Арнольд Любекский

Славянская хроника

Введение

Из предпосланного хронике авторского послания к Филиппу, епископу Ратцебурга, мы знаем, что автором этой знаменитой хроники, продолжившей труд Гельмольда, «не завершённый должным образом»[1], и повествующей о событиях в северной Германии и, особенно, в Германской империи периода правления Генриха VI, Филиппа и Оттона IV, а также о событиях в Дании, прочих землях и о походах крестоносцев в святую землю и в Ливонию в период с 1171 по 1209 гг., был некий Арнольд. О происхождении и детстве этого Арнольда нам не известно ничего определённого, кроме того, что он сам говорит в своей хронике, а именно, что «он был оставлен отцом и матерью, и никто ни из князей, ни из магнатов не оказывал ему покровительства, но только милосердный Господь проявил к нему милосердие и оказал помощь»[2]. То, что он провёл свою жизнь или, по крайней мере, часть жизни в Любеке, опять-таки следует из его хроники, где он демонстрирует исключительное знание любекских событий[3], а также из его слов, когда он называет жителей Любека своими согражданами[4]. Устав церковного ордена, к которому он принадлежал, Арнольд поначалу соблюдал не слишком строго, в чём признаётся с большим смущением[5]. Он, правда, так и не сказал чётко, что это был за орден, но есть основания полагать, что это был орден св. Бенедикта. Ибо из хроники видно, что автор отличался исключительной эрудицией, а потому не преминул упомянуть о том, что император Генрих VI, будучи в Апулии, посетил Монтекассино, где «покоился блаженный Бенедикт»[6].

Если просмотришь список любекских клириков конца XII в., то среди свидетелей, которые присутствовали при дарении, сделанном епископом Конрадом каноникам кафедральной церкви в Любеке 21 ноября 1170 г., встретится некий Арнольд, страж или дарохранитель Любекского капитула[7]. В самой хронике рассказывается, что в 1172 г., когда на место епископа Конрада, умершего в Тире во время похода в святую землю, был избран Генрих, аббат монастыря св. Эгидия в Брауншвейге, некий Арнольд вместе с деканом Любекского капитула был отправлен в Люнебург к герцогу Генриху, а оттуда — в Брауншвейг, чтобы сообщить аббату Генриху о его избрании[8]. В 1177 г., когда епископ Генрих передал монастырю св. евангелиста Иоанна, — только что построенному и принадлежавшему ордену св. Бенедикта, — несколько мансов, расположенных в соседних селениях, и некоторые доходы[9], он также присутствовал там вместе с другими клириками и мирянами. После 1177 г. среди свидетелей грамот, относящихся к церковным делам Любекского диоцеза, страж Арнольд более не встречается, зато почти всегда встречается аббат Арнольд, настоятель этого монастыря. Это даёт нам основания полагать, что именно стражу Арнольду была пожалована должность «первого аббата монастыря св. Иоанна в Любеке». Нам могут возразить, что мол нигде не сказано, будто страж Арнольд соблюдал устав св. Бенедикта. Однако известно, что Любекский капитул был подчинён именно этому ордену. Некоторые также считают, что аббат Арнольд был монахом монастыря святых Эгидия и Ауктора в Брауншвейге и был призван оттуда Генрихом, епископ Любекским, в монастырь св. Иоанна в Любеке. К этому мнение, по-видимому, следует отнестись с большим вниманием на том основании, что Арнольд действительно довольно подробно описал события осады города Брауншвейга 1200 года[10]. Однако, он ни одним словом не намекает на то, что принадлежал к разрушенному монастырю св. Эгидия. Мнение это взято из не вызывающей особого доверия хроники о герцоге Генрихе в тех хрониках Гельмольда и Арнольда, которые она дополняет и из которых брали материал историки XIV века. Так или иначе, но известно, что некоторые монахи этого монастыря в Брауншвейге были призваны в Любек.

Из грамот конца XII — начала XIII вв., а также из самого текста хроники следует, что аббат Арнольд пользовался немалым влиянием среди любекских клириков. Так, он находился рядом с епископом Генрихом, когда тот заболел в монастыре св. Иоанна и умер там 29 ноября 1182 г.[11], а 18 июня 1195 г. был одним из посредников, призванных для улаживания спора при избрании епископа Шверинского[12]. То, что он присутствовал в качестве свидетеля при дарениях и подтверждении дарений Любекскому капитулу и часовне св. Иоанна, преобразованной в каноникат, сделанных Адольфом III, графом Гольштейна (в 1197 г.)[13], Дитрихом, епископом Любека (9 июня 1200 г.)[14], вновь графом Адольфом (11 июля 1201 г.)[15] и Альбертом, графом Ратцебурга (в 1211, 1212 или 1213 гг., — в грамоте отсутствует год)[16], свидетельствуют соответствующие грамоты. Не забывал он и о вверенном его заботам монастыре. Так, когда в 1181 г. император Фридрих находился в Любеке, он получил из его рук дворы и поля, которыми в последующем владел монастырь в городе и городской округе[17]. Когда он спустя малое время продал некоторые из этих дворов, то согласно объявленным условиям сохранил за монастырём их доходы[18]. То, что эти владения монастыря были расширены аббатом Арнольдом, также известно из грамот. Так, 3 февраля 1197 г. он за 200 марок серебра купил у Адольфа III, графа Гольштейна, селение Люгендорф и лес Грунсведиге[19], а затем приобрёл Папенхольт и, — в начале 1201 г. за 162 марки серебром, — селение Хузересдорф[20]. Кроме того, 4 декабря 1210 г. граф пожаловал монастырю селение Кукулюне «со всеми правами и всем, что к нему принадлежит, кроме трёх мансов, выделенных Новой церкви, но с прибавлением 4-х фунтов пшеницы на верхней мельнице, одного ласта ухи и одного модия животного масла на своей мытнице в Любеке»[21]. То, что папы также покровительствовали аббату Арнольду, правившему «нежнейшим насаждением епископа Генриха», следует из их грамот. Так, папа Целестин III 23 мая 1191 г. принял по просьбе Арнольда этот монастырь «под покровительство своё и св. Петра» и снабдил множеством привилегий[22]. Иннокентий III также взял монастырь под своё покровительство в 1207 г.[23] А в 1208 г., когда между монастырём и городом возникла тяжба из-за рыбного ставка, он назначил третейскими судьями епископов Шверина и Ратцебурга вместе с аббатом Люнебургским[24]. В каком году аббат Арнольд ушёл из жизни, в точности неизвестно; однако, известно, что его имя в последний раз встречается среди свидетелей в грамоте Альберта, графа Ратцебурга, данной после 1211 г., но до 1213 г.[25], а имя Герхарда, второго аббата, впервые значится в грамоте, данной уже в 1214 г.[26] Отсюда следует, что он умер по всей видимости или в 1213 г., или в самом начале 1214 года.

Реальных свидетельств того, что автором хроники был именно тот Арнольд, который, как мы попытались доказать выше, из стража Любекского капитула стал аббатом монастыря св. евангелиста Иоанна, у нас нет, но то, что это так, ни у кого не вызывает сомнения, — то, что так считали переписчики XV в., доказывают их надписи в рукописных книгах, а ныне это вообще стало всеобщим мнением. Дело в том, что, во-первых, в хронике излагается история века, когда жил аббат Арнольд; во-вторых, в ней рассказывается о достойных упоминания событиях из жизни монастыря, во главе которого он стоял[27]; и, в-третьих, тот факт, что автор почему-то умалчивает об имени аббата там, где о нём идёт речь[28], нельзя объяснить иначе, как тем, что он как раз и был этим аббатом. Никто не станет также отрицать, что рассказ о посольстве к аббату Генриху любекских каноников, среди которых был и страж Арнольд, не мог быть составлен никем иным, как только участником этого события.

То, что Арнольд был уже в преклонном возрасте, когда взялся за продолжение работы Гельмольда, свидетельствует его послание, обращённое к Филиппу, епископу Ратцебурга, который был избран в 1204 г. А тот факт, что ему была не известна булла папы Иннокентия III, улаживающая спор между епископом Ливонским и воинами Христовыми, говорит о том, что он завершил свою хронику до 1210 г.

В целом Арнольда можно признать одним из наиболее заслуживающих доверия историков его века: лишь некоторые из передаваемых им фактов явно недостоверны, как, например, поединок между Дрого и Ильёй, случившийся при осаде Анике[29], или перенесение известнейшего рассказа о короле Генрихе I Птицелове ко временам Генриха IV и отнесение его к какому-то сопернику этого императора[30]. Сравни также то, что он говорит о Фоме, епископе Кентерберийском (I, 14), и прочие передаваемые им чудеса и сказки[31]. Не следует также слишком полагаться на то, что он рассказывает об отдалённых странах и о деяниях императоров. Говоря об этом, он совершает немалые, а порой и очень грубые ошибки, как, например, сообщая о деяниях императора Фридриха в 1176 г., о Майнцском хофтаге 1184 г.[32] и о других событиях, которые он изложил кратко и небрежно[33]. Зато в других местах его сведения следует предпочесть всем остальным. При этом наибольшее значение имеют те факты, которые он узнал от своих друзей и близких лиц о событиях, непосредственными участниками которых они были, и включил в свою хронику. Так, очевидно, что очень многое из того, что он сообщил о Генрихе Льве, он узнал от Генриха, епископа Любекского, который одно время возглавлял монастырь св. Эгидия в Брауншвейге и сопровождал герцога в походах[34], а многое — от Конрада, следующего епископа Любека, а в последствии канцлера императора Фридриха и епископа Хильдесхайма[35]. Однако, другие сведения о Генрихе Льве и его людях, а также о событиях в северных странах, приведённые им с явными ошибками, явно взяты им из других источников. Так, сравни сообщения об осаде Хальденслебена (II, 11) и о войне между датчанами и славянами (III, 7). Что же касается походов в святую землю, предпринятых Фридрихом I и Генрихом VI, в которых принял участие Адольф, граф Гольштейна[36], и того похода Генриха VI, в котором участвовали 400 любекских мужей[37], то у аббата, конечно, не было недостатка в тех, кто сообщил ему о совершённых там подвигах или дал возможность ознакомиться со своими дневниками и заметками. Особенно в том, что он аккуратнейшим образом записал о деяниях графа Адольфа в 1196 г., он явно пользовался свидетельствами очевидцев[38]. Тем не менее, в отдельных случаях, которые слишком долго перечислять, он из-за незнания и невнятности изложения совершил ряд ошибок, из которых нас в особенности удивляет то, что он рассказал о коронации Саладина[39].

Кроме того, он вставил в хронику некоторые письма, бросающие свет на историю его века и совершённые тогда деяния. Так, в кн. I он вставил письмо любекского капитула к Генриху, избранному епископу Любека[40]; в кн. IV — письмо папы Климента III с призывом к походу в святую землю[41]; в кн. VI — два письма Балдуина о подвигах, совершённых крестоносцами в Константинополе в 1203 и 1204 гг.[42], а в кн. VII — два письма папы Иннокентия III к королю Оттону IV[43]. С грамотами, — кроме грамоты об основании его монастыря, слова которой он включил в свою хронику[44], — Арнольд, по-видимому, был незнаком. Зато были включены два отчёта: первый — канцлера Конрада, избранного епископа Хильдесхайма, «О положении Апулии и о трудах или искусствах Вергилия», адресованный Херборду, приора Хильдесхайма, полный сказок и ошибок[45]; а второй — «О положении Египта или Вавилонии, а также о положении Святой земли», написанный Бурхардом, — а не Герхардом, как неверно указано в книгах Арнольда, — викарием Страсбурга, отправленным в 1175 г. к султану Саладину[46]. Черпал ли Арнольд также и из письменных источников, не ясно; во всяком случае он не ссылается на авторитет того или иного автора. Однако, в некоторых местах заметно его сходство с современными ему авторами, прежде всего с «Большими Кёльнскими анналами», которые с 1176 по 1218 гг. были написаны рукой его современника (т. XVII, стр. 726)[47]. В ряде мест он, очевидно, пользовался также «Саксонской хроникой», а кое-где весьма близок к «Брауншвейгской рифмованной хронике» и так называемой «Хронике из Репгау». Что касается общей композиции всего труда, то он, как правило, довольно последовательно излагал материал и делал отступления только для лучшего понимания того или иного события. Тем более удивительно, что последовательность в некоторых местах явно нарушена, как, например, в V, 18 и VI, 4, где он рассказывает о смерти Абсалона, архиепископа Лунда, и Лиудольфа, архиепископа Магдебурга, нарушая тем самым хронологическую последовательность.

Никого не удивит то, что автор, ближайший друг Генриха, епископа Любекского, который, по-видимому, воспитал его в руководимой им школе Хильдесхайма или Брауншвейга[48], был привержен скорее партии Гвельфов, нежели Гибеллинов. Если всмотреться в его историю, то в глаза явно бросается тот факт, что он, движимый партийными интересами, не писал историю королей Генриха VI и Филиппа. Так, он резко отзывается о молодом короле, безрассудно, как кажется, передавшему для наказания своим слугам некоего клирика, говоря, что «после Деция ничего подобного никогда не слышали о королях»[49]. Это могло быть сказано только клириком, стоявшим на стороне Гвельфов. Однако, Арнольд желал скорее примирения между князьями, нежели усиления противостояния, о чём свидетельствует его великая радость по поводу заключения брака между пфальцграфом Генрихом и Агнесой, дочерью Конрада, пфальцграфа Рейнского, благодаря которому в Саксонии, наконец, установился мир[50].

Стиль речи Арнольда в нашем издании может показаться читателю не столь безукоризненным, как то казалось ему до сих пор. Ведь в предыдущих изданиях многое было изменено ради улучшения текста и по своему обыкновению исправлено издателями. Уже нельзя отрицать, что в последовательности времён, в речевых оборотах и роде слов он очень часто ошибался, вводимый в заблуждение правилами родной речи. Перечислять здесь все его ошибки было бы слишком долго. Никого не удивит тот факт, что очень многие места были вставлены им из повседневной монашеской речи, какова была присуща Арнольду, но, возможно, удивит исключительное знание этим клириком римских поэтов. Вот те из них, кого нам удалось отыскать в настоящем труде:

Пять цитат из Вергилия:

V, 28: «им в кратких словах герой ответствовал так» из Энеиды, VI, 672.

V, 29 и VI, 6: «вот до чего сограждан распри их довели» из Буколик, I, 71 — 72.

III, 19: «не нам меж вас решать состязанье» из Буколик, III, 108.

VII, 18: «Мантуя, слишком, увы, к Кремоне близкая бедной» из Буколик, IX, 28.

Пролог: «ни словом, ни пером не можем сравниться с учителем». Слова явно взяты из Буколик, V, 48: «Ты не свирелью одной, но и пеньем наставнику равен», но с изменением смысла.

Пять цитат из «Науки поэзии» Горация:

III, 6: «долго думал, поднимут ли плечи эту ношу или нет»; ср.: «долго рассматривай, пробуй, как ношу, поднимут ли плечи» (39).

V, 7: «чтобы он знал, что где именно должно сказать, а всё прочее после,

Где что идёт; чтобы он знал, что взять, что откинуть» (43 — 44).

VII, 16: «не довольно стихам красоты, но чтоб дух услаждали» (99).

V, 13: «потому что свобода перешла в своеволие, и хор постыдно умолк,

И она по закону вредить перестала» (282 — 284).

VII, 8: «или полезными быть, иль пленять желают поэты» (333).

Пять цитат из Овидия:

II, 14: «всегда находят оправдание для своей ошибки» (Фасты, I, 32).

III, 13: «толпа дружбу ценит по пользе» (Письма с Понта, II, 3, 8).

VII, 12: «всё, что людям дано, как на тонкой подвешено нити,

Случай нежданный, глядишь, мощную силу сломил» (Письма с Понта, IV, 3, 35).

IV, 2: «не пристало царю носить женское имя» (Героиды, II, 112).

II, 4: «вижу, что грозят мне войною» (Лекарство от любви, 2).

Одна цитата из Стация:

V, 10: «поднялся в высоком дворце ропот» (Ахилл., II, 76).

Одна цитата из Фортуната:

I, 10: «остался памятен в веках» (Песни, IV, 20).

К ним следует добавить семь стихотворных отрывков из Вергилия, Овидия, Лукана, которые встречаются в письме канцлера Конрада (V, 19):

1. «Нагой на чужом песке лежал Палинур» (Вергилий, Энеида, V, 871).

2. «Первой соизволила петь стихом сиракузским эта муза» (Вергилий, Эклоги, VI, 1; 2).

3. «Мантуя, слишком, увы, к Кремоне близкая бедной» (Буколики, IX, 28).

4. «Город родной мой Сульмон, водой студёной обильный» (Овидий, Скорбные элегии, IV, 10, 3).

5. «Море зовётся Икарийским, потому что Икар, сделав крылья, вопреки человеческой природе шагнул ввысь по воздушной тропе, но … окончил там свои дни» (Овидий, Искусство любви, II, 44 — 45).

6. «Ускоренным маршем пройдя через эти города, а также через несчастья Модены» (Лукан, Фарсалия, I, 41).

7. «Очутились у волн мелководного Рубикона» (Лукан, Фарсалия, I, 213).

Сюда же мы относим довольно большое количество стихов и отрывков, которые мы не смогли отнести к тому или иному поэту:

I, 11: «они долго сражались врукопашную, нанося и отражая удары друг друга». Эти слова, по-видимому, взяты из какой-то песни.

II, 2: «он с невероятной хитростью использовал для этого всякое средство».

II, 18: «подняв оружие против отца, изгнал его».

II, 22: «надеясь спастись оттуда по воде».

III, 2: «когда она достигнет брачного возраста».

III, 3: «ибо он с самого детства следовал за Христом», и пр.

III, 3: «стал монахом и занялся монашескими обязанностями».

III, 5: «жил с целомудренной женой в целомудренном браке».

III, 7: «но так ничего и не добились».

IV, 1: «он всё ещё карает щадящей рукой».

IV, 1: «служат Богу».

IV, 1: «нынче настал конец света, ибо нет более уважения к духовенству».

IV, 7: «да не украшается любящий хороводы народ, как обычно!».

IV, 13: «был подхвачен течением реки и унесён туда, куда не хотел».

V, 15: «так прошёл целый год».

V, 16: «тем не менее, упорно действуя оружием».

V, 23: «когда об этом стало известно очень многим, это вызвало сильное недовольство».

V, 26: «но хитрость искусителя не смогла помешать им».

V, 28: «тяжело вспоминать об этом».

VI, 13: «Увы! Увы! Сколько вдов рыдало после этого и проливало слёзы!».

VI, 19: «на год взял на себя содержание нашего флота».

VII, 3: «если такое преступление останется безнаказанным».

VII, 12: «Поражённая смертью мужа и жестоко страдая от бремени,

Она умерла; так двое лишились жизни в одной».

Если ко всему этому добавить строчку из Сапфо (V, 11) и стихотворения, сочинённые самим Арнольдом, то окажется, что среди людей XII и XIII веков Арнольд был одним из самых образованных. — Он воспользовался манерой древних писателей также в том, что часто приводил довольно длинные речи, как и Гельмольд: ср. V, 28; VII, 17.

Хроника Арнольда в первые века после его смерти была по всей видимости мало известна. Удивительно, что Альберт Штаденский, живший по соседству и писавший свои анналы в том же веке, явно не пользовался ею. Её не знали ни Пресвитер Бременский, ни автор «Хроники североэльбских саксов», ни авторы написанных отечественным языком Любекских хроник. Из этого, очевидно, следует, что рукописный оригинал хроники долгое время хранился в монастыре св. Иоанна, и это наше мнение подтверждается исключительной редкостью древних пергаментных списков.

Первым, кто, как кажется, расширил свой труд рассказами из Арнольда, был автор латинской версии хроники Репкова, который отчасти дословно выписал некоторые места из гл. 1, 2, 8 кн. I; см. у Массмана, стр. 423.

Далее, фрагменты некоей хроники из епископства Бранденбург, которые упоминают о странствии Генриха Льва, также, очевидно, черпали материал из Арнольда (I, 1); см. у Риделя, nov. cod. dipl. Brandenburg, IV, 1, p. 273.

Затем автор XIV в., написавший историю о герцоге Генрихе, дословно выписал некоторые данные из Арнольда. Его текст, там, где он явно пользовался отличным списком, мы сочли необходимым снабдить в некоторых местах критическими замечаниями.

Очень многое из неё, лишь слегка изменив некоторые слова, заимствовал Герман Корнер, чья хроника была написана около 1435 г. Однако, он, по-видимому, не знал самого имени Арнольда. Но не следует считать, будто он пользовался книгой Арнольда хорошего качества и более содержательной, чем наш экземпляр.

Альберт фон Круммендик, который рассказывает о епископах Генрихе, Конраде II, Дитрихе в «Хронике епископов Любекских», также многим обязан Арнольду, но не упоминает его имени.

Очень многое из Хроники Арнольда почерпнул Альберт Кранций в книге «Метрополь. Вандалия. Саксония».

Павел Лангий очень хвалил эту Хронику в «Хронике Цейца» под 1189 и 1198 гг.

Существуют следующие рукописные книги Хроники Арнольда:

1.1*. Среди рукописей старинной королевской коллекции в Копенгагене хранится бумажный список под № 2288. Он озаглавлен следующим образом:

«Хроника аббата Арнольда, к которой примыкает хроника Гельмольда, пастыря в Бузо Любекского диоцеза.

Хранится в замке Шауэнбург.

Эту хронику выписали из старинной рукописи по поручению благороднейшего и сиятельнейшего мужа Арнольда Хвитфельда схоластики из Рибе, умоляя его извинить их, если они где-нибудь сохранили обычную для монахов древнюю орфографию или не в полной мере разобрались в сплетении слов и сокращениях текста. 1579 г.».

Этот квадратной формы апограф был написан на 18 состоящих из 12, а некоторые — из 10 или 14 листов тетрадях, отмеченных на первой странице 18 первыми буквами алфавита, которые выполнены красной краской. Выяснено, — и это доказано самим заглавием рукописи, — что почерки разных людей, следуя друг за другом, настолько расходятся между собой, что мнение, будто большинство тетрадей были написаны одним схоластиком, следует отвергнуть. При написании названий глав использовалась главным образом киноварь, а кое-где и зелёная краска; на последней странице переписчик добавил киноварью слово «Конец» вместе с фигурой, которая очень часто встречается в конце печатных книг XVI века, и надписал: P.G. mp. Этот апограф уже много лет назад был передан фон Вайтцем из Копенгагена в наше пользование, а недавно вместе с прочими сокровищами Копенгагенской библиотеки весьма любезно отправлен к нам в Гамбург. Он, судя по всему, восходит к списку, имеющему огромное значение в выстраивании слов Арнольда. Однако, по поводу этой книги до сих пор идут споры. Так, полагают, что это не утерянный ранее список Ранцау, а другая, также по большей части утерянная старинная книга, два фрагменты которой хранятся в Праге и Брюнне и которая является его архетипом.

Фрагмент рукописного Пражского списка, ныне хранящийся в Национальном музее, содержит всего 8 листов. Несколько лет назад он был отправлен к нам в Гамбург. Он начинается с главы 5-й кн. III словами: «умножаясь, словно ливанские кедры», и заканчивается главой 10-й той же книги словами: «ты слышатель слова». Текст записан по 31 строке на страницу; названия глав, также как и их начальные буквы выполнены киноварью и не имеют нумерации. Переписчик не избежал ошибок, некоторые из которых были исправлены ещё в древности.

Брюннский фрагмент, отмеченный Керронием, чьи рукописные книги приобрела коллекция провинциальных чинов, под № 27, Ваттенбах предоставил в наше пользование в 1848 г., когда мы ездили в Австрию, а в 1859 г. попечители этой коллекции весьма любезно переслали его к нам в Гамбург. Фрагмент, к которому ныне примыкает список посланий Горация, написан в XIII в. и состоит в настоящее время из шести тетрадей по восемь листов в каждой, кроме первой и третьей, которые состоят из шести листов; причём легко установить, что первая тетрадь, в которой ныне отсутствует в конце целый лист, раньше также состояла из восьми листов. Внизу на первой странице каждая тетрадь отмечена более поздней рукой той или иной буквой: вторая отмечена буквой H, третья — I, четвёртая — K, пятая — L, а шестая — M; отсюда следует, что первая тетрадь Брюннского фрагмента была седьмой тетрадью всего списка; той же рукой на последних страницах тетрадей записаны стражи, которых называют типографами. Этот фрагмент, который содержит почти третью часть Арнольда, — от слов: «мужа, брата маркграфа Конрада» (IV, 2) до слов: «оглушённый внезапным падением, озирался в поисках помощи» (V, 27), — не пощадило жестокое время. Так, из первой тетради уцелело всего четыре листа, во второй внизу с внутренней стороны обгорели первый и второй листы, а в шестой — восьмой лист. Тем не менее, исключительно толстый пергамент списка оказал огню яростное сопротивление, так что в этих местах утеряны лишь немногие буквы. Но, поскольку жир пергамента от высокой температуры расплавился и окрасился в тёмный цвет, а сам пергамент сильно обгорел в разных местах, то, несмотря на все усилия, разобрать там что-либо невозможно.

Текст записана по 31 строке на страницу; строки проведены чёрной краской, причём первая и третья из них, а также последняя и третья с конца проведены через весь пергамент; текст с левого и правого края ограничен двумя линиями, также проведёнными через всю страницу. Сам текст выполнен красиво и аккуратно, замечателен краткостью и изяществом отделки; эта тщательность заметна также в цифрах, добавленных ради нумерации, в почти всегда чётко прописанных буквах, а также в некоторых вписанных между строк и полезных для читателя заметках. При написании названий глав, которые не имеют нумерации, и их начальных букв, украшенных сверх того синими линиями, проведёнными кистью и не выходившими за пределы букв, использовалась киноварь. Их более древняя форма резко отличается от той, которую использовали в более позднюю эпоху. Буквы, как то видно по приведённому нами в качестве образца тексту, имеют округлую, не заострённую и не изломанную форму; в нескольких первых строках страниц встречается также продолговатая форма букв, как в грамотах XIII в. Заглавные буквы, особенно, E, M, R, V ты найдёшь как в первых словах предложений и в именах собственных, так и в обычных словах; и тут, и там все слова записаны заглавными буквами, как AMEN, MARIA, SURS. Кроме того, следует обратить внимание на то, что сложно различать «d» и «cl», несколько раз вместо дифтонгов «ae» и «oe» используется вокальное «e» с прибавленным снизу крючком (ę); в середине слов буква «d» редко когда соединена с другими буквами (ď); текст почти всегда записан кратко; буква «i» тут и там обозначается с точкой и, чтобы уберечь читателя от ошибки, в конце слов часто удлинена (ĺ); буквы «v» и «u» встречаются вперемежку в начале и в середине слов. Некоторые особенности этого списка, по-видимому, не были характерны для того века, когда он был написан. Так, писец почти всегда писал «ti» вместо «ci», «ci» вместо «ti» (amiticias, faties и пр.) и очень часто «np» вместо «mp». Здесь следует также упомянуть, что список писался неравномерно, что часто встречается в старинных книгах. Численность строк всегда одинакова, но, хотя в целом буквы записаны разрежённо и форма их более толстая, ты найдёшь места, где буквы уже и мельче. Это произошло потому, что писец пользовался разными перьями и пергамент не всегда был одинаково выбелен. Несколько раз он, по-видимому, списывал текст не подряд, слово за словом, а оставлял пропуски, чтобы сделать потом вставки. Поэтому, если места не хватало, он писал буквы более узко или вставлял их между строк. Порядок слов в последующем часто менялся, и к тем словам, которые нужно было поменять местами, сверху добавлялись две чёрточки. На полях от того места, где был написан текст, то тут, то там добавлялось впоследствии пропущенное по порядку слово. Хотя это и вызывает немалое удивление, но ввиду согласия фрагмента с прочими списками, приходится отказаться от мнения, будто эти поправки были сделаны в списке, в целом написанном столь тщательно и аккуратно, корректором, по своему усмотрению изменившим слова Арнольда.

То, что эти два фрагмента относятся к той древней рукописной книге, которая был выписана схоластиками из Рибе, доказывается аргументом, следуемым из самого их внешнего вида и весьма очевидным: все пять тетрадей Брюннского и одна тетрадь Пражского фрагментов начинаются и заканчиваются теми же словами, что и тетради Копенгагенского апографа, отмеченные буквами H, I, K, L, M и E. Совпадение могло иметь место только в том случае, если предположить, что тетради Шаумбургского списка ради быстрейшего завершения апографа были разрезаны и переданы для переписки отдельным схоластикам. Сила этого единственного в своём роде аргумента отнюдь не умаляется для обоих фрагментов сравнением их с Копенгагенским апографом; ибо все несовпадения почти целиком сводятся к легко изменяемой тут и там орфографии и к некоторым ошибкам, совершённым при расшифровке сокращений древнего текста, в которых схоластики из Рибе, по их собственному признанию, не слишком хорошо разобрались. Если сравнить между собой Брюннский и Пражский фрагменты, то сразу же бросаются в глаза явные признаки их связи — то же количество строк и тот же способ написания (напр. Sclauiam, Sclaui, Sclauorum, uelud, illut, set, eciam, Frithericus, Wldensis и т.д.). Возраст списка, разрозненные листы которого хранятся в Праге и Брюнне, по-видимому, довольно верно определил Добровский, когда позаботился добавить к прикреплённому спереди Брюннского фрагмента бумажному листу фразу: «Итак, эта едва третья часть всей хроники Арнольда, этот фрагмент XIII в. имеет величайшую ценность благодаря своему возрасту». И приписал внизу своё имя. Весь список некогда хранился в библиотеке замка Шаумберг (вернее, Шаумбург), как это следует из заглавия Копенгагенского апографа. Поэтому мы считаем, что автор посвятил его одному из графов Шаумбургских, который позаботился сделать множество копий этого произведения и, очевидно, один экземпляр отправил Филиппу, епископу Ратцебурга, чьё имя вписано в начале книги, как то доказывает обращённое к нему послание.

Если дело обстоит именно так, то никто не станет отрицать, что Копенгагенский апограф, как копия Шаумбургского списка, там, где позволяет вернуться к этому исходному тексту, просто не имеет цены, особенно там, где заканчивается. Впрочем, он не может считаться апографом, выполненным тщательно и по правилам. Ибо схоластики из Рибе, хоть и понимали в целом текст старинной книги, но не избежали по их собственному признанию, ошибок в расшифровке текстовых сокращений, часто путали формы относительных местоимений per, pro, prae, а также слов Dei и Domini, ergo и igitur, nec и vero, nec и nunc, nisi и non, noster и vester, omnino и communio, quare и quia, quasi и quia, quoque и que, tamen и tantum. Некоторые места, из-за небрежности и невежества этих схоластиков выписанные с наибольшими ошибками, мы упомянули в критических замечаниях. Впрочем, не все они грешили столь часто и следует отдельно различать того или иного схоластика. Поэтому мы отмечали в критических замечаниях начало и конец каждой тетради. Наибольшее доверие они вызывают в отдельных словах и в порядке слов, но в орфографии слов, по-видимому, по приказу Хвитфельда, несколько отступают от оригинала. Следует также добавить, что Пражский и Брюннский фрагменты отмечены в критических замечаниях № 1, а Копенгагенский апограф — № 1*.

2. Список Арнольда отличного качества хранился некогда по свидетельству Бангерта в библиотеке Ранцау. То, что помимо Арнольда он содержал также всего Гельмольда или какую-то его часть, маловероятно; ибо разночтения этого списка, относящиеся к одному месту Гельмольда, по-видимому, возникли из-за ошибки перепутанных между собой типографом списков Бекелия (B) и Ранцау (R). В этой книге слова Арнольда почти не были искажены из-за ошибок писцов, а оставшиеся огрехи полностью устранены, что Бангерт отметил при исправлении огрехов прочих книг и изданий. Поэтому очень жаль, что этот список пропал; ибо теперь уже нельзя проверить, был ли он архетипом Копенгагенской рукописи. Кроме Бангерта этим утерянным списком пользовался также Мейбомий.

3. В 1837 г. Риделий обнаружил в кафедральном архиве Гавельберга рукописную книгу Арнольда, позже перенесённую в Берлинскую королевскую библиотеку. Сравнив её с изданием Бангерта и тщательно переписав, Зигфрид Хиршио тут же передал её в наше пользование; позднее, когда она по распоряжению Пертца, занятого завершением её издания, была отправлена в Гамбург, мы вторично и не без пользы просмотрели её.

Небольшой по размеру список из 126 пергаментных листов квадратной формы состоял, по-видимому, из 18 тетрадей; внизу последней страницы каждой из них стоял их порядковый номер, — кроме 16-й тетради, которую писец по ошибке обозначил номером 6. Однако первая тетрадь, первый и второй листы второй тетради, второй и третий шестой, второй, третий, четвёртый и восьмой листы семнадцатой и первый и последний листы восемнадцатой тетради, — ибо в этих двух тетрадях количество утраченных листов считается по объёму лакун, — ныне отсутствуют. Кроме того, поскольку некоторые сохранившиеся в начале и конце списка листы подпорчены грязью и водой, возникло очень много лакун меньшего объёма, которые также, как и большие, возникшие из-за потери листов пропуски, мы аккуратно выписали в критических замечаниях; здесь же мы упомянем лишь то, что первые слова Берлинского списка: «обратившись к герцогу» (I, 11), а последние, — в гл. 30 книги V, которая разделена в этом списке на две главы и помещена после VII, 19, — «держаться догматов принятой им веры». Листы списка пронумерованы рукой XV в.; до сих пор заметны цифры 39, 40, 41, 42 (в списке, сохранившемся ныне, это листы 30, 31, 32, 33); когда лист списка, который ныне считается 30-м и является последним листом пятой тетради, был помечен этой рукой как 39-й, первый лист всего списка, очевидно, или уже был утерян, или ещё пустовал.

Примечательно, что в способе написания список весьма близок к Гамбургскому списку Рийенских анналов (1); в целом он был сделан тщательно и по правилам (это доказывают также музыкальные ноты, добавленные в VI, 20 к названиям воскресных дней), хотя в ошибках, огрехах и пропусках и тут нет недостатка. Страницы содержат по 26 или 29 строк, проведённых чёрной краской; начальные буквы глав аккуратно выведены красной или синей краской и украшены синими или красными линиями, резко выходящими за пределы букв. При написании киноварью названий глав писец, мало заботясь о ценности сочинения, не считал нужным писать их полное содержание, но очень часто в качестве обозначения новой главы писал лишь: item de eodem или de eodem («о том же самом»). Названия глав не имеют нумерации, а в книгах VI и VII обозначены только их начала. Судя по всему, список был создан в конце XIII в.

4. 5. О списке Бекелия, ныне хранящемся среди рукописных книг библиотеки Копенгагенского университета, мы довольно подробно рассказали выше, во вступлении к Гельмольду. Писец первого списка, который, как мы решили выше, написал эту книгу в конце XIII в., к последним словам Гельмольда на том же листе прибавил первые слова Арнольда, однако не так, как это делали писцы более позднего века, сводившие воедино труды различных авторов, но тщательно их различавшие. Надписав над историей Арнольда: «Пролог следующего труда», писец, о котором мы сказали, приписал к этому: «Здесь же конец Славянской хроники». Нумерацию глав, проведённую через обе книги Гельмольда, он продолжал также и здесь, обозначив послание аббата Арнольда к Филиппу, епископу Ратцебурга, как главу 111 и т.д. Весьма прискорбно, что писец первого тома списка Бекелия так и не завершил намерения записать истории Гельмольда и Арнольда в одном томе. Но и то, что он успел, дошло до нас не в полной мере, ибо первый, второй, третий, восьмой, девятый и десятый листы той тетради, на оборотной странице шестого листа которой начинается история Арнольда, ныне отсутствуют. Так получилось, что первый том списка Бекелия, некогда доведённый до конца гл. 9 кн. I Арнольда, теперь заканчивается гл. 3-й этой книги словами: «пройдя значительное расстояние, бурля пенными волнами». Этот фрагмент отмечен в критических заметках номером 4.

Второй том списка Бекелия, который содержит всю историю Арнольда, начиная с гл. 10 кн. I, состоит из семи тетрадей по 10 листов в каждой, кроме шестой, которая состоит из 12 листов. Четвёртый лист последней тетради ныне обрезан, что случилось ещё до того, как его потребовал Бангерт; перед этим его требовал Харенбергий. Так в гл. 10 книги VII возникла лакуна, начиная со слов: «протянулся в ширину». В нижнем углу последней страницы тетради записаны стражи, которых называют типографами. Кроме того, в верхнем правом углу первой страницы писец обозначил семь тетрадей списка выведенными киноварью буквами, из которых до сих пор сохранились «a» и «g». Отсюда понятно, что за незавершённый первым писцом труд в последующем взялся другой писец (с гл. 10 кн. I). Его почерк нельзя назвать ни округлым, ни изломанным, но скорее угловатым. Число строк на каждой странице не постоянно; неровные линии букв небрежно выведены на пергаменте. В текстовых сокращениях отсутствуют чёткие правила, так что о смысле часто легче догадаться по сокращениям, нежели понять написанное.

Эти сокращения часто используются в различных текстах (как, например, знак 3, который обозначает буквы m, n, z в конце слов и союз et); очень трудно различать буквы e и o, c и t, u и n, хотя буква «i», чтобы не сбить с толку читателя, обозначена одной точкой сверху, а буква «u» двумя точками (ü). При разделении почти всегда используется точка, а в начале предложений ставятся заглавные буквы. В начальных буквах глав, выполненных не слишком тщательно, при написании названий глав и украшении отдельных заглавных буквах в обычном порядке слов писец, как и в первом томе свитка Бекелия, использовал киноварь. Однако, номера глав проставлены не были; вместо нумерации было сделано лишь разделение книг. Многочисленные ошибки, отдельные неправильно вписанные слова, а кое-где даже целые предложения показывают, что писец действовал крайне небрежно; более поздняя рука, как кажется, XV века, исправила очень многие из ошибок. Очевидно, что писец этого списка по возрасту несколько моложе писца предыдущей рукописи и должен быть отнесён к тем, чей способ письма ещё более небрежен, хотя позже, с конца XIV века появляются тексты, выполненные старательно и по правилам. Пользовался ли писец той же книгой, что и писец предыдущего списка, нам неизвестно; ясно лишь, что мастерством он явно уступал ему.

6. Второй Копенгагенский список Арны Магнуса под № 30 помимо всего Гельмольда содержит также девять глав I книги Арнольда до слова: «шесть верблюдов, которые должны были их везти». О нём было сказано выше (Гельмольд, 1*).

7. 7*. Пергаментный список Арнольда Любекского, написанный в конце XIV или в начале XV вв., а ныне значащийся в королевской библиотеке Копенгагена под № 646. Он написан красивым почерком; листы разделены на две колонки по 39 строк в каждой. Названия глав в этом порядке слов, пронумерованные с правого и левого края, номера книг, записанные на верхнем поле, выполнены киноварью, также как и начальные буквы глав и некоторые линии прочих книг. Список состоит из восьми тетрадей по 10 листов в каждой. Второй лист девятой тетради, состоящей всего из шести листов, на котором были записан текст от слов: «Кроме того, этот пфальцграф с невероятной жестокостью» (VII, 12) до слов: «о благородном короле Франции» (VII, 15), ныне отсутствует, «отрезанный преступной рукой», как значится на третьем листе этой же тетради. Спереди к списку приложены четыре листа, из которых первый был оставлен переписчиком чистым. Однако более поздней рукой на нём было записано:

«Вторая часть или продолжение Славянской хроники, составленная Арнольдом, тогдашним аббатом монастыря св. евангелиста Иоанна в Любеке ордена св. Бенедикта, позднее перенесённого в Цисмер Любекского диоцеза, в коем месте города Любека ныне пребывают монахини цистерцианского ордена».

Затем следует тщательно выписанный на трёх листах и украшенный киноварью перечень глав, к которому более поздней рукой добавлено:

«Если хочешь знать, откуда саксы получили своё имя и каким образом пришли в Саксонию, то загляни в конец 23-й главы VII книги. Оригинал хроники находится в Борнхольме, некогда Новом монастыре».

Эти слова следует отнести к рассказу о приходе саксов в Саксонию, изложенному на листах 84 и 85 кодекса и взятому из Штаденских анналов (под 917 г.), список которых находился некогда в библиотеке Борнхольма, как нам известно из каталога последней. Список Арнольда, о котором идёт речь, был впоследствии доставлен в Готторпскую библиотеку, как то доказывает собрание новой королевской коллекции в Копенгагене (№ 523), куда он был передан; соответствующий рассказ был добавлен в его конце:

«Эта глава, добавленная в конце списка Арнольда Любекского, который хранится в Готторпской библиотеке, аккуратно выписана. Она была приписана к списку Арнольда Любекского, из которого взяты различные варианты этого текста, более поздней рукой».

Когда мы сравнили апограф из этого собрания (7*), а также Копенгагенский апограф Шаумбургского списка Арнольда (1*), к которому тот примыкает, с тем списком, о котором идёт речь, то от нас не укрылось, что несмотря на некоторые расхождения, различия не столь велики, чтобы можно было отрицать тот факт, что список был тщательно и поспешно создан разными людьми. Не вызывает сомнения, что это тот список, который Моллер видел некогда в Готторпской библиотеке. О ценности этого списка, известного своими разночтениями, отмеченного в 1740 г. Олафом Генрихом Моллером и хранившемся вместе с бумагами Колера Готтинга, было вынесено решение, подтверждённое и одобренное в 1858 г., когда список был отправлен в Гамбург. Мы не сочли необходимым отмечать все его разночтения, как книги низкого качества, ибо орфография его очень часто нарушена и он прямо-таки изобилует многочисленными ошибками и пропусками. Его, по-видимому, следует признать близким к списку Бекелия, хотя есть места, в которых их тексты не совпадают. То, что архетип этой книги содержал Гельмольда и Арнольда, ясно следует из первых слов вышеупомянутой надписи: «Вторая часть или продолжение Славянской хроники», и из тех слов, что предпосланы в этом списке посланию автора: «Начинается история аббата Любекского о герцоге Генрихе, книга вторая».

8. О Любекском списке, написанном в XV в. и содержавшем Гельмольда и Арнольда, уже было подробно и обстоятельно сказано в предпосланном Гельмольду введении, а потому добавим здесь лишь очень немногое. Автор списка вставил перед первыми словами Арнольда, записанными на листе 93, фразу: «Начинается история аббата Любекского о герцоге Генрихе»; более поздняя рука, которая, как мы полагаем, часто восполняла пропущенное автором этого списка, приписала к последним словам Гельмольда: «заканчивается история», и прибавила в верхнем углу этой страницы: «Закончил говорить священник Гельмольда», а на полях следующей страницы: «Начал говорить Арнольд, аббат Любекский». Список, 18-я тетрадь которого, судя по первому листу, обрезана, заканчивается на гл. 16 книги VII словами: «Туда прибыли епископы Мейсена и Цейца, а также поляки и чехи». Названия глав, которых не было в Гельмольде, здесь выделены переписчиком киноварью; нумерация глав не проставлена.

9. О списке, некогда хранившемся в библиотеке Штеттинской гимназии, а ныне утерянном, содержавшем и Гельмольда, и Арнольда, уже было сказано выше (Гельмольд, № 3).

10. О списке Арнольда Любекского, написанном в XVII в. и хранящемся в Ватиканской библиотеке (№ 956), нам почти ничего не известно; знаем лишь, что он был доставлен в Рим из Палатинской библиотеки.

11. «Хроника Арнольда, продолжающая Славянскую хронику Гельмольда», которая некогда находилась в Борнхольмской библиотеке, судя по каталогу последней, то ли утеряна ныне, то ли является одной из дошедших до нас рукописных книг.

12. Апограф последних пяти глав VII книги, созданный Линденброгом, хранится в общественной библиотеке Гамбурга.

Следует сказать также несколько слов о сделанных до сих пор изданиях Арнольда и об особенностях нашего издания.

1. В первом издании Гельмольда, которое стараниями Зигмунда Схоркелия вышло в свет в 1556 г. во Франкфурте, было, как мы уже говорили выше, включено начало истории Арнольда до слов гл. 9 книги I: «шесть верблюдов, которые должны были их нести», которыми оно и заканчивалось. Издатель пользовался списком, аналогичным Копенгагенскому, который был отмечен нами под № 6, или его архетипом. Схоркелий также, как и в Гельмольде, дал главам названия, причём более аккуратные, чем в самом списке; послание Арнольда он не отделял от глав первой книги.

2. После этого всю историю Арнольда вместе с хроникой Гельмольда впервые издал в 1581 г. во Франкфурте Рейнер Рейнеций (у Андрея Вегелия). Однако, поскольку при издании он воспользовался тем списком Арнольда Любекского, который был повреждён в конце, то в его издании не хватает последних пяти глав VII книги. То, что Рейнеций действовал без обычной для него тщательности, доказывают огрехи и пропуски этого издания, а также допущенные ошибки в нумерации книг и глав.

3. Последние пять глав Арнольда, которые отсутствовали в этом издании, первым издал Эрпольд Линденброг в числе «Историков северогерманских дел», вышедших в свет во Франкфурте в 1609 г., на основании сильно повреждённой рукописной книги; они были включены и в последующие издания этого сочинения. Эти же главы малое время спустя, а именно, в 1624 г. вновь издал на основании списка Ранцау (2) Генрих Мейбомий в апологии «За Оттона IV»; они же были переизданы в его «Синтагмате исторических трудов», изданной в 1660 г. Мейбомием Младшим.

4. 5. Об изданиях Арнольда, осуществлённых Генрихом Бангертом и Лейбницем, мы уже говорили выше во введении к Гельмольду.

Версию хроники на отечественном языке издал в числе версий древних германских историков (XIII в., 3 тетр.) И.К.М. Лаврент. Одна версия была сделана для нашего издания, но задолго до этого (1853 г.) мы, не имея тщательно составленных собраний лучших книг, использовали для издания истории Арнольда главным образом Любекский список.

Нынче, при изготовлении нашего издания, нам представляется необходимым различать два варианта списков, не равных по возрасту и значению: первый, содержащий только Арнольда, — к нему относятся Шаумбургский список и его Копенгагенский апограф (1 и 1*), список Ранцау (2) и Берлинский кодекс (3), а также пергаментный список из Копенгагена (7 и 7*); второй, в котором продолжение Арнольда добавлено к истории Гельмольда и остатками которого являются все тома списка Бекелия (Н 1 = А 4 и 5), Копенгагенский список, оканчивающийся на гл. 9 кн. I (Н 1* = А 6), Любекский (Н 2 = А 8), Штеттинский (Н 3 = А 9) и Копенгагенский бумажный, хранившийся некогда в Готторпской библиотеке, как то следует из его заглавия. Следует отметить, что этот вариант был создан гораздо позже первого, ибо во времена Альберта Штаденского, чьи анналы были написаны в период между 1240 и 1256 гг., списков, содержавших и того, и другого авторов, ещё не существовало. Это следует из того, что Альберт очень многое взял из истории Гельмольда, но ничего не взял из хроники Арнольда, то есть, очевидно, просто не знал о ней. Однако, по значению первый вариант Арнольда сильно уступает тем спискам, которые содержат в себе и того, и другого автора. Так, о списке Ранцау (2) нам мало что известно; Берлинский список (3) не вызывает большого доверия; а Шаумбургский список (1), хоть и имеет определённую ценность, но содержит только третью часть Арнольда. Остальное пришлось брать из Копенгагенского апографа (1*), которым мы занимались столь усердно, что сделали подробный анализ тех ошибок, которые сделали схоластики из Рибе, все до единого, и проведя тщательный сбор сведений о переписчике каждой тетради, мы перешли к Шаумбургскому тексту, хоть и не всегда соблюдали его орфографию. Если, следуя этим путём, нам кое-где всё таки не удавалось докопаться до истины, мы справлялись с прочими списками того и другого вида, прежде всего, с Берлинским, по возрасту самым старым среди прочих и по большей части согласным с Шаумбургским, а также с Любекским и списком Бекелия.

Следует сказать также несколько слов о расположении книг в этом издании. Впрочем, забегая вперёд, скажем, что в VI и VII книгах нет никаких изменений. Зато книгу V мы, следуя Шаумбургскому списку, начали с гл. 1 кн. IV издания Бангерта и довели до V книги, которая является там последней, и, следуя апографу Копенгагенского списка, добавили главу «Об обращении Ливонии», занимавшую различное место в прочих рукописных книгах. Первой главой IV книги мы, согласно апографу, сделали ту часть гл. 22 кн. III в издании Бангерта, — последней главы кн. III в этом издании, — что начинается словами: «Сетования по поводу разрушения церкви и, особенно, по поводу падения Иерусалима». Делая подобное разделение IV и V книг, мы руководствовались главным образом необходимостью иметь таким образом довольно удобные границы IV книги; ибо в ней идёт речь о статусе Иерусалимского королевства после смерти короля Балдуина, о победах Саладина над христианами и о походах императора Фридриха I, а затем королей Англии и Франции для освобождения святой земли. Нельзя отрицать тот факт, что пятая книга в прочих списках и в издании Бангерта чересчур мала по объёму и состоит всего из пяти глав, повествующих о походе в святую землю, предпринятом в 1195 г. Она по-видимому, потому была отделена переписчиками от предыдущей книги, что скорее, как полагали, должна находиться в главе «О смерти епископа Берно и герцога Генриха», ибо заканчивается стихами. Однако, это мнение ошибочно, ибо в конце гл 12 кн. VII точно также приведены стихи. Не сложно догадаться, почему глава «Об обращении Ливонии» не получила своего места в прочих книгах: первые слова гл. 8 кн. VII: «ненадолго оставим историю королей (то есть Филиппа и Оттона) и перейдём к другим известным нам темам» были ошибочно поставлены сразу после этой главы, в которой речь идёт отнюдь не об истории королей.

Однако, при разметке первых книг пришлось отступить от Шаумбургского списка и его апографа. Ибо только перед той главой, что называется «об изгнании герцога Генриха», записано: «книга вторая»; а в тех 10 главах, которые предшествуют IV книге, вообще нельзя найти никаких признаков начала новой книги ни в Копенгагенском апографе, ни в прочих рукописных книгах. Поэтому здесь мы следовали прочим спискам, полагая, что этому отнюдь не мешает то, что говорит гл. 17 кн. III, отсылая читателя к предыдущему материалу: «как было сказано в предыдущей книге»; ибо едва ли следует убеждать кого-то в том, что сказавший это мог думать в то время только о двух книгах.

Порядок глав, если не считать книги V, о которой мы говорили, оставлен без изменений; но нумерацию глав я рассчитал исходя из новой разбивки книг, согласно названиям глав, записанных в списках.

Мы добавили к словам Арнольда некоторые заметки, взятые из других исторических источников, полагая не лишним проверить с их помощью верность и ценность того, о чём сообщил автор. Если хронологическая последовательность событий была им где-либо не соблюдена, то мы, приписав соответствующие годы, обратили на это внимание читателя.

Нам остаётся ещё сказать несколько слов о самом процессе нашего издания хроник Гельмольда и Арнольда. Начало работы было положено мною ещё в 1834 г., после чего в 1838 г. последовала диссертация об обоих авторах в т. VI наших «Анналов». Затем многие причины мешали мне довести эту работу до конца; но они же в какой-то мере отказали мне услугу, дав возможность ознакомиться с новыми списками и изданными тем временем источниками. Я приношу искреннюю благодарность уважаемому Вильгельму Юнгансу, позднее профессору общественной ординации в Киле, ныне отнятому у нас и у науки преждевременной смертью, который в особенности помог мне в анализе и переработки списков Арнольда, а также в составлении критических замечаний.

И. М. Лаппенберг.

СЛАВЯНСКАЯ ХРОНИКА АРНОЛЬДА, АББАТА ЛЮБЕКСКОГО

НАЧИНАЕТСЯ ИСТОРИЯ АББАТА ЛЮБЕКСКОГО.

ПРОЛОГ К СЛЕДУЮЩЕМУ ТРУДУ.

Господину и отцу Филиппу[51], епископу Ратцебургской церкви, и всей тамошней братии Арнольд, нижайший из рабов Божьих, выражает должное во Христе почтение.

Поскольку доброй памяти священник Гельмольд[52] так и не довёл историю о подчинении или обращении славян, а также о деяниях епископов, благодаря упорству которых процветают ныне церкви этих земель, до положенного конца, как собирался, мы с Божьей помощью решили продолжить этот труд, чтобы стать его соратником в столь благочестивом деле и, будучи поддержаны вашими молитвами, оставить по себе добрую память. Поэтому мы просим вашу мудрость не судить нас строго за убогость нашего таланта и простоту слов, но с благочестивой осмотрительностью обратить внимание на благоговейное желание, которое не заслуживает укора. В самом деле, тот муж проницательного ума, сильный словом и знаменитый оборотами, красноречиво и со знанием дела изложил всю последовательность событий; мы же, соображая довольно туго, продолжим начатый труд путаным языком и неповоротливым пером, ибо ни словом, ни пером не можем сравниться с учителем. Итак, следуя исторической истине, мы будем всячески избегать лести, которая, как правило, сопутствует писателям, и, воздерживаясь от страха и лукавой милости, свободно изложим то, что нам известно.

Итак, поскольку в начале и конце его повествования положение этих северных стран и церквей, как сказано в книге упомянутого Гельмольда, заметно улучшилось, мы последовательно продолжим его труд. Ввиду того, что он довёл изложение событий до времён Генриха[53], герцога Саксонии и Баварии, то и мы уделим этому герцогу основное внимание. Ибо он лучше всех, которые были до него, укротил свирепость славян, и не только заставил их платить дань, но и смирил их гордыню, подготовив к почитанию истинного Бога и отказу от языческих суеверий. Он установил прочный мир во всей славянской земле, так что во всех северных провинциях вагров, гользатов, полабов и ободритов установились тишина и спокойствие, разбой и грабёж прекратились на суше и на море, все наслаждались торговлей и «каждый жил под своим виноградником и под своей смоковницей»[54]. Во главе Ратцебурга тогда стоял достопочтеннейший отец Эвермод[55], во главе Любека — епископ Конрад[56], — оба — сиятельные мужи, — а во главе Шверина — Берно[57], благочестивый муж; они весьма упорно старались засевать учением и орошать трудами те недавно возникшие церкви, которые учредил упомянутый герцог Генрих и которым Господь дал приращение.

КНИГА ПЕРВАЯ

1. О паломничестве герцога Генриха. Итак, когда в земле славян, как сказано, был установлен мир, власть герцога над всеми жителями этой страны возрастала с каждым днём, а междоусобные войны, которые были между ним и восточными князьями, при посредничестве Его императорского величества[58] прекратились. Прибислав[59] же, брат Вратислава, видя, что все предпринятые против герцога усилия ничего не дали, и наблюдая величие этого мужа, ибо куда бы тот ни обратился, ему во всём сопутствовал успех, из врага стал герцогу лучшим другом. Итак, обретя такое спокойствие и избавление от столь грозных опасностей, герцог счёл необходимым во искупление своих грехов посетить Святой Гроб и почтить Господа в том месте, где ступали его ноги. Итак, приведя в порядок свои дела, он стал серьёзно думать о паломничестве в Иерусалим; поручив оборону своей земли Вихману[60], архиепископу Магдебурга, он взял с собой в качестве спутников всю знать этой страны, а именно, Конрада, архиепископа Любека, Генриха, аббата Брауншвейга, Бертольда, аббата Люнебурга, упомянутого Прибислава, царька ободритов, Гунцелина[61], графа Шверина, Зигфрида[62], графа Бланкенбурга, и очень многих других — как служивших ему свободных, так и министериалов. Герцог не оставил дома ни одного крупного вельможи, кроме Экберта фон Вольфенбюттеля; он поставил его над всей своей челядью, но главным образом определил в услужение госпоже герцогине Матильде[63], благочестивой даме, дочери короля Англии, которая и в глазах Бога, и в сердцах людей оставила по себе добрую память. Свой благородный род, который она вела от длинной череды царственных предков, она прославила благочестивыми трудами и, ведя святой образ жизни, украсила блеском веры. Ибо она отличалась исключительным благочестием и удивительным сочувствием к убогим, была щедра в раздаче милостыни, предана молитвам и постоянно посещала обедни, которые велела служить очень часто. Нерушимо соблюдая супружеский долг, они сохраняла незапятнанной честь супруга. Всё то время, пока герцог был в отлучке, она находилась в Брауншвейге, ибо была беременна и вскоре родила дочь — Рихенцу[64]. После возвращения мужа она родила ему также сыновей — Генриха[65], Лотаря[66], Оттона[67] и Вильгельма[68], которых, как мы читаем о св. Товите[69], она с детства учила бояться Бога. Ей служили Генрих Люнебургский[70] и уже упомянутый Экберт, потому что его считали самым верным и славным во всём доме герцога. Впоследствии, правда, мнение о нём пришлось переменить, ибо он запятнал свою славу и совершил вероломство, за что и был жестоко наказан[71]. Впрочем, об этом мы пока что умолчим, ибо спешим к иному.

2. Продолжение. В отдание Богоявления[72] герцог с великой славой выступил из Брауншвейга и со всей своей свитой прибыл в Регенсбург, где вместе с вельможами этой земли торжественно провёл день очищения[73]. Наиболее знатных среди них, а именно, маркграфа Фридриха фон Зульцбаха и маркграфа Штирийского[74], он взял с собой в паломничество. Затем он прошёл в Австрию к своему отчиму, благородному герцогу Генриху[75], и тот при великом ликовании духовенства и народа поспешно вышел ему навстречу в замке Нейбург[76], где удостоилась памятного погребения его мать, госпожа Гертруда[77]. Оттуда он с честью проводил герцога в столичный город — Вену. Когда там были приготовлены корабли и щедро нагружены хлебом, вином и прочими необходимыми вещами, герцог вместе со своими людьми продолжил путь по воде, то есть по Дунаю. А их слуги вместе с лошадьми продолжали путь по суше, по вечерам постоянно являясь в условленные места, где должны были причалить корабли. Нельзя умолчать также о том, что по дороге к ним присоединился господин епископ Вормсский[78], не ради паломничества, но исполняя посольство императора к греческому царю Мануилу[79], с предложением выдать его дочь замуж за сына императора. Полагали, что это послужит к выгоде герцога, ибо греческий царь, приняв столь дружественное посольство, радушно примет и самого герцога, и с ещё большим радушием позволит ему пройти через свою землю. А герцог Восточной марки или Австрии, снарядив флот, следовал за герцогом Саксонии, указывая ему путь и в изобилии снабжая его продовольствием. Итак, они с величайшим благополучием добрались до города Мезебурга[80], который расположен на границе Венгрии, где посол короля Венгрии по имени Флоренций готовился встретить герцога Саксонии вместе с герцогом Восточной марки или Австрии, на чьей сестре был женат этот король[81]. Продвигаясь далее с величайшим спокойствием, они пристали к одному городу[82], который был чрезвычайно укреплён самой природой, ибо с одной стороны его омывал Дунай, а с другой — очень глубокая река под названием Гроне, от которой своё названием получил как этот город, так и крепость, расположенная на противоположном берегу. Там герцогов поразила ужасная весть. Им сообщили, что этой ночью король умер от яда[83], отравленный, как говорят, своим братом[84], которого он изгнал из страны. Так что поражённые печалью герцоги не знали, что теперь делать. Герцог Саксонии вместе со своими людьми сильно боялся, что отправившись в паломничество, не сможет в безопасности идти дальше, ибо, расстроенный смертью короля, он не мог найти проводника. Другой герцог[85] был не менее расстроен столь внезапной смертью короля, ибо тот умер без завещания, оставив его беременную сестру вдовой, а королевство — без наследника. Проведя совещание, они отправили к архиепископу, который тогда находился в городе и был занят организацией королевских похорон, епископа Конрада и аббатов Генриха и Бертольда, чтобы добиться у него проводника для герцога Саксонии. Тот благосклонно отнёсся к их просьбе и, призвав князей, распорядился, чтобы вышеупомянутый Флоренций продолжал начатый путь вместе с герцогом.

3. Продолжение. Итак, получив пропуск, герцог и его люди благополучно плыли в течение нескольких дней, но затем попали в теснину, которая зовётся в народе «скаре», и где огромные валуны, возвышаясь словно горы, — на одном из них расположена крепость[86], — не дают водам свободно течь и сильно мешают проплывающим там путникам. Ибо воды, собираясь в этой теснине, сначала вздымаются вверх, а затем с сильным грохотом низвергаются в пропасть. Правда, обычно все корабли по Божьей воле благополучно проходят это место, и только герцог потерпел здесь кораблекрушение. Увидев это, люди, которые были в крепости, схватили лодки и вытащили герцога на сушу. А Гунцелин и стольник Иордан вместе с остальными выплыли самостоятельно. Итак, починив судно, они добрались до Браничева[87], города греческого короля, где из-за недостатка воды корабли сели на мель. Ибо Дунай, поглощённый подземным течением, превращается там в небольшую речку, которая через значительное расстояние, клокоча бурными волнами, впадает в Саву. Итак, оставив корабли, они отправились дальше по суше и прошли через большой и знаменитый лес, что зовётся Болгарским[88], и где как они сами, так и их кони сильно страдали в глубоких болотах; ибо их кони, везя в телегах и повозках большое количество продовольствия, выбивались из сил; телеги часто ломались и все изнемогали в непосильных трудах по их починке и приведению в порядок; они почти не продвигались вперёд, ибо все, как было сказано, останавливались из-за каждой сломанной телеги и, только починив её, опять шли дальше. Герцог, видя, что подобные труды сильно утомляют и задерживают их всех, велел бросить повозки и, нагрузив продовольствием вьючной скот, идти дальше. Итак, там были брошены груды отборной муки, оставлено множество сосудов для вина, — причём многие из них были с вином, — брошено огромное количество мяса, рыбы и прочих деликатесов, которые каждый старательно приготовил себе вместе с различными приправами.

Итак, двигаясь далее, они подошли к городу, что зовётся Равенель[89]. Он расположен посреди чащи, а его жители — сербы, сыны Велиала, — лишены страха Божьего и преданы плотским утехам и обжорству. Служа, согласно своему имени, всем мерзостям, и живя, согласно расположению места, как звери, они ещё более дики, чем последние. Тем не менее, они признают себя подданными греческого царя, чей посол заранее прибыл к герцогу и, находясь теперь вместе с ним, велел им с честью принять герцога в замке и самым достойным образом, как то подобает царскому величеству, служить ему во всём. Но те, презрев его увещевания или распоряжения, отпустили его ни с чем и не оказали никакого уважения. Вернувшись к герцогу, посол сообщил ему то, что слышал. Тогда герцог со своими людьми подошёл к городу и разбил там лагерь. Вновь отправив посла, он вторично велел им с миром явиться к нему, просил дать ему проводника и таким образом мирно расстаться. Предприняв это несколько раз, но так ничего и не добившись, герцог сказал своим людям: «Справедливо, чтобы те, кто отправился в паломничество, шли с миром и кротостью. Поэтому и нам не следовало бы идти к городу царя, к которому мы направляемся, с распущенными знамёнами. Но, поскольку эти сыны Велиала, не желая мира, по-видимому, добиваются с нами войны, давайте развернём знамёна и двинемся вперёд! С нами Бог наших отцов, во имя которого мы отправились в странствие и, следуя заветам которого, оставили дома, братьев, жён, сыновей и поля. Здесь нужно употребить силу. Храбро сразимся! Да случится то, что Ему угодно, ибо живём ли, или умираем, мы всегда Господни!»[90]. С этими словами они, развернув знамёна, двинулись дальше и, миновав город, расположились лагерем неподалёку от него, в глубокой долине, на берегу прозрачной реки, имея справа горную местность, а слева — чрезвычайно густые заросли ежевики. Итак, полагаясь на эти укрепления, они развели большие костры и, расставив по лагерю стражу, привели себя в порядок и легли спать. И вот, посреди ночи сербы, собравшись со всего леса как один, образовали четыре отряда и, поочерёдно завывая с четырёх сторон, сильно шумели, надеясь тем самым напугать войско герцога, заставив его бежать, бросив своё добро, и взять большую добычу. Герцог, вскочив со своими людьми, бросился к оружию, а маршал Генрих обошёл всех воинов, побуждая их собраться под знаменем герцога. С одной стороны слуги под охраной сторожили коней, и им было велено, в случае, если они первыми подвергнуться нападению врагов, немедленно сообщить об этом воинам, чтобы те их защитили. Число мужей, владевших оружием, составляло 1200 человек. Когда все воины, как было сказано, прибыли к герцогу, к нему поднялись также епископ Конрад и аббаты Генрих и Бертольд, и расположились рядом с герцогом. В то время как герцог сидел в полном вооружении, был разведён огромный костёр; возле него стояли граф Гунцелин и наиболее крепкие воины, вдохновляя друг друга, как вдруг просвистела стрела и упала рядом с ними. Устрашённые этим, они поспешно схватились за оружие. Внезапно явился гонец и сообщил, что шатёр господина епископа Вормсского захвачен врагами; при этом погибли, поражённые стрелами, один рыцарь и двое слуг; впрочем, один из них прожил до середины следующего дня и только тогда умер. Дело в том, что стрелы были отравлены и каждый, кого они поражали, не мог избежать смерти. Итак, услышав столь печальную новость, к шатру епископа тут же были отправлены 20 закованных в латы рыцарей; придя туда, они храбро порубили врагов, а один, действуя пращёй, поразил по Божьей воле их командира и убил его. Когда тот пал, остальные обратились в бегство и не дерзали более нападать на лагерь герцога.

Когда настало утро, опустился очень густой туман, и герцог велел не сниматься с лагеря до тех пор, пока туман не рассеется. Когда выглянуло солнце, они отправились дальше и увидели издалека, что враги весь день просидели в засаде, надеясь захватить хоть кого-нибудь из них. Благополучно миновав этот лес, они добрались до города Ниш[91]. Там герцог был с честью принят; и его, и его людей обеспечили всем необходимым за счёт царской казны. Оттуда герцога провели к Адрианополю[92], а затем — к Винополю[93]. Продвигаясь таким образом, они в Святой Пяток[94] добрались до Константинополя. Проведя там Страсти Господни и Святую Субботу, они утром в день Воскресения[95], торжественно совершив таинства и позавтракав, поднялись ко двору царя. Герцог, согласно обычаю нашей страны, отправил перед собой множество ценных подарков — прекраснейших коней, оседланных и покрытых попонами, доспехи, мечи, одежды из скарлака и одежды тончайшего шитья.

4. О том, как царь принял герцога и его людей. Итак, царь, облачённый в царские одежды, вместе с главными епископами, вельможами и знатью ожидал прибытия герцога. В этом месте находился очень широкий и просторный охотничий двор. Чтобы показать славу своих богатств, царь велел всем своим вельможам и знати также принять участие в этом празднестве. Итак, ты увидел бы там множество разбитых шатров, из виссона, пурпура, с золочёными главами, и украшенных в зависимости от богатства каждого. Итак, войдя туда, герцог был с честью принят и, поскольку предстояла торжественная процессия, царь совершил её вместе с герцогом. Вся дорога была покрыта пурпуром, а также аурифригиями[96], и украшена золотыми лампадами и венцами. По ней шла толпа клириков и епископов, а за ними следовал царь с герцогом и иноземными воинами. Так они дошли до золотого шатра, который весь сиял золотом и драгоценными камнями. Затем они по той же дороге вернулись к церкви, где царь расположился на более высоком троне, а герцог — на другом троне, рядом с ним, и они прослушали торжественную мессу.

5. О диспуте греков с аббатом Генрихом. Итак, после полудня, когда царь с герцогом были в хорошем настроении, епископ Вормсский вместе с Любекским владыкой затеяли с учёными греками спор по поводу исхождения Святого Духа. Ибо греки говорят, что Святой Дух исходит только от Отца, но не от Сына, опираясь при этом на слова Господа: «Когда же придёт Утешитель, которого я пошлю вам от Отца и т.д.»[97]. А наши возражают им, говоря, что Дух исходит от Сына также, как и от Отца, ибо Святой Дух принадлежит и Отцу, и Сыну; раз милость Святого Духа дана людям, то она, очевидно, даётся и Отцом, и Сыном, а значит Дух исходит и от Отца, и от Сына, ибо дарование и означает его исхождение. Поскольку греки продолжали возражать, всё ещё не убеждённые вескими доводами, аббат Генрих, муж чрезвычайно начитанный и красноречивый, почтительно начав речь, сказал: «Не заблуждайтесь, о католические и религиозные мужи, говоря, что Святой Дух исходит только от Отца, но не от Сына, ибо вполне очевидно, что от Сына он исходит точно также, как и от Отца. Отрицать это свойственно лишь еретикам. То, что он исходит от обоих, доказано многочисленными свидетельствами красноречивых пророков. Так, апостол говорит: «Бог послал Духа Сына Своего в сердца наши»[98]. То есть он зовётся здесь Дух Сына. А также: «Если же кто Духа Христова не имеет, тот и не Его»[99]. То же самое о Духе говорит и Сын в Евангелии: «Его Я послал вам от Отца»[100]. Он назван Духом Отца также там, где мы читаем: «Дух того, кто воскресил из мёртвых Иисуса, живёт в вас»[101]. Да и сам Христос говорит: «Ибо не вы будете говорить, но Дух Отца вашего будет говорить в вас»[102]. И в другом месте: «Которого Отец пошлёт во имя Моё»[103]. Из этих и прочих доводов видно, что Святой Дух исходит от Отца и от Сына. А на ту фразу из Евангелия, которую вы приводите в противовес нам, а именно, что «Дух исходит от Отца», мы ответим, что в ней говорит сама Истина. Да, действительно, — «Святой Дух исходит от Отца»; но здесь нет добавления, и она вовсе не отрицает того, что он исходит от Сына; просто она называет одного Отца по той причине, что к нему обычно относят и то, что касается Сына; ведь и Он сам происходит от Отца. Ваши собственные учителя, толкуя эту самую фразу, признают, что Святой Дух, как сказано, исходит от Отца и Сына, что Дух — как Сын, так и Отца, и что Святой Дух исходит и от Сына, и от Отца. Поэтому и Афанасий[104] говорит в Символе Веры: «Святой Дух не создан, не сотворён и не рождён Отцом и Сыном, но исходит [от них]». То есть по его словам Святой Дух исходит и от Отца, и от Сына. Также Иоанн Златоуст[105] в одной из гомилий[106] говорит: «Он исходит от Отца и от Сына, который наделяет своими дарами того, кого хочет». Да и епископ Кирилл[107] говорит: «Святой Дух понимается сам по себе, согласно тому, что Дух не есть Сын, но он и не чужд последнему. Ибо он зовётся Духом Истины, а значит проистекает от него, как и от Бога-Отца». Вот явные свидетельства ваших же учителей, из которых следует, что Святой Дух исходит от Отца и Сына. Так что всякий язык признаёт, что Святой Дух исходит от Отца и Сына». Учёные греки ничего не могли противопоставить этим и прочим доводам, в особенности же своим собственным, и согласились с тем, что Святой Дух исходит от Отца и Сына. А аббат Генрих удостоился похвалы со стороны царя и епископов, прославивших его учение и оказавших немалое доверие его словам. А царица подарила герцогу множество дорогих одежд, так что он всех своих воинов облачил в нарядные одежды. Кроме того, царица каждому воину подарила меха и соболиные шкурки.

6. О дальнейшем пути герцога. Далее, царь дал ему очень крепкое судно, в достатке снабжённое всем необходимым, и герцог, сев на него со своими людьми, отправился в плавание. Но вот, на море поднялась сильная буря, так что все ожидали близкой смерти от этой непогоды. Был там некий доброго образа жизни человек, который сильно переживал из-за грозившей им опасности. И вот, посреди этих переживаний и волнений на море он внезапно уснул и увидел во сне стоявшую рядом с ним прекраснейшую деву, которая спросила у него: «Тебя страшат морские опасности?». А тот отвечал: «О светлейшая госпожа! Мы попали в беду и, если Бог не придёт нам с небес на помощь, то мы пропали». «Успокойся, — сказала дама, — вы не погибнете, но ради молитв того, кто не перестаёт взывать ко мне на этом судне, освободитесь от грозящей вам опасности». И, хоть она и не открыла, кого именно имела в виду, всем было ясно, что речь по всей видимости шла об аббате Генрихе, который видит в Святом Духе, кое-что слышит, но ещё большее понимает. Видение оказалось истинным. Правда, когда настал день, буря усилилась, и корабль бросало посреди моря по волнам. Они чуть было не подверглись той же опасности, что и недавно на Дунае, в той теснине, что зовётся «скаре», и моряков охватил сильный страх. И справа, и слева были острые скалы, а корабль находился прямо посредине. Когда волны усилились, моряки увидели голые камни и, словно на врага, направили на них парус. Но вот, буря улеглась и утихло её дыхание. Корабль благополучно миновал это место, и они восславили Господа, который умерщвляет и оживляет, низводит в преисподнюю и выводит оттуда[108].

7. О прибытии герцога в Иерусалим. Итак, прибыв в Аккарон или Акко, герцог был великолепно принят жителями этого города; сев на коней и мулов, а некоторые даже на ослов, они отправились к городу Иерусалиму. Навстречу им с большой свитой вышли тамплиеры и госпитальеры и, приняв герцога самым достойным образом, провели его в святой город, где он был встречен духовенством с хвалебными гимнами и песнопениями. Герцог передал Святому Гробу много денег; базилику, в которой находилось древо Господне, он украсил мозаичной работой, а ворота этой базилики выложил чистейшим серебром. Он выделил также средства для приобретения годового запаса свечей, которые должны были постоянно гореть у Святого Гроба. Тамплиерам и госпитальерам он также передал много подарков и оружия, а также 1000 марок серебром для приобретения земель, которыми во время войны завладели вассалы. А король[109] устроил ему и его людям трёхдневный пир в своём дворце. Итак, посетив все святые места в Иосафате, на Масличной горе, в Вифлееме и Назарете, он отправился к Иордану, куда его провели тамплиеры, а оттуда поднялся на Кварентену[110]. Аббат Генрих также поднялся туда с большим трудом, — ибо был немощен телом, — и отслужил там мессу. Во всех этих святых местах он с величайшим благоговением проводил богослужения в память Господа нашего Иисуса Христа, который явился здесь во плоти, и Его славнейшей матери, которой он в течение всего странствия, облачённый во власяницу, в воздержании и молитвах оказывал величайшее почтение, и с первыми лучами солнца, прежде чем сняться с лагеря, после заутрени постоянно проводил в её честь торжественное богослужение, принося спасительную жертву за себя и за всё отправившееся в паломничество войско.

8. О возвращении герцога от Иордана. Когда герцог вернулся в Иерусалим, то его на два дня задержал у себя господин патриарх[111]. Затем он возвратился в Аккарон или Акко и, попрощавшись со всеми, в том числе и с некоторыми своими людьми, а именно, с епископом Конрадом и аббатом Бертольдом, отправился в Антиохию. Его туда с большим отрядом сопровождали тамплиеры. А епископа Конрада поразил тяжкий недуг, от которого он и умер. Ибо по отбытии герцога господин епископ, тяжело перенеся его отъезд и имея к нему ряд неотложных дел, вместе с аббатом Бертольдом сел на корабль и последовал за ним по морю. Однако, болезнь усилилась и, когда они прибыли уже к городу Суру или Тиру, епископ, как говорят, испустил дух[112]. Тело его было доставлено в город и с величайшей честью предано земле заботами графа Гунцелина и других друзей герцога, которые там были. А аббат Бертольд, возвратившись в Аккарон, также окончил жизнь через три дня[113]. Герцог был чрезвычайно огорчён, узнав обо всём этом. А аббат Генрих вместе с герцогом продолжил начатый путь.

