Дэшил Хэммет

•

СТЕКЛЯННЫЙ КЛЮЧ

Глава первая

ТРУП НА КИТАЙСКОЙ УЛИЦЕ

I

Зеленые кости закувыркались по зеленому сукну, ударились о борт стола и отскочили назад. Одна сразу же остановилась, на ее верхней грани было шесть белых крапинок — два ровных рядка. Другая покатилась к центру. Когда она замерла, на ней белела одна-единственная точка.

Нед Бомонт тихо хмыкнул. Счастливчики собрали со стола деньги.

Гарри Слосс сгреб кости широкой волосатой рукой и подбросил их на ладони.

— Ставлю четвертной. — Он швырнул на стол две бумажки.

— Задайте ему жару, ребята, — сказал Нед Бомонт. — А мне пора подзаправиться. — Он пересек бильярдную и в дверях столкнулся с Уолтером Айвенсом. — Привет, Уолт! — Нед кивнул и хотел пройти, но Айвенс схватил его за локоть.

— Т-т-ы г-г-говорил с П-п-полем? — Когда Айвенс произнес «П-п-полем», с его губ брызнула тонкая струйка слюны.

— Я как раз иду к нему. — Голубые глаза на круглом белом лице Айвенса было заблестели, но Нед, сузив глаза, добавил: — Особенно ни на что не рассчитывай. Вот если бы ты мог немного обождать…

У Айвенса дрогнул подбородок.

— Н-н-о она д-д-должна родить в с-с-следующем месяце.

В темных глазах Неда промелькнуло удивление. Он высвободил свой локоть из руки коротышки Айвенса и отступил. Уголок рта под черными усиками дернулся.

— Сейчас трудное время, Уолт… В общем, лучше ни на что не рассчитывать до ноября. — Его глаза опять стали узкими и настороженными.

— Н-но, если т-ты ему с-скажешь…

— Я ему объясню все в самом наилучшем виде. Да ты ведь знаешь, он бы для тебя все сделал, но только сейчас у него самого положение не из легких. — Нед пожал плечами, лицо его помрачнело, лишь блестящие глаза попрежнему смотрели зорко и настороженно.

Айвенс облизнул губы и часто заморгал, потом глубоко вздохнул и, прижав руки к груди, попросил:

— Иди, я п-подожду т-тебя з-здесь.

II

Закурив тонкую, в зеленых крапинках сигарету, Нед Бомонт пошел наверх. На площадке второго этажа у портрета губернатора он свернул в коридор и постучал в широкую дубовую дверь в самом его конце.

Услыхав «Войдите!», он толкнул дверь и вошел.

Поль Мэдвиг был один. Он стоял у окна спиной к двери, руки в карманах брюк, и смотрел вниз на темную Китайскую улицу.

— А, вот и ты! — не спеша повернувшись, сказал он.

Полю Мэдвигу было сорок пять лет. Такой же высокий и крепкий, как Нед, он был фунтов на сорок тяжелее. Крупные, грубоватые черты румяного, по-своему красивого лица обрамляли светлые, гладко зачесанные волосы, разделенные посередине пробором. Одевался он, пожалуй, слишком франтовато, но костюмы его всегда были отлично сшиты, и он умел их носить.

Нед закрыл дверь.

— Одолжи мне денег, — попросил он.

Мэдвиг вынул из внутреннего кармана большой коричневый бумажник.

— Сколько?

— Пару сотен.

Мэдвиг дал ему одну стодолларовую бумажку, пять двадцатидолларовых и спросил:

— Кости?

— Да. — Нед положил деньги в карман. — Спасибо.

— Давненько ты не выигрывал, а? — Мэдвиг опять засунул руки в карманы брюк.

— Не так уж давно — месяц или полтора.

Мэдвиг улыбнулся:

— Срок немалый.

— Только не для меня. — В голосе Неда послышалось легкое раздражение.

Мэдвиг побренчал в кармане монетами.

— Как сегодня, крупная игра? — Он присел на угол стола и посмотрел на свои блестящие ботинки.

Нед с любопытством взглянул на белокурого Мэдвига и покачал головой.

— По мелочи. — Он подошел к окну. Над домами напротив нависло тяжелое, черное небо. Пройдя за спиной Мэдвига к телефону, Нед набрал номер.

— Привет, Верни, это Нед. Почем сегодня Пегги О'Тул?.. И это все?.. Ладно, поставь за меня по пятьсот в каждом… Еще бы… Бьюсь об заклад, что будет дождь, а если так, она как пить дать обштопает Крематория… Ладно, заметано. Я согласен, давай подороже… Пока!.. — Он положил трубку и снова повернулся к Мэдвигу.

— Почему бы тебе не переждать, раз уж ты попал в полосу невезенья? — спросил Мэдвиг.

Нед ухмыльнулся.

— Так будет еще хуже, — только затянет дело. Мне бы и сейчас не надо распыляться, а поставить все полторы тысячи в одном заезде. Проиграл бы — и дело с концом.

Мэдвиг засмеялся и поднял голову.

— Для этого надо характер иметь и выдержку.

Уголки губ Неда, а за ними и усики поползли вниз.

— А я смогу выдержать все, что надо, — ответил он на пути к двери.

Он уже взялся за ручку, когда раздался серьезный голос Мэдвига:

— Да, пожалуй, ты сможешь, Нед.

Нед обернулся.

— Что смогу? — спросил он раздраженно.

Мэдвиг перевел взгляд на окно.

— Все выдержать.

Нед пристально посмотрел на отвернувшегося Мэдвига. Тот неловко поежился под его взглядом и опять забренчал монетами в кармане. Тогда Нед изобразил на лице величайшее недоумение.

— Кто? Я?

Мэдвиг покраснел, привстал со стола и шагнул к Неду.

— Иди ты к черту, — сказал он.

Нед рассмеялся.

Застенчиво ухмыльнулся и Мэдвиг. Потом он вытер лицо платком с зеленой каймой и спросил:

— Почему ты не заходишь? Ма вчера сказала, что не видела тебя почти месяц.

— Может быть, забегу на этой неделе, как-нибудь вечерком.

— Обязательно, ты же знаешь, как она тебя любит. Приходи ужинать. — Мэдвиг спрятал платок.

Следя за Мэдвигом уголком глаза, Нед снова медленно двинулся к двери. Уже положив ладонь на дверную ручку, он спросил:

— Ради этого ты хотел меня видеть?

Мэдвиг нахмурился.

— Да, то есть… — Он откашлялся. — Ну… в общем, есть кое-что еще. — Наконец ему удалось справиться со своим смущением, он снова заговорил уверенно: — Ты больше меня понимаешь в таких вещах. В среду день рождения мисс Генри. Как ты думаешь, что мне ей подарить?

Нед отпустил ручку. Когда он опять стоял перед Мэдвигом, — в его глазах уже не было удивления. Выпустив облако дыма, он спросил:

— Они что-нибудь устраивают?

— Да.

— Тебя пригласили?

Мэдвиг покачал головой.

— Нет, но я там обедаю завтра вечером.

Нед посмотрел на сигару, потом снова поднял глаза на Мэдвига.

— Ты хочешь поддержать сенатора, Поль?

— Да, наверное, мы его поддержим.

Когда Нед задал следующий вопрос, улыбка его была такой же сладкой, как и голос:

— Зачем?

Мэдвиг улыбнулся.

— Если мы его поддержим, он в два счета победит Роуна, а тогда с его помощью мы без сучка без задоринки протащим весь наш список.

Нед затянулся и все так же сладко спросил:

— Без тебя, — он сделал ударение на местоимении, — смог бы без тебя сенатор проскочить на этот раз?

— Ни за что, — уверенно сказал Мэдвиг.

После небольшой паузы Нед снова задал вопрос:

— Он это знает?

— Уж кому это и знать, как не ему? А если бы и не знал… Да что с тобой, Нед? Какого черта!

Нед презрительно усмехнулся.

— Если бы он не понимал, тебя бы туда завтра не пригласили?

— Да что с тобой, Нед? Какого черта! — нахмурившись, повторил Мэдвиг.

Нед вынул изо рта сигару. Ее кончик был изжеван.

— Да нет, все в порядке. — На его лице появилось задумчивое выражение. — Ты считаешь, что нашему списку нужна его поддержка?

— Поддержка никогда не помешает, — небрежно бросил Мэдвиг. — Конечно, мы и без его помощи справились бы.

— Ты ему что-нибудь обещал?

Мэдвиг поджал губы.

— Все уже улажено.

Нед побледнел и опустил голову. Глядя на Мэдвига исподлобья, он сказал:

— Брось его, Поль. — Голос его звучал хрипло, приглушенно. — Пускай тонет.

Мэдвиг подбоченился.

— Вот это да, черт возьми! — удивленно воскликнул он.

Нед подошел к столу и тонкими дрожащими пальцами положил тлеющий кончик сигары в медную чеканную чашу.

Мэдвиг с нежностью смотрел ему в спину. Затем, когда тот повернулся, спросил:

— Что на тебя находит, Нед? То вроде все в порядке, то без всякой причины ты лезешь в бутылку.

Нед поморщился.

— Ладно, забудь об этом, — сказал он и тут же снова набросился на Мэдвига: — Ты думаешь, он будет плясать под твою дуду, когда его переизберут?

— Я с ним управлюсь. — В голосе Мэдвига была уверенность.

— Может быть, и так, но только не забывай, что ему ни разу в жизни не приходилось проигрывать.

Мэдвиг согласно кивнул.

— Конечно, вот поэтому нам и надо его держаться.

— Нет, Поль, — убеждал Нед. — Совсем наоборот. Ты сам подумай как следует, пошевели, мозгами. Скажи, эта красотка блондинка, его дочка, крепко подцепила тебя на крючок?

— Я собираюсь жениться на мисс Генри, — сказал Мэдвиг.

Нед округлил губы, как бы собираясь присвистнуть, но так и не свистнул. Его глаза сузились.

— Это одно из условий сделки?

Мэдвиг хитро ухмыльнулся.

— Кроме тебя и меня, об этом никто не знает.

На впалых щеках Неда выступили красные пятна. Он улыбнулся своей самой очаровательной улыбкой.

— На меня ты можешь положиться, — сказал он, — я трепаться не буду. Но мой тебе совет: если тебе этого действительно так хочется, заставь их составить письменное обязательство, заверить его у нотариуса и внести солидную сумму в обеспечение неустойки, а того лучше — требуй, чтобы свадьбу сыграли до выборов. Тогда ты хоть будешь уверен в своем фунте мяса или… сколько она там весит?

Мэдвиг переступил с ноги на ногу. Не поднимая на Неда глаз, он сказал:

— Не понимаю, какого черта ты говоришь о сенаторе как о каком-нибудь бандюге. Он джентльмен и…

— Вот именно. Ты можешь прочесть об этом в журнале «Пост»: «Один из немногих аристократов, оставшихся на американской политической арене». И дочка его — аристократка. Поэтому я тебя и предупреждаю: пришей рубашку к брюкам, когда пойдешь к ним, а не то вернешься без штанов. Ты для них низшая форма животной жизни, и правила этики на тебя не распространяются.

Мэдвиг вздохнул.

— Брось, Нед. Чего ты так…

Но Нед что-то вспомнил. Глаза его злобно засверкали.

— Генри тоже аристократ, и ты, вероятно, именно поэтому запретил Опаль с ним хороводиться. А что получится, когда ты женишься на его сестре и он твоей дочери станет родственничком? Тогда он будет вправе снова к ней подкатиться?

Мэдвиг зевнул.

— Ты меня не так понял, Нед, — сказал он. — Я тебя обо всем этом не спрашивал. Я только хотел посоветоваться насчет подарка для мисс Генри.

Нед помрачнел.

— У тебя с ней далеко зашло? — спросил он бесстрастно.

— Заходить-то нечему. Я там был, наверное, раз шесть, к сенатору приходил. Иногда видел ее, иногда нет, кругом всегда люди, «здравствуйте» или «до свидания», вот и все. У меня как-то еще не было случая поговорить с ней.

На секунду в глазах Неда вспыхнули веселые огоньки. Он пригладил усики ногтем большого пальца и спросил:

— Завтра ты первый раз там обедаешь?

— Да, хотя думаю — не в последний.

— А на день рождения тебя не пригласили?

— Нет. — Мэдвиг заколебался. — Еще нет.

— Тогда мой совет тебе вряд ли понравится.

— А все-таки? — спросил Мэдвиг с бесстрастным лицом.

— Не дари ей ничего.

— А, иди ты!

Нед пожал плечами.

— Дело твое. Ты спросил — я ответил.

— Но почему?

— Подарки дарят только в том случае, если уверены, что они будут приняты с удовольствием.

— Но ведь все любят их получать…

— Конечно, но здесь дело сложнее. Когда ты кому-нибудь что-нибудь даришь, ты как бы во всеуслышание заявляешь: я, мол, уверен, что этому человеку приятно получить от меня подарок.

— Я тебя понял. — Мэдвиг встал, потер рукой подбородок и нахмурился. — Наверное, ты прав. — Затем его лицо просветлело. — Но будь я проклят, если упущу этот случай.

— Хорошо, — быстро сказал Нед. — Ну тогда цветы или что-нибудь в этом роде.

— Цветы? О Господи… Да я хотел…

— Конечно, ты хотел подарить машину или пару ярдов жемчуга. Позже тебе еще представится такая возможность. Начни пока с небольшого.

Мэдвиг поморщился.

— Ты прав, Нед. В этих вещах ты лучше разбираешься. Так, значит, цветы.

— И не очень много, — бросил Нед и, не переводя дыхания, продолжал: — Уолт Айвенс повсюду трезвонит, что ты, мол, должен выцарапать его брата из тюрьмы.

— Так пусть знает: Тим не выйдет до конца выборов.

— Ты допустишь, чтобы был суд?

— Да, — сказал Мэдвиг и с раздражением добавил: — Ты отлично знаешь, что я ничего не могу поделать. Уладить эту историю сейчас, когда мы хотим переизбрать своих кандидатов, когда все женские клубы и организации и так готовы нам глотку перегрызть, — нет уж, лучше камень на шею — и в воду.

Нед криво усмехнулся:

— Что-то нас не очень-то беспокоили женские клубы, пока мы не связались с аристократами.

— А теперь беспокоят. — Глаза Мэдвига потемнели, стали непроницаемыми.

— Жена Тима родит в следующем месяце, — сказал Нед.

Мэдвиг шумно и нетерпеливо вздохнул.

— Мало мне без того хлопот, — пожаловался он. — Почему они об этих вещах не думают заранее, прежде чем попадут в беду? Нет у них мозгов, ни у одного из них нет.

— Зато у них есть голоса.

— В этом-то все и дело, — проворчал Мэдвиг. Он сердито уставился в пол, потом опять поднял голову. — Как только голоса будут подсчитаны, мы о нем позаботимся, а до тех пор ничего не выйдет.

— Ребятам это не нравится, — заметил Нед, искоса поглядывая на Мэдвига. — С мозгами там они или без мозгов, но они привыкли, чтоб о них заботились.

Мэдвиг сжал челюсти.

— Ну и что? — Его глаза, круглые, темно-синие, неотрывно следили за глазами Неда.

Улыбаясь, Нед ответил ровным голосом:

— Ты сам знаешь, не очень много надо, чтобы они начали говорить, что пока ты не спутался с сенатором, все было иначе.

— Дальше.

Нед продолжал тем же ровным голосом, с той же улыбкой:

— А начав с этого, они быстро допрут, что Шед О'Рори до сих пор заботится о своих ребятах.

Мэдвиг, слушавший его очень внимательно, сказал:

— Я знаю, что могу на тебя положиться, Нед, и уверен, что ты сумеешь заткнуть болтунам рот.

Некоторое время они молча смотрели друг другу в глаза. Прервал молчание Нед:

— Если мы позаботимся о жене Тима и о его ребенке, это поможет.

— Правильно. — Мэдвиг опустил подбородок, и глаза его посветлели. — Проследи за этим. Хорошо? Пусть они ни в чем не нуждаются.

III

Уолтер Айвенс ждал Неда Бомонта внизу. Глаза его блестели надеждой.

— Ну, чт-то он с-сказал?

— Ничего не выйдет, как я и говорил. После выборов будет сделано все, чтобы Тим вышел, а пока придется обождать.

Уолтер Айвенс уныло опустил голову, у него вырвался хриплый, низкий звук.

Нед положил ему на плечо руку.

— Не повезло. Никто лучше Поля этого не понимает, но сейчас он ничего не может сделать. Он просил передать, чтобы она не оплачивала счетов. Посылайте их ему — за квартиру, магазины, доктора и больницу.

Уолтер Айвенс резко вскинул голову и обеими руками схватил руку Неда. Его глаза увлажнились.

— Черт в-возьми, это здорово. Но хотелось бы, чтобы он п-помог Т-тиму.

— Ну, может, еще подвернется случай. — Нед высвободил руку, сказал: — Еще увидимся, — и, обойдя Айвенса, пошел к бильярдной.

В бильярдной никого не было.

Нед взял шляпу и пальто и вышел на улицу. Серые косые струйки дождя поливали асфальт. Нед улыбнулся.

— Давайте, давайте, милашки! Заработайте мне мои три тысячи двести пятьдесят долларов!

Он вернулся в холл и вызвал такси.

IV

Нед Бомонт отдернул руки от трупа и поднялся. Голова убитого сползла с обочины, и свет фонаря на углу улицы упал на его лицо. Убитый был молод. На лице его застыла маска гнева, еще подчеркнутая темным рубцом, наискось пересекавшим лоб от брови до светлых вьющихся волос.

Нед огляделся. По одну сторону как будто бы никого не было. По другую — за пару кварталов, у клуба «Бревенчатая хижина», — из машины вылезли два человека. Они оставили автомобиль у дверей и вошли внутрь.

Несколько секунд Нед рассматривал автомобиль, затем резко вскинул голову, посмотрел в другую сторону и вдруг стремительно прыгнул в тень ближайшего дерева. Он тяжело дышал, и хотя на лбу его поблескивали капельки пота, он вздрогнул и поднял воротник пальто.

Нед простоял в тени полминуты, держась рукой за дерево, затем направился решительно к «Бревенчатой хижине». Он шагал все быстрее и уже почти бежал, пригнувшись вперед, когда заметил на другой стороне улицы человека, идущего ему навстречу. Он тут же сбавил шаг. Человек на противоположной стороне, не успев поравняться с Недом, вошел в дом. Когда Нед подошел к «хижине», он уже взял себя в руки, хотя и был бледнее обычного. Не останавливаясь, он взглянул на пустой автомобиль, взбежал по ступенькам, освещенным двумя фонарями, и вошел в клуб.

Из гардероба вышли Гарри Слосс и еще кто-то. В середине холла они остановились и одновременно сказали:

— Привет, Нед.

Слосс добавил:

— Я слышал, ты огреб сегодня на Пегги О'Тул.

— Да.

— И много?

— Три двести.

Слосс облизнулся.

— Неплохо. Наверно, не прочь сегодня поиграть?

— Позже, может быть. Поль здесь?

— Не знаю. Мы только что пришли. Особенно не задерживайся. Я обещал своей девчонке, что вернусь пораньше.

— Хорошо. — Нед направился к вешалке. — Поль здесь? — спросил он у гардеробщика.

— Да, пришел минут десять назад.

Нед посмотрел на часы. Половина десятого. Он поднялся на второй этаж. Мэдвиг в вечернем костюме сидел у стола, держа, руку на телефоне.

Увидев Неда, он отдернул руку и спросил:

— Как дела, Нед? — Его большое красивое лицо было румяно и спокойно.

— Бывает хуже, — сказал Нед, закрывая за собой дверь. Он сел на стул возле Мэдвига. — Как прошел обед у Генри?

В уголках глаз Мэдвига появились веселые морщинки.

— Бывает хуже.

Нед обрезал кончик сигары. Не поднимая головы, он взглянул на Мэдвига.

— Тейлор там был? — Его спокойный голос как-то не вязался с дрожащими руками.

— На обеде его не было. Почему ты спрашиваешь?

Нед вытянул ноги, откинулся поудобнее на стуле и небрежно махнул рукой, в которой держал сигару.

— Он мертв. Лежит в канаве, на улице, неподалеку отсюда.

— Вот как? — невозмутимо откликнулся Мэдвиг.

Нед наклонился вперед. На его худых щеках выступили желваки. Сигара, тонко хрустнув, переломилась в его пальцах.

— Ты понял, что я сказал? — спросил он раздраженно.

Мэдвиг неторопливо кивнул.

— Ну?

— Что ну?

— Его же убили.

— Ну и что? Ты что хочешь, чтобы я забился в истерике? — спросил Мэдвиг.

Нед выпрямился.

— Так вот — мне звонить в полицию?

Мэдвиг вскинул брови.

— А что — они не знают?

Нед в упор смотрел на Мэдвига.

— Когда я его увидел, вокруг не было ни души. Прежде чем что-то предпринять, я хотел поговорить с тобой. Значит, я могу сказать, что нашел его?

Мэдвиг опустил брови.

— А почему бы и нет? — сказал он безразлично.

Нед встал, сделал два шага к телефону, остановился и снова повернулся к Мэдвигу. Медленно, подчеркивая слова, он произнес:

— Шляпы его там не было.

— Она ему теперь не понадобится. — Мэдвиг нахмурился. — Ну и дурак же ты, Нед, черт тебя побери!

— Один из нас наверняка дурак — это точно, — сказал Нед и пошел к телефону.

V

Убийство Тейлора Генри

На Китайской улице обнаружен труп сына сенатора.

Вчера вечером в начале одиннадцатого на Китайской улице близ Памела-авеню был найден мертвым Тейлор Генри, 26 лет, сын сенатора Ральфа Бэнкрофта Генри. Предполагают, что он стал жертвой грабителей.

Следователь Уильям Дж. Хупс заявил, что смерть молодого Генри наступила в результате пролома черепа и сотрясения мозга, явившихся следствием удара затылком об угол тротуара, после того как он был сбит ударом в лоб, нанесенным дубинкой или иным тупым предметом.

Первым, очевидно, обнаружил труп Нед Бомонт, проживающий в доме № 914 по Рэндал-авеню, который тут же пошел в клуб «Бревенчатая хижина», находящийся за два квартала от места происшествия, чтобы позвонить об этом в полицию. Однако до того, как ему удалось связаться с управлением, тело нашел полицейский Майкл Смит, который и сообщил о происшествии.

Начальник полиции Фредерик М. Рейни немедленно отдал распоряжение о задержании всех подозрительных лиц в городе и заявил, что полиция найдет убийцу или убийц, чего бы это ни стоило.

Родственники Тейлора Генри показали, что он вышел из дому около половины десятого и…

Нед отложил газету, допил оставшийся в чашке кофе, поставил чашку с блюдцем на столик рядом с кроватью и откинулся на подушки. Лицо у него было бледное и утомленное. Он натянул одеяло до шеи, заложил руки за голову и мрачно уставился на гравюру в простенке между окнами спальни.

Полчаса Нед лежал неподвижно, шевелились только веки. Потом он снова взял газету и еще раз прочел статью. Чем дальше он читал, тем более недовольным становилось его лицо. Отложив газету, он поднялся с кровати, медленно и лениво накинул черно-коричневый с мелким узором халат поверх белой пижамы, облегающей его худое тело, всунув ноги в коричневые домашние туфли и, слегка покашливая, вышел в столовую.

Это была большая комната в старинном стиле, с высоким потолком, широкими окнами, с огромным зеркалом над камином и обитой красным плюшем мебелью. Вынув из шкатулки на столе сигару, он сел в огромное кресло. Ноги его покоились в квадратном пятне позднего утреннего солнца, а дым сигары, подплывая к солнечному лучу, внезапно становился густым и плотным. Нед нахмурился и, вынув сигару, стал покусывать ногти.

В дверь постучали. Он настороженно выпрямился.

— Войдите!

Вошел официант в белой куртке.

— А, это вы! — протянул Нед разочарованно и опять откинулся на красный плюш кресла.

Официант прошел в спальню, вышел оттуда с подносом грязной посуды и удалился. Нед швырнул окурок в камин и направился в ванную. Когда он вымылся, побрился и оделся, его походка обрела обычную живость, а лицо посвежело.

VI

Было около полудня, когда Нед Бомонт, пройдя восемь кварталов, подошел к бледно-серому многоквартирному дому на Линк-стрит. Нажав кнопку, он подождал, пока щелкнет дверной замок, вошел в вестибюль и поднялся лифтом на седьмой этаж.

Он позвонил в шестьсот одиннадцатую квартиру. Дверь тут же распахнулась. На пороге стояла миниатюрная девушка лет девятнадцати с темными сердитыми глазами и бледным сердитым лицом.

— Привет! — она улыбнулась и приветливо махнула рукой, как бы извиняясь. Голос у нее был тонкий и пронзительный. Она была в меховой шубке, без шляпы. Коротко остриженные блестящие волосы черным шлемом лежали на ее круглой головке. В ушах девушки поблескивали сердоликовые сережки. Она отступила назад, пропуская его в прихожую.

— А Берни уже встал? — спросил Нед, входя.

Ее лицо снова исказила злоба.

— Грязный ублюдок! — взвизгнула она.

Нед, не оборачиваясь, захлопнул за собой дверь.

Девушка подошла к нему, схватила его за руки и начала их трясти.

— Знаешь, что я сделала ради этого подонка? — кричала она. — Я ушла из дома! Да еще из какого дома! Ушла от матери, от отца, который считал меня непорочной девой Марией! Они предупреждали меня, что он мерзавец. Все мне это говорили и были правы, а я, дура, не слушала. Теперь-то я знаю, что он такое. Он… — дальше пошли визгливые непристойности.

Нед, не двигаясь с места, угрюмо слушал девушку. Глаза у него стали совершенно больные. Когда, запыхавшись, она на секунду умолкла, он спросил:

— Так что же он сделал?

— Сделал? Он сбежал от меня, чтоб… — Конец фразы был нецензурным.

Нед дернулся. Он заставил себя улыбнуться, но улыбка получилась какая-то вымученная.

— Он ничего не просил передать мне?

Девушка лязгнула зубами и приблизилась к нему вплотную. Глаза ее округлились.

— Он вам что-нибудь должен?

— Я выиграл… — Он кашлянул. — Вчера в четвертом заезде я выиграл три тысячи двести долларов.

Она презрительно засмеялась.

— Попробуйте получить их теперь! Вот! — она протянула к нему руки. На левом мизинце блестело кольцо из сердолика. — И вот, — она потрогала свои сердоликовые сережки, — вот все, что он мне оставил! Из всех моих драгоценностей! Да и то потому, что они были на мне.

— И когда же это случилось? — спросил Нед странным, чужим голосом.

— Вчера вечером, хотя обнаружила я это только утром. Но вы не думайте, этот сукин сын еще пожалеет, что встретился со мной! — Она засунула руки за корсаж и поднесла к лицу Неда три смятые бумажки. Он потянулся было за ними, но она отдернула руку и шагнула назад.

Нед пожевал губами и опустил руку.

— Вы читали сегодня в газете о Тейлоре Генри? — спросила она возбужденно.

— Да. — Хотя Нед ответил довольно спокойно, его грудь бурно вздымалась.

— Знаете, что это? — Она опять протянула ему мятые бумажки.

Нед отрицательно покачал головой. Глаза его сузились и заблестели.

— Это долговые расписки Тейлора Генри, — заявила она торжествующе. — На тысячу двести долларов.

Нед хотел было что-то сказать, но сдержался, а когда наконец заговорил, его голос звучал совершенно бесстрастно:

— Теперь, когда он мертв, они не стоят ни черта.

Она снова сунула бумажки за корсаж и совсем близко подошла к нему.

— Слушайте, — сказала она, — они никогда ни черта не стоили. Поэтому он и мертв.

— Это твоя догадка?

— Как хотите, так и считайте. Мне-то что. Но только я вам вот что скажу: Берни позвонил Тейлору в прошлую пятницу и сказал, что дает ему три дня сроку.

Нед пригладил ногтем усики.

— А ты это не со злости? — спросил он осторожно.

Она скорчила гримасу.

— Конечно, меня злость берет. Оттого я и собираюсь отнести их в полицию. Но если вы думаете, что я вру, вы последний идиот.

Неда не так легко было убедить.

— Где ты их взяла?

— В сейфе. — Она кивнула своей блестящей головкой в сторону комнаты.

— Когда он вчера смылся?

— Не знаю. Я пришла домой в половине десятого и ждала его почти всю ночь. Только к утру я заподозрила неладное. Начала шарить по квартире и увидела, что он забрал все деньги до последнего цента и все мои драгоценности, кроме тех, что были на мне.

Нед снова пригладил усики ногтем большого пальца.

— Как ты думаешь, куда он мог поехать?

Она топнула ногой и, замахав кулаками, снова начала поносить сбежавшего Берни пронзительным, злым голосом.

— Хватит, — сказал Нед. Он крепко схватил ее за запястье. — Если ты только можешь что орать, так лучше отдай расписки мне, я сумею ими распорядиться.

Она вырвала руки и закричала:

— Ничего я вам не отдам! Никому я их не отдам, только полиции, черт бы вас всех побрал!

— Ладно, валяй. Только куда же все-таки он мог уехать, Ли?

Ли злобно ответила, что куда он уехал, она не знает, но зато хорошо знает, куда она послала бы его.

— Давай, давай! — сказал Нед устало. — Шуточки для нас сейчас первое дело. Думаешь, он вернулся в Нью-Йорк?

— Откуда я знаю? — Внезапно глаза ее забегали.

На щеках Неда выступили красные пятна.

— Ну, что ты еще придумала? — спросил он подозрительно.

— Ничего, — ответила она невинным голоском. — А почему вы спрашиваете?

Он наклонился к ней и заговорил серьезно, веско подчеркивая каждое слово:

— Не воображай, что тебе удастся утаить эти расписки от полиции, Ли. Этот номер не пройдет.

— А я и не думаю, — сказала она.

VII

Из аптеки, которая помещалась в первом этаже того же дома, Нед Бомонт позвонил по телефону. Он вызвал полицейский участок и попросил лейтенанта Дулана.

— Алло! Лейтенант Дулан? Я говорю по просьбе мисс Ли Уилшир. Она находится сейчас в квартире Верни Диспейна, Линк-стрит, 1666. Похоже, что Диспейн внезапно скрылся вчера вечером, оставив долговые расписки Тейлора Генри… Да так… И еще она говорит, что слышала, как пару дней назад он угрожал Тейлору… Да, она хочет вас видеть как можно скорее… Нет, нет, лучше приезжайте или кого-нибудь пришлите… Да… Это не имеет значения. Вы меня не знаете. Она попросила меня позвонить, потому что не хочет говорить из его квартиры… — С минуту он молча слушал, затем повесил трубку и вышел из аптеки.

VIII

Нед Бомонт подошел к аккуратному кирпичному домику в конце Темз-стрит и позвонил. Лицо молодой негритянки, открывшей ему дверь, расплылось в широкой, приветливой улыбке.

— Здравствуйте, мистер Бомонт! — сказала она, гостеприимно распахивая дверь.

— Привет, Джун. Есть кто-нибудь дома?

— Да, сэр, они обедают.

Он прошел в столовую, где за столом, покрытым белой в красную клетку скатертью, друг против друга сидели Поль Мэдвиг и его мать. Тут же стоял третий стул. Тарелка и серебряный прибор перед ним были пустыми.

У матери Поля Мэдвига, высокой худой женщины лет семидесяти с лишним, были светлые, тронутые сединой волосы. Ее голубые, ясные, такие же молодые, как у сына, глаза стали еще моложе, когда она увидела входящего Неда. Тем не менее она нахмурилась и сказала:

— Наконец-то! Никчемный ты мальчишка! Совсем забыл старуху!

В ответ Нед дерзко ухмыльнулся.

— Ладно, ма, я уже вырос, и у меня есть свои дела. — Он махнул рукой Мэдвигу: — Привет, Поль!

— Садись. Джун наскребет тебе чего-нибудь поесть, — сказал Мэдвиг.

Нед нагнулся над худой рукой миссис Мэдвиг, собираясь поцеловать ее, но старуха рассерженно отдернула руку:

— Где это ты научился таким фокусам?

— Я же сказал, что я вырос. — Нед повернулся к Мэдвигу. — Благодарю, я недавно позавтракал. — Он посмотрел на пустой стул. — А где Опаль?

— Она лежит. Ей нездоровится, — ответила миссис Мэдвиг.

Нед кивнул, немножко обождал и, глядя на Мэдвига, вежливо спросил:

— Ничего серьезного, надеюсь?

Мэдвиг покачал головой.

— Что-то голова болит. Перетанцевала, наверное.

— Хорош отец! Даже не знает, отчего у дочери болит голова, — вставила миссис Мэдвиг.

Вокруг глаз Мэдвига собрались морщинки.

— Ну, ма, веди себя прилично. — Он повернулся к Неду. — Что нового?

Нед сел на свободный стул.

— Берни Диспейн удрал вчера вечером с моим выигрышем.

Мэдвиг вытаращил глаза.

— В его квартире остались долговые расписки Тейлора Генри на тысячу двести долларов, — продолжал Нед.

Мэдвиг прищурился.

— Ли говорит, что он звонил Тейлору в пятницу и дал ему три дня сроку для уплаты.

Мэдвиг потер подбородок.

— Кто эта Ли?

— Девчонка Берни.

— А-а! — И, видя, что Нед молчит, Мэдвиг спросил: — Он не сказал, что собирается делать, если Тейлор не заплатит?

— Не знаю. — Нед положил руку на стол и наклонился к Мэдвигу. — Поль, сделай меня на время шерифом или еще каким-нибудь официальным лицом, а?

— О Господи! — воскликнул Мэдвиг, заморгав глазами. — Для чего тебе это?

— Я хочу найти этого парня. А с удостоверением мне будет легче. Меньше шансов влипнуть в историю.

Мэдвиг посмотрел на него с тревогой.

— Что это тебя так разобрало?

— А три тысячи двести пятьдесят долларов?

— Ну ладно, — сказал Мэдвиг медленно. — А вчера что тебе мешало жить, когда ты еще не знал, что тебя обчистят?

Нед нетерпеливо махнул рукой.

— Ты хочешь, чтобы я спотыкался о трупы, и глазом не моргнул при этом? — спросил он. — Но речь сейчас о другом. Это теперь не в счет. Теперь мне нужен тот парень. Я должен до него добраться. Должен. — Лицо его было бледным, жестким. Голос звучал серьезно: — Слушай, Поль! Дело не только в деньгах, хотя три двести на дороге не валяются. Но если бы их было всего пять долларов, ничего бы не изменилось. Два месяца подряд я проигрывал. Это меня чуть не доконало. На что я гожусь, если фортуна повернулась ко мне спиной? Но вот я выиграл — и вроде бы все в порядке. Можно задрать хвост трубой и снова чувствовать себя человеком, а не побитой собакой. Деньги — это тоже важно, но дело не в них, а в том, как я себя чувствовал. Я все проигрывал и проигрывал. Понимаешь? Я уверенность в себе потерял. И вот, когда я уже подумал, что избавился от этого наваждения, Берни задает стрекача. Я этого не потерплю. Иначе мне крышка. Я его разыщу. Я и так поеду за ним, но ты здорово мне поможешь, если обеспечишь бумажкой.

Мэдвиг потрепал Неда по щеке.

— Ну и ну! — сказал он. — Конечно, я все устрою. Не хотел бы я, чтобы ты в это ввязывался, но раз такое дело, лучше всего сделать тебя специальным следователем окружной прокуратуры. Ты вроде будешь в подчинении у Фарра, но нос в твои дела он совать не посмеет.

Миссис Мэдвиг встала и собрала со стола.

— Если бы я не взяла себе за правило не вмешиваться в мужские дела, — сказала она строго, — я сказала бы вам парочку теплых слов. Занимаются Бог знает какими делами, которые очень просто могут их впутать в Бог знает какие неприятности.

Нед ухмылялся до тех пор, пока она не вышла из комнаты. Когда они остались одни, он словно стер ухмылку с лица и сказал:

— Ты можешь устроить, чтобы все было готово к полудню?

— Ага, — согласился Мздвиг, вставая. — Я позвоню Фарру. И если тебе еще что понадобится, ты знаешь — я к твоим услугам.

— Ага, — сказал Нед.

Мэдвиг вышел из комнаты.

Вошла Джун и начала убирать со стола.

— Мисс Опаль спит? — спросил Нед.

— Нет, сэр. Я только что отнесла ей чай с сухариками.

— Пожалуйста, узнайте, можно ли мне заглянуть к ней на минутку.

— Сейчас, сэр!

Когда негритянка вышла, Нед встал из-за стола и начал мерить шагами комнату. Щеки у него горели. Он остановился, только когда снова вошел Мэдвиг.

— Порядок, — сообщил Мэдвиг. — Если не будет Фарра, зайдешь к Барбероу. Он все оформит, и ему не обязательно объяснять, что к чему.

— Спасибо, — сказал Нед и оглянулся на стоящую в дверях Джун.

— Она говорит, чтобы вы зашли, — сказала негритянка.

IX

Комната Опаль Мэдвиг была выдержана в голубых тонах.

Когда Нед вошел, Опаль в серебристо-голубом халатике лежала на высоко взбитых подушках. Она была такая же голубоглазая, как отец и бабушка, с такими же, как у них, четкими чертами лица и длинными ногами. Ее розовая кожа была нежной, как у ребенка. Сейчас ее покрасневшие глаза припухли от слез.

Бросив сухарик на поднос, Опаль протянула Неду руку и улыбнулась, показав крепкие, белые зубы.

— Привет, Нед! — Голос ее дрожал.

Он не стал пожимать ей руку, а лишь слегка шлепнул по ней ладонью.

— Привет, малышка! — Он сел в ногах кровати, закинул одну за другую длинные ноги и вытащил из кармана сигару. — Тебе не станет хуже от дыма?

— Нет, курите, пожалуйста, — разрешила она.

Нед кивнул, положил сигару назад в карман и серьезно посмотрел ей прямо в лицо. Его глаза светились сочувствием. Голос звучал глухо:

— Я знаю, малышка, это тяжело.

Она уставилась на него по-детски невинным взглядом.

— Нет, что вы! Голова почти прошла, да и не так уж страшно она болела. — Голос ее стал тверже.

Нед криво усмехнулся.

— Я уже стал чужим?

Между бровей у нее пролегла небольшая складка.

— Я не понимаю, о чем вы, Нед.

Сурово глядя на нее, он процедил сквозь зубы:

— Я — о Тейлоре.

Поднос на ее коленях покачнулся, но лицо не изменило выражения.

— Да, но, видите ли, я не встречалась с ним уже несколько месяцев, с тех пор, как папа…

Нед Бомонт резко поднялся.

— Ну что ж, отлично — бросил он через плечо, направляясь к двери.

Девушка молчала.

Он вышел из комнаты и спустился вниз.

Поль Мэдвиг надевал в холле пальто. Он сказал:

— Я еду в центр, в контору, мне нужно уладить дело с контрактами по канализации. Если хочешь, я тебя подброшу к Фарру.

— Прекрасно, — сказал Нед, но тут сверху раздался голос Опаль:

— Нед! Нед!

— Сейчас! — крикнул он ей, потом обернулся к Мэдвигу: — Если ты торопишься, не жди.

Мэдвиг взглянул на часы.

— Мне нужно бежать. Увидимся вечером, в клубе.

— Угу, — пробормотал Нед и снова пошел наверх.

Поднос стоял теперь в ногах кровати.

— Закройте дверь, — попросила девушка. Когда он выполнил просьбу, она подвинулась и освободила ему место рядом с собой. — Зачем вы так?.. — спросила она с упреком.

— Ты не должна мне врать, — заявил он мрачно, присаживаясь на кровать.

— Но, Нед… — Ее голубые глаза буравили Неда.

— Когда ты последний раз видела Тейлора? — спросил он.

— Вы хотите знать, когда я с ним говорила? — И лицо и голос казались искренними. — Да уж несколько недель прошло, как…

— Ну что ж! — Нед снова поднялся.

Ему оставался один шаг до двери, когда она воскликнула:

— Нед, не надо, мне и так тяжело!

Он медленно повернулся, его лицо ничего не выражало.

— Разве мы не друзья? — спросила она.

— Ага, — ответил он без всякого энтузиазма. — Но об этом как-то забываешь, когда тебе врут.

Она повернулась на бок, положила голову на подушку и беззвучно заплакала. По подушке расползлось влажное серое пятно.

Он вернулся, сел рядом и обнял ее. Она положила голову к нему на плечо.

Несколько минут Опаль плакала молча. Затем оттуда, где ее рот был прижат к его пиджаку, донеслись заглушенные слова:

— Вы… вы знали, что я с ним встречалась?

— Да.

Она встревожилась, села прямо.

— А папа знал?

— Не думаю. Точно не знаю.

Она снова опустила голову ему на плечо, и ее следующие слова были едва слышны:

— О Нед, я вчера провела с ним полдня, до самого вечера.

Он обнял ее еще крепче, но не сказал ни слова.

— Кто, кто мог это сделать? — спросила она немного погодя.

Он поежился.

Внезапно она подняла голову. Теперь это уже была не слабая девушка.

— Вы знаете, Нед?

Он помедлил, провел языком по губам, а потом пробормотал:

— Думаю, что знаю.

— Кто?! — вскрикнула она.

Он снова помедлил, затем, избегая ее взгляда, спросил, четко выдавливая каждое слово:

— Ты обещаешь до времени никому об этом не рассказывать?

— Да, — быстро ответила Опаль, но когда Нед начал было говорить, она схватила его обеими руками за плечо. — Обождите. Я не могу ничего обещать, пока вы не пообещаете, что им это не сойдет с рук, что их поймают и накажут.

— Этого я обещать не могу. Этого никто не может обещать.

Она пристально вглядывалась в него, покусывая губы.

— Хорошо, обещаю. Кто?

— Он тебе когда-нибудь говорил, что должен много денег букмекеру по имени Берни Диспейн?

— Так это Диспейн?..

— Я так думаю, но ты мне ответь, он когда-нибудь говорил об этом…

— Я знала, что у него неприятности. Но он не говорил, какие именно. Правда, он сказал, что поскандалил с отцом из-за каких-то денег и что он в отчаянии, — это его слова.

— Он упоминал имя Диспейна?

— Нет. А что между ними было? Почему вы думаете, что это Диспейн?

— У него были долговые расписки Тейлора больше чем на тысячу долларов, а денег получить он никак не мог. Вчера Диспейн внезапно уехал. Сейчас его ищет полиция. — Он понизил голос, посмотрел на нее искоса. — Ты можешь кое-что сделать, чтобы помочь им поймать его.

— Что я должна сделать?

— Это, правда, не очень честно. Понимаешь, чтобы осудить Диспейна, нужны улики. Но ведь если он виноват, ты же согласишься помочь? Ну, в общем, надо сделать кое-что не совсем законное, чтобы наверняка прижать его.

— Все что угодно!

Он вздохнул и покусал губу.

— Что нужно сделать? — спросила она нетерпеливо.

— Я хочу, чтобы ты достала мне одну из его шляп.

— Что?!

— Мне нужна одна шляпа из шляп Тейлора. Ты сможешь ее достать?

Опаль ничего не понимала.

— Но зачем, Нед?

— Чтобы наверняка загнать Диспейна в угол. Это все, что я могу пока сказать. Сможешь ты ее достать или нет?

— Я… я думаю, что смогу, но я бы хотела…

— Когда?

— К вечеру, наверное, — сказала она, — но я бы хотела…

Он снова прервал ее:

— Тебе незачем знать все. Чем меньше людей знают об этом, тем лучше. То же самое про шляпу. — Он обнял ее и притянул к себе. — Ты его действительно любила, малышка, или только потому, что отец…

— Я его любила. — Она всхлипнула. — Я совершенно уверена. Я уверена.

Глава вторая

ФОКУС СО ШЛЯПОЙ

I

Нед Бомонт, сдвинув на затылок шляпу, которая была ему маловата, прошел вслед за носильщиком через вокзал Грэнд-сентрал к выходу на 42-ю улицу, а оттуда к темно-вишневому такси. Он расплатился с носильщиком, сел в машину, назвал гостиницу неподалеку от Бродвея, в районе сороковых улиц, и, закурив сигару, откинулся на спинку сиденья. Пока такси медленно тащилось в потоке машин, направлявшихся к бродвейским театрам, Нед успел изжевать свою сигару.

У Мэдисон-авеню зеленое такси, выскочившее из-за угла на красный свет, врезалось на полном ходу в вишневое такси Бомонта и отбросило его на стоявшую у тротуара машину. Нед сжался в углу под ливнем битого стекла.

Потом он выпрямился, стряхнул с себя осколки и вылез из машины прямо в гущу собравшихся зевак. Нет, он не ранен, заверил он их. Он ответил на вопросы полицейского, отыскал шляпу, которая была ему маловата, снова надел ее, велел перенести свои чемоданы в другое такси, назвал гостиницу новому водителю и всю дорогу сидел, угрюмо забившись в угол машины.

В гостинице, расписавшись в регистрационной книге, он спросил портье, нет ли ему писем, и получил две телефонограммы и два запечатанных конверта без почтовых штемпелей.

Коридорного, провожавшего его в номер, он попросил принести пинту хлебного виски. Когда коридорный вышел, Нед запер дверь на ключ и прочел телефонограммы. Они были помечены этим днем. Оба раза ему звонил Джек. Первая была принята в четыре часа пятьдесят минут дня, вторая — в восемь часов пять минут вечера. Он посмотрел на часы. Было уже восемь сорок пять.

Первая записка гласила: «В Химере». Вторая: «У Тома и Джерри. Позвоню позже».

Затем Нед распечатал один из конвертов. В нем было два листка, исписанных крупным, угловатым мужским почерком и датированных предыдущим днем.

Она остановилась в «Матэне», номер 1211, под именем Айлин Дэил из Чикаго. Еще с вокзала звонила несколько раз по телефону. Встретилась с мужчиной и женщиной, которые живут на 30-й улице в Истсайде. Они обошли много мест, в основном кабаков, наверно, ищут его, но пока им не везет. Фамилия мужчины и женщины — Брук. Я в 734-м номере.

Листок бумаги во втором конверте, исписанный тем же почерком, был помечен этим днем.

Сегодня утром виделся с Дьюардом, он говорит, будто не знал, что Берни в городе. Позвоню позже.

Оба письма были подписаны — «Джек».

К тому времени, как коридорный принес ему виски, Нед успел умыться, вынуть из чемодана чистое белье, переодеться и закурить сигару. Расплатившись с коридорным, он принес из ванной стакан и пододвинул кресло к окну. Дожидаясь звонка, он сидел, курил, пил и бессмысленно смотрел на другую сторону улицы.

— Алло, — сказал он в трубку. — Да, Джек… Только что… Где?.. Ага… Ага, сейчас еду.

Он отхлебнул еще виски, сдвинул на затылок шляпу, которая была ему маловата, надел пальто, валявшееся на спинке стула, похлопал себя по карману, погасил свет и вышел.

Было десять минут десятого.

II

Миновав двустворчатую стеклянную дверь, над которой во всю высоту здания ярким электрическим сиянием сверкала вывеска «Том и Джерри», Нед Бомонт попал в узкий коридор. Единственная дверь в левой стене вела в маленький ресторан.

Человек, сидевший за столиком в углу, поднялся и поманил его пальцем. Человек был франтоватый, с лоснящимся, довольно красивым смуглым лицом.

Нед подошел.

— Привет, Джек, — сказал он, пожимая протянутую руку.

— Они наверху, девица и эти Бруки, — сказал Джек. — Вам бы лучше сесть здесь, спиной к лестнице. Если они вздумают уйти, я их засеку. И его тоже, если он придет. А вас он не разглядит — здесь полно народу.

Нед сел за столик.

— Они ждут его?

Джек пожал плечами.

— Не знаю. Во всяком случае, они тянут время. Хотите перекусить? Выпивки вы здесь внизу не получите.

— А мне выпить хочется, — сказал Нед. — А разве наверху не найдется укромного местечка, где нас не будет видно?

— Да это ведь просто забегаловка. Там, правда, есть парочка кабинок, они нас там, может, и не увидят, но если Берни придет, он сразу все усечет.

— Рискнем. Мне нужно выпить, а с ним, если он появится, я в конце концов смогу поговорить и тут.

Джек с любопытством посмотрел на Неда, потом отвел глаза и сказал;

— Дело ваше. Пойду посмотрю, есть ли свободная кабинка. — Он немного помедлил, снова пожал плечами и вышел.

Повернувшись в кресле всем телом, Нед следил, как франтоватый молодой человек поднимался по лестнице. Он не сводил глаз с лестницы до тех пор, пока Джек не спустился и не поманил его пальцем. Когда Нед подошел, он сказал:

— Свободна самая лучшая кабина, девица сидит спиной, так что вы сможете посмотреть на Бруков, когда будете проходить мимо.

Они поднялись наверх. Кабины — столики и скамейки, отделенные от зала невысокими перегородками, — были расположены справа от лестницы. Им пришлось повернуть головы, чтобы видеть через широкую арку бар и верхний зал ресторана.

Нед в упор смотрел в спину Ли Уилшир. Она была в палевом платье без рукавов и коричневой шляпке. Со спинки стула небрежно свисала меховая шубка. Он посмотрел на ее спутников. Слева от Ли развалился бледный мужчина с вытянутым подбородком и крючковатым носом, эдакое хищное животное лет сорока. Лицом к ней сидела полная рыжеволосая женщина с широко расставленными глазами. Она смеялась.

Нед прошел вслед за Джеком в кабину. Они сели по разные стороны стола. Нед — спиной к залу, ближе к выходу, под укрытием деревянного крыла перегородки. Пальто он снял, а шляпу снимать не стал.

Подошел официант.

— Виски, — заказал Нед.

— Джину с содовой, — заказал Джек.

Джек распечатал пачку сигарет, вытащил одну и, пристально разглядывая ее, процедил:

— Тут вы распоряжаетесь, а я работаю на вас. Но должен сказать: это не самое удачное место для разговора с ним, раз у него есть тут дружки.

— Есть ли?

Джек сунул сигарету в уголок рта, и она, как дирижерская палочка, задвигалась в такт его словам:

— Ну, раз они его ждут именно здесь, он, наверное, постоянно тут околачивается.

Официант принес рюмки. Нед сразу же осушил свою и брезгливо пожаловался:

— Только по стеклу размазалось.

— Что правда, то правда, — согласился Джек и отхлебнул глоток джина. Потом поднес к сигарете спичку, прикурил и сделал еще один глоток.

— Вот что, — сказал Нед, — как только он здесь объявится, я его возьму в оборот.

— Ну что ж. Можно и так. — Красивое смуглое лицо Джека было непроницаемо. — А мне что делать?

— Ничего. Я сам справлюсь, — ответил Нед и кивнул официанту.

Бомонт заказал двойную порцию шотландского виски, Джек — еще раз джин с содовой. Не успели принести виски, как Нед осушил свою рюмку. Джек, оставив первую рюмку недопитой, начал потягивать из второй. Нед заказал еще одну двойную порцию и еще одну, а Джек все еще допивал свой джин.

И тут на лестничной площадке появился Берни Диспейн.

Джек, все время следивший за входом, увидел его и наступил Неду на ногу. Бомонт отвел взгляд от пустой рюмки, и в глазах его вспыхнул холодный жестокий огонек. Он оперся ладонями о стол и встал. Выйдя из кабины, он подошел вплотную к Диспейну.

— Отдавай мои деньги, Берни, — сказал он.

Человек, поднимавшийся вслед за Диспейном, втиснулся между ними и сильно ткнул Неда в живот левой рукой. Он был невысокого роста, но плечи у него были тяжелые и кулаки как чугунные гири.

Нед отлетел к перегородке, скрючившись от боли, колени у него подогнулись, но он не упал. На мгновение он так и застыл. Глаза его остекленели, лицо позеленело. Он пробормотал что-то неразборчивое и двинулся к лестнице.

Бледный, с непокрытой головой, он, шатаясь, спустился вниз, прошел через зал, вышел на улицу и остановился на обочине. Там его вырвало. Потом он влез в такси, которое стояло в нескольких метрах от входа, и велел водителю ехать в Гринвич Вилледж.

III

У дома с серыми каменными ступенями Нед Бомонт остановил такси. Из распахнутой подвальной двери на темную улицу выплескивался шум и свет. Через эту дверь он прошел в длинную узкую комнату, где два бармена в белых куртках смешивали напитки для десятка людей, сидящих вдоль длинной стойки, а два официанта обслуживали сидящих за столиками.

— Пропади я пропадом, да это же Нед! — воскликнул лысый бармен. Он перелил в высокий бокал какую-то розовую смесь и протянул через стойку мокрую руку.

— Привет, Мак, — откликнулся Нед.

Затем он обменялся рукопожатием с одним из официантов и с толстым краснощеким итальянцем, которого назвал Тони. Когда со взаимными приветствиями было покончено, Нед заявил, что он не прочь заказать выпивку.

— Ни черта подобного! — возмутился Тони. Он постучал по стойке пустым бокалом. — Не продавай сегодня этому парню ничего, даже стакана воды, — сказал он, когда бармены посмотрели на него. — Все, что он пожелает, — за счет заведения.

— Спорить не буду, лишь бы напоили. Двойную порцию виски!

Две девушки в другом конце комнаты поднялись со своих мест и крикнули:

— Ау-у, Нед!

— Сейчас вернусь, — пообещал Нед и направился к девушкам. Они обняли его, засыпали вопросами, познакомили со своими спутниками и усадили за свой столик.

Он сел и в ответ на их вопросы сообщил, что в Нью-Йорк он вернулся на время, а не насовсем и пить будет шотландское виски двойными порциями.

Около трех часов утра они поднялись из-за стола. Из бара Тони они пошли в другой, похожий на первый как две капли воды, и там уселись за точно такой же столик и пили то же самое, что и прежде.

В половине четвертого один из мужчин встал и ушел, не попрощавшись. Минут через десять Нед, второй мужчина и обе девушки тоже поднялись. На углу они сели в такси, поехали в гостиницу возле Вашингтон-сквера и высадили там второго мужчину с одной из девушек.

Оставшаяся девушка, которую Нед называл Фединк, повезла его к себе, на 73-ю улицу. В квартире было очень жарко. Когда Фединк открыла дверь, теплый воздух волной рванулся им навстречу. Девушка сделала три шага, вздохнула и повалилась на пол.

Нед закрыл дверь и попытался ее разбудить, но она не просыпалась. С большим трудом он дотащил ее до спальни и уложил на покрытую цветастым покрывалом кушетку. Сняв с нее верхнюю одежду, он разыскал одеяло, прикрыл ее и распахнул окно. Потом прошел в ванную, где его снова вырвало. После этого он вернулся в гостиную, лег, не раздеваясь, на диван и уснул.

IV

Неда Бомонта разбудил телефон, зазвеневший над самой его головой. Он открыл глаза, спустил ноги на пол и огляделся. Увидев телефон, он успокоился к закрыл глаза.

Телефон продолжал звонить. Нед застонал, заворочался и снова открыл глаза. Высвободив левую руку, он поднес ее к глазам и прищурясь, посмотрел на часы. Стекла на циферблате не было и, стрелки остановились на без двенадцати минут двенадцать.

Еще поворочавшись, он устроился на левом боку, подсунув под голову согнутую в локте левую руку. Телефон продолжал звонить. Нед огляделся тоскливыми мутными глазами. В комнате горел свет. Через открытую дверь он видел укутанные одеялом ноги Фединк.

Он снова застонал и приподнялся, приглаживая рукой растрепавшиеся темные волосы, сжимая виски ладонями. Его губы пересохли и потрескались. Он провел по ним языком и скорчил гримасу. Затем он встал, покашливая, снял перчатки и пальто, бросил их на диван и прошел в ванную.

Выйдя из ванной, Нед подошел к кушетке и посмотрел на Фединк. Она спала тяжелым сном, уткнувшись лицом в подушку. Одна ее рука в голубом рукаве была закинута высоко над головой. Телефон перестал звонить. Нед поправил галстук и вернулся в гостиную.

На столике между двумя креслами в открытой коробке лежали три сигареты «Мюрад» с золотым пояском. Он взял одну, пробормотал без тени юмора: «Пижонство», — нашел спички, закурил и направился в кухню. Там он выжал в высокий бокал сок из четырех апельсинов и выпил.

Потом он сварил и выпил одну за другой две чашки кофе. Когда он выходил из кухни, раздался безнадежно унылый голос Фединк:

— Где Тед? — Она слегка приоткрыла один глаз.

Нед подошел к ней.

— Кто такой Тед? — спросил он.

— Парень, с которым я была.

— А ты разве была с парнем? Откуда мне знать?

Она зевнула так, что хрустнули челюсти.

— Который теперь час?

— Этого я тоже не знаю. Утро, наверное.

Она потерлась лицом о подушку.

— Хороша же я! Вчера обещала выйти за него замуж, а потом бросила, чтобы притащить к себе домой первого попавшегося пьянчугу. — Она сжала в кулак и снова разжала затекшую руку. — А может, я и не дома?

— Во всяком случае, ключ от этой квартиры был у тебя, — ответил Нед. — Хочешь апельсинового соку и кофе?

— Ничего на свете не хочу, только умереть. Можешь ты уйти, Нед, и никогда больше не возвращаться?

— Мне это будет тяжело, — раздраженно сказал он, — но я попробую.

Он надел пальто, натянул перчатки, вынул из кармана помятую темную кепку, нахлобучил ее на голову и вышел.

V

Полчаса спустя Нед Бомонт был в своей гостинице и стучался в дверь 734-го номера. Через некоторое время из-за двери раздался сонный голос Джека.

— Кто там?

— Бомонт.

— А-а-а, сейчас, — Восторга в голосе не слышалось.

Джек открыл дверь и зажег свет. На нем была пижама в зеленую крапинку, из-под которой вылезали босые ноги. Глаза у него были заспанные, лицо раскрасневшееся и припухшее от сна. Он зевнул и снова лег в кровать, вытянувшись на спине и уставившись в потолок. Потом спросил без особого интереса:

— Как вы себя чувствуете сегодня?

Нед захлопнул дверь. Он стоял около кровати, мрачно взирая на лежащего в постели человека.

— Что произошло после моего ухода? — спросил он.

— Ничего не произошло. — Джек снова зевнул. — А может, вы хотите узнать, что делал я? — Он не стал дожидаться ответа. — Я тут же ушел и болтался на противоположной стороне улицы, пока они не вышли. Диспейн, и девица эта, и тот парень, что вам двинул. Они вышли вместе и отправились к Бакмену, сорок восьмая улица. Диспейн там окопался под именем Бартона Дьюи — номер девятьсот тридцать восемь. Я проторчал на улице до начала четвертого, а потом смылся. Они все еще там оставались, если, конечно, они меня не обдурили. — Он мотнул годовой в сторону кресла, стоящего в углу. — Вон ваша шляпа. Я подумал: может, она вам еще пригодится.

Нед прошел в угол комнаты, взял с кресла шляпу, которая была ему маловата, и надел ее, а мятую кепку засунул в карман пальто.

— Если хотите выпить, на столе есть джин, — заметил Джек.

— Нет, спасибо, — сказал Нед. — У тебя есть пистолет?

Джек отвел взгляд от потолка. Он сел на кровати, потянулся, в третий раз широко зевнул и спросил:

— А что вы намерены предпринять?

Казалось, он спрашивает просто из вежливости.

— Собираюсь повидаться с Диспейном.

Джек обхватил колени руками и замер на месте, уставившись на спинку кровати. Затем он медленно произнес:

— Мне кажется, вам этого делать не следует. Во всяком случае, сейчас.

— Нет, следует, и именно сейчас, — ответил Нед.

Тон его заставил Джека поднять глаза. Нед выглядел больным. Лицо его было желтовато-серого цвета. Мутные глаза с красными ободками век так опухли, что почти не было видно белков. Сухие, как будто обветренные губы сильно распухли.

— Всю ночь не спали? — спросил Джек.

— Немного подремал.

— Перебрали?

— Да. Так как насчет пистолета?

Джек высунул ноги из-под одеяла и опустил их на пол:

— Почему бы вам сначала не выспаться? А потом пойдем к нему. Сейчас вы не в форме.

— Пойду сейчас, — повторил Нед.

— Ну ладно, — сказал Джек, — только зря вы это затеяли. Они не какие-нибудь мальчики, чтобы идти против них в таком состоянии. Они люди серьезные.

— Где пистолет? — повторил Нед Бомонт.

Джек встал и начал расстегивать пижаму.

— Дай пистолет и валяй спи дальше. Я ухожу.

Джек застегнул расстегнутую было пуговицу и снова забрался в постель.

— Пистолет в шкафу, на верхней полке. Там же и патроны, если они вам нужны. — Он повернулся на бок и закрыл глаза.

Нед нашел пистолет, сунул его в задний карман, кинул «До скорого», погасил свет и вышел.

VI

Квадратный, выкрашенный желтой краской многоквартирный дом Бакмена занимал почти целый квартал. Нед Бомонт вошел в холл, назвал себя и сказал, что хочет подняться к мистеру Дьюи.

Пять минут спустя он вышел из лифта и зашагал по длинному коридору к открытой двери, в которой стоял Берни Диспейн.

У низкорослого жилистого Диспейна была несоразмерно большая голова. Длинные, пышные, подвитые волосы делали ее еще больше, создавая впечатление физического уродства. Глубокие борозды морщин резкими линиями разрезали его лоб и сбегали от крупного носа к широкому тяжелому подбородку. Только глаза у него были маленькие. Одну щеку украшал розовый шрам. Его синий костюм был тщательно отутюжен. Никаких драгоценностей он не носил.

Берни стоял в дверях, саркастически улыбаясь.

— Доброе утро, — приветствовал он Бомонта.

— Мне нужно поговорить с тобой, Берни, — ответил Нед.

— Я уже догадался об этом. Как только мне снизу сообщили, что ты поднимаешься, я сразу же сказал себе: «Держу пари, он хочет со мной поговорить».

На желтом отекшем лице Неда не дрогнул ни один мускул. Он молчал.

Диспейн еще шире ухмыльнулся.

— Ну, что же ты стоишь, мой мальчик? Входи, входи! — пригласил он и сделал шаг в сторону.

Дверь вела в маленькую прихожую. В комнате он увидел Ли Уилшир и того человека, который его ударил. Они упаковывали дорожные чемоданы, но прервали свое занятие, чтобы посмотреть на него.

Нед вошел. Диспейн захлопнул дверь в коридор и сказал:

— Наш Малышка Кид очень скор на расправу, а ты вчера так неожиданно налетел на меня, что он и подумал, будто ты нарываешься на неприятность, понял? Я его потом отругал. Так что, если ты его хорошенько попросишь, он может и извиниться.

Малышка Кид что-то сказал вполголоса Ли, которая злобно посмотрела на Неда.

Она ответила, ехидно рассмеявшись:

— Да, джентльмен до кончиков ногтей.

— Входите, мистер Бомонт, — продолжал Диспейн, — вы уже со всеми знакомы, не правда ли?

Нед прошел в комнату.

— Как брюхо? — полюбопытствовал Малышка Кид.

Нед ничего не ответил.

— Вот те и на! Ты же сказал, что пришел сюда переговорить, а сам рта не раскрываешь. Ну и дела! — воскликнул Диспейн.

— Я хочу поговорить с тобой; — сказал Нед. — Но только разве нужно этим людям присутствовать при нашем разговоре?

— Мне — нужно. Тебе — нет. Если они тебе мешают, уходи. Тебя никто не держит, — ответил Диспейн.

— У меня к тебе дело.

— Ах да! Ты говорил что-то о деньгах, — Диспейн с улыбкой повернулся к Малышке Киду. — Ведь он говорил что-то о деньгах, Малышка, а?

Малышка Кид сделал несколько шагов и встал у входной двери.

— Да, говорил, только я не помню, что, — ответил он сиплым, надтреснутым голосом.

Нед снял пальто и бросил его на спинку большого кресла. Затем он опустился в это кресло и сунул за спину шляпу.

— На этот раз я пришел по другому делу. Я… постой минутку. — Он вынул из внутреннего кармана пиджака документ, развернул его, пробежал глазами и продолжал: — Я здесь в качестве специального следователя окружной прокуратуры.

На какую-то долю секунды веселый блеск в глазах Диспейна погас, но он тут же нашелся:

— Ого, да ты вышел в люди! Когда я тебя видел в последний раз, ты ходил у Поля в холуях.

Нед сложил документ и сунул его обратно в карман.

— Ну что ж, давай, — продолжал Диспейн. — Покажи нам, как это делается. — Он уселся лицом к Неду и покачал своей огромной головой. — Уж не хочешь ли ты сказать, что приехал в Нью-Йорк издалека только затем, чтобы расспросить меня об убийстве Тейлора Генри?

— Да.

— Очень жаль. Мог не утруждать себя. — Диспейн широким жестом указал на лежащие на полу чемоданы. — Как только Ли сообщила мне, что произошло, я начал собираться, чтобы вернуться назад и посмеяться над вашей провокацией.

— Провокацией? Это ты Ли скажи! Она дала полиции эти сведения, — ответил Нед. Он сидел, лениво развалясь в кресле, одну руку держа за спиной.

— Еще бы, — вмешалась Ли сердито, — а что мне было делать, когда этот подонок их ко мне прислал?

— Ли, конечно, дура безмозглая, но те векселя ничего не значат, — сказал Диспейн. — Они…

— Это я-то дура? — взвизгнула Ли. — А кто примчался сюда, чтобы предупредить тебя? И это после того, как ты сбежал со всем, на что мог наложить свои вонючие лапы…

— Вот именно, — с любезной улыбкой подтвердил Диспейн. — Твой приезд и доказывает, что ты дура. Ты его на меня навела.

— Вот оно что? Раз ты так, я ничуть не жалею, что отдала полиции эти расписки. Ну, что ты на это скажешь?

— Я тебе все скажу, подожди только, пока гости уйдут, — ответил Диспейн и снова обратился к Неду: — Значит, честный Поль Мэдвиг решил отдать меня на съедение, да?

Нед улыбнулся.

— Улики против тебя никто не подтасовывает, Берни, и ты это знаешь. Ли дала нам ниточку, а остальное мы уж сами распутали.

— У вас только и есть, что те бумажки, которые она дала? Ведь больше ничего нет?

— У нас много чего есть.

— Например?

Нед снова улыбнулся.

— Я мог бы много тебе порассказать, Берни, но что-то нет настроения.

— Ерунда!

От дверей донесся сиплый голос Малышки Кида:

— Давай спустим этого болвана с лестницы — ехать пора!

— Обожди, — Диспейн нахмурился и снова обратился к Неду: — есть ордер на мой арест?

— Да я не…

— Да или нет? — Диспейн уже не шутил.

— Насколько мне известно, нет, — медленно проговорил Нед.

Диспейн резко отодвинул кресло и поднялся.

— Тогда убирайся к чертям собачьим, и живо, а не то я спущу на тебя Малышку.

Нед встал. Он взял пальто, перебросил его через руку, вынул из кармана измятую кепку и, держа ее в другой руке, серьезно заметил:

— Ты еще пожалеешь.

Медленно, с достоинством он вышел из квартиры. Вслед ему раздался сиплый смех Малышки и пронзительное улюлюканье Ли.

VII

Выйдя из дома Бакмена, Нед Бомонт бодро зашагал по улице. И хотя лицо его было по-прежнему усталым, но глаза весело блестели, а темные усики вздрагивали в едва заметной улыбке.

На первом же углу он лицом к лицу столкнулся с Джеком.

— Ты что здесь делаешь? — спросил он.

— Насколько мне известно, я все еще работаю на вас, вот я и пришел посмотреть, нет ли здесь для меня дела.

— Прекрасно! Добудь такси, они собираются смыться.

— Есть, — ответил Джек и отошел.

Нед остался на углу. Отсюда были видны центральный и боковые подъезды дома Бакмена.

Вскоре Джек вернулся с такси. Нед сел в машину и объяснил водителю, где встать.

— Что вы с ними сделали? — спросил Джек, когда машина остановилась.

— Да так, ничего особенного.

Прошло десять минут.

— Смотрите, — сказал Джек, указывая пальцем на такси, остановившееся у одного из боковых подъездов дома Бакмена.

Сначала из подъезда вышел Малышка Кид с двумя чемоданами. Когда он сел в такси, выбежали Диспейн и девушка. Машина тронулась.

Джек объяснил водителю, как ехать. Они поехали вслед за первой машиной. Их путь лежал по залитым утренним солнцем улицам. После многочисленных поворотов и петляний первая машина, наконец, остановилась на западной 49-й улице, у старого особняка из бурого, некрашеного кирпича. И снова Малышка Кид вышел первым. Он посмотрел направо, налево, подошел к двери дома, отпер ее. Затем вернулся к такси. Диспейн и девушка быстро вышли из машины и прошли в дом. Малышка с чемоданами проследовал за ними.

— Оставайтесь в машине, — бросил Нед Джеку.

— Что вы собираетесь делать?

— Попытать счастья.

Джек покачал головой.

— Не тот район, опять нарветесь на неприятности.

— Если я выйду с Диспейном, сматывайся. Достань другую машину и возвращайся к дому Бакмена. Держи его под наблюдением. Если я не выйду, решай сам, что делать.

Нед открыл дверцу и вылез. Он весь дрожал от возбуждения. Глаза у него блестели. Он отмахнулся от Джека, который, высунувшись из окошка, пытался что-то еще сказать ему, и быстро пересек улицу.

Поднявшись на крыльцо, он нажал на ручку двери. Ручка легко поддалась. Дверь не была заперта. Он открыл ее и вошел, вглядываясь в полумрак неосвещенного вестибюля.

Дверь за ним захлопнулась, и на его голову опустился кулак Малышки. Удар сбил с него кепку и отшвырнул его к стене. Мотая головой, он сел, и второй удар пришелся по стене над его головой.

Ощерившись, Нед ударил Малышку Кида кулаком в пах. Короткий, резкий удар заставил того охнуть и отступить, так что Нед успел подняться и подготовиться. Неподалеку стоял, прислонившись к стене, Берни Диспейн, — рот его растянулся в хищной гримасе, глазки сузились.

— Врежь ему, Кид, врежь ему… — подзуживал он вполголоса. Ли Уилшир видно не было.

Следующие два удара Мартышки Кида пришлись Неду в грудь. Прижатый к стене, он закашлялся. От третьего, направленного в лицо, ему удалось увернуться. Выставив вперед руку, Нед оттолкнул Малышку и ударил его ногой в живот. Тот взревел от ярости и бросился на Неда, размахивая кулаками, но Нед выдвинул плечо и ногой отбросил Малышку в сторону. На этот раз Нед успел сунуть руку в задний карман и вытащить пистолет. Ему некогда было целиться — он, едва приподняв руку, нажал на спусковой крючок и угодил Малышке в правое бедро. Малышка Кид взвизгнул и упал на пол. На Неда смотрели налившиеся кровью испуганные глаза.

Нед отошел от него, сунул левую руку в карман и кинул Берни Диспейну:

— Ну-ка, выйдем на улицу, я хочу поговорить с тобой. — Выражение лица у него было решительное.

Наверху послышались шаги. Где-то вдалеке хлопнула дверь, и в конце коридора раздались взволнованные голоса. Однако в вестибюль никто не вышел.

Диспейн смотрел на Неда не мигая, как зачарованный. Потом, не говоря ни слова, перешагнул через лежащего на полу Кида и вышел первым. Прежде чем последовать за ним, Нед опустил пистолет в правый карман.

— К тому такси, — сказал он Диспейну, указав на машину, из которой уже вылезал Джек. Когда они сели, он велел водителю трогать.

— Поезжайте пока прямо, а там я скажу.

Наконец к Диспейну вернулся дар речи.

— Это грабеж, — просипел он. — Я тебе дам все, что скажешь, потому что я не хочу умирать, но это грабеж.

Нед неприятно рассмеялся и покачал головой.

— Не забудь, что я вышел в люди и получил какой ни на есть пост в окружной прокуратуре.

— Но ведь против меня не выдвинули обвинения. Меня не разыскивают. Ты сам сказал…

— У меня были причины не говорить тебе правду. Тебя разыскивают.

— За что?

— За убийство Тейлора Генри.

— Ах, это? Да я, черт возьми, готов вернуться, если дело только в этом. Что у вас есть на меня? У меня были его векселя, это точно. И уезжал я в ту ночь, когда он был убит, точно. И когда он отказался платить, я припугнул его, точно. Но ведь от обвинения, построенного на таких уликах, любой мало-мальски толковый адвокат не оставит камня на камне. Господи, да раз я положил расписки в сейф еще до девяти тридцати, как показала Ли, разве это не доказательство, что в ту ночь я и не собирался получать с него долг?

— Нет. А кроме того, у нас есть против тебя еще кое-что.

— Больше ничего быть не может, — убежденно сказал Диспейн.

Нед усмехнулся.

— Ты ошибаешься, Берни. Помнишь, я был в шляпе, когда пришел к тебе?

— Вроде да.

— Помнишь, я вынул кепку из кармана пальто, кода уходил?

В глазах Берни мелькнули страх и замешательство.

— Вот черт! Ну и что? Куда ты гнешь?

— Я ищу улики. Ты не обратил внимания, что шляпа была мне мала?

Голос Диспейна стал хриплым:

— Я не заметил. Ради Бога, Нед, что ты имеешь в виду?

— А то, что шляпа эта не моя. Ты знаешь, что ту шляпу, которая была на Тейлоре, когда его убили, не нашли?

— Я не знаю. Я ничего не знаю о Тейлоре.

— Вот я тебе и объясняю. Та шляпа, что была на мне сегодня утром, — шляпа Тейлора. А теперь она запрятана между сиденьем и спинкой кресла в твоей квартире у Бакмена. Как ты думаешь, этого хватит, плюс к тому, что у нас против тебя уже есть, чтобы посадить тебя на электрический стул?

Из горла Диспейна готов был вырваться панический вопль, но Нед закрыл ему рот ладонью и рявкнул в самое ухо:

— Тихо!

По лицу Диспейна заструился холодный пот. Он прижался к Неду, схватил его за лацканы пальто и залепетал:

— Послушай, Нед, не продавай меня. Я отдам тебе все деньги, которые должен. С процентами. Только не делай этого. Я ведь не хотел тебя обмануть, Нед, ей-Богу! Просто у меня были затруднения с деньгами, и я решил одолжить немного из твоих. Ей-Богу, Нед. У меня сейчас всей суммы нет, но я продал камешки Ли и сегодня должен получить за них. Я верну тебе деньги, все до последнего цента. Сколько я тебе должен, Нед? Я все тебе отдам сегодня же утром.

Нед оттолкнул коротышку, так что тот отлетел в противоположный угол, и сказал:

— Три тысячи двести пятьдесят долларов.

— Три тысячи двести пятьдесят долларов. Ты их получишь. Все до последнего цента. Сегодня же. Сейчас же. — Диспейн посмотрел на часы. — Да, да, сейчас же. Как только доедем. Старик Стейн уже у себя. Только ты скажи, Нед, что ты меня отпустишь. Ради старой дружбы.

Нед задумчиво потирал руки.

— Я не могу тебя отпустить. Во всяком случае, сейчас. Я ведь служу в прокуратуре. А тебя разыскивают, чтобы допросить. Так что разговор может идти только о шляпе. Вот мое предложение: отдай мне мои деньги, а я уж позабочусь, чтобы никого в комнате не было, когда я ее обнаружу! И никто ничего не узнает. Иначе я постараюсь, чтобы при этом присутствовала вся нью-йоркская полиция в полном составе. Вот так. Хочешь — соглашайся, не хочешь — не надо.

— Боже мой, — застонал Берни, — скажи ему, пусть везет нас к старику Стейну, на…

Глава третья

ДИНАМИТ

I

Из нью-йоркского поезда Нед Бомонт вышел совсем другим человеком — цветущим и жизнерадостным. Только впалая грудь несколько портила впечатление. Ясноглазый и стройный, он прошел через зал ожидания пружинистой походкой, помахал рукой знакомой девушке в справочном бюро и вышел на улицу.

В ожидании носильщика с чемоданами он купил газету. В такси по дороге на Рэндал-авеню он открыл ее и увидел на первой же полосе:

Убит второй брат

Френсис Ф. Уэст был убит неподалеку от того места, где погиб его брат.

Не прошло и двух недель, как в доме Уэстов на Ачленд-авеню вновь рызыгралась трагедия. Вчера ночью был застрелен Френсис Ф. Уэст, 31 год. Смерть настигла его за квартал от того места, где он был свидетелем гибели своего брата Нормана, сбитого машиной, принадлежавшей, как предполагают, бутлегерам.

Френсис Уэст, работавший официантом в кафе «Рокауэй», возвращался домой после полуночи, когда его, как утверждают свидетели той второй трагедии, догнал черный лимузин, несшийся по Ачленд-авеню на большой скорости. Когда он поравнялся с Уэстом, раздались выстрелы. Уэст упал, сраженный восемью пулями, и умер, прежде чем к нему успели подбежать. Машина с убийцами, не останавливаясь, набрала скорость и скрылась за углом Баумен-стрит. Разноречивые показания свидетелей затрудняют розыски машины. Сидящих в ней людей никто не разглядел.

Единственный из братьев, оставшийся в живых, Бойд Уэст, который также был свидетелем гибели Нормана, не знает, почему убили Френсиса. Он заявил, что ему неизвестно, были ли у него враги. Мисс Мари Шеперд, проживающая в доме № 19 по Бейкер-авеню, которая должна была обвенчаться с Френсисом на будущей неделе, также не могла назвать никого, кто желал бы смерти ее жениху.

Тимоти Айвенс, задержанный по подозрению в том, что он вел машину, которая случайно сбила Нормана Уэста, отказался дать интервью репортерам, которые пришли в его камеру в городской тюрьме, где он содержится до суда.

Нед Бомонт медленно сложил газету и сунул ее в карман пальто. Только стиснутые губы и горящие глаза выдавали его волнение. Забившись в самый угол машины, он вертел в руках незажженную сигару.

Дома он, не раздеваясь, быстро прошел к телефону и набрал один за другим четыре номера и каждый раз спрашивал: нет ли здесь Поля Мэдвига и где можно его найти?

После четвертого звонка он отказался от своих попыток. Опустив трубку он вынул сигару, закурил, но тут же положил ее на край стола и взялся за телефон. Позвонив в городскую ратушу, он попросил соединить его с окружным прокурором. Ожидая ответа, он подтянул ногой стул, сел и поднес сигару ко рту.

Наконец ему ответили.

— Алло, — сказал он, — можно попросить мистера Фарра?.. Нед Бомонт… Да. Спасибо. — Он затянулся и медленно выпустил дым. — Алло! Фарр?.. Вернулся несколько минут назад… Да. Могу я сейчас с вами повидаться?.. Так. Поль вам говорил об убийстве Уэста?.. Ага, вы не знаете, где он?.. Так вот, есть одно дельце, которое я хотел бы с вами обсудить… Ну, скажем, через полчаса… Есть.

