебя погиб Коростылев, а у Гудкова трое. Все остальные ранены. Командир дивизии приказал всех представить к награде, а тебя, как и обещал, — к Золотой Звезде.

Но Демидова не обрадовало это сообщение. Он чувствовал невероятную усталость, охватившую все тело. Не хотелось ни говорить, ни думать. Было одно желание — упасть на землю и заснуть. И еще одно мучило его. Коростылев просил написать письмо жене, если вдруг погибнет. Она осталась одна с тремя детьми. Он словно предчувствовал свою смерть. Но как сообщить семье эту страшную новость, Демидов не знал. Где найти слова, которые могут успокоить вдов и сирот? Да и есть ли они в человеческом лексиконе? Сгорбившись и опустив голову, Демидов побрел через дорогу к другому дзоту, где его поджидал Гудков. Демидов заметил, что его левая рука была перебинтована до локтя и висела на перевязи.

А войска, громыхая по настилу моста, все шли и шли туда, где рвались снаряды и продолжался бой.

Content

Станислав Вторушин
Посланец (сборник)

Посланец

Переправа