9. О возвращении герцога на родину. Итак, отправив послов к Мило[114] Сарацинскому, герцог просил у него проводников для прохода через его землю. А тот, выслав к нему 20 наиболее благородных своих вельмож, заявил, что готов с честью и в полном спокойствии провести его через свою землю. Однако, узнав об этом, герцог заподозрил коварство и не решился идти через его землю. Тогда князь Антиохии[115], который принял его весьма достойно, дал ему корабли, и герцог, сев на них вместе с лошадьми и всеми своими людьми в городе, что зовётся гаванью Симеона[116], поднял паруса и за одну ночь и один день плавания миновал часть этой земли. Когда они прибыли в город, что зовётся Торсульт, а по-сарацински — Тортун[117], — позднее Мило захватил его и подчинил себе в наказание за то, что там прошли эти иноземцы, — султан[118], правитель турок, выслал к нему 50 воинов, которые должны были провести герцога через землю Мило со всеми его людьми. Отправившись далее, они три дня шли по пустынной земле, лишённой дорог и воды, по земле ужаса и пустыни, которую называют пустынной Руменией. Там они сильно страдали, везя на лошадях всё необходимое, в том числе воду, которую пили и они, и их скот. Так они добрались до города, который на языке турок зовётся Ракилей, а по нашему — Гераклея[119]; им некогда владел правитель Иерусалима Ираклий[120], убивший Хосрова[121], который захватил Иерусалим и увёл в плен древо Господне. Когда герцог пришёл туда, турки встретили его самым блестящим образом и провели оттуда в Аксарат[122], где навстречу герцогу вышел, радуясь, сам султан. Обняв его и расцеловав, он заявил, что они — кровные родственники. Когда же герцог спросил о степени их родства, тот ответил: «Некая знатная дама из Тевтонской земли вышла замуж за короля Руси[123], который родил от неё дочь; дочь последней оказалась в нашей земле; от неё-то я и происхожу». Султан благословил Бога небесного за то, что герцог не попал в руки Мило, заявляя, что тот — неверный человек и предатель, и что если бы герцог попал в его землю, то наверняка лишился бы и имущества, и самой жизни. Султан дал герцогу много подарков, в том числе плащ и тунику из превосходного шёлка, а тот благодаря исключительному мастерству сделал из них соответственно ризу и далматик. После этого были приведены 1080 коней, чтобы герцог мог выбрать себе из них каких пожелает, а тот сказал своим воинам, чтобы каждый взял себе коня по своему вкусу. Итак, были выбраны 300 самых крепких коней с серебряной уздой и отличными сёдлами, сделанными из попон и слоновой кости, и султан вручил их герцогу. Он подарил ему также, согласно обычаю своей страны, шесть шатров, шесть верблюдов, которые должны были их везти, и рабов, обязанных вести этих животных. К ним он добавил двух леопардов, двух лошадей и рабов, ибо они были приучены сидеть на лошадях. После того как султан оказал ему самое любезное гостеприимство, герцог упрекнул его за языческое суеверие и много говорил о воплощении Христовом и католической вере. Но тот ответил лишь: «Не трудно поверить в то, что Бог, когда захотел, обрёл плоть от нечистой женщины, раз он вылепил первого человека из грязи земной». Поскольку он был из ереси николаитов[124], то, вероятно, слышал это из книг Моисея, в которых и прочитал о сотворении первого человека. Ибо многие язычники, принимая Пятикнижие Моисея, не отходят от идолопоклонства, как некогда самаритяне. Поэтому женщина самаритянка и говорит в Евангелии: «Господи, вижу, что ты пророк»[125], и прочее.

10. Рассказ о короле Конраде. Итак, отпущенный султаном, герцог прибыл в Исмилу[126], а оттуда — в Иконий[127], которая является столицей турок. Идя далее, он прибыл в пустынную и чрезвычайно засушливую область, где, как говорят, остановился со своим войском король Конрад[128], ибо из-за чрезвычайной пустынности этой земли многие его люди обессилили от голода и жажды, и он не мог идти дальше. Он был предан своим проводником, что, как говорят, вышло по совету греческого царя, поскольку этот Конрад долго находился в его земле с чересчур большим войском, но не захотел с ним увидеться. Ибо у греческого царя, который, чересчур гордясь своими богатствами, именует себя императором, — хоть и унаследовал этот титул от Константина, основателя этого города, — есть отвратительный обычай — он никого не удостаивает приветственного поцелуя, но каждый, кому дозволяют видеть его лицо, должен с поклоном поцеловать его колени. Так что король Конрад ради чести Римской империи наотрез отказался от этого. Когда же греческий царь согласился даровать ему поцелуй, но только сидя на троне, королю Конраду и этого показалось мало. Наконец, мудрые люди с обеих сторон пришли к такому решению: они оба должны сесть на коней и, сидя в одинаковом положении, съехаться и обменяться поцелуем. Что и было сделано. По этой ли причине, или потому, что они боялись тевтонской силы, греки и предали всё это иноземное войско, подмешивая им яд в источники и заведя их в эту ужаснейшую пустыню. Из-за всего этого столь крупное предприятие имело весьма печальный конец.

Следуя далее, герцог прибыл к большому лесу, который отделяет страну турок от страны греков. С трудом пройдя его за три дня, он добрался до города греческого царя, который зовётся «Замком алеманнов», потому что им некогда владел герцог Готфрид[129] и именно оттуда подчинил себе всю Турцию. Идя далее, он пришёл к очень крупному городу, который был окружён и украшен стенами и многочисленными башнями и сильно укреплён; зовётся он Анике[130], и названный Готфрид взял его лишь с очень большим трудом. Поскольку Готфрид остался памятен в веках за свою веру, мы расскажем, каким образом Бог передал ему в руки этот весьма неприступный город.

11. Рассказ о герцоге Готфриде. Когда осада этого города затянулась и войско Готфрида стало сильно страдать от голода, так что почти все кони и вообще всё, что они имели, вплоть до башмачных ремней было съедено, правитель крепости, также утомлённый долговременными трудами, велел взойти на стену одному немцу, которого он долгое время держал в заключении, и тот, обратившись к герцогу и народу Божьему, сказал: «Вот слова правителя крепости: Почему ты столько времени ведёшь эту осаду и не хочешь покинуть мои земли? Ты не в силах взять эту крепость, но, если тебе угодно, давай положим конец этому злу следующим образом. Пусть выйдут и вступят между собой в поединок двое — один из наших и один из ваших; если победит ваш человек — мы сдадим эту крепость и уйдём. Если же победу одержит наш — вы немедленно покинете нашу землю». Герцогу и всем его людям пришлись по нраву эти слова, и с обеих сторон было дано обещание — каким бы ни был исход поединка, честно сдержать данное слово. У герцога Готфрида был слуга, сильный телом, высокий и очень красивый. Звали его Илия. Согласно условиям перемирия, герцог послал его в город к князю, желая положить конец этому делу и сговориться о дне поединка. И вот, правитель, видя перед собой красивого и чрезвычайно сильного мужа, решил, что ни один из его людей не сможет сравниться с ним силой. Поэтому, приняв его и выслушав данное ему поручение, он сказал: «Не желаешь ли ты остаться у меня и сразиться за меня в этом поединке?». А тот ему: «Что ты мне дашь за то, что я сделаю так, как ты говоришь?». «Я дам тебе половину моей страны и мою дочь в придачу, и возвышу превыше всякой меры», — отвечал правитель. «Сделай то, что ты сказал, и я сражусь за тебя», — сказал Илия. Итак, заключив соглашение, Илия отрёкся от Христа и женился на язычнице, и стали они одним сердцем и одной душой[131]. А герцог удивлялся тому, что случилось, и не знал, что думать — то ли его слугу взяли в плен, то ли он не вернулся по причине этого дела. И вот, в один из дней тот самый немец, стоя на стене, вновь обратился с речью к герцогу и князьям, сказав: «Вот, что поручил мне передать мой господин: Будьте готовы в такой-то день и час, ибо тогда мой господин выйдет к вам со своим представителем и исполнит то, о чём он говорил». Услышав это, все обрадовались, и каждый предлагал своё участие в этом поединке, желая сразиться во славу Божию. Герцог также приготовился перед всеми к поединку, но ему не позволили это сделать, ибо он был уже стар и немощен, да к тому же ещё и горбат[132]. О своей готовности заявили даже епископы; каждый, богатый или бедный, был готов победить или умереть во славу Божию. И вот, вперёд вышел некий Дрого[133], родственник герцога, сын его сестры, и сказал ему: «Я столько лет служит тебе и не просил у тебя никакой награды. Справедливо, чтобы я, наконец-то, получил плату за мои труды. Так вот, за всю ту службу, что я нёс тебе столько лет, я смиреннейше прошу дать мне возможность принять участие в этом поединке». Что же далее? Герцогу пришлась по нраву преданность этого мужа, и он под всеобщие крики одобрения был препоясан оружием. Когда он вышел вперёд, герцог сказал: «Пусть Бог, который благословил отца нашего Авраама, а также Исаака и Иакова; Бог, который рукою Моисея провёл народ свой через пустыню, утопив их врагов в Красном море, и через Иисуса ввёл их в землю Ханаанскую, повергнув врагов к ногам их; Бог, который дал Гедеону уверенность против врагов, Самсону — храбрость, Юдифи — победу над тираном; Бог, который освободил Даниила из пасти льва, Давида — от злого меча, Илию — от гонений Иезавели; Бог, пославший в этот мир своего сына Иисуса Христа, который спас род людской, своей победой на святом кресте победил дьявола и сокрушил сосуды его плена; который благословил своих апостолов и просветил их учением святую церковь; который, наконец, сказал нам через них: «Если чего попросите у Отца во имя Моё, Я то сделаю»[134]; и ради имени которого и любви мы отправились в это странствие; пусть он благословит тебя своей высокой дланью и во славу своего имени повергнет ныне нашего врага к ногам твоим!». Все ответили на это: «Аминь», и епископы скрепили благословение, после чего воин Христов Дрого вышел навстречу своему противнику, а все заплакали и преклонили колени в молитве к Богу. И вот, прегордый Голиаф, а именно, отступник Илия, обречённый пасть во имя Господа от руки смиренного Давида, выступил против него, сидя на прекрасном коне, попону которого дочь правителя украсила многочисленными колокольчиками, как для красоты, так и ради того, чтобы обратить в бегство коня соперника. Но герцог Готфрид принял надлежащие меры и заткнул уши коня своего родственника шерстью и смолой. Итак, сначала они сшиблись на конях и преломили копья, а затем, вскочив на ноги, долго сражались врукопашную, нанося и отражая удары друг друга. Наконец, Господь, вспомнив о своём милосердии и истине, даровал победу своему рабу Дрого, а Илию поверг на землю. Когда он был повержен и уже не думал о том, чтобы подняться, Дрого спросил его: «Кто ты, сразившийся со мной?». Ибо ни один из них не знал, кто его противник. А тот ответил: «Я — Илия». «На что же ты рассчитывал?» — продолжал Дрого. «Как мог ты выстоять, раз отверг Христа? А теперь покайся и примирись со своим Богом, ибо Он — милостив, и возвращайся со мной в лагерь. Ибо у меня, как ты знаешь, четыре города и я дам тебе два, какие ты захочешь, и отдам в жёны мою сестру, родственницу герцога, так что ты будешь самым доверенным лицом герцога». Но тот ответил: «Никогда я не нарушу раз принятую веру и не покину своего тестя»[135]. И Дрого его обезглавил. И прославился Господь в своих людях; язычники покинули крепость, а герцог Готфрид вступил туда со своими людьми, восхваляя Господа, который всё, что желал, сотворил на небе и на земле.

12. Он вернулся в Константинополь, а оттуда — в Брауншвейг. Идя далее, герцог перешёл рукав св. Георгия и прибыл в город Галлиполи, а оттуда — в Константинополь, где его люди вернули себе коней, которых там оставляли, и ушли в Манополь, где тогда находился царь. Тот сильно обрадовался его возвращению и, с величайшей честью продержав его у себя несколько дней, подарил ему 14 мулов, нагруженных золотом, серебром и шёлковыми одеждами. А герцог, горячо поблагодарив его за это, отказался их принимать, говоря: «У меня и так много всего, о господин мой. Я ищу лишь милости в твоих глазах!». Поскольку царь настаивал, а герцог наотрез отказывался брать подарки, то царь подарил ему много драгоценных мощей святых, о которых просил герцог. К этому он добавил также множество драгоценных камней, после чего герцог откланялся и, уйдя с миром, прибыл в Ниш. Перейдя через большой лес, он пришёл к королю Венгрии, который только недавно был коронован, овладев королевством брата. Тот принял его с величайшим почётом и дал проводников через свою землю. Так герцог возвратился в свои края. После этого он прибыл к императору, который тогда находился в городе Аугсбурге[136]; тот очень обрадовался его приходу и, особенно, тому, что герцог вернулся в добром здравии. Проведя в пути целый год, герцог, наконец, вернулся в Брауншвейг, и возрадовались его приходу все его друзья. Герцог обогатил дом Божий мощами святых, которые он привёз с собой и облачил их в золото, серебро и драгоценные камни; среди них было также множество дланей апостолов. Из превосходных покровов он сделал ради украшения богослужения множество риз и далматиков и украсил церкви. Этот князь был чрезвычайно предан в украшении дома Божьего, как то видно по церкви св. Блазия в Брауншвейге, которую он, впрочем, так и не окончил, как хотел, из-за постигших его неудач, к которым мы вопреки воле должны будем перейти.

13. Об избрании господина аббата Генриха на престол Любекской церкви. После того как герцог расположился в замке Люнебург, к нему пришли любекские каноники с просьбой дать их Божьему дому подходящего управителя. Они заявили, что все разом высказались за кандидатуру господина Генриха[137], аббата из Брауншвейга, и умоляли герцога поставить его во главе их церкви, если только их просьба и это назначение не противоречат его намерениям. А тот отвечал им: «Признаю, что это — весьма подходящая кандидатура. Ибо Генрих — мудрый и благочестивый муж, прекрасно умеющий сеять слово Божье. Однако, именно потому, что мы знаем о верности этого мужа и о его достойном образе жизни, мы и не можем без большого сожаления отпускать его из нашего дома в Брауншвейге. Тем не менее, чтобы не казалось, будто мы противимся столь полезному делу и легкомысленно отвергаем вашу справедливую и разумную просьбу, пусть исполнится воля Божья и ваше желание! С честью отведите этого достопочтенного мужа к престолу Любекской церкви и окажите ему всяческое уважение и почтение». Итак, в Брауншвейг прибыли декан Отто и страж Арнольд; вместе с приором Генрихом[138], нотарием герцога, они вошли в кафедральный собор и в присутствии аббата Сигебодо из Риддагсхаузена, а также приоров Готфрида и Ансельма[139] вручили упомянутой церкви письма следующего содержания:

«Братья церкви Божьей, что расположена в Любеке, шлют священному капитулу собора св. Эгидия в Брауншвейге привет и желают милости во Христе!». Когда братья смиренно поклонились в ответ на слова приветствия, они продолжили: «Пусть знает ваша милость, что поскольку наша мать, а именно, святая Любекская церковь, лишилась своего отца и мы не может долго жить без пастыря, нашей прямой обязанностью является позаботиться о том, чтобы иметь в доме Божьем мудрого и верного управителя. Поэтому мы приносим Богу величайшую благодарность за то, что, наконец-то, нашли того, кто нам угоден, а именно, господина Генриха, вашего аббата, мудрого и благочестивого мужа, которого мы решили поставить во главе нас не только благодаря каноническому выбору, но и властью нашего правителя, господина герцога, который назначил его нашим господином и духовным отцом. Поэтому мы просим вас быть с нами одного мнения, согласиться с Божьей волей и вместе с нами самым преданным образом возвести его в этот сан».

Поскольку братья, с одной стороны, были очень рады такому возвышению своего отца, но с другой — огорчены скорым уходом столь благочестивого пастыря, то избранник ответил следующее: «Должность, к которой вы меня призываете, о братья мои и господа, чрезвычайно трудна и ответственна, и по моему мнению превышает мои силы. Но, поскольку, очевидно, нет более достойного кандидата, то, если более никто не будет призван Богом, как Аарон, я признаю, что именно меня призывает к этой должности воля Божья, ибо вся власть — от Бога. И, поскольку тот, кто противится власти, выступает против самой воли Божьей, я повинуюсь, правда, более по необходимости, нежели по желанию». Итак, выступив вместе с ними из собора св. Эгидия, во главе которого он стоял десять лет и который обогатил множеством вещей, — в том числе, вернувшись из паломничества, украсил 12 покровами, — Генрих прибыл к герцогу в Люнебург. Получив от него епископскую инвеституру, он был с честью отведён в Любек и с величайшим благоговением принят духовенством и всем народом. Затем, на рождество св. Иоанна Крестителя он в присутствии герцога был посвящён в сан епископами Вало Гавельбергским[140], Эвермодом Ратцебургским и Берно Шверинским. В тексте Евангелия, что держали у него на плечах, в заглавии первой страницы было найдено: «Я возвещаю вам великую радость, которая будет всем людям»[141], а в заглавии второй: «Он был муж праведный и благочестивый, чающий утешения Израилева»[142], что можно понимать, как откровение свыше по поводу его будущего образа жизни. Наконец, он был отмечен Господом многими талантами, но особенно блистал книжной мудростью и красноречием. И, хотя большинство, переменяясь в своих мыслях, пользуются ими скорее ради гордыни, нежели ради созидания, он оставался в том же смирении и всегда был предан Богу и его Преславной матери в постах, бдениях, воздержании, в молитвах и раздаче милостыни, так что мы можем сказать о нём: «Муж праведный и богобоязненный», и прочее. В проповеди же слова Божьего он отличался столь исключительным даром, что не было такого каменного сердца, которое он не подвигнул бы к раскаянию и слезам своими прочувствованными речами. Ибо всю глубину писания он излагал столь ясными словами, что, извлекая из глубины души их скрытый смысл, он насыщал всех сладчайшим хлебом слова Божьего, так что его сладкое учение доставляло немалую радость всему народу.

Пусть не погнушается ваша милость услышать, что Бог открыл некоторым людям о его блаженстве и вероучении. Так, однажды, ввиду неотложных дел, он проходил через Тюрингию и, чтобы переночевать, завернул в одно селение под названием Ихтерсхаузен[143]. Некая благочестивая дама, ведя непорочную жизнь, жила там по уставу блаженного Бенедикта. И вот, когда после полудня монахини лежали на кроватях, Ида, дама честнейшего образа жизни, позже поставленная аббатисой в Вальтингероде[144] и первая правившая тамошней женской общиной, — там же она и упокоилась, приняв блаженную кончину, — заснув, увидела в Божьем видении, что вся община её сестёр с величайшим благоговением стоит возле хора и чрезвычайно звонкими голосами поёт при встрече этого епископа: «Воистину блаженный епископ, воистину учитель веры!». Когда это было пропето с величайшей радостью, некий почтенного возраста муж, праведник, подошёл к окну хора, через которое им по воскресным дням давали причастие, и сказал: «С величайшим уважением примите этого заезжего епископа и с величайшим расположением, наидостойнейшим образом прислуживайте ему во всём! Знайте, что этот напев открыт вам свыше, ибо в нём про этого епископа говорится чистая правда. Ведь он, воистину блаженный епископ и воистину учитель веры». Когда названная монахиня проснулась, то рассказала сёстрам то, что видела. И вот, в тот же миг прибыл гонец и сообщил, что какой-то епископ заехал к ним переночевать. Итак, убедившись в истинности видения и воздав Богу благодарность, они просили, чтобы епископ соизволил посетить их, надеясь, что удостоятся услышать слово проповеди из его уст. Придя к ним, он, как они и хотели, сказал в начале своей речи: «Что лилия между тернами, то возлюбленная моя между девицами»[145]. Когда он многое сказал в этой речи о чистоте и невинности жизни, которая приличествует их заведению, они так разомлели от медоточивой сладости его слов, что, как и было открыто, сказали, что он, воистину, блаженный епископ и, воистину, учитель веры.

А герцог в это время начал строить в Любеке церковь в честь св. Иоанна Крестителя и св. Николая, исповедника Христова, и вместе с епископом Генрихом заложил в её основание первый камень. Он каждый год выдавал на её строительство 100 марок денариев; то же было и в Ратцебурге; так что герцог все свои силы уделял недавнему насаждению в северном крае. Однако, он так и не довёл это до желанного конца, ибо через некоторое время настала великая смута, которая жестоко потрясла всю Саксонию; прекратив строительство церквей, он начал укреплять крепости и города, ибо против него поднялось множество врагов.

14. Мученичество Фомы, епископа в Англии. Около этого времени в Англии был замучен блаженный Фома[146], архиепископ Кентерберийский, муж, славный святостью и чудесами. Когда он до самой смерти сражался за закон Божий, против него начались гонения и он, спасаясь от гнева злодеев, ушёл к папе Александру[147], который тогда находился в изгнании во Франции, и оставался у него много дней, в святости и справедливости служа Господу все дни своей жизни. Случилось, что однажды, когда папа сидел вместе с епископом, им захотелось пить, и папа сказал стоявшему рядом мальчику: «Принеси мне воды из источника, чтобы напиться». Когда вода была принесена, папа сказал епископу: «Благослови и пей». Тот благословил воду и она превратилась в вино, после чего он, отпив, передал её папе. Когда папа понял, что это вино, он тайно подозвал к себе мальчика и спросил: «Что ты мне принёс?». А тот ответил: «Воду». Тогда папа сказал ему: «Принеси мне ещё раз оттуда же». Когда мальчик вновь принёс воду, папа вторично сказал епископу: «Брат, благослови и пей». А тот, не зная, какая в нём благодать, и думая, что ему нарочно принесли вино, смиренно благословил её и она вновь превратилась в вино, после чего он отпил и передал вино папе. Тот, всё ещё не веря и думая, что вышла какая-то ошибка, в третий раз тайно велел принести воду, и она в третий раз превратилась в вино. Тогда папа испугался, поняв, наконец, что перед ним — святой муж, в котором живёт благодать Божья. Вскоре после этого епископ сказал папе: «Господин, я вернусь в мою епархию и навещу моих овец. Я знаю, что мне угрожает гнев короля, однако, Богу надлежит повиноваться более, нежели людям[148]. Пусть во мне исполнится воля Того, во имя которого я готов умереть, ибо как Он положил за нас душу свою, так и мы должны полагать души свои за братьев»[149]. А папа ответил ему: «Иди, я отпускаю тебя». Так Фома вернулся в свою епархию и принял там мученичество 29 декабря[150]; с того часа и до сего дня Бог совершил через него множество чудес, как то уверяют те, которые были у его могилы, где силой его молитв всем больным и убогим оказывается множество милостей, и люди всех наций прославляют Бога, который и в наши времена достоин славиться в своих святых.

КНИГА ВТОРАЯ

1. О ссоре между императором и герцогом. Около этого времени император находился в Италии, увязнув в многочисленных битвах[151]. Ибо ломбардцы все разом восстали против него, и положение государства в тех землях было сильно поколеблено, возможно, по причине раскола, который уже долгие годы имел место, и многие пытались войти в овчарню не через двери для овец, но как-то иначе[152], тревожа церковь губительным расколом. Итак, цезарь, напрасно истратив силы в ряде сражений, в сильной тревоге ушёл из этих земель и, перейдя через Альпы, прибыл в немецкие земли. Созвав князей, он рассказал им о постигших империю неудачах и призвал идти вместе с ним в итальянский поход, чтобы наказать мятежников. Он с величайшей настойчивостью пытался привлечь к этому делу и герцога Генриха; зная, что ломбардцы дрожат перед ним, он говорил, что ничего не сможет сделать против них без его участия. Но герцог, напротив, уверял, что уже состарился в многочисленных трудах и походах как итальянских, так и многих других; он заявлял, что со всей преданностью готов служить его императорскому величеству и предоставить ему золото, серебро и всё, что потребуется для сбора войска, но наотрез отказывался явиться лично. На это император ответил: «Владыка небесный возвысил тебя среди князей и более прочих наделил богатствами и почестями; на тебе держится вся сила империи, а потому справедливо, чтобы ты во имя укрепления сил всей знати принял самое деятельное участие в этом деле, дабы государство, которое начало слабеть, вновь окрепло благодаря тебе, ибо нет сомнений, что только благодаря тебе оно и держалось до сих пор. Мы хотим, чтобы ты помнил, что мы никогда и ни в чём тебе не отказывали и, будучи постоянно готовы содействовать увеличению твоих почестей, всегда были врагами твоих врагов и никому не давали им одержать над тобой верх. Опуская клятву верности, которую ты принёс императорской власти, мы желаем лишь напомнить тебе о родстве, которое связывает тебя с нами более всех прочих, чтобы ты со всей верностью пришёл нам, своему племяннику, государю и другу, на помощь в настоящей нужде и впредь располагал нашим благоволением во всём, чего бы ты ни пожелал». Но, поскольку герцог по прежнему отказывался, заявляя, что готов ко всякой службе, но не желает являться лично, император, поднявшись со своего трона, пал ему в ноги, ибо находился в чрезвычайно стеснительных обстоятельствах. А герцог, сильно встревоженный столь неслыханным делом, а именно, тем, что на земле смиренно лежит тот, перед кем склоняется весь мир, поспешно поднял его с земли, но так и не согласился с его просьбой.

2. О заговоре против герцога. А император, на время скрыв гнев, который проистекал от глубины испытанного им унижения, вернулся в Италию с войском, какое только смог тогда собрать; его со всей энергией поддерживал Христиан[153] Майнцский, который до самого конца своей жизни разорял Ломбардию, подчиняя её империи; желая угодить скорее земному владыке, нежели небесному, он, пренебрегая вверенной ему паствой, собрал гораздо больше дани цезарю, нежели сокровищ Христу. Итак, император имел успех. Он одержал победу и по своему произволу наполнил эту землю пожарами и грабежами, разоряя всякий укреплённый город. И поник рог его противников, и замолчали они перед ним[154]. Итак, видя, что установилось спокойствие, он, пользуясь случаем, созвал князей и начал обвинять герцога Генриха во многих грехах. Так, он говорил, что тот из-за своей чрезмерной гордыни выказал такое презрение к императорской власти, что не соизволил прийти к нему на помощь в столь тяжких обстоятельствах даже тогда, когда он смиренно лежал у его ног, и, презрев государство и власть его императорского величества, наотрез отказал ему в поддержке. Услышав это, князья, которые и без того ненавидели герцога, пользуясь случаем, начали жаловаться на него и, одобрив слова императора, присудили лишить его всякой чести, провозгласив виновным в оскорблении императорского величества не только потому, что он игнорировал приказы и распоряжения императора, но и потому, что он оскорбил всех князей, отказав императору в смиренной просьбе. То одни, то другие вставали, жалуясь на те или иные обиды, причинённые им герцогом, и требовали от императора восстановления справедливости. Епископы громче всех кричали об угнетении церквей, говоря, что нет, пожалуй, ни одной церкви, которая не подверглась бы разграблению с его стороны. Итак, против герцога был составлен внушительный заговор. А император, видя, что князья желают герцогу зла, с величайшей мудростью и энергией взялся за его устранение. Сознавая, что сокрушить герцога будет нелегко, он с невероятной хитростью использовал для этого всякое средство, и, не надеясь одолеть его силой, решил одолеть хитростью. При посредничестве Филиппа[155] Кёльнского он примирился тогда с папой Александром[156], чтобы заключив мир с тем, с кем долго враждовал, укрепить повсюду свою власть и легко добиться всего, чего он хотел.

3. Об окончании раскола. В 1177 году от воплощения Господа нашего Иисуса Господь с вершины своего престола обратил свой взор на сынов человеческих, и настал в церкви Божьей день радости и ликования, ибо прекратился, наконец, раскол, который в течение 20 лет раздирал церковь. И настал мир между светской и духовной властью, и утвердилось единство на апостольском престоле; и соединилась церковь под властью Александра, и сделалось одно стадо и один пастырь[157]. Торговцы были изгнаны, а истинные пастыри возвращены к своим овцам. Среди них апостольской властью был возвращён на свой престол Ульрих[158] Хальберштадтский. Но и рука императора была вместе с ним, поддерживая его во всём. Итак, вскоре после прибытия Ульриха страна пришла в движение, ибо он при поддержке восточных князей начал затевать против герцога Генриха многочисленные козни. Был изгнан Геро[159] и ликвидировано всё, что он в течение многих лет совершил в этой церкви. Так, все рукоположенные Геро священники были лишены Ульрихом сана, церкви, которые тот не освятил, но скорее проклял, закрыты, а тело блаженного епископа Бурхарда[160], которое Геро перенёс, вновь предано земле.

4. О походе герцога в землю славян. В эти же дни герцог Генрих с большим войском вступил в землю славян и осадил крепость Деммин[161]. Узнав о прибытии Ульриха, он понял, что уже обойдён со всех сторон и сказал: «Вижу, что грозят мне войною!»[162]. Призвав очень немногих из своих приближённых, он сказал, что ему без всякого промедления следует возвращаться в Саксонию. Среди прочих там находился также Фридрих, большой мастер на всякие выдумки. К нему и обратился герцог с такими словами: «Каким образом — хитростью или силой — нам лучше взять этот город?». А тот отвечал: «Если тебе угодно, то я целиком сожгу его за три дня». Однако герцог возразил: «Я не хочу, чтобы он был сожжён, ибо если он сгорит, враги будут беспокоить нас с удвоенной силой, особенно же после того, как по эту сторону Эльбы против нас начнут большую войну; и будет очень трудно сдерживать натиск врагов и с той, и с другой стороны». Тогда Фридрих сказал: «Если тебе это больше по нраву, то я постараюсь, чтобы они в течение трёх дней выдали угодное тебе количество заложников и впоследствии жили с тобой в мире, уплачивая дань». Когда герцог одобрил это, так и было сделано. Приняв заложников, он, не доведя дело до конца, вернулся в Брауншвейг.

5. Об основании обители св. Марии и св. евангелиста Иоанна в Любеке. В том же году епископ Генрих заложил в Любеке здание новой нивы, а именно, монашескую обитель, которую он построил в честь Пресвятой Матери Божьей Марии и святого евангелиста Иоанна, а также исповедников Ауктора и Эгидия, и торжественно освятил в день св. Эгидия при содействии Этело, приора кафедральной церкви, а также декана Отто, стража Арнольда и других каноников. И, хотя из-за скудости епископских доходов он не мог наделить её со всей щедростью, он всё же передал в дар этой церквушке половину селения Ренсевельд[163], деревушку Клеве и ещё три полудесятины в Гладенбрюгге Большом, Гладенбрюгге Малом[164] и Стуббендорфе[165]. Он также за собственные деньги приобрёл в городе дворы, которые ежегодно платили ей по 8 марок денариев, и некоторые поля в городской округе. Так он с величайшим благоговением возделывал эту новую ниву, не без ревности со стороны некоторых лиц, которые с завистью взирали на все его усилия. Однако он так и оставил её незавершённой, ибо прожил после этого очень недолго[166].

6. О постройке Хопельберга. А Ульрих Хальберштадтский занял гору под названием Хопельберг[167] и построил на ней крепость; в этом деле ему оказали помощь восточные князья. Услышав об этом, герцог прибыл туда с отрядом вооружённых людей и, прогнав врагов, разрушил укрепление. Однако те, восстановив силы, упорно продолжали начатое. Когда же войско герцога вторично выступило против них, они одержали над ним победу, обратили людей герцога в бегство и, пленив очень многих, взяли богатую добычу. Многие там погибли, утонув в болотистых местах. Тогда же умер и граф Генрих[168], отчим графа Адольфа, который в то время был ещё слишком молод. Однако его мать Матильда[169], умная и благочестивая дама, потеряв супруга, мудро управляла его домом. Когда же Адольф[170] стал рыцарем, он не посрамил славы своего отца.

7. О смерти Эвермода и его преемнике Исфриде. В это же время умер блаженной памяти Эвермод, епископ Ратцебурга[171]; он, как то угодно благоговению верующих, продолжает жить во Христе, ибо вёл благочестивую жизнь и упорствовал в святости и праведности до самого конца, так что по уверениям некоторых Бог ещё при жизни епископа сотворил через него ряд чудесных знамений. И, поскольку выдался подходящий случай, не следует обходить молчанием то, что мы узнали из рассказов верующих.

Случилось, что однажды граф Генрих[172] фон Ратцебург, во времена которого этот епископ был призван на эту должность герцогом Генрихом, взял в плен двух знатных вельмож из Фризии. Поскольку он по обыкновению тиранов сильно их истязал, епископ, сочувствуя пленным, неоднократно уговаривал графа их отпустить. Но тот, чуждый всякой жалости, по прежнему не жалел их. Между тем настал день Пасхи, и пленным из уважения к Божьему празднику, хоть под суровой охраной и в оковах, но разрешили принять в нём участие. И вот, когда епископ, окропляя присутствующих, подошёл к ним, то движимый милосердием, окропил святой водой их кандалы и сказал: «Господь восставляет согбенных, Господь разрешает узников»[173]. И кандалы тут же с громким скрежетом треснули, а пленники, освободившись, восславили Бога. Всё это произошло на горе св. Георгия, где тогда находился епископский престол, ещё не получивший, как ныне, приращения благодаря Богу. Кандалы же в память об этом событии ещё долго после этого висели в церкви.

В другой раз названный епископ вместе с господином Гартвигом[174], архиепископом Бременским, который за своё благородство был прозван «Великим», находился в Дитмаршене[175] в торжественном собрании. И вот, когда муж Божий служил в присутствии архиепископа мессу, случилось кровопролитие — некий дитмарс убил одного из вельмож этой страны. Когда об этом стало известно епископу, он постарался добиться примирения и прямо посреди мессы, согласно обычаю, стал настойчиво просить того, чей родственник был убит, простить своего ближнего, повторяя слова из молитвы Господней: «И прости нам долги наши»[176] и прочее. Однако тот, ожесточившись сердцем, не внял этому; тогда епископ, сойдя с амвона, подошёл к нему и вместе с мощами святых пал ему в ноги. Когда же тот связал себя страшными клятвами во имя Бога, Его матери и прочих святых, заявив, что никогда не простит убийцу, епископ вместо благословения дал ослушнику внушительную пощёчину. Тогда тот, протянув руки, тут же согласился с его просьбой и примирился с ближним. То, что демон был изгнан посредством пощёчины, случилось, как мы верим, по воле Божьей. То же самое мы находим и в книге диалогов блаженного Григория, а именно, что некая монахиня посредством пощёчины освободила от злого духа одного крестьянина. Также блаженный Бенедикт[177] ударом палки излечил одного монаха, которого одолевал злой дух. Дело не в том, что демоны бегут от пощёчин и палок, ибо они бесплотны, но всё дело в Божьей любви и силе молитвы. Исходя из этих и прочих знаков добродетелей, мы верим, что названный епископ живёт во Христе.

Ему наследовал господин Исфрид[178], бывший ранее приором в Иерихоне[179], муж большого благочестия, ибо он жил в этом приорстве не как каноник, но как монах. Я говорю это отнюдь не в укор регулярным каноникам, которые в большинстве своём живут свято и праведно, но лишь потому, что звание монаха — вершина святости и нет в этом имени недостатка ни в каком совершенстве; однако, это — удел немногих. Миряне, не зная тонкостей устава монахов и регулярных каноников, обычно и этих каноников называют монахами. Став епископом, Исфрид не оставил путь смирения, был кроток со всеми и ко всем проявлял сочувствие. И, хотя мы, очевидно, нарушаем порядок изложения, забегая немного вперёд, но всё таки скажем, — раз уж мы начали о нём говорить, — сколько бед испытал этот муж и с каким удивительным терпением переносил их. Поскольку Господь выделяет две основные напасти, говоря: «Когда услышите о войнах и смятениях, не ужасайтесь»[180], что блаженный Григорий объяснял так: «Войны, — говорил он, — относятся к врагам, а смятения — к горожанам», то и мы скажем, что дома он терпел от горожан, то есть братии, а снаружи — от врагов.

Итак, с того времени, как произошла смена герцогов[181], он, лишившись утешения со стороны герцога Генриха, который за его верность и преданность оказывал его церкви всяческую поддержку, никогда более не имел мира с приором Отто. Последний, притязая на сан епископа, беспокоил Исфрида как только мог и настраивал против него братию. Он ненавидел и самого герцога и с бранью обрушивался на того, кому не мог повредить силой. Граф Бернгард[182] также причинил епископу много зла, ибо не мог отвратить его от дружбы с герцогом Генрихом. Но тяжелее всего Исфриду было переносить гнев герцога Бернгарда[183]. Дело в том, что этот герцог потребовал от него оммажа, а епископ отказался, говоря, что негоже, мол, епископу приносить оммаж двум синьорам. Однако, он охотно будет служить его власти, если его церковь обретёт благодаря герцогу мир и процветание. А герцогу Генриху, — говорил епископ, — он принёс оммаж не только из-за того, что тот обладал властью, но и потому, что благодаря ему его церковь приобрела очень многое, в том числе мир и рост благочестия. Оскорблённый этим, герцог Бернгард забрал у него все его десятины в области, что зовётся Задельбент[184], а людей его брал в плен и заставлял платить выкуп. Однако епископ по прежнему твёрдо стоял на своём, предпочитая временно стерпеть всё это, нежели навлечь на себя и церковь какую-нибудь новую напасть.

8. О смерти Балдуина и его преемнике Бертольде. Около того времени, как умер Эвермод, умер и Балдуин[185], архиепископ Бременский, который не заботился о своей церкви и об образе жизни которого лучше умолчать, нежели говорить. Ему наследовал господин Бертольд[186], мудрый и весьма начитанный муж, ревнитель справедливости, к которому герцог Генрих поначалу относился с большой симпатией, но затем невзлюбил. Поскольку его избрание прошло с некоторым нарушением священной процедуры, избраннику показалось, что он был избран не канонически. Отправив посольство к папе, он поведал ему о процедуре избрания, целиком положившись на суд верховного понтифика — или тот признает выборы законными и утвердит, или сочтёт недействительными. А папа, зная мудрость этого мужа, а также тот факт, что он может принести церкви много пользы, одобрил его избрание и утвердил своей грамотой. Итак, Бертольд был возведён сначала в сан иподьякона, а затем вновь избран епископом, чтобы в случае, если что-то в первом избрании прошло не канонически, теперь канонически и по закону было исправлено апостольской властью.

9. О соборе папы Александра. В это же время папой Александром был созван генеральный собор, который состоялся в Латеране, во дворце Константина. Туда съехалось множество прелатов, в том числе многие из тех, которые были поставлены раскольниками, в надежде обрести папскую милость и добиться от него разрешения исполнять свои должности. Особенно много монахов и клириков прибыло за милостью апостольского престола из Хальберштадтской церкви, которая сильно пострадала от деятельности Геро. Наиболее видным в этой процессии был аббат Дитрих фон Хильзенбург, ибо почти вся община его монахов «повесила на вербах свои арфы»[187], за исключением нескольких стариков, которые были рукоположены ещё до раскола. Поскольку они просили очень настойчиво, взывая к апостольской милости, относительно рукоположенных Геро лиц было, наконец, принято следующее решение: так как Геро был посвящён не раскольником, но католиком, а именно, Гартвигом, архиепископом Бремена, то рукоположенные им лица должны быть утверждены апостольской милостью в своих должностях и благодаря милости Господней могут рассчитывать на большее. Даже Геро получил милостивое разрешение свободно отправлять должность епископа в любом другом месте, кроме Хальберштадтской епархии. Туда прибыл также господин Бертольд, Бременский избранник, чтобы получить апостольское благословение на вступление в должность. Господин папа, радушно приняв его, начал весьма настойчиво говорить с ним о его избрании и оказал ему всевозможные почести. Так, он предоставил ему в собрании прелатов свою собственную кафедру среди высших владык и велел ему в торжественном одеянии сидеть рядом с собой. Когда в ближайшую субботу его должны были возвести в священники, а в следующее затем воскресенье — в епископы, накануне в пятницу прибыл приор Генрих, посол герцога Генриха и искуснейший интриган. Поскольку верховный понтифик был с ним знаком, его тут же проводили к папе. И вот, когда наступило утро и Бременский избранник приготовился к принятию сана, а кардинал Хубальд, который стал после Александра [папой под именем] Луций[188] и от которого в римской курии зависело очень многое, передал ему своё облачение, — ибо более достойного там просто не было, — кубикулярии папа объявили: «Пусть войдут бременцы». И господин избранник вошёл вместе со своими людьми. А господин папа, выйдя из своей комнаты, сказал ему: «Брат, поскольку ты избран в сан епископа с нарушением процедуры, мы объявляем твоё избрание недействительным». И, хотя некоторые из присутствовавших сказали: «О господин, пусть ваша милость вспомнит, что вы уже одобрили его избрание», папа вернулся в ту комнату, откуда вышел. А Бертольд не без стыда удалился. Позже ему наследовал Зигфрид[189], сын маркграфа Адальберта, которому герцог во всём оказывал самое верное содействие, как ради него самого, так и ради его брата Бернгарда, графа Ангальтского[190]. Тогда они были лучшими друзьями, но впоследствии отдалились друг от друга и стали злейшими врагами.

10. О первом походе [архиепископа] Кёльнского и вызове герцога на суд. В это время[191] Филипп Кёльнский, выйдя из своих пределов с огромным войском, обошёл землю герцога, разорив её огнём и мечом и дойдя таким образом до Хамельна[192]. Дальше он не пошёл и вернулся в свою землю. Около этого времени император как раз вернулся из Италии[193]; герцог вышел ему навстречу в Шпейере и в присутствии архиепископа Кёльнского пожаловался на обиды, которые тот ему причинил. Однако император, на время отложив рассмотрение дела, назначил им обоим хофтаг в Вормсе[194], а герцога в особенности призвал явиться туда, чтобы дать ответ на жалобы князей. Узнав об этом, герцог не счёл нужным туда идти. Тогда император назначил ему второй хофтаг в Магдебурге[195], где Дитрих[196], маркграф Ландсберга, потребовал поединка с герцогом, вменяя тому в вину ряд преступлений против империи. Следует думать, что он поступил так целиком из личной ненависти, ибо поднятые герцогом славяне страшно разорили всю его землю, ту, что зовётся Лаузиц. Герцог, узнав об этом, отказался прийти. Будучи в Хальденслебене[197], он через посредников просил господина императора о переговорах. В результате император отправился к нему в условленное место, и герцог попытался смягчить его приветливыми словами. Тогда император потребовал от него 5000 марок, дав ему совет оказать тем самым честь его императорскому величеству и обрести через его посредничество милость князей, которых он обидел. Однако герцог счёл указанную сумму слишком большой и удалился, не вняв словам императора. Тогда император назначил ему третий хофтаг в Госларе, но тот проигнорировал его также, как и предыдущие. Итак, войдя в собрание, император потребовал вынести против него приговор и спросил, что законом предусмотрено против того, кто в законном порядке был вызван в суд, но отказался явиться и, проявив неуважение к суду, не пожелал оправдаться. По решению князей ему был дан ответ, что по закону этого человека следует лишить чести, осудить как врага государства и отобрать у него герцогство и все лены, а на его место нужно назначить другого. Итак, утвердив это решение, император заявил, что так и должно быть. Однако, герцогу по просьбе князей всё таки назначили ещё и четвёртый хофтаг. Когда же он не явился и на него, император поступил так, как было предложено ему выше по решению князей, а именно, назначил вместо него герцогом Бернгарда, графа Ангальта, епископам посоветовал вернуть себе те земли, которые герцог держал в качестве лена, а собственность его велел отобрать в казну. В итоге, пользуясь случаем, от герцога отпали некоторые из его вассалов. А герцог заявил, что осуждён незаконно, ибо родился в Швеции, а никто не может быть осуждён иначе, как только в стране своего рождения.

11. О втором походе Филиппа, архиепископа Кёльнского. Итак, с этого времени умножилось зло на земле, ибо все поднялись против герцога, и руки всех были против него, и рука его против всех[198]. Ибо Филипп Кёльнский, собрав войско, предпринял второй поход, имея в своей свите тех, кого называют солдатами удачи[199]. Он вновь с сильным войском обошёл всю землю герцога и все в страхе бежали перед ним. Во время этого похода было совершено множество страшных и тяжких деяний, ибо нечестивые люди, сыны Велиала, которые шли вместе с ним, были чрезвычайно свирепы и не знали меры в совершении преступлений. Так, были разграблены кладбища, сожжены церкви, разрушены многие святые места; невест Божьи, — о чём жутко и говорить, — они уводили в плен и бесчестили, оскверняя тем самым нерукотворные храмы Божьи. Кто не застонет, узнав, что они не пощадили даже священника, служившего мессу, но набросились на него и вырвали из его рук чашу, хотя тот ещё не закончил обряд? Эти злодеи совершили также множество других преступлений, которые из-за их гнусности не стоит описывать, раня тем самым уши верующих. А епископ, дойдя до Хальденслебена, которой был тогда осаждён Вихманом, архиепископом Магдебурга, и восточными князьями, усилил их войско и вернулся домой, правда не без горького сожаления, что невольно стал причиной стольких злодеяний; впредь он решил более не брать с собой этих нечестивых мужей. А осада тем временем растянулась даже не на дни, а на месяцы, ибо Бернгард[200], граф Липпе, стоявший во главе города, был мужем чрезвычайно деятельным и боевым, а место — болотистым и его нельзя было атаковать из-за слишком мягкой зимы. Пав духом от длительных трудов и монотонной осады, они придумали новое средство нападения — решили затопить город. Соорудив вал, они энергично взялись за выполнение задуманного. В результате вода поднялась до самых домовых балок, однако воинственные мужи по прежнему удерживали город. Наконец, когда было заключено соглашение, Бернгард беспрепятственно вышел оттуда со своими людьми, а город был разрушен до основания[201].

12. Об отлучении герцога. Между тем Ульрих Хальберштадтский вредил герцогу всеми доступными способами, так что даже несколько раз произнёс над ним приговор об отлучении, запретив отправлять богослужение во всей этой епархии; служить мессу можно было только в монастырях, да и то в тишине и ввиду отлучённых при закрытых дверях. Тогда герцог, устрашённый приговором об отлучении, пришёл в Хальберштадт со своими людьми и с сокрушённым сердцем смиренно пал господину епископу в ноги. В результате отлучение было торжественно снято, а герцог и его люди разрешены от уз анафемы. После этого герцог заключил мир с епископом и его церковью. Однако, мир длился очень короткое время. Ибо этот епископ, беспокойный по своей натуре, при первом же случае вновь отпал от герцога и примкнул к его врагам. Он начал всячески интриговать против него, и последний обман его стал хуже первого[202].

13. О походе герцога в Вестфалию. А герцог, собрав войско, направил его в Вестфалию под началом Адольфа, графа Шауэнбурга, Бернгарда, графа Ратцебурга, Бернгарда, графа Вёльпе, — он один, как стало известно в последующем, остался верен герцогу, тогда как другие его покинули, — а также Гунцелина, графа Шверина, Лиудольфа, графа Халлермунда, и его брата Вильбранда. Они получили приказ сразиться с врагами герцога в самом центре земель тех, которые захватили в тех краях его владения, то есть, Симона, графа Текленбурга, Германа, графа Равенсберга, Генриха, графа Арнсберга, Видукинда, графа Шваленбурга, и очень многих других, и расположились в районе Оснабрюкка. Когда вражеское войско приблизилось, вестфальцы были уничтожены одним страшным ударом, потому что саксы, которые зовутся гользатами, были людьми чуждыми всякого милосердия и весьма склонными к пролитию человеческой крови. Их глаз не щадил ни большого, ни малого, но всех, кто стоял против них, они безжалостно предавали смерти[203]. Тем не менее многие из рыцарей были взяты в плен; наиболее видным среди них был Симон, граф Текленбурга; герцог велел бросить его в оковы, и он был связан до тех пор, пока не изъявил герцогу покорность. Позднее он был освобождён от оков и, принеся клятву верности, стал самым верным вассалом герцога, преданно сражаясь за него в течение всей этой смуты. Однако, между герцогом, с одной стороны, и графом Адольфом и прочими вельможами, с другой, возник спор по поводу пленных. Ибо герцог говорил, что ему по праву должны быть переданы все пленные. С ним согласились граф Гунцелин, Конрад фон Роде и другие близкие герцогу люди из его дома, и передали ему своих пленных. Но остальные возражали, говоря, что воевали за свой счёт, и потому справедливо, чтобы они возместили свои расходы за счёт пленных; ведь они просто не смогут нести военные расходы, если их пленники будут передаваться чужим людям. Этими возражениями граф Адольф страшно разгневал герцога, и с этого времени между ними были посеяны семена вражды. А граф вместе с остальными вернулся в свою землю с бесчисленным множеством пленных и богатой добычей.

14. О сожжении города Хальберштадта и пленении епископа Ульриха. Тем временем Ульрих Хальберштадтский, не вынося, как было сказано выше, покоя и движимый старинной враждой, причинял герцогу одно беспокойство за другим. По этой причине его церковь понесла тяжкий и достойный вечного сожаления урон. Поскольку из города Хальберштадта и замка Хорнбург[204] делались постоянные набеги, селения герцога предавались огню, а его людей либо убивали, либо уводили в плен, последний, движимый страшным гневом, собрал толпу своих друзей и отправил их в те края, чтобы они, если смогут, должным образом отомстили его врагам. Итак, отправившись в путь, они сожгли и разграбили множество селений, а придя к Хальберштадту, вопреки врагам, но без особого риска овладели этим городом. Рассеявшись повсюду, они брали в плен горожан и захватили богатую добычу, хотя крепость, в которой укрылся господин епископ вместе с большим количеством вооружённых людей, укреплённая и закрытая со всех сторон, ещё не была взята. Благодаря предусмотрительности горожан, которые боялись опасности пожара, вышло, что во всём городе нигде нельзя было найти огня. Впрочем, враги не очень-то и старались его найти, ибо из-за святости места собирались пощадить город. Однако, один из них всё таки нашёл где-то спрятанный огонь и поджёг какую-то хижину. Взметнувшееся пламя тут же охватило весь город и он целиком обратился в пепел[205]. Кафедральная церковь св. Стефана и Пресвятой Матери Божьей Марии также сгорела со всем своим убранством и, — о чём нельзя говорить без слёз, — вместе с этими священными зданиями в огне погибло множество клириков, которые укрылись там словно в убежище. А господин епископ, обложенный огнём в собственном доме, был взят в плен вместе со своим родственником, приором Ромаром, и многими другими; мощи блаженного Стефана, которые епископ случайно взял с собой в крепость, едва не сгорели и полусожжённые были буквально вырваны из огня. О правда Божья, бездна великая![206] Надобно прийти соблазнам, но горе тому человеку, через которого соблазн приходит[207]. Однако кто же признается, что соблазн пришёл по его вине? В таком случае все заявляют о своей невиновности и, стремясь остаться безнаказанными, всегда находят оправдание для своей ошибки. Однако, из-за прошлых прегрешений часто возникают ещё более тяжкие греховные соблазны. Поэтому блаженный Григорий и говорит: «Того, кто презрел заповеди и не желает каяться, Бог подвергает соблазну, чтобы он совершил ещё более тяжкий грех, раз не покаялся в более лёгком». Так, одни грехи являются одновременно грехами и наказанием за грехи, другие — грехами и причиной грехов. Наконец, третьи грехи являются как причиной грехов, так и наказанием за них. Ибо грех — это как то, что не устранено скорым покаянием, так и то, что является причиной греха и наказанием за грех. Итак, из-за прошлых прегрешений, как было сказано выше, приходят соблазны, то есть ещё более тяжкие грехи. Поэтому Давид и говорит в Псалме: «Приложи беззаконие к беззаконию их»[208]. И другое пророчество: «За кровопролитием следует кровопролитие»[209], то есть один грех влечёт за собой ещё один. Но неужели могут прийти соблазны по вине пастырей церкви и верховных понтификов? Ведь они, кажется, как некогда Моисей, ведут народ Божий к земле обетованной по обширной пустыне этого мира. О если бы они вели его по царской дороге, так чтобы оба не свалились сослепу в пропасть! И что же? Мы их осуждаем? Ничуть. Просто мы видим их опоясанными двумя мечами — духовным и мирским. Однако духовный меч следует применять более часто, нежели мирской, а последний — вообще только против тех, кто не боится приговора об отлучении. Нынче же, чтобы показать силу светской власти, чаще применяют мирской меч, а не духовный, и, думая, что тем самым служат Богу, часто терпят поражения. Ведь духовный меч сильнее мирского, ибо слово Божье живо и действенно и острее всякого меча обоюдоострого[210]. И вот, пожалуйста, этот свирепейший лев[211], от рыка которого трепетала земля, повержен ныне на землю, поражённый духовным мечом, тогда как мирской меч, напротив, приводил его в ярость, отчего проистекали ещё большие соблазны. Поэтому как в этой битве, так и в предыдущей использовались в основном мирские средства. Но оставим это и вернёмся к нашему повествованию, чтобы не казалось, будто мы намереваемся оскорбить священников Божьих. Ибо они, как кажется, бдительно стоят на страже у Господа, чтобы дать отчёт о душах своих подданных.

15. Об освобождении Ульриха из плена. Итак, когда город был разорён или, вернее, сожжён, люди герцога, устрашённые этим святотатством, вернулись в Брауншвейг. А герцог, услышав о разорении города и увидев множество пленных, обрадовался. Однако, узнав, что сгорело столько знаменитых церквей, а вместе с ними множество клириков, он, глядя на взятого в плен господина епископа с его седой головой, пожилого и едва державшегося на ногах от старости, а также на доставленные вместе с епископом для вящего триумфа мощи блаженного первомученика Стефана, полусгоревшие и почерневшие от гари, отвернулся и пролил много слёз, говоря, что всё это произошло вопреки его воле, и горько оплакивал случившееся. Однако, он не сразу освободил пленных, но велел отвести господина епископа в Херренбург[212] и, приказав обращаться с ним уважительно, всё же приставил к нему стражу. Благочестивейшая герцогиня Матильда, охваченная состраданием, из уважения к священному сану, одарила его самыми дорогими одеждами и преданнейшим образом доставляла ему всё необходимое, так что у него и в таком положении, казалось, ни в чём не было недостатка. А Ромар, его родственник и тоже пленник, содержался под стражей в замке Зегеберг[213]. Между тем, люди епископа из Хорнбурга, мстя за причинённые их господину обиды, часто нападали на людей герцога и, рассыпавшись по его стране, разоряли и сжигали окрестные селения. По этой причине оскорблённый герцог послал туда войско и сжёг этот замок, обратив его в пустыню. После этого, на Рождество Господне, которое он торжественно справлял в Люнебурге, он, призвав господина [епископа], заключил с ним мирный договор и, освободив из плена, отпустил домой. Однако, придя в Гуйсбург[214], епископ был поражён недугом и какое-то время лежал больной. Когда же болезнь усилилась, он, избавившись от земных тревог, окончил свои дни, приняв блаженную кончину[215].

16. О походе герцога в Тюрингию и о том, как от герцога отпал Адольф и другие вельможи. Когда наступил май[216], герцог с войском вступил в Тюрингию и сжёг город под названием Нордхаузен[217]. Против него с огромным войском выступил ландграф Людовик[218]. Между ними произошла битва, в результате которой тюринги бежали, а ландграф вместе со своим братом, пфальцграфом Германом[219], и множеством рыцарей попал в плен. Герцог был очень рад в этот день, и были радость и ликование во всём его доме. Он возвратился в Брауншвейг с бесчисленной толпой пленных и богатой добычей. И вот, однажды, когда к нему пришёл граф Адольф и, поздравив с победой, попросил у него разрешения вернуться в свою землю, граф Гунцелин стал клеветать на него в присутствии герцога. Прежде он был его лучшим другом, а теперь искал повод к разрыву с ним и стал жаловаться на него герцогу, говоря, что тот якобы причинил ему множество обид и что не только он пострадал от него, но и все, которые преданы герцогу, всегда были ненавистны Адольфу. Кроме того, он дескать нанёс оскорбление самому герцогу, когда по примеру прочих вельмож отказался передать ему своих пленных, как захваченных силой. А граф Адольф так ответил ему на это: «В вашей власти обвинять меня в присутствии моего господина, герцога, хотя я всегда и во всём был вам преданным другом. А теперь скажите перед лицом моего господина, чем я вас обидел, чтобы я мог очиститься от этих обвинений, а если не смогу это сделать — то дать вам удовлетворение в присутствии моего господина. Если же я чем-то не угодил моему господину, то готов дать ему любое удовлетворение, какое он сочтёт нужным потребовать от меня. А то, что вы говорите, будто мне ненавистны те, кто предан моему господину, так это — всего лишь слова и вы не можете их доказать. Однако, всем прекрасно известно, что я всегда верно служил моему господину, уходя, отправляясь куда-либо и возвращаясь по его воле. Если же кто-то скажет обо мне иное, то я в присутствии моего господина назову его лжецом. Однако, если моему господину угодно, чтобы со мной в его присутствии обращались более достойно, я покажу себя ещё более верным ему». Но герцог, будто не замечая их спора, ответил следующее: «Адольф в полной мере доказал свою невиновность. Я признаю также, что он был весьма предан нам во всех делах. Только в одном он не прав — в том, что в последней битве не отдал нам своих пленных. Пусть же теперь он отдаст нам тех пленных, которые у него есть, чтобы другие по его примеру не удерживали у себя пленников». А граф Адольф вместе с графом фон Дасселем[220] и другими товарищами имел тогда в своём распоряжении 72 знатных пленников. Поэтому граф Адольф сказал герцогу: «Вы знаете, о господин, что я истратил в этом походе все мои средства, потерял множество рыцарских и крестьянских коней, так что если я отдам вам сейчас моих пленных, мне останется ровно столько, чтобы пешком вернуться домой». С этими словами он ушёл от герцога и, проливая слёзы, жаловался всем своим товарищам на то, что ему пришлось выслушать от графа Гунцелина столь дерзкие речи и что тот своей клеветой посеял в герцоге недоверие к нему. После этого, получив разрешение уйти, он покинул герцога вместе с другими знатными людьми; из-за их отпадения партия герцога существенно ослабла. Когда герцог узнал, что Адольф отпал от него, он занял всю его землю по ту сторону Эльбы, взял крепость Плён[221] и, изгнав оттуда его людей, разместил там Маркрада, наместника Гольштейна. А замок Зегеберг по его поручению долгое время осаждал Бернгард, граф Ратцебурга, ибо замок был неприступен и его упорно обороняла госпожа Матильда, мать графа. Но вот водоёмы высохли и бывшие в крепости люди стали испытывать жажду. Глотки их пересохли и они, вынужденные необходимостью, на приемлемых условиях сдали замок. Герцог поставил над ними некоего Леопольда, родом баварца, мудрого и деятельного мужа. А госпожа Матильда вместе со своими людьми ушла в Шауэнбург[222]. После этого граф Адольф со своими друзьями и родственниками разрушил замок Гогенроде[223], который Конрад фон Роде построил по ту сторону Везера, напротив его замка.

17. О прибытии в Саксонию императора. А император, услышав, что они терпят от герцога поражения, решил лично явиться в Саксонию; все воинственные мужи, бывшие в лагере герцога, очень боялись его прибытия. Как только он приходил, они то ли по необходимости, то ли добровольно отдавали в его власть самые укреплённые замки и сдавались сами. Так, многие его министериалы, которые воспитывались у него с самого детства и чьи отцы служили ему без всяких возражений, как то Генрих фон Вид, Леопольд фон Герцберг, Лиудольф фон Пейна и многие другие, отпали от герцога и перешли на сторону императора. В итоге император резко усилился, после того как взял чрезвычайно укреплённые замки — Герцберг[224], Лауэнбург[225], Бланкенбург, Хеймбург, Регенштейн[226], и направил войско на завоевание Лихтенберга[227]. Через несколько дней и этот замок был передан в его руки.

Около этих дней умер Казимир[228], князь поморян, лучший друг герцога, и славяне также отпали от герцога, ибо брат Казимира — Богуслав[229] — вступил в союз с императором, принёс ему оммаж и стал платить дань.

18. О восстановлении Гарцбурга. В эти же дни император занял высокую гору близ Гослара, что зовётся Гарцбург, и, построив там замок, обнёс его крепкой стеной. Эту гору некогда сильно укрепил император Генрих Старший[230], против которого восстал его собственный сын Генрих[231]; последний, подняв оружие против отца, изгнал его, но и сам был разбит саксами в битве при Вельфесхольце[232]. Поскольку этот замок был словно кость в горле всей Саксонии, а император из-за своей несносной гордыни стал ненавистен не только саксам, но и апостольскому престолу, а также почти всей империи, саксонские князья вместе с епископами решили провести в Госларе собрание. Составив там заговор против императора Генриха, они попытались выдвинуть против него другого короля. Когда же между ними возник раскол по поводу выборов короля, и каждый предлагал того или другого кандидата по своему произволу, а отнюдь не по принципу пригодности, поднялся среди них некий Конрад, красноречивый муж, и сказал им: «Что вы спорите, о мужи? Разве не ради доброго мира вы здесь собрались? Если угоден вам мой совет, то я укажу вам доброго мужа, достойного звания короля и победоносного в битвах, через которого Господь дарует вам успех». Все они выразили ему своё согласие и заявили, что изберут королём того, кого он им укажет. А Конрад, взяв с собой нескольких товарищей, отправился к жилищу одного достойного мужа по имени Генрих. Однако, войдя в дом, они не застали его там. Ибо Генрих был в амбаре, занятый ловлей птиц. Его жена с честью встретила прибывших, сказав, что мужа сейчас нет, но он находится неподалёку отсюда. Когда гости спешились и им был приготовлен обед, она тайно отправила мужу коней, чтобы тот вернулся домой верхом, словно возвращаясь издалека. Когда тот вернулся, гости вышли ему навстречу и он достойно и приветливо встретил их, велев подать обед и пригласив их к столу. Но Конрад ответил ему: «Мы не сядем обедать, пока я не скажу тебе пару слов». «Говори», — сказал тот. И Конрад продолжил: «Тебя приветствуют все саксонские князья и просят, чтобы ты как можно быстрее пришёл к ним в Гослар». «На что князьям Саксонии сдался столь малый муж, как я», — удивился тот, но поднялся и отправился к ним. А Конрад, приведя его, сказал саксам: «Вот ваш король!». И все тут же единодушно избрали его королём. Из-за того, что всё это случилось в то время, как он был занят ловлей птиц, что было для него словно предсказанием будущего, он был прозван «Королём птиц» или по-немецки «Птицеловом»[233]. Возведённый на трон, он обратился к князьям: «Поскольку вы соизволили избрать меня вашим королём, то справедливо, чтобы вы принесли мне, вашему королю, клятву верности». Когда все поклялись ему в верности, он отправил послов к тем, которые находились в Гарцбурге, велев им как можно быстрее предстать перед ним. Уйдя, послы передали им то, что слышали из уст короля. А те в негодовании избили послов палками и, обрив наголо, отослали к их господину. Тогда самый старший среди них сказал своим товарищам: «Нас, конечно, обесчестили, но будьте тверды духом, и мы обратим наше бесчестье в славу. Я видел нынче летящих лебедей, которые искупят наш позор». Ибо в баню спустилось более 20 знатных юношей, и они, дождавшись их возвращения, перебили их всех и, отомстив таким образом за своё бесчестье, вернулись к королю. А тот, услышав о том, что случилось, страшно разгневался и, осадив с большим войском замок, захватил его и разрушил до основания. Некоторые говорят, что из-за множества злодеяний, совершённых из этого замка, а также из-за упомянутого императора Генриха, который до самого конца своей жизни был отлучён от церкви римским престолом, это место было предано господином папой анафеме; здесь запрещено было селиться, и оно вместе с Вавилоном обречено было вечно оставаться пустыней. А император Фридрих начал отстраивать эту гору, ибо хоть и боялся приговора об отлучении, но не хотел терпеть ни малейшего умаления своей власти.

Восстали[234] те, которые были в замке Вальденберг[235]; не имея сил сопротивляться, они разрушили этот замок и перешли в лагерь императора.

19. О пленении графа Бернгарда. После этого, в день Рождества Господнего, который герцог торжественно отмечал в Люнебурге, он начал обвинять Бернгарда, графа Ратцебурга, который тогда был вместе с ним, в заговоре против него, вменяя ему в вину коварство и измену и говоря, что от верных людей ему точно известно, — более того, если потребуется, он может доказать это на основании явных улик и свидетельств, — что он вошёл в сговор против него с его врагами, намереваясь пригласить его вместе с женой в Ратцебург якобы на пир, а во время пира коварно убить. Поскольку тот не смог привести в ответ достойных оправданий, герцог арестовал Бернгарда вместе с его сыном Фольрадом, прибыл с войском к Ратцебургу и осадил его, ведя Бернгарда за собой. Ему навстречу с множеством судов, с оружием и осадными машинами вышли любекские мужи, и разгорелась осада. Наконец, Бернгард, вынужденный необходимостью, сдал замок, а сам вместе с женой, сыновьями и всем своим имуществом ушёл в Гадебуш[236]. Позднее, поскольку герцог по прежнему питал к нему недоверие, полагая, что тот не соблюдает обещанную верность, — ибо Бернгард продолжал поддерживать отношения с его врагами, — он вновь вступил в его землю и, разрушив замок Гадебуш, взял там богатую добычу. А тот, бежав, перешёл к герцогу Бернгарду. И вот, герцог Генрих, изгнав всех своих врагов, один стал владеть всей этой землёй и принялся укреплять замки Ратцебург, Зегеберг и Плён, сильно полагаясь на эти укрепления.

20. О походе императора. Следующим летом[237] император с сильным войском вторгся в землю герцога и, намереваясь изгнать его из этой страны, решил лично перейти через Эльбу. Боясь, как бы у него за спиной не вспыхнул мятеж, он велел Филиппу Кёльнскому вместе с другими князьями охранять Брауншвейг, а герцогу Бернгарду и его брату Отто[238], маркграфу Бранденбурга, вместе с прочими восточными князьями поручил ввиду люнебуржцев Бардовик. Сам же, имея в своей свите Вихмана Магдебургского и епископа Бамбергского, аббатов Фульды, Корвеи и Херсфельда, а также Отто[239], маркграфа Мейсена, и большой отряд швабских и баварских рыцарей, переправил войско на другой берег Эльбы. При его приближении ландграфа Людовика, которого прежде держали в Люнебурге, перевели в Зегеберг и приставили к нему ещё более строгую охрану. А герцог тем временем находился в Любеке, укрепляя город и сооружая множество машин. Уладив дела, он в день апостолов Петра и Павла[240] ушёл в Ратцебург. Когда поутру он выступил оттуда, направляясь к Эльбе, все, которые были в крепости, последовали за ним, чтобы с радостью его проводить. И вот, оставшиеся там сторонники графа Бернгарда, видя, что замок опустел, внезапно захватили его и, взяв крепость, закрыли её ворота, предварительно изгнав всех слуг герцога, какие там ещё оставались. А герцог, услышав о том, что произошло, в раздражении вернулся к замку, но застал его защитников готовыми к упорному сопротивлению. Он тут же послал в Зегеберг к Леопольду и в Плён к Маркраду, чтобы те как можно быстрее прибыли к нему на помощь вместе с гользатами, и сделал попытку изгнать из замка врагов, которых было немного. Тем временем прибыл гонец, сообщивший, что император уже здесь, и герцог, не завершив дела, ушёл в сильном раздражении, отбыв в Артленбург[241]. Видя, что лагерь императора совсем рядом, он сжёг этот замок и, сев на небольшое судно, ушёл в Штаде по притоку Эльбы.

21. Об осаде города[242] императором. Император же, перейдя через реку, прибыл к Любеку, где навстречу ему вышло войско славян и гользатов. К устью Травены с большим флотом прибыл также Вальдемар[243], король Дании, и город был осаждён с суши и с моря. В городе же находились Симон, граф Текленбурга, Бернгард, граф Ольденбурга, ещё один Бернгард — фон Вёльпе, а также Маркрад, наместник Гольштейна, и Эмико фон Неморе с наиболее деятельными из гользатов и несметной толпой горожан. Король Вальдемар, придя к императору с большой свитой, предстал перед ним во всём своём блеске и обручил свою дочь с его сыном[244], то есть с герцогом Швабии; брачные обязательства были скреплены клятвами епископов. Во время осады в городе находился также господин епископ Генрих. Так вот, горожане, придя к нему, сказали следующее: «Мы просим твою святость, о почтеннейший из отцов, пойти к господину императору и передать ему наши слова: «О государь! Мы — ваши рабы и готовы служить вашему императорскому величеству; но что мы такого совершили, что вы подвергли нас такой осаде? До сих пор мы владели этим городом по щедрой милости нашего господина, герцога Генриха, построив его во славу Божью и в качестве оплота христианства в этом месте ужаса и пустыни, где ныне, как мы надеемся, расположен дом Божий, а прежде из-за языческих заблуждений находилось обиталище Сатаны. Так вот, мы не отдадим его в ваши руки, но будем упорно, насколько будет сил, защищать его свободу силой оружия. Однако, мы просим ваше величество дать нам возможность связаться с нашим господином, герцогом, и узнать у него, что нам следует делать, как лучше всего позаботиться о себе и о нашем городе в настоящей нужде. Если он пообещает нам избавление, то справедливо, чтобы мы сохранили для него город; если же нет, то мы сделаем всё, что будет угодно в ваших глазах. Однако, если вы откажетесь это сделать, то знайте, что мы предпочтём скорее умереть с честью, защищая наш город, чем жить бесчестно, как клятвопреступники». Итак, епископ, придя к императору, подробно изложил ему требования горожан. Он также призвал императора вспомнить о родстве и службе, которую часто и с блеском оказывал ему герцог, и отнестись к нему, своему двоюродному брату, снисходительно. А император, радуясь приходу господина епископа, ибо ценил его за добрую репутацию и охотно слушал, сказал ему следующее: «Мы очень рады вашему прибытию, о любезнейший из епископов, и испытываем большое удовольствие от того, что видим вас и слышим. Однако то, что ваши горожане передали вам столь дерзкие слова и не открывают перед нами ворота нашего города, мы полагаем не покажется справедливым ни вам, ни кому-либо другому, находящемуся в здравом уме. Мы признаём, что этот город благодаря великодушию нашего величества какое-то время принадлежал нашему двоюродному брату. Но с тех пор, как он из-за своего упорства был по решению всех князей объявлен врагом государства, справедливо, чтобы город вновь стал нашим владением, и чтобы каждый епископ вернул себе свои владения, которыми [герцог] владел в качестве постоянного лена. Наша рука ныне вполне в состоянии воздать [жителям Любека] то, что они заслужили. Но, поскольку нам при отправлении правосудия следует проявлять ко всем скорее терпение, нежели месть, мы, так и быть, соглашаемся с их просьбой и разрешаем им отправиться к их господину и переговорить с ним о своём положении; но пусть знают, что если по возвращении они не откроют перед нами город, то их за это промедление постигнет жестокая кара. А что касается вашей просьбы проявить к нашему двоюродному брату, герцогу, снисхождение, то знайте, что мы всегда проявляли к нему удивительное терпение и величайшее милосердие. Из-за этого он и вознёсся в своей гордыне, ни во что ставя обретённую им милость и не ценя, как следовало бы, проявленную к нему неисчерпаемую милость Божью. Знайте же, что он смирён самим Богом, ибо низложение столь могущественного мужа — дело отнюдь не нашей доблести, но скорее исполнение приговора всемогущего Бога».

Вернувшись в город, епископ сообщил горожанам то, что услышал. А те, получив разрешение, не медля отбыли в Штаде, где находился герцог. Император, видя, что епископ болен, — ибо его до самого конца жизни мучили частые приступы лихорадки, — отправил к нему своего лекаря, чтобы тот своими снадобьями вылечил его слабое тело. Через несколько дней горожане вернулись вместе с графом Гунцелином и по приказу герцога отдали город в руки императора. Однако, прежде чем открыть перед ним город, они пришли к нему с просьбой сохранить городскую свободу, дарованную им прежде герцогом, вольности, записанные в специальных грамотах, согласно праву Зоста[245], и границы, которыми они владели и владеют благодаря его милости, в лугах, лесах и реках. Император согласился с их просьбой и не только утвердил всё это, но и признал законным то, что было выделено герцогом из пошлин на содержание каноников в Любеке и Ратцебурге. Половину сборов со всего города от пошлин, мельниц и менял он передал в лен графу Адольфу как за то, что он оказал императорской власти много услуг, так и потому, что тот из-за этого жил какое-то время в изгнании. Итак, с блеском войдя в город, он был встречен с хвалебными гимнами и песнопениями, при ликовании духовенства и всего народа. А аббат монастыря Пресвятой Матери Божьей Марии и святого евангелиста Иоанна, придя к нему, получил из его рук дворы, которыми он владел в городе и поля в городской округе, при посредничестве господина епископа Генриха, который за свой счёт выкупил эти дворы и поля и передал блаженной Матери Божьей Марии и святому евангелисту Иоанну в этом монастыре.

22. О возвращении императора и об изгнании герцога. Наконец, уйдя оттуда, император перешёл Эльбу и расположился лагерем возле Люнебурга, с восточной стороны. А герцог, как было сказано выше, находился в Штаде, укрывшись там из-за прочности этого места и надеясь спастись оттуда по воде в случае, если город будет взят врагами. Он окружил город глубоким рвом и оснастил прочнейшими укреплениями и машинами. А граф Гунцелин, который занимался этим делом, в безрассудной дерзости разрушил башни монастыря Пресвятой Девы Марии, ибо они, казалось, находились слишком близко от укрепления. Это, конечно, не могло остаться без наказания. Ибо, когда такое делается ради излишней безопасности, то благодаря Божьей каре зачастую приводит к гораздо более серьёзным потерям. А герцог, видя, что оказался в столь стеснённом положении, просил господина императора об охранной грамоте и о разрешении пройти в Люнебург, чтобы тем или иным способом снискать его милость. Когда он под охраной прибыл в район между Херренбургом и Бардовиком, к нему из лагеря императора вышла толпа рыцарей и мирно его приветствовала. А он, также поприветствовав их, сказал: «Я не привык принимать в этих землях чью-либо охрану, но привык сам предоставлять её». Придя таким образом в Люнебург, он через посредников всеми способами пытался смягчить душу императора. Он даже освободил из заточения своих пленников, ландграфа Людовика и его брата, пфальцграфа Германа, надеясь этим благодеянием заслужить его милость. Но всё было напрасно. Император, уйдя оттуда, назначил ему хофтаг в Кведлинбурге, чтобы там вместе с князьями решить, согласно справедливости, что с ним делать. Все друзья герцога обрадовались этому, надеясь, что там в его отношении будет принято благоприятное решение. Однако там так ничего и не было сказано о его деле из-за ссоры, вспыхнувшей между ним и его соперником, герцогом Бернгардом. В результате, ему назначили другой хофтаг — в Эрфурте[246]. В это же время Зигфрид, архиепископ Бремена, полностью вернул себе Штаде вместе со всеми другими владениями, которые герцог держал прежде в качестве ленов от Бременской церкви. Он, правда, уплатил Филиппу, архиепископу Кёльнскому, 600 марок серебра, ибо просил его прийти с войском и овладеть Штаде. Но, когда тот прибыл по его просьбе, архиепископ, как было сказано, уже получил крепость благодаря императору. Тем не менее Филипп потребовал обещанные ему деньги. Графы Бернгард и Адольф также получили от императора свои замки и провинции. А герцог, придя на назначенный ему хофтаг, целиком отдался на милость императора и пал ему в ноги. Тот, подняв его с земли, расцеловал и, проливая слёзы, посетовал, что между ними так долго длилась вражда и что он стал причиной его низложения. Однако, искренность этих слёз внушает большие сомнения; ему, скорее всего, вовсе не было его жаль, потому что он даже не попытался восстановить Генриха в прежней должности. Впрочем, из-за данной клятвы он и не мог теперь этого сделать. Ибо, когда все князья стали требовать его низложения, император поклялся, что никогда не восстановит его в прежней должности, если это неугодно им всем. Наконец, относительно герцога было решено, чтобы он свободно и без всякого противодействия владел всеми своими наследственными землями, где бы они ни находились. Герцог обязался на три года покинуть страну и в течение этого времени не вступать в свои земли, если только император сам не призовёт его. Вместе с женой и детьми он отправился к своему тестю, королю Англии[247], и находился у него всё это время. Король Англии принял его с величайшими почестями, назначил правителем всей своей страны и одарил богатыми подарками всех, кто последовал вместе с ним в изгнание.