Он положил трубку, встал и подошел к столику у двери посмотреть, нет ли ему писем. На столике лежало несколько журналов и девять писем. Он быстро просмотрел конверты, не открывая, бросил их обратно на столик, разделся в спальне и прошел в ванную, где побрился и принял душ.

II

Прокурор Майкл Джозеф Фарр был грузный человек лет сорока. Над его красным лицом, никогда не теряющим драчливого выражения, торчала щетка коротких красных волос. Он сидел за большим письменным столом, на полированной поверхности которого стояли только телефон и письменный прибор из зеленого оникса, украшенный нагой женской фигурой из металла, держащей в поднятых руках самолетик. По обе стороны от фигурки лихо торчали черные и белые авторучки.

Фарр обеими руками пожал руку Неда Бомонта и усадил его в кожаное кресло. Раскачиваясь на стуле, он спросил:

— Хорошо съездили? — Сквозь дружелюбный блеск его глаз проглядывало любопытство.

— Ничего, — ответил Нед. — Я насчет Френсиса Уэста. Теперь, когда его пристукнули, как обстоит дело с Тимом Айвенсом?

Фарр вздрогнул, но быстро сделал вид, что он просто усаживается поудобнее.

— По-моему, это ничего не меняет, — сказал он. — Ведь остался еще третий брат, который может дать показания против Айвенса. — Он разглядывал угол письменного стола, явно избегая встретиться глазами с Недом. — А почему вы спрашиваете? У вас есть какие-нибудь соображения?

Нед не отрывал взгляда от лица Фарра.

— Просто поинтересовался. Да, раз другой брат сможет опознать Тима, значит, все в порядке.

Фарр ответил, по-прежнему не поднимая головы:

— Конечно. — Он тихонько раскачивался на стуле. Его полные щеки дрожали, как желе. Потом он откашлялся, встал и, посмотрев на Неда, дружелюбно сказал: — Обождите минутку, мне нужно тут кое-что сделать. Они все забудут, если я перестану наступать им на пятки. Не уходите, я хочу поговорить с вами о Диспейне.

— Можете не спешить, — пробормотал Нед вдогонку прокурору. Все пятнадцать минут, пока Фарр отсутствовал, он спокойно курил.

Фарр вернулся хмурый.

Очень сожалею, что мне пришлось вас покинуть, — сказал он и снова сел. — У нас тут работы невпроворот. Просто вздохнуть некогда. Если так будет продолжаться… — Он развел руками.

— Ничего, ничего, не беспокойтесь. Есть какие-нибудь новости в связи с убийством Тейлора Генри?

— Нет, пока ничего. Как раз об этом я и хотел у вас спросить… Насчет Диспейна… — Фарр снова отвел глаза от Неда.

Насмешливая улыбка незаметно для собеседника тронула уголки рта Неда и тут же исчезла. Он сказал:

— Если разобраться, улики-то все липовые.

Фарр медленно кивал, не отрывая глаз от письменного стола.

— Может быть, но ведь он удрал из города в ту самую ночь. Это подозрительно.

— У него были на то особые причины, — сказал Нед, — весьма основательные. — Тень улыбки снова появилась и исчезла.

Фарр опять закивал, словно ему хотелось, чтобы его убедили.

— А вы не допускаете, что это он убил Генри?

Нед ответил небрежно:

— Думаю, что он тут ни при чем. Но такая возможность всегда существует. И у вас достаточно оснований, чтобы его задержать, если захотите.

Прокурор поднял голову и посмотрел на Неда. Смущенно улыбнувшись, он пробормотал:

— Если я сую нос не в свое дело, можете послать меня к чертовой матери. Но почему, ради Бога, скажите вы мне, Поль отправил вас в Нью-Йорк за Берни Диспейном?

Нед ответил не сразу. Он задумался. Потом пожал плечами:

— Поль не отправлял меня, он разрешил мне поехать.

Фарр молчал. Нед затянулся, выпустил дым и продолжал:

— Берни надул меня и удрал с моими деньгами. Это чистая случайность, что Тейлор Генри был убит в тот самый день, когда Пегги О'Тул пришла к финалу первой. А я поставил на нее тысячу пятьсот долларов.

— Хорошо, хорошо, Нед, — быстро проговорил Фарр. — Меня ваши с Полем дела не касаются. Я, видите ли, не очень уверен, что Диспейн случайно не повстречал Генри на улице и не пристукнул его. Во всяком случае, я думаю его задержать на некоторое время. — Его толстые губы скривила подобострастная улыбка. — Не думайте, что я сую нос в дела Поля или в ваши, но… — его багровое лицо лоснилось от пота. Внезапно он нагнулся, выдвинул ящик стола, зашуршал там бумагой и протянул Неду маленький белый конверт, вскрытый с одного края. — Вот. — Голос его стал хриплым: — Посмотрите и скажите, что вы об этом думаете. Может, это просто вздор?

Нед взял конверт, но не стал его разглядывать. Его глаза, ставшие холодными и блестящими, продолжали в упор смотреть на прокурора.

Лицо Фарра побагровело еще сильнее: он миролюбиво поднял мясистую руку и заговорил:

— Я не придаю этому никакого значения, Нед, но… всякий раз, когда что-нибудь случается, мы получаем кучу всякой ерунды. В общем, прочтите и скажите.

Выждав еще мгновение, Нед отвел глаза от лица Фарра и посмотрел на конверт. Адрес был напечатан на машинке:

Мистеру Дж. Фарру, окружному прокурору. Городская ратуша, лично.

Штемпель на конверте показывал, что письмо было отправлено в прошлую субботу. Внутри на листке белой бумаги было три фразы без обращения и без подписи:

Почему, после того как Тейлор Генри был убит, Поль Мэдвиг украл одну из его шляп?

Куда девалась шляпа, которая была на Тейлоре Генри в момент убийства?

Почему человека, который утверждает, что он первым обнаружил труп Тейлора Генри, взяли к вам на службу?

Нед сложил бумажку, сунул ее обратно в конверт, бросил конверт на стол и разгладил усики ногтем большого пальца. Устремив на прокурора бесстрастный взгляд, он заговорил с ним столь же бесстрастным тоном:

— Ну и что?

Щеки Фарра опять задрожали. Он пытался нахмуриться, но в его глазах светилась немая мольба.

— Ради Бога, Нед, — сказал он проникновенно, — не думайте, что я придаю этому какое-либо значение. Нам приносят тюки таких писем каждый раз, когда что-нибудь происходит. Я просто хотел показать его вам.

— Значит, все в порядке, по крайней мере, до тех пор, пока вы так к этому относитесь, — сказал Нед Бомонт. Глаза его оставались бесстрастными, голос тоже. — Вы Полю об этом говорили?

— О письме? Нет, я его еще не видел. Да оно ведь и пришло-то только сегодня утром.

Нед взял конверт со стола и сунул его во внутренний карман пиджака. Прокурор проводил письмо затравленными глазами, но ничего не сказал.

Спрятав письмо, Нед вынул из другого кармана тонкую крапчатую сигару и сказал:

— На вашем месте я бы ему ничего не говорил. У него и без того хватает неприятностей.

— Конечно, конечно, — подхватил Фарр, прежде чем Нед успел закончить фразу.

После этого оба замолчали. Фарр снова уставился на угол стола, а Нед задумчиво смотрел ему в лицо. Молчание было прервано мягким жужжанием телефонного аппарата.

Фарр снял трубку.

— Да… да… — Его нижняя челюсть медленно поползла вперед, багровое лицо пошло пятнами. — Не может быть! — прорычал он. — Возьмите этого ублюдка и устройте ему очную ставку. Если он и тогда не признается, мы возьмемся за него по-другому… Да… Валяйте. — Он с силой швырнул трубку на рычаг и посмотрел на Неда взбешенными глазами.

Нед замер с сигарой в одной руке и горящей зажигалкой в другой. Глаза его заблестели, он провел языком по губам и усмехнулся.

— Что-нибудь новенькое? — спросил он ласково.

В голосе прокурора звучала ярость:

— Это Бойд Уэст, третий брат, который опознал Айвенса. Когда мы разговаривали, я подумал о нем и послал к нему людей спросить, может ли он опознать его еще раз. А он, сукин сын, видите ли, уже не уверен!

Нед кивнул, словно он это предвидел.

— Что же теперь будет?

— Ничего у него не выйдет! — прорычал Фарр. — Он его уже один раз опознал, и ему придется повторить это перед присяжными. Его сейчас приведут, я с ним побеседую, а к тому времени, как я с ним покончу, он у меня шелковым станет.

— Вот как? А если нет?

Письменный стол прокурора задрожал под ударом его кулака.

— Станет!

На Неда это, очевидно, не произвело впечатления. Он поднес зажигалку к сигаре. Выпустив изо рта струйку дыма, он спросил весело:

— Я тоже так думаю. А вдруг нет? Вдруг он посмотрит на Тима и скажет: «Я не уверен, что это он»?

Фарр снова стукнул кулаком по столу.

— После того как я с ним поработаю, не скажет. После этого он сможет только встать перед присяжными и сказать: «Это он».

Уже без тени юмора, спокойно и устало Нед сказал:

— Он откажется от своего первого показания. Вы это знаете, и тут ничего не поделаешь. Ведь правда? Это дело у вас не выгорит. А это значит, что ваше обвинение против Тима Айзенса провалилось. Вы нашли спиртное там, где он его оставил, но доказать, что именно он вел машину, когда она сбила Нормана Уэста, можно было только при помощи показаний двух братьев. Ну так вот, раз Френсис убит, а Бойд боится говорить, это дело не выгорит, и вы это знаете.

— Вы что, думаете, я так и поддамся? — заорал Фарр.

Нед решительным жестом остановил его:

— Поддадитесь вы или нет, все равно вы погорели, ясно?

— Ясно? Мне вот что ясно: я — прокурор этого города и этого округа! И я… — Гнев Фарра погас так же внезапно, как вспыхнул. Фарр откашлялся, проглотил слюну. Воинственное выражение в его глазах сменилось сначала замешательством, а потом и страхом. Он перегнулся через стол, слишком взволнованный, чтобы скрыть это, и сказал: — Конечно, если вы… если Поль, то есть я хочу сказать, что если есть какие-нибудь причины, почему не следует… Вы же знаете… тогда мы можем замять это дело.

Неприязненная усмешка тронула уголки рта Неда, его глаза поблескивали сквозь сигарный дым. Он медленно покачал головой и сказал подчеркнуто любезным голосом:

— Нет, Фарр, что вы, никаких причин нет. Поль обещал освободить Айвенса после выборов. Но хотите — верьте, хотите — нет, Поль никого не велел убивать. И даже если бы он это сделал, то уж, во всяком случае, не ради Айвенса. Айвенс того не стоит. Нет, Фарр, никаких причин нет. Мне бы не хотелось, чтобы вы так думали.

— Я вас умоляю, Нед, поймите меня правильно, — запротестовал Фарр. — Вы очень хорошо знаете, что в городе нет другого человека, который так стоял бы за Поля, за вас, как я. Вы это знаете. Я ведь ничего такого не хотел сказать. Вы должны понять, что всегда можете рассчитывать на меня.

— Вот и прекрасно, — сказал Нед без всякого энтузиазма и встал.

Фарр тоже встал, вышел из-за письменного стола и протянул Неду свою красную мясистую руку.

— Куда же вы торопитесь? — спросил он. — Почему вам не остаться здесь и не посмотреть, как будет вести себя Уэст, когда его приведут. Или… — он посмотрел на часы, — что вы делаете сегодня вечером? Не хотите пообедать со мной?

— К сожалению, не могу, — ответил Нед. — Мне надо идти. — Он позволил Фарру потрясти себя за руку и в ответ на настоятельную просьбу прокурора заходить почаще и предложение как-нибудь встретиться ответил: «Да, конечно», — и вышел.

III

Уолтер Айвенс стоял возле конвейера, когда вошел Нед Бомонт. Он работал бригадиром на фабрике деревянной тары. Уолтер сразу же увидел Неда и, помахав ему рукой, пошел навстречу по центральному проходу. По фарфорово-голубым глазам Уолтера и круглому лицу было видно, что он не слишком доволен.

— Привет, Уолт, — сказал Нед, полуобернувшись к двери, чтобы избежать необходимости пожать протянутую руку или нарочито ее не заметить. — Уйдем отсюда, здесь слишком шумно.

Айвенс что-то ответил, во его слова потонули в грохоте стучащих по гвоздям молотков. Они подошли к открытой двери, через которую вошел Нед. За дверью была широкая деревянная площадка, от которой вели вниз дощатые ступеньки.

Они остановились на площадке, и Нед спросил:

— Ты знаешь, что одного из свидетелей по делу твоего брата вчера убили?

— Д-д-д-а, я ч-ч-читал в газете.

— Ты знаешь, что другой теперь не уверен, что сможет опознать Тима?

— Н-н-нет, эт-того я не знал, Н-Нед.

Если он его не опознает, Тима отпустят, — сказал Нед.

— Д-да.

— Что-то ты не радуешься!

Айвенс вытер лоб рукавом рубашки.

— Я оч-ч-чень рад, Нед. Клянусь Б-б-богом, я оч-ч-чень рад!

— Ты знал Уэста? Того, которого убили?

— Н-н-нет, я только о-д-дин раз ходил к н-н-нему п-просить за Тима.

— Что он ответил тебе?

— Отк-к-казал.

— Когда это было?

Айвенс переступил с ноги на ногу и снова обтер лицо рукавом.

— Д-д-ва или т-т-три дня назад.

— А ты не знаешь, кто мог бы его убить? — спросил Нед тихо.

Айвенс покачал головой. Нед с минуту задумчиво смотрел мимо Айвенса. Шум гвоздильных машин вырывался из двери, со второго этажа доносилось жужжание пил. Айвенс глубоко вздохнул.

Нед с сочувствием заглянул в фарфорово-голубые глаза. Наклонившись к Айвенсу, он спросил:

— У тебя все в порядке, Уолт? Я хочу сказать, что обязательно найдутся люди, которые подумают, что это ты убил Уэста, чтобы спасти брата. У тебя есть…

— Я б-был в к-клубе весь вечер, с в-восьми д-до д-двух ночи, — ответил Уолт Айвенс так быстро, как ему позволяло заикание. — Гарри Слосс, и Бен Феррис, и Брейджер м-могут п-подтвердить.

Нед рассмеялся.

— Тебе повезло, Уолт, — сказал он весело.

Он повернулся спиной к Уолтеру и спустился по дощатым ступенькам на улицу, не ответив на дружелюбное «До свидания, Нед».

IV

Выйдя с фабрики, Нед Бомонт прошел квартала четыре до ближайшего ресторана и зашел в телефонную будку. Он снова начал разыскивать Поля и, не застав его, везде просил передавать, чтобы тот ему позвонил. Потом он нашел такси и поехал домой.

На столике у двери прибавилось несколько новых конвертов. Он повесил шляпу и пальто, зажег сигару и, захватив почту, устроился в самом большом из своих красных плюшевых кресел. Четвертый конверт, который он вскрыл, был похож на тот, что он взял у прокурора. В нем был один-единственный листик бумаги с тремя фразами без обращения и без подписи:

Вы нашли труп Тейлора Генри после убийства или присутствовали при самом убийстве?

Почему вы не сообщали о его смерти до тех пор, пока труп не был найден полицией?

Неужели вы думаете, что можно спасти виновных, фабрикуя улики против невиновных?

Читая это послание, Нед Бомонд прищурился, нахмурил лоб и глубоко затянулся сигарой. Он сравнивал письма. Бумага была та же, шрифт и расположение трех фраз в обоих посланиях одинаковые. И даже штемпель на конвертах. Он сунул было конверты в карман, но тут же снова их вынул и начал внимательно перечитывать. Оттого, что он часто затягивался, сигара горела неровно, с одного конца. Поморщившись, он положил ее на край стола и начал нервно пощипывать усики. Потом опять спрятал конверты, откинулся в кресле и, глядя на потолок, начал грызть ногти. Он провел рукой по волосам, засунул палец между воротничком и шеей, как будто воротничок был ему тесен, снова выпрямился и вытащил конверты из кармана и снова спрятал их, даже не взглянув. Он пожевал нижнюю губу и, наконец, нетерпеливо встряхнувшись, начал читать остальную почту. Он все еще читал, когда зазвонил телефон.

Нед поднял трубку:

— Алло!.. А, привет, Поль! Ты где? Сколько ты там пробудешь? Прекрасно! Заезжай по дороге… Ладно, я буду ждать. — И снова углубился в чтение писем.

V

Поль Мэдвиг вошел в квартиру Неда Бомонта, когда колокола в серой церквушке напротив начали вызванивать к поздней обедне. Еще в дверях Поль радостно воскликнул:

— Здравствуй, Нед! Когда ты вернулся?

Серый твидовый костюм ладно сидел на его высокой фигуре.

— Сегодня утром, — ответил Нед, пожимая ему руку.

— Все в порядке?

Губы Неда раздвинула довольная улыбка.

— Я получил то, за чем ездил. Сполна.

— Вот и замечательно. — Мэдвиг швырнул шляпу на стул и сел в кресло возле камина.

Нед вернулся к своему креслу.

— Что произошло в мое отсутствие? — спросил он, поднимая наполненный до половины бокал, стоявший на столике у его локтя рядом с серебряным миксером.

— Распутали эту неразбериху с контрактами по канализации.

Нед отхлебнул коктейль и спросил:

— Много пришлось уступить?

— Слишком много. Такой прибыли, как ждали, уже не будет. Но лучше так, чем рисковать скандалом перед самыми выборами. Наверстаем на реконструкции улиц в будущем году, когда пройдет закон о расширении пригородов.

Нед кивнул. Он посмотрел на вытянутые ноги Поля.

— С твидовым костюмом нельзя носить шелковые носки, — сказал он.

Мэдвиг поднял вытянутую ногу и посмотрел на свои щиколотки.

— Нельзя? А мне нравится носить шелк.

— Тогда не носи твидовые костюмы. Тейлора Генри уже похоронили?

— В пятницу.

— Ты был на похоронах?

— Да, — ответил Мэдвиг и добавил смущенно: — Сенатор попросил меня прийти.

Нед поставил бокал на стол, вытер губы белым носовым платком из нагрудного кармашка.

— Как поживает сенатор? — Он искоса взглянул на собеседника, не пытаясь скрыть смешинки в глазах.

Мэдвиг ответил, все еще смущаясь:

— Хорошо. Я провел с ним весь вечер.

— В его доме?

— Ага.

— А златокудрая сирена тоже там была?

Мэдвиг слегка сдвинул брови.

— И Дженет была там, — ответил он, засовывая носовой платок в карман.

Нед издал приглушенный смешок.

— Значит, она уже Дженет? Ты делаешь успехи.

К Мэдвигу вернулось самообладание. Он сказал спокойно:

— Я еще не потерял надежды жениться на ней.

— А она знает о твоих благородных намерениях?

— Побойся Бога, Нед, — запротестовал Мэдвиг. — Сколько еще ты будешь меня допрашивать?

Нед рассмеялся, взял со столика миксер, потряс его и налил себе еще один коктейль.

— Как тебе понравилось убийство Френсиса Уэста? — спросил он, откинувшись в кресле с бокалом в руках.

Мэдвиг, казалось, не сразу сообразил, о чем он спрашивает.

— А… это тот парень, которого застрелили вчера вечером на Ачленд-авеню?

— Тот самый.

Голубые глаза Мэдвига опять смотрели недоуменно.

— Я его не знал, — сказал он.

— Он был одним из свидетелей против брата Уолтера Айвенса. А теперь второй свидетель, Бойд Уэст, боится давать показания. Так что этому делу крышка.

— Вот и прекрасно, — сказал Мэдвиг. Но потом на его лице появилось сомнение. Он согнул ноги в коленях и наклонился вперед. — Боится? — переспросил он.

— Да, или, точнее сказать, запуган.

Лицо Мэдвига как бы застыло в напряженном внимании, а глаза превратились в голубые льдинки.

— Что ты хочешь сказать, Нед? — спросил он резко.

Нед допил коктейль и поставил бокал на столик.

— После того как ты сказал Уолту Айвенсу, что не сможешь освободить Тима до выборов, он пошел со своим горем к Шеду О'Рори, — сказал он нарочито монотонно, как будто повторял урок. — Шед послал своих бандитов к Уэстам, чтобы вынудить их отказаться от показаний против Тима. Один из братьев не испугался, и они убрали его.

— А какое дело Шеду О'Рори до горя Тима Айвенса? — мрачно возразил Мэдвиг.

Нед потянулся за миксером.

— Ладно, успокойся. Это только мои догадки. Забудь об этом, — сердито сказал он.

— Не валяй дурака, Нед. Ты знаешь, как я ценю твои догадки. Если хочешь что-нибудь сказать, давай говори.

Нед снова поставил миксер, так ничего и не налив себе.

— По-моему, я угадал правильно, ошибки нет. Все знают, что Уолт Айвенс работал на тебя в третьем районе, и он член твоего клуба и всякое такое, и что ты на все пойдешь, лишь бы вызволить его брата из беды. Ну так вот, теперь многие начинают думать, уж не ты ли велел запугать или убрать свидетелей, которые должны были выступить против его брата? Так будут думать, конечно, посторонние люди — ну, скажем, женские клубы — ты ведь стал их теперь побаиваться — и прочие достопочтенные граждане. А свои люди, которым в общем-то все равно, сделал ты это или нет, наверняка узнают правду. Вот это будет для них сюрприз! Один из твоих парней вынужден был обратиться за помощью к Шеду. И тот ему помог. Вот какую свинью подложил тебе Шед. А может, ты думаешь, он не посмеет подложить тебе свинью?

— Ну уж нет, я хорошо знаю эту гниду проклятую, — процедил Мэдвиг сквозь зубы. Насупившись, он рассматривал зеленые листья узора на ковре.

Внимательно посмотрев на собеседника, Нед продолжал:

— Можно посмотреть на это дело и с другой стороны. Может быть, ничего и не будет, но надо быть готовым, если Шед захочет раздуть это дело.

— Какое дело? — спросил Мэдвиг, поднимая голову.

— Уолт Айвенс провел вчера в клубе почти всю ночь до двух часов утра, а обычно он уходит в одиннадцать, если не считать дней выборов или банкетов. Понимаешь? Он готовил себе алиби в нашем клубе. А что, если… — голос Неда зазвучал тише, а его темные глаза округлились и посерьезнели, — а что, если Шед продаст Уолта и подкинет какие-нибудь улики в доказательство того, что Уолт убил Уэста? Тогда твои женские клубы и прочая шушера, которая любит поднимать крик по таким поводам, решит, что алиби подстроено и что мы покрываем Уолта?

— Гнида, — повторил Мэдвиг. Он встал и сунул руки в карманы брюк. — Господи, до чего бы я хотел, чтобы выборы уже были позади или чтобы до них было далеко!

— Тогда ничего подобного бы не случилось, — сказал Нед.

Мэдвиг направился было к центру комнаты.

— Черт бы его побрал! — пробормотал он и остановился, нахмурясь, около телефона, стоящего на столике у двери в спальню. Он тяжело дышал. Не глядя на Неда, он сказал сквозь зубы:

— Придумай, как выпутаться из этого положения. — Он сделал еще один шаг в сторону телефона и остановился. — Впрочем, не надо, — сказал он и посмотрел Неду прямо в глаза. — Я, пожалуй, вышвырну Шеда из нашего городка. Мне надоело с ним возиться. Я, пожалуй, покончу с ним сегодня, сейчас же.

— Это как же? — спросил Нед.

Мэдвиг ухмыльнулся.

— А вот так, — ответил он, — велю Рейни прикрыть «Конуру», «Райский сад» и прочие притоны, в которых заинтересованы Шед или его друзья. И велю Рейни провести облаву сегодня же ночью.

— Ты поставишь Рейни в затруднительное положение, — нерешительно возразил Нед. — Наша полиция не привыкла притеснять нарушителей сухого закона. Вряд ли им это понравится.

— Могут один раз нарушить свои правила для меня. Свой долг мне они все равно этим не покроют, — сказал Мэдвиг.

— Так-то оно так. — Видно было, что Нед сомневается. — Но закрыть все оптом — это все равно что вдребезги разнести динамитом крохотный сейфик, который можно без шума вскрыть отмычкой.

— А что ты можешь предложить?

Нед покачал головой:

— Пока ничего определенного, но, по-моему, лучше подождать денек-другой.

Теперь Мэдвиг покачал головой.

— Нет, — сказал он. — Нужно действовать. В том, как взламывать сейфы, я ничего не понимаю, но как нужно драться — это я знаю. У меня свой метод… атаковать с налету. Я никак не мог обучиться боксу. Пробовал несколько раз, но мне всегда доставалось. Так что нам придется расправиться с мистером О'Рори по-моему — подорвать его динамитом.

VI

Жилистый человек в роговых очках веско произнес:

— Так что об этом вам тревожиться нечего. — Он самодовольно откинулся в кресле.

Сидевший по его левую руку крупный, широкий в кости мужчина с пушистыми каштановыми усами и лысой головой сказал, повернувшись к другому соседу:

— А по-моему, хорошего тут мало.

— Вот как? — Жилистый гневно посмотрел на ширококостного. — Так вот что я тебе скажу: Полю не надо будет ехать самому в мой участок, чтобы…

— Ерунда, — ответил ширококостный.

— А вы видели Паркера, Брин? — спросил ширококостного Мэдвиг.

— Да, — ответил Брин, — и он сказал — пять. Только я думаю, из него можно выколотить еще парочку.

— Еще бы! — презрительно вставил человек в очках.

Брин усмехнулся.

— Да? А ты мне скажи, из кого ты хоть половину выколотил?

В широкую дубовую дверь три раза постучали. Нед Бомонт встал со стула, на котором сидел верхом, подошел к двери и слегка приоткрыл ее.

За дверью стоял смуглый человек с низким лбом, в мятом синем костюме. Он не вошел в комнату, но его возбужденный шепот услышали все:

— Шед О'Рори внизу. Он хочет видеть Поля.

Нед прикрыл дверь, прислонился к ней спиной и посмотрел на Поля Мэдвига. Из десяти присутствующих только их двоих не взволновало сообщение низколобого субъекта. Остальные тоже старались казаться спокойным, но учащенное дыхание их выдавало.

Нед, будто не зная, что повторять ни к чему, сказал, явно любопытствуя, как прореагируют на его сообщение:

— Тебя хочет видеть О'Рори. Он внизу.

Мэдвиг посмотрел на часы.

— Передайте ему, что я сейчас занят. Но если он немного подождет, я его приму.

Нед кивнул и открыл дверь.

— Скажи ему, что Поль сейчас занят, — сказал он низколобому субъекту. — Но если он покантуется тут немного, Поль его примет, — и снова захлопнул дверь.

А Мэдвиг уже расспрашивал детину с квадратным желтым лицом, есть ли у них шансы заполучить побольше голосов по другую сторону Каштановой улицы. Тот отвечал, что они, конечно, получат больше, чем в прошлый раз, намного больше, но все же недостаточно, чтобы задавить противника. Во время разговора он то и дело скашивал глаза на дверь.

Нед снова оседлал свой стул у окна и закурил сигару.

А Мэдвиг уже расспрашивал следующего о том, какую сумму пожертвует на избирательную кампанию некий Хартвик. Тот, правда, не смотрел на дверь, но отвечал довольно бессвязно.

Однако ни спокойствие Мэдвига и Неда, ни их деловитость не могли рассеять напряженной атмосферы.

Через пятнадцать минут Мэдвиг поднялся и сказал:

— Конечно, успокаиваться еще рано, но дела идут неплохо. Работайте как следует — и мы своего добьемся. — Он встал у двери и по очереди пожимал руку своим подручным, которые уходили довольно поспешно.

Когда они остались одни, Нед, не вставая со своего стула у окна, спросил:

— Мне что — остаться или сматываться?

— Оставайся, — Мэдвиг подошел к окну и выглянул на залитую солнцем Китайскую улицу.

— Так, значит, атакуем с налету? — спросил Нед после короткой паузы.

Мэдвиг, отвернувшись от окна, кивнул.

— По-другому я не умею. — И он улыбнулся Неду своей мальчишеской улыбкой. — Разве что еще и с наскоку.

Нед хотел было ответить, но тут дверь открылась, и в комнату вошел человек немногим выше среднего роста и ладно скроенный, что придавало его фигуре обманчиво хрупкий вид. Хотя волосы у него были совсем седые, ему вряд ли было больше тридцати пяти лет. С длинного, узкого, правильного лица смотрели ясные серо-голубые глаза. На нем было темно-синее пальто, надетое поверх темно-синего костюма, в руках, на которые были натянуты черные перчатки, он держал черный котелок.

Вслед за ним в комнату вошел кривоногий громила невысокого роста, длиннорукий, с плоским, сероватого цвета лицом и покатыми плечами, похожий на гориллу. Не снимая шляпы, он закрыл дверь и прислонился к ней, засунув руки в карманы клетчатого пальто.

Первый подошел к стулу, положил на него шляпу и начал не спеша снимать перчатки.

Мэдвиг любезно улыбнулся.

— Как поживаешь, Шед? — спросил он.

— Прекрасно, Поль, — отвел седой. — А ты как? — У него был приятный баритон. Едва заметный ирландский акцент придавал его речи особую музыкальность.

Мэдвиг кивнул в сторону сидящего на стуле Неда и спросил:

— Знаком с Бомонтом?

— Да, — ответил О'Рори.

— Да, — сказал Нед.

Они не кивнули друг другу, и Нед даже не потрудился встать со стула.

Шед О'Рори, наконец, снял перчатки, положил их в карман пальто и сказал:

— Политика есть политика, а дело есть дело. Я за все плачу, готов платить и впредь, но я хочу получать то, что мне причитается. — Его хорошо поставленный голос звучал спокойно.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросил Мэдвиг безразлично.

— Я хочу сказать, что половина полиции в нашем городе живет на деньги, которые получают от меня и моих друзей.

Мэдвиг сел за стол.

— Ну и что же? — небрежно бросил он.

— Я хочу получить то, что мне причитается. Я плачу за то, чтобы меня оставили в покое, и я хочу, чтобы меня оставили в покое.

Мэдвиг усмехнулся.

— Ты что, жалуешься мне, что полицейские не соблюдают условий сделки и не хотят отработать твои денежки?

— Я вот что хочу сказать: Дулан вчера сообщил мне, что приказ о закрытии моих заведений исходит непосредственно от тебя.

Мэдвиг снова усмехнулся и повернулся к Неду.

— Что ты на это скажешь, Нед?

Нед кисло улыбнулся и ничего не ответил.

— Знаешь, что я по этому поводу думаю, — продолжал Мэдвиг, — я думаю, что Дулан слишком переутомился. Он устал. Я думаю, что следует дать капитану Дулану хороший длительный отпуск. Напомни мне об этом, Нед.

— Я плачу за то, чтобы меня не трогали, Поль, — повторил О'Рори. — Дело есть дело, а политика есть политика. Их не надо смешивать.

— Не выйдет, — ответил Мэдвиг.

Ясные глаза Шеда О'Рори мечтательно смотрели вдаль. Он грустно улыбнулся.

— Значит, борьба не на жизнь, а на смерть, — грустно сказал он. Голубые глаза Мэдвига стали непроницаемы.

— Это зависит от тебя, — сказал он ровным голосом.

О'Рори кивнул.

— Похоже, другого выхода нет, — сказал он с грустью. — Я не мальчик, чтобы позволять так с собой обращаться.

Мэдвиг откинулся в кресле и положил ногу на ногу, Он сказал просто и без нажима:

— Может, ты и взрослый, но слушаться будешь. — Он сжал губы и добавил, словно ему это только что пришло в голову: — Ты уже слушаешься.

Мечтательность и грусть мгновенно слетели с лица Шеда О'Рори. Он надел свою шляпу, поправил воротник пальто и, вытянув длинный белый палец в сторону Мэдвига, произнес:

— Я сегодня снова открываю «Конуру». Я не хочу, чтобы мне мешали. Если ты будешь мешать мне, тебе не поздоровится.

Мэдвиг потянулся к телефону и попросил, чтобы его соединили с начальником полиции.

— Алло, Рейни, — сказал он. — Да, прекрасно. Как семья?.. Вот и хорошо. Послушай, Рейни, до меня дошел слух, что Шед снова хочет открыть свой кабак сегодня вечером. Да. Врежь ему, чтоб он больше не рыпался… Вот именно. Ага… До свидания. — Он отодвинул телефон и повернулся к О'Рори: — Теперь ты понимаешь, как обстоят дела? Тебе конец, О'Рори. В этом городе тебе уже не подняться.

— Понимаю, — сказал О'Рори тихим голосом, повернулся, открыл дверь и вышел.

Кривоногий громила на минутку остановился, нахально плюнул на ковер и вызывающе посмотрел на Мэдвига и Бомонта. Затем тоже вышел.

Нед вытер руки носовым платком. Мэдвигу, который вопрошающе смотрел на него, он так ничего и не сказал. Взгляд его был мрачен.

Прошла минута.

— Ну? — спросил Мэдвиг.

— Ты не прав, Поль, — сказал Нед Бомонт.

Мэдвиг встал и подошел к окну.

— Господи Боже ты мой, да разве могу я тебе угодить? — пожаловался он, не оборачиваясь.

Нед встал со стула и двинулся к двери.

Мэдвиг обернулся.

— Опять собираешься какую-нибудь глупость выкинуть? — бросил он сердито.

— Да, — ответил Нед и вышел из комнаты. Он спустился вниз, взял шляпу и вышел из клуба. Пройдя семь кварталов до вокзала пешком, он купил билет на ночной поезд в Нью-Йорк, взял такси и поехал домой.

VII

Грузная, расплывшаяся женщина в сером платье и круглолицый, коренастый подросток под руководством Неда Бомонта упаковывали сундук и три кожаных чемодана, когда зазвонил звонок.

Женщина, кряхтя, поднялась с колен и пошла к двери. Широко открыв ее, она сказала:

— Господи, мистер Мэдвиг, вы? Входите, входите.

— Как поживаете, миссис Дьювин? — спросил Мэдвиг, входя. — Вы с каждым днем молодеете. — Его взор скользнул по сундуку, чемоданам и остановился на мальчике. — Здравствуй, Чарли. Ишь, какой большой стал! Уже настоящий рабочий — того и гляди встанешь за бетономешалку, а?

Мальчик застенчиво улыбнулся.

— Здравствуйте, мистер Мэдвиг, — сказал он.

— Собираешься путешествовать? — обратился, наконец, Мэдвиг к Бомонту.

Нед вежливо улыбнулся.

— Да, — ответил он.

Мздвиг снова осмотрел комнату, чемоданы и сундук, взглянул на одежду, в беспорядке валявшуюся на креслах, на выдвинутые ящики шкафов. Женщина и мальчик снова принялись за работу. Нед вытащил из кучи белья на столе две слегка поношенные рубашки и отложил их в сторону.

— У тебя найдется полчаса времени, Нед? — спросил Мэдвиг.

— Времени у меня много.

— Тогда бери шляпу — пойдем.

Нед взял шляпу и пальто.

— Постарайтесь затолкать туда как можно больше, — сказал он женщине и направился вместе с Мэдвигом к двери. — А что останется, можно будет отправить позже.

Они вышли на улицу и молча прошли один квартал. Потом Мэдвиг спросил:

— Куда ты уезжаешь, Нед?

— В Нью-Йорк.

Они завернули в переулок.

— Навсегда? — спросил Мэдвиг.

— Отсюда, во всяком случае, навсегда.

Они открыли зеленую деревянную дверь в красной кирпичной стене, прошли узкий коридор и, миновав вторую дверь, очутились в баре. За стойкой сидели несколько человек. Они поздоровались с барменом и тремя из посетителей и направились в соседнюю комнатушку, где стояло четыре столика. Там никого не было. Они сели за один из столиков.

В дверь просунулась голова бармена.

— Как всегда, пива, джентльмены?

— Да, — ответил Мэдвиг и потом, когда бармен скрылся, обратился к Неду: — Почему?

— Мне надоели эти провинциальные штучки.

— Ты меня имеешь в виду?

Нед молчал.

Помолчал некоторое время и Мэдвиг. Потом вздохнул и сказал:

— Нечего сказать — ты нашел подходящее время, чтобы бросить меня одного.

Вошел бармен с двумя кружками светлого пива и вазой соленых сухариков. Когда дверь за ним закрылась, Мэдвиг воскликнул:

— Черт возьми, ну и характер же у тебя, Нед!

Нед пожал плечами.

— Я никогда этого не отрицал. — Он поднес кружку к губам.

Мэдвиг крошил в руках сухарик.

— Ты в самом деле хочешь уехать, Нед? — спросил он.

— Я уезжаю.

Мэдвиг бросил крошки сухариков на стол и вынул из кармана чековую книжку. Оторвав чек, он достал из другого кармана авторучку и заполнил его. Помахав чеком в воздухе, чтобы высохли чернила, он бросил его на стол перед Недом.

Нед посмотрел на чек и покачал головой.

— Мне не нужны деньги, и ты мне ничего не должен.

— Должен. Я тебе должен гораздо больше. Мне бы хотелось, чтобы ты взял этот чек.

— Хорошо, спасибо, — сказал Нед и положил чек в карман.

Мздвиг выпил пива, съел сухарик, поднес кружку к губам, но пить не стал.

— Ты чем-нибудь недоволен? — спросил он. Есть еще что-нибудь, кроме того, что произошло сегодня в клубе? Что ты затаил?

Нед покачал головой.

— Со мной так разговаривать нельзя. Я этого никому не спускаю.

— Но я ведь ничего такого не сказал, Нед.

Нед молчал.

Мэдвиг снова отхлебнул пива.

— Может, ты мне все-таки скажешь, почему ты считаешь, что я неправильно обошелся с О'Рори?

— Тебе это не поможет.

— А ты попробуй.

— Ладно, только тебе это все равно не поможет, — сказал Нед и откинулся вместе со стулом, держа в одной руке кружку пива, а в другой сухарик. — Шед будет драться насмерть. Иначе ему нельзя. Ты его загнал в угол. Ты сказал, что ему в этом городе крышка. Значит, у него только один выход — драться. Если он провалит тебя на выборах, тогда, что бы он для этого не делал, все сойдет ему с рук. Если ты победишь, ему прийдется уйти. Ты натравил на него полицию. Ему придется драться с полицией, и он это сделает. Значит, в городе поднимется волна преступлений. Ты хочешь, чтобы вся городская администрация была переизбрана на второй срок. Значит, вызвав эту волну преступлений (готов побиться об заклад, что они с ней не справятся), ты ставишь их под удар. Как они будут выглядеть в глазах избирателей? Они…

— Ты считаешь, что я должен был ему уступить? — сердито спросил Мэдвиг.

— Этого я не считаю. Просто ты должен был оставить ему путь к отступлению. Нельзя было загонять его в угол.

Мэдвиг нахмурился еще больше.

— Я ничего не знаю о том, как ты дерешься, Нед. Я знаю только одно: когда загоняешь человека в угол, его надо прикончить. До сих пор такой метод всегда срабатывал. — Он слегка покраснел. — Я, конечно, не Наполеон и не какой-нибудь великий человек, но я достиг своего положения сам, без всякой помощи. Ведь я начинал посыльным у Пекки Флада. А посмотри, кто я теперь!

Нед допил пиво.

— Я же говорил, что бесполезно тебе объяснять. Пусть будет по-твоему. Считай, что то, что годилось тогда у Пекки, сойдет и сейчас.

Раздраженный тон Мэдвига не скрывал его смущения.

— Ты не очень высокого мнения обо мне как о политическом боссе? Так ведь, Нед?

Теперь покраснел Нед.

— Я этого не говорил, Поль.

— Но ведь к этому все сводится, — настаивал Мэдвиг.

— Нет. Но на этот раз, мне кажется, тебя обошли. Сначала ты позволил этой семейке Генри уговорить себя поддержать сенатора на выборах. Вот когда у тебя была возможность уничтожить загнанного в угол врага. Но случилось так, что у этого врага есть дочь, и хорошее положение, и все такое прочее. Вот ты и…

— Прекрати! — рявкнул Мэдвиг.

С лица Неда исчезло всякое выражение. Он встал и со словами «мне пора» повернулся к двери.

Мэдвиг вскочил следом за ним и, положив ему руку на плечо, сказал:

— Подожди, Нед!

— Убери руку, — сказал Нед, не оборачиваясь.

Мэдвиг повернул Неда к себе.

— Послушай, Нед, — начал он.

— Пусти, — сказал Нед. Его губы побелели. Лицо окаменело.

Мэдвиг схватил его за плечи.

— Не будь идиотом… Ведь мы с тобой…

Левый кулак Неда пришелся как раз по губам Мэдвига. Тот опустил руки и отступил. Какое-то мгновение он стоял, открыв рот с выражением крайнего удивления на лице. Затем его лицо потемнело от гнева, а зубы сжались так, что на нижней челюсти вздулись желваки. Сжав кулаки, он подался к Неду. Нед потянулся за тяжелой стеклянной кружкой. Теперь он стоял лицом к лицу с Мэдвигом. Полные ярости, немигающие темные глаза не отрывались от голубых глаз Мэдвига.

Так они стояли друг против друга на расстоянии метра, один — светлый, высокий, очень сильный; другой — темноволосый, темноглазый, высокий и мрачный, и мертвую тишину комнаты нарушало лишь их дыхание. Из бара по другую сторону тонкой двери не доносилось ни звука — ни звона стаканов, ни шума голосов, ни всплеска воды.

Так прошло две минуты. Нед опустил руку и повернулся спиной к Мэдвигу. Лицо его не изменилось, только в глазах, которые уже не смотрели на Мэдвига, погас гнев. Они стали жесткими и холодными. Он неторопливо шагнул к двери.

Хриплый голос Мэдвига, казалось, вырвался из самой глубины его существа:

— Нед!

Нед остановился. Его лицо побледнело еще больше. Но он не обернулся.

— Сукин ты сын! — сказал Мэдвиг. — Психопат…

Тогда Нед медленно повернулся.

Мэдвиг протянул руку ладонью вверх и толкнул его в лицо. Нед потерял равновесие, переступил с ноги на ногу и схватился за стул.

— Надо бы тебя как следует вздуть, — добавил Мэдвиг.

Нед виновато усмехнулся и сел. Мэдвиг сел напротив и постучал кружкой по столу. Дверь отворилась, и бармен снова просунул голову.

— Еще пива, — сказал Мэдвиг.

Через открытую дверь из бара доносились обрывки разговоров, звон бокалов и стук кружек о деревянную стойку.

Глава четвертая

СОБАЧЬЯ КОНУРА

I

Нед Бомонт завтракал в постели, когда в квартиру постучали.

— Войдите! — крикнул он. Дверь в прихожей открылась и снова захлопнулась. — Кто там? — спросил Нед.

— Ты где, Нед? — донесся из гостиной низкий, сиплый голос, и, прежде чем Нед успел ответить, на пороге спальни появился коренастый парень с квадратным серым лицом, большим ртом и веселыми, слегка косящими черными глазками. — Шикарно живешь, — сказал он, не вынимая сигареты из толстых губ.

— Здорово, Виски, — приветствовал его Нед. — Присаживайся.

Виски осмотрелся.

— Классную берлогу ты себе оборудовал. — Он вынул изо рта сигарету и, не оборачиваясь, помахал ею через плечо в направлении гостиной. — Чего это там чемоданы понаставлены? Уезжать собираешься?

Тщательно прожевав и проглотив последний кусок яичницы, Нед ответил:

— Да вот подумываю.

— Ну? А куда? — спросил Виски, направляясь к креслу, стоящему напротив кровати.

— Скорее всего в Нью-Йорк.

— Что значит «скорее всего»?

— Во всяком случае, так значится на билете.

Виски стряхнул пепел на пол, снова сунул сигарету в рот и засопел.

— Надолго уезжаешь?

Рука Неда с чашкой кофе замерла на полпути. Он задумчиво посмотрел на прыщавого Виски.

— Билет у меня в один конец, — ответил не спеша он и поднес чашку к губам.

Виски прищурился, один черный глаз закрылся совсем, а другой — блестящая узенькая полоска — уставился на Неда. Он вынул сигарету изо рта и снова стряхнул пепел на пол.

— Почему бы тебе до отъезда не повидаться с Шедом? — спросил он. Его скрипучий голос звучал угодливо.

Нед опустил чашку и улыбнулся.

— Не такие уж мы друзья с Шедом, чтобы он обиделся, если я уеду не попрощавшись, — сказал он.

— Не в этом дело.

Нед поставил поднос на тумбочку возле кровати, повернулся на бок и приподнялся на локте. Натянув одеяло до шеи, он спросил:

— А в чем же дело?

— Дело в том, что вы с Шедом могли бы договориться.

Нед покачал головой.

— Не думаю.

— А может, ты ошибаешься? Разве так не бывает? — настаивал Виски.

— Бывает, конечно, — признался Нед. — Один раз я ошибся. В тысяча девятьсот двенадцатом году. Не помню только в чем.

Виски поднялся и подошел к тумбочке. Он бросил сигарету в грязное блюдце на подносе и, остановившись кровати, спросил:

— Почему бы тебе не попробовать, а, Нед?

Нед нахмурился.

— Пустая трата времени, Виски. Не думаю, что мы с Шедом сможем поладить.

Виски шумно втянул воздух и цыкнул зубом. Уголки толстых губ опустились вниз.

— Шед считает, что сможете.

Нед широко раскрыл глаза.

— Вот как? Так это он тебя прислал?

— Ну да, черт возьми! — ответил Виски. — Не сам же я пришел тебя упрашивать. Конечно, он прислал.

Глаза Неда снова сузились.

— Зачем?

— Да затем, что он считает, что вы сможете договориться.

— Да нет, я не о том. С чего он взял, что я захочу иметь с ним дело?

Виски поморщишься.

— Ты что, дурочку строишь?

— Нет.

— Тогда чего ты увиливаешь? Весь город знает, что вы с Полем вчера поцарапались в баре Карсона.

Нед кивнул.

— Ах вот что!

— Вот именно, — подхватил Виски. — Шед знает, что вы подрались из-за него. Ведь ты считаешь, что Поль зря прихлопнул его заведения? Ты теперь из Шеда веревки вить сможешь, если только будешь действовать с головой.

— Не знаю, — задумчиво произнес Нед. — Вообще-то я решил уехать отсюда, вернуться в большой город.

— Да ты пошевели мозгами, — прохрипел Виски. — Большой город никуда не денется и после выборов. Оставайся. У Шеда монеты полно, он сейчас не скупится, лишь бы завинтить Мэдвига. Оставайся, и ты свой кус ухватишь.

— Ну что ж, — пожал плечами Нед, — потолковать вреда не будет.

— Конечно, не будет, черт возьми, — обрадовался Виски. — Где тут твои подгузнички? Сейчас мы тебя запеленаем и отправимся.

— Ладно, — сказал Нед и встал с постели.

II

О'Рори поднялся с кресла.

— Рад вас видеть, Бомонт. Можете положить шляпу и пальто на любой стул. — Руки он не протянул.

— Доброе утро! — сказал Нед и снял пальто.

— Ну пока, ребята, увидимся позже, — сказал Виски, останавливаясь в дверях.

— Ладно, — кивнул О'Рори, и Виски оставил их вдвоем.

Нед бросил пальто на валик дивана, положил сверху шляпу и сел рядом. Он с любопытством разглядывал О'Рори.

О'Рори снова уселся в свое низкое кресло с золотым узором. Он закинул ногу на ногу и сложил на коленях руки, палец к пальцу. Его красивая, словно изваянная из мрамора голова склонилась на грудь, серо-голубые глаза смотрели на Неда исподлобья. Приятным низким голосом с легким ирландским акцентом он сказал:

— Я ваш должник, вы пытались отговорить Поля…

— Ничего вы мне не должны, — перебил его Нед.

— Не должен? — удивился О'Рори.

— Нет. Я тогда работал у него и думал о его пользе. Я считал, что он делает ошибку, и сказал об этом.

На лице ирландца заиграла мягкая улыбка.

— И он вскоре в этом убедится.

Воцарилась тишина. Из глубины своего кресла О'Рори, улыбаясь, смотрел на Неда. Нед с дивана смотрел на О'Рори бесстрастным взглядом.

Молчание нарушил О'Рори.

— Что именно вам сказал Виски?

— Ничего. Он сказал, что вы хотите меня видеть.

— Он не ошибся. — О'Рори развел свои тонкие пальцы в стороны. — Вы действительно окончательно порвали с Полем?

— Я полагаю, что вы об этом знаете, — ответил Нед. — Ведь именно поэтому вы и послали за мной.

— Слушать сплетни и знать точно — это не одно и то же. Что вы теперь намерены делать?

— У меня в кармане билет до Нью-Йорка. Я уже сложил чемоданы.

О'Рори поднял руку и провел ею по своим гладким седым волосам.

— Вы ведь сюда приехали из Нью-Йорка?

— Этого я никому не рассказывал.

О'Рори взмахнул рукой, как бы отметая подозрения Неда.

— Меня совершенно не интересует, кто откуда приехал, уверяю вас.

Нед промолчал.

— Зато мне вовсе не безразлично, куда вы отсюда поедете, — продолжал ирландец. — Если бы на то была моя воля, вы бы не уехали в Нью-Йорк. По крайней мере сейчас. Вам не приходило в голову, что вы можете с большой пользой для себя пожить здесь еще некоторое время?

— Нет, не приходило, — ответил Нед. — Во всяком случае, пока Виски не пришел ко мне.

— А что вы по этому поводу думаете теперь?

— Ничего не думаю. Жду, что вы скажете.

О'Рори снова провел рукой по волосам. Его умные серо-голубые глаза ласково смотрели на Неда.

— Сколько времени вы уже здесь живете? — спросил он.

— Год и три месяца.

— А как долго вы были правой рукой Поля?

— Год.

— Вы должны многое о нем знать, — кивнул О'Рори.

— Порядочно.

— Много такого, что я мог бы использовать.

— Что вы предлагаете? — произнес Нед ровным голосом.

О'Рори поднялся из глубокого кресла и направился к двери. Когда он открыл ее, в комнату, переваливаясь, проковылял огромный английский бульдог. О'Рори снова сел в кресло, а собака, не сводя угрюмых глаз с хозяина, улеглась на коврике у его ног.

О'Рори заговорил:

— Во-первых, вы получите возможность отплатить Полю.

— Мне это ни к чему, — сказал Нед.

— Так ли?

— Я считаю, что мы с ним квиты.

Откинув голову, О'Рори спросил вкрадчиво:

— Неужели вы бы не хотели немного насолить ему?

— Этого я не говорил, — ответил Нед с легким раздражением. — Я не прочь малость насолить ему, но в вашей помощи не нуждаюсь. Я и один справлюсь. Так что незачем платить мне из моего же кармана.

О'Рори ласково закивал.

— Это мне подходит. Лишь бы ему пришлось худо, — сказал он. — Скажите, зачем он прикончил молодого Генри?

Нед рассмеялся.

— Полегче, полегче. Вы еще не сказали, что вы предлагаете. Хороший у вас пес. Сколько ему?

— Стареет уже. Семь лет. — О'Рори вытянул ногу и потрогал собаку носком ботинка. Бульдог лениво пошевелил хвостом.

— Что вы скажете на такое предложение? После выборов я оборудую для вас самый лучший игорный дом в штате, и вы сможете хозяйничать в нем. Я обеспечу вам покровительство, вас никто и пальцем тронуть не посмеет.

— Ненадежное предложение, слишком много «если», — произнес Нед скучающим тоном. — Если вы выиграете на выборах. Да и вообще я не уверен, что захочу здесь оставаться после выборов или до них.

О'Рори перестал играть с собакой. Он снова взглянул на Неда, мечтательно улыбнулся и спросил:

— А на то, что мы победим, вы не рассчитываете?

Теперь заулыбался Нед.

— Пари держать не стал бы.

Все еще мечтательно улыбаясь, О'Рори продолжал:

— Идея перейти ко мне вас не очень-то прельщает, Бомонт?

— Вы правы. — Нед встал и взял в руки шляпу. — У меня и в мыслях этого не было, — сказал он небрежно. Лицо его было бесстрастно вежливым. — Я предупреждал Виски, что из этого ничего не выйдет. — Он протянул руку за пальто.

— Сядьте, — произнес О'Рори. — Мы еще не кончили разговора.

Нед остановился, поднял плечи, снял шляпу, положил ее вместе с пальто на диван и сел рядом.

О'Рори продолжал:

— Соглашайтесь, я дам вам десять тысяч наличными немедленно и еще десять вечером после выборов, если мы победим Поля, а также игорный дом, если захотите.

Нед поджал губы, насупился и мрачно посмотрел на О'Рори.

— Вы, конечно, хотите, чтобы я продал Поля.

— Я хочу, чтобы вы пошли в редакцию «Обсервера» и рассказали о том, как он управляет городом: вам известно о махинациях с подрядами на ремонт канализации, об афере с Шумейкером прошлой весной, о том, за что и как был убит Тейлор Генри, — в общем, вы раскроете всю подноготную.

— С канализационными подрядами ничего не вышло, — сказал Нед. Казалось, мысли его были заняты чем-то более серьезным. — Он испугался шумихи и отказался от прибылей.

— Ну ладно, — уступил О'Рори: он был слишком уверен в себе, чтобы настаивать. — Но ведь на убийстве Генри мы можем здорово сыграть.

— Да, тут ему не отвертеться, — сказал Нед, нахмурившись, — но я не уверен, можно ли использовать дело Шумейкера… — он запнулся, — не впутывая меня.

— Что вы! — перебил его О'Рори. — Это, конечно, исключается! Может быть, есть еще что-нибудь?

— Можно было бы поднять шум вокруг концессий на проведение дополнительных трамвайных линий и прошлогоднего скандала в секретариате округа. Тут придется, правда, покопаться, собрать материалы.

— Дело стоит того, — заметил О'Рори. — Мы поручим Хинклу из «Обсервера» обработать все это. Вы ему дайте факты, а уж статью он сварганит. Начнем с убийства Тейлора Генри. Это можно пустить в ход немедленно.

Нед пригладил усики ногтем большого пальца.

— Может быть, — пробормотал он.

Шед О'Рори рассмеялся.

— Вы хотите сказать, что начинать надо с десяти тысяч? — спросил он. — Ну что ж, это тоже верно. — Он встал, подошел к двери, через которую впустил собаку, и вышел, захлопнув дверь за собой. Собака осталась лежать на коврике перед креслом.

Нед закурил сигару. Собака повернула голову и посмотрела на него.

О'Рори вернулся с толстой пачкой зеленых стодолларовых бумажек, перехваченной бумажной лентой, на которой синими чернилами было написано 10000. Он перебросил пачку в другую руку и сказал:

— Хинкл уже здесь. Я велел, чтобы он шел прямо сюда.

Нед невольно нахмурился.

— Дайте мне хоть немного времени, чтобы собраться с мыслями.

— Да вы рассказывайте, как на ум придет. Он сам все приведет в порядок.

Нед кивнул. Он выпустил струю дыма и сказал:

— Ну что ж, можно и так.

О'Рори протянул деньги.

— Спасибо, — сказал Нед и, взяв пачку, сунул ее во внутренний карман. Пиджак вздулся на его плоской груди.

— Взаимно, — ответил О'Рори и вернулся в свое кресло.

Нед вынул изо рта сигару.

— Да, вот о чем я сейчас подумал. Неизвестно, от чего Поль больше расстроится: если все останется как есть или если в убийстве обвинят Уолта Айвенса?

О'Рори посмотрел на Неда с любопытством.

— Почему? — спросил он наконец.

— Поль не даст ему возможности использовать свое алиби.

— Вы хотите сказать, что он прикажет своим ребятам забыть, что Айвенс был в клубе?

— Вот именно.

О'Рори прищелкнул языком.

— А откуда он узнал, что я подложу Айвенсу свинью? — спросил он.

— Мы догадались.

О'Рори улыбнулся.

— То есть это вы догадались. Полю бы ни за что не додуматься.

Нед скромно опустил глаза.

— А как, собственно, вам удалось ему подложить свинью?

О'Рори усмехнулся.

— Мы послали этого болвана купить пистолеты в Брейвуде, потом пустили их в дело. — Серо-голубые глаза О'Рори было сузились, но тут же снова весело засверкали. — Впрочем, теперь, раз Поль твердо решил раздуть историю с Айвенсом, это уже не имеет значения. А ведь началось-то все с этого. Он потому и прицепился ко мне, правильно я говорю?

— Да, — ответил Нед, — хотя рано или поздно это все равно должно было случиться. Поль считает, что он поставил вас на ноги, дал вам ход и вы должны теперь тихонько сидеть под его крылышком и не рыпаться.

О'Рори снисходительно улыбнулся.

— Поль еще пожалеет, что поставил меня на ноги, — пообещал он. — Пусть он…

Открылась дверь, и в комнату вошел молодой человек в мешковатом сером костюме. Его не по возрасту морщинистое лицо с торчащими ушами и крупным носом выглядело неуместным. Неопределенного цвета волосы давно не видели ножниц.

— Входи, Хинкл, — сказал О'Рори. — Знакомься — Бомонт. Он тебе все расскажет. Когда напишешь, покажешь мне. Завтра же тиснем в газете первую порцию.

Хинкл обнажил в улыбке гнилые зубы. Он пробормотал какое-то неразборчивое приветствие.

Нед поднялся с дивана.

— Прекрасно. Пошли ко мне и примемся за работу.

О'Рори покачал головой.

— Здесь вам будет удобнее, — сказал он.

Нед улыбнулся, взял шляпу, пальто и сказал:

— Очень жаль, но я жду телефонных звонков и всякое такое. Где ваша шляпа, Хинкл?

Испуганный, Хинкл молчал и не двигался с места.

— Вам придется остаться здесь, Бомонт, — сказал О'Рори. — Мы не можем допустить, чтобы с вами стряслась какая-нибудь беда. Здесь вы в полной безопасности.

Нед улыбнулся своей самой очаровательной улыбкой.

— Если вы беспокоитесь о деньгах, — он сунул руку во внутренний карман и вытащил пачку, — можете подержать их у себя, пока материал не будет готов.

— Ни о чем я не беспокоюсь, — сказал О'Рори. — Но если Поль узнает, что вы были у меня, вам несдобровать, а я не хочу рисковать вашей жизнью.

— Придется вам взять деньги. Я ухожу, — сказал Нед.

— Нет, — сказал О'Рори.

— Да, — сказал Нед.

Хинкл повернулся и быстро исчез за дверью.

Нед направился к противоположной двери, к той, через которую он пришел сюда. Он шел прямо, неторопливо.

О'Рори сказал что-то собаке, лежащей у его ног. Она неуклюже вскочила на свои расползающиеся ноги и, обойдя Неда, встала у двери с угрожающим видом.

Нед улыбнулся, не разжимая губ, и повернулся к О'Рори. В руке он держал пачку стодолларовых бумажек. Он поднял руку и с маху швырнул пачку в ирландца.

— Можете ее употребить сами знаете на что.

Бульдог тяжело подпрыгнул, и его железные челюсти сомкнулись на кисти Неда. Нед, как волчок, крутанулся влево и опустился на одно колено, чтобы уменьшить тяжесть повисшей на его руке собаки.

О'Рори подошел к двери, в которой исчез Хинкл, открыл ее и сказал:

— Войдите сюда. — Затем он подошел к Неду, который, стоя на одном колене, пытался освободить зажатую в челюстях руку. Бульдог распластался на полу, но челюстей не разжимал.

В комнату вошел Виски, с ним еще двое. Один из них был тот самый похожий на гориллу кривоногий тип, который приходил с Шедом в клуб «Бревенчатая хижина». Другой — рыжеватый парень лет девятнадцати-двадцати, приземистый, розовощекий и угрюмый. Он обошел Неда и встал между ним и дверью. Кривоногий громила взял Неда за левую руку. Виски остановился посреди комнаты, между Недом и второй дверью.

Тогда О'Рори отозвал собаку.

Бульдог выпустил руку Неда и заковылял к хозяину.

Нед встал. Лицо его побледнело, по лбу катился пот. Он посмотрел на порванный рукав пиджака, на израненную кисть, на кровь, струйкой сбегавшую на пол. Его рука дрожала.

— Вы сами этого добивались, — произнес О'Рори своим хорошо поставленным, мелодичным голосом.

Нед отвел взгляд от своей руки и посмотрел на седого ирландца.

— Да, — сказал он, — но чтобы удержать меня здесь, этого недостаточно.

III

Нед Бомонт открыл глаза и застонал. Рыжеватый парень повернул голову и рявкнул:

— Заткнись, ублюдок!

— Оставь его, Ржавый. Пусть он попробует выбраться отсюда еще разок, тогда уж мы побалуемся, — проворчал горилла. — Посмотрев на распухшие суставы пальцев, он усмехнулся. — Тебе сдавать.

Нед пробормотал что-то о Фединк и приподнялся. Он лежал на узкой койке. Матрац под ним был залит кровью. Кровь запеклась на его распухшем, покрытом ссадинами лице, на укушенной собакой руке. Манжета рубашки прилипла к ране. В маленькой спальне, кроме койки, было только два стула, стол и комод. На выкрашенных в желтый цвет стенах висели три фривольные картинки в белых рамках и зеркало. Приоткрытая дверь вела в выложенную белым кафелем ванную. Вторая дверь была закрыта. Окон в комнате не было.

Человек-горилла и розовощекий парень играли в карты. На столе между ними лежало долларов двадцать бумажками и серебром.

Нед посмотрел на игроков, глаза его горели мрачной ненавистью. Он попытался встать. Сделать это было нелегко. Правая рука висела плетью. Левой рукой он по очереди перебросил через край непослушные ноги, дважды упал навзничь на матрац и с большим усилием, помогая себе левой рукой, снова поднялся.

Игроки не обращали на него внимания. Только один раз горилла оторвался от карт, искоса взглянул на него и бросил с усмешкой:

— Ну, как успехи, братец?

Наконец Неду удалось встать. Дрожа всем телом и держась левой рукой за койку, он дошел до ее конца. Там он выпрямился и, не отводя напряженного взгляда от своей цели, пошатываясь, двинулся к закрытой двери. Немного не дойдя до нее, он рухнул на колени, но последним усилием воли сумел ухватиться левой рукой за ручку двери и снова подняться на ноги.

Тогда человек-горилла не спеша опустил карты на стол и сказал:

— Ну вот! — Страшная рожа его расплылась в широкой улыбке, и сразу стало видно, что его удивительно красивые белые зубы были вставные. Он подошел к Неду.

Нед дергал ручку двери.

— На, фокусник, получай! — сказал горилла и, вложив в удар всю свою силищу, опустил кулак на лицо Неда. Нед отлетел к стене. Сначала он ударился головой, потом стукнулся плашмя всем телом и начал медленно оседать.

Розовощекий парень по прозвищу Ржавый продолжал сидеть за столом с картами в руках.

— Ты его так прикончишь, Джефф, — сказал он спокойно.

— Это его-то? — переспросил Джефф, сопровождая свой вопрос легким пинком по лежащему у его ног телу. — Его не так-то легко прикончить. Он парень крепкий. Кремень. Ему это нравится. — Он наклонился над потерявшим сознание Недом, взял его за лацкан пиджака и приподнял. — Тебе это нравится, а, малыш? — спросил он. Поддерживая Неда одной рукой, он еще раз ударил его кулаком в лицо.

Снаружи кто-то дернул ручку двери.

— Кто там? — крикнул Джефф.

— Это я, — донесся мелодичный голос Шеда О'Рори.

Джефф оттащил Неда в сторону и, вытащив из кармана ключ, отпер дверь.

В комнату вошли О'Рори и Виски. Ирландец посмотрел на распростертого на полу Неда, потом поднял глаза на Джеффа и, наконец, повернулся к Ржавому. Его серо-голубые глаза затуманились.

— Джефф его просто так, ради удовольствия отделал? — спросил он.

Розовощекий парень покачал головой.

— Этот Бомонт тот еще сукин сын, — отвечал он мрачно. — Каждый раз, как приходит в себя, что-нибудь придумывает.

— Я не хочу, чтобы вы его прикончили. Рано еще, — сказал О'Рори и снова посмотрел вниз, на Неда. — Попробуйте-ка привести его в чувство. Я хочу с ним поговорить.

Ржавый встал из-за стола.

— Не знаю, удастся ли. Уж больно он того…

Джефф был настроен более оптимистически.

— Ничего, — сказал он, — сейчас сделаем. Я тебя научу. Бери его за ноги. — Он просунул руки под плечи Неда, и они потащили обмякшее тело в соседнюю комнату. Опустив Неда в ванну, Джефф закрыл слив пробкой и пустил холодную воду из нижнего крана и из душа.

— Оглянуться не успеете, как он запоет, — пообещал Джефф.

Через пять минут, когда они вытащили Неда из ванны и поставили на ноги, он уже мог стоять. Они привели его назад в спальню. О'Рори сидел на стуле и курил. Виски куда-то исчез.

— Положите его на кровать, — приказал О'Рори.

Джефф и Ржавый подвели Неда к койке, повернули его кругом и, слегка подтолкнув, отняли руки. Нед опрокинулся на спину. Они приподняли его, усадили, и Джефф начал шлепать его по избитому лицу, приговаривая:

— Проснись, Рип Ван Винкль, проснись.

— Как же, проснется он, — мрачно проворчал Ржавый.

— Думаешь, нет? — весело спросил Джефф и снова шлепнул Неда по лицу.

Нед приоткрыл тот глаз, который еще мог открываться.

— Бомонт, — окликнул его О'Рори.

Нед приподнял голову и попытался оглянуться. Было неясно, видит ли он О'Рори.

О'Рори встал со стула и подошел к кровати. Он наклонился так, чтобы его лицо оказалось перед самыми глазами Неда, и спросил:

— Вы меня слышите, Бомонт?

Единственный открытый глаз Неда с тупой ненавистью смотрел на О'Рори.

— Бомонт, это я, О'Рори. Вы слышите меня? — переспросил ирландец.

— Да, — выдавил Нед, с трудом шевеля распухшими губами.

— Вот и хорошо. Теперь слушайте, что я вам скажу. Вы мне расскажете все, что знаете о Поле. — О'Рори говорил очень четко, не повышая голоса, который и сейчас не утратил своей мелодичности. — Если вы думаете отделаться молчанием — не выйдет. Вас будут обрабатывать, пока не заговорите. Вы меня поняли?

Нед улыбнулся. Его изуродованное лицо было похоже на страшную маску.

— Ничего не скажу, — выговорил он.

О'Рори отошел и сказал:

— Продолжайте.

Пока Ржавый колебался, горилла Джефф отбросил поднявшуюся было руку Неда и повалил его.

— Сейчас я испробую одну штуку. — Он подхватил ноги Неда и перекинул их через край койки. Затем наклонился, и руки его заработали.

Тело Неда судорожно задергалось, он застонал — раз, другой, третий — и замер.

Джефф выпрямился и отвел руки. Тяжело и шумно дыша, он проворчал, не то жалуясь, не то извиняясь:

— Сейчас ничего не выйдет, он опять скапутился.

IV

Когда к Неду Бомонту вернулось сознание, в комнате никого не было. Горел свет. Как и в прошлый раз, он с трудом, напрягая все свои силы, сполз с койки и упрямо двинулся к двери. Дверь была заперта. Когда он начал дергать ручку, дверь внезапно распахнулась и отбросила его к стене.

В комнату босой, в одном нижнем белье вошел Джефф.

— Ну и зануда же ты, — сказал он. — Все одно и то же. Тебе еще не надоели мои кулаки? — Он схватил Неда левой рукой за горло, а правой два раза ударил в лицо. Только на этот раз удары были не такими тяжелыми, как раньше. Потом он швырнул его на койку. — А теперь лежи смирно, — проворчал он.

Нед лежал не двигаясь. Глаза его были закрыты.

Джефф вышел и запер за собой дверь.

Превозмогая боль, Нед поднялся и добрался до двери. Он подергал ее. Потом отошел на два шага и попытался с разбегу высадить ее плечом. Это ни к чему не привело. Обессиленный, он упал. Нед не оставлял своих попыток, пока Джефф снова не открыл дверь.

— Никогда не встречал человека, которому бы так нравилось, чтобы его били. Да и мне еще никогда не было так приятно давать по морде, — сказал Джефф. Он отклонился вправо и ударил Неда кулаком в челюсть.

Отупевший от боли Нед даже не пытался увернуться. Удар отбросил его на другой конец комнаты. Он остался лежать там, где упал. Два часа спустя, когда в комнату вошел Виски, он лежал все на том же месте.

Принеся из ванной воды, Виски привел его в чувство и помог добраться до койки.

— Что ты делаешь? Где твоя голова? — увещевал он. — Эти кретины тебя убьют, они же ни черта не соображают.

Нед тупо посмотрел мутным, затянутым красной пленкой глазом.

— Ну и пусть, — сказал он, с трудом шевеля губами.

Нед спал, когда его разбудили О'Рори, Джефф и Ржавый. Говорить он снова отказался. Его снова избили, а когда он потерял сознание, швырнули обратно на койку.

Через несколько часов эта процедура повторилась. Есть ему не давали.

Когда Нед пришел в себя после очередного избиения, он на четвереньках дополз до ванной комнаты и там, на полу за стойкой умывальника, обнаружил узкое лезвие от безопасной бритвы, покрытое толстым слоем ржавчины. Вытащить его из-за умывальника было очень трудно. На это ушло не менее десяти минут. Потом негнущиеся пальцы Неда никак не могли оторвать лезвие от кафельного пола. Он попытался перерезать себе горло, но лезвие выпало из его рук, оставив лишь две-три легкие царапины на подбородке. Всхлипывая от огорчения, Нед улегся на полу ванной комнаты и заснул.

Когда он проснулся, он уже мог стоять. Он ополоснул голову холодной водой, а затем выпил подряд четыре стакана. Его вырвало. Дрожа от холода, он вернулся в спальню и лег на забрызганный кровью матрац, но тут же снова поднялся. Шатаясь и спотыкаясь от нетерпения, он дошел до ванной, опустился на четвереньки и начал шарить по полу. Найдя, наконец, лезвие, он сел. Засовывая лезвие в жилетный карман, Нед нащупал там зажигалку. Он вынул ее и начал разглядывать. Его единственный открытый глаз хитро заблестел. Это был безумный блеск.

Нед встал на ноги и прошел в спальню. Он дрожал, его зубы выбивали мелкую дрожь. Когда он увидел под столом, за которым горилла и мрачный розовощекий мальчик играли в карты, старую газету, он хрипло засмеялся. Разорвав и скомкав газету, он поднес ее к двери и разложил на полу. В комоде он обнаружил оберточную бумагу, которой были выстланы ящики. Он скомкал ее и тоже положил рядом с газетой. Лезвием он вспорол матрац и вытащил из него грубую серую вату. Она тоже легла у двери. Теперь Нед уже не дрожал, не спотыкался, он ловко действовал обеими руками. Вскоре, однако, он устал перетаскивать вату частями и подтащил к двери все что осталось от матраца вместе с чехлом.

С третьей попытки зажигалка загорелась. Улыбаясь, Нед поднес ее к выросшей у двери куче. Некоторое время он стоял, склонившись над своим костром, но поднявшийся дым заставил его сначала отступить на шаг, потом еще. Кашляя, он прошел в ванную, намочил водой полотенце и обернул им голову, закрыв глаза, нос, рот. Шатаясь, он вернулся в спальню — призрак в клубах дыма, — споткнулся о койку и опустился на пол там, где его и нашел Джефф.

Джефф ворвался в спальню, чертыхаясь и кашляя, прикрывая рот и нос тряпкой. Открывшаяся дверь немного отодвинула горящую кучку. Раскидывая ногами бумагу и вату, он подскочил к Неду, схватил его за шиворот и вытащил из комнаты.

За дверью Джефф пинком заставил Неда подняться на ноги и, не выпуская из рук ворот его пиджака, потащил за собой в конец коридора. Там он толкнул его в какую-то комнату.

— Я тебе уши оборву, когда вернусь, ублюдок! — проревел он, еще раз пнул Неда ногой и, выскочив в коридор, захлопнул дверь и повернул ключ в замке.

Ухватившись руками за стол, Нед удержался на ногах. Сползшее с головы мокрое полотенце как шарф лежало на его плечах. Нед попытался выпрямиться и осмотрелся. В комнате было два окна. Он подошел к тому, что было поближе, и подергал его. Окно было закрыто. Нед повернул шпингалет, окно открылось. На улице была ночь. Перебросив через подоконник одну ногу, затем вторую, Нед перевернулся и, лежа животом на раме, начал опускаться. Повиснув на руках, он попытался нащупать ногами опору, ничего не нашел и разжал руки.

Глава пятая

БОЛЬНИЦА

I

Склонившись над Недом, сестра что-то делала с его лицом.

— Где я? — спросил он.

— В больнице Святого Луки. — Маленького роста, с большими карими глазами, сестра говорила тихим, с придыханием голосом. От нее пахло мимозой.

— Какой сегодня день?

— Понедельник.

— Месяц, год? — продолжал Нед. Сестра нахмурилась, и он сдался. — Ладно, неважно. Давно я здесь?

— Сегодня третий день.

— Где телефон? — Он попробовал сесть.

— Ничего не выйдет, — заявила сестра. — Вам нельзя разговаривать по телефону и вообще волноваться.

— Тогда позвоните вы. Вызовите Хартфорд 61–16 и попросите Поля Мэдвига. Скажите, что мне необходимо его немедленно увидеть.

— Мистер Мэдвиг приходит сюда каждый день после обеда, но вряд ли доктор Тейт разрешит вам с ним разговаривать. По правде говоря, вы и сейчас говорите больше, чем вам полагается.

— Теперь что? Утро? День?

— Утро.

— Не могу я так долго ждать. Позвоните ему немедленно.

— Сейчас придет доктор Тейт.

— Не нужен мне ваш доктор Тейт, — сказал Нед раздраженно. — Мне нужен Поль Мэдвиг.

— Будете делать то, что вам велят, — сказала сестра. — Лежите спокойно и ждите доктора Тейта.

Нед хмуро посмотрел на нее.

— Ну и сестра милосердия! Вам что, никогда не говорили, что с больными нельзя спорить?

Она пропустила его вопрос мимо ушей.

— А кроме того, вы мне делаете больно. У меня челюсть болит.

— Поменьше разговаривайте, тогда не будет болеть, — ответила сестра.

Нед помолчал немного, а потом спросил:

— А что со мной случилось? Или вы этого еще не проходили?

— Пьяная драка, наверное, — ответила девушка и не смогла сдержать улыбки. — Нет, правда, послушайте, вам нельзя так много разговаривать. И никого к вам не пустят, пока доктор не разрешит.

II

Сразу же после полудня пришел Поль Мэдвиг.

— Чертовски рад, что ты жив! — сказал он и обеими руками пожал левую, незабинтованную руку Неда.

— У меня все в порядке, — сказал Нед, — но тут есть одно срочное дело: надо отвезти Уолта Айвенса в Брейнвуд и поводить по магазинам, где торгуют оружием. Он…

— Ты мне уже говорил об этом, — вставил Мэдвиг, — все сделано.

Нед нахмурился.

— Говорил?

— Ну да! В то самое утро, когда тебя подобрали. Тебя сразу же отвезли в больницу, но ты не подпускал к себе врачей, пока тебе не дали поговорить со мной. Ну, я и приехал. Едва ты рассказал мне об Айвенсе, как тут же потерял сознание.

— Ничего не помню, — протянул Нед. — Так ты до них добрался?

— Да, Айвенсов мы схватили. И после того как Уолта опознали в Брейвуде, он раскололся. На предварительном слушании присяжные признали виновными Джеффа Гарднера и двух других, но Шеда притянуть к этому делу мы не сможем. Айвенса подбил некто Гарднер, все знают, конечно, что он без приказа О'Рори и шагу не сделает, но одно дело — знать, другое — доказать.

— Джефф? Это тот, что похож на гориллу? Его уже взяли?

— Нет, Шед, видимо, припрятал его, когда ты сбежал. Ведь ты у них был?

— Ага. В «Собачьей конуре». Наверху, Я пошел туда, чтобы поставить капкан на эту ирландскую лису, и попался сам. — Нед нахмурился. — Помню, я пришел туда с Виски Вассосом, потом меня укусила собака, потом меня били Джефф и какой-то рыжий мальчишка. Пожар там еще был. Вот, пожалуй, и все. Кто меня нашел? Где?

— Полицейский. Ты полз на четвереньках, истекая кровью, посередине Колман-стрит. Это было в три часа утра.

— Тоже нашел себе занятие!

III

Маленькая сестра с большими глазами осторожно приоткрыла дверь и робко просунула голову.

— Входите! — сказал Нед Бомонт усталым голосом. — Мы что, в прятки играем? Раз, два, три, четыре, пять — я иду искать. Вам не кажется, что вы уже вышли из этого возраста?

Сестра распахнула дверь и остановилась на пороге.

— Неудивительно, что вас излупили, — сказала она. — Я хотела узнать, проснулись ли вы. Там мистер Мэдвиг и… — придыхание в ее голосе стало заметнее, глаза загорелись ярче, — с ним леди.

Нед посмотрел с любопытством на нее.

— Что за леди? — насмешливо спросил он.

— Мисс Дженет Генри, — ответила она так, будто сообщала о приятной неожиданности.

Нед повернулся на бок и закрыл глаза. Уголки его губ задрожали, но голос стал безучастным.

— Скажите им, что я еще сплю.

— Как вы можете? Да и вообще они теперь догадались, что вы не спите. Иначе я бы уже давно вернулась.

Нед театрально застонал и приподнялся на локте.

— Придется отмучиться сейчас, — заворчал он. — А то прибежит в другой раз.

Сестра посмотрела на него с негодованием.

— Нам пришлось поставить полицейского у больницы, — сказала она презрительно, — чтобы отбиваться от женщин, которые вас осаждают.

— Вам легко говорить, — вздохнул Нед. — На вас, видно, фотографии сенаторских дочек в газетах производят неизгладимое впечатление, но это только потому, что вас они не преследовали. А мне они отравили всю жизнь. Они и их цветные фото. И всегда сенаторские дочки, одни сенаторские дочки. Нет, чтобы какая-нибудь там дочка члена палаты представителей, министра или, на худой конец, члена городского управления… Как вы думаете, в чем тут дело? А может, просто сенаторы более плодовиты, чем…

— И совсем не остроумно. Впрочем, все дело, видимо, в том, что женщины не могут устоять против вашей прически. Я их приведу, — добавила она и вышла.

