Абраам Кретаци

Краткое повествование

О начале [царствования] Надир-шаха, сочиненное патриархом нашим Абраамом Текирдагци

[Глава I]

Согласно свидетельству священного писания, предопределения Господни нерушимы, ибо Господь творит то, что желает. «Кто был советником у него?»[1].

[Священное писание свидетельствует] также, что «Господь делает нищим и обогащает, унижает и возвышает»[2] и т. д. Сами же мы низки и природой слабы, да и знания-то наши нелепы и, как сказано [в писании], мы «едва можем постигать и то, что на земле»[3]. Поэтому некоторые, начав с добра, кончают злом, другие, начав со зла, приходят к добру. Но наиболее достойными являются те, которые, начав с добра, кончают добром. А всеблагий господь, источник добра, всегда жаловал добрую волю природе [нашей], хотя некоторые неправильно используют [дар господен]. Итак, если [люди] будут следовать добру, господь, согласно свидетельству апостольскому, будет содействовать ко благу[4].

Ибо тоску по святым престолам, а также по монастырям и святым местам земли Армянской, которую я испытывал с детства моего, внушил мне, недостойному, господь. Сперва, в 1719 году, я [отправился] в святой Иерусалим. Там я пробыл два года; [это было] во время восстановления вселенского храма святого Воскресения и всех святых мест, на десятом году пребывания моего во главе епархии города Фракии.

Патриархом святого Иерусалима был [ведший] аскетическую жизнь, кроткий душою вардапет Григор. А пастырем в Константинополе [был] неутомимый богослов Иоаннес, [оба] — ученики вардапета Вардана Багишеци из монастыря Амрдолу. 27 апреля 1734 года я выехал из Фракии и отправился в св. Эчмиадзин и святой монастырь Глака в Тароне, сооруженный во имя св. Карапета просветителем нашим св. Григорием. На сотый день, в субботу 3 августа, в 3 часа [дня] прибыли мы в святой, питающий мир храм Эчмиадзин.

Глава II.

О пребывании в Эчмиадзине в течение нескольких дней приехавших со мною и отправлении их в монастырь св. Карапета

Итак, после нашего прибытия к святому престолу, когда мы приложились к порогу святого храма, поклонились месту сошествия [Иисуса Христа] и другим святым богоприимным скиниям, нас тотчас же повели к святейшему владыке, католикосу Абрааму, который сидел в саду, посреди большой открытой галереи. Увидев нас, он оживился и очень обрадовался, ибо великая любовь, которая возникла в сердце нашем свыше двадцати лет назад, вдруг вспыхнула, как пламя, и вырвалась наружу.

После нашей беседы и расспросов о состоянии брата нашего патриарха и о великом городе Константинополе, о церквах, о князьях, священниках, зазвонили к вечерне, и он велел мне идти в свою келью. И, взяв меня, повели в покои святого католикоса Александра, находившиеся внутри резиденции [католикоса]. Потом зазвонили к литургии и мы пошли слушать вечерню, после чего подошли к алтарю. И с тех пор ежедневно, удерживая меня при себе, в своих покоях, беседовал и совещался со мной. Так прошло двадцать дней. После этого я пожелал получить повеление и отправиться к храму святого Карапета. Но он не разрешил, говоря: «Сам бог послал мне тебя, видя мою слабость. Поэтому, по крайней мере в этом году, не отпущу тебя. Подожди, оставайся в объятиях на лоне матери нашей, светлого, святого Эчмиадзина. Будь мне советчиком, сочувствующим и сострадающим [мне]! С давних пор известно мне, что ты близок мне. И душа моя свидетельствует, что ты [мой] друг и верен мне, как и моим единомышленникам, как я слышал об этом в течение многих лет, а также [во время моего пребывания] на святом престоле». И сколько я ни умолял, не было возможности. Он не давал [ни] разрешения, ни повеления. Но он сказал: «Если это будет угодно богу, то я сам в будущем году хочу отправиться в Тарон, если мне поможет господь. Оставайся здесь со мной, и мы отправимся вместе, и когда исполнишь там обет свой, отправлю тебя оттуда в твою епархию». Я его просил, чтобы он хотя бы разрешил прибывшим со мною вардапету Арутюну, старшему протоиерею отцу Иоаннесу из Текирдага, отцу Овнану, отцу Гаспару из Богазхисара и другим стамбульцам и текирдагцам — всего их было более двадцати человек — отправиться в паломничество к святому Карапету, а оттуда вернуться к себе.

И поручили их богу и вардапету Иоаннесу, епархиальному начальнику Кагызвана, который был их предводителем, и [он] повез их через Кагызван, в субботу, 23 августа. Я обещал, что останусь до сбора винограда, а потом отправлюсь и сам. Блаженный засмеялся и сказал: «Хорошо, пусть будет так».

Глава III.

О том, как мы со святейшим посетили монастыри, находящиеся близ св. Эчмиадзина. О том, как освятили вновь воздвигнутый алтарь св. Карапета в Ованаванке

27 августа, в ближайший понедельник, после того как мои спутники отправились к храму святого Карапета, католикос приказал слугам собираться в дорогу, чтобы посетить монастыри. «Ибо, — сказал он, — сердце мое крайне опечалено, так как давно уже я никуда не уезжал». Взял он с собой меня и более десяти других вардапетов. И выехали мы, радостные. Сперва [мы прибыли] в Ованаванк, так как настоятель монастыря вардапет Акоп приезжал в Эчмиадзин и пригласил владыку освятить вновь сооруженные престол и алтарь, которые он обновил на северной стороне храма, и был он[5] также построен Григорием, просветителем нашим. И там находились части от мощей святого Амлорди. Мы вместе, с великой торжественностью, освятили алтарь. И после того, как мы вкусили духовную и телесную радость, 2-3 дня спустя, поехали мы в Уши, к храму святого Саркиса. Пока мы находились там, приехал туда и Акопджан, мелик ереванский, ибо его вызвал владыка. В тот же день прибыл и некий гонец из Тифлиса. Он привез известие и грамоту о том, что Ис[х]ак-паша, без всякой причины, велел задушить Ашхалбека, из нашего народа, который был меликом в Тифлисе, и держал его [труп] у ворот, пока не взял 50.000 курушей, и тогда дал приказ похоронить. А на другой день мы, по моей просьбе, направились в Парби, а оттуда — в Карби, где переночевали у господина Хачатура и господина Лазара. А потом поехали в Мугни, к храму снятого Георга. Бывший с нами мелик Акопджан был нездоров, поэтому мы переночевали там. Утром, после св. литургии и обедни, спустились в Ошакан. И мелик поехал через Егвард в Ереван, а мы переночевали там и, отправившись на заре, приехали в святой Эчмиадзин.

Глава IV.

О том, как я вторично поехал один в скит

Более из любви, которую [католикос] питал ко мне, злосчастному, взял он меня [с собой, и] ради развлечения отправились мы в монастыри и скиты. Но мы не смогли задержаться там и в святой обители, ибо [католикос] был очень занят и весьма озабочен делами святого престола.

И ибо нас было свыше тридцати человек, столько же и [еще] больше вьючных животных. И ибо владыка, будучи проницательным и заботливым в отношении всех, никого не желал обременять. Поэтому он торопился возвратиться к святому престолу, тем более, что время было смутное и до владыки доходили различные слухи о появлении хана Тахмас [пкули] и о движении персидских войск.

[Католикос] поспешил вернуться к святому престолу, дабы обо всем позаботиться. Ибо у нас искони вошло в привычку ни о чем не думать, ни о чем не заботиться; каждый печется о собственном покое, почитает собственную тень, а все заботы перекладывает на стоящего выше. Пока человек жив, прав он или нет, в присутствии своего начальника он кажется не очень озабоченным. И мне так кажется, что [делает он это] для личной пользы, [для собственного] благополучия. А после смерти не поминают покойного, вместо того, чтобы скорбеть и плакать, хулят и высмеивают [его]. Это [заложено] в самой природе нашего народа, а причина этого — невежество и неблагодарность; другой причины я не знаю.

Но я вновь получил от владыки повеление одному отправиться в скит Просветителя и пробыть там неделю, а затем вернуться. Настоятель скита, вардапет Оган, приехал, как бы прося моего [отъезда] у владыки, забрал меня и повез в скит. Я находился там неделю, а затем вернулся к святому престолу.

Глава V.

О моем паломничестве в дальние монастыри Араратской области

Через немного дней я вновь получил повеление от Верховного отправиться в отдаленные монастыри Араратской области. И хотя он не хотел давать повеления, ибо сам желал видеть эти обители, которых ни разу не видел [за время] своего патриаршества, и по некоторым причинам [его] блаженная душа желала видеть, однако смутные времена и занятость не позволили. Поэтому он был вынужден приказать мне [выехать]; и выехал я, больной, из святого престола; ехал, думая и надеясь, что излечусь от мучительной лихорадки. Сперва я поехал в Ереван, это было 16 октября, и провел одну ночь в Ереване, на следующий день я выехал в святой Вирап, а оттуда в Акори и к источнику святого Акопа, на Масис. Исполнив там обет свой, я велел отслужить литургию. И исполнив обет наш, мы вернулись в село Акори, отдохнув немного, пообедали и вернулись в Вирап. Спустившись на дно Вирапа со всем, необходимым для службы, я завершил литургию и, поднявшись наверх, переночевал.

Утром, взяв в проводники одного из монахов, я отправился в Авуц-Тар, т. е. в монастырь Аменапркич[6]. Там я провел двое суток. Оттуда я поехал в монастырь Агджоц, а после в святой Гегард, где провел две ночи. Оттуда поехал в Гарни и переночевал там. Из Гарни поехал в Норк, где также провел ночь. Из Норка поехал в Ереван, где также переночевал. Затем я поехал в Гетаргел. Здесь меня нашли посланцы католикоса, который дважды и трижды отправлял за мною людей с посланиями, в которых настоятельно просил меня спешно вернуться к нему: во-первых, потому, что блаженный соскучился по мне, во-вторых, из-за прибытия нунция из Тохата — вардапета Александра и вардапета Саркиса — ученика патриарха, прозванного позже Стражем Кесарии; в третьих, из-за его недуга, ибо год был тяжелым и воздух был заражен; вся конгрегация при святом престоле занемогла; болезнь [распространилась] и в деревне. Многие умерли; среди них, во-первых, святой отец, вардапет Саркис из Текирдага, вардапет Закария Багишеци и махтеси духовного владыки Аветис и другие из числа махтеси, и многие из деревни. Другие больные долго болели и едва излечились к пасхе. Увидевшись с приехавшими и [прочитав] послания, я поспешно вернулся в Ереван и 4 ноября прибыл в Эчмиадзин. Я хотел поехать еще в Бджни и Каренис, а также в другие монастыри, но отказался от этого, ибо меня призывал католикос. И я поспешил к святому престолу повидать святейшего.

Глава VI.

О прибытии моем в Эчмиадзин, о болезни католикоса, его кончине и погребении

Прибыв в Эчмиадзин в понедельник 4 ноября, я застал католикоса лежащим в постели. Он заболел два дня назад. Посетив его, я тотчас же стал расспрашивать его о причине болезни и о том, в какой части тела наиболее сильные боли. А блаженный говорил: «Все мое тело болит. Я не знаю причины и происхождения недуга». И я, страждущий и колеблющийся, стал обнадеживать его и утешать; [так прошла] часть ночи, пока он мне не сказал три-четыре раза: «Иди, отдохни. Ты слаб, устал с дороги, ведь ты только что прибыл». А я, подумав, что, быть может, он огорчится или будет недоволен, если я не покину его, встал и ушел к себе. Днем и ночью, до самого воскресения, мы все пребывали в тревоге и смятении. А в воскресенье мы так же молча сидели вокруг его одра с печальными лицами и сомневались, страдали, глядя друг на друга. Мы оставались там в ту ночь до четырех-пяти часов утра. Затем послушники сказали мне: «Иди к себе, пусть немного отдохнет. Его огорчает, что ты страдаешь».

Тогда я встал и пошел в свою келью. А там остались [духовный] сын мой вардапет Иоаннес с отцом Акопом. После полуночи они пришли ко мне и сказали: «Иди к владыке, ибо он выглядит как-то странно, и все приближенные в сомнении». Я сейчас же встал и пошел и увидел, что он при смерти. Я стал просить и умолять его, чтобы он благословил всех, а также дал нам всем отпущение, наставление о делах святого престола и членов конгрегации и поручения близким. И блаженный, то говоря слабым голосом, то движениями благословенной головы своей [показывал, что понимает] значение мольбы моей. И вложив десницу в мои руки, легко и спокойно отдал свою чистую душу доброму ангелу так, как будто кто-то достает из-за пазухи яблоко и дает его другу или любимому своему. Это было в девять или десять часов в ночь на понедельник шестого ноября. А как только рассвело, мы сообщили об этом мелику Еревана господину Акопджану, который обратился за повелением к дюку Еревана, который был дефтердаром. Али-паша был болен и лежал в постели, и когда хотели получить от него разрешение на похороны, он сам скоропостижно умер в час утренней обедни. Владыка преставился ночью, а в то же утро паша умер в Ереване. Поэтому кехья дал приказ, чтобы похоронили.

А на другой день пашой поставили Хаджи-Хусейн-пашу, уроженца Терента; он был в Ереване мафаза, [т. е.] комендантом.

Мелик Акопджан прибыл в Эчмиадзин с одним из чухадаров паши. Во вторник я, недостойный, отслужил панихиду и миропомазал [католикоса]. И похоронили его в [храме] св. Гаянэ. Я не смог пойти из-за того, что меня сильно лихорадило через день, и вернувшись [почти] без сознания, лег в постель. А на другой день я со всей конгрегацией святого престола отправился к храму св. Гаянэ, и мы справили поминки. А после поминок мы вернулись в монастырь. После этого меня с пятью-шестью вардапетами насильно повезли в Ереван. И когда мы проезжали мимо храма, где похоронен покойный, увидели множество жителей Еревана, армян, мужчин и женщин — беженцев, которые пришли [оттуда]. И увидев их, мы пришли в ужас и были поражены их беспомощностью.

Мы сами пожелали вернуться в монастырь, дабы приход персидских войск не застал нас в Ереванской крепости. И так, умоляя и мелика и прибывшего с ним чухадара, бывшего нашим мубаширом, мы прибыли в Паракар. Там мы посидели немного на берегу ручья. Я достал и вложил ему в руки пять золотых, и после долгих просьб мы, наконец, избавились [от него] и вернулись в монастырь.

Глава VII.

О том, как мубашир вторично приехал [в Эчмиадзин] и насильно повез меня в Ереван; о том, как возложили на меня тяжкое бремя

На следующий день, в четверг, рано утром нас с пятью-шестью вардапетами, вопреки нашей воле, насильно повезли в Ереван. Как раз в этот день у меня был приступ лихорадки, от которой я избавился в тот же день. Так как мубашир приехал вечером в среду, то мы отправились в четверг рано утром. По дороге я по различным причинам обливался слезами. По прибытии в Ереван повели нас в дом градоначальника, и сперва к раису, то есть к кехья. Он сперва стал убеждать меня: «Так как умер ваш халифа, и ты был близок ему и любим им, и так как все члены конгрегации желают, чтобы ты занял его место, я доложу паше, чтобы ты стал халифой вместо покойного». А я отказывался, говоря, что я не способен к этому делу и у меня нет сил, тем более, что я чужестранец. «Ведь я прибыл сюда на паломничество. У меня есть на то повеление от высочайшего двора и грамоты от кызлар-агаси и от капучи-баши Гул-Ахмед-аги, чтобы, оказав мне покровительство, вы вернули меня в мою епархию». И еще говорил я много слов мольбы; описание всего этого вызывает скуку но не было возможности избавиться. Под конец он перестал убеждать и стал строго говорить со мной, стал по-разному пугать меня, даже пригрозил мне смертью, и я был в смятении и колебался. Тотчас же он встал и пошел к паше. И немедленно вернувшись, сказал: «Отведите этого к паше!» И приказал мне, говоря: «Не вздумай отказываться, иначе паша велит убить тебя». Когда я предстал перед пашой, он стал строго говорить со мной и стал обвинять меня. А я ответил ему, что по нашему древнему обычаю в Исфагане и Стамбуле составляют махсар [о том], чтобы жители этих двух городов договорились и избрали и утвердили кого-либо, а в противном случае худо будет святому престолу и тому, кто станет католикосом.

И мы имеем также грамоты, утвержденные многими подписями и печатями, кончающиеся анафемой [тем, кто нарушит этот обычай]. И много другого я говорил ему. И плакал я и горевал. Но ничто не помогло. Он разгневался на меня и сказал: «Больше года потребуется для того, чтобы гонцы добрались до Исфагана и Стамбула, и жители этих городов выбрали бы кого-нибудь и решили это дело. А ведь с двух сторон идут войска и ожидается война. Эчмиадзин находится на [их] пути. До этого дня монастырь будет разрушен, члены конгрегации, оставшись без главы, рассеются, ни один не останется. Какая же будет тогда польза от вашего избрания? Вот я повелел тебе: согласись, и то законам вашим пусть совершат над тобой обряд возведения в сан католикоса, и управляй этой обителью, которая принадлежит не только вам, но и нашему государю; там мы останавливаемся, и это место нужно нам. И я пошлю человека с грамотами — прошеньем и печатью, и привезет он от царского двора приказ для тебя».

Меня насильно вывели и написали приказ: «Поскольку вы, члены конгрегации Эчмиадзина, избрали и хотели, чтобы он стал вашим главой, вот я повелел, чтобы он стал над вами [в качестве] халифы; по законам вашим совершите необходимые обряды и церемоний и слушайтесь его так же, как слушались его предшественника. А обо всем остальном, [что вам] нужно от царского двора, позабочусь я сам, вы не беспокойтесь об этом».

И взяв меня, повели в дом мелика Акопджана, где я находился три дня, а затем собрали в Эчмиадзине кетхудов Канакера, Еревана и других мест, а также настоятелей монастырей, а кроме того, написали оттуда в Карби, Аштарак и другие места, чтобы прибыли князья и кетхуды. Все они собрались в святом Эчмиадзине. И 24 ноября, в Пятидесятницу, прибыли настоятели прочих монастырей и помазали меня, недостойного, католикосом и возложили на меня бремя служения св. Эчмиадзину и великому престолу святого отца нашего Григория Просветителя. Это было в 1183 (1734) году, нашего [летосчисления].

Глава VIII.

О том, как я управлял конгрегацией и служил святому престолу и о том, как Тахмас[пкули]-хан персидский осадил Кэнджэ, то есть Гандзак. О прибытии Кёпр[у]лу-оглы Абдулла-паши и [о том, как он] с войском перезимовал в Карсе

После этого стал я задумываться и всеми силами стараться и мужаться ради великого дела управления святым престолом. Ибо, будучи незнаком с людьми, конгрегацией, со всеми доходами и расходами, и церемониями и из-за недостатка денег, которых не было совсем, а расходы монастыря были огромны и бесчисленны, я сильно огорчался, страдал, но милостивый господь, берег и кормил [меня]. Продавая иногда плоды земли, получая иногда даяния от посетителей, а иногда делая займы — так что до сегодняшнего дня я взял 20.000 курушей в долг — и таким образом я, жалкий, мучаясь, управлял святым престолом.

В это время Кенджэ был осажден персами. И Кёпрулу-оглы прибыл с большим войском из Амида в Баязет и оттуда — в Карс, перезимовав там. И отдал повеление Темир-паше, который отвез в Тифлис 10 тысяч сомаров пшеницы и вновь прибыл в Карс. Также и в Карсе он заготовил много пшеницы, ячменя и других вещей и отправил из Карса в Ереван военное снаряжение.

Глава IX.

О наступлении Тахмас[пкули]-хана на Карс через области Лори и Казах

Когда прекратились жестокие зимние холода и погода немного смягчилась, и мы вступили в 1184 (1735) год, в апреле двинулся Тахмас [пкули]-хан через Лори и Казах на город Карс еще до того, как растаял снег в тех горных краях. Ибо мы слышали от персидских воинов и от приближенных хана, что они хотели пройти через какой-то овраг, [занесенный снегом], что они мечами раскопали дорогу и двинулись, [чтобы] пройти, но в ту же ночь вновь пошел снег и закрыл путь, над которым они трудились в течение двух дней. А потом нашли проход по другой дороге и с большим трудом дошли до границ области Карса.

И встав друг против друга, [войска] сражались в течение одного дня. С обеих сторон было убито и ранено от 600 до 700 человек. Агаряне обратились в бегство, а хан вернулся в свой лагерь, находившийся в Яхни-Тепе. Из-за отсутствия достаточного количества продовольствия для войска и животных гениальный второй Александр вернулся в Арарат, [чтобы] через Баш-Абаран идти на Ереван и Эчмиадзин.

Глава X.

О продвижении хана в сторону Арарата и о том, как я поехал ему навстречу

Возвращаясь из Карса, великий хан, не спеша, двигался в сторону Арарата. Он прибыл, дошел до места, называемого Ширакала, в Апаране, и войска его развернулись и [дошли] до Карби и Аштарака. Тогда наши князья, находившиеся в армии, и калантар Меликджан подсказали мне, говоря: «Надлежит тебе явиться к хану с подношениями и с готовностью [служить ему]». Я выехал немедленно с пятью-шестью вардапетами и с подношениями в силу [наших] возможностей. Это было 27 мая, на третий день после [праздника] сошествия Св. Духа, во вторник. В этот же день доехал я до Ованаванка, а в среду прибыли в Апаран и направились к месту, называемому Ширакала. Хану сообщили о нашем прибытии, и он приказал насахчибаши Абдул-Гасан-беку принять нас, [как] гостей. Мы пошли к нему и отдохнули в ту ночь. А в четверг, очень рано утром, когда [хан] хотел двинуться в путь, меня с подношениями повели к нему. Я явился и приветствовал его и его прибытие. А он сказал: «Добро пожаловать, халифа! Как поживаешь? Здоров ли ты? Ну, садись на коня, халифа, двинемся вперед»[7].

Он тотчас же сел на коня и поехал со своей свитой, а войско [выступило] вслед за ним. Он дал мне воинов из числа своих телохранителей и, предшествуя мне, они повели меня вслед за ним.

Глава XI.

О посещении ханом святого Эчмиадзина

Когда мы доехали до места, [где расположилось войско], он остановился в своем шатре и вызвал меня. И поспешили слуги, один за другим, стремительно и настоятельно [звать меня], ибо они имеют обыкновение все служебные дела свои выполнять поспешно и безотлагательно. Сейчас же они поторопили меня и довели до шатра хана, который пригласил меня на обед к столу своему. Я находился у него среди войска три дня, пока достигли деревни Дохс. Затем он повелел мне поехать в Эчмиадзин. Тогда я осмелился пригласить его посетить и осмотреть монастырь, и он обещал приехать. И вот в субботу 31 мая он расположился лагерем в поле на краю деревни, близ кянкяна. Лошади [его войска] съели и вытоптали все зерно и весь ячмень [этой деревни]; было время жатвы, но больше нечего было косить, ибо они все уничтожили.

Я ожидал от него извещения и не поехал в воскресенье [навстречу ему]. В понедельник я послал в военный лагерь [моего] местоблюстителя вардапета Александра, чтобы он привез весть о том, что они намерены делать. Вардапет Александр тотчас же вернулся ко мне с грустным лицом, растерянный, почти полумертвый. Увидев его таким печальным, я узнал [у него] причину: хан был разгневан, говоря: «Почему, когда я прибыл сюда, он не вышел мне навстречу, чтобы сопровождать меня в Эчмиадзин?» Я сам [об этом не знал], а другие, сделавшиеся большими глупцами, нежели я, не научили меня персидским церемониям и обычаям [этой] земли.

Посему я был объят страхом и пришел в отчаяние, а затем стал прощаться со всеми и просить у всех прощения и молитв [за меня]. И, войдя в святой храм, я пал ниц перед местом святого сошествия, со стоном и плачем и горькими слезами, и поручил душу свою господу богу, и так, охваченный страхом, с замирающим сердцем, отправился полумертвый в лагерь хана, и ожидал мучений и смерти. Хан спросил: «Халифа, почему в то время, как я прибыл, ты не пришел нам навстречу, а ныне приглашаешь меня приехать в Уч-Килисэ?»[8].

А я, дрожа и проливая слезы, ответил: «Хан мой, я прибыл из Рума. Это известно. Здешних обычаев не знаю. Никто не виноват. Вина моя. Если должен казнить, казни меня». [Я сказал так], ибо хан разгневался на Мирза-Мехти, говоря: «Почему ты не предупредил халифу, ибо [он] из чужой земли и не знает [наших обычаев]?»[9].

И в тот же миг милосердный господь склонил его сердце к милосердию, и он проникся состраданием ко мне, чужестранцу, и сказал: «Правдивы слова халифы, и не знает он, каковы [обычаи нашей] земли. Но нам надлежит даровать халифе халат».

И когда я в первый раз явился повидать его, он пожаловал мне рагам на патриаршество и еще три рагама.

Один из них был об имуществе тех, которых шах[10] в год своего нашествия угнал и увел с собой, [и они] сдали [свое имущество] на хранение святому Эчмиадзину и другим монастырям и селам. А затем, проведав об этом, османцы захватили его[11]; чтобы [владельцы] не могли требовать обратно.