Всё, что есть в мире, изменится с течением времени,

То, что ныне твёрдо стоит, рассыплется в прах.

Славу, величие, силу и мирскую власть

Сменит уныние и поглотит нужда.

Бренно счастье людское, всё имеет несчастный конец,

Сила покидает владык, бренно счастье людское.

Пышность гибнет легко, поколенье господ угасает,

Смерть приходит к нему, пышность гибнет легко.

Все вершины и даже небесные светила устремятся к концу,

И только столетья будут стоять во все времена.

Пусть же слава, хвала и победа будут Всемогущему Богу,

Который знает всё и правит всем во веки веков. Аминь.

КНИГА ТРЕТЬЯ

1. О правлении герцога Бернгарда. В те дни не было царя у Израиля, но каждый делал то, что казалось ему справедливым[248]. Ведь после изгнания герцога Генриха, который один обладал всей властью в стране и, как мы сказали в начале, установил прочный мир, — ибо он не только соседние, но и варварские и чужеземные края так укротил уздой своей власти, что и люди жили спокойно и без страха, и земля благодаря ощущению безопасности изобиловала всеми благами, — каждый правил в своей местности как тиран, причиняя насилие соседям и терпя насилие от других. Герцог Бернгард, который, казалось, получил власть, действовал очень вяло. Прежде, ещё будучи графом, он был самым деятельным среди своих братьев, а теперь, став герцогом, он вёл себя не как истинный правитель, но как назначенный сверху наместник, и якобы из миролюбия был во всех отношениях вял и небрежен. Поэтому он не пользовался уважение ни со стороны императорской власти, ни со стороны князей и знати этой страны.

Около этих дней граф Адольф взял в жёны дочь[249] графа Отто фон Дасселя, при содействии Филиппа, архиепископа Кёльнского, чьей родственницей она была и благодаря которому Адольф приобрёл большое влияние. Вновь получив всю землю своего отца, он изгнал из этой страны всех своих врагов, которые интриговали против него во времена герцога Генриха, а именно, Маркрада, наместника Гольштейна, — поставив вместо него другого, по имени Сирико, который, правда, сильно уступал Маркраду и в силе и в благородстве, — Эмико, весьма деятельного мужа, и многих других, из которых одни ушли к королю Дании и жили при его дворе, а другие проживали в изгнании у графа Ратцебурга.

А герцог Бернгард, придя в Артленбург вместе со своим братом, маркграфом Отто, проявил себя там во всём блеске и велел явиться туда всей знати этой страны, чтобы получить от него свои лены и принести ему оммаж и клятву верности. И вот, к нему прибыли граф Ратцебурга и граф Данненберга[250], а также граф фон Лухов[251] и граф фон Шверин; ждали также графа Адольфа, но он так и не прибыл. Из-за этого герцог стал питать к нему недоверие; всё это стало поводом вспыхнувшей между ними вражды.

В это время герцог Бернгард начал строить Лауэнбург на берегу Эльбы к востоку от Артленбурга. Оставив последний, он разрушил стену, которая его окружала, и построил себе из её камней новый замок. Переправу через реку, которая там была, он велел перенести в Лауэнбург. Однако, любекские мужи пожаловались императору на эту перемену, на то, что из-за более длинного и трудного пути они испытывают при переправе большие неудобства. Поэтому император приказал, как и прежде, вернуть переправу к Артленбургу.

Герцог Бернгард, желая расширить свои властные полномочия, начал угнетать своих подданных неслыханными и невыносимыми нововведениями; пренебрегая советом старцев и советуясь с молодыми людьми, он сделал «мизинец свой толще чресл своего отца»[252], и наложил на подданных иго. В итоге, правление его стало им ненавистно, а слава обратилась в ничто. Его брат Зигфрид, архиепископ Бременский, попытался также отобрать у графа Адольфа графство Дитмаршен и передать его своему брату, герцогу. Однако, Адольф вопреки воле епископа силой оружия овладел этим графством и заявил, что оно принадлежит ему по праву.

2. Посольство императора к королю Кнуту. В это время умер датский король Вальдемар[253], и вместе него стал править его сын Кнут[254]. Император отправил к нему достойных послов, а именно, Зигфрида, архиепископа Бременского, и других знатных людей по поводу его сестры, которую отец Кнута уже ранее обручил с его сыном, и выплаты части денег, как было оговорено. Ибо, по брачному договору между императором и королём Дании, последний должен был уплатить вместе с дочерью 4000 марок, согласно норме веса, установленной Карлом Великим; во время передачи дочери король должен был уплатить лишь часть денег, по своему усмотрению, а через шесть лет после помолвки, когда его дочь достигнет брачного возраста, — ибо тогда ей было всего семь лет, — за шесть недель до [свадьбы] он обязан был уплатить всю оставшуюся сумму. Это было подтверждено обеими сторонами в особых грамотах, так чтобы в случае, если будет нарушено хотя бы одно условие, то и сам договор и помолвка считались недействительными. Итак, послы императора прибыли к реке Эйдер на 400 конях, и граф Адольф в течение трёх дней щедро снабжал их всем необходимым. И вот, король Кнут передал им свою сестру, но крайне неохотно, сказав, что ни за что не отдал бы её за сына императора, если бы не боялся нарушить клятву отца. Он передал им её с небольшой и не соответствующей королевскому величию свитой и убранством, и, как было сказано, уплатил определённую часть денег. Дело в том, что между ним и императором уже тогда возникли разногласия, ибо император потребовал от него оммаж, а король отказал ему, поскольку, как полагают некоторые, старался найти повод к разрыву с императором из-за своего зятя[255], герцога Генриха, которого тот изгнал из страны.

3. О смерти господина епископа Генриха. Около этих дней епископ Генрих тяжело заболел и вскоре после этого умер. Сильно страдая от телесной немощи, он по прежнему пел псалмы и молитвы, беспрерывно служил мессы во славу Пресвятой Матери Божьей Марии, за исключением трёх дней перед самой своей смертью. Некоторые особые воздержания он старался соблюдать до самого конца. Когда муж Божий лежал уже при смерти, завершив путь и сохранив веру, и не сомневался уже в уготованном ему венце праведности, то начал горевать о винограднике Господнем, который он недавно насадил в монастыре Пресвятой Девы Богородицы и святого евангелиста Иоанна. И, хотя он желал уже разрешиться и быть вместе с Христом[256], но как благочестивый пастырь по прежнему старался уберечь своих немногочисленных и нежных овечек от козней волков. Поскольку братья часто навещали его, говоря: «Почто, отче, покидаешь нас, и на кого ты оставляешь нас, бедных?», он сказал: «Я благодарен моему Богу, Иисусу Христу, и Его благочестивейшей Матери, ибо в надежде на Божью милость я не тужу о моей смерти; но я сильно беспокоюсь о Его оставшейся без пастыря недавно насаженной ниве. Ради её блага я, если угодно Господу, хотел бы ещё пожить и по мере сил укреплять во славу Его эту ниву. Но вместе с автором псалмов возложу мою заботу на Господа, который всегда и во всём выслушивал меня и поступал мне во благо»[257]. Он часто повторял это и настойчиво поручал это дело Господу. И вот, однажды ночью, после утренней службы, он, словно наставленный свыше, доверительно сказал сидевшему рядом с ним аббату[258]: «Сын мой, положись на Господа, укрепись и не печалься о моей смерти, ибо то, что угодно Господу, следует исполнять. Но будь уверен, что Он во славу своего имени укрепит в этом месте свою службу. Только не сомневайся, но действуй мужественно, и да укрепится сердце твоё, и надейся на Господа»[259]. Так, уверенный в Господе, он созвал братьев и сказал, что уже разрешён. Когда его соборовали, он протянул руки, вытянул ноги и, запев псалом вместе с певчими, принял предсмертное причастие, сказав: «О царь славы, приди с миром!». И, словно убеждённый в его приходе, добавил: «Если я пойду и долиною смертной тени, то не убоюсь зла, потому что Ты со мною»[260]. Когда смерть подбиралась к нему всё ближе и ближе и язык уже не повиновался ему, он внезапно открыл глаза, которые, казалось, уже закрылись навек, и, вскочив, воскликнул, протянув руки: «Смотрите, дева!». Те, которые присутствовали при этом, сочли, что сказанное относится к Пресвятой Матери Божьей Марии, которой этот епископ со всей преданностью служил при жизни. Нет ничего удивительного в том, что мать милосердия утешила его в час смерти, ибо он всегда столь преданно ей служил. Затем его подняли с постели и положили на ковёр, где он, сделав последний вздох, 29 ноября[261] в мире испустил дух. Его тело было предано земле в том монастыре, который он основал, вопреки воле и возражениям тех, которые пытались похоронить его в кафедральной церкви. Ибо Бог не хотел, чтобы была нарушена его воля; ведь епископ и заболел в этом монастыре, и, желая, чтобы его там похоронили, сказал: «Это покой мой на веки вечные; здесь поселюсь, ибо я возжелал его»[262].

Мы верим, что душа его пребывает в сонме святых и праведников, ибо он с самого детства следовал за Христом. В возрасте примерно 20 лет он, став уже юношей, оставил учёбу в Париже и ушёл из родных мест, то есть из Брабанта, ибо был родом из города Брюсселя. Придя в Хильдесхайм, он, будучи весьма сведущ в науках, возглавил тамошнюю школу. Пробыв там какое-то время, он по Божьей воле пришёл в Брауншвейг, где также принял на себя руководство местной школой. По прошествии определённого времени он заболел. Когда он лежал больной, ему привиделся следующий сон. Так, он увидел очень высокого и страшного человека, который напал на него; спасаясь от этого человека, он прибежал к очень широкой реке и, не переводя духа, переплыл её из страха перед нечестивым разбойником; затем, добравшись до монастыря св. Эгидия, он вошёл туда и таким образом спасся от рук гнавшегося за ним врага. Проснувшись и чувствуя в этом волю Божьей милости в отношении его, он сразу же велел отнести себя в монастырь св. Эгидия, где принял постриг и монашеские обеты. Вскоре лихорадка прошла и он, избавившись от волнений мирской суеты, стал монахом и занялся монашескими обязанностями. Он не вернулся в родные края, — как то свойственно очень многим, — к родственникам и знакомым, но, покинув по примеру Авраама свою землю, оставил всё ради Христа и ожидал от Бога высшей награды. Поэтому после его смерти Бог соизволил открыть некоторым духовным лицам, что он после окончания своей жизни перешёл к вечной радости. Так, на восьмой день после его смерти аббату привиделось во сне, будто могила епископа раскрылась, — словно в этом памятнике что-то было сделано не так и требовало исправления, — и епископ, поднявшись оттуда, сел и с великой радостью сказал: «Превознесу тебя, Господи, что ты поднял меня, и не дал моим врагам восторжествовать надо мною», и далее, по порядку произнёс этот псалом[263], благодаря Господа. Заняв прежнее место, он произнёс: «Ты обратил сетование моё в ликование», и, начав срывать с себя тряпки, в которые его обрядили на похоронах, продолжил: «Снял с меня вретище и препоясал меня весельем»[264]. И, завершив псалом словами: «Господи, Боже мой! Буду славить тебя вечно!»[265], сказал: «Больше я ничего вам не скажу». На этом видение окончилось.

Также некая монахиня в Цевене[266] увидела в Божьем видении, как ей за пазуху залетел голубь, который был белее снега. Она очень обрадовалась и стала предлагать ему корм, но голубь сказал: «Я не буду есть, потому что я не голубь; но за определённую услугу я скажу тебе, кто я». Тогда монахиня в сильном страхе сказала: «Говори, что ты хочешь получить за то, что скажешь, кто ты». А тот ответил: «Если ты в течение года будешь в память обо мне читать псалом: «Когда вышел Израиль из Египта»[267], я скажу тебе, кто я». Когда же монахиня обещала ему это самым преданным образом, голубь сказал: «Меня звали Генрих, и я был епископом в Любеке». Монахиня спросила его: «А где вы обитаете ныне?». И тот ответил: «Среди хора ангелов». Исходя из всего сказанного, следует надеяться на то, что он заслужил сообщества праведников. Но, чтобы кому-то не показалось нелепым, что мы доказываем это на основании каких-то снов, мы отошлём его к авторитету святого Евангелия, где часто говорится о том, что ангел являлся Иосифу во сне и рассказал ему то-то и то-то о младенце Иисусе и о его матери. Кроме того, в священном писании упомянуто множество снов, как, например, святого Даниила и святого Иосифа, которые заслуживают доверия как из-за правдивости самого писания, так и ввиду авторитета тех, о которых мы читаем в писании и которые подтвердили свои свидетельства святостью жизни и заслугами. Если же автору этого произведения окажут меньше веры, нежели им, то он в знак того, что не врёт, вместе с апостолом приведёт в этой части свидетельство своей верности: «А в том, что пишу вам, пред Богом, не лгу»[268].

4. О разрушении Лауэнбурга и изгнании Никлота. А герцог Бернгард действовал неразумно и потому не слишком преуспевал в своей деятельности. Так, угнетая, как было сказано выше, своих подданных рядом нововведений, он совсем некстати принялся злоумышлять против графа Адольфа, а также против Бернгарда фон Ратцебурга и Гунцелина фон Шверина. Так, у графа Адольфа он намеревался отнять всю относившуюся к Ратекау[269] область, которой прежде владел герцог Генрих, а также город Ольдесло[270]; и одновременно хотел овладеть городом Любеком. Однако, император удержал за собой этот город то ли ради дани, то ли потому что тот был расположен на границе его имперских владений. Вместо него он передал герцогу Бернгарду Хитцакер[271] и 20 прекрасных мансов. Но, поскольку Адольф получил в лен от императора половину пошлин от города Любека, герцог Бернгард питал к нему тем большую ненависть. А у графа Ратцебурга и графа Гунцелина фон Шверина он пытался частично урезать принадлежавшие им лены. Возмущённые всем этим, они соединились и решили захватить город Бернгарда — Лауэнбург. Организовав его планомерную осаду и установив осадные машины, они буквально через несколько дней сравняли город с землёй. А герцог, как человек кроткий, не имея сил отомстить им за это, пришёл к императору и пожаловался на случившееся.

Желая сбросить со своей шеи его иго, названные графы решили изгнать из страны тех, которые, как они знали, были друзьями герцога. Поэтому, собрав войско, они скрытно вступили в землю славян и благодаря тайному ходу захватили в ночи крепость Илове[272]; неслышно проникнув в крепость, они изгнали оттуда мать Никлота, который был сыном Вертислава; пленив остальных, они сожгли крепость, разорили всю эту землю и с огромной добычей вернулись домой.

А Бурвин[273], сын Прибислава, который был женат на Матильде[274], дочери герцога Генриха, овладел замками Росток и Мекленбург[275]. Никлот же, бежав, прибыл к герцогу Бернгарду, и маркграф Отто, брат герцога, приютил его в замке Гавельберг. Совершая оттуда частые набеги, Никлот непрерывно опустошал землю славян. Ему в этом помогал Геромар, князь руян[276], а Богуслав, князь поморян, напротив, усилил партию Бурвина. Так, эти родичи вступили в междоусобную борьбу друг с другом. Наконец, партия Никлота одержала верх, потому что Геромар, деятельный муж, сильно опустошил землю черезпенян[277], живших по соседству с Трибзее[278]. Когда же Бурвин, он же Генрих, вместе с пиратами разорял, в свою очередь, его землю, Геромар взял его в плен, бросил в оковы и отослал Кнуту, королю Дании, который долгое время держал его под стражей. С другой стороны Никлот, он же Николай, совершая грабежи в земле Богуслава, был схвачен последним и также брошен в оковы. Наконец, после долгого пребывания под стражей, они были освобождены при условии, что примут свою землю в лен от короля Дании и дадут ему заложников по его выбору. Итак, они выдали 24 заложников, среди которых Бурвин дал своего сына и отказался от замка Росток, передав его племяннику. Однако, он приобрёл во владении Илове и Мекленбург, ибо так распорядился король, который задумал уже подчинить себе землю славян и присоединить её к своему королевству.

5. О достоинствах датчан. Датчане, подражая немецким обычаям, которые они усвоили от долгого сожительства с немцами, и в одежде, и в вооружении сравнялись уже с прочими народами. Некогда они ходили в одежде моряков, ибо обитали по берегам моря и постоянно имели дело с кораблями, а теперь носят не только скарлатт, цветные и серые ткани, но и пурпур, и виссон. Ведь они располагают ныне большими богатствами от рыболовства, которым круглый год занимаются в Сконе[279]. Купцы со всех окрестных народов спешат туда и приносят с собой золото, серебро и прочие драгоценности; они покупают у них сельдь, которую те благодаря щедрости Божьей имеют даром, и оставляют за этот никчемный товар лучшее, что у них есть, а порой и саму жизнь, когда терпят кораблекрушения. Земля их полна также превосходными лошадьми, благодаря своим тучным пастбищам. Поэтому, из-за обилия лошадей, они, упражняясь в рыцарских турнирах, славятся и в конных сражениях, и в морских битвах. Они также немало преуспели в книжной грамоте, ибо знатные люди этой страны посылают своих сыновей в Париж не только для получения священного сана, но и ради обучения светским наукам. Там, освоив литературу и язык этой страны, они весьма преуспели не только в науках, но и в богословии. Из-за присущей им от рождения быстроты языка они проявляют смышлёность не только в доводах диалектики, но и при обсуждении церковных вопросов.

Кроме того, известно, что вера у них крепка и сильна, потому что Эсхил[280], архиепископ Лунда, муж высочайшего благочестия, — оставив епископство[281], он, желая вести спокойную жизнь, отправился в Клервосский монастырь и жил там свято и праведно, в мире окончив свои дни[282], — построил в тех краях множество монастырей из всех духовных орденов как мужских, так и женских. Умножаясь, словно ливанские кедры, они, подобно винограднику Господа Саваофа, протянувшему свои лозы к морю, вернее за море, наполнили собой не только Данию, но и землю славян[283].

Господин Абсалон[284], который наследовал Эсхилу в этой должности, пылая ревностью к правде и препоясавшись оружием Божьим, также никогда не был пассивен в деле распространения веры. Хотя Господь одарил его множеством добродетелей, он наиболее славился даром чистой совести, а именно, красотой целомудрия. Поэтому он, словно светящий и горящий светильник, очень многих заразил своей ревностью, согласно изречению: «Смотрите, ибо не только для себя я трудился, но и для всех, ищущих правду». Вместе с апостолом ревнуя о своих подданных ревностью Божьей, он убеждением, заклинанием и понуканием призывал их соблюдать целомудрие, но встретил со стороны некоторых из них многочисленные и суровые возражения. И не удивительно; ибо приземлённое сознание, пока оно связано привычкой грешить, редко или почти никогда не в состоянии сбросить с себя иго дьявола, но как осёл стоит на распутье, занятое обычными делами, чтобы без возражений нести любое бремя, какое захотят на него возложить. Ибо все гнусные мысли, какие подсказывает ему нечистый дух, оно принимает с тем большей готовностью, чем более нечестиво они возникли. Поэтому, когда правитель наказывает того или иного, тот не может этого уразуметь, ибо об этом надлежит судить духовно. Потому и выходит, что они идут против рожна[285] и собирают змеиные яйца против прелатов, когда, составляя заговоры, подымают мятежи и называют угнетением справедливое увещевание наставника, а потом ещё жалуются, что их якобы оклеветали. Так что слова исправления произносят против них вполне справедливо. Находятся там также многие семейные люди, которые в своём религиозном призвании стараются быть гостеприимными, раздавать милостыню, соблюдать супружескую верность и, усердствуя в молитвах, исполнять прочие праведные труды.

Что касается короля[286], который, будучи ещё молод годами, во всех своих поступках показал себя столь зрелым мужем, то о его степенности можно сказать словами самой мудрости: «Это почтенный старец, но не от долгой жизни и не от количества прожитых им лет». Ибо он, как то водится в этом возрасте, не увлекался ни играми, ни зрелищами, не совершал прогулок и бесцельных странствий, не предавался разврату, но жил с целомудренной женой в целомудренном браке. Во время богослужений он не вёл ни бесед, ни разговоров, как то свойственно некоторым людям, но, имея перед глазами сборник псалмов или иных молитв, страстно предавался молитве. И, поскольку то присуще мудрости, которая говорит: «Мною цари царствуют»[287], Господь настолько укрепил его королевство, что если во времена его предков в Датском королевстве было три или четыре монарха, то он один правил королевством, которым его отец овладел с большим трудом и мудростью. Итак, имея в своём королевстве прочный мир, Кнут обратил внимание на то, что славяне во времена его отцов причинили его стране много зла. Видя, что они лишены помощи со стороны герцога Генриха, который укротил их уздой своей власти, он, пользуясь удобным случаем, пошёл против них войной. Пользуясь советами архиепископа Абсалона, он одолел их скорее мудростью, нежели силой.

6. Об избранном епископе Конраде. Между тем, Любекский престол всё ещё пустовал, ибо император был далеко. Но вот, к нему прибыли любекские каноники и, подчиняясь его воле, просили, чтобы он дал им епископа. В результате, он поставил над ними некоего благочестивого мужа по имени Алексей, бывшего приором в Хилебургероде[288] и состоявшего в ордене премонстратов. Однако те наотрез отказались его принять, умоляя поставить кого-либо из их ордена. Тогда, проведя совещание с приближёнными, император дал им Конрада[289], своего капеллана, мужа весьма начитанного и речистого, умевшего прекрасно доказывать свою точку зрения. Дело в том, что император услышал и обратил внимание на положении Любекской церкви, — ибо она будто вновь была поставлена на ноги, — всё ещё слабой и во многом остававшейся в небрежении. Поэтому он и решил послать туда этого мудрого мужа, чтобы не только церковь преуспевала благодаря ему, но и его дела крепли в тех краях при его содействии. Итак, получив епископскую инвеституру в Эгере[290], замке императора, господин избранник, прибыв в свою епархию, начал приводить в порядок свою церковь, привлекая духовенство к религиозному благонравию, призывая их быть целомудренными, воздержанными и без ропота гостеприимными, и усердствовать в прочих, угодных Богу и людям добродетелях. Мирянами же, которых восхищает скорее строгость, чем учёность, он управлял с такой мудростью, что они уважали его больше, чем всех его предшественников. Он не разрешал клирикам из других епископств держать приходы в его диоцезе, говоря, что нельзя служить сразу двум господам. Он утверждал, что каждый из приходских священников должен всегда быть готов к посещению и соборованию больных и к исполнению любых других духовных обязанностей, а в день вечери Господней помогать своему епископу при введении кающихся и при освящении елея. Он получил на это разрешение от самого папы. Ибо, когда он вместе с императором прибыл в Верону, то принёс по этому поводу письмо папы Луция, в котором было сказано, что если какой-нибудь клирик из другого епископства захочет держать церковь в его диоцезе, он должен или окончательно обосноваться там, или отказаться от лена. Однако, он до сих пор ещё не получил епископского посвящения и откладывал его не без причины. Ибо он хотел прежде выяснить состояние церкви, которой собирался управлять, и испытать свои силы, сможет ли он выдержать возложенное на него бремя, а потому долго думал, поднимут ли плечи эту ношу или нет, чтобы в случае, если церковь сможет преуспеть благодаря ему, взять на себя этот труд, а если нет — смиренно отказаться. Ибо у него в приходах было множество церковных бенефиций и пребенд, и он боялся от них отказываться, чтобы его положение не стало от этого хуже.

Кроме того, между ним и графом Адольфом возникла вражда. Господин избранник говорил, что граф во многом несправедливо угнетает его людей, что некоторые епископские земли силой захвачены им, и что его люди часто мешают ему отправлять правосудие, которое полагалось ему на правах фогта, в его городе Утине[291]. Поскольку из-за великодушия графа он ничего не мог с этим поделать, то относился к этому терпеливо, но не без горечи. Когда же он рассказал об этом императору, но и тут ничего не добился, то начал постепенно отходить от начатого намерения и возвращаться к собственным выгодам. Наконец, уладив свои дела, он ушёл к Зигфриду, архиепископу Бременскому. Всё, что он мог получить в серебре, утвари и превосходных конях, которые он отбирал у некоторых даже силой, — ибо был довольно жаден, — он увёз с собой. Возвратив архиепископу должность, которую получил от него, он написал своему духовенству, что уже не вернётся и освободил его от обещанного ему послушания. Итак, не спросив ни у кого совета, он ушёл то ли по указанным выше причинам, то ли по другим, неизвестным нам, то ли потому что стремился к большему.

7. О подчинении славян. А Кнут, король Дании, непрерывно опустошал землю славян. Те же, готовясь к сопротивлению, заняли брод, через который должны были пройти датчане, укрепив по обеим его сторонам крепости, с которых намеревались обстреливать пиратов. Они также попытались преградить дорогу железными цепями, но так ничего и не добились. Ибо датчане, придя с большим войском, разрушили эти укрепления и, рассеявшись по их областям, подобно саранче, заполнили собой всю землю. А славяне, не в силах вынести их натиск, укрылись в своих крепостях. Те же, рассыпавшись по их провинциям, съели мёд этой земли[292] и вернулись домой. Так, в течение нескольких лет они приходили во время жатвы и урожая и пожрали их землю, и без всякого кровопролития, одним голодом вынудили их к подчинению.

Однажды Богуслав, князь или король поморян, напал на своего родственника Геромара, князя руян, желая отомстить ему за деятельную помощь королю Дании в покорении славян, ибо Геромар, с тех пор как принял христианство, находился под его властью. Итак, он явился к нему с 600 пиратами, твёрдо веря в то, что уничтожит всю его землю, как огонь сжигает лес[293]. А тот, выйдя ему навстречу, хоть и с неравными силами, но обратил его в бегство. Кроме того, датчане устроили ему неподалёку засаду, и славяне, думая, что это — свои, подплыли к ним, ничего не подозревая. Те же, напав на славян, гнали их вместе с руянами, и одних из них убили, других взяли в плен, а третьи погибли в море. Ибо славяне, видя, что окружены, в замешательстве не знали, что делать, ибо бежать им было некуда; надеясь спастись вплавь, они бросились в море и утонули. Другие же, добравшись до берега, оставили корабли и, блуждая по лесам и чащам, погибли от голода и жажды в тех болотистых местах. И воздал им Господь в этот день за то, что они увели в плен по морю многих датчан, и они сами теперь были уведены в плен и на погибель. Так, в рабство датчанам были обращены те, которые всегда были враждебны их свободе. Геромар, оставив прочих, преследовал Богуслава. А тот, спасаясь, бежал так быстро, как только мог. И Геромар, крича ему вослед, говорил: «Что это значит, о князь Богуслав? Разве ты не намерен вязать этого чёрного и ужасного Геромара? Однако погоди уводить как раба того, кого ты не хотел иметь другом!». В конце концов, тот всё таки убежал и спасся. Так, силы славян были сокрушены, и они служили теперь датчанам, платя им дань и передав в руки короля крепость Вольгост вместе с 12 заложниками[294].

Всё это произошло не без недовольства со стороны императора, который говорил, что дважды оскорблён королём Кнутом, ибо тот, во-первых, не захотел принять корону из рук императора, а во-вторых, подчинил своей власти славян, подданных империи, заставив их принести оммаж и платить дань. Отпавших от герцога Бернгарда вельмож, то есть графа Адольфа, а также Бернгарда и Гунцелина, он по указанным выше причинам заставил примириться с ним на следующих условиях. Так, граф Адольф должен был уплатить ему 700 марок и тем самым заслужить его милость за разрушенный замок[295] и свободно владеть областью, относившейся к Ратекау, вместе с городом Ольдесло, на которую притязал герцог Бернгард. А граф Бернгард должен был уплатить 300 марок и столько же Гунцелин. Все они обязаны были восстановить разрушенный замок.

8. О смерти Мануила, греческого царя. В это же время умер благородный Мануил, греческий царь[296], и оставил править вместо себя своего малолетнего сына[297], ещё при жизни обручив его с дочерью короля Франции[298]. И вот, в городе Константинополе и во всём этом царстве произошло удивительное смятение, ибо, после того как был поражён пастырь, овцы рассеялись[299], и хищные волки, которые злоумышляли в тиши против их спокойствия, вышли наружу, чиня воровство, убийства и грабежи. Ибо был там некий закоренелый преступник по имени Андроник[300], сын брата умершего царя. Соблазнённый жаждой власти, он объявил себя защитником малолетнего царя и начал править[301], собираясь якобы честно блюсти его интересы и сохранить трон за племянником. Укрепившись таким образом, он начал сеять смуты, преследовать и убивать тех, которые, казалось, были на стороне царя. Когда он устранил всех, кто стоял на его стороне, одних усмирив, а других предав смерти, то велел тайно увести и сбросить в море царицу, мать царя. Так, всех, которые, как он боялся, будут противиться его восшествию на престол, он или лишил жизни, или изувечил, или осудил на изгнание. У него был некий наперсник, по виду монах, а по сути настоящий дьявол, который на погибель людям принимал под маской благочестия вид ангела света. Следуя его советам, Андроник всех, к кому тот питал подозрение, тут же предавал смерти. И вот, когда мальчик однажды спросил его об отсутствии матери, он ответил: «Не беспокойся об отсутствии своей матери. Она здорова и находится в безопасном месте». Когда же мальчик стал каждый день докучать ему вопросами о матери, он сказал: «Твоя мать здорова, но чтобы ты не горевал более об её отсутствии, ты очень скоро лично отправишься к ней». И приказал тайно увести этого ребёнка и умертвить также, как и его мать. Сделав это, Андроник взял в жёны его невесту, хотя уже дважды был разведён. После этого он сказал своему наперснику: «Как ты считаешь, не остался ли кто-нибудь, кто мог бы злоумышлять против моего достоинства?». А тот отвечал: «Всё ещё жив один из твоих родственников, который вызывает у меня подозрения. Но, поскольку ты не можешь лишить его жизни из-за близкого родства, то заключи его в монастырь, чтобы он таким образом перестал вредить тебе и твоему царству». Когда это было сделано, Андроник вновь спросил: «Всё ли теперь хорошо?». А тот отвечал: «Да, теперь всё хорошо, но вот о твоей невесте я не могу сказать ничего хорошего, ибо она по всей видимости затаила против тебя зло, помня о своём прежнем женихе. Впрочем, следует выслушать её исповедь и таким образом вызнать все тайны её сердца. А потому переоденься в священника и исполни его обязанности». Услышав это, Андроник сказал: «До каких же пор будут пребывать в тебе злобные мысли? Я вижу в тебе злобу, но уходи и исповедуйся в своих грехах, чтобы, очистившись тем самым от неправды своего сердца, ты мог спокойно видеть моё лицо». Когда же тот ушёл, старик, переодевшись в священника, пришёл к ней и сказал: «Дочь моя, исповедуйся мне в своих грехах и не скрывай от меня своих мыслей. Ибо я представляю здесь самого Христа и, поскольку он знает всё, ничего не скрывай в своей исповеди». Когда та в простоте духе призналась ему в некоторых пустяках, ибо была ещё слишком юной и не знала за собой никаких преступлений, он продолжал: «Искренне ли ты любишь царя, своего супруга?». А она отвечала: «Да, я люблю царя, как моего супруга и господина, но если бы я вышла замуж за того царского сына, который умер, то любила бы его гораздо сильнее, ибо была обручена с ним. Теперь же, поскольку так вышло, я искренне люблю царя и честно блюду супружескую верность». Услышав это, Андроник недовольно поднялся и ушёл. Что же дальше? Он развёлся с ней и обрёк её на смерть вместе с другими. После этого, когда, наконец, исполнилась мера его нечестия, и Бог по справедливому приговору решил положить предел его злобе, старик вновь обратился к своему наперснику со словами: «Неужели теперь, когда устранены соперники, можно надеяться на то, что я смогу спокойно сидеть на своём троне, ничего не опасаясь?». А тот отвечал: «Да, ты можешь жить совершенно спокойно, но я всё таки питаю пусть небольшое, но беспокойство относительно того монаха, твоего родственника. Вот если бы он был убит, ты впредь наслаждался бы полным спокойствием». И Андроник, послав гонца, велел призвать к себе этого монаха. А тот, услышав об этом, ужаснулся и отказался явиться. Тут же разослав гонцов, он призвал друзей и знакомых, рассказал им о царском послании и, уверенный в том, что его вызвали для того, чтобы убить, просил их тайно взять с собой оружие и пойти во дворец вместе с ним. И вот, они все разом вооружились и отправились вместе с ним. Дойдя до первой стражи, он тут же убил привратника, и точно так же поступил со вторым и третьим. Таким образом, с шумом ворвавшись в залу, он сказал царю: «Я здесь, ибо ты звал меня». А царь вместе с немногими людьми находился в спальне, ибо сознавал за собой множество преступлений и нигде не чувствовал себя в безопасности. «Да, я звал тебя, — отвечал он, — но уходи и возвращайся восвояси, ибо ты ворвался сюда без всякого порядка». «Я не вернусь, — заявил тот, — ибо знаю, что ты, убив очень многих, ищешь теперь и моей смерти. Так что или я лишу тебя жизни, или ты меня». И бросился на него. А тот, обратившись в бегство, миновал несколько тайных переходов и спасся, прибыв к замку некоего вельможи, которого он по несправедливой причине ослепил, лишив зрения. И сказал ему: «Мои враги ищут моей смерти. Поэтому я прошу тебя проявить милосердие и взять меня под защиту». А тот отвечал: «Хотя ты обошёлся со мной крайне несправедливо, я всё таки, если смогу, постараюсь спасти твою жизнь». И принял его в крепости. А царский родственник, узнав, где он находится, погнался за ним с сильным отрядом. Далее, когда стало известно, что царь бежал, его преследовал весь народ, старики и молодёжь, — ибо он был ненавистен всем людям; они силой вывели его из крепости, отвели в город и, протащив по улицам, подвергли разного рода надругательствам, после чего без всякого милосердия лишили жизни, поступив с ним так же дурно, как и он сам поступал со своими близкими. Кровь невинных была отомщена в этот день. Затем царство было передано его сопернику Эммануилу[302]. Всё спорилось в руках последнего, ибо при благоденствии праведников веселится город, и при погибели нечестивых бывает торжество[303].

9. О коронации Генриха. В это время император Фридрих объявил о созыве в Майнце торжественного и многолюдного хофтага, который состоялся на Троицу 1182 года от воплощения Слова, то есть в 36-й год его правления[304]. Там император посвятил в рыцари своего сына, короля Генриха[305], и повязал вокруг его пояса рыцарский меч. Итак, туда явился весь цвет королевства и княжеской власти, все главные архиепископы и епископы, вся слава королей и князей, а также множество рыцарей, наперебой желавших угодить императору. Что касается изобилия, вернее избытка продовольствия, которое было свезено туда со всех земель, то его нельзя ни измерить, ни описать словами. Огромное количество вина, которое было доставлено туда с верхнего и нижнего Рейна, потреблялось там, как на пиру у Ассуэра, без всякой меры и согласно возможностям и желанию каждого. Что же касается великолепного и, как было сказано, неописуемого убранства, то я приведу здесь лишь одну малую деталь, на основании которой ты сможешь представить себе остальное. Так вот, там были возведены два больших и красивых здания, которые были снабжены изнутри жердями и сверху донизу заполнены курами и петухами, так что ничей взгляд не мог проникнуть сквозь них. Это вызвало удивление очень многих, которые с трудом верили, что во всех их областях есть столько кур. Обязанности стольника и кравчего, камерария и маршала исполняли исключительно короли, герцоги и маркграфы. Неподалёку от города, между Рейном и Майном находилась большая равнина. Из-за городской тесноты и ради чистого воздуха император приказал построить там большую деревянную церковь и великолепный дворец, а также бесчисленное множество различных зданий, чтобы достойно провести там это торжественное собрание. И вот, в самый день Троицы, когда наступил уже час процессии, император вошёл в церковь, а высшие понтифики и князья расселись перед ним, поднялся господин аббат Фульды[306] и обратился к нему с такими словами: «Государь! Мы просим ваше величество выслушать нас!». «Я слушаю», — отвечал тот. И аббат продолжал: «Государь! — сказал он, — уже много времени прошло с тех пор, как епископ Кёльнский, который присутствует здесь, лишил Фульденскую церковь или обитель, которой мы управляем по милости Божьей и благодаря вашей щедрости, некоторых положенных ей прав». «Докажите то, что вы сказали», — сказал ему император. «Так вот, — продолжал тот, — Фульденская церковь имеет дарованную ей древними императорами привилегию, согласно которой, когда бы ни проводился в Майнце генеральный хофтаг, господин архиепископ этого престола должен сидеть по правую руку от императора, а аббат Фульды — по левую. И, поскольку Кёльнский епископ уже долгое время ущемлял нас в этом праве, мы просим, чтобы сегодня благодаря вашему вмешательству он не занимал положенное нам место». Тогда император сказал архиепископу: «Ты слышал, что сказал аббат? Согласно его прошению мы просим тебя не портить нам сегодня наш праздник и не отказывать ему в месте, которое, как он уверяет, принадлежит ему по праву». В ответ на это архиепископ также поднялся и сказал: «Государь! Если угодно вашему величеству, то пусть будет так. Пусть господин аббат получит то место, которого он добивается, а я с вашего разрешения вернусь домой». Когда он уже собрался уходить, со стороны императора поднялся его брат, пфальцграф Рейнский[307], и сказал: «Государь! Я вассал епископа Кёльнского, а потому справедливо, чтобы я следовал за ним всюду, куда бы он ни отправлялся». Затем поднялся граф Нассау[308] и также сказал: «Я также с вашего разрешения последую за моим архиепископом». То же самое сказали герцог Брабанта[309] и многие другие могущественные мужи. В ответ на это ландграф Людовик, который был вассалом аббата, сказал графу Нассау: «Вы славно сегодня послужили за свой лен». А тот ответил: «И послужил, и послужу ещё, если потребуется, как ныне». Итак, когда архиепископ ушёл, молодой король, видя, что возникла страшная смута, встал со своего места и бросился ему на шею, говоря: «Я прошу тебя, о любезнейший отец, не обращать нашу радость в печаль!». Император также просил его не уходить, говоря: «То, что было сказано, мы сказали в простоте нашего сердца, а вы сразу же в гневе хотите уйти? Не делайте этого зла и не тревожьте наше спокойствие жестокой смутой». А архиепископ отвечал: «Не думал я, что вы на глазах у князей захотите нанести мне такое оскорбление. Я состарился у вас на службе, а о битвах, которые я вёл ради вас, не щадя моей жизни, свидетельствуют мои седины. Более того, я — увы! — перенёс множество тягот и душевных потрясений, и никогда не жалел ни себя, ни своего имущества ради чести империи. Вы видели мою преданность в Ломбардии, испытали верность моей души при Александрии и наблюдали, что я не раз, но многократно делал при Брауншвейге. Поскольку во всех этих делах я никогда не был вторым, меня удивляет, почему сегодня вы решили предпочесть мне этого аббата, чья дерзость вызывает у меня сильное подозрение против вас самих, ибо он, если бы не чувствовал вашего желания меня унизить, никогда не поднял бы против меня своей пяты. Нынче же, если вам угодно, пусть кресла будут расставлены по старому обыкновению, и если он опрокинет моё кресло, то пусть без всяких возражений то же самое случится с ним и у Всевышнего». Надо сказать, что кёльнцы предчувствовали дерзость со стороны этого аббата и потому явились на хофтаг с 4604 вооружёнными мужами. Тогда император поднялся и сказал: «Мы заявляем о нашей полной невиновности в том, в чём нас обвиняют. Однако, если вы по прежнему сомневаетесь, то мы готовы тут же, без колебаний, очиститься от этого обвинения клятвой». И протянул руку, словно собираясь возложить её на мощи. Эти слова успокоили дух архиепископа и он сказал: «Хватит. Вашего слова мне вполне достаточно. Однако тем, кто был причиной этой смуты, очиститься от подозрения будет не так легко». А император сказал аббату: «Вам следует воздержаться от той справедливости, которую вы требуете, и уступить архиепископу более высокое место». Итак, ссора улеглась, император был коронован и прошествовал вперёд вместе с императрицей и коронованным сыном. А аббат не без стыда занял более низкое место.

10. Об отвратительной гордыне монахов. Горе тебе, о гордыня, рождённая на небе, но вместе с твоим родителем, дьяволом, низвергнутая на самое дно бездны! И чем выше был твой взлёт, тем глубже падение. Ты произошла от дурного побега и, благодаря зависти дьявола заразив наших прародителей, попала на землю. А ты, дьявол, приготовил себе престол в северных краях, но я думаю, что ты отнюдь не стремился к материальному престолу, но, удалившись от Божьей любви и упорствуя в холоде злобы, тем самым воздвиг себе трон над сынами гордыни, чей взгляд надменен, чей Бог — чрево[310], которые не помышляют вместе с апостолом о горнем[311], но лишь о земном и умышляют зло в коварстве своего сердца[312]. Но на что тебе духовенство? На что тебе те, которые исповедуют веру, занимают различные церковные должности и называют себя слугами Божьими, а также те, которые исполняют обязанности священников и, по-видимому, со всей святостью и праведностью служат Господу? Горе, горе твоей дерзости, которая многих из них ввергла в погибель! Не удивительно, что ты, не сумев выстоять против Всевышнего, пылал столь яростным гневом против Его членов, когда подобно молнии падал с неба. За это Бог сокрушит тебя в конец, изринет тебя и исторгнет из жилища своих избранников и корень твой из земли живых[313]. Неужели тебе мало того, что ты уже наделал, раз ты дерзаешь нападать даже на стадо монахов, заставляя их жить честолюбиво? И они, не желая нести кроткое иго Христово и его лёгкое бремя, охотно принимают твоё иго и, предаваясь обжорству и пьянству, проводят жизнь в гордыне и плотских утехах, постоянно позоря себя перед Богом. Горе тебе, Левиафан! Ты поглощаешь реку и, не удивляясь, до сих пор уверен в том, что Иордан польётся тебе в рот, Иордан, говорю я, не только крещёных, но и праведников, то есть монахов, которые, как кажется, всё оставили ради Христа. Однако, когда они, желающие обрести за это вечную жизнь, соглашаются с твоими пагубными нашёптываниями, то, повернувшись назад, теряют всё. Ибо, с одной стороны, благочестивое одеяние, которое они носят и за которое получают почёт от людей, не позволяет им полностью посвятить себя миру, а с другой, помышляя о земном и думая о плотском, они в своих мыслях оказываются виновными перед Богом и тут же теряют земное, к которому так стремятся, и уже не находят небесного, которого также, по-видимому, домогаются. Этот Левиафан искушает их с тем большей энергией, чем больше они, по его мнению, отдаляются от него благодаря исповеданию веры и достигают духовного единства с Богом. Ибо как он прежде открыл глаза первым людям посредством страсти, так теперь стремится к ещё более желанным вещам, ибо его манит особая приманка, а именно, — о ужас! — жизнь духовенства, которая иногда начинается с невинности, но в то время как должна обрести совершенство, напротив, склоняется к разврату, и которая тем ароматнее для него, чем более славен священник своими добродетелями. О, как тяжело мне это говорить, ибо в то время как я говорю о чужой жизни, не осуждая, но сочувствуя, я порицаю самого себя, не раскаиваясь и не боясь слов апостола: «Дабы, проповедуя другим, самому не остаться недостойным»[314]. Что же дальше? Молчать мне или говорить? Совесть призывает меня молчать, но любовь, которая не может держать связанным слово Божье, побуждает говорить. Итак, я буду говорить, чтобы, осуждая чужое, краснеть за своё. Так вот, чем была некогда жизнь монахов, как не чистой невинностью, дорогой справедливости, образом жизни и райской тропой? Ибо она — союзница ангелов, спутница апостолов, радость мучеников, слава исповедников, венец дев. Ей учил Предтеча Господень Иоанн, первым ведя жизнь иеремита, её укрепил Христос, постясь в пустыне, а хор иеремитов прославил её знамениями и добродетелями и распространил по всему миру неисчислимое множество монастырей. Когда о ней узнали правители, то превознесли сверх меры и, ценя выше золота и топазов[315], с невероятной щедростью наделили монахов множеством владений. Однако, владения росли, а благочестие исчезало. Ибо от обилия земных благ монахи стали жить по-мирски и даже думать по-светски. Охладела любовь[316], и на смену ей пришла тяга к миру. Там, где открылись ворота высокомерию, не было места благочестию. Смирение не могло остаться, ибо его изгнала властность. Те, кому вообще не следовало бы иметь собственности, начали зариться на чужое. Так вышло, что осталась лишь видимость благочестия, а справедливость полностью покинула их. О монах! Напрасно ты носишь своё благочестивое имя, ибо ты следуешь по пути суеверия! Ты признаёшь устав, но с какой совестью ты читаешь и понимаешь то, что там написано, когда всё делаешь наоборот? Ведь он призывает восходить вверх по ступеням смирения, а ты спускаешься вниз по ступеням высокомерия. Устав призывает приносить пользу или работой рук, или молитвой, или богослужением, а ты предаёшься праздности, обращаясь к странностям. Он учит, что спасение можно достичь прежде всего послушанием, ты же, напротив, полон возражений. О послушании любви тебе ничего не известно, зато ты послушен собственным прихотям и нужде. Ибо в первом случае послушание в трудных и суровых обстоятельствах оказывается ради самой любви, согласно сказанному: «Я пришёл не для того, чтобы творить волю мою, но волю того, кто послал меня»[317]. А во втором случае, если приказание соответствует его воле, он признаёт власть отдавшего приказ; если же нет, то не повинуется, если только не вынужден к тому необходимостью. Ты слышатель слова, а не исполнитель[318]. На что ты уповаешь? Закона ты не соблюдаешь, но, словно иудей, отдаёшь предпочтение внешнему виду и тонзуре. Поэтому я опасаюсь, что всё, что ты делаешь, ты делаешь скорее из лицемерия, нежели из любви к правде. Ибо ты хочешь скорее казаться монахом, нежели в благочестии проповедовать, и не боишься прогневить Бога, который один судит праведных и нечестивцев. Ты забыл о том, что было им сказано в Евангелии: «Ибо кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет её»[319], а также: «Если кто хочет идти за мной, отвергнись самого себя»[320]. Однако ты, отвергнув самого себя, вопреки Христу опять-таки следуешь за самим собой. Отвергнув человека, ты следуешь за человеком же, который тащит тебя, побеждённого и связанного законом греха. Но обратись, наконец, ко Христу и скажи ему: «Восстань, Господи, чтобы не возобладал человек!». Садись на последнее место и веди себя скромно, чтобы звавший тебя, подойдя, сказал тебе: «Друг! Пересядь выше». Тогда будет тебе честь пред сидящими с тобой[321] не на пиру у земного императора, но у царя небесного. Ибо всякий возвышающий сам себя, унижен будет, а унижающий себя возвысится[322].

И вот, когда этот хофтаг проходил в течение нескольких дней при величайшем ликовании, однажды разыгралась сильная буря и внезапно обрушила деревянное строение, под обломками которого погибло 15 человек. Неизвестно, то ли это обрушение произошло по вине мастеров, то ли, согласно мнению некоторых людей, предвещало ещё большее несчастье, — ибо спустя малое время после этого скончалась императрица[323]. Итак, когда хофтаг был распущен, ландграф Людовик, боясь гнева архиепископа Филиппа, последовал за ним в Кёльн, чтобы покинуть его не раньше, чем уляжется его гнев и он вновь обретёт его милость.

11. О господине папе Луции и императоре. В следующем году[324] император отбыл в Италию, чтобы привести в порядок государственные дела. В Вероне ему навстречу вышел господин папа Луций, чтобы обсудить некоторые спорные вопросы. Император был самым любезным образом принят жителями Вероны и клириками, которые во времена папы Александра приняли посвящение от раскольников и съехались туда со всех концов земли, и со всей настойчивостью начал просить за них господина папу, чтобы тот проявил к ним милосердие. Поначалу папа благосклонно выслушал его просьбу и согласился даже, чтобы все они написали свои прошения, а он принял по их поводу решение согласно обстоятельствам дела каждого. Однако на следующий день он изменил своё решение, сказав, что на генеральном соборе, состоявшемся в Венеции, в присутствии самого императора было принято решение относительно господина Христиана Майнцского, господина Филиппа Кёльнского, господина епископа Мантуанского и многих других, оставшихся в своих должностях вместе с теми, кого они посвятили; они, заявил папа, отстранены от своих должностей и это решение нельзя изменить иначе, как только на новом генеральном собрании кардиналов и епископов. Собор по этому делу папа пообещал провести в Лионе. Подозревают, что в этой перемене были виновны господин Конрад[325] Майнцский и господин епископ Вормсский. А те, которые надеялись на возвращение своих должностей, сильно опечалились. И, если прежде, при встрече императора, они радостно пели: «Приди, желанный!», то теперь, исполнившись грусти, запели: «Мы ждали мира, но он так и не пришёл, Господи! Мы искали добра, но видим лишь грусть». Всё это пришлось сильно не по нраву кардиналам, которые говорили: «Сколь велика дерзость алеманнов, которые угрозами добиваются милости». Ничего не решив по этому делу, господин папа и император провели между собой переговоры по поводу наследства госпожи Матильды[326], благороднейшей дамы, которым владел император. Последний говорил, что оно после её смерти по праву перешло к империи, а господин папа, напротив, утверждал, что оно принадлежит апостольскому престолу. Поскольку обе стороны предъявили в подтверждение своих притязаний соответствующие грамоты, это дело также осталось нерешённым.

Им предстояло обсудить ещё одно важное и особенное дело — трирские выборы. Дело в том, что Трирская митрополия была вакантна[327], и в ней были избраны двое — Фолькмар и Рудольф[328]. Фолькмар был избран раньше и здоровой частью клира, а Рудольф — позже и худшей частью. Когда между ними произошёл раскол, Фолькмар апеллировал к апостольскому престолу, а Рудольф обратился за поддержкой к императору. Император, узнав, что произошло, из-за спорности избрания передал инвеституру Рудольфу. Так что папа занял сторону Фолькмара, ибо тот был избран канонически, а император поддержал Рудольфа ввиду спорности выборов. Итак, они разошлись в разные стороны, и каждый говорил, что именно его дело правое. А через время, когда Фолькмар прибыл в римскую курию и изложил папе обстоятельства своего дела, папа, отправив письмо, тут же вызвал к себе Рудольфа, который находился тогда вместе с императором. Император, узнав об этом, сильно рассердился, но, чтобы не казаться упрямым, уговорил Рудольфа явиться на слушание дела и послал вместе с ним двух декретистов и двух легистов: декретисты должны были защищать Рудольфа на основании канонов, а легисты — на основании законов. Когда дело дошло до суда и с обеих сторон было выдвинуто множество обвинений, так что процессу не видно было конца, Рудольф вернулся к императору, а Фолькмар остался с папой. Так, с обеих сторон возникла заметная напряжённость и, поскольку отношения между папой и императором из-за этого дела с каждым днём становились всё хуже и хуже, верующие, которые пережили ужас раскола, опасались, что церковь вновь постигнут тяжкие беды. Между тем, король, молодой и высокомерный, действуя в интересах Рудольфа, осудил декана и некоторых каноников из Кобленца, которые, казалось, стояли на стороне Фолькмара, и, лишив их доходов, приказал разрушить их дома и разорить их владения. Папа, раздражённый всем этим, решил возвести Фолькмара в сан епископа. А император, узнав про это, передал ему через своих людей, что если он вопреки его воле решит возвести Фолькмара в священнический сан, то пусть твёрдо знает, что это приведёт к окончательному разрыву между ними. Он присовокупил к этому ещё ряд страшных угроз, которые, впрочем, благодаря рассудительности послов так и не были произнесены. Так папа и император расстались друг с другом, и всё, что они собирались решить, так и не было решено, ибо провести собор в этой тревожной обстановке было невозможно. Среди многих других дел император переговорил с папой и о своём сыне, короле, и просил его возложить на голову сына императорскую корону. Но, поскольку папа не согласился с этим, он отложил его посвящение до более подходящего случая. Впрочем, папа отказался от этого не без основания, говоря, что нельзя одновременно править двум императорам; поэтому, мол, нельзя короновать сына, предварительно не отстранив от власти отца.

12. О раздоре между королём и архиепископом Кёльнским. Между тем, случилось, что Филипп, архиепископ Кёльнский, задержал нескольких купцов из Дуйсбурга[329], проходивших через его земли, и оставил у себя их товары якобы в качестве компенсации за некую обиду, которую те ему причинили. Те отправились к королю, ибо названный город принадлежал империи, и пожаловались ему на случившееся. Король, отправив гонцов, велел архиепископу вернуть купцам их товары. Однако тот отказался, говоря, что не сделает это, пока те не дадут ему должного удовлетворения. Так что гонцы вернулись к своему господину с пустыми руками. Тогда король вторично послал к архиепископу, но опять ничего не добился. Наконец, он в третий раз отправил к нему гонцов, велев ему во имя своей милости вернуть купцам отнятые товары. Архиепископ воспринял это с большим неудовольствием, говоря, что никто не может служить двум господам, а потому нельзя, чтобы страной правили сразу два правителя. Когда эти слова дошли до короля, он страшно рассердился и, объявив о созыве хофтага, велел архиепископу явиться на слушание его дела. Когда же тот не явился, он назначил ему второй хофтаг. Тот вновь не пришёл, и король назначил ему третий хофтаг — в Майнце[330]. Следуя совету своих друзей, архиепископ пришёл туда вместе со многими благородными людьми. Однако, с теми было заключено тайное соглашение, и они, придя ночью по одному, принесли королю клятву верности. А епископ, видя себя обманутым, сделал то, что требовала необходимость и дал королю ответ по всем пунктам, как тот и хотел. Он клятвенно очистился от сказанных выше слов, а когда его уличили в неправде, поклялся, что эти слова были сказаны отнюдь не в пику королю. Он принёс также ещё одну клятву, ибо король подозревал, что он ездил к королю Англии. Это подозрение возникло из-за герцога Генриха, который в это время находился в изгнании в Англии. Кроме того, архиепископ уплатил королю 300 марок и только тогда смог удалиться. С этого времени он отдалился от императора и его сына, горько раскаиваясь в том, что прежде с такой преданностью служил империи. Он начал укреплять Кёльн глубоким рвом и башнями, тем самым вызвав у императора подозрения, что он якобы замышляет что-то новое.

13. О смерти Зигфрида и его преемнике Гартвиге. Вскоре после этого умер Зигфрид[331], архиепископ Бременский. Ему наследовал господин Гартвиг, каноник этой церкви[332]. Поначалу он действовал весьма энергично и не без труда вернул множество поместий, которые необдуманно были розданы в лен некоторыми его предшественниками. Он также неотступно требовал назад графство Дитмаршен, которым силой завладел граф Адольф. Последний, видя, что не совсем прав в этом деле, вернул ему это графство, но получил от епископа в постоянный лен 200 модиев в районе Штаде.

В это же время герцог Генрих, когда окончился срок его изгнания, вернулся в землю своих отцов[333] и расположился в Брауншвейге, довольствуясь своими наследственными владениями, большая часть которых, правда, была захвачена очень многими. А император в добрых и утешительных словах часто подавал ему в своих письмах добрую надежду, но различные обстоятельства мешали ему воплотить её в жизнь. Впрочем, поскольку во всех неприятностях, которые постигли его в это время, как со стороны папы, так и со стороны Филиппа, архиепископа Кёльнского, и Кнута, короля Дании, женатого на дочери герцога, он видел руку герцога Генриха, и потому не очень спешил заниматься его делами. Возвратившись домой, герцог узнал о том, что во главе Бременской церкви поставлен господин Гартвиг, и очень этому обрадовался. Поскольку прежде он был с ним в весьма добрых отношениях, — в благополучные для него времена тот был нотарием при его дворе; кроме того герцог помог ему стать каноником в Бремене, — он просил его прийти для частной беседы с ним в угодное ему место. Но тот отказался и не соизволил ни увидеться с ним, ни поприветствовать, будучи другом в радости, но не в беде, и понимая дружбу не с точки зрения отдельного человека, но с точки зрения толпы, ибо: «Толпа дружбу ценит по пользе»[334].

14. Об избрании господина епископа Дитриха. Между тем, престол Любекской церкви по прежнему пустовал, ибо император, как было сказано, находился в Италии. Однако архиепископ, видя, что каноники этого престола не слишком торопятся с выборами епископа, взял это дело в свои руки. На Богоявление[335] он письменно вызвал всех каноников в Гамбург, чтобы переговорить с ними об этом деле. Поскольку он находился в Штаде, то из-за зимнего льда не смог вовремя перейти через реку, так что каноники, прервав путь, возвратились по домам. Позднее, перед очищением Пресвятой Марии[336] архиепископ прибыл в Любек и застал их расколовшимися при избрании на две партии. Ибо большая часть стояла за аббата Гарзефельдского[337], брата названого архиепископа, а другая часть — за приора этой церкви, которого звали Давид. Поскольку ни та, ни другая партия так и не смогли одержать верх, они с равным желанием и при общем согласии сошлись на кандидатуре господина Дитриха[338], который был приором в Зегеберге и Цевене и слыл справедливым, кротким и благочестивым мужем. Когда каноники сообщили ему об избрании, — ибо он в это время отсутствовал, — он начал всячески отказываться от этого, говоря, что совершенно недостоин занять столь высокую должность и что на него скорее возлагают бремя, нежели оказывают честь. Он говорил это не без слёз и в истинном смирении, согласно сказанному: «Я не пророк и не сын пророка»[339]. Наконец, вняв уговорам названного архиепископа и графа Адольфа, он всё таки согласился, но, чтобы не казалось, будто он взялся за это дело безрассудно, он целый год оставался в своём приорстве Цевене, пока около зимы вернувшийся из Италии император не вышел к нему в Гельнхаузене[340] вместе с архиепископом. Там, получив из его рук епископскую инвеституру, Дитрих вместе с архиепископом вернулся в Бремен, где в воскресенье «Помни о нас, Господи»[341], был помазан им елеем посвящения и, посвящённый его рукой, украшен епископской митрой. Затем граф Адольф с честью увёл его оттуда, и он за два дня до Рождества Господнего[342] прибыл в Любек. Там он с величайшим ликованием был принят духовенством и всем народом под пение гимнов и хвалебных песен Богу, и, смирясь, подобно Господу, который смирил самого себя, выехал навстречу встречавшим его людям не на украшенном коне, но на осле. Затем, спешившись, он босиком вышел к торжественной процессии. Итак, утвердившись на епископском престоле, он не оставил пути смирения, но был кроток и любезен со всеми. Он был полон милосердия и предан делам благочестия, целомудрен, воздержан, скромен и являлся таким почитателем религии, что был угоден и Богу, и людям.

15. О свадьбе короля. Когда всё это происходило, король, сын императора, женился в Италии на тётке Вильгельма Сицилийского[343] и справил свадьбу на границе между Павией и Мантуей. Желая отпраздновать её как можно торжественнее, согласно королевскому великолепию, он пригласил на неё всю знать не только из Италии, но и из немецких земель. Среди прочих он особенно просил приехать, забыв все прошлые обиды, Филиппа, архиепископа Кёльнского, и уговаривал его как только мог. Однако, когда архиепископ с большой свитой отправился в путь, за ним вдогонку спешно выехал посол господина Конрада, архиепископа Майнцского, всячески отговаривая его от пути и говоря, что с этого пира он никогда уже не вернётся в Кёльн. Устрашённый его словами, тот отговорился болезнью и так и не поехал на свадьбу. Это вызвало ещё большие подозрения против него у короля и его слуг.

16. О ландграфе и о матери короля. Около этих дней Людовик, ландграф Тюрингии, сын сестры[344] императора, разведясь под предлогом близкого родства со своей женой[345], вновь женился на матери Кнута, короля Дании[346]. Когда она вышла из своей страны с большими богатствами и утварью, ландграф выехал ей навстречу к реке Эйдер и, приняв её из рук короля и его епископов, радуясь, отправился по своему пути. А граф Адольф с величайшим почётом проводил его через свою землю, доставляя ему припасы и всё необходимое в большом количестве как из уважения к королю, так и по причине близкого родства с ландграфом.

17. О раздоре между господином папой Урбаном и императором. Между тем, когда умер папа Луций[347], на апостольский престол был возведён господин Урбан[348]. Когда между ним и господином императором шли переговоры по поводу упомянутых выше дел, которые до сих пор не были решены, господин папа, как ревнитель справедливости, твёрдо действовал в защиту святой римской церкви и, не боясь власти земного императора, неустрашимо требовал того, что принадлежало ему по праву. Он упрекал императора за наследство госпожи Матильды, о котором упоминалось выше, говоря, что тот занял его незаконно. Он утверждал также, что император незаконно пользуется посмертными доходами епископов, ибо, когда те умирают, их церкви подвергаются разграблению, и пришедшие им на смену епископы находят церкви ограбленными и опустошенными, так что им поневоле приходится становиться разбойниками, ибо, потеряв доходы, они вынуждены как-то возмещать потери. Третье обвинение, которое он выдвинул против императора, касалось того, что тот довёл до разорения множество святых общин аббатис, ибо под предлогом исправления, — ввиду их беззаконий, — лишил их доходов и сместил некоторых настоятелей, но других, лучшего образа жизни, к чести Бога и выгоде церкви, так и не назначил. Император же, пусть неохотно, но терпеливо выслушал всё это, ибо хотел добиться посвящения сына. Но господин папа заявил о множестве трудностей в этом деле. Так, он говорил, будто получил от своего предшественника наставление — ни в коем случае не возлагать на сына императора императорскую корону, если только отец прежде не сложит её с себя. Между тем, Фолькмар, избранник Трирский, о котором было сказано выше, вопреки воле императора был возведён рукой господина папы в сан епископа. Император, услышав об этом, страшно разгневался, и с этого дня между ним и господином папой возникла уже открытая вражда. И возникло в церкви Божьей немалое замешательство, ибо, когда между собой ссорятся владыки мира, происходит смешение элементов, то есть прелатов, желающих угодить то тем, то этим.

Сын императора также был не последней причиной этой смуты. Ибо, находясь в это время в Ломбардии, он велел призвать к себе некоего епископа и сказал ему: «Скажи, клирик, от кого ты получил епископскую инвеституру?». А тот отвечал: «От господина папы». Тогда король вновь спросил его: «Скажи, от кого ты получил епископскую инвеституру?». А тот снова ответил: «От господина папы». Когда же король и в третий раз обратился к нему с этими словами, епископ сказал: «Государь! Я не владею никакими регалиями. Нет у меня ни министериалов, ни королевских поместий. Поэтому я получил епархию из рук господина папы, которому и подчиняюсь». Тогда король в гневе велел своим слугам бить его кулаками и топтать ногами в уличной грязи. Этот поступок вызвал всеобщее осуждение, ибо после Деция[349] никто не слышал о королях ничего подобного.

А папа продолжал неустанно упрекать императора по всем трём пунктам, а именно, за наследство госпожи Матильды, за посмертные доходы епископов и за доходы аббатис, так что уже открыто вызывал его на суд и угрожал отлучением от церкви. Особую помощь ему оказывал Филипп, архиепископ Кёльнский, сокрушаясь о том, что после смерти епископов всё их движимое имущество отходит в казну. О том же самом заявляли и Конрад Майнцский, и Фолькмар, архиепископ Трирский. Своё согласие с ними выразили ещё 12 епископов, среди которых наиболее влиятельным был Бертольд Мецский[350]. Причём он не только с величайшим почётом принял в своём диоцезе Фолькмара, когда тот возвращался после своего посвящения от папы, но даже вышел ему навстречу за пределы своих владений. Этим он жестоко уязвил душу императора, ибо показал, что не помнит того, кто сделал ему столько добра. Ведь, когда этот Бертольд был избран на Бременский престол, но низложен папой Александром, как то было сказано в предыдущей книге[351], он явился к господину императору бедным скитальцем. А император пожалел его и радушно принял. Он даже вышел ему навстречу, встав со своего трона, за руку провёл его и усадил рядом с собой, и обходился с ним щедро и любезно, не разрешая уходить от себя и обещая в подходящее время предоставить ему достойную кафедру. Что и было сделано. Ибо впоследствии, когда кафедра в Меце стала вакантной, он с величайшим почётом поставил во главе её Бертольда. Итак, когда император увидел его неблагодарность, что он забыл о стольких оказанных ему благодеяниях и тут же переметнулся к его врагам, то через своих людей согнал его с этой кафедры. А Бертольд, бежав, прибыл к Филиппу Кёльнскому, который предоставил ему пребенду в Кёльне, у Святых Апостолов. Так, в течение многих дней эта кафедра пустовала, не принадлежа ни ему, ни кому-либо другому. Трирская митрополия также была потрясена безграничным заблуждением, ибо Рудольф, которого назначил император, пользовался благодаря ему её доходами, а Фолькмар, которого согласно каноническому избранию посвятил папа, не имел успеха ни в духовных, ни в светских делах.

18. Об императоре и архиепископе Кёльнском. Итак, император, вернувшись из Ломбардии[352] и видя враждебное к себе отношение со стороны господина папы, закрыл все пути через Альпы и прочие окрестные страны, чтобы никто и ни по какому делу не мог добраться до апостольского престола. Затем, вызвав Филиппа Кёльнского, он заговорил с ним о враждебной позиции господина папы, зная, что тот исполняет обязанности папы при решении некоторых вопросов. Кроме того, он хотел выяснить его позицию и узнать, как ему следует вести себя в отношениях с ним. Ведь когда император, как было сказано, закрыл альпийские проходы, папа передал ему должность легата римской церкви, а также примат над зависимыми от него епископами, чтобы он исполнял обязанности папы при решении тех или иных вопросов и чтобы церковь не лишилась правосудия. Итак, когда император рассказал ему о враждебной позиции господина папы и спросил у архиепископа, может ли он на него рассчитывать, тот ответил: «Государь! Вам не нужно во мне сомневаться, ибо я всегда предпочитал стоять на стороне справедливости. Вы часто испытывали моё сердце, и потому вам прекрасно известно, что на меня всегда можно положиться. Однако, говоря от имени всех епископов, я скажу, что если бы вы обращались с нами более мягко и, проявив императорскую щедрость, облегчили возложенное на нас бремя, то мы во всём и всегда были бы вам и более преданы, и более полезны. Ныне же нам кажется, что мы, хоть и не противозаконно, но досадно обременены рядом поборов. Поэтому господину папе также кажется, что он вполне справедливо обвиняет вас в том, что вы после смерти епископов вторгаетесь в их церкви, забирая всё их движимое имущество и доходы текущего года, так что вступающий в должность епископ находит всё разорённым и запустевшим. Если вы во имя справедливости и нашей службы проявите к нам вашу императорскую милость и пожалеете нас в этом вопросе, мы выступим смиренными посредниками между вами и господином папой; если же нет, то мы никогда не свернём с пути правды». На это император ответил следующее: «Нам и в правду известно, что наши предшественники, древние императоры, имели право после смерти епископов свободно жаловать епископскую инвеституру достойным людям, ни у кого не спрашивая на это согласия. Но, поскольку мы находим этот порядок изменённым по их воле, мы признаём эти изменения. Однако, мы никогда не согласимся изменить ни малую толику тех прав, которые мы застали. Хватит вам и того, что вы добились права выборов епископов, которые, как вы говорите, происходят согласно канонам. Но знайте, что когда это происходило по воле императоров, было гораздо больше честных епископов, чем в наше время, когда они вступают в должность благодаря избранию. Ибо императоры инвестировали священников согласно их заслугам, а теперь епископов избирают в ходе выборов не согласно Богу, но согласно собственному предпочтению». Сказав это, император понял, что архиепископ стоит на стороне папы, и сказал ему: «Поскольку я вижу, что вы со мной не согласны, я не желаю видеть вас на хофтаге, который будет проведён в Гельнхаузене и на котором состоится собрание епископов». А архиепископ ответил ему: «Да будет так, как вам угодно».

19. О письме, подписанном епископами. Затем император объявил о созыве генерального хофтага в Гельнхаузене[353], на который явилось множество епископов и князей. Войдя в собрание, он обратился ко всем со следующей речью: «Мы просим высших священников, епископов и князей, в чьих сердцах живёт справедливость, обратить внимание на то, что я сейчас скажу. Вам, вероятно, известно, какие претензии предъявляет ко мне господин папа. Не знаю, чем уж я заслужил его немилость. Но твёрдо знаю одно — я никогда не старался намеренно раздражать его, никогда не делал ничего против его воли и приказа. Я не требовал от него ничего противного праву. В том, в чём он меня обвиняет, я почтительно дал ответ, не проявив ни гнева, ни возражений, но оказав послушание и дав отчёт по всем пунктам. Поскольку во всём этом нет моей вины, я не отчаиваюсь и, если господину папе будет угодно считать меня возлюбленным и послушным сыном, то я из уважения и почтения к святому апостольскому престолу также буду считать его возлюбленным и достопочтенным отцом. Если же он, не только незаконно, но и безрассудно будет замышлять моё низложение, то я при содействии Божьей милости, а также при вашей поддержке и помощи надеюсь дать ему бесстрашный ответ по всем пунктам. Со своей стороны я сказал всё. А теперь вы, с вашей стороны, тщательно это обдумайте и решите, что следует делать. Ибо господин папа говорит, что незаконно, чтобы какое-либо светское лицо владело десятинами, которые Господь специально пожаловал тем, которые служат ему у алтаря. При этом он ссылается на Писание и пытается устранить это явление на основании его авторитета. Мы, конечно, знаем, что и десятины, и пожертвования изначально были переданы Богом священникам и левитам. Но, во времена христианства, когда церкви подвергались нападениям врагов, эти десятины были переданы церквями в постоянный лен могущественным и благородным мужам, чтобы сделать их своими защитниками, ибо сами церкви не в состоянии были владеть своим имуществом. Он утверждает также, будто несправедливо, чтобы кто-либо присваивал себе фогтство над церковными поместьями или людьми, ибо, как церкви были основаны благодаря свободной воле или пожалованию императоров и князей, так и церковным имуществом должны свободно распоряжаться исключительно прелаты. И, хотя это, по-видимому, выгодно для прелатов, я всё таким не верю, что можно легко изменить то, что было в обычае с глубокой древности; более того, переходя из поколения в поколение, этот обычай стал уже доброй традицией. Относительно вашей стороны сказано достаточно. А теперь я спрашиваю вас, правители церквей, чего мне следует ожидать от вас в подобных обстоятельствах, чего опасаться и насколько я могу полагаться на вашу верность? Но, поскольку Господь велел вам воздавать Богу Богово, а кесарю кесарево[354], то я прошу, чтобы вы, оказав господину папе должное послушание, как наместнику Христа, не отказали в установленной Богом справедливости и другой стороне».

После этих слов поднялся господин Конрад Майнцский и, пользуясь случаем, сказал: «Государь! Мы просим ваше величество обратить внимание на наши слова. Ибо положение, в котором мы оказались, весьма трудное, и «не нам меж вас разрешать состязанье»[355]. Ведь, с одной стороны, как вы только что сказали, мы обязаны воздавать Богу Богово, а с другой — кесарю кесарево. Господину папе, как духовному отцу, который стоит над всем, мы обязаны во всём оказывать послушание по первому его слову. А вам, кого Бог поставил правителем и императором Римской империи, кому мы приносили оммаж и от кого держим наши владения, мы по праву обязаны помогать во всех ваших начинаниях. Ныне же, предвосхищая лучший совет, я, если угодно, предлагаю написать господину папе от лица епископов письмо, в котором просить его жить с вами в мире и оказать вам справедливость во всех ваших справедливых требованиях».

То, что он сказал, пришлось по нраву императору и всем епископам. Итак, по желанию императора письмо было написано, скреплено печатями всех епископов и отправлено господину папе. Когда тот прочитал письмо, то изумился перемене настроения епископов, ибо он, казалось, действовал в их же интересах, а они оставили его в этом деле. Тем не менее, упорствуя в своё начинании, он, придя в Верону, всё таки решил отлучить законно вызванного в суд императора от церкви по вышеуказанным пунктам. Но жители Вероны, придя к нему, сказали: «О отец! Мы слуги и друзья господина императора, и потому просим вашу святость не отлучать его в нашем городе и у нас на глазах, но ввиду нашей службы отложить вынесение этого приговора». Удовлетворяя их просьбу, папа удалился, но, когда он вновь собирался отлучить императора, то этому помешала его внезапная смерть[356]. Так оглашение приговора не состоялось, и император избежал отлучения.

20. О строительстве крепости и о грамоте горожанам. В эти же дни граф Адольф начал восстанавливать крепость[357] в устье Травены, которая была сожжена славянами в то время, когда император осаждал Любек. Он, правда, изменил при строительстве её местоположение. Ведь прежде крепость была расположена прямо в воде, а теперь он основал её на берегу моря, в самом устье Травены, чтобы тем легче было отражать оттуда вторжения пиратов. Однако, горожане были сильно недовольны этим строением, ибо граф потребовал от них уплаты пошлины, в которой они ему дружно отказали. Из-за этого между ними возник серьёзный конфликт. Так, граф говорил, что он вправе требовать эту пошлину, ибо уже во времена герцога Генриха они не проходили здесь без пошлины. А те утверждали, что платили её отнюдь не по праву, но лишь временно, по просьбе герцога, для поддержания этой крепости. Итак, из-за этого конфликта граф отказал горожанам во всех выгодах, которые те, казалось, имели в его владениях от рек, лугов и лесов. Кроме того, он задержал в своих городах Ольдесло и Гамбурге некоторых из их купцов и в виде компенсации за пошлину присвоил себе их товары. Хотя горожане часто жаловались на это императору, а тот неоднократно присылал туда своих людей для восстановления между ними мира, дело не двигалось с мёртвой точки. Наконец, при посредничестве императора горожане были освобождены от уплаты пошлины при условии, что дадут графу 300 марок серебра, и тогда граф откажется от своего права взимать пошлину. Они также обязались уплатить 200 марок серебра за луга, после чего получили право свободно пользоваться реками, лугами и лесами от моря до Ольдесло, за исключением тех мест, которые с согласия императора были уступлены герцогом Бернгардом для содержания монахов в Рейнфельдене. По этому поводу, дабы в течение времени эти условия не были безрассудно нарушены никем из людей, они получили от императора специальную грамоту.