Нед глубоко вздохнул, глаза его заблестели, губы растянулись в невольной улыбке. Однако, когда Дженет Генри вошла в палату, он поздоровался с ней небрежно, хотя и вежливо.

Она сразу же подошла к кровати.

— О мистер Бомонт, я так рада была узнать, что вы быстро поправляетесь. Я просто не могла не прийти. — Она взяла его за руку и улыбнулась. Ее карие с рыжими искорками глаза казались еще более темными из-за светлых волос. — Так что, если вам не по душе мой визит, пожалуйста, не ругайте Поля. Это я заставила его взять меня с собой.

Нед улыбнулся.

— Я страшно рад, что вы пришли. Это очень любезно с вашей стороны.

Поль Мэдвиг, вошедший вслед за Дженет, обошел кровать и встал с другой стороны. Он радостно улыбался, поглядывая то на Неда, то на девушку.

— Я знал, что ты будешь доволен, Нед. Я так ей и сказал. Как дела?

— Отлично. Пододвиньте стулья, садитесь.

— Мы не можем задерживаться, — возразил Мэдвиг. — Я должен встретиться с Маклафлином.

— А я — нет. — Дженет Генри опять улыбнулась Неду. — Можно, я останусь? Совсем ненадолго?

— Буду счастлив, — заверил ее Нед.

Мэдвиг, сияя от удовольствия, подвинул к кровати стул и усадил Дженет. Затем он взглянул на часы.

— Нужно бежать, — сказал он жалобно и пожал Неду руку. — Тебе что-нибудь нужно?

— Нет, Поль. Спасибо.

— Ну, будь паинькой. — Мэдвиг повернулся было к Дженет, но вдруг остановился и снова обратился к Неду: — Как далеко, по-твоему, мне можно зайти в этом первом разговоре с Маклафлином?

Нед пожал плечами.

— Как угодно, при условии, что не будешь говорить прямо, в открытую. Этого он боится. Но если крутить вокруг да около, его можно хоть в убийцы нанять. Понимаешь, с ним нужно канитель разводить. В таком примерно роде: «Есть, мол, человек, по имени Смит, а живет он там-то и там-то. Так вот, если бы вдруг этот Смит заболел и не поправился бы, а вы заглянули бы как-нибудь ко мне, а мне, по счастливой случайности, пришел бы конверт на ваше имя, то откуда мне знать, что в нем лежат пятьсот долларов?»

Мэдвиг кивнул.

— Убивать мне никого не нужно. А вот голоса рабочих с железной дороги нам необходимы. — Он нахмурился. — Жалко, что ты валяешься, Нед.

— Через пару деньков встану. Кстати, ты сегодня «Обсервер» видел?

— Нет.

Нед поискал глазами.

— Кое-кто там покуражился. В центре первой полосы поместили, в рамке. Всю грязь, что смогли собрать. Без подписи. А заголовок шикарный: «Что собираются предпринять городские власти?» Потом перечисляются все преступления за полтора месяца, чтобы доказать, что волна преступлений растет. А рядом — коротенький списочек задержанных преступников. Вот, мол, смотрите, полиция бессильна. А больше всего визгов по поводу убийства Тейлора Генри.

Услыхав имя брата, Дженет Генри вздрогнула и неслышно вздохнула. Взглянув на нее, Мэдвиг предупреждающе кивнул Неду, но тот продолжал, словно не желая замечать, какое впечатление произвели его слова:

— Они совсем распоясались. Обвиняют полицию в том, что расследование было приостановлено на целую неделю, дабы дать возможность одному довольно влиятельному в политических кругах игроку свести счеты с другим. Это про меня и Диспейна. А потом задали такой риторический вопрос: что думает сенатор Генри о своих новых политических союзниках, которые используют убийство его сына в подобных целях?

Мэдвиг покраснел, взглянул на часы и заторопился.

— Я достану газету и прочту. А теперь мне нужно…

— Они также, — продолжал Нед безмятежно, — обвиняют полицию в налетах на притоны, которым она раньше покровительствовала. Это, мол, потому, что их владельцы не хотят раскошеливаться на огромные расходы по предвыборной кампании. Повод — твоя ссора с Шедом. Еще они обещают напечатать список тех злачных мест, которые продолжают процветать как ни в чем не бывало, потому что их владельцы выложили свою долю.

— Ладно, ладно, — смущенно забормотал Мэдвиг. — Счастливо оставаться, Дженет. Пока, Нед, — кивнул он и вышел.

— За что вы меня не любите? — спросила Дженет.

— Вы ошибаетесь, — ответил он.

Она покачала головой.

— Нет. Я это чувствую.

— Не судите по моему поведению. У меня всегда были плохие манеры.

— Вы меня не любите, — настаивала она, не отвечая на его улыбку. — А я хочу, чтобы вы хорошо ко мне относившись.

Нед был сама скромность.

— Зачем вам это? — спросил он.

— Потому что вы лучший друг Поля.

— Поль — политик, — заметил Нед, искоса поглядывая на нее, — и друзей у него много.

— Но вы самый близкий. — Она нетерпеливо покачала головой и добавила: — Он сам так считает.

— А вы как считаете? — спросил он чуть насмешливо.

— Так же, — серьезно ответила Дженет, — иначе вы не попали бы в больницу. Ведь вы пошли на это ради него!

Он промолчал. Только слабая усмешка тронула его губы.

Когда она поняла, что Нед не склонен продолжать разговор на эту тему, Дженет повторила серьезным тоном:

— Мне бы очень хотелось, чтобы вы хорошо ко мне относились.

— Может быть, так оно и есть.

— Нет! — покачала она головой.

Он снова улыбнулся. На этот раз его улыбка была молодой и обаятельной, в глазах светилась застенчивость, голос звучал робко и доверительно:

— Я вам скажу отчего вы так считаете, мисс Генри. Ну… в общем… понимаете, еще и года не прошло, как Поль подобрал меня, что называется, под забором. Поэтому с людьми вашего круга я еще не освоился, чувствую себя неловко, неуклюже. Ведь вы совсем из другого мира — высшее общество, фотографии в газетах и всякое такое… Вот. То, что вам кажется враждебностью, — на самом деле просто неотесанность.

Дженет поднялась.

— Вы издеваетесь надо мной, — констатировала она без всякой обиды в голосе.

Когда она ушла, Нед откинулся на подушки и уставился в потолок. Глаза его блестели.

Вошла сестра.

— Ну что вы там натворили?

Нед поднял голову, угрюмо посмотрел на нее и ничего не сказал.

— Она вышла отсюда чуть не плача, — продолжала сестра.

Нед снова опустил голову на подушку.

— Да, не тот я стал. Обычно сенаторские дочки уходили от меня, заливаясь слезами.

IV

В палату вошел молодой франт среднего роста со смазливым смуглым лицом.

Нед Бомонт приподнялся.

— Привет, Джек!

— Вы не так плохо выглядите, как я думал, — сказал Джек, подходя к кровати.

— Все на месте, на части не разобрали. Бери стул.

Джек сел и вынул пачку сигарет.

— У меня есть к тебе одно дельце. — Нед просунул руку под подушку и протянул Джеку конверт.

Джек прикурил и взял конверт. Это был простой белый конверт со штемпелем местной почты. Нед получил его два дня назад на адрес больницы Святого Луки. Внутри Джек обнаружил листок с напечатанными на машинке строчками:

Что вам известно о Поле Мэдвиге, чего не знает, но очень хотел бы узнать Шед О'Рори?

Имеет ли это отношение к убийству Тейлора Генри?

Если нет, то почему вы так упорно старались сохранить это в тайне?

Джек аккуратно сложил листок, сунул его обратно в конверт и лишь затем, взглянув на Неда, спросил:

— За этим что-нибудь кроется?

— По-моему, нет. Я хочу, чтобы ты узнал, кто это писал.

Джек кивнул.

— Письмо можно взять?

— Да.

Джек сунул конверт в карман.

— У вас есть какие-нибудь соображения относительно того, кто мог его написать? — осведомился он.

— Абсолютно никаких.

Джек рассматривал горящий кончик сигареты.

— Предстоит нелегкая работенка!

— Знаю, — согласился Нед. — Я могу тебе только сказать, что за последнюю неделю таких анонимок появилось довольно много. У меня это третья. Я знаю, что Фарр получил по крайней мере одну. Кто их еще получал, не имею представления.

— А могу я взглянуть на другие?

— Эта единственная, что я сохранил. Да они все как близнецы — та же бумага, та же машинка, и в каждой по три вопроса.

Джек бросил на Неда испытующий взгляд:

— Но вопросы-то не совсем одинаковые.

— Не совсем. Но все бьют в одну точку.

Джек кивнул и затянулся сигаретой.

— Ты понимаешь, что сделать это надо осторожно, без шума? — предупредил Нед.

— Понятно. — Джек вынул изо рта сигарету. — Кстати, когда вы сказали про одну точку, вы имели в виду участие Мэдвига в убийстве?

— Да, — ответил Нед, не сводя глаз со смуглого франта, — только он в этом не замешан.

Смуглое лицо Джека было непроницаемо.

— Разумеется, — сказал он, вставая.

V

Сестра внесла большую корзину фруктов и по ставила ее на стол.

— Правда, мило? — спросила она у Неда Бомонта.

Тот осторожно кивнул головой.

Сестра вынула из корзины маленький полный конверт и подала его Неду.

— Держу пари, это от нее.

— На что?

— На что хотите!

Нед покачал головой с таким видом, будто подтвердились его самые мрачные подозрения.

— Заглянули? — спросил он.

— Ну, знаете ли… — возмутилась она.

Нед рассмеялся. Сестра замолчала, но лицо ее еще долго сохраняло обиженное выражение.

Он вынул из конверта визитную карточку Дженет Генри, на которой было написано лишь два слова: «Прошу Вас!»

— Вы выиграли, — нахмурив брови, сказал он сестре и постучал карточкой по ногтю большого пальца. — Угощайтесь, да берите побольше, чтобы выглядело так, будто я их ел.

Несколько часов спустя он написал письмо.

«Дорогая мисс Генри,

Вы просто ошеломили меня своей добротой, — сначала Ваш визит, затем эти фрукты. Даже не знаю, как и благодарить Вас. Надеюсь, что когда-нибудь мне представится возможность на деле выразить Вам свою признательность.

Преданный Вам

Нед Бомонт»

Кончив писать, он перечел письмо, разорвал его и переписал заново. На этот раз он переставил слова в третьем предложении. Теперь оно кончалось так: «…выразить свою признательность на деле».

VI

В это утро Нед был уже в халате и домашних туфлях. Когда вошла Опаль, он сидел за столом у окна палаты и, завтракая, просматривал последний выпуск «Обсервера». Сложив газету и бросив ее рядом с подносом, он поднялся.

— Привет, малышка, — сказал он сердечно.

— Почему вы мне не позвонили, когда вернулись из Нью-Йорка? — строго спросила она. Опаль была бледна и оттого выглядела старше своих лет. Ее широко открытые голубые глаза потемнели от волнения. Держалась она прямо, но без натянутости. Не замечая стула, который Нед поставил рядом с ней, она настойчиво повторила: — Почему вы не позвонили?

Он снисходительно рассмеялся:

— А тебе идет это платье.

— Нед, я прошу вас, пожалуйста…

— Так-то лучше, — сказал он. — Я собирался зайти, но… Так много событий произошло, пока меня тут не было, и еще больше, когда я вернулся. А к тому времени, как я с ними разделался, мы не поладили с Шедом О'Рори, и вот я попал сюда, — он махнул рукой, — в больницу.

Его легкомысленный тон не помог. Опаль оставалась серьезной.

— Этого Диспейна повесят? — спросила она резко.

Он снова засмеялся:

— Если мы будем разговаривать в таком тоне, ничего у нас не получится.

Она нахмурилась и повторила, но уже не таким повелительным тоном:

— Его повесят?

— Не думаю, — ответил он, покачав головой. — Видимо, Тейлора все-таки убил не он.

Она, казалось, ничуть не удивилась.

— Вы знали об этом, когда просили меня… помочь… достать эту улику против него?

— Конечно, нет, малышка, — улыбнулся он укоризненно. — За кого ты меня принимаешь?

— Неправда, знали. — Ее голос был таким же холодным и презрительным, как и сузившиеся голубые глаза. — Вам нужно было получить свой долг, вот вы и заставили меня помочь вам… Чтобы шантажировать этого Диспейна.

— Думай как хочешь, — ответил он безразлично.

Она сделала шаг в сторону. Ее подбородок задрожал, но она овладела собой, и на ее лице снова появилось решительное и независимое выражение.

— А вы знаете, кто убил? — спросила она, пытаясь заглянуть ему в глаза.

Он медленно покачал головой.

— Отец?

Нед моргнул.

— Ты хочешь спросить, знает ли Поль, кто убил Тейлора?

Она топнула ногой и закричала:

— Я хочу знать, не отец ли его убил!

Нед закрыл ей рот рукой.

— Замолчи, — пробормотал он, быстро взглянув на закрытую дверь.

Она оттолкнула его руку и отступила назад.

— Так это он убил?

— Если ты уж так лихо соображаешь, — глухо сказал он злым голосом, — так хоть не ори. Держи свои идиотские домыслы при себе. Никому нет до них никакого дела. Нечего оповещать об этом весь город.

Потемневшие глаза Опаль широко раскрылись.

— Значит, это все-таки он, — уверенно произнесла она тихим, безжизненным голосом.

Нед резко наклонился и приблизил к ней искаженное злобной улыбкой лицо.

— Нет, моя радость, — сказал он, с трудом сдерживая бешенство. — Нет, он не убивал Тейлора.

Не двигаясь с места, все такая же суровая, она твердо спросила:

— Если убил не он не понимаю, какое значение имеет, что я говорю и как громко.

Уголки его губ насмешливо поползли вверх.

— Ты еще очень многого не понимаешь. И никогда не поймешь, если будешь себя так вести. — Он отошел от нее и сунул кулаки в карманы халата. Теперь уголки его губ опустились, лоб прорезали глубокие морщины, прищуренные глаза не отрывались от пола. — Кто внушил тебе эту нелепую мысль?

— И вовсе не нелепую, вы сами это прекрасно знаете.

Он нетерпеливо пожал плечами.

— Откуда ты это взяла?

— Ниоткуда, — она тоже пожала плечами. — Я… я сама поняла вдруг.

— Чепуха, — глядя исподлобья, резко бросил он, — ты читала сегодняшний «Обсервер»?

— Нет.

Он не отрывал от нее тяжелого, подозрительного взгляда.

Ее лицо слегка порозовело от досады.

— Да не читала я. А для чего вам это знать?

— Значит, нет? — спросил он все еще недоверчиво и задумался. Внезапно лицо его прояснилось. Он вынул правую руку из кармана и протянул к ней ладонью вверх. — Дай посмотреть письмо.

— Что? — Она взглянула на него округлившимися от удивления глазами.

— Письмо, — повторил он, — напечатанное на машинке, без подписи, с тремя вопросами.

Она в замешательстве опустила глаза и после секундного колебания открыла сумочку.

— Как вы узнали?

— Все в городе хотя бы одно такое получили, — ответил он небрежно. — Ты что, раньше не получала?

— Нет! — Она протянула ему смятый листок бумаги.

Он разгладил его и прочел:

Неужели вы не знаете, что вашего возлюбленного убил ваш же отец?

А если не знаете, то зачем вы помогали ему и Неду Бомонту в их попытке приписать это преступление невинному человеку?

Отдаете ли вы себе отчет в том, что, помогая отцу уйти от суда, вы сами становитесь соучастницей преступления?

Нед кивнул и беспечно улыбнулся.

— Все они на один лад. — Он скомкал листок и швырнул его в корзину для бумаги возле стола. — Вероятно, получишь еще, раз уж попала в список адресатов.

Закусив нижнюю губу, Опаль Мэдвиг испытующе посмотрела на спокойное лицо Неда блестящими, недобрыми глазами.

— О'Рори, — продолжал Нед, — готовит материал для предвыборной кампании. У меня, как ты знаешь, были с ним неприятности. А все потому, что он думал, будто я порвал с твоим отцом и соглашусь за деньги помочь ему состряпать уголовный процесс против Поля. Шеду неважно, правда ли это, ему важно провалить кандидатов Поля. Я отказался.

Выражение ее глаз не изменилось.

— Из-за чего вы с папой подрались?

— Подрались? — переспросил он. — Допустим, что подрались, но это уж наше с ним дело, малышка!

— Конечно, подрались. В баре у Карсона. — Она решительно сжала губы. — После того как вы узнали, что именно он… убил Тейлора…

Нед засмеялся и спросил насмешливо:

— А раньше я это не знал?

Но она не реагировала на его насмешливый тон.

— Почему вы спросили про «Обсервер»? Что там напечатано?

— Такая же чепуха, как и в твоем письме. Если хочешь посмотреть, газета на столь. Ты еще начитаешься этой муры, пока идет предвыборная кампания. Хорошая же ты помощница отцу, если, не задумываясь, все принимаешь на веру..

Но Опаль не слушала его, и он, нетерпеливо махнув рукой, замолчал.

Девушка подошла к столу и взяла газету.

Он учтиво улыбнулся ей в спину.

— На первой странице — «Открытое письмо мэру».

По мере того как она читала, ее колени, руки, губы дрожали все сильнее. Нед забеспокоился, нахмурился, но когда, отложив газету, она повернулась, ее стройное тело и красивое лицо были неподвижны, как у статуи. Почти не двигая губами, она сказала:

— Они не осмелились бы писать такое, если бы это была неправда.

— Это мелочь по сравнению с тем, что они еще напишут, — процедил Нед лениво, делая вид, что ее волнение его забавляет. Но в глазах его притаилась с трудом сдерживаемая злость.

Опаль окинула его долгим взглядом и, ничего не сказав, направилась к двери.

— Обожди, — сказал он.

Она остановилась и повернула к нему свое окаменевшее лицо.

— Политика — жестокая игра, малышка, — заговорил он с ласковой улыбкой. — Особенно на этот раз. «Обсервер» — по другую сторону баррикад, им наплевать, правду они печатают или нет, лишь бы это навредило Полю. Они…

— Не верю я вам, — заявила она. — Я знаю редактора, мистера Мэтьюса — его жена всего на несколько лет старше меня, мы с ней вместе учились в школе и дружили. Я ни за что не поверю, что он может напечатать такое об отце, если у него нет достаточных оснований считать это правдой.

Нед посмеивался.

— Много ты знаешь! Мэтьюс по уши в долгах. Закладные на его фабрику и даже на его дом, если хочешь знать, в руках центральной компании. Компания эта принадлежит Виллу Роуну, а Роун выставил свою кандидатуру в сенат.

Опаль молчала. По-видимому, доводы Неда ее не убеждали.

Но он продолжал искренне и настойчиво:

— То, что здесь напечатано, — он стукнул пальцем по газете, — еще цветочки по сравнению с тем, что пойдет дальше. Они будут ворошить кости Тейлора до тех пор, пока не придумают чего-нибудь повернее. Нам придется читать такую чертовщину до конца выборов. Надо с этим примириться. А ты тем более должна держаться спокойно, ведь Поль-то сам не очень волнуется. Он политик…

— Он убийца, — сказала она тихо, но отчетливо.

— А дочь у него — дубина! — воскликнул он в ярости. — Перестань валять дурака!

— Мой отец — убийца, — повторила она.

— С ума ты сошла. Послушай меня, малышка. Твой отец не имеет абсолютно никакого отношения к убийству Тейлора… он…

— Я не верю вам, — сказала она мрачно. — Я никогда больше не буду вам верить.

Нед хмуро посмотрел на нее.

Она повернулась и пошла к двери.

— Обожди, — попросил он. — Дай мне…

Она вышла и закрыла за собой дверь.

VII

Нед Бомонт бросил яростный взгляд на захлопнувшуюуся дверь. Потом на его лоб набежали морщины, темные глаза сузились, губы под усиками сжались. Покусывая ногти и глубоко дыша, он погрузился в мрачные размышления.

За дверью послышались шаги. Он стряхнул с себя задумчивость и не спеша направился к окну, мурлыкая популярную песенку. Шаги миновали его дверь и затихли. Перестав напевать, он нагнулся к корзине, вытащил скомканное письмо и сунул его в карман халата.

Раскурив сигару, он подошел к столу и, щурясь от дыма, стал изучать первую полосу «Обсервера».

Открытое письмо мэру

«Сэр, «Обсервер» получил первостепенной важности сведения, которые, как мы полагаем, помогут приподнять завесу над тайной, окружающей недавнее убийство Тейлора Генри.

Эти сведения содержатся в нескольких данных под присягой показаниях, хранящихся в настоящее время в сейфе редакции. Суть этих показаний заключается в следующем:

1. Несколько месяцев назад Поль Мэдвиг с возмущением узнал, что Тейлор Генри ухаживает за его дочерью. Он поссорился с молодым человеком и запретил Опаль Мэдвиг с ним встречаться.

2. Тем не менее дочь Поля Мэдвига продолжала видеться с Тейлором Генри в квартире, специально снятой для этой цели.

3. В день, когда Генри был убит, молодые люди провели несколько часов в этой квартире.

4. Вечером того же дня Поль Мэдвиг посетил дом сенатора Генри, как полагают, с целью выразить свое возмущение молодому человеку или его отцу.

5. Когда за несколько минут до убийства Поль Мэдвиг покидал дом сенатора, у него был весьма рассерженный вид.

6. Не более чем за пятнадцать минут до того, как был обнаружен труп Тейлора Генри, его видели с Полем Мэдвигом на Китайской улице, недалеко от того места, где было совершено преступление.

7. И наконец, ни один агент сыскной полиции не занимается в, настоящее время поисками убийцы.

«Обсервер» считает необходимым сообщить Вам, а также всем избирателям и налогоплательщикам нашего округа об этих фактах. При этом «Обсервер» руководствуется лишь желанием помочь правосудию и не преследует никаких иных целей. Мы с удовольствием предоставим упомянутые выше показания, как и всю другую находящуюся в нашем распоряжении информацию Вам или любому другому правомочному должностному лицу. Мы готовы также, в интересах правосудия, воздержаться от опубликования дальнейших подробностей.

Однако «Обсервер» не может допустить, чтобы содержащиеся в показаниях свидетелей сведения игнорировались. Если официальные лица, избранные и назначенные блюстителями закона, не сочтут эти показания достаточно веским основанием для принятия необходимых мер, «Обсервер» оставляет за собой право опубликовать их полностью и тем самым вынести этот вопрос на рассмотрение высшей инстанции — граждан нашего города.

X. К. Мэтьюс, издатель»

Нед иронически хмыкнул и пустил на это высокопарное заявление густую струю дыма. Однако глаза его остались мрачными.

VIII

Вскоре после полудня к Неду в больницу пришла мать Поля Мэдвига.

Он обнял ее и расцеловал в обе щеки. Оттолкнув его, она сказала с напускной строгостью:

— Да хватит тебе! Ты хуже того эрдельтерьера, что у Поля.

— А я наполовину эрдельтерьер. Со стороны отца, — ответил Нед и помог ей раздеться.

Расправив черное платье, она подошла к кровати и села. Он кинул ее шубку на спинку стула и встал перед ней, расставив ноги и заложив руки в карманы халата.

— Выглядишь неплохо, — сказала она, критически оглядев его. — Хотя и не блестяще. А как ты себя чувствуешь?

— Превосходно. Я не выписываюсь исключительно из-за медсестер. Уж больно хороши!

— Знаю я тебя! Ну, что уставился на меня, как кот на сливки? Мне даже не по себе становится. Садись. — Она похлопала по кровати рядом с собой.

Он сел.

— Поль считает, что ты совершил благородный, геройский поступок… Не знаю, что уж ты там такое совершил, но в одном я уверена: если бы ты вел себя хорошо, ты вообще не попал бы в эту переделку.

— Но, ма… — начал было Нед.

— Послушай, Нед, — прервала миссис Мэдвиг, сверля его взглядом своих голубых, молодых, как у сына, глаз. — Поль ведь не убивал этого сопляка?

Нед от удивления даже рот разинул.

— Нет, конечно.

— Я так и думала, — заявила старуха, — Поль всегда был хорошим мальчиком. Но я слышала, что по городу ходят всякие грязные слухи. Господи, и что это творится в вашей политике? Ничего не понимаю.

В изумленных глазах Неда запрыгали смешинки. Он не отводил взгляда от костистого лица старухи.

— Можешь пялить на меня свои глазищи сколько угодно, — сказала она, — но я никогда не могла понять ваши мужские затеи. Даже не пыталась. Бросила еще задолго до того, как ты появился на свет.

Он потрепал ее по плечу.

— Вы парень что надо, ма, — произнес он восхищенно.

Она отстранилась и осадила его строгим взглядом.

— А ты сказал бы мне правду, если бы Поль действительно был убийцей? — Он отрицательно покачал головой. — Тогда откуда мне знать, что он не убивал?

Он рассмеялся.

— Простая логика! Если бы он убил Генри, я бы все равно стал это отрицать. Но тогда на ваш вопрос о том, сказал ли бы я правду, если бы он был убийцей, я бы ответил «да». — Веселье в его глазах потухло. — Он действительно никого не убивал! — Нед улыбнулся одними губами. — Было бы хорошо, если б хоть один человек в городе, кроме меня, думал так же. И было бы совсем хорошо, если б этим человеком была его мать.

IX

Через час после ухода миссис Мэдвиг Неду Бомонту принесли пакет с книгами, к которому была приложена карточка Дженет Генри. Он писал записку с выражением глубокой признательности, когда пришел Джек.

— Мне удалось кое-что раскопать, но я не уверен, что мои сведения придутся вам по вкусу, — сказал он, выпуская изо рта клубы дыма.

Нед посмотрел на него задумчиво и разгладил усики указательным пальцем. Его голос звучал сухо:

— Если ты узнал то, что я просил, тогда все в порядке. Садись и рассказывай.

Аккуратно поддернув на коленях брюки, Джек сел, заложив ногу за ногу, бросил шляпу рядом с собой на пол и перевел взгляд с сигареты на Неда.

— Похоже, что эти письма писала дочка Мэдвига.

На какую-то долю секунды в глазах Неда мелькнуло удивление, но голос звучал все так же сухо:

— Откуда ты это взял?

Из внутреннего кармана Джек вынул и протянул Неду два одинаково сложенных, одинаковых по качеству и размеру листка бумаги. Нед развернул их и увидел, что на каждом были напечатаны три одинаковых вопроса.

— Один из листков — тот самый, что вы мне вчера дали. Можете определить который?

Нед отрицательно мотнул головой.

— Они абсолютно одинаковые, — сказал Джек. — Второй я отпечатал на машинке в квартире, которую снимал Тейлор Генри на Чартер-стрит. Бумагу я взял там же. Насколько известно, существовало только два ключа от этой квартиры, один был у Опаль Мэдвиг, другой у Тейлора. Я узнал, что после его смерти она туда пару раз ходила.

Продолжая рассматривать листки, Нед сердито кивнул. Джек прикурил новую сигарету от окурка старой, затем, подойдя к столу, затушил окурок и вернулся на место. Похоже было, что его совершенно не интересует, как реагирует на его сообщение Нед. После минутного молчания Нед приподнял голову и спросил:

— Как тебе удалось все это узнать?

Джек передвинул сигарету в угол рта.

— О том, что существует эта квартира, я узнал из «Обсервера», как и полиция, кстати говоря. Но они добрались туда первыми. Правда, мне крупно повезло. Полицейский, которого оставили охранять квартиру, оказался моим приятелем — Фред Харли его зовут, — и я за десятку смог там все осмотреть.

— Полиция в курсе? — спросил Нед, шелестя листиками. Джек пожал плечами.

— Я им не рассказывал. Фреда Харли я прощупал, он ничего не знает. Его просто поставили присматривать за квартирой, пока они не решат, что делать дальше. Так что, может, знают, а может, нет. — Джек стряхнул пепел на пол. — Могу навести справки, если хотите.

— Не стоит. Больше ничего интересного там не подвернулось?

— А я больше ничего и не искал.

Бросив быстрый взгляд на непроницаемое лицо молодого человека, Нед снова уставился на листки.

— А что это за квартирка?

— Чартер-стрит, дом двадцать четыре. Они там называли себя мистером и миссис Френч. Хозяйка утверждает, что, пока не явилась полиция, она не знала, кто они такие. Возможно, так оно и есть. В этих домах лишних вопросов не задают. Хозяйка говорит, что они там бывали довольно часто, в основном во второй половине дня. А за последнее время девушка тоже приходила раза два. Хотя точно хозяйка сказать не может, она могла и не заметить.

— А она уверена, что это была Опаль Мэдвиг?

— Описание сходится. — Джек помолчал, потом небрежно добавил: — С тех пор как его убили, эта женщина никого, кроме нас, там не видела.

Нед снова поднял голову.

— А что, раньше к Тейлору приходили и другие?

Джек сделал уклончивый жест.

— Хозяйка не захотела говорить об этом. Сказала, не знает. Но я готов спорить, что врет.

— А по вещам не видно?

— Нет! — покачал головой Джек. — Женского барахла там мало: халатик, пижама, кое-какие туалетные принадлежности.

— А его вещей много?

— Костюм, пара ботинок, пижама, какое-то белье, носки — вот и все.

— А шляпы есть?

— Шляп нет, — улыбнулся Джек.

Нед встал и подошел к окну. Снаружи было почти совсем темно. По окну забарабанили крупные капли дождя. Нед снова повернулся.

— Большое спасибо. — Его взгляд рассеянно скользнул по смуглому лицу Джека. — Думаю, что скоро ты мне опять понадобишься. Может, сегодня же. Я позвоню.

— Хорошо. — Джек поднялся и вышел из палаты.

Нед открыл стенной шкаф, достал костюм и пошел в ванную переодеваться. Когда он выходил оттуда, в палату вошла сестра — высокая полная женщина с лоснящимся бледным лицом.

— Вы одеты? — воскликнула она встревоженно. — Но вам нельзя выходить, мистер Бомонт! Сейчас ночь, начинается дождь, и доктор Тейт…

— Знаю, знаю, — сказал он нетерпеливо и направился к двери.

Глава шестая

КОНЕЦ «ОБСЕРВЕРА»

I

Миссис Мэдвиг открыла дверь.

— Нед? Ты с ума сошел! Не успел выйти из больницы, а уже бегаешь как угорелый! Да еще под дождем!

— Такси не протекают. — Его улыбка вышла несколько кислой. — Поль дома?

— Он ушел полчаса назад. В клуб, наверное. Но все равно заходи.

— А где Опаль? — спросил он, закрывая дверь и следуя за ней через прихожую.

— Ее тоже нет. Носится где-то с самого утра.

На пороге гостиной Нед остановился.

— Рад бы остаться, да не могу. Подъеду-ка я лучше в клуб и поищу там Поля. — Его голос звучал не совсем уверенно. Старуха живо обернулась к нему.

— И думать не смей! — ворчливо заявила она. — Посмотри на себя. Того и гляди схватишь простуду. Нет уж. Ты сядешь здесь у огня, а я приготовлю тебе горячий пунш.

— Не могу я, ма. У меня дела.

Голубые глаза миссис Мэдвиг вдруг заблестели, она испытующе посмотрела на Неда.

— А когда ты выписался из больницы?

— Только что.

Она нахмурилась и осуждающе покачала головой.

— Удрал! — Ясная голубизна ее глаз затуманилась. Она подошла к Неду совсем близко, ее лицо было почти на уровне его лица. — Полю что-нибудь грозит? — Ее голос прерывался, как будто в горле у нее пересохло; в глазах мелькнул испуг. — Или Опаль?..

— Мне надо срочно увидеть их, — сказал он почти неслышно.

Она застенчиво дотронулась до его щеки костлявыми пальцами.

— Ты хороший мальчик, Нед.

— Не волнуйтесь, ма. — Он обнял ее одной рукой. — Ничего страшного, бывает и хуже. Только… когда Опаль вернется, задержите ее, если сможете.

— А мне ты не мог бы рассказать? — спросила она.

— Не сейчас. Им лучше не знать, что вы подозреваете неладное.

II

Под проливным дождем Нед Бомонт отшагал пять кварталов до аптеки. Сначала он вызвал по телефону такси, затем попытался дозвониться до Мэтьюса, но безуспешно.

Тогда он назвал другой номер и попросил мистера Рамсена.

— Привет, Джек, — сказал он секунду спустя. — Это Бомонт. Ты не занят?.. Отлично. Тогда вот что. Я хочу знать, ходила ли сегодня девушка, о которой мы с тобой говорили, к Мэтьюсу из «Обсервера» и что она там делала потом… Верно. Хол Мэтьюс. Я пытался ему дозвониться домой и в редакцию, но все неудачно. Да, постарайся не поднимать шума. Только поскорее… Нет, я не в больнице. Буду ждать звонка дома. Ты знаешь мой номер… Спасибо, Джек, и звони мне как можно чаще. Пока.

На улице его уже ждало такси. Он уселся и дал шоферу свой адрес, но потом постучал пальцем по стеклу и дал другой.

Вскоре такси остановилось у сероватого приземистого здания, стоящего посередине аккуратно подстриженной лужайки. Выходя из машины, Нед попросил шофера подождать его. Он позвонил. Дверь открыла рыжеволосая служанка.

— Мистер Фарр дома? — спросил у нее Нед.

— Сейчас узнаю. Как передать?

— Мистер Бомонт.

Окружной прокурор выбежал в приемную, протягивая гостю обе руки. Его обычно свирепое лицо расплылось в улыбке.

— Очень, очень рад вас видеть, Бомонт. Ну, давайте пальто, шляпу.

Нед улыбнулся и покачал головой.

— Некогда. Я только на секунду, по дороге из больницы.

— Значит, снова в форме? Великолепно!

— Чувствую я себя хорошо, — сказал Нед. — А у вас есть что-нибудь новенькое?

— Ничего особенного. Эти бандиты, что вас обработали, все еще на воле. Прячутся где-то. Но мы их переловим.

Нед пренебрежительно скривил рот.

— Я же не умер. Да они и не покушались на мою жизнь. Больше обычной драки вы им не пришьете. Ну как, вы получали еще какие-нибудь трогательные послания с тремя вопросами?

Окружной прокурор откашлялся.

— Да, да, получил одно или два.

— Сколько? — переспросил Нед с вежливым безразличием. Уголки его губ чуть тронула ленивая усмешка. В глазах поблескивали веселые искорки. Он пристально смотрел на Фарра.

Прокурор снова откашлялся.

— Три, — признался он неохотно. Но тут же оживился: — Вы уже слышали, как здорово прошел у нас предвыборный митинг?

— Письма были все о том же? — прервал его Нед.

— Хм… более или менее. — Прокурор облизнул губы и неловко поежился.

— Насколько более… или менее?

Фарр отвел глаза и посмотрел на галстук Неда, потом куда-то в сторону. Губы его пошевелились, но он не произнес ни звука.

Нед злорадно ухмыльнулся.

— Во всех этих письмах утверждается, что Тейлора Генри убил Поль? — спросил он вкрадчивым голосом.

Фарр подскочил. Потеряв над собой контроль, он испуганно посмотрел Неду в глаза.

— О Боже! — выдохнул он.

Нед засмеялся.

— А у вас, Фарр, нервишки пошаливают, — продолжал он все так же вкрадчиво. — Следите за собой, а то и сорваться недолго. Поль вам ничего не говорил? О ваших нервах?

— Н-нет!

— Может быть, он еще не заметил! — Нед поднял руку, посмотрел на часы и снова перевел взгляд на Фарра. — Вы уже нашли отправителя? — спросил он резко.

— Послушайте-ка, Нед… Я не… ну понимаете, это… — окружной прокурор запнулся и умолк.

— Ну? — подбодрил его Нед.

Прокурор сглотнул слюну.

— Кое-что мы разузнали, Нед, — сказал он безнадежным тоном. — Но говорить определенно еще рано. Может быть, за письмами ничего и не кроется…

Нед кивнул. Его лицо теперь выражало только дружелюбие, голос звучал ровно и не слишком холодно:

— Вы узнали, где эти письма были напечатаны и на какой машинке. Вот и все. Но этого недостаточно, чтобы догадаться, кто их автор. Не так ли?

— Все верно, Нед! — выпалил Фарр с чувством глубокого облегчения.

Нед сердечно пожал ему руку.

— Вот теперь я спокоен, — сказал он. — Ну, я побежал. И поверьте мне на слово, не стоит поступать опрометчиво. Вы не ошибетесь, если будете действовать не спеша, обдумывая каждый свой шаг.

— Спасибо, Нед, спасибо. — Голос окружного прокурора даже задрожал от избытка чувств.

III

В двадцать минут десятого в гостиной Неда Бомонта раздался телефонный звонок. Нед быстро подошел и снял трубку.

— Да?.. Привет, Джек… Да… Понял… Где?.. Ага, прекрасно. На сегодня хватит. Большое спасибо.

Он положил трубку. По его бледным губам скользнула улыбка, глаза задорно заблестели.

Не успел Нед отойти от телефона, как снова раздался звонок. Поколебавшись, он взял трубку.

— Алло!.. А, Поль, привет! Да, мне надоело числиться в инвалидах… Ничего особенного. Просто подумал — дай заскочу… Нет, боюсь, что не смогу. Я не так хорошо себя чувствую, как полагал. Лучше я прилягу… Да, завтра, конечно… Пока.

На ходу надевая шляпу и плащ, Нед спустился вниз. Когда он открыл дверь на улицу, ветер хлестнул его струйками дождя. Он быстро зашагал к гаражу в конце квартала.

Войдя в застекленную коробку гаража, Нед застал там долговязого рыжеволосого парня, одетого в замасленную белую спецовку. Откинувшись на стуле и задрав ногу на полку над электрическим камином, парень читал газету. Когда Нед сказал: «Привет, Томми», парень опустил газету и улыбнулся, сверкнув белыми зубами.

— Ну и погодка сегодня!.

— Нет ли у тебя подходящего драндулета? Такого, чтобы не застрял на проселке?

— Ну и счастливчик вы! Можете кататься, когда вам вздумается. А что, если бы не повезло с погодой? А вдруг бы дождь пошел?.. Хорошо, что у меня есть «бьюик», на который мне наплевать.

— А он не развалится по дороге?

— Все возможно, — сказал Томми, — особенно в такую ночь.

— Отлично. Заправь его. Как мне лучше в такую ночь проехать к Ленивому ручью?

— А там по ручью далеко?

Нед внимательно посмотрел на Томми.

— Примерно до того места, где он впадает в речку.

Томми кивнул.

— Берлога Мэтьюса? — спросил он.

Нед промолчал.

— Все зависит от того, какое именно место вам нужно.

— Да, мне к Мэтьюсу. — Нед нахмурился. — Только без трепа.

— А когда вы ко мне шли, вы на что рассчитывали? — резонно возразил Томми.

— Я спешу, — ответил Нед.

— Тогда поезжайте по новой дороге до Бартона, за мостом свернете на проселок, и если не увязнете, то у первого перекрестка поворачивайте на восток. Выедете на вершину холма как раз позади дома Мэтьюса. Если же проселком не выйдет, поезжайте по новой дороге до перекрестка, а потом придется немного вернуться назад по старой.

— Спасибо.

Когда Нед уже залез в «бьюик», Томми небрежно бросил:

— В дверном кармашке — запасной пистолет.

— Запасной? — переспросил Нед бесстрастным голосом и недоуменно посмотрел на долговязого парня.

— Приятной прогулки, — пожелал Томми.

Нед захлопнул дверцу и дал газ.

IV

Часы на приборном щитке показывали без двадцати восьми одиннадцать. Нед выключил фары и с трудом выбрался из машины. Косой дождь непрекращающимся потоком молотил по земле, по кустам, по деревьям, по машине. У подножия холма сквозь дождь и листву слабо мерцали желтые огоньки. Струйки воды потекли Неду за шиворот. Он вздрогнул, поплотнее закутался в плащ и, спотыкаясь, стал продираться сквозь мокрые кусты вниз по склону.

Дождь и ветер подталкивали его в спину. Постепенно слабость прошла. Хотя он то и дело спотыкался о корни, ноги в общем слушались его, и он довольно уверенно продвигался к цели.

Наконец он почувствовал под ногами тропинку и, скользя, пошел по ней; ветки кустарника хлестали его по лицу с обеих сторон, не давая сбиться с пути. Тропинка увела его сначала влево, но потом, описав широкую дугу, он вышел к краю небольшого ущелья. Внизу с шумом бежала вода. Еще один поворот, и он очутился у двери дома, окна которого тускло светились желтым светом.

Ему открыл седовласый мужчина с безвольным, поблекшим лицом и серыми беспокойными глазами за толстыми стеклами очков в черепаховой оправе. На нем был аккуратный старомодный костюм из хорошего материала. На одной стороне высокого крахмального воротничка его белой рубашки расплылось несколько капель дождя. Открыв дверь, он отступил в сторону.

— Входите, входите, сэр, не стойте под дождем! — Голос его звучал дружелюбно, даже сердечно. — Ужасная ночь!

Нед слегка наклонил голову и переступил порог. Он оказался в огромной комнате, занимавшей весь первый этаж. Мебели в комнате было мало, да и та была немудрящая, без всяких претензий. Комната служила одновременно и кухней, и столовой, и гостиной.

Со скамеечки возле камина поднялась Опаль Мэдвиг и, держась неестественно прямо, посмотрела на Неда холодным, враждебным взглядом.

Когда он снял шляпу и стал расстегивать плащ, его узнали и другие.

— Неужто Бомонт?! — недоверчиво воскликнул мужчина, открывший дверь и округлившимися глазами посмотрел на Шеда О'Рори.

Шед О'Рори сидел на деревянном стуле посередине комнаты напротив камина. Он мечтательно улыбнулся и произнес своим музыкальным баритоном:

— Так оно и есть — Нед! Как поживаете?

По обезьяньей роже Джеффа Гарднера расползлась широкая ухмылка, обнажившая вставные зубы и почти совсем скрывшая маленькие красные глазки.

— Подумать только, Ржавый, — обратился он к розовощекому мальчишке, развалившемуся на скамейке рядом, — наш резиновый мячик снова к нам вернулся. Я же говорил, что ему нравится, когда его бьют.

Ржавый угрюмо нахмурился и что-то негромко проворчал в адрес Бомонта.

Тоненькая девушка в красном, сидевшая рядом с Опаль, с любопытством подняла на Неда заблестевшие глаза.

Нед снял плащ и положил его вместе со шляпой на длинный некрашеный комод у двери. Его худое лицо, на котором еще сохранились следы побоев, было спокойно, и только в глазах светилось отчаянное безрассудство.

— У меня сломалась машина, когда я проезжал мимо, мистер Мэтьюс. Я очень признателен вам за приют, — вежливо улыбнулся он хозяину дома.

— Что вы? Пожалуйста. Я очень рад, — растерянно бормотал Мэтьюс. Его испуганные глаза с мольбой глядели на Шеда О'Рори.

О'Рори любезно улыбнулся Неду, пригладил тонкой, бледной рукой свои седые волосы, но ничего не сказал.

Нед подошел к огню.

— Привет, малышка, — кивнул он Опаль.

Она не ответила и продолжала смотреть на него холодным, враждебным взглядом.

Он улыбнулся тоненькой девушке в красном.

— Миссис Мэтьюс, не так ли?

— Да, — сказала она мягким, воркующим голоском и протянула ему руку.

— Опаль говорила мне, что вы с ней были подругами в школе, — сказал Нед, пожимая ей руку. Затем он повернулся к Ржавому и Джеффу. — Привет, мальчики! Я так и знал, что мы скоро встретимся. — Его голос звучал беззаботно.

Ржавый молчал.

Джефф отвратительно осклабился.

— И я на это рассчитывал. Кулаки-то у меня уже зажили! Как по-твоему, почему мне так нравится тебя лупить?

— Слишком много ты болтаешь, — не поворачивая головы, сказал Шед О'Рори. — Если бы ты пореже раскрывал свою пасть, у тебя, может быть, и сейчас были бы целые зубы.

Миссис Мэтьюс что-то вполголоса сказала Опаль. Та покачала головой и снова уселась у огня.

Мэтьюс указал на стул по другую сторону камина.

— Садитесь, мистер Бомонт, посушите ноги, погрейтесь, — приговаривал он суетливо.

— Спасибо. — Нед подвинул стул поближе к огню и сел.

Шед О'Рори закурил сигарету.

— Как вы себя чувствуете, Нед? — спросил он.

— Неплохо.

— Прекрасно! — О'Рори повернул голову к сидящим на скамейке Джеффу и Ржавому. — Завтра можете возвращаться в город, мальчики. — Он опять повернулся к Неду и вежливо объяснил: — Мы не хотели рисковать, пока не знали наверняка, что вы выжили. А отвечать за драку — этим нас не испугаешь.

Нед кивнул.

— Скорее всего я и подавать на вас не буду. Но не забудьте, что вашего приятеля Джеффа разыскивают в связи с убийством Уэста. — Голос Неда звучал весело, но в глазах, прикованных к горящему в камине полену, на мгновение вспыхнул злой блеск. Когда же он перевел взгляд на Мэтьюса, в них засветилась насмешка. — Конечно, если бы я захотел, я мог бы доставить массу неприятностей мистеру Мэтьюсу за то, что он укрывает вас.

— Что вы, мистер Бомонт! Да я даже и не знал, что они здесь, — засуетился Мэтьюс, — я только сегодня приехал сюда. Я был удивлен не меньше… — Он внезапно осекся, охваченный паническим страхом, и, повернувшись к О'Рори, захныкал: — Вы знаете, что я вам рад. Но я хочу сказать… — Внезапно его лицо озарилось счастливой улыбкой. — Ведь я помогал вам непреднамеренно и, следовательно, не совершил ничего такого, за что должен нести судебную ответственность.

Ясные, серо-голубые глаза О'Рори без всякого интереса обратились в сторону издателя.

— Да, вы помогли нам непреднамеренно.

Улыбка Мэтьюса слиняла и угасла. Он начал теребить свой галстук и, наконец, отвел глаза от О'Рори.

— Все такие скучные сегодня, — сказала Неду миссис Мэтьюс. — Пока вы не пришли, было совсем ужасно.

Нед с любопытством посмотрел на нее. Ее темные глаза призывно блестели. Под его взглядом она наклонила голову и кокетливо надула свои красивые губки. Нед улыбнулся, поднялся и подошел к ней.

Опаль Мэдвиг продолжала неподвижным взглядом рассматривать пол перед камином. Мэтьюс, О'Рори и два его телохранителя следили за Недом и женой Мэтьюса.

— А почему они такие скучные? — спросил Нед и, поджав под себя ноги, сел на пол рядом с ней, спиной к огню.

— Не знаю, — ответила она игриво. — Когда Ход предложил мне прокатиться сюда с ним и Опаль, я думала, будет весело. А потом, когда мы приехали, мы застали здесь… — она сделала небольшую паузу и добавила с плохо скрываемым недоверием, — его друзей. У них тут какие-то секреты, говорят они намеками. А я ничего не понимаю. Это до того глупо! И Опаль не лучше их… Она…

— Перестань, Элойс, — вмешался Мэтьюс, пытаясь проявить власть. Но стоило жене посмотреть на него, и он смущенно отвел глаза.

— А мне все равно, — заявила она капризно. — Это правда. Опаль ведет себя не лучше вас всех. Ведь ты с ней собирался поговорить о каком-то деле. Поездку затеяли именно ради этого разговора. А сам молчишь. Не воображай, что я торчала бы здесь столько времени, если бы не гроза. И не подумала бы!

Опаль Мэдвиг покраснела, но глаз не подняла.

Элойс снова обернулась к Неду. Ее капризное личико стало кокетливым.

— Скучно. Поэтому я так вам и обрадовалась. Именно поэтому, а не из-за ваших прекрасных глаз.

Нед нахмурил брови в притворном негодовании.

Она тоже нахмурилась и уже совершенно серьезно спросила:

— У вас в самом деле сломалась машина? Или вы тоже приехали обсуждать с ними эти скучные тайны, из-за которых они так по-дурацки ведут себя? Ну, конечно же! Я уверена, вы приехали именно за этим.

Нед рассмеялся.

— А какая вам разница, зачем я приехал, если, увидев вас, я переменил свои планы?

— Переменили? — спросила она недоверчиво. — А откуда это видно?

— Я от вас ничего скрывать не буду, — весело пообещал он. — Вы действительно не знаете, что их гложет?

— Не имею ни малейшего представления. Но я абсолютно уверена, что это что-нибудь совершенно идиотское и скорее всего связанное с политикой.

— Вы умница. — Нед потрепал ее по руке. — Вы совершенно правы по всем пунктам. — Он обернулся, взглянул на О'Рори и Мэтьюса и снова перевел на нее озорной взгляд. — Хотите, я вам кое-что расскажу?

— Нет.

— Во-первых, — сказал Нед, — Опаль считает, что Тейлора Генри убил ее отец.

Из горла Опаль Мэдвиг вырвался придушенный стон. Зажав рот ладошкой, она вскочила на ноги. Ее полные ужаса глаза остекленели, широко раскрылись.

Побагровев от злости, Ржавый вскочил на ноги, но Джефф толкнул его обратно на скамейку.

— Оставь его в покое! Все в порядке, — просипел он добродушно.

Ржавый больше не пытался встать.

Элойс Мэтьюс застыла, уставившись на Опаль ничего не понимающим взглядом.

У Мэтьюса отвисла нижняя губа и задергались веки.

Шед О'Рори подался вперед. Его тонкое продолговатое лицо стало бледным и суровым, глаза напоминали голубовато-серые льдинки, руки сжимали подлокотники кресла.

— Во-вторых, — спокойно продолжал Нед, не обращая внимания на охватившее всех волнение, — во-вторых, она…

— Не надо, Нед! — вскрикнула Опаль.

Не вставая с пола, Нед повернулся и взглянул на нее. Прижав руки к груди, она смотрела на него испуганными глазами. Все ее измученное, осунувшееся лицо молило о пощаде.

Некоторое время он молча изучал ее холодным, испытующим взглядом. Сразу стало слышно, как беснуется за окнами ветер, обрушивающий на дом потоки дождя, как ревет река. Нед заговорил. Голос его звучал отчужденно, безучастно:

— Разве ты не затем сюда приехала?

— Не надо, пожалуйста, — повторила она охрипшим голосом.

Губы Неда шевельнулись в слабой улыбке, но глаза оставались серьезными.

— А что, разве, кроме тебя и врагов твоего отца, никому нельзя об этом говорить? — спросил он.

Сжав руки в кулаки, она сердито вскинула голову и звонко выпалила:

— Он убил Тейлора!

Нед обернулся к Элойс Метьюс.

— Ну, что я вам говорил? — начал он, растягивая слова. — Считая отца убийцей, она пришла к вашему мужу, потому что прочла в газете ту ерунду, которую он напечатал сегодня. Конечно, у него и в мыслях не было, что Поль убийца. Но что ему остается делать? В его-то положении? Все закладные в руках центральной компании, а заправляет там кандидат Шеда. Хочешь не хочешь — делай что велят. А она…

Слабым голосом, в котором звучала безнадежность, Мэтьюс попытался остановить Неда:

— Вы это бросьте, Бомонт…

— Пусть говорит, — раздался спокойный, мелодичный баритон Шеда О'Рори. — Пусть выскажется.

— Спасибо, — небрежно поблагодарил его Нед, даже не обернувшись. — Опаль пошла к вашему мужу, чтобы он подтвердил ее подозрения, но что мог он ей сказать? Наврать что-нибудь? Ведь он ничего не знает, ваш муж. Он просто поливает Поля грязью, потому что так приказал Шед. Кое-что он, конечно, может сделать и самостоятельно. Он, скажем, может напечатать в завтрашнем номере историю о том, как Опаль пришла к нему и сказала, что уверена, будто отец убил ее возлюбленного. Вот шуму-то будет! «Дочь политического босса обвиняет своего отца в убийстве»… «Опаль Мэдвиг утверждает, что сына сенатора убил ее отец!»… Можете себе представить? Жирные черные буквы на первой полосе.

Элойс Мэтьюс с расширившимися зрачками и побелевшим лицом не дыша слушала Неда. Косой дождь стучал в стены и окна дома. Ржавый шумно вздохнул.

Нед провел кончиком языка по губам и улыбнулся.

— Он затем и привез ее сюда. Хочет спрятать, пока не разорвется бомба. Может быть, он не знал, что Шед и его мальчики здесь. Это не имеет значения. Ему нужно было увезти ее, чтобы до выхода газеты никто не смог пронюхать, что она натворила. Я не думаю, что он решился бы привезти Опаль сюда против ее воли или силой удерживал бы ее здесь. Это было бы глупо при нынешней ситуации. Да это и не нужно. Она сама готова на все, лишь бы погубить отца.

— Я знаю: он убил Тейлора, — отчетливо прошептала Опаль.

Нед выпрямился, серьезно посмотрел на нее, а затем, покачав головой, улыбнулся, давая понять, что не хочет вступать в спор.

Элойс глядела на мужа с недоумением. Мэтьюс опустился на стул и, склонив голову, закрыл лицо руками.

Шед О'Рори достал сигарету, закинул ногу за ногу и вкрадчиво спросил:

— Ну, у вас все?

Даже не обернувшись к нему, Нед ответил:

— Да, все. Точка. Конец. — Голос его звучал спокойно, но лицо как-то сразу осунулось и постарело.

О'Рори закурил.

— Ну и что? Какое все это, черт возьми, имеет значение? Наступил наш черед задать вам жару, сделать вам подарок, и мы своего не упустим. Эту девицу никто сюда на веревке не тащил. Она сама пришла и все рассказала, пришла, потому что ей так хотелось. То же самое и вы. Она, вы и кто угодно другой можете идти куда хотите и когда хотите. — Он встал. — Лично я иду спать. Где вы меня уложите, Мэтьюс?

— Это ведь неправда, Хол. — В обращенных к мужу словах Элойс не было вопросительной интонации.

Помедлив, Мэтьюс опустил руки.

— Дорогая, улик против Мэдвига в сто раз больше, чем нужно, и мы совершенно правы, требуя, чтобы полиция хотя бы допросила его. А это — единственное, чего мы требуем, — заявил он, вновь обретая чувство собственного достоинства.

— Я совсем не это имела в виду.

— Но, дорогая, когда мисс Мэдвиг пришла… — он запнулся, поежился под ее взглядом и снова закрыл лицо руками.

V

Элойс Мэтьюс и Нед Бомонт были одни в большой комнате первого этажа. Они сидели перед камином неподалеку друг от друга. Элойс, наклонившись к огню, печально следила за догоравшим поленом. Нед, заложив ногу за ногу и перекинув руку через спинку стула, курил сигару, исподтишка наблюдая за ней.

Заскрипели деревянные ступеньки. Появился мистер Мэтьюс. Он едва начал раздеваться, не хватало только высокого воротничка. Распущенный галстук нелепо болтался поверх жилета. Опустившись до середины лестницы, он сказал:

— Дорогая, ты не хочешь прилечь? Уже полночь.

Элойс не шелохнулась.

— А вы, мистер Бомонт?

Услышав свое имя, Нед кинул на Мэтьюса безучастный, без тени сострадания взгляд и снова занялся сигарой и своими наблюдениями.

Мэтьюс еще немного потоптался и ушел наверх.

— Там в ящике комода есть виски. Тащите его сюда, — не отрывая взгляда от огня, попросила Элойс.

Нед принес виски, потом разыскал стаканы.

— Разбавить? — спросил он.

Она отрицательно покачала головой. Ее грудь тяжело вздымалась под красным шелком платья.

Нед налил стаканы до половины и вложил один из них ей в руку. Только тогда она, наконец, подняла голову и улыбнулась, скривив тонкие, ярко накрашенные губы. Ее глаза, в которых отражались красные блики, возбужденно блестели.

Нед улыбнулся ей сверху вниз.

Элойс подняла стакан.

— За моего муженька! — пролепетала она воркующим голоском.

— Не буду! — Он выплеснул свое виски в камин. Язычки пламени беспокойно затрепетали.

Восхищенно засмеявшись, Элойс вскочила.

— Налейте себе еще!

Он поднял с пола бутылку и снова наполнил свой стакан.

— За вас! — сказала она, поднимая стакан над головой.

Они выпили, и ее всю передернуло.

— Запейте водой, — посоветовал он.

Она покачала головой.

— Нет, лучше уж так. — Она встала рядом с ним и, повернувшись спиной к огню, взяла его за руку. — А что, если перетащить сюда скамью?

— Идея, — согласился Нед.

Они отодвинули стулья и принесли широкую, низкую скамью.

— Теперь погасите свет, — приказала она.

Когда он вернулся к камину, она сидела на скамье и разливала виски в стаканы.

— А теперь за вас! — предложил Нед; они выпили, и ее опять передернуло.

Он сел рядом. В ярком отблеске огня их лица казались розовыми.

Снова заскрипела лестница. Мэтьюс остановился на нижней ступеньке.

— Ну, пожалуйста, дорогая!

— Киньте в него чем-нибудь, — свирепо прошептала она.

Нед фыркнул.

Она взяла бутылку.

— Где ваш стакан?

Когда она наполнила стаканы, Мэтьюса уже не было. Элойс чокнулась с Недом. Пламя камина отражалось в ее глазах нестерпимым огнем. На лоб беспорядочно свесились пряди темных волос. Рот был полуоткрыт. Дышала она тяжело, словно ей не хватало воздуха.

— За нас! — прошептала она.

Они выпили. Выпустив стакан из рук, она прижалась к Неду и подставила ему губы; но тут ее снова передернуло. Стакан со звоном разбился о деревянный пол. Глаза Неда были хитро прищурены. Элойс зажмурилась.

Они сидели не шевелясь. Опять заскрипела лестница. Нед и теперь не шелохнулся, а Элойс только еще крепче обняла его своими тонкими руками. Он не мог видеть лестницы; теперь они оба тяжело дышали.

И опять раздался скрип ступеней. Немного погодя они отодвинулись друг от друга, но рук не разжали. Нед посмотрел на лестницу. Там никого не было.

Элойс провела рукой по его волосам. Острые ногти вонзились ему в затылок. Теперь ее глаза были приоткрыты — блестящие темные щелочки.

— Такова жизнь, — тихо сказала она с горьким, язвительным смешком. Она откинулась на скамейку и притянула Неда к себе.

В этот момент они услышали выстрел.

Нед мгновенно вырвался из ее объятий и вскочил на ноги.

— Где его комната? — спросил он резко.

Оцепенев от ужаса, Элойс только хлопала глазами.

— Где его комната? — повторил он.

Она слабо махнула рукой.

— Над нами.

В несколько прыжков Нед очутился наверху. Там он столкнулся с гориллой Джеффом. Джефф был совсем одет, только без ботинок. Он мотал головой, пытаясь прогнать сон. Увидев Неда, он вскинул правую руку к бедру, а левой попытался схватить его.

— Ну, в чем дело? — рявкнул он.

Нед увернулся и, поднырнув под протянутую к нему руку, всадил левый кулак в морду гориллы. Джефф, рыча, отлетел в сторону. Нед рванулся вперед. За ним, выскочив из своей комнаты, мчался О'Рори.

Снизу раздался вопль миссис Мэтьюс.

Нед распахнул дверь и замер. Мэтьюс лежал на полу спальни под торшером. Из его открытого рта стекала тонкая струйка крови. Одна рука покоилась на груди, другая была откинута в сторону, словно указывая на черный револьвер, валявшийся у стены. На столе у окна стоял открытый пузырек с чернилами. Рядом лежали ручка и лист бумаги. К столу был придвинут стул.

Шед О'Рори оттолкнул Неда и опустился на колени у тела Мэтьюса. А Нед тем временем, метнув быстрый взгляд на лежащий на столе лист бумаги, сунул его в карман.

В комнату вошел Джефф, за ним полуголый Ржавый.

О'Рори выпрямился и безнадежно развел руками.

— В рот выстрелил, — сказал он. — Конец.

Нед повернулся и вышел из комнаты. В коридоре он столкнулся с Опаль Мэдвиг.

— Что случилось, Нед? — спросила она испуганно.

— Мэтьюс застрелился. Я спущусь вниз и побуду с Элойс, пока ты оденешься. Сюда не заходи. Интересного здесь мало.

Он пошел вниз.

Элойс лежала на полу возле скамьи.

Нед шагнул было к ней, но остановился и острым холодным взглядом окинул комнату. Затем он подошел к молодой женщине, опустился на колени и пощупал пульс. Элойс была в глубоком обмороке. Нед вынул из кармана бумагу, которую взял со стола наверху, и, не вставая с колен, повернулся к камину.

В свете догорающих углей он прочел:

Я, Ховард Кийт Мэтьюс, находясь в здравом уме и твердой памяти, объявляю свою последнюю волю и завещаю всю свою недвижимую собственность и личное имущество моей любимой жене Элойс Брейден Мэтьюс, ее наследникам и правопреемникам.

Назначаю единственным душеприказчиком и исполнителем моей последней воли центральную компанию, что и удостоверяю собственноручной подписью…

Не дочитав завещания до конца, Нед мрачно улыбнулся и порвал его. Потом он встал и бросил обрывки на тлеющие угли. Бумага ярко вспыхнула и через мгновение погасла. Кованой кочергой, лежавшей возле каминной решетки, он перемешал пепел с углем.

Затем он налил в свой стакан немного виски и подошел к Элойс. Он поднял запрокинутую голову и, разжав крепко стиснутые зубы, влил несколько капель ей в рот. Когда Опаль опустилась вниз, миссис Мэтьюс откашливалась; она уже почти пришла в себя.

VI

Шед О'Рори спускался по лестнице. Следом за ним шли Джефф и Ржавый. Все они были одеты. Нед Бомонт в плаще и шляпе стоял недалеко от двери.

— Куда это вы собрались, Нед? — спросил О'Рори.

— Надо разыскать телефон.

О'Рори кивнул.

— Неплохая мысль. Но сначала мне нужно кое о чем спросить вас. — Он шагнул вниз с последней ступеньки. Его телохранители неотступно следовали за ним.

— А именно? — спросил Нед и вынул из кармана руку. В ней был пистолет. О'Рори и его спутникам рука была видна, но от скамейки, где, обняв Элойс, сидела Опаль, пистолет заслоняло тело Неда. — Это на всякий случай. Чтобы не было никаких глупостей. Я спешу.

О'Рори остановился, хотя казалось, что он не замечает пистолета.

— Занятно, — проговорил он задумчиво. — Почему это на столе, где стоят открытые чернила и валяется ручка, мы не нашли ни одной написанной строчки.

Нед улыбнулся с притворным изумлением.

— Ну? Ни единой? — Продолжая смотреть на О'Рори и его спутников; сделал еще один шаг к двери. — Действительно занятно. Я готов обсуждать этот вопрос хоть всю ночь, но только потом; когда позвоню по телефону.

— Было бы лучше обсудить это сейчас, — сказал О'Рори.

— Извините, не могу! — Нед, не оборачиваясь, свободной рукой быстро нащупал щеколду и толкнул дверь. — Я скоро вернусь! — Он выскочил на улицу, захлопнув дверь за собой.

Дождь кончился. Свернув с тропинки, Нед побежал по высокой траве. Позади него еще раз хлопнула дверь. Где-то слева шумела река. Нед начал продираться к ней сквозь заросли мелкого кустарника. Позади него раздался негромкий, но отчетливый свист. С трудом вытаскивая ноги из жидкой грязи, Нед добрался до небольшой рощицы и, повернув от речки, побежал между деревьями. Свист раздался снова, теперь уже справа от него. За деревьями снова начинался невысокий кустарник. Пригнувшись, Нед нырнул в кусты. Хотя было совсем темно, он боялся, что его заметят.

Нед карабкался вверх по холму. Было скользко, кусты хлестали его по лицу, по рукам, цеплялись за одежду. Он все время спотыкался, падал. Свистков больше не было. Машину он не нашел, как не нашел и дороги, по которой приехал сюда.

Теперь Нед волочил ноги и спотыкался даже на ровном месте. Когда он, наконец, добрался до вершины и начал спускаться с другой стороны, ноги уже совсем не держали его. У подножия холма он нашел дорогу и повернул вправо. Глина большими тяжелыми комками прилипала к ботинкам, и ему то и дело приходилось останавливаться и счищать ее пистолетом.

Залаяла собака. Пошатываясь, Нед обернулся. Позади, метрах в двадцати от него, около дороги темнели неясные очертания дома, которого он раньше не заметил. Нед повернул назад и пошел к высоким воротам. Собака, казавшаяся в ночном мраке огромным чудовищем, бросилась на ворота, надрываясь от лая.

Нед нащупал засов, открыл ворота и, спотыкаясь, ввалился во двор. Не переставая лаять, собака отбежала и закрутилась на месте, делая вид, что собирается броситься на него.

С резким скрипом распахкулось окно.

— Эй, что это вы с собакой делаете, черт вас подери? — раздался сонный голос.

Выбившийся из сил Нед облегченно рассмеялся. Потом, помотав головой, ответил, стараясь придать своему голосу солидность:

— Я Бомонт из окружной прокуратуры. Мне нужно позвонить по телефону. Там внизу человек умер.

— Чего вы там несете, ни черта не разберу! — заорал сонный голос. — Да заткнись ты, Дженни! — Собака залаяла было с удвоенной энергией, но вскоре умолкла. — Ну что там такое?

— Мне нужен телефон. Я из окружной прокуратуры. Здесь недалеко человек покончил с собой.

— Ну да? — окно, скрипнув, захлопнулось.

Собака снова закружилась, залаяла. Нед швырнул в нее залепленным грязью пистолетом, и она убежала.

Дверь открыл краснорожий, круглый, похожий на бочонок коротышка в длинной ночной рубашке голубого цвета.

— Святая Мария, ну и видик у вас! — Он чуть не задохнулся от изумления, когда свет из двери упал на Неда.

— Телефон! — прохрипел Нед.

Он качнулся и краснорожий подхватил его.

— Ну вот! — воскликнул он и продолжал грубоватым тоном: — Скажи, куда звонить и чего говорить. Тебе не справиться.

— Телефон! — повторил Нед.

Краснорожий провел его через сени и открыл дверь.

— Сюда! Тебе чертовски повезло, что старухи нет дома. Она бы тебя и на порог не пустила. Ишь как вывалялся!

Нед упал на стул рядом с телефоном, но вместо того чтобы сразу взять трубку, он хмуро посмотрел на хозяина.

— Выйдите и закройте дверь.

Краснорожий, не успев даже войти в комнату, громко хлопнул дверью.

Нед поднял трубку, облокотился на стол и назвал номер Поля Мэдвига. Глаза слипались, и ему стоило больших усилий держать их открытыми. Наконец его соединили. Собрав всю свою волю, Нед заговорил ясным голосом:

— Привет, Поль. Нед говорит. Это не имеет значения. Слушай, Мэтьюс только что застрелился на своей даче. Завещания он не оставил… Ты меня слушай, это очень важно. При всех его долгах и при отсутствии завещания суду придется назначить душеприказчика. Понятно?.. Да. Проследи, чтобы дело попало к кому-нибудь из наших, скажем, к судье Фелипсу. Тогда «Обсервер» выйдет, из игры до конца выборов. Или будет на нашей стороне. Понятно?.. Хорошо, хорошо. Это еще не все. Слушай дальше. Сейчас тебе надо сделать вот что. В утреннем номере «Обсервера» — динамит, бомба. Не дай ей взорваться. Я бы на твоем месте вытащил Фелипса из постели и заставил бы его подписать приказ об аресте номера. Сделай все, чтобы задержать номер, пока мы не укажем служащим газеты их место. Они живо поймут, что теперь месяц-другой газетой будут заправлять наши люди… Не могу я сейчас объяснять, но это — бомба. Ни в коем случае нельзя выпускать номер в продажу. Бери Фелипса и поезжай посмотри сам. У тебя до утра осталось часа три… Правильно… Что? Опаль? Все в порядке. Она со мной… Да, я провожу ее домой… И позвони в полицию о Мэтьюсе. Мне нужно обратно. Пока.

Он бросил трубку на стол, встал и, шатаясь, побрел к двери. Со второй попытки он ее открыл, вывалился в коридор и не рухнул на пол только потому, что мешала стена.

К нему подскочил краснорожий.

— Обопрись на меня, приятель. Вот так. Я застелил тахту одеялом, так что на грязь нам теперь наплевать. Тебе будет удобно.

— Я хочу попросить у вас машину. Мне нужно обратно к Мэттюсу, — сказал Нед.

— Так это он?

— Да.

Краснорожий поднял брови и тонко присвистнул.

— Одолжите мне машину, — настаивал Нед.

— Ты соображаешь, братец, чего просишь? Да ты не сможешь ее вести.

— Пойду пешком, — пробормотал Нед, отталкивая от себя краснорожего.

Тот разъярился:

— Ну да, пешком, еще чего! Если потерпишь, пока я штаны натяну, я тебя отвезу, хотя вполне может случиться, что ты по дороге отдашь концы.

Когда краснорожий ввел, вернее, внес Неда в дом, Опаль Мэдвиг и Элойс Мэтьюс были одни в большой комнате первого этажа. Они стояли, тесно прижавшись друг к другу — их испугали вошедшие без стука Нед и краснорожий.

Нед нетерпеливо стряхнул с себя поддерживающие его руки и окинул комнату мутным взглядом.

— Где Шед? — пробормотал он.

— Ушел, — ответила Опаль. — Они все ушли.

— Хорошо. Мне нужно поговорить с тобой наедине.

Нед с трудом выговаривал слова.

Элойс Мэтьюс с криком бросилась к нему:

— Это вы его убили!

Нед глупо захихикал и попытался ее обнять.

Она завизжала и звонко ударила его ладошкой по лицу.

Он пошатнулся и упал навзничь, даже не согнувшись. Краснорожий пытался подхватить его, но не успел. Рухнув на пол, Нед уже не шевелился.

Глава седьмая

СВОРА

I

Отложив салфетку, сенатор Генри поднялся из-за стола. Стоя он казался моложе и выше ростом. У него была маленькая, на редкость правильная голова, покрытая редеющими прядями седых волос, и лицо патриция с дряблыми, обвисшими щеками и глубокими вертикальными морщинами. Однако дряхлость еще не коснулась его рта, а глубоко посаженные зеленовато-серые глаза сохранили молодой блеск.

— Надеюсь, ты позволишь мне ненадолго увести Поля к себе? — с изысканной учтивостью обратился он к дочери.

— Позволю, — ответила она, — с условием, что ты оставишь мне мистера Бомонта и пообещаешь не сидеть у себя наверху весь вечер.

Любезно улыбнувшись, Нед Бомонт склонил голову. Он и Дженет прошли в гостиную с белыми стенами, белым камином и мебелью из красного дерева, в которой зловещими бликами отражались догорающие в камине угли.

Дженет зажгла лампу, стоявшую на крышке рояля, и села на вращающийся табурет, спиной к клавиатуре. Подсвеченные сзади волосы золотистым нимбом вились вокруг ее головы. На ней было черное вечернее платье без единого украшения.

Наклонившись, Нед стряхнул на красные уголья пепел с сигары. Черная жемчужина в его галстуке заблестела, словно подмигивающий багровый глаз.

— Сыграйте мне что-нибудь, — попросил он.

— С удовольствием, если вы действительно этого хотите, хотя играю я не Бог весть как, но только позднее. Сейчас, пока есть возможность, я хочу поговорить с вами. — Она сидела совершенно прямо, сложив руки на коленях.

Нед учтиво улыбнулся, но промолчал. Он оставил свое место у камина и уселся неподалеку от нее на диванчик с круглой спинкой. В его внимательном взгляде совсем не было любопытства.

Повернувшись так, чтобы сидеть к нему лицом, Дженет спросила:

— Как себя чувствует Опаль? — Голос ее звучал тихо и задушевно.

— По-моему, хорошо, — беззаботно ответил Нед. — Впрочем, я не видел ее с прошлой недели. — Он поднес сигару ко рту, внезапно остановился, опустил руку и спросил так, словно этот вопрос неожиданно пришел ему в голову: — А почему вас вдруг заинтересовало ее здоровье?

Дженет удивленно подняла брови.

— А разве она не лежит в постели с нервным расстройством?

— Ах, это! — Нед безмятежно улыбнулся. — Неужели Поль не объяснил?

— Он сказал, что у нее нервное расстройство.

Улыбка Неда сделалась совсем кроткой.

— Наверное ему неприятно об этом говорить, — медленно проговорил он, глядя на кончик сигары, потом поднял глаза на Дженет и слегка пожал плечами. — Здоровье Опаль в полном порядке. Просто она вбила себе в голову, что Поль убил вашего брата, а потом — что уж совсем глупо — стала болтать об этом на всех перекрестках. Разумеется, Поль не мог допустить, чтобы его родная дочь бегала по городу, обвиняя его в убийстве, вот он и запер ее дома до тех пор, пока она не выкинет эту дурь из головы.

— Вы хотите сказать… — Дженет запнулась, глаза ее заблестели, — что она… что ее… держат взаперти как пленницу?

— Ну, это уж чересчур романтично, — рассмеялся Нед, — Опаль ведь еще ребенок. Детей в наказание запирают дома.

— Да, конечно, — торопливо согласилась Дженет. Она посмотрела на свои сложенные на коленях руки, потом снова подняла глаза на Неда. — Но с чего это пришло ей в голову?

— А разве она одна так думает? — Голос Неда был так же сдержанно вежлив, как и его улыбка.

Ухватившись руками за края табурета, Дженет подалась вперед. Ее лицо стало серьезным.

— Как раз об этом я и хотела спросить вас, мистер Бомонт. Разве люди действительно так думают?

Нед безмятежно кивнул головой.

Дженет с такой силой сжала руки, что у нее побелели суставы пальцев, голос ее звучал хрипло, словно у нее запершило в горле:

— Но почему?

Нед встал с диванчика, подошел к камину и бросил в огонь окурок сигары. Вернувшись на место, он скрестил свои длинные ноги и непринужденно откинулся на спинку.

— Наши противники считают, что будет совсем плохо, если люди поверят в это. — Ни голос, ни жесты, ни выражение лица — ничто не показывало, что тема разговора представляет для Неда какой-то интерес.

— Но, мистер Бомонт, с чего бы люди стали так думать, если бы не существовало доказательств или чего-то, что можно было бы выдать за доказательства.

— Конечно, кое-что есть, — ответил Нед. Он поглядел на нее с веселым любопытством. — Я полагал, что вы об этом знаете. — Кончиком пальца он аккуратно пригладил усики. — Неужели вы не получали ни одного из тех анонимных писем, которыми сейчас наводнен город?

Дженет вскочила с кресла, волнение исказило ее лицо.

— Да, как раз сегодня! — воскликнула она. — Я хотела показать его вам, чтобы…

Нед тихо рассмеялся и остановил ее быстрым движением руки.

— Не трудитесь. Все они похожи как две капли воды, а я уже насмотрелся на них.

Медленно и неохотно Дженет вернулась в кресло.

— Так вот, эти письма; тот вздор, который печатался в «Обсервере», пока мы не заставили эту газетенку умолкнуть; слухи, которые распускали наши противники… — Нед пожал худыми плечами. — Все это в сочетании с немногими имеющимися фактами и позволило раздуть целое дело против Поля.

— Значит, ему действительно грозит опасность? — спросила она, прикусив нижнюю губу.

Нед кивнул головой.

— Если Поль проиграет на выборах, если он утратит свой контроль над городом и штатом, его посадят на электрический стул, — ответил он со спокойной уверенностью.

Дженет побледнела, голос ее задрожал:

— Но если он победит, он будет в безопасности?

— Разумеется, — кивнул Нед.

— А он победит? — У Дженет от волнения перехватило дыхание.

— Думаю, что да.

— И тогда независимо от улик… — у нее прервался голос, — …ему уже ничего не будет грозить?

— Его и судить не будут, — ответил Нед. Внезапно он выпрямился, зажмурил глаза, снова открыл их и пристально взглянул в ее бледное, взволнованное лицо. Радостный огонек блеснул в его глазах, довольная улыбка расползлась по лицу. Он рассмеялся — негромко, но от души и воскликнул: — Юдифь! Юдифь собственной персоной.

Дженет сидела не шевелясь, не дыша. Она ничего не понимала.

Вскочив с места, он зашагал по комнате из угла в угол, возбужденно разговаривая сам с собою, хотя время от времени он поворачивал голову и улыбался ей через плечо:

— Так вот в чем вся штука!

Она терпела Поля, даже была с ним любезна ради той политической поддержки, которую он оказывал ее отцу, но… всему есть предел. Впрочем, этого было достаточно — Поль и так был по уши в нее влюблен. Когда же она пришла к выводу, что Поль убил ее брата и может ускользнуть от расплаты, если только она сама… Нет, это просто очаровательно! Дочка Поля и девица, в которую он влюблен, вдвоем волокут его на электрический стул. Положительно Полю не везет с женщинами!

В руках Неда появилась тонкая бледно-зеленая сигара. Он остановился перед Дженет, обрезал кончик сигары и сказал, не обвиняя ее, а как бы делясь с ней радостью открытия:

— Так это вы рассылали анонимные письма. Конечно же, вы! Они были напечатаны на пишущей машинке в комнате, где ваш братец встречался с Опаль. Один ключ был у него, другой у нее. Она не могла написать этих писем, слишком уж сильное впечатление они на нее произвели. Это вы их писали. Вы взяли ключ, который полиция вернула вам вместе с прочими вещами Тейлора, проникли в комнату и там напечатали их. Вот это мило! — Он снова принялся расхаживать по комнате. — Ну что ж, придется попросить сенатора пригласить команду дюжих медсестер и запереть вас по причине нервного расстройства. Среди дочерей наших политических деятелей это заболевание начинает перерастать в эпидемию, но мы должны обеспечить себе победу на выборах, и мы обеспечим ее, даже если в каждом доме окажется по нервнобольному пациенту. — Повернув голову, Нед дружелюбно улыбнулся.

Дженет прижала руки к горлу и застыла, не вымолвив ни слова.

— К счастью, сенатор не доставит нам хлопот, — продолжал Нед. — Ему на все наплевать, на вас и на покойного сына, лишь бы его переизбрали. А он знает, что без Поля он ничего не добьется. — Нед рассмеялся. — Так вот что заставило вас взять на себя роль Юдифи? Вы знаете, что, пока не пройдут выборы, вашего папочку с Полем водой не разольешь, даже если б он и считал Поля виновным. Что ж, это утешительные сведения для нас.

Когда Нед умолк, чтобы раскурить сигару, заговорила Дженет. Она отняла руки от горла и снова положила их на колени.

— Я не умею лгать, — сказала она холодным, спокойным голосом. — Я знаю, что Поль убил Тейлора. Да, я писала эти письма.

Нед вынул изо рта раскуренную сигару, вернулся к диванчику и уселся лицом к Дженет.