Второй [рагам о том], чтобы отуречивающиеся[12] лишались наследства.

Третий — чтобы никто не приходил в монастырь без приказания хана и не учинял притеснения.

И тотчас же повелел хан и принесли халат и надели на меня. Это была шелковая накидка, отороченная соболями.

И в то время, как я ожидал смерти, он облачил меня в халат. И пусть никто не удивляется! Слава богу-чудотворцу! Велики деяния Твои, господи, и неисповедимы пути Твои!

Посему я нашел [в себе] смелость и сказал: «Хан мой, если отдашь приказание, я отправлюсь и приведу членов нашей конгрегации, и мы, по-нашему, торжественно предшествуя [моему] хану, поведем твою милость в монастырь». И сказал [хан]: «Хорошо, сделайте так».

И я тотчас же вернулся в монастырь.

И в то время, как они ожидали увидеть меня в гробу, увидели живым и облаченным в халат.

И все члены конгрегации удивились и пришли в восторг и восславили бога. Все члены конгрегации возликовали и справили великий праздник. И облачились в ризы и все члены конгрегации, и с отроками, одетыми в стихари, и с хоругвью и со свечами в руках составили шествие и отправились к нему. И взяв его с большими почестями, привели его к святому престолу. И, вошедши в святой храм, он остановился перед местом святого сошествия и спросил, говоря: «Что это за место? И для чего этот купол?» Спрашивал и о святых ликах, большом кафедральном соборе, о строительстве и о строителях. И мы дали соответствующие ответы.

И поставив кресло и [постелив] ковер перед главной скинией, я пригласил его сесть. И он тотчас же сел и приказал совершить службу. Мы отслужили вечерню, ибо был понедельник и праздник святой Рипсимэ. И сам он сидел, смотрел и радовался. Тотчас же старейшие из членов конгрегации побудили меня и вывели меня из дворца католикоса (так в подлиннике) в моем облачении.

И после того, как была отслужена вечерня, вновь побудили меня старейшие, говоря: «Предстань перед ханом, поблагодари и благослови [его]». Так я и поступил. И ибо хан пожелал, [чтобы я говорил] на языке иноплеменных, так я и заговорил в его присутствии.

И [хан] обрадовался этому. И когда кончилась служба, и он вышел из храма, передал через своего мирзу 300 флоринов милостыни и уехал. Пошел и я с ним до средних ворот, и отослал он меня назад, а сам отправился в [свой] стан.

Глава XII.

О том, как [хан] послал и своих ближних в монастырь, а затем отправился в Паракар и Егвард

В ту же ночь, когда еще не рассвело, он отпустил и своих жен, которые приехали, чтобы увидеть место святого сошествия. А на рассвете вторично прибыл и сам [хан]. [Находясь] в храме, он радовался и развлекал своих приближенных, рассказывал им все то, что слышал.

Вкусив щербеты, курения, розовую воду и другие сладости, он вышел из храма через главный выход, мимо гробниц, и тотчас же велел позвать меня, благодарил и утешал, говоря: «Не беспокойся, и не печалься и совсем не бойся. Очаг этот наш, а ты добрый старец. Да будет абадан дом твой!»[13]. «Так как я накормил своих коней и войско [плодами] ваших нив и вашим имуществом, то в свое время я возмещу вам [убытки]».

И хлестнув коня, он поехал с миром и с любовью по дороге на Паракар и там разбил свой стан. И в тот же день я поехал в его стан, в Паракар; с небольшими подношениями. И он снова обнадежил меня и отослал в монастырь, а сам пошел на Ереван в сторону Егварда. И османцы, выйдя из Ереванской крепости, слегка столкнулись [с персами] и вновь вернулись в крепость и [персы] убили 7 человек из турок и двоих захватили живыми и увели в плен. Затем, в пятницу 5 июня [персидское] войско расположилось близ Егварда на одном холме.

Но еще в ту ночь, когда он был в Паракаре, ему донесли, говоря: «Османский сараскяр Абдулла-паша перешел реку Ахурян с большим войском и идет на тебя. Будь готов к сражению, ибо словами и бегством нельзя кончить войну». А многомудрый хан облачил вестника в халат и сказал: «Благодарение богу, ибо я с давних пор требовал этого».

Глава XIII.

О том, как [хан] отправил пленников и тяжести армии в Тавриз по побережью Гегамского озера

После этого [хан] начал готовиться к войне. И отделил все тяжелые вещи, то есть большие шатры, пленников, тех, кто был бесполезен, не мог воевать, и женщин. Он послал, их по побережью Гегамского озера в Тавриз. А сам остался с восемнадцатью тысячами арийских воинов и избрал местом для [расположения] войска и [для своего] шатра высокий холм, который с давних пор носит название Ахи-Тепеси. Там он разбил шатер и возвел вокруг того холма укрепления в виде башен из каменных глыб, имеющих форму полушарий. Высота укреплений, которые были вроде валов-бастионов, была равна двум газам, — иноземцы называют [эти укрепления] матаризами — так, чтобы, если османцы внезапно нападут на них, можно было бы обстреливать их из пушек или пользоваться другими орудиями войны. И так он возвел вокруг холма 3-4 ряда этих укреплений. А в субботу прибыл со своими войсками и Кёпрулу-оглы с верхней стороны Апарана, спустился к подножью горы Ара напротив Егварда. И встав друг против друга, чархачи столкнулись, и с обеих сторон было убито по нескольку человек, затем они отошли друг от друга.

Всю ночь трудились персы из-за недостатка воды: перерезали всех баранов и коз, которые были с ними, сняли с них [шкуры] на бурдюки и наполнили их[14] водой. Наполнили водой и приготовили на холме также и другие сосуды, ибо река Зангу, на расстоянии примерно двух переходов, была позади, а перед ними стояло турецкое войско.

Глава XIV.

О сражении, имевшем место на Егвардском поле, и о [великом] разгроме османцев персами

Велики деяния господни и очень глубоко сокрыты замыслы Вседержителя. Кто тот из земных, который мог бы исследовать их или постигнуть их?

Ныне восхищается и изумляется разум мой. О, чудеса божьи и справедливость создателя! Ведь на этом же месте, 15 лет тому назад, три турецких отряда по 300 человек [в каждом] перебили двенадцать тысяч персов, и окровавленные трупы были рассеяны по всему полю, и человеческие трупы стали пищей для зверей и птиц. Точно так же Всемогущий даровал им отмщение.

После субботы, в воскресный день, 8 июня, со второго часа дня начали сражаться. А великий хан, храбрый Тахмаспкули, пока они сражались, показал малую часть войска своего, будто [у него] три полка по 1000 человек [в каждом], и османцы сочли, что войско персидское ничего собою не представляет из-за малочисленности. Они сейчас же велели своему войску взять снаряжение, и янычаров пешими поставили впереди, а пушки сзади.

Как говорили некоторые, у турок было 60 пушек, но я увидел 40. А за пушками были построены всадники, а среди них сараскяр Абдулла-паша и Сару-Мустафа-паша, Темур и Полат, а также Кёр-Чавуш, который хвастал накануне ночью: «Куда деваться персам, ибо я коннице своей велю перетоптать их!» А когда сошлись в бою, турки [были] обмануты из-за малочисленности персидского войска, отошли от подножья горы Ара и устремились к персидскому войску, а те[15], убегая, понемногу отвели турок оттуда, [от подножья] горы и увели до Егвардского поля. Персидское войско, как говорят, численностью в 18000 человек, вышло затем из оврага, со стороны Еревана, и хотя их было столько, и полки были построены, но не сражались, ибо не имели приказа от хана. Сражались только те три полка по тысяча человек, которые хан послал [вначале].

А хан, по своей арийской привычке, строил [войска], располагал [их], приводил в порядок, подбадривал и размещал справа, слева и в середине свои огнестрельные орудия, а также фальконеты, то есть огромные ружья; на седло каждого верблюда [устанавливали] по одному фальконету, всего — 700. И так велел стрелять сначала из больших пушек, а затем — из фальконетов.

Войска построились друг против друга и пехотинцы с обеих сторон поражали друг друга из ружей. И 8 июня, в день воскресный, с третьего часа дня до пятого часа сражались огнем и огнестрельным оружием. Турки смогли послать только 2-3 ядра, а персидская сторона послала, кажется, 300, а может быть, и больше. [Персы] произвели также множество выстрелов из фальконетов и ручных ружей.

И хан внезапно напал на артиллерию османцев и захватил ее. И когда османцы увидели, как хан захватил их артиллерию, и услышали [об этом], сразу же обратились в бегство, а персы погнались [за ними], истребляя. Истребляя, часть [их] погнали на верхнюю сторону горы Ара, напротив Сагмосаванка; нижнюю часть [погнали] в сторону Аштарака, а находившихся в середине — к реке Касах, напротив Ованаванка, Карби и Мугни. И, кажется, было больше бросившихся в ущелье Касаха, чем убитых мечом.

И стеснили полководца их Кёпрулу-оглу. И пока он хотел спуститься с каменистого берега в ущелье по какой-то узкой и каменистой тропе, не удержался на коне и упал с коня на камни и сильно поранил себе голову и был близок к смерти. Посему некий презренный перс обезглавил его и принес хану его голову. И когда он узнал от оставшихся в живых пленных турок, что это действительно голова сараскяра Абдулла-паши, сразу же облачил в халат принесшего голову, обещал еще халаты, если доставят и тело. Сразу нашли [тело Абдулла-паши] и доставили [его]. Хан повелел отнести [тело] в Карби; [там] обрядили [его], положили в гроб, доставили в Карс и там похоронили. Во время сражения убили и Дамада-Мустафа-пашу; и его [тело] хан велел найти, обрядить и повезти в Ереван и там похоронить в новой мечети. И еще двое других пашей, имеющих бунчуки, как нам сказали, были убиты во время этого сражения: один — арнаут, а другой — пошнаг.

Итак, совершив великое побоище, захватили [пространство], ограниченное сверху рекой Ахурян, т. е. Арпачай, а снизу — вдоль подножья горы Арагац, до той же реки.

А после сражения хан произвел смотр и велел сосчитать убитых, и обнаружили, что было убито 40.000 турок, а персов пало не более 15-20 человек. Османцы так оцепенели и застыли перед персами, что не могли шевельнуть рукой, чтобы защититься от убивающих.

Глава XV.

О том, как я поехал к великому хану, проезжая среди трупов

А через три дня, во вторник, поехал я, презренный Абраам, духовный владыка, на свидание с ханом, в сторону Егварда, близ холма, называемого Мурад-Тепеси, и по дороге, начиная с аштаракских полей до Егварда, [мне] попадались трупы, несметное множество убитых. Некоторые из них были еще живы, и персы обыскивали [их]. Таких также убивали. Я видел это своими глазами, когда ехал по дороге.

И я случайно встретил одного полумертвого армянина, когда [персы] хотели умертвить [его]. И я отнял его у них. И, посадив его на мула, послал с ним моего шатира Погоса. И велел отвезти в Аштарак, в келью церкви. Я приказал, чтобы монахи заботились о нем и ухаживали [за ним]. Он поправился, стал катепаном, то есть садовником, и остался там у кого-то.

А многие раненые — албанцы, турки, армяне, греки, которые спаслись во время сражения, на другой же день пришли в Эчмиадзин. Многих я велел лечить. И ночью мы отправили турок в Ереван, а некоторые из оставшихся армян и греков умерли; некоторые же ушли, куда пожелали.

Глава XVI.

О том, как хан с войском поднялся на вершины гор в окрестностях св. Гегарда и Горадары и, спустя два месяца, спустился с гор и пошел на Карс

И вот, после этого, хан поднялся на вершины гор около Крхбулаха, близ Гегарда и Горадары. И войско его, рассеявшись, расположилось [на пространстве] до Цахкадзора и до побережья Гегамского моря. Оно находилось там и отдыхало до конца июля, а в начале августа стало опускаться по той же дороге, по которой пришло, и дошло до места сражения, до холма, называемого Мубарак-Тепеси. Прежде холм назывался Ахи Тепеси. А так как [хан] победил во время сражения, [холм] назвали Мубарак-Тепеси. И название осталось таким.

Когда счастливейший хан подъехал к этому холму, был с ним и я, ибо он вызвал меня.

И утром, когда [хан] хотел выступить в поход, он взошел на тот холм и позвал меня с вельможами: ханами, мирзами; калантара и мелика также [вызвал] на вершину холма, на то место, где он разбил шатер в день сражения, в котором одержал победу.

И очень долго разговаривал с нами. Во-первых, о куполе, который велел воздвигнуть по подобию его шатра, чтобы осталась память о победе и упоминалась потомками. И, во-вторых, о том, что нам следует приготовиться и защищаться от вероломства агарян, пределы [земель] которых находятся близко от наших границ. И так он говорил с нами целый час: то с ханами, то со мной, пока мы не сошли с холма в поле; затем повелел нам сесть на коней и ехать вслед за ним. Он провел ту ночь в месте, называемом Баш-Абаран, и вечером пригласил меня на ужин. И утром отослал Баба-хана, Сардар-хана, хана ереванского и нахичеванского хана на свои места. В это время осаждали Ереван, чтобы эти четыре хана, вновь осадив [его] с четырех сторон, охраняли так, чтобы не могли въезжать и выезжать.

А меня он повез с собою до места, именуемого Джинлигел, и снова пригласил меня к столу. И ибо был пост преставления св. Богородицы, посему я, осмелившись, оказал: «Хан мой, вот уже 5-6 раз как ты приглашаешь меня к своему столу. И каждый раз [это] случалось в постный день. А я жажду сладостной пищи твоей, которая, кажется мне, подобна манне, которая сходила с высоты. Поэтому прошу твое величество, чтобы ты позволил [мне], молящемуся за тебя, отнести в свое жилище лежащую передо мною пищу». [Хан] радостно рассмеялся и сказал: «Халифа, а завтра будешь есть?» Я сказал: «Нет». Он умилился от этого и сказал: «Хорошо, завтра тоже поедешь со мной. Ты вновь приглашен к моему столу, ибо и я съел много твоего хлеба. А затем разрешу [тебе] вернуться в Уч-Килисэ». И по этой причине я поехал с ним и на следующий день. И в тот вечер он вновь пригласил меня. И повелев наполнить тарелку пловом, бывшим перед ним, [хан] приказал слугам хранить его и отнести в мой шатер. Именно так они и поступили.

И после того, как мы поели — они скоромное, а я мед и другие сладости, — трапеза окончилась, они — [а] также и мы — вымыли руки; я, став на ноги, поблагодарил [хана] и [остался] стоять. А он сказал: «Халифа, я тебя отпустил. Счастливого пути! Поезжай в свой монастырь и молись за нас». А я, умоляя, просил его [разрешить мне] ехать с ним до Арпачая, но второй Александр вовсе не пожелал [этого], не позволил, но сказал так, говоря: «Ты стар, жаль тебя. Вернись, вернись к себе и молись за нас».

Глава XVII.

О том, как я, проводив хана, вернулся в Эчмиадзин. Об осаде Карской крепости; о том, как персы отвели реку и [лишили] крепость воды. И о [том, как] турки обещали [персам] сдать Ереван. [О том, как] хан поехал в Тифлис и пригласил нас туда

И очень рано [утром] мы вернулись из стана и прибыли в Эчмиадзин в день субботний, в праздник св. Богородицы. И ночью мы доехали до святого престола. А утром, после литургии, мы вкусили за столом пищу, которую пожаловал хан и выпили чашу во имя его. И затем [мы стали] торопить строителей дворца, который хан приказал соорудить на вершине холма, на месте его шатра. И поручил мне и мелику Мкртуму, дабы мы были управляющими, и чтобы расходы велись с нашего ведома, или же, чтобы я назначил со своей стороны сведущего человека, дабы он следил за мастерами и постройками.

[Хан велел назначить] также двух мохтеметов, которых они называют саргярами, дабы они (саргяры. — Пер.) записывали расходы и помогали бы управляющим, приказывая носить камни и известь из [соседних] сел. Со своей стороны я назначил Калайчи-оглы Степаноса Эрзрумци, который находился на холме вместе с меликом Мкртумом и трудился там 40 дней, до окончания строительства.

И завершилось сооружение. [Строение] имело форму шатра с куполом, и [впадина] находилась там, где собиралась вода, которая во время дождя текла сверху по этому холму, по какому-то руслу и скапливалась в подобной саринджу впадине, над которой возвышалось строение. А когда она[16] переполнялась, вода стекала по желобу, вниз, в ущелье.

У подножья этого ущелья находилось село, которое с давних пор, как рассказывают более ста лет, [лежало в] развалинах. Обследовав это село и обнаружив жителей села, [хан] дал им рагам, чтобы они были маф, вспахали и засеяли 800 сомаров и не платили бахру, т. е. ошур. И восстановили село, и теперь живут в нем крестьяне.

А сам хан пошел на Карс и в течение месяца осаждал его. Запрудил реку, которая орошала и поила город, закрыл воду, которая по трубе сверху поступала в крепость, и со всех сторон стеснил город и, окружив его, осадил со всех сторон.

Кроме того, пока шел на Карс, он отправил [конницу] совершать набеги с двух сторон — справа и слева, — в одну сторону опять на Баязет, а в другую сторону — на Кагызван, а сам [шел] в середине. Отправленные [отряды] разорили страну, сожгли строения, взяли в плен людей и [забрали] скот и с большой добычей вернулись к главной армии, в Карс. И оттуда снова послал [хан] всадников и они дошли до Теодополиса и захватили области: Нариман, Джавахетию, Чылдыр и Гайкулу, целиком заселенные нашим народом. И увели мужчин и женщин, стариков и детей и, как мы слышали, угнали в Хорасан 6000 человек.

Тогда агаряне убавили гордыню и спесь свою и некоторые знатные лица, выехав из Эрзерума, направились в качестве послов к хану, который еще находился около Карса. И, договорившись с карскими вельможами, пошли к хану просить и умолять его, чтобы не разорил вконец землю. И обещали сдать Ереван. Хан очень обрадовался этому и пожаловал им халаты и послал с ними хана, которого звали...[17]; с небольшим количеством всадников послал его в Ереван. Приехав [в Ереван], он предстал перед Баба-ханом, который находился в Каларэ, имея при себе хана ереванского и Сардар-хана. Получив от него еще людей и приказ, они вошли в Ереван, чтобы убедить их мирно сдать крепость хану. Через три-четыре дня стало известно, что [османцы] сдадут крепость при условии, что военное снаряжение, т. е. огнестрельное оружие и арсенал разделят пополам: половину увезут с собой, а половину оставят в крепости.

Итак, заключили соглашение и скрепили его [клятвой]. [Османцы] попросили арбы, чтобы вывезти свое имущество. Им было предоставлено из страны 1000 арб; они погрузили на них вещи и выехали из крепости в понедельник 22 сентября, в день поста святого Варагского креста. [Аробщики] довезли их до берега реки Ахурян, т. е. Арпачай; а [турки] должны были оттуда [сами] направиться к Карсу, а аробщики с арбами вернулись — каждый к себе.

А хан вернулся из Карса и направился в Тифлис. Но, когда хотел двинуться, послал ереванскому хану письменный приказ: «Возьми с собой халифу, калантара, мелика, ереванских вельмож и кетхудов [и] приезжайте ко мне на берег реки Ахурян».

Но так как мы опоздали с выездом, а сам он спешил в Тифлис, мы не смогли догнать его по дороге, а следовали за ним и прибыли в Тифлис через день после его [прибытия]. Мы выехали из Эчмиадзина и из города Еревана 1 октября, а 27 октября прибыли в город Тифлис.

Глава XVIII.

О том, как мы предстали перед ханом в Тифлисе, как он утешал нас и препоручил меня и святой Эчмиадзин ереванскому хану и пожаловал нужные [нам] рагамы

Когда мы предстали перед ханом, он очень обрадовался и говорил нам много утешительных слов и [дал] наставления полезные и поучительные. И политические установления и распоряжения сказал во всеуслышание. Особенно длинными речами и грозным повелением он препоручил святой престол и меня ереванскому хану и вельможам страны говоря: «Остерегайтесь обижать или огорчать халифу, ибо он молящийся [за нас] и туаджи наш. И не притесняйте монастырь тот Уч-Килисэ, не требуйте, чтобы вовремя и не вовремя закалывали для вас овец, ягнят и кур, а довольствуйтесь тем, что найдется в готовом виде». Он был доволен нашим народом и благодарил [армян]: «Они искренне и хорошо служили и всеми силами [каждый] во всех отношениях верно служил мне. И не смейте притеснять армянский народ или вредить ему. Ибо тяжко покараю виновных в этом. И пусть, что бы ни случилось, все налоги дивана, за исключением джизьи, половину платят армяне, а другую половину кызылбаши».

И сказал нам еще много нужных и полезных слов, а после всего [этого] сказал, говоря: «Ступайте, и [если] у вас есть просьбы, напишите прошения и принесите мне, дабы я приказал». И мы пошли сели, чтобы совещаться и размышлять. И мы попросили рагамы о том, что нашли достойным и нужным. И он даровал [нам] более 15 рагамов. И так он отослал [нас] радостных в Араратскую область, в Ереван.

Глава XIX.

О том, как уехал наш ереванский хан, а я остался в Тифлисе, как я старался спасти [от выселения] тифлисских и араратских армян, и, с помощью Божьей, тифлисцы спаслись

После их отъезда я остался в Тифлисе еще три дня, ибо могущественный хан повелел, чтобы из города выселили 300 семей и угнали бы их в Хорасан; такой же приказ дал и [об] Араратской области. Дал приказ хану Еревана, калантару и мелику, чтобы они по прибытии записали 300 семейств и, против их воли, насильственно выведя из жилищ, погнали бы в Хорасан; так же [велено было] поступить и в Тифлисе. И записали 300 семейств и стали их собирать и загонять в одну церковь. Многие, услышав о своем выселении и о том, что их записали, приходили в церковь, где я остановился, и рыдали, сетовали, и вопль возносился к небу; плакали, и вопили, и кричали, и, валяясь на полу, умоляли [меня], чтобы я попросил хана освободить их, чтобы [их] не угнали на чужбину. А я, страдалец, видя горе народа, — мужчин и женщин, — задыхался, сердце мое горело, я обливался кровавыми слезами и, обивая пороги вельмож, молил, просил [их], заклиная избавить [армян] от этого горя. И милостью Божьей сердце хана по какой-то причине смягчилось, и он оставил их.

Однако они собрали 3000 туманов и 3000 сомаров зерна, внесли деньги и зерно и избавились от [выселения]. Я также долго мучился, неустанно стараясь спасти 300 семейств Араратской области, но не было возможности. [Хан] велел дать каждому семейству от казны по два буйвола, чтобы нагрузили на них и увезли с собой, что желают; остающиеся в стране [дали] каждому из отъезжающих [семейств] по три быка, по три коровы, по три литра медной посуды, по три карпета и по три одеяла, муку и пшеницу, по одному туману денег и они отправились в путь.

Глава XX.

О том, как я просил открыть зарапхану для изготовления хотя бы медных денег, если не окажется серебра, и, если найдется [серебро], то и серебряных. О семи деревнях-мулках, [о том, как хан отдал распоряжение], чтобы мелик и калантар не производили без моего ведома тевджи, о том, как я посетил [монастыри] в Санаине, Ахпате и Агарцине

А после этого я стал размышлять о свободе страны и о страданиях, так как денег стало совсем мало, [их количество] уменьшилось, их почти не стало, [а затем они] совсем исчезли.

Поэтому я попросил могущественного хана дать приказ об открытии в Ереване зарапханы и ходатайствовал о мелике Акопджане, и он немедленно даровал мне [рагам] об этом, ибо он очень обрадовался этому, и при вельможах похвалил [мою мысль] и сказал: «Вы видите теперь этого халифу? Это старый человек, святой человек, очень хороший [человек]. Смотрите, как он следит за рай'атом и оказывается полезным для государственной казны. Ну, пусть хорошенько напишут рагам и отдадут [ему]»[18].

Тотчас же исполнили [его повеление] и дали [рагам]. И еще я просил о калантаре и мелике, если случится какой-нибудь тевджи от казны и пожелают обложить землю, то, чтобы они без моего ведома не делали этого.

Прежде следующие 7 сел были мулками святого престола: село Эчмиадзин, Мастара, Франканоц, Ушакан, Кираклу, Типаклу, Челепи, Кшлаг. Этот мулк опять возобновился, и я вновь получил рагам от могущественного хана и снова утвердил мулк в пользу святого престола, согласно прежнему установлению, в прежних размерах. Кроме того я попросил у него рагам о том, чтобы никто не притеснял [их], так как они — крестьяне, и чтобы кетхуды сел без моего ведома не производили тевджи среди бедняков, ибо они[19] имели плохую привычку перекладывать свое бремя на бедняков. И этот [рагам] он немедленно даровал [мне, а также] и все другие рагамы, которые я просил у него. Всего получил до сегодняшнего дня более 35 рагамов.

Затем я двинулся из Тифлиса в сторону прославленных монастырей в Санаине и Ахпате, а затем [направился] к монастырю Агарцин, и затем, прибыв, достиг св. Эчмиадзина.