21. О возвращении сестры короля Кнута, а затем и его матери. В это же время император отправил к королю Кнуту достойных послов по поводу денег, которые Вальдемар, его отец, обещал вместе со своей дочерью, помолвленной с сыном императора, и часть которых названный Кнут уже уплатил. Однако, из-за указанных выше разногласий, который возникли между ним и императором, он не решался платить эти деньги. Тогда император вернул королю его сестру нетронутой и с тем же приданым, с каким принял её, не потому что искал повода для развода, а из-за нарушения договора. Кнут воспринял это с большим неудовольствием и начал с этого дня питать к императору открытую вражду, так что заявил притязания на всю страну вагров, гользатов, штурмаров и полабов вплоть до Эльбы и часто опустошал её силами подчинённых ему славян. Кроме того, ландграф Людовик дал развод его матери[358], и она без всякого почёта вернулась на родину, где жаловалась на многие обиды, причинённые ей мужем. Ещё более раздражённый этим, Кнут полагал, что имеет теперь против немцев справедливую причину.

22. О походе архиепископа. В эти же дни Гартвиг, архиепископ Бременский, собрав или наняв войско, с сильной армией вторгся в Дитмаршен и принудил к подчинению тех, кто противился его власти. Однако те обещали ему большие деньги за свою свободу, и епископ с большим триумфом вернулся домой, думая, что добился успеха во всём. Тем не менее, из-за этого дела возник повод, не говорю к посрамлению, но к смирению его церкви. Ибо, когда граф Адольф фон Шауэнбург, а также граф Ольденбурга и другие знатные мужи потребовали плату за свою службу, которую архиепископ им обещал, тот, не имея возможности ни уплатить им то, что обещал, ни возместить прочие, бесполезно сделанные им расходы, по необходимости был вынужден на три года отказаться от епископских доходов с министериалов, чтобы в течение этого времени полностью всё уплатить. Самому епископу при этом пришлось жить за счёт кафедральных сборов и того, что он мог получить от освящения церквей. Дитмарсы же, не имея возможности уплатить обещанные деньги, перешли к Вальдемару[359], епископу Шлезвига, который был сыном короля Кнута. Последний вместе с Вальдемаром был приглашён неким Свеном на пир и коварно убит посреди пира[360]. Вальдемар был очень богатым человеком, причём не только благодаря епископским доходам, но и благодаря огромному наследству, которое досталось ему от отца. Итак, дав заложников, дитмарсы с этого дня вошли в состав Датского королевства и служили теперь св. Петру в Шлезвиге, как раньше служили ему в Бремене. Так Бременская церковь пострадала от нерасторопности Гартвига, который из-за своей вялости не смог возвратить заблудших овец.

КНИГА ЧЕТВЁРТАЯ

1. Сетования по поводу разрушения церкви и, особенно, по поводу падения Иерусалима. Между тем, льются слёзы, раздаются стоны и горестный вопль подымается до небес. Охваченные сильным страхом, сжимаются внутренности, сердца трепещут, цветок таланта увядает, а рука пишущего немеет. Ибо из-за посеянных врагом терниев жатва Христова заглохла, а сорные травы так умножились, что поля святой церкви целиком покрыты ныне мякиной, и лишь кое-где видна пшеница. Где мудрость и понимание? Где законы, право, справедливость? Где благочестие, мир, правда, верность супругов и безбрачие духовенства? Разве не распространились, по словам пророка[361], клятва и обман, убийство и воровство и прелюбодеяние ещё больше, чем в древние времена? Разве кровопролитие не следует за кровопролитием? Разве не превозносится, согласно Исайе[362], юноша над старцем, а простолюдин над вельможей? Так что недаром сжимаются внутренности и трепещут сердца. Потому-то и грядёт суд Божий, которого никто не сможет избежать. Но и здесь Бог, как отец милосердия, действует скорее предупреждая, нежели осуждая. Он всё ещё карает щадящей рукой, ибо, воздавая справедливую кару, одновременно, терпеливо ожидает покаяния. «Или не разумеешь, — говорит апостол, — что благость Божья ведёт тебя к покаянию?»[363]. Но, поскольку ты презираешь богатства Его доброты, то по заслугам навлекаешь на себя несчастье. Так, Иеремия говорит: «Что возлюбленному моему в доме моём, когда в нём совершаются многие непотребства?»[364]. Кто, спрашиваю я, этот возлюбленный, если не служители Божьи в целом? Но, как человек не умудрённый, я спрашиваю также, кто может описать и сосчитать их пороки? Разве нет у них глаз и они не видят? Они слушают закон Божий, понимают смысл таинств, но не делают того, о чём сами же и говорят. Ведь ты говоришь — не прелюбодействуй, а сам прелюбодействуешь, говоришь — не кради, а сам крадёшь. Ты с блеском сидишь в церкви на кафедре уже не Моисея и не апостолов, а самого Господа, и судишь своего ближнего. Но на каком основании, спрашиваю я, и с какой совестью? Ибо в то время как ты судишь другого, ты осуждаешь самого себя. Если же ты, случайно, удержал руку от грабежа бедняка, то ворчишь на меня за то, что я назвал тебя вором. Но разве не истинно сказано: «Кто не дверью входит во двор овчий, но перелазит инде, тот вор и разбойник»[365]. Ты возразишь мне: «Я вошёл через дверь», если церковь, случайно, согласна с твоим избранием. Но Господь говорит на это: «Я — дверь: кто войдёт мною, тот спасётся, и войдёт, и выйдет, и пажить найдёт»[366]. Если ты вошёл через дверь и пребываешь в пажити Божьей, то почему же тогда овцы не слушают тебя, но бегут от тебя? А потому, что они не слушают голоса чужеземцев. Ибо вор приходит не иначе, как для того, чтобы красть, убивать и вредить. Если же овцы тебя не слушают, то это значит, что ты вошёл не через дверь, ибо ты не стоишь за правду, а только это и значит — входить через дверь. А потому знай, что всякий прелат, который словом и делом губит овец Господних, есть вор, который убивает и душит их. Ибо худые разговоры развращают добрые нравы[367], причём не только худые разговоры, но и худые дела, коварство, хитрость, ложь и вероломство. Ведь они обманывают и обманываются, и, обманывая, думают, что служат Богу. Обманутые, они восклицают: «Нынче настал конец света, ибо нет более уважения к духовенству». Ибо о священниках Христовых сказано: «Вы будете называться священниками Господа; служителями Бога нашего будут именовать вас»[368]. А также: «Не прикасайтесь к помазанникам моим»[369]. Это сказано про них весьма справедливо, если только они не противоречат этому самой своей жизнью. Ибо нынче все хотят быть клириками по закону, но не по благочестию. Поскольку они клирики не по призванию и не по благочестию, то по справедливости не считаются таковыми ни Богом, ни людьми. Ведь, если жизнь их не пользуется уважением, то и проповедь их не имеет успеха. Господь уличает их также устами псалмопевца, говоря: «Что ты проповедуешь уставы мои и берёшь завет мой в уста твои? Ведь ты ненавидишь наставление моё, и слова мои бросаешь за себя. Когда ты видишь вора, то сходишься с ним, и с прелюбодеями сообщаешься»[370], и прочее, что там сказано о дурных священниках. Негодность прелатов по тайному промыслу Божьему иногда имеет обыкновение зависеть от грехов подданных, согласно сказанному: «Каков народ, таковы и священники»[371], а также: «Из-за грехов народа Бог велит править лицемеру»[372]. Господь говорит: «Кто от Бога, тот слушает слова Божьи; а вы потому не слушаете, что вы не от Бога»[373]. А вот слова Иеремии: «Пути твои и деяния твои причинили тебе это»[374], а также: «Пророки пророчествуют ложь, и священники господствуют при посредстве их, и народ мой любит это»[375]. Так что прелаты не порицаются безрассудно подданными, а подданные не осуждаются безвозвратно прелатами, зная, что такое пророки и священники, которых Господь изгнал некогда их Храма и которые разрушили стены Иерусалима, ибо, если бы они не осквернили его своими дурными нравами, то Иерусалим никогда не был бы отдан на поругание язычникам. Некогда Господь оплакал его гибель. Однако он, разрушенный тогда Титом Веспасианом, убил пророков и забросал камнями тех, которые были посланы к нему, и не побоялся поднять руку на самого Господа. Основанный кровью Господа и укреплённый Его смертью и воскресением, он из-за недостаточного почитания животворящего причастия и равнодушия к святым местам претерпел величайшую катастрофу, так что может сказать теперь вместе с Иеремией: «Мы лежим в стыде своём, и срам наш покрывает нас, потому что мы грешили пред Господом, Богом нашим, — и мы, и отцы наши, от юности нашей и до сего дня, — и не слушались голоса Господа, Бога нашего»[376]. А теперь положим всему этому предел и обратим наше перо к разрушению святого града.

2. О падении Иерусалима. Когда Балдуин[377], сын короля Амори, король Иерусалимский, славный родом и добродетелями, укротив повсюду врагов христианской веры, со всей справедливостью управлял своим королевством, его поразила рука Господа, который наказывает того, кого любит[378]; он заболел проказой и стал думать о преемнике на троне. Сына-наследника у него не было, ибо Балдуин вёл целомудренную жизнь и, упорствуя в чистоте, остался девственником. Зато у него была сестра[379], которую он выдал замуж за некоего Вильгельма[380], благородного и деятельного мужа, брата Конрада, маркграфа Монферрато. Она родила мальчика[381], которому Балдуин дал своё имя. Когда ребёнку исполнилось пять лет, король, надеясь, что он будет не менее удачлив, чем его отец, велел по совету господина патриарха, а также с согласия князей и вельмож, тамплиеров и госпитальеров, при одобрении духовенства и благоговении народа помазать его на царство[382]. Он также назначил ему в опекуны своего родственника Раймунда[383], графа Триполи, чтобы тот правил вместо этого мальчика до его 15-летия, будет ли мальчик жив, или уйдёт из жизни. Уладив таким образом это дело, король, тяжело страдая от болезни, принял блаженную кончину и отошёл к предкам[384]. Вскоре, на девятом году жизни, за ним последовал и царственный мальчик[385]. Его с честью похоронили в склепе его отцов в Иерусалиме, а на восьмой день после похорон его мать пришла к господину патриарху[386] и обратилась к нему с такой речью: «Господин! Ты знаешь, что умер мой брат, а вслед за ним и мой сын, который был помазан на царство, и не осталось никого, кто мог бы по праву претендовать на трон, кроме меня, ибо я — дочь, сестра и мать королей. А теперь я прошу тебя проявить ко мне милосердие и не отказать в положенной мне по закону короне». Господин патриарх ответил ей: «Да, я знаю, что ты королевская дочь, как ты и говоришь, а также сестра короля и мать умершего царственного ребёнка. Но я не понимаю, как ты можешь претендовать на корону. Ведь ты — женщина; а тем более, ныне, когда страна со всех сторон окружена злейшими и многочисленными врагами, не пристало царю носить женское имя. Ты могла бы, правда, получить трон через супруга, если признают, что его род и добродетели позволяют ему быть царём». А та и говорит ему: «У меня есть супруг благородного рода, сильный телом и славный добродетелями, который вполне достоин править со славой и почётом. Если вы желаете оказать мне справедливость и правду, то я приведу его к вам, чтобы он принял из ваших рук корону и благословение». Ибо после смерти Вильгельма она вопреки воле брата Балдуина вторично вышла замуж за некоего Видо[387], которого теперь расположила неподалёку и по слову патриарха привела к нему. Что же далее? Тут же по воле господина патриарха и других, бывших на его стороне вельмож, Видо был помазан, в то время как ворота Иерусалима весь день были закрыты. Это произошло в то воскресенье[388], когда поют: «Все народы, ликуйте!», и прочее. Клирики, которые старались угодить королю, назвали эти слова пророческими. И все радостные ушли, говоря: «Да здравствует король в вечности!», не зная, что ему скорее грозят проклятия Седекии, чем слова пророка. Это посвящение потому состоялось столь внезапно, что они не доверяли графу Раймунду, ибо тот, притязая на трон, по-видимому, вошёл в союзные отношения с Саладином. Этот слух, правда, казался нелепым в глазах братьев из Госпиталя св. Иоанна. Ибо по воле короля Балдуина королевство вот уже 14 лет находилось в руках графа, причём со всеобщего согласия и с ведома многих благочестивых людей.

3. О конфликте между королём и графом. Итак, утвердившись на троне, Видо послал к вельможам королевства, чтобы те, придя, принесли ему оммаж и приняли из его рук королевские лены. Среди прочих он отправил послов также и к графу Триполи, чтобы он, как первый среди всех, первым же оказал своё почтение королю. Однако тот, услышав, что произошло, сначала остолбенел, а затем с удивлением ответил следующее: «Малыш Балдуин, который был помазан на царство, недавно умер, и я не слышал, есть ли сейчас король. Ты же советуешь мне поспешить к королю. Что означают твои слова? Кто и когда правил без избрания знати и без согласия народа? Ведь никто не может самолично провозгласить себя королём, если только не хочет править как тиран. Думаю, всем известно, что король Балдуин назначил меня опекуном малолетнего короля Балдуина до его 14-летия, и я могу подтвердить этот факт свидетельством многих благочестивых людей, которые, как я надеюсь, не захотят менять своё мнение. Но, если, — не дай Бог! — они это сделают, знайте, что я всё равно не приду к этому королю, ибо мне нет дела до вашего короля. И тем, чем я владею, я управляю как свободный правитель, а не как чей-то вассал». Сказав это, он ушёл от послов, а те вернулись к своему господину. Итак, по этой причине король и граф вступили между собой в конфликт и в течение полутора лет[389] вели друг против друга открытую борьбу. Однако, партия короля всё таким одержала верх, так что вельможи пришли к нему и, получив от короля лены, принесли ему оммаж. Жители Акко, который стояли на стороне графа, изменив мнение, также перешли к королю. А граф, спасаясь бегством, ушёл в Тивериаду. Саладин, царь Дамаска, узнав о конфликте между королём и графом, очень этому обрадовался и, поскольку всегда злоумышлял против святой земли, решил, что нашёл удобный повод для вторжения. Так и случилось. Ибо он передал графу через своих людей следующее: «Мужайся! Я знаю, что с тобой обошлись несправедливо, ибо, согласно воле короля Балдуина, именно тебе по праву должен принадлежать трон. Так вот, я дам тебе много денег для сбора войска, чтобы ты мог силой отнять трон у Видо. Если же и таким образом ты ничего не сможешь добиться, то я лично приду с огромной армией и, изгнав из страны твоих недругов, поставляю тебя королём над всеми. Ты только поклянись мне именем твоего Бога, что разрешишь свободный проход через твои земли, и тогда ты будешь спасён вместе с твоими людьми». Итак, граф принёс Саладину необходимую клятву и с его помощью предпринял против короля очень многое. А Саладин, собрав войска со всех концов своего царства, а также набрав вспомогательные отряды в соседних странах, постепенно готовился к разорению святой земли. Между тем, нашлись люди, которые сказали братьям из дома св. Иоанна: «Вы поступаете нечестиво по отношению к народу Божьему, вступив в соглашение с графом. Ибо он, если бы не полагался на вас, никогда не осмелился бы на подобные действия против короля». Услышав это, магистр этого дома, Ратгер[390], мудрый и благочестивый муж, пришёл к графу и обратился к нему с такой речью: «Что ты хвалишься во злобе, став сильным благодаря нечестию? Зачем ты злоумышляешь против народа Божьего? Ты сравнился уже с предателем Иудой, когда, ослеплённый жаждой властвовать, вопреки праву и вере небесного Бога принёс клятву Саладину. Но последуй теперь моему совету! Примирись с Богом, от которого ты отрёкся! Примирись с королём, которого ты оскорбил, дабы последние твои прегрешения не стали хуже предыдущих!». Устрашённый этими словами, граф ответил ему следующее: «Почему ты так говоришь со мной, раб Божий? Разве ты не знаешь, что со мной обошлись несправедливо? Ведь я силой был изгнан из земель, которые принадлежат мне по праву. Вспомни, что я по мудрому распоряжению короля Балдуина, с явного желания господина патриарха и с согласия всех князей, баронов, тамплиеров и госпитальеров принял опеку над малолетним королём до его 14-летия, — всё равно, будет ли малыш жив, или умрёт, — если только король Англии не сочтёт нужным прийти на помощь этому королевству то ли лично, то ли через своего сына. И, хотя ясно, как день, что всё сказанное мною правда, я, чтобы не казаться причиной стольких бед и не погубить в конец народ Божий, последую твоему совету и заключу с королём соглашение, если он пообещает возместить мне понесённые в делах королевства расходы». Услышав это, Ратгер, возвратившись, пришёл к королю и по порядку изложил ему всё это. Король счёл эти условия вполне подходящими и обещал вернуть графу не только то, что тот потерял и что может доказать правдивым свидетельством, но и добавить к его лену ещё больше богатств и почестей. Когда Ратгер собирался вернуться к графу, чтобы привести его к королю, то граф передал ему через своих людей следующее: «Смотри, не возвращайся по тому пути, по какому приходил ко мне, ибо там — засада». Дело в том, что сын[391] Саладина тайно, но с ведома графа вошёл в эту землю и вместе с 10 000 воинов расположился в долине Ханаана. Из Назарета также спешно прибыло несколько каноников, заявив, что возле их города расположились враги, и умоляли о защите. Услышав это, Ратгер обратился к магистру Ордена Храма[392], который находился неподалёку в замке Фоба[393] с 50 рыцарями. Проведя совещание, они выслали вперёд разведчиков и те, вернувшись, сообщили, что врагов 2000 человек. Однако те расположились в засаде в горах, с той и другой стороны, и так обманули разведчиков. А воины Христовы обрадовались, говоря: «Предал их Господь в руки наши»[394]. Когда они приблизились к ним, те обратились в притворное бегство и бежали до тех пор, пока из засады не выскочили те, которые там скрывались. Тогда окружив наших, они всех их перебили[395].

4. О пленении древа Господнего и истреблении народа Божьего. Итак, после того как воины Христовы погибли в исповедании Господа, враги с радостью возвратились к своим. А Саладин, узнав, что Ратгер погиб, обрадовался и сказал: «Теперь они в наших руках, ибо мудрость ушла от них, после того как умер их предводитель». Итак, двинув вперёд войско, он с огромной армией вступил в эту землю через мост у Тивериады и расположился лагерем возле Сафрета[396]. А король вместе со всеми князьями этой страны, среди которых были также епископы с древом Господним, вышел ему навстречу и разбил лагерь напротив вражеского, так что между ними лежала горная местность. После того как они в течение нескольких дней держались настороже, боясь приближаться друг к другу, Саладин со всем своим войском вернулся к Тивериаде. А народ Божий, думая, что он обратился в бегство, взобрался на плато. Саладин же взял Тивериаду и предал её огню. Граф Триполи убеждал воинов Христовых не подыматься на плато, говоря: «Не подымайтесь на плато, ибо вы не сможете выдержать натиск Саладина. Большой победой для вас будет уже то, если он решит уйти из этой страны. Замок, который, как вы видите, горит, принадлежит мне. Так что не заботьтесь о нём, я охотно переживу эту потерю». Он говорил, хоть и коварно, но мудро. Однако, нет мудрости против Господа, который задумал совершить над этой землёй суровый суд из-за людской злобы. И вот, когда было окончательно решено вступить в битву с Саладином, Раймунд покинул их и вместе со своими людьми ушёл в Тир, чрезвычайно укреплённую крепость. А Саладин, узнав, что народ Божий поднялся на плато и что уже два дня как люди, так и животные страдают от жажды, сказал своим воинам: «Эти люди — сыны смерти, ибо они не только сейчас страдают от жажды, но и потом, будучи немногочисленны, не смогут бежать отсюда из-за узости места». Итак, когда противник приблизился, войско христиан построилось в боевом порядке. Король стоял во главе его вместе с епископами и победоносным древом Креста Господнего, а за ними следовали тамплиеры и госпитальеры с баронами, рыцарями и простым народом этой страны. Так верующие вступили в желанную битву с неверными. Наши, не страшась смерти, отважно бросились на них и, силой прорвав вражеские ряды, посвятили свои руки Господу, и противники падали справа и слева. Но, поскольку они страдали от жажды, то вскоре изнемогли и противная сторона одержала верх. Король был взят в плен, епископы перебиты, а Крест Господень захвачен врагами. Почти все или были убиты, или попали в руки врагов, так что бегством спаслись лишь очень немногие[397]. Итак, к небу поднялся победный вопль язычников, поносивших имя живого Бога и издевавшихся над народом Божьим. А сын нечестия, добившись на своём пути успеха, погрузившись в свои думы, говорил в сердце своём: «Бога нет». На следующий день он воздвиг посреди этих трупов трон своей славы и, поставив перед собой Крест Господень, в окружении множества своих вельмож, велел привести к себе толпу пленников. Подняв лицо к небу, он обратился к ним с такой речью: «О несчастные почитатели Иисуса из Назарета, который был некогда распят в этой стране иудеями и которого вы, обманутые пустым суеверием, считаете Богом и, нарушив обычай жертвоприношений, установленный древними отцами в законе Божьем, вместо плоти и крови тысячи жертвенных животных используете для причащения кусочек хлеба и глоток вина в качестве плоти и крови этого распятого! С какой дерзостью вы давно уже завладели этой землёй моих отцов и моей собственной! Однако теперь вы видите, что может ваш Бог, вернее, благодаря силе моего Бога, Магомета, чувствуете на себе мою высокую руку. Так изберите же ныне одно из двух — или признайте, согласившись со мной, моего Бога, или примите смертный приговор перед вашим Крестом». И воины Христовы ответили ему следующее: «Воистину, мы почитатели Иисуса Христа из Назарета, который есть Бог и сын Бога, который был зачат посредством Святого Духа и рождён от непорочной девы, а затем распят в этой земле за грехи всех уверовавших в Него, но воскрес и вознёсся на небо. Во имя Него и из любви к Нему мы славно сражались до сих пор и намерены довести до конца это благое дело. Мы почитаем Его, славим и признаём Богом и Господом всего сущего. Мы смеёмся над Магометом, сыном погибели, которого ты зовёшь Богом и который после доброго семени апостолов насадил в вашей земле тернии, совратив своими пророчествами сердца людей. Так вот, мы отвергаем его, проклинаем и презираем вместе с тобой и твоими людьми». После этих слов их всех увели от него, и на следующий день тамплиеры и госпитальеры были обезглавлены, потому что Саладин ненавидел их больше всех остальных.

Пусть душа моя умрёт смертью праведников, и да будут мои последние дни подобны этим! Слава тебе, Христос, ибо и в наши дни ты имеешь хоть и грешных, но преданных тебе исповедников! Насколько величественны те, который со своей юности часто выходили победителями из подобных схваток и с готовностью отказались при таком выборе от жизни и всех её соблазнов ради Господа нашего, Иисуса Христа, который живёт и правит во веки вечные. Аминь.

5. О том, как Саладин овладел этой страной. Итак, перебив народ Божий, Саладин овладел всей этой страной, разоряя всё вокруг и силой захватывая каждый укреплённый город. Все святые места были разрушены, а лица духовного звания, как мужчины, так и женщины, были или перебиты, или уведены в плен. Посвятившие себя Богу девы также подверглись насилию. Сначала Саладин овладел Акко, а затем, придя к Суру, который иначе зовётся Тиром, в течение нескольких месяцев осаждал его. Так им не сумев его взять, Саладин ушёл к Сидону и захватил этот город. Затем он взял Библ и Берит. Овладев последним, Саладин принял новый титул, ибо там он был коронован и провозглашён царём Вавилонии. Возвращаясь оттуда по той же дороге, по какой и пришёл, он прибыл к Аскалону, который был превосходно укреплён братьями из Госпиталя, и осадил его. Не сумев его взять, он сказал пленному королю: «Уговори свой народ передать мне этот город, а также другие, которыми владеют тамплиеры, и я отпущу тебя из плена, а заодно и 300 наиболее знатных вельмож». Тот обрадовался и, послав к аскалонитам, сказал им следующее: «Я прошу вас проявить ко мне милосердие и освободить из плена меня и находящихся вместе со мной мужей, ибо Саладин сказал то-то и то-то». А те отвечали: «Ты был нашим королём, но теперь ты не можешь спасти ни себя, ни других. А потому знай, что мы никогда не отдадим язычникам город Господень. Знай также, что все наиболее укреплённые крепости находятся в руках тамплиеров, а потому мы мало что можем сделать для твоего освобождения». Услышав это, Саладин с ещё большей энергией принялся атаковать город и, установив против него множество осадных машин, ломал укрепления и сокрушал башни. Видя это, те, которые были внутри, наконец, передали ему город ради освобождения короля. Однако, Саладин не захотел принимать город на прежних условиях. Тем не менее, король был освобождён[398] вместе с немногими спутниками, а те, которые находились в городе, ушли невредимые, после чего Саладин вступил в город[399].

После этого он направил войско на штурм святого града и осадил его. Один из вельмож, которые находились внутри, воодушевлял прочих, говоря: «Давайте мужественно сразимся и умрём вместе с нашими братьями. Разве это не место страданий нашего Господа, в котором Христос умер ради нас? Так давайте же пойдём и с радостью умрём вместе с ним, чтобы вместе с ним и воскреснуть». Но, другие, которые не желали разрешиться и быть вместе со Христом[400], не вняли этим речам, но отправили к Саладину посольство ради своего освобождения. А тот, думая, что из-за частых пожертвований со стороны пилигримов этот город чрезвычайно богат, потребовал от них огромное количество золота, а именно, чтобы каждый дал за своё освобождение по 1000 бизантиев. Но, поскольку столько золота просто не было в наличии, он согласился на 100 бизантиев. Однако, и этого количества было не достать. Наконец, было установлено, что, не считая знатных и богатых людей, мужчины должны будут дать по 10 золотых, а женщины — по пять, и уйти в целости и сохранности. Тем же, у кого нет стольких денег, сохранят жизнь, но они станут рабами и рабынями. И вот, когда враги Христовы овладели святым градом[401], то их глаз не пощадил святилище Божье. Так, Храм они превратили в конюшню и, ободрав в поношение христианской вере украшения, совершили там множество преступлений. А Гроб Господень они передали святым девам при условии, что те будут платить Саладину дань из пожертвований пилигримов, которые будут посещать этот Гроб в мирное время. Ибо Саладин, поддавшись алчности, постановил, чтобы в случае, если кто-либо из христиан захочет посетить Гроб Господень, он платил за себя один бизантий и получал право свободно приходить сюда и уходить, но не должен был иметь при себе оружие. Так, когда святой град был подобным образом унижен, возобновился плач Иеремии: «Как одиноко сидит город, некогда многолюдный! Он стал, как вдова; великий между народами, князь над областями сделался данником!»[402]. Саладин велел также отобрать у его почитателей Крест Господень, говоря: «Пусть этот захваченный мною Крест, к которому вы питаете такое доверие, почитают ваши пленённые братья, пока я не испытаю силу вашего Бога и не выясню, действительно ли Он может вырвать вас из моих рук».

6. О письме господина папы. В 1187 году от воплощения Слова, в четвёртый день месяца июля, разорена была земля обетованная, а 28 сентября святой град был захвачен Саладином, царём сарацинским. В это время во главе Рима стоял папа Григорий[403], который наследовал господину Урбану, а империей правил римский император Фридрих. После кончины Григория, который пребывал в должности всего несколько дней, на апостольский престол был возведён господин Климент[404]. Скорбя по поводу гибели иерусалимской церкви, он разослал по всему римскому миру письма, в которых писал всем церквям о столь безбожной сдаче и гибели рабов Божьих, а также о прочих гнусностях, совершённых сарацинами в святой земле, и призывал всех выступить против нечестивцев и отомстить за святую кровь. За освобождение древа Господнего и святого града он апостольской властью обещал отпущение всех грехов. Он убеждал каждого сойти со своего дурного пути, воздержаться от излишества азартных игр и избавиться от бренных и порочных одежд, в которые, как известно, рядится гордыня жизни и страсть плоти и глаз, и словно говорил всем: «Как прежде вы заставляли ваши члены служить нечестию и пороку ради порока, так теперь во имя славы Святого Креста, который вы почитаете, заставьте их служить справедливости ради святости». Он объявил также всеобщий пост и велел провести во всех церквях, монастырях и приходах общественные моления, а именно, пропеть псалом: «Боже, язычники пришли в наследие твоё»[405], в котором пророчески упоминается обо всех несчастьях, совершённых в святой земле, а также о грехах, из-за которых мы навлекли на себя гнев Божий.

7. Об организации похода. Итак, все сыны церкви, рассеянные по всему свету, прочитав папские письма, преисполнились страха и пришли в смущение и тревогу по поводу сказанного в них. Всех охватило одно общее горе, и все рыдали в один голос: «Ах, неужели мы родились только для того, чтобы увидеть погибель народа Божьего и святой земли, по которой ступали ноги Господа, повелителя войск, пришедшего в этот мир ради всеобщего спасения? Ныне упал венец с головы нашей, и хороводы наши обратились в сетование[406]. Наши святилища повержены, храм Божий осквернён и загажен язычниками. Святой город полон нечистот, древо Господне находится в руках чужеземцев и мы, его почитатели, не успокоимся, пока не вернём его. Каждый теперь должен препоясаться мечом, и все мы, сочувствуя нашим братьям, должны умереть вместе с тем, кто умер ради нас, ибо как Он положил за нас свою душу, так и мы должны положить наши души за братьев[407]. Так вот, чтобы со всей ревностью отомстить за дом Божий и кровь праведников, пусть выйдет жених из чертога своего и невеста из своей горницы[408]. Пусть прекратятся дни радости, и не слышны будут пение и музыка на улицах! И да не украшается любящий хороводы народ, как обычно!

Возбуждённые такого рода наставлениями, все славные люди земли, знатные и незнатные, богатые и бедные, — ибо всех одинаково поразили страх и негодование, — все разом засобирались в поход на Иерусалим. Нашив на свои одежды знак святого креста во искупление своих грехов, они отправились в путь. Наиболее видным среди них, можно сказать их знаменосцем, был господин Фридрих, римский император. Желая поднять статус империи, он всю силу своего рыцарства направил на одоление врагов Креста Христова, считая блистательным завершением своего жизненного пути сразиться как во имя Бога, так и ради земной славы и, возможно, встретить в этом славном походе свой конец. Он, как мудрый военачальник, разумно организовал это предприятие, велев всем паломникам своего королевства, как конным, так и тем, которые намеревались отправиться морем, собраться всем вместе через год, к началу мая. А сам, вняв в Майнце[409] проповеди Готфрида[410], епископа Вюрцбурга, и других проповедников, вместе со многими благородными людьми принял символ Господних страданий и объявил о созыве в Госларе генерального хофтага по поводу различных государственных дел. Там он примирил тех, кто был в ссоре, и велел ради прекращения грабежей разрушить некоторые замки, чтобы, уладив все эти дела, с тем большим благоговением и спокойствием довести до конца начатый поход. Он велел также явиться туда герцогу Генриху, чтобы, согласно решению князей, на тех или иных условиях восстановить мир между ним и герцогом Бернгардом, ибо между ними была немалая вражда из-за герцогства. Император предложил герцогу Генриху на выбор три возможных решения: или согласиться с частичным восстановлением прежних полномочий, или отправиться вместе с ним в поход за императорский счёт, или как ему самому, так и его одноимённому сыну на три года уйти из этой страны. Герцог предпочёл лучше покинуть страну, чем идти туда, куда не хотел, или отказаться от восстановления прежних полномочий в полном объёме.

8. О походе императора. Итак, когда наступила весна, господин император отправился в путь. После того как он прибыл в Регенсбург[411], то увидел большой недостаток своего войска и начал сомневаться в успешном завершении начатого предприятия. Причиной этого было большое количество разноплемённого люда, который следовал впереди войска, ибо из любви к странствию в поход собрались чуть ли не все. Проведя совещание, император, зная, что из-за трудности пути он не сможет пройти мимо него, отправился по намеченному пути. Следуя далее, он прибыл в Австрию, где ему навстречу с большой свитой вышел герцог[412] этой провинции и, с блеском приняв его и его людей, раздал щедрые подарки всем, кто хотел их принять. Когда император находился в столице этой страны — Вене, в войске начались такие беспорядки и такой разврат, что по совету или, вернее, приказу императора 500 развратников, воров и прочих беспутных людей были вынуждены вернуться назад. Затем, продолжив путь, император около Троицы[413] прибыл к «воротам Венгрии»[414] и провёл там все дни этого праздника. Король Венгрии[415] радушно приветствовал его через своих послов и, любезно позволив войти в свою землю, разрешил свободно покупать все местные товары. Чтобы открыть доступ в эту страну, он велел также всюду, где не было дорог, навести мосты через реки, ручьи и болота. А когда император прибыл в город под названием Гроне[416], который является столицей Венгрии, король торжественно вышел ему навстречу собственной персоной в окружении тысячи рыцарей и со всей преданностью оказал ему не только долг гостеприимства, но и долг службы. Когда император находился там в течение четырёх дней, то из-за чрезмерной дерзости буйного войска между воинами по совету князей был заключён под присягой прочный и надёжный мир. Королева[417] подарила господину императору превосходный шатёр и, сверх того, палатку из скарлатта, ковёр, соответствующий длине и ширине этой палатки, постель с превосходной подушкой и великолепным одеялом, а также стоящее у постели кресло из слоновой кости. Всё было отделано настолько изящно, что я просто не в силах описать это великолепие. А чтобы не было недостатка в изысканных удовольствиях, по коврику бегал охотничий пёсик белого цвета. После этого королева, сделавшая такие подарки, обратилась к господину императору с просьбой — посодействовать освобождению из плена брата короля, которого этот король держал в плену уже 15 лет. А король, который принял господина императора с такой преданностью и не желал ему ни в чём отказывать, не только освободил брата из плена по его просьбе, но и предоставил ему 2000 венгров, которые должны были идти впереди императора и указывать или подготавливать ему путь. Затем король принял императора в замке под названием Гране, куда тот прибыл, перейдя через реку того же названия, — по ней, кстати, были названы как город, в котором он только что находился, так и сам этот замок. Там король подарил императору две палатки, полные чистейшей муки. А император, не имея потребности в муке, отдал её бедному люду. Однако, из-за чрезвычайной жадности буйного народа там из-за муки было убито трое человек. Затем господин император был проведён королём в город Этцильбург, где в течение четырёх дней занимался охотой. Оттуда он прибыл в город Скланкемунт, где в течение трёх дней и трёх ночей длилась переправа через реку Эйзу; при этом утонуло трое рыцарей. Там, как известно, король передал всему войску огромное количество продовольствия. Вслед за тем они прибыли к реке, что зовётся Сава, где войску был произведён смотр. В результате насчитали 50 000 рыцарей и 100 000 вооружённых и пригодных к бою людей. От избытка радости, которую господин император испытал по поводу столь огромного количества войска, он, ликуя, лично провёл рыцарский турнир и посвятил в рыцарское звание 60 благородных юношей, которых называют оруженосцами. Сидя на возвышении, он провёл там также суд и расправу[418]. В итоге двое купцов было казнено, а четырём слугам отрубили руки за то, что они нарушили клятвенно заключённый мир. В тот же день люди этого края, которые зовутся сербами, используя отравленные стрелы, убили 500 слуг, вышедших за фуражом. Но уже на следующий день прибыл герцог[419] этого народа и, принеся господину императору оммаж, получил от него свою землю на правах лена. Идя далее, крестоносцы пришли к реке, что зовётся Морава, и король прислал здесь господину императору множество телег, нагруженных мукой, — каждую телегу тащило двое быков. В этом месте король, попрощавшись с императором, удалился[420], подарив ему четырёх верблюдов, нагруженных драгоценными подарками, так что в целом они стоили примерно 5000 марок. А господин император, сердечно поблагодарив короля, передал ему все суда, которые следовали за ним из Регенсбурга. В этот же день к императору прибыл греческий герцог[421], подарив ему золотую вазу, которую следовало поднимать за две ручки, и столько припасов, что их хватило войску на восемь дней.

9. Продолжение. Итак, на рождество св. Иоанна Крестителя[422] крестоносцы покинули Венгрию и вступили в Болгарию. Не находя воду в течение трёх дней, они оказались в довольно опасном положении. Греческий герцог велел расширить перед их приходом все узкие дороги, так что в день св. Иакова[423] они заняли крепость Равенель, которая располагалась посреди лесов. После утомительного перехода через лес они на Вознесение Пресвятой Девы[424] расположились в городе Листриц[425], что расположен на границе Болгарии и Греции, словно в раю Божьем. Затем, идя далее, они прибыли в Винополь, большой, но опустевший город, так что даже когда всё войско расположилось там на квартиры, то и тогда каждый второй дом пустовал. Они пробыли там 18 недель. Однако, среди стольких успехов не было всё же недостатка и в неудачах, ибо нет такого Авеля, которого не преследовала бы злоба Каина. Дело в том, что герцог Брандица, который расположен на границе Венгрии и Болгарии, завидуя рабам Христовым, поспешил к константинопольскому царю и сказал ему следующее: «Как ты мог разрешить столь нечестивым людям переход через твою землю? Ведь их глаз не щадит ни города, ни крепости, но всё это они, разоряя, подчиняют своей власти. Поэтому знай, что если они вступят в твою землю, то сбросят тебя с престола и овладеют твоей империей». Поверив этим словам, константинопольский царь в страхе велел схватить послов императора, а именно, епископа Мюнстерского[426], Роберт, графа Нассау, и камерария Маркварда вместе с 500 рыцарями. Так что все жители этой страны были сильно напуганы и при приближении пилигримов покидали опустевшие города и крепости, ища более надёжных убежищ.

10. Продолжение. Итак, когда император находился в названном городе, то удивлялся, что до сих пор не вернулись те, кого он послал к царю ради мира, чтобы напомнить ему о договоре и обещании во имя наказания ненавидящих Бога и ради мести за святую землю и пролитие праведной крови рабов Божьих во всём содействовать войску пилигримов, а именно, обеспечить им надёжный мир в его царстве, сделать проходимыми все пути и разрешить свободно покупать продукты питания и прочие необходимые товары. Ибо сам император так верно соблюдал все свои обещания, что, как было сказано выше, никому из войска не позволял захватывать что-либо ни силой, ни грабежом, ни воровством. Однако, когда он прождал довольно долгое время, а его люди так и не вернулись, он в гневе начал разорять весь этот край и даже приказал распахивать землю, что было сделано с намерением внушить местным жителям ещё больший страх. Итак, войско собрало в этой стране в виде добычи огромные богатства в золоте и серебре, в дорогих одеждах и скоте, так что каждый из стремления к более изысканной пище отдавал восемь быков за одну курицу. Вскоре, однако, вместо изобилия настала такая нужда, что после того как были истрачены, или вернее уничтожены все припасы, прошлое изобилие было, казалось, предано полному забвению. Итак, проведя таким образом 17 недель, они покинули это место и прибыли в Адрианополь[427]. Задержавшись там на семь недель, они вели себя точно также. Наконец, возвратились послы императора, привезя с собой 50 заложников, а также мирный договор и согласие на все требования императора. Итак, приняв заложников, крестоносцы в середине 40-дневного поста покинули Адрианополь и, благополучно идя дальше, на Пасху[428], которая пришлась в этом году на Благовещенье, прибыли к рукаву св. Георгия. Там они расположились лагерем и с радостью отпраздновали святую Пасху Господню. На следующий за ней день они сели на суда и переправились через залив. Царь предоставил им столько судов, что всё войско со всем своим добром смогло совершить эту переправу за три дня[429].

11. О бедствиях пилигримов. Итак, после переправы через море народ Божий, словно после избавления от фараонова плена, запел во славу веры Христовой хвалебную песню. Из-за заложников, которых они вели с собой, они надеялись на мир. Но вот — беспорядки и невозможность купить продовольствие, но вот — голод и истощение. Дело в том, что буквально через несколько дней, когда они находились ещё в стране греческого царя, им навстречу стали выходить турки и устраивать нашим засады. Поначалу они не обращали на них внимания, ибо турок было мало и они, казалось, не затевали против наших ничего дурного. Однако, их численность возрастала с каждым днём. Вскоре их стало столько, сколько песка в море, который невозможно сосчитать из-за его количества. Турки постоянно, и днём, и ночью вились вокруг пилигримов. И народ Божий запел псалом: «Господи! Как умножились враги мои! Многие восстают на меня; многие говорят душе моей: «Нет спасения ему в Боге. Но ты, Господи, щит предо мною»[430]. Когда они оказались в окружении вражеского войска, словно овцы посреди волков, то всё равно не отказались от начатого пути, и когда они снимались с лагеря, то и враги снимались с лагеря вслед за ними. Они уже вступили в Румению, пустынную, непроходимую и безводную землю, когда в их сумках закончился хлеб, ибо им негде было пополнять запасы продовольствия. Были среди них, правда, и такие, которые во время изобилия запаслись медовыми хлебами и теперь держались за счёт них. Те же, кто этого не сделал, питались кониной, водой и кореньями, или страдали от голода до самой смерти. Не имея сил идти дальше, они падали на землю лицом вниз, чтобы принять мученическую смерть во имя Господа. А враги, набрасываясь на них, без всякого милосердия убивали страдальцев прямо на глазах у всех остальных. Скота уже почти совсем не осталось, как из-за отсутствия травы, так и потому, что его забивали на мясо, и многие благородные и изысканные мужи страдали, идя пешком целый день, и воздавали хвалу Богу. Они выстроили своё войско таким образом, что пешие и больные шли в середине, а рыцари прикрывали их от вражеских нападений с правого и левого флангов. Часто они сами нападали на турок и некоторых из них убивали. Так, однажды, они перебили до 5000 врагов. Однако те по прежнему следовали за ними. Но, поскольку «много скорбей у праведного, и от всех их избавит его Господь»[431], то рука Господа не ослабевала над ними, укрепляя их во всех испытаниях. Они страдали как соблюдающие воздержание, а не как обречённые на смерть, и, выглядя печальными, всегда были веселы. А император, хоть и не сомневался в том, что был обманут, отпустил заложников, которых держал при себе, согласно сказанному: «Мне отмщенье, Я воздам, говорит Господь»[432]. После этого они вступили в чрезвычайно засушливую местность и в течение двух дней страдали от жажды. Наконец, на Троицу[433] они подошли к Иконию, который является столицей турок, и расположились лагерем в охотничьих садах вблизи города. Они отдыхали на траве этих расположенных вокруг города садов, и их душам казалось, будто они испытывают райское блаженство.

12. О битве между императором и султаном. Итак, пока народ Божий отдыхал там после долгих мук голода, надеясь обрести покой после стольких трудов и мир после бурь войны, сын нечестия, а именно, сын Саладина и зять султана[434] поручил передать императору следующие слова: «Если ты хочешь безопасно пройти через мою землю, то дай мне с каждого из твоих людей по одному золотому бизантию. Если же ты этого не сделаешь, то знай, что завтра я нападу на тебя и либо предам мечу тебя и твоих людей, либо уведу в плен». А император дал ему такой ответ: «Неслыханно, чтобы римский император платил дань кому-либо из смертных, с которых он скорее сам привык требовать дань, нежели платить её, привык скорее брать, нежели давать. Однако, поскольку мы сильно устали, то, чтобы мирно продолжить наш путь, я, так и быть, готов уплатить ему по денарию, что зовётся манлатом[435], с человека. Если же он откажется это принять и предпочтёт беспокоить нас войной, то пусть знает, что мы с величайшей охотой вступим с ним в битву во имя Христа, желая из любви к Нему или победить, или потерпеть поражение». Манлат — это одна из мелких монет, ни целиком золотая, ни целиком медная, но состоящая из смешанного и дешёвого металла. Итак, посол, вернувшись, передал это своему господину. А император, созвав лучшую часть войска, рассказал им о том, что произошло, и спросил совета, что теперь делать. И они в один голос ответили ему следующее: «Вы дали тирану прекрасный и соответствующий императорскому величию ответ. А в отношении нас знайте, что мы не ищем никакого мирного соглашения, ибо нам не остаётся ничего иного, как только или умереть, или жить, или победить, или потерпеть поражение». Такая твёрдость мужей Божьих пришлась по нраву императору. А на рассвете, когда войско было выстроено в боевом порядке, впереди вместе с сильнейшими воинами расположился его сын[436], герцог Швабии, а сам император вместе с остальными собрался отражать врагов с тыла. Итак, воины Христовы вступили в битву, будучи более сильны духом, нежели численностью[437]. Но тот, кто некогда дал мученикам силы терпеть, укрепил ныне их твёрдость. Враги падали справа и слева, и не было числа погибшим, как то было видно по горам трупов. Огромная масса тел преградила доступ в сам город, но одни убивали, а другие уносили убитых. Так что силой ворвавшись в ворота, наши предали мечу всех, кто был в этом городе. А остальные укрылись в примыкавшей к городу крепости. Так, усмирив врагов внутри и снаружи, они пребывали в этом городе в течение трёх дней. Наконец, султан отправил к императору достойных послов с подарками и сказал: «Хорошо, господин император, что ты пришёл в мою землю. Но то, что ты не был принят согласно твоему желанию и сообразно твоему рангу, принесло тебе славу, а нам — позор. Ибо от столь славной победы тебе будет вечная слава, а нам — стыд и позор. Но знай, что всё это произошло вопреки моей воле, ибо я в это время лежал больной и не был властен ни над собственным телом, ни над другими людьми. Теперь же я прошу тебя проявить ко мне милосердие и, приняв во имя мира заложников и всё, что ты хочешь, покинуть город и вновь расположиться лагерем в садах». Что же далее? Император покинул город[438] вместе со своими людьми как потому, что ему дали всё, о чём он просил, так и потому, что сильно испортившийся из-за трупов воздух всё равно вынуждал их уйти. Итак, заключив мир, воины Христовы, радуясь, продолжали свой путь, и враги больше не преследовали их. Таким образом, пройдя через землю армян, они добрались до реки Салеф, где находилась одноимённая крепость[439].

13. О смерти императора. Когда они пришли туда, то из-за сильной жары и густой пыли господин император решил искупаться в этой реке и заодно освежиться. Надо сказать, что река эта была не слишком широка, но из-за окружавших её гор обладала очень быстрым течением. И вот, когда другие переходили её по известному броду, он вопреки желанию многих вошёл в воду, надеясь пересечь её вплавь, но был подхвачен течением и унесён туда, куда не хотел, и, прежде чем его спутники успели придти ему на помощь, погиб, захлебнувшись водой[440]. Все страшно опечалились и завопили в один голос: «Кто теперь утешит нас в нашем странствии? Ведь погиб наш предводитель. Мы будем теперь как овцы, блуждающие посреди волков, и не будет никого, кто спас бы нас от их зубов». Так горевал и печалился весь народ. Но сын императора утешил их, говоря: «Отец мой умер, но будьте тверды и не падайте духом в вашем горе! И вы увидите над вами помощь Божью». И, поскольку он во всех отношениях вёл себя очень разумно, то они все подчинились после смерти отца его власти. Собрав тех, которые остались, — ибо большинство крестоносцев рассеялось, — он добрался до Антиохии[441]. Князь Антиохии, с честью его приняв, передал ему этот город, чтобы он распоряжался им по своему усмотрению. Дело в том, что сарацины сильно досаждали этому городу, так что из-за их набегов князь уже отчаялся его удержать. Итак, когда герцог сделал там небольшую остановку[442] и изголодавшийся народ без всякой меры набросился на вино и прочие яства, среди них началась такая смертность, что от переедания умерло гораздо больше людей, чем от прежнего истощения. Однако, кроме того, что многие люди из простонародья умерли там от своей невоздержанности, благородные и добрые мужи погибали там от страшной жары. Среди прочих из этого мира к небесной родине отошёл господин Готфрид, епископ Вюрцбурга, мудрый и красноречивый муж, который согласно данной ему милости по большей части руководил этим походом[443]. А сам герцог, разместив там 300 рыцарей, вместе с остальными добрался до Акко и застал там сильное войско христиан, которые осаждали этот город. При его приходе немецкая сторона сильно ободрилась, хотя он привёл к ним всего тысячу человек. Он решил там остаться и вступить в битву с врагами, но был застигнут преждевременной смертью и окончил там свои дни[444]. Так окончился этот поход, то есть почти без всякого успеха.

Поэтому некоторые обрушились на него с резкой критикой, говоря, что он неправедно начался, а потому и закончился неудачно. Но если и ты так считаешь, то видишь не свет, что есть в тебе, но мрак, ибо Господь говорит: «Светильник для тела есть око»[445], очевидно, с помощью глаз желая объяснить внутренние устремления, а с помощью тела — внешние действия. Ибо мудрость говорит: «Человек смотрит на лицо, а Бог — на сердце»[446]. Так вот, если светильник твоего тела в сердце, которое видит один только Бог, а на лице — видимость, которую видит человек, то как смеешь ты судить подобно Богу, который только и знает тайное, когда должен был бы скорее объяснять лучшими мотивами то, что происходит в душе и о чём ты не знаешь? Ведь налицо явные признаки, на которые в первую очередь следует обратить внимание, а именно, тот факт, что евангельские мужи ради любви Христовой оставили свои дома, братьев и сестёр, отца и мать, жён, сыновей и поля, и, что особенно важно, обрекли тела свои на труды и лишения. Ведь большинство их отправились в поход с таким благоговением, что, насколько то зависело от них самих, они предпочли скорее погибнуть в исповедании Господа, чем вернуться домой. А потому, хоть этот поход или странствие так и не достиг поставленных целей, всё же не следует думать, будто они не обрели желанный венец, ибо драгоценна в глазах Господа смерть его святых, а то, как и когда она наступит, знает один Бог, который только и может судить каждого по его заслугам. Ибо праведник, даже если его застигнет преждевременная смерть, непременно обретёт покой.

14. Об осаде Акко. Между тем, город Акко осаждался воинами Христовыми, которые собрались здесь со всех племён, народов, колен и языков. Король Видо, освобождённый, как было сказано выше, из плена, придя из Тира с 200 рыцарями, первым осадил его[447]. Позднее, при содействии Господа, осада приняла самый широкий размах. Сам Тир был тогда чуть ли не единственным убежищем для христиан благодаря маркграфу Конраду[448], который упорно удерживал его. Ибо Бог во усиление христианского войска направил этого Конрада для защиты своих верных, и тот отправился ради молитвы в Иерусалим в самое время разорения святой земли. Когда он приплыл из Греции и хотел пристать в Акко, то узнал, что Саладин овладел всей этой землёй и этот город также передан ему. Бежав оттуда, он направился в Тир. В это время там как раз были люди Саладина, чтобы принять от Тира заложников. Лучшие люди города, узнав о прибытии Конрада, тайно ввели его в город и, заключив с ним дружбу, передали ему власть над городом. Изгнав оттуда людей Саладина, он ободрил души горожан, восстановил стены и укрепил гарнизоны башен. А Саладин, находившийся в Акко, услышав о том, что произошло, в гневе тут же осадил город, установив против него семь осадных машин, и разрушал его стены, так что его людям уже открылся проход. А маркграф Конрад, ободряя своих и полагаясь на помощь Христа, который никогда не оставляет уповающих на него, открыл ворота и храбро вышел им навстречу. Обратив Саладина в бегство, он преследовал его вплоть до горного плато, так что из его людей пало 5000 человек[449]. Вернувшись назад, Конрад обогатил горожан за счёт взятой добычи и наполнил город продовольствием, так что насытились, наконец, души тех, которые пришли уже в совершенное отчаяние от голода. А Саладин не решился дальше осаждать город. За большие деньги он купил у маркграфа мир, ибо тот тревожил его лагерь постоянными набегами. Из-за этого некоторые пытались обвинить его в неверности, говоря, что он принял подарки от неверных. Но он, ограбив египтян, обогатил евреев[450], ибо всё, что Конрад таким образом захватил у неверных, он честно раздал верующим.

15. О прибытии немцев. Итак, с тех пор как король Видо, как было сказано, осадил город Акко вместе с немецкими рыцарями и теми, которые собрались из Ломбардии и Тосканы в районе Тира, — наиболее знатными среди них были граф Гельдерна[451], Генрих, граф Ольденбурга, Видукинд, фогт Реды, Адальберт, граф Поппенбурга, и очень многие другие епископы и вельможи, — Саладин непрерывно беспокоил их, так что они уже не рассчитывали продержаться там слишком долго. Однако тот, кто некогда услышал стон сынов Израилевых в Египте, когда они терпели притеснения со стороны фараона, вспомнил теперь о своём милосердии и, обратив на них внимание со своего высокого престола, послал им помощь. Так, на третий день осады, 1 сентября, на горизонте показалась большая эскадра судов, прибывших из различных немецких земель. Господь провёл их мимо опаснейших берегов и через обширные морские пространства настолько благополучно, что у них никогда не было недостатка в попутном ветре и они не понесли потерь ни в людях, ни в багаже. Всего насчитывалось 55 немецких корабля, прибывших сюда, распустив паруса. К ним с пятью большими кораблями, нагруженными людьми, оружием и продовольствием, присоединился также князь Иаков д’Авен. А Саладин, который как раз на следующий день собирался напасть на воинов Христовых с несметным войском, узнав о прибытии такого большого флота, сначала очень удивился, а затем с болью в сердце совершенно пал духом, печалясь, что не смог помешать их высадке, ибо не сомневался, что они прибыли ему на погибель. Итак, когда крестоносцы заняли гавань и высадились в составе сильного отряда, то взяли город в кольцо; но они так и не смогли помешать людям Саладина входить в город с верблюдами, когда тем вздумается, и выходить из него через восточные ворота. Так они с большим трудом и риском вели осаду почти целый месяц, сильно устав от постоянного бодрствования и необходимости быть начеку и днём, и ночью, ибо сарацины непрерывно беспокоили их стрелами и набегами. Они рассчитывали вступить с ними в битву, если им благодаря милости Божьей выпадет случай их одолеть. Они также отправили послов в Тир к маркграфу Конраду и Людовику, ландграфу Тюрингии, который совсем недавно прибыл из своей страны с большим количеством рыцарей и продовольствия, с просьбой прийти им на помощь. Маркграф, действительно, прибыл, но только после долгих уговоров и крайне неохотно, ибо был настроен по отношению к королю крайне враждебно. Так, он обвинял короля в том, что тот только за свою свободу отдал Саладину множество укреплённых городов. Тем не менее, они прибыли с сильным войском, и возрадовались все их приходу, особенно же, приходу ландграфа, который только недавно прибыл и был командиром их войска. Господин патриарх также прибыл в их лагерь и укрепил дух большинства людей. Итак, когда войско было выстроено в боевом порядке, вся масса всадников, лучников и тяжеловооружённых рыцарей вышла на равнину, а остальные остались охранять лагерь против вылазок тех, которые были в городе. И вот, когда те, которые были снаружи, вступили в бой, горожане напали на тех, которые охраняли лагерь, и сильно их утеснили. Однако, ряды Саладина обратились в бегство, и те, которые охраняли корабли, увидев это, закричали, что Саладин бежит. Так были спасены те, которые были в лагере. Далее, пехота преследовала бежавшего Саладина до горного плато, но затем вернулась, опасаясь засады. Однако в то время как пехота грабила лагерь, между пехотинцами возникла ссора из-за какого-то мула, которого каждый считал своей добычей и тянул в свою сторону, так что люди уже готовы были вступить в схватку друг с другом. Узнав об этом, сарацины коварно набросились на них и перебили более 1000 человек, а остальные бежали в лагерь[452]. И случилась в народе Божьем большая печаль. С этого времени они решили огородить себя рвом, чтобы не сделаться лёгкой добычей врагов. Итак, они вырыли два больших рва: один — напротив города, а второй — в направлении равнины. Прикрытые этим укреплением, они предались отдыху, заперев тех, которые были в городе, и лишив их возможности уходить и приходить в город. Усилиями ландграфа и прочих благородных людей с большим трудом и огромными расходами напротив города были установлены три деревянные башни. Но, когда наши думали овладеть им с помощью этого средства, те, которые были в городе, сожгли все эти постройки огнём, который называют греческим. Когда это случилось, воинов Христовых охватили горе и отчаяние, а также стыд из-за насмешек врагов. Кроме того, через несколько дней после этого умер ландграф[453], так что они, казалось, остались без предводителя.

16. Прибытие королей Франции и Англии. Но вдруг явился король Франции[454] и с сильным войском принялся окружать город, установив против него осадные машины. А король Англии[455] в это время был занят завоеванием Кипра. Кипр — это край, со всех сторон окружённый морем. Он подчинён константинопольскому царю и ежегодно уплачивает ему семь золотых фунтов, которые зовутся центенариями. Царь[456] этой страны был крайне богат. Чрезвычайно возгордясь от этого, он отпал и от константинопольского царя, и от католической веры. По этой причине на него и напал англичанин. Он овладел его страной, а самого царя схватил и заключил в оковы в городе Маргате. Поскольку он поклялся не заковывать его в железо, то использовал в качестве оков серебряную цепь; там он и умер. А король захватил в его стране огромные сокровища. Саму же страну он под предлогом христианизации передал в руки Видо, короля Иерусалимского, который был уже лишён трона после смерти жены. А трон его вместе с рукой сестры[457] жены Видо получил маркграф Конрад. Итак, опустошив Кипр, король Англии высадился в Акко[458] и, соединившись с королём Франции, также принялся осаждать город. Ибо воины Христовы, подвергая себя опасности, непрерывно, днём и ночью подрывали его стены и обрушивали башни. Так что те, которые были внутри, вынужденные необходимостью, начали говорить о сдаче города. Часто они тайно отправляли к Саладину послов с просьбой освободить их, как он обещал. Когда же тот не смог этого сделать, они сдали город[459]. После того как защитники города были взяты в плен, они обещали за свою свободу большие деньги и, сверх того, возвращение древа Господнего. Дав заложников и получив месячное перемирие, они отбыли к Саладину, но так и не смогли добиться ни возвращения древа Господнего, ни выплаты денег. Итак, когда они вернулись в город, то 4000 язычников были казнены на виду у Саладина. Только Кархас, Местус и другие наиболее знатные пленники были освобождены за деньги. Когда город был взят, король Франции, сев на суда, отправился домой, при условии, что он получит половину всей взятой в городе добычи. Король Англии тут же ему это обещал, но так и не уплатил обещанного. После ухода короля Франции английский король направился к Аскалону, чтобы овладеть им. Жители Аскалона, видя это, подожгли город и бежали. А король, войдя в оставленный город[460], укрепил его самым тщательным образом, отстроив его стены и башни.

Через несколько дней после этого Конрад, король Иерусалимский, был убит[461], как говорят, благодаря проискам короля Англии и некоторых тамплиеров. Ибо правитель нагорья, который за свою исключительную власть зовётся Старцем, будучи подкуплен деньгами, послал убить его двух своих людей. Я хотел бы дать об этом Старце некоторые любопытные сведения, которые стали мне известны из рассказов верующих. Так, этот Старец настолько опутал своим чародейством людей этой страны, что они ни во что не верят и никому не поклоняются, кроме него. Он также столь убедительно внушил им надежду на радость вечного блаженства, что они предпочитают скорее умереть, нежели жить. Ибо часто многие из них, стоя на вершине стены, бросались вниз по его воле или приказу, так что ломали себе шеи и умирали жалкой смертью. Но наибольшее блаженство, по его словам, обретут те, которые, пролив человеческую кровь, в наказание за это будут казнены. Когда некоторые из них избирают такую смерть и соглашаются кого-нибудь коварно убить, чтобы в наказание за это обрести наивысшее блаженство на том свете, он вручает им специально освящённые для этого дела ножи, даёт выпить некое зелье, которое приводит их в состояние экстаза или одурения, показывает благодаря своему чародейству некие фантастические сны, полные радости и блаженства, а вернее всякого вздора, и уверяет, что благодаря такому делу они будут видеть их вечно. Он, как было сказано, был подкуплен подарками и отправил для убийства маркграфа двух человек из этой секты, которые и сговорились его убить. И они убили его, и сами были убиты, но только вряд ли попали в рай.

Итак, когда умер маркграф, — ибо он был больше известен именно под этим титулом, — или король, в народе Божьем возникло немалое смятение, ибо погиб добрый и мудрый муж, через которого Господь часто посылал спасение Израилю. После этого король Англии, желая вернуться в свои земли, заключил с Саладином прочный мир на три года и 40 дней[462], который, однако, так и не состоялся бы, если бы король не согласился разрушить Аскалон. Вынужденный необходимостью, он разрушил этот город, ибо в нём всё равно не было жителей, которые жили бы в нём после его ухода. Итак, сев на корабль[463], он высадился в Болгарии, а его люди добрались до Бриндизи. Сам король вместе с немногими спутниками, сев на галеру, отправился в Венгрию, возвращаясь домой иным путём, нежели тот, которым пришёл. Ибо он опасался короля Франции, которого оскорбил тем, что отказался жениться на его сестре[464], с которой был обручён и которую этот король привёл к нему, но взял в жёны дочь короля Наварры[465], которую с большим блеском привела его мать[466]. Однако, стараясь избежать одной западни, он попал в другую. Так, когда он по обыкновению пилигрима, — ибо он и его люди были одеты, как тамплиеры, — перешёл через Венгрию, то был пленён герцогом Восточной марки или Австрии и передан императору[467]. Так что земля обетованная из-за наших грехов так и не была освобождена. Ибо не наполнилась ещё мера беззаконий аморреев[468], и рука Господа всё ещё была простёрта[469].

КНИГА ПЯТАЯ

1. О возвращении герцога из Англии. Между тем, пока продолжался этот поход или странствие, в Саксонии также не было недостатка в новостях. Так, в том году, когда император около мая отправился в этот поход, а с ним из любви к Богу отбыли и многие другие, — среди них также граф Адольф, — господин Гартвиг, архиепископ Бременский, радушно встретил господина герцога Генриха с его одноимённым сыном, вернувшихся из Англии около дня св. Михаила[470]. Надеясь вернуться с его помощью свой прежний статус, — ибо из-за дитмарсов, которых он не смог забрать у Вальдемара Шлезвигского, его презирали чуть ли не все, — он вступил в дружбу с герцогом и, задержав его в Штаде, передал в его руки это графство. Услышав про это, лучшие из гользатов и штурмаров вышли ему навстречу и, мирно приветствовав герцога, открыли ему доступ в свою землю. Тот обрадовался и обещал их возвысить, раз благодаря им он смог проникнуть в эту землю. Они тут же заняли земли графа — Гамбург, Плён и Итцехо[471] — и изгнали из страны его людей. Видя это, Адольф фон Дассель, который был тогда в этом крае наместником своего племянника, а также госпожа Матильда, мать графа Шауэнбурга, и его жена, госпожа Адельгейда[472], дочь господина Бурхарда фон Кверфурта, укрылись в городе Любеке.

2. О разорении Бардовика. А герцог, собрав войско в Штаде, а также в землях гользатов, штурмаров и полабов, окружил Бардовик и при содействии Бернгарда, графа Ратцебурга, Бернгарда, графа Вёльпе, Гельмольда[473], графа Шверина, и других своих друзей начал его осаждать. Те, которые были внутри, восстав, не желали сдавать город. Однако герцог всё же одержал над ними верх и разорил этот богатейший город, причём его воины не жалели ни церквей, ни кладбищ, но, разграбив всё, предали город огню. Все бывшие внутри были взяты в плен, в том числе Герман фон Штёртенбюттель, а также другие рыцари и горожане; женщины и дети едва избежали плена. Итак, добившись успеха в этом деле, герцог около дня св. Мартина[474] предпринял второй поход и отправился осаждать Любек. Когда он уже приблизился к городу, горожане в страхе из-за разорения упомянутого выше города, отправили к нему послов и мирно его приветствовали, но при условии, что граф Адольф фон Дассель и мать графа Шауэнбурга, который тогда был в походе, вместе с его женой и людьми, а также со всем их имуществом свободно покинут эту землю. Когда герцог овладел этим городом и всей землёй графа Адольфа, который тогда был в походе, то сразу же осадил Лауэнбург, замок герцога Бернгарда, который через месяц был передан в его руки, но при условии, что те, кто был в замке, смогут беспрепятственно уйти. Итак, после того как успех следовал за успехом, герцог решил осадить замок Зегеберг, единственный, который ещё удерживали люди графа. Его осаду было поручено вести Вальтеру фон Бальдензелю, которому помогали в этом гользаты и штурмары, но, как оказалось, притворно. Дело в том, что они, движимые раскаянием за свои прежние действия, поменяв свои планы, отдалились от герцога, так что с помощью Эгго фон Стуре и его друзей замок был спасён. А Вальтер был взят в плен и брошен в оковы, став пленником в замке, который только что осаждал. Так, партия герцога в этих краях вновь ослабла. Ибо Адольф фон Дассель вернулся вместе с матерью и женой графа-пилигрима и сильно беспокоил город Любек. Позднее, когда наступил май[475], герцог, желая отомстить своим противникам, направил в Гольштейн войско под началом Бернгарда, графа Ратцебурга, Гельмольда фон Шверина и стольника Иордана. Однако, выйдя из города Любека, они были обращены в бегство неподалёку оттуда, причём Гельмольд, стольник Иордан и многие другие попали в плен. Кроме того, многие утонули в реке Травене. А граф Ратцебурга вместе с другими спасся бегством. Гельмольд и Иордан были закованы в кандалы в замке Зегеберг, но позднее освобождены из плена за выкуп: Гельмольд уплатил 300 марок денариев, а Иордан, поскольку был очень богат, — 600 марок серебра.

3. О прибытии короля. А молодой король, услышав о возвращении герцога Генриха и его сына, разгневался, ибо, с одной стороны, герцог, презрев его молодость, вернулся вопреки своей клятве, а с другой — захватил землю графа Адольфа, который, как было сказано, отбыл на чужбину вместе с его отцом. Итак, он быстрым маршем прибыл к Брауншвейгу, желая его разорить[476]. Не сумев захватить его из-за суровой зимы, он ушёл в Лиммер[477] к замку Конрада фон Роде, желая овладеть хотя бы им. Но и тут король ничего не добился и в дурном расположении духа вернулся домой. Зато, вняв жалобе бременцев, он согнал с престола архиепископа Бременского Гартвига, который и был причиной этой смуты. Тот, не имея сил вынести гнев короля, отправился в Англию и находился там целый год. А герцог при посредничестве Конрада, архиепископа Майнцского, и Филиппа Кёльнского, начал добиваться милости короля. Назначив ему хофтаг в Фульде, король вернул герцогу свою милость при условии, что тот снесёт стены Брауншвейга в четырёх местах, разрушит Лауэнбург и согласится с разделением города Любека на две части: одной из них на правах королевского дара будет распоряжаться герцог, а другой, вместе со всей своей землёй будет спокойно владеть граф Адольф[478]. Чтобы скрепить этот мир, герцог отдал в заложники своего сына Лотаря, который позднее умер в Аугсбурге[479]. А Генрих, его старший сын, вместе с королём отправился в Рим и Апулию с 50 рыцарями. Однако герцог так и не разрушил Лауэнбург, не вернул графу Адольфу, который всё ещё был в походе, половину города, как обещал, и не перестал беспокоить его землю.

4. О посвящении императора. Уладив таким образом эти дела, король с сильным войском вступил в Италию[480] вместе с Филиппом Кёльнским, Отто[481], князем Чехии, и многими другими. Когда он приблизился к Риму, чтобы получить апостольское благословение, господин папа Климент умер[482]. Вместо него на престол был возведён господин Целестин[483]. Видя, что король прибыл с такой пышностью, он решил не спешить с его коронацией. Однако римляне, выйдя к королю, обратились к нему с такой речью: «Заключи с нами дружбу и окажи честь нам и нашему городу, как то делали короли, бывшие до тебя. Кроме того, защити нас от твоих людей из замка Тускула, ибо они непрерывно нас беспокоят, и мы попросим за тебя господина папу, чтобы он возложил на твою голову императорскую корону». И король с готовностью сделал всё, о чём те просили. Он велел также разрушить тот замок или город, на который они жаловались. А римляне пришли к господину папе и, всё ещё скрывая свои намерения, сказали ему: «Господин! Мы — твои овцы, а ты — пастырь твоих овец и отец твоих сыновей. Поэтому мы просим твою милость пожалеть нас, ибо мы терпим немалые убытки. А ведь ты, как тебе и самому прекрасно известно, вместе с учителем язычников призываешь плакать вместе с плачущими и радоваться вместе с радующимися[484]. Этот король с огромным войском захватил нашу землю и разоряет наши посевы, виноградники и оливковые сады. Поэтому мы просим тебя помочь нам и не тянуть больше с его посвящением, чтобы наша земля не погибла вконец от нужды. Тем более, что он, по его словам, пришёл с миром, во всех отношениях почтил наш город и желает оказать послушание твоей милости». Папа согласился с их просьбами, и король с величайшим ликованием вступил в город. Господин папа торжественно посвятил его в день Пасхи[485], а в следующий за ней понедельник[486] господин император вместе с императрицей получил от него благословение и был коронован в мире и спокойствии.

5. О походе императора в Апулию. Итак, господин император, получив благословение, отправился в Апулию, чтобы завладеть всей землёй Вильгельма Сицилийского[487], ибо она принадлежала ему на правах его супруги, императрицы[488]. Этот поход вызвал у господина папы сильное беспокойство, ибо апостольский престол уже поставил там другого короля — Танкреда[489]. Последний готовился к сопротивлению, но не смог выдержать натиск императора. Ибо при приближении императора жители этой страны в страхе передали в его руки все укреплённые города и наиболее укреплённые крепости. Придя к Монтекассино, где покоился блаженный Бенедикт, он был там с величайшим благоволением принят. А когда он был близ Сан-Джермано, у подножия горы, то сын герцога Генрих, не попрощавшись, ушёл от него и вернулся в Рим. Там, взяв у некоторых римлян корабли, он отбыл морским путём. Император же, скрыв неудовольствие, продолжал начатый путь и благополучно добрался до Неаполя, где застал сильное войско и решимость горожан сопротивляться до конца. Так что император, разорив всю эту страну и вырубив их виноградники и оливковые сады, подверг город длительной осаде[490]. Однако жители города не слишком от этого страдали, ибо имели возможность входа и выхода по морю. Тогда император решил набрать множество кораблей у Пизы и других городов и запереть город с суши и с моря. Однако, тем временем, наступили постные дни, и войско начали преследовать постоянные неудачи.

6. О смерти Кёльнского архиепископа и возвращении императора. В это же время там умерли Филипп Кёльнский[491], чьё тело было доставлено в Кёльн и погребено там с достойными его почестями, и Отто[492], князь Чехии, на которых держалась вся сила войска, а также многие другие люди из знати и простонародья. Из-за сильной жары император также тяжело заболел, так что враги, думая, что он уже умер, взяли в плен императрицу, когда та отошла от войска. Таким образом осада была снята. А император, ещё не выздоровев до конца, возвратился домой[493]. Позднее императрица была с почётом возвращена ему. Таким образом земли, которыми завладел император, были возвращены врагами.

7. О возвращении графа Адольфа. Между тем, граф Адольф, бывший в это время в походе, придя в Тир, узнал, что его землю захватил герцог Генрих. Следуя совету многих благочестивых людей, он оставил поход и вернулся в Шауэнбург. По возвращении он пришёл к императору, который находился тогда в Швабии. Последний тут же дал ему надежду на возвращение его земли, обещав всестороннюю поддержку и обогатив сверх меры. Итак, когда граф прибыл в Шауэнбург, то увидел, что пройти в Гольштейн решительно невозможно, ибо герцог занял все места в районе Эльбы, то есть Штаде, Лауэнбург, Бойценбург[494] и Шверин. Не мог он пробраться туда и через землю славян, ибо Бурвин, зять герцога, устроил ему там засаду. Итак, Адольф отправился к герцогу Бернгарду и Отто[495], маркграфу Бранденбурга, которые в сопровождении сильного войска довели его до Артленебурга. Там ему навстречу вышел его племянник, Адольф фон Дассель, вместе с большим войском гользатов и штурмаров, а также с его матерью и женой, и радостно встретил графа. Бернгард Младший[496], сын графа Бернгарда фон Ратцебурга, которого герцог с разрешения господина папы перевёл из духовного звания в рыцарское, ибо он был единственным сыном своего отца, боясь потерять свою землю, также явился к герцогу Бернгарду и во имя императора перешёл на их сторону. Покинув ряды герцога, он стал во всём помогать графу Адольфу. Его отец, однако, по прежнему держал сторону герцога Генриха и оставался у него долгое время. Позднее, когда он заболел, его привезли в Ратцебург — в монастырь, а не в замок. Там о нём заботились сын и супруга, и он, проболев какое-то время, умер, окончив свои дни[497]. Пусть не смущает читателя, если здесь вновь будет сказано то, о чём уже говорилось ранее, ибо в природе порядок один, а в искусстве — другой. Поэтому и поэт убеждает доктора:

«Чтобы он знал, что где именно должно сказать, а всё прочее — после,

Где что идёт; чтобы он знал, что взять, что откинуть»[498].

Не следует забывать, или, вернее, следует вспомнить, что у этого Бернгарда был отец — благородный и сиятельный муж, граф Генрих фон Бодвид[499], который пришёл в эту землю во времена короля Конрада, когда ещё жив был Генрих, герцог Саксонии и Баварии, а его сын, герцог Генрих, был ещё ребёнком[500]. Так вот, когда умер Генрих, отец нынешнего герцога Генриха, этот граф и получил от его малолетнего сына эту землю. Между графом Генрихом и Адольфом Старшим фон Шауэнбургом, который тогда был в этой земле, была вражда. Ибо граф Генрих энергично боролся с ним за обладание землёй вагров. Однако, Адольф одержал над ним верх и сам завладел этой землёй. А Генрих получил от герцога в качестве постоянного лена Ратцебург и землю полабов. Когда герцог стал взрослым и вступил в силу, то принялся основывать церкви по ту сторону Эльбы и постарался добиться в Магдебурге, чтобы приор Эвермод властью архиепископа этого места был поставлен во главе Ратцебургского прихода. Названный граф всячески содействовал ему в этом деле, и при содействии милости Божьей эта ещё очень молодая церковь стала славиться и средствами, и людьми. У этого графа был сын — Бернгард, который после смерти отца действовал столь же энергично и часто не без большого труда отражал нападения славян. Изгнав славян, он изо дня в день всё больше преуспевал в этой стране. Этот Бернгард женился на благородной славянке — Маргарите, которая была дочерью Ратибора, князя поморян. Объединённая этим браком страна пребывала теперь в мире. Маргарита родила ему сыновей — Фольрада, Генриха и Бернгарда, которые, повзрослев, были не менее деятельны и удачливы, чем их отец. Фольрад и Генрих избрали себе рыцарское поприще, а Бернгард был возведён в духовное звание и получил в Магдебурге пребенду в кафедральной церкви. И вот, начав, однажды, войну против славян, Фольрад погиб, и тело его было доставлено в Ратцебург и погребено рядом с его родственниками, заслужив такую эпитафию:

«Когда ты поражал вражеские ряды, о храбрейший рыцарь,

Ты пал, о Фольрад, и твоя гибель вызывает слёзы у твоих людей.