— Вы ненавидите Поля, — сказал он, — и все равно будете его ненавидеть, даже если я докажу вам, что он не убивал вашего брата.

— Да, буду, — ответила она, гладя ему прямо в глаза.

— В том-то и дело, — проговорил Нед, — вы не потому его ненавидите, что считаете убийцей брата. Наоборот, вы считаете его убийцей вашего брата только потому, что ненавидите его.

— Неправда, — медленно покачала она головой.

Нед скептически улыбнулся.

— Вы говорили на эту тему с вашим отцом?

Дженет слегка покраснела и закусила губу.

— И он заявил вам, что это просто нелепо, — с улыбкой продолжал Нед.

Ее щеки порозовели еще сильнее: она хотела что-то сказать, но не смогла.

— Если Поль убил вашего брата, ваш отец должен знать об этом.

Дженет опустила глаза и сказала с несчастным видом:

— Мой отец должен бы знать, но он отказывается верить в это.

— Он должен бы знать, — повторил Нед. Он сощурил глаза, — Поль говорил с ним в тот вечер относительно Тейлора и Опаль?

Дженет удивленно подняла голову.

— Разве вы не знаете, что произошло в тот вечер? — спросила она.

— Нет.

— Это не имело никакого отношения к Тейлору или Опаль. — Дженет говорила торопливо, захлебываясь от нетерпения, от желания поскорее высказать все. — Дело в том, что… — Она повернула голову к двери и осеклась. Из-за двери послышались раскатистый грудной смех и звук приближающихся шагов. Торопливо повернувшись к Неду, Дженет умоляющим жестом протянула руку. — Мне необходимо вам все рассказать, — прошептала она с неподдельным отчаянием, — не могли бы мы встретиться завтра?

— Хорошо.

— Где?

— Хотите у меня дома?

Дженет торопливо кивнула. Нед едва успел пробормотать свой адрес и услышать сказанное шепотом: «После десяти утра», как сенатор Генри и Поль Мэдвиг вошли в гостиную.

II

В половине одиннадцатого Поль и Нед распрощались с сенатором и его дочерью и, усевшись в «седан» Мэдвига, направились вдоль Чарльз-стрит. Когда они немного отъехали, Мэдвиг удовлетворенно вздохнул:

— Господи Иисусе, Нед, до чего же я рад, что вы с Дженет так славно поладили.

— Я с кем угодно могу поладить, — заметил Нед, покосившись на своего собеседника.

— Да, у тебя это здорово выходит, — добродушно рассмеялся Мэдвиг.

Губы Неда скривились в еле заметной улыбке.

— Мне необходимо будет завтра поговорить с тобой кое о чем. Где ты будешь, скажем, около полудня?

Мэдвиг свернул на Китайскую улицу.

— В конторе, — ответил он, — завтра ведь первое число. А почему бы нам не поговорить сейчас? Вся ночь впереди.

— Сегодня я еще не все знаю. Как поживает Опаль?

— Нормально, — мрачно буркнул Мэдвиг и внезапно взорвался: — Боже! Как бы мне хотелось разозлиться на нее по-настоящему! Мне бы легче было. — Они миновали освещенный участок. — Она не беременна, — внезапно выпалил Мэдвиг.

Нед молчал. Лицо его было непроницаемо.

Подъезжая к клубу, Мэдвиг сбавил скорость. Мучительно покраснев, он хрипло спросил:

— Как ты думаешь, Нед, она была его… — он шумно откашлялся, — его любовницей? Или все это было просто детской игрой?

— Не знаю. Мне это безразлично. Не расспрашивай ее, Поль.

Остановив машину, Мэдвиг еще несколько секунд сидел за рулем, глядя куда-то вдаль. Затем он снова откашлялся и тихо сказал:

— Все-таки неплохой ты парень, Нед.

— Угу, — согласился Нед, вылезая из машины.

Они вошли в клуб вместе и, небрежно кивнув друг другу, расстались на площадке лестницы под большим портретом губернатора. Нед толкнул дверь в маленькую комнатушку в самом конце здания, где пятеро мужчин играли в покер, а трое других наблюдали за игрой. Игроки освободили для него место за столом, и к трем часам утра, когда игра закончилась, Нед выиграл около четырехсот долларов.

III

Дженет Генри пришла к Неду Бомонту незадолго до полудня. Весь последний час Нед слонялся по комнате, грызя ногти и куря сигарету за сигаретой. Но когда раздался звонок, он не спеша подошел к двери, спокойно открыл ее и улыбнулся Дженет с видом человека, которому устроили небольшой, но очень приятный сюрприз.

— Доброе утро, — сказал он.

— Я ужасно сожалею, что опоздала, — начала было Дженет, но Нед не дал ей договорить.

— Ну что вы, что вы, мы ведь условились встретиться в любое время после десяти утра.

Он проводил ее в гостиную.

— Мне здесь нравится! — воскликнула Дженет, внимательно рассматривая старомодную комнату с высокими потолками, широченными окнами, огромным зеркалом над камином и красной плюшевой мебелью. — Очаровательно. — Она поглядела на полуоткрытую дверь. — А там ваша спальня?

— Да. Хотите взглянуть?

— Очень.

Он показал ей сначала спальню, затем кухню и ванную.

— Великолепно, — сказала Дженет, когда они снова вернулись в гостиную. — Я не подозревала, что в нашем до отвращения современном городе еще сохранились такие квартиры.

Нед выразил свою признательность легким кивком.

— Мне самому она нравится. Кроме того, как вы сейчас убедились, здесь нет никого, кто мог бы нас подслушать — разве что кто-нибудь забрался в чулан, но это маловероятно.

Она выпрямилась и посмотрела ему прямо в глаза.

— Мне эта мысль в голову не приходила. Мы можем ссориться, быть врагами, но если бы я не была уверена, что вы джентльмен, я бы не пришла сюда.

— Вы хотите сказать, — рассмеялся Нед, — что я выучился не надевать коричневых башмаков к синему костюму и все такое прочее?

— Я совсем не это имела в виду.

— Тогда вы ошиблись. Я игрок и мелкий приспешник политического босса.

— Я не ошиблась. — Ее глаза смотрели с немой мольбой. — Пожалуйста, не будем ссориться, по крайней мере, из-за пустяков.

— Простите, — Нед примирительно улыбнулся, — садитесь, пожалуйста.

Дженет уселась в красное плюшевое кресло. Нед придвинул второе кресло, чтобы сидеть к ней лицом.

— Итак, вы собирались рассказать мне, что произошло у вас дома в тот вечер, когда был убит ваш брат.

— Да, — еле слышно прошептала Дженет. Лицо ее зарделось, и она опустила глаза. Затем она подняла голову и смущенно посмотрела на Неда. — Я хочу рассказать вам все. — Ее голос прерывался от волнения. — Я знаю, что вы друг Поля и поэтому должны быть моим врагом, но… мне кажется, что когда вы узнаете, что произошло, когда вы узнаете всю правду — все будет по-другому… по крайней мере, вы тогда не будете моим врагом. Возможно, что вы… Нет, вы должны все знать. Тогда вы сами решите. А он ведь ничего не рассказал вам! Правильно? — Ее смущение сменилось решительностью.

— Я не знаю, что произошло у вас дома в тот вечер, — подтвердил Нед. — Он ничего мне не рассказывал.

Быстро нагнувшись к нему, она спросила:

— А разве из этого не следует, что он хотел что-то скрыть, что ему было что скрывать?

— Ну и что с того? — пожал плечами Нед. Голос его звучал спокойно и безразлично.

— Как вы не понимаете?.. Ладно, оставим это. Я расскажу вам все, что произошло, и тогда судите сами. — Она еще ближе наклонилась к нему и не отрываясь смотрела ему в глаза. — В тот вечер он впервые обедал у нас…

— Это я знаю, — прервал ее Нед, — и вашего брата не было дома.

— Его не было за столом, — подчеркнула Дженет, — но он был дома, в своей комнате. За столом были только я, папа и Поль. Тейлор в тот вечер не обедал дома. Он не хотел встречаться с Полем после их ссоры из-за Опаль.

Нед слушал внимательно и бесстрастно.

— После обеда мы с Полем ненадолго остались вдвоем в… в той самой комнате, где мы с вами вчера беседовали, и он неожиданно обнял меня и попытался поцеловать.

Нед рассмеялся негромко, но от души, словно он никак не мог сдержать нахлынувшего на него веселья.

Дженет смотрела на него удивленно.

Перестав смеяться, Нед улыбнулся ей и попросил:

— Продолжайте, пожалуйста. Не обращайте на меня внимания. Я потом расскажу, почему мне вдруг стало смешно.

Но едва Дженет открыла рот, как он снова прервал ее:

— Постойте. А целуя вас, он ничего не говорил?

— Нет. То есть, может быть и говорил, но ничего вразумительного. — Ее лицо выражало полное недоумение. — А в чем дело?

Нед снова рассмеялся.

— Он должен был бы упомянуть о причитающемся ему фунте мяса. Это, вероятно, моя вина. Я приложил все усилия, чтобы убедить Поля не поддерживать вашего отца на выборах. Я говорил, что вас используют в качестве приманки, чтобы заручиться его поддержкой, и посоветовал — раз уж ему так хочется попасть на эту удочку — потребовать причитающйся ему фунт мяса вперед, потому что после выборов ему не видать награды.

Дженет широко раскрыла глаза; но недоумения в них уже не было.

— Мы разговаривали с ним в тот самый день, но я никак не думал, что мои доводы на него подействуют. Послушайте, — продолжал Нед, наморщив лоб, — что вы с ним сделали? Он ведь собирался предложение вам сделать. Его просто распирало от почтения к вам и всякого такого. Вы, должно быть, сами дали ему повод, раз он потерял голову.

— Я не давала ему довода, — медленно проговорила она, — хотя мне было нелегко в тот вечер. Всем нам тогда было не по себе. Я пыталась и виду не показать, как мне противно занимать его… — не кончив фразу, она развела руками.

— Что же случилось потом?

— Я, конечно, сразу же ушла. Я была в бешенстве.

— И вы ничего ему не сказали? — Глаза его выражали плохо скрываемое веселье.

— Нет, и он мне ничего не сказал. Я пошла наверх и на лестнице встретила папу. Когда я рассказывала ему о случившемся — а я была на него зла не меньше, чем на Поля, ведь все это из-за него произошло, он пригласил Поля к обеду, — мы услышали, как хлопнула входная дверь, и поняли, что Поль ушел. В этот момент из своей комнаты вышел Тейлор. — От волнения Дженет побледнела, лицо ее напряглось, голос звучал глухо: — Тейлор услыхал наши голоса и теперь хотел узнать, что произошло, но я оставила их вдвоем и ушла к себе. Я так злилась, что уже не могла больше разговаривать. И я не видела его больше, а потом папа пришел ко мне и сказал, что Тейлора… убили.

Она умолкла и, сцепив пальцы, выжидающе смотрела на Неда.

— Ну и что с того? — спокойно спросил Нед.

— Что с того? — удивленно повторила Дженет. — Разве вы ничего не поняли? Неужели вам не понятно, что брат бросился вслед за Полем, ввязался с ним в драку и Поль убил его. Тейлор был вне себя от ярости… Да, — лицо Дженет озарилось торжествующей улыбкой, — еще одна деталь: шляпу Тейлора там не нашли. Он так торопился… боялся упустить Поля, что даже шляпу не надел. Он…

Покачав головой, Нед прервал ее.

— Не пойдет, — сказал он с полной уверенностью. — Полю не было нужды убивать Тейлора, и он никогда бы этого не сделал. Да, он мог одной рукой справиться с Тейлором, а в драке он не теряет головы. Уж я-то знаю. Мне приходилось видеть, как Поль дерется. Я и сам с ним дрался. Не пойдет. — Он прищурил глаза, и лицо его застыло. — Но допустим, Поль убил его. Допустим, так случилось, хотя я и не верю в это. Все равно здесь речь будет идти не об убийстве, а о самообороне.

— Тогда зачем скрывать, что произошло? — презрительно спросила Дженет.

— Да ведь он хочет жениться на вас! — воскликнул Нед. — Если бы он признался, что убил вашего брата, это вряд ли помогло бы ему в достижении заветной цели. — Он усмехнулся. — Еще немного, и я стану рассуждать так же, как и вы. Нет, мисс Генри, Поль не убивал вашего брата.

Глаза Дженет сделались холодными. Она молча смотрела на Неда.

— У вас нет доказательств, — продолжал он задумчиво. — Вы просто прикинули что к чему и пришли к неправильному выводу, что ваш брат побежал вслед за Полем.

— Так оно и было, — настаивала она. — Тейлор просто не мог поступить иначе. Как еще можно объяснить то, что он оказался на Китайской улице с непокрытой головой?

— Ваш отец не видел, как Тейлор вышел из дома?

— Нет, он тоже ничего не знал, пока нам не сообщили…

— А он удовлетворен вашим объяснением? — прервал ее Нед.

— Мое объяснение — единственно возможное! — вскричала она. — Что бы он ни говорил, он должен признать, что я права. И вы тоже. — В ее глазах стояли слезы. — Не может быть, чтобы вы этого не понимали. Я не верю вам, мистер Бомонт. Не знаю, что вам было известно раньше. Вы нашли тело Тейлора. Может быть, вы еще что-нибудь там обнаружили, не знаю, но теперь вы знаете все.

У Неда задрожали руки. Глубже усевшись в кресле, он сунул их в карманы брюк. Лицо его было спокойным, только глубокие складки около рта, выдававшие нервное напряжение, обозначились еще резче.

— Да, я нашел его тело. Но больше там никого и ничего не было. Кроме этого, я ничего не знаю.

— Теперь знаете, — сказала она.

Губы Неда дрогнули под темными усиками. В глазах зажегся гневный огонек. Намеренно резким тоном он хрипло бросил:

— Я знаю только одно: тот, кто прикончил вашего братца, оказал человечеству большую услугу.

В первое мгновение она отшатнулась от него, прижав руки к горлу, но затем выражение ужаса исчезло с ее лица.

— Понимаю. — В ее голосе звучали сочувственные нотки. — Вы друг Поля. Вам тяжело сейчас.

Опустив голову, Нед пробормотал:

— Я сказал гадость, и к тому же глупую. — Он кисло улыбнулся. — Вот видите, я же предупреждал вас, что я не джентльмен. — Он перестал улыбаться и поднял голову. Глаза его глядели пристально и спокойно. — Но в одном вы правы: я действительно друг Поля. Им я и останусь, кого бы он там ни убивал.

Последовала длительная пауза, во время которой Дженет не сводила глаз с лица Неда. Когда она, наконец, заговорила, голос ее звучал глухо, безжизненно:

— Значит, все было напрасно? Мне казалось, что если я расскажу вам правду… — она осеклась. Ее лицо, руки, плечи выражали полную безнадежность.

Нед медленно покачал головой.

Вздохнув, она встала и протянула ему руку.

— Мне очень горько и обидно, но ведь нам не обязательно расставаться врагами, не правда ли, мистер Бомонт?

Он тоже встал. Протянутой руки он словно не заметил.

— Та половина вашей души, которая обманывала Поля и продолжает его обманывать, — мой враг.

Дженет не убирала руки.

— А другая половина, — спросила она, — та половина, которая не имеет к этому отношения?

Он взял ее руку и низко склонился над ней.

IV

Проводив Дженет, Нед Бомонт подошел к телефону и назвал номер.

— Здравствуйте, — сказал он. — Это говорит Бомонт. Скажите, мистер Мэдвиг еще не появлялся?.. Когда он придет, передайте ему, пожалуйста, что я звонил и зайду повидаться с ним… Благодарю вас.

Нед посмотрел на часы. Было несколько минут второго. Он закурил сигару, уселся у окна и стал рассматривать серую церквушку напротив. Кольца дыма, отталкиваясь от оконного стекла, плавали над его головой сизыми облачками. Так он сидел и грыз сигару минут десять, пока не зазвонил телефон.

— Алло, — сказал он, сняв трубку. — Да, Гарри… Разумеется. Где ты находишься?.. Ладно, пойду. Жди меня там… Через полчасика. Отлично.

Швырнув окурок в камин, он надел пальто и шляпу и вышел. Пройдя пешком шесть кварталов, он зашел в ресторан, съел салат с булочкой, выпил чашку кофе, а затем прошел еще четыре квартала до маленькой гостиницы под названием «Мажестик». Юнец лифтер приветствовал Неда, назвав его по имени, и, поднимая его на четвертый этаж, спросил, что он может сказать о третьем заезде на сегодняшних скачках.

Подумав, Нед ответил:

— Полагаю, что Лорд Байрон выиграет.

— Очень надеюсь, что вы ошибаетесь, — сказал юнец, — я поставил на Шарманку.

— Все может быть. — Нед пожал плечами. — Но уж больно Шарманка отяжелела.

Пройдя по коридору, Нед постучал в дверь 417-й комнаты. Дверь открыл Гарри Слосс, плотный, широколицый, начавший лысеть человек лет тридцати пяти. Он был в одной рубашке, без пиджака.

— Секунда в секунду, — сказал он, открывая дверь. — Проходи.

Подождав, пока Гарри закроет дверь, Нед сказал:

— Выкладывай, что стряслось.

Гарри уселся на кровать и озабоченно поглядел на Неда.

— Знаешь, мне чертовски не нравится вся эта штука.

— Какая именно?

— А то, что Бен поперся в прокуратуру.

— Ладно, — раздраженно проговорил Нед. — Я не спешу, могу и подождать пока ты соберешься по порядку рассказать, в чем дело.

Гарри поднял свою широкую белую ручищу.

— Подожди, Нед, сейчас я тебе все объясню. Выслушай меня. — Он порылся в кармане и вытащил скомканную пачку сигарет. — Помнишь тот вечер, когда пристукнули этого парнишку Генри?

— Угу, — скучающим тоном произнес Нед.

— Помнишь, мы с Беном пришли в клуб как раз перед тем, как ты объявился?

— Да.

— Так вот, слушай: мы видели, как Поль ссорился с этим сопляком там, под деревьями.

Нед разгладил кончиком пальца свои усики и удивленно возразил:

— Но ведь я видел, как вы вылезли из машины перед клубом как раз в ту минуту, когда я обнаружил труп. Вы ведь подъехали с другой стороны. И к тому же, — он поднял палец, — Поль появился в клубе раньше вас.

— Все это верно, — закивал Слосс. — Только мы сначала проехали по Китайской улице до квартиры Пинки Клейна, но его не было дома, и тогда мы развернулись и поехали обратно в клуб.

— Так что же вы видели?

— Мы видели, как Поль ссорился с ним там, под деревьями.

— Вы это увидели, проезжая мимо?

Слосс снова утвердительно затряс головой.

— Но ведь было темно, — напомнил Нед. — Я просто не понимаю, как вы могли на ходу разглядеть их лица. Вы что, сбавили скорость или остановились?

— Мы не останавливались и скорость не сбавляли, но уж Поля-то я ни с кем не спутаю, — настаивал Слосс.

— Возможно, но откуда ты знаешь, что он стоял там с Тейлором Генри?

— С ним. Наверняка с ним. Мы достаточно ясно его видели.

— И к тому же еще вы видели, как они ссорились. Что ты хочешь этим сказать? Они дрались?

— Нет, но они стояли так, вроде они ссорились. Ты ведь сам знаешь: по тому, как люди стоят, можно понять, что они ссорятся.

— Разумеется, — невесело улыбнулся Нед. — Если один из них стоит у другого на голове. — Улыбка исчезла. — И Бен потащился с этим в прокуратуру?

— Да. Я не знаю, конечно, сам ли он туда пошел или же Фарр что-нибудь разнюхал и послал за ним, но только он раскололся у Фарра. Это вчера было.

— А как ты узнал об этом, Гарри?

— Фарр меня повсюду ищет, вот как я узнал об этом, — ответил Слосс. — Бен проболтался, что я был вместе с ним, и Фарр велел передать мне, чтобы я зашел, только я не хочу впутываться в эту историю.

— Еще бы! Но что ты скажешь Фарру, когда он тебя зацапает?

— Да не дам я себя зацапать! Поэтому-то я и вызвал тебя. — Слосс откашлялся и провел языком по пересохшим губам. — Я подумал, что, может быть, мне лучше смыться из города на пару недель, пока заваруха не уляжется, только для этого монета нужна.

Улыбнувшись, Нед покачал головой.

— Этого как раз и не следует делать. Если ты действительно хочешь помочь Полю, пойди к Фарру и скажи, что ты не разобрал, кто там стоял под деревьями, и вообще считаешь, что из вашей машины разглядеть что-нибудь толком было невозможно.

— Ладно, сделаем, — с готовностью согласился Слосс. — Но послушай, Нед, должен же я что-нибудь за это получить? В конце концов я ведь рискую… Ну, в общем, ты меня понимаешь?

Нед кивнул.

— После выборов мы подыщем тебе тепленькое местечко, такое, где работать придется не больше часа в день.

— Вот что, — Слосс встал. Его водянистые зеленоватые глаза смотрели с настойчивой мольбой, — я скажу тебе всю правду, Нед. Я совсем на мели. Не мог бы ты раздобыть мне вместо этого местечка немного деньжат? Мне они позарез нужны.

— Попробую. Поговорю с Полем.

— Сделай это для меня, Нед, и позвони, ладно?

— Ладно. Пока.

Из «Мажестика» Нед Бомонт отправился в городскую ратушу, где помещалась прокуратура, и заявил, что ему необходимо повидать мистера Фарра. Круглолицый молодой человек, к которому он обратился, вышел из приемной и минуту спустя возвратился с извиняющейся миной на лице.

— Мне очень жаль, мистер Бомонт, но мистер Фарр куда-то вышел.

— Когда он вернется?

— Не знаю. Его секретарша говорит, что он ничего ей не сказал.

— Что ж, придется рискнуть, — сказал Нед. — Подожду у него в кабинете.

Молодой человек загородил ему дорогу.

— Но это невозможно…

Нед улыбнулся ему своей самой очаровательной улыбкой и ласково спросил:

— Тебе уже надоело твое место, сынок?

Молодой человек нерешительно помялся и отступил в сторону. Нед прошел по внутреннему коридору и отворил дверь в кабинет окружного прокурора.

Фарр поднял голову от бумаг и вскочил с места.

— Как, это были вы? — вскричал он. — Черт побери этого мальчишку! Вечно он что-нибудь напутает. Сказал, что меня спрашивает какой-то мистер Бауман.

— Не беда, — кротко ответил Нед. — Ведь я попал к вам в конце концов.

Он позволил окружному прокурору несколько раз пожать себе руку и усадить в кресло.

— Какие новости? — бросил он небрежно, когда они оба удобно устроились.

— Никаких, — ответил Фарр, заложив большие пальцы рук в карманы жилета и раскачиваясь на стуле. — Все та же рутина, хотя, видит Бог, работы нам хватает.

— Как дела с выборами?

— Могли бы быть и получше, — по багровому лицу окружного прокурора скользнула тень. — Но я думаю, что мы все-таки справимся.

— Что-нибудь стряслось? — беззаботно спросил Нед.

— Так, всякая всячина. Всегда могут возникнуть непредвиденные обстоятельства. На то она и политика.

— Не можем ли мы, я… или Поль… чем-нибудь помочь?

Фарр покачал рыжей, коротко остриженной головой.

— Может быть, ваши затруднения вызваны слухами, что Поль имеет отношение к убийству Тейлора Генри?

В глазах Фарра мелькнул испуг. Он несколько раз мигнул и выпрямился.

— Видите ли, — нерешительно произнес он, — все считают, что мы давно должны были найти убийцу. Конечно, на сегодня это одно из самых главных наших затруднений, может быть, даже самое главное.

— Раскопали что-нибудь новенькое со времени нашей последней встречи?

Фарр снова мотнул головой. Его глаза смотрели настороженно.

— Продолжаете придерживать некоторые линии расследования? — с холодной усмешкой спросил Нед.

Прокурор заерзал в кресле.

— Да, Нед, разумеется.

Нед одобрительно кивнул. Взгляд его сделался недобрым, в голосе зазвучало злорадство:

— Как насчет показаний Бена Ферриса? Их тоже придерживаете?

Фарр открыл рот, закрыл его, пожевал губами. В следующий момент его широко открытые от удивления глаза стали совершенно бесстрастными.

— Я не знаю, стоят ли чего-нибудь показания Ферриса… Думаю, что нет. Я придаю им так мало значения, Нед, что просто забыл о них.

Нед иронически засмеялся.

— Вы же знаете, — продолжал Фарр, — что я не стал бы скрывать от вас или Поля, если б узнал что-нибудь важное. Вы ведь достаточно хорошо меня знаете.

— Прежде знали, но тогда у вас нервы покрепче были, — ответил Нед. — Ну да ладно. Так вот, если вас интересует тот тип, который был в машине вместе с Беном, вы можете взять его сейчас в гостинице «Мажестик», номер четыреста семнадцать.

Фарр молча разглядывал зеленое сукно своего стола, пляшущую фигурку с самолетом на чернильном приборе. Лицо его осунулось.

Нед встал, улыбаясь одними губами.

— Поль всегда готов выручить своих ребят из беды, — произнес он. — Если вам нужна его помощь, он с удовольствием позволит себя арестовать по обвинению в убийстве Тейлора Генри.

Фарр не поднимал глаз.

— Не мне указывать Полю, что ему делать, — выдавил он.

— Гениальная мысль! — воскликнул Нед. Он перегнулся через стол и доверительно прошептал в самое ухо окружного прокурора. — А вот еще одна, не менее гениальная. Не вам делать то, чего Поль не велит…

Улыбаясь, он направился к дверям, но улыбка исчезла, едва он вышел на улицу.

Глава восьмая

ПОЦЕЛУЙ ИУДЫ

I

Нед Бомонт открыл дверь, на которой было написано «Восточная строительно-подрядная компания», и, обменявшись приветствиями с двумя молодыми девицами, сидевшими за столиками, прошел в следующее помещение, где находилось пять-шесть мужчин, а оттуда — в личный кабинет Поля Мэдвига. Поль сидел за обшарпанным столом, проглядывая бумаги, которые клал перед ним коротенький человечек, почтительно высовывавшийся из-за его плеча.

— Привет, Нед, — сказал Мэдвиг, поднимая голову, и добавил, обращаясь к человечку: — Принесешь мне этот хлам потом.

Коротышка собрал бумаги и со словами «Слушаюсь, сэр», «Здравствуйте, мистер Бомонт» вышел из кабинета.

— Что с тобой, Нед? — спросил Мэдвиг. — У тебя такой вид, словно ты не спал всю ночь. Присаживайся.

Нед снял пальто, положил его на кресло, бросил сверху шляпу и вытащил сигару.

— У меня все в порядке. Как жизнь? Что новенького? — Он уселся на край обшарпанного стола.

— Я хочу, чтобы ты повидался с Маклафлином, — сказал Мэдвиг. — Если кто-нибудь и способен призвать его к порядку, так это ты.

— Ладно. А что он?

Мэдвиг построил гримасу.

— Одному Богу известно. Я думал, он у меня по струнке ходить будет, а он что-то финтит.

В черных глазах Неда появился зловещий блеск. Он посмотрел на Мэдвига.

— Значит, и он тоже, хм…

После секундного колебания Мэдвиг спросил:

— Что ты хочешь этим сказать, Нед?

Однако Нед ответил на вопрос вопросом:

— Скажи, тебе нравится, как идут дела в последнее время?

Мэдвиг раздраженно пожал плечами, его глаза продолжали испытующе смотреть на Неда.

— Не так уж все плохо, черт возьми, — ответил он. — Обойдемся и без этой горстки голосов Маклафлина.

— Возможно, — ответил Нед, поджав губы, — но нам не выиграть, если мы будем и дальше терять голоса. — Он сунул в рот сигару и продолжал, не вынимая ее изо рта: — Ты отлично знаешь, что наши дела далеко не так хороши, как две недели назад.

Мэдвиг снисходительно усмехнулся.

— Господи! До чего же ты любишь причитать, Нед! Неужели ты все видишь только в черном свете? — И, не дожидаясь ответа, нравоучительно добавил: — В каждой политической кампании — а я их провел немало — всегда наступает момент, когда кажется, что все летит к чертовой матери. Однако ничего, обходится.

Нед зажег сигару, выпустил клуб дыма и сказал:

— Из этого не следует, что так будет и впредь. — Он ткнул сигарой в грудь Мэдвигу. — Если убийство Тейлора Генри не будет раскрыто немедленно, ты можешь не беспокоиться относительно исхода кампании. Кто бы ни взял верх, тебе крышка.

Голубые глаза Мэдвига затуманились. Однако на его лице не дрогнул ни один мускул и голос звучал по-прежнему спокойно:

— Куда ты гнешь, Нед?

— Весь город считает, что это ты его убил.

— Да? — Мэдвиг задумчиво погладил себя по подбородку. — Пусть это тебя не тревожит. Обо мне говорили вещи и похуже.

Нед кисло улыбнулся.

— И чего только тебе не довелось испытать за свою жизнь! — сказал он с ироническим восхищением. — Скажи, а электричеством ты ни разу не лечился?

— Нет, — рассмеялся Мэдвиг, — и не собираюсь.

— Ты очень близок к этому, Поль, — тихо проговорил Нед.

Мэдвиг снова рассмеялся.

— Господи помилуй! — воскликнул он с притворным испугом.

Нед пожал плечами.

— Ты сейчас очень занят? — спросил он. — Я тебе не слишком докучаю своей болтовней?

— Я слушаю тебя, — спокойно ответил Мэдвиг — Мне еще ни разу в жизни не приходилось жалеть, что я слушал тебя.

— Благодарю вас, сэр! Как по-твоему, с чего это Маклафлин начал крутить?

Мэдвиг пожал плечами.

— Он считает, что с тобой покончено, — продолжал Нед. — Всему городу известно, что полиция не ищет убийцу Тейлора, и это объясняют тем, что его убил ты. Маклафлин решил, что твоя карта бита. Избиратели не поддержат тебя на этот раз.

— Да? Так он думает, что они предпочтут, чтобы Шед заправлял городом? Он считает, что из-за подозрения в одном-единственном убийстве моя репутация стала хуже, чем у Шеда?

— Не пойму, кому ты морочишь голову, мне или себе? — рассердился Нед. — Какое отношение к этому имеет репутация Шеда? Он ведь не поддерживает своих кандидатов в открытую. А ты поддерживаешь. Именно твои кандидаты виновны в том, что полиция не расследует убийство Тейлора Генри.

Мэдвиг снова потер рукой подбородок и облокотился о стол. Его красивое, дышащее здоровьем лицо не выражало ни малейшего беспокойства.

— Вот мы все говорим о том, что думают другие. А ты что думаешь, Нед? Давай поговорим об этом. Ты тоже считаешь, что мне крышка?

— Вполне возможно, — решительно ответил Нед, — а если будешь сидеть сложа руки, то наверняка. — Он хитро улыбнулся. — А вот твои кандидаты победят в любом случае.

— Это нуждается в пояснениях, — флегматично отозвался Мэдвиг.

Нед перегнулся через стол и аккуратно стряхнул пепел в медную плевательницу, стоявшую возле стола.

— Они тебя продадут, — сказал он совершенно бесстрастно.

— В самом деле?

— А почему бы и нет? Ты позволил Шеду переманить у тебя всех подонков. Ты решил опереться на респектабельных граждан, на сливки общества. Так вот, респектабельные граждане начинают коситься на тебя. Тогда твои кандидаты разыгрывают грандиозный спектакль: тебя арестовывают по подозрению в убийстве, и достопочтенные избиратели приходят в телячий восторг от благородства отцов города. Подумать только, они не побоялись засадить в тюрьму своего босса, когда тот нарушил закон! Толкаясь и сбивая друг друга с ног, они бегут к избирательным урнам, чтобы вручить своим героям бразды правления еще на четыре года. Впрочем, и твоих ребят нельзя винить. Они знают, что таким путем они наверняка выиграют, а с тобой наверняка проиграют.

— Так ты не слишком полагаешься на них, Нед? — спросил Мэдвиг.

— Ровно столько, сколько и ты, — улыбнулся Нед. Его лицо снова стало серьезным. — Это уже не просто догадки, Поль. Сегодня днем я был у Фарра. Мне пришлось силой ворваться к нему, он хотел уйти от разговора, делал вид, что не занимается расследованием убийства. Потом начал вилять. — Нед презрительно скривил рот. — Представляешь, тот самый Фарр, который у меня через палочку прыгал.

— Что ж, это ведь только Фарр… — начал было Мэдвиг, но Нед не дал ему договорить.

— Да, только Фарр, и этим, кстати, все сказано. Рутледж, или Броди, или даже Рейни могли бы продать тебя на свой страх и риск, но если уж Фарр себе такое позволяет — значит, он уверен, что его поддержат остальные. — Глядя в невозмутимое лицо Мэдвига, Нед нахмурился. — Послушай, Поль, ты можешь в любой момент перестать мне верить…

Мэдвиг беззаботно помахал рукой.

— Когда это произойдет, я дам тебе знать. Но зачем тебя понесло к Фарру?

— Мне сегодня позвонил Гарри Слосс. Похоже, что они с Беном Феррисом видели, как ты ссорился с Тейлором на Китайской улице в ночь убийства; во всяком случае, так они говорят. — Ни голос, ни взгляд Неда ничего не выражали. — Бен пошел с этой историей к Фарру. А Гарри потребовал денег за то, чтобы не пойти. Вот тебе твои соратники, они умеют держать нос по ветру. Я давно уже замечал, что у Фарра сдают нервы, и отправился к нему, чтобы окончательно в этом убедиться.

— И ты убедился, что он собирается всадить мне нож в спину? — спросил Мэдвиг.

— Да.

Встав с кресла, Мэдвиг подошел к окну. Он стоял там добрых три минуты, засунув руки в карманы и глядя на улицу, и все это время Нед не сводил глаз с его широкой спины. Не поворачивая головы, Мэдвиг спросил:

— Что ты сказал Слоссу?

— Да так, поморочил ему голову.

Мэдвиг вернулся к столу, но не сел. Его румяное лицо налилось кровью. Других перемен в нем заметно не было. Голос звучал ровно:

— Как по-твоему, что нам теперь делать?

— Со Слоссом? Ровным счетом ничего. Второй парень уже все выложил Фарру. Что бы ни сделал Слосс, ничего не изменится.

— Я не о том. Что нам делать вообще?

Нед бросил сигару в плевательницу.

— Я уже сказал тебе. Если убийство Тейлора Генри не будет раскрыто немедленно, тебе крышка. Это единственное, чем стоит заняться.

Мэдвиг перевел взгляд с Неда на пустую стену. Его полные губы были плотно сжаты. На висках выступили капли пота. Глухим голосом он произнес:

— Это не поможет. Придумай что-нибудь еще.

У Неда задрожали ноздри, глаза потемнели.

— Другого выхода нет, Поль. Все остальное будет на руку или Шеду, или Фарру и его шайке. Любой из них раздавит тебя.

— Должен же быть какой-то выход, Нед, — хрипло прошептал Мэдвиг. — Подумай, прошу тебя.

Нед встал со стола и вплотную подошел к Мэдвигу.

— Другого выхода у нас нет. Это единственный путь, и тебе придется пойти по нему, хочешь ты этого или нет, или же мне придется это сделать за тебя.

— Нет, — Мэдвиг энергично тряхнул головой, — не лезь в это дело!

— Это единственный раз, когда я тебя не послушаюсь, Поль, — ответил Нед.

Поль Мэдвиг взглянул Неду Бомонту прямо в глаза и произнес хриплым шепотом:

— Я убил его, Нед.

Нед втянул в себя воздух, потом выдохнул. Мэдвиг положил руки ему на плечи и заговорил глухо, едва слышно:

— Это несчастный случай, Нед. Когда я шел от них, он погнался за мной по улице. Понимаешь, у меня с Дженет вышла маленькая неприятность, вот он и бросился на меня с тростью. Сам не знаю, как это произошло, только я ударил его этой самой тростью по голове, не сильно — не мог я его сильно ударить, — а он упал и разбил себе голову о тротуар.

Нед кивнул. Его лицо стало сосредоточенным. Напряженным голосом он спросил:

— А трость куда ты дел?

— Я унес ее под пальто и сжег. Когда я сообразил, что он мертв, я пошел в клуб и вдруг обнаружил, что трость у меня в руках. Вот я и спрятал ее под пальто, а потом сжег.

— Что это была за трость?

— Массивная такая, сучковатая коричневая трость, очень тяжелая.

— А что стало с его шляпой?

— Не знаю, Нед. Должно быть, он потерял ее в драке, а потом кто-нибудь подобрал ее.

— Ведь на нем была шляпа?

— Да, конечно.

Кончиком пальца Нед разгладил свои усики.

— Ты не помнишь, мимо тебя проезжала машина с Феррисом и Слоссом?

— Не помню, — покачал головой Мэдвиг, — но это вполне возможно.

— Ты все испортил: у тебя был шанс добиться приговора — убийство с целью самозащиты.

— Знаю, Нед. Но я хочу жениться на Дженет больше всего на свете, а если это вскроется, у меня не будет никаких шансов, даже если удастся доказать, что это был несчастный случай.

Нед горько рассмеялся в лицо Мэдвигу.

— У тебя было бы больше шансов, чем сейчас.

Мэдвиг молча посмотрел на него.

— Она с самого начала решила, что это ты убил ее брата, — продолжал Нед. — Она ненавидит тебя. Она сделала все, чтобы отправить тебя на электрический стул. Это она первая навлекла на тебя подозрение анонимными письмами, которые рассылала всем заинтересованным лицам. Это она восстановила против тебя Опаль. Сегодня утром она пришла ко мне и сама рассказала об этом. Она пыталась и меня восстановить против тебя. Она…

— Довольно, — сказал Мэдвиг. Он выпрямился. Его голубые глаза смотрели холодно и враждебно. — В чем дело, Нед? Ты что, решил приударить за ней, же… — Он не кончил фразы и высокомерно посмотрел на Неда. — Впрочем, это не меняет дела. — Он небрежно указал на дверь. — Убирайся отсюда, подлец. Иуда ты! Это твой прощальный поцелуй, мы расстаемся.

— Я уйду, когда кончу говорить.

— Ты уйдешь, когда тебе велят. Я не верю ни единому твоему слову. Я не верю ничему из того, что ты сказал. И никогда не поверю.

— Как знаешь, — ответил Нед.

Он подобрал свое пальто и шляпу и вышел из комнаты.

II

Нед Бомонт вернулся домой бледный и осунувшийся. Он упал в плюшевое кресло, к виски, которое стояло рядом на столике, он и не притронулся. Угрюмо уставившись на свои черные ботинки, он грыз ногти. Зазвонил телефон. Он не двинулся с места. Сумерки постепенно вытеснили из комнаты дневной свет. Было уже совсем темно, когда он встал, подошел к телефону и назвал номер.

— Алло, попросите, пожалуйста, мисс Генри.

Ожидая ответа, он беззвучно что-то насвистывал.

— Это мисс Генри? Да… Я только что вернулся после разговора с Полем. Да, об этом… И о вас тоже… Да, вы были правы. Он поступил именно так, как вы рассчитывали. — Нед рассмеялся. — Не спорьте, вы рассчитывали на это. Вы знали, что он назовет меня лжецом, откажется со мной разговаривать и выгонит меня… Так он и сделал. Нет, нет, это ведь должно было когда-нибудь случиться. Нет, правда… думаю, что навсегда. Того, что было сказано, назад не воротишь. Да, весь вечер… Это будет чудесно… Пока.

Он налил стакан виски и залпом выпил его. Затем он прошел в спальню, поставил будильник на восемь часов и, не раздеваясь, лег на кровать. Какое-то время он лежал, глядя в потолок, потом уснул и проспал до тех пор, пока его не разбудил звонок будильника. Сонный, он прошел в ванную, зажигая по пути свет, умылся, пристегнул свежий воротничок и затопил камин в гостиной. Когда пришла Дженет Генри, он сидел в кресле и читал газету.

Дженет просто распирало от радости. Хотя она сразу же принялась уверять Неда, будто ей и в голову не приходило, что ее утренний визит к нему может иметь такие последствия и что она никак не рассчитывала на это, в ее глазах плясали радостные огоньки, а губы, произносившие слова извинений, то и дело расплывались в улыбке.

— Все это неважно, — сказал Нед. — Я бы поступил точно так же, даже зная все наперед. Наверное, в глубине души я это предчувствовал. Тут уж ничего не поделаешь. Если бы вы мне сказали, что этим может кончиться, я бы принял ваши слова за вызов и уж наверняка сделал бы это.

Она протянула ему обе руки.

— Я очень рада, — сказала она, — и не буду притворяться, что расстроена вашим разрывом.

— А вот мне грустно, — возразил он, забирая ее руки в свои, — но я бы и пальцем не шевельнул, чтобы избежать того, что произошло.

— И теперь вы знаете, что я была права. Это он убил Тейлора. — Она испытующе смотрела ему в лицо.

— Так он сказал, — кивнул Нед.

— И вы поможете мне? — Она сжала его руки и подошла совсем близко.

Нед колебался. Он видел ее нетерпение, и это сердило его.

— Это был несчастный случай, самозащита, — медленно проговорил он. — Я не могу…

— Нет, это было убийство! — вскричала она. — Конечно, теперь он будет утверждать, что защищался. Но пусть даже так, разве он не должен, как порядочный человек, явиться в суд и доказать свою невиновность?

— Он слишком долго ждал. Теперь этот месяц будет служить уликой против него.

— А кто в этом виноват? Неужели вы думаете, что он тянул бы так долго, если бы это действительно была самозащита?

— Он ждал ради вас. Он вас любит, — медленно проговорил Нед с особым ударением на последнем слове. — Он не хотел, чтобы вы считали его убийцей вашего брата.

— Но я с самого начала знала, что он убийца! — Воскликнула она. — А теперь весь город узнает об этом.

Нед угрюмо пожал плечами.

— Вы не хотите помочь мне?

— Нет.

— Но почему? Вы же порвали с ним.

— Я поверил его рассказу. Я понимаю, что суд теперь не поверит ему. Слишком поздно. Между нами все кончено, это правда, но я не предам его. — Нед облизнул пересохшие губы. — Оставьте его в покое. Похоже, что до него доберутся и без вашей помощи.

— Никогда, никогда я не оставлю его в покое, пока он не понесет заслуженную кару. — Она задохнулась, ее глаза потемнели от гнева. — Если вы действительно верите ему, вы можете, ничем не рискуя, взяться за расследование этого дела. Или вы боитесь найти доказательства того, что он солгал вам?

— Что вы имеете в виду? — осторожно спросил Нед.

— Хотите помочь мне выяснить истину? Хотите узнать, солгал он вам или нет? Ведь должны же быть где-то доказательства его вины! Если вы действительно ему поверили, почему вы так боитесь помочь мне?

Внимательно посмотрев на нее, Нед спросил:

— А если я соглашусь вам помочь и мы узнаем истину, вы обещаете ее принять, какой бы горькой она ни была?

— Обещаю, — с готовностью ответила она, — если и вы пообещаете мне то же самое.

— И вы будете держать язык за зубами, пока мы не узнаем всю правду.

— Обещаю.

— Уговор, — сказал он.

Дженет счастливо всхлипнула, слезы радости навернулись у нее на глаза.

— Садитесь, — сухо сказал Нед. — Нам необходимо выработать план действий. Вы еще не разговаривали с Полем после нашей ссоры?

— Нет.

— Значит, мы не знаем, как он сейчас к вам относится. А вдруг он подумал и решил, что я все же прав. В моих с ним отношениях это уже ничего не меняет — между нами все кончено, — но узнать это необходимо, и чем скорее, тем лучше. — Привычным движением Нед разгладил ногтем свои усики. — Придется подождать, пока он сам придет к вам. Если он колеблется, ваш звонок может только насторожить его. Насколько вы уверены в его чувствах к вам?

— Настолько, насколько женщина может быть уверена в мужчине. — Она смущенно рассмеялась. — Я понимаю, что звучит чересчур самонадеянно… но я действительно уверена, мистер Бомонт.

— Тогда нам, видимо, нечего опасаться с этой стороны, — кивнул Нед. — Впрочем, к завтрашнему дню вам следует выяснить это совершенно определенно. Вы ни разу не пробовали его прощупать?

— Нет, я все ждала…

— Ну, сейчас это отпадает. Как бы вы ни были в нем уверены, вам сейчас необходимо вести себя крайне осторожно. Может быть, вы вспомнили еще какие-нибудь обстоятельства?

Дженет покачала головой.

— Я понятия не имела, как приступить к этому делу. Вот почему мне была так нужна ваша помощь.

— А вам не приходило в голову нанять частного сыщика?

— Приходило, но я боялась нарваться на такого, который продал бы меня Полю. Я не знала, кому довериться.

— Я знаю одного, который может нам пригодиться. — Нед провел рукой по волосам. — А теперь мне нужно, чтобы вы узнали для меня две вещи. Во-первых, все ли шляпы вашего брата дома? Поль уверяет, что Тейлор был в шляпе. Однако, когда я его нашел, шляпы на нем не было. Так вот узнайте, сколько шляп было у вашего брата и все ли они на месте. — Нед криво усмехнулся, — не считая той, которую я взял напрокат.

Дженет даже не обратила на это внимания. Покачав головой, она огорченно развела руками.

— Это невозможно, — сказала она. — Мы отдали все его вещи, да и потом никто, кроме Тейлора, не знал, что у него было.

— Ну что ж, — пожал плечами Нед. — Я особенно и не рассчитывал на это. Теперь второе. Не пропадала ли у вашего брата — или вашего отца — трость? Меня в особенности интересует одна из них: массивная сучковатая трость коричневого цвета.

— У папы есть в точности такая, — живо откликнулась Дженет. — По-моему, она дома.

— Проверьте это. Ну и хватит с вас до завтра; впрочем, если удастся, можете еще выяснить, как к вам относится Поль.

— А при чем тут трость? — спросила она и встала.

— Поль утверждает, что ваш брат набросился на него с этой самой тростью и он, пытаясь отнять ее, нечаянно ударил Тейлора по голове. А потом будто бы Поль унес трость с собой и сжег ее.

— Я совершенно уверена, что все папины трости дома. — Ее лицо побледнело, глаза округлились.

— А у Тейлора была трость?

— Только черная, с серебряным набалдашником. — Она дотронулась до его руки. — Но если все трости на месте, значит…

— Что-нибудь это да значит, — сказал Нед, сжав ее руку. — Только без фокусов, многозначительно предупредил, он.

— Обещаю! — воскликнула она. — Если бы вы только знали, как мне была нужна ваша помощь и как я счастлива сейчас, получив ее, вы бы поняли, что можете мне доверять.

— Надеюсь, что могу, — сказал Нед, отпуская ее руку.

III

После ухода Дженет Нед Бомонт не мог найти себе места. Он был бледен, но глаза его сияли. Когда он, наконец, посмотрел на часы, было уже без двадцати минут десять. Нед надел пальто и отправился в «Мажестик». Ему сказали, что Гарри Слосса нет в номере. На улице он остановил такси. «Вест Роуд», — сказал он водителю, садясь в машину.

Таверна «Вест Роуд» стояла в стороне от шоссе в трех милях за городской чертой. Скрытое деревьями белое квадратное здание ночью казалось серым. Окна первого этажа были ярко освещены. У подъезда стояло пять или шесть автомобилей. Очертания остальных смутно виднелись под длинным темным навесом.

Небрежно кивнув швейцару, Нед вошел в большой зал, где под экстравагантную музыку маленького оркестрика из трех человек танцевало несколько пар. Он прошел между столиками, обогнул площадку для танцев и остановился возле стойки в углу. Кроме толстого бармена с угреватым носом, там никого не было.

— Привет, Нед! — воскликнул бармен. — Давненько мы вас не видали.

— Привет, Джимми. Пытался поправиться. Сделай-ка мне манхэттен.

Бармен принялся смешивать коктейль. Музыка умолкла. Наступившую тишину прорезал визгливый женский голос.

— Я не желаю оставаться здесь вместе с этим ублюдком Бомонтом.

Нед повернулся и облокотился о стойку. Бармен застыл с бокалом в руках.

В центре танцплощадки стояла Ли Уилшир и угрюмо смотрела на Неда. Она держала под руку здоровенного юнца, одетого в синий, слишком тесный для него костюм. Парень тупо таращил глаза.

— Я ухожу отсюда, — громко повторила Ли, — если ты не выставишь вон того ублюдка.

Зал настороженно молчал.

Юнец мучительно покраснел. Попытки придать себе грозный вид только подчеркивали его растерянность.

— Если ты дрейфишь, — кричала Ли, — я сама ему врежу!

Нед улыбнулся.

— Как поживаешь, Ли? Встречала Берни с тех пор, как его выпустили?

Ли выругалась и шагнула к нему.

Юнец протянул руку и остановил ее.

— Сейчас я расправлюсь с этим ублюдком.

Он поправил воротничок, одернул пиджак и зашагал через танцплощадку к стойке.

— Кто позволил вам, — заорал он на Неда, — так разговаривать с порядочной девушкой?

Не отрывая посуровевшего взгляда от юнца, Нед протянул правую руку и положил ее на стойку ладонью вверх.

— Дай мне чем его треснуть, Джимми, — попросил он, — я сегодня не расположен драться на кулачках.

Рука бармена исчезла, под стойкой. Он вытащил маленький кистень к вложил его в раскрытую ладонь Неда. Не убирая руки со стойки, Нед сказал:

— Порядочная девушка! И как ее только не обзывают! Последний парень, с которым я ее видел, называл ее безмозглой дурой.

Юнец вытянулся в струнку, глаза его забегали из стороны в стороку.

— Ладно, — буркнул он, — я тебя запомню. Мы с тобой еще встретимся там, где нам никто не помешает. — Он повернулся к Ли. — Пошли, плюнем на эту дыру.

— Валяй плюй, — сказала она язвительно. — Только разрази меня Господь, если я пойду с тобой. Меня мутит от тебя.

К ним подошел маленький толстый человечек.

— Мотайте отсюда оба, — гаркнул он, открывая полный рот золотых зубов, — да поживее!

— Корки, — весело крикнул ему Нед, — эта… порядочная девушка — со мной.

— Ладно! — Корки повернулся к юнцу. — Проваливай, приятель!

Юнец вышел.

Ли Уилшир вернулась к своему столику. Она сидела, подперев щеки ладонями, и не отрывала взгляда от скатерти. Нед уселся напротив и подозвал официанта.

— У Джимми остался мой манхэттен. И кроме того, я хочу есть. Ли, будешь ужинать?

— Нет, — ответила она, не поднимая глаз. — Я хочу шипучки.

— Отлично, — сказал Нед, — а я хочу бифштекс с грибами и овощами, если только у Тони найдутся свежие овощи — не из банок. Потом зеленый салат, помидоры под соусом рокфор и кофе.

— Все мужчины — сволочи, — с горечью сказала Ли, когда официант отошел от них, — Все до одного. Такая здоровая дылда — и трус. — Она беззвучно заплакала.

— А может, ты не умеешь выбирать? — предположил Нед.

— Вы бы уж молчали, — сказала она со злостью. — Особенно после того, как выкинули со мной этот фокус.

— Не выкидывал я с тобой никаких фокусов, — запротестовал Нед. — Если Берни пришлось сбыть твои стекляшки, чтобы расплатиться со мной, при чем тут я?

Снова заиграл оркестр.

— Мужчины никогда ни в чем не виноваты. — Ли вытерла глаза. — Пойдемте танцевать.

— Ну что ж, — согласился Нед без особой охоты.

Когда они вернулись обратно, на столике уже стояли шампанское и коктейль.

— Что поделывает Берни? — спросил Нед, прихлебывая из бокала.

— Понятия не имею. Я его еще не видела после того, как он вышел, и видеть не хочу. Еще один герой! Ох, и везло же мне на мужчин весь этот год. Он, да Тейлор, да еще этот ублюдок.

— Тейлор Генри? — переспросил Нед.

— Да, но только я почти не бывала с ним, — объяснила она скороговоркой, — ведь я тогда жила с Берни.

Нед задумчиво допил коктейль.

— Так ты одна из тех девиц, которые бегали к нему на Чартер-стрит?

— Да, — она с опаской поглядела на него.

— Надо выпить по этому поводу, — сказал Нед.

Он подозвал официанта, и Ли, успокоившись, принялась пудрить нос.

IV

Неда Бомонта разбудил дверной звонок. Еще не вполне очнувшись, он встал с кровати, прокашлялся, надел халат и шлепанцы и пошел открывать. Будильник показывал начало десятого.

Рассыпаясь в извинениях, вошла Дженет Генри.

— Я знаю, что еще безбожно рано, но я просто не могла больше ждать ни одной минуты. Я вчера вечером никак не могла вам дозвониться, а потом всю ночь из-за этого не спала. Все папины трости дома. Теперь вы видите, что Поль солгал.

— А среди них есть массивная сучковатая трость коричневого цвета?

— Есть. Это та, что майор Собридж привез папе в подарок из Шотландии. Папа никогда с ней не ходит. Она дома. — Дженет торжествующе улыбнулась.

Нед снова поморгал и провел рукой по взъерошенным волосам.

— Выходит, что солгал, — согласился он.

— А кроме того, — весело продолжала Дженет, — он ждал меня, когда я вчера вечером вернулась домой.

— Поль?

— Да. Он сделал мне предложение.

Сонливость Неда как рукой сняло.

— Он рассказал вам о нашей стычке?

— Ни слова.

— Что же вы ему ответили?

— Я сказала, что прошло еще слишком мало времени после смерти Тейлора и что мне пока неприлично даже думать о помолвке, но я не стала ему прямо отказывать. По-моему, он решил, что в принципе я не против.

Нед с любопытством посмотрел на нее.

Под его взглядом Дженет сникла. Ее лицо утратило веселую оживленность. Она робко дотронулась до его руки и сказала изменившимся голосом:

— Пожалуйста, не думайте, что я такая уж бессердечная, но я… Я так хочу довести то, что мы задумали, до конца, что все остальное уже не имеет для меня значения.

Нед облизнул губы и мягко заметил:

— Вот повезло бы Полю, если бы вы его любили так же сильно, как сейчас ненавидите. — В его голосе звучала печаль.

Дженет сердито топнула ногой.

— Не смейте! Никогда больше не смейте так говорить!

Нед нахмурился и раздраженно сжал губы.

— Пожалуйста, — с раскаянием добавила она, — я не могу этого слышать.

— Простите, — сказал Нед. — Вы уже завтракали?

— Нет, я спешила поделиться с вами моими новостями.

— Чудесно. Тогда мы позавтракаем вместе. Что бы вы хотели? — спросил он, направляясь к телефону.

Заказав завтрак, Нед прошел в ванную комнату, почистил зубы, умылся и расчесал волосы. Когда он вернулся в гостиную, Дженет уже сняла шляпку и пальто и стояла у камина, куря сигарету. Она хотела что-то сказать ему, но тут раздался телефонный звонок. Нед снял трубку.

— Хэлло… Да, Гарри, я забегал к тебе вчера вечером, тебя не было. Я хотел спросить тебя о… ну, ты знаешь, о том человеке, который разговаривал с Полем под деревьями. На нем была шляпа?.. Была? Это точно? А трость?.. Ладно… Нет, Гарри, я не смог ничего добиться у Поля. Тебе лучше самому попросить его. Да. Пока…

Когда он положил трубку, Дженет вопросительно подняла брови.

— Парень, который сейчас звонил, утверждает, что они с дружком видели, как Поль в тот самый вечер разговаривал с вашим братом. Он говорит, что ваш брат был в шляпе, но без трости. Впрочем, было совсем темно, а они ехали на машине. Не думаю, чтобы они могли толком что-нибудь разглядеть.

— Почему вас так интересует его шляпа? С ней связано что-нибудь важное?

— Не знаю, — пожал плечами Нед, — я ведь не профессиональный сыщик, но мне кажется, что это может так или иначе оказаться существенным.

— Вам удалось что-нибудь узнать со вчерашнего дня?

— Нет, я провел большую часть вечера, спаивая одну девицу, которая крутила с Тейлором, но это ничего не дало.

— Я ее знаю?

Он покачал головой, потом пристально взглянул на нее и сказал:

— Это не Опаль, не думайте.

— А вам не кажется, что мы могли бы что-нибудь узнать от нее?

— Нет. Опаль считает, что ее отец убил Тейлора из-за нее. Она пришла к такому выводу не потому, что ей были известны какие-либо факты. На нее повлияли ваши письма, статейки в «Обсервере» и тому подобная ерунда.

Дженет кивнула, но Неду было ясно, что его слова не убедили ее.

Им принесли завтрак. Они сидели за столом, когда снова зазвонил телефон. Нед встал и снял трубку.

— Хэлло… Да, ма… Что?! — несколько секунд он слушал, нахмурившись, потом сказал: — Ничего не поделаешь, придется их впустить. Я думаю, от этого вреда не будет. Нет, я не знаю, где он… Думаю, что не увижу. Не расстраивайтесь, ма, все обойдется. Конечно… До свидания.

Улыбаясь, Нед вернулся к столу.

— Фарру пришла в голову та же мысль, что и вам, — сказал он, усаживаясь. — Звонила мать Поля. К ним пришел следователь из прокуратуры, чтобы допросить Опаль. — Глаза его заблестели. — Ничего интересного они от нее не узнают, но это значит, что кольцо вокруг Поля сжимается.

— Почему она позвонила вам? — спросила Дженет.

— Поля нет дома, и она не может найти его.

— А разве она не знает о вашем разрыве?

— Как видно, нет. — Нед положил вилку. — Послушайте, вы твердо уверены, что хотите довести это дело до конца?

— Больше всего на свете хочу, — ответила она.

— А знаете, Поль ответил мне теми же словами, когда я спросил его, так ли уж он хочет жениться на вас, — с горькой усмешкой сказал Нед.

Дженет вздрогнула, лицо ее стало суровым, чужим.

— Я ведь совершенно не знаю вас, — продолжал Нед. — Почему я должен вам верить? Я видел сон, который мне не понравился.

Она насмешливо улыбнулась.

— Неужели вы верите в сны?

— Ни во что я не верю, — без улыбки ответил Нед. — Но я игрок, и такие вещи всегда на меня действуют.

— Так что же это был за сон, после которого вы перестали мне доверять? — С нарочито серьезным видом спросила она… — Я ведь тоже видела сон про вас. Расскажите мне ваш сон, а я расскажу вам свой.

— Мне снилось, что я ужу рыбу, — сказал Нед, — и вдруг на крючок попалась огромная радужная форель, совершенно невероятных размеров, и вы сказали, что хотите посмотреть, какая она, а сами взяли и бросили ее обратно в воду, прежде чем я успел вас остановить.

— И что же вы тогда сделали? — звонко рассмеялась она.

— Проснулся. Вот и все.

— Неправда, — сказала она. — Не стала бы я выкидывать вашу рыбу. А теперь я расскажу вам свой сон. Мне снилось… — Вдруг она широко открыла глаза. — А когда вы видели этот сон? В ту ночь, когда обедали у нас?

— Нет, сегодня ночью.

— Какая жалость! Было бы куда многозначительней, если бы наши сны приснились нам в одну и ту же ночь и даже в один и тот же час и минуту. Мой сон приснился мне в ту ночь, когда вы были у нас. Мы с вами — это уже было во сне — заблудились в глухом лесу. Мы бродили по этому лесу, усталые и голодные, пока, наконец, не набрели на маленькую хижину. Мы постучали в дверь, но никто не отозвался. Мы попробовали ее отворить. Она была заперта. Тогда мы заглянули в окошко. Там стоял большой стол, а на нем была масса всяких вкусных вещей, но мы не могли туда залезть, потому что на окне была железная решетка. Мы вернулись к двери и долго-долго стучали. В домике по-прежнему царило молчание. И тут мы подумали, что люди часто прячут ключи под коврик у двери. Смотрим, и правда под ковриком лежит ключ. Но когда мы открыли дверь, то увидели, что весь домик кишит змеями — мы их в окно не заметили, — и они все зашипели, поднялись и поползли на нас. Мы испугались, захлопнули дверь и стали слушать, как они шипят и бьются головами о порог. И тогда вы сказали: «Давайте откроем дверь и спрячемся, змеи уползут, а мы зайдем в дом». Так мы и сделали. Вы помогли мне забраться на крышу — она почему-то оказалась очень низкой, — а потом залезли сами и, перегнувшись вниз, отворили дверь. Мы лежали на крыше затаив дыхание и смотрели, как тысячи и тысячи змей, извиваясь, ползут в лес. Наконец уползли последние, и мы соскочили с крыши, вбежали внутрь, заперли за собой дверь и ели, ели, ели, и тут я вдруг проснулась, и оказалось, что я сижу в постели, смеюсь и хлопаю в ладоши.

— Мне кажется, что вы все это придумали, — сказал Нед после небольшой паузы.

— Почему вы так решили?

— Потому что ваш сон начался как кошмар, а кончился совсем наоборот, и вообще все сны, которые мне снились про еду, обычно кончались прежде, чем я успевал поднести что-нибудь ко рту.

Дженет расхохоталась.

— Нет, я не все придумала, но вы мне не поверили, и теперь, я вам не скажу, где правда, а где выдумка.

— Ну, хорошо. — Нед снова взял вилку, но есть не стал. — Интересно, а ваш отец ничего не знает? Не могли бы мы что-нибудь выудить из него, если бы мы ему рассказали то, что нам известно? — Нед задал этот вопрос с таким видом, словно ему это только что пришло в голову.

— Конечно, могли бы, — с жаром ответила она.

Нед задумчиво сощурил глаза.

— Я одного боюсь, как бы он не взорвался и не испортил нам всю музыку раньше времени. Он ведь у вас горячий, правда?

— Да, — неохотно призналась она, — но мы… — ее лицо внезапно просветлело, — я совершенно уверена, что если мы объясним ему, почему необходимо подождать, то он… Но ведь у вас уже все готово?

— Пока нет, — покачал он головой.

Дженет надула губки.

— Может быть, завтра, — сказал Нед.

— В самом деле?

— Я ничего не обещаю, — предупредил он, — но думаю, что к завтрашнему дню все будет готово.

Дженет протянула руку через стол и коснулась руки Неда.

— Но вы обещаете, что, как только все будет готово, вы дадите мне знать — будь то день или ночь?

— Ладно, обещаю, — ответил он с непроницаемым видом. — Но ведь вам совсем не обязательно лично присутствовать при этой сцене.

Она покраснела, но глаз не опустила.

— Я знаю, вы считаете меня чудовищем. Наверное, так оно и есть.

— Будем надеяться, что истина, когда мы докопаемся до нее, — пробормотал Нед, глядя себе в тарелку, — придется вам по вкусу.

Глава девятая

МЕРЗАВЦЫ

I

После ухода Дженет Нед Бомонт подошел к телефону и назвал номер Джека Рамсена.

— Послушай, Джек, ты не мог бы заглянуть ко мне? — спросил он, когда тот взял трубку. — Хорошо… жду.

К приходу Джека Нед успел переодеться. Они уселись друг против друга в плюшевые кресла, держа в руках по стакану виски с содовой, и закурили: Нед — сигару, Джек — сигарету.

— Ты слыхал о моем разрыве с Полем? — спросил Нед.

— Да, — небрежно обронил Джек.

— Ну и что ты об этом думаешь?

— Ровным счетом ничего. Я припоминаю, что совсем недавно вы тоже порвали друг с другом, а потом оказалось, что это ловушка для О'Рори.

Нед улыбнулся, словно он с самого начала ждал именно такого ответа.

— Стало быть, все считают это новым трюком?

— Многие, — лаконично ответил его щеголеватый собеседник.

Нед глубоко затянулся и медленно, с расстановкой спросил:

— А если я признаюсь тебе, что на этот раз мы порвали с ним по-настоящему, без дураков?

Джек промолчал. Лицо его ничего не выражало.

— Увы, это так, — сказал Нед. Он отхлебнул из стакана. — Сколько я тебе должен?

— Сорок монет за последнее дельце с девчонкой Мэдвига. За прошлое мы в расчете.

Нед вытащил из кармана брюк толстую пачку денег, отделил от нее четыре десятидолларовые ассигнации и протянул их Джеку.

— Благодарю, — кивнул тот.

— Итак, мы в расчете, — сказал Нед. Он глубоко затянулся и, цедя дым сквозь зубы, продолжал: — У меня есть для тебя еще одна работенка. Я хочу, чтобы Поля взяли за убийство Тейлора Генри. Он мне признался во всем, но нужны дополнительные доказательства. Хочешь поработать над этим со мной?

— Нет.

— Почему?

Смуглый молодой человек поднялся и поставил пустой стакан на стол.

— Вы знаете, что мы с Фредом основали здесь небольшое сыскное агентство. Дела идут неплохо. Еще пару лет, и мы начнем прилично зарабатывать. Вы мне нравитесь, Бомонт, но не настолько, чтобы из-за вас рассориться с человеком, который держит в руках весь город.

— Поль — человек конченый, — спокойно ответил Нед. — Вся его свора уже собралась хоронить его. В этот самый момент Фарр и Рейни…

— Так пусть они сами и занимаются этим, — прервал его Джек. — Я не собираюсь ввязываться в эту грязную историю, и вообще я только тоща поверю, что им под силу похоронить Поля, когда увижу его в гробу. Немножко потрепать его — это они могут, а вот на большее они не потянут. Да вы его сами знаете лучше меня. В одном мизинце Поля больше мужества, чем у всей этой шайки, вместе взятой.

— Да, в храбрости ему не откажешь, как раз это и может погубить его. Ну что ж, нет так нет.

— Нет, — повторил Джек и взял шляпу. — Что-нибудь другое — пожалуйста, а это — нет. — И он махнул рукой, как бы подводя черту под разговором.

Нед тоже поднялся с кресла.

— Я так и думал, что ты откажешься, — проговорил он без тени обиды в голосе. Он пригладил усики кончиком пальца и задумчиво посмотрел на Джека. — Кстати, ты не подскажешь мне, где бы я мог отыскать Шеда О'Рори?

Джек покачал головой.

— С тех пор как полиция в третий раз учинила налет на его притон и там в стычке прихлопнули двух фараонов, Шед скрывается, хотя и не похоже, чтобы полиция имела улики лично против него. — Он вынул изо рта сигарету. — Вы знакомы с Виски Вассосом?

— Да.

— Можно узнать у него; если вы его хорошо знаете, спросите у него. По вечерам он обычно околачивается в кабачке Тима Уокера.

— Спасибо, Джек. Попытаю счастья.

— Не за что, — ответил Джек. Он поколебался. — Мне чертовски жаль, что вы порвали с Полем. Уж лучше бы вы… — он оборвал себя и направился к двери. — Впрочем, вы сами знаете, что делать, — сказал он, не оборачиваясь, и вышел.

II

Нед Бомонт зашел в окружную прокуратуру. На этот раз его сразу провели к Фарру.

Фарр не сделал даже попытки приподняться с кресла и не протянул Неду руки.

— Здравствуйте, Бомонт. Присаживайтесь, — произнес он с ледяной вежливостью. Его задиристая физиономия, несколько поблекла. Глаза смотрели враждебно и настороженно.

Нед уселся поудобнее, закинул ногу на ногу и начал:

— Я забежал к вам рассказать о том, что произошло между мной и Полем вчера, когда я ушел отсюда.

— Ну? — холодно процедил Фарр.

— Я сообщил ему, что у вас поджилки трясутся, — сказал Нед со своей самой очаровательной улыбкой; вид у него был такой, словно он рассказывает забавный анекдот. — Я рассказал ему, как вы пыжитесь, стараясь пришить ему убийство Тейлора Генри. Я сказал, что единственный для него способ спасти шкуру — это отыскать настоящего убийцу. И знаете, что он мне ответил? Что он и есть этот самый убийца, только он назвал это несчастным случаем, или самозащитой, или чем-то еще в этом роде.

Фарр еще больше побледнел и сжал губы, но продолжал молчать.

— Вам не очень скучно меня слушать? — спросил Нед, приподнимая брови.

— Продолжайте, — еще холоднее ответил Фарр.

Нед откинулся на спинку стула и ухмыльнулся.

— Думаете, я морочу вам голову? Боитесь попасться в ловушку? — Он покачал головой. — Эх, Фарр, заячья душонка!

— Я готов выслушать сведения, которые вы пожелаете мне сообщить, — произнес Фарр, — но сейчас я очень занят и попрошу вас…

— Ладно, — рассмеялся Нед, — я только думал, что вы захотите оформить этот мой рассказ как свидетельское показание.

— Пожалуйста. — Фарр нажал перламутровую кнопку на столе.

В комнату вошла седоволосая женщина в зеленом платье.

— Мистер Бомонт хочет продиктовать показание, — сказал Фарр.

— Слушаю, сэр, — ответила женщина и присела сбоку за стол прокурора. Держа над блокнотом серебряный карандашик, она посмотрела на Неда пустыми глазами.

— Вчера днем в своем кабинете, — начал Нед, — Поль Мэдвиг рассказал мне, что в тот вечер, когда был убит Тейлор Генри, он обедал в доме сенатора Генри; что там у него вышла ссора с Тейлором Генри, и, когда он ушел, Тейлор Генри побежал за ним и замахнулся на него тяжелой сучковатой коричневой тростью; пытаясь вырвать эту трость, Мэдвиг случайно ударил ею Тейлора Генри по голове и сбил его с ног; затем он унес эту трость с собой и сжег ее. Он сказал, что единственной причиной, которая заставила его умолчать об этом, было желание скрыть происшедшее от Дженет Генри. Вот и все.

— Немедленно отпечатайте это, — приказал Фарр стенографистке. Женщина вышла.

— А я-то думал, что вас мой рассказ взволнует. — Нед вздохнул. — Мне казалось, что вы на себе волосы начнете рвать от восторга.

Окружной прокурор пристально смотрел на него, не говоря ни слова.

— Я рассчитывал, что вы, по крайней мере, задержите Поля, — не смущаясь, продолжал Нед, — и предъявите ему… — он взмахнул рукой, подыскивая слова, — мои обличительные показания. «Обличительные показания» — неплохо звучит, а?

— Позвольте мне самому решать, как вести расследование, — сдержанно ответил окружной прокурор.

Нед громко расхохотался, потом замолчал и молчал до тех пор, пока стенографистка не вернулась с отпечатанным экземпляром его заявления.

— Принести присягу на Библии? — спросил Нед.

— Не надо, будет достаточно, если вы просто подпишете.

Нед поставил свою подпись.

— А это совсем не так занятно, как я думал, — весело пожаловался он.

Квадратная челюсть Фарра выдвинулась вперед.

— Да уж, конечно, — произнес он с мрачным удовлетворением.

— Эх ты, Фарр, заячья душонка, — повторил Нед. — Берегись автомобилей, не переходи улицу при красном свете. — Он церемонно откланялся. — До новой встречи.

Выйдя из прокуратуры, Нед сердито сморщился.

III

Этим же вечером Нед Бомонт позвонил в дверь неосвещенного трехэтажного дома на Смит-стрит. Низенький человечек с маленькой головой и чрезмерно широкими плечами выглянул в щелку, сказал: «Входи» — и распахнул дверь.

Нед кивнул ему, прошел по тускло освещенному коридору мимо двух запертых дверей, отворил третью и спустился по деревянной лестнице в подвальчик, где была оборудована стойка и тихо играло радио.

Рядом со стойкой находилась стеклянная матовая дверь с надписью «Туалет». Дверь отворилась. Из нее вышел мрачный верзила. Всем своим обликом — покатыми плечами, длинными здоровенными ручищами, кривыми ногами и плоским приплюснутым лицом — он напоминал гориллу. Это был Джефф Гарднер.

Джефф увидел Неда, и его маленькие красноватые глазки радостно заблестели.

— Разрази меня Господь, это же Бомонт по кличке «Вдарь-меня-снова»! — заорал он, выставляя в улыбке все свои тридцать два зуба.

— Здорово, Джефф, — откликнулся Нед, чувствуя на себе взгляды всех присутствующих.

Джефф вразвалку подошел к Неду, облапил его левой рукой, ухватил правой рукой за руку и радостно сообщил сидящим за столиками:

— Это самый шикарный парень из всех, о кого я обдирал свои кулаки, а уж я-то знаю в этом толк. — Он поволок Неда к стойке. — Мы только промочим горло, а потом я покажу вам, как это делается. Вот будет цирк, разрази меня Господь! — Он осклабился Неду прямо в лицо. — Что ты на это скажешь, мой мальчик?

— Шотландского, — флегматично ответил Нед, глядя на него в упор.

Джефф радостно заржал и снова обернулся к сидящим за столиками посетителям:

— Вот видите, я же говорил, что он любитель этого дела. Мне пшеничной, — кивнул он бармену.

Когда перед ними поставили стаканы, Джефф отпустил правую руку Неда, но продолжал обнимать его за плечи. Они выпили. Потом Джефф снова ухватил Неда за запястье.

— Здесь наверху есть замечательная комната, — приговаривал он, — такая маленькая, что тебе негде будет падать. Ты будешь летать от одной стенки к другой, и нам не придется зря тратить время, пока ты будешь вставать с пола.

— Выпьем, я угощаю, — сказал Нед.

— Недурная идея, — согласился Джефф.

Они снова выпили.

Когда Нед расплатился, Джефф потащил его к лестнице.

— Простите нас, джентльмены! — крикнул он зрителям. — Мы ненадолго. Мы только прорепетируем наш номер и сразу вернемся. — Он ласково потрепал Неда по плечу. — Мы с моим приятелем.

Они поднялись на второй этаж и вошли в небольшую комнату, в которой едва хватало места для двух столиков, шести стульев и диванчика. На одном из столиков стояли пустые стаканы и тарелки с недоеденными бутербродами.

Джефф близоруко огляделся.

— Куда, черт побери, она делась? — Он отпустил Неда. — Ты здесь никакой шлюхи не видишь?

— Нет.

Джефф покачал головой и многозначительно произнес:

— Ушла. — Покачиваясь, он повернулся к двери и грязным пальцем нажал на кнопку звонка. — Присаживайся, — предложил он Неду, нелепо поклонившись и сделав рукой широкий жест.

Нед сел за тот из двух столиков, что был почище.

— Бери любой стул, какой пожелаешь, — продолжал Джефф, снова взмахнув рукой. — Этот не нравится, садись на другой. Я хочу, чтобы ты считал себя моим гостем, а не хочешь, так черт с тобой.

— Это прекрасный стул, — сказал Нед.

— Это паршивый стул, — возразил Джефф, — во всей этой дыре нет ни одного стоящего стула. Вот смотри. — Он взял один из стульев и отломал переднюю ножку. — И ты называешь это прекрасным стулом? Эх, Бомонт, ни черта ты не смыслишь в стульях! — Он отшвырнул от себя стул и бросил отломанную ножку на диванчик. — Но меня ты не проведешь. Я знаю, зачем ты сюда приперся. Думаешь, я пьян, да?

— Нет, ты не пьян, — улыбнулся Нед.

— Врешь ты все. Я пьянее тебя. Я самый пьяный во всей этой дыре. Я пьянее, чем сто чертей, и не смей говорить мне, что я не пьян… — он помахал перед носом Неда своим толстым грязным пальцем.

— Что вы будете пить, джентльмены? — спросил официант, появляясь в дверях.

Джефф обернулся к нему.

— Ты где был? Дрыхнешь? Я звонил тебе час назад.

Официант открыл было рот, но Джефф не дал ему говорить.

— Я привожу сюда своего лучшего друга, хочу с ним выпить, и что же, черт возьми? Целый час мы сидим и ждем какого-то паршивого официанта. Вот видишь, он уже дуется на меня.

— Чего вы желаете? — безучастно спросил официант.

— Я желаю знать, куда девалась девка, которая была со мной?

— Ах, эта? Она ушла.

— Куда ушла?

— Не знаю.

— Так узнай, да поживее, — нахмурился Джефф. — В этой чертовой дыре никто ничего не знает… — В его красноватых глазах зажегся хитрый огонек. — Постой, я подскажу тебе. Сбегай в женский туалет и поищи ее там.

— Там ее нет, — сказал официант, — она ушла совсем.

— Ах ты, ублюдок! — Джефф повернулся и посмотрел на Неда. — Что нам делать с этим паршивым ублюдком? Я привел тебя сюда, чтобы ты с ней познакомился, потому что знаю, что ты ей понравишься и она тебе тоже. Так нет! Мои друзья, оказывается, недостаточно хороши для этой девки! Ушла!

Нед молча закурил сигару.

— Ладно, тащи нам чего-нибудь выпить, — сказал Джефф, почесав в затылке, — мне — пшеничной.

— Мне — шотландского, — сказал Нед.

Официант ушел.

Джефф уставился на Неда.

— Только ты не воображай, будто я не понимаю, что ты затеваешь, — проворчал он.

— Ничего я не затеваю, — примирительно ответил Нед. — Просто мне хотелось повидаться с Шедом, вот я и подумал, что, может быть, встречу здесь Виски Вассоса и он поможет мне найти Шеда.

— А я, по-твоему, не знаю, где найти Шеда?

— Должен бы знать.

— Чего же ты меня не спросишь?

— И в самом деле. Где же он?

— Все ты врешь! — заорал Джефф, трахнув по столу своей могучей ручищей. — Плевать тебе на Шеда. Ты за мной охотишься.

Нед улыбнулся и отрицательно качнул головой.

— Врешь! — вопил горилла. — Ты же знаешь, черт тебя побери…

Дверь в комнату отворилась, и на пороге показался моложавого вида мужчина с пухлым ртом и большими круглыми глазами.

— Потише, Джефф. От тебя одного больше шума, чем от всех остальных, — сказал он.

Джефф повернул к нему голову.

— Посмотри на этого ублюдка, — сказал он, указывая пальцем на Неда, — он воображает, будто я не знаю, что он затевает. А я знаю. Он мерзавец, вот кто он. И я его сейчас отделаю так, что на нем живого места не останется…

— Ладно, но зачем же поднимать из-за этого такой шум, — рассудительно сказал стоящий в дверях человек. Он подмигнул Неду и вышел.

— Вот и Тим тоже стал мерзавцем, — мрачно пожаловался Джефф и сплюнул на пол.

Пришел официант с заказом.

— Будем здоровы, — сказал Нед и осушил свой стакан.

— Не желаю я пить за твое здоровье, — возразил Джефф мрачно, — ты мерзавец.

— Не валяй дурака.

— А ты врешь! Я пьян, но я понимаю, что у тебя на уме. — Он залпом выпил свою водку и вытер рот тыльной стороной ладони. — Я утверждаю, что ты мерзавец.

— Ну что ж, пусть будет по-твоему, — добродушно согласился Нед.

Джефф приблизил к нему свою гориллообразную рожу.

— Ты воображаешь, будто ты хитер, как дьявол, а?

Нед молчал.