И, по повелению великого хана, я и ереванский хан написали в Карс, Эрзерум и другие места; я [написал] своему народу и, [кроме того], каждый из нас в отдельности написал карскому паше: «Последовало повеление от Великого Хана возвестить стране и просить ваше великое государство: ибо [в стране] заключен мир, пусть отныне совдакяры разъезжают безбоязненно, пусть каждый без страха и сомнения продает и покупает. Пусть каждый делает что хочет».

И такими кондаками я возвестил это в Карсе, Эрзеруме, Тохате, Баязете, Ване и Багеше.

Глава XXI.

О том, как я приехал в Эчмиадзин и направился в Ереван, чтобы поздравить ереванского хана, и о том, как могущественный Тахмас[пкули]-хан пригласил нас в Муганскую степь

После этого, когда я находился в Ереване для того, чтобы поздравить ереванского хана по случаю утверждения его [в должности] и вступления во власть, вот снова пришел приказ от великого хана ереванскому хану выехать из Еревана и Араратсиой области на третий день после новолуния и отправиться в Муганскую степь, которая находится в 15 днях пути от Еревана. В рагаме он приказал, говоря: «Возьми с собой халифу, вельмож, калантара, меликов и нескольких кетхудов. Немедленно прибудьте в Муганскую степь, ибо я намерен сделать вам соответствующее сообщение и посоветоваться со всеми вами».

И вот я приготовился отправиться в путь через 4-5 дней. Да ниспошлют нам господь Иисус и всемогущий бог удачу и с миром возвратят нас к святому престолу и в наши жилища! Прибегнем к богу и вашим молитвам! Да приведут к добру воля и предложения великого хана!

Мы сильно удивлены и не знаем, из-за чего нас вызвали, лишь богу это известно.

Некоторые, однако, полагают, что он собирается посадить шаха на престол, а другие, что он сам взойдет [на престол]. Истинная же причина не известна. А мы будем молить бога, чтобы [хан] совершил благо и преуспел в том, что ему угодно. Аминь!

Глава XXII.

О том, как я с ереванским ханом ехал в Муганскую степь

После, когда наступило время нашего отъезда в Мугань, я вновь поехал в Ереван из-за некоторых нужных дел, посетил там хана, которого звали Махмадкули; он был уроженцем Гохтанского гавара, из рода Мусабекенц. Дед его [стал] вероотступником во время великого Шах-Аббаса. И этот Махмадкули-хан, приходящийся ему внуком, добился ханского [титула].

Ибо, как я слышал, осталось всего два-три хана из ханов, назначенных шахом Тахмаспом, а остальных могущественный хан уничтожил. Тот, о котором я говорю, один из этих уцелевших. Посему он почтил меня честью пообедать вместе с ним. И когда мы пообедали и насытились, пока он курил кальян, а я пил чай, я сказал: «Хан мой, теперь, когда можно [будет] поехать в Муганскую степь, чтобы я приготовился?»[20].

Он сказал: «Халифа, через несколько дней можно поехать».[21].

Поэтому я сказал: «Раз так, то я выеду на несколько дней раньше, буду [ехать] медленно, ибо я слаб и не выдержу [пути]. Пробуду несколько дней в Астапате, в Акулисе, пока ты приедешь, и мы вместе поедем в Мугань». И сам он согласился с этим и сказал: «Хорошо, сделай так, но только возьми много припасов для людей и для животных, ибо там [их] не окажется».

Поэтому я поспешно вернулся в монастырь и начал заботиться о приготовлениях к дороге. И взял с собой десять верблюдов, десять мулов и 16 лошадей. А из конгрегации [взял с собой] местоблюстителем [в пути] вардапета Степаноса Калайчи-заде, жезлоносцем вардапета Барсега, имлахором вардапета Егию Крдистанци из монастыря Хндзуц, мехмандаром вардапета Мкртича из Татевского монастыря, едакчи-вардапета Хачатура Испаганци, заведующего амбарами-вардапета Саргиса и настоятеля монастыря Лусаворич вардапета Саркиса Кесареци, двух дьяконов: Гукаса и Хачатура, и писца Иованнеса Гамрисеци, а также трех шатиров: Мкртума, Погоса и Магакию, трех погонщиков верблюдов, трех конюхов и трех погонщиков мулов. Кроме того я [взял из Акулиса протоиерея отца Туму, кехва, ашчи-баши — всего двадцать пять человек.

Третьего декабря я выехал из св. Эчмиадзина и через Норагавит, Хор Вирап, Шарур за пять дней [доехал] до Астапата. [Я прибыл в Астапат] восьмого декабря, в понедельник поста св. Акопа и провел [там] две ночи, а затем поднялся в монастырь и провел там еще две ночи. И оттуда [я поехал] в монастырь св. Карапета в Еринджаке и переночевал там, и одну ночь провел в Цхне. И одиннадцатого декабря доехал до Акулиса и пробыл там три дня. Прибыл и Махмадкули-хан. И четырнадцатого декабря [мы] выехали из Акулиса и в тот же день перешли Аракс и через Карадаг направились к Мугани. И в субботу рождественского поста прибыли в Мугань, близ того места, где сливается Аракс с рекой Курой.

Третьего декабря мы выехали из св. Эчмиадзина и третьего января прибыли в Муганскую степь, в стан персидский.

Глава XXIII.

О праздновании Рождества и совершении обряда Водосвятия в Муганской степи на берегу Аракса, в лагере, когда наступил 1185 (1736) год

И когда заместитель великого хана, который управлял, и наблюдал за всем размещенным в степи войском, насахчи-баши Абдул-Гасан-бек, поместил нас немного в стороне от лагеря, в тростниковых шалашах, которые [в количестве] более 500 были приготовлены для прибывающих ханов, на берегу Аракса, в верхней части лагеря; в день сочельника мы выехали верхом прогуляться и увидели место слияния Аракса с Курой. И [было] построено два моста: один через Аракс еще до слияния с рекой Курой, другой — через Куру после слияния.

На маленьких лодках была сооружена крепость, которая состояла из чрныхов; они были расставлены по воде друг подле друга по ширине реки. Чрныхи с обоих концов были привязаны друг к другу толстыми канатами; верхние концы цепями, а нижние — веревками, похожими на толстые железные якорные канаты галиона. На лодках были устланы толстые бревна и доски, укрепленные гвоздями, чтобы по ним шли проходящие. Но на обоих концах моста через реку Куру были построены замки и башни наподобие крепости, и в них было заготовлено огнестрельное оружие, дабы враги не напали внезапно и не причинили бы вреда мосту. Кроме того, была поставлена стража, которая денно и нощню охраняла мост, и никто без разрешения не смел пойти по нему, ибо это была дорога на Шемаху, Лезгистан, Дербенд, то есть Демир — Капу, Астрахань, Москву и [в страну] гуннов, то есть татар, а по мосту через Аракс шла дорога на Карабах, Тузах, Кенджэ, Гандзасар, Кафан и Сисиан. Поэтому совсем не заботились об его охране; только поставили [там] несколько человек, чтобы не позволяли пленникам бежать.

Осмотрев все это, мы вернулись в свое жилище, которое находилось на расстоянии одного часа пути от того места, где Аракс сливается с рекой Курой; ибо мост через Аракс [находился] внутри расположения войска, а мост через реку Куру — ниже лагеря, мы же находились в верхней части лагеря.

А на следующий день, во вторник, мы разбили большой шатер, который привезли из св. Эчмиадзина, подобный церкви, [имеющий] куполообразный верх, украшенный разноцветными рисунками и разнородными крестами и цветочками. Туда я повелел созвать всех родившихся [в вере нашего] Просветителя и которые находились в день сочельника в лагере, чтобы они завтра явились в мой шатер.

И пришли все в день Рождества в мой шатер, в котором мы отпраздновали праздник Рождества Христова, господа нашего, без места [для] богослужения и без литургии, лишив себя всякой духовной радости, с глубокой скорбью и слезами, как некогда древние израильтяне, повесив арфы свои среди верб[22]. Затем с грустными лицами и разбитыми сердцами наши [люди] поневоле облачили меня и, взяв с собой небольшое количество бывших с нами церковных сосудов и предметов, [необходимых] для крестного хода, вместе с монахами, саркавагами и причетниками в облачениях и с заженными свечами пошли мы из шатра к берегу Аракса. Там мы исполнили обряд водосвятия, влили святое миро в воды Аракса. Там были ереванский калантар Меликджан, Мелик-Акопджан и Мелик-Мкртум, тузахский мелик Еган и ему (мелику Егану. — Пер.) я велел извлечь крест из воды. Кроме того, [там находились] и кетхуды Еревана и Араратской области и бывшие в лагере армяне и ереванские ага и именитые люди, шейх-уль-ислам, кази и юзбаши хана, всего более 300 человек армян и мусульман.

И удивительным было то, что персы брали воду, смешанную с миром, и мазали [ею] свои лица.

Затем я отпустил всех, и они разошлись по своим местам. А мы вернулись в свой шатер; с нами были некоторые именитые люди, приглашенные нами на обед.

Глава XXIV.

О том, как я направился в сторону Тузаха и немедленно вернулся. О прибытии Валинемата

А в день Рождества и всю ночь шел снег [и] причинял нам страдания; поэтому на второй день после водосвятия я поспешил переехать мост и направиться в Тузах. [Сперва] я пошел к ереванскому хану, который жил в одном из тростниковых шалашей в той же местности, в которой остановились и мы. Я сказал ему, говоря: «Так как могущественного хана здесь нет, и неизвестно, в какой день он прибудет, я хочу поехать в Тузах, ибо вот мы и наши животные гибнем от холода. И как только узнаем о приезде хана, поспешно вернусь обратно». Хотя хан и не хотел отпускать меня, чтобы сам он не остался один, но я не послушался его; поспешно поехал я повидать управляющего лагерем Абдул-Гасан-бека и сообщил ему о своем желании. И тотчас же сел он на коня и приехал к нашим жилищам под предлогом осмотра тростниковых шалашей — достаточно ли их, или надо построить еще. Поэтому повидался он с ереванским ханом и во время беседы сказал, говоря: «Мне не известно, [когда] приедет великий [хан], и здесь многого не хватает, и ты болен. Как хочешь поступить?» А хан, отвечая, сказал: «Как мне быть? Я боюсь поехать куда-нибудь, дабы, [хан] приехав и не найдя меня здесь, не лишил меня за это жизни. Вот и халифа просил об отъезде, но я и его не отпустил». Посему вновь ответил Абдул-Гасан-бек [и] сказал: «Не задерживай халифу, ибо он и болен и стар. И пусть едет в Тузах, а когда наш повелитель приедет, [халифа] вернется и приедет. Ибо [хан] любит его и поэтому не сделает ему никакого зла».

Затем он сел на коня, и, когда ехал к себе, по дороге встретил меня и сказал: «Халифа! Вот ради тебя я ездил к вашему хану и говорил с ним о тебе. И отныне езжай куда хочешь, ибо он не может задержать тебя. Но как только узнаешь о прибытии великого [хана], спеши вернуться. Я построю для тебя из камыша другой, больший шалаш, чтобы ты, когда вернешься, жил в нем просторно и свободно». Поэтому, благословляя могущественного хана и выражая ему благодарность, я сказал, говоря: «Хорошо, я поеду и сразу же после того, как узнаю о приезде [хана], вернусь. Что же касается шалаша, то не утруждай себя, ибо вполне достаточно и тех, что построены, и не нужно строить вновь».

И вот я, выехав под дождем, смешанным со снегом, и по страшной грязи переехал по мосту Аракс и поспешил в Тузах. Но калантар и мелик, проехав мост, остались, так как и по эту сторону были поселены воины; вследствие этого [они] остановились у мирз, которые были забитами от ереванских властей, ибо имели с ними дела и счеты. А утром, когда [калантар и мелик] собирались выехать вслед за мной, услышали, что могущественный хан приедет через пять-шесть дней. Они послали ко мне гонца и известили о приезде хана. Услышав [об этом], я повернул назад, ибо проехал двухдневный путь. Приехав, вновь достиг я лагеря на восьмой день после Рождества, в понедельник. Оказалось, что второй Александр прибыл днем раньше, в ночь с воскресенья на понедельник, я же прибыл в понедельник вечером и достиг берега Аракса близ моста, где находились мелик и калантар в шатре тех, кто был вместе с мирзами. Я остался там на ночь.

Глава XXV.

О том, как мы предстали перед великим ханом, преподнесли ему дары, беседовали с ним, и он обнадежил нас

И во вторник, рано утром, сделав свои приготовления, мы поспешили переехать мост и направились в сторону лагеря, где были дворец и ставка великого хана. И я приехал, и мирзы, калантар и мелики, а также ереванские ага, шейх-уль-ислам и другие именитые люди, и наши кетхуды; все мы собрались вместе и так нас повели к могущественному хану. Но меня почтили раньше всех и подарки мои — лошадей, мулов и все другое, [что я] подготовил и имел с собою, — выставили вперед. Увидев это, [хан] был растроган, обрадовался мне и сказал: «Добро пожаловать, халифа! Как поживаешь? Хорошо ли себя чувствуешь? Здоров ли ты? Испытывал ли ты в пути затруднения из-за зимы и из-за снега? Ведь ты старый человек. Давно ли приехал?»[23].

В ответ я сказал:-Хан мой! Пусть бог даст тебе долгую жизнь! Сейчас, когда я узрел твое днем и ночью высокочтимое священное лицо, зима стала для меня весною. Слава Создателю, что я вижу ваше величество невредимым, здоровым и светлоликим»[24].

Он радостно засмеялся и сказал: «Абдул-Гасан-бек, отведи халифе хорошее помещение, как следует заботься о нем, это хороший, старый человек»[25].

Затем [хану] были преподнесены подарки от остальных: от калантара, меликов, ага. Хан поблагодарил и их и сказал: «Да будут незыблемы ваши очаги. Добро пожаловать!».

Затем он обратился ко всем нам: «Ступайте, отдохните!»[26].

Мы все наклонением головы приветствовали [его] и все вернулись в свои прежние жилища.

В тот же день вечером он прислал одного из своих слуг и позвал меня; и взяв с собою калантара, я поспешил к могущественному хану, в его дворец, и ему доложили обо мне. Он тотчас же позвал меня, и вместе с калантаром я предстал перед ним. Он стал расспрашивать о краях ереванских, о Карсе, о передвигающихся караванах, о Баязете и курдистанских краях. Я дал ему соответствующие ответы и с благодарностью выразил удовлетворение, говоря: «Слава богу, благодаря твоему попечению и правлению мы во всех отношениях живем спокойно. И еще, согласно твоему повелению, данному мне и хану [ереванскому] в Тифлисе, мы написали во все места грамоты о путешественниках. Кроме того, я написал арза карскому паше и эрзерумскому сараскяру Ахмаду-паше о купцах. И вот стали приходить караваны и приезжать купцы как нашего племени, так и османцы. Вот и в ближайшие дни должны прибыть большие караваны».

Снова спросил он: «Каков ереванский хан? Хорошо ли управлял? Хорошо ли обходился с вами? Заботился ли он о деле? Довольны ли вы?».

Я поблагодарил, говоря: «Во всех отношениях он хорош, добросовестно относится к делу и к службе».

Затем он спросил о краях Баязета, Курдистана и Карса, и счел мои ответы приятными сердцу. Наконец он спросил о пахоте и севе. И тотчас же я пожаловался, говоря: — [У нас пашут и сеют] недостаточно. Также нет быков, чтобы пахать. Но пусть будет твое соизволение, чтобы весною раздобыли быков в Баязете и в Карсе, за деньги или в долг, и пахали и сеяли, ибо весенняя пахота [сопровождается] поливом и должна пройти хорошо».

И по этому поводу он тайно послал некоего мужа по имени Кялбали-бек, который, отправившись, объехал Араратскую область, проверяя во всех селах пахоту и сев, [количество] быков и семена. Побывал он и в Эчмиадзине и дал указание о селах-мулках и побуждал, [чтобы] семена дали им [от] монастыря, дабы сеяли, иначе им будут выданы семена от государства и села станут государственными. Не знаю, сделал ли он это, чтобы испытать меня, узнать правду и ложь или он заботился о земле и о рай'ате.

Затем он обнадежил, говоря: «Не тревожьтесь, я знаю, что это так, но бог милостив, вы не останетесь в нужде».

После этого он сказал: «Ты свободен, ступай к себе, молись!» И выйдя, мы ночью вернулись в свои жилища.

Глава XXVI.

О посещении мною шатра нахичеванцев, то есть господина Аствацатура, господина Харисомоса и господина Степана и о том, как я размышлял с ними о надлежащих делах.

На другой день, в полдень, когда я отправился в шатер нахичеванцев, в котором они приютились в лагере, на берегу реки Аракс, по дороге мне встретились слуги могущественного хана, которых называют фаррашами: двое мужей, каждый из которых держал в объятиях по ягненку. Увидя меня, они остановились. И когда я приблизился, они пришли и стали передо мною, на [самой] дороге. Я приветствовал их и спросил: «Чего желаете?» Они ответили: «Твоего здоровья! Подобный Александру хан послал тебе этого ягненка, чтобы ты, вкусив [его], благословил его[27]». Я спросил: «А кому вы должны отвезти другого ягненка?» И они ответили: «А этот послан ереванскому хану». Я поблагодарил за это и, сидя на лошади, воздев руки, благословил хана. И подарив золотой принесшим ягненка, я поехал дальше.

Через два дня, 16 января, великий хан повелел выдать нам и всем прибывшим жалованье: по одному тавризскому литру зерна на три человека, то есть по два оха и по 100 драм.

И 18 января, в воскресенье, астапатский господин Аствацатур пригласил меня для чествования в свой шатер. И пока я был в шатре, [сидя] за столом, я узнал, что вот, устанавливают большой шатер, привезенный из Казвина. Пробыл я там до двух часов ночи, а затем мы вернулись в свое жилище.

О, велики власть и могущество второго Александра! Ибо все огромное войско и столь разношерстное множество [людей], подобно мужу одному, стояли безмолвно и скромно и трепетали. И ни один муж не смел сказать товарищу или рамикам и, тем более нам, нашему народу: «Делай так, или иначе». Каждый был [озабочен] своей безопасностью и охвачен страхом.

20 января прибыл из Кенджэ Кендж-Али-паша, который был турецким посланником и его [поселили] по ту сторону Аракса, на берегу реки, близ места слияния Аракса с рекой Курой.

А 12 января прибыл из Мешеда Ибрагим-хан, который был родным братом могущественного хана, такой же дородный и высокого роста, как брат.

В тот же день хан по имени Александр прислал мне халаты: два великолепных омофора, каждый из которых стоит 50 туманов. Они целиком были расшиты золотыми нитками. Среди многих омофоров, имеющихся в святом Эчмиадзине, не оказалось подобного им. На них было по двенадцати изображений, вытканных одновременно с самим шитьем, а не пришитых после. Среди них было шесть изображений Христа; изображение [могилы] и явления Воскрешения, четыре изображения четырех евангелистов и приход женщин-мироносиц, и на двух — приход учеников [Христа], согласно Луке: «Петр, встав, побежал ко гробу и, наклонившись, увидел только пелены лежащие, и пошел назад, дивясь происшедшему»[28]. Другой рисунок, по Иоанну: «Тотчас вышел Петр и другой ученик и пошли ко гробу. Они побежали оба вместе»[29].

Вот описание остальных шести рисунков. В круге изображение Иисуса Христа, творящего обеими руками крестное знамение. Вокруг круга, [где находится изображение] Иисуса Христа, восемь еще меньших кружков. В четырех из них — 4 образа евангелистов: Человека, Льва, Вола и Орла. А в кружочке, находившемся над изображением Иисуса Христа, — святой дух; а снизу — в шестом кружке — шестикрылый серафим, а в кружочке, находившемся справа, изображение святой девы Марии. В кружочке, находившемся слева, — был изображен святой Иоанн Креститель. Восьмой образ на нижнем конце омофора изображает [Христа], возложившего руки на головы апостолов и благословляющего их на горе Елеонской в день воскресения.

Девятый образ — по евангелию от Иоанна: дали ему «часть печеной рыбы и сотового меда, и взяв, ел перед ними»[30]. Десятый рисунок: «Пришел Иисус, когда двери были заперты, стал посреди них и сказал: «Мир вам!» Потом говорит Фоме: «Подай перст твой сюда и посмотри руки мои; подай руку твою и вложи в ребра мои, и не будь неверующим, но верующим».

Фома сказал ему в ответ: «Господь мой и бог мой».

Иисус говорит ему: «Ты поверил, потому что увидел меня; блаженны не видевшие, но уверовавшие»[31].

Одиннадцатый рисунок по [евангелию] от Иоанна: «Были вместе Симон-Петр и Фома, называемый близнец, и Нафанаил из Каны Галилейской и сыновья Зеведеевы и еще двое из учеников его. Симон-Петр говорит им: «Иду ловить рыбу». Говорят ему: «Идем и мы с тобою». Пошли и тотчас вошли в лодку и не поймали в ту ночь ничего. А когда уже настало утро, Иисус стоял на берегу; но ученики не узнали, что это Иисус. Иисус говорит им: «Дети! Есть ли у вас какая пища?» Они отвечали ему: «Нет». Он же сказал им: «Закиньте сеть по правую сторону лодки и поймаете». Они закинули и уже не могли вытащить сети от множества рыбы...

«... Когда же вышли на землю, видят разложенный огонь, и на нем лежащую рыбу и хлеб. Иисус говорит им, принесите рыбу, которую вы теперь поймали. Симон-Петр пошел и вытащил на землю сеть, наполненную большими рыбами, которых было сто пятьдесят три; при таком множестве не прорвалась сеть. Иисус говорит им: «Придите, обедайте». Из учеников же никто не смел спросить его: кто ты? зная, что это господь. Иисус приходит, берет хлеб и дает им, также и рыбу».[32].

А на двенадцатом рисунке, находившемся на другом конце омофора, изображалась передача власти и ключей апостолу Петру.

Столько рисунков было на драгоценном омофоре, весившем 750 драм.

А на другом омофоре, на черной материи, были семь крестов, с золотом и жемчугами, прекрасные и тяжелые кресты, вышитые на омофоре.

Я счел обременительным подробно описывать все рисунки и изображения. И еще отделанная золотом палица, подобная нашим палицам. А [в середине палицы] — изображение Христа, осеняющего крестным знаменем. В четырех углах [палицы] — образы евангелистов.

За это я облачил их в халаты и одарил по мере своих сил, ибо двое мужей из самых ближайших слуг его, по [его повелению], подняв на руках, принесли и положили передо мной, приветствуя меня от имени великого хана, и с любовью спрашивали о моем здоровье.

И хотя они не желали принять мои дары из страха перед ханом, но так как я насилыно заставил их [взять], уверяя их, говоря: «Я никому не скажу об этом ни слова, а вы не говорите об этом своим товарищам», тогда поверив мне, с величайшим страхом они, наконец, взяли, ибо так установил многомудрый хан: если он посылает кому-либо что-нибудь, и [те, кто] относят, потребуют вознаграждения или возьмут [его], безжалостно убивает таких. Затем, выйдя, они пошли к месту своей службы.

А хан ереванский и весь его лагерь, находившийся по соседству со мною, узнав об этом и увидев дары, в великом восторге и изумлении удивлялись знакам любви великого [хана] ко мне, его благоволению. И ежедневно приходили они ко мне с поздравлениями. И, полюбовавшись [подарками], удалялись в восхищении. Слава господу, и благословенно имя Его. Лишь один Он творит чудеса.

Глава XXVII.

Описание шатра, который привезли из Казвина, и о том, каков он. О том, как установили, [чтобы] мы ежедневно являлись на селам к великому хану. О том, как приходившим на селам ежедневно готовили места для сидения

После этого последовал приказ от могущественного хана, [чтобы] я, ереванский хан и прибывшие с нами ежедневно с восходом солнца являлись повидать [хана] и приветствовать его. И приготовили для каждого близ его[33] жилища и дворца навесы из камыша, подобные сундурме, называемые здесь айванами, длиною в 10-15 и 20 обхватов, шириною в 2 обхвата. И прибывшие от каждого города сидели под одним из навесов отдельно, вместе с согражданами.

Рано утром мы пошли в установленное место. Место каждого человека было определено и известно. И каждый знал свое место.

В третьем часу могущественный хан выходил из внутреннего [отделения] в диванханэ и [после того, как] чавуши сотворяли молитву, все по очереди проходили перед ним, наклонением головы молча приветствовали его и отходили. И место, где жил хан, было построенным из дерева дворцом, а крыша была сделана из досок, а окружающая шатер ограда и место для женщин и жилища [были построены] из тростника.

Внутри и вне дворца хана было много шатров. Также и в нашем жилище, находившемся вне лагеря на крутом берегу Аракса, в получасе езды от главного лагеря было сооружено более пятисот шалашей из тростника, ибо некоторых из прибывших ханов хотели поселить и поместить там, но, так как эти шалаши были далеки от дома хана, этого не разрешили и поместили их вокруг жилища хана.