Ты был мстителем и защитником отечества,

И получил теперь достойную награду».

А его брат Генрих окончил жизнь в мире. Так что, когда умер их отец Бернгард, то Бернгард Младший, его сын, сложив с себя духовное звание, — с разрешения папы, — стал рыцарем и женился на Адельгейде[501], благородной дочери графини фон Халлермунд. Адельгейда родила ему сына, которому он дал своё имя. Позже, тяжело заболев, он окончил свои дни в Ратцебурге. А через несколько лет после этого последовала преждевременная смерть его малолетнего сына[502]. Адельгейда же, мать и вдова, вышла замуж за Адольфа, графа фон Дасселя. Так окончился этот род.

8. О второй осаде города. Итак, когда герцог Бернгард восстановил Адольфа в его должности, то вместе со своим племянником, маркграфом, вернулся домой. А продовольствие, которое он привёз с собой, он передал графу Адольфу и Бернгарду. Итак, граф Адольф и Бернгард тут же окружили со всех сторон город Любек, начав его энергичную осаду, — при этом каждый опирался на свою землю. Однако, люди герцога упорно удерживали город. Герцог поставил во главе Любека некоего Лотаря, сына Вальтера фон Берга, весьма деятельного мужа, который прекрасно проявил себя во время этой осады и ценой своей жизни удержал город до сего дня. Итак, видя, что город не слишком страдает от осады, ибо горожане имели возможность выходить и приходить по Травене, Адольф велел перегородить эту реку большими кольями и брёвнами; это с большим трудом было выполнено, и город таким образом был, наконец, заперт. Во время этой осады он отправился к Кнуту, королю Дании, и, поприветствовав его, сердечно поблагодарил его за то, что во время его паломничества его страна наслаждалась благодаря ему прочным миром. Это, правда, произошло не без причины, ибо после ухода графа брат короля, герцог Вальдемар[503], вместе с другим Вальдемаром, епископом Шлезвига, вторглись в его пределы с сильным войском. Поскольку племянник графа, Адольф фон Дассель, не смог оказать им сопротивление, они взяли у него заложников, но с условием, что дитмарсы, которые тогда находились под их властью, не будут нападать и тревожить государство короля Кнута. Итак, засвидетельствовав королю своё почтение, граф возвратился домой.

9. О пленении рыцарей герцога. Между тем, герцог Генрих, сочувствуя осаждённым горожанам, собрал войско и, поручив его Конраду фон Роде, который тогда держал от его имени Штаде, и вышеназванному Бернгарду, отправил его к Любеку. Они тайно переправились через Эльбу напротив Лауэнбурга и, приблизившись к Ратцебургу, сильно напугали людей графа Бернгарда, которые несли сторожевую службу возле города, в месте под названием Херренбург. Бежав, те укрылись в Ратцебурге. Так, осада в этих краях была снята, а горожане, выйдя из города, захватили добычу и припасы, которые там нашли, после чего с великой радостью вернулись в город. На рассвете следующего дня они, взяв в руки оружие, вновь вышли из города во главе с графом Бернгардом и Конрадом фон Роде, чтобы сразиться с врагами в самом центре их владений. А те, хоть и неравные им числом, вышли им навстречу недалеко от города и, заняв брод, по которому тем предстояло пройти, на реке Швартау, храбро сразились и обратили их в бегство. Так что людям герцога вновь пришлось укрыться в городе. А Бернгард Младший, вернувшись из Ратцебурга со всеми, кого имел при себе, в том числе вместе с гользатами, этим же вечером расположился лагерем к югу от Любека, чтобы утром вступить в битву с горожанами, если те выйдут из города. Однако бывшие в Любеке люди герцога, предчувствуя это, покинули город ночью в его северной части, решив возвращаться домой по другой дороге. Между ними и противником была река Вокенице, так что они не могли сблизиться друг с другом. Бернгард, собрав войско, энергично преследовал их, тогда как граф Адольф находился в замке Зегеберг из-за постигшей его болезни. И вот, когда они оказались возле Бойценбурга, на берегу Эльбы, между ними произошла битва, в которой люди герцога были разбиты, очень многие из них уведены в плен, а остальные — бежали. Адольф, получив столь радостную весть, сразу же оправился от болезни и стал размышлять, как бы ему с Божьей помощью овладеть Штаде. Ибо множество воинов из Штаденского графства попало в плен, и он держал их в своей власти. Пользуясь мудрым советом, он выкупил их у рыцарей, которые взяли их в плен, и отпустил на свободу. А те дали ему добрую надежду, сказав, что если бы они увидели его к ним расположение, то предпочли бы служить скорее ему, чем герцогу. Кроме того, они во всём обещали ему помогать, чтобы он смог с их помощью и при их содействии овладеть Штаде.

10. Каким образом граф взял Штаде. Итак, граф, воодушевлённый или, вернее, наученный их словами, собрал в Гамбурге войско и вступил на соседний с городом остров под названием Гориесвертер[504]. Местные жители, боясь его прихода, сами вышли к нему и заключили с графом договор о дружбе. Собрав корабли, которые те смогли там найти, граф вместе со всем своим войском приплыл к Штаде и начал жечь некоторые деревни на том берегу реки. И «поднялся в высоком дворце ропот»[505], что граф прибыл с большим войском, и сильный страх охватил местных жителей. Ибо они всё ещё не оправились от скорби по убитым и пленным, которых потеряли. И говорили они один другому: «Уж лучше служить графу, который вернул нам наших пленников, чем герцогу, из-за которого нас постигло это бедствие». А Конрад, видя, к чему идёт дело, и боясь народного мятежа, — ибо народ был сильно возбуждён, — оседлал коня, будто собираясь отправиться по какому-то делу, и, ободрив людей, поблагодарил их за то, что они славно сражались за своего господина герцога, а сам, оставив там жену и всё своё имущество, поспешно ускакал, чтобы более уже не возвращаться. Тогда те, которые были в крепости, с миром пришли к графу и передали ему и крепость, и самих себя. Когда граф овладел крепостью, он велел запрячь телеги и увезти жену Конрада со всем, что ему принадлежало. Однако, проявив такое великодушие, он, как говорят, был жестоко обманут, ибо вместо доспехов своих мужей женщины увезли на телегах в мешках большие сокровища. А жители Люнебурга оказали графу жестокое сопротивление; совершая частые набеги, они постоянно совершали в Штаденском графстве грабёж и разбой.

11. Об епископе Любекском. Между тем, они доставляли также немалое беспокойство господину Дитриху, епископу Любека, и постоянно тревожили приорство в Цевене. Дело в том, что Гартвиг, архиепископ Бременский, который был тогда изгнан бременцами и стоял на стороне герцога, злоумышлял против епископа. Ибо этот епископ был очень дорог бременцам за его верность империи. К тому же он был родом из Бремена и имел в этом городе братьев и множество родственников; да и сам архиепископ был в родстве с ним[506]. Однако, архиепископ, забыв о родстве, не пожалел его, но решил низложить в соответствии с каноническим правом; однако, сделать это ему не удалось. Так, находясь в Люнебурге, он неоднократно письменно вызывал его на слушание. Когда же тот не отважился покинуть пределы своей епархии и пройти через вражеские земли, то архиепископ вызвал его в последний раз, что, впрочем, противоречило порядку судопроизводства, ибо тот, будучи вызван ранее, получил от Гартвига отсрочку до определённого дня, а вызов архиепископа был сделан до истечения указанного срока. И вот, когда Дитрих так и не явился, архиепископ на переговорах в Миндене, которые проходили между ним и бременцами, в бешенстве отлучил его от церкви. Бременцы заявили, что этот приговор не имеет ни силы, ни значения, ибо, во-первых, епископ не заслужил указанного отлучения, а во-вторых, Гартвиг пришёл сюда не для того, чтобы судить, а для того, чтобы самому выслушать решение относительно своей жалобы. Позднее, благодаря господину кардиналу Цинтию[507], который был направлен в Данию и на обратном пути оттуда прибыл в Бремен, этот приговор был отменён. После этого герцог Генрих Младший, сын герцога Генриха, вступил с войском в Штаденское графство. В его свите находился архиепископ. Придя к этому городу, он надеялся, — уж не знаю, на каком основании, — что его туда впустят. Когда же штаденцы его не приняли, он сначала приказал разорить Хорст[508], — поместье епископа, расположенное рядом с городом, — а затем, придя в Цевен, велел властью архиепископа унести оттуда всё движимое имущество, а также скот, который местные жители согнали туда словно в надёжное убежище, так что служанкам Христовым, которые жили там и день и ночь пели своему небесному жениху хвалебные песни, пришлось потом долгое время страдать от голода. В другое время, когда крепостью ещё владел Конрад фон Роде, бременцы сделали на графство грабительский набег и среди прочих бесчинств ограбили людей епископа. Тот в это время как раз служил мессу. Когда же ему сообщили, что его людей ограбили бременцы, то грабители вместе с добычей были уже далеко. Что было делать мужу Божьему, куда податься? Он этого не знал. Ибо, кроме забот о внешнем, ему приходилось также ежедневно заботиться обо всех угнетённых и в первую очередь о своих собственных людях, согласно сказанному: «Кто изнемогает, с кем бы и я не изнемогал? Кто соблазняется, за кого бы я не воспламенялся?»[509]. Поэтому, сняв рясу, он вышел из церкви и отправился в путь вслед за разбойниками. Спешно пройдя почти целую милю, он их настиг, отнял добычу и возвратился назад не раньше, чем вернул своим людям их добро. Ибо разбойники испугались его прихода, зная, что согрешили; видя сострадание и упорное великодушие этого мужа, питая уважение к его покрытым дорожной пылью сединам, они с ужасом взирали на его святые руки, уводившие за рога быков, и не оказали ему никакого сопротивления, настолько устрашило их величие этого епископа. Этот муж настолько был полон милосердия и доступен порывам сострадания, что любовь к ближнему не дала ему даже сесть на коня, заставив пешком преследовать похитителей. Он был также деятелен в посредничестве и улаживании споров и настолько скромен, что иногда в полном епископском облачении бросался в ноги тем, которые не желали мириться. Он считал, что лучше давать, нежели принимать[510]. Поэтому при освящении церквей он старался скорее сам возмещать все расходы, чем к своей выгоде обременять поборами других. При возведении в сан клириков он испытывал тем большую радость, чем больше посвящённых лиц видел в своём доме. Дома он был гостеприимнейший хозяин, а вне его — почтительнейший гость. Он ревностно заботился о бедных и часто угощал их за собственным столом. Короче говоря, у него не было недостатка ни в одной добродетели, так что мы с полным правом можем сказать о нём:

«Он был благочестивым, мудрым, смиренным, скромным,

Воздержанным, целомудренным и кротким,

Пока жизнь теплилась в его теле».

Ибо вышеназванные напасти он побеждал с таким терпением, что никто и никогда не видел его в гневе, не слышал, чтобы он ругался или воздавал злом за зло, но, возлагая свои заботы на Господа[511], он говорил вместе с апостолом: «Если Бог за нас, то кто против нас?»[512]. Но довольно об этом.

12. О сдаче города Любека. Поскольку мы сильно отклонились от темы, давайте вновь вернёмся к осаде города. Наши горожане, страдая тем временем от долгой осады, услышали о перемене, которая произошла в Штаде. Сильно обеспокоенные всем этим, они начали думать о сдаче города, но разошлись во мнениях. Так, одни говорили: «Давайте передадим город королю Дании, чтобы обрести его милость! Он защитит нас от любого врага и, кроме того, разрешит нам торговать в его стране. Кто сможет нас потревожить, если у нас будет такой покровитель?». Но другие говорили: «Вы не правы! Ведь наш город находится под властью Римской империи, так что если мы отпадём от неё, то будем наказаны господином императором и станем всем ненавистны. Но, если вам угодно, давайте передадим город маркграфу Отто, чтобы он принял его от имени императора. Таким образом мы освободимся от тирании этого графа, и он не будем нами править». Адольф же, узнав об этом, ещё больше утеснил город. Устрашённые этим, горожане, наконец, сдали ему город, но при условии, что люди герцога уйдут невредимыми. Когда город был взят, Адольф отправился к императору, и тот великодушно уступил ему за его труды все доходы с этого города. А графа Бернгарда он неоднократно отмечал своими подарками.

13. Исповедь автора. Воспомяну милости Господни[513]. Ибо почему среди того, что я пишу в память потомкам, я не вспоминаю о трудах милосердия нашего Бога, которые были сделаны в наши дни? Память о нём я предпочитаю всему прочему, ибо Он вспомнил обо мне и стал мне спасением[514]. Ибо отец мой и мать моя оставили меня, а Господь принял меня[515]. Во всех моих бедах и несчастьях я взывал о помощи, но её не было. А Он, благосердный и милостивый, стал мне помощником[516]. Ни один князь, ни один вельможа не оказали мне покровительства, разве что говорили мне посреди невзгод: «Возложи на Господа заботы твои[517], ибо довольно для тебя милости Его[518]; не надейся на князей, на сынов человеческих, в которых нет спасения»[519]. Да и что мне до князей? Скорее следует сказать Ему: «Я же червь, а не человек, поношение у людей и презрение в народе»[520]. Находясь среди людей, я могу хвалиться разве что моей немощью[521]. Ничего, вызывающего у людей восхищение, во мне не найти, ибо не надмевалось сердце моё, не возносились очи мои, и не входил я в великое и для меня недосягаемое[522]. Люди предпочитают сильное, а слабое и немощное этого мира презирают, но ты, мой Бог, избрал последнее, чтобы посрамить сильных[523]. Ты не нуждаешься в сильных, ибо ты, о Боже, сам сильный, и избираешь скорее слабых, чтобы сделать их сильными и чтобы они, поняв, что ничего не могут без тебя сделать, осознали, что имя твоё — победа[524]. А тому, кто хвалится, что и без тебя силён и могуч, я скажу: «Что хвалишься злодейством, сильный?»[525]. То, что люди порицают во мне, ты скорее одобришь. Они презирают меня, грешника, но, поскольку ты милостив, то я, обращаясь к тебе, говорю: «Боже! Будь милостив ко мне грешнику»[526], и ты снял с меня вину греха моего[527]. Люди ищут у меня мудрости, но ты знаешь безумие моё[528]. Люди гнушаются меня, ибо я гнушаюсь светских развлечений, а мне благо приближаться к тебе Господу, Богу моему[529]. Они избегают меня, ибо я ничего не значу в этом мире, но ты, мой Бог, нелицеприятен[530]. Итак, я охотно хвалюсь своей слабостью, чтобы поселилась во мне твоя сила. Ибо не тот достоин, кто сам себя хвалит, но тот, кого похвалишь ты, мой Бог[531]. Так что я по праву воспомяну милости твои, чтобы обрести твою милость, — в чём я не сомневаюсь, — и оказаться в благословенных чертогах твоей сладости, о мой Бог, где пируют праведники у тебя на виду. О благостный, милосердный, любезнейший и драгоценнейший! Как мне отблагодарить тебя за твои милости? Чем воздать тебе за всё, что ты мне дал? Какие похвалы будут достаточны, если и небо, и земля, и море — ничто для тебя? Но, поскольку песнь моя всегда о тебе, вернее, ты сам — моя похвала, то достаточно тебе моей похвалы, которая и есть ты сам, ибо ты поддерживаешь нас в наших желаниях, которые ты и никто другой сам же нам и внушаешь. Что говорить о перемене, которую произвела во мне десница Всевышнего?[532] Она обращает безбожного, чтобы он таковым более не был. Ведь я жил некогда вроде бы и по закону, но вопреки ему, был слышателем закона, а не его исполнителем[533]. С виду я был монах, а по сути — чуть ли не безбожник. Живя по уставу, я охотно грешил вопреки этому уставу. Одеяние, которое я носил якобы из благочестия, я употреблял скорее во зло, нежели ко благу. Поскольку я не занимался в положенное время ни чтением, ни работой, ни молитвой, то постоянно слонялся без дела, постоянно был в сомнении и никогда не оставался в нормальном состоянии. Я не соблюдал ни воздержания, ни поста, как то предписывал устав. Поскольку всё это сходило мне с рук, то из этого выросли большие излишества, так что я уже думал не о том, что можно, а о том, что нельзя. Праздность я почитал за порядок, излишество за воздержание, пьянство за трезвость, ворчание за тишину, а от болтовни я воздерживался лишь по ночам. Тем самым я заслужил немалое наказание. Что же далее? Я укоряю и порицаю устав? Нет! Не устав, но излишние дополнения к уставу, которые начали появляться с того времени, как произошло изменение устава, и не потому, что те отцы не были святы и праведны, а, говоря словами поэта, «потому что свобода перешла в своеволие, и хор постыдно умолк, и она по закону вредить перестала»[534]. Ибо то, что им кажется улучшением, нам представляется ликвидацией самого устава. Ибо из-за многочисленных изменений, которые принимаются не по уставу, но вопреки уставу, устав изо дня в день всё больше клонится к упадку, так что в наше время почти никто уже и не знает подлинного устава, но знаком лишь с его искажением. Когда я был ребёнком, то говорил как ребёнок, думал как ребёнок, рассуждал как ребёнок. Когда же я благодаря твоей милости, о мой Бог, стал мужем, то оставил младенческое[535]. Когда я услышал устав, которому не следовал, то понял, что заблуждался. Благодаря кому я это понял? Благодаря духу страха перед тобой. Он пробудил меня и посредством своей правды научил всей истине. И я понял, что те обряды, которые я прежде многократно исполнял, требуют слишком большого труда и угнетают дух, и не может в них заключаться устав. Ибо устав прост. Он был внушён святым отцам тобою, о всемогущий Бог, а от них его принял и записал на бумаге наш блаженнейший отец Бенедикт. Его заповеди мне слаще мёда и капель сота[536]. Ибо там есть то, чего желают сильные и не должны избегать слабые. Поэтому, о мой Бог, я и воспеваю твою справедливость, так что я пою на путях Господних, ибо велика слава Господня. За эти благодеяния я и воспомяну милости твои, так что восхваляя тебя, я всех призываю хвалить тебя, и упоминаю труды милосердия твоего, которые были совершены в наши дни, чтобы их знали и ныне живущие, и будущие поколения, и славили имя твоё, которое благословенно в веках. Аминь.

14. О чуде с кровью Господней. В пределах Тюрингии, близ города Эрфурта заболела некая девочка. Её по обыкновению посетил священник. Давая ей предсмертное причастие, он омыл пальцы в чистом бокале и передал ей выпить этой воды, а сам ушёл. А она, придя в сознание, сказала собравшимся: «Закройте эту воду самым тщательным образом, ибо я видела, как с пальцев священника в неё упал кусочек евхаристии». Так и сделали. Позже, когда ей вновь дали выпить этой воды, оказалось, что та полностью превратилась в кровь, а тот кусочек, приняв форму небольшого пальца, превратился в кровавое мясо. Увидев это, все ужаснулись. Среди сбежавшихся женщин поднялся крик; они шумели, удивлялись и в изумлении говорили, что ни о чём подобном никогда не слышали. Послали за священником, но он удивился ещё больше, чем они, и испугался, что это произошло из-за его небрежности. Боясь также потерять должность, он хотел скрыть это дело и призвал людей сжечь это причастие. Однако ему не удалось скрыть то, что Бог пожелал открыть столь чудесным образом. Это событие обсуждалось очень многими. Было созвано собрание священников, которые, не зная, что делать, обратились к архидьякону. А тот, также боясь принимать какое-либо решение по этому поводу, в письменной форме сообщил о случившемся архиепископу Майнцскому. Между тем, этот бокал с животворящей кровью поставили на алтарь. И вот, на глазах у всех, кто туда пришёл, прилетела голубка и села на край бокала, причём к немалому удивлению собравшихся сосуд не опрокинулся от её веса. Ибо в тех землях бокалы уже в своей нижней части и значительно шире в верхней. Поэтому те, которые всё это видели, решили, что это была не настоящая голубка, а чья-то душа. И, поскольку это случилось около дня святого мученика Винцентия[537], то на праздник Благовещенья[538] в эти края прибыл сам господин архиепископ. Дело в том, что он велел всем своим прелатам, а также всему духовенству и народу собраться в этот день всем вместе, чтобы он, пользуясь их общим советом, мог принять относительно этого дела то или иное решение. Итак, когда все собрались в той деревне, где находилось это причастие, была организована процессия, в которой под пение литаний и благоговейнейшие молитвы народа прелаты несли кровь Господню. И вот, все они босиком отправились в вышеназванный город и первую остановку сделали на горе блаженного Кириака. Там им навстречу с чрезвычайным смирением вышли местные монахини и, преклонив колени, проникновенно запели: «Иисус — наше избавление», и т.д. После того как там отслужили соответствующую торжеству момента мессу, они проследовали к горе святого Петра, где издавна была основана большая и благочестивая монашеская обитель. После того как там также была отслужена месса, они пришли в церковь Пресвятой Матери Божьей Марии. Там господин архиепископ в торжественном облачении прямо посреди службы призвал народ к слезам и молитвам, чтобы Божья милость, всегда расположенная к человеческому роду, ради устранения заблуждения неверных и для укрепления веры верных своих, посредством очевиднейших доказательств дала знать, является ли Его плотью и кровью то причастие, что было освящено, благословлено и принято под видом хлеба и вина. Он призвал нас также во славу и в похвалу Его имени, а равно для торжества и ликования Его святой церкви исповедаться Его святому имени и прославиться в Его славе, чтобы Он соизволил вновь превратить хлеб и вино в их прежнее состояние. И, если это действительно хлеб жизни, а вино в самом деле наполняет духовной радостью сердца людей, то причастие, которое он собирался дать в церкви под видом хлеба и вина, примет известную форму. После того как люди долго молились, а кровь и плоть не обращались в прежнюю форму, владыка велел сложить из новых камней новый алтарь, чтобы почтительно вложить в него эту кровь вместе с плотью Господней. И вот, когда он часто посылал посреди этих молитв и призывов, а превращения всё не происходило, внезапно явился вестник и сказал, что Господь услышал молитвы и рыдания сынов Израилевых, и причастие полностью приняло свою прежнюю форму. Услышав это, господин архиепископ, пролив много слёз, стал призывать всех воздать благодарность за это чудо, а сам, начав увещевательную речь во славу Господа нашего, Иисуса Христа, обратился ко всем с такими словами: «Господь совершил это чудо на наших глазах. О искупитель, кто из смертных может выразить достойную тебя хвалу за деяния твоей любви? Ты всегда думаешь о мире, а не о смуте. И, поскольку тебе, чьей природой является доброта, волей — сила, а трудом — милосердие, свойственно всегда миловать и жалеть, ты и делаешь то, что свойственно тебе, а мы — то, что свойственно нам. Ибо ты был готов пожалеть нас ещё до того, как мы призвали тебя. Мы же склонны ко злу со дней нашей молодости. Мы неблагодарны за щедрость столь великой любви, но даже неблагодарных ты не лишаешь своих благодеяний, повелевая солнцу твоему восходить над злыми и добрыми, и посылая дождь на праведных и неправедных[539]. Тот, кто родом с земли, и говорит о земле; ты же, который спустился с неба, царишь над всем, ибо только ты сам знаешь, откуда ты приходишь и куда уходишь, ты, который для укрепления веры твоего народа обратил это причастие в кровавую плоть. Ибо ты, спустившись с неба, дал человеку, — дабы он не пропал на пути своего странствия, — вкусить этот живой хлеб, который постоянно, без отвращения вкушает ангел на небе. Однако тот вкушает его ради удовольствия, а этот — ради спасения. Оба в действительности, но не оба в полной мере. Ибо апостол говорит: «Да испытывает же себя человек, и таким образом пусть ест от хлеба сего!»[540]. Ибо одно дело принимать причастие, а другое — причащаться. Ведь в первом случае речь идёт о видимой форме, а во втором — о невидимой милости. В этих двух случаях просматриваются два способа вкушения: первый — материальный, второй — духовный. Согласно первому способу вкушают все, согласно второму — только добрые люди. Ибо много званных, но мало избранных[541]. Я потому и сказал, что «оба в действительности, но не оба в полной мере», ибо один только принимает причастие, а второй — и принимает причастие, и причащается. Ведь один предан и достоин вместе с видимым причастием получить и невидимую благодать, а второй, принимая причастие недостойно, становится виновен против тела и крови Господней[542], ибо он ест и пьёт осуждение себе, не рассуждая о теле Господнем[543]. Так вот, о дражайшие мои, чтобы воздать нам достойную благодарность Господу Иисусу Христу, который хотел одновременно и устрашить, и утешить нас в этом деянии, давайте призовём, предпишем и постановим, чтобы все находящиеся под нашей властью люди от мала до велика, и стар, и млад, мальчики и девочки, преклонив колени, почтили, восславили и возблагодарили Господа нашего Иисуса Христа, пред которым преклоняется всякое колено небесных, земных и преисподних[544]; чтобы мы таким образом почтили его благодатное причастие и чтобы не только принимали его, но и верно причащались по милости того, кто есть священник по чину Мельхиседека[545] и кто дал себя за нас, чтобы очистить себе народ особенный, ревностный к добрым делам»[546]. Когда все ответили: «Аминь», господин архиепископ в память потомству почтительно поставил эту превращённую воду в драгоценном сосуде в указанной церкви, а бокал забрал с собой в Майнц, где его с величайшим благоговением почитают до сих пор. А все люди, которые были во всём его диоцезе, так преданно молились на коленях во славу Христа, что даже младенцы, лежавшие в колыбелях, на коленях благодарили Его, согласно сказанному: «Из уст младенцев и грудных детей ты устроил хвалу»[547].

15. О другом чуде. Я расскажу здесь также и о другом благодеянии нашего Спасителя, которое произошло во времена Филиппа, архиепископа Кёльнского. Так, в субботу Святой Пасхи, когда в церкви по обыкновению крестили младенцев, некий еврей из этого же города, движимый любопытством, вошёл туда вместе с другими прихожанами. И вот, когда епископ в процессе обряда мазал голову младенца священным елеем, открылись глаза его и увидел он Святого Духа, сошедшего в виде голубя на этого младенца. Устрашённый этим видением, он удалился в подавленном настроении, и, положив начало просветлению своего духа, хоть и не уверовал окончательно в это божественное таинство, но уже и не отрицал его. Ибо он часто слышал, насколько велико значение христианского причастия, но из-за еврейского нечестия всё, что мог постичь разумом, подвергал сомнению. Однако, он сохранил всё это и носил в своём сердце. Так прошёл целый год, когда в Святой Пяток, что предшествует субботе, этот еврей, находясь в синагоге, вновь ощутил присутствие благочестивейшего Спасителя. Ибо у евреев есть отвратительный обычай: дополняя меру своих отцов[548], они в поношение Спасителю распинают Его восковый образ. И вот, когда они по своему обыкновению подвергали его поношению и прочему, что мы читаем о его муках, то есть бичевали его, ударяли по ланитам, плевали на него, пронзали ему гвоздями руки и ноги и, наконец, проткнули копьём его бок, то оттуда внезапно потекла кровь вместе с водой. Об этом свидетельствовал сам видевший это чудо еврей, и мы знаем, что его свидетельство — истинная правда. Ибо этот еврей, просвещённый свыше, увидел это и уверовал. Оставив синагогу, он тут же побежал к архиепископу и рассказал ему о случившемся. Он отрёкся от еврейского нечестия и в Святую Субботу принял крещение, доставив своим обращением радость не только ангелам Божьим, но и простым людям. Возрадуемся же и мы, о дражайшие, любезнейшей милости Искупителя, так что даже зло употребив во благо, обратим враждебное нам еврейское нечестие в орудие спасения, и, словно прозрев благодаря их ослеплению, возбудим в себе ещё большую преданность Иисусу. Посмотрим, к чему приведёт евреев их злоба, и уверуем, что сделает наша преданность Иисусу. Дополняя меру своих отцов, которые, проклиная себя и своих, говорили: «Кровь Его на нас и на детях наших»[549], и, распиная Его подвергнутый поношению образ, они воистину распинают Его, причём не просто, как их отцы, касаясь слова жизни нечестивыми руками, но дотрагиваясь до него ненавистью, проклятиями и руками злобы. Ибо Христос, воскреснув из мёртвых, уже не умрёт; смерть более не властна над ним. Однако он может быть распят образно, ибо ещё до Его мученичества во времена Закона Он мог быть приносим в жертву в образе агнца. Но это, скажешь ты, происходило фигурально. Согласен с этим. Тех же, которые этому не верят, мы отсылаем к авторитету самого Писания, где сказано, что то же самое было совершено евреями против образа Господнего, что из бока Его текла кровь и вода, отчего многие слепые прозрели, больные исцелились, прокажённые очистились, а демоны бежали прочь. Так что мы воистину уверуем, что то, что им сделает их злоба, нам сделает наша вера. Ибо разве тот, кто с благоговением вспоминает о муках Господних, так что доводит себя до слёз, не сочувствует Христу, членом которого является? Разве не испивает он чашу страданий Господних вместе с Его Преславной Матерью Марией, чью душу поразил меч скорби, и Его скромнейшим сыном и слугой Иоанном, хотя тот не видел смерти, пока после посещения Господа не получил угодное ему освобождение от плоти? Разве не плачет он вместе с женщинами, которые рыдают, сидя у могилы и оплакивая Господа? Разве, вспоминая обо всём этом, они не проявляют себя преданными и соболезнующими? Разве не умащают они Его благовониями и не обряжают в чистый хитон вместе с Никодимом и Иосифом? Воистину так, ибо они плачут с плачущими и радуются с радующимимся[550]; так же и мы, страдая вместе с умирающим Христом, прославимся вместе с ним, когда он воскреснет[551].

16. Об осаде и освобождении Любека. А герцог Бернгард, видя, что граф Адольф, преуспевая на своём пути, овладел Любеком и Штаде, возымел надежду усилить с его помощью своё влияние в этой стране и поднять престиж своего имени. Придя с сильным войском, а также с женой и большим обозом около кафедры св. Петра[552], он начал осаду Лауэнбурга. Граф Адольф и Бернгард упорно помогали ему в этом. Когда он в процессе длительной осады так стеснил замок, что те, кто в нём был, начали уже страдать от голода, а герцог, фактически распустив войско, оставил только сторожевые посты, прибыли друзья герцога Генриха, а именно, Бернгард, граф Вёльпе, и Гельмольд фон Шверин с теми, кого они набрали, чтобы или доставить голодающим продовольствие, если удастся, или, если не удастся, по крайней мере освободить их от осады. Когда они перешли реку, герцог поначалу не обратил на них внимания, а затем, когда их численность возросла, попытался их удержать, но не смог. Те же, объединив силы и оружие с теми, кто был в замке, вышли в поле, чтобы сразиться с врагами. Однако герцог на это не пошёл. Войско, как сказано, было распущено, Адольф ушёл, а граф Бернгард со своими людьми взял замок Барсит[553]. Тем не менее, герцог, упорно действуя оружием, совершил нападение и мужественно сражался, но так и не одержал победы. Все его люди были пленены, а сам он едва избежал плена. Его жена, бросив весь обоз, ушла в Ратцебург. Так, вопреки надеждам Лауэнбург был освобождён, то ли потому что слепая фортуна отвернулась от герцога Бернгарда, то ли потому что Бог пожелал сохранить за герцогом Генрихом некоторые оставшиеся по ту сторону Эльбы земли. Желая отомстить врагам, герцог искал помощи то у славян, то у датчан, но так и не получил её.

17. О походе короля Дании в Гольштейн и пленении епископа Вальдемара. А король Дании Кнут, разгневанный действиями графа Адольфа, с сильным войском вторгся в его пределы, чтобы огнём и мечом разорить его землю. Ибо Вальдемар, епископ Шлезвига, сын короля Кнута, начал против этого короля борьбу за трон[554] и получил помощь у королей Норвегии и Швеции; с другой стороны ему помогали друзья императора — маркграф Отто, граф Адольф и Бернгард, граф Ратцебурга. Итак, в то время как Вальдемар двинул войско против Кнута, граф Адольф, перейдя с огромной армией реку Эйдер, опустошил всю землю короля до самого Шлезвига, но, получив там дурную весть, с большой добычей вернулся домой. Ибо некоторые из друзей коварно убедили Вальдемара вспомнить о родстве и прежней дружбе и примириться с королём, который вне всякого сомнения дружески его примет, да ещё и щедро одарит. Вняв такого род советам, он познал превратность судьбы, ибо был не просто связан, но и закован в железные кандалы.

Из-за упомянутой выше смуты или, по мнению некоторых, ради оказания помощи герцогу Генриху король и вторгся в земли графа с вооружёнными людьми. А граф, хоть и с неравными силами, вышел ему навстречу. Ибо граф давно уже предчувствовал прибытие короля, а потому призвал себе на помощь маркграфа и набрал сильный отряд рыцарей. Однако король задержался и маркграф вместе со многими другими удалился. Но тут внезапно прибыл король, и граф вышел ему навстречу. Понимая, что он не сможет оказать ему достойного сопротивления, граф, выслав посольство, просил короля о мире. В итоге, уплатив 1400 марок денариев, он снискал милость короля, и тот вернулся домой.

18. О смерти Абсалона, архиепископа Лундского. В те же дни из этой жизни ушёл господин Абсалон, архиепископ Лунда, благочестивый и мудрый муж величайшей рассудительности и выдающегося благородства[555]. Благодаря его трудолюбию все церкви в Дании, ранее отличные друг от друга в отправлении богослужения, стали едины в этом плане. Над кафедральным престолом он велел установить распятие, чтобы входящие и уходящие большее уважение оказывали распятию, а не ему лично. Кроме того, делая щедрые пожертвования церквям и монастырям, он особенно старался обогатить и украсить драгоценными коронами, а также огромными колоколами и, как теперь можно видеть, различными украшениями кафедральную церковь блаженного мученика Лаврентия в Лунде. И, поскольку он, как было сказано, был большим любителем благочестия, то велел построить в Соре[556] монастырь монахов-цистерцианцев и наделить его многими богатствами; именно там он и лежал больной в последние дни своей жизни. Приведя в порядок дела своей церкви, он в день блаженного аббата Бенедикта окончил свои дни. Вся Дания немало скорбела по поводу его смерти. Поскольку он в своей жизни многих из тех, кто был в ссоре, побудил к миру, то и поручил свой дух Иисусу Христу, источнику всякого мира. Ему наследовал господин Андреас[557], канцлер королевского дворца, весьма начитанный и не менее милосердный муж. Со времени своей молодости он был предан наукам и украшен строгостью нравов. Будучи постоянно занят государственными делами, он соблюдал строгое воздержание. Он не уклонялся от этого, даже занятый делами в римской курии, так что все пятницы ничего не ел и показал, что несёт на себе Крест Господень. Приняв рукоположение, он не оставил этой строгости нравов и по прежнему был смиренным, кротким, целомудренным и воздержанным. Этой своей ревностью он раздражал очень многих. Он также настолько упорствовал в учении, что в некоторых клириках и мирянах зажёг огонь божественной любви, и, сам пылая божественным рвением, повсюду сеял искры слова Божьего. Всячески осуждая жадность, которая есть идолослужительница[558], он ничего не стремился захватить силой, но довольствовался своим и учил, что блаженнее давать, нежели принимать[559].

19. Письмо канцлера Конрада. Нам представляется нелишним привести здесь для наставления прочих письмо канцлера Конрада[560], которое он написал нам о положении Апулии и о трудах или искусстве Вергилия.

«Конрад, Божьей милостью избранный епископ Хильдесхайма, посол императорского дворца и Сицилийского королевства, своему возлюбленному Хартберту[561], приору Хильдесхаймской церкви, шлёт привет и искреннее расположение.

Поскольку могущественная десница Господня настолько расширила на лезвии меча власть нашего дражайшего государя Генриха, славнейшего римского императора, вечно августа и короля Сицилии, что то, о чём мы некогда, будучи у вас в школе, слышали ухом, воспринимая как бы сквозь тусклое стекло, ныне мы видим собственными глазами лицом к лицу[562] и потому считаем нелишним написать вам об этом, чтобы вы, удалив из вашего сердца всякое сомнение о том, что вам могло показаться вздорным и нелепым, увидели то, о чём прежде лишь слышали; мы намерены также пробудить в вас желание удостовериться и собственными глазами увидеть то, что прежде доходило до вас лишь через слух и потому казалось сомнительным. Пусть это не покажется вас слишком трудным, ибо вам не придётся покидать пределы империи и пересекать круг немецкого господства, чтобы увидеть то, на описание чего поэт потратил так много времени.

После того как мы совершили тяжёлый переход через альпийские снега, то сперва попали в «Мантую, которая слишком — увы! — близка к бедной Кремоне»[563]. Ускоренным маршем пройдя через эти города, а также через «несчастья Модены», мы не без удивления «очутились у волн мелководного Рубикона»[564]. С удивлением глядя на его малую величину, мы изумились таланту того красноречивейшего поэта Лукана, который в столь величественном стиле поведал о столь ничтожном предмете. Мы были бы не менее удивлены также тому факту, что столь малый ручей, — ибо его трудно назвать рекой, — смог внушить такой страх такому великому полководцу, как Юлий Цезарь, или создать ему какие-то трудности при переходе, если бы не узнали из сообщений местных жителей, что этот Рубикон из-за дождей и горных потоков часто выходит из берегов подобно полноводной реке. Император без труда перешёл через него, чего не скажешь о Юлии. Миновав Пезавр, который ещё в древности был назван так из-за отвешивания золота, — ибо там взвешивали и выдавали золото, а именно, солиды римским воинам, отправлявшимся для завоевания чужеземных народов, — мы прибыли к городу Фано, где уходившие воины молились у языческого святилища, следы которого имеются до сих пор, и давали богам обеты за своё благополучное возвращение, а на обратном пути, после победы над врагами, с величайшей благодарностью выполняли их. Затем, не без труда перевалив через гору Апеннин, мы добрались до Сульмона[565], родины Овидия, который более известен, как родина этого знаменитого поэта, нежели славен своим плодородием, ибо кроме студёной воды мы не нашли там никаких иных богатств. Поэтому и говорит Овидий: «Город родной мой Сульмон, водой студёной обильный»[566]. Честно говоря, мы нашли в нём не меньшее количества льда и снега. В окрестностях Сульмона нам попались также удивительные деревья; говорят, что если кто-нибудь сорвёт с них ветку, то или в том же году умрёт, или не избежит приступа длительной и жесткой лихорадки. Говорят, — если только этому можно верить, — что в них милостью богов были превращены сёстры Фаэтона после достойной слёз гибели их брата. Затем мы прошли мимо города Теате[567], где обитала Фетида, мать Ахиллеса, и оставили справа от себя город Нимфей, который из-за своих прекрасных источников считался обиталищем нимф и местом, где их почитали. Мы видели также Канны, где Ганнибал перебил столько тысяч знатных римлян[568], что перстни убитых наполнили два модия, а перстни в то время носили только знатные люди. Мы прошли через город Иовиан[569], который назван так по рождению Юпитера, ибо там родился Юпитер. Мы не хотим также умалчивать о том, что прошли мимо источника Пегаса, обиталища муз, из которого вы теперь, если вам будет угодно, сможете бесплатно пить и черпать, тогда как поэтам для того, чтобы испить из него, приходилось добираться туда лишь с большим трудом и усилиями. Так что теперь для того, чтобы испить из этого источника, не нужно отправляться за пределы сарматов или идти к далёким индам, ибо этот источник находится в нашей империи. Неподалёку оттуда нам встретилась гора Парнас, на которой после потопа Девкалион со своей женой, бросая камни, восстановил человеческий род[570]. Там же находится и гора Олимп, такой высоты, что почти в два раза превосходит прочие высокие горы. Там же мы прошли через Кайянус[571], где находилась хижина Януса, из-за чего он и был назван Кайянусом, и через место, что зовётся «Головой Минервы»[572], потому что там почитали Минерву. Мы прошли также по скалистому берегу моря, что зовётся Палинуром[573], потому что там «нагой на чужом песке лежал Палинур»[574], до сих пор напоминая о гнусном поступке Энея, утопившего в чужих водах Палинура. Мы видели также великолепное творение Вергилия — Неаполь, в отношении которого нам по решению мойр пришлось сделать следующее: мы должны были по приказу императора разрушить стены этого города, которые основал и воздвиг этот знаменитый философ. Жителям этого города ничем не помогло его изображение, которое Вергилий посредством магического искусства заключил в стеклянный сосуд с очень узким горлышком, хотя они возлагали на его целостность большие надежды, веря, что пока этот сосуд цел, их город не сможет претерпеть никакого ущерба. Однако, и этот сосуд, и сам город оказались в нашей власти, и мы разрушили его стены[575], хотя сосуд остался цел. Возможно, впрочем, городу повредило то обстоятельство, что сосуд был слегка надтреснут. В этом городе находится бронзовый конь[576], который с помощью магических заклинаний был изготовлен Вергилием таким образом, что пока он цел, ни один конь не может сломать себе позвоночник, хотя этой стране присущ тот недостаток, что до изготовления этого коня и в случае какого-либо его повреждения ни один конь не может провезти всадника в течение какого-либо времени, не сломав себе позвоночник. Там есть также чрезвычайно крепкие ворота, сделанные наподобие крепости и имеющие бронзовые створки, которые ныне держат императорские вассалы. Вергилий вложил в них бронзовую муху, и, пока она цела, ни одна муха не может проникнуть в город. В соседнем замке, в верхней части этого города, со всех сторон окружённой морем, покоятся кости самого Вергилия. Если они увидят свет, то небо потемнеет, море взволнуется до самых глубин, поднимутся высокие волны и разыграется страшная буря, что мы сами видели и испытали на себе.

По соседству расположены Байи, о которых упоминают авторы и где находятся бани Вергилия, помогающие от всех телесных недугов. Среди этих бань есть одна наиболее крупная и значительная, где находятся сильно пострадавшие от времени картины, на которых изображены различные телесные недуги. В каждой из бань имеются гипсовые скульптуры, показывающие, против какого недуга помогает данная баня. Есть там и дворец Сивиллы, состоящий из нескольких прекрасных строений. В нём находится баня, которая в наши дни зовётся баней Сивиллы. Есть там также дворец, из которого Парис похитил Елену. Мы прошли также мимо острова Хирос, на котором Фетида прятала своего сына Ахиллеса, когда опасалась угроз судьбы и коварства греков. С трудом пройдя через непроходимую Калабрию, мы, собираясь прибыть в Сицилию, не без сильного страха миновали Сциллу и Харибду, место, которое ни один здоровый телом человек не может пройти без содрогания.

Итак, в начале Сицилии мы увидели дом Дедала, построенный на вершине горы, в котором был заключён Минотавр, искупавший жизнью во мраке позор своей матери. Поэтому и место до сих пор зовётся Тавромением[577], то ли от имени Минотавра, то ли означая в переводе «стены быка», от семени которого Пасифайя родила этого Минотавра. Фундамент и остатки стен этого дома оставили там, как мы видели, многочисленные следы. Тамошнее море зовётся Икарийским[578], потому что Икар, сделав крылья, вопреки человеческой природе шагнул ввысь по воздушной тропе, но пренебрёг повелением отца и достойным сожаления образом окончил там свои дни. Затем мы подошли к горе Этне, в которой кузнец Юпитера Вулкан вместе со своими соневольниками, гигантами, ковал Юпитеру молнии. В ней находится чудовищная печь, в которой горит ужасающее пламя, а вместо искр оттуда вылетают огромные камни, обожжённые подобно железному шлаку. Они до сих пор на расстоянии дня пути покрывают всю эту землю, так что вся эта провинция не пригодна для земледелия; более того, названные камни из-за своей многочисленности практически перекрывают туда доступ путникам. Вот в каких углях нуждается этот суровый кузнец молний, в углях, которые не так-то легко раздуть даже сильным ветрам. На склоне названной Этны есть укреплённое и прелестное место, которому богиня Церера, заботясь о своём единственном чаде, не без слёз поручила единственную дочь — Прозерпину. Там же в земле зияет чудовищная пропасть, покрытая непроглядным мраком. В ней прятался Плутон, когда собирался похитить Прозерпину. Названная печь в Этне пылала вплоть до времён девы Агафьи. И вот, в то время как она пылала сильнее обычного, так что покрыла всю землю и многие тысячи людей погибли от её нестерпимого жара, сарацины, видевшие множество чудес, которые Господь соизволил сотворить через блаженную Агафью, накрыли названное пламя покровом этой девы. И пламя, словно спасаясь от порыва ветра, спряталось в недрах земли, и больше не показывалось в Сицилии. Однако этот огонь переместился в некую расположенную посреди моря скалу, где и в нынешние времена горит пламя и вырываются груды пепла. Поэтому и скала эта называется в народе Вулканом, ибо простые люди верят, что Вулкан, кузнец Юпитера, из Этны перешёл в эту скалу. Около этого места расположен город Сирагия[579], о котором Вергилий говорит: «Первой соизволила петь стихом сиракузским эта муза»[580] и т.д. Возле этого города, на берегу моря находится источник Аретуза, который первым по порядку поведал обеспокоенной матери о похищении Прозерпины. По соседству с источником Аретузой протекает Алфей, который, беря начало в Аравии, протекает посреди моря до самой Сицилии, а там пытается смешаться с водами Аретузы, сохраняя прежнюю любовь и даже после своего превращения пытаясь смешаться с водами той, которую любил при жизни. Мы видели там термы, о которых часто упоминают авторы, видели Пелор, Пахин и Лилибей, три сицилийских мыса.

Мы видели там сарацин, которые одним плевком убивают ядовитых животных, и коротко расскажем, каким образом они получили этот дар. Апостол Павел, потерпев кораблекрушение, пристал к острову Капри, который в Деяниях апостолов называется Митиленой[581], и, спасшись вместе со многими другими, был радушно принят местными жителями. И вот, когда потерпевшие кораблекрушение собрали хворост и разожгли огонь, из хвороста, спасаясь от огня, выползла прятавшаяся там змея и ужалила Павла за руку. Местные жители, увидев это, сказали: «Воистину, этот человек — грешник и преступник, недостойный жизни, если после того как он едва спасся от смерти, Бог приговорил его к ещё более тяжкой смерти». Но Павел спокойно взмахнул рукой и рука тут же выздоровела. Удивлённые этим, сарацины стали очень уважать Павла. Поэтому заслугами Павла им, а также их детям и внукам вплоть до наших дней был в награду за их человечность в отношении гостя Павла пожалован дар одним плевком убивать ядовитых животных. И, какое бы место они ни обошли кругом, туда более не вступает ни одна ядовитая тварь, не осмеливается заползать ни одна змея. Поэтому, когда у них рождается сын, они кладут его в лодку вместе со змеёй, и оставляют какое-то время качаться на волнах. А затем, если отец находит ребёнка невредимым, то признаёт его своим сыном и обнимает с отцовской любовью. Если же он находит его раненым, то тут же разрубает на куски и наказывает свою жену, как виновную в супружеской измене.

Нам вспомнилось также, что в Неаполе есть ворота, которые называются «Железными». Вергилий заключил в них всех змей этого края, которых там из-за многочисленных подземных строений было видимо невидимо. Среди прочих тамошних ворот только эти внушали нам сильный страх, ибо мы боялись, как бы заключённые там змеи не выползли из своей тюрьмы и не повредили стране и местным жителям. В этом городе есть также мясной рынок, устроенный Вергилием таким образом, что мясо убитых животных сохраняется там свежим и не пропадает в течение шести недель; если же его вынести оттуда, оно быстро протухает и портится.

Прямо перед городом расположена гора Везувий, из которой обычно все десять лет пылает огонь, выбрасывая тучи пепла. Напротив неё Вергилий поставил бронзового человека, державшего натянутый лук с лежавшей на тетиве стрелой. Однажды, какой-то крестьянин, удивляясь тому, что тот постоянно грозит своим луком, но никогда не стреляет, спустил тетиву. И вот, спущенная стрела попала в устье горы, и из устья тут же вырвалось пламя; оно до сих пор временами вырывается наружу.

Перед этим городом находится остров, который в народе зовётся Искла[582]. Оттуда также постоянно вырывается огонь вместе с серным дымом, так что он постепенно разрушил лежавший неподалёку замок, да и саму скалу. Ныне там не осталось даже и следов этого замка. Там, как уверяют, находится вход в царство мёртвых и расположен ад. Именно там Эней якобы и спускался в преисподнюю. Возле этого места каждую субботу, около девятого часа видят чёрных и окутанных серным дымом птиц, которые отдыхают там весь воскресный день, а вечером с величайшей скорбью и криком улетают, чтобы никогда, — кроме следующей субботы, — уже не вернуться, и погружаются в кипящее озеро. Полагают, что это — пропащие души или демоны.

Есть там также гора Барбаро[583], к которой мы вышли по мрачному подземному ходу, прорубленному в самой середине огромной горы, так что казалось, будто мы спускаемся в ад. В этой горе, в самой её середине находятся большие дворцы и подземные здания, словно в крупном городе, а также текут реки с горячей водой. Некоторые из наших видели их и шли под землёй на протяжении двух миль. Там, как уверяют, находятся сокровища семи королей, которые охраняют демоны, заключённые в бронзовых статуях, одна ужаснее другой. Так, одна статуя угрожает натянутым луком, другая — мечом, а третья — чем-либо ещё. Мы видели там это и многое другое, о чём не можем вспомнить более подробно».

20. О свадьбе герцога Генриха и втором походе императора в Апулию. А герцог Генрих, всё ещё добиваясь у короля[584] помощи, отправил к нему из Брауншвейга своего одноимённого сына, с просьбой не оставлять его до тех пор, пока он с его помощью не овладеет всей страной по ту сторону Эльбы. Однако король, хоть и подарил ему надежду, но чётких обязательств не дал. Да и эта надежда таяла с каждым днём, пока, наконец, ввиду занятости короля вообще не сошла на нет. Поэтому сын герцога, придя в отчаяние, удалился и пошёл другим путём, а именно, обратился к милости императора, отказавшись от восстановления отцовской чести. Происходя из знатного рода и отличаясь благородством, красивой наружностью, крепким телосложением и доброй славой, он женился на дочери пфальцграфа Рейнского[585]. Поскольку последний приходился императору дядей, император сильно разгневался на него за этот брак. А тот, заявляя, что всё произошло без его ведома, постарался смягчить душу императора хитрой лестью. И вот, поскольку император не мог расторгнуть законно заключённый брак, юноша при посредничестве своего тестя, пфальцграфа, добился-таки милости императора. Последний в это время как раз предпринял второй поход в Апулию, и, так как во время этого предприятия сын герцога во всём поступал по его воле, то он не только заслужил милость императора, но и получил из его рук на правах лена все владения своего тестя. Тогда в Саксонии воссиял новый свет[586], а именно, возникла радость мира, ибо с этого времени герцог стал настолько близок императору, что никогда более не выступал против него. Так, во всех частях моря и суши прекратились грабежи, воровство и разбой, и закручинились разбойники и убийцы, ибо пропал их гнусный промысел. Да благословенна будет эта свадьба, благословенна эта дама среди прочих женщин, и да благословен будет плод её чрева, ибо благодаря этому браку на землю вернулись мир и радость, долго запертые ворота городов и крепостей отворились, заставы ликвидированы, те, которые до сих пор были врагами, стали ходить друг к другу в гости, а купцы и земледельцы получили возможность свободно ходить из места в место. А старый герцог, занятый разными делами, а именно, теми, что касались украшения дома Божьего и его собственного дворца в Брауншвейге, остаток своей жизни провёл в покое.

А император, отправившись в Апулию, преуспел на этом пути, ибо его противник Танкред умер[587], и он, согласно своей воле, овладел всем королевством Вильгельма. Вступив во дворец, он нашёл там постели, кресла и столы из серебра, а также сосуды из чистейшего золота. Он нашёл там также спрятанные сокровища и весь блеск драгоценных камней и изумрудов, так что навьючив 150 мулов золотом и серебром, драгоценными камнями и шёлковыми одеждами, со славой вернулся в свою землю. Когда он достигнул Германии, вдогонку за ним спешно отправился гонец императрицы, которая осталась в Апулии, и сообщил, что найдены все сокровища короля Рожера. Дело в том, что у императрицы была одна старуха, которая состояла у Рожера в услужении. Она была одной из немногих, кто знал, где скрыты сокровища короля, — они были спрятаны в очень старой стене, которая была самым тщательным образом покрыта известью и расписана сверху фресками, так что казалась всем совершенно нетронутой. Итак, когда императору стало известно о выданном ею сокровище, он поручил передать императрице следующее: «Делай с этими сокровищами всё, что хочешь. Но знай, что я в настоящее время в Апулию не вернусь». Император был чрезвычайно щедр. Бог, желая увеличить его состояние, дал ему спрятанные сокровища, и он неустанно, но с толком раздавал их всем людям, причём как лучшим и благородным, так и рыцарям и простонародью. Не менее усердно заботился он и бедняках, и во всём вёл себя не только мудро, но и благочестиво.

21. О возвращении Гартвига Бременского на его престол. В это же время господин Гартвиг, архиепископ Бременский, изгнанный бременцами, вновь вернулся на свой престол с согласия духовенства и при содействии некоторых министериалов. Ибо по указанным выше причинам против этого епископа много интриговали как в римской курии, так и при дворе императора, пытаясь лишить его должности и ленов. Когда же враги поняли, что ничего не добьются, потому что господин папа Целестин лично поддержал его, смута улеглась и Гартвиг примирился со своей церковью. В своё время против него поднялось такое недовольство, что вся церковь с согласия императора сошлась на кандидатуре господина Вальдемара, епископа Шлезвига. Бременцы с такой готовностью согласились с его избранием, что от его имени решали многие дела и даже на монетах изображали его портрет и подпись. Однако, из-за этого избрания Вальдемар стал весьма подозрителен королю Кнуту и его друзьям. Находясь в напряжённых отношениях с императором, Кнут решил, что епископ стремится стать имперским архиепископом исключительно из вражды к нему. Поскольку всякое разделённое в себе царство пустеет[588], то и королевство Вальдемара не смогло устоять, ибо он не хотел жить с королём в мире. Тем не менее, горожане неохотно приняли господина Гартвига, ибо он, как говорили, возвращён отнюдь не императором, которого оскорбил. Поэтому они отказали ему в городских доходах, которые император передал в их руки. Однако, тот заявил, что вернулся не по собственному почину, а именно по воле императора, и полностью возвратил себе его милость. В доказательство своих слов он привлёк в посредники господина Адольфа[589], архиепископа Кёльнского, который, держа его сторону, письменно и через послов заявил, что так оно и есть. Но горожане, которые имели поручение цезаря, утверждали, что это нельзя изменить без подлинных писем и специальных послов императора.

22. Об отлучении, сделанном архиепископом из-за указанных доходов. Итак, граф Адольф, услышав о возвращении господина Гартвига, пришёл в Бремен и, поздравив его с прибытием, пожелал узнать, действительно ли он вернулся по воле императора, или как-либо иначе. Ибо, когда Гартвиг находился в изгнании, он всеми способами добивался у императора и у самой Бременской церкви возвращения ему прежнего статуса. Поэтому он тем более радовался ныне и ввиду счастливого поворота событий ожидал от архиепископа благодарности. Итак, когда он пришёл в Бремен и выслушал обе стороны, то ему пришлось не по нраву, что тот «вошёл не через дверь»[590]. Поэтому как им, так и горожанами и другими друзьями господина императора было решено, что если господин архиепископ захочет принять в городе какое-либо решение только по церковным делам, то его следует терпеть один или от силы два дня. Однако, доходами, которые находились под запретом, он пользоваться не должен, пока они не сообщат обо всём этом цезарю и не узнают его волю.

Это решение пришлось сильно не по нраву господину Гартвигу и его людям, ибо он рассчитывал на то, что сможет свободно распоряжаться епископскими доходами. Он начал жестоко укорять графа Адольфа, который по поручению императора держал не только Штаденское графство, но и большую часть остальных владений епископа, и назвал графа грабителем церкви. А Адольф, видя, что подвергся незаконному церковному взысканию, обратился с апелляцией к апостольскому престолу. Затем господин архиепископ, созвав церковный собор, просил дать совет — что ему следует делать в подобных обстоятельствах. И вот, получив ответ, он отлучил от церкви всех своих противников и запретил богослужение не только в столице своего прихода, но и во всём своём диоцезе, чем не только обременил церковь, но и вызвал против себя ещё больший гнев своих противников. Но, поскольку сыны века сего догадливее сынов света в своём роде[591], те попытались поразить этого Гартвига собственным приговором. Ибо Адольф, придя в Бремен в отсутствие архиепископа, после соответствующим образом сделанной апелляции заявил, что отлучён от церкви незаконно и что он не откажется от церковных доходов, которыми, пока он был в крестовом походе, господин император запретил пользоваться и которые после его возвращения передал ему в руки, если только господин император не изменит это своей властью. Он заявил также, что заслужил скорее милость, нежели гнев, ибо всегда был верным и преданным сыном не только господина архиепископа, но и всей церкви, и что именно благодаря ему святой Пётр вернул себе не только Штаде, но и дитмарсов, которые перешли к Датскому королевству[592].

В ходе этих раздоров позиции церкви были сильно ослаблены, особенно же из-за действия льстецов, желавших угодить и тем, и другим. Ибо те, кто стоял на стороне графа, говорили, что это отлучение не имеет силы из-за своевременно сделанной апелляции. А те, которые были на стороне архиепископа, ничего не могли на это возразить и потому говорили, что граф отлучён по другим причинам. Но тот утверждал, что отлучён исключительно по указанным в апелляции основаниям. Итак, когда город Бремен долгое время страдал от этой напасти и смрад от трупов, которые лежали на кладбищах без погребения, стал сильно вредить людям, приговор, наконец, был смягчён. В кафедральной церкви должно было состояться богослужение, и там должен был собраться весь город; но граф вместе с городским фогтом и некоторыми видными горожанами, которые собирали указанные доходы, должны были остаться под отлучением, и никто не мог служить мессу в их присутствии. Это, конечно, не могло остаться без конфликта. Ибо те, упорствуя в своём мнении, отказывались признавать себя отлучёнными, так что люди графа вступали с ним в общение не только в Гамбурге, но и во всех приходах и крепостях. А другие в Бремене, удерживая народ в церкви на рынке, ибо их карман был пуст, служили мессу прямо на виду у архиепископа и каноников, «и было новое их заблуждение хуже прежнего»[593]. Что мне сказать об этих канониках? Они были изгнаны из собственных домой и могли жить разве что в церквях и хозяйственных постройках, ибо люди говорили им: «Вы против императора и хотите сдать город, а потому мы не потерпим вас в этом городе». Всё это произошло из-за отсутствия императора, который тогда был в Апулии. Когда же он вернулся, то господин архиепископ за 600 марок заслужил его милость, а граф получил графство Штаденское в лен вместе с третьей частью доходов. И отлучение было полностью снято.

23. О перенесении Бернварда, епископа Хильдесхайма. В эти же дни господин Дитрих, аббат блаженного архангела Михаила в Хильдесхайме, отправился в Рим к могилам святых апостолов Петра и Павла. С величайшим благоговением почтив их память, он обратился к ним со смиреннейшей просьбой, чтобы через их наместника, господина папу Целестина, и властью святой римской церкви Бернвард[594], некогда епископ Хильдесхайма, сперва основатель, а затем заступник перед Богом монастыря блаженного архангела Михаила, был причислен к лику святых. Поскольку о святости этого уже давно лежавшего в могиле мужа свидетельствуют изгнанные бесы, прозревшие слепые и исцелённые паралитики, то вся церковь должна оказать уважение его святому телу и почтить его, подняв его из праха. Идя навстречу его благоговению, то есть его справедливой просьбе, святая римская церковь, дающая благочестивое согласие на все разумные просьбы, как ввиду благоговейной просьбе аббата, так и благодаря вмешательству господина кардинала Цинтия, велела канонизировать этого епископа и, подняв из могилы его тело, почитать его среди мощей прочих святых. Было заявлено, что церковь должна высоко чтить его и не сомневаться в том, что его заслуги защищают её перед Богом. Дело в том, что этот кардинал, направленный по каким-то срочным делам в Данию, окончив свою миссию, завернул на обратном пути в указанную церковь блаженного архангела Михаила. Он встретил там самое человечное отношение со стороны упомянутого аббата и местной братии и скоро узнал об их страстном желании произвести перенесение тела святого. Так, при его совете и поддержке те и добились исполнения своего давнего желания. Итак, поскольку кардинал усердно хлопотал перед господином папой за этого аббата и его церковь, тот не только добился желанного им решения о перенесении владыки, но и был удостоен господином папой особой чести. Так, он получил от папы митру и епископский перстень, которые должен был носить в особо торжественных случаях, и добился особой привилегии для своей церкви, согласно которой та получала всё, чего он хотел. Награждённый таким образом, аббат, получив письмо о перенесении упомянутого святого, после многих тягот в пути, наконец, с радостью вернулся домой. Итак, придя к господину епископу Берно и всему капитулу, он представил им письмо господина папы. Когда письмо было зачитано, все одобрили его содержание; аббат также встретил всеобщее одобрение не только за открытие такого богатства, но и за свою преданность и за прославление города Пресвятой Матери Божьей Марии. Итак, когда было собрана церковное собрание, они обсудили процесс перенесения мощей и назначили для этого мероприятия определённый день. Однако, завистник всех добрых дел, не желая во усугубление своей вины пройти мимо этого дела, попытался им помешать. Так, сначала господин епископ вместе с наиболее влиятельными из братьев решил поутру открыть склеп и, упреждая стечение народа, бережно собрать святые останки и без задержки пройти во время процессии. Однако затем он изменил своё намерение и ещё до рассвета вместе с аббатом и несколькими монахами тайно спустился в склеп, открыл гроб, собрал чудотворные кости в чистую тряпицу и, оставив их под охраной, вернулся к себе. А утром, когда стало известно о случившемся, братья главного капитула, возмущённые этим, сказали: «Нам нет дела до этих останков, ибо их подменили в ночной тишине костями мертвецов». И говорили они друг другу: «Кто даст нам гарантию, что вместо подлинных мощей мы не получим голову, лопатку или голень какого-нибудь злодея или обычного грешника? Нам нет дела до этого торжества, а потому вернёмся по домам». А епископу они сказали: «Поскольку ты не дал нам участвовать в этом деле, то нас не будет и на сегодняшней церемонии». Из-за такого рода пререканий перенесение было отложено, и народ, который прибыл издалека, томился в ожидании, так что одни, отчаявшись, ушли, а другие, полные раздражения, остались. Эта прелюдия, как мне кажется, возникла по следующей причине. Некогда в этом монастыре жило несколько простоватых братьев. Так вот, зная о добродетелях блаженного владыки, которыми тот славился как при жизни, так и после смерти, они испытывали большое уважение к его памяти, а потому решили перенести его самым достойным образом и облечь его мощи в золото и топазы. Проведя совещание с церковными стражами, они тайно открыли гробницу, вынесли мощи и, поместив их у себя в кельях, стали почитать, служа над ними мессы и совершая песнопения и молитвы. Когда о подобном почитании стало известно очень многим, это вызвало сильное недовольство, ибо монахи сочли это отнюдь не благоговением, но величайшей дерзостью. Те, которые почитали мощи, испугались и, желая скрыть свой поступок, тайно и самым тщательным образом вновь захоронили то сокровище, которым в тайне владели. Зная это, монахи боялись торжественно приближаться к останкам, решив сделать это только вместе с епископом. А тот, не зная об этом, по простоте сделал то, что сделал, желая оградить от давки тех, кто будет осуществлять перенесение. Подобным ухищрением, как было сказано, отец всякого коварства едва не сорвал перенесение святых останков, — несколько дней назад он устами одного одержимого уже похвалялся это сделать. Однако, благодаря посредничеству благочестивых людей, которых собралось там огромное количество, согласие, мать добродетелей, наконец, восторжествовало в своих чадах, ибо епископ под присягой заверил, что всё это сделал исключительно ради спокойствия церкви, а монахи поклялись, что вынесли подлинные мощи. Итак, когда было вынесено сокровище блаженного тела, поднялось всеобщее ликование и раздалось пение людей, которые наперебой преподносили дары и умоляли о покровительстве столь видного заступника. Мощи епископа были доставлены в святую церковь Пресвятой Девы Марии, в которой этот святой во времена своего епископства очень славил эту царицу славы божественными песнопениями. И, поскольку он славил её как подобало, она возвеличила его в этой церкви Божьей. Итак, после того как была воздана похвала Богу, голову и правую руку епископа со славой положили в скринии этой церкви, — причём голова была с удивительным мастерством украшена драгоценными камнями и золотом, — а остальное тело доставили в церковь блаженного архангела Михаила. Это перенесение, — оно не обошлось без чудесных знамений, — было проведено епископом Берно в 6-й год его пребывания в должности, в 1194 году от воплощения Слова, в 4-й год понтификата римского папы Целестина, в 7-й год правления благочестивого императора Генриха, считая со дня смерти его отца, который со славой погиб во время похода в Иерусалим, и в 4-й год его императорской власти, то есть через 188 лет[595] после погребения упомянутого святого. Всеми народами славится и превозносится имя Господа нашего Иисуса Христа, который пожелал таким образом возвыситься в своих святых в наши времена. Да пребудут без конца и края Его царство и власть во веки веков. Аминь.

24. О смерти епископа Берно и герцога Генриха. В эти же дни умер господин Берно, епископ Шверина, первым из епископов носивший этот титул[596]. Ибо это теперь его приход зовётся Шверинским, а раньше, во времена Оттонов, его называли Магнопольским. Из Магнополя престол был перенесён из-за страха перед славянами, от которых этот епископ часто терпел оскорбления. Он был поставлен над ними герцогом Генрихом и был у них первым учителем веры в наши времена. Он получал от славян удары и оплеухи, так что часто терпел насмешки и был вынужден даже приносить жертвы демонам. Однако, окрепнув с помощью Христовой, он искоренил идолопоклонство, вырубил священные рощи и вместо Гутдракко велел почитать епископа Годехарда. Поэтому он в доброй кончине окончил свой жизненный путь, будучи угоден верующим. После его смерти в сан владыки был возведён господин Брунвард[597], декан этой церкви.

Около этих дней в Брауншвейге скончался знаменитый герцог Генрих[598] и за всем трудом его, которым трудился он под солнцем[599], как и у Соломона, не последовало ничего, кроме памятного погребения рядом с его супругой, госпожой Матильдой, в церкви блаженного епископа и мученика Власия. Ибо, как свидетельствует Соломон, одна участь постигает всех; один конец у мудрости и у глупости, и мудрый умирает наравне с глупым[600]. Во всём и над всем будет благословен всемогущий Бог, и, доколе пребывает солнце, будет передаваться имя Его[601].

О достохвальный князь, ты, радуясь, уже поднялся на небо!

Ты был почитателем мира, а ныне царь царей,

Который один правит в вечности, даровал тебе истинное богатство.

Доблесть твоя и благочестие сияют повсюду,

А равно благородство нравов и цвет красоты.

Ради почитания Христа ты укротил славян,

Которые благодаря наставникам презирают ныне ярость Сатаны

И стремятся обращать своё лицо к почитанию Бога.

Ты основал множество церквей.

Нет такого народа, который не восхищался бы тобою,

Вспоминая сделанное тобою добро. Тебя знает даже далёкая Туле[602],

И дарит тебе своё добро. Тебя превозносит Греция;

Иерусалим, видя все твои благочестивые обеты,

Почитает тебя вместе со своим королём и патриархом.

Правда, помимо этих достоинств не было недостатка и в угрюмой зависти,

Но за мирские невзгоды ты получил награду на том свете.

Так пусть же богатая награда достанется тебе и твоей супруге,

Которая столь усердно служила Христу.

Пусть благословение всевышнего не покидает твоих потомков,

И пусть по воле Христовой правят те, кого ты родил!

25. О втором походе. При всём этом гнев Его не отвратился, и рука Его ещё была простёрта[603]. Ибо из-за наших грехов, которые ежедневно возрастали и переросли уже самих нас, ещё не пришло время миловать. Так что Сион до сих пор был в плену и попирался ногами язычников. Но ты, Господи, восстанешь и помилуешь Сион! О если бы, наконец, настало время, когда ты его помилуешь! Тем не менее, следует полагаться на твоё милосердие, о благочестивейший отец, на то, что скоро придёт время миловать. Ведь сколько сынов твоих, Господи, приняло преданное участие в первом походе ради освобождения Сиона, сколько славных и великих королей и князей претерпели смерть и изгнание ради тебя! И пусть не все упорствовали с равной преданностью, ты всё таки нашёл в твоих, которых избрал, угодную тебе жертву. Что мне сказать о ряде славных епископов? Они со всей преданностью участвовали в этом походе и, став примером для многих, воодушевляли их как проповедью, так и делами. Также священники посредством своих служб и увещеваний приносили Господу спасительную жертву и вместе с большим количеством каноников сильно укрепляли народ Божий. Да будет угодна тебе, о Христос, преданность твоей невесты, святой церкви, да будут угодны тебе твои верующие, в которых, — хоть их труды и не исполнились, — ты всё таки нашёл веру в Израиле. Ибо мы не знаем иного Бога, кроме тебя, Господи, и уповаем на тебя, ибо хотя ты порой справедливо гневаешься на нас, но по сути своей ты скорее склонен к добру, и даже в гневе не оставляешь твоего милосердия. Так соберитесь же воедино, дети земли и сыны человеческие, богатые и бедные, и угодите Господу! Возьмите оружие Божье, то есть знак победоноснейшего Креста, для одоления Его врагов, как видимых, так и невидимых! Услышьте призыв певца псалмов: «Если сегодня услышите глас Господа, не ожесточайте сердца ваши»[604]. Этот глас, как мы надеемся, услышал прежде император Генрих. И, хоть фактически он так и не успел принять крест, мы не сомневаемся, что он, движимый милосердием, принял его духовно. Ибо также как отец его организовал первый крестовый поход, так он ревностно предпринял второй. Получив на хофтаге в Страсбурге письма господина папы Целестина, переданные ему кардиналом Григорием, он со всей преданностью заявил, что отправится в крестовый поход. Он также отправил достойных послов в Апулию к господину канцлеру Конраду, который тогда занимался там делами императора, велев ему со всей энергией приготовить для похода, который должен был состояться в следующем году, всё необходимое, а именно, золото, хлеб, вино и многочисленный флот. Воспылав тем же рвением, знак Господних страданий во искупление своих грехов приняли в это время очень многие магнаты и рыцари, а именно, Генрих, пфальцграф Рейнский, Отто, маркграф Бранденбурга, — который, впрочем, так и не отправился в поход, получив специальное разрешение от господина папы, — Генрих[605], герцог Брабанта, Герман, ландграф Тюрингии, Вальрам[606], граф Лимбурга, Адольф, граф Шауэнбурга, а также герцог Австрии[607], Гартвиг, архиепископ Бременский, Рудольф[608], епископ Вердена, и многие другие. Многие, получив от упомянутого кардинала увещевательные письма господина папы, распространили их по городам и многочисленным приходам. Так что некоторые люди, прочитав эти письма, тут же воспылали желанием защитить Святую землю и также приняли победный знак Господних страданий. В том числе в Любеке из зажиточных горожан крест приняло около 400 мужей. Итак, пылая ревностью христианского благоговения, все они как один, богатые и бедные, решили отправиться в поход будущим летом. Сам император поспешил в Апулию[609], чтобы лично организовать этот поход, с тем большим рвением, чем более он хотел быть готовым к моменту прибытия остальных пилигримов. Но Левиафан, чьи жилы на бёдрах переплетены[610], попытался этому помешать. В результате там началась страшная война[611]. Дело в том, что супруга императора разошлась с ним во мнении, и знать этой страны составила против него крупный заговор, в котором приняли участие также родственники императрицы. Мы не можем рассказать обо всём этом подробно, ибо преследуем иные цели, а потому оставим это другим историкам.

26. О пути пилигримов. Итак, когда настало время, когда короли обычно отправляются на войну[612], святой народ, то есть народ христиан, королевский род и высшие священнослужители смиренно отправились в крестовый поход или странствие против легиона Сатаны, одни передвигаясь по морю, а другие — по суше. Тем, которые шли по морю, благодаря Божьей милости дул попутный ветер, а те, которые двигались по суше, успешно шли по царскому пути. Придя в Италию, в область Беневента, они встретили со стороны жителей этого края некоторое расположение, ибо те продавали им продовольствие и щедро оказывали прочие услуги, но втайне не переставали им вредить. А некоторые оскорбляли их прямо в лицо, говоря: «Тот путь, которым вы идёте, полон суеверий и ненавистен Богу, ибо вы только с виду кажетесь пилигримами и ревнителями благочестия, а по сути являетесь хищными волками. Ведь вы сражаетесь не ради небесного императора, но ради земного, и вместе с ним хотите ограбить всю Апулию и Сицилию». И воины Христовы не знали теперь, что им делать — то ли продолжать путь, то ли вернуться назад. Ибо от таких слов сердца многих растаяли, как тает воск от огня[613]. Они боялись измены и опасались лишиться жизни и имущества, если пойдут дальше. «Но хитрость искусителя не смогла помешать им». Ибо Господь не оставляет своих, но укрепляет их твёрдость в их намерении. В это же время в Апулии, как было сказано, находился император, удержанный там различными неприятностями и битвами. Ибо ему стало известно о предательстве императрицы и прочей знати этой страны. Поэтому, расходуя на содержание войска груды золота, он привлекал к себе всякого храброго и крепкого мужа. И вышло, что он схватил-таки всех своих противников и учинил над ними достойную расправу. Так, тому, кого они выдвинули королём вместо него[614], он надел на голову корону и прибил её к его голове острейшими гвоздями. Других же он велел или повесить, или сжечь, или подвергнуть каким-либо иным карам. После этого он созвал в Палермо, королевской столице, генеральный хофтаг и, войдя в собрание, обратился ко всем с такой речью: «Мы знаем, что всем вам было известно о направленной против нас нечестивой измене. Но, поскольку мы с Божьей помощью схватили, одолели и наказали, как виновных в оскорблении величества, главарей этого безумия, обманувших нашу милость, то наша императорская кротость побуждает нас ограничиться этим и никому более не мстить. Итак, мы искренне прощаем за участие в этом гнусном заговоре всё королевство, прощаем тот факт, что вы избрали вместо нас другого короля и покушались на нашу жизнь. Так будьте же впредь сынами мира, и Бог мира да пребудет с вами». Подобными речами он снискал искреннее расположение этого королевства, так что с тех пор эта страна успокоилась. Однако, он тяжело заболел, и эта болезнь терзала его до самой смерти.