— Думаешь, я не понимаю твоих фокусов. Решил накачать меня, думаешь, я тебе все выложу?

— Правильно, — небрежно бросил Нед. — Да, кстати, я слышал, будто тебя обвиняют в убийстве Фрэнсиса Уэста. Это верно, что ты пришил его?

— К черту Фрэнсиса Уэста!

— Я с ним не был знаком. — Нед пожал плечами.

— Ты мерзавец, — сказал Джефф.

— Выпьем за мой счет.

Горилла Джефф угрюмо кивнул и, откинувшись назад вместе со стулом, нажал на кнопку звонка.

— Все равно ты мерзавец, — сказал он, не снимая пальца с кнопки. Стул под ним угрожающе затрещал, и Джефф поспешил принять нормальное положение. Он поставил локти на стол и подпер кулаком подбородок. — Разве мне не все равно, кто меня продаст. Плевать я хотел! Ведь не поджарят же они меня за это дельце.

— Почему бы и нет?

— Почему? Он еще спрашивает! Все равно до выборов мне ничего не сделают, а потом Шед будет здесь хозяином.

— Может быть.

— Никаких «может быть»!

Вошел официант, и они снова заказали виски.

— А вдруг Шед не захочет тебя выручать? — задумчиво проговорил Нед, когда они остались одни. — Такое уже случалось.

— Черта с два! — насмешливо сказал Джефф. — Я за ним такие штучки знаю…

Нед выпустил облако сигарного дыма.

— Что же ты о нем знаешь?

— Разрази меня Господь! — захохотала горилла. — Он воображает, будто я настолько пьян, что все ему выложу. — Он тяжело ударил по столу кулаком.

— Валяй, Джефф, выкладывай! — раздался спокойный мелодичный голос с легким ирландским акцентом. В дверях стоял Шед О'Рори. Его голубые глаза смотрели на Джеффа с едва заметным сожалением.

Джефф весело сощурился в его сторону.

— Здорово, Шед. Заходи, выпей с нами. Познакомься с мистером Бомонтом. Он мерзавец.

— Я тебе велел не вылезать из своей дыры, — не повышая голоса, сказал О'Рори.

— Побойся Бога, Шед, я там так прокис, что боялся с тоски сам себя покусать. А потом разве этот кабак не дыра? Дыра и есть.

О'Рори еще секунду смотрел на Джеффа, потом перевел взгляд на Неда.

— Добрый вечер, Бомонт.

— Привет, Шед.

О'Рори ласково улыбнулся и, указав на Джеффа легким кивком головы, спросил:

— Много удалось из него выкачать?

— Ничего такого, чего бы я уже не знал, — ответил Нед, — шуму от него много, а толку чуть.

— Я считаю, что вы — пара мерзавцев, — заявил Джефф.

За спиной О'Рори появился официант с подносом в руках.

— Не нужно, — сказал О'Рори, — хватит с них.

Официант удалился. Шед О'Рори вошел в комнату и прикрыл за собой дверь. Прислонившись к ней спиной, он тихо произнес:

— Ты слишком много болтаешь языком, Джефф. Я уже предупреждал тебя.

Нед многозначительно подмигнул Джеффу.

— Что это ты мне подмигиваешь? — разозлился Джефф. Нед рассмеялся.

— Я с тобой разговариваю, Джефф, — сказал О'Рори.

— Слышу, не глухой.

— Смотри, как бы я не прекратил с тобой разговаривать.

— Не строй из себя мерзавца, Шед, — сказал Джефф, поднимаясь со стула. — Какого черта ты на меня взъелся? — Он обошел вокруг стола. — Послушай, Шед, мы с тобой всегда были дружками. Если бы ты только знал, как я тебя люблю. — Он протянул руки, пытаясь обнять О'Рори. — Конечно, я нализался, но…

— Садись, — сказал О'Рори ровным голосом.

Он уперся своей холеной рукой в грудь гориллы и с силой оттолкнул его.

Левый кулак Джеффа взвился. О'Рори отвернул голову вправо ровно настолько, чтобы кулак прошел мимо. Его узкое, тонко очерченное лицо оставалось совершенно спокойным. Правая рука быстро скользнула к бедру.

Нед вскочил со стула и, упав на колени, обеими руками ухватил Шеда за кисть.

Джефф схватил О'Рори за горло. Его приплюснутое гориллообразное лицо было перекошено зверской гримасой. Весь хмель словно соскочил с него.

— Взял пушку? — пропыхтел он.

— Да.

Нед поднялся на ноги и сделал шаг назад. Черный пистолет в его руке был направлен на О'Рори.

Глаза О'Рори помутнели, лицо налилось кровью, он не сопротивлялся.

Повернув голову через плечо, Джефф посмотрел на Неда и оскалил зубы в широкой идиотской улыбке. Его глазки весело блестели. Хриплым добродушным голосом он произнес:

— Сам понимаешь, теперь нам надо его прикончить.

— Не впутывай меня в эту историю, — проговорил Нед.

Голос его был спокоен, только ноздри слегка трепетали.

— Струсил? — ухмыльнулся Джефф. — Думаешь, Шед все простит и забудет. — Он облизнулся. — Правильно. Забудет. Я это устрою.

Осклабясь и тяжело дыша, Джефф стоял, повернувшись к Неду лицом, не глядя на человека, которого он держал за горло. Мышцы тяжелыми буграми вздулись под его пиджаком, капли пота потекли по перекошенному лицу. Он расставил пошире ноги. Спина его напряглась. Раздался звук и как будто что-то хрустнуло. Тело О'Рори обмякло и повисло в руках Джеффа.

Нед побледнел. Его лоб покрылся испариной.

— Крышка, — хрипло засмеялся Джефф. Отшвырнув ногой стул, стоявший на дороге, он бросил труп О'Рори на диванчик, лицом вниз. Затем вытер руки о штаны и повернулся к Неду.

— Ты знаешь, кто я? Я просто добродушный слюнтяй. Меня хоть ногами пинай, я и пальцем не пошевелю.

— Ты боялся его, — сказал Нед.

Джефф расхохотался.

— А хоть бы и так? Я не стыжусь этого. Его всякий боялся, кто в своем уме. Один ты у нас герой. — Он расхохотался и огляделся по сторонам. — Давай сматываться отсюда, пока кто-нибудь не приперся. — Он протянул руку. — Отдай мне пушку. От нее надо избавиться.

— Не дам, — отрезал Нед. Неторопливым движением он отвел руку вбок, направил пистолет Джеффу в живот. — Мы скажем, что ты оборонялся, что это была самозащита. Не бойся. Я с тобой. Как-нибудь выкрутимся на суде.

— Выдумал тоже! Вот умник! — воскликнул Джефф. — Ведь меня и без того разыскивают за убийство Уэста. — Его маленькие красные глазки торопливо перебегали с лица Неда на пистолет в его руке.

Тонкие губы Неда скривились в усмешке.

— Именно об этом я и подумал, — тихо сказал он.

— Не валяй дурака! — взревел Джефф, делая шаг по направлению к нему.

Нед быстро отскочил за стол.

— Я не расстроюсь, если мне придется всадить тебе пулю в живот, Джефф, — сказал он. — Я у тебя в долгу, помнишь?

Джефф остановился и почесал в затылке.

— Что же ты за мерзавец? — удивленно спросил он.

— Не хуже тебя, — ответил Нед и, поведя пистолетом, приказал: — Садись.

Джефф помялся и сел. Левой рукой Нед нажал на кнопку звонка. Джефф вскочил.

— Садись, — приказал Нед.

Джефф сел.

— Руки на стол! — скомандовал Нед.

— Да ты просто полоумный ублюдок, — печально покачал головой Джефф. — Неужели ты вправду воображаешь, что тебе дадут вытащить меня отсюда?

Нед переменил позицию так, чтобы держать под контролем одновременно и Джеффа и дверь.

— Самое лучшее для тебя — это вернуть мне пистолет и надеяться, что я забуду о случившемся, — сказал Джефф. — Разрази меня Господь, Нед, да ведь этот кабак для меня ну просто дом родной. Даже не думай, что у тебя здесь что-нибудь выйдет.

— Руки прочь от солонки! — скомандовал Нед.

Вошедший официант выпучил на них глаза.

— Позови сюда Тима, — сказал Нед.

Горилла открыл рот, собираясь что-то сказать.

— Заткнись! — посоветовал ему Нед.

Официант торопливо прикрыл за собой дверь.

— Не будь дураком, Нед, — настаивал Джефф. — Тебе же хуже будет. Прикончат тебя здесь. Да и какая тебе выгода продавать меня фараонам? Никакой. — Он облизнул пересохшие губы. — Послушай, Нед, я понимаю, что ты бесишься за тот раз, когда мы малость помяли тебе бока, но, черт подери, при чем тут я? Я ведь только выполнял приказ Шеда, и разве я сейчас не расквитался с ним за тебя?

— Если ты не уберешь свои лапы от солонки, — сказал Нед, — я продырявлю тебя насквозь.

— Ну и мерзавец же ты, — вздохнул Джефф.

Моложавый мужчина с пухлым ртом приоткрыл дверь, быстро вошел и прикрыл ее за собой.

— Джефф убил О'Рори, — сказал Нед. — Позвони в полицию. У тебя как раз хватит времени припрятать спиртное до их прихода. И не мешало бы найти доктора на случай, если он еще не умер.

— Если он не умер, — язвительно расхохотался Джефф, — можете называть меня папой римским. — Потом он перестал смеяться и фамильярно обратился к моложавому человеку: — Как тебе нравится этот тип, который считает, что ему сойдут с рук такие фокусы? Разъясни-ка ему, Тим, что здесь это не пройдет.

Тим расчетливо посмотрел сначала на труп, потом на Джеффа и, наконец, перевел свои холодные круглые глаза на Неда. Медленно взвешивая каждое слово, он сказал:

— Неприятная история для моего заведения. Может, вытащить его на улицу? Ни к чему приводить сюда фараонов.

Нед отрицательно покачал головой.

— Припрячь спиртное до их прихода, и все будет в порядке. Я беру это на себя.

Видя, что Тим колеблется, Джефф снова заговорил:

— Послушай, Тим, ты ведь меня знаешь…

— Заткнись, ради Бога! — раздраженно оборвал его Тим.

— Вот видишь, Джефф, после смерти Шеда тебя никто и знать не хочет, — улыбнулся Нед.

— Ах так! — горилла Джефф уселся поудобнее. — Ну, валяйте, бегите за фараонами. Теперь, когда я узнал, что вы за сукины сыны, я скорее подохну, чем попрошу вас о чем-нибудь.

— А иначе никак нельзя? — спросил Тим, не обращая внимания на Джеффа.

Нед снова покачал головой.

— Ладно, как-нибудь выкручусь, — решил Тим, поворачивая к двери.

— Проверь, нет ли у Джеффа пистолета? — попросил Нед.

— Не хочу, — сказал Тим. — Все это произошло здесь, но я к этому никакого отношения не имел и не собираюсь иметь.

Он вышел.

До прихода полиции Джефф сидел, положив руки на стол, и говорил без остановки. Он обзывал Неда всевозможными, большей частью непристойными прозвищами и многословно, с большим знанием дела, перечислял его пороки. Нед слушал его с вежливым интересом.

Первым в комнату вошел худощавый седой человек в форме лейтенанта полиции. Его сопровождали шестеро полицейских сыщиков.

— Здорóво, Брет, — приветствовал лейтенанта Нед Бомонт. — Осторожнее, мне кажется, у него в кармане пистолет.

— Что здесь, собственно, происходит? — спросил Брет, глядя на труп, лежащий на диванчике.

Тем временем двое сыщиков, зайдя за спину Джеффа, схватили его.

Нед объяснил Брету, что произошло. Рассказ его в целом был правдивым, но создалось впечатление, будто О'Рори был убит во время драки, а не после того, как его обезоружили.

Пока Нед рассказывал, в комнату вошел врач, склонился над трупом и бегло осмотрел его. «Мертвый», — ответил он на вопросительный взгляд лейтенанта и вышел из комнаты.

Джефф добродушно переругивался с державшими его сыщиками. В ответ на каждое ругательство кто-нибудь из них отпускал ему зуботычину. Джефф смеялся и продолжал ругаться. Его фальшивые челюсти были выбиты, из уголка рта стекала струйка крови.

Нед передал лейтенанту пистолет О'Рори и встал.

— Мне сейчас поехать с тобой в участок? Или это подождет до утра?

— Лучше сейчас, — ответил Брет.

IV

Было уже далеко за полночь, когда Нед Бомонт вышел из полицейского участка. Он распрощался с двумя репортерами, вышедшими вместе с ним, сел в такси и назвал водителю адрес Поля Мэдвига.

Нижний этаж дома Мэдвига был освещен, и, когда Нед поднялся на крыльцо, ему отворила дверь миссис Мэдвиг. Она была в черном платье, ее плечи окутывала шаль.

— Привет, ма, — сказал Нед, — почему вы так поздно не спите?

— Я думала, это Поль, — сказала она разочарованно.

— А разве его нет дома? Мне необходимо поговорить с ним. — Он пристально посмотрел ей в глаза. — Что-нибудь стряслось?

— Зайди Нед, — попросила она, распахивая перед ним дверь.

Нед вошел.

— Опаль пыталась покончить с собой, — сказала миссис Мэдвиг, прикрыв за ним дверь.

— Что?

— Она перерезала себе вену на руке, прежде чем сиделка успела остановить ее. К счастью, она потеряла совсем немного крови, и ей ничего не грозит, если только она не вздумает повторить это.

— А где Поль? — спросил Нед упавшим голосом.

— Не знаю. Я никак не могу отыскать его. Он давно уже должен был вернуться домой. Ума не приложу, где он. — Она положила свою худую руку ему на плечо и понизила голос: — Это правда, что вы с Полем… — она осеклась.

— Да, между нами все кончено, — сказал Нед.

— Нед, мальчик мой, неужели это никак нельзя уладить? Ведь вы с ним… — у нее снова прервался голос.

Нед поднял голову. В его глазах стояли слезы.

— Нет, ма, — нежно сказал он, — этого уже не поправишь. Он вам все рассказал?

— Нет, но когда я объяснила ему, что звонила тебе по поводу следователя из прокуратуры, он попросил меня никогда больше не обращаться к тебе и сказал, что уже не считает тебя своим другом.

Нед откланялся.

— Передайте ему, ма, что я приходил поговорить с ним. Передайте ему, что я еду домой и всю ночь буду ждать его звонка. — Он снова откашлялся и добавил, плохо владея собою: — Скажите ему это.

Миссис Мэдвиг обняла Неда своими худыми руками.

— Ты славный мальчик, Нед. Я не хочу, чтобы вы с Полем ссорились. Лучшего друга у него не было никогда. Что произошло между вами? Неужели эта Дженет?..

— Спросите Поля, — с горечью прошептал он. — Я побегу, ма, если только я не могу вам или Опаль чем-нибудь помочь.

— Может быть, ты поднимешься к ней? Она еще не спит. Ей будет полезно поговорить с тобой. Опаль всегда слушалась тебя.

Он сглотнул слюну и покачал головой.

— Нет, ма, она… тоже не захочет видеть меня.

Глава десятая

СЛОМАННЫЙ КЛЮЧ

I

Нед Бомонт вернулся домой. Он выпил кофе, покурил, прочитал газету, просмотрел журнал, взялся за книгу. Время от времени он бросал чтение и начинал бесцельно слоняться по комнате. Телефон молчал. Дверной звонок тоже.

В восемь часов утра он принял ванну, побрился и надел свежую рубашку. Затем он заказал завтрак.

В девять утра он позвонил Дженет.

— Доброе утро… Спасибо, хорошо… Что ж, для фейерверка все готово… Да. Если ваш отец дома, может быть, мы сначала расскажем ему. Хорошо, только до моего прихода ни слова. Как только управлюсь… Буквально через пару минут. До встречи.

Он положил трубку, глядя куда-то вдаль, шумно хлопнул в ладоши и потер руки. Губы его были угрюмо поджаты, глаза горели. Он надел пальто и шляпу и, еле слышно насвистывая сквозь зубы какой-то модный мотивчик, направился к дому Генри широким, торопливым шагом.

— Мисс Генри ждет меня, — сказал он служанке, отворившей ему дверь.

— Да, сэр, — ответила она и провела его в большую, залитую солнцем комнату, где завтракали сенатор с дочкой.

Увидев Неда, Дженет вскочила со стула и подбежала к нему, протягивая руки.

— Здравствуйте.

Сенатор удивленно взглянул на дочь. Он величественно поднялся со своего места и пожал Неду руку.

— Доброе утро, мистер Бомонт. Очень рад вас видеть. Не желаете ли присоединиться?

— Благодарю вас, я уже позавтракал.

Дженет Генри вся дрожала от возбуждения; щеки ее побледнели, зрачки расширились. У нее был такой вид, словно она наглоталась наркотиков.

— Папа, мы должны кое-что тебе рассказать, — начала она прерывающимся голосом. — Это касается… — Она резко повернулась к Неду. — Скажите ему! Скажите ему все!

Нед покосился на нее, нахмурил брови и посмотрел прямо в глаза ее отцу. Сенатор по-прежнему стоял у стола.

Нед Бомонт сказал:

— У нас есть очень веские доказательства, включая собственное признание Поля Мэдвига в том, что он убил вашего сына.

У сенатора сузились глаза, и он тяжело оперся рукой о стол.

— Что же это за веские доказательства?

— Видите ли, сэр, главное из них — это, конечно, его признание. Он говорит, что в ту ночь ваш сын бросился за ним вдогонку и хотел ударить его массивной сучковатой тростью. Пытаясь вырвать у него эту трость, Мэдвиг случайно ударил ею вашего сына по голове. Он говорит, что унес эту трость с собой и сжег, но ваша дочь, — он слегка наклонил, голову в сторону Дженет, — утверждает, будто эта трость все еще находится в вашем доме.

— Трость дома! — воскликнула Дженет. — Это та самая, что тебе подарил майор Собридж.

Лицо сенатора сделалось бледным, словно мрамор, и таким же неживым.

— Продолжайте, — сказал он.

— Так вот, раз у вашего сына не было с собой трости, — продолжал Нед, слегка разводя руками, — отпадает басня о самозащите. Вчера я сообщил об этом Фарру. Фарр не будет зря рисковать. Вы знаете, что за человек Фарр, но ему не остается ничего другого, как арестовать Поля сегодня же.

Дженет удивленно взглянула на Неда, нахмурилась, хотела что-то сказать, но, сжав губы, промолчала.

Сенатор промокнул рот салфеткой, которую он все еще держал в левой руке, бросил ее на стол и спросил:

— А у вас есть… гм… другие доказательства?

— Разве этого мало? — наивно удивился Нед.

— Но ведь есть еще доказательства! — вмешалась Дженет.

— Так, всякая мелочь в подтверждение, — пренебрежительно ответил Нед. — Я могу сообщить вам подробности, но мне кажется, что и этого достаточно.

— Вполне, — ответил сенатор. Он провел рукой по лбу. — Никак не мог в это поверить, но видно, так оно и есть. Если мистер Бомонт, и ты, дорогая, простите меня… — повернулся он к дочери, — …мне бы хотелось недолго побыть одному, чтобы привыкнуть к этой мысли. Нет, нет, оставайтесь здесь, я поднимусь к себе. — Он отвесил им изысканный поклон. — Пожалуйста, не уходите, мистер Бомонт. Я скоро вернусь. Мне надо хоть немного времени, чтобы свыкнуться с мыслью… что человек, с которым я работал плечом к плечу, оказался убийцей моего сына.

Он снова поклонился и вышел из комнаты, расправив плечи и высоко подняв голову.

Нед взял Дженет за руку и спросил, понизив голос:

— Послушайте, а он ничего не натворит?

Она удивленно посмотрела на него.

— Ну, например, он не может в ярости броситься искать Поля, чтобы ему отомстить? — объяснил Нед. — Это нам совсем ни к чему. Кто знает, чем это кончится.

— Не знаю, — растерялась Дженет.

— Этого нельзя допустить, — нетерпеливо поморщился Нед. — Здесь можно спрятаться где-нибудь около выхода, чтобы перехватить его, если он решится на крайности?

— Можно. — Ее голос звучал испуганно.

Она провела его через переднюю в маленькую полутемную от спущенных штор комнатку. Слегка приоткрыв дверь, они встали за ней, тесно прижавшись друг к другу. Всего два шага отделяло их от парадного входа. Они дрожали. Дженет пыталась что-то шепнуть Неду, но он заставил ее замолчать.

Вскоре они услышали тихие, приглушенные толстым ковром шаги и увидели сенатора Генри в пальто и шляпе, торопливо направляющегося к выходу.

— Минутку, сенатор, — окликнул его Нед, появляясь из своего убежища.

Сенатор обернулся. На его лице было выражение властной жестокости.

— Прошу вас извинить меня, — сказал он, высокомерно взглянув на Неда, — я спешу.

— Не пойдет, — ответил Нед, преграждая ему путь, — нам ни к чему лишние неприятности.

Дженет подбежала к отцу.

— Папа, не ходи! — воскликнула она. — Послушайся мистера Бомонта.

— Я уже выслушал мистера Бомонта, — ответил сенатор, — готов и дальше слушать его, если он может сообщить мне дополнительные сведения. Если таковых нет, прошу извинить меня. — Он улыбнулся Неду. — Я вас выслушал и теперь собираюсь действовать сам.

— Я думаю, что вам не следует сейчас встречаться с ним, — ответил Нед, спокойно выдержав высокомерный взгляд сенатора.

— Папочка, не ходи. — начала было Дженет, но сенатор взглядом заставил ее замолчать.

Нед откашлялся. Лицо его покрылось красными пятнами. Быстро протянув левую руку, он коснулся ею правого кармана сенатора.

Тот с оскорбленным видом отступил.

— Скверное дело, — кивнул Нед, словно разговаривая сам с собой. Он перевел глаза на Дженет. — У него в кармане пальто пистолет.

— Папа! — вскричала она и закрыла ладонью рот.

Нед упрямо поджал губы.

— Так вот, — обратился он к сенатору, — как хотите, но мы не позволим вам выйти отсюда с пистолетом в кармане.

— Не пускайте его, Нед, — взмолилась Дженет.

Сенатор возмущенно оглядел их.

— Мне кажется, вы забываетесь. Дженет, будь добра, пройди в свою комнату.

Девушка неохотно повернулась, сделала два шага и остановилась.

— Нет! Я не пущу тебя! Нед, не выпускайте его!

— Не пущу! — Пообещал Нед, облизывая сухие губы.

Холодно взглянув на него, сенатор взялся за дверную ручку.

Повернувшись, Нед накрыл его руку своей.

— Послушайте меня, сэр, — почтительно проговорил он. — Я не могу этого допустить. И не думайте, что я сую свой нос в ваши дела. — Он отпустил руку сенатора, полез во внутренний карман и вытащил грязную, истрепанную, сложенную в несколько раз бумажку. — Вот приказ, подписанный в прошлом месяце о моем назначении специальным следователем прокуратуры. — Он протянул бумажку сенатору. — Насколько мне известно, этот приказ не был отменен, так что… — он пожал плечами, — я не могу допустить, чтобы вы совершили убийство.

— Вы пытаетесь спасти жизнь этого убийцы, потому что он ваш друг, — проговорил сенатор, даже не взглянув в сторону Неда.

— Вы отлично знаете, что это не так.

— Хватит с меня, — произнес сенатор, поворачивая ручку двери.

— Если вы выйдете на улицу с пистолетом в кармане, я арестую вас.

— Папочка, не надо, — простонала Дженет.

Сенатор и Нед, тяжело дыша, сверлили друг друга глазами.

Сенатор заговорил первым.

— Не оставишь ли ты нас на несколько минут, моя дорогая? — обратился он к дочери. — Мне необходимо поговорить с мистером Бомонтом.

Дженет вопросительно взглянула на Неда. Тот кивнул.

— Хорошо, — сказала она, — если только ты пообещаешь, что не уйдешь до моего возвращения.

— Не уйду, — улыбнулся сенатор.

Мужчины проводили ее взглядом. У двери в комнату Дженет на мгновение оглянулась на них и вышла.

— Боюсь, что вы скверно влияете на мою дочь, — с горечью сказал сенатор. — Обычно она не бывает такой… упрямой.

Нед виновато улыбнулся, но промолчал.

— И как давно это продолжается? — спросил сенатор.

— Наше расследование? Я занимаюсь им только второй день. А ваша дочь — с самого начала. Она все время считала Поля убийцей своего брата.

— Что?! — Сенатор так и остался стоять с разинутым ртом.

— Она с самого начала считала Поля убийцей Тейлора. Она ненавидит Поля и всегда ненавидела его. Разве вы не знали об этом?

— Ненавидит его? — Сенатор задохнулся от изумления. — Неужели? О Боже!

— Вы и вправду этого не знали? — с любопытством спросил Нед.

Сенатор с шумом выдохнул воздух.

— Пройдемте сюда, — сказал он и первым вошел в полутемную комнату, где перед этим прятались Дженет с Недом. Он зажег свет, а Нед тем временем прикрыл за собой дверь. Затем они повернулись лицом друг к другу.

— Я хочу поговорить с вами как мужчина с мужчиной, мистер Бомонт. Думаю, что на время мы можем забыть о вашем официальном положении. — Произнося последние слова, он слегка улыбнулся.

— Ладно, — кивнул Нед, — тем более что Фарр, наверное, тоже забыл о нем.

— Вот именно. А теперь послушайте меня, мистер Бомонт, я не кровожадный человек, но мне невыносима мысль о том, что убийца моего сына безнаказанно бродит на свободе, в то время как…

— Я уверен, что его арестуют. У них нет другого выхода. Улики свидетельствуют против него, и это всем известно.

— Поговорим как политик с политиком, — холодно усмехнулся сенатор. — Неужели вы думаете, что я поверю, будто Полю что-нибудь грозит в нашем городе, что бы он там ни совершил?

— Да, Полю Мэдвигу крышка. Его все предали. Вся его свора. Единственное, что их пока удерживает, — это привычка вытягиваться в струнку, стоит ему только щелкнуть бичом. Но подождите, они живо наберутся смелости.

Улыбнувшись, сенатор Генри покачал головой.

— Позвольте мне не согласиться с вами. Не забывайте, что вас еще не было на свете, когда я начал заниматься политикой.

— Не спорю.

— Так поверьте мне: они никогда не наберутся смелости, и ждать этого бесполезно. Поль их хозяин, и, сколько бы они ни огрызались на него, он все равно останется их хозяином.

— Я держусь другого мнения. Поль — конченый человек. А теперь вернемся к вашему пистолету. Ни к чему это. Лучше отдайте его, — он протянул руку.

Сенатор сунул правую руку в карман. Нед быстро шагнул к нему и левой рукой сжал ему запястье.

— Лучше отдайте, — повторил он.

Сенатор свирепо посмотрел на него.

— Ну что ж, другого выхода у меня нет, — сказал Нед и после непродолжительной борьбы, во время которой был опрокинут стул, отнял у сенатора старинный никелированный револьвер. Когда он засовывал его в карман брюк, отворилась дверь и на пороге появилась Дженет с побледневшим лицом и широко раскрытыми глазами.

— Что случилось? — вскричала она.

— Ваш отец не хочет слушать доводов рассудка, — проворчал Нед. — Пришлось силой отобрать у него револьвер.

— Вон из моего дома! — взревел сенатор; лицо его дергалось, он тяжело дышал.

— И не подумаю, — отчеканил Нед. Его усики начали слегка подрагивать, глаза загорелись гневом. Он протянул руку и грубо втянул Дженет в комнату. — Садитесь и слушайте меня. Вы этого хотели, так получайте же. — Он повернулся к сенатору. — Я буду говорить долго, так что вам тоже лучше присесть.

Но Дженет и ее отец остались стоять. Лица их были одинаково бледными, только у Дженет на лице было выражение панического ужаса, а у ее отца — холодной настороженности.

— Это вы убили вашего сына, — сказал Нед, обращаясь к сенатору.

Тот не шелохнулся. Ни один мускул не дрогнул на его лице.

Несколько секунд Дженет тоже стояла неподвижно, затем ее лицо исказилось, и она медленно опустилась на пол. Она не упала, нет, просто у нее подогнулись колени, и она осталась сидеть на полу, опершись о него рукой и испуганно переводя взгляд с Неда на отца.

Мужчины даже не посмотрели в ее сторону.

— Вы сейчас собирались застрелить Поля, — продолжал Нед, — только затем, чтобы он не смог рассказать, как вы убили своего сына. Вы отлично понимаете, что это сойдет вам с рук. Как же! Праведный гнев джентльмена старой закалки и все такое прочее. Вы перед всем миром собирались сыграть эту роль, которую только что прорепетировали перед нами.

Сенатор молчал.

— Вы прекрасно знаете, что, как только Поля арестуют, он перестанет вас покрывать. Он никогда не позволит, чтобы Дженет считала его убийцей своего брата. — Нед горько рассмеялся. — Подумать только, какая ирония судьбы. — Он замолчал и пригладил волосы. — На самом же деле произошло следующее, — снова заговорил он, — когда Тейлор услышал, что Поль поцеловал Дженет, он бросился за ним, схватив трость и надев шляпу. Впрочем, эти детали несущественны. Когда вы подумали, что их ссора может зачеркнуть ваши надежды на переизбрание…

— Это абсурд, — хриплым голосом прервал его сенатор. — Я не позволю, чтобы в присутствии моей дочери…

— Конечно же, это абсурд, — криво усмехнулся Нед. — Это так же абсурдно, как и то, что вы принесли обратно трость, которой убили вашего сына, и вернулись в его шляпе, потому что впопыхах забыли надеть свою, но этот абсурд выдает вас с головой.

— А как же быть с признанием Поля? — язвительно спросил сенатор.

— Да очень просто, — ответил Нед. — Мы сделаем вот что. Дженет, будьте добры, позвоните ему и попросите его немедленно прийти сюда. Когда он придет, мы расскажем ему, как ваш отец собирался его застрелить, и послушаем, что он на это скажет.

Дженет вздрогнула, но не двинулась с места. Ее глаза смотрели пустым, невидящим взглядом.

— Это просто нелепо, — возмутился сенатор, — разумеется, мы не сделаем ничего подобного.

— Позвоните ему, Дженет, — повелительно повторил Нед.

Девушка поднялась и все с тем же невидящим взглядом направилась к двери, не обратив внимания на резкий окрик отца.

Тогда сенатор переменил тон.

— Подожди, моя дорогая, — сказал он и обратился к Неду: — Я хочу поговорить с вами с глазу на глаз.

— Хорошо, — согласился Нед и посмотрел на Дженет, нерешительно остановившуюся на пороге.

Но Дженет опередила его.

— Я никуда не уйду. Я должна все знать! — упрямо воскликнула она.

Нед кивнул и снова повернулся к ее отцу.

— Она права.

— Дженет, родная моя, — заговорил сенатор, — я ведь хочу пощадить тебя…

— А я не хочу, чтобы меня щадили. Я хочу знать правду.

— Тогда я ничего не скажу! — воскликнул сенатор, картинно всплеснув руками.

— Позвоните Полю, Дженет.

— Не надо, — остановил ее сенатор, прежде чем она успела сдвинуться с места. — Я не заслужил, чтобы со мной поступали так жестоко, но… — он вытащил из кармана платок и вытер им вспотевшие ладони. — Ладно. Я расскажу вам все, как было, и за это попрошу вас об одолжении, в котором вы не сможете мне отказать. — Он бросил взгляд в сторону дочери. — Раз ты так настаиваешь, входи и закрой дверь.

Дженет закрыла дверь и присела на стул, напряженно выпрямившись.

Сенатор заложил руки за спину. Во взгляде, который он бросил на Неда, не было неприязни.

— В тот вечер я бросился вслед за Тейлором, потому что я не хотел рисковать дружбой Поля из-за дурацкой вспыльчивости моего сына. Я догнал их на Китайской улице. Поль уже вырвал у Тейлора трость. Между ними происходило бурное объяснение. Я попросил Поля оставить нас одних и предоставить мне самому управиться с сыном. Поль послушал меня и, передав мне трость, пошел прочь. Но тут Тейлор заговорил со мной в таком оскорбительном тоне, в каком ни один сын не имеет права разговаривать с отцом. Он даже оттолкнул меня, пытаясь броситься вдогонку за Полем. Я до сих пор не знаю толком, как это вышло, но я ударил его тростью, — он упал и разбил голову о тротуар. Поль сразу же вернулся — он еще не успел далеко отойти, — и мы обнаружили, что Тейлор мертв. Тогда Поль настоял, чтобы мы оставили его там, на улице, и скрыли происшедшее. Он заявил, что скандал испортит нам всю избирательную кампанию, и я… в общем я дал себя уговорить. Это он подобрал шляпу Тейлора и надел ее на меня: я выскочил из дому с непокрытой головой. Он заверил меня, что всегда сможет прекратить полицейское расследование, если на кого-нибудь из нас падет подозрение. Потом, точнее говоря, на прошлой неделе, когда по городу начали ходить слухи, будто Поль убил Тейлора, я встревожился и отправился к нему. Я сказал, что во всем признаюсь, но он высмеял меня и заявил, что вполне в состоянии позаботиться о себе сам. — Сенатор вытащил из-за спины руку с носовым платком и вытер лицо. — Вот, собственно, и все.

— И ты оставил его валяться там, посреди улицы?! — воскликнула Дженет, с трудом выговаривая слова.

Сенатор вздрогнул, но ничего не ответил.

— Целая предвыборная речь, — промолвил Нед после непродолжительного размышления, — капелька правды и вагон красноречия. — Он поморщился. — Вы хотели просить об одолжении.

Сенатор опустил голову, потом поднял ее и посмотрел Неду в глаза.

— Я бы хотел попросить вас об этом наедине.

— Нет.

— Прости меня, моя дорогая, — обратился сенатор к дочери и снова повернулся к Неду: — Я сказал вам правду, но я хорошо понимаю, в каком двусмысленном положении я оказался. Я прошу вас как о милости вернуть мне мой револьвер и оставить меня на пять минут… нет, всего на минуту… одного в этой комнате.

— Нет.

Сенатор умоляюще прижал руку к груди.

— Хотите улизнуть от расплаты? — сказал Нед. — Не выйдет.

II

Нед Бомонт проводил к двери Фарра, седовласую стенографистку и двух полицейских сыщиков, уводивших сенатора.

— Не хотите пойти с нами? — спросил Фарр.

— Нет, но я еще загляну к вам.

Фарр с энтузиазмом потряс ему руку.

— Заглядывайте ко мне почаще, Нед, — попросил он. — Вы откалываете жуткие фокусы… но раз все кончилось благополучно, я не сержусь.

Нед улыбнулся ему, обменялся прощальным кивком с сыщиками, раскланялся со стенографисткой и закрыл дверь. Он прошел в белую гостиную, где на диванчике с круглой спинкой лежала Дженет. Она поднялась ему навстречу.

— Они ушли, — буднично сказал Нед.

— А он?..

— Он продиктовал полное признание, гораздо более подробное, чем то, что слышали мы.

— Вы скажете мне правду?

— Хорошо.

— Что они с ним… — она запнулась, — что ему грозит?

— Ничего особенного. Возраст и положение спасут его. Скорее всего его обвинят в непредумышленном убийстве и оправдают или же приговорят условно.

— А вы тоже считаете, что это был несчастный случай?

Нед отрицательно покачал головой. Глаза его смотрели холодно.

— Я думаю, что, когда его переизбрание оказалось под угрозой, он потерял голову и убил собственного сына.

Дженет не спорила. Она нервно сжимала и разжимала пальцы.

— А это правда… что он собирался застрелить Поля?

— Разумеется. Он встал бы в позу джентльмена старой школы, мстящего за сына, там, где закон оказался бессильным, и ему бы все сошло с рук. Он знал, что Поль перестанет играть в молчанку, как только его арестуют. Поль молчал из тех же соображений, из которых он поддерживал вашего отца на выборах, — ему нужны были вы. Взяв на себя вину убийства вашего брата, он бы потерял вас навсегда. Ему плевать, что о нем думают другие, но если бы он узнал, что вы подозреваете его, он бы оправдался в ту же секунду.

— Я ненавидела его, — скорбно покачала она головой. — Я навлекла на него беду, но я и сейчас ненавижу его. — Она всхлипнула. — Почему так устроена жизнь, Нед?

— Не задавайте мне загадок, — раздраженно отмахнулся он.

— А вы обманули меня, обвели вокруг пальца, принесли мне столько горя, но я все равно не в силах вас ненавидеть.

— Еще одна загадка.

— Нед, а вы давно знали… про отца?

— Трудно сказать. Где-то в подсознании эта мысль крутилась у меня чуть ли не с самого начала. Ничем другим я не мог объяснить дурацкого поведения Поля. Если бы он убил Тейлора, он сразу бы признался мне в этом. У него не было никаких причин скрывать от меня свое преступление. А вот преступление сенатора — это другое дело. Он знал, что я недолюбливаю сенатора. Я заявил ему об этом без обиняков. Он боялся, что я выдам вашего отца. В том, что я никогда не выдам его, он был уверен. И когда я заявил, что собираюсь докопаться до истины, он заткнул мне рот фальшивым признанием.

— А почему вы недолюбливали отца?

— Терпеть не могу сводников.

Она покрылась румянцем и отвела глаза.

— А почему вы меня недолюбливаете? — спросила она сдавленным голосом.

Нед молчал.

— Отвечайте! — воскликнула Дженет, закусив губу.

— Вы — славная девушка, но не пара Полю, и вы бессердечно играли с ним. Вы и ваш отец морочили ему голову. Я пытался открыть ему глаза. Я объяснил ему, что вы оба смотрите на него как на низшее существо, как на животное, с которым все средства хороши. Я пытался втолковать ему, что сенатор всегда все получал без борьбы и в трудную минуту потеряет либо голову, либо человеческий облик. Но Поль был так влюблен в вас… — Нед сжал зубы и повернулся к роялю.

— Вы презираете меня, — хрипло проговорила она. — Считаете меня продажной женщиной.

— Я не презираю вас, — возразил Нед, не поднимая на нее глаз. — За все, что вы сделали, вы получили сполна. Да и все мы тоже.

— Теперь вы с Полем снова станете друзьями, — сказала она после долгого молчания.

Он резко повернулся и, посмотрев на часы, сказал:

— Я должен проститься.

Дженет с испугом вскинула на него глаза.

— Разве вы собираетесь уезжать?

— Я еще успею на четырехчасовой поезд.

— Навсегда?

— Если только меня не заставят выступить свидетелем на суде. Но я думаю, мне удастся отвертеться.

Она порывисто протянула ему обе руки.

— Возьмите меня с собой.

Нед часто заморгал.

— Вы действительно хотите уехать или это просто истерика? — Он чуть покраснел. — Впрочем, не все ли равно. Если хотите, я возьму вас с собой, — сказал он, прежде чем она успела ответить. — А что будет со всем этим? — Он хмуро обвел рукой комнату.

— Какое мне до этого дело? — с горечью сказала она. — Об этом кредиторы позаботятся.

— Тогда подумайте вот еще о чем, — с расстановкой проговорил Нед. — Все будут считать, что вы бросили своего отца в беде.

— Ну и пусть. Я действительно бросаю его. Мне все равно, что обо мне будут говорить, если только вы возьмете меня с собой… — Она всхлипнула. — Я бы никогда не уехала от него, если бы он не оставил Тейлора валяться там, на мостовой…

— Не надо об этом, — прервал ее Нед. — Если хотите ехать, идите собирайтесь. Берите только то, что уместится в двух чемоданах. За остальными вещами, если понадобится, можно будет прислать потом.

Дженет неестественно рассмеялась и выбежала из комнаты. Нед закурил сигару, сел к роялю и стал тихо наигрывать какую-то мелодию.

Дженет вернулась в гостиную в черном пальто и черной шляпке. В руках она держала два чемодана.

III

Они поехали к Неду на такси. Большую часть пути они молчали. Но вдруг Дженет прервала молчание:

— Я вам не сказала — в том сне ключ был стеклянный, и он сломался, едва мы открыли дверь, потому что замок был очень тугой.

— А дальше? — он искоса взглянул на нее.

Она поежилась.

— Мы не смогли запереть змей в хижине, и они поползли на нас, и тут я закричала и проснулась.

— Это был всего-навсего сон. Забудьте его. А в моем сне вы все-таки выбросили рыбу. — Он невесело улыбнулся.

Такси остановилось. Они поднялись наверх. Дженет предложила помочь ему уложить вещи, но Нед отказался.

— Сам управлюсь. Сидите и отдыхайте. У нас есть еще целый час до отхода поезда.

Дженет уселась в красное плюшевое кресло.

— А куда вы… куда мы едем? — робко спросила она.

— Для начала в Нью-Йорк.

Нед успел уложить только один чемодан, когда позвонили в дверь.

— Вам лучше пройти в спальню, — сказал он и отнес туда ее чемоданы. Выйдя в гостиную, он плотно прикрыл за собой дверь.

Затем он открыл входную дверь.

— Я пришел сказать тебе, что ты был прав, и я теперь понял это, — сказал Поль Мэдвиг.

— Но ты не пришел ночью.

— Нет, тогда я еще не знал этого. Я вернулся домой, как только ты ушел.

— Входи, — кивнул ему Нед, делая шаг в сторону.

Едва войдя в гостиную, Мэдвиг сразу же заметил чемодан Неда, но все же огляделся кругом, прежде чем спросить:

— Уезжаешь?

— Да.

Мэдвиг уселся в кресло, в котором перед этим сидела Дженет. Он выглядел усталым и постаревшим.

— Как чувствует себя Опаль?

— Бедняжка, но теперь все в порядке, слава Богу.

— Эти ты во всем виноват.

— Господи, Нед, неужто я и сам не понимаю? — Мэдвиг вытянул ноги и принялся рассматривать носки своих ботинок. — Надеюсь, ты не думаешь, что я горжусь собой. — Он помолчал. — Мне кажется, Опаль была бы рада повидать тебя перед твоим отъездом, — сказал Мэдвиг после короткой паузы.

— Придется тебе передать ей и ма мой прощальный привет. Я уезжаю четырехчасовым поездом.

Мэдвиг поднял на него тоскливый взгляд.

— Ты прав, видит Бог, ты прав, Нед. — Он снова уставился на свои ботинки.

— А что ты собираешься делать со своей продажной сворой? Загонишь их на место? Или они уже сами приползли, поджав хвосты?

— Кто? Фарр и прочие крысы?

— Ага.

— Я их проучу. — Мэдвиг говорил решительно, но энтузиазма в его голосе не чувствовалось. Он не отрывал глаз от своих ботинок. — Пусть это будет мне стоить четырех лет, но за это время я наведу порядок в своем собственном доме и сколочу организацию, на которую можно будет положиться.

Нед поднял брови.

— Собираешься провалить их на выборах?

— Провалить? Да от них мокрого места не останется. Теперь, когда Шеда нет, пусть его шайка берет власть. Среди них нет ни одного опасного противника. Через четыре года я верну себе город, а пока наведу порядок в своем доме.

— Ты мог бы победить и теперь.

— Не желаю я побеждать с этими ублюдками.

— Ну что ж, — кивнул Нед, — это, пожалуй, самый лучший путь. Правда, для этого нужны мужество и терпение.

— Это все, что у меня есть, — жалобно сказал Мэдвиг. — Мозгов-то у меня никогда не было. — Он перевел глаза с ботинок на камин. — Разве тебе обязательно уезжать, Нед? — спросил он еле слышно.

— Обязательно.

— Пусть я последний дурак, — Мэдвиг шумно откашлялся, — но мне не хотелось бы думать, что ты уезжаешь, затаив на меня злобу.

— Я не таю на тебя злобы, Поль.

Мэдвиг быстро поднял голову.

— Пожмешь мне руку?

— Разумеется.

Вскочив с места, Мэдвиг схватил Неда за обе руки и крепко, до боли, сжал их.

— Не уезжай, Нед. Останься со мной… Видит Бог, как ты мне нужен сейчас. Но даже если б и не это, я сделаю все, чтобы загладить прошлое.

— Заглаживать нечего, Поль.

— Так ты останешься?..

— Не могу. Я должен ехать.

Мэдвиг отпустил его руки и печально уселся в кресло.

— Что ж, поделом мне.

Нед нетерпеливо дернулся.

— Это не из-за прошлого. — Он прикусил губу. Потом он решительно выпалил: — У меня Дженет.

Мэдвиг смотрел на него удивленно.

Дверь в спальню отворилась, и в комнату вошла Дженет. Ее лицо было бледным и осунувшимся, но она высоко держала голову.

— Поль, — сказала она, вплотную подойдя к нему, — я причинила вам много горя. Я…

В первый момент он сделался таким же бледным, как она, но тут же кровь снова прилила к его щекам.

— Не надо, Дженет, — хрипло прошептал он, — что бы вы ни сделали… — разобрать конец фразы было невозможно.

Сжавшись, она отступила назад.

— Дженет уезжает со мной, — проговорил Нед.

У Мэдвига отвисла челюсть. Он тупо посмотрел на Неда, и кровь снова отхлынула от его щек. Бледный как полотно, он начал бормотать какие-то слова, из которых можно было разобрать только одно — «счастья», а затем неуклюже повернулся и вышел, не закрыв за собой дверь.

Дженет посмотрела на Неда Бомонта. Он стоял, не сводя глаз с раскрытой двери.

Флетчер Нибел, Чарлз Бейли

•

ЧИКАГСКИЙ РАСКЛАД

Арчи дю Пейдж приоткрыл было дверь, но, заслышав доносившиеся из коридора крики и барабанную дробь, вновь поспешно вернулся в номер. Группа самодеятельных музыкантов промаршировала мимо, громко распевая калифорнийский гимн, на все лады восхвалявший губернатора Брайана Робертса. Миновав номер дю Пейджа, замыкавший шествие юнец задержался на мгновение и крикнул:

— Эй, ты, там, не грусти! Робертс возьмет тебя в вице-президенты!

Арчи выждал некоторое время, потом прошел в апартаменты кандидата. Внимание собравшихся здесь, как обычно, было поглощено телефоном. Министр финансов Чарлз Манчестер, высокий и стройный красавец, стоял у стола и говорил по белому телефону, а рядом нетерпеливо переминались с ноги на ногу два его помощника. В штабе кампании под лозунгом «Манчестера — в президенты!» только что начался новый трудовой день.

— Это очень разумно, господин президент, — вежливо, исполненным уважения тоном говорил Манчестер. — Не волнуйтесь, я пока помолчу о сельскохозяйственной программе… Да, я знаю. Спасибо, сэр. Теперь, после вашего звонка, чувствую себя куда увереннее. До свидания, господин президент…

Манчестер положил трубку и улыбнулся помощникам.

— Старый лис, — сказал он. — Захотел, видите ли, пожелать мне ни пуха ни пера перед пресс-конференцией. На самом-то деле его волнует, как бы я не покритиковал его программу развития ферм. Ну что, пошли?

Все четверо во главе с Манчестером вышли из номера. Кандидат не торопился. Арчи заметил, что тот держится очень прямо, и невольно расправил плечи, стараясь скрыть недавно обозначившуюся сутулость. Манчестер слегка теребил пальцами мочку уха, и по этому признаку Арчи определил, что кандидат немного взволнован. Мысли его, судя по всему, были заняты предстоящей пресс-конференцией и теми каверзными вопросами, которые ему могли задать.

— Черт бы побрал этих калифорнийцев с их гимном! — пробормотал толстяк Оби О’Коннел, вразвалку семенивший рядом с кандидатом.

— Хороший гимн, — отозвался Манчестер. — Мне, во всяком случае, нравится.

— Эх, Чарли, — проговорил О’Коннел, потирая обрюзгшую физиономию. — Ты просто еще не знаешь, что такое конвент. Поначалу-то тут все нравится…

Льюис Коэн, профессор Принстонского университета и советник Манчестера по политическим вопросам, втиснулся между кандидатом и главой его штаба.

— Господин министр, — хмурясь, произнес он. — Не стоит сейчас распространяться насчет сельскохозяйственной программы. Подождем, пока будет готов отчет экспертов. Даже если вас изберут кандидатом в президенты…

— Что значит «если», Льюис? — спросил Манчестер, на ходу улыбаясь коротышке-профессору. — Мы выиграем после первого же голосования.

— Победу приносит только последний тур, — поправил его О’Коннел.

— Что ж, будь по-твоему, — покладисто согласился Манчестер и вновь расплылся в улыбке.

Без двух минут десять Манчестер вошел в большой зал отеля «Хилтон» и приветствовал толпу зрителей и журналистов. Четыре телекамеры тут же уставились на кандидата, замелькали вспышки фотоаппаратов. Трое помощников Манчестера уселись в кресла, а сам он приблизился к трибуне. Ровно в десять утра министр поднял руки, прося тишины.

— Спасибо за радушие, — произнес он. — Однако на ближайшие полчаса я поступаю в распоряжение прессы, и давайте не будем мешать ее работе. Итак, дамы и господа, я к вашим услугам!

В зале засмеялись, глухо затарахтел стенотип. Манчестер пригладил ладонью черную шевелюру, в которой поблескивали седые пряди, и кивнул одному из репортеров.

— Корсон, Ассошиэйтед Пресс, — представился тот. — Господин министр, вам предрекают победу после первого же тура голосования. Вы согласны с этим прогнозом?

Манчестер стиснул ладонями края трибуны.

— Пять минут назад руководитель моей избирательной кампании мистер О’Коннел заявил, что победу всегда приносит последний тур, — ответил он. — Мне не хочется вступать с ним в противоречие. По крайней мере, до вторника, пока не пройдет перекличка штатов.

Репортеры захохотали.

«Порядок, — подумал Арчи. — Однако пора настраиваться на серьезный лад».

Словно прочитав его мысли, Манчестер согнал с лица непринужденную улыбку и серьезно посмотрел на журналистов. Один из них поднял руку.

— Карл Джонсон, «Реджистер». Господин министр, последний опрос в штате Айова показал, что сельскохозяйственную программу Стюарта поддерживают лишь тридцать процентов фермеров. У вас есть какой-то новый путь решения этой проблемы?

Манчестер кивнул. Его так и подмывало сказать, что программу давно пора выбросить на помойку как совершенно негодную, однако он вовремя вспомнил о предостережениях президента и Льюиса Коэна. Кандидат слегка нахмурил брови.

— Я не видел результатов опроса, — проговорил он. — Однако даже противники программы согласятся со мной, если я скажу, что президент искренне надеялся найти разумное решение этой насущной проблемы. Конечно, программа не лишена недостатков, и это понимаю не только я, но и президент. Сейчас готовится новый проект, который будет представлен в окончательной редакции к Дню труда, не позже.

Пресс-конференция пошла полным ходом и постепенно превратилась в дотошный допрос.

Манчестер отвечал на вопросы спокойно и уверенно. Лишь однажды он отвернулся от газетчиков и, бросив взгляд на Арчи дю Пейджа, убедился, что его помощник по связям с прессой вполне удовлетворен ходом дела.

В этот миг посреди зала встал пожилой джентльмен и попросил передать ему микрофон.

— Кэлвин Бэррауфс, независимый издатель, — представился он. — Господин министр, ходят слухи, будто бы вы против увеличения оборонного бюджета. Насколько я помню, вы еще ни разу не высказывались на эту тему публично. Может быть, настало время внести ясность?

— С удовольствием, мистер Бэррауфс, — отвечал Манчестер. Он на мгновение умолк, подбирая нужные слова, потом осторожно заговорил: — Со времен второй мировой войны наша страна постоянно ощущает на своих плечах тяжкое бремя военных расходов. Боюсь, что нам и впредь придется выделять значительные суммы на основные статьи оборонного бюджета. Несмотря на то, что совместными усилиями нам удалось частично разрядить напряженность в отношениях с Советами, «холодная война» еще не окончена. Ядерного оружия, которым обладают Соединенные Штаты сегодня, вполне достаточно не только для того, чтобы стереть с лица земли Россию, но и чтобы уничтожить саму человеческую цивилизацию… Короче говоря, сейчас возник вопрос: нужно ли вообще наращивать военный потенциал. У меня нет определенного мнения на этот счет. Пусть мне докажут, что наша оборона нуждается в еще большем числе боеголовок и носителей. Вы удовлетворены, мистер Бэррауфс?

— Нет, сэр. Как вы знаете, сейчас решается вопрос о нескольких крупных военных контрактах, которым пока еще не дан ход…

— Это мне известно, — Манчестер говорил, тщательно подбирая слова. — Вряд ли есть смысл вести речь об уже выработанных планах. Скажу только, что, если меня выдвинут кандидатом и изберут в президенты, я, пожалуй, рассмотрю их заново.

— А что вы можете сказать о проекте «Дафна»? Как вы знаете, его общая стоимость исчисляется суммой в десять миллиардов долларов.

— Контракт на реализацию проекта «Дафна» одобрен министром обороны и президентом…

— Одобряете ли его вы, как министр финансов?

— Я нахожусь здесь не как министр финансов, а как человек, выставивший свою кандидатуру на пост президента от республиканской партии.

— Стало быть, не одобряете.

— Смею надеяться, что мои слова достаточно ясно отражают то, что я чувствую и думаю.

— Значит, став президентом, вы пересмотрите и проект «Дафна»?

— В числе всех прочих — да.

Двое газетчиков, стоявших возле дверей, бросились вон из зала. Один из них зацепился карманом пиджака за дверную ручку, и треск рвущейся ткани слился с возбужденным гулом голосов. Арчи дю Пейдж вскочил и зашептал что-то на ухо Манчестеру, тот отрицательно покачал головой и снова повернулся к микрофонам.

— Я вижу, мои слова не на шутку взволновали вас, — сказал он. — Позвольте же мне объясниться. По данным объединенной комиссии Конгресса по атомной энергии, в нашем арсенале насчитывается и так слишком много ядерных боеголовок и бомб. Стоит взорвать их все одновременно, и человечеству конец. Я совершенно искренне заявляю: довольно! Конкретно о «Дафне». Насколько я понимаю, весь смысл проекта в том, чтобы на какие-то секунды сократить время полета ракеты-носителя от наших стартовых площадок до цели. Я считаю, что тратить десять миллиардов ради того только, чтобы на несколько секунд раньше похоронить человечество, чистейшей воды идиотизм!

— Идиотизм? Мы не ослышались, сэр?

— Ну, возможно, это слишком сильное выражение, однако оно вполне соответствует моим чувствам.

О’Коннел тихонько застонал, профессор Коэн щелкнул суставами пальцев. Арчи дю Пейдж ощутил смутную тревогу.

— Господин министр, фирма «Юнивесл фордж» объявила о своем намерении нанять десять тысяч сотрудников с тем, чтобы обеспечить проект «Дафна» рабочей силой. Получается, теперь эти люди останутся без работы, так?

— Я не намерен комментировать действия фирмы «Юнифордж». Моя цель — совершенно искренне поделиться с вами своими соображениями относительно проблемы, которую я считаю глобальной и жизненно важной для всего человечества.

— Сэр, намерены ли вы использовать свой тезис о необходимости соблюдать меру как средство в борьбе против губернатора Робертса?

— Я думаю, что мистер Робертс солидарен со мной в этом вопросе.

— Благодарим вас, господин министр! — прокричал какой-то корреспондент телефонного агентства, бросаясь к двери. Толпа репортеров повалила следом.

В кабине служебного лифта О’Коннел тяжело привалился к стене и снова принялся потирать пальцами щеки.

— Эх, святая простота… — пробормотал он. — В политике от нее куда больше бед, чем от лицемерия.

— Ты считаешь, что я зашел слишком далеко? — растерянно спросил Манчестер.

— Далеко! Где это видано — откровенничать накануне голосования!

— А твое мнение, Арчи?

Дю Пейдж глубоко вздохнул.

— Я восхищен вашей искренностью, босс, и все, что вы сказали, правильно. Только вот подходящий ли сейчас момент для таких речей? Не думаю, чтобы президент Стюарт…

— Черт возьми! — воскликнул Манчестер, сжимая кулаки. — До каких пор я должен отмалчиваться по всем сколько-нибудь важным вопросам и подпевать Стюарту? У меня, в конце концов, есть своя голова на плечах!

Молодой человек в гробовой тишине пересек комнату и выключил телевизор. Взгляды пятерых мужчин разом обратились на кресло, в котором восседал шестой член компании — грузный здоровяк в желтом купальном халате.

— Что вы об этом скажете, губернатор? — спросил Карл Флейшер, руководитель кампании по выдвижению Брайана Робертса.

Губернатор закинул ногу на ногу и вперил взор в потухший телеэкран.

— Пожалуй, сперва лучше выслушаем наших экспертов, — проговорил он. — Дэви, начинай.

Молоденький пресс-секретарь немного поразмыслил.

— По-моему, — сказал он, — Манчестер набрел на нечто такое, что породит в стране нужный ему отклик. Понравится ли все это президенту Стюарту — другой вопрос. Старик ведь одобрил «Дафну».

— Что верно, то верно, — согласился Карл Флейшер. — Однако в отличие от Дэви я полагаю, что Манчестер дал маху: в стране полным ходом идет строительство ракет, и многие из делегатов наверняка призадумаются о том, не ударит ли выдвижение Манчестера по их чековым книжкам.

Робертс кивнул долговязому Роджеру Абботу, старейшине канзасских республиканцев, занимавшему в калифорнийском штабе вторую по важности должность после Карла Флейшера.

— Не могу отделаться от мысли, что Манчестер и Стюарт отрепетировали все это в Белом доме, — заявил Аббот. — Скоро из Вашингтона дадут знать о полном согласии между президентом и министром финансов. Будь осторожен, Бин, взвешивай каждое слово.

Остальные помощники Робертса высказались приблизительно в том же духе, после чего все члены штаба вновь уставились на своего кандидата, который молча барабанил пальцами по подлокотнику кресла.

— Вы не знаете Манчестера. Чарли выложил то, что было у него на душе, — сказал наконец Робертс. — Своим вопросом Кэл Бэррауфс просто вышиб затычку, и вода полилась наружу. Министр слишком откровенен, и это может выйти ему боком.

Распахнулась дверь, и в номер вбежала молоденькая девушка с эмблемой Робертса на груди.

— Губернатор, в приемной толпятся с полсотни газетчиков, — объявила она. — Им не терпится узнать ваше мнение о ракетном вопросе.

— Никаких пресс-конференций, милочка, — произнес пресс-секретарь.

— Да, — согласился Робертс. — Однако предупредите их, что через полчаса мы сделаем краткое заявление.

— Не открыть бы огонь раньше времени, — предостерег Карл Флейшер.

— Надо же хоть что-то сказать, — возразил пресс-секретарь. — Глупо замалчивать вопрос о вооружениях.

— Скажем, — успокоил его Робертс. — Чарли обеспечил нам хороший старт. Думаю, лучше всего нам высказаться в том духе, что столь важные вопросы должны решаться высокими правительственными комиссиями, а не разгоряченными партийной борьбой кандидатами на выдвиженцы в президенты.

— Начать надо со слов одобрения в адрес Манчестера, — подал голос Аббот. — Не хватало еще, чтобы нас объявили мракобесами и противниками мира. Насколько я знаю, у меня в Канзасе очень сильны антивоенные настроения, уверяю вас.

Флейшер покачал головой.

— Чековая книжка — вот что сыграет главную роль на этом конвенте, — сказал он. — Среди делегатов будут представители тех районов страны, где много оборонных заводов. Нам не стоит отказываться от их голосов.

— Вы оба правы, — произнес Робертс. — Роджер, запиши-ка, что я скажу. Начинай. «Каждый американец сознает необходимость создания в стране стойкой оборонной системы. Мы не можем позволить себе расслабиться и утратить бдительность перед лицом военной экспансии Советов, чего бы это ни стоило нашим налогоплательщикам. Этот вопрос требует длительного и дотошного исследования и должен решаться Советом национальной безопасности, а не партийным съездом». Ну как?

— Я бы выкинул эти слова о налогоплательщиках, — предложил Аббот. — Сейчас август, а не апрель.

— По моему, — сказал Карл Флейшер, — Манчестер здорово сглупил, заговорив об идиотизме применительно к «Дафне». Газеты ухватятся за это, и кое-кому станет не по себе. Надо как-то обыграть этот момент с пользой для нашего дела.

— Возможно, — согласился Аббот. — Однако давайте решать скорее. Кто-нибудь из наших записывал пресс-конференцию?

Флейшер кивнул и взялся за телефонную трубку.

— Студию, пожалуйста… Генри, это ты? Карл беспокоит. Прочти-ка нам тот абзац про «идиотизм». Так… так… спасибо!

— Мне кажется, Манчестер путает две вещи, — проговорил Робертс, дослушав запись. — «Дафна» предназначена отнюдь не для того, чтобы приблизить конец света, а для того, чтобы нанести удар по России быстрее, чем любая другая ракета. Искренность так и прет из Манчестера наружу, производя подчас незавидное впечатление. Вот где его кандидатская слабинка… Выборы будут не из легких, и стоит Чарли споткнуться хоть однажды, как демократы тут же втопчут его в грязь.

— К черту демократов! — резко сказал Флейшер. — Сейчас надо думать о том, как победить на республиканском съезде. Я считаю, что слово «идиотизм», сорвавшееся с уст Манчестера, делает его позицию уязвимой безотносительно к тому, прав он в принципе или нет.

— Верно, — задумчиво проговорил Робертс. — Должна же быть какая-то зацепка, чтобы свалить Чарли… Вот что, запишите-ка новый текст заявления. Диктую: «Вопрос о вооружениях требует серьезных исследований. Вряд ли можно решить такую проблему путем огульного обвинения людей, работающих на оборону, в умственной неполноценности. Решающее слово в этом вопросе должно принадлежать Совету национальной безопасности, а не разгоряченному борьбой кандидату, еще даже не выдвинутому республиканским съездом на роль кандидата в президенты»

_ Тут дважды повторяется слово «кандидата», — сказал пресс-секретарь. — Что, если заменить его один раз на «соискатель»?

— Пусть будет «соискатель», — согласился Робертс. — Главное не в словах, а в том, чтобы создать у делегатов впечатление, что Чарли слишком много на себя берет. А это, в свою очередь, породит сомнения в его достоинствах как кандидата и соответствии высокому рангу президента Соединенных Штатов. Если замечаний по тексту больше нет, пусть Дэви пойдет и скормит его этому газетному зверью.

Не успел пресс-секретарь выйти из номера, как зазвонил телефон. Трубку снял Карл Флейшер.

— Это из отдела по связям с профсоюзами, — сказал он. — Им только что звонил Гас Мэгуайр. Хочет встретиться с нами. Похоже, Манчестер задел его за живое.

Мэгуайр был председателем профсоюза рабочих ракетной и авиационной промышленности, стоявшего по числу членов на пятом месте в стране.

— Если так, — продолжал Флейшер, — то вот вам и зацепка.

Он поднял трубку внутреннего телефона и попросил связать его с картотекой.

— Арт, это ты? Я хочу знать, сколько делегатов республиканского съезда состоит членами ракетного профсоюза. Нет, делегаты с правом совещательного голоса меня пока не интересуют, только те, кто с правом решающего голоса… Так, хорошо, жду. Спасибо!

— Тридцать три человека из семнадцати штатов, — объявил Флейшер, опустив на рычаг трубку. — Большинство — из Калифорнии.

— У нас еще никогда не было такой чудесной службы информации, — заметил Робертс.

— Арт Сегунда — бог в своем деле, — сказал Флейшер и умолк, сосредоточенно размышляя о чем-то. Он достал какую-то пилюлю, запил ее водой и продолжал: — Интересно все же, зачем звонил Мэгуайр? Недавно он очень тепло отзывался о Манчестере, и я думаю, что мы не ошибемся, перетянув его на нашу сторону.

— Это даст нам всего тридцать три голоса, — скептически произнес Аббот. — Да и то если Мэгуайр обработает всех своих людей до единого.

— Обработает, — заявил Флейшер, взглянув на клочок бумаги, который держал в руке. — Кстати, четверо из этих парней — члены делегации Пенсильвании.

— Питтсбург, — произнес Аббот. — У фирмы «Юнифордж» там большой завод по производству боеголовок.

— Давайте оставим Пенсильванию в покое, — сказал Робертс. — Бен Уилкокс, похоже, считает делегатов личной собственностью и не пустит нас в свою епархию.

Флейшер кивнул в знак согласия.

— Губернатор Уилкокс симпатизирует Манчестеру и в последний момент отдаст голоса ему, как бы мы ни старались заграбастать их.

— Забудем об этом, — предложил Робертс. — Как наши дела по сравнению со вчерашним днем, Карл?

— Мы потеряли один штат и еще двух делегатов. Вечером миссурийцы совещались в Сент-Луисе при закрытых дверях, после чего прибыли сюда и заявили, что будут голосовать за Манчестера. То же самое сказали еще два делегата, из Иллинойса и Кентукки. У него 410 верных голосов, включая 197 оставшихся после предварительного голосования. У нас — 278, считая Калифорнию. По моим расчетам, еще 180 делегатов склоняются на сторону Манчестера. Это почти победа. Мы же располагаем в лучшем случае 375 голосами при условии, что на нашей стороне останутся те, кто к сегодняшнему дню заявил об этом.

— Стало быть, нам может помочь только чудо? — спросил Робертс.

— Стало быть, так, — отвечал Флейшер. — Хотя все эти подсчеты, возможно, уже устарели. После пресс-конференции Манчестера положение могло в корне измениться, хотя ручаться за это нельзя. Пошли, Роджер, — обратился он к Абботу. — У нас дел по горло.

Помощники оставили губернатора в его номере и вышли в коридор, набитый газетчиками и телеоператорами. Пресс-секретарь Робертса только что закончил чтение декларации и теперь всеми силами отбивался от осаждавшей его журналистской братии.

Оставшись в одиночестве, Робертс принял душ, влез в свои шорты шестьдесят второго размера и, немного подумав, взялся за телефонную трубку.

— Алло, коммутатор? — зычным голосом спросил он. — Попробуйте-ка связаться с мистером Марком Дэвидсоном. Он либо тут, в Чикаго, в какой-то из гостиниц, либо в Лос-Анджелесе. Да, да, Дэ-вид-сон. Этот человек — президент фирмы «Юнивесл фордж».

В свои сорок восемь лет миссис Грейс Оркотт была высока и элегантна, белая кожа ее сохраняла гладкость и матовый блеск, а глаза смотрели обезоруживающе открыто. Двадцатичетырехлетняя Кей немного походила на свою мать, но была чуть ниже ростом.

— Удивляюсь, как взрослые люди, собаку съевшие на политике, могут всерьез верить в то, что Робертса выдвинут в кандидаты от республиканской партии, — проговорила Кей, отрываясь от своей чашки кофе. — По-моему, Манчестер уже может потирать руки: его дело в шляпе.

Грейс извлекла из сумочки сигарету, и дочь поспешила поднести огонь, по-мужски держа спичку в сложенных чашечкой ладонях.

— Спасибо, милая, — поблагодарила миссис Оркотг. — Ты права: Робертс отстал на целую голову. Но вся штука в том, что голосование состоится в четверг, а не сегодня.

— Однако у министра финансов уже сейчас вдвое больше верных голосов.

— Ему вдвое больше обещано, это так, — произнесла Грейс таким тоном, будто вразумляла прилежного, но туповатого ученика. — Но это вовсе не означает, что через пять дней Чарли будет располагать подавляющим большинством голосов. Конвент есть конвент, всякое может случиться.

— Например?

— Чарлз Манчестер может получить по шапке от высокого начальства. Или же Бин Робертс вдруг купит делегатов личным обаянием. По совести говоря, я больше всего боюсь, как бы Манчестер не разбил делегатов на маленькие группки и не очаровал их всех по отдельности. Он это умеет. Но нельзя забывать, что Чарли — новичок в политике, а на съезде ему не простят ошибок. Что до Робертса, то он — стреляный воробей.

— Ты просто успокаиваешь себя, мама, — возразила Кей. — А на самом деле не веришь, что у Робертса есть шансы.

Грейс Оркотт рассмеялась.

— Девочка моя, да разве стала бы я объявлять о своем намерении поддержать Робертса, если б не верила в него? Клянусь тебе: партийный съезд — штука куда более непредсказуемая, чем ты представляешь. И довольно об этом. Скажи-ка лучше, как ты намерена развлекаться при моем попустительстве?

— Для начала, наверное, схожу на бал молодых республиканцев в Эджуотер-Бич. Может, пойдем вместе?

— Нет уж, спасибо, — смеясь, ответила Грейс и поднялась из-за стола. — Но идею твою я одобряю. Не забудь только нацепить значок с эмблемой Робертса.

Улыбчивый стюард распахнул перед ними дверь вагона-ресторана, и мать с дочерью вышли в тамбур.

— Вот что, Кей, — воскликнула Грейс Оркотт, перекрикивая скрежет металла и стук колес, — не трать время на молокососов. Может, тебе удастся заарканить пару делегатов и обработать их как надо!

— Значит, моя главная цель — не замужество, а поставка голосов Робертсу?

— Одно другому не мешает, малышка.

— Ну, что ты теперь думаешь о нашем семейном политикане? — спросил Джейк Манчестер, выключая телевизор после окончания трансляции пресс-конференции.

— То же, что и всегда, — отвечала его жена Пэтси. — Он прелесть.

Молодой человек пожал плечами и, подойдя к огромному окну, посмотрел вниз, на залив Сан-Франциско. Манчестер-младший был очень похож на отца: такие же черные локоны и резкие черты лица, такая же чуть смугловатая кожа, много общего в манере держаться и привычках. Правда, фигурой и сложением он больше походил на мать.

— Прелесть, говоришь? — переспросил сын министра финансов. — Вот уж не знаю… Надо же было выбрать такое местечко для разглагольствований о военной политике. Господи!

— Нельзя вечно замалчивать эту тему, — возразила Пэтси. — Неужели ты никогда не задумывался об атомной войне? Я считаю, твой отец прав: довольно с нас оружия!

Пэтси с обиженным видом начала собирать со стола тарелки и чашки, потом вдруг остановилась и повернулась к мужу.

— Джейк, — сказала она, — мы должны лететь в Чикаго.

— Зачем? Отец нас не звал.

— Думаешь, он не обрадуется?

— Это его шоу, Пэтси. Не мое.

— Жаль, — разочарованно произнесла женщина. — А мне бы хотелось быть там и иметь возможность хоть чем-то помочь ему. Что толку сидеть здесь, в двух тысячах миль от поля битвы?

— Нервы? — спросил Арчи, видя, что Оби О’Коннел брезгливо разглядывает свои потные пальцы.

— Да, черт возьми, — отвечал руководитель кампании по выдвижению Манчестера. — Слава богу, хоть ветерок подул… Значит, так: ты берешь на себя вечеринку у мэра. Я, по старости, займусь ужином для партийного руководства, потом отправлюсь на званые обеды к делегатам Небраски и Айдахо. Коэн пойдет на банкет к парням из Нью-Джерси, а ты под самый конец загляни на бал республиканской молодежи. В одиннадцать я буду ждать тебя в клубе «Чикаго» у «пятитысячников».

— Сколько времени министр посвятит этим жирным котам?

— Двадцать минут. Потом явится Робертс со своей командой. Без двух минут одиннадцать ты должен быть в клубе, как штык.

— Как ваши дела, Оби?

О’Коннел вздохнул и подтолкнул Арчи к стоявшему у тротуара такси.

— Я уже говорил, что утренний фортель Чарли застал меня врасплох, не так ли? И все же последний тур должен принести нам победу…

В мэрии толпились тысячи две гостей. Арчи нырнул в самую гущу людей, прокладывая себе путь к окнам, вдоль которых была сооружена импровизированная стойка бара. Арчи заказал виски со льдом, расправил плечи и огляделся. Пора было приниматься за работу.

Не без труда перемещаясь по набитому публикой залу, Арчи вслушивался в обрывки разговоров. Как и предполагалось, главным и единственным предметом споров была пресс-конференция министра финансов. То немногое, что Арчи удалось услышать, не на шутку встревожило его. Похоже, симпатии делегатов мало-помалу склонялись на сторону Робертса.

Спустя два часа он уже ехал в такси вдоль берега озера. На черно-синем небе ярко сияли звезды. Шофер вел машину молча, и Арчи впервые за два дня смог насладиться коротким отдыхом вдали от людских толп с их невыносимым гвалтом. Вскоре он прибыл в отель «Эджуотер-Бич», где национальная федерация молодых республиканцев давала бал для делегатов, которым еще не стукнуло тридцати пяти лет. Наспех пригладив волосы, Арчи вошёл в танцевальный зал, разделенный на две половины, в каждой из которых играл свой оркестр. С первого взгляда Арчи стало ясно, что ни Манчестер, ни Робертс не получат здесь вожделенных голосов. Молодежь веселилась, будто на выпускном вечере. Арчи поймал себя на том, что его ноги непроизвольно притопывают в такт мелодии, и улыбнулся, вспомнив свои студенческие вечеринки. Он никак не мог взять в толк, на что рассчитывал О’Коннел, посылая его сюда. Арчи достал сигарету и принялся искать по карманам зажигалку, когда заметил рядом с собой девушку, которая с улыбкой наблюдала за ним.

— Вы позволите, сэр? — низким приятным голосом произнесла она, поднося к его сигарете сложенную чашечкой ладонь с горящей спичкой. Арчи прикурил и удивленно поднял глаза.

— Где это вы научились так складывать ладонь? — спросил он. — Совсем по-мужски.

Она улыбнулась.

— У своего отца. Когда я начала курить, он заявил, что, раз уж мне неймется гробить свое здоровье, надо по крайней мере делать это по всем правилам.

— Но такой жест должен казаться вам, женщинам, не Очень изящным.

— Ничего страшного, — возразила она. — Я и без того достаточно изысканна в манерах.

— Господи, уж не припомню, когда я в последний раз вел такую глупую беседу, — с улыбкой сказал Арчи. — Может, лучше потанцуем?

В танце она держалась прекрасно, не млела, но и не отпихивала стыдливо партнера, не старалась подтащить его поближе к оркестру, не мычала мелодию и не пялила глаза на соседние пары. Когда музыка смолкла, Арчи подвел девушку к бару. Она заказала виски и промолчала, когда ее партнер попросил стакан содовой.

— Как вас зовут? — спросил Арчи.

— Кей Оркотт, — ответила она. — Из Далласа. А вас?

— Арчи дю Пейдж, из Рочестера. Гну спину на министра финансов. Как вы знаете, он сейчас здесь и домогается президентства.

— А я — за Робертса. Точнее, моя матушка, ну да, стало быть, и я тоже. Она у меня важная шишка в техасской делегации.

— Неужели Грейс Оркотт, член национального женского комитета?

— Да. Она вам нравится?

— Вы — больше.

— Ну, это потому, что я моложе и тоже одинока.

— Что значит «тоже»?

— Вы ведь не женаты?

— Как вы догадались?

— Сразу видно. Женатики обычно все такие напыщенные…

— Скажите, вы всегда такая, или это из-за бала?

— Просто вы мне нравитесь.

Они присели и принялись болтать, потом снова потанцевали и опять болтали обо всем на свете, избегая затрагивать политику. Когда Арчи взглянул наконец на часы, было без двадцати пяти одиннадцать!

— В одиннадцать я должен быть на собрании, — сказал он. — Но к половине двенадцатого освобожусь. Вы не хотели бы пойти сегодня куда-нибудь? В Чикаго все открыто до утра.

— С удовольствием, — просто ответила она. — Мы остановились в «Восточном Амбассадоре». Можете заехать за мной, как управитесь с делами.

— В одиннадцать сорок пять, ладно?

Она кивнула, и Арчи побежал на стоянку такси.

На пятом этаже здания, в котором разместился клуб «Чикаго», Арчи вышел из лифта и зашагал по коридору к комнате под номером 100. Стэнтон Колби, чикагский биржевой маклер, возглавлявший национальный финансовый комитет республиканцев, приветливо встретил его в дверях. Номер был полон гостей, облаченных в вечерние костюмы, гул голосов мягко сливался со звоном бокалов. Внезапно наступила тишина, и все пятьдесят членов клуба «5000», куда допускались только те, кто внес в фонд кампании республиканцев пять тысяч долларов и больше, как по команде, повернулись к двери. Министр финансов Чарлз Манчестер вступил в комнату в сопровождении Оби О’Коннела, с сияющей улыбкой приветствовал Стэнтона Колби, после чего поздоровался с остальными присутствующими, обращаясь к каждому просто по имени. Держался он непринужденно, уверенно и спокойно. Наконец Колби поднял руки, требуя внимания.

— Господа, — объявил он, — сегодня у нас вечер встреч с кандидатами. Министр финансов любезно согласился уделить нам полчаса своего времени… Прошу вас, Чарли.

Манчестер развернул стул, оседлал его и сложил руки на спинке.

— Я не собираюсь держать речь, — сказал он. — До четверга еще много времени, успеете наслушаться риторики. Хочу повторить лишь то, что вам уже известно: если меня выдвинут кандидатом и изберут в президенты, страна получит осторожную и бережливую администрацию. Обещаю не допускать бюджетных дефицитов, насколько это будет зависеть от меня. Однако и золотого века не ждите. Как человек, который четыре года помогал Стюарту сводить концы с концами, уверяю вас, что это занятие требует ежедневных отчаянных усилий. Я все же намерен как-то поправить дело, ибо теперь мне известно, за какие веревочки тянуть. Вот, собственно, и все, что я хотел сказать, джентльмены. Можете начинать обстрел.

Первый вопрос прозвучал прежде, чем кандидат умолк, и задал его человек, сосредоточенно изучавший пепел на своей сигаре.

— Чарли, — произнес он, — нас всех интересует одно: по своей ли воле вы заговорили сегодня утром о ракетах, или же вас спровоцировали на это?

— Если честно, то я не собирался высказываться на пресс-конференции, — отвечал Манчестер, — хотя уже давно намеревался сделать этот вопрос частью своей программы, поскольку разбираюсь в его тонкостях. Поэтому и не отрекаюсь от тех слов.

— Значит, контракт «Дафна» будет расторгнут, как только вас изберут в президенты?

— Я попрошу лучших специалистов тщательно изучить его, но уже сейчас считаю, что Пентагон должен представить убедительные доказательства целесообразности проекта. Если же таких данных не будет, я расторгну контракт.

— Если вам так нужны деньги, почему бы не снять средства с социальных программ? — спросил какой-то господин с физиономией, похожей на полную луну. — Зачем непременно надо грабить Пентагон?

— Дело в том, что, даже разорив бюджет социальных программ, мы не сможем и неделю прокормить на освободившиеся средства министерство обороны.

— Мы восхищены вашей прямотой, Чарли, — сказал Колби. — Позвольте же и нам говорить с вами откровенно. Еще до вашего прихода мы обсуждали этот вопрос, и большинство здесь присутствующих сошлись на том, что ваша программа может разрушить или по меньшей мере серьезно расшатать экономику страны, если вы не проявите крайнюю осторожность.