И спустя два или три дня пришло повеление от великого хана, чтобы я и все, приехавшие из Еревана, пошли осмотрели шатер и развлеклись. Из-за нас почти все другие поспешно бросились осмотреть огромный шатер и полюбоваться им. Огромный шатер, который позаботились привезти из Казвина, был окружен оградой из тростника и установлен близ гарема, к западу от покоев хана. Длина его была равна 210 алаби, ширина 50 алаби, а высота — 18 алаби. [Верх шатра] был куполообразный. В шатре было двадцать столбов, увенчанных серебряными креплениями величиною с арбуз средних размеров, знак [был] такой: шатер снаружи был пурпурного цвета, с двойной обивкой; одна — сплошная, а другая — резные деревянные перила; внутри — вышитая иглой из гилянского шелка.

Мы как следует осмотрели шатер, развлеклись и вернулись к себе, благословляя бога.

Глава XXVIII.

О том, как ежедневно из отдаленных местностей прибывало в Муганскую степь бесчисленное множество людей разного ранга

Затем стали прибывать со всех сторон приглашенные из отдаленных местностей.

Сперва [прибыл] гератский Пир-Махмад-хан, которого на Мугани [могущественный хан] назначил ереванским ханом и бегларбеги, но доныне держит его при себе. И на его место мютеселимом, или, как эти называют, наибом — [другого человека] по имени Махмад-Риза-бек, которого отправили из Мугани. И он до сегодняшнего дня находится в Ереване на месте Пир-Махмад-хана и управляет Ереванской областью.

Хорасанский Векили Тахмас[п]-хан, сардар, [то есть] сараскяр, всего Ирана. Мирзы Мазандарана: векил, везир, мирсофи, т. е. главный дефтердар и главный мухасиб и манквати. Повсюду [в стране] имеются эти три должности.

Нишабурские мирзы: векил, везир, мирсофи.

Мешедский Ибрагим-хан, который был его родным братом и который теперь является спахсаларом, т. е. сараскяром, всего Атрпатакана, т. е. Азербайджана.

Мирзы Сабзевара: векил, везир, мирсофи.

Астарабадский Каджар Махмад-Хусейн-хан.

Гилянские мирзы: векил, везир, мирсофи.

Казвинский Махмад-Риза-хан.

Касум-хан из Кума.

Кашанские мирзы.

Исфаганский ма'йар-баши-хан.

Лутф-Али-хан из Тегерана.

Из Смрана, где находится в тюрьме Шах-Тахмас[п] и вместе с ним сын его Шах-Аббас, — вельможи этих мест.

Ахмад-хан из Шираза.

Аликули-хан из Лара.

Абдулла-хан из Бандара.

Кирманский сурсатчи-баши Ага-Багир.

Казранский Багир-хан, из силсупурского племени.

Из Йезда-векил, везир, мирсофи.

Али-Мердан-хан из Товрага.

Гавзайский вали, т. е. великий хан.

Шуштарский Аббаскули-хан.

Исмаил-хан из Бехба[а]на.

Баят Хаджи-Сэйфеддин-хан из Кирманшаха.

Мустафа-хан из Хамадана.

Баба-хан из Хурамабада.

Абдул-Раззак-хан из Тавриза.

Махмадкули-хан из Совухбулага.

Махмад-Иса-хан из Урми.

Имамкули-хан из Ардебиля.

Риза-хан из Нахичевана.

Махмадкули-хан из Еревана.

Угурлу-хан из Гянджи.

Тифлисский вали, сын Имамкули-хана Алимирза-хан.

Сфаган (Субхан)-Верди-Кяхум-бек-хан из Казаха.

Шемахинский бегларбеги-Гират.

Келп-Гусейн-хан из Лори.

Муртузакули-хан из Чорса.

Макинский султан

Кахетинские мирзы.

Муса-хан Талиш из Дербенда, т. е. Демир-Капу.

[Прибыли] и из других дальних мест — из Хорасана и из Баку, из южных мест, из [страны] Хананеев, и с востока и из страны Индийской, из разных городов — ханы и султаны, мирзы и мирсофи, векили и везиры, шейх-уль-исламы и шейхи, молла-баши и моллы, калантары, мелики, начальники областей и правители, именитые лица и кетхуды, властелины и [облеченные] властью. [Они] собрались и скопились, и продолжали все прибывать, и до их байрама все съехались и разместились.

И ежедневно каждый из них ходил на селам к великому хану в диван; шли по очереди, начиная с [прибывших из] Хорасана и кончая [прибывшими из] Атрпатакана и Араратской области; люди каждого города [шли] со своими вельможами. И после селама они оставались там в течение некоторого времени, а затем расходились, и каждый возвращался в свое жилище.

Глава XXIX.

Рассказ о Муганской степи, об Араксе: откуда он вытекает и где кончается

Когда, согласно написанному, из всех областей и городов земли Персидской собрались вельможи и знатные [люди], для каждого из приезжих была приготовлена отдельная тростниковая палатка, ибо шли дожди и было зимнее время.

Эта большая и беспредельная равнина, именуемая Муганью, обширна и восхитительна; хорошему наезднику вряд ли удастся объехать ее за тридцать дней. Она гладкая и ровная, возвышается на западе и понижается к востоку, поэтому Аракс течет с запада на восток.

Выходит [Аракс] из гор Каринских, т. е. Эрзрума, протекая через Кагзван, доходит до Араратской области, до Арташата и Вирапа, спокойно течет мимо Вирапского монастыря, через Шарур доходит до Астапата и, пройдя по окраине села перед монастырем, вступает в горы и скалы, доходит до Дарашамба, где впадает в него Тхмут, около Дарашамба. И эта река Тхмут та самая река, где произошло великое сражение Вардананц и подвиги их на берегу реки Тхмут. А Дарашамб [находится] на той стороне Аракса, что с востока, на стороне Тавриза, ибо Тавриз отсюда в трех днях пути.

Пройдя Дарашамб, [река] проходит сквозь горы к Старой Джуге, где находится большой и удивительный мост, высокий, трехпролетный и вызывающий восхищение [тех, кто его] видит. [Мост] был разрушен великим Шах-Аббасом в то время, когда от угнал [население] Джуги. [Мост] и ныне в развалинах, а путешественники на лодках переплывают [реку] у Джуги и едут в Тавриз. Итак, протекая из Джуги, Аракс выходит на равнину, [проходит] по ней путь, равный приблизительно 5-6 часам езды, и доходит до деревни Дашт и до Ордувара. Затем он снова входит в каменистые, скалистые, труднодоступные горы, протекает через Мегринское ущелье и затем — через области Чавндур и Баргушат.

А затем выходит в Муганскую степь, к югу от которой находится Карадаг, а к северу — Кафан, Карабах, Тузах, область Генджебасан, Варанда, Хачен, Гандзасар и страна Агванская.

Итак, когда Аракс выходит на Муганскую равнину, он течет плавно и, [пройдя расстояние], равное 4-5 дням пути, доходит до реки Куры и сливается с нею там, где было персидское собрание, — об этом-то я и повествую, — а затем воды обеих рек текут через Гилянскую страну и вливаются в Каспийское море.

И эта Муганская равнина [находится] на юго-востоке. Если кто-либо положит на землю яблоко, его можно будет видеть издалека, и на этой бескрайней равнине нет ни одного камня, даже и следа камня. Но на ней [растет] много тростника и трав и она полна дичи и диких свиней, которые подобно овцам, ходят стадами.

Но она безводна. Только между Пятидесятницей и Вознесением, когда тают снега, Аракс выходит из берегов и затопляет большую часть поверхности равнины, и многие места орошаются. Зимою нет недостатка в дождях и снеге, что мы и видели. Но снег держится не больше одного дня, ибо место теплое, а воздух очень влажный и очень, очень сыро, поэтому все быстро плесневеет.

В декабре и январе здесь растет зеленая трава, которой достаточно для овец и скота. Рождаются и растут достаточно крупные ягнята, как в земле Рума в дни Хидирилиаза. И иногда бывает холодно, и [холод] усиливается, но быстро проходит. На берегу Аракса имеются тёмные места и пещеры, и много древесины, годной как топливо.

Глава XXX.

О распределении палаток среди приезжих и порядке дивана. О том, как стоят сыновья и племянники, ханы, о построении воинов, которые всегда стоят во время дивана со своими знаменами напротив [хана] и об их количестве. Описание джазаирчи и их огнестрельного оружия

И после размещения всех прибывших [для] каждого устроили отдельные палатки. И прибывшие собирались там, в шатрах, [то есть] своих тростниковых палатках, которые были близ жилища великого хана, — в [час] восхода солнца.

И во втором или в третьем часу хан входил в диванханэ и садился. И чавуши, которых было 30 [человек], ежедневно становились напротив него и громогласно читали дуа, а затем три тысячи джазаирчи, которые были ханскими туфанкчи, вместе со своими тысяченачальниками, устремившись, входили в тростниковую ограду и становились в два или три ряда, держа в руках: свое огнестрельное оружие: огромные ружья. Вес одного ружья был равен 15 оха и еще больше. Они держали ружья дулом вверх. [Дула] были наполовину украшены золотыми кольцами, наполовину — серебряными, они опирались на них, как на посохи. А на их головах [были] войлочные шапки, называемые кече-калтак. С двух сторон [шапки] свисали концы, и на всех трех тысячах шапок [было] написано тремя разными способами: «Аллах, Я-Аллах». Так стояли они тесными рядами, вплотную, к ужасу взиравших [на них].

А подле великого хана, близ него, стоял брат его Ибрагим-хан, после него — старший сын великого хана — Ризакули-хан, а затем племянник Муртузакули-хан, который был младше, далее младший сын великого хана Мехмет-Али-хан, [который был] еще младше, а далее другие ханы, в соответствии с их рангом и достоинством.

А напротив стояли полукругом два ряда: в одном из этих рядов стояли чантаулы, которые имели на голове джига, как будто были настоящие петушиные перья; в другом [ряду] стояли насахчи; начальник их имеет три пера на шапке своей, и там на краях и посреди джига перья.

Многочисленные его воины держали в руках сделанные из меди или серебра похожие на подставки для стрел трезубцы или четырехзубцы, подобные стрелам, которые изготовляются из перьев размером с пядь; они всегда имеют в руках топоры из дамаскской [стали] с посеребреными рукоятками.

И обязанностью чантаулов является охранять дороги, подобно бостанчи-баши, выходы на дороги, ущелья и овраги, а также охранять по ночам лагерь снаружи. Если [хану] надо убить кого-либо, его отдают в их руки, и они убивают его по приказу его.

Обязанностью же насахчи является сообщать во время войны приказы войскам и делать кадага, то есть делать ясах, выводить войска к [месту] боя. Если кто-либо обращается в бегство, убивать [его]. Когда [хан] желает кого-либо вызвать, посылают их. Их посылают и в дальние места, как безжалостных палачей, ибо они немедленно исполняют приказы. В лагере они сторожат день и ночь, они властвуют [над] ворами и разбойниками, и если воры что-либо крадут из лагеря, владельцы имущества требуют у них и получают [от них].

Кроме того, имеются еще джарчи, которые ежедневно, возглашая, объявляют всему войску то, что повелевает великий хан; так же и во время сражения.

И еще у него 6000 кешикчи, которые повязывают себе на шапки белые сарухи. Но шапки совсем не видно, а [виден] белый сарух, повязанный вокруг нее. У них тоже есть ружья. И они по очереди сторожат раз в три дня. Чантаулов — 300, насахчи — 300, элиагачли — 300. И элиагачли — дети ханов или братья ханов; они всегда находятся при нем на службе. Если [хан] рассердится на кого-либо и прикажет бить, они бьют его, повалив ничком на землю; и 5-6 элиагачли, стоя, безжалостно бьют [его], пока [хан] не скажет: «Довольно! Отпустите!»

Глава XXXI.

О том, как вновь разбили большой шатер, и [о] селаме в день арифэ

Приблизился день рамазан-байрама и [хан] вновь дал приказ разбить большой шатер, ибо в первый раз через три дня шатер сняли и спрятали, а в день арифэ вновь был приготовлен шатер в восточной части жилища его. И в день арифэ, когда [все] пошли на селам, рано [утром], через полчаса после восхода солнца, сам могущественный, премудрый и гениальный хан вышел из жилища и тростниковой ограды в сторону востока, стал, повернувшись лицом к северу. И брат его Ибрагим-хан [стал] около него с левой стороны, а ниже брата — старший сын [хана]-Ризакули-хан; племянник хана Муртузакули-хан, который был летами моложе старшего сына, [стоял] ниже его старшего сына. И младший сын Махмадкули-хан — ниже племянника, ибо этот был годами моложе племянника.

И другие ханы стояли в соответствии с их саном и достоинством.

На некотором расстоянии стояли кругом 3000 джазаирчи, держа в руках огромные ружья. А амаша-кешики стояли по эту сторону от джазаирчи, держа в руках обыкновенные ружья. Перед ними [стояли] чавуши. А еще ближе — чантаулы и насахчи. Прямо перед ними [стояли] элиагачли, которые были сыновьями ханов, а некоторые — братьями ханов. И последовал приказ великого хана, и привели верблюдов и [заставили] их драться в его присутствии.

После верблюдов велели бороться друг с другом борцам, которые были пехлеванами. И было приказано всем, находившимся там, пройти перед ним, приветствуя его, как вчера и третьего дня. И так, прибывшие из всех городов, отдельно проходили друг за другом перед ним и, молча кланяясь, приветствовали его. После окончания [селама] вернулись каждый на свое место.

Глава XXXII.

О том, как подготовили и расставили приглашенных. [О том], как они должны были шествовать в большой шатер и предстать перед ханом

А на другой день, который был их великим байрамом, рано [утром] мы пошли к жилищу великого хана, на место нашего отдыха, каждый в свою палатку, где мы каждый день отдыхали под нашим тростниковым навесом. Ибо когда мы возвращались вчера, в день арифэ, в свои жилища, я спросил по дороге калантара и мелика, говоря: «Завтра байрам. В какое время нам надо идти на селам? Нужно идти или нет?» А они ответили, говоря: «Да, пойдем, ибо [так] положено. И в какое время шли ежедневно, также [пойдем] и завтра». А я сказал, говоря: «Не так, ибо в Турции, в Румской области и в Константинополе селам и намаз совершаются рано, ибо перед рассветом вельможи приходят в царский дворец на селам, а затем, собравшись, идут на намаз, а после этого приходят и вновь поздравляют с байрамом и после расходятся. А посему надлежит нам пойти в наши палатки пораньше, за час до восхода солнца, может быть, и эти пожелают рано [устроить] селам». И одобрив мои слова, они сказали: «Хорошо! Сделаем так». Поэтому рано, до восхода солнца, мы пошли к своим местам, предназначенным для отдыха. Нас с любовью встретили насахчи и, оказав почести, усадили.

А спустя немного времени приехал и посланник Москвы; его также приняли и посадили на другое место.

И так в течение короткого времени пришли, собрались и скопились многочисленные люди: ханы и султаны, мирзы и мирсофи, калантары и мелики, молла-баши и моллы, кетхуды и именитые люди, тысяченачальники и сотники, пятидесятники и десятники, джазаирчи и амаша-кешики, чантаулы и насахчи, ханзадэ и элиагачли и множество других разных [людей], так что почти не хватало места для множества людей. И 3000 джазаирчи образовали два ряда от тростниковой ограды хана. [Длина каждого ряда была равна] расстоянию полета стрелы и даже больше. [Эти ряды] османцы называют алай. В руках у них были большие ружья. И [вот] через этот алай провели османского посланника Кендж-Али-пашу и повели в большой шатер раньше всех. А вслед за ним провели также русского посланника. И каждому из нас, приглашенных, отвели место и усадили, ибо было приготовлено для всех нас, прибывших, отдельное длинное сидение, и по приказу великого хана вызывали приглашенных по одному, вводили и усаживали на приготовленное место. На бумаге были написаны также имена приглашенных в таком порядке, как это установил всемудрый хан. Посему, в соответствии с написанным ханом, отмечали на бумаге и так собирали достойных уважения из каждого шалаша и приводили и сажали в одном месте, в специально приготовленном тростниковом шалаше. И вновь и вновь наставляли, дабы каждый заметил и запомнил свое место — кто выше него или кто ниже, и чтобы не ошибались и не путали, а когда пойдут в шатер приветствовать и воссесть перед великим ханом, то шли бы скромно, молча и степенно. И не спешили бы, ни [тогда], когда садятся, ни [тогда], когда встают, а чтобы благоразумно и благопристойно восседали и вставали.

И после того, как были приглашены те, кто был записан на бумаге, сидели около получаса. Были только ханы, и никто другой, и я — среди ханов; каждый осторожно приметил и запомнил свое место, мы были безмолвны и ждали приглашения нас в тот шатер.

Глава XXXIII.

О селаме в день байрама. О церемониях и почестях. О том, как великий хан почтил прибывших ханов, и меня с ними, сладким шербетом, розовой водой и благовониями

Затем последовало повеление от великого хана, и ханзадэ, которые были элиагачли, пришли, пригласили нас в тот шатер и, согласно церемонии, которой нас научили, мы по порядку пошли и вошли в тростниковую ограду и затем, дойдя до шатра, сняли туфли свои вне шатра, вошли в шатер со страхом и благоговением и, стоя посередине, наклонением головы приветствовали его и поздравили его с байрамом и расселись по эту и по ту сторону шатра, ибо [шатер] был длинен; сидя на коленях, мы безмолвно созерцали.

А хан восседал в шатре на главном месте, подобном небольшой келье: ибо в конце шатра было три особых места, подобных джибинлуху с маленькими палаткообразными партэ и двери с занавесками; в одном из них восседал хан, обратив лицо ко всем нам и глядя на всех нас, ибо занавеска была поднята с двери.

А справа от великого хана, вне тех отдельных небольших мест, сидел османский посланник Кендж-Али-паша, а ниже него семь-восемь ханов и вали Тифлиса, который был [его] шурином [и сидел] выше меня. Его называют вали потому, что кроме шаха только он может надевать на голову джига, как второй [после] шаха. Вали выше многих ханов и имел этот вали под своей властью Тифлисское и Кахетинское ханства и [звание] вали, и ниже его [места] находилось мое место. А ниже меня сидели 45 ханов, как позже рассказал калантару и мелику ереванский Махмадкули-хан. Он и сосчитал, ибо я был так восхищен и потрясен, что мне и в голову не пришло подобное.

Точно так же и слева, напротив нас, сидели: сперва — брат его Ибрагим-хан, а затем его старший сын Ризакули-хан, а далее за ним сын его брата Аликули-бек. А ниже — младший сын Муртузакули-Мирза. И затем [сидел] русский посланник. А далее, как и на нашей стороне, сидели ханы в порядке [старшинства].

И отдельно от ханов, посланников и мирз, которые являются забитами ханов, [сидело] немного каких-то [людей]. Больше никто там не сидел. Хотя я вследствие благоговения и страха и не считал, но кажется мне, что в том собрании сидели 100 человек, может быть, немногим больше или немногим меньше. Остальные же вельможи и его тысяченачальники, сотники, десятники, мирзы стояли позади нас, сидящих, ибо в шатре с четырех сторон полотном высотой в две пяди в виде перил или, как говорят османцы, бармаглыга, было отгорожено место [шириною] в полтора алаби, похожее на дорожку, которое было устлано коврами. Там и находились стоявшие, а мы находились по эту сторону перил и восседали впереди стоявших.

А посреди шатра с той и с этой стороны колонн были разостланы две драгоценные скатерти. На правой стороне скатерти, на нашей стороне, справа, стояли три большие бадьи из золота, похожие на бадьи шербетчи, которые стоят на скатерти в Стамбуле и во всех местах страны греческой. И еще — три тунги, то есть сурахи, немного более плоские. [Сурахи] вмещали по 5 или по 6 оха воды каждый. И еще три золотых подноса, имеющих ширину по полторы пяди, а на каждой из них по 7 золотых рюмок, похожих на золотую купель. Они стояли на золотых подставках, положенных на золотые подносы; подставки опирались слегка на высокие [ножки]. А между подставками стояли золотые чаши.

Еще два больших золотых кадила, вес каждого из которых равен, кажется, 1000 драм, а может быть, и больше, [висели] на коротких цепочках, имеющих 4 звена, без бубенцов. Длина цепей была равна половине длины цепей наших кадильниц, а над цепью — ручка, похожая на ручку ведра или фонаря. К этим ручкам прикреплены цепи: две с одной стороны ручки и так же с другой стороны. То же и с левой стороны, в том же количестве. Такой же формы — из серебра. И те большие бадьи были наполнены сахарным шербетом, а на поверхности шербета [плавали] зерна базилика. И еще справа три золотых подноса, шириною в полтора алаби, и три серебряных — слева; а на них были расставлены головки сахара, подобные маленьким головкам венецианского сахара. И начали угощать приглашенных, начиная с могущественного хана, [угощали] всех с обеих сторон розовой водой, налитой в золотые сосуды, а затем всех с обеих сторон угощали из серебряных сосудов.

А затем принесли и золотые кадила и стали кадить благовония. Но они кадили не перед лицом, как у нас, а качая [кадило] вправо и влево, обходили всех и окуривали с четырех сторон. А вслед за золотыми кадилами несли два серебряных кадила; и, если были золотые кадила, одно было с востока, другое — с юга. А если были серебряные: одно — с севера, другое — с запада. И пока они окуривали, все время прохаживаясь по шатру, другие слуги стали разносить шербет в золотых стаканах, [стоявших] на пластинках, находившихся на тарелках. И наливая [шербет в] семь рюмок из сурахи и держа в левой руке тарелку, а в правой по рюмке, давали каждому из сидевших. Когда шербет кончался, наливали вновь из тунги, то есть из сурахи. А когда кончался шербет в одном из сурахи, наполняли пустой сурахи из бадьи до тех пор, пока не выпили все сидевшие в шатре. А затем стали [угощать] и тех, кто стоял позади нас, а также вне шатра: вельмож, военачальников, мирз и множество правителей и начальников областей. Им подавали [шербет] в серебряных рюмках.

Затем [выступили] взрослые и маленькие певцы и сладкоголосые дети, на которых были надеты епитрахили, подобные епитрахилям в нашей церкви. [Епитрахили] были надеты на шеи детей и покрывали обе руки на две пяди. Края её висели на руках, а на ногах были колокольчики. И так [они плясали перед великим ханом и перед множеством [людей]. Их было 22 человека. Некоторые [музыканты] сидели напротив хана с сантурами, тамбурами, каманчами, канонами и другими музыкальными инструментами, играли и заставляли [инструменты] звучать каждый по-своему. А танцовщики также пели во время пляски, но одним образом, одну мелодию. Танцовщики пели одну мелодию, а сидевшие пели [каждый] по своему желанию.

Так певцы и танцовщики пели и плясали в течение одного часа, а слуги все время носили кадила.

А затем собрание было распущено, и каждый пошел в свое жилище. А меня, взяв [с собой], пригласил сын Ашхалбека тифлисского, по имени Ага, который был калантаром и меликом тифлисским, [родом] из тех же мест, повел меня в свой шатер, чтобы почтить, [вместе] с нашими калантаром, меликом, князьями и кетхудами ереванскими, астапатскими, нахичеванскими, гохтанскими. А перед его шатром, где мы сидели за столом, на расстоянии двух бросков камня [от шатра], канатоходец плясал на канате. А под вечер мы поднялись и вошли в шатер ереванских мирз и поздравили их с байрамом, а потом вернулись в свое жилище, восхищаясь и прославляя бога, держащего сердца царей в руке своей[34] — милует он, кого пожелает, гневается, на кого пожелает.

Глава XXXIV.

О том, как на второй день байрама нас вывели в поле вне лагеря и велели совещаться друг с другом и избрать кого-нибудь, кто мог бы управлять персидской страной и быть главою над всеми

А на второй день байрама мы вновь пошли на селам. И в третьем часу пригласили нас в открытое поле, на расстоянии одного перехода верхом от жилища великого хана. Велели всем, чтобы каждый хан отделился с людьми своей страны и размышлял. И сели группами по 50-100 человек [в каждой], кое-где больше, кое-где меньше. И стали размышлять и спрашивать друг друга: «Для чего нас позвали? Для чего [нас] собрали? Или о чем ныне хотят спросить нас?». А затем пришли от великого хана 7 мужей, которые были: Мирза-Заки, Мирза-Мехди, некий хан, которого звали Вели-Тахмас[п] исфаганский майар-баши, то есть сахаб-айар, кашанский Абдул-Кадим-Мирза, хорасанский Али-Акпер-Мирза и сандухтар великого хана, и стали в одном месте и приказали джарчи и насахчи, чтобы пригласили людей каждой страны к ним отдельно, группами вместе с их ханами, калантарами, меликами, кетхудами, мирзами, забитами. Они поставили вокруг себя других насахчи и джарчи. И с одной стороны вводили пришедших в круг и ставили перед упомянутыми выше семью мужами знатнейших среди горожан и приказывали [им], говоря: «Великий хан повелел, чтобы вы пошли и совещались друг с другом, кого желаете иметь правителем над вами и над страной, поддерживающего мир и спокойствие в стране, ибо сам он постарел и утомлен многолетними войнами, и вот с помощью бога, избавил Персию от врагов, разбил и изгнал их из страны. И вот страна эта умиротворена. А сам он желает удалиться в Хорасан, поселиться в своем замке, молиться за себя и за вас. А посему совещайтесь до девятого часа, а в девятом [часу] вновь соберитесь здесь, дабы каждый из вас сообщил свои мысли и свою волю, и [мы] передали бы хану [ваш] ответ».