Между тем, приблизилось войско пилигримов и граф Адольф прибыл, чтобы приветствовать императора с наиболее влиятельными из вельмож. А тот, сильно радуясь их приходу, весьма торжественно их принял и оказал самое человечное отношение. Как раз в это время флот пилигримов, который Господь сохранил невредимым во время очень трудного пути по бескрайнему морю, подгоняемый попутным ветром, в составе 44 кораблей радостно прибыл в Мессину, город на Сицилии. Их приход доставил несказанную радость как императору, так и всем немцам, которые съехались туда ради предстоящей войны. А император собрал для наказания своих врагов огромное войско из Швабии, Баварии, Франконии и других народов в составе примерно 60 000 человек. Все лучшие среди них, в том числе все люди императора[615] вместе с господином канцлером Конрадом, приняли самое деятельное участие в этом походе. Поскольку император уже давно находился в Апулии, то он лучше всех подготовился к этому походу. Так, помимо обычной утвари и огромных богатств, которые он впоследствии щедро раздал, только золотые и серебряные сосуды, в которых ему каждый день подавали на стол еду и питьё, стоили до 1000 марок. Сам канцлер, назначенный в этом походе священником и епископом[616], отправился в путь в радостном настроении, неся с собой огромные богатства, предназначенные императором для воинов, которые будут мужественно сражаться в битвах за Господа. Итак, отправившись из города Мессины около дня св. Эгидия[617], они с величайшим спокойствием и не потеряв ни одного корабля, в день св. Маврикия[618] прибыли в гавань Акко. Правда, перед этим канцлер вместе с графом Адольфом и другими друзьями заехал на Кипр, чтобы короновать короля[619] этого острова короной, которую ему послал господин император. Дело в том, что этот король, находясь прежде под властью константинопольского императора, страстно просил славнейшего римского августа короновать его для увеличения своей славы. Итак, с блеском придя туда, Конрад с блеском был принят и, встретив самое доброе отношение, исполнил то дело, ради которого и прибыл. Затем, после того как его, а также всех его людей одарили ценнейшими подарками, как то и подобало королевскому величию, он благополучно прибыл в Акко.

Ещё находясь на Кипре, он был поражён печальной вестью о смерти Генриха[620], графа Шампани и короля Иерусалима, который за несколько дней до этого скончался внезапной и неожиданной смертью. Ибо сарацины, сделав набег, осадили город Яффу. А названный король, услышав об этом, тут же схватился за оружие, чтобы оказать городу помощь. Христиане же, полагаясь на свою храбрость больше, чем на Господа, открыли ворота и начали рубить врагов. Но те, оказав яростное сопротивление, обратили их в бегство. Когда же христиане хотели укрыться в городе, те, которые оставались внутри, боясь вражеского вторжения, закрыли створки ворот, чем обрекли своих братьев на страшную резню. Когда те были убиты, сарацины, атаковав город, взяли его и всех немцев, которые были внутри, перебили. Так вышло, что и внутри, и снаружи погибли одни только немцы. Это, как говорят, произошло из-за измены бывших там итальянцев и англичан. Впрочем, Бог по заслугам наказал их, ибо эти грешники, хоть и сохранили свои жизни, но были лишены владений и собственности, а немцы считались в своей смерти победителями. Король, видя, что уже ничем не может помочь этим людям, вернулся в Акко, вошёл в свой дворец и, в то время как в одиночестве стоял у окна, наслаждаясь свежим воздухом, вдруг упал и, сломав шею, испустил дух. Говорят, что он был наказан Богом за то, что не был рад прибытию немцев и не хотел, чтобы они освободили Святую землю, если бы так было угодно Богу. Итак, прибыв в это самое время в Акко, пилигримы, услышав о гибели братьев, взялись за оружие, рассчитывая, что им при посредничестве Христа, возможно, удастся разбить врагов и отобрать добычу. Но те, разрушив город, вернулись домой с пленниками и богатой добычей, так что наши ни с чем возвратились в Акко.

27. Об успехах пилигримов. Итак, когда флот и прибывшие сыны Божьи собрались воедино, возникла немалая радость по поводу соединения и благоговения такой великой церкви, собравшейся там во Христе. Ибо услышал Сион и возрадовался, и возликовали сыны Иуды[621]. Но не земной Сион, который до сих пор находился в плену у несчастной дочери Вавилона, а жители Акко и Тира, которые прежде не были народом Божьим, а теперь стали сонаследниками Христа и сынами Божьими. В гимнах и молитвах они благословляли Господа, умоляя Его внять их благоговению и достойно отомстить врагам Креста. Враги же, напротив, были поражены немалым страхом, боясь, как бы не последовало их изгнание и освобождение Святой земли. Поэтому, услышав о приходе наших, они покинули многие укреплённые места, которые населяли прежде, уверенные в своей безопасности, и перешли в более укреплённые селения. Итак, когда войско, как было сказано, соединилось, они все разом направились к Тиру. Там, сделав смотр своим силам и оружию, они направили полки против Сидона. Всадники отправились по суше, а остальные — по морю. Итак, придя в Сидон, они застали его лишённым жителей и имущества. Там можно было видеть дома из камня и кедра, украшенные различными украшениями, которые были со славой заселены, а теперь лежали в руинах. Сколько было там тех, которые стойла для коней делали из кедра и употребляли его в пищу? Итак, разрушив Сидон, они направились к сидонской Сарепте[622]. Поступив с ней точно также, они прибыли к Фонту Орторуму, а затем обратили лицо к Бериту. Местные жители оставили этот город, но в примыкавшей к городу великолепной крепости разместили храбрейших мужей и свезли туда множество продовольствия и оружия. Итак, увидев, что против них прибыло сухопутное войско, — флот ещё не был виден, — защитники замка, отворив ворота, все как один высыпали против него. Заметив это, наши, призвав помощь с неба, храбро бросились на врагов. И вот, произошла битва, в которой счастье было то на одной стороне, то на другой. А граф Адольф вместе с одним благородным мужем, Бернгардом фон Хорстмаром, тайно укрылся в засаде, ожидая исхода событий. И вот, он увидел, как вдали показался правитель[623] этого замка на горячем коне, из тех, что называют «декстрарии», и стал хвастливо грозиться перебить очень многих. Итак, улучив подходящий момент, когда враг подобрался поближе, граф внезапно выскочил из засады, бросился на него и поверг на землю и коня, и всадника. А тот, упав, едва не лишился чувств и, оглушённый внезапным падением, озирался в поисках помощи, но не находил её. Наконец, придя в себя, он попытался собраться с силами и подняться, но вновь был повален на землю ногами своего коня. В третий раз вышло так: собравшись с силами, он попытался руками сдержать своего коня. Но и в третий раз он упал, причём кольчуга его обнажилась в районе пупа, так что стоявший рядом враг тут же пронзил его своим копьём, — второго удара не потребовалось. Между тем, среди врагов поднялось смятение, и они бросились на помощь своему вождю. Но, в то время как граф со своими людьми оказывал им мужественное сопротивление, в плен были взяты два знатных противника, после чего остальные оставили их в покое[624]. Граф Адольф, которому Господь оказал помощь и который сам едва избежал опасности, очень прославился после этого случая. Пока всё это происходило таким образом, флот, подгоняемый попутным ветром, благополучно прибыл в оставленный город, в котором оставались только пленные христиане. Увидев четырёхугольные паруса, те поняли, что это — христианское войско. Один из них, подойдя к башне, которая была выше и прочнее остальных, тайно открыл ворота каким-то приспособлением, а затем лёгкими шагами и затаив дыхание поднялся наверх, где застал тюремных стражей спящими. Напав на них, он убил стражей, так что их крепкий сон превратился в смертный. Схватив знамя, он, как мог, знаками призвал моряков занять город. Увидев в этом перст Божий, наши тут же высадились и заняли берег. А канцлер, который был вместе с ними, как можно быстрее захватил названный замок. Враги, устрашённые дурным знаком, — ибо после гибели предводителя и падения башни рухнули все их надежды, и храбрость покинула их, — разбежались по пустынным и непроходимым местам, полагая, что ничто уже не спасёт их, кроме гор, пещер и каменных россыпей. А слуги Христовы радостно вступили в город и замок. Они нашли там вино, пшеницу и прочие продукты питания в таком изобилии, что всего этого могло хватить местным жителям на три года. А дротиков, пращей и луков там было столько, что ими можно было нагрузить два больших корабля. Ибо Берит был крупнейшим и наиболее укреплённым городом этого края. Поскольку он располагал отличной морской гаванью, то являлся для всех входом и выходом, и ни один корабль или галера не могли пройти мимо, не зайдя в его гавань добровольно или по принуждению. Потому и вышло, что со дня падения Сирии[625] и до этого времени Саладин вывел из этой крепости 19 000 пленных христиан. Этот город имеет также то преимущество, что там коронуются все цари этой страны. Поэтому и Саладин, когда захватил его, короновался там и был провозглашён царём Иерусалима или Вавилона.

Когда войско находилось там и восстанавливало стены разрушенного города, до него дошла грустная весть о смерти императора[626]. Она сильно опечалила народ Божий. Руки храбрых мужей опустились, ибо, как то обычно бывает в подобных обстоятельствах, один боялся потерять свою должность, другой — лен, третий — наследство, так что об этом были мысли почти всех. Одному приходило в голову, что если бы он был дома, то ему непременно досталась бы императорская корона. Другой боялся враждебного ему правительства и, чем большим было расстройство, тем сильнее он надеялся на войну, а не на мирное разрешение конфликта, чтобы, примкнув к той или иной партии, любым способом обеспечить свою выгоду. Но посреди этих шатаний не было недостатка и в здравом смысле, который рассеял зачатки нечестия и укрепил пилигримов в их начинании. Ибо князья, проведя совещание, постановили, что все присутствовавшие там первые лица королевства должны принести клятву верности сыну императора. В результате волнение улеглось.

Там же состоялось и ещё одно собрание — по поводу того, кто станет следующим королём Иерусалима, ибо прежний король, как было сказано, скончался. Наиболее подходящим для этого все сочли короля Тира[627]. Будучи призван, он с достоинством пришёл к ним и, женившись на королеве-вдове[628], был провозглашён всеми королём Иерусалимским. Во всём этом активное участие принял князь Антиохии[629], который прибыл туда с большим войском из своих земель и, одержав ряд успехов, собирался уже вернуться домой. Желая заранее сообщить своим людям о том, что было сделано, он послал к ним голубя.

Здесь я отнюдь не ради смеха хочу добавить кое-что об обычае, забавным образом заимствованном у язычников, которые, будучи умнее в этом поколении сынов света[630], выдумывают много такого, чего наши не знают, если только случайно не научатся этому от них. Так, уходя по какому-либо делу, они обычно берут с собой голубей, чьи яйца или недавно вылупившихся птенцов держат дома, и, если вдруг захотят в пути спешно послать ту или иную весть, то просто привязывают письмо под грудку голубя и выпускают его. А тот спешно летит к своим и быстро приносит друзьям желанную весть. Так что упомянутый князь, воспользовавшись этой хитростью, через голубя очень быстро сообщил своим людям обо всём, что случилось. А те, узнав, что Сидон разрушен, а Берит взят, сделав набег, решили испытать, не удастся ли и им одержать верх над врагами. Итак, когда князья попрощались, князь Антиохии отправился домой и, распустив паруса, устремился к Лаодикее[631]; жители этого города, поражённые страхом небесным, обратились в бегство, устремившись в горы и поля. А князь вошёл в Лаодикею и, разместив там воинов, сделал её христианской крепостью. Жители Габалы[632], узнав о приходе антиохийцев, были поражены тем же страхом и, бросив свои жилища, также обратились в бегство. А князь, придя туда, и этот город присоединил к владениям христиан.

28. Об осаде Торона. Итак, когда Господь укрепил свой народ и подтвердил слова, сказанные им своим людям через пророка: «Как утешает мать своих сыновей, так утешу я вас»[633], рабов Божьих охватило великое ликование и духовная радость. Ведь это пророчество действительно исполнилось в них, ибо всё содействовало им ко благу[634], и потому вся земля наслаждалась свободой. Поскольку они владели всем побережьем, то во всей Сирии не было места, куда не могло бы добраться их войско, так что все были окрылены надеждой в самое ближайшее время стать жителями святого града. Однако, всё вышло совсем не так, и опять-таки из-за наших грехов. Тяжело вспоминать об этом, и только порядок изложения побуждает нас это сделать. Итак, когда был восстановлен город Берит или, как предпочитают другие, Барут и вновь заселён жителями, войско Господне вернулось в Тир[635] по той же дороге, по какой и пришло. Проведя там какое-то время, вся армия по решению и повелению князей направилась к замку под названием Торон[636], который был расположен неподалёку и отстоял от Тира на расстояние примерно одного дня пути. Итак, придя туда, они подвергли замок тяжёлой осаде. Поскольку это место было чрезвычайно обрывистым и практически неприступным, они попытались применить здесь новый вид осады, совершенно неизвестный врагам. Ибо там было несколько мужей из Саксонии, которым был известен способ, каким выдалбливают богатую серебром гору в районе Гослара, известную очень многим[637]. Итак, с большим трудом и чрезвычайными расходами они приступили к этому делу, причём руководители работ вели себя чрезвычайно бдительно, а рабочие по всему лагерю работали в несколько смен. Когда они долбили таким образом гору, применяя для этого дела огонь, стены начали падать, и враги в страхе не знали, что делать, ибо видели, что замок рушится и без всякого разрушения стен. В итоге, они тем же способом начали рыть траншеи, но их усилия ни к чему не привели. Когда работы продолжались уже целый месяц, а враги так и не нашли способа им помешать, они, придя в отчаяние, стали говорить друг другу: «О мужи, о братья! Что нам делать? Как избежать смерти? Точно также погибли наши братья и родственники в Акко, когда, однажды, 4000 мужам на наших глазах вынесли смертный приговор[638]. Так позаботимся же о нас и наших детях. Ведь эти люди чрезвычайно упорны, гневливы и жадны до нашей крови. Так вот, нам кажется разумным просить их о мире, если только мы сможем на тех или иных условиях сохранить наши жизни». Они часто в тревоге повторяли это на своих собраниях, и вот, наконец, однажды, стоявшие на стене враги обратились к нашим, которые несли стражу напротив них, с такими словами: «Мы просим вас дать нам возможность переговорить с вами». Когда это было сделано, они сказали: «Сделайте милость и ответьте нам на некоторые вопросы, которые сильно нас интересуют. Кто ваш господин и кому принадлежит тот лагерь, что расположен напротив нас?». А те отвечали: «Лагерь, что вы видите, принадлежит Генриху, пфальцграфу Рейнскому, сыну герцога Генриха, знаменитого князя, а мы — его слуги». Тогда враги продолжали: «Мы хотели бы, если это возможно, переговорить с вашим господином». Наши возразили на это: «О чём вы хотите говорить с нашим господином, когда вы нарушители мира и враги правды». А те отвечали: «Мы как раз и хотим говорить о правде и о мире». Что же далее? По их просьбе к ним вышел пфальцграф и обменялся с ними рукопожатием. Тогда послы сказали: «Мы сильно страдаем от этой осады, а потому просим тебя, о славный князь, проводить нас в собрание князей, где мы могли бы договориться с ними о сдаче замка и о нашем спасении». Им, в кратких словах, герой ответствовал так[639]: «Следует полагаться на милость князей, а потому вы и без нашего сопровождения можете предстать перед ними, но, поскольку мудрый человек всё должен делать разумно, то я сначала сообщу им ваши слова, а затем как можно быстрее вернусь к вам». С этими словами он ушёл и открыл их желание своему тёзке, герцогу Брабанта, который был назначен всеми предводителем войска. Когда наши узнали об их намерении и им стало известно, что речь пойдёт о сдаче замка, они, дав слово, привели в лагерь семерых вождей этого замка. Когда были созваны князья, послам дали возможность говорить о своём деле: «Мы, — сказали они, — просим вашу милость проявить к нам терпение и, помня о христианской религии, которая, как вы говорите, призывает ко всеобщей любви, применить её к нам, как то подобает благочестивым мужам. Ибо мы, хоть и не являемся христианами, но не живём без религии. Ведь мы, как полагаем, происходим от Авраама, и называемся сарацинами по имени его жены Сары. Если следует верить, что ваш Христос — воистину Бог и человек, который освободил вас на кресте, из-за чего вы и почитаете изображение креста, то его можно применить также и к нам. Действительно, хоть наши религии и различны, но у нас — один создатель и один отец, а потому мы с вами братья, пусть не по исповеданию, но по принадлежности к роду людскому. Так вспомните же об отце, пощадите братьев, и пусть всё наше будет вашим, если только у нас будет возможность жить вместе с вами. Нам нечего больше добавить о себе, разве что поведать вам о нашем нынешнем положении. В замке, что вы видите, мы располагаем властью, ибо происходим среди наших из знатного рода. Так сделайте нас вашими пленниками, ибо за наше освобождение вы сможете получить не только огромные богатства, но и возвратить большое количество пленных христиан. Относительно же тех, которые находятся в замке, если вам угодно, примите такое решение: пусть они уйдут, оставив там всё своё добро, и унесут с собой лишь простую и ничего не стоящую одежду. Если же выяснится, что кто-то несёт с собой золото, драгоценные камни, дорогие одежды или что-то ещё помимо разрешённого, то пусть ему тут же отрубят голову. Вот что мы вам предлагаем, ибо не просим для себя ничего, кроме жизни. Замок будет ваш, если только вы разрешите нам уйти». Подобное предложение пришлось по вкусу князьям, которые говорили между собой, что в случае сдачи этого замка им легко удастся овладеть также двумя другими соседними крепостями, из которых одна называлась по-французски Бельфор[640], что означает «прекрасная крепость», а другая — …[641] Итак, между ними был заключён мир, а замок [на время оставлен в покое], чтобы начатое дело имело лучший исход. Тем не менее, послали к господину канцлеру, чтобы он подтвердил принятое решение. Но тот просил его извинить по причине физической слабости, и мирный договор остался неутверждённым. Были, правда, и такие, которые возражали против этого решения и предлагали силой одолеть врагов. «Если бы, — говорили они, — мы одолели их силой, то никто более не смог бы противостоять нам, ибо падение столь укреплённого замка внушило бы прочим величайший ужас, так что это отозвалось бы в ушах всех, желающих оказать нам сопротивление». Так они говорили. Но большинство радовалось миру. Тем не менее, единства в отношении мира не было, ибо не во всех царила любовь. Между тем, граф Адольф, желая устрашить души противников, отвёл тех, которые говорили с князьями, ко рвам, чтобы они яснее увидели ту опасность, которая им угрожала. Когда это произошло и наши не были едины во мнении, некоторые из них взялись за оружие и стали посредством луков и осадных машин тревожить защитников замка. Те, видя, что их атакуют, сами стали метать камни и стрелы, и одних ранили, а других убили. Так одни сражались, а другие пребывали в мире, одни плакали с плачущими, а другие радовались с радующимимся[642]. Однако мир, в конце концов, возобладал, и жестокая смута улеглась. После того как в течение нескольких дней шли переговоры, был заключён мирный договор; канцлер распорядился, чтобы были даны заложники и, только после того как они выполнят обещанное, им разрешат вернуться домой.

29. Продолжение. Итак, когда дело было улажено, они по порядку рассказали обо всём своим землякам. Однако тем подобные условия пришлись не по душе, и между ними возник яростный спор. Так, одни говорили, что эти условия нельзя исполнять, а другие, воодушевляя друг друга, говорили: «Разве не удержим мы сильно укреплённый замок, снабжённый храбрыми мужами и оружием? Давайте держаться вместе, чтобы иметь возможность силу отражать силой». Далее, зная о раздоре, возникшем среди князей, они решили не соблюдать обещанное и разорвать заключённый договор. Итак, мир был расторгнут, и они вновь взялись за оружие, поднявшись не для исполнения договора, но для борьбы с нашими. Наши, в свою очередь, также приготовились к сопротивлению и вновь взялись за осадную технику и прочие военные приспособления. А защитники замка, не обращая внимания на заложников, с этого дня пытались защищаться изо всех сил. Причём наши действовали не слишком успешно, тогда как враги всё больше и больше брали над ними верх. Так, употребив дьявольскую хитрость, они разрушили тот ров, на который наши возлагали все свои надежды, так что его защитники либо сгорели в нём, либо погибли от меча. Некоторые были взяты в плен, после чего им отрубили головы и сбросили со стен. «Вот до чего сограждан распри их довели»[643]. Ибо те действовали единодушно, а эти, не будучи едины во мнении, отчасти сражались, отчасти занимались другими делами. Поскольку охладела любовь их[644] и они духовно возвратились в Египет, то ощутили теперь, что египтяне, то есть сыны мрака, поднялись против них. Ибо большинство из них оставили то намерение, согласно которому их называли святыми, и бессильно лежали теперь, опутанные грехами. Ведь сколько было таких, которые оставили ради Христа своих законных жён, а теперь пользовались услугами блудниц? Ибо они взяли их с собой для услужения якобы по необходимости и под видом благочестия, но позднее, когда Господь разгневался и они пали перед врагами, признали в них моавитянок, из-за которых некогда погрешил Израиль[645]. А сколько было таких, которые пришли туда словно праведники, а сами, обогатившись за счёт своих кораблей, служили скорее жадности, нежели воинству Христову? А что мне сказать о преданных высокомерию людях, которые в пустом тщеславии возносились над своими соратниками и не желали равняться в походе с теми, кого считали товарищами дома? Когда Господь говорит: «Научитесь от меня, ибо я кроток и смирен сердцем»[646], то как можно было победить с помощью таких людей, которые не имея страха Божьего и, преисполненные духом гордыни, показывают себя скорее врагами Христа, нежели его учениками? Но я прошу прощения, ибо пишу это не для того, чтобы кого-нибудь оскорбить, но лишь взываю к возлюбленным [братьям] во Христе. А теперь вернёмся к теме.

Среди народа Божьего закончилось продовольствие, и им пришлось послать в Тир за продуктами питания. Из-за страха перед врагами это посольство состояло не из нескольких человек, но было весьма внушительным. Итак, войско разделилось, ибо одна его часть, — под названием «караван», — ушла, а другая осталась охранять лагерь. После того как одни ушли, оставшиеся ждали их возвращения с величайшим нетерпением, ибо одни из них страдали от недостатка пищи, а другие опасались за собственную безопасность. Вскоре в лагере распространился слух, будто против них идёт Саффадин[647] с несметным войском из Персии, Мидии и Дамаска, грозясь истребить их и освободить замок. Посреди этих волнений в лагере канцлера протрубили трубы, сообщив о прибытии каравана. Все чрезвычайно обрадовались и с радостью встретили своих товарищей. Итак, узнав, что им угрожают враги, князья в канун Очищения Пресвятой Девы[648] провели совещание и велели объявить по лагерю, чтобы поутру все были готовы вступить в битву с врагами. Итак, всех охватила сильная радость и ликование. Все ободряли друг друга, говоря, что хотят или победить или умереть во имя Христа. Когда все, надеясь на завтрашнее спасение, смиренно приготовились к битве, среди братьев вдруг пошли разговоры, что все люди канцлера и других князей, нагрузив на вьючной скот всё своё добро, отправились в Тир. Все были очень напуганы этой новостью и также начали спешно собирать свои вещи, грузить их на верблюдов и друг за другом, кто верхом, а кто пешком, бежать вслед за ними. Итак, среди беглецов поднялась суматоха, ибо они вполне заслужили подобную перемену, боясь потерять своё добро. А сколько там осталось больных? Сколько раненых? Оставленные на милость врага, они почти все приняли смерть мучеников. Впрочем, некоторые из них, напуганные всеобщим бегством, также бежали. Повсюду царили страх и малодушие: одних покинуло мужество, а других собственная слепота вела по бездорожью. Одних беглецов Господь решил пощадить, а других преследовал Его гнев. Между тем, не было недостатка и в непогоде, ибо разыгралась буря, которая преследовала беглецов громом и молниями, проливным дождём и градом с неба. Итак, когда осада была снята, они вернулись в Тир и Акко. Затем, испуганные слухами о смерти императора, они начали поговаривать о возвращении домой и решили распорядиться относительно положения тех, которые оставались, выдав нуждавшимся продовольствие и оружие, которых было в достатке. Итак, когда настал март, почти все князья вместе с лучшими представителями народа подняли паруса и, пользуясь попутным ветром, вернулись домой. Однако, епископы Майнца и Вердена[649], а также некоторые из вельмож остались вместе с народом Божьим, ожидая от Господа милосердия и утешения. Майнцского владыки там, правда, в ту пору не было, ибо он находился в Армении ради коронации царя этой страны[650]. Впрочем, это дело было поручено канцлеру, который, как было сказано, то же самое совершил на Кипре. Но, когда он был в Берите, князья решили, чтобы канцлер остался, а эту обязанность исполнил вместо него архиепископ Майнцский и, возложив корону, короновал этого царя в качестве вассала Римской империи. Ибо этот царь стремился к этому всеми способами. Так, услышав о доблести народа Божьего, — ибо Господь ещё до его прибытия устрашил всех его врагов, после чего пилигримы со славой овладели многими укреплёнными местами, — он, отправив достойных послов с немалыми дарами, смиренно поздравил этих князей и, письменно и на словах поведав о том, с каким нетерпением ожидает их прибытия, заявил, что готов подчиниться Римской империи, если примет от посла императора долгожданную корону. Да будет прославлена римская церковь, которая по милости Христовой расширяется не только в духовном смысле, но и в земном, так что даже заморские короли стремятся быть отмеченными этим титулом. Пусть обратят на это внимание те, которые, пренебрегая названным достоинством, думают скорее об уменьшении римского мира, нежели о его расширении. Итак, когда архиепископ Майнцский, как было сказано, со славой исполнил это дело, то восстановил также мир и согласие между названным царём Армении и князем Антиохии, ибо из-за раздоров между ними церковь Божья в тех землях долгое время терпела немалые лишения.

30. Об обращении Ливонии. Думаю, что сейчас самое время предать памяти верующих и не обойти молчанием благоговение и усилия многих благочестивых мужей, которые немало потрудились среди язычников, что зовутся ливонцами, и, сея семена слова Божьего, всё сделали для того, чтобы отвратить этот народ от идолопоклонства. Мы видели, что благодаря их упорству у них оказалось немало помощников, поскольку одни желали отправиться в странствие, а другие стремились принять участие в этом деле, чтобы взрастить богатый урожай на ниве Христовой и искоренить многочисленные тернии, посеянные дьяволом. Главным зачинщиком этого дела был господин Мейнхард[651], каноник из Зегеберга, ибо слова Господа побудили его сообщить этому неверному народу о мире Господнем и постепенно зажечь в нём пламя веры. Когда этот добрый муж в течение нескольких лет ездил туда вместе с купцами и усердно занимался своими делами, то ощутил, как сильна десница Господня и как велико благоговение его слушателей. Итак, придя к Бременской церкви, во главе которой тогда стоял господин архиепископ Гартвиг, он рассказал архиепископу и главному капитулу о своём намерении и о благоговении своих слушателей, чтобы не вести начатое дело без их санкции и совета. А те, надеясь, что он, насаждая и орошая, добьётся для Господа приращения, послали его с проповедью к язычникам и, возведя в сан епископа, наделили немалой властью. Итак, сея среди своих слушателей семена Слова, этот смиренный и преданный муж, обличая и убеждая, — больше всё таки убеждая, — сломил упорство язычников и постепенно, с Божьей помощью, привлёк их сердца к тому, чего хотел, причём в не меньшей степени с помощью подарков, нежели увещеваний.

Итак, в 1186 году от воплощения Слова достопочтенный муж Мейнхард основал в Ливонии, в месте под названием Рига[652], епископскую кафедру, отданную под покровительство Пресвятой Матери Божьей Марии. Поскольку это место благодаря прекрасному положению самой страны изобиловало многими благами, там никогда не было недостатка ни в почитателях Христа, ни в прихожанах новой церкви. Ибо эта страна пригодна для земледелия, изобилует лугами и реками, богата рыбой и лесами. Господин Бертольд[653], аббат в Локкуме, оставил своё место и, стремясь сеять семена Слова среди язычников, занялся этим делом с не меньшей энергией. Поэтому, при содействии милости Божьей он стал весьма угоден некоторым язычникам. Ибо те видели в этом муже милость обращения, воздержание трезвости, умеренность терпения, добродетель воздержания, упорство проповеди и радость человечности.

Поскольку всем, и духовенству, и народу был известен образ жизни господина Бертольда, то после смерти господина Мейнхарда, который, как было сказано, «подвизался добрым подвигом и совершил славное течение»[654], все единодушно решили поставить его на место умершего. Придя в Бремен, он был посвящён в сан епископа. Кроме того, для поддержания его трудов ему предоставили в этой церкви ежегодный доход в размере 20 марок. Некоторые знатные и благородные мужи, вдохновлённые его проповедью, осенили себя знаком Святого Креста и отправились в крестовый поход для уничтожения сил язычников или, вернее, для привлечения их к почитанию Христа. Не было недостатка и в священниках и начитанных людях, которые ободряли их своими увещеваниями и обещали, что они благодаря своему упорству счастливо доберутся до земли обетованной. Но, поскольку для похода или странствия в Иерусалим тогда, казалось, не было повода, то господин папа Климент для поддержания этого дела распорядился, чтобы те, которые дали обет отправиться в Иерусалим, получили от Бога не меньшее отпущение грехов, если они согласятся принять участие в этом предприятии. Итак, собралось огромное количество прелатов, клириков, рыцарей, купцов, бедных и богатых со всей Саксонии, Вестфалии и Фризии. Приобретя в Любеке корабли, оружие и продовольствие, они отправились в Ливонию. Но, когда блаженный епископ вывел это войско против неверных, устроивших почитателям Христовым засаду, то вместе с немногими, — всего с двумя рыцарями, — попал в руки безбожников, был ими убит[655] и, как мы надеемся, увенчан славой и почестями. Ибо он всегда желал себе мученической кончины.

«Как он добился первой и высшей из наград,

Так получил и возможность одним из первых умереть».

Когда на следующий день разыскивали тела убитых, тело епископа было найдено целым и невредимым, тогда как тела остальных, — из-за сильной жары, — были покрыты мухами и кишели червями. Его с величайшей скорбью торжественно похоронили в городе Риге[656].

После этого на место умершего был поставлен господин Альберт[657], каноник из Бремена. Будучи ещё довольно молод, он тем не менее отличался большой зрелостью нравов. Поскольку он происходил из знатного рода и имел много братьев и друзей, то у него никогда не было недостатка в помощниках в винограднике Господнем. Нелегко выразить словами, какую милость он нашёл у королей и магнатов, которые оказали ему помощь деньгами, оружием, кораблями и продовольствием. Среди них свои руки Господу посвятили Андреас, архиепископ Лунда, Бернгард[658], епископ Падерборна, и Исо[659], епископ Вердена. Альберт также получил от апостольского престола разрешение брать себе помощниками в этом деле всех благочестивых и проповедующих слово Божье мужей, то ли из монашеского сословия, то ли из регулярных каноников, то ли из иных духовных лиц, кого он сочтёт нужным. Поэтому за ним и последовало огромное количество людей, в том числе большой отряд рыцарей. Поскольку он часто водил в летнее время войско против врагов Креста Христова, то подчинил себе не только ливонцев, но и другие варварские народы, так что взял у них заложников и заключил мирный договор[660]. Итак, усилиями достопочтенного мужа Альберта церковь Божья в Ливонии росла, пополняясь священниками, приходами и монастырями. Многие также, дав обет воздержания и желая лишь сражаться во имя Бога, по примеру тамплиеров отказались от всего земного и, объявив себя Христовым воинством, нашили на своих одеждах знак своего исповедания в форме меча, которым они сражались за Бога[661]. Окрепнув духовно и численно, они стали внушать сильный страх врагам Божьим. Не было недостатка и в Божьей милости, которая укрепила их веру и доказала это рядом правдивых знамений. Так, когда некоторые из неофитов были захвачены врагами своего рода, последние подарками и льстивыми уговорами попытались вновь привлечь их к прежнему заблуждению. Однако те наотрез отказались и решили твёрдо и нерушимо держаться догматов принятой ими веры. В итоге враги замучили их, предав немыслимым пыткам. Однако их исповедание придало сил очень многим, ибо большинство восславило Бога благодаря именно им. Тем не менее, посреди этих успехов не было недостатка и в неудачах. Ибо король Руси из Полоцка[662] обычно собирал с этих ливонцев дань, а епископ отказался её платить. По этой причине король часто совершал жестокие нападения на эту страну и на часто называемый город. Но милосердный Бог всегда при случае защищал своих людей. Тем временем, между господином епископом и вышеназванными братьями, которые звались Божьими рыцарями, возникла ссора и междоусобная распря. Так, братья говорили, что им по праву принадлежит третья часть всех языческих земель, которыми епископ сможет овладеть посредством проповеди или вооружённым путём. Но епископ категорически отказал им в этом. В итоге, между ними началась жестокая распря, так что они много интриговали против него в римской курии, а господин епископ не меньше утвердил своим приговором.

КНИГА ШЕСТАЯ

1. Об избрании короля Оттона. При всём этом гнев Его не отвратился, и рука Его ещё была простёрта[663]. Итак, когда князья вернулись из похода, а Сион в наказание за наши грехи остался в плену, церковь в западных землях в не меньшей степени страдала из-за междоусобных войн. Ибо, когда умер славный император Генрих, через которого Бог, как было сказано, существенно расширил пределы империи, то из-за того, что верность была нарушена, а выбор пал отнюдь не на сына императора, взошли два солнца, то есть два короля, чьи лучи сияли друг против друга, чем нанесли немалый вред Римской империи. Дело в том, что Кёльн, славный имперский город, проведя переговоры с имперскими князьями, завёл речь об избрании нового короля. В этих переговорах активное участие принял Адольф, архиепископ Кёльнский. Зато Конрад Майнцский, занятый, как было сказано, заморскими делами, отсутствовал, и его обязанности во всех важнейших делах исполнял названный Кёльнский владыка. В этом деле участвовал также господин епископ Трирский[664]. Был там и Генрих[665], пфальцграф Рейнский, вместе со многими благородными мужами. Все они единодушно избрали королём и правителем Римской империи Оттона, сына благороднейшего князя и герцога Генриха, который всё ещё находился в Пуатье, и, отправив туда послов, с величайшими почестями привели его в Кёльн[666]. Не было здесь недостатка и в содействии со стороны его дяди Ричарда, короля Англии, который потратил на его избрание огромные средства. Итак, после того как состоялось избрание короля Оттона, последний, собрав большое войско, при содействии своих избирателей осадил Ахен, который не признал его избрание, сохраняя верность умершему императору и его брату Филиппу. Не без труда и с большими расходами, а именно, потратив 70 000 марок, он, наконец, взял его штурмом, после чего был помазан в короли упомянутым архиепископом Адольфом, возведён на императорский престол и провозглашён римским императором[667]. Полномочные послы от архиепископа Кёльнского, а также от других архиепископов, князей и первых лиц государства сообщили об этом избрании или назначении короля господину Иннокентию[668], верховному понтифику римского престола, причём все настойчиво просили, чтобы он одобрил избрание или назначение короля Оттона и утвердил его своей властью. Папа чрезвычайно этому обрадовался и не только утвердил это избрание, но и провозгласил Оттона достойным императорского сана, назвал его своим возлюбленным сыном и, разослав письма всем прелатам, архиепископам, епископам и аббатам, державшим королевские регалии, велел им служить избранному королю[669].

2. Об избрании короля Филиппа. Между тем, Филипп, который держал у себя императорские регалии, также стремился наследовать своему брату. Его поддержало огромное множество саксов, франков, швабов и баварцев, ибо он держал в своих руках все укреплённые места, города и замки, и, в то время как на сторону Оттона встали лишь Кёльн и часть Вестфалии, весь цвет империи примкнул к Филиппу. Итак, собрав в Майнце большое количество прелатов и князей из Франконии, Саксонии, Швабии, Баварии и Тюрингии, он с согласия и при содействии их всех был избран королём и с одобрения духовенства и главного капитула, — хоть и без предварительного уведомления господина Конрада, архиепископа Майнцского, который, как уже не раз говорилось, тогда отсутствовал, — торжественно помазан архиепископом Тарентинским в короли и провозглашён римским императором[670]. Там же присутствовала и королева[671], увенчанная, правда, не королевской короной, а всего лишь золотым обручем. Будучи родом из Греции, она вышла замуж за Филиппа, немало подняв его престиж в тех землях. Чех[672] также был возведён там в более высокий сан. Так, будучи ранее герцогом, он получил от Филиппа титул короля и, выступая в короне, нёс королевский меч. Поскольку эти короли не были соправителями, но враждовали друг с другом, то церковь была потрясена, возникли раздоры и раскол, ибо одни желали угодить одной стороне, а другие — другой. Однако папа твёрдо поддерживал кандидатуру Оттона, своей властью подчинив ему прелатов и никому из архиепископов не давая епископского паллия, если тот со всей преданностью не принимал сторону Оттона. Так вышло, что большинство духовенства, боясь пастырского приговора, встало на сторону Оттона, а Филипп, поддержанный светской гордыней, преобладал скорее среди мирян; хотя некоторые из епископов, презрев повеление папы, всего лишь делали вид, что служат Оттону, а другие вообще открыто выступали против него и до конца жизни упорствовали в непослушании. Итак, приняв посвящение, Филипп вместе с этими силами, а также в сопровождении Чеха, начал приближаться к Кёльну вдоль берегов Рейна и Мозеля[673]. А Оттон храбро выступил против него со своими людьми. Поскольку он был силён и храбр, то рыча, словно молодой лев, в предвкушении добычи, приготовился к битве, желая или победить, или умереть. А Филипп, у которого было гораздо больше сил, старался победить скорее хитростью, нежели в битве. Итак, когда войско Филиппа приготовилось перейти через Мозель, те, которые были на стороне Оттона, оказали ему отчаянное сопротивление. В итоге, произошла битва, в которой обе стороны понесли немалые потери. Так что Филипп отступил, а Чех вернулся домой.

3. О смерти Конрада Майнцского. Около этих дней из жизни ушёл Конрад Майнцский[674], и на столь знаменитом престоле тут же возник раскол. Ибо сторонники Филиппа поставили во главе Майнцской церкви Леопольда[675], а церковные мужи, боясь апостольского приговора, избрали на эту должность Зигфрида[676]. Первый, получив от Филиппа регалии, с помощью вооружённой силы преобладал повсюду в городах и замках, а второй, обретя поддержку духовенства, спокойно правил своими подданными.

4. О смерти Лиудольфа, архиепископа Магдебурга. В это же время из жизни ушёл Лиудольф, архиепископ Магдебурга[677], и на престол был возведён господин Альберт[678], старший приор этой церкви. Поскольку у него при избрании было несколько соперников, то он лично прибыл к господину папе и, получив от него утверждение как в должности приора, так и в должности епископа, вернулся домой. Он стоял на стороне короля Оттона и не возражал против его правления.

Затем Филипп, полагаясь на многочисленность своих сил, вновь напал на Оттона; придя с вновь набранным войском, он начал осаждать город Брауншвейг[679]. Король Оттон в это время отсутствовал, но его брат, пфальцграф Генрих, твёрдо удерживал город. Тем не менее, противники ворвались в город возле монастыря св. Эгидия и, заняв мост, захватили почти весь город. Узнав про это, горожане, занятые в другой части города, — где, казалось, с большими силами находился король Филипп, — внезапно оказав сопротивление, обратили врагов в бегство; бросая камни, они удерживали их далеко от себя. Между тем, какие-то разбойники ворвались в дом св. Эгидия, расположенный совсем рядом. Они с варварской жестокостью напали на монахов, сорвали с них одежды, разграбили монастырские мастерские, спальню и кухонные принадлежности, так что не пощадили даже часовни и, взломав топорами ворота, попытались похитить церковные украшения. Но при покровительстве Божьем они всё же были сохранены усилиями некоторых монахов, которые так хитро замаскировали вход в святилище, что тот казался цельной стеной. И, как и в дни Рахили, старания ищущего были посрамлены[680]. Но вот, услышав о разграблении церкви с большим отрядом прибыл канцлер Конрад и, укротив возмущение, прогнал безбожных разбойников. Не обошлось и без Божьей кары. Ибо на следующий день один из них, который свирепствовал более прочих, впал в безумие и на глазах у всех жалким образом окончил свою жизнь. И не удивительно. Ибо сколько чудес с древних времён было благодаря милосердию Божьему совершено в этом доме молитвами св. Эгидия? Сколько демонов было изгнано из тел одержимых, сколько слепых прозрело, сколько больных и паралитиков выздоровело, и сколько заключённых в различных местах освобождено от уз, оков и из тюрем? Все они, стекаясь в дом св. Эгидия с гимнами и восхвалениями Бога, с радостью оставляли здесь память о своём освобождении, как то можно видеть и ныне. Но не следует приходить в возмущение из-за того, что этот дом стольких добродетелей был благодаря попущению Божьему за какие-то тайные грехи временно потревожен сынами Велиала, когда Господь доблестей и царь славы во имя нашего спасения позволил безбожникам связать и распять самого себя. В течение нескольких дней осада города продолжалась ударными темпами, однако горожане при этом усиливались, а осаждавшие терпели лишения. У тех, что были внутри, продовольствия было в достатке, а те, что снаружи, страдали от голода и нужды. Ибо люди Оттона, которые несли сторожевую службу вне города, скрываясь в скалах, долинах и лесах, внезапно нападали на телеги с продовольствием, прибывавшие туда из различных мест и городов, убивали людей, некоторых брали в плен, имущество и коней отнимали, а продовольствие выбрасывали. Там можно было видеть реки, текущие пивом и вином, ибо эти напитки в изобилии вытекали на землю из разбитых сосудов. Таким образом, павшие духом враги желали теперь скорее уйти, нежели остаться. Наконец, мирное соглашение было заключено[681] и осада снята, так что они бесславно удалились, заявив, что больше не будут нападать на этот город. Надо сказать, что город немалые надежды возлагал на заступничество блаженного Антония, архиепископа Трирского, чьё тело покоилось здесь. Дело в том, что маркграфиня Гертруда[682], жена маркграфа Экберта, когда основала во время своего вдовства этот монастырь, то благодаря многочисленным просьбам получила у трирцев его тело и, как стало ныне известно, с честью похоронила его в этом монастыре в саркофаге вместе с другими телами фиванских мучеников. Поскольку этот владыка, в то время как его землю опустошали гунны, убившие святых дев в Кёльне, спас своими молитвами город Трир, которым он тогда правил, то люди верят, что он обладает у Бога даром оберегать своими молитвами и защищать от врагов тот город, в котором ныне покоится его тело. Поэтому, когда жители Брауншвейга поражены страхом осады, у них вошёл в силу обычай смиренно, с литаниями, хвалебными гимнами Богу и раздачей милостыни обходить с этими мощами вокруг своего города, — тогда им дескать не грозит никакое вражеское вторжение внутрь городских стен. Это было доказано и часто испытано на практике.

5. О походе короля Оттона в Тюрингию. В следующем году Оттокар Чешский, прогнав свою законную супругу, взял в жёны другую — из Венгрии[683]. Оскорблённый этим, брат отвергнутой жены Дитрих[684], маркграф Мейсена, вместе с герцогом Бернгардом, — оба были сторонниками короля Филиппа, — добились у последнего согласия на то, чтобы Чешское королевство или герцогство было отобрано у прелюбодея Оттокара и передано малолетнему Теобальду[685], сыну Теобальда, который тогда учился в Магдебурге. Что и было сделано. Возмущённый этим Чех, отпав от Филиппа, вступил в союз с Германом[686], ландграфом Тюрингии. Сговорившись против Филиппа, они стали злоумышлять против него. Итак, Герман, который был сыном сестры императора Фридриха, забыв о родстве и клятве верности, перешёл на сторону короля Оттона, так что получил от него в лен Нордхаузен и Мюльхаузен[687] и вместе с ним и примкнувшим к нему Чехом вывел войско против Филиппа, — при этом была жестоко опустошена его собственная страна. Ибо Филипп с большим войском, — ему оказал помощь Леопольд Майнцский, — и другими вспомогательными силами вступил в Тюрингию и, остановившись возле Эрфурта, опустошил всю окрестную область[688]. Не менее сильно опустошили эту провинцию те, кто был снаружи. Ибо чехи по своей природе порочны, склонны к преступлениям и никогда не соглашаются принять участие в походе, если не получат полного права разорять святое и не святое. Не было там также недостатка и в гнуснейшем сорте людей, которые зовутся «вальвенами»[689] и совершают свои жестокости и беззакония, о которых говорить не только жутко, но и прискорбно. Итак, когда противники побоялись сразиться с Филиппом, то они, как было сказано, рассеялись повсюду и дотла разорили всю Тюрингию. Так, чехами были разорены 16 мужских и женских монастырей, а также 350 приходов, причём наряду с прочим движимым имуществом преступниками были осквернены также церковные украшения. Там можно было видеть, — хоть о таком гнусно и говорить, — как одни злодеи вместо рубашек облачались в белые одежды и подпоясывались столами, другие вместо туник надевали далматики, а третьи вместо хламид использовали ризы. Кони то одного, то другого преступника гарцевали покрытые покровами с алтарей. Они, — о чём едва ли можно говорить без слёз и рыданий, — привязав к стременам коней благочестивых и благородных девиц, посвящённых Богу, увели их в плен и своим сладострастием осквернили нерукотворные храмы Божьи. Некоторые из этих девиц умерли, не выдержав такого рода истязаний. Кем ещё, как не мученицами, мы можем считать их? Пусть не думают верующие во Христа, будто они сами хотели принять это бесчестье от столь гнусных, — иначе не скажешь, — собак! Так что мы желаем и ни мало не сомневаемся в том, что даже если тело претерпело насилие, то душа, посвятившая себя Богу, всё равно останется незапятнанной, ибо сопротивляется её дух. Разве в первоначальной церкви, когда начались гонения на мучеников, святым и именитым девам, как то мы читаем в их «Страданиях», не было суждено принять от нечестивых судей и палачей именно такой вид смерти? Но, если те милосердно и удивительным образом были спасены от всего этого своим женихом, Иисусом Христом, который не хотел, чтобы идолопоклонники восторжествовали над ними, то и эти, по нашему мнению, претерпев такое во времена церкви от исповедующих, но не почитающих Христа людей, также должны быть приняты в их сообщество, ибо упорствовали в исповедании чистоты. Разве не то же самое мы находим о святой деве и мученице Ирине? Известно, что нечестивому судье, угрожавшему ей бесчестьем, она дала такой ответ: «Мне всё равно, сколь жестокую и постыдную смерть примет тело, лишь бы дух, не поддавшись пыткам и плотским соблазнам, остался нетронутым и верным Богу. Разве святые мученики повинны в служении идолам, если ты приказал влить в их силой открытые рты принесённую в жертву демонам кровь? Нет, неповинны, более того, за эти и другие причинённые им муки и оскорбления они обрели венец в вечности». Наученные этим и прочими примерами, мы верим, что и они были увенчаны мученичеством, ибо воистину исповедовали чистоту, не желая случившегося и не сочувствуя телу, принявшему подобный вид смерти.

А Чех, дойдя до самого Галле, творил в пути всяческие беззакония, и, желая отомстить маркграфу[690], вернулся домой через его землю, впрочем не без тяжёлых потерь среди своих людей, ибо Бог покарал их за их нечестивые деяния и они потерпели ряд поражений в разных местах. А король Оттон, вернувшись домой и ещё не распустив войско, построил сильно укреплённый замок Харлингсберг[691]. Это создало большие затруднения жителям Гослара, так что многие из них покинули город и тот, казалось, по большей части опустел. Дело в том, что этот город, имея на востоке только что построенный замок, а на западе — крепость Лихтенберг, стал сильно страдать от голода и нужды. Ибо телегам и повозкам, везущим осаждённым горожанам необходимые им припасы, был теперь закрыт доступ в город. Правда, через какое-то время Лихтенберг был хитростью захвачен Германом, графом Гарцбурга, и город отчасти освободился от этой осады. Но позднее из-за этого замка Гослар всё равно опустел.

6. Об отпадении пфальцграфа от брата. Прошло какое-то время и Филипп вновь вступил в земли Оттона с отрядом рыцарей[692]. Последний, находясь в Брауншвейге, собрал большое количество рыцарей и горожан, которые из-за постоянных воинских упражнений хорошо владели и мечом, и стрелами, и копьями, и, выступив навстречу Филиппу, расположился лагерем возле Гослара. В его свите находился его брат, пфальцграф, с немалыми силами, которые он набрал в Ольденбурге и Штаде, а также из числа своих министериалов. И вот, когда братья, окружённые столькими войсками, остановились возле селения под названием Бургдорф[693], между ними внезапно возникла распря, которая всегда делает несчастными сограждан, согласно словам поэта: «Вот до чего злополучных сограждан распри их довели»[694]. В результате, это собрание охватило разочарование и печаль и оно, не окончив дела, было распущено. Дело в том, что пфальцграф, твёрдо стоявший на стороне брата, слышал от Филиппа постоянные угрозы лишить его должности пфальцграфа, которой он владел в районе Рейна, если он не покинет брата. Так, Филипп говорил, что не потерпит, чтобы он пользовался средствами Пфальца, которыми имеет право распоряжаться только он и никто другой. Пфальцграфу показалось весьма невыгодным терпеть убытки с обеих сторон — тратить свои средства на службе у брата и, презрев Филиппа, лишиться должности пфальцграфа. В итоге, в ходе этого собрания он потихоньку обратился к своему брату-королю с такой речью: «О брат! Я вдвойне обязан служить тебе — и по праву родства, и в соответствии с клятвой верности королевскому величеству. Но, чтобы я мог помогать тебе в полной мере, справедливо, чтобы я получил от тебя какую-либо выгоду. Передай мне, если тебе угодно, город Брауншвейг и замок Лихтенберг, чтобы я, опираясь на эти укрепления, был готов оказать сопротивление всем твоим противникам». Услышав это, брат-король не без раздражения ответил: «Ты не прав, о мой брат! Лучше будет, если я сначала силой установлю свою власть в королевстве, и тогда всем, что ты хочешь, мы будем владеть с тобой сообща. Я не хочу, чтобы казалось, будто я из страха сделал что-то такое, что в последующем, раскаявшись, буду вынужден изменить». Что же далее? То ли по зрелому размышлению, то ли по необходимости пфальцграф оставил брата и к удивлению и огорчению очень многих перешёл на сторону Филиппа, а Оттон вернулся в Брауншвейг. Между тем, жители Гослара терпели от брауншвейгцев постоянные обиды и лишения, ибо те часто брали их в плен, когда они торговали вне города, или наносили немалый ущерб, разрушая их серебряные прииски.

7. О падении Гослара. После этого Гунцелин[695], стольник короля Оттона, в то время как сам король находился в Кёльне, решил отвоевать замок Лихтенберг, ибо брауншвейгцы терпели от этого замка множество лишений. Созвав друзей, он начал осаду замка. Однако, поскольку тот был сильно укреплён, они лишь напрасно тратили силы в этой осаде. Итак, проведя совещание, они направились к Гослару и начали атаковать его всеми силами. И, поскольку он, как сказано, был по большей части оставлен жителями и не располагал достаточным гарнизоном, то был внезапно захвачен врагами и подвергся страшному разграблению. В его гарнизоне, правда, находился Герман с немногими людьми из Гарцбурга. Однако, не будучи в силах оказать сопротивление, он при вторжении врагов бежал вместе со своими людьми и таким образом спасся. Итак, этот весьма богатый город был разграблен, так что его жители были взяты в плен, а захваченную в городе добычу на огромном количестве телег, взятых из различных мест, вывозили отсюда в течение восьми дней. Среди прочего там было такое количество перца и специй, что их делили на модии и очень большие доли. Поскольку этот город сопротивлялся Оттону очень долгое время, то одни предлагали его сжечь, а другие намеревались разрушить церкви. Некоторые даже, в полном вооружении вступив в церковь св. Матфея, готовились уже вынести оттуда золотые венцы и прочие многочисленные украшения, щедро пожалованные ей королями. Но Господь изменил их намерение, и они, взяв у горожан заложников, оставили город нетронутым до прихода короля. Король одобрил это их решение и, желая владеть городом с большей безопасностью, вернул горожанам кое-что из добычи, так что впредь спокойно владел им[696].

8. О втором походе короля Филиппа. После этого[697] король Филипп предпринял второй поход в Тюрингию и начал энергичную осаду города Вейсензее[698], который был расположен в самой середине земель ландграфа. После того как осада продолжалась какое-то время, ландграф Герман стал от неё сильно страдать и не мог более сопротивляться королю. Тут, правда, прибыл его союзник Чех, желая оказать другу помощь. Но, когда он находился возле Орламюнде[699], то узнав о силе Филиппа, испугался и стал думать, как бы ему уйти. Он завёл переговоры с Конрадом[700], маркграфом Ландсберга, коварно интересуясь, нельзя ли ему через его посредничество обрести королевскую милость. Когда же маркграф обещал ему в этом свою помощь, Чех сказал: «Поскольку настало время завтракать, возвращайтесь к себе в лагерь. Но знайте, что я твёрдо намерен перейти на сторону короля Филиппа, и ни в коем случае не уйду, пока благодаря вам не увижусь с ним». Итак, как только маркграф вернулся в лагерь, Чех бросил всё своё добро, в том числе и сам лагерь, и, взяв с собой лишь хлыст, которым обычно пользуются чехи, вскочил на коня и бежал. Пфальцграф Отто фон Виттельсбах[701] преследовал его с 400 мужами до самого Чешского леса. Узнав об этом, ландграф испугался ещё больше и, не видя иного выхода, без всяких условий, смиренно пал Филиппу в ноги[702]. Он долго лежал на земле, а король жестоко бранил его за вероломство и глупость, но затем внял уговорам стоявших вокруг вельмож, поднял его с земли и расцеловал. А Оттокар был так смирён Филиппом, что едва сохранил половину своего герцогства, — остальной частью овладел вышеназванный Теобальд. А теперь оставим всё это и вернёмся к нашим делам.

9. О походе короля Кнута против маркграфа. Между тем, в Дании и Нордальбингии также не было недостатка в новостях. Так, Отто, маркграф Бранденбурга, нанёс оскорбление королю Кнуту, подчинив себе некоторых славян[703], которые, по словам короля, относились к его власти. Возмущённый этим, король организовал против него поход и с флотом вступил в его землю по реке, что зовётся Одер и впадает в море. Против него вышли руяне или раны вместе с полабами и ободритами. Король остановился на острове Моне, а войско повёл его канцлер Пётр[704]. Когда маркграф вышел против них с большим рыцарским войском и славянами, то с обеих сторон было много раненых. Среди прочих пал также брат епископа Дурберн, а сам канцлер был ранен и уведён в плен. Так окончился этот поход[705]. Отто держал епископа в большой строгости, ибо надеялся через него вернуть многих пленных или овладеть значительной частью славянской земли. Прошло какое-то время, а епископ по-прежнему находился под стражей. Поскольку он заболел от полученной раны, то прибег к хитрости и сделал вид, что болезнь приняла опасную форму и он уже не надеется выжить. Тогда маркграф, движимый некоторой человечностью и боясь, чтобы потому не говорили, что епископ умер у него в плену из-за чрезмерной суровости содержания, начал обращаться с ним более милосердно и поручил его охрану некоему Лиудольфу. Итак, пользуясь случаем, епископ начал вести со своим стражем разговоры о своём освобождении. Что же далее? Страж согласился с ним и епископ при его содействии бежал из-под стражи и вернулся домой, а Лиудольф получил немалую награду.

10. О походе маркграфа. В следующую зиму, когда реки и болота были скованы льдом, маркграф Отто, собрав войско, — граф Адольф также пришёл ему на помощь, — опустошил всю землю славян, не пощадив и страны Геромара, той, что зовётся Трибзее; он разорил бы и Рюген, если бы лёд не сошёл в той части моря, что отделяет её от материка. Этим Адольф вызвал сильное недовольство короля и впредь окончательно лишился его милости. Ибо он часто раздражал его как тем, что неоднократно нападал на славян, так и тем, что некогда сговаривался против него с епископом Вальдемаром[706].

11. О походе Кнута к Эйдеру. Итак, когда настало лето[707], король Кнут двинул войско против Адольфа к Эйдеру, в место под названием Рендсбург[708]. Граф вышел против него с огромным рыцарским войском, — ему также пришёл на помощь маркграф Отто с множеством вооружённых людей. Там были также Симон, граф Текленбурга, Бернгард фон Вёльпе, Морис фон Ольденбург и многие другие. Господин Гартвиг, архиепископ Бременский, также принял участие в этом походе. Граф любезно содержал их всех за свой счёт в течение многих дней, хотя многие удивлялись тому, что граф может позволить себе такие расходы. Итак, когда вода разделила оба войска, то ни король не хотел переходить к ним, ни они не отваживались напасть на него. Наконец, король снялся с лагеря и вернулся к себе. Так, без заключения мира окончился этот поход.

12. О строительстве Рендсбурга. Сразу же по прошествии зимы граф Адольф начал восстанавливать старинный замок Рендсбург, надеясь с помощью этого укрепления избежать вторжения короля. Но король, не забыв о нанесённых ему обидах, с наступлением мая собрал войско и в огромном числе пришёл к Эйдеру, где находился граф со своими людьми. Не имея сил выдержать натиск короля, он заключил мирный договор, тем самым вернув себе королевскую милость, при условии, что он уступит королю этот замок и будет спокойно владеть своими землями. А король расширил и укрепил названный замок, разместил там гарнизон и очень много оружия и велел перекинуть через Эйдер очень широкий мост, обеспечив тем самым свободный въезд и выезд в землю графа. Постепенно из-за этого возникли новые претензии к графу и раздоры. А граф, тем временем, вместе со своим тёзкой Адольфом, графом фон Дассель, начал осаду Лауэнбурга[709], и построил замок Хадденберг, который сильно мешал этой крепости, ибо из-за него её жители не могли теперь ни войти, ни выйти. Итак, осада шла очень энергично, ибо граф привёл из Гамбурга большое количество кораблей, в должной мере снабжённых людьми, оружием и осадными машинами. Итак, когда крепость была обложена с суши и с моря и герцог Генрих, он же пфальцграф, не мог её освободить, горожане начали вести разговоры о сдаче крепости, ибо продовольствия у них уже не было. Тайно отправив послов к королю Кнуту, они обещали передать ему эту крепость. Тот очень обрадовался и, выражая горожанам свою признательность, отправил к ним некоего Радульфа, сиятельного мужа из Гольштейна, чтобы они передали ему эту крепость и водрузили над ней королевское знамя. Он обещал также в скором времени явиться лично и освободить крепость от врагов. Узнав об этом, родичи[710] стали атаковать крепость с ещё большей яростью. И, поскольку продовольствие там закончилось, они вскоре силой подчинили её себе. Король, услышав об этом, сделал вид, будто ничего не случилось, но ещё сильнее стал ненавидеть этих графов. Позднее, при посредничестве друзей граф Адольф примирился с пфальцграфом и они стали такими друзьями, что герцог передал ему в лен своё наследственное владение, которым он владел в районе реки Гамме, а граф обязался уплатить ему за это 700 марок.

13. О походе славян в землю Ратцебург. Между тем, Генрих, он же Бурвин, и его племянник Николай, он же Никлот, по воле короля Кнута предприняли поход в землю графа Адольфа фон Дасселя[711]. Граф со своими людьми вышел им навстречу в месте, что зовётся Вашов[712]. После того как войска выстроились в боевом порядке, Николай первым пошёл в атаку и погиб[713]. Он был добрым и мудрым мужем; его гибель повергла в скорбь всю землю славян, так что многие погибли, мстя за него. Ибо враги, узнав о смерти столь славного мужа, ещё яростнее атаковали наших и перебили несметное множество немцев, так что едва спасся лишь сам граф и ещё несколько рыцарей, а остальные 700 мужей, не считая пленных, были преданы мечу. Увы! Увы! Сколько вдов рыдало после этого и проливало слёзы! Из-за гибели стольких мужей плодородная земля осталась невозделанной и заросла терниями и осотом, не чувствуя на себе ни плуга, ни упряжки быков. В итоге, названный граф стал чрезвычайно непопулярен в своей стране, ибо считался виновником стольких бедствий. Ведь это он вместе со своим племянником Адольфом вступил в Дитмаршен, который был, казалось, подчинён королю, и, ограбив его, учинил немалое кровопролитие. Граф Адольф также терпел со стороны своих людей не меньшие козни, ибо некоторых из них он наказал денежными штрафами, как например, Генриха по прозвищу Буше, которого он взял в плен и бросил в оковы, а также Эгго фон Стуре и Бруно фон Тралау. С ними были солидарны те, которых граф изгнал из страны и которые жили в изгнании у герцога Вальдемара в Ютландии, а именно, Скакко и его братья Видаг и Радульф, Уббо и Тиммо с братом Маркрадом, все — родственники префекта Маркрада, который был изгнан названным графом из страны и умер там в изгнании вместе со своей женой Идой. Они ежедневно лично и через посланников не переставали сеять в земле названного графа семена раздора, так что, когда возникла угроза войны, они попытались привлечь на свою сторону некоторых вельмож, а именно, Эмико фон Фиссау и Вергота фон Зибберсторфа. Последние, перейдя к соперникам графа, уже тогда получили приказ занять по отношению к графу открыто враждебную позицию. Одни были привлечены на сторону короля и его брата, герцога Вальдемара, обещаниями будущих благодеяний, а другие — денежными подарками. Итак, когда все лучшие мужи перешли на сторону короля и его брата, герцога, то около времени рыбалки, которой обычно занимаются в Сконе, — наши сограждане часто отправляются туда, и их как раз в это время задержали там вместе с их кораблями и имуществом, так что некоторые из них попали в плен, — около Воздвижения Святого Креста[714] герцог Вальдемар с большим войском вторгся в землю графа. Граф со своими людьми вышел ему навстречу к месту под названием Стеллау[715]. В начавшейся битве войско графа было разбито, так что многие были изрублены мечами, а остальные попали в плен. Сам граф спасся бегством и укрылся в Гамбурге. В это время герцог захватил Итцехо и велел осадить Зегеберг и Травемюнде. Плён, который казался неприступным замком, также был захвачен его людьми. Видя, что удача улыбнулась ему и путь в землю графа открыт, герцог пополнил войско и около дня Симона и Иуды[716] вместе с Петром, епископом Роскилле, мудрым и очень рассудительным мужем, вступил в эту страну. Поскольку названный граф уже ушёл оттуда, герцог прибыл в Гамбург. Там ему навстречу вышли местные жители, и он с почётом был принят духовенством и всем народом. На следующий день, снявшись с лагеря, он прибыл в Бергсдорф, а ещё через день добрался до Лауэнбурга. А граф фон Дассель, узнав о силе герцога и по вышеуказанным причинам боясь предательства, также покинул эту страну. Те же, кто остался, опасаясь нападения герцога, посоветовались меж собой и, выйдя к герцогу в районе Лауэнбурга, передали ему замок Ратцебург и проход в свою землю. А герцог, видя, что не в состоянии овладеть Лауэнбургом, восстановил Хадденберг и, оставив там рыцарей, оружие и большое количество продовольствия, направился к Ратцебургу. После того как он овладел замком, ему присягнули на верность люди из Виттенбурга[717] и Гадебуша. Итак, одерживая победу за победой, герцог прибыл к славному городу Любеку, зная, что его имя станет широко известно, если он установит над этим городом свою власть. А его жители ввиду сограждан, взятых, как было сказано выше, в плен и кораблей, задержанных в Сконе, а также учитывая тот факт, что вся страна со всех сторон готова служить герцогу, так что им не удастся ни войти, ни выйти из города ни по морю, ни по суше, провели совещание и, вынужденные необходимостью, направили навстречу герцогу, который тогда был возле Брейтенфельде[718], наиболее именитых горожан, и те передали ему город. В результате, горожане вернули своих пленников вместе с кораблями и всем отнятым у них добром. А герцог, приняв заложников как от города Любека, так и от других городов и крепостей, с радостью вернулся домой. Фогтом над замком Зегеберг он назначил Тиммо, хотя тот всё ещё вёл осаду этого замка, а его брату поручил Травемюнде, которым также ещё владели люди графа. Скакко он провозгласил графом Дитмаршена, а его брата Видага поставил во главе Плёна. Радульфа герцог посадил в Гамбурге, чтобы те, которые были изгнаны по его вине, получили теперь от него больше, чем потеряли.

14. О пленении графа Адольфа. После этого граф Адольф фон Шауэнбург, горюя о потере своей страны, около дня св. Андрея[719] собрал флот и отряды из Штаде, которым всё ещё владел, и захватил Гамбург. Напуганные этим, люди короля или герцога вместе с фогтом Радульфом обратились в бегство. А граф, надеясь на успех как ввиду тех замков, которые всё ещё признавали его власть, как то Лауэнбург, Зегеберг и Травемюнде, так и ввиду позиции некоторых местных жителей, которые давали ему добрую надежду, — как оказалось, с коварным умыслом, — пробыл в этом городе до самого Рождества Господнего, но под дурными знамениями. Ибо герцог Вальдемар, узнав о вторжении графа Адольфа, стал энергично готовиться к походу и, вызвав всех своих друзей из Нордальбингии, земли славян и Дитмаршена, поспешил на осаду этого города. Был здесь и граф Гунцелин[720] вместе с Генрихом Бурвином, который оказал ему самую преданную помощь. А граф, сбитый с толку теми, кто коварно уверял его в том, что герцог не прибудет из-за празднования Рождества, которое датчане обычно отмечают торжественными возлияниями, был обманут в этой уверенности, когда накануне Рождества Господнего[721] внезапно узнал, что герцог таки пришёл с огромным войском. Бежать было невозможно, ибо вся Эльба и Альстер были скованы льдом. Итак, оказавшись в чрезвычайно трудном положении, граф не знал, что делать и куда податься, так как со всех сторон ему угрожала ярость врагов. Он переговорил со своими людьми, не смогут ли они в ночное время, пока враги спят, взяться за оружие и силой вырваться отсюда. Однако и это было невозможно из-за сильных постов, которые были повсюду расставлены вокруг города. Когда наступил день св. Стефана[722], было принято следующее решение: граф отдаёт герцогу Лауэнбург и получает возможность уйти вместе со своими людьми. Для этого дела был отряжён Гунцелин, граф Шверина, который должен был отвести графа к Лауэнбургу, чтобы тот честно исполнил обещанное. Но, когда дитмарсы узнали, что граф покинул город и находится в лагере у Гунцелина, то либо по собственной инициативе, либо по наущению каких-то людей собрались воедино и, нарушив перемирие, попытались убить графа. Итак, когда возникло смятение, Гунцелин вместе со своими людьми оказал им храброе сопротивление. Вскоре явились полководцы герцога и спасли графа Адольфа от смерти, но поместили его под стражу. Итак, снявшись с лагеря, герцог вместе с Адольфом прибыл к Лауэнбургу, чтобы тот исполнил обещанное. Адольф обратился к защитникам замка с довольно смиренной речью, просив пожалеть его и сдать замок ради его освобождения, но те наотрез отказались от этого. После этого граф был закован в цепи и кандалы. Так, не без позора он был проведён по всем местам, которыми прежде повелевал, и пленником вступил на территорию Дании. А датчане, узнав о пленении своего врага, с радостью и ликованием сообщали всем о случившемся по всем городам и сёлам, как во времена Саула делали филистимляне. А защитники Лауэнбурга, тем временем, совершали частые вылазки и сильно беспокоили эту землю.

15. О свадьбе господина Вильгельма. Не следует предавать забвению тот факт, что господин король Кнут в угоду своему брату Вальдемару с большой торжественностью сочетал свою сестру, госпожу Елену[723], узами брака с господином Вильгельмом, сыном герцога Генриха. Этому были рады все друзья герцога, а также вся страна гользатов и штурмаров, надеясь, что вместе с сестрой господина короля он получит и всю эту землю. Но ошиблись в своих ожиданиях, хотя король и его брат, герцог, часто оказывали ему, как королевскому зятю, многочисленные почести, и он существенно поднял престиж своего имени. Следующим летом господин король Кнут прибыл в Любек и с блеском был принят там духовенством и всем народом. Сельские жители также вышли навстречу королю и выразили свою готовность служить ему. Итак, король дошёл до Мольна и, приняв заложников, — чего раньше не делал, — вернулся домой, а его брат, герцог, направился к Лауэнбургу. Не сумев его взять, он вновь отстроил замок Хадденберг, который был разрушен жителями Лауэнбурга, и, укрепив его гарнизоном, вернулся домой.

16. О замке Зегеберге. Сделав это, герцог увидел, что его люди при осаде Зегеберга лишь напрасно тратят свои силы, потому что защитники замка ввиду укреплённости этого места часто силой отбирают у крестьян быков и прочих пригодных в пищу животных и часто наносят серьёзные раны тем, кто оказывает им сопротивление. В итоге, он, как человек, нетерпящий праздности, лично окружил этот замок и, лишив его защитников возможности делать вылазки, жестоко стеснил. Когда из-за длительной осады продовольствие у защитников замка подошло к концу, то они, сильно страдая и терпя муки голода, тем не менее били железными инструментами по жерновам, чтобы противники думали, что и муки, и хлеба у них предостаточно. Наконец, утомлённые столькими трудами во время осады и голода, горожане сдали замок при условии, что они будут беспрепятственно и в мире владеть своим наследственным имуществом, а также ленами, которыми владели прежде, и вообще всем, что у них было в этом замке. Когда герцог разместил в замке своих людей и радостный возвращался домой, то внезапно получил дурную весть о смерти своего брата короля[724]. Устрашённый этим, он поспешил домой как можно быстрее, чтобы принять бразды правления королевством. Когда он при всеобщем согласии был избран на престол, то на Рождество Господне принял из рук достопочтенного Андреаса, архиепископа Лунда, королевское помазание и был торжественно возведён на королевский трон в этом городе.

17. Об осаде Лауэнбурга и освобождении графа Адольфа. Уладив все эти дела, король Вальдемар около августа[725] с великой славой и несметным войском прибыл в Любек, где его приветствовали как короля датчан и славян и правителя Нордальбингии. После этого, сопровождаемый архиепископом Лунденским и братом последнего, Петром Роскилльским, он вместе с прочими епископами, приорами и вельможами из нордальбингов, дитмарсов, славян и руян с великой силой осадил замок Лауэнбург. Когда он расположился там лагерем, то соорудил множество осадных машин и прочей военной техники. Пращники и лучники постоянно тревожили защитников замка, попеременно нанося и получая раны, и не было недостатка в убитых ни с той, ни с другой стороны. Поскольку всё это продолжалось очень долго и король никак не мог овладеть замком, — ибо защитники последнего были храбрыми и воинственными людьми, а сам замок был хорошо укреплён, — было заключено перемирие, и горожане потребовали переговоров с королём, в ходе которых завели речь об освобождении графа. Так, при посредничестве архиепископа, его брата, канцлера, и прочих епископов и вельмож было решено, что жители сдадут замок, а граф, предоставив заложников, будут отпущен на свободу. Итак, граф дал вместо себя двух своих сыновей, сына своего родственника, Лиудольфа фон Дасселя[726], и сына графа Генриха фон Данненберга, а также восемь сыновей своих министериалов. Было клятвенно оговорено, что заложники обретут свободу через 10 лет. Если король в течение этого срока умрёт, то заложники тут же будут возвращены. То же самое следует сделать в случае, если умрёт граф. Так, замок был сдан, а граф, радуясь, вернулся в Шауэнбург.

18. Об освобождении епископа Вальдемара. Между тем, епископ Вальдемар, находившийся в плену вместе с графом, по прежнему сидел в заключении. Но благодаря милости архиепископа Андреаса и прочих, которые ходатайствовали за него, он, наконец, был освобождён из плена следующим образом. Поскольку этот Вальдемар был благородным мужем, сыном короля Кнута, наследником огромного состояния и в своё время интриговал против короля Кнута и его брата Вальдемара, тогда герцога, а ныне короля, то очень многие были против его освобождения. Поэтому был созван совет, на котором было постановлено передать решение этого дела на усмотрение господина папы. А тот сообщил через своих послов, что господина Вальдемара следует освободить на следующих условиях: он должен жить как можно дальше от короля Вальдемара, своего родственника и тёзки, чтобы не быть тому в тягость. Это было клятвенно обещано епископом Вальдемаром. Итак, король за свой счёт отправил его к господину папе, чтобы Вальдемар находился у него до тех пор, пока папа не предоставит ему какой-либо крупной епархии. Однако Вальдемар лишь отчасти исполнил свою клятву, ибо в скором времени соединился с королём Филиппом и жаловался ему на то, что король Вальдемар грубо с ним обошёлся. Поэтому некоторые и утверждают, что он нарушил своё слово.

19. О подчинении Греции. А теперь, оставив всё это, мы вынуждены обратиться к Греции, чтобы рассказать и современникам, и потомкам о тех недавних и удивительных событиях, которые, как нам стало известно из достоверных источников, произошли там при содействии или попущении Господа. Ибо латиняне совершили там множество славных и достойных упоминания подвигов. Но вот по Божьей ли воле они произошли, или по воле людей, пока ещё не вполне ясно. Это, как было сказано, потому произошло с Божьего дозволения, что часто всё, что происходит в церкви, случается именно с Божьего дозволения, а не в результате прямого творения Божьего, хотя и Божье дозволение по праву можно рассматривать как Божье творение. Так, Господь, уступив Сатане, позволил ему поразить Иова, но невзгоды Иова привели к поражению самого Сатаны и прославлению святого мужа. Ибо Бог, в то время как Иов с Его разрешения подвергался испытанию, пожелал, чтобы сила его терпения, известная только Богу, помогла избранным в учении нравов. Прекрасно это понимая, святой муж после потери своего добра и гибели детей сказал так: «Господь дал, Господь и взял»[727] и т.д. Ибо у дьявола, с тех пор как он покинул правду и удалился от Бога и сообщества ангелов, первым среди которых он был, как нет никакой собственности, кроме его злобы, так нет и никакой власти. И, когда он получает позволение что-то сделать, то действует как разрушитель. Но Бог милосерден и, в то время как что-то совершается, исходя из злой воли дьявола, в итоге получается не то, чего хочет он, но то, что угодно Богу. Но оставим это и перейдём к обещанному.

Около этого времени господину королю Оттону из пределов Греции было прислано следующее письмо:

«Глубокоуважаемому господину Оттону, Божьей милостью римскому королю и вечно августу, Балдуин[728], граф Фландрии и Геннегау, Людовик[729], граф Блуа и Клермона, граф Гуго де Сен-Поль и прочие бароны и рыцари войска крестоносцев в венецианском флоте выражают свою любовь и заявляют о своей готовности служить.

О том, какую милость послал нам Господь, вернее не нам, но своему имени, какую славу оказал в эти дни, мы намерены рассказать вам со всей возможной краткостью, предварительно заметив, что с тех пор как мы покинули исходный пункт нашего странствия, — мы называем так Зару[730], — чью гибель мы наблюдали с болью и вынужденные необходимостью, мы не можем вспомнить ни об одном из сделанных нами распоряжений, касающихся благополучия войска, которое не было бы изменено Божьим провидением к лучшему, так что провидение, приписав себе всё, обратило в глупость всю нашу мудрость. Поэтому все совершённые нами подвиги, всю славу мы по праву отвергаем от себя, проявив слишком мало энергии и почти никакой мудрости. Так что если кто-нибудь из нас захочет похвалиться, то пусть хвалится в Господе, но не в самом себе и не в ком-либо ещё.