Несколько секунд Манчестер молчал. Лицо его медленно наливалось краской. Кандидат достал серебряный портсигар, и Арчи понял, что босс пытается выиграть время, чтобы взять себя в руки. Манчестер закурил тонкую сигару, выпустил колечко дыма и стал смотреть, как оно лениво тает в воздухе. Наконец он встал, оттолкнул стул и повернулся к Колби. От непринужденной дружеской улыбки, минуту назад сиявшей на лице кандидата, не осталось и следа.

— Так вот, оказывается, й чем дело, Стэн, — проговорил он. — Оборона, национальная безопасность, способность обогнать Россию — все это лишь ширма, так? В действительности же речь идет о рабочих местах, окладах и, если уж быть до конца честным, о ваших прибылях, господа! Все ясно. Знайте же, джентльмены, что для меня эти материи вторичны. Иначе и быть не может. Поймите, господа, мы все сидим на пороховой бочке, и надо предотвратить взрыв, пока еще не поздно!

— У нас сорок подводных лодок, — продолжал Манчестер, — каждая из которых несет шестнадцать ракет типа «Поларис». Всего этих ракет Шестьсот сорок, и боеголовки их во много раз мощнее той бомбы, что сгубила тысячи человеческих жизней в Хиросиме. Далее, мы имеем восемьсот ракет «Минитмен» в специально оборудованных шахтах. Каждая такая ракета по мощности равноценна «Поларису». А теперь сопоставьте всю эту силу с тем обстоятельством, что в СССР всего сто пятьдесят городов с населением, превышающим сто тысяч человек. Что получится? Как я уже говорил сегодня утром, объединенная комиссия по атомной энергии утверждает, что у нас есть девяносто тысяч — тысяч! — боеголовок мощностью от двадцати килотонн до ста мегатонн. Кроме того, мы располагаем достаточным количеством ракет-носителей, способных обрушить всю эту массу бомб на любую цель[1]. Честное слово, джентльмены, над этим стоит задуматься. То, о чем я говорил, представляет собой наиважнейшую моральную дилемму, стоящую сегодня перед человечеством и требующую немедленного разрешения!

Колби нервно вскочил на ноги и поспешил нарушить гробовое молчание, воцарившееся в комнате после выступления Манчестера.

— Спасибо, Чарли, — пробормотал он. — Мы все очень благодарны вам за приход сюда и… — он умолк, подбирая слова, — восхищены вашей прямотой. То, что такой человек, как вы, стремится стать президентом страны, не может не преисполнить гордостью наши сердца. Уверен, что каждый из здесь присутствующих желает вам удачи, — торопливо закончил он свою речь.

Манчестер обменялся рукопожатием с двумя-тремя финансистами, повернулся и вышел из комнаты, сопровождаемый членами своего штаба. На полпути к лифтам они встретили неприятеля.

— Чарли! — вскричал Робертс, протягивая руку. — Как ты думаешь, не опасно ли мне, деревенскому парню с Запада, соваться в это волчье логово?

— Не съедят, — ответил Манчестер. Его совсем не маленькая ладонь полностью исчезла в огромной лапе Робертса.

— Ой ли? — усомнился калифорниец. — Они же, как-никак, твоего поля ягоды, все больше банкиры да маклеры…

Манчестер улыбнулся. Кандидаты немного постояли, оценивающе оглядывая друг друга, потом разошлись. Любезности кончились. Подойдя к лифту, министр финансов услышал аплодисменты, доносившиеся из только что покинутой им комнаты, и остановился.

— Продажные твари! — прорычал О’Коннел.

— Я сам виноват, — возразил Манчестер. — Слишком увлекся проповедями. А ведь в своем отечестве, как известно, нет пророка.

На улице вся компания уселась в ждавший у тротуара лимузин и отправилась в «Хилтон».

— Судя по их реакции, наша позиция расшатывается, — произнес кандидат. — Еще прошлой зимой все эти парни считали за честь быть моими приятелями.

— А стоило только сказать, что их доходы — не самое главное, как дружба врозь, — подал голос Арчи.

— Вся штука в том, что почти каждый из них уже успел запустить когти в пирог военного бюджета, — пояснил Манчестер. — Концерн Голсуорси, например, прибрал к рукам контракты на производство магния и редких металлов. Да и банк Гаррисона по уши увяз в финансировании военных проектов. Все они там заодно! — в сердцах добавил он.

— Босс, у меня свидание, — спохватился Арчи, когда лимузин подкатил к «Хилтону». — Если вы не против, встретимся за завтраком.

— Ради бога, — улыбнулся Манчестер. — Дамы — прежде всего.

— Мать моей дамы — член национального женского комитета. Можно считать, что я иду по делу.

О’Коннел купил в киоске свежий номер «Чикаго сан таймс» и принялся вместе с Манчестером изучать первую полосу. Около минуты они молча читали обведенную жирной рамкой заметку, потом изумленно переглянулись.

— Беда, Оби, — сказал наконец кандидат.

— Хуже, — отозвался О’Коннел. — Это наша погибель.

Заметка гласила: «Москва, 12 августа, Ассошиэйтед Пресс. „Правда“ высоко оценила позицию Манчестера в ракетном вопросе. Советская газета назвала министра финансов США „сторонником мира“ и „противником правящей милитаристской верхушки Соединенных Штатов“».

— Да… это объятие мне сейчас совсем некстати, — проговорил Манчестер.

— Как только заметку увидит Карл Флейшер, ты сразу же превратишься в кандидата от коммунистов, — мрачно предрек О’Коннел.

— Пять минут опоздания, — заметила Кей, спускаясь в вестибюль, где ждал Арчи. — А что ваш Манчестер? Уже дома?

— Наверное, спит, — ответил молодой человек. — Тяжелый выдался денек, да и завтра не легче будет. Куда пойдем, в «Памп-рум»?

Она покачала головой.

— Там сейчас добрая половина техасской делегации. Лучше найти местечко потише. Как насчет «Западного Амбассадора»? Там есть уютный погребок.

В «уютном погребке» было не ахти как уютно. Запоздалые посетители группами сидели за столами, несколько подвыпивших республиканцев приветственно помахали руками, завидев Арчи. Метрдотель отыскал столик у стены рядом с баром и усадил молодых людей. На этот раз они говорили о политике. Кей высказала мнение своей матери о пресс-конференции и заявила, что Манчестер сплоховал, подняв вопрос о ракетах, а Арчи, в свою очередь, ни с того ни с сего рассказал спутнице о представлении, устроенном его боссом в клубе «Чикаго». «Проповедь» Манчестера не оставила его равнодушным, и теперь Арчи испытал чувство гордости оттого, что работает вместе с таким человеком. Он был преисполнен решимости костьми лечь, лишь бы Манчестер одержал верх.

— Прекрасная речь, — сказала Кей, выслушав пересказ Арчи, — Жаль, что ее не довелось услышать маленьким людям вроде меня. Мы ведь ровным счетом ничего не понимаем в тех общих фразах, которыми сыплет пропаганда, а вот послушать Манчестера, и все сразу станет ясно. По-моему, вы должны сделать все, чтобы привлечь делегатов на его сторону.

— Уже поздно, — вздохнул Арчи. — Голосование в четверг.

После ужина Кей отказалась идти в другой ночной клуб и предложила прогуляться. Они перешли шоссе и зашагали по набережной Мичигана. Волны озера монотонно бились в бетонные пирсы, звезды чуть потускнели и сместились к востоку, горизонт закрыла гряда темных облаков. Молодые люди рассказывали друг другу о своих родителях, делились мечтами, вспоминали детство. Наконец Кей остановилась и повернулась к Арчи.

— По-моему, вам пора уже меня поцеловать, — сказала она.

Он робко коснулся ее плеч, обнял и поцеловал в теплые губы. Послышался тихий металлический щелчок, и Кей, прижав ладонь к щеке, отстранила Арчи.

— Моя сережка, — пробормотала она. — Помоги мне найти.

Смеясь и сталкиваясь в темноте плечами, они принялись шарить по асфальту. Наконец Арчи почувствовал под коленкой что-то твердое. Он радостно схватил сережку и выпрямился.

Вскоре они пошли, взявшись за руки, назад, к городу. Когда Арчи довел Кей до подъезда «Восточного Амбассадора», было три часа утра.

— Завтра вечером? — спросил он.

— Когда угодно, — согласилась она. — И не забывай за великими делами маленьких людей вроде меня, ладно?

Марк Дэвидсон оглядел себя в зеркале, поправил галстук и сел в кресло под торшером. Едва он достал из чемоданчика бумаги и пробежал их глазами, как послышался тихий стук.

— Ты как всегда точен, Гас, — сказал Дэвидсон, впуская гостя. Было 3 часа 47 минут утра.

— Никаких рукопожатий, Марк, — заявил тот, видя протянутую руку. — Я человек слова.

Они были почти ровесниками и оба занимали высокие посты. Дэвидсон, президент «Юнивесл фордж», зарабатывал сто тысяч в год. Мэгуайр получал шестьдесят тысяч в виде зарплаты от профсоюза ракетостроителей и по своему усмотрению распоряжался кассой и пенсионным фондом организации. Как-то раз ему довелось крепко повздорить с Дэвидсоном после двадцатисеминедельной забастовки сотрудников фирмы «Юнифордж», требовавших повышения зарплаты. Дэвидсон был вынужден пойти на уступки из страха потерять выгодные контракты, и не закрыл предприятия. Однако профсоюз не устраивали размеры надбавки, которую выплатила фирма, и Мэгуайр, объявив Дэвидсона сквалыгой, поклялся не подавать ему руки до тех пор, пока не истечет срок трудового договора. Слово свое он держал.

Они уселись друг против друга и принялись потягивать сок, глядя на мирно спавший за окнами Чикаго. Наконец Дэвидсон расправил листки, которые держал в руках, и сказал:

— Гас, судя по пресс-конференции, Манчестер зарится на наш хлеб с маслом.

— Точнее, на мой хлеб и твое масло, Марк.

— Если честно, то я не на шутку струхнул, — продолжал Дэвидсон. — Никак не ожидал услышать от Чарли что-либо подобное. А ты?

— Тоже. Еще недавно я склонялся на его сторону. Но Чарли — человек президента и, может быть, гроза идет из Белого дома.

— Ничего не понимаю, — посетовал Дэвидсон. — Не могу поверить, что Стюарт готов заморозить строительство баллистических средств доставки. Будь так, он не заключил бы контракт на «Дафну».

— Здесь нет никакой тайны, Марк, — пожав плечами, заметил Мэгуайр. — Мне лично кажется, что Манчестер — один из тех правдолюбов, у которых что на уме, то и на языке. Такие люди могут быть опасны.

— Опасны — это верно, — Дэвидсон ткнул пальцем в газету. — Вон, коммунисты уже превозносят его до небес!

— И это выйдет ему боком на съезде.

— Как бы нам повернее раздуть дело с той заметкой?

— Пожары вроде этого разгораются сами по себе, — ответил Мэгуайр.

— Надо только раструбить об этом на случай, если кто-то еще не в курсе.

— Взгляды Манчестера опасны не только из-за отношения к ним коммунистов, — задумчиво сказал Дэвидсон. — Этот человек может сломать всю структуру нашей обороны.

— И в особенности фирму «Юнифордж», — ядовито вставил Мэгуайр.

— Не без этого, — ответил президент фирмы, пытливо глядя на собеседника. — Меня заботят личные интересы. Как, впрочем, и тебя. Кто он такой, этот Чарлз Манчестер, чтобы ставить все с ног на голову!

— Я тебя понимаю, — Мэгуайр улыбнулся. — Думаю, сейчас нет смысла касаться морального аспекта: для нас обоих это — пройденный этап. Манчестер может завести нас бог весть куда, его позиция сулит неизвестность. Вот почему я считаю, что он на сто процентов неправ, если учесть, что конвент на носу…

— Я уже обдумывал, что можно сделать, да и ты, верно, тоже ломал над этим голову?

— Разумеется. Но сперва говори ты.

— Манчестера надо побить. Еще вчера это казалось гиблым делом, но теперь у нас есть шанс, если только мы не наляпаем ошибок. Причем от тебя зависит гораздо больше, чем от меня. Здесь тридцать три моих делегата, и все они проголосуют за Робертса, по этого мало, Марк. Самое большее, что я смогу наскрести — это полсотни голосов. На республиканском съезде пятьдесят делегатов — почти ничего, сам знаешь.

— Стало быть, вкалывать придется мне?

Мэгуайр кивнул.

— Твоя правда, Гас, — согласился ракетный магнат. — От профсоюзов на республиканском съезде толку что от козла молока. Другое дело — большой бизнес. Бьюсь об заклад, что один только проект «Дафна» сулит деньги трем, если не четырем сотням делегатов. Так или иначе, но многие хотели погреть руки на этом!

— Прибавь сюда еще держателей акций и банкиров, — напомнил Мэгуайр.

— Я уже думал об этом по дороге сюда, — сказал Дэвидсон, доставая из кармана конверт. — Вот данные об одном делегате от Нью-Джерси. Он симпатизирует Манчестеру, но это — его дело. До поры до времени. Я о другом. Этот парень — партнер одной солидной адвокатской конторы. А главный ее клиент — «Оглби и Сэмпсон», гигант электроники. Сейчас это предприятие занято производством одной детальки для инерционной системы наведения ракет. Фирма — наш поставщик. Что, если кто-нибудь из моих ребят попросит Джерри Сэмпсона поднажать на адвокатскую контору, где работает этот самый делегат?

— Именно так я и думал повести дело, — согласился Мэгуайр. — Разиня Манчестер даже и не поймет, откуда обрушился удар.

— Есть тут одно «но»…

— Знаю: нам понадобится целая армия, если мы хотим успеть до четверга обработать по этой методе всех делегатов. Даже до среды… Надо нажать на эту компанию хотя бы за сутки до голосования.

— Возможно, удастся облегчить задачу, — произнес Дэвидсон.

— Каким образом?

— Робертс звонил мне в Лос-Анджелес.

— Вот даже как. Чего он хотел?

— Сперва все ходил вокруг да около, спрашивал, как я расцениваю высказывания Манчестера о ракетах. Потом прочел мне свое заявление для прессы. Впечатляет…

— Да, я видел его в вечерней газете.

— Ну вот, а под конец он сказал, что если кто из друзей — а он, похоже, числит и меня среди них, о чем я до его звонка ни сном ни духом не ведал — захочет ему помочь, то у людей Робертса найдутся отличные досье на делегатов. «Доскональные», как он выразился.

Мэгуайр и бровью не повел.

— Ни одна организация, ведущая кампанию, не обходится без картотеки с данными о выборщиках, — равнодушно сказал он. — От этих «досье» чаще всего никакого толку, там содержатся обычные сведения о месте жительства, коллегах по кампании и том, на чьей стороне был делегат при предварительном голосовании.

— И все-таки, я думаю, не мешает взглянуть на эти материалы, — возразил Дэвидсон.

— Я постараюсь разнюхать, что там у них такое. Подождем до утра. Поговорю с заведующим отделом по связям с профсоюзами республиканской партии. После моего вчерашнего звонка он знает, на чьей я стороне.

— А пока проштудируем список делегатов, — предложил Дэвидсон. — Глядишь, и своими силами что-нибудь нащупаем. Строго между нами, Гас: надо подергать этих людей за верную ниточку.

— Согласен, — Мэгуайр встал и потянулся. — Начали.

— Номер первый: Генри Килгор, Коннектикут.

— Сроду не слыхал. Валяй дальше.

— Номер второй: миссис Эдвард Флаэрти…

— Стоп! Я знаю ее мужа. Владелец агентства грузовых перевозок. Учился с ним в Колумбийском университете.

— У него есть трудности с кредитами?

— Должны быть. Он постоянно расширяет дело. Надо проверить.

Примерно каждый десятый делегат был знаком либо Мэгуайру, либо Дэвидсону. С одним из них, коммерсантом из Сент-Луиса Губертом Жерменом, Мэгуайр решил встретиться лично.

Уже было светло, когда капиталист и профсоюзный босс кончили работу над списком. В восемь утра Дэвидсон прочел вслух последнее имя на испещренном пометками листке и отшвырнул карандаш.

— Тебя здесь не было, — сказал он. — Если будут спрашивать, я сделаю большие глаза. Ты сможешь найти меня в гостинице при мэрии. Позвони туда, как только выяснишь, что это за досье, которым хвалится Робертс, ладно?

— Идет. Я, если понадоблюсь, буду в Капитолии.

Дэвидсон приоткрыл дверь, оглядел коридор и, убедившись, что вокруг никого нет, выпустил Мэгуайра из номера. Тот мгновенно исчез в темноте холла.

Шапка в новоорлеанской «Глоб», в восемь колонок шириной, кричала: «Манчестер объявляет „Дафну“ идиотизмом!». И чуть ниже — более мелким шрифтом: «Красные восхваляют Манчестера».

Кэлвин Бэррауфс просмотрел газеты, сел за письменный стол, вставил в мундштук из слоновой кости сигарету и, заправив в портативную пишущую машинку бумагу, принялся быстро барабанить по клавишам.

«Чикаго, тридцатый республиканский конвент: Манчестер немало удивил своих поклонников, выступив накануне с антимилитаристским заявлением. Если это не окажется для него нокаутирующим ударом бумеранга, то, во всяком случае, сослужит добрую службу противникам».

Бэррауфс закурил вторую сигарету, нахмурился, потом подошел к телефону и, сверившись со списком, набрал номер отеля «Моррисон».

— Губернатора Пенсильвании Уилкокса, пожалуйста… Алло? Приветствую, губернатор! Это Кэл Бэррауфс… Уделите мне пару минут. Мне интересно ваше мнение по одному вопросу… Нет, это не для цитирования. Повлияет ли вчерашнее выступление министра на позицию делегатов конвента?

— Если строго между нами, — ответил Уилкокс, — то Чарли оказал партии медвежью услугу. Возможно, он и прав по большому счету, но эта заметка в «Правде»… Вы ее видели?

— Разумеется.

— Так вот, если его линия по душе коммунистам, значит, большинство делегатов встретит ее в штыки. Чего ради он вообще поднял этот вопрос сейчас? Такие вещи — компетенция президента, и обсуждаться они должны в рамках специального послания к Конгрессу, да и то лишь после исчерпывающих консультаций с лидерами палат.

— Эта речь была для всех полной неожиданностью, не так ли?

— Разумеется. Интересно, что думает сейчас президент Стюарт? Эта история рождает серьезные сомнения в Чарли Манчестере. Республиканский президент не имеет права увлекаться индивидуальной игрой, прежде всего он должен быть членом команды, как Эйзенхауэр или Стюарт.

— И что вытекает из сказанного? Я имею в виду ваш выбор.

— Кэл, мы оба реалисты. Я планировал придержать свои голоса для решающего тура, но в моей делегации слишком сильны симпатии к Манчестеру. Вчера, по крайней мере, было так.

— А теперь?

— Теперь, я думаю, мне лучше отсидеться. Возможно, что Пенсильвания выдвинет меня кандидатом.

— Ракетостроители уже давят на вас?

— Пока нет, но ведь еще не вечер, Кэл.

Бэррауфс поблагодарил губернатора и снова сел за статью.

«Совершенно ясно, — печатал он, — что Манчестер поставил под вопрос свою победу, и теперь она может быть вырвана лишь ничтожным перевесом голосов. Положительная реакция „Правды“ на выступление министра вызовет недовольство некоторых делегаций. Губернатор Уилкокс, например, уже решил занять на первых турах выжидательную позицию, чтобы выставить собственную кандидатуру, если ни один из соперников не сможет одержать верх. Дело не в личной выгоде, на которую надеется Уилкокс. Многие республиканцы, солидарные с Манчестером в вопросе о вооружениях, считают, что министр поднял его раньше времени. Среди профессиональных политиков неверный выбор момента считается смертным грехом. Если политический деятель допускает такие промахи, доверять ему, по мнению Белого дома, не следует».

Дописав абзац, Бэррауфс снова подошел к телефону и заказал междугородный разговор. На этот раз он звонил в Калифорнию.

— Уэс? Привет, это Бэррауфс. Я в Чикаго. Потому и звоню. Ты, верно, читал отчеты о вчерашней пресс-конференции Манчестера?

— Еще бы, Кэл! — ответил голос на другом конце линии. — Я и по телевизору смотрел.

— Вот уж не думал, что отставные генералы так интересуются партийными делами, — пошутил Бэррауфс. — Помнится, еще будучи начальником штаба ВВС, ты не раз говорил мне, что тебе нет никакого дела до политики.

— Ну, теперь-то я в отставке и могу иметь собственное мнение.

Бэррауфс хихикнул.

— И то правда. Стоит тебе хоть раз выступить перед публикой…

— Нет уж, уволь! Тебе ли не знать, на каких условиях я согласился войти в совет директоров «Юнифордж»! Я потребовал, чтобы меня избавили от необходимости произносить речи, что и было обещано. Пока что Дэвидсон свое слово держит.

— Ну, раз так, стало быть, и я не буду втягивать тебя в эту муть. Но мне все же хотелось бы узнать твое мнение о вчерашнем. Правду ли сказал Манчестер, и насколько сильны его доводы? В ракетах я полный профан, сам знаешь. А ты — авторитет, особенно если дело касается «Дафны». Ответь мне, прав министр или нет. Он сказал, что «Дафна» представляет лишь слегка модифицированную разновидность уже существующего оружия.

— Думаю, Чарли недалек от истины, — нехотя ответил генерал. — Наша штучка летает чуть выше остальных, но ничего принципиально нового она в себе не несет.

— Стало быть, Манчестер прав?

— Боюсь, что да, Кэл.

— А как насчет реакции Москвы?

— Что ж… меня помнится, тоже однажды похвалили. Видишь ли, если вести политику с единственной целью: непременно насолить русским, то рано или поздно запутаешься. Нет, Манчестер прав, как бы странно ни звучали эти слова в устах бывшего военного. Если мы не остановимся, вся наша экономика попросту зациклится на вооружении, а тогда уж поздно будет исправлять дело.

— Допустим, что контракт «Дафна» будет расторгнут. Создаст ли это сколь-нибудь существенную брешь в нашей системе обороны лег, скажем, через пять?

— Нет, — не раздумывая, ответил генерал. — Это наступательное оружие, и никакой бреши в обороне не образуется.

— А как это отразится на делах фирмы, в которой ты работаешь?

— Слушай, Кэл, «Юнифордж» — гигантское предприятие. У нас целая куча контрактов. Даже если мы не получим дохода от «Дафны», нет никаких оснований опасаться за судьбу пакета акций.

— Что говорят в дирекции?

— Наша фирма не ввязывается в политику. Сегодня, правда, выходной, но мне никто не звонил. Думаю, Дэвидсон и остальные держатся тех же взглядов, что и я.

— Дай-то бог! Известишь, если до тебя дойдут какие-нибудь слухи?

— Конечно, о чем разговор!

Бэррауфс вернулся к своей пишущей машинке.

«Сказанное выше подводят нас к еще одному важному вопросу: случайным ли было упоминание Манчестера о „Дафне“ или же он с самого начала стремился сделать из проекта пункт своей программы? Многие видят за этим расчетливый ход министра, но прожженные политиканы полагают, что имела место случайность. В любом случае не умудренный политическим опытом министр поднял переполох, который отразится ка самых чувствительных сторонах жизни страны — проблеме занятости, прибылях, банковской системе, школах, местных налогах. Под угрозу может быть поставлено даже само экономическое существование ряда крупных и мелких городов. В течение последних тридцати лет военно-промышленный комплекс кормил миллионы людей, а тысячам обеспечивал огромные доходы, и вот теперь Манчестер нацелил свой клинок в самое его сердце.

И все же страна должна быть благодарна министру финансов за то, что он наконец-то поднял жизненно важный вопрос. Проблема контроля военного бюджета никогда еще не стояла перед нами так остро, как сегодня. Страна требует гласности, и открытое обсуждение происходящего просто необходимо. Народ имеет полное право знать мнение своих кандидатов в президенты.

Мгновенная реакция Москвы на слова Манчестера не имеет пропагандистской основы, а отражает истинную позицию русских. Общеизвестно, что Россия не меньше нас страдает от тяжкого гнета военных расходов, население ее встревожено гонкой вооружений, а правительство выступает с призывами сохранить мир.

Итак, исход чикагского конвента предсказать трудно. Спокойствие партии нарушено, и теперь уже никто не знает, чем все кончится. Следует ожидать сильного давления на делегатов со стороны военно-промышленного комплекса и укрепления в связи с этим позиций Брайана Робертса».

Бэррауфс просмотрел готовую статью, затем спустился в цокольный этаж отеля и вошел в занавешенную кабинку, стоявшую посреди превращенного в пресс-центр выставочного зала. Здесь он передал материал худощавому парню в рубахе с короткими рукавами, сидевшему за столом, заваленным бумагами.

— Новости есть? — спросил издатель.

— Прошел слух, что сюда, возможно, прилетел Марк Дэвидсон, президент «Юнифордж», — ответил сотрудник. — Проверяем.

В этот миг застрекотал телетайп, и оба журналиста склонились над машинкой.

«Подкомиссия по вопросам обороны собралась сегодня в 14.00 на экстренное заседание, — гласил текст. — Этот шаг был вызван заявлением министра финансов Чарлза Манчестера о том, что проект „Дафна“ представляет собой пустую трату бюджета».

Кэлвин Бэррауфс усмехнулся.

— Пожалуй, этот конвент не будет формальностью, — сказал он своему сотруднику. — Поживем — увидим.

— Наша позиция в подкомиссии однозначна, — сказал Карл Флейшер, теребя в руках дымчатые очки. — Мы совсем согласны и готовы подписаться под каждым словом резолюции. Верно?

— Так, — согласился Робертс.

Роджер Аббот пригладил жалкие остатки волос на обширной лысине.

— Я-то думал, члены подкомиссии не рискнут обсуждать этот вопрос, — проговорил он.

— Заранее все было ясно, — подал голос Флейшер. — Это единственная комиссия, где мы могли твердо рассчитывать на поддержку, и не ошиблись. Однако можно приобрести себе капиталец и на другом. Надо обыграть русскую статью.

— Каким образом? — спросил Робертс.

— Я тут набросал рекламный листок, — сказал Флейшер. — Надо, чтобы наши ребята подложили по одному экземпляру под дверь каждому делегату. Вот послушайте-ка: «Почему коммунистам угоден Манчестер? Не прошло и нескольких часов после сенсационной пресс-конференции министра финансов, как русские уже объявили его героем. Прежде, чем отдать свой голос человеку, способному разрушить всю нашу оборонную мощь, прочтите, что о нем говорят коммунисты». Дальше мы просто впечатаем выдержки из сообщения ТАСС. Подписывать не будем: это необязательно.

Робертс покачал головой.

— Нет, Карл, — сказал он, — относительно статьи в «Правде» мы не пророним ни единого слова.

— Почему, черт возьми?

— Топорная работа. Все прекрасно знают, что позиция Манчестера начисто лишена прокоммунистической подоплеки. Твой рекламный листок — «клевета на честного американца». Так о нас будут думать. Я на это никогда не пойду. Возможно, Манчестер все же обойдет нас. Я не желаю, чтобы республиканский кандидат щеголял перед своей нацией с красным ярлыком. Надо искать другие пути. Даже заикаться об этом не смейте.

— Я не могу выступать с чужого голоса, Оби, — заявил Манчестер. — Речь идет не о политике, а о моей чести.

Помощники министра финансов уже выработали тактику и решили, что Арчи Дю Пейдж обнародует краткое заявление под своим именем. В заявлении будет сказано об отказе Манчестера комментировать русскую статью. Теперь они обсуждали чисто формальные действия, и спор шел уже битый час.

— Послушай, Чарли, — устало возразил О’Коннел. — Ты сам видел, как мы в подкомиссии по вопросам обороны из кожи вон лезли, лишь бы изменить негативное впечатление после твоего предложения пересмотреть военный бюджет. Мы проиграли. Если теперь обратишься к политической комиссии в ее полном составе, кончится тем же. Начнешь взывать к съезду — вообще пиши пропало.

— Грош мне цена, если отступлю.

— Сейчас необходимо свести потери к минимуму, — сказал Оби. — Будешь стоять на своем — толку не добьешься.

— Я готов вынести этот вопрос на суд съезда.

— Поверьте, господин министр, — подал голос Льюис Коэн. — Никому и в голову не придет изменять пункт партийной программы, связанный с обороной. Я согласен с Оби: мы бессильны что-либо предпринять самостоятельно.

За несколько часов до этого разговора пятнадцать членов приняли резолюцию, в которой говорилось о необходимости развивать все виды вооружений. Заявление Манчестера было оставлено без внимания, и резолюция прошла в неизменном виде девятью голосами против шести. Льюис Коэн присутствовал на заседании, но убедить никого не смог. Радио и телевидение уже разносят весть о «поражении» Манчестера по одному из пунктов партийной программы.

— Да как вы не поймете, что тут дело принципа, — настаивал Манчестер, простирая руки к своим помощникам. — Надо, черт возьми, изменить текст программы.

— Чарли, поверь мне, — повысил голос О’Коннел. — Делегатам нужен победитель. Если на съезде возникнет стычка, в которой заведомо невозможно одержать верх, ищут новых кандидатов.

— Оби прав, — согласился Коэн. — Такова психология голосующих.

— А ты что думаешь, Арчи?

— Не знаю, босс…

— Да что там! — взорвался О’Коннел. — Вот лишь один пример: вчера ты откровенничал с финансовыми воротилами, когда говорил о системах оружия. Сегодня эти твои слова у всех на устах.

— Что? Но мы ведь договаривались с «пятитысячниками», что все останется в стенах их клуба!

— Значит, кто-то проболтался. Богачи любят посплетничать. Как бы там ни было, но тебя уже объявили самоуверенным хлыщом!

— Господи, Оби! Совсем недавно они клялись в своей преданности!

— Знаю, знаю. Однако смотри, что из этого вышло. Теперь держи ухо востро.

Арчи дю Пейдж внезапно вскочил.

— Извините, я на минутку!

Он бросился в отведенный ему кабинет, схватил телефонную трубку и лихорадочно набрал номер.

— Кей, это ты?

— Ах, Арчи! Я уже в постели, читаю книжку про любовь. Тебе нравится любовь?

— Сейчас не до того. Слушай, Кей, ты пересказывала кому-нибудь наш вчерашний разговор?

— Да, — замявшись, ответила она, — матери. Речь Манчестера в твоем изложении была просто восхитительна, и я хотела, чтобы мама тоже разобралась, что к чему.

— Господи, Кей! Здесь идет драка, а не студенческий семинар. Твоя мать на стороне Робертса, я — за Манчестера. Они же дерутся между собой за место в Белом доме!

— Арчи…

— Что Арчи? Что Арчи? Твоя матушка разболтала всем о том, что говорил Манчестер.

— Разве он покривил душой?

— Не в душе дело. Теперь конкуренты стремится извратить смысл его речи. Я тебя умоляю, Кей: ни слова больше. Если я говорю с тобой доверительно, значит, все должно оставаться между нами.

— Хорошо, Арчи, обещаю. Увидимся сегодня?

— Не могу: дел куча. Вот что, приходи-ка завтра к нам. Один взгляд на тебя, и я готов буду ринуться в битву!

— Я у тебя вроде устройства для подзарядки аккумулятора, да? Ладно, приду. Спокойной ночи.

Арчи вернулся к своим и вкратце рассказал о допущенной промашке. Кандидат ответил ему теплой улыбкой, и Арчи подумал, что отношение к чужим ошибкам служит истинным мерилом масштаба личности. Министр финансов крайне редко направлял свой гнев на сплоховавших сотрудников. Возможно, он слишком верил в свою способность исправить любой чужой промах.

Оби О’Коннел был куда менее великодушен.

— Боже мой, — закудахтал он, — вот к чему ведет стремление набить себе цену болтовней о политике! Довериться дочери Грейс Оркотт! Ох…

— Мы, кажется, преувеличиваем, — успокоил его Манчестер. — Вряд ли случившееся серьезно повредит нам, разве что укрепит неприязнь ко мне тех делегатов, которые и без того настроены враждебно. Покончим с этим раз и навсегда.

Они поспорили еще с четверть часа, подготовили текст заявления, в котором говорилось о согласии Манчестера с резолюцией комиссии и о том, что он оставляет за собой право ее свободной интерпретации. Наконец все разбрелись по номерам гостиницы, а Арчи отправился в типографию.

Запасшись тремя сотнями копий, он вошел в пресс-центр. Один листок приколол к доске объявлений, после чего обошел все занавешенные кабинки, вручая по экземпляру дежурным операторам или, если дежурных не было, оставляя в пишущих машинках.

Кэлвин Бэррауфс болтал со своим помощником, когда на пороге кабинки появился Арчи и вручил ему одну из копий.

Бэррауфс внимательно прочел текст.

— Значит, ваш босс умывает руки? — спросил он.

— С чего вы взяли? Заявление пронизано духом борьбы. Мы не отступаем ни на пядь.

— Но и не рискуете вынести вопрос на всеобщее обсуждение.

— Это не обязательно, — возразил Арчи. — Пункт правильный, если взглянуть на него нашими глазами.

— Сегодня днем вы, ребята, утверждали обратное и пытались внести поправки в программу партии. Правда, ничего не вышло…

— С тех пор много воды утекло, мистер Бэррауфс, — сказал Арчи. — А что говорят о позиции министра?

— Что он смелый человек, — ответил издатель, стряхнув пепел прямо на пол. — И эта смелость может стоить ему победы на выборах.

— Вы серьезно?

— Более, чем серьезно. За делегатами уже охотятся Дэвидсон из «Юнифордж» и Гас Мэгуайр. Мы выяснили, что они оба в Чикаго и работают на Робертса. К завтрашнему вечеру в промывание делегатских мозгов включатся все военные промышленники.

— Даже не верится…

— Дай мне бог ошибиться. И все же не стоит недооценивать их силу, когда затронут самый чувствительный нерв — бумажник.

— А что думаете лично вы, Бэррауфс? Вы согласны с моим шефом?

— Я много размышлял об этом, — поколебавшись, ответил издатель, — и пришел к выводу, что да, согласен. Можете передать министру, что по крайней мере одного газетчика он заставил пошевелить мозгами. Когда-то мы должны будем провести черту под военным бюджетом. К сожалению, Манчестер, по-моему слишком спешит с этим.

— Однако вы согласились с ним. Что же мешает другим?

— Деньги. До четверга делегаты никак не успеют все хорошенько взвесить. Сейчас они способны только реагировать на состояние своего кошелька, но не осознавать всего значения проблемы.

Оби О’Коннел сидел на высоком табурете за стойкой бара и кипел от злости. Чего ради мотался он по стране? Чего ради накрутил семьдесят пять тысяч миль? Один-единственный прокол на пресс-конференции, к вот уже все его труды, надежды, планы под угрозой провала. А тут еще это заявление! О’Коннел невольно поежился. Беда Манчестера — в его проклятой самоуверенности. С такими людьми всегда трудно разговаривать. Ничего им не втолкуешь! Оби в сердцах брякнул на стойку пустой стакан и заказал вторую порцию дайкири со льдом.

— Убери-ка свой толстый зад, Оби, он занимает два стула.

Грузный блондин с шелковистыми волосами оттолкнул ногу О’Коннела и уселся рядом с ним. На соседнем табурете устроился еще один посетитель, костлявый коротышка со слуховым аппаратом за ухом.

— А, Монти… — пробормотал О’Коннел. — Что слышно в Миннесоте? Э, да ты, я вижу, и банкира своего приволок! Привет, Скелет.

Монткольм Андерсен был одним из влиятельных членов миннесотской делегации и проходил по спискам Оби в графе «возможный голос», поскольку симпатизировал Манчестеру. Его спутник Уилфред Крамер, по прозвищу Скелет, делегатом не был, но в партии его хорошо знали как платного функционера. Он слыл докой по части добывания средств в случае каких-то непредвиденных расходов и уже оказал существенную помощь нескольким кандидатам. Часть добываемых им денег прилипала к рукам самого Крамера, и все об этом знали, но никто не роптал, поскольку человеку его способностей полагался кусок пирога. В борьбе между Робертсом и Манчестером Крамер соблюдал нейтралитет, однако О’Коннел нередко советовался с ним. Скелет был прекрасно осведомлен во всех вопросах, но никто точно не знал, из каких источников он черпает свою информацию.

— В Миннесоте-то много чего слышно, — ответил Монти. — Твой подопечный огорчил наших парней, всех до единого.

— «Огорчил» — не то слово, Оби, — добавил Скелет, придвигаясь поближе и поправляя свой слуховой аппарат.

— Чем? — простодушно спросил О’Коннел.

— Перестань, Оби, — махнул рукой Крамер. — Речь идет о ракетах, неужели непонятно?

— Ну, и в чем же не прав мой кандидат? Он высказывает свои взгляды. У нас свободная страна. Или, может, ему так и ходить всю неделю, воды в рот набравши?

— Стоило ему вчера промолчать, его бы выдвинули без разговоров, — возразил Андерсен. — А теперь кто знает, как оно повернется?

— Хватит, Монти, у нас в запасе триста голосов. Никаких проблем.

— Ты так думаешь? А вот послушай, что я тебе скажу, — проговорил Крамер и понизил голос до шепота — великое искусство для человека, пользующегося слуховым аппаратом. — Я только что беседовал с одним делегатом из Колорадо. Ему звонил из дома банкир и просил голосовать за Робертса. «С чего бы вдруг?» — подумал делегат, а потом вспомнил, что самый крупный из заводов в его городе — субпорядчик «Юнифордж». Так-то вот!

— Ну и что? — с наигранной убежденностью запротестовал О’Коннел. — Мало ли кто кому звонит. Не понимаю, какое это имеет значение.

— Мэгуайр и Дэвидсон тоже хлопочут за Робертса.

— На нашей стороне рыбка покрупнее.

— Вернее сказать, была на вашей стороне. А теперь — тю-тю, уплыла, — поправил Крамер. — Особенно после выступления Манчестера перед «пятитысячниками».

— Взгляни правде в лицо, Оби, — призвал Андерсен. — Твой кандидат в беде. Прав он или нет — дела не меняет. На сцену уже выступили коммунисты.

На этот последний довод у О’Коннела уже давно был готовый ответ.

— Если коммунисты осыпают цветами Манчестера, значит, им по сердцу Робертс. Разве не так? Да и вообще, ребята, неужели вы принимаете за чистую монету всю эту болтовню о ракетах? Мой кандидат — умный стратег, и его цель состоит в том, чтобы оживить конвент, взвинтить темп. Сейчас здесь все кипит, а ему только этого и надо…

— Значит, говорит он одно, а думает другое? — недоверчиво спросил Крамер.

— Все это — съездовский треп. Проникнув в Белый дом, Чарли прикажет досконально изучить «Дафну», выпустит пухлый отчет с массой доказательств необходимости этих ракет и даст проекту зеленую улицу.

— Что-то непохоже на Чарлза Бедфорда Манчестера, — насмешливо произнес Андерсен.

Взяв игру на себя, Оби почувствовал облегчение. Уж теперь-то он сумеет потушить пожар. Если дело идет из рук вон плохо, руководитель избирательной кампании обязан исправить положение, чего бы это ни стоило. И не беда, если вдруг что-то не понравится Чарли.

— Я еще раз повторяю: все, что говорит Манчестер, — часть продуманной комбинации. Льюис Коэн не дурак.

— Давай начистоту, Оби, — потребовал Андерсен. — Ты утверждаешь, что, став президентом, Чарли и не подумает хоронить «Дафну», так?

— Именно.

— Это можно цитировать от имени Манчестера?

— Не будь ребенком, Монти. Ты же знаешь, что нельзя. Зато можешь цитировать меня: я якобы сказал, что Манчестер якобы сказал, что… И так далее. Никаких официальных заявлений, Монти. Только в частном порядке, ясно?

— Ты и Манчестер — не одно и то же, — заметил Крамер.

— Черт возьми, Скелет! Ладно, можешь говорить всем, что я своими ушами слышал, как Чарли обещал дать добро на «Дафну».

— Он знает, что ты распускаешь этот слух? — спросил Монти.

— Да, — решительно сказал О’Коннел, сжигая мосты.

— Должен признать, что это умный ход, — проговорил Крамер. — Он принесет вам голоса сторонников мира, а также почти всех женщин-делегатов. Но и риск велик.

— А это уж моя забота, — отмахнулся Оби. — Дело в надежных руках, не волнуйся.

Простившись с Монти и Скелетом, О’Коннел пропустил рюмочку на дорожку и с легким сердцем зашагал в гостиницу.

«Чарли ничего не знает, — думал он. — Значит, мои действия никак не обернутся ему во вред. Черт возьми, могу я взять на себя ответственность или нет? Когда, наконец, мне дадут играть по своим правилам?»

Вертолет, словно цапля с перебитым крылом, опустился на южный газон. Поток воздуха от огромного винта рвал листья с магнолий, гнул стебли цветов и розовые кусты. Мотор ревел и скрежетал. Агенты секретной службы, полицейские Белого дома и газетчики стояли поодаль и выступили вперед лишь после того, как утихомирился маленький ревущий вихрь. Ровно в девять тридцать утра дверца темно-зеленого вертолета морской пехоты США распахнулась, и на короткий трап шагнул Фредерик Стюарт, возвратившийся из своей загородной резиденции Кэмп-Дэвид.

Президент осторожно спустился на землю. Стюарту исполнилось шестьдесят шесть, но выглядел он по крайней мере десятью годами старше: мучившие его недуги потушили блеск глаз, иссушили тело.

Аккредитованные при Белом доме журналисты почтительно окружили старика. Все лето между ними действовал джентльменский уговор: газетчики не докучали президенту в Кэмп-Дэвиде, за что он каждый понедельник уделял им пять минут.

— Доброе утро, господин президент. Как погода в горах?

— Чудная. Солнце…

— Что вы думаете о происходящем в Чикаго, сэр?

— Похоже, намечается веселый спектакль, — с улыбкой ответил Стюарт. — Во всяком случае, Белый дом и пальцем не шевельнет, чтобы повлиять на исход республиканского конвента.

— Однако два месяца назад сенатор Флоберг заявил о вашей симпатии к Манчестеру, и вы не опровергли его слов.

— Это так, — подтвердил президент, уже усталый, несмотря на ранний час. — Чарли Манчестер — член кабинета министров. Будь я делегатом, мой голос принадлежал бы ему, однако это вовсе не попытка диктовать съезду свою волю.

— Вы одобряете намерение Манчестера заморозить ракетные контракты, сэр?

— Честно говоря, я не совсем понимаю, о чем идет речь. Я ведь загорал на солнышке и с Чикаго не связывался. Надеюсь, Чарли скоро позвонит мне и объяснит, что у него на уме.

— Вас удивило его выступление?

— Да, такой концовки пресс-конференции я не ожидал.

— Благодарим вас, господин президент!

Очутившись в Овальном кабинете, Стюарт с облегчением опустился в кресло и пригласил секретаршу.

— Сьюзи, найдите мне, пожалуйста, Грэма и сварите кофейку.

Грэм Реддиг, специальный консультант Белого дома и личный представитель президента на съезде республиканской партии, нашелся через две минуты.

— В чем там у вас дело, Грэм? — спросил его президент.

— Если в двух словах, сэр, то Манчестер устроил тут переполох. Люди Робертса распустили слух, будто Чарли вас надул. Естественно, всех интересует ваша реакция.

— Чарли уже давно планировал поднять эту проблему, — сказал президент. — Я раздражен лишь тем, что он не посоветовался со мной, не предупредил. Даже в субботу утром — ни слова. Мы обсуждали сельскохозяйственную программу, а об обороне он вообще помалкивал.

— Ребята из «Юнифордж» начали обработку делегатов, — сообщил Реддиг. — И профсоюзные функционеры Мэгуайра тоже.

— Мне казалось, что Гас за Манчестера.

— Был до вчерашнего дня. А теперь он и Дэвидсон не жалеют сил, чтобы вытащить Робертса.

— Не нравится мне это, — со вздохом сказал президент. — И в особенности позиция профсоюза. Мне стоило огромных усилий заставить Мэгуайра отвернуться от демократов на прошлых выборах, а теперь Чарли ставит под угрозу все наше дело. Если его выдвинут кандидатом в президенты, в ноябре Мэгуайр покинет нас. Перебежит к демократам и глазом не моргнет.

— Вы, конечно, уже осведомлены о реакции Москвы, сэр?

— Да. Как это восприняли в Чикаго?

— Разумеется, многие делегаты теперь отвернулись от Манчестера, хотя кое-кто уже начал задумываться, какова истинная цель русских.

— Сама идея благословения коммунистами республиканского кандидата тревожит меня, — сказал Стюарт. — Этого не случилось бы, промолчи Чарли о ракетах.

— У вас будут какие-нибудь указания, сэр? — спросил Реддиг.

— Нет, просто держите меня в курсе, — президент положил трубку.

Когда пять минут спустя секретарша принесла кофе, старик мирно дремал в своем кресле. Приоткрыв глаза, он вопросительно посмотрел на Сьюзи.

— Манчестер звонил?

Она покачала головой, и президент со вздохом потянулся к кипе бумаг на углу стола.

На двери, обитой листом дюраля, черной жирной краской было выведено: «Вход воспрещен». К ней поднималась шаткая лестница, бравшая начало у покрытой толстым слоем уличной гари входной двери. Фасадом дом смотрел на Кларк-стрит и размещался между комиссионной лавкой и сомнительным кабаре под названием «Тропический остров».

Грейс Оркотт на цыпочках поднялась по истертым ступеням, и в нос ей ударил запах кислого пива, смешанный с запахом дешевой дезинфекции. Грейс оглянулась на сопровождавших ее троих мужчин. Один из них нажал кнопку звонка, и запретная дверь тут же отворилась. За порогом стоял низкорослый суетливый мужчина с копной рыжих волос.

— Входите, входите, — пригласил он. — Вас четверо? Хорошо: все в сборе. Меня зовут Арт Сегунда, — бодренько представился рыжий, вводя гостей в на удивление чистый кабинет. — Я здешний руководитель и лучший друг Оскара. Сейчас я вам его покажу. Начнем прямо с этого.

— А кто он такой? — спросила Грейс Оркотт.

— Оскар — не кто, а что. Однако первым делом хочу вас предупредить: наша контора засекречена. Занимаемся мы тем же, чем испокон веку занимались все кандидаты — слежкой за делегатами. Точнее, сбором сведений о них. Вся разница в том, что вместо картотеки у нас Оскар.

Роджер Аббот кивнул лысой головой и широким взмахом руки указал на собравшихся.

— Все останется между нами, Арт, — пообещал он. — Давай, показывай, что у тебя там.

Сегунда провел гостей в соседнюю комнату, где стояла машина, возле которой суетился молодой человек в футболке.

— Знакомьтесь, это мистер Уаймер, выпускник Калифорнийского технологического и мой студент. А вот Оскар! Мистер Уаймер помогает мне общаться с ним. Оскар — лучший в мире портативный компьютер, хранящий в своей памяти нужную нам информацию и выдающий ее в режиме семьдесят строк печатного текста в минуту.

— Очень интересно, — проговорил один из гостей. — Только зачем он нужен тут, на съезде?

— Зачем? А вот зачем. Какие сведения содержатся в обычной картотеке? Что собой представляет эта картотека? Коробку из-под башмаков, набитую бумажками. А на бумажках написано, как зовут делегатов, где они работают, кому симпатизируют, больше ничего. Оскар же знает о каждом выборщике буквально все: адрес, вероисповедание, семейное положение, работа, банковский счет, лучшие друзья, вкусы и симпатии, мнение о кандидатах, взгляды на жизнь. Вот, например, в пятницу мистер Аббот просил выяснить, сколько делегатов имеют доход менее десяти тысяч в год. Мы ответили ему мгновенно: триста семьдесят шесть человек. Обычный показатель для республиканского съезда. Зачем, кстати, вам были нужны эти сведения?

— Для выработки налоговой программы, — быстро ответил Аббот.

— Могли бы обойтись и без машины, — произнес кто-то из гостей.

— Допускаю, — согласился Сегунда. — Но вот вчера нам подкинули задачку потруднее: сколько делегатов представляют районы, где размещены заводы «Юнифордж» и другие ракетостроительные предприятия? Через час ответ был готов.

— А где вы взяли входные данные? — спросил кто-то.

— Ума не приложу. Наверное, фирма предоставила. Карл Флейшер прислал их с одним из своих парней. Интересно другое: как только мы выдали имена всех делегатов из этих районов, Карл запросил на них дополнительные сведения — место работы, счет в банке, друзья и так далее. Видимо, это нужно, чтобы подъехать к делегатам, но сие меня уже не касается. Я всего лишь смотритель при Оскаре.

Грейс Оркотт сделала шаг вперед и внимательно оглядела компьютер.

— Покажите его в деле, — попросила она. — Но только вопросы должны быть такими, чтобы я могла проверить ответы.

— Пожалуйста, — согласился Сегунда. — Ваше имя?

— Грейс Оркотт, из Техаса.

— Стойте, стойте! — вмешался Аббот. — Арт, оставь эту затею. Часть сведений, хранящихся в памяти машины, имеет конфиденциальный характер и не подлежит использованию…

— Ничего страшного, — возразил Сегунда, которому не терпелось похвастаться способностями своего электронного питомца. — Мы просто затребуем распечатку, а читать не будем. Подарим миссис Оркотт на память.

Через несколько секунд послышалось стрекотание печатающего устройства, и Сегунда вручил Грейс карточку. Та пробежала ее глазами и запихнула в сумочку.

— Все точно, — сказала она. — И досконально.

Роджер Аббот предложил расходиться поодиночке, чтобы не привлекать внимания. Вернувшись в отель, Грейс уселась в баре и стала поджидать дочь. Она рассеянно вытащила из сумки листок и поднесла его к глазам. На карточке было напечатано:

«Оркотт, Грейс: Лаймен-бульвар, 8365, Даллас. Замужем.

Годовой доход — 38 000 долларов, сбережения — 15 000 долларов, займы — 4300 долларов.

Муж — генеральный подрядчик.

Дети: 1. Кэтрин, род. 29 февр. 1948.

2. Джордж-младший, род. 4 мая 1950, ум. 8 мая 1950».

— Не нравится мне это, — пробормотала потрясенная Грейс. — Ох, как не нравится. Надо будет поговорить с Флейшером. При первой же возможности. Тут пахнет гнусностью…

Оби О’Коннел и Карл Флейшер нетерпеливо и бесцельно кружили по фойе отеля «Моррисон». Оба ждали конца закрытого заседания делегации Уилкокса и встретились близ фонтанчика с питьевой водой. Когда стало известно, что Пенсильвания намерена выдвинуть в кандидаты своего губернатора и держать голоса до последнего момента, Флейшер проглотил одну из своих известных всем газетчикам пилюль, оглядел сквозь не менее знаменитые дымчатые очки пухлое потное лицо О’Коннела и с улыбкой сказал:

— Не везет нам, Оби. Ну да всех к себе не перетянешь, верно?

О’Коннел ответил лишь равнодушным взглядом, мысленно послав по адресу губернатора Пенсильвании крепкое словцо.

— Мы ничего не потеряли, — неуверенно проговорил он. — В четверг Пенсильвания будет с нами, ты отлично знаешь этих самоуверенных парней, убежденных, что именно они выводят в короли простых смертных.

Флейшер приблизил губы к уху О’Коннела и зашептал:

— Оби, правда ли, что Манчестер не собирается прикрывать «Дафну»? Ходят такие слухи…

— Чарли этого не говорил, — ответил Оби, чувствуя, что его план начал работать. — Мало ли чего болтают на съезде?

Флейшер увлек своего противника подальше в угол.

— Слушай, Оби, давай заключим сделку, а? Ты знаешь, что от Миссисипи приехало две делегации. Одна — за твоего парня, вторая — за Робертса. У штата тринадцать голосов, которые висят в воздухе, потому что мандатная комиссия никак не может решить, какую из делегаций регистрировать. Назревает всеобщее обсуждение. Обе делегации поливают друг дружку грязью, намекают на полученные взятки, посулы и прочее. В мандатной комиссии покатываются со смеху, глядя на их перепалку, но решить ничего не могут.

— Что ты задумал? — спросил О’Коннел.

— Давай поделим Миссисипи.

— Каким образом? Голосования по фракциям не бывает, Карл.

— Если вопрос вынесут в зал, ты проиграл, Оби.

— А почему не ты?

— Давай посмотрим правде в глаза. Твое поражение обернется ощутимым ударом. Мое — так, царапина.

О’Коннел еще вчера знал, что его противник прав: Робертс споро шел в гору, и Оби уже сам начинал подумывать о сделке, однако колебался, зная, что, если калифорнийцы заговорят первыми, ему будет легче торговаться.

— Ладно, — согласился он. — Бери пятерых.

— Издеваешься? Будь умницей, Оби: твой спасательный пояс теряет воздух, как шарик со свистулькой.

— Чего ты хочешь?

— Чтобы пятерых взял ты, — деловито ответил Флейшер. — А мы подберем оставшуюся восьмерку. И запомни: если этот вопрос вылезет на всеобщее обсуждение, ты потеряешь все тринадцать голосов. Этот удар станет первым шагом к поражению.

— Я не согласен, — сказал Оби, не двигаясь с места.

— Слушай, — зашептал Флейшер, — хочешь одну вещь по секрету? Бин уже снял вас с крючка, и вы теперь у нас в долгу. Мы готовили рекламный листок, который поднял бы вас на воздух, но не пустили его в ход. Робертс запретил.

— Это говорит лишь о том, что он не одобряет твоих грязных трюков, — спокойно сказал Оконнел.

— Не об этом речь. Подумай, что будет, если я шепну, кому надо, и эти листовки хлынут сюда дождем.

— Ты шантажист, Карл, — беззлобно проговорил Оби. — Ну да ладно: шесть — вам, семь — нам. Это, конечно, чересчур великодушно с нашей стороны…

— Наоборот, Оби, семь — нам.

Принять такие условия было бы опасно психологически, и О’Коннел знал это. Но не принять — опасно вдвойне. На всеобщем обсуждении наверняка будет решено, что у сторонников Робертса больше оснований представлять штат, и это повлечет огромный урон. Проигрыш в мандатной комиссии равносилен смерти.

— Ладно, — Оби протянул руку. — Будь по-твоему. Только пусть мне скостят налоги за то, что я занимаюсь благотворительностью.

— Давай позвоним председателю комиссии, — предложил Флейшер.

— Придется. Видит бог, без моего подтверждения он не поверит, что тебе так пофартило.

Через час ЮПИ сообщило, что места в делегации Миссисипи поделены и большинство досталось Робертсу. В заявлении агентства одновременно подчеркивалось, что министр финансов получил новый ощутимый удар в виде отказа делегации штата Пенсильвания поддержать его кандидатуру.

Зал «Мак-Кормик Плейс» был набит битком и продолжал поглощать все новые порции прибывающих. Набережная оказалась на протяжении нескольких кварталов запружена автобусами и такси. В зале уже сидело или стояло около пятнадцати тысяч человек, а народ все валил и валил.

Над секциями делегатов стлался табачный дым, поднимавшийся к креслам для зрителей. В проходах толпились зеваки. Над партером покачивалась огромная подвесная платформа с телекамерами и операторами, на полу, по обе стороны главного помоста, расположились газетчики.

Арчи дю Пейдж облокотился о перила, за которыми в ложе для почетных гостей сидела Кей.

— Привет, Арчи! Впечатляет, правда? — воскликнула она.

— Ничего тут сегодня не будет, кроме пустой болтовни, — ответил он. — Давай встретимся после заседания.

Она кивнула, и агент по связям о прессой нырнул в толпу, расталкивая людей локтями. Он направлялся к группе из двух дюжин делегатов, с которыми, согласно указаниям О’Коннела, должен был встретиться сегодня вечером.

Роджер Аббот стоял возле знамен штата Массачусетс и спорил с одним из делегатов. Карл Флейшер сидел в кресле на помосте, изучая листок бумаги, а по другую сторону Оби О’Коннел шептал что-то в трубку телефона, который связывал его с десятком функционеров, работавших внизу, в зале.

В центральном проходе Гас Мэгуайр с повязкой официального курьера на рукаве свежеотутюженного пиджака с серьезным видом беседовал с каким-то мужчиной, сдвигаясь под нажимом толпы то в одну, то в другую сторону.

Ровно в восемь часов миллионы людей заняли места у телевизоров, по залу «Мак-Кормик Плейс» разнесся громкий призыв очистить проходы, который, впрочем, не возымел никакого действия, хотя его повторяли каждые полминуты. Люди продолжали сновать туда-сюда, гул голосов не стихал.

Джозеф Терьюн, председатель национального республиканского комитета, взобрался на трибуну. Седая грива волос и словно высеченное из камня лицо делали его похожим на капитана застигнутого бурей корабля. Стук председательского молотка тоже остался без внимания. Терьюн смирился и, решившись, заговорил речитативом в свой микрофон:

— Тридцатый республиканский конвент объявляется открытым. Партия Линкольна, Теодора Рузвельта, Эйзенхауэра и Стюарта собрались сегодня здесь, чтобы назвать имя следующего президента Соединенных Штатов!

Традиционное предсказание исхода ноябрьских выборов было встречено ревом одобрения. О’Коннел и Флейшер, откинувшись на спинки кресел, обменивались усмешками, а процедура тем временем пошла своим чередом. Пропели национальный гимн, чикагский архиепископ сказал речь, с молитвой и прочими мелкими ритуалами было в интересах телезрителей покончено довольно быстро. Карл Флейшер встал и направился в буфет, где его облепили десятка три газетчиков, горевших нетерпением узнать подробности сделки с делегатами от Миссисипи.

В центре зала, возле канзасского знамени, Гас Мэгуайр присел на корточки рядом с Роджером Абботом, изучавшим какой-то список.

— Девять из каждого десятка — членов профсоюза у нас в кармане, — сказал он. — Я уже говорил со всеми и выяснил, что теперь Чарли им не по нутру.

— Как Дэвидсон? — зашептал Аббот, дергая кадыком. — Акционеров тут куда больше, чем членов профсоюза.

— У него порядок. Два крупных банка уже поддают жару. Мы можем победить, Роджер.

— Да, если не будем спать до самого четверга — последнего дня конвента.

Джейк Манчестер снял ноги с журнального столика, встал и выключил телевизор. Пэтси тряхнула соломенными волосами.

— Зачем ты это сделал?

— Сегодня там больше ничего не будет. Как только поиссякнет пыл этих великих ораторов, все разбредутся по гостиницам.

— У тебя неприятности, Джейк?

— С чего ты взяла?

— Ты не произнес и двух десятков слов с тех пор, как вернулся домой.

— Мы же слушали ослиные крики этого типа Терьюна.

— Жаль, не дождались комментариев обозревателей: могли бы узнать, как дела у нашего старика. Он не слишком горячится, как ты считаешь?

— А чего ты ждала? Видишь, сколько людей не согласно с ним.

— И ты тоже?

— Я этого не говорил. Просто он не царь, чтобы издавать указы. Тут надо брать в расчет все: рабочие места, инвестиции, оборонный потенциал…

— Опять двадцать пять! Он же сказал, что у нас вполне достаточно бомб и ракет. Чего ты еще хочешь?

— Его соперник Робертс в тысячу раз умнее, когда утверждает, что такие вопросы должны решаться в Вашингтоне, а не в римском цирке.

— Джейк! — Пэтси поставила свой стакан и отодвинулась в угол кушетки. — У нас еще демократия. Всякий политический лидер обязан вслух высказывать свои мысли.

Манчестер-младший молча допил коктейль и принес с кухни новый стакан.

— Да что стряслось, Джейк, скажи наконец! Дуган учинил тебе разнос?

Джеймс Дуган был заместителем управляющего Национальным коммерческим банком Брэдбери и ведал кадрами.

— Разнос? — переспросил Джейк. — Нет, хуже. Он пригласил меня к себе, угостил сигарой, а потом завел речь об отце и его взглядах на проект «Дафна». Хотел узнать, что я об этом думаю.

— И что ты ему сказал?

— То же, что и тебе. А он заявил, что Брэдбери манипулирует акциями «Юнифордж» на сумму двести миллионов долларов.

— И все?

— Нет. Завел песню об ответственности банка перед вкладчиками, о необходимости следить за политикой и о том, что высоко ценит мои родственные отношения с ведущим кандидатом.

— Это мягко говоря, — вставила Пэтси.

— Пытался выяснить мои личные настроения. Деликатно, разумеется.

— А ты?

— А я сказал, что не обязан во всем соглашаться со стариком только потому, что он мой отец.

— Ты не хочешь, чтобы он стал президентом?

— Не в этом дело… — Джейк посмотрел на жену и, увидев, что собираются тучи, торопливо заговорил, словно надеясь убежать от грозы: — Видишь ли, Дуган спрашивал, не знаю ли я, часом, делегатов, которые…

— Которые что?

— Черт возьми, Пэтси!

— Которые могут переметнуться к Робертсу, так?

— Нет… Но если Дуган прав… Если заказы на ракеты так много значат для нашего банка…

— Словом, ты обещал позвонить своим знакомым делегатам.

— Ничего подобного! Я только сказал, что знаю лично всего одного делегата и не собираюсь ему звонить…

— Полагаю, речь шла о Джиме Стэделе, так?

— О нем. Но Дуган не просил меня звонить, не спрашивал фамилию делегата. Он просто посетовал, что отец слишком рано заговорил о сокращении военного бюджета…

— Джейк, я впервые в жизни слышу такую омерзительную историю, — возмутилась Пэтси. — Неужели ты не размахнулся и не двинул в нос своему Дугану?

— Да за что?

— Господи, Джейк, мы оба знаем, куда он гнул. В кого ты превращаешься? Твой босс практически предлагает тебе идти против родного отца, а ты… согласился!

— Это ложь!

— Это святая правда, а в какие слова она облечена, не имеет значения. Ты… ты!

— Что, по-твоему, я должен был сделать? Уйти с работы?

— А хоть бы и так!

— Ишь ты, какая смелая, пока сидишь на диване со стаканом коктейля в руке!

— Помолчи! Сам-то каков? Сколько ты в себя влил для храбрости, прежде чем решился рассказать мне все это? И что за мужа мне бог послал…

— Да послушай же!

— Не смей орать! — взвилась Пэтси. — Иди, звони своему Стэделу. Скажи ему, пусть голосует за Робертса и конец света!

Плача, она вскочила и убежала в спальню. Джейк слышал, как хлопнула дверь и повернулся ключ.

Он часа два просидел на маленьком балконе, нависавшем прямо над водами залива. Сумерки превратились в ночь, с океана приполз туман, стало сыро и холодно. Джейк вернулся в комнату и поднял трубку желтого телефона.

— Соедините меня с Чикаго. Мне нужен мистер Джеймс Стэдел, делегат республиканской партии на конвенте. Его можно найти в отеле, где остановилась делегация Массачусетса.

Выйдя из машины раньше Манчестера, Арчи увидел их первым. Он двинулся к группе, на ходу бросив через плечо:

— Не стоит вам болтаться тут, босс.

Вдоль фасада отеля расхаживало человек двадцать с транспарантами на груди. «Голосуйте за разоружение!», «К чертям „Дафну“!», «Сначала — Человечество, Робертс — потом!», «Не дадим распять род людской на ядер-ном кресте!» — было начертано на плакатах. Маленькие дети, мальчик и девочка, размахивали флагами США и ООН.

Манчестер вылез из машины, и тут же защелкали камеры двух фотографов, спешивших запечатлеть выражение невольной растерянности на лице кандидата.

— Быстрее! — прошипел Арчи, прикрывая Манчестера собой и проталкиваясь к подъезду. На ходу он едва заметно кивнул полицейскому, и тот со знанием дела оттеснил манифестантов от входа.

— Боже мой, откуда взялась эта толпа? — пробормотал Манчестер в лифте.

— Надо было входить через заднюю дверь, — сказал Арчи. — Эти самодеятельные пацифисты только вредят своими воплями.

Они молча вошли в номер. Утро вторника не принесло ничего хорошего, а до голосования оставалось меньше сорока восьми часов. Манчестер сорвал пиджак, швырнул его в кресло и, красный от ярости, принялся мерить шагами комнату.

— Босс, через две минуты прибудут делегаты от Пенсильвании, — напомнил Арчи, и Манчестер занял позицию у двери, готовый приветствовать входящих. Гости не заставили себя ждать. Пожимая им руки, кандидат с удовольствием отметил, что помнит имя и фамилию почти каждого.

— Доброе утро, миссис Поттер, — проговорил он, завидев профессора филадельфийского колледжа, пожилую негритянку, с которой прежде встречался лишь однажды. Элен Поттер горячо пожала руку кандидата.

— Стойте на своем, господин министр, — бросила она, проходя в номер. — Ваша правота несомненна.

Наконец Манчестер с горем пополам разместил делегатов. Арчи уныло отметил про себя, что дополнительных стульев почти не понадобилось: из 128 членов делегации штата пришло всего 45. Губернатор Уилкокс, как и ожидалось, не явился. Делегация провозгласила его возможным кандидатом от Пенсильвании, и теперь, чтобы встретиться с ним, надо было самому ехать в отель «Моррисон». Однако правая рука Уилкокса, спикер конгресса штага Джозеф Рорбо, на встречу пришел. Когда Манчестер выступил на середину комнаты, Рорбо сделал равнодушное лицо и уставился на кандидата пустыми глазами.

Министр финансов оглядел гостей и заговорил о том же, о чем и раньше, смутно надеясь хотя бы на сей раз добиться понимания.

— Ни для кого из вас не секрет, — начал он, — что мои взгляды на проблему боеголовок и баллистических ракет повергли в смятение кое-кого из делегатов конвента. Поэтому я не стану утомлять вас повторением сказанного. Объясню лишь некоторые моменты. Я не подвергаю и не собираюсь подвергать риску систему обороны страны.

Если меня выдвинут в кандидаты, а затем изберут в президенты, военные контракты будут заключаться более обдуманно. А теперь поговорим конкретно о «Юнифордж». Если мы расторгнем контракт на наступательные, подчеркиваю, наступательные ракеты «Дафна», эта фирма, конечно же, понесет некоторые убытки. Однако разорение ей все равно не грозит. Я все время пытаюсь объяснить, что нет смысла накапливать те вооружения, которых и без того достаточно в нашем арсенале. Сожалею, что в субботу не сумел растолковать это газетчикам. Надеюсь, теперь неясности исчезли. У вас есть вопросы, господа?

— Мистер Манчестер, — произнес какой-то грузный делегат, — Дэвидсон из «Юнифордж» утверждает, что «Дафна» долетает до цели чуть быстрее любой другой ракеты. Это меняет дело, вы не находите?

Манчестер слегка покраснел.

— Нет, знаете ли, не нахожу. Какая, в сущности, разница? Через минуту-другую последует ответный удар.

— Господин министр, — проговорил Рорбо. — Я хочу задать вам один деликатный вопрос. Даже, возможно, бестактный. Коль скоро тут нет газетчиков, вы, надеюсь, не обидитесь.

— Слушаю вас.

— Поговаривают, — многозначительно сказал Рорбо, — будто в частных беседах вы утверждаете, что не намерень: сдерживать производство ракет, в том числе и типа «Дафна». Будто бы все ваши официальные заявления имеют целью лишь оживить чикагский съезд, взбудоражить делегатов и помочь вам собрать голоса сторонников мира.

— Ложь! — восклицание Манчестера прозвучало как выстрел. — Намеренная ложь. Вы все-таки обидели меня, сэр!

— Я верю вам, господин министр, — несколько смешавшись, произнес Рорбо. — Просто хотелось услышать это из первых уст.

— Кто наговорил вам такой чепухи? — не унимался Манчестер.

— Я узнал, что слух, будто бы, распускает ваш главный помощник…

— Не верю. Мистер О’Коннел — честнейший человек!

— В таком случае вам лучше выступить со специальным заявлением, — вкрадчиво предложил спикер. — Многие делегаты убеждены, что в частном порядке вы опровергаете то, что говорите на людях. О вас уже пошла слава двурушника.

— Что?! — гаркнул кандидат.

— Поостыньте, — предостерег его Рорбо. — Не я выбрал это слово. Я всего лишь передаю вам, что говорят другие. Я хочу вам помочь.

Манчестер ответил на это лишь гневным взглядом. В неловком молчании делегаты потянулись к дверям и стали выходить.

Элен Поттер чуть задержалась. На добром чернокожем лице женщины было такое выражение, будто оскорбили не кандидата, а ее лично.

— Не виню вас за вспышку, господин министр, — сказала Элен. — Спикер вел себя возмутительно. Не падайте духом. Вы и так уже оказали стране громадную услугу.

Манчестер сердечно пожал ей руку и промолчал. Дверь закрылась.

— Где Оби? — спросил кандидат.

— Не знаю, — ответил Арчи.

— Найди его. Немедленно. Переверни вверх дном весь Чикаго!

Зазвонил телефон, и Манчестер, все еще дрожа от гнева, схватил трубку.

— Чарли? — услышал он вялый бесцветный голос.

— Да, господин президент. Спасибо, что позвонили. Как здоровье?

— По-старому… У вас найдется немного времени?

— Для вас — сколько угодно, сэр.

— Чарли, откровенно говоря, мне не по душе то, что я слышу о ваших высказываниях в Чикаго. Признаться, я надеялся, что вы лично позвоните и все растолкуете…

— Господин президент, — тщательно взвешивая слова, ответил Манчестер. — Я не думал, что звонок окажется уместным. Я же пока кандидат…

— Хорошо, объясните мне, что там с ракетами. В газетных отчетах наверняка масса неточностей.

— Это верно, насколько я знаю. По сути дела, объяснять-то нечего, сэр. Я уже сделал заявление и придерживаюсь его, хотя тут поползли грязные сплетни, будто это предвыборный трюк.

— Чарли, — произнес голос из Белого дома. — Вы мне не нравитесь. Вы понимаете, что бросили вызов администрации, членом которой сами же и состоите? Насколько я помню, окончательно решение по «Дафне» было принято после исчерпывающего обсуждения.

— Да, сэр. Однако, как вы помните, мы тогда разошлись во взглядах, — ответил Манчестер. — Разумеется, когда решение приняли, мне оставалось лишь смириться.

— А теперь вашему смирению, похоже, пришел конец, да? — министр уловил в тоне президента презрительные нотки. — Поверьте, Чарли, я не ставлю под вопрос вашу честность и не отказываю вам в праве не соглашаться со мной. Но сомневаюсь в вашем политическом благоразумии. Съезд республиканской партии — не место для решения таких проблем. Вы вносите в партийные ряды раскол как раз тогда, когда нам крайне необходимо единство, чтобы на должном уровне провести избирательную кампанию.

— Надо же было когда-то начать, Фред, — возразил министр.

— В первую очередь этот вопрос следовало обсудить с лидерами палат, — стоял на своем Стюарт. — Во вторую — со мной. Чарли, вы пренебрегаете командной игрой.

— Жаль, что вы смотрите на проблему только под таким углом, господин президент.

— Я тут взял на себя смелость набросать короткое заявление от вашего имени, Чарли. Можно прочесть его вам?

— Разумеется, сэр.

— Слушайте. «В случае моего выдвижения в кандидаты и избрания на пост президента я намерен создать авторитетную комиссию научных экспертов с целью исследования всего круга вопросов, касающихся вооружений. Через несколько месяцев комиссия обязана будет представить нам подробный отчет. До получения заключения экспертов мои собственные взгляды никак не отразятся на действиях возглавляемой мною администрации». Все, Чарли.

«Значит, опуститься до компромисса?» — подумал Манчестер. Он помолчал, выигрывая время.

— Господин президент… я готов подписаться под заявлением, если мы добавим последнюю фразу.

— То есть? — в голосе Стюарта мелькнула враждебность.

— Ну, к примеру, так: «Основная мысль, которой должна руководствоваться комиссия экспертов, такова: есть ли смысл тратить огромные деньги и ресурсы нации на создание систем, которые фактически дублируют уже имеющееся наступательное оружие?»

— Но это же совсем другое дело, — мгновенно откликнулся президент. — Вы пытаетесь подвести под свое мнение бетонный фундамент, а от вас требуется вовсе не то. В интересах партии вы должны придержать это мнение при себе.

— Для меня это неприемлемо, господин президент. Мы должны сделать мои взгляды пунктом программы на случай, если демократы затеют спор по существу.

— Больше всего на свете боюсь именно этого, — воскликнул Стюарт, и Манчестер понял, что президент едва владеет собой. — Ваши взгляды требуют… беспристрастной научной проверки.

— Напротив, сэр. Я считаю, что этот вопрос не имеет отношения к науке. Решать его должен народ.

— Я вижу, мы разошлись на все сто восемьдесят градусов, Чарли, — подвел черту Стюарт.

— Боюсь, что так, господин президент. Однако это лишь один вопрос. По сотне других между нами полное согласие.

— Расхождения между нами не имеют ничего общего с личными чувствами, Чарли, — произнес президент ничего не значащую ритуальную фразу. — Я глубоко уважаю вас.

— Взаимно, сэр.

— Всего этого шума надо было избежать, — устало и как-то отчужденно сказал Стюарт, — стоило вам только поговорить со мной на эту тему до отлета в Чикаго. Ну да ладно. Удачи, Чарли…

— Всего доброго, сэр.

Повесив трубку, президент тут же вызвал пресс-секретаря.

— Марти, у меня есть кое-что для журналистов, — сказал он. — Передайте им, что Белый дом не поддерживает ни Манчестера, ни Робертса. Пусть делегаты голосуют за кого им выгодней.

Манчестер смотрел в окно, когда в номер вошел Арчи и протянул ему желтый листок телетайпной бумаги. Сообщение ЮПИ гласило:

«Стюарт топит Манчестера. Сегодня днем президент отказался от неофициальной поддержки министра финансов и призвал делегатов к „свободному волеизъявлению“. Это заявление фактически обозначает поддержку губернатора Робертса и вносит растерянность в ряды сторонников Манчестера».

Дю Пейдж устало провел пальцами по своим черным вьющимся волосам.

— Плохо дело, босс, — сказал он.

— Иного я и не ожидал. Стюарт не так давно звонил сюда и требовал, чтобы я отступил. Я отказался.

— Значит, будем драться без союзников, — с деланной бодростью проговорил Арчи. — И победим. Это нам по силам.

— Конечно, по силам. Только сначала мне нужен Оби.

— Он уже в лифте.

— Хорошо, Арчи. Я хотел бы поговорить с ним наедине, ладно?

Оби О’Коннел указал на желтый телетайпный бланк и печально произнес:

— Это серьезный удар, Чарли.

Манчестер уселся на диван. Увидев, как помощник массирует свою круглую физиономию, кандидат впервые почувствовал, что устал.

— Сейчас речь о другом, Оби.

— Интересно, что может быть более важным именно сейчас?

— Оби, сегодня утром спикер конгресса Пенсильвании назвал меня двурушником и сказал, будто ты распускаешь слухи о том, что я-де говорю одно, а собираюсь действовать иначе.

— С чего он это взял? — пряча глаза, спросил О’Коннел.

— Оби, ты говорил что-либо подобное?

— Послушай, Чарли, — О’Коннел подался вперед, — твоя пресс-конференция поставила кампанию под угрозу. К воскресному вечеру мы потеряли поддержку части делегатов, а положение все ухудшается…

— Оби, мне нужен откровенный ответ.

О’Коннел заерзал в огромном кресле.

— Да, говорил. Как-то с языка сорвалось, Чарли. В воскресенье я пропустил пару стаканчиков… Но ведь я только пытался открыть ответный огонь. Там, в баре, мне показалось, что это хорошая мысль. Руководитель твоей избирательной кампании должен делать все от него зависящее. Но с тех пор я больше ничего такого не говорил. Извини, Чарли.

— Кто были твои собеседники?

— Крамер и Андерсен из Миннесоты.

— Мы должны позвать их сюда вместе с Рорбо и все объяснить.

— Нет уж, Чарли, позволь уладить вопрос по-своему. Я не смогу оправдываться, как ученик перед учителем, да еще при старых приятелях.

— Сделаем так, как я сказал, — настаивал Манчестер. — Относительно моих взглядов ни у кого не должно быть ни малейших сомнений. Я согласен объясняться сам, но непременно в твоем присутствии.

— Чарли, ты поступаешь, как любитель. Люди вроде Андерсена и Скелета тебя не поймут. Я не за себя волнуюсь, за тебя.

— Под сомнением — моя честность, — отчеканил Манчестер, чувствуя, как им снова овладевает гнев.

— Честность! Ты кандидат, Чарли, и твои дела плохи. Нашел время разглагольствовать о честности!

Манчестер вскочил.

— Поскольку ты руководитель кампании по моему выдвижению, то должен четко придерживаться моей линии.

— Руководитель? Какой я, к черту, руководитель! Так, мальчик на побегушках вроде Арчи. Человек на моей должности обязан действительно вести кампанию, иметь оперативный простор, а я… Возьми, к примеру, историю с делегатами Миссисипи. От нее тебя тоже, небось, воротит?

— Нет, я отдаю тебе должное. Ты сделал все, что мог.

— И на том спасибо, — проворчал О’Коннел. — А за воскресенье извини.

— Хорошо, Оби, но давай внесем в дело ясность, пока слухи не поползли дальше.

— Давай. Только не так, как это задумал ты. Пора доверить мне штурвал, Чарли. Хотя боюсь, что уже поздно…

— Не думаю.

— Просто не хочешь признаться себе в этом. Ты потерял президента, проиграл в подкомиссии, от тебя отвернулась Пенсильвания. За три дня ты умудрился «похудеть» на сотню голосов. Меня вынудили пойти на заведомо проигранную сделку, поделив голоса Миссисипи, потому что наша лодка течет и наверняка пойдет ко дну, если не подоспеют спасатели…

— Значит, ты отказываешься пригласить сюда Крамера и остальных?

— Господи, Чарли, да если бы помощники Линкольна слушали его команды, он ни за что не стал бы президентом. То же касается Вильсона, Рузвельта и Эйзенхауэра. Робертс и его парни играют без правил, а ты даже не даешь мне развернуться! Если так и дальше пойдет, я умываю руки.

— Хочешь все бросить?

— Дай мне свободу действий. В противном случае…

— Ты уволен, Оби!

О’Коннел вскочил и ошарашенно уставился на кандидата. Он хотел было что-то сказать, но вместо этого лишь вяло развел руками и повернулся к двери.

— Чарли, — проговорил он с порога, — ты повредишь себе, если сообщишь о моей отставке. Лучше скажи, что у меня инфаркт и я в больнице.

Манчестер сделал несколько шагов в сторону старого друга.