Глава XXXV.

О том, как мы собрались, совещались и рано [утром] вернулись в то же место и просили его царствовать над Персией. И как он потребовал [исполнения] трех вещей

Мы ушли и совещались до восьмого часа и вернулись в то же место. Из страха перед подозрениями поспешили [вернуться] на час раньше. И вновь те же люди — семь мужей, — которых мы упоминали, пришли и стали так же, как и [вчера] утром, и опять призвали к себе, спросили. И нашли, что у нас всех одинаковые мысли и единая воля. Ибо с восьми часов стали спрашивать и едва-едва кончили до захода солнца. И затем приказали и сказали: «Ступайте и приходите рано утром».

А на другой день, который был третьим днем байрама, в четверг 5 февраля, пошли очень рано, каждый на свое место, отведенное каждому прежде, и сели. Через три часа нас вывели вновь оттуда в поле и велели, чтобы хан каждой страны уединился со своими вельможами и кетхудами. И так мы отделились друг от друга и сели рядами на голой земле, покрытой травой. И на нашем собрании все стали говорить, слушать и размышлять. Выбрали некоторых из персов, дабы если спросят о чем-либо, только они говорили бы и отвечали, а из армян уполномочили говорить на собрании только меня, калантара и мелика. И сделали так, и каждые избрали из своей среды людей для ответа. Также прибывшие из Атрпатакана, Грузии и прибывшие из всех краев подготовили [людей], чтобы они говорили перед теми семью мужами, если они что-либо спросят или прикажут.

А затем вновь стали в большой круг, как вчера и третьего дня. А посреди круга стояли те же семь прежних мужей. И начал говорить Векили-Тахмас[п] и сказал: «Внимайте ханы, султаны, беки, ага, серефраз армян халифа, кетхуды, именитые лица и все прибывшие из дальних и близких мест. Ибо так гласит повеление великого хана: «Ибо вы не отпустили [меня], и не пожелали, чтобы я отправился к себе отдыхать и не отступились от моих знамен, я требую от вас этих трех обещаний:

Во-первых, если спустя некоторое время выступит или появится сын или родственник шаха, не присоединяйтесь к нему, не поддерживайте и не принимайте его.

Во-вторых, не произносите проклятий и поношений, которые вы высказывали [по адресу] Омара и Османа. И в день новруз-байрама не царапайте и не окровавливайте своих лиц во имя Гасана и Хусейна, а в соответствии с [нашим] договором и вашим обетом оставайтесь неподвижными. Ведь из-за этих поношений льются потоки крови между двумя народами, чтущими Коран, — [между] двумя государствами — Ираном и Тураном — и [взятие] многих в плен. Но отныне да прекратятся среди нас эти распри и беспорядки! Ведь у нас и у них один и тот же пророк, один и тот же Коран, и намаз — один. Потому что османцы молятся, положив руки на сердце, мы же — свободно опустив руки вниз, пусть так и будет. Пусть они исполняют свой обряд, а мы — наш, и не будем поносить друг друга. И когда [паломники] едут из Персии в Каабу, пусть их не обижают и ничего лишнего не требуют, а чтят их, как своих хаджи, и считают своими братьями. И так как со всех четырех сторон можно молиться там, в Каабе, и вы также молитесь с какой стороны захотите. Условий этого договора не нарушайте.

В-третьих, раз вы захотели, чтобы я царствовал над вами, то после моей смерти не учиняйте злодейств над моим очагом и моими детьми, а будьте вечно покорными. И эти три требования [подкрепите] проклятиями и, письменно изложив, скрепите печатями и дайте мне. Что скажете? Принимаете или нет?»

И все единогласно закричали: «Да, желаем и принимаем и подчиняемся».

И тотчас же прочитали фатэ, и нас отпустили.

Глава XXXVI.

О том, как [Валинемат] вызвал ханов к себе и отказывался от царской власти. О том, как ханы молили дабы [он] не выпускал из рук их и страну

А в пятницу рано утром мы пошли на селам, и в пятом часу нас повели к нему: мы по очереди проходили перед ним и наклонением головы приветствовали его, проходя, ушли. И выйдя, пошли в места, [отведенные] нам для отдыха. И после окончания селама рассеялись и джазирчи. [Валинемат] пригласил ханов к себе на обед. И [тогда] много говорил он с ними и, выдумывая различные причины и приводя возражения, отвергал царское величие и говорил: «Выберите кого-либо другого из вас или выберите мужа, который мог бы управлять вами и страной, а меня оставьте в покое, дайте [мне] отправиться в свой замок в Хорасане и уединиться. Ибо нет у меня сил, [чтобы] сражаться и изгонять [врагов]». И много раз отказывался. А ханы настаивали, просили, льстили, умоляли, убеждали, чтобы не выпускал их и страну из рук своих. В ответ на это премудрый Валинемат сказал: «Вы так говорите, но я знаю, что многие из вас недовольны мною, и они имеют право на это, ибо я у многих отнял имущество, многих умертвил, некоторых загубил и у многих отнял золото и серебро. Многие места я превратил в развалины и привел в ужас землю [мою] и разорил ее, поэтому хватит и этого зла. Пусть люди хоть впредь отдыхают от этих притеснений».

В ответ на это ханы [сказали]: «То, что ты говоришь, — истина, но это было необходимо для твоего величия и начальствования над войском, ибо если бы ты не был столь мужественным во всех делах, как бы ты смог совершить столь славные подвиги? А посему просим тебя вновь делать то же самое. Ибо господь даровал тебе руководство и управление страной. Так как все в долгу перед тобой, подчиняются словам твоим. И те, [которые] поступят наперекор [тебе], достойны кары и осуждения. Те же, которые подчиняются твоим повелениям, пусть удостоятся чести и облачения в халаты. Ибо, если не будет так, нельзя [будет] управлять страной».

И затем, одобрив [это], он согласился царствовать. И вновь прочитали фатэ, а я про себя — «Отче, я согрешил», а потом нас отпустили к себе.

Глава XXXVII.

О том, как скрепили печатями протокол. О том, как просили его царствовать и о тех условиях, которые он просил утвердить в протоколе. О том, как он препоручил меня ереванскому хану

А после этого написали длинный протокол, [имеющий] ширину в две пяди. После [того], как вновь [и] вновь справили, когда протокол стал соответствовать [его] желанию стали [предлагать] прибывшим скрепить его печатями.

Ханы и султаны, мирзы и мирсофи, тысяченачальники и сотники, калантары и мелики, айаны и ага, шейх-уль-исламы и казии из персов и из армян каждого города стали скреплять печатью протокол, начиная с прибывших из Хорасана, из Герата, Мешеда, Мазандарага и так по очереди дошли до [прибывших] из Атрпатакана.

Затем по очереди стали приглашать и араратских скрепить печатями протокол. Они едва смогли закончить [это] за три дня. Мы все поставили печати, особенно те, которых мы назвали выше в 35 [главе]: отвечавшие говорившим речи и семи вопрошающим мужам.

И когда все это было исполнено, мы стали вновь [ежедневно] по очереди ходить в третьем часу дня и приветствовать его, как делали прежде.

А 10 февраля, когда мы пошли приветствовать его, он призвал нас к себе и сказал: «Халифа, халифа!» А я сказал: «Бэли, Валинемат мой». Ибо персы вместо «Буюр» говорят: «Бэли». И сказал могущественный Валинемат: «Знаешь ли ты, ведомо ли тебе, что я хорошо распорядился вашими делами?» А я сказал: «Воля твоя, о августейший. Да будет она благословенна». И тотчас же бегом прошел, предстал перед ним Пир-Махмад-хан Гератский, держа руки свои на сердце. И оказал Валинемат: «Вот это-хан: Пир-Махмад-хан Гератский. Он хороший человек. Он хорошо обращался [с людьми]. С вами тоже должен хорошо обращаться, и вы теперь должны хорошо служить ему, как вы служили мне. Он теперь еще не осведомлен, вы должны его осведомлять. Теперь я назначаю тебя господином над всеми ереванскими ага. Тебе я доверяю. Если совершится незаконное дело, тебе, [халифа], следует обратиться к вашему беку. Если он не прислушается, надлежит [тебе] обратиться к тавризскому Ибрагим-хану, если же и Ибрагим-хан не разберет дела, имеешь право обратиться лично ко мне».

Затем он повернулся к хану и сказал: «Пир-Махмад-хан, видишь этих людей? Это — мои люди. Этот халифа очень хороший человек. Уч-Килисэ — хорошее место. Теперь препоручаю их тебе. Что бы он ни сказал тебе, следует слушаться его, обращаться с ним любезно, уважать его. Это почтенный, верный человек. Он заботился о стране, рай'ате и диване. Этот калантар также хорошо служил. Он из ереванских ага, хорошо справлялся [со] службой». И о мелике Мкртуме сказал: «А этот мелик — брат прежнего старого мелика. Он тоже хорошо служил».

И о мелике Акопджане сказал: «И этот мелик был в крепости среди турок, от также мне хорошо служил. Теперь препоручаю этих людей тебе, они мои [люди], не следует пренебрегать их речами. Обо всем будешь ты совещаться с халифой и этими людьми. Кызылбашам и ереванским ага не доверяй, доверие твое оказывай им. Я поставил вас ага над ереванскими ага. За спокойствие этого вилайета отвечаете вы. Вы должны заботиться о его благосостоянии».

И сказал вновь: «Ступайте, если имеете дела, замыслы, просьбы — отнесите Мирза-Мумину и Мирза-Мехди. Пусть они распорядятся, обо всем напишут рагамы, ибо должен я скоро отпустить всех вас»[35].

Затем мы были отпущены [и] поблагодарили его. И, восхваляя бога, отправились в наши жилища с великой радостью и гордостью.

Глава XXXVIII.

О раздаче халатов сперва в его присутствии знатным ханам, а затем другим руками сандухтара; и о [том, как] прислал мне халат в мою обитель

После этого, 10 февраля, стали раздавать хила, то есть халаты. Сперва — брату своему, которого назначил управляющим и сардаром, т. е. сараскяром, страны Атрпатакан, именуемой по-персидски Азербайджан, препоручил ему Нахичеван, Ереван и всю Араратскую область и Грузию, и сделал его бегларбеги, властвующим, повелителем и старшим над другими ханами. А затем пожаловал халат Баба-хану и велел отправляться в Хорасан и Герат на место Пир-Махмад-хана. А также и Ереван препоручил Пир-Махмад-хану и облачил [его] в халат. И так по очереди всем ханам в соответствии с их рангом и достоинством дал халаты и наставления и отпустил от себя.

Затем стали жаловать хила и другим вельможам.

Ибо ханам сам в своем присутствии раздал халаты, то есть куртки из златотканного атласа, отороченные соболями, и златотканные кафтаны, драгоценные черкесские пояса: каждый из поясов стоил по 3, 4, 5 туманов, а также мендил, которым обвязывали шапки.

Ибо он предварительно ввел шапку новой формы: верх шапки крестообразный с четырьмя углами; такие шапки назывались тахмази.

И все надевали такие шапки, как он сам. Велел базиргян-баши Хаджи-Хусейну, который был кашанцем, [раздавать остальным халаты] в соответствии с их рангом и достоинством, и он раздавал, но следующим образом. Сперва велел записать и зачитать в своем присутствии имена каждого из тех, кто был избран от всех городов и был среди тех, кто скрепил печатью договор. И сам приказывал, как ему того хотелось, говоря: «Дайте этому человеку [халат], стоящий столько-то туманов, а тому — халат, имеющий иную цену».

Сперва составили список, то есть дефтер, а затем в соответствии с [записанным] в этом дефтере сандухтар, то есть базиргян-баши раздавал награды и хила, начиная с прибывших из глубокого Хорасана и кончая прибывшими из восточных районов. Ханам [дали] по одному златотканному куску материи, одной куртке, одному мендилу, а мирзам и остальным знатным наместникам, главным начальникам областей — по одному златотканному кафтану, черкесскому поясу и златотканному платку.

А прибывшим из восточных и отдаленных областей он дал по одному пленнику. Ибо из Грузии было привезено 7000 пленников — грузин и армян смешанно, и половину их раздали им — кому женщин, кому — девочек, кому — мальчиков. А кетхудам и ага [давал] по туману на расходы, пока не наступила очередь [прибывших из] Азербайджана; с ними поступил так, как мы писали [выше]. После этого наступила очередь Еревана и Араратской [области]. С ними поступил так же, но пленников им не дал. И в субботу, 14 февраля, в праздник св. Саркиса пожаловал халаты ереванцам и нахичеванцам. Сперва велел надзирателям послать халат мне, в мое жилище, которое находилось в получасе езды от лагеря и дворца Валинемата. Вместе с моим халатом прислали халат и калантару.

Мой халат состоял из златотканной материи, златотканного кафтана, тяжелого черкесского пояса, великолепного мендила черного цвета, по краям обшитого в длину белым позументом шириной в палец. А два конца [мендила] были сотканы из индийской ткани и удивляли смотревших [на него]. И обернули этим мендилом мой клобук, как будто [надели] повязку, и узел по персидскому обычаю стоял с левой стороны, подобно полувееру, и имел форму цветка. А калантару [послали] один кафтан, один черкесский пояс и один мендил. Но мой [халат] был редкостным и очень дорогим.

Глава XXXIX.

О том, как, облачившись в хила, прошли мы перед ним, приветствовали, поздравили и благодарили [его]. О том, как сотворили молитву. О том, [как Валинемат] призвал меня к себе и беседовал [со мною]

А на другой день, т. е. в воскресенье, мы пошли в кешик-хане. И то, что называется кешик-хане, подобно лейлек-чадыри. Но туда собираются не намеревающиеся совещаться, а знатные ханы, собравшись, восседают там, курят кальян и беседуют и забавляют себя смешными разговорами, ожидая приглашения от Валинемата, так чтобы быть готовыми, если он вызовет. И нас новели туда [и] посадили.

И когда мы собрались там, облаченные в хила, — нас было около ста человек, [может быть], больше или меньше, — наступил час селама.

И когда мы дошли до места, где мы привыкли, склонив головы, ежедневно приветствовать его, тотчас же [стал] читать некий из мирз, тавризец, по национальности перс, из рода Джиханшаха. [Он] был везиром Азербайджана.

Ибо таков обычай персов, и особенно Валинемата Надиркули, чтобы каждый город назначал трех человек [для наблюдения] за доходами царского двора.

Первого называют мирза-векилом. Он является забитом, [который] занимается делами, имеющими отношение к государственным доходам, и является старшим среди трех и приказывающим, и сидит выше других. И этот берет и выдает [деньги] и вершит суд, подобно великому дефтердару. Но [он делает все это] не без ведома двух других, а с их согласия.

Второго называют везиром. Он является средним, держит дефтер провинций и [ведает] всеми доходами и расходами, поступлениями и использованием средств.

А третьего называют мирсофи, вроде именуемого дефтер-эмини, ибо все дефтеры у него, и он составляет дефтер царского двора. Все деревни разных мест и мулки, становящиеся государственной [собственностью], находятся в его ведении и у него в руках.

Посему, как я сказал, везир Азербайджана, т. е. Атрпатакана, из рода Джиханшаха был поэтом и шуара, т. е. гусаном. Поэтому он стал говорить то, что потрудился [написать] на бумаге. И было так:

Приложил к золоту печать, возвещая миру свое воцарение.

Справедливый царь, властитель мира Надиркули.

[Тому], кто с ним, бог помогает ему.

[Тот], кто отвернется, достоин поношения.

Слава богу! Наш царь — избранник всего, Ирана!

Господь — помощник каждому из его слуг.

Тот же слуга, который удалится от него, достоин поношения.

Приложил к золоту печать, возвещая миру свое воцарение.

Счастливый, имеющий славу Александра, царь веры Надиркули.

Царь иранских стран, Божья тень, редкостный в наше время.[36].

И сказав все это, он закричал громогласно, говоря: «Фатэ!» И все, подняв руки вверх, стали безмолвно шевелить губами, будто произносили фатэ, но я не знаю, знали ли или произносили ли они, или нет. Я также, простерев руки, читал: «Отче наш, иже еси на небесех».

После окончания [молитвы] они, приблизив обе руки к лицу, коснулись своих бород; я же, по внушению Христа, открыто перекрестил лицо свое. И, удалившись, все ушли.

А я немного задержался на своем месте, где я стоял, и пристально рассматривал лицо Валинемата. Поэтому он посмотрел на меня и сказал: «О, халифа! Иди сюда!» Я, набравшись храбрости, приблизился к нему. И он вновь сказал: «Подойди ближе, подойди ближе». Я приблизился к нему и [стал] около места, где он сидел на высокой тахте. И он вновь сказал: «Знаешь ли, халифа, послезавтра я собираюсь отпустить тебя?» А я ответил ему: «Да будут умножены жизнь и власть Валинемата моего! И уповаю на бога и Создателя, чтобы так, как я сейчас увидел ваше величество завоевателем Ирана, с помощью Божьей увидеть [победителем] Кандагара и Индустана». Он засмеялся радостно и развеселился и сказал: «Молодец, халифа, молодец».

Набравшись после этого смелости, я сказал: «Однако, о августейший, у нас есть просьба. Надлежит тебе ее исполнить». Он тотчас же ответил: «Хорошо. Ну-ка, отведите халифу к Мирза-Мумину и скажите ему, чтобы, какая бы то ни была просьба, либо замысел, либо требование, [пусть] распорядится».

И тотчас же один из элиагачли, которые постоянно находятся перед ним, являются сыновьями ханов и [держат] в руке разрисованный жезл, повел меня к Мирза-Мумину, который жил близ дворца Валинемата, и передал ему сказанное Валинематом. И мирза сказал в ответ: «На моей голове![37]. Сделаю. Пусть вечером придет его наиб возьмет рагамы»[38]. Ибо этот Мирза-Мумин был недавно назначен [на должность] составляющего рагамы; а прежде Мирза-Мехди был составителем рагамов; Мирза-Мумин же хранил печать и был мухрдаром. Но по какой-то причине Мирза-Мехди попал в немилость. Он был мужем мудрым, покорным, вежливым, внимательным и почтительным.

А этот новый, т. е. Мирза-Мумин, не умел еще излагать рагамы и [был] очень робким. Но так как оба мирзы живут вместе, Мирза-Мехди из уважения ко мне изложил нужные мне рагамы.

Глава XL.

О том, как я получил рагамы, которые я просил. О том, как Валинемат призвал нас пред лице свое, и после того, как он давал превосходные наставления, вновь препоручил меня ереванским забитам

А на другой день утром я послал вардапета Калайчи-оглы Степаноса, которого я назначил дорожным местоблюстителем и который [находился] вместе со мной в лагере на Мугани. И он отправился и получил рагамы, а именно семь рагамов и, радостный, вернулся и вручил их мне.

В тот же день мы отправились на селам, а после селама нам вновь приказали: «Вы должны прийти вечером и явиться к Валинемату, чтобы он препоручил вас вашим забитам и отпустил вас».

И отправились каждый к себе и пробыли [у себя] до вечера, а в девятом часу собрались у входа к Валинемату: я, калантар Меликджан, мелик Акопджан, калантар иноплеменных Аликули и другие кетхуды и армянские мелики, ибо в Ереванской [области] 9 магалов, [и потому] 9 меликов. Хотя они подчиняются калантару и дрожат перед ним, подобно слугам, но ереванских меликов — т. е. следующих: мелика Акопджана и мелика Мкртума, [меликов] карбинского, крхбулахского, шорагялского, игдирского, гарнийского, гегаркунийского, абаранского и ширакаванского, — [а также] ереванского шейх-уль-ислама, ага и мирз, и взяв и нас, повели к Валинемату.

И начал он говорить речи наставительные и [давать] нужные указания относительно государственных дел и благосостояния страны, о спокойствии рай'ата, и о воинах, называемых нокярами, так как [они] получают тонлух, отдал приказание мирзам о жалованьи их[39], о том, чтобы [нокяры] объезжали своих коней и выполняли военные упражнения, а также хорошо содержали своих коней и военное снаряжение: броню, саблю, [пушечные] ядра, поясной нож, щит, тэркэш, то есть колчан со стрелами, и т. д., держали в состоянии готовности и получали хорошие.

Сказал он много соответствующих подобных речей о безопасности страны и обо всех делах. В конце речи сказал мирзам, говоря: «Препоручаю вам халифу. Если он чего-либо пожелает — будь то деревня, или земля, или что-либо иное, что ему более подобает, чем другим, дайте ему так, чтобы ни казна не понесла убытка, ни ему не было затруднения. И когда он сам не пожелает, дайте другим, ибо вы знаете, что я его уважаю, он — хороший человек, и вам надлежит [его] уважать и не делать так, чтобы он пожаловался мне на вас». А мне он сказал, говоря: «Халифа, теперь ты удаляешься от меня и не будешь в состоянии общаться со мной. Поэтому я тебя препоручил вашим забитам, т. е. мирзам; если пожелаешь чего-нибудь, скажи им, пусть исполнят, а если не прислушаются [к твоей просьбе], проси Ибрагим-хана (это — брат его, находится в Тавризе и [является] ханом и спахсаларом) — а он сообщит мне. А если хочешь, сам сообщи мне; [так] велено тебе. И будь молящимся за нас. Ну, ступай, отныне ты свободен, поезжай в Уч-Килисэ».

И я стал восхвалять его и благодарить его и со слезами на глазах, сказал: «Августейший, так как ты удаляешься от нас, мы теперь узнали, что останемся сиротами, ибо никто не будет подобным тебе, чтобы пекся о нас. А посему всемогущий бог да откроет тебе путь и [ниспошлет] удачу и [даст] тебе победу над врагами твоими. И еще прошу [твое] величество: не убавляй своей милости и [не отвращай] своего священного взгляда от меня и от этой священной обители».

И он вновь обнадежил меня и сказал: «Не печалься, халифа, не печалься! Этот монастырь — мой, и ты — мой, ступай, ты — приятный человек. Иди, непрерывно молись»[40].

Тогда набрался смелости и шейх-уль-ислам и прочитал молитву на литературном персидском [языке, написанную] в размере двух стихов псалма. После этого прочитали фатэ, а я — «Отче, я согрешил», [а затем] мы поблагодарили [его], и он отпустил нас, и мы вернулись в свои жилища.

Глава XLI.

О том, как мы поехали к Ибрагим-хану и Пир-Махмад-хану. О том, как отправились [в путь] приехавшие из Еревана, а я остался один

А утром все прибывшие из Еревана, армяне и персы, стали готовиться к отъезду. Сперва мы направились к жилищу Ибрагим-хана. И он также обнадежил нас, говоря: «Если вам что-нибудь будет нужно, или случится что-либо трудное, сообщите мне в Тавриз, чтобы я исполнил [ваше желание]. Ибо Валинемат приказал мне относительно вас. Отныне не беспокойтесь. С Божьей помощью будем сохранять процветание земли».

Затем мы направились к жилищу Пир-Махмад-хана, который был ереванским ханом. И он также еще более обнадежил нас и оказал: «Ступайте с миром и с добром и не беспокойтесь ни о чем, ибо Валинемат препоручил вас нам и дал указания о вас. И особенно сильно любит вас и заботится о вас. С Божьей помощью мы позаботимся об исполнении всех ваших желаний. Езжайте с миром! Вот Валинемат назначил вместо меня наиба, чтобы он поехал в Ереван. Он поедет с вами. До моего приезда имейте дело с ним».

И выйдя оттуда, мы отправились в свои жилища.

И, собравшись в дорогу, все прибывшие из Еревана — шейх-уль-ислам, вельможи, калантар, мелик и кетхуды вместе с наибом [Пир-Махмад]-хана, который[41] является как бы мютеселимом, и мирзами отправились в Ереван.

Глава XLII.

О том, как я остался один в степи среди множества тростниковых шалашей, и о пленниках, которых я группами отправил в разные места

А после их отъезда я остался один, бедный, жалкий, одинокий посреди беспредельной степи, среди множества шалашей, вместе со своими монахами «как филин на развалинах»[42], и «как одинокая птица на кровле»[43].

Ибо выкупил я многих пленников у персидских поработителей — хорасанцев; одних — подороже, других — подешевле, а некоторых приводили и отдавали мне даром, говоря: «Доставь их на места свои и к своим владельцам». Среди них, были беременные женщины, которые забеременели в [своих] домах и от своих мужей, ибо они семь месяцев находились в плену. И некоторые из них родили в Муганской степи. И я приказал акулисскому протоиерею, по имени отец Тума, который был со мной, чтобы он окрестил детей в реке Евфрат и нарек их именем Муган. Пока везли их в Акулис и Астапат, одна женщина родила в Мегри, ее [ребенка] нарекли Мегриком.

Были среди них также маленькие девочки и мальчики 6, 8 и 10 лет, и мальчики постарше: 15 и 20 лет, [может быть], старше или моложе. Как я слышал, многие с Божьей помощью бежали и спаслись.

И я отправлял пленников три раза на мулах и верблюдах, назначая над ними кого-нибудь из моих членов конгрегации. Когда погонщики верблюдов погнали верблюдов в Эчмиадзин, ибо они нам не были нужны, с ними поехала часть [пленников].