Итак, заключив в Заре союз с сиятельным константинопольцем Алексеем[731], сыном бывшего императора Исаака, мы, испытывая нехватку продовольствия и всего необходимого, решили, что станем скорее обузой для святой земли, как и другие наши предшественники, нежели принесём ей облегчение. Мы верили также, что не сможем при такой нужде добраться до сарацинской земли. Поэтому, узнав на основании правдоподобных слухов и фактов, что большая часть царственного града и весь цвет империи с нетерпением ждут прибытия названного Алексея, — ибо он был избран на императорский трон при всеобщем согласии и с должной торжественностью, — мы, подгоняемые попутным ветром вопреки обычной в это время непогоде, — ибо Господу послушны ветры и моря[732], — против всякого ожидания благополучно и в короткое время добрались до царственного града[733]. Однако, наше прибытие не стало неожиданным, ибо мы нашли в городе до 60 000 всадников, не считая пехоты. Без всяких потерь миновав наиболее укреплённые места, мосты, башни и реки, мы одновременно с суши и с моря осадили этот город и тирана[734], который, совершив преступление против брата, своим долговременным присутствием пятнал трон империи. И вот, вопреки всем ожиданиям мы застали всех его жителей настроенными против нас, а город ощетинившимся против своего государя стенами и противоосадной техникой так, словно пришёл неверный народ, который намерен осквернить святые места и до конца искоренить христианскую веру. Ибо кровожадный узурпатор императорской власти, предавший и ослепивший своего брата и господина, который безвинно осудил его на вечное заточение и точно также поступил бы и с его сыном, если бы тому не посчастливилось вырваться из его рук и уйти в изгнание, провёл в народе нечестивое собрание, на котором отравил ядовитыми речами и вельмож, и простых людей, уверяя, что латиняне прибыли для того, чтобы уничтожить старинную свободу; это место и этот народ они спешат возвратить римскому владыке, а империю подчинить латинским законам. Это, действительно, настолько восстановило и вооружило их против нас, что они, казалось, все как один поднялись против нас и нашего изгнанника. Часто через послов, то есть через нашего изгнанника и через наших баронов, а также лично мы просили горожан выслушать нас, но так и не смогли сообщить им ни о цели нашего прихода, ни о том, чего мы хотим от них, и сколько бы раз мы на суше или на море ни обращались с речью к стоявшим на стене людям, столько же раз мы вместо слов получали в ответ стрелы. Итак, мы увидели, что всё вышло вопреки нашим ожиданиям и мы оказались в такой нужде, что нам осталось теперь только или умереть, или победить. Ведь мы не могли затянуть эту осаду более чем на 15 дней, ибо испытывали острую нехватку продовольствия. Поэтому не от отчаяния, но обретя свыше нечаянное спокойствие духа, мы начали стремиться к битве, готовые храбро встретить опасность и почти невероятным образом одолеть всех врагов. Часто выстраивая для битвы в поле войска, мы обратили в постыдное бегство и загнали в город огромное множество врагов. Итак, приведя в боевую готовность осадную технику на суше и на море, мы на восьмой день осады силой ворвались в город[735]. Начался пожар, и император вывел против нас в поле своё войско. Однако, мы были готовы к встрече с прибывшими, и он, удивлённый нашей твёрдостью, — ибо нас было не очень много, — постыдно повернул назад. Вернувшись в горящий город, он той же ночью бежал вместе с немногими людьми, оставив в городе жену и малолетнего сына. Узнав об этом, — в то время как мы ещё ничего этого не знали, — греческие вельможи собрались во дворце и провели торжественное избрание нашего изгнанника, или, вернее, объявили о его восстановлении на троне. Многочисленные огни во дворце возвестили о нечаянной радости. На следующее утро в лагерь явилась безоружная толпа греческих вельмож и с радостью просила дать им их избранника; затем они объявили о возвращении городу свободы и с несказанной радостью представили восстановленному на императорском троне сыну голову его освобождённого из тюрьмы отца Исаака[736]. Итак, заранее уладив все казавшиеся необходимыми формальности, новый император с торжественной процессией был введён в церковь св. Софии, где нашему изгнаннику без всяких возражений была возвращена императорская корона и вся полнота власти.

После всего этого император приступил к исполнению обещанного и сделал даже больше, чем обещал. Так, ради предстоящей службы Господней он выдал всем нам годовой запас продовольствия, велел уплатить нам и венецианцам 200 000 марок и на год взял на себя содержание нашего флота. Далее он клятвенно обязался поднять вместе с нами королевское знамя и в марте с первым пассатом отправиться с нами на службу Господу с таким количеством вооружённых воинов, какое только сможет собрать. А в заключении он обещал оказывать римскому понтифику такое же уважение, какое, как известно, его предшественники, католические императоры, некогда оказывали предыдущим папам, и по возможности склонить к этому восточную церковь. Итак, соблазнённые такими выгодами, мы, дабы не казалось, будто мы презрели то благо, которое Господь дал нам в руки, и обратили в несмываемый позор то, что Он, казалось, уступил нам к ни с чем не сравнимой чести, охотно согласились со всем этим. Мы также с готовностью обязались, если даст Бог, провести там зиму, а с ближайшим пассатом, насколько то будет от нас зависеть, отправиться в пределы Египта, и заявили, что таково наше твёрдое и неизменное желание.

А теперь, если от того, что уже совершено или ещё только будет сделано, мы ожидаем какой-то выгоды, милости или славы, то мы желаем в Господе, чтобы вы, ваше величество, приняли в этом участие или, вернее, возглавили это. Тем временем, мы направили к султану Вавилонии, нечестивому захватчику Святой земли, наших послов, чтобы они от имени высшего царя, Иисуса Христа из Назарета, и его рабов, то есть названного императора и нас самих, по порядку сообщили, что мы, если даст Бог, намерены в самое ближайшее время показать его неверному роду благоговение христианского народа и ожидаем лишь небесной силы для сокрушения его неверия. Мы сделали это, полагаясь более на вашу силу, а также силу прочих ревнителей христианского имени, нежели на свою собственную, и желаем, чтобы наши сотоварищи в служении Господу присоединились к нам тем более преданно и страстно, чем большее количество лучших слуг нашего короля сражается, как мы видим, вместе с нами, дабы тот, кто был некогда предан евреями, а ныне вознесён во славе, не был более оставлен язычникам на поругание».

20. Продолжение. Вот, что мы узнали о первоначальном вступлении латинян в Грецию из отправленного королю письма, которое вы только что слышали. А теперь, на основании ещё одного, приведённого ниже письма, вы можете узнать также о завоевании этой страны и установлении там власти Балдуина, императора Константинопольского, а также о том, с какой силой он подчинил себе эту землю и с какой щедростью раздал спрятанные сокровища и сундуки с добром, которыми наделил его Бог.

«Балдуин, Божьей милостью вернейший император Константинопольский, коронованный Богом римский правитель и вечно август, граф Фландрии и Геннегау, всем верующим во Христа, архиепископам, епископам и аббатам, приорам, настоятелям, деканам и прочим церковным прелатам и духовным лицам, а также баронам, рыцарям, сержантам и всему христианскому люду, до кого дойдут эти страницы, шлёт в спасительной правде милость и свой привет.

Услышьте те, кто далеко и те, кто близко, удивитесь и восславьте Господа, ибо Он соделал великое, когда соизволил повторить в наши времена древнее чудо и даровал достойную во все века удивления славу не нам, но своему имени. За его чудесами, которые Он уже явил нам, всегда следуют ещё более удивительные явления, чтобы даже у неверных не осталось сомнения в том, что всё это сотворено рукой Господа, ибо ничто из того, на что мы ранее надеялись и к чему стремились, не сбылось, но Господь только тогда оказал нам новую помощь, когда человеческой мудрости было уже недостаточно. Если нам не изменяет память, то в отправленном вашему вселенскому [святейшеству] письме мы довели рассказ о наших успехах и о нашем положении до того момента, как после взятия штурмом многолюдного города, осуществленного немногими людьми, после изгнания тирана и коронации Алексея нам были обещаны и подготовлены квартиры, чтобы мы остались там на зиму и силой подавили тех, кто захочет оказать Алексею сопротивление. Тем не менее, не желая, чтобы враждебное нашим нравам варварство стало причиной вражды между нами и греками, мы ушли из города и по просьбе императора расположились лагерем напротив Константинополя, на той стороне моря[737].

Однако как то, что мы совершили для греков, было делом рук не людей, но Бога, так и то, чем Греция вместе с новым императором отплатила нам с обычным для себя вероломством, также было делом рук не людей, но дьявола. Ибо император, которому мы оказали такое благодеяние, поддавшись вероломству греков, внезапно отдалился от нас и во всём, что обещал нам вместе с отцом, патриархом и толпой вельмож, показал себя лжецом и клятвопреступником, ибо совершил клятвопреступление столько раз, сколько дал нам клятв. Поэтому, лишённый, в конце концов, нашей помощи, он безрассудно вздумал сразиться с нами и попытался сжечь флот, который доставил его сюда и возвёл на престол. Но Господь уберёг нас, разрушив его гнусные планы. Его позиции везде становились всё слабее, а людей его повсюду ждали смерть, пожары и разбой. Ему угрожала битва снаружи и терзали страхи внутри города. А греки, пользуясь случаем, — поскольку он не мог более обратиться к нашей помощи через какого-либо кровного родственника, — избрали другого императора[738]. И вот, когда у него осталась только одна надежда на спасение — опереться на нас, он послал к нашему войску одного из своих присяжных — Мурзуфла[739], на которого из-за оказанных ему благодеяний полагался более всех прочих, и тот от имени императора и от себя лично клятвенно обещал передать нам в залог дворец, называемый Влахерны, пока император не уплатит всё, что обещал. Для принятия этого дворца прибыл благородный маркграф Монферрато[740] с нашими рыцарями. Но греки опять обманули наших и, хотя нам согласно обещанному уже были переданы заложники, не обошлось без обычного для них вероломства. Следующей ночью Мурзуфл, изменив своему господину и нам, открыл [грекам] тайну передачи нам дворца и заявил, что они из-за этого навсегда лишатся свободы, если не будут бороться против этого всеми способами и не свергнут Алексея. В награду за это предательство он был провозглашён греками императором. Итак, он поднял безбожную руку на своего спавшего и ничего не ведавшего господина и бросил его, жертву измены, в темницу вместе с неким Николаем, которого народ без его ведома возвёл в императоры в Святой Софии, а сам захватил императорскую корону. Вскоре после этого окончил свои дни господин Исаак, отец Алексея, который, как говорили, был первым из тех, кто отвратил от нас душу его сына.

Греки жаждали только нашей крови, так что когда весь народ и, особенно, духовенство стали кричать, что нас следует тут же стереть с лица земли, названный уже предатель возобновил против нас войну и укрепил город на бастионах машинами, подобных которым никто и нигде не видел. Стена удивительной ширины и не менее значительной высоты имела довольно внушительные башни, которые отстояли друг от друга примерно на 50 футов. Между двумя башнями со стороны моря, откуда опасались нашего нападения, построили ещё и деревянную башню, возвышавшуюся над стеной на три или четыре этажа, где расположилось огромное количество вооружённых людей. Кроме того, везде между двумя башнями были установлены петрарии и магнеллы[741]. Над башнями были надстроены очень высокие деревянные башни в шесть этажей, и с последнего этажа в нашу сторону направлены лестницы, снабжённые с обеих сторон опорами и укреплениями, так что концы этих лестниц опускались несколько ниже того расстояния, до которого можно достать, стреляя с земли из лука. И, наконец, стену обвели ещё одной, более низкой стеной и двойным рвом, чтобы к стене нельзя было приставить осадные машины, под которыми могли бы прятаться те, кто должен был подрывать стены. Между тем, коварный император беспокоил нас на суше и на море, однако Господь всегда оберегал нас и сводил на нет все попытки врагов. Так, когда от нас, вопреки нашему распоряжению, ушло в поисках продовольствия около 1000 наших воинов, против них с большим отрядом выступил император, но в первом же столкновении был наголову разбит[742], понеся большие потери убитыми и ранеными, тогда как наши при этом практически не пострадали. Сам он, обратившись в постыдное бегство, потерял щит, бросил оружие и оставил как императорское знамя, так и драгоценную икону, которую велел нести впереди себя; наши, одержав победу, подарили её ордену цистерцианцев. После этого он вторично попытался сжечь наши суда. Так, в ночной тиши, при сильном южном ветре, он направил в сторону наших кораблей 16 своих брандеров с высоко поставленными и привязанными к носовой части парусами. Но при помощи Господа и с большим напряжением наших сил мы сохранили их в целости и сохранности. Наши вбили в горящие суда гвозди с приделанными к ним цепями и на вёслах вывели суда в открытое море. Так мы были спасены Господом от угрожавшей нам смертельной опасности. Мы вызвали также противника на сухопутную битву и, перейдя мост через реку, которая отделяла наше войско от греков, долгое время стройными рядами стояли перед воротами царственного града с животворящим крестом во главе, готовые во имя Господа полков Израиля вступить с греками в битву, если им будет угодно выйти из города. Но для рыцарских упражнений вышел только один благородный воин, и наши пехотинцы разорвали его на куски, после чего вернулись в лагерь. Мы и потом часто вызывали их на суше и на море, но с Божьей помощью всегда одерживали победу.

Итак, коварный захватчик императорского престола якобы ради мира отправляет к нам послов, просит и добивается переговоров с венецианским дожем[743]. Но дож возразил ему, сказав, что не может заключить прочный мир с тем, кто, презрев святость присяги, верности и договора, свято соблюдаемого между всеми, в том числе между неверными, заключил в темницу своего господина и отнял у него власть. Он также дал ему добрый совет — восстановить на троне своего господина и смиренно просить у него прощения, и обещал в этом случае наше заступничество. Мы, говорил он, милостиво обойдёмся с его господином, если он того захочет, и всё, что он сделал против нас дурного, спишем на его возраст и заблуждения, если он образумится. Но тот произнёс в ответ лишь пустые слова, ибо ответить по существу ему было нечего. От послушания римскому понтифику и поддержки Святой земли, клятвенно обещанных Алексеем и подтверждённых его императорской грамотой, он наотрез отказался, заявив, что предпочтёт скорее расстаться с жизнью и погубить Грецию, чем допустить, чтобы восточная церковь подчинялась латинским владыкам. Итак, следующей ночью он тайно задушил в тюрьме своего господина, с которым ещё днем делил трапезу. Затем железной палицей, которая была у него в руках, он с неслыханной жестокостью разбил бока и рёбра убитого и распространил слух, будто тот сам случайно лишился жизни, хотя именно он удавил его верёвкой. Устроив ему императорские похороны, он посредством последних почестей скрыл это всем известное преступление.

Так прошла вся зима до того дня, как мы, приготовив на наших кораблях лестницы и установив боевые машины, погрузились на суда и 9 апреля, то есть в пятницу перед днём Страстей Господних, все разом, во имя чести святой римской церкви и ради поддержки Святой земли, с моря атаковали город. В этот день, хоть и без большой крови со стороны наших, мы встретили такой отпор, что стали посмешищем в глазах наших врагов, чьи позиции в этот день во всех отношениях были более слабы, так что мы были вынуждены оставить грекам вытащенные на сушу боевые машины и, не окончив дела, отступить на противоположный берег. В итоге, мы в этот день, очевидно, лишь напрасно тратили силы. Итак, сильно смущённые и объятые страхом, мы, тем не менее, укрепились в Господе и, приняв решение, вновь приготовились к битве. На четвёртый день, 12 апреля, то есть в понедельник после Страстей Господних, мы, воспользовавшись северным ветром, опять причалили к стенам и с большим трудом и при ожесточённом сопротивлении греков соединили корабельные лестницы с лестницами башен. Но, как только они, вступив в рукопашную, ощутили на себе мечи наших воинов, исход битвы не долго оставался сомнительным. Ибо два связанных друг с другом корабля, которые везли наших епископов — Суассонского и Труасского — и назывались «Рай» и «Пилигрим», первыми достигли своими лестницами лестниц на башнях и дали пилигримам счастливую возможность сразиться с врагами во имя рая. Знамена епископов первыми взвились на стенах, и служителям небесных таинств небом была дарована первая победа. Итак, как только наши ворвались в город, то несметная толпа отступила по воле Господа перед немногими; греки бросили укрепления и наши храбро открыли ворота рыцарям. Когда император, который в полном вооружении стоял в шатре неподалёку от стен, увидел их вторжение, то сейчас же покинул лагерь и бежал. Наши занялись резнёй, многолюдный город был взят, а те, кто спасся от наших мечей, укрылись в императорских дворцах. Наконец, наши вновь собрались уже после того, как устроили грекам страшную резню. Когда наступил вечер, они, изнурённые, сложили оружие, чтобы обсудить завтрашний штурм. Император также собрал своих людей и призвал их к завтрашнему сражению, уверяя, что теперь они в силах одолеть наших, которые заперты внутри городских стен. Однако ночью он тайно бежал, тем самым признав своё поражение.

Поражённый этим известием греческий народ приступил к избранию нового императора. Но, с наступлением утра, когда они собирались провозгласить некоего Константина[744], наши пехотинцы, не дожидаясь решения вождей, бросились к оружию, и греки, обратив тыл, оставили прочнейшие и чрезвычайно укреплённые дворцы, так что весь город в одно мгновение был взят. Было захвачено огромное количество лошадей, а золота, серебра, шелков, дорогих одежд и драгоценных камней, то есть всего того, что считается у людей богатством, нашли в таком изобилии, что стольких богатств, казалось, не было во всём латинском мире. Те, кто прежде отказал нам в малом, теперь по Божьей воле оставили нам всё, и мы по праву можем сказать, что ни одна история не рассказывает о более удивительных событиях во время военных походов, чем эта, и что в нас, очевидно, исполнилось пророчество, которое гласит: «Один из вас прогоняет сотню»[745]; ведь если разделить победу на всех, то каждый из наших осадил и победил не меньше сотни врагов. Однако, мы отнюдь не приписываем себе эту победу, ибо над всем чудесным простёрта длань Всевышнего и десница силы Его открылась в нас[746]. Это сотворено Господом и удивительно в очах наших[747].

Итак, тщательно приведя в порядок всё, что было необходимо, мы, все разом, смиренно приступили к избранию императора. Отложив всякое честолюбие, мы, во имя Господа, наряду с шестью венецианскими баронами назначили выборщиками нашего императора достопочтенных мужей, а именно, наших епископов — Суассонского, Хальберштадтского[748] и Вифлеемского, — который был прислан к нам из заморских земель апостольской властью, — а также избранного епископа Акко и аббата Луцедия[749]. Совершив, как подобало, молитву, они в воскресенье «Милосердия Господнего» единодушно и торжественно избрали нашу особу, — хоть это и не соответствовало нашим заслугам, — а духовенство и народ воздали хвалу Господу. И, поскольку Пётр велит почитать царя и оказывать ему повиновение[750], а Евангелие обещает, что никто не отнимет у вас вашей радости[751], то в следующее воскресение, когда поют «Воскликните Богу», угодные Господу и людям отцы, названные владыки, с величайшей честью и радостью, при одобрении и благочестивых слезах всех присутствующих, к чести Бога и святой римской церкви, торжественно возвели нас на императорский трон и короновали, и даже греки рукоплескали нам по своему обычаю. Были там и жители Святой земли, лица духовного и рыцарского звания, чьи радость и поздравления превосходили все прочие. Они утверждали, что если царственный град ради окончательного поражения врагов Креста посвятит себя святой римской церкви и святой земле Иерусалимской, — ибо он так долго и так сильно сопротивлялся им, противореча во всём, — то это будет гораздо более угодно Богу, чем даже возвращение христианскому культу святого града. Ведь он — тот, кто по отвратительному обычаю язычников прибегал ко взаимному распитию крови во имя братского с ними союза, часто дерзал заключать гибельную дружбу с неверными, долго питал их богатой молоком грудью и возвысил до мировой гордыни, поставляя им оружие, корабли и продукты питания, которые они использовали против пилигримов, как то хорошо известно всему латинскому народу даже не со слов, но по собственному опыту. Он — тот, кто из ненависти к верховному понтифику едва мог слышать имя князя апостолов и среди стольких греческих церквей ни одной не уступил тому, кто получил власть над всеми церквями от самого Господа. Он, как вспоминают недавние очевидцы, тот, кто приговорил папского легата к такой постыдной смерти, что подобной ей не найти среди прочих смертей мучеников, хотя звериная жестокость придумывала для них невероятные муки[752]. Он — тот, кто учил почитать Христа только через иконы и посреди отвратительных обычаев, которые они выдумали себе, презрев авторитет Писания, и часто дерзал оскорблять спасительное крещение повторением этого обряда. Он — тот, кто всех латинян считал недостойными имени людей, но лишь имени собак, чью кровь пролить считалось чуть ли не заслугой, — по крайней мере, обмирщённые монахи, у которых по вытеснении священников была вся власть вязать и разрешать, не налагали за это никакого наказания. Когда исполнилась мера нечестия тех, которые довели Господа Христа до отвращения, то по Божьему приговору и благодаря нашей службе Он поразил эти и другие подобного рода сумасбродства, о которых из-за краткости письма нет возможности рассказать, достойной карой и, изгнав тех, которые ненавидели Бога и любили самих себя, передал нам эту землю, в избытке наделённую всеми благами, хлебом, вином и маслом, богатую плодами, украшенную лесами, водами и пастбищами, удобную для проживания и лежащую в умеренном климате. Другой такой страны нет в мире.

Но на этом не остановятся наши желания, ибо мы не допустим, чтобы королевское знамя упало с наших плеч, пока мы не сохраним за собой эту страну путём заселения её нашими людьми, после чего посетим заморские земли и с Божьей помощью исполним цель нашего странствия. Мы уповаем на Господа Иисуса, ибо тот, кто начал в нас доброе дело, доведёт его до конца в похвалу и славу своего имени и ради окончательного уничтожения врагов Креста укрепит и ободрит нас. Итак, мы настоятельно умоляем в Господе ваше вселенское [величество] соизволить разделить с нами эту славу, победу и страстную надежду, врата которой широко открыты для нас, ибо вам вне всякого сомнения удастся обрести и земные, и небесные блага, если знатные и незнатные люди всякого звания и обоего пола загорятся этим желанием и все разом устремятся к поистине несметным богатствам. Поскольку у нас, благодарение Богу, всего, что дало нам рвение к христианской религии, в избытке, то мы хотим и в то же время можем осыпать богатствами и почестями всех, согласно их статусу и происхождению. Мы также настойчиво просим в Господе боголюбивых церковных мужей нашей веры и обряда, чтобы они убедительными словами призвали к этому свою паству, воодушевили её собственным примером и сами наперебой устремились сюда, чтобы уже не в крови, но с великой свободой и миром, а также изобилием всех благ насадить в этих прелестных и плодороднейших местах церковь, как и положено, вечно сохранив послушание прелатам».

КНИГА СЕДЬМАЯ

1. О том, как Адольф Кёльнский отпал от короля Оттона. Вот то, что нам стало известно о положении латинян и о подчинении Греции и что мы сообщаем читателям. Но, поскольку о конце этой истории мы пока ещё не в состоянии сказать ничего определённого, то вернёмся к продолжению истории королей.

Итак, когда король Оттон, как было сказано, утвердился в Кёльне и удача, казалось, продолжала улыбаться ему, против него внезапно возникла неожиданная вражда. Ибо граф фон Гулике[753] начал интриговать против него, так что, тайно отправив к королю Филиппу письма и послов, поручил передать, что если тот осыплет его богатствами и почестями, он привлечёт на его сторону не только всех князей, сторонников короля Оттона, но даже архиепископа Кёльнского. Тот обрадовался и велел графу встретиться с ним по поводу этого дела в условленном месте. Так и было сделано. Итак, Филипп крепко привязал его к себе присягой, пожаловал некий двор, приносящий 600 марок дохода, и, одарив золотом и серебром, дорогими одеждами и конями, отпустил домой. Ко всем, кто ему служил, он также отнёсся с большим вниманием. Итак, граф Вильгельм настолько опутал своими речами этого архиепископа и всех вельмож, что все они отреклись от Оттона и перешли на сторону Филиппа. Что же далее? Когда заговор вступил в силу, Филипп был силой введён в Ахен, посвящён в короли архиепископом Адольфом и возведён на императорский трон[754]. Однако, это пришлось не по нраву жителям Кёльна, которые сохранили верность Оттону и упрекали архиепископа за то, что он отважился на такое новшество, не посоветовавшись с ними. Они весьма настойчиво уговаривали его отказаться от того, что он совершил, приводя ему на память действия господина папы, который по его же просьбе утвердил короля Оттона и решил не возлагать рук ни на кого более, кроме него. Когда же архиепископ не пожелал менять ни намерений, ни действий, то к господину папе были отправлены письма от короля, а также от главного капитула и жителей города, в которых они слёзно сообщали ему обо всём, что произошло. Папа, возмущённый этим, апостольской грамотой велел архиепископу в течение шести недель явиться к апостольскому престолу и очиститься от этих обвинений.

2. Об увечье декана и гибели канцлера. Между тем, нельзя также забыть о том, что когда доброй памяти Генрих[755], старший декан Магдебурга, хотел прийти к королю Филиппу по каким-то своим делам, то Герхард, брат бургграфа[756], подозревая его в том, что он якобы хочет что-то предпринять против его брата, канцлера Конрада, погнался за ним со своими людьми и, предерзостно подняв на него руку, повалил на землю и ослепил этого доброго и благочестивого мужа, призванного стать украшением своей церкви[757]. Эта дерзость была наказана следующим образом: Герхард должен был уплатить пострадавшему 1000 марок серебра, передать кафедральной церкви до 100 марок со своего феода и вместе со многими дворянами принести ему также оммаж. Кроме того, ему вместе с 500 рыцарями пришлось уплатить ему также так называемый рыцарский штраф, то есть каждый рыцарь должен был принести от места, где было совершено преступление, до ворот кафедральной церкви по одному щенку.

К этому следует также добавить, что названный канцлер Конрад, отказавшись от Хильдесхаймской церкви, был возведён в епископы Вюрцбурга. Будучи ревнителем справедливости, он, защищая свою церковь, вступил в конфликт со своими министериалами, которые дерзнули захватить церковную собственность. Предложив им решить это дело миром, посредством правосудия, он был коварно убит своими противниками в городе Вюрцбурге[758]. На месте его убийства верующими был воздвигнут искусно выполненный крест, на котором была изображена следующая эпитафия:

«Здесь пал я, не желавший мириться с преступлением,

Здесь мне коварно нанесли раны и я переселился на небо».

Это — глас убиенного, вместе с кровью праведного Авеля взывающий к Богу. Некоторые говорят также, что убитого нашли во власянице, что при жизни он заботился о бедных и каждую неделю жертвовал им в виде милостыни по слитку золота. Господь знает о нём всё. Но кто поверит, что столь изысканный муж, ходивший в шелках, был одет во власяницу? Под светской оболочкой никогда не бывает духовной сущности, но под духовной оболочкой — увы! — зачастую таится мирская душа.

3. О низложении архиепископа Кёльнского и возведении на его место Бруно. Архиепископ же, презрев повеление папы, так и не явился к нему. Поэтому были назначены судьи — Генрих, каноник из св. Гереона, и прихожане Ансельм и Христиан, которые, формально вызвав архиепископа, убеждали его отказаться от своего заблуждения, говоря, что в противном случае они подвергнут его отлучению, низложат и поставят во главе святой церкви другое, более подходящее лицо. Так и было сделано. Ибо, когда Адольф не захотел внимать их спасительным увещеваниям, он был отлучён[759], а вместо него поставлен Бруно[760], приор Бонна. Для более торжественного исполнения этого дела господин папа направил, правда, более влиятельных лиц, как то следует из приведённого ниже послания:

«Епископ Иннокентий, раб рабов Божьих, достопочтенным братьям, архиепископу Майнца и епископу Камбре, а также возлюбленному сыну, схоластику из св. Гереона, шлёт привет и апостольское благословение.

Упорное непослушание Адольфа, архиепископа Кёльнского, его двойное клятвопреступление и всем известная измена требуют, чтобы он упал в яму, которую вырыл, и чтобы безбожный меч поразил его сердце. Ибо он, не боясь ни Бога, ни людей и не думая о достоинстве Кёльнской церкви, в пику Богу, святой римской церкви и к ущербу своего собственного престола сбросил иго послушания, нарушил дважды принесённую клятву и предал того, кого сам же и создал. Ведь именно он некогда короновал нашего возлюбленного во Христе сына, сиятельного Оттона, избранного римским императором, принёс ему клятву верности и настойчиво просил нас оказать этому королю апостольскую милость и утвердить то, что он сделал. И вот, когда он посредством многочисленных просьб добился от нас того, что мы, оказав милость этому королю, подняли значение Кёльнской церкви, то начал охладевать в этом рвении и, отняв свою руку от пахаря, стал искать у нас пустых поводов не для того, чтобы полить то, что насадил, но чтобы побыстрее засохли его насаждения, лишившись заботливой руки земледельца. Но, поскольку и насаждающий, и поливающий есть ничто, а Бог возращающий — всё[761], то новая пальма благодаря милости Божьей всё таки выросла и протянула уже ветви и разрослась; и увидел это завистливый земледелец, и вознегодовал, и не смог долго скрывать свой яд, ибо дурные дела выдали его дурные мысли, и о дереве стало известно по его плодам. Итак, вняв увещеваниям, он вновь дал клятву, что никогда не покинет этого короля и не перейдёт на сторону его противника. Но дух его не смог сдержать эту клятву, ибо страдал врождённым легкомыслием. Мы же, хоть и с трудом поверив, что муж, наделённый таким достоинством, является врагом самому себе и стремится ликвидировать то, что сам же и сделал, не оставили это без нашего внимания и, желая призвать его к постоянству, уговорами и угрозами, так строго, как только могли, велели ему помогать названному королю и деятельно способствовать его преуспеванию, остерегаясь заслужить проклятие вместо благословения, если выяснится, что он так постыдно нас обманул. Но он, забыв о том, что как послушание ценят более жертвенных даров, так непослушание приравнивают к идолопоклонству, разорвал узду и впал в грех непослушания. Подкупленный, как говорят, деньгами, он вопреки нашему повеления и собственной клятве безрассудно предал своего господина и, обратившись в кривой лук, вопреки ему неразумно примкнул к благородному мужу Филиппу, герцогу Швабии. Чтобы ещё более усугубить эту дерзость и чтобы уже нечем было прикрыть его вину, он в Ахене, где торжественно короновал названного короля, недавно публично возложил корону на упомянутого герцога, хотя тем самым принял на себя приговор об отлучении, который наш брат Гвидо, архиепископ Реймсский, а тогда епископ Пренесте и легат апостольского престола, произнёс перед огромной толпой в Кёльне, в церкви св. Петра, против тех, которые отпадут от названного короля и перейдут на сторону его противника; а ведь он сам там был со священнической столой на шее и с зажжённой свечой в руке. Итак, пусть жители Кёльна, которые не захотели следовать во зле за дурной головой, но твёрдо упорствовали и упорствуют в верности этому королю, удалив старую закваску, которая угрожала испортить всё тесто, станут новой закваской, ибо они — чисты и неподкупны. Поскольку, согласно каноническим нормам, это дело не нуждается в открытом обвинении, то и мы, следуя примеру того, кто отсутствуя телом, но присутствуя духом, осудил отсутствовавшего коринфянина, смогли огласить против него приговор; но во имя большей осторожности мы, по совету наших братьев, как епископов, так и многих других прелатов, апостольской грамотой поручаем вашей рассудительности и сурово повелеваем, чтобы вы, поскольку всё это нам уже ясно как день, каждое воскресенье и в каждый праздничный день под звон колоколов и при зажжённых свечах публично объявляли об отлучении названного архиепископа, и с такой же торжественностью велели объявить по всем кёльнским церквям и соседним диоцезам, что все зависимые люди и все вассалы Кёльнской церкви, как клирики, так и миряне, освобождаются от повиновения ему. Поскольку, если такое преступление останется не отмщённым, то впредь каждый сможет безнаказанно совершать грех непослушания, а также клятвопреступление и измену, мы строжайше повелеваем вам, чтобы вы, поддержанные нашей властью, невзирая на какие бы то ни было возражения и отговорки, отстранили его от должности епископа. Если в течение месяца после сделанного вами объявления он не явится на суд к апостольскому престолу, вы должны обязать апостольской властью тех, кому, как вы знаете, принадлежит право выбора, избрать в пастыри подходящее лицо, соответствующее столь высокой чести и обязанностям. Если же избрание-упаси Бог! — по какой-то причине придётся отложить, то чтобы имущество Кёльнской церкви не пострадало, поручите управление ею какому-либо достойному, предусмотрительному и могущественному лицу. Поскольку мы тем более ревнуем о чести этой церкви, чем более преданности и упорства видим в её духовенстве и народе, то дабы её единство не было нарушено из-за какого-либо раздора, если вдруг те, к кому относится выбор, не смогут прийти к единому решению, велите им остановить свой выбор на каких-либо подходящих мужах. Последним следует прийти к апостольскому престолу, после чего мы с нашей мудростью при содействии Господа приложим все силы к их согласию, чтобы они избрали в прелаты подходящее лицо».

Так Адольф, как того и заслуживал, был отстранён от своей должности, а упомянутый Бруно поставлен на его место. Получив от господина папы знаки архиепископского достоинства, он, поддерживая мирные отношения с Оттоном, правил своими подданными в городе, а Адольф, как родовитый муж, не прекращал силой тревожить тех, кто находился за его пределами.

4. О постоянстве господина папы. Во всех этих делах папа, словно неподвижная колонна, не отступал от своего намерения, продолжая ослаблять ослушника церковной карой и твёрдо поддерживая сторону Оттона. Не было недостатка и в тех, которые уговорами, подарками и обещаниями старались изменить его планы. Но ни просьбами, ни посулами, ни даже угрозами его нельзя было отвратить от того, что он делал; напротив, он всегда и во всём старался поддержать и укрепить своего избранника. Убедиться в истинности этого ясного как день утверждения мы можем на основании следующего письма:

«Епископ Иннокентий, раб рабов Божьих, дражайшему во Христе сыну, сиятельному королю Оттону, избранному римскому императору, шлёт привет и апостольское благословение.

Об истинных намерениях, которые мы до сих пор имели и имеем в отношении твоего возведения на престол, нам не нужно говорить в письме, ибо об этом полнее скажет результат, а дела вернее, нежели слова, разъяснят наши мысли. Ибо мы вопреки мнению и советам очень многих с самого начала приняли твоё дело, хотя почти никто не надеялся на его успех, и деятельно старались тебя поддержать. Мы не оставили тебя в трудных обстоятельствах, когда после смерти славной памяти Ричарда, короля Англии, твоего дяди, тебя, казалось, покинули чуть ли не все. Ибо, хоть и не было недостатка в тех, кто многократно и подарками, и обещаниями пытались отвратить нас от поддержки тебя, но ни просьбами, ни деньгами, ни угрозами, ни уговорами не смогли тронуть нашу душу; напротив, наше расположение к тебе росло изо дня в день и мы были всё более склонны тебя поддерживать. И, хотя насаждающий и поливающий есть ничто, а Бог возращающий — всё, мы всё таки радуемся в том, кто даёт всем просто и без упрёков[762], ибо он милостиво даёт рост тому, что мы насадили и полили, так что из нашего насаждения, подобно горчичному зерну, которое, как мы читаем, женщина посадила в своём саду, уже выросло большое дерево и на ветвях его в скором времени, даст Бог, будут сидеть птицы[763], а под его кроной отдыхать звери. Итак, поскольку Господь направляет твои пути и всё больше укрепляет изо дня в день твоё царство, мы просим твою царскую милость и увещеваем в Господе, чтобы теперь, когда ты уже получил удобное время, ты деятельно и непрерывно, в благоприятных и неблагоприятных обстоятельствах, стремился к тому, чтобы за добрым началом последовал ещё лучший конец, а наше общее желание достигло заветной цели. Поддерживай в любви и смирении князей, которые поддерживают тебя, чтобы и других привлечь к поддержке твоей милости, и, пока ты пользуешься расположением князей, стремись к завершению твоих начинаний. Не отступай от своего дела ни на шаг, но со всей энергией старайся преуспеть в нём. Мы надеемся на того, кто является опорой уповающих на него, что если ты вновь добьёшься успеха, как, судя по твоим словам, добился его в этом году, то некому уже будет противостоять тебе и сопротивляться Божьей воле.

Дано в Ананьи, 16 декабря, в шестой год нашего понтификата».

Думаю, что о постоянстве господина папы в отношении короля Оттона сказано достаточно.

5. О поражении жителей Кёльна и пленении архиепископа Бруно. А Филипп не переставал беспокоить Кёльн. Щедро раздавая подарки, он, как было сказано, так привязал к себе всех, что даже герцога Лимбурга[764] привлёк на свою сторону. Ибо после устранения архиепископа Адольфа тот принял заботу об этом городе, так что всё и вся делалось там по его воле. И вот, однажды, когда Филипп атаковал Кёльн[765], он коварно вывел его жителей и спас их от нападения врагов; но враги внезапно обрушились на ничего не подозревавших горожан и, перебив до 400 человек, всех остальных увели в плен, — лишь очень немногим удалость уйти. Король[766], тем не менее, спасся вместе с епископом Бруно и сыном герцога по имени Вальрам[767] и прибыл к замку Вассенберг[768], надеясь найти там убежище. Но, опасаясь измены, он вместе с Вальрамом бежал оттуда ночью через подземный ход. Преследовавшие его враги надеялись, что король попал в западню, и очень расстроились, не найдя его там. Но скрывавшегося там епископа они схватили и передали королю Филиппу. А тот, надеясь обрести от пленника большие выгоды, бросил епископа в оковы и какое-то время держал в плену. Его довольно постыдным образом перевозили из одного места в другое, пока не привели, наконец, в Вюрцбург, где он содержался в плену долго, но уже не так строго.

6. Продолжение. После этого[769] господин папа отправил для установления соглашения двух кардиналов, — одного звали епископ Гуго, а второго — Лев[770], — чтобы они сняли с Филиппа отлучение, если вдруг по усмотрению добрых и благочестивых отцов и по совету князей между ними удастся восстановить мир и согласие, но при обязательном условии, что взятый в плен Бруно будет освобождён из плена. Итак, придя к Филиппу, легаты господина папы по порядку изложили ему свою миссию. Тот был вполне доволен тем, что услышал, но наотрез отказался от освобождения архиепископа. Ибо освобождением архиепископа, говорил он, он нанесёт немалую обиду Адольфу и всем тем, чьей милостью он посредством вторичного посвящения был возведён на императорский престол. Итак, поражённые слепотой и забыв наставления господина папы, легаты из-за подарков Филиппа, который осыпал их золотом и серебром и обрядил в дорогие одежды, сняли с него отлучение[771], но оставили архиепископа в оковах. Королю Оттону они сказали: «Мы сняли отлучение с твоего соперника, чтобы по приказанию папы, если возможно, прийти с ним к мирному согласию». А король им в ответ: «Если, — говорит, — вы сделали это по велению папы, то зачитайте вот эти письма». Ибо папа тайно отправил королю Оттону письма, в которых говорилось о снятии отлучения с Филиппа и освобождении архиепископа Бруно. Когда те, раскрыв письма, прочитали их содержание, то сильно испугались. Оттон угрожал им страшными карами, но так и не привёл их в исполнение из уважения к верховному пастырю. А легаты, возвратившись к Филиппу, заявили, что ошиблись и что без освобождения архиепископа Бруно снятие с него отлучения недействительно. Тогда, вынужденный необходимостью, он освободил таки Бруно из плена, обойдясь с ним очень любезно, а сам отправился на переговоры с королём Оттоном. После того как Филипп прибыл в Кведлинбург, а Оттон — в Харлингсберг, оба короля вместе с кардиналами и немногочисленной свитой съехались для переговоров[772]. Но очень скоро они разъехались, так ни о чём и не договорившись.

7. Об освобождении архиепископа Бруно. Желая угодить архиепископу Адольфу и прочим друзьям, Филипп всё ещё не отказался от мысли удержать Бруно в плену, а потому, схватив, отослал его в чрезвычайно укреплённый замок Ротенбург[773] и там держал его в заточении. Когда об этом стало известно господину папе[774], он вновь отправил ему письмо, строго приказав освободить архиепископа Бруно из плена и с почётом переправить к нему; если же он этого не сделает, то пусть знает, что его постигнет отлучение, как преступившего слово. Итак, боясь приговора об отлучении, король Филипп с почётом переправил архиепископа к господину папе. Он находился там до тех пор, пока не был усмирён Адольф, после чего получил обратно всё своё достоинство вместе с полнотой власти. А относительно Адольфа было принято следующее решение: он должен получить 200 марок от пошлин в Деуце[775], столько же — с Кёльна и восемь пребенд в этом городе, и, довольствуясь этим, не беспокоить более архиепископа Бруно.

8. О положении Египта и Вавилонии. Поскольку «или полезными быть, иль пленять желают поэты»[776], мы ненадолго оставим историю королей и перейдём к другим известным нам темам, представляющим интерес для читателей, а именно, к Египту и пределам Ливии.

В 1175 году от воплощения Господня господин Фридрих, римский император и август, отправил в Египет к Саладину, царю Вавилонии, господина Герхарда, викария Страсбурга. А теперь дадим слово самому Герхарду:

«Всё, что я видел или узнал из достоверных источников при исполнении порученной мне миссии на суше и на море, и что казалось редким и необычным для населённой нами страны, я записал на бумаге.

Я сел на корабль 6 сентября в Генуе. Отплыв оттуда, я проехал между двумя островами, а именно, между Корсикой и Сардинией. Эти острова отстоят друг от друга на четыре мили; оба они довольно красивы, покрыты горами и равнинами и изобилуют всеми дарами земли. На Корсике жители обоего пола добродушны, обходительны, проворны и гостеприимны, а мужчины отважны и воинственны. На Сардинии же, напротив, люди грубы, невежественны, дики и скупы, а мужчины женоподобны и некрасивы. На Сардинии совершенно нет волков. Море в районе Сардинии самое бурное и опасное среди прочих морей. Сардиния тянется на шесть дней пути в длину и ширину и отличается весьма нездоровым климатом. Корсика же тянется всего на три дня пути, и является весьма здоровой страной, за исключением местности, где протекает некая чрезвычайно опасная река, от воды которой умирает всякий, кто её выпьет, и даже птицы, пролетающие над ней, погибают.

Миновав эти два острова, я прибыл на Сицилию. Этот остров отличается чрезвычайно здоровым климатом, изобилует всеми дарами природы, богат горами и равнинами, виноградниками, лугами и рощами, живыми источниками и прекраснейшими реками, украшен разного рода фруктами и цветами, и, имея благодаря омывающему его морю форму креста, очень удобен для торговли. Однако он слабо заселён. Этот остров тянется на шесть дней пути в длину и ширину и располагает большим количеством городов. Возле этого острова, напротив него, лежит ещё один остров — Мальта. Он расположен в 20 милях от Сицилии, населён сарацинами, но пребывает под властью короля Сицилии. Неподалёку от Мальты есть и другой остров — Пантелеон[777], который также населяют сарацины. Он не признаёт над собой ничьей власти, ибо люди там грубые и дикие и живут в пещерах. Если там вдруг появляется сильное войско, то они со всем своим скарбом удаляются в пещеры, чтобы спастись по крайней мере бегством, раз не могут защитить себя, сражаясь. Этот род людей живёт более скотоводством, нежели за счёт плодов земли, ибо не сеет хлеба, а если и сеет, то очень мало.

Уйдя оттуда, я через шесть дней прибыл в какую-то варварскую страну, населённую арабами. Этот народ живёт, не имея жилищ, под открытым небом, где найдётся какое-нибудь пристанище. Они говорят, что для временного пребывания человека на земле, весьма короткого по сравнению с временем Божественного воздаяния, не стоит строить домов и жить в них. Землю они обрабатывают мало и живут одним скотоводством. Мужчины и женщины у них ходят почти голыми, и только срамные органы прикрывают куском плохого сукна. Этот народ представляет собой весьма жалкое зрелище; он лишён какой бы то ни было собственности, безоружен и гол, чёрен, безобразен и слабосилен. Затем я 47 дней плыл по морю и видел по пути различного рода рыб. Так, я видел огромную рыбу, бывшую, как мне показалось, длиной в 340 локтей. Я видел также рыб, которые летают над морем на расстоянии полёта стрелы или пращи.

Наконец, я вошёл в Александрийскую гавань; в этой гавани воздвигнута очень высокая каменная башня, указывающая морякам вход в неё. Поскольку Египет — плоская страна, то на башне всю ночь горит огонь, обозначая для мореплавателей место гавани и спасая их от верной гибели. Александрия — великолепный город, украшенный зданиями и садами и чрезвычайно многолюдный. Он населён сарацинами, иудеями и христианами и находится во власти царя Вавилонии. В первые века своего существования город был очень велик, как то видно по его руинам. Он достигал тогда четырёх миль в длину и одной мили в ширину. С одной стороны его омывал рукав реки, проведённый из Евфрата, а с другой — защищало огромное море. Ныне же город теснится к морю, а от рукава Нила его отделяет обширное поле. Ибо следует знать, что Евфрат и Нил — это одно и то же. В Александрии все категории людей свободно исповедуют свой закон[778]. Климат там очень здоров, и я часто встречал там столетних старцев. Город укреплён плохой стеной, без рвов. Следует знать также, что названная гавань платит с пошлин 50 000 золотых в год, что больше нежели 8 000 марок чистого серебра. Этот город посещают со своими товарами люди самых различных наций. Пресной воды в городе нет, кроме той, которую они в определённое время года собирают в своих цистернах из Нила посредством водопровода. В этом городе находится множество христианских церквей. Среди них — церковь святого евангелиста Марка, расположенная за чертой стен нового города, на берегу моря. Я видел в ней 17 гробниц, наполненных костями и кровью мучеников, имена которых, однако, неизвестны. Я видел также часовню, в которой этот евангелист писал своё Евангелие и где принял мученическую смерть, и место его погребения, откуда венецианцы вывезли его мощи. В этой церкви избирают патриарха, посвящают его в сан и после смерти хоронят. Ибо местная христианская община имеет своего патриарха, подчинённого Греческой церкви. В этом городе некогда находился огромный дворец фараона, окружённый колоссальными мраморными статуями; его следы видны и по сей день. Я видел неподалёку от Александрии, как Нил, вытекая из русла, разливается на небольшом пространстве по долине, затем, без всякого труда и искусства со стороны людей продолжает некоторое время стоять на месте, а потом сам собой превращается в самую лучшую и чистейшую соль. Нил обычно ежегодно выходит из берегов, орошает и оплодотворяет весь Египет, ибо дожди там очень редки. Начало разлива происходит в середине июня, и в таком положении вода остается до праздника Святого Креста[779], а затем убывает до Богоявления[780]. Замечательна та быстрота, с которой вода возвращается в своё русло. Как только земля показывается вновь, крестьянин тут же вспахивает её плугом и засевает зерном. В марте жнут хлеб. Эта земля не рождает иного хлеба, кроме пшеницы и превосходнейшего ячменя. Овощи всякого рода, фрукты и коренья имеются свежими со дня св. Мартина до марта. Овцы и козы в этой стране приносят приплод два раза в год, причём, как правило, по два детёныша. Я слышал также, что ослицы там зачинают от жеребцов. По всему Египту христиане живут и в городах, и в сёлах, уплачивая царю Вавилонии определённый налог. Почти каждая деревня имеет христианскую церковь. Но эта категория людей крайне бедна и ведёт жалкую жизнь.

Замечу, что от Александрии до Нового Вавилона три дня пути по суше и семь дней пути по воде. Следует знать, что на свете есть три Вавилона: один на р. Хобар[781], где правил Навуходоносор[782] и где находилась башня Бабель. Этот ныне покинутый город называется Старым Вавилоном и отстоит от нового на 30 дней пути. Второй Вавилон был расположен в Египте, на берегу Нила, у подножия горы и близ пустыни; в нём правил Фараон. Он отстоит от Нового на шесть миль и ныне также разрушен. Наконец, Новый Вавилон расположен на берегу Нила, на равнине. Некогда это был очень крупный город. Впрочем, он до сих пор весьма значителен и многолюден, богат всеми земными благами и посещается только купцами. К нему, спускаясь по Нилу, часто приходят из Индии нагруженные пряностями корабли и направляются оттуда в Александрию. Хлеб и овощи хранятся там на улицах и площадях. В одной миле от Нового Вавилона, в пустыне, расположены две горы[783], искусно сложенные из огромных мраморных камней и плит, — изумительная работа! Они отстоят друг от друга на полёт стрелы и имеют четырёхугольную форму и одинаковый объём как в ширину, так и в длину; ширина их равняется одному сильному полёту стрелы, а высота — двум полётам. Вблизи Нового Вавилона, на одну треть мили, находится ещё один знаменитый город — Каир, где ныне расположен царский престол, а также дворцы царя и вельмож и солдатские казармы. Этот военный город расположен на берегу Нила. Здания его восхитительны и поражают своей роскошью. Он окружён стеной и прекраснейшими садами. В нём живут сарацины, иудеи и христиане. Каждая народность соблюдает свой закон. В городе очень много христианских церквей.

В миле от этого города расположен бальзамовый сад, размером почти в половину манса. Бальзамовое дерево выглядит как трёхлетняя виноградная лоза, а листья у него такие же, как у трилистника. В пору созревания, около конца мая, кору дерева надрезают способом, известным тем, которые ухаживают за ним. В результате, из дерева начинает сочиться каплями клейкое вещество, которое собирают в стеклянные сосуды и держат так в течение шести месяцев, прикрыв сверху голубиным помётом; потом его варят и очищают, после чего жидкость отделяется от густой массы. Этот сад орошает источник; никакой другой водой его орошать нельзя. Замечу, что бальзам, кроме этого места, не растёт больше нигде в мире. К этому источнику бежала некогда Пресвятая Дева с нашим Спасителем, спасаясь от преследований Ирода, и долгое время скрывалась там, стирая в водах этого источника пелёнки ребёнка, как того требовало человеческое естество. Поэтому вплоть до сего дня этот источник пользуется у сарацин особым почётом, и всякий раз, когда они купаются в нём, они приносят с собой восковые свечи и курения. На Богоявление туда стекаются толпы народа со всех окрестностей и омываются в названной воде. Сарацины верят в то, что Пресвятая Дева зачала Иисуса Христа от ангела, родила и после родов осталась девой. Но, говорят они, этот святой сын Девы был только пророком, и Бог чудесным образом взял его на небо с душой и телом. Они празднуют и его рождество, но отрицают то, что он сын Божий, что он был крещён, распят, умер и погребён. Они уверяют, что именно они, а не мы, в большей степени следуют учению Христа и апостолов, ибо обрезаны. Они также верят в апостолов и пророков и с почтением относятся ко многим мученикам и исповедникам.

В Каире находится очень древняя и высокая пальма, которая поклонилась Пресвятой Деве, когда она проходила мимо неё вместе с нашим Спасителем, и, когда та сорвала с неё плод, вновь выпрямилась. Сарацины, увидев это, позавидовали Пресвятой Деве и надрезали дерево в двух местах; но в ту же ночь дерево исцелилось и стояло по-прежнему; до сих пор на нём видны следы от тех надрезов. Эту пальму сарацины весьма почитают и каждую ночь освещают её лампадами. Есть много и других мест в Египте, где проживала Пресвятая Дева и которые чтятся и сарацинами, и христианами.

Нил, или Евфрат — гораздо больше Рейна; он вытекает из Рая, и никто не знает его истоков; мы знаем лишь на основании письменных источников, что он протекает по равнине и что вода в нём мутная и изобилует рыбой, которая, впрочем, не слишком хороша. В Ниле водятся гиппопотамы; они скрываются под водой и часто выходят на сушу. Крокодилов там — бесчисленное множество; этот вид животных сложен наподобие ящериц, имеет четыре ноги с короткими и толстыми лапами. Голова крокодила имеет сходство с головой кабана. Это животное растёт в длину и ширину, имеет огромные зубы. Крокодил любит выходить на солнце, и если встретит зверя или ребенка, то убивает их.

Есть в Египте одна христианская церковь, вблизи которой находится колодец; в течение всего года он остаётся сухим, за исключением ежегодного праздника этой церкви. Тогда вода в нём в течение трёх дней поднимается так высоко, что её хватает на всех христиан, собирающихся к торжеству. Но как только заканчивается праздник, вода, как и прежде, исчезает.

В шести днях пути от Нового Вавилона, в пустыни, из неких гор добывают квасцы, которые валяльщики используют для окрашивания; доход с этого идёт в царскую казну. В Египте изготавливают также индийские краски. Кроме того, эта страна богата всякого рода птицами. Хотя нигде во всём Египте не добывают ни золота, ни серебра, ни каких-либо иных металлов, страна, тем не менее, изобилует золотом. Там водятся также довольно хорошие кони.

В Египте — множество попугаев, которые прилетают из Нубии. Нубия расположена в 20 днях пути от Вавилона. Это — христианская страна; там есть царь, но народ в ней необразован, а сама страна покрыта лесами. В Египте выводят от одной до двух тысяч цыплят в специальной печке, при помощи огня и без курицы; доход с этого идёт в царскую казну. Климат в Египте очень жаркий, и дожди выпадают весьма редко. Гора Синай расположена посреди пустыни в семи днях пути от Вавилона.

Сарацины верят, что обретут рай на земле, в который попадут после земной жизни. В нём, по их представлениям, протекают четыре реки: одна из вина, вторая — из молока, третья — из мёда, а четвёртая — из воды. Там, говорят они, растут всякого рода плоды и можно есть и пить всё, что угодно; каждый ежедневно получает для удовлетворения страсти по новой девушке; а если кто пал в сражении с христианами, то он ежедневно пользуется в раю услугами девяти девушек. Когда же я спросил, что происходит с теми женщинами, которые живут ныне, и куда деваются те девушки, которых они ежедневно лишают невинности, они не знали, что мне ответить.

Египет богат всякого рода птицами и плодами, но вследствие религиозного запрещения беден вином; впрочем, если этим заниматься, страна вполне в состоянии произвести очень много вина.

Из Вавилона я отправился в Дамаск через пустыню и находился в пустыни двадцать дней, так и не встретив нигде возделанной земли. Пустыня представляет собой то плоскую, то гористую песчаную почву; там растёт только чахлый кустарник, да и то местами. Климат там чрезвычайно неровный: зимой очень холодно, а летом слишком жарко. Проезд по этой стране сопряжён с величайшими трудностями, и дорога весьма неверная: ибо при ветре песок настолько заметает дорогу, что едва ли кто-нибудь сможет её найти, кроме бедуинов, которые часто проезжают по ней и служат проводниками для других странников, как лоцманы — для плывущих по морю. Замечу, что в пустыне водятся львы, страусы, кабаны, буйволы, онагры, то есть лесные ослы, и зайцы. Вода встречается очень редко, через каждые четыре, а то и пять дней пути. С одной стороны пустыня примыкает к Индийскому морю, а с другой — граничит с Красным морем, на берегу которого я провёл две ночи. Я видел также те 17 пальм, где Моисей, пробив скалу, добыл воду. От горы Синая я шёл ещё два дня. Замечу, что ещё никому на свете неизвестны размеры и границы этой пустыни, ибо она непроходима, подобно морю. Оставив пустыню позади, я увидел равнину, некогда населённую христианами, а теперь заброшенную и слабо обработанную, ибо она лежит на границе христианских и сарацинских владений. В этой стране я встретил древний город Буссерентин[784], некогда населённый христианами, большой, высеченный из мрамора, всячески украшенный и, как то видно по его развалинам, когда-то очень красивый и привлекательный. Теперь же он населён сарацинами, размеры его сильно сократились, так что от него по сути остался только замок, впрочем, сильно укреплённый. Оттуда я прибыл в Дамаск, после трёх дней пути через страну, населённую по большей части христианами, которые платят дань правителю Дамаска.

Дамаск — очень крупный город, отлично укреплённый двойной стеной и многочисленными башнями; он имеет проточную воду, источники и водопроводы извне, а внутри водой снабжены различные места и отдельные дома; он весьма многолюден и со всех сторон окружён и украшен садами и огородами. Таким образом, его жители и вне, и внутри города имеют воды сколько угодно, словно в земном раю. В нём — очень много христианских церквей; там живут христиане и множество евреев. В окрестностях Дамаска производят отличное вино. Замечу, что климат там очень здоровый, а потому живёт много старцев. Дамаск расположен в пяти небольших днях пути от Иерусалима и в четырёх днях пути от Акко.

В трёх милях от Дамаска, в горах, расположено селение под названием Сайданея, которое населяют христиане. Там находится церковь, расположенная в поле и посвящённая в честь Преславной Девы, в которой Богу и Пресвятой Деве усердно служат 12 монахинь и 8 монахов. В этой церкви я видел деревянную дощечку, в локоть длины и пол-локтя ширины, за алтарем, в стене у окошка, за железной решёткой. На этой доске был изображён некогда лик Пресвятой Девы, ныне же изображение на дереве удивительным образом обратилось в плоть, и из него непрерывно течёт благовонное масло, которое лучше всякого бальзама. При помощи этого масла христиане, сарацины и иудеи часто освобождаются от различных болезней. Замечательно, что это масло никогда не убывает, сколько бы его оттуда ни брали. До этой дощечки никто не смеет дотрагиваться, но смотреть на неё может всякий. Это масло благочестиво сохраняется христианами, приумножается, с благоговением и искренней верой берётся оттуда ради того или иного дела и используется во время мессы или праздника в честь Пресвятой Девы, после чего происходит исцеление. В день Успения Богородицы и её рождества все сарацины этой провинции вместе с христианами стекаются к этому месту для молитвы, и сарацины с величайшим благоговением исполняют там свои обряды. Замечу, что первоначально эту дощечку изготовили в Константинополе в честь Пресвятой Девы, а затем её привёз оттуда в Иерусалим некий патриарх. Около того времени аббатиса вышеназванного места прибыла ради молитвы в Иерусалим и, выпросив у Иерусалимского патриарха этот образ, увезла его с собой для вверенной ей церкви. Это произошло в 870 году от воплощения Господня. Но священное масло начало течь из образа гораздо позднее.

Замечу, что в землях Дамаска, Антиохии и Алеппо живёт в горах некий сарацинский народ, который на своём языке называется ассассины, а у романских народов зовётся людьми Горного Старца. Эти люди живут без всякого закона, вопреки сарацинскому обычаю едят свиное мясо и живут со всеми женщинами без разбору, в том числе с матерями и сёстрами. Они обитают в горах и считаются непобедимыми, ибо укрываются в чрезвычайно укреплённых замках. Земля их не слишком плодородна, и они живут в основном за счёт скотоводства. Они имеют меж собой повелителя, который внушает сильный страх всем сарацинским князьям, и ближним, и дальним, а также соседним христианским правителям, ибо имеет обыкновение убивать их удивительным образом. Вот как это происходит. Этот правитель имеет в горах многочисленные и прекраснейшие дворцы, окружённые очень высокими стенами, так что проникнуть туда можно только через небольшую и тщательно охраняемую дверь. В этих дворцах он велит с малолетства воспитывает многих сыновей своих крестьян и обучать их различным языкам, а именно, латинскому, греческому, романскому, сарацинскому и многим другим. Их учителя внушают им с раннего детства и до совершеннолетия, что они должны повиноваться своему повелителю во всех его словах и приказах; если они будут это делать, то он, имея власть над живущими богами, подарит им все радости рая. Их учат также, что они не смогут спастись, если вздумают в чём-либо противиться воле правителя. Замечу, что они с самого детства живут в этих дворцах как в заключении, не видя никого из людей, кроме своих учителей и воспитателей, и не слыша ничего иного, пока их не вызовут к князю для совершения очередного убийства. Когда они оказываются перед князем, тот спрашивает у них — намерены ли они повиноваться его приказам, чтобы он помог им попасть в рай. А они, как их учили, отбросив все возражения и сомнения, бросаются ему в ноги и с величайшей ревностью отвечают, что готовы исполнить всё, что он им прикажет. Тогда правитель даёт им золотой кинжал и посылает, чтобы убить какого-нибудь князя по его указанию.

Из Дамаска я через Тивериаду добрался до Акко, оттуда прибыл в Иерусалим, а из Иерусалима добрался до Аскалона. Это — небольшой город на берегу моря, сильно укреплённый стенами и рвами и весьма здоровый. Оттуда, идя через пустыню, я на восьмой день вернулся в Вавилонию. При этом я видел одно место на дороге, на расстоянии целой мили покрытое каменной солью, и встретил множество диких ослов и буйволов. Замечу, что в Агире[785] находится публичный дом. Женщины у сарацин ходят под густым покрывалом и никогда не бывают в храмах. За ними строго присматривают евнухи, так что знатные женщины никогда не выходят из дома без разрешения своих мужей. Замечу, что ни брат, ни другой родственник мужа или жены не смеет войти к женщине без согласия её мужа. Мужчины пять раз в течение дня и ночи ходят молиться в храм и вместо колоколов пользуются услугами глашатая[786], по зову которого торжественно собираются. Замечу, что благочестивые сарацины моются каждый час; они начинают с головы и лица, потом моют руки, пальцы, ноги, ступни и, наконец, спереди и сзади; после этого они идут на молитву и молятся не иначе как с коленопреклонением. Они верят в Бога, как творца мира, и говорят, что Магомет — святейший пророк и создатель их закона. Сарацины, живущие далеко и близко, часто и с величайшим почтением посещают в своих странствиях его могилу. Они оказывают почтение также и другим основателям своего закона. Каждому сарацину разрешено иметь до семи законных жён, и каждая жена на основании брачного договора получает известное содержание. Сверх того, сколько ни есть у него рабынь и служанок, он имеет право грешить с ними, и это не считается грехом. Если рабыня забеременеет, то её тут же отпускают на волю. Любого из своих сыновей, то ли от рабыни, то ли от законной жены, сарацин может по своей воле назначить наследником. Впрочем, многие сарацины настолько благочестивы, что имеют только одну жену. Меньше семи жен иметь можно, а больше — нельзя, кроме, как было сказано, наложниц.

При этом следует подумать о неизмеримой милости Спасителя, который не оставляет своей любовью ни праведника, ни безбожника. Праведному, кроткому, благочестивому, боящемуся его заповедей, он дарит награду вечной жизни и наделяет его высшим благом, которое есть Он сам, и созерцанием своего величия; а безбожнику, осуждённому на вечные муки, Он позволяет наслаждаться временными благами в этой земной жизни. Поэтому-то эти отверженные люди и владеют лучшими землями, имеют в изобилии хлеб, вино и масло, наслаждаются золотом, серебром, драгоценными камнями и шелками, утопают в благоуханиях и сладостях и не отказывают себе ни в чём, что приятно глазу. Ибо в них исполняется пророчество Исаака, который, благословив Иакова особым даром, сказал Исаву: «От тука земли и от росы небесной свыше будет благословение твоё»[787]. То же самое мы можем сказать словами самого Господа, говорившего: «Любите врагов ваших, благословляйте ненавидящих вас; да будете сынами Отца вашего небесного, ибо Он повелевает солнцу своему восходить над злыми и добрыми, и посылает дождь на праведных и неправедных»[788]. И словами Давида: «И вот, эти нечестивые благоденствуют в веке сём, умножают богатства»[789]. Когда в одном месте мы посредством земли и росы обретаем земные богатства, то в другом посредством той же росы становится понятна милость Духа Святого, как говорит Давид: «Он сойдёт, как дождь на скошенный луг»[790], и как ясно видно из деяния Гедеона[791], когда посредством росы стала понятна милость Святого Духа и посредством скошенного луга непорочная дева Мария поняла, что зачав и родив сына Божьего, она останется матерью и девой. Ибо как земля дала свой плод, так и эта благословенная дева родила благословенный плод своего чрева, Христа, спасителя мира.

Думаю, что этого о положении язычников и церкви, которую Бог соизволил удивительным образом сохранить среди них, сказано достаточно. А теперь вновь вернёмся к нашей истории.

9. О смерти Исфрида и возведении в сан Филиппа. В это время умер блаженной памяти Исфрид, епископ Ратцебурга, муж большого терпения и величайшего воздержания, полностью преданный религиозному культу[792]. И вот, когда епископ ещё не был погребён, среди каноников возникло разногласие по поводу выборов преемника. Ибо одна сторона поддержала кандидатуру господина Генриха, приора этого места, рассудительного и достойнейшего всяческой чести мужа. Известно, что он существенно обогатил своё приорство имуществом, людьми и постройками, а также, что самое главное, религиозным благочестием. А другая сторона требовала избрать прелатом господина Филиппа, капеллана умершего епископа. Возникшая по этому поводу смута была, в конце концов, улажена следующим образом: обе стороны согласились подчиниться решению графа Адальберта[793]. А тот, поразмыслив, поставил во главе церкви Филиппа[794]. Всё это вышло так потому, что господин король Вальдемар был занят войной в Швеции. Что же далее? Получив инвеституру, Филипп отправился в Бремен и принял от господина архиепископа Гартвига посвящение в епископы. Так, освятив церкви и уладив некоторые дела в своём диоцезе, он отправился к епископу Утрехта[795] и оставался у него в течение года, не показываясь на глаза господину королю Вальдемару. Этим он вызвал неудовольствие последнего и только при посредничестве графа, наконец, с трудом добился его милости.

10. О смерти Гартвига и избрании Вальдемара. Через несколько лет скончался господин Гартвиг, вышеупомянутый архиепископ Бремена[796]. И, хотя церковь испытала немалые потрясения ещё при его жизни, теперь возникли ещё большие и худшие смуты. Ибо эта церковь, проведя переговоры, при единодушном согласии и общем одобрении духовенства и народа постановила ввести в должность епископа господина Вальдемара, епископа Шлезвига, который был освобождён из плена[797] и находился тогда в Болонье. Некоторые, правда, не захотели участвовать в этом избрании, не препятствуя ему, но и не участвуя лично, а именно, Бурхард[798], старший приор, и некоторые его сторонники. В свою очередь, гамбургские каноники вызывали подозрения из-за того, что король Вальдемар владел их городом, так что избрание было проведено без их участия. Увидев подобное к себе неуважение, гамбургцы резко осудили этот выбор, говоря, что их церковь была некогда матерью этих церквей и потому при избрании им должно принадлежать право первого голоса. Но бременцы, отправив к находившемуся в Болонье господину Вальдемару достойных послов как от духовенства, так и от министериалов, убедили его в том, что выборы прошли вполне канонично. Итак, взяв с собой товарищей, а также свидетельство Бременской церкви, он вместе со своими выборщиками предстал перед господином папой. Тот обрадовался и, радушно приняв бременского избранника, поздравил его с тем, что после стольких несчастий Господь соизволил, наконец, возвести его на этот престол. Однако, папа не сразу приступил к возведению его в сан, ожидая об этом избрании более достоверных сведений. И вот, когда Вальдемар находился в курии, прибыли гамбургские послы, заявив, что избрание Вальдемара — недействительно и прошло вопреки канонам. Затем прибыл посол короля Вальдемара, а именно, Пётр, епископ Роскилле, но без верительных грамот, которые, судя по его словам, у него силой отобрали в пути. Он также заявил, что этот выбор не имеет силы, и напомнил господину папе о данной Вальдемаром клятве никогда не задерживаться в таком месте, где он мог бы быть в тягость королю Вальдемару. Услышав это, господин папа задержал Вальдемара на несколько дней, в течение которых собирался провести совещание с кардиналами и решить, как с ним поступить. А Вальдемар, видя, что оказался в столь трудном положении, не попрощавшись, отбыл к королю Филиппу, а тот с почётом отправил его в Бремен. Бременцы же с радостью и ликованием приняли его самым торжественным образом. В результате, папа, разослав письма по всем церквям Германии и Галлии, отлучил Вальдемара от церкви за его непослушание. Однако, бременцы какое-то время пребывали об этом в неведении, ибо никто не осмеливался доставить им эти папские письма, пока во время мессы кто-то, смешавшись с толпой, не положил их на алтарь.

11. О походе короля Вальдемара. А король Вальдемар, услышав о вступлении в должность своего родственника, епископа Вальдемара, вторгся в эту землю с огромным войском, то есть с конницей и флотом, желая помешать ему и, если удастся, поставить вместо него кого-нибудь другого. Питая также вражду к Гунцелину, графу Шверина, и его брату Генриху[799], — ибо они оскорбили его, изгнав из страны Иоанна по прозвищу Ганс и силой отняв у него замок Грабове, — король отправил против них войско во главе с Адальбертом, графом Нордальбингии, которого он поставил во главе этой страны, и велел сначала разрушить их замок Бойценбург, а затем жестоко разорил всю Шверинскую землю. А епископ Вальдемар решил напасть на владения короля. Но, когда между ними вот-вот должна была начаться война, различные обстоятельства помешали его намерению. Так, старший приор Бурхард, притязая на звание архиепископа и располагая поддержкой некоторых выборщиков из Гамбурга, а также из Бремена, пришёл к королю и получил от него епископскую инвеституру. Когда он утвердился в Гамбурге, то через друзей короля захватил Штаде. Вальдемар Бременский, придя туда и ничего не зная о случившемся перевороте, пожелал войти в город, но противная сторона, закрыв ворота, не впустила его. Тогда он, созвав друзей из Бременского епископства, осадил город и, силой овладев им, отдал своим полкам всё, что было внутри. Взяв там богатую добычу, они оставили город совершенно опустевшим[800]. Однако, партия избранного Бурхарда вновь взяла верх и, овладев Штаде, стала ещё более свободно владеть им. Затем король Вальдемар велел построить через Эльбу мост, чтобы телегам и всадникам было удобнее переходить через неё. После того как его люди рассеялись по бременским землям, он построил в поддержку своего избранника сильно укреплённый замок Хорнебург.

12. О походе и смерти Филиппа. Между тем, король Филипп решил выступить против короля Оттона, а заодно и против короля Вальдемара. Собрав несметное войско со всей империи, — в нём было множество воинов из пределов Венгрии, — и взяв себе в помощь гнуснейших людей, которых зовут «вальвы»[801], он с неисчислимой силой пращников и всякого рода вооружённых людей остановился в Бамберге, ожидая прибытия подкреплений. Узнав об этом, король Оттон, от которого не укрылись все эти приготовления, принялся снабжать города и замки продовольствием и оружием и неустрашимо готовиться к отражению столь крупных сил. Король Вальдемар также не отказал ему ни в военной, ни в финансовой помощи, зная, что если будет разбит правый фланг, то поражение вне всякого сомнения потерпит и левый. Но кроткий и милосердный Бог, тронутый долговременным ослаблением церкви, которым Он поразил её в наказание за грехи, внял стонам и мольбам своих верных и соизволил, наконец, положить предел этой смуте следующим образом.

Когда Филипп, как было сказано, спокойно стоял в Бамберге, ожидая прибытия подкреплений, внезапно между ним и пфальцграфом Отто фон Виттельсбахом возникла неожиданная и достойная сожаления ссора, которую мы не считаем нужным обойти молчанием. Ибо король Филипп решил выдать свою дочь[802] замуж за Отто, как за благородного мужа. Но, поскольку этот Отто был чрезвычайно жесток и кровожаден, он изменил своё намерение и отказался от этого брака. Узнав об этом, пфальцграф Отто стал добиваться руки дочери[803] Генриха, князя Польши, и сказал королю Филиппу: «Государь, я прошу вашу милость вспомнить, как я всегда был вам предан, какие расходы понёс у вас на службе в настоящей войне и с каким отрядом решил ныне выступить вместе с вами против ваших врагов. Поэтому я прошу вас оказать мне небольшую услугу и послать господину князю Польши рекомендательные письма, чтобы дело, которое так хорошо началось, а именно, брачный контракт, завершилось благодаря вашему величеству ещё лучше». Король ответил: «Я охотно сделаю это». Обрадованный, тот вручил королю письма, в которых говорилось об этом деле, и король сказал: «Можешь идти. Через малое время вернёшься и найдёшь эти письма запечатанными». Но, когда тот ушёл, текст писем был изменён, после чего они были запечатаны королевской печатью. Получив письма, пфальцграф увидел через бумагу какую-то постороннюю кляксу, что показалось ему подозрительным, и он, придя к одному своему приближённому, сказал: «Вскрой эти письма, чтобы я мог узнать их содержание». А тот, прочитав письма, ужаснулся, говоря: «Именем Бога прошу вас не заставлять меня читать вам эти письма, ибо я не вижу ничего, кроме грозящей мне смерти, если я их прочитаю». Итак, забрав у него эти письма, пфальцграф довольно грубо заставил прочитать их ему другого человека и таким образом узнал их содержание. Страшно разозлившись, он не думал теперь ни о чём, кроме как о смерти короля. Тем не менее, скрыв свой гнев, он будто бы с радостью и благодарностью пришёл к королю. И вот, однажды, когда Филипп уединился в спальне, ибо порезал себе вены на обеих руках, пфальцграф с обнажённым мечом, словно играя, вошёл в королевские покои. Подойдя к королевской спальне, он тихонько постучался в дверь и, войдя, продолжал вести себя в присутствии короля точно также. Тогда король сказал ему: «Положи меч, ибо здесь не место для таких игр». А тот в ответ: «Зато место, чтобы ты заплатил за своё вероломство». И тут же одним ударом поразил его в шею; второго удара не потребовалось. Когда ворвавшиеся на шум придворные хотели его задержать, он, открыв дверь, силой вырвался из их рук и бежал. Однако, Филипп не без основания изменил текст писем, ибо та девушка, на которой хотел жениться Отто, приходилась Филиппу родственницей со стороны его матери. Вот почему король не хотел, чтобы на столь благородной девушке женился столь жестокий, нечестивый и бесстыдный человек. Кроме того, этот пфальцграф с невероятной жестокостью убил одного из вельмож этой страны по имени Вульф и тем самым жестоко оскорбил Филиппа.

Это событие положило конец его правлению. О его кончине Бог соизволил сообщить в видении некоему духовному лицу в Ратцебурге в таких словах: «В 1208 году наступит конец». Но какой конец наступит, было неясно, пока около дня св. Иоанна Крестителя[804] в этом году это пророчество не исполнилось подобным образом. Впрочем, некоторые именитые мужи также были заподозрены в этом деле, а именно, епископ этого города вместе со многими другими, которых обвиняли в измене королю[805].

Пал благородный и могущественный муж, украшенный многими добродетелями. Так, он был скромным, кротким и любезным в общении. Он был весьма начитан и часто посещал церковь. Когда он среди прочих читал в церкви молитвы или псалмы, то не отстранял от себя клириков и бедных школяров, но относился к ним как к товарищам. Его смерть потрясла всю страну; поднялся всеобщий плач и все в один голос кричали: «Увы! Погиб наш князь, прекратилась наша слава; хороводы наши обратились в сетование; царство отнято у нас и передано другому народу!»[806]. Когда съехались князья и знатные люди, тело короля было торжественно и с величайшим почётом погребено в городе Бамберге. Королева[807], получив столь дурную весть, совсем зачахла и, будучи беременной, вскоре скончалась, подавленная двойной скорбью.

Поражённая смертью мужа и жестоко страдая от бремени,

она умерла; так, двое лишились жизни в одной.

Но, пока я говорил об этом, мне вдруг пришли на память слова поэта о непостоянстве этой жизни:

Всё, что людям дано, как на тонкой подвешено нити,

Случай нежданный, глядишь, мощную силу сломил[808].

Ведь тот, кто управляет в веках, судит

Нравы людские, какие из них хороши, а какие дурны;

Он возносит смиренных и низлагает сильных с престолов[809],

Чтобы они не злоупотребляли данной им властью.