— Оби!

— Нет, — отмахнулся О’Коннел. — Без послесловий, пожалуйста!

Дверь за ним закрылась.

Когда Арчи вошел в номер, кандидат понуро сидел в кресле и был похож на туриста, заблудившегося в чужом городе.

— Оби сказал, что вышел из игры, это правда? — спросил Арчи.

Манчестер кивнул.

— Он прав: лучше промолчать об отставке. Скажем, что Оби заболел и лежит в клинике под чужим именем, хотя не думаю, чтобы газетчики проглотили это, — с сомнением сказал Арчи. — Кто же теперь будет руководителем кампании?

— Ты, — произнес Манчестер так, словно констатировал давно известный факт.

— Я? — не веря своим ушам, воскликнул молодой человек. — Босс, я же полный профан. Это первый конвент в моей жизни!

— Научишься, — Манчестер устало улыбнулся. — Нам обоим предстоит осваивать эту премудрость. И многие другие впридачу. Я тебе доверяю. Это сейчас главное. В тонкости тебя посвятит Льюис Коэн и функционеры.

У Арчи было такое ощущение, словно он стоит среди обломков рухнувшего дома, растерянно гадая, где и как искать материал для ремонта. Никогда еще не чувствовал он себя таким беспомощным.

— Ну, не волнуйся, — успокоил его кандидат. — У нас почти двое суток в запасе. Будем бороться.

— И ляжем костьми на поле брани? — с грустной усмешкой спросил Арчи. — Вы еще не знаете, что сенатор Флоберг тоже бросил вас, а газеты на все голоса вопят об отречении президента.

Манчестер изменился в лице.

— Что у нас дальше по регламенту? — сухо просил он.

— До семи часов — ничего, — ответил Арчи. — Потом придут три делегации.

— Отмени встречи, Арчи. Я смертельно устал.

— Босс…

— Завтра, все завтра, — министр вымучил улыбку. — Оставь меня одного. Я сейчас воображаю себя израненным рыцарем в своем замке. Поднимай мост через ров, Арчи.

Очутившись за своим заваленным бумагами столом, Арчи дю Пейдж немного посидел, размышляя о чем-то, затем снял телефонную трубку и позвонил в штат Нью-Гэмпшир, в маленький коттедж на берегу озера Уинни-песоки. Джулия Манчестер спокойно выслушала рассказ Арчи о неудачах последнего дня. Она только что вернулась с пляжа и держала трубку, обмотав руку полотенцем. Струйки воды стекали с ее ног прямо на пол.

— Может быть, вы выберетесь сюда? — спросил Арчи. — Это было бы очень кстати.

— Хорошо, — чуть хрипловато ответила Джулия. — Я буду у вас вечером, даже если придется зафрахтовать целый самолет.

Стройная блондинка с огромной эмблемой Робертса на груди протолкалась сквозь толпу газетчиков и приблизилась к Карлу Флейшеру.

— Вас просит к телефону Гас Мэгуайр, — шепнула она.

Чтобы добраться до своего номера, Флейшеру понадобилось пять минут. Наконец он очутился у себя и схватил трубку.

— Слушаю, Гас…

— Все мои тридцать три делегата решили голосовать за Робертса, — сообщил Мэгуайр. — Надо ли объявить об этом?

— Конечно, пусть вагонетка катится. Попроси кого-нибудь из делегатов разнести эту весточку: не стоит, чтобы она шла от нас.

— Хорошо, Карл.

Флейшер вздохнул, достал коробку с пилюлями и, выбрав капсулу, запил ее виски со льдом и водой. Часы показывали одиннадцать ночи. Вскоре на вечернее совещание явились Роджер Аббот и компьютерный чародей Арт Сегунда. Аббот принес очередную добрую весть: Гавайи решили отдать все восемь своих голосов Робертсу. Члены штаба сравнили свои записи, и получилось, что у губернатора уже есть примерно 420 верных голосов. Осторожный Флейшер предложил, правда, считать, что их всего четыреста. Для победы требовалось склонить на свою сторону еще 225 делегатов.

— Надо заставить Марка Дэвидсона платить за пользование компьютером, — заявил Сегунда. — Часу не проходит без его звонков. Пора уже переименовать Оскара в Марка.

— Смотри не проболтайся, что Дэвидсон пользуется машиной! — всполошился Флейшер.

— Будь спокоен. Кроме преданных нам людей об Оскаре никто не знает.

Зазвонил телефон. Взяв трубку, Флейшер записал что-то в блокноте.

— Как-как? — переспросил он. — Колсак? Джон Кол-сак, Нью-Йорк. Понятно.

Флейшер вывел фамилию печатными буквами и передал листок Сегунде.

— Возвращайся быстро к себе, Арт, — сказал он. — Дэвидсону нужно все, что у нас есть по Джону Колсаку, делегату от Нью-Йорка. Похоже, человек из Манхэттэна. Приготовь ответ и позвони Марку. Он в мэрии.

— После полуночи моя ставка удваивается, час идет за два, — весело напомнил Сегунда и убежал, тряся огненно-рыжей шевелюрой.

— Вы уладили вопрос с билетами для зрителей? — спросил Флейшер. Аббот кивнул.

— Завтра вечером их кончат печатать. Не стоит, чтобы эти бумажки видели раньше времени. В четверг распространим.

За разговором помощники Робертса не заметили, как наступила среда. Девятый этаж не спал. В комнатах, где работали добровольцы, беспрерывно трезвонили телефоны. На столах валялись бумажные стаканчики и обертки от бутербродов. Раскрасневшиеся от возбуждения молоденькие секретарши сновали из номера в номер с бумагами в руках.

Коридор возле апартаментов губернатора Калифорнии был забит народом, пришедшим поглазеть на потенциального кандидата в президенты. Каждые пять минут он появлялся в дверях, выпроваживая очередного гостя, и тогда его встречал восторженный гул, в ответ на который Робертс всякий раз приветственно взмахивал огромной ручищей.

В фойе тоже было полно посетителей. Кое-кто из них уже начинал зевать. Ковер пестрел окурками, спичками, обрывками газет и кинопленки. Шесть журналистов рядком расположились вдоль стены. Один счастливчик раздобыл себе стул, остальные сидели прямо на полу. Все шестеро разом вскочили, когда раздвинулись створки центрального лифта и появилась новая гостья. Это была Грейс Оркотт. С ее приходом сонная полуночная атмосфера фойе мигом посвежела. Репортеры тут же окружили женщину, а телекомментатор сунул ей под нос микрофон.

— Что привело вас сюда в такой ранний час, миссис Оркотт?

Она улыбнулась.

— Формальности. У меня рабочая встреча с губернатором Робертсом. Наконец-то он выкроил для меня немного времени.

— Вы согласны с мнением, что шансы Робертса с каждым часом растут?

— Дела губернатора идут очень хорошо, — ответила Грейс и, отведя ладонью микрофон, зашагала по коридору к номеру босса. У дверей женщина постояла немного в толпе посетителей и, когда губернатор появился на пороге, шагнула к нему. Робертс встретил ее с восторгом.

— Наша Грэйс, как всегда, восхитительна! — воскликнул он.

Грейс Оркотт пробыла в номере губернатора почти полчаса. Когда она вышла от кандидата, на ее лице светилась все та же царственная улыбка. Репортеры ринулись вперед, но Грейс отказалась комментировать итоги встречи. Она вошла в кабину лифта и села на низкую зачехленную скамеечку. Теперь, наедине с собой, она больше не улыбалась. Только задумчиво покусывала нижнюю губу.

Лампы освещали пустые письменные столы, пол был усеян бумагами. Верхний угол большого плаката с портретом Манчестера оторвался и повис, как поникший в безветрие вымпел. Телефон молчал.

Арчи дю Пейдж сидел в крутящемся кресле, задрав ноги на стол. Ему смертельно хотелось спать, но не было сил подняться и дотащиться до своего номера.

Кей Оркотт вошла в штаб Манчестера и села на край большого стола. Она с любопытством неотрывно и чуть насмешливо смотрела на Арчи.

— Теперь понял, каково быть руководителем кампании? — проговорила наконец она.

— Хорош руководитель! Только и может, что проигрывать!

— Все не так уж и скверно, Арчи. Перед тобой — живой пример того, как симпатии склоняются на сторону Манчестера.

— Пример? Да, только вот жаль, что твои симпатии не принесут нам даже одного-единственного голоса.

— Мама тоже расстроена вашими неудачами, — сказала Кей. — Ее начали одолевать сомнения.

— Сочувствую, — Арчи потянулся и зевнул.

— Сегодня она даже была у Робертса и говорила об Оскаре.

— Да? А кто этот Оскар?

— Оскар держит под колпаком всех делегатов.

— Один-одинешенек? Молодчина! Это ж надо — следить за сотнями выборщиков! У нас этим занимаются пять или шесть девчонок.

— Оскар не человек, Арчи. Это компьютер.

— Что-что?

— Компьютер. Ты не ослышался. Люди Робертса запрятали его в одном доме на Кларк-стрит.

— Ты смеешься, Кей?

— Чтоб мне провалиться, если вру! У них есть машина, которая хранит сведения о каждом делегате. Если хочешь что-то узнать, нажимаешь кнопочку, и все дела. За компьютером смотрит какой-то рыжий тип по имени Арт Сегунда.

— Расскажи-ка все толком! — сон с Арчи как рукой сняло.

Кей пересказала ему несколько своих разговоров с матерью. Грейс Оркотт поначалу была не на шутку заинтригована возможностями машины, но затем задумалась об этической стороне дела, а уж когда ей стало известно, что Оскаром втихую пользуется Дэвидсон из «Юнифордж», она испугалась, поняв, что машина в действительности нужна для того, чтобы шантажировать делегатов и таким образом перетаскивать их на сторону Робертса. Арчи слушал Кей с нарастающим волнением.

— Чего ж ты раньше-то молчала! — укоризненно воскликнул он.

— До маминой встречи с Робертсом я не понимала всей важности…

— Чего же хотела от губернатора миссис Оркотт?

— Она требовала, чтобы тот перестал пользоваться машиной. Мама была взбешена, когда Робертс уговаривал ее держать язык за зубами.

— Где этот чертов Оскар?

— Рядом, на Кларк-стрит. Мать говорит, там есть обшарпанная дверь рядом с баром «Тропический остров». Надо подняться на второй этаж. Я сама ничего не видела, но мама…

— Кей, ты лучший разведчик на всем белом свете! — вскричал Арчи и стиснул девушку в объятиях.

«Тропический остров» ходил ходуном. Гремел маленький оркестр, из окон валил табачный дым. Арчи быстро прошмыгнул мимо бара к соседней двери, покрытой шелушащейся серой краской, и попытался повернуть ручку. Та подалась сразу же. В маленьком коридоре тлела покрытая пылью лампочка, скрипел под ногами линолеум. На лестничной площадке Арчи увидел покрытую железом дверь с табличкой «Вход воспрещен». Он постучал. Тишина. Арчи подождал немного, потом заметил кнопку звонка и надавил на нее. Дверь чуть приоткрылась.

— Что вам угодно? — спросил рыжий коротышка, выглянувший в коридор.

— Мистер Сегунда?

— Что вам угодно? — повторил тот.

— Взглянуть на Оскара.

— Нашли время для визитов. Кто вы такой?

— Билл Энджел, делегат от Мэриленда.

— Кому взбрело в голову посылать вас сюда на ночь глядя? — довольно дружелюбно, но настороженно спросил Сегунда.

— Мне позвонил Марк Дэвидсон и попросил привезти распечатку на одного парня, — соврал Арчи, невольно похвалив себя за изворотливость и отругав за то, что не продумал план действий, пока ехал в такси.

— Подождите минуту, — сказал рыжий. — Я должен проверить.

Дверь закрылась, щелкнул замок. Арчи постоял немного, раздумывая, как поступить. Ничего хорошего в голову не приходило. Наконец повернулся и выбежал на улицу.

Очутившись в своем номере, он бросился в кресло и принялся сосредоточенно размышлять. Рассказ Кей подтвердился. Что же делать? Сообщить газетчикам? Может быть, Кэлвину Бэррауфсу? Или сначала Манчестеру? Черт возьми, как же им не хватает Оби! Уж он-то сумел бы выжать из этого открытия все до капли. Но что же предпринять?

Найти ответ на этот вопрос он не успел, потому что в комнату вошла маленькая, плотная и решительная Джулия Манчестер. Было три часа утра. Она только что прилетела бостонским рейсом.

Джулия подставила Арчи щеку для поцелуя и оглядела тесный кабинетик.

— Ну и хлев тут у вас, — сказала она. — Как Чарли?

— Он спит, миссис Манчестер.

— Джулия, если не трудно.

— Он спит, Джулия. По крайней мере, я так полагаю. Мы отменили пару важных встреч, но оно и к лучшему: ему нужен отдых.

— Судя по газетам, мы сели в калошу, — деловито проговорила Джулия.

— Пока еще нет. Но если сегодня будет таким же, как вчера, непременно сядем.

— Расскажите мне все, — потребовала она.

Арчи коротко ввел ее в курс последних событий.

— Да… плохи дела, — сказала Джулия, выслушав его. — Чарли крупно промахнулся: без Оби он как без рук.

— И я тоже, — уныло добавил Арчи, закрывая дверь за женой министра финансов.

В спальне Джулия, не зажигая света, разделась и забралась под одеяло. Она поцеловала Чарли в колючую щеку, и он медленно разомкнул веки.

— Привет… — сонно пробормотал он. — Ты здесь со спасательной командой от Красного креста?

— Как ты догадался? Мыслитель!

Он слабо улыбнулся и притянул ее голову к своему плечу. Когда спустя минуту Джулия приподнялась и заглянула в лицо мужа, тот опять крепко спал, но теперь на его губах играла спокойная улыбка.

Стоя перед тридцатью пятью членами штаба Манчестера, Арчи робел и чувствовал неловкость. Вот уже четвертую ночь кряду он почти не спал, но лишь теперь ощутил усталость по-настоящему. Чуть побаливало и горло: начиналась простуда.

Однако больше всего Арчи сковывали сомнения и неуверенность: почти каждый из сидящих сейчас в номере годился ему в отцы. Его команду составляли старые волки, прошедшие хорошую школу в низовых организациях республиканской партии. Всех этих людей тщательно отбирал еще О’Коннел, и Арчи даже не представлял себе, как держать себя с ними. А между тем именно ему предстояло провести последнее перед конвентом заседание своего штаба, на котором надо было обсудить наиважнейшие организационные вопросы.

— Все вы знаете, что я тут человек новый, — начал Арчи. — Внезапная болезнь Оби стала для нас тяжким ударом, поэтому я особенно надеюсь, что вы, джентльмены, поможете мне советом. Вряд ли, — поколебавшись, продолжал он, — есть смысл успокаивать себя, считая, будто за последние два дня ничего такого не случилось. Прошедшие двое суток принесли серьезные неприятности. И все же мы еще можем помочь министру финансов победить Робертса, если станем бороться и работать не покладая рук до самой переклички штатов. Для начала позвольте представить вам королеву нашего турнира, миссис Джулию Манчестер.

Джулия уверенно выступила вперед. На ней был строгий синий костюм. Седые пряди нависали надо лбом, загорелое лицо несло печать бодрого спокойствия.

— Единственное, что я знаю о политике, — начала она, — так это то, что однажды мой дед вышел из дома и вернулся мертвецки пьяным. Это произошло в тот день, когда женщины у нас получили право голоса.

Все захохотали, напряженность встречи заметно ослабла, и Арчи сразу же почувствовал это.

— Буду откровенна, господа, — продолжала тем временем Джулия. — Я приехала сюда, чтобы в меру сил помочь моему мужу. Будь я миссис Робертс, помогала бы Бину. Я понимаю, чего ради Арчи решился представить меня вам: вы должны убедиться, что я имею всего одну голову на плечах, не пью по утрам и не пользуюсь оранжевой губной помадой. Мы с Чарли прожили вместе двадцать восемь лет, прожили счастливо в основном потому, что я всегда уступала ему в вопросах, не имеющих отношения к семейному бюджету, ведению хозяйства, одежде, воспитанию детей, фасону мебели и местам проведения отпусков…

Тут ее голос потонул в звуках одобрения, и Джулия мгновенно взяла новый тон:

— Говоря серьезно, господа, я полагаю, что мой муж поднял вопрос, глубоко волнующий каждого. Я, конечно, не специалист, но уверена: если Чарлз Манчестер будет выдвинут кандидатом в президенты, народ поблагодарит вас за это.

Под звуки бурной овации Джулия повернулась и вышла из номера, сопровождаемая восхищенными взглядами.

— Вот это профессионалка! — шепнул один из функционеров своему соседу.

— Арчи, — сказал кто-то, когда дверь закрылась, — если ты сегодня же не продемонстрируешь ее делегатам съезда, то будешь последним дураком.

Наконец все занялись текущими делами. Обсудили тактику работы перед голосованием. Арчи назвал имена тех, кто вечером должен был выступить с поддержкой министра финансов. Губернатору Огайо решили дать пятнадцать минут для представления Манчестера делегатам съезда, ораторам, поддерживающим эту кандидатуру, по пять минут.

Один из устроителей кампании спросил, стоит ли принять особые меры предосторожности в отношении зрителей. Все десять тысяч мест в зале уже были заказаны и поделены между сторонниками Манчестера и Робертса, однако существовала опасность распространения фальшивых билетов. На это Арчи ответил, что Джо Терьюн, председатель национального комитета республиканской партии, уже обещал принять самые действенные меры. Терьюну верили, и ответ удовлетворил всех.

— Главная трудность состоит в том, что на нас оказывают давление ракетостроители, — произнес один из выборщиков. — В моей делегации от них прямо спасу нет. Не представляю, как с этим бороться.

— Надо уличить их в попытках шантажировать делегатов и передать материалы прессе, — предложил кто-то.

— А для этого нам нужна информация хотя бы об одном верном случае, — согласился Арчи. — Таком случае, чтобы мы могли что-то доказать журналистам. У вас есть что-нибудь на примете?

— Да, — картаво заговорил рыжеусый здоровяк, делегат из Теннеси. — Вчера мне звонил мой банкир из Чаттануги и требовал голосовать за Робертса. «С чего бы?» — спросил я. «Да так тебе лучше будет», — отвечает, но я-то знаю, что у этого парня есть акции военных заводов. Вот какие пироги! И не подкопаешься. Стоит заявить обо всем этом публично — притянет за поклеп. Только не на того напал: у меня против этого банкира фактов больше, чем блох у бродячего пса. Робертса тебе подавай? Ишь, чего захотел!

— А мне звонил сам Марк Дэвидсон из «Юнифордж», — заявил Губерт Жермен, глава делегации Миссури. — Начал с общих друзей, а потом будто невзначай предложил отдать голоса Робертсу. Просил «все взвесить». Я занимаю пост директора по сбыту в фирме «Витрионикс». На сегодняшний день три четверти нашей продукции — детали, которые мы поставляем по контракту «Юнифордж». Разве непонятно, что я в зависимости у Дэвидсона. И все же, несмотря на угрозу потерять контракты, остаюсь с Манчестером.

— Совершенно очевидно, что без доказательств мы не можем предать огласке слова министра Жермена, — произнес Арчи. — Позвольте также выразить восхищение вашей смелостью, сэр.

Остальным выступавшим тоже нашлось, что рассказать, но все эти истории не могли помочь в главном. Не было прямых улик. Собрание кончилось, функционеры разошлись остались только делегаты от Теннесси и Миссури, которых Арчи решил, не откладывая, представить Манчестеру.

Они прошли прямо к кандидату и пересказали ему все, о чем только что говорили дю Пейджу. Манчестер принужденно расхохотался, но сразу оборвал смех, посерьезнел и сказал:

— Господа, мне кажется, мы можем выпустить в свет эту информацию, не раскрывая ее источников. Что, если подключить Кэла Бэррауфса, взяв с него клятву не называть имен? Бэррауфс имеет здесь огромный вес.

Арчи покачал головой.

— Это не годится, — проговорил он. — Газеты Бэррауфса выйдут из типографии только завтра утром, и неизвестно, сколько делегатов соизволят прочесть статью до голосования. Надо придумать нечто такое, что поможет нам вызвать взрыв негодования немедленно и в национальном масштабе.

— Правильно, но это невозможно, — возразил Манчестер.

Оставалось только позвонить Бэррауфсу. Это было единственное, что они могли сделать.

— Сахару? — спросила Пэтси, глядя на Джейка, как на протухшую под лучами солнца макрель.

— Когда это я клал в кофе сахар? — буркнул он. — Или ты так шутишь?

— Какие мы сегодня ядовитые. — Пэтси раздраженно встала и вышла на кухню. — А ты-таки позвонил своему Джиму Стэделу, не так ли? — крикнула она оттуда.

— Позвонил, — коротко бросил он.

Пэтси вернулась к столу.

— Все-таки президент поступил низко, когда отрекся от старика, — сказала она. — Да и остальные не лучше. Побежали к этому жирному Робертсу, словно муравьи. Надо как-то вдолбить в их головы, за кем пойдут рядовые американцы.

— Можно подумать, ты это знаешь.

— Еще как знаю! Вчера я обошла чуть ли не всех женщин в городе. За твоего отца — сто процентов.

Джейк, не ответив, поднялся со стула и прошел к двери без обычного прощального поцелуя.

— Джейк! — горько воскликнула Пэтси. — Ну сделай же что-нибудь, позвони, кому надо. У тебя ведь и помимо Стэдела есть знакомые политиканы.

Он остановился на пороге.

— Слушай, если в тебе взыграли такие страсти, если все тебя так волнует, то почему же ты не позвонишь своим знакомым?

— И позвоню. Думаешь, нет?

Он молча шагнул за порог.

— И позвоню, — повторила Пэтси, задумчиво глядя на закрывшуюся за мужем дверь. — Еще как позвоню!

Кэлвин Бэррауфс постучал для убедительности по часам и сказал:

— Беда в том, что у вас нет времени. Я верю тому, что услышал, и завтра утром все будет напечатано, однако эти статьи почти не помогут вам, если мы не назовем имен.

— Это отнюдь не все, мистер Бэррауфс, — Ееско произнес Арчи, обменявшись взглядами с Манчестером. — Вы ни разу не слышали здесь имени Оскар?

Бэррауфс пожал плечами.

— Оскар — это название компьютера, — пояснил Арчи. — Люди Робертса используют его для слежки за делегатами. Они собрали о каждом их них гораздо больше сведений, чем можно предположить. Судя по нашим данным, они предоставили машину в полное распоряжение Дэвидсона и Гаса Мэгуайра. Это понадобилось затем, чтобы «Юнифордж» и другие ракетостроительные концерны могли шантажировать делегатов конвента.

Бэррауфс, казалось, никак не мог поверить его словам. Тогда Арчи пересказал ему все, что узнал от Кей Оркотт, и поведал о своем ночном походе в таинственный дом на Кларк-стрит.

— Если хотя бы половина всего этого соответствует действительности, разразится один из самых больших скандалов в истории съездов республиканской партии, — проговорил Бэррауфс. — Вы не возражаете, если я немедленно отправлю репортеров с проверкой?

— Это — наш вам подарок, Кэл, — сказал Манчестер.

— Я сам прочту статью, прежде чем она уйдет на телетайп, — пообещал Бэррауфс.

— Что больше всего тревожит меня, — заговорил кандидат, меняя тему, — так это отсутствие поддержки общественности. На моей стороне нет ни одного человека, наделенного ответственными полномочиями. Я знаю, что прав в ракетном вопросе, знаете и вы, Кэл, и миллионы других людей. Однако среди государственных деятелей пока не нашлось открытых союзников.

— Отчего же? — возразил Арчи. — За нас Жермен и остальные…

— Они прекрасные люди, не спорю. Но я говорю о личностях национального масштаба, о тех, кого знает и уважает народ. Не обязательно им должен быть политик. Никто из знаменитостей до сих пор не подал голоса, и их молчание пугает меня.

— Стоп! — воскликнул Бэррауфс, щелкнув пальцами. — Такой человек есть. Уэс Шоу. Уж его-то знает каждый американец!

— Вы говорите о генерале Уэсли Шоу? — спросил Манчестер.

— Именно о нем. Я разговаривал с ним в воскресенье утром. Уэс — мой давний друг. Он всецело на вашей стороне.

— Не может быть, он в совете директоров «Юни-фордж!»

— То-то и оно! Представляете, как взорвется дворец «Мак-Кормик Плейс», когда директор «Юнифордж» публично станет на вашу защиту?

— И пойдет против своей же фирмы? — усомнился Арчи. — Не верится…

— Однако «Дафна» — вовсе не дело жизни и смерти для «Юнифордж», — возразил Манчестер. — У фирмы и так полон мешок различных заказов. Хватит им лопать государственный бюджет.

Бэррауфс согласно кивнул.

— В любом случае попытка — не пытка, — сказал он, подходя к столику с телефонами. — Наверное, Уэс еще дома.

Вскоре их соединили.

— Уэс? Это опять Кэл, привет.

— Ты прервал мой завтрак, — буркнул генерал Шоу, — чем могу служить?

— Слушай, Уэс, Манчестеру приходится туго.

— Знаю из газет. Жаль парня. Манчестер — настоящий гражданин.

— Уэс, я звоню от министра, если тебе интересна эта подробность. Я рассказал ему о нашем разговоре, и он хотел бы сам переговорить с тобой. Ты не против?

— Господи, конечно, нет. Давай его сюда.

— Кэл сказал, что вы на моей стороне, генерал, — произнес Манчестер после сердечного, но несколько церемонного обмена приветствиями.

— Я рад, что вы вынесли ракетный вопрос на обсуждение съезда, — сказал Шоу. — Давно пора. Жаль, конечно, что козлом отпущения стала наша «Дафна». Ну да переживем. Надо же с чего-то начинать.

— Скажите, генерал, проект стоит своих денег?

— Если честно, то нет. Пару сотен миллионов ка научные разработки еще стоило выделить, но начинать серийное производство нет необходимости. Это мое конфиденциальное мнение.

— Генерал, спрошу прямо, согласились бы вы высказать свои взгляды всенародно?

— Господин министр, — не сразу ответил Шоу, — я солидарен с вами, но не уверен, что готов к публичному выступлению. Политика — не моя епархия.

— Генерал, речь идет не о игре в политику. Ставки куда выше, и вы, конечно, думаете так же. Если я не выиграю сугубо политическое сражение здесь, на съезде, то и бесконечную гонку вооружений потом нельзя будет обуздать. Военные заказы съедят весь национальный доход.

— Хорошо, что от меня требуется?

Манчестер повернулся к Бэррауфсу.

— Он согласен.

— Дайте-ка мне трубку, — попросил издатель. — Уэс, слушай, почему бы тебе не прилететь и не устроить пресс-конференцию?

— Ну, ребята, вы требуете слишком многого, — заартачился генерал. — Одно дело написать статью и совсем другое — выступать перед телекамерой. Боюсь попасть впросак.

— Уэс, ты же изучил ракетную проблему вдоль и поперек…

— Кэл, в Чикаго я не поеду. Напишу свою статью и продиктую тебе по телефону. Идет?

— Хорошо, только учти, что тебе начнут трезвонить и просить подтверждений.

— Ничего, уж это я как-нибудь выдержу.

Бэррауфс разочарованно повесил трубку.

— Он согласен только на публикацию. Я сделал все, что мог.

— Знаете, у меня идея, — неожиданно подала голос Джулия Манчестер. — Почему бы не вытащить сюда генерала Шоу не для пресс-конференции, а для того, чтобы он произнес одну из трех речей в твою поддержку, Чарли? Можно даже отменить остальные две и дать Шоу все пятнадцать минут.

— Речь? — вскричал Бэррауфс. — Это невозможно.

— А я уже знаю, как сделать невозможное возможным!

— А регламент? — усомнился Арчи. — Не уверен, что Терьюн разрешит выступать не делегату, да еще заменить три короткие речи одной длинной.

— Джентльмены, занимайтесь своими делами, — сказала Джулия, взяв телефонный аппарат и направляясь в спальню. — Дайте мне четверть часа.

Прошло не меньше тридцати минут, прежде чем Джулия вернулась в гостиную и уселась на стул.

— Ну, что? — спросил ее муж.

— Потерпите, сейчас.

Зазвонил телефон.

— Кэл, возьмите трубку.

Бэррауфс прижал трубку к уху.

— Черт бы побрал всех политиков на свете, — услышал он хриплое ворчание генерала Шоу, — и тебя вместе с ними, Кэл.

— Спасибо на добром слове. Какая муха тебя укусила?

— Он еще спрашивает! Или ты считаешь, что натравливать даму на беспомощного старика вроде меня — это по справедливости? Бессердечный вы народ! Ясно ведь, разве военному устоять перед прекрасной женщиной? Да, Манчестер прав, я с ним согласен. Но речь в поддержку — это чересчур. Я все-таки директор «Юнифордж».

Бэррауфс прикрыл микрофон ладонью.

— Он колеблется. Может, рассказать все про махинации Дэвидсона?

Манчестер утвердительно кивнул.

— Уэс, выслушай меня. Твой Дэвидсон торчит тут с воскресенья и выкручивает руки всем подряд. Знаешь, кто помогает ему в этом? Гас Мэгуайр… да, да, тот самый, что поклялся четыре года не здороваться с Дэвидсоном. Они играют без правил, Уэс. Тут такое творится, что у тебя волосы дыбом встанут.

— А именно? Только без дураков.

Бэррауфс рассказал ему о том, как Дэвидсон открыто шантажировал Губерта Жермена, субпорядчика «Юнифордж», не забыл упомянуть и об Оскаре.

— Гнусность, — с дрожью в голосе произнес генерал, — но я все же не уверен…

— Уэс, слушай, пусть тебя не тревожит этическая сторона. Посмотри на президента своей собственной фирмы. Коль скоро он не брезгует грязными методами, то почему ты должен стесняться помочь человеку, который на сто процентов прав?

— Да… ну, дьявол с вами, — наконец решился Шоу. — Только помогите мне составить речь.

— Обязательно. Набросаешь черновик в самолете. О Мачестере ничего не пиши, просто честно изложи свои взгляды.

— Хорошо, Кэл, сделаю, как ты сказал.

— Ждем тебя в «Хилтоне». Свободных номеров нет, но кровать для тебя найдется. Собирайся и лети самолетом. О деньгах не тревожься.

Бэррауфс повесил трубку и облегченно вздохнул.

— Ну, миссис Манчестер…

Кандидат просиял. Мужчины вскочили на ноги и обступили Джулию. Она попыталась сохранить равнодушную мину, но все-таки не смогла сдержать торжествующей улыбки.

— После того, как вам дали от ворот поворот, я поняла, что тут необходима женская рука, — сказала она.

— Джентльмены, — воскликнул Арчи, — а того ли из Манчестеров мы тянем вверх, кого надо?

— Конвент продолжает работу! — возвестил председатель национального комитета республиканской партии Джо Терьюн. — Наша прекрасная миссис Спрег из Мичигана, секретарь съезда, сейчас проведет перекличку штатов.

Миссис Спрег, одетая в розовое платье, под аплодисменты публики прошла вдоль помоста, поблескивая жемчужным ожерельем. В ближайшей к трибуне ложе, неподалеку от зрителей, сидела миссис Джулия Манчестер, чуть поодаль устроились Робертсы — модно одетая молодая супруга губернатора и трое его детей-подростков.

Арчи дю Пейдж расположился на помосте за маленьким столиком с телефонами. По другую сторону прохода за точно таким же пультом сидел Карл Флейшер. Кандидатов в зале не было: они оставались в своих штаб-квартирах. Флейшер взглянул на Арчи сквозь свои дымчатые очки и снисходительно улыбнулся.

Миссис Спрег положила на трибуну листок и стукнула молоточком. Аудитория чуть притихла.

— Ала-ба-ма! — послышался из репродукторов голосок секретаря чикагского конвента.

Спикер делегации уже стоял наготове возле микрофона.

— Госпожа секретарь, — произнес он, — Алабама решила поддержать губернатора Калифорнии четырнадцатью голосами против шести.

В зале поднялся торжествующий рев.

— Аляска!

— Аляска присоединяется к своей южной сестре Калифорнии!

— Аризона!

— Госпожа секретарь, Аризона пока воздерживается.

— Арканзас!

— Арканзас присоединяется к штату Огайо с тем, чтобы выдвинуть в кандидаты лучшего за всю историю страны министра финансов!

— Калифорния!

— Калифорния предоставляет право выступить с речью в поддержку губернатора Робертса доктору Хью Роллинсу, президенту университета Южной Калифорнии и бывшему олимпийскому чемпиону в десятиборье!

Перекличка продолжалась.

Огайо заявил, что произносить речь в поддержку Робертса будет губернатор штата. Пенсильвания сообщила о своем решении выдвинуть своего кандидата, губернатора Бенджамина Уилкокса.

Короткое царствование мичиганской дамы кончилось, и она вновь уступила свое место Джо Терьюну, который с видом патриарха вышел к рампе, чтобы представить публике президента университета Южной Калифорнии.

Хью Роллинс, стройный загорелый атлет, говорил четко и ясно, короткими убедительными фразами.

— Мой кандидат, — закончил он свою речь, — человек большой души и мудрости. Он олицетворяет все добродетели нашей нации. Дамы и господа, я выдвигаю в кандидаты на пост президента США от республиканцев будущего победителя — губернатора Брайана Робертса!

Вторым оратором, произносившим речь в поддержку Робертса, оказался делегат из Нью-Йорка, шеф строительного профсоюза, некто Джон Колсак. Выслушав его, зал вновь разразился овацией и громким ревом одобрения.

Выступление губернатора Огайо не вызвало заметного оживления. В этой речи не было ничего нового.

Все пять минут, в течение которых говорил этот человек, Арчи беспокойно ерзал в кресле.

В это время в номере отеля «Хилтон» Чарлз Манчестер и Кэлвин Бэррауфс не отрывались от экрана телевизора.

— Не очень-то тепло меня там принимают, Кэл, — сказал кандидат.

— Терпение, — ответил издатель. — Может быть, это и к лучшему.

Формальности подходили к концу, когда делегаты заметили, что на помосте поднялся легкий переполох. Терьюн стоял у трибуны, прикрыв ладонью микрофон, и слушал Арчи дю Пейджа и Карла Флейшера, старавшихся перекричать друг друга. Флейшер с гримасой гневного протеста грозил Арчи пальцем, а тот, в свою очередь, старался доказать что-то свое. Наконец Терьюн велел обоим спорщикам занять места в зале. Наступила тишина.

— Национальный комитет информировали о том, что речь в поддержку Манчестера произносит только один оратор, — объявил председатель. — Он просит все пятнадцать минут. Мы считаем, что такая просьба не нарушает регламента, и предоставляем слово верному сыну нации, кавалеру двух орденов Пурпурного Сердца, бывшему начальнику штаба Военно-Воздушных Сил США генералу Уэсли Шоу.

Одобрительные и осуждающие выкрики потонули в изумленном гуле. Делегаты и зрители с любопытством поглядывали на помост. Ввысь взметнулось канзасское знамя, и Терьюн взмахнул молоточком.

— Говорит Роджер Аббот, — послышалось из динамиков. — Господин председатель, даже принимая во внимание героизм и плодотворную деятельность генерала Шоу, я вынужден заявить, что он не имеет права выступать на съезде, поскольку не является официальным членом какой-либо делегации.

Терьюн вновь посоветовался с членами национального комитета. Арчи и Флейшер резво вскочили со своих мест. Все склонились над бумагами, которые кто-то положил на трибуну, и разгорелся шумный спор. Наконец Терьюн объявил:

— Согласно второму параграфу четвертого пункта правил проведения конвента республиканской партии генерал Шоу действительно не имеет права выдвигать своего кандидата перед съездом. Однако правила могут быть изменены при условии, что две трети делегатов проголосуют за их изменение.

— Господин председатель! — закричал в микрофон Губерт Жермен из Миссури. — Учитывая долгую и беззаветную службу генерала Шоу, я предлагаю изменить правила!

— Поддерживаю! — донеслось из рядов делегации Теннесси.

— Предложение выдвинуто и поддержано, — заявил Терьюн. — Всех, кто за изменение правил, прошу сказать «да».

В ответ раздалось мощное «да!».

— Против?

Крик «нет» прозвучал гораздо тише.

— Принято, — произнес Терьюн и стукнул своим молоточком. — Представляю съезду генерала Уэсли Шоу.

В полной тишине генерал взошел на трибуну. Его лысая голова поблескивала в яром свете люстр. Генерал улыбнулся так хорошо знакомой и делегатам, и миллионам телезрителей улыбкой, видевших многочисленные фото героя в журналах послевоенной поры.

Хлопали недолго. Очень скоро вновь воцарилась тишина.

— Сегодня я приехал сюда не в качестве делегата, — деловито начал генерал свою речь, — и не как член республиканской партии или политический авантюрист-одиночка. Я нахожусь тут как рядовой гражданин Соединенных Штатов, который ни разу в жизни не произносил речей политического характера.

— Я прилетел в этот город несколько часов назад, прилетел потому, что счел это своим долгом. Меня глубоко взволновал ход съезда. Не далее как в прошлую субботу один известный вам американец, человек чести и твердых убеждений, высказал свои мысли по самому животрепещущему вопросу национальной политики, по вопросу, который не на шутку тревожит сердца и умы всего человечества.

— Как вы знаете, я — один из директоров «Юнифордж», фирмы, являющейся главным исполнителем контракта на постройку ракет «Дафна». Компания процветает, это я говорю как человек, прекрасно осведомленный о ее финансовых делах. Мы имеем возможность заключать новые контракты в интересах народного хозяйства. Каждый, кто скажет вам, что с приостановкой работ по «Дафне» фирма потеряет виды на будущее — бессовестный лжец. Даже если этот человек как-то связан с «Юнифордж».

Делегаты! Я полностью согласен с министром Манчестером, иначе не пришел бы сюда. Я верю в нашу надежную оборону, ибо посвятил всю жизнь ее созданию. Но стоит ли развивать оборонную промышленность ради нее самой? Бессмысленно приковывать экономику страны, словно якорной цепью, к производству совершенно ненужного оружия. Говорю это как военный. Мы уже достаточно сильны, чтобы противостоять кому угодно. Я глубоко в этом убежден. Я видел наши склады ядерных боеголовок. У нас их гораздо больше, чем нужно, и уж наверняка достаточно для смертоносного удара по всему земному шару. Я видел наши ракетные базы на равнинах Дакоты, в Скалистых горах, на юго-западе. Каждый из вас имеет возможность подсчитать, сколько у нас практически неуязвимых подводных лодок. Все, кому не лень поднять глаза к небу, без труда увидят белые шлейфы наших стратегических бомбардировщиков, которые летают у нас над головами и пребывают в полной боевой готовности.

Сограждане! Наш оборонный потенциал действительно достаточно высок. Мы должны поддерживать его мощь, но того смертоносного груза, что у нас есть, хватит с лихвой на все времена. Разговор идет начистоту, Манчестер прав. Не нужна народу эта «Дафна»!

Делегаты! Вы собрались здесь с единственной целью: свободно выразить свою волю, коллективную волю, которая складывается из суждений каждого из вас, и избрать республиканского кандидата на пост президента США. Именно вам доверили эту задачу в надежде, что вы примете решение сообразно вашей совести, не обращая внимания на просьбы, уговоры и прямое давление с чьей-либо стороны. На ваших плечах — огромная ответственность. Вам решать, кто станет президентом США, вам выбирать одного из двух. Поэтому вы должны голосовать как свободные граждане, оставив в стороне мысли о личной выгоде или возможном ущербе, о приумножении богатств или разорении. Не слушайте тех, кто в корыстных целях пытается повлиять на ваше мнение. Не дайте страху потерять деньги двигать вашими помыслами и делами, ибо ничто, сотворенное на основе страха, не устоит перед правдой.

На этой неделе силы своекорыстия разбушевались здесь вовсю. Вы это знаете. Я не могу точно сказать, как именно они действуют, но знаю, что этим силам уже удалось запугать многих неплохих, неглупых людей, превратить их в трусов. Те, в чьих руках находятся капиталы, сделали все, чтобы разнюхать побольше о каждом из вас, о ваших семейных и денежных делах, о ваших личных трудностях и доходах, кредитах и долгах, о том, кто ваши кредиторы и куда вы вкладываете средства. Как же используются эти сугубо личные сведения? Я обвиняю некоторых промышленников и профсоюзных деятелей, главным образом ракетостроителей, в том, что они используют коммерческие данные для оказания политического давления на возможно большее число делегатов чикагского съезда! И они еще называют шантаж «политикой»! Я бы выбрал другой термин. Такими методами руководствовалось в свое время гестапо. То, что творят эти люди, безобразно и возмутительно!

Делегаты, завтра вы выскажете свою волю. Моя собственная позиция ни для кого не секрет. Я — за Чарлза Манчестера. Он обладает всеми задатками выдающегося деятеля, и вы сможете гордиться таким человеком, когда он появится в Белом доме, гордиться его достоинством и честностью, умом и человечностью. И более всего — его мужеством.

Поддерживая Чарлза Манчестера, я предлагаю вам лозунг, который должен стать боевым кличем всех выступающих против мировой катастрофы. Делегаты, американцы: надо знать меру!

Зал наполнился голосами. Казалось, воды могучей реки устремились во внезапно открывшийся шлюз. Шоу приветственно помахал руками и быстро покинул трибуну. На галерке, где собрались зрители, вспыхнула потасовка, и полиция бросилась разнимать драчунов. Газетчики вскочили на свои стулья, стараясь рассмотреть толпу и запечатлеть в памяти ее реакцию, пишущие машинки застрекотали пуще прежнего, теле- и радиокомментаторы сбивчиво кричали что-то в свои микрофоны. Делегация Огайо попыталась было устроить демонстрацию в проходе, Джо Терьюн тщетно колотил своим молотком, стараясь восстановить тишину. Наконец делегаты и зрители повалили из зала, даже не дождавшись речи Бенджамина Уилкокса. Кей Оркотт бросилась к столу, за которым сидел и махал ей рукой Арчи. Орган вдруг заиграл марш ВВС. Зал целиком утонул в шуме и грохоте.

Чарлз Манчестер оторвал взгляд от экрана.

— Ну что, Кэл? — спросил он.

— У вас появился шанс, — ответил Бэррауфс. — Конечно, вся борьба еще впереди, но, по крайней мере, вы уже не политический труп.

Арчи провел пальцами по рельефному золотому тиснению на обложке большого красного билета и вопросительно посмотрел на Кей.

— Ничего не понимаю, — сказал он. — Где их взяла Грейс Оркотт?

Было 2 часа 30 минут ночи, и делегаты давно покинули зал съезда. Арчи и Кей сидели возле письменного стола в одном из номеров «Хилтона». На Арчи навалилась усталость: за пять последних ночей он спал в общей сложности не больше шестнадцати часов.

— Как должна была использовать билеты твоя мать?

— Милый, ответила Кей, — это фальшивка. Кто-то из людей Флейшера напечатал целую кучу таких билетов, и пятьсот штук принесли моей матери, чтобы она их раздала. Другие делегаты, должно быть, тоже получили по объемистой пачке. Мама окончательно вышла из себя. Сначала компьютер, потом вот эти билеты. Вчера она ходила к Робертсу…

— Ты уже рассказывала об этом. И все же я не понимаю, какая роль отведена дубликатам билетов.

— И сама не знаю. Мама пришла в ярость, швырнула их на столик и заявила, что больше пальцем не прикоснется к этой мерзости. Вот я их взяла и принесла тебе. — Кей усмехнулась. — Я же агент-двойник.

Арчи посмотрел номера на билетах и сверил их со своим списком.

— Ну, теперь все ясно, — сказал он. — Оргкомитет разделил места для зрителей поровну между штатами. Те, что за Манчестера, будут иметь на галерке своих людей. Сторонники Робертса — тоже. Сегодня днем сектор Калифорнии окажется до отказа забитым публикой.

— Наверное, фальшивые билеты раздадут людям Робертса. Они явятся туда загодя, пока еще не пришли обладатели подлинных.

— Какой смысл заменять одного сторонника Робертса другим? Нет, тут дело сложное. Смотри, вот в этих рядах первые двадцать мест отведены зрителям из Айдахо. А Айдахо — колеблющийся штат. Значит, на галерею Айдахо подсадят людей Робертса, которые будут орать так, что делегаты не смогут этого не заметить. А теперь умножь все это дело на 15 и 16, ибо таково количество колеблющихся штатов. Представляешь, что за буря восторгов будет подниматься в зале всякий раз, когда такая-то делегация отдаст голоса Робертсу?

— Это нечестная игра, — поморщившись, произнесла Кей.

— Твоя мать еще не разочаровалась в Робертсе? — спросил Арчи.

— Должно быть, да. Скорее всего, она пока не знает, что и думать. Мама поддерживала Робертса, а слова своего она никогда не нарушает и гордится этим. Правда, речь Шоу потрясла ее. То, что Манчестер прав, она понимает, но боится в этом сознаться.

— Слушай, Кей, — сонно проговорил Арчи, — перетащи ее в наш лагерь и считай, что медаль тебе обеспечена.

Он простился с девушкой возле лифта и вернулся к себе. Зазвонил телефон.

— Арчи? — послышался в трубке хорошо знакомый голос Оби О’Коннела.

— Да, Оби, — Арчи так устал, что у него не было сил оторвать глаз от своих ботинок.

— У меня есть кое-что для тебя.

— Откуда ты звонишь?

— Из бара на северной Кларк-стрит. Слушай, ты хочешь, чтобы Манчестер победил?

Арчи не ответил.

— Если да, — продолжал Оби, — то приходи сюда немедленно. Ты должен сам поговорить с одним парнем. Возможно, он даст тебе лучший шанс, какой только может быть.

— Оби, выходит, ты не обижен на Манчестера?

— Как сказать. А теперь, мальчик, оставь бога ради психологию и спеши сюда.

— Хорошо.

Арчи быстро завернул в бумагу пачку фальшивых билетов…

О’Коннел сидел в дальней кабинке в обществе худого человека, в котором Арчи сразу же признал Скелета. Завидев своего преемника, Оби подвинулся и освободил место.

— Ты знаком с Крамером, не так ли?

Арчи кивнул.

— Конечно. Как поживаете, мистер Крамер?

Скелет ответил ему лишь усмешкой и поправил свой слуховой аппарат.

— Арчи, Крамер оказал нам огромную услугу. Но давай договоримся: ты его не видел, и меня тоже.

О’Коннел извлек из кармана лист плотной хрустящей бумаги и развернул его.

— Арчи, тебе знакома фамилия Колсак?

— Слышал где-то. Кажется, этот парень произносил вчера одну из речей в поддержку Робертса.

— Правильно. Однако в Чикаго он прикатил, будучи сторонником Манчестера, и к Робергсу переметнулся только вчера. А теперь прочти вот это.

Отпечатанный на машинке документ гласил:

«Чикаго, 16 августа. Добровольное заявление Генри Роста.

Я, Генри Рост, клятвенно заявляю, что: 1. Я являюсь делегатом национального республиканского съезда от Нью-Йорка. 2. Джон Колсак — также делегат съезда от Нью-Йорка. 3. 15 августа в Чикаго, около трех часов дня, когда Колсак находился в моем номере в отеле „Дрейк“, нас посетил некто Джекоб Шеффлин, функционер профсоюза ракетостроителей, штаб-квартира которого находится в Лос-Анджелесе, штат Калифорния. 4. Мистер Шеффлин привел различные доводы в пользу губернатора Брайана Робертса и покинул мой номер в 5 часов вечера, оставив на столе два конверта, помеченные буквами „К“, и „Р“. 5. Я вскрыл конверт с буквой „Р“, а мистер Колсак — с буквой „К“. В каждом из конвертов лежало по 1000 долларов наличными в купюрах по 20 долларов. 6. Мистер Колсак заявил, что Шеффлин — щедрый человек и что такого рода щедрость должна быть вознаграждена. 7. Мистер Колсак покинул мой номер в четверть шестого, и конверт в это время был при нем, во внутреннем кармане пиджака. 8. Мне стало ясно, что имел место факт взят-кодательства, что является нарушением федеральных законов. Я взял конверт с инициалом „Р“ и отнес его в католическую церковь святого Франциска. 9. Я рассказал преподобному отцу Келли о том, что произошло, и передал ему данную тысячу долларов на церковные нужды. 10. Приведенные факты соответствуют действительности в тех пределах, в каких они мне известны.

Генри Рост».

Арчи перечитал заявление и протянул его О’Коннелу, но Крамер покачал головой.

— Это тебе, мальчик, — сказал он. — Газетчикам не показывай, но делегатов ознакомь. И лучше тех, кто колеблется.

Арчи бережно сложил листок и спрятал в нагрудный карман.

— Как ты это добыл, Оби?

— Не будь чрезмерно любопытен. Достаточно, если узнаешь, что мой друг Скелет — человек обостренного чувства справедливости. К тому же, тут у него есть приятели, которые кое-чем ему обязаны.

— Мистер Крамер, вы уверены, что Колсака подкупили?

— Да.

Арчи обнял О’Коннела за плечи и прижал к себе.

— Ты головорез, Оби. Будь я кандидатом…

— Иди и делай дело, Арчи. Если Чарли выиграет, не забывай старых друзей.

— Да, вот еще что, — вспомнил Арчи, доставая сверток с фальшивыми билетами. — Чистая подделка, и я готов поклясться, что сфабриковали это не те люди, которые печатали подлинники.

Оби и Крамер склонились над красными книжечками.

— Что ты собираешься с ними делать, Арчи?

— Хотел сжечь, но потом решил показать тебе.

— Манчестеру это не понравилось бы…

— Он вовсе не обязан знать все, о чем говорят его друзья, не так ли?

— Мальчик, ты нравишься мне все больше и больше. В твоих руках оружие, которым можно побить его же создателей. Должно быть, этих билетиков тут гуляет три-четыре тысячи. Как ты думаешь, Аббот очень удивится, если мы тоже напечатаем побольше таких штуковин?

— Еще бы!

— Правда, это влетит в пару тысяч…

— К счастью, финансами съезда ведает Льюис Коэн.

— Тогда порядок. Обеспечь мне побольше молодых людей с крепкими глотками.

— В фойе их пруд пруди, и каждый отдаст полжизни за билет на галерку. Почти все на стороне Манчестера.

На обратном пути Арчи неотступно одолевали мысли о Скелете. Ходили слухи, будто этот человек выполнял кое-какие негласные поручения О’Коннела. В партии имя Крамера неизменно ассоциировалось с деньгами, не проходившими по официальным статьям расходов… Какова же все-таки роль этого человека, чего ради он передал Оби заявление Роста?

В отеле Арчи заглянул в штаб-квартиру, зажег свет и прошел в кабинку Льюиса Коэна. В верхнем ящике сейфа лежала книга учета расходов по кампании. Арчи раскрыл ее на графе «Особые платежи» и прочел: «11 августа: 3000 долларов — Оби О’Коннелу для вознаграждения Уилфрида Крамера за специальные услуги».

Арчи закрыл книгу. Специальные услуги? «Похоже, Скелет не более нейтрален, чем Джулия Манчестер», — подумал он.

На ночном столике в спальне Арчи белела записка: «На 4 часа утра у нас осталось 470 делегатов. За Робертса 600 или 610, причем Флейшер утверждает, что уже собрал 665 голосов, то есть на 10 больше, чем нужно для победы. К полудню мы во что бы то ни стало должны вернуть себе голоса 185 делегатов, но я не знаю, как нам это сделать. Льюис».

Арчи разорвал записку и позвонил телефонистке.

— Разбудите меня в семь.

— Но, сэр, уже почти пять.

— Я знаю.

В фойе «Восточного Амбассадора», как и ожидал Арчи, Было почти пусто, поэтому он немного удивился, заметив мальчика в форме почтальона «Вестерн Юнион», несущего большую охапку телеграмм. Но еще больше удивился он, когда Кей Оркотт взяла трубку телефона после первого же звонка.

— Тебе же было приказано спать до половины девятого, — сказала она. — Почему не слушаешься?

— А ты почему на ногах в такую рань?

— Рань? Да мы не спим с шести часов.

— Кей, я должен встретиться с твоей матерью.

— Поднимайся.

…Грейс Оркотт протянула Арчи руку. Несмотря на ранний час, она была безукоризненно одета и выглядела так, словно только что покинула салон красоты.

— Мне бы хотелось кое-что вам показать, миссис Оркотт.

— Грейс, пожалуйста.

— Г рейс… Вы — первая, кто это увидит.

— Не телеграмма, надеюсь? — Она кивнула на большое кресло, почти полностью заваленное желтыми конвертами. — У меня их и так уже штук пятьсот.

— Именины? — растерянно спросил Арчи. Грейс рассмеялась.

— Не у меня. И уж во всяком случае не у Робертса.

— Прочтите, пожалуйста, вот это, — Арчи протянул ей заявление Генри Роста. Грейс быстро пробежала бумагу глазами.

— Где вы это взяли?

— Тайна. Но документ подлинный, даю слово.

— Да, это кладет конец моему терпению. Сначала — какой-то таинственный компьютер, потом фальшивые билеты, а теперь вот эта бумага. Я уже высказала Робертсу все, что думаю о методах работы его людей, и добавила, что он злоупотребляет доверием партии. Представляете, какие толки вызвала речь генерала Шоу?

— Миссис Оркотт, мне кажется, вы должны голосовать за Манчестера.

— Я согласна.

— Можно рассказать об этом?

— Всем и каждому. Мне претит эта мышиная возня в штабе Робертса. Кроме того, простой народ за Манчестера.

В этот миг вошел почтальон «Вестерн Юнион» с новой порцией телеграмм. Грейс взяла с кресла один из конвертов и прочла:

«Муж и я просим Вас голосовать за Манчестера. Миссис Ивлин Фоули, Одесса, Техас».

Арчи был потрясен. Грейс вскрывала одну телеграмму за другой, читая вслух лишь названия городов, откуда поступали депеши: Даллас, Эль-Пасо, Сан-Антонио, Пекос, Мидленд, Остин, Хьюстон, Корпус-Кристи, Галвестон, Ювалда, Тайлер, Бонем, Остин, Даллас…

— Не знаю, как в других штатах, но в Техасе, похоже, все за Манчестера, — сказала она.

Арчи не верил своим глазам. Он чихнул, вытер нос и проговорил:

— Ничего не понимаю.

— Простой народ поднимает голос, — сказала Кей. — Должно быть, это следствие речи генерала Шоу.

— Давайте позвоним и узнаем, организована эта кампания или нет, — предложила Грейс. Она сняла трубку и попросила соединить ее с миссис Ивлин Фоули в Техасе.

— Это Грейс Оркотт из Чикаго. Миссис Фоули, скажите, почему вы решили послать мне телеграмму?

Несколько секунд она молча слушала, потом поблагодарила и повесила трубку. Лицо ее выражало искреннее недоумение.

— Миссис Фоули сказала, что около трех часов утра ей позвонила подруга из Денвера и попросила послать кому-нибудь из делегатов телеграмму с призывом голосовать за Манчестера, а потом позвонить еще десятку знакомых и уговорить их сделать то же самое.

— Значит, это что-то вроде цепочки?

— Да, речь Шоу тут ни при чем.

— Святой Моисей! — воскликнул Арчи. — Если один человек звонит десятку других, а потом каждый из этих десяти… После шестого звонка получается миллион! Неужели как раз это и происходит?

— Я считаю, что заранее организовать такую кампанию невозможно, — заявила Грейс. — Скорее всего, она началась стихийно.

Арчи схватил руку Кей.

— Пошли, — решительно проговорил он. — Надо выяснить, что же все-таки творится.

В помещении «Вестерн Юнион» царил беспорядок. Звонили телефоны, стучали телетайпы, пели сигнальные колокольчики, рассыльные забирали у угрюмых и усталых дежурных все новые тюки желтых конвертов. Эту работу выполняло по меньшей мере пятьдесят человек.

— Сроду тут такого не бывало, — сказал Арчи начальник почтового отделения. — Вся страна, похоже, помешалась на Манчестере. Телеграммы идут из всех штатов.

— А есть призывы голосовать за Робертса?

— Примерно одна телеграмма из двадцати, если не меньше. Мы работаем уже пятнадцать часов подряд, даже пересменки не проводили.

— Сколько всего депеш вы получили?

— Тысяч сто. Но они продолжают поступать.

Арчи и Кей выбежали с почты и помчались назад в «Хилтон».

В номере дю Пейджа надрывался телефон. Арчи снял трубку.

— Мистер дю Пейдж? Это говорит редактор лос-анджелесской «Геральд-Экземинер». Мы узнали, что цепная реакция началась у нас в Калифорнии. Можете уточнить, где именно?

— Нет, — ответил Арчи, — я удивлен не меньше вашего.

— Правда? Мистер дю Пейдж, наверняка этот телеграфный бум зародился в вашем штабе.

— Ничуть не бывало. К сожалению, тут ни у кого не хватило ума придумать нечто подобное. Однако вы должны признать, что такая кампания, организована она или нет, была бы невозможна, не испытывай нация огромной симпатии к Манчестеру.

— Согласен. И все же тут творится нечто невообразимое. Вся Калифорния буквально спятила.

— Разве это для вас новость? — спросил Арчи, и редактор расхохотался.

Схватив Кей за руку, Арчи потащил ее в номер своего кандидата. Джулия и Чарлз Манчестер завтракали вдвоем. Арчи наспех представил им свою спутницу.

— Мать Кей перешла на нашу сторону, — объявил он.

— Миссис Оркотт — мудрейшая женщина, — просияв, сказал Манчестер. — Однако что же сегодня стряслось?

— Нечто фантастическое, — выпалил Арчи. — Даже не верится.

Он коротко ввел кандидата в курс последних событий.

— Где же все это началось? — взволнованно спросил Манчестер.

— Никто не знает, но мне звонили из Лос-Анджелеса. Похоже, что там. Да не все ли равно, в конце концов?

Отведя Манчестера в сторону, он показал ему заявление Роста. Лицо кандидата омрачилось.

— Откуда это?

— Оби достал, — поколебавшись, ответил Арчи.

— Оби?!

— Да, поэтому я убежден, что документ подлинный.

— Не удивительно. На республиканском конвенте могут твориться подобные вещи, — сказал Манчестер. — Но, надеюсь, ты не собираешься передавать это газетчикам?

— Нет, покажу кое-кому в частном порядке.

Громкий гул, похожий на жужжание сердитого роя, окутал зал «Мак-Кормик Плейс». Делегаты, курьеры, зеваки, укравшие пропуска в партер или просто смявшие заслоны, нескончаемой вереницей медленно тянулись по проходам. Ложа прессы, способная вместить тысячу человек, впервые была забита до отказа. Зрители на галерке ругались из-за мест, то и дело вспыхивали потасовки.

Джо Терьюн, красный от злости, посмотрел на часы. Было без двадцати два, и вот уже десять минут, как председатель безостановочно стучал своим молотком, тщетно требуя тишины. Наконец он не выдержал и заорал в микрофон:

— Повторяю: немедленно прекратить доставку телеграмм делегатам!

Льюис Коэн с улыбкой пожал руку Арчи.

— Для новичка ты неплохо управился с галеркой, — сказал он, глядя на бурлящие зрительские ряды.

— Скажите спасибо Оби, — ответил Арчи и чихнул. — Его идея.

Карл Флейшер швырнул трубку телефона и бросился к председателю.

— Джо, галерка забита сторонниками Манчестера, — воскликнул он. — Я требую отложить заседание!

Терьюн покачал головой.

— Я уже разговаривал с начальником охраны. Поддельные билеты не отличишь от настоящих. Мистер дю Пейдж! — обратился он к Арчи. — Это вы приказали наделать фальшивых билетов?

— Ничего подобного! — Арчи погрозил Флейшеру пальцем. — Это его люди напечатали несколько тысяч штук.

— Докажите! — завопил Флейшер.

— Мне их передала миссис Оркотт!

— Почему же в таком случае галерка скандирует: «Манчестер»?

Терьюн разделил противников своим молотком и приказал им разойтись. Под трибуной стоял сенатор Флоберг. Сложив ладони рупором, он кричал:

— Джо! Джо! Прикрой микрофоны! Вас слышит вся страна!

Наконец из рядов зрителей послышалось дружное требование: «Голосуйте! Голосуйте!» Терьюн погрозил галерке молотком. На помосте Арчи кричал в ухо Льюису Коэну:

— Возьми заявление Роста! Вот имена шести человек, которым надо его показать. Ради бога, не выпускай эту бумагу из рук!

Терьюн беспомощно стоял у трибуны. Молоток он уже давно бросил за ненадобностью. Наконец он развернулся и зашагал туда, где сидели Арчи и Карл Флейшер.

— Надо прекратить это столпотворение, — сказал он им. — Невозможно работать в таком аду.

— Устройте перерыв, Джо! — снова потребовал Флейшер.

— Нет. Я и так уже запретил вносить в зал телеграммы.

Терьюн нажал сигнальную кнопку, и в зале раздался рев органа. Публика чуть поутихла.

— Благодарю вас, дамы и господа, — крикнул Терьюн, — за возвращение к цивилизации, пусть и неохотное. Предупреждаю: после первого же вопля с галерки охрана очистит зал от публики.

В тишине, неожиданно воцарившейся в огромном зале, был слышен скрип стульев. Ко всеобщему удивлению, делегация Пенсильвании вдруг поднялась и пошла к выходу.

— Не волнуйтесь, господин председатель, — произнес в микрофон Джозеф Рорбо. — Мы удаляемся на закрытое заседание.

По всему залу делегаты продолжали вскрывать желтые конверты с телеграммами. Сенатор Флоберг сердито оттолкнул почтальона «Вестерн Юнион», который проник в зал, нарушив распоряжение Терьюна. Льюис Коэн показывал заявление Роста Монткольму Андерсену. Возле знамени штата Иллинойс Марк Дэвидсон склонился к Стэнтону Колби.

— Стэн, эта телеграфная кампания не была организована в штабе Манчестера. Мы проверили… Нити бума ведут в Калифорнию. Ажиотаж возник после звонков Пэтси Манчестер своим знакомым.

Наконец на помост взошел мужчина в белоснежном костюме и помахал громадным листом бумаги.

— Тридцатый республиканский конвент сейчас изберет кандидата в президенты США, — объявил Терьюн. — Начинаем перекличку штатов!

— Алабама! — высоким тенором произнес человек в белом костюме.

— Двадцать голосов!

— Господин председатель, — донесся ответ. — Суверенный штат Алабама отдает девятнадцать голосов губернатору Брайану Робертсу и один голос — Чарлзу Манчестеру!

Раздались одобрительные выкрики, на большом экране зажглась надпись: «РОБЕРТС — 19, МАНЧЕСТЕР — 1».

— Аляска, двенадцать голосов!

— Аляска, самый большой штат Америки, отдает все свои двенадцать голосов за следующего президента страны, губернатора Брайана Робертса!

«РОБЕРТС — 31, МАНЧЕСТЕР — 1».

— Аризона, шестнадцать голосов!

— Аризона отдает одиннадцать голосов Робертсу и пять Манчестеру!

В номере Манчестера зазвонил телефон, и кандидат поднял трубку.

— Отец?

— Джейк? Привет. Я ждал твоего звонка.

— Удачи, отец. Джим Стэдел из Массачусетса будет голосовать за тебя. Он мне обещал.

— Молодчина, сынок! Поцелуй Пэтси.

— Арканзас, двенадцать голосов!

— Арканзас отдает одиннадцать голосов Манчестеру и один — Робертсу!

«РОБЕРТС — 43, МАНЧЕСТЕР — 17» — вспыхнуло на экране.

— Калифорния, девяносто два голоса!

— Калифорния, самый населенный штат страны, отдает 91 голос за своего губернатора Брайна Робертса и 1 голос — за Чарлза Манчестера!

Делегация Калифорнии поднялась и приветствовала зал. На экране загорелась новая надпись: «РОБЕРТС — 134, МАНЧЕСТЕР — 18».

— Колорадо, семнадцать голосов!

— Колорадо отдает 9 голосов Манчестеру и 8 — Робертсу!

«РОБЕРТС — 142, МАНЧЕСТЕР — 27». — зажглось на экране.

На столике Арчи зазвонил телефон.

— Мальчик, — послышался в трубке голос О’Коннела, — это, конечно, не мое дело, но постарайся любой ценой не пустить в зал Пенсильванию до конца первого тура.

— Спасибо, Оби, я попробую связаться с миссис Поттер, — Арчи громко чихнул и выругался про себя. Простуда давала о себе знать.

— Коннектикут, шестнадцать голосов! — объявил клерк.

— Коннектикут отдает 14 голосов Манчестеру и 2 — Робертсу!

«РОБЕРТС — 144, МАНЧЕСТЕР — 41».

— Дэлавэр, двенадцать голосов!

— Все 12 голосов — Чарлзу Манчестеру!

«РОБЕРТС — 144, МАНЧЕСТЕР — 53».

— Флорида, тридцать четыре голоса!

— 20 голосов — Робертсу, 14 — Манчестеру, — раздалось в ответ.

После того, как проголосовали Джорджия, Айдахо и Гавайские острова, баланс выглядел так: «РОБЕРТС — 181, МАНЧЕСТЕР — 96».

— Иллинойс, пятьдесят восемь голосов!

— Иллинойс отдает 36 голосов Робертсу и 22 — Манчестеру!

«РОБЕРТС — 217, МАНЧЕСТЕР — 118».

Индиана помогла Манчестеру восполнить урон от Иллинойса, отдав ему 21 голос против 11, полученных Робертсом.

— Айова, двадцать четыре голоса!

— 14 — Робертсу, 10 — Манчестеру!

«РОБЕРТС — 242, МАНЧЕСТЕР — 149».

— Канзас, двадцать голосов!

— Канзас отдает все 20 голосов нашему следующему президенту губернатору Брайану Робертсу, — самоуверенно произнес Роджер Аббот.

Рев толпы усиливался по мере того, как росло напряжение. На экране появилась новая надпись: «РОБЕРТС — 262, МАНЧЕСТЕР — 149».

Кентукки, Луизиана, Мэн и Мэриленд немного поправили дела Манчестера. После их выступления на экране значилось: «РОБЕРТС — 294, МАНЧЕСТЕР — 195. ДЛЯ ПОБЕДЫ НЕОБХОДИМО 655 ГОЛОСОВ!».

— Массачусетс, тридцать четыре голоса!

— Говорит вице-председатель делегации Джим Стэ-дел, — донесся ответ. — Манчестеру — 18 голосов, Робертсу — 16!

«РОБЕРТС — 310, МАНЧЕСТЕР — 213».

— Мичиган, сорок восемь голосов!

— Двадцать семь — Робертсу, двадцать один — Манчестеру!

«РОБЕРТС — 337, МАНЧЕСТЕР — 234».

— Миннесота, двадцать шесть голосов!

— Пятнадцать — одиннадцать в пользу Манчестера, — ответил Монткольм Андерсен.

Миссисипи точно выполнил условия сделки между Оби и Флейшером, отдав 7 голосов Робертсу и 6 Манчестеру.

«РОБЕРТС — 355, МАНЧЕСТЕР — 255».

После голосования Миссури, Монтаны, Невады, Небраски и Нью-Гэмпшира экран показывал: «РОБЕРТС — 393, МАНЧЕСТЕР — 291».

— Нью-Джерси, сорок голосов!

Этот штат отдал Робертсу 26, а Манчестеру 14.

Нью-Мексико подарил Робертсу еще 9 голосов, оставив для Манчестера всего 5.

— Нью-Йорк, восемьдесят шесть голосов!

— Нью-Йорк отдает 50 голосов Робертсу и 36 — Манчестеру!

«РОБЕРТС — 478, МАНЧЕСТЕР — 346».

Флейшер бросил телефонную трубку и подозвал помощника.

— Посиди тут за меня, — велел он. — Я пойду потороплю Пенсильванию.

Северная Каролина и Северная Дакота дали Манчестеру немного больше голосов, чем Робертсу.

— Огайо, пятьдесят восемь голосов!

— Огайо, мать американских президентов, великий республиканский штат, отдает все голоса своему любимому сыну Чарлзу Манчестеру!

На этот раз галерка взревела, и Терьюн принялся бестолково колотить своим молотком.

«РОБЕРТС — 496, МАНЧЕСТЕР — 426».

Оклахома и Орегон отдали большинство голосов Робертсу.

— Пенсильвания, шестьдесят четыре голоса!

64 кресла пенсильванской делегации пустовали, у знамени штата маячила одинокая фигура.

— Делегаты Пенсильвании все еще совещаются. Мы пока воздерживаемся, — сказал человек у микрофона.

Род-Айленд, Южная Каролина, Южная Дакота и Теннесси еще больше укрепили положение Робертса.

«РОБЕРТС — 564, МАНЧЕСТЕР — 470».

Зал снова притих. Если Робертс получит значительное большинство в техасской делегации, он перешагнет отметку 600, и для утверждения кандидатом от республиканской партии ему останется только протянуть руку.

— Техас! — объявил мужчина на помосте. — Пятьдесят шесть голосов!

— Господин председатель, Техас отдает 32 голоса Робертсу и 24 Манчестеру!

Под оглушительный рев какая-то женщина в сером платье прорывалась к микрофону, спотыкаясь о колени сидящих. Она была еще в нескольких футах от знамени штата, но уже протянула руки к микрофону и едва не рухнула в проход.

— Господин председатель, — закричала она, — я Грейс Оркотт, делегат Техаса. Требую нового подсчета голосов в делегации. Мнения многих из нас изменились, и, в частности, мое.

Делегаты, в отличие от большинства зрителей, знали, что Грейс Оркотт — один из командиров армии Робертса, и в ответ на ее требование не удержались от изумленных возгласов. Терьюн стукнул молотком.

— По уставу любой делегат может потребовать нового подсчета голосов, — сказал он. — Однако перекличка штатов будет идти строго по регламенту.

— Господин председатель, — быстро заговорила Грейс, — Позиция Техаса может стать решающей для конвента, что имеет огромное значение для всей страны. Подсчет должен осуществляться открыто.

— Возражаю! — закричал Роджер Аббот.

В ответ на это зрители протестующе зашумели.

— Возражение принято, продолжаем перекличку.

— В таком случае, — продолжала Грейс, — в интересах демократии я прошу остальные делегации воздержаться и дать нашему штату возможность закончить подсчет.

— Юта! — прокричали с помоста. — Четырнадцать голосов!

— В знак уважения к прекрасной даме из Техаса Юта воздерживается!

Корреспондент Ассошиэйтед Пресс встал на стул и помахал перед носом Арчи листком бумаги.

«Перед закрытыми дверьми „Мак-Кормик Плейс“ столпилось около ста почтальонов „Вестерн Юнион“ — гласило сообщение. — Все они принесли полные сумки телеграмм с призывами голосовать за Манчестера. Сторонники Манчестера попытались смять охранявшую двери полицию и пробиться к курьерам, но были разогнаны. Несколько человек осталось лежать на ступеньках, одну молодую женщину отправили в больницу со сломанной рукой. По ее словам, она — студентка мичиганского университета и добровольная помощница Манчестера».

Арчи позвонил в зал лидеру виргинской делегации и быстро прочел ему сообщение, попросив срочно довести текст до всеобщего сведения.

Вермонт, как и Юта, воздержался.

— Виргиния, тридцать голосов!

— Господин председатель, у нас запрос, — сказал спикер виргинской делегации. — Нас информировали о том, что полиция не разрешает входить в зал почтальонам «Вестерн Юнион». На каком основании городская полиция мешает людям входить в здание?

— Она выполняет мои распоряжения, — раздраженно ответил Терьюн. — Иначе мы подвергнемся угрозе пожара.

Зрители протестующе взревели.

— Виргиния! — повторил клерк.

— Виргиния воздерживается.

Вашингтон, Западная Виргиния, Висконсин, Вайоминг, Федеральный округ Колумбия, Пуэрто-Рико и Виргинские острова также воздержались. Делегаты и зрители вновь повернулись к техасскому знамени, но клерк возобновил перекличку с того места, на котором она прервалась впервые.

— Пенсильвания, шестьдесят четыре голоса!

— Пенсильвания все еще воздерживается, — уныло произнес одинокий спикер.

— Техас, пятьдесят шесть голосов!

— Господин председатель, Техас отдает семнадцать голосов Робертсу и тридцать девять Манчестеру!

«РОБЕРТС — 581, МАНЧЕСТЕР — 509».

— Юта, четырнадцать голосов!

— Юта отдает три голоса Робертсу и одиннадцать Манчестеру!

— Вермонт, двенадцать голосов!

— Десять — два в пользу Манчестера!

Зрители стали спускаться с галерки в ложи, в разных местах зала вспыхнули кулачные бои. Полиция бросилась восстанавливать порядок.

— Виргиния, тридцать голосов!

— Виргиния единодушно отдает свои голоса Манчестеру!

«РОБЕРТС — 584, МАНЧЕСТЕР — 560».

— Вашингтон, двадцать четыре голоса!

— Вашингтон отдает все свои голоса Чарлзу Манчестеру!

«РОБЕРТС — 586, МАНЧЕСТЕР — 584».

— Западная Виргиния, четырнадцать голосов!

— Восемь — шесть в пользу Манчестера!

«РОБЕРТС — 592, МАНЧЕСТЕР — 592».

— Висконсин, тридцать голосов!

— Двадцать пять — пять в пользу Манчестера!

Шум в зале давно достиг пика, но все-таки усилился каким-то образом непостижимым образом. Гроздь воздушных шаров с буквой «М» взмыла в воздух из рядов делегации Огайо. Манчестер впервые повел в счете.

«РОБЕРТС — 597, МАНЧЕСТЕР — 617».

— Вайоминг, двенадцать голосов!

— Вайоминг отдает три голоса Робертсу и девять — Манчестеру!

— Федеральный округ Колумбия, девять голосов!

— Семь — два в пользу Манчестера!

— Пуэрто-Рико, пять голосов!

— Все пять — Манчестеру!

— Виргинские острова, три голоса!

— Все три голоса — Манчестеру!

Терьюн оглядел толпу и улыбнулся впервые за весь день.

— Проводим перекличку воздержавшихся штатов, — объявил он.

— Пенсильвания! — третий раз повторил человек в белом. — Шестьдесят четыре голоса!

— Воздерживаемся!

— Объявляются предварительные результаты!

На экране загорелось: «РОБЕРТС — 602, МАНЧЕСТЕР — 641».

В беспорядке, охватившем партер, то тут, то там можно было заметить Грейс Оркотт. В конце концов она прорвалась к председателю делегации Техаса, схватила его за лацканы пиджака и принялась что-то кричать. Председатель горячо закивал и подтолкнул Грейс к микрофону.

— Техас хочет изменить решение! — послышался в динамиках ее высокий голос.

— Нет, нет! — зычно закричал губернатор Бенджамин Уилкокс, врываясь в центральный проход и расталкивая толпу. — Пенсильвания готова!

Карл Флейшер пытался расчистить путь и дико орал:

— Джо, Джо, Пенсильвания за нас, 53–11!

Сенатор Флобера заметил приближающегося Уилкокса и подбежал к помосту.

— Джо, Пенсильвания идет! — гаркнул он.

— Господин председатель! — вновь раздался высокий напряженный голос Грейс Оркотт.

— Мы за Робертса! — кричал Уилкокс, но крик его тонул в грохоте зала. Глаза Уилкокса горели багровым огнем, крупные капли пота катились по щекам. Сторонники Манчестера высыпали в проход, чтобы преградить ему путь, а губернатор, словно в опьянении, размахивал кулаками и рвался к микрофону. Подвернувшийся ему под горячую руку знаменосец Юты упал, повалив флаг.

— Робертс! — кричал Уилкокс. — Робертс выиграл!

— Господин председатель, господин председатель, — снова послышался голос Грейс Оркотт, перекрывший гомон толпы. Арчи дю Пейдж сложил ладони рупором, подошел к Терьюну и завопил ему в ухо:

— Джо, дайте слово Техасу! Техасу!

Глаза председателя устремились к техасскому знамени.

— Слово для поправки предоставляется даме из Техаса! — рявкнул он.

— Техас… Техас отдает все пятьдесят шесть голосов Чарлзу Манчестеру! — раздался тонкий, сорвавшийся от волнения голос Грейс.

— Техас… — повторил клерк, — отдает пятьдесят шесть голосов…

Все остальное потонуло в крике и грохоте. На большом экране зажглась новая надпись: «РОБЕРТС — 585, МАНЧЕСТЕР — 658. МАНЧЕСТЕР ПОБЕДИЛ».

— Господин председатель! — Уилкокс добрался наконец до микрофона, но орган уже играл гимн Огайо, а в проходах толпились кричащие, танцующие, ликующие республиканцы.

В четверг, 17 августа, между 16 и 19 часами телетайп «Ассошиэйтед Пресс» передал следующие сообщения из Чикаго:

«Губернатор Робертс сегодня покинул свой номер, чтобы посетить нового кандидата в президенты от республиканской партии. На вопрос репортеров о нарушении Джо Терьюном порядка голосования Робертс ответил: „Все это уже быльем поросло. Теперь надо думать о том, как избрать Манчестера в президенты“».

«Президент Стюарт поздравил Манчестера с победой и обещал ему свою поддержку в ходе предвыборной кампании».

«Кандидат в президенты от демократов заявил, что не намерен использовать вопрос об оборонной политике как средство в борьбе против республиканского кандидата Чарлза Манчестера».

«Миссис Джон Манчестер, супруга сына кандидата от республиканской партии, заявила репортерам, что это она позвонила десятку своих знакомых и попросила послать телеграммы с призывом голосовать за министра финансов. „Однако я и представить себе не могла, — сказала Пэтси Манчестер, — что мой призыв породит такую цепную реакцию“».

«Чарлз Манчестер объявил сегодня, что менеджером его предвыборной кампании назначен мистер Оби О’Коннел. На вопрос репортеров о том, насколько верно менеджер предсказал результаты голосования, мистер О’Коннел ответил: „На сто процентов. Победу всегда приносит последний тур“».

Майкл Крайтон

•

СЛУЧАЙ НЕОБХОДИМОСТИ

«Я направлю режим больных к их выгоде, сообразно с моим разумением, воздерживаясь от причинения всякого вреда и несправедливости. Я не дам никому просимого у меня смертельного лекарства и не покажу пути для подобного замысла. Точно также я не вручу никакой женщине абортивного пессария. Чисто и непорочно буду я проводить свою жизнь и свое искусство…»

— Из «Клятвы Гиппократа», даваемой молодыми врачами, готовящимися приступить к профессиональной практике.

Консервация ДНК не есть моральное обязательство.

Гарретт Хардин

____________________

АО 22-6712

РЭНДАЛЛ, КАРЕН

ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЙ ЛИСТ

…в виде (4+) аллергической реакции с последующим смертельным исходом в 4 часа 23 минуты. Больная выписана в 4 часа 34 минуты.