А остальных я отправил в Астапат и Акулис, ибо была нехватка и недостаток в хлебе. На моих мулах [пленников] доставляли до Тузаха, и я написал, чтобы они доставили [их] в Астапат и Акулис. Ибо там был Нерсес, католикос Агванский [и] Гандзасарский, который немедленно исполнял [то, что я ему писал]. Нагрузив на наших мулов муку, ячмень и друпие нужные продукты, вновь возвращали [их] к нам, так как в лагере не было ни хлеба, ни зерна. Правда, нам выдавали тайин, но с того дня, когда нас отпустил [Валинемат], прекратили [выплату] тайина. Причем не хватало хлеба не только в Мугани, но и всюду: в Тавризе и здесь, и в Тузахе, и в Кенджэ, в Казахе, в Лори, в Грузии, на берегах озера Севан, в Цахкнудзоре, в Кафане, в Нахичеване, в Ереване. В этих перечисленных областях османская оха пшеницы стоила один шаи: и даже [за такую цену] нельзя было достать.

Когда на Мугани стало мало хлеба и муки, мы в течение одной недели и даже дольше ели вареную и жареную пшеницу, привезенную из святого Эчмиадзина. Поэтому-то мы и рассылали освобожденных пленников в разные места.

Три раза отправил я по одной партии [пленников].

В первый раз я послал партию на верблюдах и назначил их начальником шатира Магакию, а также двух саи, которые были из Еревана и Эчмиадзина.

Во второй раз послал партию пленников и назначил их начальниками астапатского хранителя амбаров вардапета Саркиса и вардапета Егиа из монастыря Хндзуц. Они повезли [пленников] в Тузах на наших мулах. И я написал католикосу Гандзасарскому, чтобы он придумал [что-либо] и отправил бы пленников в Акулис на волах или ослах и чтобы, погрузив на наших мулов продукты, отправил бы их, [мулов], обратно к нам вместе с вардапетом Егиа, а вардапет Саркис ехал бы с пленниками.

И в то время, пока они ехали в Тузах, состоялась раздача хила, и нам повелели ехать в Ереван, ибо пять дней пути от Мугани до Тузаха. И еще я отправил мулов в Шамаху с татевским вардапетом Мкртичем Кафанци, чтобы и он привез пищу для нас и животных, ибо в последние дни в Мугани подорожали пшеница и ячмень. Один тавризский литр зерна [стоил] один золотой и 10 тими, т. е. 900 драм.

21 февраля вернулся из Шамахи вардапет Мкртич с четырьмя мулами, [нагруженными] мукой, хлебом, ячменем и вином, и с вардапетом Исраелом из монастыря Месер, двумя священниками и 5-6 князьями, которые хотели просить нас о двух вещах.

Во-первых, о джизье, которой требовали [от них] много. Они просили, чтобы с них взимали по-прежнему 3,5 куруша с семейного человека и по полтора куруша с холостых парней. И еще — о месте жительства, ибо Валинемат разорил Шамаху, когда взял ее до того, как он прибыл из Кенджэ. Построив земляную крепость в восьми часах пути от Шемахи, он велел поселить там уцелевших шамахинцев. Так как воздух там был заражен, а место было знойным и было мало воды, и мусульмане, т. е. лакзи и сунни, огорчали и притесняли страждущих, т. е. народ наш, они много раз просили [разрешить им] вновь поселиться в разоренном городе, Шамахе, а потому, разгневавшись, [хан] совершенно ее разрушил. Поэтому они, отчаявшись, приехали ко мне с мольбой. И вот я, набравшись смелости, обратился к великому Валинемату и попросил у него повелеть шамахинским армянам, чтобы вне крепости, на расстоянии часа езды от нее, в красивом месте, о котором они [сами] просили, они построили себе жилище, [и дать им] столько земли, сколько нужно, чтобы посадили сады и засеяли бы поля; и еще [чтобы] из реки, которая протекает поблизости, провели бы ручей для орошения деревни, нив, и садов. И еще, чтобы построили церковь, ибо армянский народ не может жить без церкви, где бы то ни было, даже в раю. [Я просил] и о джизье, и о том, чтобы иноплеменные не притесняли их и не обижали. И тотчас же милостью Божьей смягчилось сердце [Валинемата] и он снизошел к просьбе моей.

И тотчас же даровал мне рагамы, пространно изложенные в буйурулту, в которых [шамахинцам] было даровано больше, чем я просил. И, получив [рагамы], они удалились, с великой радостью и благодарностью, благословляя бога.

А отправившийся в Тузах вардапет Егиа вернулся 22 февраля, в воскресный день. В ту же ночь украли мою лошадку Кула; и повергли меня в великую печаль, ибо [Кула] была спокойной лошадью и имела ровный ход, по моему вкусу.

И вновь я выкупил пленников, сколько мог; мне удалось изобрести и придумать: я занял [денег] и заплатил выкуп за пленников. И тяжким испытанием было то, что пленники не могли идти пешком, а достаточного количества вьючных животных не находилось.

Глава XLIII.

О том, как я отправился в Тузах. [Об отъезде] османского элчи Кэндж-Али-паши, [об отъезде] сына Валинемата Ризакули-хана в Хорасан

А затем в понедельник, то есть 23 февраля, я двинулся из Муганской степи в Тузах. И, проехав мост через Аракс, на шестой день прибыл в деревню, называемую Тох. Там находился и Нерсес, католикос Гандзасарский и Агванский, ожидая моего приезда.

Но когда я выехал из Мугани, оставил там акулисского протоиерея по имени отец Туман [для получения] рагамов, о которых я вновь подумал и которые оказались нужны.

Еще не состоялся джулус и Валинемат еще не взошел на императорский престол. Хотя все было готово, джулус задержался по двум причинам. Во-первых, не была вырезана печать и не были готовы чеканы для монет. Во-вторых, его звездочеты изучали [небо] и говорили, что следует и подобает [совершить] джулус на 25-й день Луны, ибо это — счастливый день. По этим причинам [джулус был] отложен. Но я не смог остаться до дня джулуса. Во-первых, потому, что я утомился из-за долгого пребывания в Муганской [степи]. Во-вторых, не положено оставаться там после [того, как] Валинемат отпустил тебя, ибо это [может] показаться противоречащим его приказу. Но когда прибыли вьючные животные — мулы и лошади, я поспешил уехать. И пока я собирался проехать через мост, увидел, что и османский посланник Кендж-Али-паша в то же время ехал от Валинемата со своей свитой, облаченный в халат, который был тяжелой златотканной накидкой с драгоценным соболем, таким же, как у габанцев, и с висящим воротом, как это принято у персов. И пока он ехал к мосту, а я вслед за ним, мы доехали до берега Аракса, у въезда на мост. И я остановился там [и ждал], пока посланник не проедет со своей свитой, ибо с ним было 300 человек.

Затем переехал и я. Проехав два часа пути, мы сделал, привал на открытом воздухе, в поросшей травой местности, ибо трава была так же высока, как [бывает] в стране Урумов в апреле месяце.

А на другой день, то есть во вторник 24 февраля, посланник направился из Мугани в Кенджэ и, проехав через Лорийскую область, Казак и Карс, доехал до Теодосуполиса. С ним [ехали] посланник Валинемата Абдул-Баги-хан, который вез дары султану Махмуду, и мехмандар, мой друг и знакомый Кярим-бек.

А на той же неделе, в четверг 26 февраля, на 25-й день Луны, состоялся джулус. И рассказал мне отец Тума, акулисский протоиерей, о том, что он видел [своими] глазами, и по моему приказанию изложил на бумаге, ибо он находился в шатре писавших рагамы мирз Мехди и Мумина, живших близ жилища Валинемата. Он видел [своими] глазами все царемонии, которые совершались [там], и рассказал так:

Когда наступил день тот, четверг, в пятом часу...[44] ибо за день до этого он послал своего старшего сына Ризакули-хана с большими запасами в Хорасан, [чтобы] он стал [там] ханом и управлял теми краями, и некоторых других отправил в другие места. А на следующий день в четверг [он стал] кесарем следующим [образом].

Глава XLIV.

О воцарении Валинемата и [об] их обрядах. О том, как посадили [на престол] и возложили на [его] голову корону. И о бывшей [там] роскоши

Когда наступил день джулуса, который состоялся в четверг 26 февраля, на 25-й день Луны, оставшиеся там ханы собрались в пятом часу дня во дворец Валинемата и возложили на его голову похожую на шлем корону, сделанную из золота. [В корону] были вставлены редкие камни и драгоценные жемчужины. [Корона] восхитила видевших [ее], и Мирза-Заки взял ее в руки и возложил на голову Валинемата. А затем, встав на колени, стали молиться; лишь один мукри, который был молла-баши, по имени Мирза-Аскер из Казвина, стоял на ногах и читал молитву. А собравшиеся [там] ханы стояли на коленях с поднятыми вверх руками пока не окончилась «дуа», т.. е. молитва, которую читал тот мукри, стоя на ногах, и которая была по длительности похожа на нашу «Господи, помилуй». Затем, произнесши фатэ, пали, ниц. А потом встали и сели по порядку на свои места, в соответствии с рангом и достоинством.

И стали чествовать восседавших. Сперва подали розовую воду в золотых сосудах; два сосуда были из чистого золота; и еще один золотой сосуд, украшенный драгоценными камнями.

А после сосудов с розовой водой принесли золотые кадила, которые по их закону [называются] бухурданами. Я описал кадила в XXXIII главе, [когда описывал то], что делали в первый день байрама. То же сделали и теперь; и даже больше, чем тогда, ибо на этот раз было три золотых кадила и три серебряных. А затем подали шербет с сахаром в золотых стаканах. Сосуды с шербетом были расположены так: во-первых, большой золотой поднос, ширина которого равна полутора алаби. А на поднос была поставлена наполненная шербетом золотая бадья, [своими размерами] соответствующая размерам подноса. А на поверхности [шербета] плавали зерна базилика. Еще одно тунги из золота, украшенное крупными драгоценными и редкими камнями и [приводящее] в восхищение взирающих. Некоторые говорили, что [тунги] стоит 500 туманов, что составляет 200 кисэ; тунги описано в главе XXXIII. Кроме того, еще 6 золотых тунги и 2 сосуда с розовой водой, в которые были вставлены жемчужины, и 10 золотых тарелок, а на них по 7 чаш, как я упоминал в XXXIII главе. Было столько же серебряных сосудов, сколько золотых.

И так по очереди подавали розовую воду в золотых сосудах, а затем стали кадить благовония из золотых, бухурданов. А затем из золотой бадьи, стоявшей на золотом подносе, наполнили украшенное драгоценными камнями золотое тунги затем — другие золотые тунги, а также серебряные тунги. Затем из золотых тунги наполнили золотые чаши, стоявшие на подставках. И стали подавать восседавшим ханам, а из серебряных — стоявшим на ногах. Ходили с бухурданами [в руках] до тех пор, пока все не выпили. А затем вновь поклонились в землю перед новопосвященным императором и, встав пошли каждый к себе. А после ухода ханов на середину [шатра] вышли певцы и гусаны, маленькие мальчики и девочки и стали петь, играть на музыкальных инструментах, а мальчики-танцовщики плясали в течение получаса.

И около кесаря в то время находились: его брат Ибрагим-хан, затем племянник Аликули-бек, младший сын — Муртуза-мирза, мирза-Заки, Тахмази Векил-хан и ма'йар-баши, то есть сахи-байар и другие близкие [люди]; все они стояли на ногах. А спустя полчаса музыка, пение и танцы прекратились, и все разошлись, каждый в свое место.

И через два часа [Валинемат] снял с головы золотую корону и надел на голову прежнюю четырехугольную крестообразную шапку тахмази, обернутую очень белой тонкой шалью, с двух краев которой вышит красивый узор и два конца которой длиной в 4 пальца [каждый] свешиваются на уши; [он] всегда носит ее на голове.

Глава XLV.

О раздаче только что отчеканенных золотых [монет]. О пожаловании некоторым новых халатов и о мехтерхана: что она собою представляет?

И в тот же день джулуса Валинемат назначил мухрдаром своего векил-харджа, которого звали Ага-Заманом и который был отуреченным грузином.

Мирза-Мумина назначил составителем рагамов, а также исправляющим написанное другими, как бы реизом.

Утешил также прежнего составителя рагамов Мирза-Мехди, который по какой-то причине впал в немилость, и назначил его историком и повелел писать историю происшедших событий и его царствования. Должность ма'йар-баши, т. е. сахиб-айара вновь даровал прежнему ма'йар-баши, ибо он принес в двух кисэ вновь отчеканенные при помощи нового чекана золотые монеты и положил перед Валинематом, который роздал золотые монеты собравшимся там ханам и облачил в хила обоих — мухрдара и ма'йар-баши.

После этого стали играть на нагара; это была персидская мехтерхана. И это то же, что и зурна, наподобие османской, но [мехтерхана] звучала иначе; и по паре таблпазов, т. е. сатэ-нагара, а также тридцать кярена, т. е. борузанов. Но они были не складными, подобно борузанам османцев, и звук их не был похож на [звук] борузанов. Они были прямыми, имели длину 3-4 алаби; один конец, который [музыкант] держит во рту, был узким, а другой — шириной в одну пядь, и еще больше подобно бору, которые имеются на кораблях у латинян и [при помощи которых] разговаривают друг с другом в море издалека.

И так три дня и три ночи непрерывно играла [музыка] и гремела мехтерхана, а затем перестали.

Но все это, в том числе и джулус, происходило после отъезда Кендж-Али паши. Я уехал в понедельник, Кендж-Али-паша уехал во вторник, и старший сын Валинемата — Ризакули-хан отправился в Хорасан в среду. И джулус состоялся в четверг.

Так совершилось дело самодержавия и [возведения на] императорский [престол] и таково дело и церемония освящения или помазания в царстве персидском, в соответствии с их обычаями.

Пусть же дарует ему господь бог долгую и мирную жизнь, пусть в его сердце будут хорошие намерения, [касающиеся] страны и особенно многострадального армянского народа! Аминь!

Глава XLVI.

О дуа, которую произносят чавуши, когда Валинемат входит в диван и когда садится на коня, и о количестве войск

А расположение и порядок войска, а также обряды, исполняемые слугами, таковы. Когда могущественный Валинемат выходит из внутренних [покоев] в диван, чавуши, число которых [равно] 30, стоят напротив на расстоянии половины броска камня и громогласно кричат, говоря:

«Во имя бога, милосердого и милостивого.

О Боже, о Боже! Без конца молюсь тебе!

Да будет власть [твоя] твердой!

Друг [твой] да будет другом! И враг [твой] да станет другом.

В честь главного из пророков, [да снизойдет] на него благословение!»

Когда же он хочет сесть на коня, говорят: «Ты и солнце, и ночь, и день, самое мудрое из Божьих созданий, самое бесподобное, единственное, бесподобное порождение!»

Иногда же говорят так: «О счастливый, милостивый, благодетельный и справедливый хан мой! Постоянно молимся мы: да будет власть [твоя] твердой! Друг твой да останется другом, и враг твой да станет другом! В честь главного из пророков [да снизойдет] на него благословение!»

И еще иногда говорят: «Да здравствует вечно! Постоянно молимся мы; власть твоя [да простирается] от края и до края! Друг [твой] да останется другом! И враг твой да станет другом! В честь главного из пророков да снизойдет на него благословение!»[45].

Чавуши имеют также зеленые чалмы, а на них белые повязки. А на лбу у каждого из них тепуры, а ниже тепура — серебряная колода величиной с большое яблоко. А в руках [у них] — серебряные чоэ, такие же, как у османцев.

А еще у него [есть] амаша кешики, т. е. постоянная стража, [которые охраняют его] днем и ночью. Их — 6000 [человек. Каждые] 2000 [охраняют] по очереди одни сутки, а затем [их] отпускают. Вслед за ними приходят 2000 других. И они также охраняют в течение одного дня и одной ночи. А затем приходят следующие 2000 [амаша-кешиков]. И так эти 6000 человек приходят охранять раз в три дня, [находясь] вне жилища Валинемата на расстоянии одного броска камня от ограды. Каждые десять [человек] вместе с десятником [находятся] в одной землянке: пять из них спят, а пять стоят на ногах и ходят вокруг своей землянки. Много раз сам [Валинемат] неожиданно выходит и проверяет их, и если обнаруживает, что все, то есть десять, спят, тогда приказывает схватить их и лишить жизни. Поэтому они все время дрожат, пребывая в великом страхе, в ужасе [за] свою безопасность.

Он имеет, кроме того, 300 чантаулов, 300 насахчи и 300 элиагачли и еще 1000 человек, вместе со своими сотниками и десятниками. И их жалованье следующее: тысяченачальнику — 100 туманов в год, сотнику — 36 туманов, десятнику — 15 туманов, а их воинам, которые каждую ночь охраняют Валинемата — по 12 туманов. [И еще] все воины-всадники получают коней от Валинемата. Если конь падет, приносят тавро с крупа коня и хвост как знак [доказательства для] надзирателей за конями, которые являются кятибами и записывающими околевших и вновь выданных коней, [и] они дают написанное их рукой и скрепленное печатью некое таскире, на основании которого [всадники] идут и берут нового коня вместо павшего. Если кто-либо за день [загоняет до] смерти одного коня, они безропотно дают нового. Однако [всадники] очень безжалостно гоняют коней: если бывает нужно, то могут находиться в пути в течение 20-25 часов в сутки. И все время неукоснительно [проводятся] учения [для] всадников и пехотинцев.

Многие из воинов надевают латы. У некоторых были вязаные латы; у других — 2 дощечки: одна — на груди, другая — на спине; у третьих — по 4 доски: [на груди, на спине] и подмышками с правой и с левой сторон.

И еще имеют большие ружья, как я писал об этом [ранее], и большие пороховницы, каждая из которых вмещает по полтора оха, пороха и еще больше; каждый вешает [себе] на спину по 2 пороховницы. [В случае нужды] они могут целый день скакать через поля, ущелья, карабкаться по скалистым склонам гор и спускаться под уклон, подобно куропаткам. И совсем не знают усталости и не ропщут и иногда ломают камни, чтобы пробить дорогу среди скал, а также роют землю и снег, как будто бы до этого вовсе и не работали, вступают в бой с врагами, храбро сражаются и побеждают. Хотя я слышал, что [у него] 60000 наемных солдат, но он, если пожелает, может а течение нескольких дней с помощью Божьей собрать вдвое и втрое больше этого.

Глава XLVII.

О том, через какие места прибыл я к святому престолу и о том, куда я направился для посещения монастырей и для паломничества, и о том, как я видел их, исследовал и созерцал страну и положение населения

А когда я отправился из Мугани 23 февраля, прибыл в Тузах, в село Тох. Там находился и агванский католикос по имени Нерсес, человек умный и благонравный; он ожидал моего приезда. Хотя мы и возлюбили друг друга, но еще ни разу не виделись. Кроме того, во время пребывании в Мугани я, по его просьбе, обратился к Валинемату, говоря: «Я назначил себе заместителя, дав ему звание халифы Кенджэ и Гандзасарского дома, страны Агванской, Шамаки и Ширвана, чтобы он управлял монастырями, церквами и населением. Ибо земля эта далека от меня, и я не в силах [управлять ею], а овцы не могут существовать без пастыря. Ханы же Кенджэ и другие забиты все время сеют раздоры и своими доносами не дают покоя; но непрерывно обирают и грабят. А посему я прошу твое величество, чтобы отныне ни ханы, ни султан, ни забиты не имели бы с ним дела, ибо он является моим векилом и наибом; если же им нужно что-либо сказать, пусть видятся со мной». И он даровал мне рагам, и я передал его католикосу Нерсесу. Сильно обрадовавшись этому, мы вместе отпраздновали великую масленицу в Тохе и Гадруте.

В понедельник, в начале великого поста, я выехал из села Гадрут. И хотя некоторые мелики Хачена и Варанды и Аветараноца приехали повидать меня с дарами и подношениями и просили посетить их области, но я не захотел, ибо сильно ощущалась в крае нехватка хлеба и ячменя, а со мною было множество людей и животных. Во-вторых, мне хотелось доехать скорее домой и отдохнуть. И тело мое спешило. Ибо я устал от скитаний и от холода, тем более, что мой нос и одно ухо были заложены, и я пребывал в нерешительности.

Посему я поспешил и прибыл в село Дзорагех, а оттуда в село Пнацор, оттуда — на кочевье Корчибека, который был писианцем, а оттуда — в Хндзореск, который находится среди огромных скалистых гор и имеет безмерную высоту. И по узкой дорожке спустились мы в ущелье и увидели нечто восхитительное. Из страха перед османцами и курдами карачорлу [крестьяне] покинули село, находившееся в ущелье, и в высоких местах, и с той и с другой стороны ущелья, напротив друг друга выдолбили в скалах из крепчайшего камня пещеры, которые называются магара. Каждый выдолбил жилище для своей семьи [и они] жили [там]. И удивительным было именно то, что они спускались и поднимались [в пещеры при помощи] кожаных ремней; женщины привязывали грудных детей к своим спинам, так же [привязывали к своим спинам] и кувшин с водой и другие нужные вещи, и так же [при помощи] ремня поднимались наверх и входили в [находящиеся] высоко каменные пещеры, тянули наверх и веревку из ремней, так что ни один посторонний человек не мог войти. А дома их были разрушены османскими войсками и ворами — разбойниками курдами-карачорлу.

Прежде в Хндзореске было 700 домов, но теперь стало меньше, ибо многие [жители] убиты турками, потому что паши со своими войсками много раз нападали на них, но не смогли проникнуть [к ним]; и после сражений [с ними] возвращались с позором. И только в одной стороне ущелья, где [у жителей] не было своих каменных пещер, чтобы помогать друг другу, захватили, [как] добычу, женщин и детей; а мужчин перебили мечами и ушли. Те же, кто уцелел, — половина жителей или одна треть. Те, которые спаслись, имели пещеры напротив друг друга; они смогли при помощи ружей защищать друг друга от врагов.

Прежде в этой деревне ткали много превосходных ковров и паласов, но теперь [ткачей] стало намного меньше. Только с большим трудом можно найти несколько старух-ткачих.

И здешние крестьяне сопровождали нас из-за густого снега: сами они были вооружены и имели ружья. [Они привели нас] в великий Татевский скит. А по дороге находилось разрушенное селение, называвшееся Караундж, [жители] которого были отлучены [от церкви] епархиальными начальниками Татевского монастыря. Они умоляли меня снять с них [анафему]. Уступив [им], я дал отпущение и благословил деревню, в которой находилась превосходная церковь, построенная из гладко оттесанных камней.

А в ските я провел 4 дня. Пока мы находились в ските, во вторник 16 марта в 7 часу ночи поста, в то время погода прояснилась, было полнолуние, ибо, пока я ехал в скит, вновь в течение 24 часов шел снег, а затем [погода] прояснилась. А затем, тайно от других, я вышел из кельи, пошел к дверям храма и увидел, что луна померкла наполовину. До самого своего захода совсем померкла и скрылась.

Глава XLVIII.

О том, как я поехал на паломничество сначала в великий скит Аранц, который находится ниже монастыря и скита Танаат

В тот же день, который наступил после затмения луны, взяв с собой некоторых из вардапетов и членов конгрегации, я поехал для совершения паломничества в бывший великий скит Аранц, который является матерью среди всех армянских скитов на Востоке и на Западе, и в часовню, где погребены благородные останки святых вардапетов Погоса и Саркиса, иноков Аристакеса и Барсега, о которых повествует летописец Аракел в XXV главе. И завершив паломничество, мы осмотрели скит и высокую гору, место [их] гибели; гора раскололась, земля сотряслась, и кладбище, [как] подброшенное, переместилось на расстояние полета стрелы и остановилось; так же и часовня, в которой погребены останки упомянутых выше святых; а после совершения паломничества мы отслужили обедню в ските, а затем спустились в часовню, которая была маленькой церковью, где находились могилы перечисленных [выше] святых. И там также мы отслужили вечерню.

А затем, переехав верхом реку Воротан, которая протекает между часовней и девичьим скитом в Шнгере, мы поднялись к скиту. И я увидел, что он равзушен и безлюден. В нем [прежде] жили 150 монахинь, а теперь — только 20 кающихся; и эти тоже были в смятении и отчаянии. Там мы отслужили всенощную. И так как уже наступил вечер, мы провели там ночь. А когда рассвело, после совершения утреннего богослужения, я обнадежил кающихся и [обещал дать то], чего не хватало из нужных для церкви [вещей]: занавеси, железную [перекладину] для занавесей и книги, каждой по одеянию, и чашу, и крест.

Также хоры наверху, где стоят мужчины, посещающие скит, были разрушены. Поэтому немедленно велел найти плотника, древесину и доски, заплатив [за] материалы и мастеру, [и] приказал я быстро [все] построить. И, отправившись, проехав через село Халудзор, я вновь остановился в Татевском монастыре. И поднялся 18 марта в верхний монастырь, и пробыл там 7 дней, пока немного не стаял снег и дорога не стала проходимой. Я послал также в женский монастырь церковную утварь, которую мне удалось достать в селении Татев. И так как не было хлеба, я приказал монастырю дать бедняжкам немного зерна.