Или не слышишь, что говорит мудрость Христова?

Ты, который правишь кругом земным, правь справедливо.

Вот муж, владевший столькими богатствами,

Внезапно пал, поражённый одним лишь ударом,

И вот, уже нет ни величия, ни знатного рода, ни власти,

Нет ни руки, внушающей ужас, ни силы.

Об этом прекрасно говорит автор псалмов, предупреждая:

Суетна защита человеческая[810]; да не будет тебе цели

И надежды в богатстве, ибо мало в нём проку.

Стремись лишь к небесной награде,

Которую Христос безвозмездно раздаёт в своей милости».

13. О полновесном избрании короля Оттона. Итак, когда умер король Филипп, все, которые, казалось, имели благодаря ему какой-то вес, лишились силы. Поэтому и Вальдемар, избранный епископ Бременский, был теперь мало полезен своим людям. Ибо они боялись оскорбить будущего правителя, а равно и подвергнуться папскому отлучению, о котором им только что стало известно. А король Оттон, видя открывшуюся возможность, вздумал пойти войной на некоторых из своих соперников. Но архиепископ Магдебурга, придя к нему вместе с герцогом Бернгардом, обратился к Оттону с такой речью: «Мы не советуем вам нападать сейчас на кого бы то ни было, дабы не случилось против вас какого-либо возмущения. Давайте лучше проведём по воле князей имперское собрание, чтобы всем вместе переговорить там об избрании короля. Если Господу будет угодна ваша кандидатура, мы охотно согласимся с ней; если же нет, выслушаем другие предложения». Когда Оттон согласился с этим, в Хальберштадте был созван довольно внушительный хофтаг[811], в котором приняла участие большая часть прелатов и князей Саксонии и Тюрингии, в том числе Отто[812], избранный епископ Вюрцбурга. Итак, все собравшиеся князья, словно вдохновлённые свыше, при одинаковом желании и единодушном согласии, во имя Отца и Сына и Святого Духа избрали Оттона римским императором и вечно августом; начало положил архиепископ[813], который, казалось, имел право первого голоса; вслед за ним голос подал герцог Бернгард вместе с маркграфом Мейсена, ландграфом Тюрингии и другими, кому, казалось, принадлежало право выбора короля. Когда же очередь дошла до упомянутого избранника, он начал жаловаться перед князьями на то, что король Филипп и его предшественник, император Генрих, ежегодно выкачивали из его церкви до 1000 марок; из-за этой, мол, несправедливости был коварно убит Конрад, его предшественник; так что если эта несправедливость не будет устранена и его церковь не оставят в покое, он не даст своего согласия на это избрание. Когда было приведено много доводов за и против, он покинул это собрание. Но, будучи вызван на следующий день, он согласился таки с выбором князей, и по решению их и короля его церковь получила гарантии безопасности.

14. О хофтаге во Франкфурте. Затем, в день св. Мартина был созван другой хофтаг, ещё более внушительный. Там навстречу господину королю с великой торжественностью и в большом числе вышли князья Франконии, Баварии и Швабии. Туда прибыла также Беатриса, дочь короля Филиппа, и вместе со своими людьми подчинилась милости господина короля. Её сопровождал господин епископ Шпейерский[814]. Слабым голосом, со многими вздохами, стонами и слезами она пожаловалась господину королю, присутствующим князьям и всему римскому миру в целом на жестокое убийство своего отца и безбожный заговор пфальцграфа Отто, который коварно убил его, ничего не подозревавшего, в его собственном доме. После этих слов вокруг короля собралась большая толпа сочувствующих жалобам королевы; все они горючими слезами оплакивали такое великое несчастье и требовали оказать королеве справедливость. Они кричали, что если совершённое преступление останется безнаказанным, то ни короли, ни кто-либо из князей не сможет спать спокойно. Итак, по всеобщему желанию господин король осудил названного убийцу и объявил его вне закона. Позже Генрих Каладин вместе с сыном упомянутого выше Вульфа, который также был убит Отто, убили злодея[815] и, отрезав ему голову, бросили её в Дунай. Итак, король взял юную королеву под свою защиту и по просьбе князей во имя доброго мира обещал взять её в жёны, если это можно будет сделать ввиду их родства. Итак, он принял её вместе с наследственными владениями, многочисленными богатствами и 350 замками. Там же господину королю были предоставлены все императорские регалии вместе с полнотой власти, чести и достоинства и всеобщим благоволением.

15. Продолжение. И воссиял в римском мире новый свет, и возникла радость мира и спокойствие[816], и прекратились издевательства и насмешки очень многих, которые утверждали, что Оттон никогда не будет править. Что можно сказать о благородном короле Франции, который вместе со многими другими не удержался от насмешек? Ведь когда Оттон был призван князьями из Пуатье на королевский трон и под охраной упомянутого короля проходил через Францию, тот, увидев его, поздравил и среди приветствий, которыми они обменялись, обратился к нему с такими словами: «Мы слышали, что вас избрали на трон Римской империи». А тот в ответ: «То, что вы слышали, правда, но мой путь — в Боге». Тогда король продолжал: «Вы и сами не верите в то, что вам выпала такая честь. Давайте так: если вашу кандидатуру поддержала только Саксония, то вы дадите мне сейчас лучшего коня, какого я попрошу, а когда вас изберут, я дам вам три лучших города моего королевства — Париж, Этамп и Орлеан». А у короля Оттона было с собой много подарков от короля Англии Ричарда, его дяди, в том числе 150 000 марок, которые везли в мешках 50 коней. Среди них был и тот статный конь, о котором просил его король. Итак, дав ему этого коня, господин Оттон пошёл по намеченному пути. А теперь, как господин император, он вправе потребовать своего.

16. О празднике короля в Брауншвейге. В следующем году в Альтенбурге, который иначе называется Плейссен, был проведён хофтаг[817]. Император владел там крупным наследственным владением графа Рабодо с замками Лейсниц и Кольдиц, которые император Фридрих приобрёл у названного графа за 500 марок. Туда прибыли вельможи из Мейсена и Цейца, а также поляки, чехи и венгры. Уладив многие вопросы и подтвердив мир, который был заключён на всех предыдущих хофтагах, господин король обратил свой взор к Брауншвейгу, где торжественно провёл праздник Троицы[818]. Король пожелал, чтобы туда прибыли только его близкие друзья, архиепископ Магдебурга, избранный епископ Хальберштадта[819], а также епископы Хильдесхайма[820], Мерзебурга[821] и Гавельберга и аббаты Корвеи и Вердена. В праздничном настроении туда явились также герцог Бернгард, ландграф[822], пфальцграф Рейнский, маркграф Мейсенский[823], маркграф Конрад[824], Вильгельм, герцог Люнебурга, который был братом короля Оттона, и маркграф Бранденбурга. Графов же было не счесть, а рыцарей — огромное количество. Все они с чрезвычайным почётом и щедростью жили там за счёт короля. В самый день праздника господин архиепископ Магдебургский, начав мессу, не захотел допустить к участию в богослужении маркграфа Мейсенского из-за того, что тот был отлучён от церкви. Когда господин король так и не смог отговорить его от этого намерения, то, желая, чтобы маркграф сохранил лицо, вместе с ним вышел из церкви. А на следующий день маркграф по совету князей обещал архиепископу удовлетворение, и эта ссора была таким образом улажена. «Стыдно не прежних забав, а того, что забав я не бросил»[825], ибо «не довольно стихам красоты, но чтоб дух услаждали»[826]. Итак, в то время как царила всеобщая радость, герцог Бернгард, посмотрев на отлитого из бронзы льва, который был установлен там герцогом Генрихом[827], сказал: «До каких пор твоя пасть будет обращена к востоку? Довольно! Ты уже получил всё, что хотел. Так повернись теперь к северу». Эти слова вызвали всеобщий смех, но не без удивления со стороны многих, прекрасно понявших что он хотел этим сказать.

17. О выдаче замуж или помолвке дочери короля Филиппа. По окончании празднества король отбыл в Гослар и, уладив там кое-какие дела, отправился в Валькенриде[828]. Там он застал аббата из Моримунде и 50 других аббатов этого ордена; все они сделали его товарищем своего братства и своих молитв и следовали за королём, который о них щедро заботился, до самого Вюрцбурга, где он был принят в воскресенье «Милосердия»[829] с величайшей торжественностью, а также с гимнами и похвалами Богу. Все пели: «Ты явился, желанный». Туда же прибыли легаты господина папы — Гуго, кардинал и епископ Остии, и Лев, кардинал и епископ Сабинский, вместе с огромным множеством прелатов и князей, священников и клириков. Среди них были: архиепископы Зигфрид Майнцский, Дитрих[830] Кёльнский, Иоанн Трирский и Эберхард[831] Зальцбургский; епископы Генрих[832] Страсбургский и Зигфрид[833] Аугсбургский, епископ Констанцский[834], Отто[835], епископ Фрейзинга, Манагольд[836] из Пассау, Генрих[837] из Регенсбурга, Лиудольф[838] из Базеля, Хартберт из Хильдесхайма, Исо из Вердена, а также епископы Хальберштадта и Гавельберга; Коно, аббат Эльвангена, а также аббаты из Фульды, Херсфельда, Корвеи, Прюма и Вейсенбурга. За ними следуют имена королей и князей: Оттокар, король Чехии; маркграф Моравии[839]; Леопольд[840], герцог Австрии; Бернгард, герцог Саксонии; Людовик[841], герцог Баварии; Бертольд, герцог Церингенский; герцог Лотарингии[842] и герцог Брабанта[843], маркграф Мейсена, а также Конрад, маркграф Ландсберга, Адальберт[844], маркграф Бранденбурга, и очень многие другие. Итак, уладив там многие дела и подтвердив мир, как и на всех предыдущих хофтагах, господин король, оставив для особого дела только кардиналов, прелатов, князей и священников, чтобы вместе с образованными и знающими законы людьми обсудить свой брак с дочерью короля Филиппа, обратился к ним с такой речью: «Мы просим в Господе всех вас, в первую очередь, кардиналов, которые присутствуют здесь по приказу или совету господина папы, далее высших архиепископов, епископов, аббатов и прочих, которые занимают различные чины в церковной иерархии, и, наконец, королей, герцогов и князей обратить внимание на наши слова. Бог небесный вместе со всеобщим расположением даровал нам после многих мытарств этот трон, так что мы вместе с изъявлениями благодарности по праву можем сказать ему: «Камень, который отвергли строители, тот самый сделался главою угла»[845]. Это сотворено Господом и удивительно в очах наших[846]. Всем это ясно, как день, но, хотя мы свободны в выборе сиятельнейших дам, которыми богата Римская империя, и можем выбрать из них невесту или супругу, мы подчинимся вашему совету и приговору, раз уж столь внушительное собрание так обеспокоено судьбой дочери[847] Филиппа, герцога Швабии, которая, как всем известно, является нашей родственницей. Поэтому, отбросив в сторону все ваши страхи и пристрастия, честно, согласно спасения ваших душ, подумайте, как нам лучше поступить в этом деле. Ведь если бы даже мы жили 6000 лет, то и тогда предпочли бы скорее провести жизнь в целомудрии, чем жениться с опасностью для души. Пусть никто не смотрит на славу, благородство рода, богатства и замки этой девушки, ибо всё это не стоит спасения души. Тем более, что всё это и так в наших руках. Если же эти 350 замков разделить между сёстрами, которым также полагается часть наследства, то мало что останется. А теперь, как сказано, подумайте обо всём этом и дайте нам подходящий совет». Итак, когда все собрались идти на совещание, король сказал своему брату, пфальцграфу Генриху, который сидел справа от него: «Мы хотим, чтобы ты остался и не смущал своим присутствием остальных». Итак, после долгого совещания они, наконец, вернулись к господину королю. От имени всех было поручено выступить Леопольду, герцогу Австрии, человеку весьма красноречивому и начитанному, и он сказал королю следующее: «Господин король, не угодно ли вам выслушать ответ кардиналов, прелатов и князей?». А король в ответ: «Я слушаю». И тот продолжил: «Да будет известно вашему величеству, что это столь внушительное собрание кардиналов, представляющих власть господина папы, высших прелатов, князей и всех образованных людей решило, что вам во имя доброго мира и блага Римской империи следует взять в жёны ту девушку, о которой шла речь. Кроме того, дабы устранить всякие сомнения, вы должны будете основать две крупные монашеские обители. А мы, со своей стороны, не откажем вам ни в средствах, ни в раздаче щедрой милостыни; поддержим священников и других лиц низшего чина во время мессы и в молитвах». Король ответил на это следующее: «Мы не отвергаем этот здравый и добрый совет стольких видных мужей и принимаем ваши слова. Пусть введут эту девушку». Когда она с блеском была введена епископами и князьями, король, поднявшись со своего трона, встретил её поклоном. После того как она поклонилась ему в ответ, он подарил ей кольцо, обнял на глазах у всех и поцеловал. Велев ей сесть посреди кардиналов, чья кафедра стояла прямо напротив короля, он сказал, обращаясь ко всем: «Вот ваша королева. Почитайте её, как следует». Отрядив также достойных послов, он велел самым почётным образом доставить её в Брауншвейг вместе с сестрой. А сам остался в этой земле и, обойдя её пределы, начал вести переговоры о своём посвящении в императоры.

18. О походе господина короля. Итак, после дня св. Иоанна Крестителя он объявил о торжественном открытии хофтага в городе Аугсбурге[848]. Там собрались все князья этой земли, и он провёл с ними тайные переговоры, надеясь при их содействии добиться к славе и чести немцев своего посвящения в императоры. В этом предприятии приняли участие очень многие как прелаты, так и князья, то есть все те, которые держали регалии, а именно, архиепископы Трира и Магдебурга, епископы Вюрцбурга, Страсбурга, Шпейера, — он же канцлер, — Вормса, Базеля, Констанца, Пассау, епископы Кура, Аугсбурга, Эйхштетта, Праги и Ольмюца, аббаты Рейхенау, Санкт-Галлена, Кемптена, Вейсенбурга, Зельца, Прюма и Эхтернаха. К ним присоединились также князья: герцоги Баварии, Лотарингии, Церингена, Каринтии и Моравии и очень многие маркграфы и графы. Прочие, которые остались дома, оказали королю в этом походе финансовую помощь. Итак, около Вознесения Пресвятой Девы[849] он начал восхождение в Альпы и, оставив город, который по названию реки естественным образом зовётся Иннсбрук, благополучно добрался до Бриксена, где протекает река Афасис, а затем, спустившись по её течению, прибыл в Триент[850]. Уйдя оттуда, он прибыл к узкому горному перевалу, что зовётся Веронским Клузом и где находится чрезвычайно укреплённый замок, который с глубокой древности зовётся городом Гильдебранда. Из-за своей прочности этот замок стал оплотом храбрых мужей, которые уже давно вели против веронцев войну и сильно их беспокоили. Итак, когда король пришёл туда, ему сдали этот замок и он благодаря этому стал полновластным господином всей этой области. Правда, веронцы по прежнему не боялись нападать на жителей этого замка, чем нанесли королю оскорбление. Но позднее, дав не одну тысячу марок, они вернули себе его милость. Итак, отправившись дальше, король был с блеском принят жителями Мантуи и Кремоны, о которых поэт говорил: «Мантуя, слишком, увы, к Кремоне близкая бедной»[851]. А после перехода через По короля с радостью приняли жители Пармы и Понтремоли[852]. То же было и с жителями Милана, Генуи, Лукки и других городов; они, ликуя, сдавали свои города и осыпали его несметными сокровищами и дарами. После того как он пробыл там какое-то время и сделал в этих городах многочисленные распоряжения, Оттон миновал крупный город, который на их языке зовётся Синис[853] и где он оставался в течение нескольких дней, и прибыл в другой город, где приняла мученическую смерть блаженная Кристина, отчего и сам город зовётся по её имени «Озером св. Кристины»[854]. Идя далее, Оттон со всей своей свитой прибыл в Витербо, где навстречу ему с великой торжественностью и в окружении многочисленного духовенства и народа вышел господин папа Иннокентий. О том, с какой радостью и ликованием они встретились друг с другом, как горячо обнимались и целовались, и сколько там было пролито слёз радости, моё перо не в силах изобразить.

19. О посвящении императора. Итак, в следующую за днём св. Михаила пятницу[855], — день св. Михаила пришёлся тогда на вторник, — господин король прибыл к могиле св. Петра, чтобы с великим благоговением помолиться святым апостолам Божьим и всеми способами почтить царственный град. У него в свите было 6000 закованных в латы рыцарей, не считая лучников и несметное воинство прелатов и князей. Итак, в следующее, как было сказано, за днём св. Михаила воскресенье[856], когда к церкви св. Петра направилась торжественная процессия, то из-за прибывающих и идущих им навстречу к ступеням монастыря св. Петра людей произошла страшная давка, так что процессия не могла идти дальше. Но император щедрой рукой начал в огромном количестве разбрасывать серебряные монеты, и им, наконец, хоть и с трудом, но удалось совершить восхождение. Не было там недостатка и в слугах с копьями и дубинками, которые подавили волнение. Так, в воскресенье «Дай мир, Господи» господин император в великом мире и спокойствии был посвящён и коронован. При этом все радовались и кричали: «Да будет мир в силе твоей!». Поскольку он всегда с величайшим рвением стремился к миру, то мы надеемся, что и мир, и единство церкви Божьей, которая была потрясена столь долго, теперь надёжно защищены Богом. По окончании церемонии господин папа смиренно пригласил императора на пир, и господин император смиреннейшими просьбами добился у него чести отправиться туда вместе с ним. И вот, когда они подошли к коням, то император, не забыв об апостольском уважении, которое он должен оказывать их наместнику, верному и уважаемому папе Иннокентию, смиренно держал его стремя. Так они прибыли к месту пира, где и богатый, и бедный всего имели вдоволь благодаря императорской щедрости.

Нельзя обойти молчанием также тот факт, что Вальдемар, избранный епископ Бремена, оказавшись в бедности и изгнании, со всем беспокойством и благоговением не переставал как через посредников, каких смог найти, так и лично обивать пороги апостольской милости, которая закрывает и никто не может открыть, открывает и никто не может закрыть и обычно «до седмижды семидесяти раз прощает заблуждения»[857]. Он каялся в непослушании и обещал исправиться, дав какое угодно удовлетворение. Но, поскольку его дело было слишком запутано, то относительно него не было принято никакого решения. Ему разрешили только служить мессу в епископском облачении, да и то не в Бременской церкви.

20. Извинение автора. Я прошу у читателей снисхождения, чтобы никто не упрекнул меня в дерзости или безрассудстве за то, что я написал. Зная, что многие писали о деяниях королей и епископов, я, однако, как было сказано в самом начале, взялся за это не из безрассудства, но из любви, желая продолжить историю священника Гельмольда, который многое предпослал о положении нашего края и о королях и князьях, и рассказать верующим об обращении или подчинении славян, которое было произведено благородным герцогом Генрихом. Ибо, по моему мнению, нельзя предавать забвению то, что все видели собственными глазами, а именно, славу церквей, преданность верующих, приращение веры и религии в этих северных землях, где находился престол Сатаны, а ныне дует тёплый ветерок, то есть милость Святого Духа, который по удалении северного ветра овевает сад верующих, способствуя произрастанию несметных ароматов добродетелей. Пусть никого не возмущает то, что я, согласно порядку истории, излагал то радости и успехи, то поражения, ибо о первых следует знать, а о вторых нельзя умалчивать. Ибо Бог ради пользы своих верующих, которым всё содействует ко благу[858], часто посылает то успехи, то неудачи. Если же попадётся что-либо, что не совсем соответствует истине, то это следует приписать информатору, а не автору. Всё это я смиренно оставляю исправлению верующих, сильно радуясь, что вслед за добрым началом я добился ещё лучшего конца.

Примечания

1

См. предпосланное хронике послание, а также VII, 20.

2

См. V, 13.

3

См. V, 25, где автор знает о численности любекских мужей, принявших в 1195 г. крест.

4

См. V, 12 и VI, 13: «около времени рыбалки, которой обычно занимаются в Сконе, наши сограждане часто отправляются туда.

5

См. V, 13.

6

См. V, 5.

7

См. Leverkus, Urkundenbuch der Bistums Lübeck, I, 9.

8

См. I, 13.

9

См. Urkundenbuch der Stadt Lübeck, I, 5 и II, 5.

10

См. VI, 4.

11

См. III, 3.

12

См. Meklenb. Urkundenbuch, I, 158.

13

См. Leverkus, указ. соч., I, 18.

14

Там же, I, 20.

15

Там же, I, 21.

16

Там же, I, 26.

17

См. II, 21.

18

См. Urkundenbuch der Stadt Lübeck, I, 6.

19

Там же, II, 1.

20

Там же, I, 9 и 10.

21

Там же, II, 4.

22

Там же, I, 8.

23

Там же, II, 2.

24

Там же, II, 3.

25

Там же, I, 15.

26

См. Leverkus, указ. соч., I, 28.

27

См. II, 5; 21.

28

См. II, 21.

29

См. I, 11.

30

См. II, 18.

31

См. V, 14; 15.

32

См. II, 2; III, 9.

33

См. VI, 2; 4; 5; 8; VII, 1; 5.

34

См. I, 1.

35

См. III, 6.

36

См. V, 1.

37

См. V, 25.

38

См. V, 26 — 28.

39

См. IV, 5; V, 27.

40

См. I, 13.

41

См. IV, 6.

42

См. VI, 19 и 20.

43

См. VII, 3 и 4.

44

См. II, 5. В особенности нас удивляет тот факт, что он обошёл молчанием важнейшую грамоту от 19 сент. 1188 г., пожалованную императором жителям Любека (Urkundenbuch der Stadt Lübeck, I, 9; 7).

45

См. V, 19.

46

См. VII, 8.

47

См. III, 9; 11; 13; 17; VI, 1.

48

См. III, 3.

49

См. III, 17.

50

См. V, 20.

51

Филипп (ум. 1215 г. 18 дек.) — еп. Ратцебурга в 1204 — 1215 гг.

52

Гельмольд (Helmold) — один из наиболее известных немецких историков XII в. Написал «Славянскую хронику» («Chronicon Slavorum»), в котором, несмотря на часто недостаточную проверку устных рассказов, дал драгоценные сведения о проповеди Вицелина, о подвигах Генриха Льва, о колонизации завоёванных славянских земель и основании новых епископств. Его история доходит до 1170 г.

53

Генрих XII Лев (р. 1129 г. ум. 1195 г. 6 авг.) — герцог Саксонии (в 1142 — 1180 гг.) и Баварии (в 1156 — 1180 гг.) из династии Вельфов. Сын Генриха Х Гордого и Гертруды, дочери императора Лотаря III фон Супплинбурга.

54

3 Цар., 4, 25.

55

Эвермод (ум. 1178 г. 17 февр.) — первый еп. Ратцебурга в 1154 — 1178 гг. В 1728 г. канонизирован папой Бенедиктом XIII. За свои успехи в христианизации западных славян был назван «апостолом вендов».

56

Конрад I фон Риддагсхаузен (ум. 1172 г. 17 июля) — еп. Любека в 1164 — 1172 гг.

57

Берно (ум. 1191 г. 27 янв.) — еп. Шверина в 1155 — 1191 гг.

58

То есть имп. Фридриха I Барбароссы, который первоначально поддерживал добрые отношения с Генрихом Львом и даже встал на его сторону в споре с представителями рода Асканиев.

59

Прибислав (ум. 1178 г. 30 дек.) — сын Никлота. Князь Мекленбурга (ободритов) в 1160-1178 гг. Основатель династии герцогов Мекленбургских.

60

Вихман фон Зеебург (ум. 1192 г. 25 авг.) — архиеп. Магдебурга в 1152-1192 гг.

61

Гунцелин I фон Хаген — граф Шверина в 1167-1185 гг. Основатель династии графов Шверинских.

62

Зигфрид I — граф Бланкенбурга в 1164-1173 гг.

63

Матильда (р. 1156 г. ум. 1189 г. 28 июня) — дочь Генриха II, короля Англии, жена (с 1168 г.) Генриха Льва.

64

Рихенца (р. 1172 г. ум. 1204 г.) — в 1202 г. вышла замуж за Вальдемара II, короля Дании.

65

Генрих I (р. 1173 г. ум. 1227 г. 28 апр.) — пфальцграф Рейнский в 1195-1212 гг.; граф Брауншвейга.

66

Лотарь (р. 1174 г. ум. 1190 г. 15 окт.). — О его смерти в Аугсбурге см. V, 3.

67

Оттон IV Вельф (р. 1182 г. ум. 1218 г. 19 мая) — король Германии в 1198-1218 гг.; император с 4 окт. 1209 г. См. о нём далее, кн. VI и VII.

68

Вильгельм (р. 1184 г. ум. 1213 г. 12 дек.) — граф Люнебурга в 1202-1213 гг.

69

Товит, 1, 12.

70

Упоминается среди министериалов Генриха Льва в его грамоте от 1162 г. Был фогтом Люнебурга и, возможно, происходил из славного рода Гроте.

71

См. Штетербургские анналы, 1188 и 1191 гг.

72

13 января 1172 г.

73

Пресвятой Марии. 2 февраля 1172 г. По другим данным — 22 февраля.

74

Здесь, по-видимому, имеются в виду не маркграфы Зульцбаха и Штирии, а пфальцграфы Фридрих (ум. 1198 г.) и Отто (ум. 1183 г.) фон Виттельсбах.

75

Генрих II Язомирготт (р. 1114 г. ум. 1177 г. 13 янв.) — маркграф Австрии в 1141-1156 гг., герцог в 1156-1177 гг. В 1142 г. женился на Гертруде фон Супплинбург, вдове Генриха Гордого и матери Генриха Льва.

76

Клостернейбург — городок к северо-западу от Вены.

77

То есть мать Генриха Льва. Гертруда скончалась 20 апреля 1143 г. Но следов её погребения нет ни в Нейбурге, ни в Кёнигслюттере (согласно Большим Кёльнским анналам).

78

Конрад II фон Штернберг (ум. 1192 г. 18 янв.) — еп. Вормса в 1171-1192 гг.

79

Мануил I Комнин — император Византии в 1142-1180 гг.

80

Мезебург или Мизенбург — совр. г. Нишбор в Чехии. По другим данным — Мошонмадьяровар, расположенный неподалёку от впадения р. Лейты в Дунай.

81

Стефан III — король Венгрии в 1162-1172 гг.; сын Гезы II и Евфросиньи, дочери Мстислава I, великого князя Киевского. Был женат на Агнесе Бабенберг (ум. 1182 г.) — дочери (а не сестре) герцога Генриха II Язомирготта.

82

Эстергому, столице Венгрии.

83

4 марта 1172 г.

84

Белой, который стал после этого королём Белой III (правил в 1172-1196 гг.).

85

То есть герцог Австрии.

86

Кампсес, в одной миле от города Пореч.

87

Браничев — местечко, расположенное неподалёку от устья Моравы, близ г. Пожаревац.

88

Болгарский лес — территория между Белградом и Нишем, где расположен Брандиц.

89

Замок, расположенный близ монастыря Раваница, в месте, где река Равана впадает в Мораву.

90

Рим., 14, 8.

91

У Арнольда — Никея.

92

Совр. Эдирне.

93

Ниже (IV, 9) Арнольд явно понимает под Винополем Филиппополь (совр. Пловдив). Здесь же речь идёт о какой-то крепости между Адрианополем и Константинополем (возможно, Хариополь?).

94

14 апреля 1172 г.

95

16 апреля 1172 г.

96

Имеются в виду шёлковые покрывала, изготовленные по фригийскому способу и отделанные золотом.

97

Иоанн, 15, 26.

98

Галат., 4, 6.

99

Рим., 8, 9.

100

Иоанн, 1, 1.

101

Рим., 8, 11.

102

Матфей, 10, 20.

103

Иоанн, 14, 26.

104

Афанасий Великий (р. ок. 298 г. ум. 373 г.) — епископ Александрии в 328 — 373 гг. Один из наиболее стойких и последовательных борцов за Никейский символ веры и против ариан, за что и был удостоен почетного звания «Великий». Пять раз изгонялся императорами и треть времени своего епископства провёл вдали от своей епархии.

105

Иоанн Златоуст (р. 347 г. ум. 407 г.) — архиепископ Константинопольский в 398 — 404 гг.; величайший из отцов Восточной церкви, один из трёх её «вселенских учителей».

106

То есть проповедей. Слово «гомилия» в переводе с греческого означает «слово» или «беседа».

107

Кирилл (р. 376 г. ум. 444 г. 27 июня) — еп. Александрии в 412 — 444 гг. Один из отцов церкви, богослов и толкователь Св. Писания, создатель ортодоксального учения о Богочеловеке.

108

1 Цар., 2, 6.

109

Амори — король Иерусалима в 1163-1174 гг.

110

Пустыня, в которой Христос постился 40 дней.

111

Амори де Нель — патриарх Иерусалима в 1157-1180 гг.

112

17 июля 1172 г.

113

24 июля 1172 г.

114

Млех, царь Киликии (в 1170-1175 гг.), который исповедовал христианство, но вступил в союз с сарацинами против христиан.

115

Боэмунд III — князь Антиохии в 1163-1201 гг.

116

Селевкия (совр. Самандагы). Порт к юго-западу от Антакьи (Антиохии).

117

Тарс.

118

Кылыч-Арслан II — султан в 1156-1188/92 гг.

119

Гераклея — совр. Эрегли в Турции между Коньей и Тарсом.

120

Ираклий — император Византии в 610 — 641 гг.

121

Хосрова II Парвиза — царя Персии из династии Сасанидов в 591 — 628 гг.

122

Ныне Акшехир (в древн. — Филомелий).

123

Согласно Назаренко А.В. их родственные связи выглядели так: <...>

124

Николаиты — ересь, приверженцы которой практиковали общность жен и прелюбодеяние не считали за грех.

125

Иоанн, 4, 19.

126

Исмил — местечко между Акшехиром и Коньей.

127

Ныне — Конья, город в Турции, центр одноимённого вилайета.

128

Конрад III (р. 1093 г. ум. 1152 г. 15 февр.) — король Германии в 1138-1152 гг.; дядя имп. Фридриха I Барбароссы. Один из организаторов Второго крестового похода. — В указанную местность (между Никеей и Иконием) он прибыл в октябре 1147 г.

129

Готфрид Бульонский, один из вождей Первого крестового похода.

130

Анико в районе Геллеспонта.

131

Деяния, 4, 32.

132

Здесь Готфрид Бульонский явно спутан со своим дядей Готфридом Горбатым, герцогом Лотарингии в 1070-1076 гг.

133

Среди крестоносцев, принявших участие в Первом крестовом походе, упоминаются два Дрого — де Нель и де Монси. О ком из них идёт речь — неясно.

134

Иоанн, 14, 13.

135

В оригинале ошибочно «зятя».

136

На Рождество Господне 1172 г. императора проводил там хофтаг.

137

Генрих I Брюссельский (ум. 1182 г. 29 нояб.) — еп. Любека в 1173-1182 гг.

138

Он был приором св. Стефана в Бремене.

139

Первый был приором Эймбека, а второй — св. Кириака в Брауншвейге.

140

Вало — еп. Гавельберга в 1155-1176 гг.

141

Лука, 2, 10.

142

Лука, 2, 25.

143

Ихтерсхаузен — цистерцианский женский монастырь между Эрфуртом и Арнштадтом, основанный королём Конрадом III в 1147 г.

144

Цистерцианский женский монастырь близ Гослара, основанный в 1174 г. братьями Лиудольфом, Хогером и Бурхардом фон Вальтингероде.

145

Песнь песней, 2, 2.

146

Фома (Томас) Бекет (р. 1118 г. ум. 1170 г.) — архиеп. Кентерберийский в 1162-1170 гг.

147

Александр III — римский папа с 7 сент. 1159 г. по 30 авг. 1181 г.

148

Деяния, 5, 29.

149

1 Иоанн, 3, 16.

150

1170 г.

151

В 1174 и 1175 гг.

152

Иоанн, 10, 1 и сл.

153

Христиан I фон Бух (ум. 1183 г. 23 авг.) — архиеп. Майнца в 1165-1183 гг.

154

Ср. 1 Цар., 2, 1.

155

Филипп I фон Хейнсберг (ум. 1191 г. 13 авг.) — архиеп. Кёльна в 1167-1191 гг.

156

Мир был заключён 24 июля 1177 г.

157

Иоанн, 10, 16.

158

Ульрих (ум. 1180 г. 30 июля) — еп. Хальберштадта в 1150-1180 гг.

159

Антиепископ, которого Генрих Лев поставил в 1160 г. после изгнания Ульриха.

160

То есть Бурхарда II, еп. Хальберштадта, который был убит в Госларе в 1088 г. Его тело было погребено в Ильзенбурге.

161

Город на р. Пене (Мекленбург — Передняя Померания).

162

Овидий, Лекарство от любви, 2.

163

Поместье неподалёку от Любека.

164

Гладенбрюгге (Большое и Малое) — деревни к югу от Зегеберга.

165

Стуббендорф — деревня близ Ренсевельда.

166

Он умер 29 ноября 1182 г.

167

Ныне Лангенштейн к югу от Хальберштадта.

168

В 1178 г.

169

Матильда (ум. 1193 г.) — дочь Сиццо III фон Шварцбург-Кефернбурга и Гизелы фон Берг.

170

Адольф III фон Шауэнбург (ум. 1225 г. 3 янв.) — сын Адольфа II. Граф Гольштейна в 1164-1225 гг.

171

16 февраля 1178 г.

172

Генрих I фон Бодвид (ум. после 1163 г.) — первый граф Ратцебурга (с 1156 г.) основатель рода графов Ратцебургских.

173

Псал., 145, 8.

174

Гартвиг II (ум. 1207 г. 3 нояб.) — архиеп. Бремена и Гамбурга в 1184-1207 гг.

175

Дитмаршен — западная часть Гольштейна (гг. Мельдорф, Итцехо и др.).

176

Матфей, 6, 12.

177

Нурсийский. Основатель монастыря в Монтекассино (526 г.). Святой.

178

Исфрид — еп. Ратцебурга в 1180-1204 гг.

179

Имеется в виду приорство в Магдебурге, а не город в Палестине.

180

Матфей, 24, 6.

181

В 1180 г.

182

Граф Ратцебурга. Сын Генриха I (см. выше, прим. 22).

183

Бернгард III (р. 1140 г. ум. 1212 г. 9 февр.) — сын Альбрехта I Медведя; граф Ангальта (с 1170 г.); герцог Саксонии в 1180-1212 гг.

184

В герцогстве Саксен-Лауэнбург.

185

Балдуин I — архиеп. Бремена и Гамбурга в 1168-1178 гг.

186

Бертольд (Бертрам) (ум. 1212 г. 6 апр.) — архиеп. Бремена и Гамбурга в 1178-1179 гг. (не утверждённый папой); еп. Меца в 1180-1212 гг.

187

Псал., 136, 2.

188

Луций III — римский папа с 1 сент. 1181 г. по 25 нояб. 1185 г.

189

Зигфрид I фон Ангальт (ум. 1184 г. 24 окт.) — 3-й сын Альбрехта I Медведя; архиеп. Бремена и Гамбурга в 1179-1184 гг.

190

Т.е. будущего герцога Бернгарда III. См. выше, прим. 33.

191

То есть в 1178 г.

192

Хамельн — город на р. Везер между Детмольдом и Хильдесхаймом.

193

В октябре 1178 г.

194

13 янв. 1179 г.

195

24 июня 1179 г.

196

Дитрих II (ум. 1185 г. 9 февр.) — 2-й сын Конрада Великого; маркграф Ландсберга (Ниж. Лаузица) в 1156-1185 гг.

197

Хальденслебен — город на р. Оре к северо-западу от Магдебурга.

198

Бытие, 16, 12.

199

То есть наёмников.

200

Бернгард II — граф Липпе в 1167-1203 гг.

201

Арнольд не делает здесь различия между первой осадой города в 1179 г., в которой как раз и принял участие архиепископ Филипп, и второй в 1181 г., когда Вихман, архиеп. Магдебурга, наконец, взял город.

202

Матфей, 27, 64.

203

Это сражение произошло 1 августа 1179 г.

204

Хорнбург — город к северу от Гарцбурга.

205

23 сент. 1179 г.

206

Псал., 35, 7.

207

Матфей, 18, 7.

208

Псал., 68, 28.

209

Осия, 4, 2.

210

Евр., 4, 12.

211

То есть герцог.

212

Херренбург — городок между Любеком и Ратцебургом.

213

Зегеберг — город в 22 км к западу от Любека.

214

Гуйсбург — городок к северо-западу от Хальберштадта.

215

30 июля 1180 г.

216

1180 г.

217

Нордхаузен — город на р. Хельме, к северу от Зондерсхаузена.

218

Людовик III (ум. 1190 г.) — сын Людовика II и Юдифи фон Штауфен, сестры имп. Фридриха I Барбароссы; ландграф Тюрингии в 1172-1190 гг.

219

Герман I (ум. 1217 г.) — пфальцграф Саксонии; ландграф Тюрингии в 1190-1217 гг.

220

Адольфом I фон Дасселем (ум. 1224 г.), который ок. 1200 г. стал также графом Ратцебурга.

221

Плён — город в 23 км к северу от Зегеберга.

222

Ныне Шаумбург в районе Ринтельна.

223

Возле Ринтельна.

224

Герцберг — город к юго-востоку от Остероде и северо-западу от Пёльде.

225

Близ Штекленберга.

226

Оба — к северо-западу от Бланкенбурга.

227

В районе Брауншвейгского Зальдерна.

228

Казимир I — сын Вартислава I; князь Померании в 1153-1180 гг.

229

Богуслав I — князь Померании в 1153-1187 гг. В 1180 г. унаследовал удел брата (Казимира).

230

Генрих IV — король Германии в 1056-1106 гг.; император (с 31 марта 1084 г.).

231

Генрих V (р. 1086 г. 8 янв. ум. 1125 г. 23 мая) — сын Генриха IV; король в 1106-1125 гг., император (с 13 апр. 1111 г.). В 1105 г. поднял восстание против отца.

232

Вельфесхольц — селение между Хеттштедтом и Гербштедтом. Генрих V был там разбит в 1115 г.

233

Здесь у Арнольда переплетены легенды о двух Генрихах — Генрихе IV и Генрихе I Птицелове.

234

Против герцога.

235

Между гг. Хильдесхайм и Бокенем.

236

Гадебуш — город между Ратцебургом и Шверином.

237

1181 г.

238

Отто I (ум. 1184 г. 8 июля) — старший сын Альбрехта I Медведя; маркграф Бранденбурга в 1170-1184 гг.

239

Отто II Богатый (ум. 1190 г. 18 февр.) — сын Конрада Великого; маркграф Мейсена в 1156-1190 гг.

240

29 июня 1181 г.

241

Городок на р. Эльбе, к северу от Люнебурга.

242

Любека.

243

Вальдемар I Великий (р. 1131 г. 14 янв. ум. 1182 г. 12 мая) — сын Кнута IV Лаварда и Ингеборги Русской; король Дании в 1157-1182 гг.

244

Фридрихом. До брака дело так и не дошло.

245

Зост — город в Вестфалии, к северу от Арнсберга.

246

В ноябре 1181 г.

247

Генриху II Плантагенету. Герцог отправился в Англию в июле 1182 г.

248

Судьи, 21, 25.

249

Адельгейду (ум. 1185 г. 25 дек.) — дочь Отто фон Ассельбурга (а не Дасселя) и Саломеи фон Хейнсберг, сестры Филиппа, архиеп. Кёльнского, то есть племянницу последнего.

250

Данненберг — город на р. Етце, недалеко от её впадения в Эльбу.

251

Лухов — город на р. Етце, между Данненбергом и Зальцведелем.

252

3 Цар., 12, 10.

253

12 мая 1182 г.

254

Кнут VI (р. 1163 г. ум. 1202 г. 12 нояб.) — сын Вальдемара I и Софьи Новгородской; король Дании в 1182-1202 гг.

255

Вернее, тестя.

256

Фил., 1, 23.

257

Псал., 54, 23; 144, 19.

258

То есть самому Арнольду.

259

Псал., 26, 14.

260

Псал., 23, 4.

261

1182 г.

262

Псал., 131, 14.

263

Псал., 29, 2.

264

Псал., 29, 12.

265

Псал., 29, 13.

266

Цевен — городок в 42 км к северо-востоку от Бремена.

267

Псал., 113.

268

Галат., 1, 20.

269

Ратекау — селение к северо-востоку от Любека.

270

Ольдесло — город на р. Траве, к западу от Любека, между гг. Зегеберг и Аренсбург.

271

Хитцакер — городок на р. Эльбе, к северо-западу от Данненберга.

272

На восточном берегу оз. Шверинер-зее.

273

Генрих I Бурвин (ум. 1227 г. 28 янв.) — сын Прибислава; князь Мекленбурга (ободритов) в 1178-1227 гг.

274

Незаконнорожденной дочери Генриха Льва.

275

Ныне — деревня к югу от Висмара.

276

Руяне — славянское племя, населявшее о. Рюген.

277

Черезпеняне — славянское племя между Рекницем, Небелем, Требелем и восточным течением р. Пены.

278

Трибзее — городок на р. Требель, на самой границе Померании и Мекленбурга.

279

Сконе — область на юге Швеции (главный город — Мальмё). До XVII в. входила в состав Дании.

280

Эсхил — архиеп. Лунда в 1137-1177 гг.

281

В 1177 г.

282

Он умер 6 сент. 1182 г.

283

Ср. Псал., 92, 13.

284

Абсалон — архиеп. Лунда в 1177-1201 гг. По его поручению Саксон Грамматик написал между 1185 и 1208 гг. свои 16 книг «Деяний данов».

285

Деяния, 9, 5.

286

То есть Кнута.

287

Притчи, 8, 15.

288

В районе Мансфельда.

289

Позднее стал канцлером и епископом Вюрцбурга.

290

Замок в Чехии, где император находился в мае 1185 г.

291

Ныне — Ойтин в 12 км к востоку от Плёна.

292

Бытие, 45, 18.

293

Псал., 84, 15.

294

Указанное сражение произошло 21 мая 1184 г., а подчинение славян — в 1185 г.

295

То есть Лауэнбург.

296

Он умер 24 сент. 1180 г.

297

Алексея II.

298

С Агнесой, дочерью Людовика VII, короля Франции.

299

Матфей, 26, 31.

300

Андроник I Комнин — император Византии в 1183-1185 гг.

301

В сент. 1183 г.

302

Вернее, Исааку II Ангелу (правил в 1185-1190 гг.).

303

Притчи, 11, 10.

304

Арнольд ошибается. Этот хофтаг был проведён 20 мая 1184 г., в 33-й год правления Фридриха I Барбароссы (в 31-й год его императорской власти).

305

Генрих VI (р. 1165 г. ум. 1197 г. 28 сент.) — король Германии в 1190-1197 гг.; король Сицилии в 1194-1197 гг.; император с 15 апр. 1191 г.

306

Конрад II.

307

Конрад (ум. 1195 г. 26 июля) — сводный брат имп. Фридриха I Барбароссы; пфальцграф Рейнский в 1156-1195 гг.

308

Рупрехт III.

309

Готфрид III — герцог Брабанта в 1142-1190 гг.

310

Фил., 3, 10.

311

Колосс., 3, 2.

312

Притчи, 6, 14.

313

Псал., 51, 7.

314

1 Кор., 9, 27.

315

Псал., 118, 127.

316

Матфей, 24, 12.

317

Иоанн, 6, 38.

318

Иаков, 1, 22.

319

Матфей, 16, 25.

320

Матфей, 16, 24.

321

Лука, 14, 10.

322

Лука, 14, 11.

323

Беатриса Бургундская, дочь Рено III, графа Бургундии (Франшконте). Она умерла 15 ноября 1184 г.

324

Вернее, в том же 1184 г.

325

Конрад I фон Виттельсбах (ум. 1200 г. 25 окт.) — архиеп. Майнца в 1161-1165 и 1183-1200 гг. Сторонник папы.

326

Маркграфини Тосканской (ум. 1115 г.).

327

После смерти архиепископа Арнольда 25 мая 1183 г.

328

Рудольф фон Вид был приором кафедральной церкви, а Фолькмар (ум. 1189 г.) — старшим деканом.

329

Дуйсбург — город на левом берегу Рейна, к северу от Дюссельдорфа.

330

В начале 1185 г.

331

24 окт. 1184 г.

332

Он был избран 25 января 1186 г., а регалии получил 22 февраля.

333

В октябре 1185 г.

334

Овидий, Письма с Понта, II, 3, 8.

335

6 янв. 1186 г.

336

2 февр. 1186 г.

337

Гарзефельд — город на р. Люэ, к югу от Штаде.

338

Дитрих I — еп. Любека в 1186-1210 гг.

339

Амос, 7, 14.

340

Гельнхаузен — замок на р. Кинциг, к северо-востоку от Ханау.

341

21 дек. 1186 г.

342

23 дек. 1186 г.

343

На Констанции (р. 1154 г. ум. 1198 г. 27 нояб.) — дочери Рожера II. Свадьба состоялась 27 января 1186 г. в Милане.

344

Юдифи фон Штауфен. См. прим. 68 к кн. II.

345

С Маргаритой, дочерью Дитриха III, графа Клеве.

346

На Софье (р. 1143 г. ум. 1198 г. 5 мая) — дочери Владимира Всеволодовича, князя Новгородского, вдове Вальдемара I.

347

25 ноября 1185 г.

348

Урбан III — римский папа с 25 нояб. 1185 г. по 20 окт. 1187 г.

349

Император в 249 — 251 гг. Известен своими гонениями против христиан.

350

См. прим. 36 к кн. II.

351

См. II, 9.

352

В августе 1186 г.

353

В ноябре 1186 г.

354

Марк, 12, 17.

355

Вергилий, Эклоги, III, 108.

356

20 окт. 1187 г.

357

Травемюнде.

358

Очевидно, в 1187 г.

359

Вальдемар (р. 1157 г. ум. 1236 г.) — сын Кнута V, короля Дании, и дочери Сверкера I, короля Швеции; еп. Шлезвига в 1182-1208 гг.; архиеп. Бремена и Гамбурга в 1192 и 1206-1208 гг.

360

См. Гельмольд, I, 84.

361

Осия, 4, 2.

362

Исайя, 3, 5.

363

Рим., 2, 4.

364

Иеремия, 11, 15.

365

Иоанн, 10, 1.

366

Иоанн, 10, 7; 9.

367

1 Кор., 15, 33.

368

Исайя, 61, 6.

369

Псал., 104, 5.

370

Псал., 50, 16-18.

371

Исайя, 24, 2.

372

Иов, 34, 30.

373

Иоанн, 8, 47.

374

Иеремия, 4, 18.

375

Там же, 5, 31.

376

Там же, 3, 25.

377

Балдуин IV — сын Амори; король Иерусалима в 1174-1185 гг.

378

Евр., 12, 6.

379

Сибилла (ум. 1190 г.).

380

Вильгельм Длинный Меч. Он прибыл в Сидон в окт. 1176 г. и умер в июне 1177 г.

381

Балдуина V.

382

20 ноября 1183 г.

383

Раймунд III (р. 1139 г. ум. 1187 г. сент.) — граф Триполи в 1152-1187 гг.

384

16 марта 1185 г.

385

В 1186 г.

386

Ираклию.

387

Гвидо де Лузиньян (ум. 1194 г.) — сын Гуго VIII Бруна; король Иерусалима в 1186-1192 гг.; король Кипра в 1192-1194 гг.

388

20 июля 1186 г.

389

Вернее, 9 месяцев, ибо уже в начале 1187 г. они примирились.

390

Рожер де Молин — магистр госпитальеров в 1177-1187 гг.

391

Малик аль-Афдал.

392

Герхарду де Бедфорду.

393

Замок Ле Фев между Севастой и Назаретом.

394

Судьи, 3, 28.

395

Сражение на р. Кишон 1 мая 1187 г.

396

Возле источника Сефории расположились христиане, а не Саладин.

397

Битва при Хаттине 4 — 5 июля 1187 г.

398

В мае 1188 г.

399

Осаду Аскалона Саладин начал в авг. 1187 г., а взял город 5 сент.

400

Фил., 1, 23.

401

3 окт. 1187 г. (а не 28 сент., как сказано ниже).

402

Плач Иеремии, 1, 1.

403

Григорий VIII — римский папа с 21 окт. по 17 дек. 1187 г.

404

Климент III — рисский папа с 19 дек. 1187 г. по март 1191 г.

405

Псал., 78.

406

Плач Иеремии, 5, 15; 16.

407

1 Иоанн, 3, 16.

408

Иоиль, 2, 16.

409

Хофтаг в Майнце состоялся 27 марта 1188 г.

410

Готфрид I (ум. 1190 г. 8 июля) — еп. Вюрцбурга в 1186-1190 гг.

411

23 апреля 1189 г. он провёл там хофтаг.

412

Леопольд V.

413

28 мая 1189 г.

414

То есть к Пресбургу (совр. Братиславе).

415

Бела III, с чьей дочерью (Констанцией) в 1189 г. был помолвлен сын императора Фридрих VI, герцог Швабии (в 1170-1191 гг.).

416

То есть в Эстергом.

417

Маргарита, сестра короля Франции.

418

Это происходило в Белграде, где император провёл день апостолов Петра и Павла (24 июня).

419

Стефан Неманя, великий жупан Сербии.

420

Король Венгрии расстался с императором 2 июля 1189 г. в районе Браничева.

421

Алексей, двоюродный брат императора Исаака II Ангела. Он вышел навстречу императору в Нише.

422

24 июня.

423

25 июля.

424

15 авг. 1189 г.

425

Стралиция. Ныне — София (столица Болгарии).

426

Германа II — еп. Мюнстера в 1174-1203 гг.

427

Крестоносцы прибыли в Адрианополь 22 ноября и, проведя там 14 недель, только 2 марта 1190 г. отправились дальше.

428

25 марта 1190 г.

429

За шесть дней (23 — 28 марта).

430

Псал., 3, 1 и сл.

431

Псал., 33, 20.

432

Рим., 12, 19.

433

13 мая 1190 г. Однако, согласно Ансберту они подошли к Иконию только 17 мая.

434

Скорее, наоборот, сын султана и зять Саладина.

435

Византийский денарий, на котором было отчеканено изображение императора Мануила I.

436

Фридрих.

437

Сражение у Икония произошло 18 мая.

438

23 мая.

439

Более известна как Селевкия. Другие её названия — Селефкие, Салеф, Сафет.

440

10 июня 1190 г.

441

21 июня.

442

Они находились там в течение восьми недель.

443

Он умер 8 июля 1190 г.

444

20 января 1191 г.

445

Матфей, 6, 22.

446

1 Цар., 16, 7.

447

В авг. 1189 г.

448

Маркграфу Монферрато, брату Вильгельма Длинный Меч (см. прим. 20). В 1192 г. он был избран королём Иерусалима, но 28 апреля 1192 г. убит в Тире двумя ассассинами.

449

В начале января 1188 г.

450

Исход, 12, 35.

451

Отто.

452

Эта битва произошла 4 окт. 1189 г.

453

Заболев, ландграф отплыл на Кипр и там умер в окт. 1190 г.

454

Филипп II Август. Он прибыл 13 апр. 1191 г.

455

Ричард I Львиное Сердце.

456

Исаак Комнин.

457

Изабеллы, сестры Сибиллы.

458

8 июня 1191 г.

459

12 июля 1191 г.

460

20 янв. 1192 г.

461

См. выше, прим. 87.

462

Мир был заключён 1 сент. 1192 г.

463

Ричард отплыл из Святой земли 9 октября.

464

Алисе.

465

Беренгарию.

466

Алиенора Аквитанская.

467

Ричард был взят в плен 21 дек. 1192 г., а императору Генриху VI передан 23 марта 1193 г.

468

Бытие, 15, 16.

469

Исайя, 5, 25.

470

29 сент. 1189 г.

471

Итцехо — город на р. Брамау (Дитмаршен), к северо-западу от Гамбурга.

472

Адельгейда (ум. ок. 1210 г.) — 2-я жена Адольфа III; дочь Бурхарда II фон Кверфурта, бургграфа Магдебурга.

473

Гельмольд I (ум. 1206 г.) — сын Гунцелина I; граф Шверина в 1185-1206 гг.

474

11 ноября 1189 г.

475

1190 г.

476

В ноябре 1189 г.

477

Лиммер — селение на р. Лайне, к северу от Ганновера.

478

Мир был заключён в июле 1190 г.

479

15 окт. 1190 г.

480

В конце 1190 г.

481

Конрад I Отто (ум. 1191 г.) — сын Конрада II Моравского; маркграф Моравии в 1182-1187 гг.; князь Чехии в 1189-1191 гг.

482

20 марта 1191 г.

483

Целестин III — римский папа с 30 марта 1191 г. по 8 янв. 1198 г.

484

Рим., 12, 15.

485

14 апреля 1191 г.

486

15 апреля.

487

Вильгельма II Доброго, который умер 17 ноября 1189 г.

488

См. III, 15.

489

Танкред де Лечче (ум. 1194 г. 20 февр.) — сын Рожера Сицилийского, незаконнорожденного сына короля Рожера II. Король Сицилии в 1190-1194 гг.

490

Осада длилась с мая по август 1191 г.

491

Он умер 13 авг. 1191 г.

492

Отто скончался 9 сент. 1191 г.

493

Генрих VI отправился домой в сентябре, а в Германию прибыл в декабре 1191 г.

494

Бойценбург — город на р. Эльбе, к востоку от Лауэнбурга.

495

Отто II — сын Отто I; маркграф Бранденбурга в 1184-1205 гг.

496

Бернгард II — сын Бернгарда I; граф Ратцебурга в 1190-1198 гг.

497

В 1195 г.

498

Гораций, Наука поэзии, 43 — 44.

499

См. прим. 22 к кн. II.

500

См. Гельмольд, I, 54; 56.

501

Адельгейда фон Вассель (ум. 1244 г.).

502

Бернгард II умер в 1198 г., а его сын Бернгард III — в 1200 г.

503

Вальдемар II Победитель (р. 1170 г. ум. 1241 г. 28 марта) — сын Вальдемара I; герцог Шлезвига в 1182-1241 гг.; король Дании в 1202-1241 гг.

504

Гризенвердер — между Финкенвердером и Оксенвердером.

505

Стаций, Ахиллеиды, II, 76.

506

Дитрих был сыном сестры Гартвига Матильды.

507

Кардинал-пресвитер церкви св. Лаврентия в Луцине.

508

Хорст — деревня в районе Химмельпфортена, к западу от Штаде.

509

2 Кор., 11, 29.

510

Деяния, 20, 35.

511

Псал., 54, 23.

512

Рим., 8, 31.

513

Исайя, 63, 7.

514

Исход, 15, 2.

515

Псал., 27, 10.

516

Псал., 86, 15.

517

Псал., 55, 23.

518

2 Кор., 12, 9.

519

Псал., 145, 3.

520

Псал., 21, 7.

521

2 Кор., 11, 30.

522

Псал., 130, 1.

523

1 Кор., 1, 27; 28.

524

2 Цар., 12, 28.

525

Псал., 52, 3.

526

Лука, 18, 13.

527

Псал., 31, 5.

528

Псал., 68, 6.

529

Псал., 72, 28.

530

Деяния, 10, 34.

531

2 Кор., 10, 18.

532

Псал., 76, 11.

533

Иаков, 1, 22.

534

Гораций, Наука поэзии, 282 — 284.

535

1 Кор., 13, 11.

536

Псал., 18, 11.

537

22 января.

538

25 марта.

539

Матфей, 5, 45.

540

1 Кор., 11, 28.

541

Матфей, 20, 16.

542

1 Кор., 11, 27.

543

1 Кор., 11, 29.

544

Фил., 2, 10.

545

Псал., 109, 4.

546

Тит., 2, 14.

547

Псал., 8, 3; Матфей, 21, 16.

548

Матфей, 23, 32.

549

Матфей, 27, 25.

550

Рим., 12, 15.

551

Рим., 8, 17.

552

22 февраля 1193 г.

553

Местоположение неизвестно.

554

Он выступил против Кнута в начале 1193 г., а схвачен был в июле или декабре этого же года.

555

Он умер 20 марта 1201 г.

556

Город в западной части о. Зеландия.

557

Андреас — архиеп. Лунда в 1201-1222 гг.

558

Эфес., 5, 5.

559

Деяния, 20, 35.

560

О нём см. ниже, V, 25; 26; VII, 2. Письмо, очевидно, было написано в 1195 г., когда Конрад находился в Апулии.

561

Хартберт фон Далем — первый певчий, затем — приор кафедральной церкви и, наконец, епископ Хильдесхайма (преемник Конрада) в 1199-1216 гг.

562

1 Кор., 13, 12.

563

Вергилий, Эклоги, IX, 28.

564

Лукан, Фарсалия, I, 41 и 213.

565

Сульмон — город на р. Пескара, в обл. Абруццы.

566

Овидий, Скорбные элегии, IV, 10, 3.

567

Ныне — Кьети.

568

В 216 г. до н.э.

569

Джовинаццо, к северу от г. Бари.

570

Ср. Вергилий, Георгики, I, 62; 63.

571

Ныне — Гайета.

572

Ныне — Пунта ди Кампанелла, близ Сорренто и напротив о. Капри.

573

Ныне — Капо Палинуро в Лукании.

574

Вергилий, Энеида, V, 871.

575

Неаполь сдался Генриху VI в 1194 г., а его стены были разрушены в 1195 г.

576

Вергилиев конь стоял в Неаполе до 1322 г.

577

Ныне — Таормина.

578

Икарийским называли Эгейское море, а не Сицилийское.

579

Сиракузы.

580

Вергилий, Эклоги, VI, 1; 2.

581

Деяния, 28, 1 и сл. Но там имеется в виду Мальта (Мелит), а не Капри. — Митилена — город на о. Лесбос.

582

Искья.

583

Монте-Барбаро возле Пуццуоли.

584

Дании.

585

Конрада фон Штауфена. См. прим. 60 к кн. III.

586

Ср. Гельмольд, I, 41.

587

20 февраля 1194 г.

588

Лука, 11, 17.

589

Адольф I фон Альтена (ум. 1220 г. 15 апр.) — архиеп. Кёльна в 1193-1205 гг.

590

Иоанн, 10, 1.

591

Лука, 16, 8.

592

То, что Адольф вернул империи дитмарсов, известно только из этих слов.

593

Матфей, 27, 64.

594

Бернвард — еп. Хильдесхайма в 993-1022 гг.

595

Вернее, через 172 года.

596

27 января 1190 или 1191 г.

597

Брунвард — еп. Шверина в 1191-1238 гг.

598

6 авг. 1195 г.

599

Экклез., 2, 18.

600

Экклез., 2, 14; 16.

601

Псал., 72, 17.

602

Остров на краю земли. Очевидно, имеется в виду Исландия.

603

Исайя, 5, 25.

604

Псал., 94, 8.

605

Генрих I — герцог Брабанта в 1190-1235 гг.

606

Вальрам IV — граф Лимбурга в 1221-1226 гг. Принял участие в Третьем крестовом походе, ещё не будучи графом.

607

Леопольд V (р. 1157 г. ум. 1194 г. 31 дек.) — герцог Австрии в 1177-1194 гг.

608

Рудольф — еп. Вердена в 1189-1205 гг.

609

В июне 1196 г.

610

Иов, 40, 12.

611

В 1197 г.

612

То есть весна (1197 г.).

613

Псал., 67, 3.

614

Иордану Сицилийскому. См. Штаденские анналы, 1196 г.

615

То есть министериалы.

616

Вюрцбурга.

617

1 сент. 1197 г.

618

22 сент. 1197 г.

619

Амори де Лузиньяна, брата короля Гвидо.

620

Генрих II (р. 1166 г. ум. 1197 г. 10 сент.) — сын Генриха I и Марии, дочери Людовика VII, короля Франции; граф Шампани в 1181-1197 гг.; король Иерусалима в 1192-1197 гг.

621

Псал., 96, 8.

622

Между Сидоном и Тиром.

623

Эмир Усама.

624

Данное сражение произошло 23 окт. 1197 г.

625

То есть со времени взятия сарацинами Иерусалима и других христианских городов в 1187 г.

626

Он умер 28 сент. 1197 г.

627

Вернее, короля Кипра Амори. Но это произошло сразу после смерти Генриха II Шампанского.

628

Изабелле, которая уже в четвёртый раз вышла замуж.

629

Боэмунд III.

630

Лука, 10, 8.

631

Ныне — Латтакья.

632

Ныне — Джебла, город в 20 км к югу от Латтакии.

633

Исайя, 66, 13.

634

Рим., 8, 28.

635

Потому что против Тира выступил Малик аль-Адил, брат Саладина, султан Египта.

636

Ныне — Тибнин, замок в 5 милях к востоку от Тира. Осада его началась 11 дек. 1197 г.

637

Раммесберг.

638

См. выше, IV, 16.

639

Вергилий, Энеида, VI, 672.

640

Ныне — Калаат эш-Шакиф, замок к северо-востоку от Торона.

641

В тексте лакуна.

642

Рим., 12, 15.

643

Вергилий, Буколики, I, 71; 72; VI, 6.

644

Матфей, 24, 12.

645

Числа, 25, 1.

646

Матфей, 11, 29.

647

Сайфеддин Абу-Бекр Мухаммед Малик аль-Адаль, брат Саладина.

648

1 февраля 1198 г.

649

Конрад и Рудольф.

650

Левона.

651

Мейнхард — еп. Риги (Икскюля) в 1186-1196 гг.

652

Первоначально епископский престол находился в Икскюле. Только епископ Альберт перенёс его в построенную им Ригу.

653

Бертольд — еп. Риги (Икскюля) в 1196-1198 гг.

654

2 Тим., 4, 7.

655

24 июля 1198 г.

656

Вернее, в церкви Икскюля.

657

Альберт фон Буксгевден (ум. 1229 г. 17 янв.) — еп. Риги в 1198-1229 гг.

658

Бернгард II — еп. Падерборна в 1188-1204 гг.

659

Исо фон Вёльпе (ум. 1231 г.) — еп. Вердена в 1205-1231 гг.

660

В 1201 г. с куршами и леттами, а в 1203 г. — с земгалами.

661

Орден меченосцев. Возник в 1201 г.

662

Полоцком тогда правил князь Владимир Всеславич (ум. 1216 г.).

663

Те же слова см. выше, IV, 25.

664

Иоанн I — архиеп. Трира в 1189-1212 гг.

665

Генрих тогда ещё находился в Святой земле.

666

Оттон IV был избран в апреле 1198 г., а в Кёльн приведён в мае месяце.

667

12 июля 1198 г.

668

Иннокентий III — римский папа с 8 янв. 1198 г. по 16 июля 1216 г.

669

В 1201 г.

670

Филипп был избран 6 марта в Арнштадте, а коронован 8 сентября в Майнце.

671

Ирина (р. 1178 г. ум. 1208 г. 27 авг.) — дочь имп. Исаака II Ангела.

672

То есть Оттокар I (ум. 1230 г. 15 дек.) — князь Чехии в 1192-1193 и 1197-1198 гг.; король Чехии в 1198-1230 гг.

673

В начале окт. 1198 г.

674

27 окт. 1200 г.

675

Леопольда II фон Шёнфельда (архиеп. Майнца в 1200-1208 гг.).

676

Зигфрида II фон Эпштейна (архиеп. Майнца в 1200-1230 гг.).

677

16 авг. 1205 г. — Был архиепископом Магдебурга в 1192-1205 гг.

678

Альберт I фон Кефернбург (ум. 1232 г. 15 окт.) — архиеп. Магдебурга в 1205-1232 гг.

679

В 1200 г.

680

Бытие, 31, 35.

681

Перемирие было заключено в замке Хорнебург всего на семь недель.

682

Вернее, сестра Экберта, маркграфа Мейсенского, и жена Генриха Толстого, графа Нортхейма. Перенесение мощей св. Ауктора (а не св. Антония) в монастырь св. Эгидия состоялось в 1115 г.

683

Оттокар I развёлся с Адельгейдой, дочерью маркграфа Отто II, и женился на Констанции (ум. 1240 г.), дочери Белы III, короля Венгрии.

684

Дитрих III (р. 1162 г. ум. 1221 г. 17 февр.) — сын Отто II Богатого; маркграф Мейсена в 1195-1221 гг.

685

Здесь перепутан порядок событий. Сначала Оттокар отпал от Филиппа, а затем уже Филипп лишил его Чешского королевства (1202 г.).

686

Герман сначала примкнул к партии Оттона, а затем перешёл на сторону Филиппа. Но в 1203 г. он вновь перешёл к Оттону.

687

Мюльхаузен — город между гг. Айзенах и Зондерсхаузен.

688

В 1203 г.

689

Очевидно, имеются в виду подданные короля Венгрии — поселившиеся в этой стране половцы и печенеги.

690

Мейсена.

691

Близ монастыря Вальтингероде.

692

В начале 1204 г.

693

Между Госларом и Вольфенбюттелем.

694

Вергилий, Эклоги, I, 71; 72.

695

Фон Вольфенбюттель.

696

Гослар был взят 9 июня 1206 г.

697

То есть после событий, описанных в гл. 6. Речь идёт о походе 1204 г.

698

Вейсензее — городок к северо-западу от г. Зёммерда.

699

Орламюнде — город на р. Заале, между Йеной и Рудольштадтом.

700

Конрад II (ум. 1210 г. 6 мая) — маркграф Ландсберга в 1190-1207 гг.

701

Отто IV фон Виттельсбах, будущий убийца короля Филиппа (21 июня 1208 г.).

702

В монастыре Ихтерсхаузен, близ Эрфурта, 17 сент. 1204 г.

703

Поморян.

704

Епископ Роскилле.

705

Поход состоялся летом 1198 г.

706

См. выше, V, 17.

707

1199 г.

708

Рендсбург — город на р. Эйдер, между Шлезвигом и Неймюнстером.

709

Единственный из замков, взятых в 1190 г., который ещё оставался в руках сыновей Генриха Льва.

710

То есть графы Адольф фон Шауэнбург и Адольф фон Дассель.

711

То есть в графство Ратцебургское, которым он овладел ок. 1200 г. благодаря женитьбе на Адельгейде, вдове Бернгарда II.

712

Вашов — селение в 4 км к западу от Виттенбурга.

713

25 мая 1200 г.

714

14 сент. 1201 г.

715

Селение в округе Брейтенбург, неподалёку от Келлингхузена.

716

28 окт. 1201 г.

717

Виттенбург — город между Бойценбургом и Шверином.

718

Брейтенфельде — селение в 3 км к юго-западу от Мёльна.

719

30 ноября.

720

Гунцелин II — граф Шверина (Виттенбурга) в 1185-1221 гг.

721

24 декабря.

722

26 декабря.

723

В 1202 г. — Елена Датская (ум. 1233 г. 22 нояб.) — наследница Гардинга.

724

Кнут VI умер 12 ноября 1202 г.

725

1203 г.

726

То есть брата Адольфа фон Дасселя.

727

Иов, 1, 21.

728

Балдуин I (р. 1171 г. ум. 1205 г. 11 июля) — граф Фландрии (IX) в 1194-1205 гг. и Геннегау (VI) в 1195-1205 гг.; император Константинопольский в 1204-1205 гг.

729

Людовик I (ум. 1205 г. 15 апр.) — сын графа Тибо V и Алисы, дочери Людовика VII, короля Франции; граф Блуа и Шартра в 1191-1205 гг.

730

Задар в Далмации. — Войско крестоносцев выступило из Зары в апреле 1203 г.

731

С будущим Алексеем IV Ангелом (император с 18 июля 1203 г. по 28 янв. 1204 г.).

732

Марк, 4, 41.

733

То есть Константинополя. Крестоносцы прибыли в гавань Скутарий 26 июня 1203 г.

734

Алексея III, который свергнул (1195 г.) и ослепил своего брата Исаака II Ангела.

735

17 июля 1203 г.

736

Так, довольно неясно, Арнольд сообщает об освобождении из тюрьмы Исаака II.

737

Часть войска вместе с Алексеем IV отправилась против бежавшего императора, а часть расположилась лагерем в Пере.

738

Николая Канаба. Он был избран 27 янв. 1204 г.

739

Алексея Дуку по прозвищу Мурзуфл (или Мурчуфл). — С 28 янв. по 13 апр. 1204 г. был императором под именем Алексей V.

740

Бонифаций (ум. 1207 г.) — маркграф Монферрато в 1191-1207 гг.; король Фессалоники в 1204-1207 гг.

741

Метательные орудия.

742

Сражение произошло 2 февраля 1204 г.

743

Энрико Дандоло.

744

Вернее, Феодора I Ласкаря.

745

Навин, 23, 10.

746

Псал., 97, 1.

747

Псал., 117, 23.

748

Конрада.

749

Огьера. — Луцедия — город в маркграфстве Монферрато.

750

1 Петр., 2, 17.

751

Иоанн, 16, 22.

752

В 1183 г. во время избиения латинян при воцарении Андроника I Комнина.

753

Вильгельм.

754

6 января 1205 г.

755

Генрих фон Глинден, который отправился к королю, чтобы добиться у него должности канцлера.

756

То есть брат Бурхарда фон Кверфурта, бургграфа Магдебурга.

757

Это произошло 14 авг. 1202 г.

758

Он был убит рыцарями Бото и Генрихом фон Равенсбургами.

759

Адольф был низложен 19 июня 1205 г.

760

Бруно IV фон Зайн (ум. 1208 г. 2 нояб.) — архиеп. Кёльна в 1205-1208 гг.

761

1 Кор., 3, 7.

762

Иаков, 1, 5.

763

Лука, 13, 19. — Правда, там говорится о мужчине, а не о женщине.

764

Генриха III (герцога Лимбурга в 1167-1221 гг.).

765

В сент. 1206 г.

766

Оттон.

767

Будущий Вальрам IV. О нём см. выше, прим. 135 к кн. V.

768

К северу от Хайнсберга, на правом берегу р. Рур, близ границы с Нидерландами.

769

В 1207 г.

770

Гуго, епископ Остии и Веллитр, и Лев, кардинал-пресвитер церкви св. Креста в Иерусалиме.

771

В августе 1207 г.

772

В августе — сентябре 1207 г.

773

На р. Таубер.

774

В конце ноября 1207 г.

775

Деуц — город на правом берегу Рейна. Ныне — пригород Кёльна.

776

Гораций, Наука поэзии, 333.

777

Пантеллерия.

778

То есть религию.

779

14 сентября.

780

6 января.

781

Ныне р. Хабур.

782

Навуходоносор II — царь Вавилона в 605 — 562 гг. до н.э.

783

Имеются в виду пирамиды.

784

Бостра.

785

Эль-Арише.

786

Муэдзина.

787

Бытие, 27, 39 — 40.

788

Матфей, 5, 44 — 45.

789

Псал., 73, 12.

790

Псал., 72, 6.

791

Судьи, 6, 36.

792

14 или 15 янв. 1204 г.

793

Графа Гольштейна (под властью Дании). Он был сыном Зигфрида, графа Орламюнде.

794

См. выше, прим. 1 к Прологу.

795

Дитриху II.

796

Он умер 5 ноября 1207 г.

797

См. выше, VI, 18.

798

Бурхард I — архиеп. Бремена и Гамбурга в 1207-1210 гг.

799

Генрих I Чёрный — граф Шверина (Бойценбурга) в 1185-1228 гг.

800

3 авг. 1208 г.

801

См. выше, VI, 5.

802

Беатрису (р. 1198 г. ум. 1212 г. 11 авг.) — старшую из 4-х его дочерей. Позднее (1212 г.) Беатриса вышла замуж за Оттона IV Вельфа. Об их помолвке см. ниже, VII, 14 и 17.

803

Гертруды (р. 1200 г. ум. 1268 г.) — дочери Генриха I Бородатого, герцога Силезии, и Гедвиги Меранской. Арнольд — единственный из немецких летописцев, который упоминает об этом деле.

804

Филипп был убит 21 июня 1208 г. (день св. Иоанна Крестителя — 24 июня).

805

То есть епископ Экберт и граф Генрих фон Андекс, братья Отто, герцога Меранского, за которого король в этот день выдавал замуж свою племянницу.

806

Плач Иеремии, 5, 15-16.

807

Ирина. См. выше, прим. 9 к кн. VI.

808

Овидий, Письма с Понта, IV, 3, 35.

809

Лука, 1, 52.

810

Псал., 60, 13; 108, 13.

811

22 сент. 1208 г.

812

Отто фон Лобдебург — еп. Вюрцбурга в 1207-1223 гг.

813

Магдебурга.

814

Конрад III — еп. Шпейера в 1200-1224 гг.

815

В феврале 1209 г.

816

Те же слова см. выше, V, 20.

817

В мае 1209 г.

818

17 мая 1209 г.

819

Фридрих II — еп. Хальберштадта в 1209-1236 гг.

820

Хартберт. См. выше, прим. 91 к кн. V.

821

Дитрих фон Веттин — еп. Мерзебурга в 1201-1215 гг.

822

То есть Герман, ландграф Тюрингии.

823

Дитрих III.

824

Маркграф Ландсберга.

825

Гораций, Послания, I, 14, 36.

826

Гораций, Наука поэзии, 99.

827

В 1166 г. См. Штаденские анналы.

828

Селение между Герцбергом и Нордхаузеном.

829

24 мая 1209 г.

830

Дитрих I (ум. 1224 г.) — архиеп. Кёльна в 1208-1215 гг.

831

Эберхард II — архиеп. Зальцбурга в 1200-1246 гг.

832

Генрих II фон Веринген — еп. Страсбурга в 1202-1223 гг.

833

Зигфрид III фон Рехберг — еп. Аугсбурга в 1208-1227 гг.

834

Конрад II — еп. Констанца в 1209-1233 гг.

835

Отто II фон Берг — еп. Фрейзинга в 1184-1220 гг.

836

Манагольд фон Берг — еп. Пассау в 1206-1215 гг.

837

Вернее, Конрад IV — еп. Регенсбурга в 1204-1226 гг.

838

Лиудольф — еп. Базеля в 1191-1213 гг.

839

Владислав Генрих.

840

Леопольд VI.

841

Людовик I — герцог Баварии в 1183-1231 гг.

842

Фридрих II.

843

Генрих I.

844

Адальберт II — сын Отто I; маркграф Бранденбурга в 1205-1220 гг.

845

Матфей, 21, 42.

846

Псал., 117, 23.

847

То есть Беатрисы.

848

В июле 1209 г.

849

15 августа 1209 г.

850

Тренто.

851

Вергилий, Эклоги, IX, 28.

852

Город в Луниджане, на р. Магра.

853

Сиена.

854

Больсена.

855

2 октября.

856

4 октября.

857

Матфей, 18, 21 — 22.

858

Рим., 8, 28.

Content

Арнольд Любекский
Славянская хроника

Введение

СЛАВЯНСКАЯ ХРОНИКА АРНОЛЬДА, АББАТА ЛЮБЕКСКОГО

ПРОЛОГ К СЛЕДУЮЩЕМУ ТРУДУ.

КНИГА ПЕРВАЯ

КНИГА ВТОРАЯ

КНИГА ТРЕТЬЯ

КНИГА ЧЕТВЁРТАЯ

КНИГА ПЯТАЯ

КНИГА ШЕСТАЯ

КНИГА СЕДЬМАЯ

Примечания