А затем, выехав из монастыря и проехав через безлюдное село Тандзавер, доехали до села Ирицванк, а оттуда через Баркушат в деревню Гюлмеша, принадлежащую Мелику Шрвену. А затем [прибыли] в местечко, именуемое Амарат; здесь навстречу нам выехал господин шах-векили Оган. Взяв его с собой, мы проехали по трудной дороге до села Малев, а затем господин Оган повез нас в свое село Калер. Два дня спустя мы по той же дороге вернулись в Малев. И, отслужив обедню [и] немного отдохнув, приехали в село Карав.

А затем прибыли в Мегри, где был маленький, пречестный и приятный [для глаз] монастырь. Там я провел 3 дня, утешая также их. И проехав через деревню Карчеван, мы прибыли в Ордувар, а оттуда 6 апреля прибыли в большое село Дашт. А 7 апреля, в день праздника Благовещения св. Девы, нас пригласили отслужить обедню. Уступив их просьбам, мы совершили святое таинство.

И на следующий день прибыли гохтанские князья со своими епархиальными и пригласили нас в Акулис. И взяв нас с собой, торжественно поехали в Акулис. И остался я там до святой пасхи и нового воскресенья, так как монастырь святого апостола Фомы восхитителен и удивляет [всех, кто его] созерцает; так как [духовный] сын мой, настоятель Иоаннес — благонравный, кроткий душою и гениальный вардапет — был давно знаком со мной, из любви к нему, а также из-за паломничества в монастырь, которое бывает в первое воскресенье, и из-за мольб жителей пробыл я там столько дней. Меня пригласили также в четыре церкви, которые [у них] есть, [чтобы] совершать в них по воскресеньям и другим подходящим дням богослужения и благословлять их. Именно так оно и было.

В тот же день, в красное воскресенье, отслужив святую литургию, я рукоположил в епископы акулисского протоиерея, отца Туму, члена конгрегации святого Эчмиадзина. А в понедельник, после первого воскресенья, я выехал оттуда и прибыл в Цгна, в монастырь Мюзкна, а оттуда — в старую Джугу, а из Джуги — в Дарашамб. Переплыв на лодке реку Аракс там, где река Тгмут впадает в Аракс, я поднялся в красивый, прославленный и чудесный монастырь первомученика Стефана. Это было 7 мая; и я пробыл в монастыре 9 дней.

А потом я поехал и прибыл в храм святого Карапета в Еринджаке, ибо я побывал [там] и прежде, когда ехал в Мугань. И два дня спустя я поехал в Гах, а затем — в Шорот, в Шоротский монастырь и скит.

Меня пригласил к себе сын покойного господина Агамала, мой старый знакомый господин Александр. А вечером мы вновь поднялись в храм Сурб-Лусаворич.

А на рассвете мы отправились в Парака и остановились в монастыре. Оттуда [мы поехали] в село Тиви, в котором царило опустошение, монастырь [был] безлюден, а в женском ските находились только 7 кающихся. И, посетив их, я в тот же день уехал и прибыл в большое село Буст, в котором находилась отличная церковь.

Посетив церковь, я поднялся в монастырь, подобный голубю и подобный раю, [находящийся] в красивом, возвышенном месте, со множеством орошаемых садов, с плодородной землей, чистым и живительным воздухом. Сердце мое [преисполнилось] радости, я забыл тяготы дороги. И настоятель их — вардапет Петрос, муж мудрый и кроткий, и монахи братии [приняли меня] с любовью и покорностью. И пробыл я [там] два дня.

Выехав оттуда и проехав несколько сел, я прибыл в большое село Казанчи. И там я пробыл три дня и из-за их просьб и мольбы отслужил и там святую обедню. И, проехав через село, я прибыл в Норашеник, а оттуда — вновь к храму святого Карапета в Еринджаке, а оттуда — в Нахичеван и провел там два дня. А затем я остановился в благословенном городке Астапат, в красивом и прекрасном монастыре Астапатском.

Монастыри, сооруженные в нашей стране, — один великолепнее другого, один красивее другого; [они] приводят в восхищение каждого, [кто их] видит.

Увы! Времена беспокойные, малочислен народ мой Арамян! И сжимается сердце мое, когда вижу бесподобные монастыри и святые обители, ибо [им] не хватает паствы и духовенства. И хотя [монастыри] имеются, но они пусты, необитаемы, безлюдны. И хотя можно найти несколько, обнищавших [сел], но они не в состоянии помочь монастырям, либо удовлетворить их нужды, восполнить недостающее. Они сами нуждаются в помощи со стороны монастырей.

И еще совершив в день воскресения Мецахраш[46] святое таинство в Астапате, я рукоположил троих в епископы: во-первых, вардапета Георга из Исфагана по просьбе епархиального [начальника] вардапета Аствацатура и [тамошних] князей. Второго я назначил епископом монастыря св. апостола Варфоломея, который [находится] в Орми, по просьбе жителей края и той епархии. А третьего — вардапета Мелкона Кафаеци — члена конгрегация св. Эчмиадзина.

А затем, выехав из Астапата, я благополучно прибыл в св. Эчмиадзин 12 июня. То была великая радость, для всех членов конгрегации и всей Араратской области. Воздавая благодарение богу всемогущему и защитнику, промыслителю и избавителю от всевозможных бед, и, пав [ниц] перед местом святого сошествия, в великом и всемирном храме, с великим плачем и жалостными стенаниями, вновь поручил себя богу, молитвам святого отца нашего Григория Просветителя.

Глава XLIX.

О том, как забиты, юзбаши, ага, калантары и мелики Араратской области отправились в Тавриз, [дабы] поздравить Ибрагим-хана с приездом и спахсаларством, а также представить отчет о доходах царского дивана

После того как Ибрагим-хан прибыл в Тавриз, [имея] звание спахсалара, ибо он был вторым [после] царя, поскольку он брат царя Валинемата, и сел на свое место и успокоился, затем пригласил забитов Ереванского малидивана, а также-ага и калантаров, меликов, кетхудов, которые, собравшись в путь и [приготовив] подношения, поспешили отправиться в Тавриз.

Пригласили и меня. Но так как я был болен и утомлен дорогой, то не поехал, а послал вместо себя акулисского вардапета Туму с достойными подношениями и с прошением, а также просил у него соответствующие рагамы о монастырях, о строительстве и восстановлении церквей и о земле. И он тотчас же даровал [рагамы] и исполнил все мои просьбы и дал два рагама сверх тех, которые я просил. Первый — о серефразстве, как бы укрепляя католикосскую власть. Во втором он препоручал [меня] ереванскому хану или его заместителю.

Еще прислал мне хила, который представлял собою ризу, и так как у торговцев не оказалось тотчас же тонкой парчи, он велел распороть две кабы, сшитые из одной материи, которые надевал сам, и сшить ризу. И прислал мне [эту ризу].

Он облачил в хила и вардапета Туму, которого я послал [к нему], дав ему златотканую кабу и великолепный пояс. Облачил в хила и мирзу, который был как бы баш-дефтердаром, а также калантаров, меликов и других достойных людей, поехавших в [Тавриз]. И, обнадежив [их], с большой радостью отпустил. И вот вскоре, через несколько дней, они очень торжественно и с великой радостью прибыли в Ереван.

Глава L.

О том, как Ибрагим-хан по приказу царя, брата своего, пригласил меня в Тавриз и вместе [со мной] мирзу и калантара

В сентябре, когда я находился в Оганаванке и был занят строительством храма Сурб-Карапет, пришли приглашение и приказ от Ибрагим-хана. И один из главных его верных чапаров, имея в руках рагам и прибыв в Ереван, велел читать рагам для отъезжающих.

Послал мне также и мой рагам, написанный отдельно для меня. Так как я сильно хворал вследствие мучительной лихорадки, находясь в Оганаванке на строительстве, то, прочитав рагам и ознакомившись [с ним], я поехал в Ереван, дабы мог узнать причину [приглашения].

Но и они были изумлены, особенно Мирза-Кеазум, который очень боялся, не отправился ли кто-либо к Ибрагим-хану с жалобой на него.

И он стал обращаться ко мне [с просьбой] о заступничестве и через моего вардапета Александра послал мне послание и обещал св. Эчмиадзину и мне великие благодеяния, если я избавлю его, буде Ибрагим-хан разгневается на него и решит умертвить.

Кроме того, он просил о чапаре, чтобы я, забрав [его], увез в Эчмиадзин и продержал его там, пока он будет составлять реестр всех государственных доходов Араратской области. И я, забрав с собою чапара, вернулся в Эчмиадзин, ибо и Ибрагим-хан отдал чапару повеление, говоря: «Не смей обижать или огорчать халифу, ибо он — старый человек. Пусть едет так, как сам желает».

Посему через несколько дней он вернулся в Ереван, чтобы заставить их выехать. И я снова умолял чапара, когда он собирался ехать в Ереван, чтобы он потерпел еще несколько дней. А спустя 5-6 дней, я, будучи больным, собрался в дорогу, поехал в Ереван и сказал им — чапару и мирзе: «Вот я потихоньку поеду до Астапата и буду ждать вас». И, отправившись в путь, я поехал. И поехали со мной калантары [как] армянские, так и иноплеменные. Так, двигаясь потихоньку, мы доехали до Астапата. Пробыв там три дня, мы двинулись [дальше] с нахичеванскими князьями — господином Аствацатуром и господином Харисимосом. Мы поехали по тавризской дороге.

И когда [мы] доехали до городка Маранд, находящегося близ Тавриза, в 12-ти часах езды, они, то есть мирза и чапар и юзбаши догнали нас. Пробыв [в Маранде] еще один день, мы прибыли в Софиан, а оттуда — в Тавриз.

А на другой день мы пошли предстать [перед] спахсаларом со своими подношениями — от каждого в соответствии с его достоинством. И он нас принял с большой любовью и очень, очень нежно обнадеживал.

Меня особо призвал к себе и говорил мне много утешительных и ободрительных слов.

Когда же он увидел, что из-за многодневной лихорадки лицо мое так же бледно, как у мертвеца, разгневался на чапара, говоря: «Почему ты привез халифу? Ведь он болен!» А я ответил: «Хан мой, [даже] если бы я был при смерти, я бы желал, чтобы меня в гробу привезли к тебе, ибо, видя тебя, вижу я в тебе и в твоем лице — Валинемата, [дабы мне] утешиться, а потом — умереть».

И он снова обнадежил [меня] и очень обрадовался. И дал приказ уединиться в одном месте мне, калантару и армянским князьям. Среди них был и господин Степан из Акулиса, ибо они[47] прибыли в Тавриз на несколько дней раньше, дабы увидеть рагам, доставленный от Валинемата.

Мы пошли и сели в одном месте, в одном из домов в ограде [его резиденции]. И зачитали в нашем присутствии рагам и истолковали его, [доведя] до нашего слуха. И, услышав, мы весьма возрадовались, ибо приказ был относительно двух вещей: во-первых, о препоручении страны и о брате его[48], а другой — специально обо мне: — написанное брату повеление благосклонно относиться ко мне и быть со мною всегда ласковым, прислушиваться ко всему, что я скажу, и исполнять [мои] просьбы. (Слава богу Вседержителю! Здесь восхищаюсь я в мыслях своих! Для чего, по какой причине он вкладывает в сердце этого мужа могучего и самодержца столько любви, заботливости и попечения? Хвала тебе, Боже! Неизречимо человеколюбие твое!).

И когда мы ознакомились с приказом царя, брата его, нас вновь повели к нему[49]. И после того, как [он] долго беседовал со всеми [нами], вновь позвал меня к себе и [говорил мне] много речей, и смешных шуток говорил и смеялся со мной и со своим мирзой, которого звали Мирза-Рази.

Глава LI.

Об истории нахичеванского Мирза-Рази, который был векилом и забитом в Нахичеванской области, об астапатской девушке, которую его нокяр насильственно увез и, отуречив [ее], вступил [с нею] в кябин, привез в Мугань. О том, как я взял ее с помощью Божьей назад и, вновь обратив в армянскую веру, обвенчал с юношей-христианином

Когда я ехал в Мугань, этот мирза был забитом и властителем в Нахичеване; был очень высокомерным и бесчеловечным и ненавидящим христиан.

И вот после нашего отъезда один из слуг его, по имени Давид, похитил дочь некоего христианина и заставил ее отречься от христианской веры, [и], вступив [с нею] в кябин, привез в Муганскую степь. И вслед за ним[50] отец девушки, плача, с махсаром астапатцев, прибыл в Мугань. Поэтому я пожаловался на мирзу. И мы долго спорили перед Валинематом. Я даже сказал мирзе, говоря: «Ты разорил Нахичеванскую землю, не оставил имущества у рай'ата; [дело дошло до того], что и твои нокяры открыто ударили топором астапатского мелика и убили [его]. Дочь христианина увели из ее дома среди ночи [вооруженные] саблями и, насильно отуречив, принудили к кябину. И ты ныне поглотил более 1000 туманов взятки от Нахичеванского края. И если царь прикажет, я от тебя потребую отчета, ибо деньги рай'атов должны быть либо у них, либо у царя. Почему ты [их] проел?»

Тотчас же приказал премудрый Валинемат, и его опрокинули на землю, лицом вниз, и шесть мужей стали бить его, [нанося удары] от шеи до сухожилий ног. После [того как ему нанесли] множество ударов, он возопил: «Мне надо кое-что сказать!»

Его подняли на ноги и подвели [к Валинемату]. И он велел говорить. Стали говорить и мы, ибо вместе со мной находились там и князья нахичеванские: господа Аствацатур, Харисимос и акулисский Степанос. Его вновь связали и [бросили на землю] лицом вниз и так сильно били, что он дважды и трижды терял сознание; вновь пришел в сознание и опять закричал: «Мне надо кое-что сказать, повелите мне говорить». И вновь по приказу Великого поставили мирзу перед ним. Повелев [ему] говорить, [Валинемат] сам нашел, что [речь его] лжива, ибо мы уже больше не говорили. И велел Валинемат положить [его] в фалахку и, подняв [ноги], наносить удары по пяткам; положили [его] в фалахку и стали бить по стопам до тех пор, пока он окончательно не потерял сознание.

Поэтому, увидев муки, испытываемые, этим мужем, раскаялся я в том, что пожаловался. И стал я молить Валинемата не словами, а смиренно простерши руки, проливая слезы из глаз, с разбитым сердцем и согнув шею, до тех пор, пока [Валинемат] не увидел и не понял, что я хочу молить о том, чтобы этого мужа избавили от мук, но боюсь. Тотчас же он велел ударяющим отойти, приказал поднять [на ноги] и подвести к себе. Два человека, схватив его подмышки, потащили и поставили перед Валинематом и с трудом [заставили] стоять. [Валинемат] повелел ему составить отчет о своей[51] хозяйственной деятельности и, составив список того, что он забрал [себе], подать ему. И вновь потерял он сознание в присутствии Валинемата и его выволокли вон. И поставили над ним одного из элиагачли в [качестве] мубашира.

[Валинемат] опять утешил и обнадежил нас, говоря: «Возьмите ту похищенную девушку и отдайте халифе». И тотчас же исполнили приказ [и] отобрали девушку от ее мужа. Я сурово обошелся с похитителем девушки, говоря: «Я хочу, чтобы ты дал грамоту о разводе и подтвердил при свидетелях и письменно заявил, что отныне девушка отпущена от тебя, и больше не будешь иметь тяжбы ни с нею, ни с родителями ее. И хотя, придумывая множество отговорок, он и старался избавиться, ибо был влюблен в девушку, но не смог избавиться [от меня]. Тотчас же ему велели написать то, чего я от него требовал, и подготовить новую печать, ибо у него не было готовой печати. Он дал мне [грамоту], скрепленную печатью и подтвержденную многими свидетелями; после [того] избавился он от меня.

И удивительным было то, что в то время, как поганый был особенно разгорячен, страдал и плакал, пришли некоторые знатные люди; среди них [были] даже и ханы, и очень нежно и льстиво молили меня, чтобы я даровал ему девушку, не разлучал их друг с другом, «ибо, — говорили [они], — ты совершишь великий грех». Они умоляли [меня]. Тогда, отчаявшись, я сказал: «В таком случае дайте, и вы мне вместо нее девушку-мусульманку, дабы я обвенчал ее с юношей-христианином, тогда я дарю эту вам». Затем, лишившись надежды, они удалились от меня.

И я вновь потребовал [дать мне] рагам о девушке: чтобы оставалась в своей вере и чтобы ее выдали замуж за христианина, чтобы тот похититель не смел больше затевать тяжбу, и чтобы забиты края не вмешивались в дела веры, так как они в Нахичеване в присутствии шейх-[уль]-ислама и кази отреклись [от христианской веры]. И даровали мне рагам согласно моей просьбе. Передав дочь и рагам отцу, я поспешно отправил [их] в Астапат, дабы по прибытии [отец] выдал ее за кого-нибудь замуж. Немедленно так и сделали и выдал [ее отец] за некоего юношу. Они живут и ныне, прославляя бога-чудотворца.

А затем я сел с мирзой после того, как его завернули в теплую овечью шкуру, дабы смягчить его боли, и, оправившись, он сел с нами, дабы отчитаться.

В Нахичеванской области было 82 села. За счет 32 сел было получено 700 туманов взяток, которые он взял. После долгих молений мы простили ему 200 туманов, а [относительно] 500 туманов, что составляет 20 кисэ, мы сообщили Валинемату и подарили [ему]. Но Валинемат не согласился и тотчас же велел мубаширу, чтобы [мирза] в течение трех дней собрал [остальные]. И дав [деньги], он избавился от угроз Валинемата.

Он был также лишен звания нахичеванского мирзы и забита, впал в немилость и был изгнан. Но так как отец мирзы давно, задолго до этого, имел заслуги перед Валинематом и Ибрагим-ханом, поэтому брат Валинемата, Ибрагим-хан, сделал его мирзой и держит его у себя на службе. [Мирза-Рази] находится теперь у [Ибрагим-хана] в Тавризе. Все, что происходит при дворе хана, может [быть] сделано с его участием; без него ничего не делается.

И так как хан знал обо всем этом, стал смеяться и шутить со мной. И так как я пожелтел и побледнел из-за своей болезни, ему казалось, что [я побледнел и пожелтел] из-за подозрений или от смущения. Посему он многократно говорил: «Халифа, ты мой отец, а я — сын твой, клянусь тае, клянусь этим. Да не возникнет в сердце твоем опасение или сомнение относительно Мирза-Рази. А если желаешь, я и ныне подвергну его таким же мукам, а если желаешь, убью». А я сказал со стоном: «Не [надо] так, хан мой, ведь и он и отец его — преданные слуги вашего дома. И хотя в Мугани что-то случилось, причиной [тому] были его слуги — он их очень сильно распустил и не обуздывал. А мы служим вам из-за двух вещей: во-первых, из-за веры нашей, дабы открыто исповедывать нашу христианскую веру; во-вторых, дабы сохранить непорочность семей наших. Посему и этот [мирза] знает, что если бы мы продолжали тяжбу до конца, он не избежал бы смерти. И в тот день, когда его [подвергли] мукам, я дважды знаками молил, и он спасся. В противном случае ему грозила смерть. Но теперь мы помирились. Под твоей властью, при твоей жизни, после бога, никого из людей не боюсь, ибо не подобает [мне] служить вам и бояться других. Но другим надлежит бояться меня!»

И он очень обрадовался и с великой любовью отпустил нас в наше жилище.

Глава LII.

О том, как Ибрагим-хан чествовал нас за своим столом утром и вечером, а на следующее утро облачил в дорогой халат

И два дня спустя [Ибрагим-хан] вновь пригласил нас для чествования. И ибо у персов принято приглашать человека, которому оказывают честь, в полдень, [в час], который они называют чашт, на обед, а вечером — на ужин и так, чествуя нас обедом и ужином и посадив с собою, он обрадовал нас. Были вместе с нами на ужине ереванский мирза Кязум, калантар Меликджан, нахичеванские именитые лица, то есть господин Аствацатур, Харисимос и господин Степан. И в два часа ночи [Ибрагим-хан] отпустил нас, и мы пошли в свое жилище с большой радостью.

А на другой день он вновь пригласил и облачил [нас] в хила: меня — в златотканную накидку с удивительной каймой. Об этом некоторые говорили и уверяли меня, что только шах или вали могут носить [хила] такого покроя. Мирза, калантар и трое вельмож [получили] по златотканной кабе, по поясу и меховой накидке; мы облачились [в хила] в доме мирзы, затем пошли к [Ибрагим-хану] на селам. И он вновь много говорил с нами, [давал] приказания, обнадеживал. И снова с любовью шутил со мной так, что я не могу изложить на бумаге. И затем я сказал: «Хан мой, ты должен даровать мне несколько нужных рагамов, подобно твоему родному [брату] Валинемату». И он тотчас же повелел мирзе: «Быстро, поспешно исполни все, что попросит халифа, в соответствии с его просьбой и желанием, дабы они уехали».

Мирза пригласил меня к себе для чествования. И исполнив их просьбу, мы пошли к нему на обед и ужин. И у нас зашла речь и была беседа о событиях в Мугани. Он сам стал молить и просить говоря: «Вина моя была в том, что не смог узнать тебя, а особенно [виноваты] мои слуги, ввергшие меня в беду». Около него сидел его 15-летний сын, который только что прибыл из Хорасана. [Мирза] положил руку на голову своего единственного сына: [поклялся] великой клятвой, говоря: «В сердце моем и в мыслях моих нет никакой ненависти к тебе или зависти. И молю тебя, чтобы и ты забыл [о происшедшем] и молил за меня Ибрагим-хана, а также написал бы Валинемату, проявил бы добросердечие и заступился [за нас]». Так, надломив хлеб, мы помирились, а остальное поручим богу, ибо сказано в [притчах] Соломоновых: «Если он[52] говорит и нежным голосом, не верь ему, потому что семь мерзостей в сердце его»[53].

После этого я попросил написать 13 рагамов, некоторые в стиле рагамов, данных Валинематом, некоторые же [по поводу] некоторых новых просьб о монастырях, духовных лицах, о земле и рай'ате.

И после того, как мы провели 16 дней в Тавризе, [Ибрагим-хан] отпустил нас. И приехавшие со мной поспешно уехали; я же провел [в Тавризе] еще 3-4 дня, а затем и я выехал из Тавриза.

Глава LIII.

О том, как я вернулся из Тавриза к святому престолу, как нахичеванский векил, который является наибом, чествовал нас: как мы были у него в гостях

Когда я выехал из Тавриза и доехал до берега Аракса, к переправе, наиб Нахичевана Ага-Гасан Хорасанский, муж добронравный, умный, покорный и незлобивый, [написал] послание, [в котором он выразил] любовь ко мне и поставил у переправы человека, дабы он пригласил меня в Нахичеван быть его гостем. Я ответил на это, что я — человек старый, больной — поеду в Астапатский монастырь, отдохну там несколько дней, а затем, по дороге в Ереван, заеду в Нахичеван и проведу одну ночь в гостях у него, а [затем] поеду дальше. Так оно я случилось, ибо сперва я поехал в Старую Джугу и переночевал там.

А утром отправился в Астапатский монастырь и провел там, в монастыре, 12 дней. А затем мы с господином Аствацатуром поехали в Нахичеван, который находится близ Астапата, в получасе езды; это было в субботу 20 ноября. Навстречу нам выехали нахичеванский наиб Ага-Гасан, который пригласил нас к себе в гости, а также другие мирзы и нахичеванский хан Великули, юзбаши и другие знатные [лица], более двухсот всадников; взяв нас [с собой, они] въехали в город Нахичеван.

И когда мы доехали до центра города, места, подобного театру — [здесь] с четырех сторон находились лавки, — [там было] множество зевак; хан пригласил нас в свой [дворец], чтобы оказать честь, а Ага-Гасан не позволял. Они долго спорили, сошли с коней. Хан тянул [меня] к себе, а мирза — к себе.

И как только я увидел, что нарастает ссора и они собираются поносить друг друга — ибо один из них был ханом, а другой — царским векилом, имеющим должность царского нотариуса и поставленным для наблюдения над поступлением доходов, — посему я поспешно сошел с лошади и, став между ними, умолял и, целуя их бороды, едва сумел прекратить спор. Я условился с Ага-Гасаном, говоря: «Вы братья, поэтому вам не следует из-за меня оскорблять друг друга. Я твой гость; пусть будет, как он желает, пойдем к нему, пообедаем, а затем в дом твоего высочества; если хочешь, целый месяц проведу [у тебя]».

И так убедил их помириться. И мы сперва пошли туда, куда нас пригласил хан. А затем прибыли в дом наиба. И находились [там] до вторника. [Нас было] 30 человек вардапетов и нокяров и 32 лошади и мула. А во вторник нас торжественно, устроив крестный ход, с хоругвями, проводили, и мы с миром проехали через Шарур и Арташат в монастырь Вирап, а оттуда — в Норагавит, а в субботу 27 октября доехали до св. престола в Эчмиадзине.

И вся конгрегация и крестьяне вышли навстречу нам с великим торжеством; были там, в деревне, многочисленные османцы. И увидев светлость веры нашей и торжественность обрядов наших, были восхищены, изумлены, удивлены. И вступив под купол великого всеобщего святого кафедрального собора и питающего мир чистилища, я пал ниц перед местом святого сошествия, безмерно благословляя, прославляя [бога] и преклоняясь [перед Ним]; мы, обливаясь от радости слезами, сообщили всем членам конгрегации, а также всем собравшимся, — церковь была переполнена людьми из нашего народа и из иноплеменных, — о причине, по которой нас вызвали, о том, как мы ехали, как нам оказали честь, о том, как [Ибрагим-хан] обнадежил нас. Те, кто слушал [наше повествование], были восхищены и удивлены и прославляли бога. А затем, совершив молитву и благословив [присутствующих], мы отпустили [всех] с миром.

Ага-Гасан, который принимал меня у себя, дал мне драгоценную ризу, то есть хила из шелка, — [одеяние], вышитое золотыми нитками.

Да будет он благословен и вознагражден богом за это, ибо я мысленно восхищаюсь кротостью и покорностью этого мужа. Его любовь ко мне была не притворной, а искренней, ибо с помощью Божьей мы умеем распознавать лицемеров, которые многочисленны. Но этот муж набожный и, осмелюсь сказать, в глубине души почитающий бога, верующий, восхитил и вызвал у меня и у всех восхищение своей кротостью, покорностью, нежностью. Да вознаградит господь его веру и труды, также и всех друзей и благодетелей святого престола!

Во-первых, Валинемата и брата [его] Ибрагим-хана и всех ханов, правителей стран и областей, султанов и мирз, и вельмож, вообще всех тех, которые болеют за меня, [за] конгрегацию, [за] ее членов, [за] мой народ, особенно за святой престол, любят [нас], заботятся [о нас], имеют милосердие к нам! Пусть даст [таким] господь бог долгую жизнь, удачу и награду за добро на этом и на том свете. Аминь!

Конец [моему] повествованию! Прошу читателей, возлюбленных чад моих, не обвинять нас в многословии и в простоте, ибо по мере своих возможностей постарался я, чтобы [рассказ] был кратким, ясным и понятным для всех. Ибо если бы я описывал подряд все события, то не хватило бы ни бумаги, ни чернил. А [нами] написано столько, чтобы те, которые хотят узнать о событиях, о положении святого престола и о моем [положении], ознакомившись вот с этим правдивым рассказом, удовлетворились. Если [рассказ] будет соответствовать вашим желаниям [это —] милость господня. А если нет, простите меня за медлительность, ибо я писал страдая и среди множества занятий, огорчений и мук и стеснений, будучи больным и бессильным. Будьте здравы!

Кондак католикоса Абраама Кретаци

Слуга Иисуса Христа, владыка Абраам, католикос всех армян и патриарх несущего свет, населенного ангелами, сонмом серафимов [являющегося местом] собрания херувимов, всеобъемлющего, раю подобного, прославленного и пречистого, божественного, великого и непобедимого Вагаршапатского престола св. Эчмиадзина, откуда с нежною любовью, неизбывною тоской, желанием и, с приветом одаренного благодатью Божьего святого престола, [на который снизошел Иисус] Христос, обращаюсь к вам, возлюбленные мной и частицы души моей, махтеси Арутюн, махтеси Сегбос, махтеси Аствацатур, махтеси Багдасар и [ко] всем тем, кто с вами, желаю всегда радоваться, [обращаясь к Богу, и пребывать] в вечной радости, во славу Божью и [во славу] святой церкви нашей.

Итак, да будет вам известно, возлюбленные мои, о милые моей душе, что я в сентябре и ноябре дважды и трижды, а [может быть] еще больше, вкратце письменно сообщал о происшедших событиях сыну моему, патриарху Константину[54], а последнее послание и тетрадку с «Повествованием» я послал со священником отцом Никогайосом Армашци, и [с помощью] Божьей верю, что оно дошло.

А четвертого декабря я отбыл из святого, престола и проехал до Акулиса. А три-четыре дня спустя прибыл ереванский хан вместе с юзбаши, армянскими и турецкими ага и кетхудами, а с ним и калантар и мелик. Отправившись вместе из Акулиса, 3 января мы едва прибыли в как бы раскаленную Муганскую степь, там, где Аракс сливается с рекой Курой, близ Шемахи, на расстоянии одного дня пути [до нее].

Там, в тростниковых шалашах, на берегу Аракса, мы, бедные, жалкие, лишенные всякой духовной радости, отпраздновали Рождество и Водосвятие, без церкви и литургии.

А могущественный хан отправился из Тифлиса в сторону гор [воевать с] лезгинами и 11 января с победой прибыл в лагерь [на Мугани].

И явившись к нему на другой день и поздравив с прибытием, преподнесли мы подарки: коней, мулов и то, что каждый из нас приготовил. И после [того, как он] утешил нас, то есть сказал: «Добро пожаловать!», «Сколько, дней вы ехали [сюда]?», «Сколько дней вы здесь?», он велел диван-беги, который был его наперсником и родственником: «Предоставьте халифе-баба хорошее место, чтобы он сидел». И сказал мне: «Ты — мурахас, халифа», то есть: ты свободен, ступай к себе в шатер и отдыхай, не заботься о разных делах.

После этого стали день за днем прибывать со всех сторон: из дальнего Хорасана, из Герата, из Мазандарана, из Машада, из стороны Кананиев, из Баку, из Артавила, Атрпатакана, Грузии, из Тавриза и из других мест; [они] съехались, собрались, скопились [там] до своего байрама.

И установил премудрый хан, чтобы ежедневно в третьем часу поочереди являлись к нему на селам. И близ его жилища установили длинные тростниковые палатки, [длиною] в 10, 15 и 20 обхватов и шириною в два обхвата, и вот прибывшие из каждого города сидели в одной палатке вместе со своими согражданами. И все мы очень рано шли в установленное место, и в третьем часу могущественный хан выходил из своих покоев. И [после того, как] чавуши сотворяли молитву, все шли по очереди, проходили перед ним, склоняя головы, безмолвно приветствовали [его] и выходили.

И ибо место, где восседал хан, было построенным из дерева дворцом, крыша была покрыта досками, а ограда была сделана из тростника, а также жилище жен его; стена и жилища были огорожены тростниковой оградой. Было много и шатров, а наше жилище [находилось] в стороне от лагеря, в получасе езды; [там] было построено более 500 шалашей. Там хотели поселить некоторых из прибывших ханов. Но так как [эти шалаши] находились вдали от жилища хана, не позволили [помещать там прибывающий ханов], а поселили их в окрестностях [жилища] хана.

А Муганская степь — обширное, просторное и восхитительное поле, которое хороший всадник не смог бы объехать в течение тридцати дней. [Вокруг все] ровно, и если кто-нибудь положит на землю яблоко, то оно будет видно издали. И в этой бескрайней степи нет вовсе [ни] камня или подобия камня, в декабре и январе густая трава зеленеет, а овцы рожают достаточно много ягнят, и многие из ягнят выросли, как [это] бывает у вас [в дни] Хидирилиаза. Но холод также был сильным, и мы очень страдали от холода. Если бы на берегу Аракса не было дров, мы бы все заболели и умерли.

А в день арифэ внутри тростниковой ограды, около дворца хана, разбили большой шатер, который позаботились и доставили из Казвина. Длина шатра была равна 110 аршинам, ширина — 50 алаби, высота — 18 алаби, с куполообразным верхом, а внутри было 12 столбов, а над каждым столбом серебряная скоба, подобно арбузу средних размеров, с таким знаком (. Шатер снаружи был темно-пурпурового цвета, с двойной обивкой: извне сплошное полотно, снизу — клетчатое со сборкой, а внутри — из гилянского вышитого шелка.

[Великий хан] велел всем идти и осмотреть [шатер]. Пошли и мы, вошли в шатер и развлеклись.

А в день их байрама [великий хан] устроил в шатре меджлис своих вельмож. Там в шатре находился Кендж-Али-паша Османский, который был посланником саракинцев, а также русский посланник, т. е. московский посол. Пригласили и меня среди них. И они говорили то, что думали.

И затем раздали розовую воду. И затем — сладкий шербет в золотых стаканах, и обходили [собравшихся] с двумя золотыми и двумя серебряными кадилами, куря благовония. И разные гусаны и среди них танцовщики, которые были смиреннейшими детьми, играли в течение часа. И затем мы встали и пошли в свои жилища.

А на другой день, мы, по нашему обычаю, вновь пошли на селам. И нас не повели к нему, а приказали: «Пусть каждый из вас сядет в поле отдельно со своими согражданами, ибо нам нужно кое-что приказать вам».

Спустя немного [времени] пришли семеро ханских вельмож и, призвав по очереди прибывших из каждого города, сказали: «Великий хан повелел, чтобы вы пошли и посовещались друг с другом, и нашли бы кого-нибудь, который смог бы управлять вами и землей, ибо я ослабел и утомился, — [говорил хан], — и больше не могу выдержать тягот войны. Но я поеду и поселюсь в своем замке и буду молиться за себя и за вас. Вот вам три часа [времени]: совещайтесь и придите в девятом часу и ответьте».

И так нас отпустили и мы направились в свои жилища.

А в девятом часу, и даже раньше, из-за наших опасений, мы поспешно прибыли и снова сели группами, пока не пришли те прежние семь мужей, и по очереди спрашивали [жителей каждого] города: «Кого нашли?» Или же: «Вы выбрали?». А все ответили: «Мы не нашли никого, кто был бы лучше, счастливее, способнее хана, и не хотим больше искать. И если он отступается от нас, мы не выпустим из рук его ног и пол его одежды. Но он владыка наш и обязан властвовать [над нами], ибо он спас нас от врагов и очистил страну от вредителей, а нас с нашими семьями вырвал из рук поработителей. Нам невозможно обойтись без него. А если он желает покинуть нас и нашу землю и удалиться, то пусть либо возьмет нас с собой в Хорасан, либо перебьет всех нас».

И нас отпустили, и мы пошли на свои места.

А на следующий день мы вновь пошли в то же место совещания. И вновь пришли те семь мужей и так же, как и в предыдущие дни, по очереди разместили перед собой [прибывших из различных] городов и сказали, говоря: «Повеление великого хана гласит: «Так как вы не позволили мне исполнить свое намерение и желаете, [чтобы] я властвовал [над] вами, я требую от вас этих трех вещей:

Во-первых, прекратите проклинать Омара и Османа. И в протоколе подтвердите, что не будете произносить этих проклятий и в будущем не утвердите [их] вновь. Подкрепите это проклятием тому, [кто нарушит это требование]. Ибо причиною распрей между двумя нашими народами, османским и персидским, является произнесение этого проклятия, и оно не записано в нашем Коране и не является повелением пророка нашего и не является законом среди нас, а придумано некоторыми мужами, беспутными софта. И вот по этой причине было столько кровопролитий и пленения и разрушений [на земле].

И, во-вторых, дайте обет и подтвердите протоколом, что если объявится шах или дети его, не помогайте ему и не держите его среди вас; а если окажетесь виновными в этом, то вы будете истреблены мечами, а ваше имущество и ваши семьи будут разграблены.

И, в-третьих, обходитесь со мной, а после моей смерти с моими детьми, с моей семьей, чистосердечно и [будьте] покорны и не восставайте. И если нарушите обет свой, то да будете вы достойны смерти. И вы должны также клятвою подтвердить это».

И все единодушно обещали и обязались исполнить повеление.

И нас отпустили. Мы отправились в свои жилища.

И затем написали договор, вновь и вновь исправляли его, до тех пор, пока [договор] не стал соответствовать желанию могущественного хана. И прибывшие [сюда] вельможи каждого города стали скреплять [договор] печатями: из одних [городов] по 50, из других — по 30, 20, 10, из одних — больше, из других меньше; и завершили и взяли [договор] и поместили у себя. И вот все совершилось и все завершилось. И через десять дней он вступит во власть и совершится джулус. Ибо из-за чеканов [монет] и печати, ручка которой не готова, ожидает, когда окончится изготовление печати и чеканы [монет].

И ходит молва, что он не желает, чтобы его называли шахом, а звание шаха вовсе отменил, и никто не может упомянуть [звание шаха] или называть шахом ни его, ни прежнего. Но повелел [он], чтобы его называли Валинематом. И на монете с одной стороны [изображена] тура, подобная золотому орешку, в середине — имя Надир, а на другой стороне монеты — [название] города, где отчеканена монета.

И кажется, сегодня или завтра Валинемат отправит пашу — посланника, т. е. Кэндж-Али-пашу, вместе с Абдул-Баги-ханом, туда к султану. Пусть Господь Бог [сделает так], чтобы это дело имело бы хорошие последствия. Аминь!

А затем [Валинемат] стал по очереди облачать в хила прибывших ханов, начав с хорасанских и кончая атрпатаканскими, а затем — [прибывших из] Ереванской области.

И хотя месяц назад прислал мне два омофора и одну палицу, (мне кажется, что это привезли из Грузии), и один из омофоров был очень драгоценным и стоил 50 туманов и даже больше, а стоимость другого составляла третью часть этой [суммы], и вновь в день сретения, когда очередь дошла до ереванцев, он послал мне через своих служащих халат, то есть: черный, но драгоценный мендил, тяжелую златотканую кабу и тяжелый черкесский [пояс]. И принесли мне, доставили [это] в мое жилище. Так многие были облачены в хила. Как мне кажется, раздали более 1000 халатов.

И халаты надевали по крайней мере [в течение] трех дней и шли к нему на селам. И увидев меня, [Валинемат] умилился и сказал своим вельможам, говоря: «Я сомневался в том, что Халифа сможет повязать мендилом свою голову, ибо он не снимает черного[55] с головы». И когда увидел, что я обернул [мендилом] свой клобук, он очень обрадовался и сказал, говоря: «Как красиво! Как это идет к черному на голове!».

И три дня спустя отпустил нас и [позволил нам] всем отправиться каждому в свои места. Все разъехались, преисполненные великого восхищения.

Дай Бог, чтобы все пришло к хорошему концу! Аминь!

Написано в Муганской степи 20 февраля 1736 г. И вот на 24-й день Луны [Валинемат] взойдет на престол, ибо печать и чекан для монет уже готовы. Образцы [надписей] прилагаю к посланию, дабы ни у кого не было сомнения. Довольно!

На чекане для монеты

Приложил к золоту печать, возвещая миру свое воцарение.

Счастливый, имеющий славу Александра царь веры Надиркули.

На печати

Поскольку кольцо государства и религии исчезло со своего места, господь[56] вновь утвердил его именем иранского Надира[57].

Фатихламэ

Царь Иранских стран, Божья тень, редкостный в наше время. Фатэ![58]

Примечания

1

Исай XL., 13.

2

I Царств. II, 7.

3

Премудр. гл. IX, 16.

4

Римлян VIII, 28.

5

храм. — Пер.

6

то есть Спасителя. — Пер.

7

В оригинале эти слова Надира приведены армянскими буквами на азербайджанском языке

8

В оригинале эти слова Надира приведены армянскими буквами на азербайджанском языке

9

В оригинале ответ Кретаци приведен армянскими буквами на азербайджанском языке

10

Аббас I. — Пер.

11

т. е. имущество. — Пер.

12

т. е. принявшие мусульманство. — Пер.

13

Это, вроде бы означает: да будет благополучен дом твой, будь здоров

14

бурдюки. — Пер.

15

персы. — Пер.

16

впадина. — Пер.

17

В одних рукописях — в Венской ? 840 и ? 2722 Матенадарана — говорится: «звали Абдулбаши»; в ? 2622 Матенадарана — «звали Абдулбали». В остальных рукописях имя хана пропущено. Пропущено имя и в рукописи, которая легла в основу данного перевода.

18

В оригинале это высказывание Надира приведено армянскими буквами на азербайджанском языке

19

кетхуды. — Пер.

20

В оригинале эти слова Кретаци приведены армянскими буквами на азербайджанском языке

21

В оригинале этот ответ приведен армянскими буквами на азербайджанском языке

22

Псалом CXXXVI, 2

23

В оригинале эти слова Надира приведены армянскими буквами на азербайджанском языке

24

В оригинале этот отрывок приведен армянскими буквами на азербайджанском языке

25

В оригинале этот отрывок также приведен армянскими буквами на азербайджанском языке

26

В оригинале обе эти фразы приведены армянскими буквами на азербайджанском языке

27

хана. — Пер

28

Лук. XXIV, 12

29

Иоанн XX, 3-4

30

Лук. XXIV, 42-43

31

Иоанн XX, 26-29

32

Иоанн XXI, 1-13

33

хана. — Пер.

34

Ср. Притч. XXI, 1.

35

В оригинале все высказывания Надира, содержащиеся в этой главе, приведены армянскими буквами на азербайджанском языке

36

В оригинале стихотворение приведено армянскими буквами на персидском языке. Нами дан подстрочный перевод

37

Повинуюсь! — Пер.

38

В оригинале диалог и высказывание Мирза-Мумина приведены армянскими буквами на азербайджанском языке

39

воинов. — Пер.

40

В оригинале это высказывание Надира приведено армянскими буквами на азербайджанском языке

41

наиб. — Пер.

42

Псал CI, 7

43

Псал CI, 8

44

В тексте мысль не закончена. Очевидно, далее должно быть: «Состоялся джулус» — Пер.

45

В оригинале молитвы чавушев приведены армянскими буквами на азербайджанском языке

46

Мецахраш — празднуется в воскресенье, на 42-й день пасхи

47

князья. — Пер.

48

Надира. — Пер.

49

Ибрагим-хану. — Пер.

50

Давидом. — Пер.

51

мирзы Рази. — Пер.

52

враг. — Пер.

53

Притч XXVI, 25

54

В издании 1870 г. — патриарху Константинопольскому

55

клобука — Пер.

56

аллах — Пер.

57

Надир (перс.) — редкость, нечто уникальное

58

В оригинале стихотворные надписи на чекане для монеты и на печати, а также фатихламэ приведены армянскими буквами на персидском языке

Content

Абраам Кретаци
Краткое повествование

Глава II. О пребывании в Эчмиадзине в течение нескольких дней приехавших со мною и отправлении их в монастырь св. Карапета

Глава III. О том, как мы со святейшим посетили монастыри, находящиеся близ св. Эчмиадзина. О том, как освятили вновь воздвигнутый алтарь св. Карапета в Ованаванке

Глава IV. О том, как я вторично поехал один в скит

Глава V. О моем паломничестве в дальние монастыри Араратской области

Глава VI. О прибытии моем в Эчмиадзин, о болезни католикоса, его кончине и погребении

Глава VII. О том, как мубашир вторично приехал и насильно повез меня в Ереван; о том, как возложили на меня тяжкое бремя

Глава VIII. О том, как я управлял конгрегацией и служил святому престолу и о том, как Тахмас с войском перезимовал в Карсе

Глава IX. О наступлении Тахмас-хана на Карс через области Лори и Казах

Глава X. О продвижении хана в сторону Арарата и о том, как я поехал ему навстречу

Глава XI. О посещении ханом святого Эчмиадзина

Глава XII. О том, как послал и своих ближних в монастырь, а затем отправился в Паракар и Егвард

Глава XIII. О том, как отправил пленников и тяжести армии в Тавриз по побережью Гегамского озера

Глава XIV. О сражении, имевшем место на Егвардском поле, и о разгроме османцев персами

Глава XV. О том, как я поехал к великому хану, проезжая среди трупов

Глава XVI. О том, как хан с войском поднялся на вершины гор в окрестностях св. Гегарда и Горадары и, спустя два месяца, спустился с гор и пошел на Карс

Глава XVII. О том, как я, проводив хана, вернулся в Эчмиадзин. Об осаде Карской крепости; о том, как персы отвели реку и хан поехал в Тифлис и пригласил нас туда

Глава XVIII. О том, как мы предстали перед ханом в Тифлисе, как он утешал нас и препоручил меня и святой Эчмиадзин ереванскому хану и пожаловал нужные рагамы

Глава XIX. О том, как уехал наш ереванский хан, а я остался в Тифлисе, как я старался спасти тифлисских и араратских армян, и, с помощью Божьей, тифлисцы спаслись

Глава XX. О том, как я просил открыть зарапхану для изготовления хотя бы медных денег, если не окажется серебра, и, если найдется в Санаине, Ахпате и Агарцине

Глава XXI. О том, как я приехал в Эчмиадзин и направился в Ереван, чтобы поздравить ереванского хана, и о том, как могущественный Тахмас-хан пригласил нас в Муганскую степь

Глава XXII. О том, как я с ереванским ханом ехал в Муганскую степь

Глава XXIII. О праздновании Рождества и совершении обряда Водосвятия в Муганской степи на берегу Аракса, в лагере, когда наступил 1185 (1736) год

Глава XXIV. О том, как я направился в сторону Тузаха и немедленно вернулся. О прибытии Валинемата

Глава XXV. О том, как мы предстали перед великим ханом, преподнесли ему дары, беседовали с ним, и он обнадежил нас

Глава XXVI. О посещении мною шатра нахичеванцев, то есть господина Аствацатура, господина Харисомоса и господина Степана и о том, как я размышлял с ними о надлежащих делах.

Глава XXVII. Описание шатра, который привезли из Казвина, и о том, каков он. О том, как установили, мы ежедневно являлись на селам к великому хану. О том, как приходившим на селам ежедневно готовили места для сидения

Глава XXVIII. О том, как ежедневно из отдаленных местностей прибывало в Муганскую степь бесчисленное множество людей разного ранга

Глава XXIX. Рассказ о Муганской степи, об Араксе: откуда он вытекает и где кончается

Глава XXX. О распределении палаток среди приезжих и порядке дивана. О том, как стоят сыновья и племянники, ханы, о построении воинов, которые всегда стоят во время дивана со своими знаменами напротив и об их количестве. Описание джазаирчи и их огнестрельного оружия

Глава XXXI. О том, как вновь разбили большой шатер, и селаме в день арифэ

Глава XXXII. О том, как подготовили и расставили приглашенных. , как они должны были шествовать в большой шатер и предстать перед ханом

Глава XXXIII. О селаме в день байрама. О церемониях и почестях. О том, как великий хан почтил прибывших ханов, и меня с ними, сладким шербетом, розовой водой и благовониями

Глава XXXIV. О том, как на второй день байрама нас вывели в поле вне лагеря и велели совещаться друг с другом и избрать кого-нибудь, кто мог бы управлять персидской страной и быть главою над всеми

Глава XXXV. О том, как мы собрались, совещались и рано трех вещей

Глава XXXVI. О том, как не выпускал из рук их и страну

Глава XXXVII. О том, как скрепили печатями протокол. О том, как просили его царствовать и о тех условиях, которые он просил утвердить в протоколе. О том, как он препоручил меня ереванскому хану

Глава XXXVIII. О раздаче халатов сперва в его присутствии знатным ханам, а затем другим руками сандухтара; и о прислал мне халат в мою обитель

Глава XXXIX. О том, как, облачившись в хила, прошли мы перед ним, приветствовали, поздравили и благодарили

Глава XL. О том, как я получил рагамы, которые я просил. О том, как Валинемат призвал нас пред лице свое, и после того, как он давал превосходные наставления, вновь препоручил меня ереванским забитам

Глава XLI. О том, как мы поехали к Ибрагим-хану и Пир-Махмад-хану. О том, как отправились приехавшие из Еревана, а я остался один

Глава XLII. О том, как я остался один в степи среди множества тростниковых шалашей, и о пленниках, которых я группами отправил в разные места

Глава XLIII. О том, как я отправился в Тузах. сына Валинемата Ризакули-хана в Хорасан

Глава XLIV. О воцарении Валинемата и роскоши

Глава XLV. О раздаче только что отчеканенных золотых . О пожаловании некоторым новых халатов и о мехтерхана: что она собою представляет?

Глава XLVI. О дуа, которую произносят чавуши, когда Валинемат входит в диван и когда садится на коня, и о количестве войск

Глава XLVII. О том, через какие места прибыл я к святому престолу и о том, куда я направился для посещения монастырей и для паломничества, и о том, как я видел их, исследовал и созерцал страну и положение населения

Глава XLVIII. О том, как я поехал на паломничество сначала в великий скит Аранц, который находится ниже монастыря и скита Танаат

Глава XLIX. О том, как забиты, юзбаши, ага, калантары и мелики Араратской области отправились в Тавриз, поздравить Ибрагим-хана с приездом и спахсаларством, а также представить отчет о доходах царского дивана

Глава L. О том, как Ибрагим-хан по приказу царя, брата своего, пригласил меня в Тавриз и вместе мирзу и калантара

Глава LI. Об истории нахичеванского Мирза-Рази, который был векилом и забитом в Нахичеванской области, об астапатской девушке, которую его нокяр насильственно увез и, отуречив в кябин, привез в Мугань. О том, как я взял ее с помощью Божьей назад и, вновь обратив в армянскую веру, обвенчал с юношей-христианином

Глава LII. О том, как Ибрагим-хан чествовал нас за своим столом утром и вечером, а на следующее утро облачил в дорогой халат

Глава LIII. О том, как я вернулся из Тавриза к святому престолу, как нахичеванский векил, который является наибом, чествовал нас: как мы были у него в гостях

Кондак католикоса Абраама Кретаци

Примечания