Диагноз при выписке:

1. Кровотечение 2-о, вызванное самопроизвольным выкидышем.

2. Общая анафилаксия как следствие назначения инъекции пенициллина внутримышечно.

ПОМЕЩЕН -

ВЫПИСАН — палата Х

ДАТА — 10/13

ПОДПИСЬ — Джон Б. Вильямсон, доктор медицины

____________________

ПОНЕДЕЛЬНИК, 10-Е ОКТЯБРЯ

Глава первая

Все кардиохирурги порядочные сволочи, и Конвей в этом смысле отнюдь не является исключением. Он вихрем ворвался в лабораторию патологоанатомического отделения в 8:30 утра, на нем все еще был зеленый хирургический халат и шапочка, и он неистовствовал. Когда Конвей вне себя от злости, он что есть силы стискивает зубы, и монотонно цедит слова сквозь них. Лицо его при этом багровеет, а на щеках проступают пунцовые пятна.

— Идиоты, — шипел Конвей, — недоумки чертовы.

Он ударил кулаком о стену; расставленные на полках шкафов пузырьки и склянки испуганно задребезжали.

Все мы знали, что происходит. В день Конвей делает две операции на сердце, первая из них начинается в 6:30 утра. И когда двумя часами позже он объявляется в лаборатории нашего отделения, то происходит это лишь по одной-единственной причине.

— Бестолочь, ублюдок безголовый, — сказал Конвей и со злостью пнул ногой урну для мусора. Урна опрокинулась и с грохотом покатилась по полу.

— Чтоб ему пусто было, чтоб его поганые мозги повылазили, — продолжал разоряться Конвей, отчаянно гримасничая и устремив взгляд в потолок, как будто обращаясь к Всевышнему. Всевышний же, как, впрочем, и все мы, уже не раз слышал это и прежде. Все тот же гнев, и опять крепко стиснуты зубы, и снова раздается грохот и богохульство. Конвей неизменно остается верен себе, и это очень напоминает повторный показ кадров одной и той же старой киноленты.

Объектами для негодования чаще всего становились ассистенты, медсестры, техники, отвечающие за оборудование. Но вот сам Конвей, как ни странно, никогда не входил в это число.

— Тут хоть еще сто лет проживи, — цедил Конвей сквозь зубы, — все равно не найдешь приличного анестезиолога. Никогда. Потому что их не существует в природе. Все, все они тупые говнюки и ублюдки.

Мы сочувственно переглянулись между собой: на этот раз не повезло Герби. Примерно раза четыре за год в адрес Герби сыпались упреки и проклятия. В оставшееся же время они с Конвеем были близкими друзьями. И тогда Конвей превозносил его до небес, называя самым лучшим анестезиологом во всей стране, уверяя, что он лучше, чем Сондерик из «Брайхама», лучше Льюиса из «Майо», короче, лучше всех.

Но четыре раза в год Герберт Лэндсмен все же обьявлялся виновным за СНС — на слэнге хирургов это означает смерть на столе. В кардиологии такие случаи отнюдь не редки: пятнадцать процентов из ста для большинства хирургов, и восемь процентов из ста для такого человека, как Конвей.

И именно потому, что Фрэнк Конвей был хорошим хирургом, потому что у него лишь восемь операций из ста заканчивались неудачей, и потому что у него была легкая рука, всем волей-неволей приходилось мириться с вспышками раздражения и гневными порывами с его стороны, когда он был готов крушить все, что ни попадется ему на пути. Как-то раз досталось даже лабораторному микроскопу, ремонт которого впоследствии обошелся в сотню долларов. Но и тогда никто и глазом не моргнул, все сделали вид, как будто ничего не произошло. Потому что у Конвея было лишь восемь процентов операций со смертельным исходом.

Конечно же по Бостону ходили упорные слухи о том, как ему удается добиться столь низкого процента смертности, того показателя, что сами хирурги между собой называют не иначе как «коэффициентом убойности». Говорили, что Конвей намеренно не берет пациентов с осложнениями. Говорили, что Конвей избегает оперировать пожилых пациентов. Говорили также, что он противится новшествам и никогда не применяет в своей практике новых и рискованных методик. Все эти доводы, разумеется, были лишь досужим вымыслом. Коэффициент убойности у Конвея оставался столь низок, потому что он был превосходным хирургом. Только и всего.

А тот факт, что как личность он был совершенным ничтожеством, считался вроде как излишней подробностью.

— Тупица, вонючий ублюдок, — сказал Конвей. Он гневно оглядел лабораторию. — Кто у вас тут сегодня за главного?

— Я, — ответил я. Как старший патологоанатом в тот день я отвечал за работу лаборатории. И поэтому все должно было проходить через меня. — Вам нужен стол?

— Да, черт возьми.

— Когда?

— Вечером.

Это было вполне в духе Конвея. Он всегда проводил вскрытия по своим случаям со смертельным исходом вечером, нередко задерживаясь в секционном зале далеко за полночь, словно желая тем самым наказать самого себя. Но вот присутствовать при этом никогда не позволялось никому, даже стажерам, работавшим с ним. Кое-кто говорил, что якобы во время вскрытия он плачет над трупами. Другие же утверждали, будто бы, наоборот, похохатывает. Но наверняка этого не знал никто. Кроме самого Конвея.

— Я предупрежу канцелярию, — сказал я, — чтобы они оставили свободное отделение в холодильнике.

— Угу. Дерьмо! — Он грохнул кулаком по столу. — Четверо детей остались без матери.

— Я скажу канцелярии, чтобы там все организовали.

— Остановка произошла прежде, чем мы успели добраться до желудочка. Мы продолжали массаж целых тридцать пять минут, но все впустую. Все напрасно.

— Вы назовете мне имя? — спросил я. Это было нужно для канцелярии.

— МакФерсон, — сказал Конвей. — Миссиз МакФерсон.

Он направился к выходу и вдруг остановился уже у самого порога. Он уныло стоял там, понуро опустив плечи.

— Господи, — сказал он, — мать четверых детей. Что, черт возьми, я теперь скажу ее сиротам?

Он поднял руки — так как это делают только хирурги, обратив их ладонями к себе — и с отвращением посмотрел на собственные пальцы, как будто это они подвели его. Я полагаю, что в каком-то смысле они его действительно подвели.

— Боже праведный, — сказал Конвей, — и почему я только не пошел в дерматологи? Ведь у дерматологов-то небось не бывает смертников.

Затем, пнув ногой дверь, отчего та покорно распахнулась настежь, он вышел из лаборатории.

* * *

Когда мы наконец снова остались в одиночестве, один из патологоанатомов-стажеров, новичок, работавший у нас всего первый год и теперь казавшийся очень бледным, осторожно осведомился у меня:

— А он что, всегда так?

— Да, — ответил я. — Всегда.

Я отвернулся к окну, за которым накрапывал унылый октябрьский дождик, а сквозь него медленно тянулсялся сплошной автомобильный поток часа пик. Наверное мне было бы гораздо легче посочувствовать Конвею, если бы я только не знал, что подобные его выходки были неотъемлемой частью своего рода ритуала, совершаемого всякий раз, когда он терял пациента. Наверное, потребность в разрядке действительно существовала, но только не скрою, что нам, подавляющему большинству сотрудников лаборатории, оставалось лишь мечтать о том, чтобы в такие моменты он поступал как Делонг из Далласа, который занимался составлением кроссвордов на французском языке, или хотя бы как Арчер из Чикаго, отправлявшийся в город, к парикмахеру всякий раз, когда ему приходилось кого-либо терять.

Выходки Конвея пагубно сказывались на работе всей нашей лаборатории, из-за него мы теряли время. А по утрам это было особенно плохо, потому что как раз в утренние часы приходилось выполнять исследование образцов тканей, поступавших из операционных, а уложиться в положенные по графику сроки обычно никак не удавалось.

Отвернувшись от окна, я взял очередной материал, принесенный для исследования. В нашей лаборатории имеется все для того, чтобы работа шла без задержек: патологоанатомы работают, стоя за высокими лабораторными столами. Перед каждым из нас расположен микрофон, спускающийся с потолка и включаемый при нажатии педали, находящейся на полу. Это освобождает руки для работы; достаточно лишь наступить на педаль и говорить в микрофон, и тогда все замечания и выводы окажутся записанными на магнитофон. Впоследствии машинистки распечатают эти заключения, чтобы их можно было приобщить к больничным картам.

Вот уже всю прошлую неделю я пытался бросить курить, и то, что теперь оказалось у меня в руках, в некоторой степени помогло мне в этом. Передо мной лежал срез с легкого с выступающей из него шишкой белого цвета. На приложенной розовой бирке было указано имя больного, который именно в этот момент лежал на операционном столе с разрезанной грудью. Для того, чтобы продолжить операцию, хирургам было необходимо дождаться заключения от патологоанатома. Если опухоль доброкачественная, то они просто удалят эту долю легкого. Если же она окажется злокачественной, то придется убрать целое легкое вместе со всеми лимфатическими узлами.

Я поставил ногу на педаль в полу.

— Пациент АО-четыре-пять-два-три-три-шесть. Джозеф Магнусон. Для исследование представлен срез верхней доли правого легкого размером — тут я на время отпустил педаль и произвел измерения — пять на семь с половиной сантиметров. Ткань легкого бледно-розового цвета и крепитантна[2]. Поверхность плевры гладкая и блестящая без признаков соединительной ткани или спаек. Небольшое кровоизлияние. В составе паренхимы имеется новообразование неправильной формы, белого цвета, размером… — я измерил шишку — … приблизительно двух сантиметров в диаметре. Срез твердый, белого цвета. Видимой фиброзной капсулы не выявлено, наблюдается некоторое нарушение структуры прилегающей ткани. Общее впечатление… рак легкого, предположительно злокачественная опухоль, знак вопроса, метастазы. Перерыв в записи, подпись, Джон Берри.

Я сделал срез с шишки и поместил ее в агрегат для быстрой заморозки. Существует лишь один путь наверняка убедиться в доброкачественной или злокачественной природе опухоли — это исследовать срез под микроскопом. Поэтому если вначале подвергнуть ткань заморозке, то появляется возможность быстро сделать тонкий срез. Обычно для того, чтобы подготовить предметное стекло, исследуемый материал приходится вымачивать в шести или семи растворах, на что уходит самое меньшее часов шесть, а иногда и целых несколько дней. Хирурги же не могут ждать так долго.

Когда ткань была хорошо заморожена, я сделал с нее срез микротомом, и поместил его на предметное стекло, которое было тут же вставлено мною в микроскоп. Мне не пришлось помещать стекло в сушку: даже под объективом с небольшим увеличением была отчетливо видна причудливо переплетающаяся сеть легочной ткани, образующая пузырьки альвеол, в которых происходит газообмен между кровью и воздухом. Белое же образование было здесь явно не на месте.

Я снова наступил на педаль микрофона в полу.

— Микроскопическое исследование среза замороженной ткани. Новообразование белого цвета состоит из видоизмененных клеток паренхимы, поразивших прилегающую здоровую ткань. Делящиеся клетки содержат много неправильных, гиперхроматических ядер. Заметны также гигантские клетки, содержащие сразу несколько ядер. Впечатление — начальная стадия развития злокачественного новообразования в легком. Примечание — выраженный антракоз прилегающей ткани.

Антракозом называется скопление в легких частичек углерода. Стоит только углероду попасть в организм, будь то вместе с дымом сигареты или в составе загрязненного городского воздуха, как он тут же прочно оседает в легких, и избавиться от него человеческому телу уже не суждено никогда.

Зазвонил телефон. Я был уверен, что это скорее всего Скэнлон из операционной, где он уже наверное окончательно извелся оттого, что не получил от нас ответа ровно через полминуты, как ему очень бы хотелось. В этом отношении Скэнлон ничем не отличается от остальных хирургов. Если он не режет, то и жизнь для него не в радость. И поэтому, дожидаясь заключения, ему поистине невмоготу просто так стоять в бездействии и глядеть на огромную дыру, что он только что проделал в том парне. Но ему, по-видимому, и в голову не придет подумать о том, что после того, как он взял биопсию и бросил ее в лоток из нержавеющий стали, санитар должен еще доставить все это из операционного блока в лабораторию патологоанатомического отделения. Скэнлон так же не принимает в расчет и то, что в больнице помимо его операционной есть еще одиннадцать, и между прочим, с семи до одиннадцати часов утра во всех них тоже идут операции. В это время дня у нас в лаборатории работают сразу четверо стажеров и врачей-патологоанатомов, но вот с результатами биопсий мы все равно запаздываем. И с этим уже ничего не поделаешь — ведь не хотят же они в самом деле, чтобы мы второпях поставили ошибочный диагноз.

Нет, рисковать они не хотят. Им бы только показать свою сволочную натуру, и уж это у них получается ничуть не хуже, чем у Конвея. Наверное после этого они чувствуют себя намного лучше. К тому же все хирурги считают себя в некоторой степени изгоями и комплексуют из-за этого. Об этом вам расскажет любой психиатр.

Подойдя к телефону, я первым делом стащил с руки резиновую перчатку. Моя ладонь была потной; я вытер ее о штанину брюк, и лишь после этого снял трубку. Мы очень осторожно обращаемся здесь с телефоном, но все-таки на всякий случай, каждый день, в самом конце работы протираем аппарат ватным тампоном, смоченным в спирте и формалине.

— Берри слушает.

— Берри, ну что у вас там?

После того, как в лаборатории побывал Конвей, мне очень хотелось сказать какую-нибудь грубость, но я не стал этого делать. Я просто ответил:

— Опухоль злокачественная.

— Это я знал и сам, — произнес Скэнлон таким тоном, как будто бы все, чем мы занимались в своей лаборатории было лишь напрасной тратой времени.

— Да, конечно, — сказал я и повесил трубку.

Мне очень хотелось курить. За завтраком я выкурил лишь одну сигарету, в то время, как обычно выкуриваю две.

Возвратившись к столу, я увидел, что своей очереди дожидаются еще три объекта для исследования: почка, желчный пузырь и аппендикс. Я снова уже начал натягивать на руку резиновую перчатку, когда раздался щелчок селектора.

— Доктор Берри?

— Да?

Микрофон селектора настроен так, что можно говорить, совершенно не повышая голоса, находясь в любой точке лаборатории, и девушка вас все равно услышит. Этот микрофон установили очень высоко, почти под самым потолком, потому что новички имеют обыкновение вставать вплотную к нему и громко кричать, ничего не зная о его чувствительности и невольно оглушая секретаря на том конце провода.

— Доктор Берри, вам звонит супруга.

Я ответил не сразу. У нас с Джудит имеется негласная договоренность: никаких звонков по утрам. Потому что по утрам с семи до одиннадцати часов я всегда очень занят, и так изо дня в день, шесть дней в неделю, а иногда, если кто-нибудь из коллег заболеет, то и все семь. И обычно моя жена свято придерживается этого правила. Она не стала звонить мне даже когда наш Джонни въехал на своем трехколесном велосипедике в кузов грузовика, из-за чего ему на лоб пришлось наложить целых пятнадцать швов.

— Хорошо, — сказал я, — я сейчас возьму трубку.

К тому времени я уже успел наполовину натянуть снятую перчатку. Я снова стащил ее с руки и вернулся к телефону.

— Алло?

— Джон, это ты? — ее голос дрожал. Я не слышал этого вот уже несколько лет. С тех пор как умер ее отец.

— Что случилось?

— Джон, только что звонил Артур Ли.

Арт Ли — акушер-гинеколог, друг нашей семьи; он был шафером у нас на свадьбе.

— И что?

— Он звонил и спрашивал тебя. У него неприятности.

— Какие еще неприятности? — разговаривая, я сделал рукой знак одному из стажеров, чтобы он занял мое место у стола. Работа с материалами из операционных не должна останавливаться.

— Я не знаю, что случилось, — сказала Джудит, — но он в тюрьме.

Мне на ум тут же пришла мысль о том, что произошло, должно быть, какое-то чудовищное недоразумение.

— Ты уверена в этом? — переспросил я у жены.

— Да. Он только что позвонил. Джон, это что, из-за…?

— Я не знаю, — сказал я. — Мне известно не больше твоего. — Зажав трубку между ухом и плечом я стащил резиновую перчатку и с другой руки. Обе перчатки тут же полетели в урну, выстеленную изнутри виниловой пленкой. — Я сейчас сам поеду к нему, — сказал я. — Так что не волнуйся. Возможно это из-за какой-нибудь ерунды. Может быть он снова напился пьяным.

— Ну, ладно, — тихо сказала она.

— Не волнуйся, — повторил я.

— Ладно.

— Я перезвоню тебе потом.

Положив трубку, я развязал фартук и повесил его на крючок у двери. Затем я вышел в коридор, направляясь к кабинету Сэндерсона. Сэндерсон был заведующим лабораториями. Выглядел он вполне благообразно; ему было сорок восемь лет, и волос у висков уже коснулась седина. С мясистого лица Сэндерсона не сходило задумчивое выражение. Случившееся в равной степени касалось нас обоих.

— Арт в тюрьме, — сказал я.

В то время, когда я появился на пороге кабинета, он перечитывал протокол вскрытия. Прервав чтение, он захлопнул папку.

— Почему?

— Я еще не знаю. Я собираюсь сейчас навестить его.

— Мне пойти с тобой?

— Нет, — отказался я. — Будет лучше, если я пойду туда один.

— Тогда позвони, — сказал Сэндерсон, глядя на меня поверх очков, — когда что-нибудь выяснишь.

— Хорошо.

Он кивнул. Когда я уходил от него, он снова раскрыл папку и продолжил прерванное чтение. Если он и был расстроен этой новостью, то ему удалось не подать вида, хотя, впрочем, Сэндерсон и прежде не имел обыкновения выставлять напоказ свои чувства.

Проходя через вестибюль больницы, я сунул руку в карман, нашаривая там ключи от машины, когда меня вдруг посетила мысль о том, что я не знаю, где именно сейчас содержат Арта. Подумав об этом, я направился к стойке стола справок, чтобы позвонить Джудит и уточнить у нее эту деталь. Девушку за стойкой звали Салли Планк, это была добродушная блондинка, чье имя служило предметом бесконечных шуток, имевших хождение среди молодых врачей, проходивших стажировку при нашей больнице. Я позвонил Джудит и спросил у нее, где искать Арта; она этого не знала. Ей не пришло в голову спросить у него об этом. Тогда я позвонил Бетти, жене Артура, девушке очень привлекательной и деятельной, имеющей докторскую степень в биохимии и диплом Стэнфордского университета. До недавнего времени Бетти занималась научными исследованиями в Гарварде, но несколько лет назад, после рождения третьего ребенка, с наукой было покончено. Обычно она спокойна и невозмутима. За все время нашего знакомства я видел ее расстроенной один единственный раз: когда напившийся до бесчувствия Джордж Ковакс приноровился справлять малую нужду во внутреннем дворике ее дома.

Бетти сняла трубку. Она пребывала в прострации от случившегося. Она рассказала мне, что Артура увезли в центр города, на Чарльз-Стрит, и что арестовали его утром, дома, когда он еще только собирался на работу. Дети очень переживают. В школу она их не пустила, и вообще, она ума не приложит, что теперь будет с детьми. Как им объяснить произошедшее?

Я ей посоветовал сказать, что это просто недоразумение, и положил трубку.

* * *

Сев за руль своего «фольксвагена», я выехал со служебной автостоянки, миновав по пути припаркованные тут же сверкающие «кадиллаки». Владельцами роскошных авто были практикующие врачи; а мы, патологоанатомы, состоим при больнице, которая платит нам зарплату, и подобная роскошь нам, увы, не по карману.

На часах было без четверти девять, самый разгар часа пик, то самое время, когда у нас, в Бостоне, наиболее актуальным становится вопрос жизни и смерти. По числу аварий Бостон опередил даже Лос-Анжелес, заняв первое место среди городов США по количеству дорожно-транспортных происшествий, об этом вам расскажет любой стажер из отделения экстренной помощи. Или же патологоанатом: к нам на вскрытие попадает много трупов со следами травм, полученных в автокатастрофах. Машины с бешенной скоростью проносятся по дороге; если же заглянуть в отделение неотложной помощи, когда туда поступают очередные пациенты, то можно подумать, что за стенами больницы идет война. Джудит утверждает, что виной всему стрессы. Арт же всегда цинично твердил о том, что это все из-за католиков и их непоколебимой веры в то, что бог их хранит и не допустит ничего такого, в то время как сами они будут вытворять, что им вздумается. Арт циник по натуре. Однажды во время одной из вечеринок, на которую собралось много врачей, один из хирургов рассказал о том, что зачастую пострадавшие лишаются зрения из-за различных пластиковых фигурок, которые стало модно укреплять рядом с приборной доской автомобиля. Люди попадают в аварию, при ударе их по инерции кидает вперед, в результате чего глаза оказываются выколотыми о шестидюймовую статуэтку Девы Марии. И это отнюдь не единичный случай, такое происходит довольно часто. Арт же нашел эту историю самой смешной изо всех, что ему когда-либо доводилось слышать.

Он смеялся до слез.

— Это называется ослепленные религией, — не переставал повторять он сквозь хохот, держась за живот. — Ослепленные религией.

Сам рассказчик занимался восстановительной хирургией и не находил в этом ничего смешного. Я думаю, это оттого, что на своем веку ему довелось приводить в порядок слишком много выдавленных глазниц. Но Арт просто-таки умирал со смеху.

Большинство из присутствующих на вечере были немало удивлены такому веселью, сочтя его в высшей степени неуместным и довольно оскорбительным для окружающих проявлением дурного тона. Полагаю, я был единственным из приглашенных, кто понимал истинное значение, вкладываемое Артом в эту остроту. К тому же лишь одному мне было известно о тех отнюдь непростых условиях, в которых ему зачастую приходилось работать.

Арт мой друг, и мы дружим с ним еще со времен совместной учебы в медицинском колледже. Он очень смышленый парень и опытный врач, придающий большое значение своей работе. Как и большинство имеющих собственную практику врачей, временами он бывает слишком уж авторитарен, слишком автократичен. Он считает, что лишь один он может принять единственно правильное решение, и никому кроме него этого знать не дано. Может быть временами он действительно перегибает палку, но я считаю себя не вправе осуждать его за это. Ведь он занимается очень важным делом. В конце концов, должен же кто-то делать аборты.

Я точно не знаю, когда он начал заниматься этим. Могу только предполагать, что это произошло сразу же по завершении стажировки в геникологии. В самой операции как таковой нет ничего особенно сложного — ее может запросто выполнить даже опытная медсестра. Все дело лишь в одной небольшой неувязке.

Это незаконно.

Я очень хорошо помню, при каких обстоятельствах мне впервые довелось узнать об этом. Я стал замечать, что кое-кто из молодых врачей, проходивших стажировку в патологоанатомическом отделении был не прочь посудачить по поводу Ли; многие из соскобов, взятых им во время чистки показывали наличие беременности. Выскабливание матки назначалось пациенткам по различным причинам — тут были и жалобы на нерегулярность цикла, на боли и маточные кровотечения — но некоторые из соскобов ткани подтверждали прерванную беременность. Меня это очень взволновало, потому что стажеры были еще очень молоды и чересчур словоохотливы. Тогда же, прямо в лаборатории я одернул их, сказав, что это не тема для разговоров, и что подобного рода остротами они могут нанести серьезный ущерб репутации опытного врача. На этом разговор был окончен и больше благоразумно не возобновлялся. Затем я отправился к Артуру, чтобы самому поговорить с ним. Я встретил его в больничном кафетерии.

— Арт, — серьезно начал я, — меня очень беспокоит кое-что.

Арт жевал пончик, запивал его кофе и пребывал в хорошем расположении духа.

— Надеюсь, это нечто не из области геникологии, — рассмеялся он в ответ.

— Не совсем. Просто мне довелось услышать, что кое-кто из наших стажеров говорит, будто бы за последний месяц полюжины взятых тобой соскобов показали беременность. Тебе об этом сообщили?

Стоило мне лишь заикнуться на этот счет, как от его дружеского настроя вмиг не осталось и следа.

— Да, — сухо сказал он. — Сообщили.

— Я просто хотел предупредить тебя, чтобы ты знал. Если это все всплывет на совете, то могут быть неприятности, и…

Он отрицательно покачал головой.

— Ничего не будет.

— Ты что, не понимаешь, как это выглядит со стороны?

— Понимаю, — сказал он. — Это выглядит так, как если бы я делал аборты.

Он говорил очень тихо, сохраняя при этом редкостное спокойствие и глядя на меня в упор. Я тоже смотрел на него, и тогда у меня возникло очень странное чувство.

— Нам надо поговорить, — сказал он. — Может быть пойдем, посидим где-нибудь сегодня вечером, часов в шесть? Ты освободишься?

— Надеюсь, что да.

— Ну тогда встретимся на стоянке. И вот еще что. Если ты сегодня днем будешь не слишком занят, то может быть сам взглянешь на один из моих случаев?

— Ладно, — недовольно сказал я.

— Имя — Сьюзен Блэк. Номер АО-два-два-один-три-шесть-пять.

Я торопливо нацарапал номер на салфетке, недоумевая, зачем ему понадобилось запоминать его наизусть. Обычно доктора помнят многое о своих пациентах, но редко когда могут по памяти назвать их номер по больничной регистрации.

— Ты внимательно разберись с этим случаем, — сказал мне Арт, — но только не обсуждай его ни с кем, не переговорив прежде со мной.

Несколько озадаченный таким поворотом событий, я вернулся обратно в лабораторию. В тот день меня еще вызвали на вскрытие, поэтому освободился я не раньше четырех. Покончив с делами, я отправился в архив и разыскал в нем больничную карту Сьюзан Блэк. Я прочитал ее на месте — история болезни оказалась предельно краткой. Пациентка доктора Ли, двадцать лет, первокурсница одного из бостонских колледжей. Обратилась по поводу нарушения менструального цикла. Предварительная беседа показала, что больная недавно перенесла корь, еще не совсем окрепла после болезни и была обследована врачом колледжа на предмет возможного мононуклеоза. Она жаловалась на нерегулярные кровотечения, начинающиеся примерно через каждые семь дней и продолжительностью до десяти дней при отсутствии нормальной менструации. Это продолжалось вот уже на протяжении последних двух месяцев. Она была слаба и апатична.

Результаты осмотра по существу можно тоже оказались нормальными, если не принимать в расчет того, что температура была несколько повышена. Анализы крови были тоже в норме, но уровень гемоглобина оказался немного низким.

С целью восстановления цикла доктором Ли была назначена чистка. Это было в 1956 году, когда лечение гормонами еще не вошло в практику. Результаты выскабливания были нормальными, не показавшими ни беременности, ни признаков опухоли. Девушке это лечение, по-видимому, пошло на пользу. Она наблюдалась у врача в течение следующих трех месяцев, и цикл у нее снова восстановился.

Случай казался предельно простым. Болезнь или сильное эмоциональное потрясение могут сбить ход биологических часов женщины и нарушить ее месячный цикл; чистка же помогает как бы заново установить эти часы. Я никак не мог взять в толк, зачем Арту было просить меня присмотреться именно к этому случаю. Я прочел и патологоанатомическое заключение, полученное после исследования ткани. Оно было составлено самим доктором Сэндерсоном. Описание оказалось простым и лаконичным: общее впечатление — нормальное, микроскопическое исследование — в норме.

Я положил историю болезни на место и вернулся обратно в лабораторию. Но уяснить, что такого необычного в этом случае, я так и не смог. Я слонялся по лаборатории, делал кое-что по мелочи, и наконец снова вернулся к проведенному вскрытию, намереваясь дописать заключение до конца.

Я не знаю, что заставило меня неожиданно вспомнить о предметном стекле.

Как и в большинстве больниц, у нас в «Линкольне» заведен порядок сохранять предметные стекла с образцами исследований. Мы сохраняем все; в случае необходимости можно разыскать даже стекла двадцати- или тридцатилетней давности и сравнить результаты микроскопических исследований данного пациента. Все стекла хранятся в длинных ящиках, с виду напоминающих библиотечные картотеки. У нас есть целый зал, заставленный подобными шкафами.

Подойдя к нужному шкафу, я отыскал стекло под номером 1365. На этикетке был проставлен номер больничной карты и стояли инициалы доктора Сэндерсона. Надпись, сделанная большими буквами, гласила «ВЫСКАБЛИВАНИЕ МАТКИ».

Взяв стекло, я вернулся обратно в лабораторию, где у нас выстроен длинный ряд из десяти микроскопов. Место за одним из них оказалось свободным; закрепив стекло на предметном столике, я заглянул в окуляр.

Это сразу же бросалось в глаза.

Ткань представляла собой обычный соскоб со слизистой матки, с этим вроде бы все в порядке. Налицо нормальные клетки эндометриоидной ткани в пролиферативной стадии, но я обратил внимание на саму окраску среза. Стекло было обработано в зенкер-формалине, окрашивающем все в ярко-голубой или зеленый цвет. Этот препарат в исследованиях применяется довольно редко, только в некоторых частных случаях с целью диагностики.

Обычно же в работе используется гематоксилин-эозин, дающий оттенки розового и красного тонов. Этот раствор наносится на срезы исследуемой ткани, а если в некоторых случаях требуется применение другого препарата, то причины для этого излагаются в отчете патологоанатома.

Но ведь доктор Сэндерсон в своем отчете нигде не упомянул о том, что срез обрабатывался в зенкер-формалине.

Скорее всего просто произошла какая-то путаница со стеклами. Я снова взглянул на почерк на этикетке. Рука Сэндерсона, в этом никаких сомнений быть не может. Тогда в чем же дело?

На ум мне стали тут же приходить другие возможные варианты, объясняющие подобную ситуацию. Например, может же быть такое, что Сэндерсон просто забыл упомянуть в своем отчете, что при исследовании было использовано другое, чем обычно, окрашивающее вещество. Или, возможно, было приготовлено два среза — один с гематоксилин-эозином и другой с зенкер-формалином — но по какой-то причине сохранилось только одно стекло. Или это просто результат обычной путаницы.

Но однако ни одна из этих возможностей не казалась достаточно убедительной. Раздумывая об этом, я с нетерпением дожидался условленных шести часов, когда мы наконец встретились с Артом на стоянке, и я подсел к нему в машину. Он предложил подыскать место для разговора где-нибудь подальше от больницы. Когда мы выехали со стоянки, он спросил меня:

— Ну как, прочитал то, что я просил?

— Да, — сказал я. — Было очень интересно.

— И срез смотрел?

— Да. А он подлинный?

— Тебя интересует, этот ли соскоб я взял у Сьюзен Блэк? Нет, конечно.

— Тебе следовало бы быть поосторожнее. Там другое окрашивающее вещество. В случае чего на этом можно запросто попасться. Откуда же тогда взялось это стекло?

Арт чуть заметно улыбнулся.

— Из магазина наглядных пособий. «Образец нормальной эндометриоидной ткани».

— А кто произвел подмену?

— Сэндерсон. Тогда мы с ним были новичками, только-только начинали играть в такие игры. Кстати, это была его идея подложить фальшивое стекло и описать случай, как нормальный. Сейчас, разумеется, мы в этом деле значительно поднаторели. Каждый раз, когда к Сэндерсону попадает чистый соскоб, он делает с него несколько лишних стекол и придерживает их на будущее.

— Я не понимаю, — сказал я. — Ты хочешь сказать, что Сэндерсон в этом с тобой за одно?

— Да, — просто ответил Арт. — Вот уже несколько лет.

В моих глазах Сэндерсон всегда был очень мудрым, очень добрым и очень правильным человеком.

— Понимаешь, — продолжал Арт, — вся эта история болезни обыкновенная туфта для отвода глаз. Правдой там можно назвать только то, что девушке на самом деле было двадцать лет и что она переболела корью. Разумеется, у нее было нарушение менструального цикла, но только причиной тому стала беременность. Этим подарком ее наградил в одну из совместных вылазок на футбольный уик-энд какой-то молодец, которого, как выходило по ее же словам, она очень любит и даже собирается выйти за него замуж. Но все же сначала ей хотелось закончить учебу в колледже, а ребенок стал бы помехой в этом деле. К тому же во время первого семестра она умудрилась подхватить где-то корь. Может быть эта девица и была не слишком сообразительной, но, видать, для того, чтобы представить себе возможные последствия кори, у нее ума все же хватило. Когда она пришла ко мне на прием, она была очень встревожена. Сначала она, запинаясь, мямлила что-то маловразумительное, а потом напрямую попросила меня сделать ей аборт.

Я был в ужасе. Я тогда был только-только после стажировки и все еще смотрел на мир мечтательным взглядом идеалиста. А она оказалась в такой ситуации, что не позавидуешь; ей было уже нечего терять, и она шла напролом, действуя так, как если бы весь мир вокруг нее вдруг начал рушиться. Наверное, в некотором смысле, это так и было. Ей было наплевать на чужие проблемы; ее волновали только ее собственные трудности, как то вынужденная необходимость бросить учебу в колледже и стать матерью-одиночкой, родив вне брака ребенка, который, возможно, может к тому же оказаться дефективным. Это была довольно милая девушка, и мне было ее искренне жаль, но тем не менее я отказал. Я посочувствовал ей, на душе у меня было чрезвычайно мерзко, и начал объяснять, что не могу этого сделать, что руки у меня для этого связаны.

Тогда она вдруг поинтересовалась, опасно ли делать аборт. Вначале мне показалось, что она собирается попытаться проделать это самостоятельно, и поэтому я ответил, что это, безусловно, рискованная и сложная операция. И тогда она сказала мне, что будто бы где-то в районе Норт-Энда есть один человек, который делает аборты и берет за это две сотни долларов. Вроде как он когда-то работал санитаром в «Маринз» или еще где. Короче, она заявила, что если я не сделаю ей аборт, то она обратится к тому человеку. А потом она встала и вышла из кабинета.

Он глубоко вздохнул и покачал головой, продолжая следить за дорогой.

— В тот вечер, когда я вернулся домой, настроение у меня было прескверное. Я возненавидел ее: за то, что она имела наглость посягнуть на мою только-только начинавшуюся практику, за то, что ворвалась в мою чистенькую жизнь, в которой все мною было уже заранее распланировано. Я ненавидел ее за то давление, что она пыталась теперь оказать на меня. Я не мог спать; я думал всю ночь. Я представлял себе, как она заходит в вонючую дальнюю комнату какой-то грязной квартиры, где ее встречает некий подозрительный тип, который ее искалечит или даже отправит на тот свет. Я думал о своей собственной жене и нашем годовалом малыше, и как все могло бы быть хорошо. Я думал о последствиях тех кустарных абортов, которые мне приходилось видеть еще будучи стажером, когда в три часа ночи к нам поступали истекающие кровью девочки. И, если честно сказать, я думал о тех проблемах, что возникали у меня самого, когда мы еще только учились в колледже. Однажды мы с Бетти целых шесть недель с не находили себе места, дожидаясь ее долгожданных месячных. Я очень хорошо знал, что случайно забеременеть может любая женщина. Это элементарно, и это может случиться с каждым, а поэтому это не должно считаться преступлением.

Я молча курил.

— Я поднялся с постели посреди ночи, решив все же довести этот спор с самим собой до конца, и выпил сразу шесть чашек кофе, а потом сидел, тупо уставившись на стену кухни. К утру я пришел к выводу, что закон несправедлив. Я решил для себя, что коли уж врачу, если судить по большому счету, и приходится исполнять обязанности Господа Бога, то это дело несомненно благое. Ведь выходило, что я бросил больного в беде, не оказал ему помощи, хотя это было мне вполне по силам. Это угнетало меня больше всего — я отказал пациенту в лечении. Это было равносильно тому, как если бы отказать заболевшему человеку в пеницилине, так же глупо и жестоко. На следующее утро я отправился к Сэндерсону. Я знал, что он придерживается довольно либеральных взглядов по целому ряду вопросов. Я обрисовал ему ситуацию и сказал, что я хочу сделать чистку. Он ответил, что устроит все так, чтобы самому провести патологоанатомическое исследование. Сказано — сделано. Вот с этого все и началось.

— И ты что, делал аборты все это время?

— Да, — сказал Арт. — Когда я считал, что они оправданы.

Он остановился у какого-то неприметного бара в районе Норт-Энд, в скромно обставленном помещении которого проводили время местные разнорабочие — немцы и итальянцы. Арт был настроен на доверительный разговор и говорил без умолку, словно исповедовался.

— Я часто задаюсь вопросом о том, — говорил он, — какой была бы медицина, если бы главенствующее положение среди всех прочих религиозных чувств в этой стране занимало бы научно обоснованное христианство. Разумеется, раньше это было не слишком актуально; потому что медицина в то время была слишком примитивной и неэффективной. Но что было бы, если бы этот период пришелся на эпоху пеницилина и антибиотиков. Что если бы вдруг появились некие воинственно настроенные группы, выступающие против лечения с помощью этих лекарств. И что если бы в таком обществе нашлись бы заболевшие люди, которые знали бы наверняка, что им вовсе не обязательно умирать от своих болезней, потому что есть лекарство, которое может им помочь. Разве тогда не появился бы черный рынок этих лекарств? И разве не умирали бы эти люди от самолечения, от домашней передозировки, от суррогатов, завезенных контрабандой? И разве не воцарилась бы тогда во всем полнейший хаос и неразбериха?

— Мне ясна твоя аналогия, — сказал я, — но согласиться с этим я никак не могу.

— Послушай, — сказал он. — Нравственность не должна идти вразрез с наукой, потому что если человека поставить перед выбором, быть нравственным и мертвым или безнравственным и живым, он всегда выберет жизнь. Сегодня люди хорошо осведомлены о том, что аборт — это безопасно и просто. И они хотят быть счастливыми и просят о том счастье, которое им может дать эта операция. Они нуждаются в этом. И так или иначе они все же добиваются своего. Если они богаты, то они едут для этого в Японию или в Пуэрто-Рико; если бедны, то обратятся к тому же самому санитару из «Маринз». Но так или иначе, они все равно сделают этот аборт.

— Арт, — сказал я. — Это же противозаконно.

Он улыбнулся.

— Я никогда не подумал бы, что ты до такой степени чтишь закон.

Это было намеком на мою несостоявшуюся карьеру юриста. После колледжа я поступил на юридический факультет, который был мною терпеливо посещаем в течение целых полутора лет, прежде, чем я наконец решил для себя, что ненавижу там решительно все. Я забросил юриспруденцию и решил попробовать себя в медицине. В перерыве между этими двумя событиями я успел еще некоторое время прослужить в армии.

— Я совсем другое имею в виду, — возразил я. — Если ты попадешься на этом, то тебя упрячут в кутузку и лишат лицензии. Об этом ты знаешь не хуже меня.

— Я делаю это, потому что это мой долг.

— Арт, брось дурить.

— Я уверен, — сказал он, — что поступая так, я поступаю правильно.

Взглянув ему в лицо, я понял, что он и в самом деле настроен самым решительным образом. Позднее, с течением времени, мне и самому выпала возможность столкнуться с несколькими случаями, где аборт был единственным гуманным выходом из положения. Арт делал свое дело. А мы вместе с доктором Сэндерсоном надежно прикрывали его у себя в отделении. Мы четко организовали все таким образом, что больничный совет по-прежнему оставался в полнейшем неведении. Это было тем более важно, что в совет больницы «Линкольна» входили заведующие всех ее отделений, а также избираемая на временной основе группа из шести врачей. Средний возраст членов совета равнялся шестидесяти одному году, и при любой расстановке сил, по крайней мере на одну треть он состоял из католиков.

Разумеется, сохранить все в строжайшей тайне было невозможно. Многие молодые врачи знали о том, чем занимается Арт, и по большей части они были на его стороне, потому что к принятию подобного решения в каждом конкретном случае он подходил чрезвычайно взвешенно. Большинство из них наверняка тоже делали бы аборты, окажись у них на это побольше смелости.

Но были и те немногие, кто осуждал Арта, и кто скорее всего не устоял бы перед искушением выдать его, имей они на это хоть капельку самообладания. Это были лизоблюды, такие как Уиппл и Глюк, ставившие религию превыше простого человеческого сострадания и здравого смысла.

Сперва меня весьма беспокоили все эти уипплы и им подобные. Но затем я просто перестал обращать на них внимания, делая вид, что не замечаю их омерзительных знающих взглядов, поджатых губ и того явного осуждения, что было написано при этом у них на физиономиях. Возможно, это было ошибкой с моей стороны.

Потому что теперь Арт арестован, и если уж карающий меч закона падет на его голову, то и Сэндерсону не удастся избежать этой участи. И мне тоже.

* * *

Припарковать машину рядом с полицейским участком оказалось невозможным. В конце концов я заехал на стоянку, находившуюся в четырех кварталах от него, и после этого поспешно отправился пешком в обратный путь, чтобы наконец узнать причину, из-за которой Артур Ли оказался в тюрьме.

Глава вторая

Когда в свое время я волею судьбы оказался в армии, мне довелось служить в Токио, в составе частей военной полиции, и могу сказать, что обретенный там опыт очень пригодился в дальнейшем. В те дни, когда ждать конца оккупации оставалось недолго, военные полицейские были едва ли ни самыми ненавидимыми людьми в городе. Облаченные в военную форму и белые шлемы, для японцев мы все еще были напоминанием надоевшей власти военных. Для американцев с «Гинзы», упивавшихся саке, а если хватало денег, то и виски, мы служили воплощением всех тех запретов и неудобств, которыми изобиловала суровая армейская жизнь. Поэтому наше появление где бы то ни было расценивалось как вызов, и кое-кто из моих друзей пострадал именно из-за этого. Один лишился зрения после удара ножом в глаз. Другой же и вовсе погиб.

Разумеется, мы были вооружены. Я запомнил, как нам впервые выдали оружие, и сурового вида капитан озабоченно сказал: «Только что вы получили оружие, а теперь послушайте, что скажу вам я: не спешите хвататься за него. А то может случиться так, что, когда-нибудь, может быть даже защищаясь, вы застрелите на улице разбуянившегося пьяницу, а потом окажется, что это племянник какого-нибудь конгрессмена или генерала. Держите оружие на виду, но только пусть оно остается в кобуре. У меня все.»

Другими словами, нам было приказано «брать на понт». Мы научились и этому. Такова участь любого полицейского.

Я размышлял об этом, представ перед угрюмым сержантом полицейского участка на Чарльз-Стрит. Когда я вошел, он одарил меня таким взглядом, как будто ему не терпелось поскорее проломить мне череп.

— Что вам здесь надо?

— Я пришел, чтобы повидать доктора Ли, — сказал я.

Он усмехнулся.

— Что, маленький китаеза все-таки попался? Какая жалость…

— Я пришел, чтобы повидать его, — повторил я.

— Нельзя.

Он вернулся к разложенным перед ним на столе делам и напустив на себя озабоченный вид, раздраженно зашелестел страницами, давая тем самым понять, что разговор окончен.

— Может быть все-таки будете столь любезны и потрудитесь объяснить?

— Нет, — сказал он. — Столь любезен я не буду.

Я вынул из кармана ручку и записную книжку.

— Тогда позвольте узнать номер вашего значка.

— Вот странный тип. Да кто вы такой? Убирайтесь отсюда. Все равно у вас ничего не выйдет.

— По закону вы по первому требованию обязаны назвать номер своего значка.

— Как вам угодно.

Я взглянул на его рубашку и сделал вид, что записываю номер. Затем я направился к двери.

— Что, уже уходите? — небрежно окликнул он меня.

— Здесь у входа есть телефонная будка.

— Ну и что?

— Подумать только, какая досада. Держу пари, ваша жена целых несколько часов потратила на то, чтобы пришить вам на мундир вот эти шевроны. А на то, чтобы их содрать оттуда уйдет лишь каких-нибудь десять секунд. Всего-навсего. Их спарывают при помощи бритвы: так удобнее и меньше шансов порезать материю.

Он тяжело поднялся из-за своего стола.

— Да что вам вообще здесь нужно?

— Я пришел, чтобы увидеться с доктором Ли.

Теперь сержант смотрел на меня с некоторой опаской. Может быть он и не был до конца уверен в том, что из-за меня его могут понизить в чине, но в то же время он знал, что возможно и такое.

— Вы его адвокат?

— Вы угадали.

— Ну что же вы сразу не сказали? — он вытащил из ящика стола связку ключей. — Идемте. — Он изобразил на лице некое подобие улыбки, но глаза его смотрели зло.

Я проследовал за ним по длинному коридору полицейского участка. За все время он не произнес ни слова, и только пару раз фыркнул. Наконец он бросил мне через плечо:

— Вы уж на меня не обижайтесь. Все-таки, знаете ли, убийство есть убийство.

— Разумеется, — сказал я.

* * *

Камера, в которой держали Арта, оказалась довольно уютной. В ней было чисто и почти не воняло. Вообще-то считается, что тюремные камеры Бостона самые благоустроенные во всей Америке. Иначе никак нельзя: иногда в подобных камерах приходилось коротать время многим довольно знаменитым гражданам. Мэры, государственные служащие и другие люди этого круга. Ведь в самом-то деле, нельзя же ожидать от человека, чтобы он руководил проведением собственной предвыборной кампании за переизбрание на пост, сидя в замызганной камере.

Со стороны это выглядело бы довольно убого.

Арт сидел на койке, глядя на зажатую в пальцах сигарету. По засыпанному сигаретным пеплом каменному полу были разбросаны окурки. Когда мы вступили в коридор, он взглянул в нашу сторону.

— Джон!

— У вас есть десять минут, — объявил сержант.

Я вошел в камеру. Сержант запер за мной дверь, но не ушел, а остался стоять, облокотившись о прутья решетки.

— Благодарю вас, — сказал я. — Вы можете идти.

Пронзительно взглянув в мою сторону, он не спеша направился прочь, звеня на ходу связкой ключей.

Когда мы наконец остались одни, я спросил у Арта:

— Как ты тут? С тобой все в порядке?

— Кажется, да.

Арт был человеком невысокого роста; он был очень аккуратен и всегда придерживался того же безукоризненного стиля и в одежде. Он был родом из Сан-Франциско, где он вырос в большой семье, из которой вышла целая династия врачей и адвокатов. Очевидно, его мать была американкой: он мало чем походил на настоящего китайца. Цвет его кожи скорее оливковый, чем желтый, в разрезе глаз отсутствуют складки эпикантуса, а волосы темно-каштановые. Обычно он бывает очень подвижен, жестикулирует порывисто и энергично, и в этом смысле он напоминает скорее латиноамериканца, чем кого-либо еще.

Теперь он был очень бледен. Когда он поднялся с койки и принялся расхаживать по камере, движения его были резкими и суетливыми.

— Очень хорошо, что ты пришел.

— На всякий случай запомни, что я представитель твоего адвоката. Иначе сюда попасть было никак не возможно. — Я вытащил из кармана записную книжку. — Ты адвокату уже звонил?

— Нет, еще нет.

— Отчего же?

— Не знаю, — он потер ладонью лоб, а потом провел пальцами по векам. — Я не подумал об этом. Все это какой-то абсурд, бессмыслица…

— Кто твой адвокат?

Арт назвал мне имя, и я записал его в свою записную книжку. У Арта был очень хороший адвокат. Смею предположить, он в некоторой степени догадывался, что когда-нибудь ему все же придется воспользоваться его услугами.

— Хорошо, — сказал я. — Я потом сам позвоню ему. А теперь может быть ты расскажешь мне, что случилось?

— Меня арестовали, — сказал Арт. — За убийство.

— Об этом я до некоторой степени догадывался. А зачем ты мне звонил?

— Потому что ты разбираешься в подобных вещах.

— В убийствах? Я ничего не знаю.

— Но ты же учился на юридическом факультете.

— Один год, — сказал я. — И это было ровно десять лет назад. Меня, можно сказать, выпихнули оттуда за неуспеваемость, и я не помню совсем ничего из того, чему нас там учили.

— Джон, — сказал он, — это медицинско-правовая проблема. Здесь все вместе. Мне нужна твоя помощь.

— Тогда тебе лучше рассказать мне обо всем с самого начала.

— Джон, я этого не делал. Я клянусь. Я ее даже пальцем не тронул.

Он продолжал нервно расхаживать по камере, и теперь шаги его сделались быстрее. Схватив Арта за руку, я остановил его.

— Сядь, — велел я ему, — и начни все с самого начала. Очень медленно.

Он замотал головой и, погасив окурок одной сигареты, тут же закурил другую, а потом сказал:

— Они взяли меня у меня же дома, сегодня утром, примерно часов около семи. Привезли меня сюда и начали допрашивать. Сначала они сказали, что это простая формальность, а там черт их знает, что на самом деле имелось в виду. Разозлились они уже потом.

— Сколько их было?

— Двое. Иногда трое.

— Может с тобой обращались грубо? Они били тебя или ослепляли лампами?

— Нет, ничего такого не было.

— Тебя предупредили, что ты имеешь право пригласить адвоката?

— Да. Но это было уже потом. Когда мне объявили о моих конституционных правах. — Тут он грустно улыбнулся — это была его привычная циничная ухмылка. — Понимаешь, вначале допрос был вроде как ради формальности, так что мне и в голову не пришло вспомнить об адвокате. Я ведь не сделал ничего плохого. Со мной здесь возились битый час, прежде чем ее имя было упомянуто вслух.

— Кого «ее»?

— Карен Рэндалл.

— Это что, та самая Карен…

Он согласно кивнул.

— Та самая. Дочь Дж. Д. Рэндалла.

— Бог ты мой.

— Они начали допытываться у меня, что мне известно о ней, и обращалась ли она ко мне когда-либо, как к врачу. Что-то типа того. Я сказал, что да, что она неделю назад приходила ко мне на прием за консультацией. Основная жалоба — аменорея.

— Какой продолжительности?

— Четыре месяца.

— А им ты говорил об этом?

— Нет, об этом меня не спрашивали.

— Это хорошо, — сказал я.

— Им захотелось узнать и другие подробности ее визита, как то: было ли это ее единственной проблемой, как она вела себя при этом. Я им ничего не сказал. Я сказал, что врачебная тайна, касающаяся только врача и пациента. Тогда они переменили тактику: меня стали расспрашивать, где я был вчера вечером. Я сказал, что сначала я сделал вечерний обход в «Линкольне», а после него гулял в парке. Они еще спрашивали, возвращался ли я после этого к себе в кабинет. Я сказал, что нет. Они допытывались, видел ли меня в парке еще кто-нибудь. Я сказал, что не помню, во всяком случае из моих знакомых мне не попалось навстречу никого, это точно.

Арт глубоко затянулся сигаретой. Руки у него дрожали.

— Тогда на меня стали давить. Уверен ли я, что не заходил вчера вечером в свой кабинет? Что конкретно я делал после обхода? Уверен ли я в том, что последний раз я видел Карен на прошлой неделе и с тех пор с ней больше не встречался ни при каких обстоятельствах? Я же никак не мог взять в толк, зачем меня об этом расспрашивают.

— И зачем?

— А за тем, что в четыре часа утра Карен Рэндалл была доставлена матерью в отделение экстренной помощи при «Мем» с сильным кровотечением — считай, заживо обескровленной — в состоянии шока. Я не знаю, какую помощь ей там успели оказать, но так или иначе, она умерла. В полиции уверены, что это из-за того, что вчера вечером я якобы сделал ей аборт.

Я нахмурился. Просто чушь какая-то.

— А почему они так уверены в этом?

— Мне этого не сказали. Не думай, что я не спрашивал. Может быть девчонка бредила и в бреду назвала мое имя, когда ее привезли в «Мем». Не знаю.

Я покачал головой.

— Арт, полицейские как чумы боятся незаконных арестов. Если они, арестовав тебя, не сумеют доказать твою вину, то очень многие из них вылетят с работы. Подумай только, ведь ты уважаемый член нашего профессионального содружества, а не какой-то там подзаборный пьяница без роду и племени и без гроша в кармане. Ты можешь позволить себе обратиться за помощью к по-настоящему хорошему правозащитнику, и им известно и об этом тоже. Они не посмели бы предъявить обвинение, если бы у них не было каких-то очень веских улик против тебя.

Арт раздраженно махнул рукой.

— Может быть у них здесь одни бестолочи работают.

— Это несомненно, но все-таки не до такой же степени.

— Но я все равно не знаю, — сказал он, — не знаю, что у них может быть против меня.

— Ты должен знать.

— А я не знаю, — сказал Арт, опять начиная расхаживать по камере из угла в угол. — И даже не догадываюсь.

Еще какое-то время я смотрел на него, раздумывая над тем, когда будет лучше спросить его о том, не спросить о чем я просто не мог. Он поймал на себе мой взгляд.

— Нет, — сказал он.

— Что «нет»?

— Нет, я этого не делал. И перестань так смотреть на меня. — Он снова сел и забарабанил пальцами по койке. — Господи Иисусе, уж лучше бы мне напиться.

— И думать не смей, — сказал я.

— Ради бога,…

— Потому что ты выпиваешь только в компаниях, — сказал я. — И пьешь очень умеренно.

— Здесь что, вершится суд над моим характером и привычками, или…

— Здесь не вершится никакого суда, — сказал я, — он тебе не нужен.

Он фыркнул в ответ.

— Лучше расскажи мне о том визите Карен, — предложил я.

— Да тут и рассказывать особенно нечего. Она пришла и попросила сделать ей аборт, но я не стал этого делать, потому что она была уже на четвертом месяце беременности. Я объяснил ей, почему не могу этого сделать, что у нее слишком большой срок, и что без лапаротомии это сделать уже не возможно.

— И она согласилась с этим?

— Мне показалось, что да.

— А что ты записал ей в карту?

— Ничего. Я ничего не заводил не нее.

Я тяжело вздохнул.

— А вот это плохо. Что ж ты так?

— А потому что она не собиралась лечиться у меня, она не была моей пациенткой. Я знал, что больше я ее никогда не увижу, и поэтому не стал заводить никаких карт.

— А полиции ты это теперь как собираешься объяснять?

— Послушай, — возразил он мне, — если бы я еще тогда знал, что она собирается упрятать меня за решетку, я возможно очень-очень многое сделал бы по-другому.

Я закурил сигарету и облокотился о стену, ощущая затылком холод ее камней. Вырисовывалась довольно неприглядная ситуация. Все эти мелкие подробности, в ином контексте показавшиеся бы вполне безобидными, теперь могли приобрести огромный вес и значение.

— Кто направил ее к тебе?

— Карен? Думаю, что Питер.

— Питер Рэндалл?

— Да. Он был ее личным врачом.

— А ты что, не спросил об этом у нее?

Обычно Арт был очень осторожен в подобных вещах.

— Нет. Она пришла под конец дня, и к тому времени я уже очень устал. Кроме того, она сразу же перешла к делу; это была очень прямолинейная молодая леди, и по всему было сразу видно, что она не способна на безрассудство. Когда я выслушал ее рассказ, я решил для себя, что Питер, должно быть, направил ее ко мне, чтобы она сама объяснила свою ситуацию, потому что, очевидно, сделать аборт было еще не так поздно.

— А почему ты так решил?

Он пожал плечами.

— Просто решил.

Этот довод показался мне неубедительным. Я был уверен, что он рассказывает мне далеко не все.

— А что, другие члены семьи Рэндаллов когда-либо обращались к тебе?

— Что ты хочешь этим сказать?

— Только то, что уже сказал.

— Не думаю, что данный вопрос здесь уместен, — сказал он.

— А вдруг.

— Уверяю тебя, что нет.

Я вздохнул и продолжал курить. Я знал, что если Арт заупрямится, то переубедить его будет трудно.

— Ну ладно, — наконец сказал я. — Тогда расскажи мне еще об этой девушке.

— А что тебя интересует?

— Ты видел ее прежде?

— Нет.

— Может быть где-нибудь в компании?

— Нет.

— Ты оказывал помощь кому-нибудь из ее друзей?

— Нет.

— Откуда у тебя такая уверенность?

— Черт побери, — воскликнул он. — Я не могу этого знать, но тем не менее я очень сомневаюсь в том, чтобы такое было возможно. Ей было только восемнадцать.

— Ладно, — сказал я. Возможно здесь Арт прав. Я знал, что обычно он делает аборты только замужним женщинам, тем, кому уже к тридцати или перевалило за тридцать. Он часто говорил о том, что не хочет связываться с малолетками, хотя время от времени он брал и их. Работать с взрослыми, замужними женщинами было намного безопаснее, к тому же они держат язык за зубами и трезво смотрят на жизнь. Но мне было известно и то, что за последнее время у него прибавилось молоденьких пациенток, потому что, как он сам говорил, заниматься только замужними женщинами означало бы дискриминацию и ущемление прав незамужних. Он говорил об этом полушутя-полусерьезно.

— А какой она была, когда пришла к тебе в кабинет? — спросил я. — Как бы ты ее описал?

— Она показалась мне довольно приятной девочкой, — сказал Арт. — Красивая, далеко не глупая, ей удавалось очень хорошо держать себя в руках. Очень прямолинейная, как я уже сказал. Она вошла в мой кабинет, села, сложила руки на коленях и начала говорить. Она использовала и медицинские термины, например, «аменорея». Я думаю, что это следствие того, что она выросла в семье врачей.

— Она нервничала?

— Да, — сказал Арт, — но они все волнуются. От этого и диагноз бывает трудно установить.

Дифференциальная диагностика аменореи, и в частности у молодых девушек, должна рассматривать проявление нервозности как одну из основных причин возникновения болезни. Очень часто задержка в наступлении или полное отсутствие менструаций у женщин происходит по психологическим причинам.

— Но четыре месяца?

— Маловероятно. К тому же она начала прибавлять в весе.

— И много?

— Пятнадцать фунтов.

— Само по себе это еще ничего не означает, — сказал я.

— Не означает, — сказал он, — но предполагает.

— Ты ее смотрел?

— Нет. Я, конечно, предложил, но от осмотра она отказалась. Сказала, что пришла на аборт, и когда я снова сказал, что не сделаю этого, она встала и ушла.

— А она ничего не говорила тебе о своих планах на будущее?

— Говорила, — согласился Арт. — Она пожала плечами и сказала: «Наверное, придется рассказать им все как есть и рожать».

— И поэтому ты подумал, что она не станет пытаться сделать аборт в другом месте?

— Точно так. Она показалась мне очень разумной и понятливой девочкой, во всяком случае, она очень внимательно выслушала все мои доводы. Я именно так и поступаю в подобных случаях — стараюсь объяснить женщине, почему ей нельзя делать аборт, и почему она должна примириться с тем, что у нее родится ребенок.

— Очевидно потом она изменила свое решение.

— Очевидно.

— Хотелось бы знать, почему.

Арт усмехнулся.

— Тебе когда-нибудь приходилось встречать ее родителей?

— Нет, — признался я, и тут же, спохватившись, задал встречный вопрос, — а тебе?

Но Арт быстро нашелся. Он понимающе усмехнулся и торжествующе сказал:

— Нет. Никогда. Но зато я очень наслышан.

— И что же ты слышал?

Тут вернулся сержант и начал с лязганьем отпирать дверь.

— Время истекло, — объявил он.

— Еще пять минут, — сказал я.

— Время истекло.

Арт спросил:

— Ты с говорил с Бетти?

— Да, — ответил я. — У нее все в порядке. Я позвоню ей, когда выйду отсюда и скажу, что у тебя все нормально.

— Она будет переживать, — сказал Арт.

— Джудит побудет с ней. Все будет хорошо.

Арт печально улыбнулся.

— Извини, что доставил тебе лишние хлопоты.

— Ничего страшного. — Я взглянул на сержанта, дожидавшегося у открытой двери. — У полиции нет оснований к тому, чтобы задерживать тебя. Тебя должны будут освободить не позже полудня.

Сержант сплюнул на пол.

Мы с Артом пожали друг другу руки.

— Кстати, — вспомнил я, — где сейчас тело?

— Скорее всего в «Мем». Но возможно ее уже увезли в морг при городской больнице.

— Я выясню это, — сказал я. — И ни о чем не беспокойся, — с этими словами я вышел из камеры, и сержант запер за мной дверь. Ведя меня обратно по коридору, он не произнес ни слова, но когда мы с ним оказались в вестибюле, он сказал:

— Капитан хотел вас видеть.

— Хорошо.

— Он хотел бы немного побеседовать с вами.

— Просто проводите меня к нему, — сказал я.

Глава третья

На зеленой двери висела табличка «Следователь по делам об убийствах», под которой был приколот листок визитки с отпечатанным на нем именем — «Капитан Петерсон». Капитан оказался немногословным человеком плотного телосложения, его седеющие волосы были коротко острижены. Он вышел из-за стола, чтобы поприветствовать меня, и я заметил, что он хромал на правую ногу. Капитан даже не пытался скрыть этот свой недостаток; напротив, он скорее всячески подчеркивал его, загребая по полу мыском поврежденной ноги. Полицейский, как и солдаты, имеют обыкновение гордиться своими физическими недостатками. Зато всем сразу становится ясно, что Петерсон получил это увечье отнюдь не в автокатастрофе.

Про себя я подумал, что это, скорее всего, результат пулевого ранения — ранения ножом в икру встречаются гораздо реже — но тут он протянул мне руку и представился:

— Я капитан Петерсон.

— Джон Берри.

Он от души пожал мне руку, но взгляд его оставался холодным и вопрошающим. Петерсон указал мне рукой на кресло, приглашая садиться.

— Сержант сказал мне, что видит вас впервые, и я подумал, что мне следовало бы познакомиться с вами. Мы знакомы с большинством бостонских адвокатов по уголовным делам.

— Имеются в виду адвокаты, выступающие в суде?

— Ну да, — просто сказал он. — Они самые. — Капитан выжидающе разглядывал меня.

Я промолчал. Когда стало ясно, что молчание несколько затягивается, Петерсон, спросил:

— А какую фирму представляете вы?

— Фирму?

— Да.

— А я не адвокат, — сказал я, — и не знаю, что укрепило вас в уверенности, будто бы им являюсь.

Он сделал вид, что очень удивлен.

— А разве вы сами не представились так сержанту?

— Я?

— Вы. Вы сказали ему, что вы адвокат.

— Я ему это сказал?

— Да, — сказал Петерсон, положив обе руки ладонями вниз на стол перед собой.

— Кто вам мог сказать такое?

— Он сам.

— Он что-то путает.

Петерсон откинулся на спинку кресла и примирительно улыбнулся мне, словно хотел этим сказать «давайте не будем ссориться из-за ерунды».

— Если бы мы знали, что вы не адвокат, вам ни за что не разрешили бы свидание с Ли.

— Возможно. Но с другой стороны, у меня никто не спросил даже имени, а уж тем более не интересовался родом моих занятий. Я даже не был зарегистрирован в книге для посетителей.

— Должно быть сержант просто растерялся.

— Впрочем, — сказал я, — меня это не удивляет.

Петерсон безучастно улыбнулся. Мне был знаком подобный тип людей: это удачливый полицейский, который знает, на что следует обратить внимание, а что лучше пропустить мимо ушей. Очень вежливый и обходительный полицейский, коим он останется до поры до времени, пока преимущество не окажется на его стороне.

— Итак? — наконец изрек он.

— Я коллега доктора Ли.

— Врач? — если он и был удивлен, то сумел не обнаружить этого.

— Да.

— И, конечно, вы, врачи, всегда держитесь вместе, — сказал Петерсон, все еще продолжая улыбаться. Должно быть за последние две минуты ему пришлось улыбаться больше, чем за последнюю пару лет.

— Не совсем, — сказал я.

Натянутая улыбка начала понемногу меркнуть, возможно причиной тому стало оказавшееся непомерным непривычное напряжение мускулатуры.

— Если вы врач, — сказал Петерсон, — то я очень советовал бы вам держаться как можно подальше от Ли. Огласка может очень повредить вашей практике.

— Какая огласка.

— Публичное оглашение вашего имени на суде.

— А что, будет суд?

— Да, — сказал Петерсон. — И публичная огласка может самым губительным образом сказаться на вашей практике.

— Я не практикующий врач, — возразил я.

— Вы что, занимаетесь какими-либо исследованиями?

— Нет, — сказал я. — Я патологоанатом.

Это мое заявление, казалось, заставило капитана отреагировать. Он подался было вперед, но потом, словно спохватившись, снова откинулся на спинку кресла.

— Патологоанатом, значит, — повторил он.

— Точно так. Я работаю при больницах, делаю вскрытия и занимаюсь тому подобными вещами.

Какое-то время Петерсон сидел молча. Хмурясь, он почесывал тыльную сторону ладони, устремив взгляд на крышку стола перед собой. Наконец он сказал:

— Я не знаю, что вы пытаетесь тут доказать, доктор. Но в ваших услугах мы не нуждаемся, а Ли зашел уже слишком далеко, чтобы…

— А вот это нужно еще доказать.

Петерсон покачал головой.

— Да вы и сами все прекрасно знаете.

— Не у верен, что это так.

— В таком случае, — сказал Петерсон, — известно ли вам, какую сумму может подать иск врач в случае ареста, если впоследствии его выпускают за недоказанностью улик?

— Миллион долларов, — ответил я.

— Ну, скажем так, пятьсот тысяч. Но не велика разница. Суть-то от этого не меняется.

— И вы считаете, что правда на вашей стороне.

— У нас есть для этого основания, — Петерсон снова улыбнулся. — Ну разумеется, доктор Ли может назвать вас в качестве свидетеля. Это нам известно. И вы сможете наговорить с три короба хороших и высоких слов о нем, пытаясь сбить с толку суд, поразить их своими вескими, как вам кажется, научными обоснованиями. Но вам не удастся пройти мимо основного факта. Это у вас просто не выйдет.

— И что же это за факт такой?

— Сегодня утром в больнице «Бостон Мемориэл Хоспитл» умерла истекающая кровью после подпольного аборта девочка. И это неопровержимый, вопиющий факт.

— И вы настаиваете на том, что этот аборт дело рук доктора Ли?

— Это подтверждается кое-какими уликами, — учтиво проговорил Петерсон.

— Тогда лучше бы им оказаться по-настоящему стоящими, — сказал я, — потому что доктор Ли является опытным и уважаемым…

— Послушайте, — перебил меня Петерсон, впервые за все время проявляя признаки нетерпения, — что вы там себе думаете? Вы что, считаете, что та девочка была дешевой потаскушкой? Уверяю вас, что это была прекрасная девочка, замечательная девочка из очень приличной семьи. И вот эта совсем еще юная и очень красивая девочка попала в руки к живодеру. Но она, разумеется, не стала обращаться к какой-нибудь повитухе из Роксбури или норт-эндскому шарлатану. У нее было достаточно благоразумия и денег, чтобы не делать этого.

— Но с чего вы взяли, что это во всем виноват доктор Ли?

— Боюсь, что вас это не касается.

На это я только пожал плечами.

— Адвокат доктора Ли наверняка спросит вас о том же, и его это будет касаться самым непосредственным образом. А если вам нечего сказать…

— Нам есть, что сказать.

Я ждал. Можно сказать, что мне уже просто хотелось убедиться в том, как далеко заведут Петерсона его такт и обходительность. Он не должен мне больше ничего рассказывать; он не должен давать мне ни единого намека. Если же он скажет еще что-нибудь, то это будет большой ошибкой с его стороны.

И Петерсон сказал:

— У нас есть свидетель, который слышал, как пострадавшая упоминала доктора Ли.

— Девочка поступила в больницу в состоянии шока, она бредила и была в предкоматозном состоянии. Вряд ли то, что она могла наговорить тогда может быть сочтено достаточно вескими доказательствами.

— Когда она говорила об этом, она еще не была в состоянии шока. Она сказала об этом намного раньше.

— Кому же?

— Собственной матери, — объявил Петерсон, и лицо его расплылось в самодовольной ухмылке. — Она сказала матери о том, что это сделал Ли. Тогда они еще только собирались отправиться в больницу. И ее мать покажет под присягой, что это было именно так.

Глава четвертая

Я постарался перенять стиль действий Петерсона, и теперь сидел, напустив на себя безучастный вид. К счастью, за плечами у меня имелся уже значительный опыт по части применения этого же приема в медицине; проработав какое-то время врачом, вы уже не станете удивляться, если пациент рассказывает вам, например, что он по десять раз за ночь занимается любовью, или видит себя во сне убивающим собственных детей, или же ежедневно выпивает целый галлон водки. Это часть имиджа врача: пусть все считают, что удивить его не возможно ничем.

— Понимаю, — сказал я.

Петерсон кивнул.

— Это заслуживающий доверия свидетель, — добавил он. — Зрелая женщина, решительная, но осторожная в суждениях. И, кстати, весьма привлекательная. Она произведет отличное впечатление на присяжных.

— Возможно.

— И теперь когда, я был с вами предельно откровенен, — сказал Петерсон, — может быть вы расскажете мне, чем вызван ваш столь необычный интерес к доктору Ли.

— Я не усматриваю в этом ничего необычного. Он мой друг.

— Он позвонил вам даже прежде, чем своему адвокату.

— По закону ему положено два телефонных звонка.

— Вы правы, — согласился Петерсон, — но в подавляющем большинстве случаев люди используют их на то, чтобы позвонить адвокату и жене.

— А он хотел поговорить со мной.

— Да, — сказал Петерсон. — Но вопрос в том, почему?

— Потому что я одно время изучал юриспруденцию, — ответил я, — а так же в связи с моим врачебным опытом.

— У вас есть диплом юриста?

— Нет, — признался я.

Петерсон водил ладонью по краю стола.

— Я, видно, чего-то тут не понимаю.

— Я не уверен, — сказал я, — что в данный момент это настолько важно.

— А может быть вы тоже могли оказаться до некоторой степени замешанным в этом деле?

— Все может быть, — сказал я.

— Означает ли это признание?

— Это означает только то, что все может быть.

Еще какое-то мгновение он оценивающе разглядывал меня.

— А вы, доктор Берри, очень несговорчивы, как я погляжу.

— Я скептик.

— Но если вы так скептически относитесь ко всему, то откуда у вас уверенность, что доктор Ли этого не делал?

— Боюсь, адвоката защиты из меня не выйдет.

— Знаете, — сказал Петерсон, — от ошибки никто не застрахован. Даже врач.

* * *

Когда я вышел на улицу, оказываясь под уныло моросящим октябрьским дождиком, то первым делом подумал о том, что, решив бросить курить, я выбрал для этого крайне неподходящее время. Петерсон действовал мне на нервы, и теперь я чувствовал себя вконец расстроенным. Я успел выкурить целых две сигареты по дороге к магазинчику, где я собирался купить новую пачку. Я ожидал увидеть перед собой твердолобого и до необычайности тупого полицейского. Но Петерсон не оправдал моих ожиданий. Если все рассказанное им было правдой, то, выходило, что полиция и впрямь располагала достаточно вескими доказательствами. Возможно, при некоторых обстоятельствах они могли и не сработать, но тем не менее значимость улик позволяла ему не опасаться того, что из-за случайно допущенного просчета ему придется вылететь с работы.

Петерсон оказался в довольно затруднительном положении. С одной стороны, содержать доктора Ли под арестом было не безопасно; но с другой стороны, при должной серьезности улик, было столь же не безопасно оставлять его на свободе. Сложившаяся ситуация требовала от Петерсона принятия решения, и он сделал свой выбор. Теперь он будет упорно отстаивать свою точку зрения так долго, насколько это будет возможно. Тем более, что на крайний случай у него и отговорка имеется: если дела пойдут уж совсем плохо, что он сможет свалить всю вину на миссиз Рэндалл. Он действовал по той же схеме, что в среде хирургов и молодых стажеров известна более под сокращением ДСР: делал свою работу. Это означает, что врач действует, руководствуясь очевидными симптомами, не задумываясь о том, прав он в данном случае или нет; его оправдывает то, что он поступал, как в тот момент требовали от него обстоятельства.[3] В этом смысле позиции Петерсона оставались надежными. Он ничем не рисковал: если Арта осудят, Петерсон будет избавлен от выслушивания выговоров и нотаций. Но если Арт даже будет и оправдан, то Петерсон здесь снова вроде как ни при чем. Потому что он просто делал свою работу.

Войдя в магазин, я купил сразу две пачки сигарет и сделал несколько телефонных звонков из установленного тут же телефона-автомата. Сначала я позвонил в лабораторию и предупредил, что до конца дня меня не будет. Затем я позвонил Джудит и попросил ее пойти домой к Артуру и оставаться там вместе с Бетти. Она спросила, видел ли я самого Арта, и я сказал, что да, видел. Потом она спросила, все ли с ним в порядке, и я ответил, что все в полном порядке, и что его должны будут скоро отпустить.

Вообще-то я не имею привычки что-либо утаивать от жены. Ну, может быть, за исключением, может быть, пары совсем незначительных, я бы сказал, мелочей. Как, например, рассказ о выходках Камерона Джексона на конференции Американского хирургического общества, что проводилась несколько лет тому назад. Я знал, что она наверняка станет очень переживать за жену Камерона. Тем более, я видел, как была расстроена Джудит, когда они развелись по весне. Этот развод был известен в местных кругах как МР — медицинский развод — и не имел ничего общего с прочими условностями. Просто Камерон, преуспевающий ортопед, полностью посвятивший всего себя медицине, с некоторых пор начал реже обедать дома, проводя все время в больнице. Но его жена так и не смогла смириться с этим. Вначале она выражала свое недовольство и возмущение по поводу ортопедии, а затем объектом для гнева стал сам Камерон. Теперь она осталась с двумя детьми, получая триста долларов в неделю, но только счастливее от этого она все равно не стала. Она жить не может без Камерона, но только ей нужен только он один — без медицины.

Камерон тоже не в восторге от случившегося. Я случайно встретил его на прошлой неделе, и в разговоре он прозрачно намекнул, что вроде собирается жениться на какой-то медсестре, с которой встречается последнее время. Конечно, он знает, что пойдут всякие там разговоры, но самое большое впечатление на меня произвел сам ход его рассуждений: «Но по крайней мере, эта-то хоть поймет…»

Я часто думаю о Камероне Джексоне, равно как еще о доброй дюжине своих знакомых, очень на него похожих. Обычно я вспоминаю о нем поздно вечером, когда мне приходится задерживаться в лаборатории или когда я бываю настолько занят, что, засидевшись за работой, забываю позвонить домой и предупредить, что приду позже, чем обычно.

Как-то раз мы с Артом Ли разговорились об этом, и последнее слово, разумеется, осталось за ним.

— Теперь я, кажется, начинаю понимать, — сказал он в присущей только ему циничной манере, — почему священники никогда не женятся.

Брак самого Арта был на редкость прочным союзом. Мне кажется все это потому, что Арт китаец, хотя, разумеется, само по себе это не может служить достаточным объяснением. Арт и Бетти были слишком высокообразованными людьми, чтобы слепо следовать традициям, но в то же время, полагаю, и полностью отрешиться от них было далеко не просто. Арта постоянно мучают угрызения совести, что он посвящает семье недостаточно времени, и чтобы как-то исправить это положение, он буквально заваливает своих троих детей подарками, чем уже избаловал их до невозможности. Арт без ума от них, о своих детях он может говорить бесконечно, и обычно в таких случаях остановить его бывает очень трудно. Его отношение к жене представляется мне более сложным и неоднозначным. Иногда он словно ожидает, что она станет увиваться вокруг него, словно преданная собачонка, и временами кажется, что подобная роль ее тоже как будто вполне устраивает. В другое время она может быть более независимой.

Бетти Ли можно поистине назвать самой красивой женщиной из тех, что мне когда-либо приходилось встречать. У нее тихий голос, она грациозна и стройна; рядом с ней Джудит кажется особой шумливой и даже несколько мужеподобной.

Мы с Джудит поженились восемь лет назад. Мы познакомились, когда я учился на медицинском факультете, а она заканчивала учебу в колледже Смитта. Детство Джудит прошло в Вермонте, в семье фермера, и, как впрочем, это принято среди красивых девушек, она очень практичная.

Я сказал ей.

— Побудь с Бетти.

— Хорошо.

— Успокой ее.

— Ладно.

— И гони подальше репортеров.

— А что, могут быть и репортеры?

— Я не знаю. Но если что, гони их в шею.

Она сказала, что сделает все, как я сказал и положила трубку.

После этого я позвонил Джорджу Брэдфорду, адвокату Арта. Брэдфорд был опытным адвокатом, обладавшим надежными связями; он был главным из компаньонов в адвокатской фирме «Брэдфорд, Стоун и Уитлоу». Когда я позвонил, его не оказалось на месте, и тогда я оставил для него сообщение.

Наконец я позвонил еще и Льюису Карру, профессору-консультанту, работавшему при больнице «Бостон Мемориэл». Некоторое время ушло на то, пока коммутатор соединил меня с ним, и как всегда он ответил на звонок очень живо.

— Карр слушает.

— Лью, это Джон Берри.

— Привет, Джон. Что у тебя?

Карр был в своем репертуаре. Большинство врачей, когда им приходится разговаривать по телефону с другими врачами, придерживаются своего рода неписанного правила: сначала они спрашивают, как у вас дела, потом интересуются обстановкой на работе, а после, как поживает ваша семья. Но Карр давно нарушил это правило, как, впрочем, он не признает и других условностей.

Я сказал:

— Я звоню тебе насчет Карен Рэндалл.

— А что тебя интересует? — судя по голосу, он насторожился. Очевидно, в «Мем» это считалось запретной темой.

— Все что, ты можешь мне рассказать. Все, что тебе, может быть, пришлось услышать.

— Послушай, Джон, — сказал он, — ее отец считается очень влиятельным человеком в этой больнице. Даже если я что-то слышал, то это никого не касается. А кому это понадобилось знать?

— Мне.

— Лично тебе?

— Да, мне лично.

— Но зачем?

— Потому что Артур Ли мой друг.

— А его что, уже взяли? Я что-то слышал об этом, но, признаться, не поверил. Мне казалось, что у Ли хватит ума…

— Лью, что случилось прошлой ночью?

Карр вздохнул.

— О боже, это черт знает что. Очень мерзкое дело.

— Что ты имеешь в виду?

— Я не могу говорить об этом сейчас, — ответил Карр. — Приходи ко мне, вот тогда и поговорим.

— Хорошо, — сказал я. — А где сейчас тело? Оно у вас?

— Нет, уже увезли в городскую.

— Вскрытие уже было?

— Понятия не имею.

— Окей, — сказал я. — Я скоро заскочу к тебе. А на карту ее никак нельзя взглянуть?

— Вряд ли, — ответил Карр. — Она у старика.

— И что, выудить ее нельзя никак?

— Никак, — подтвердил он.

— Ну ладно, — сказал я. — Я позднее заеду к тебе.

Я положил трубку на рычаг, а потом опустил в щель еще один десятицентовик и набрал номер телефона морга при городской больнице. Секретарь подтвердила, что тело к ним уже поступило. У секретарши, Элис, было не все в порядке со щитовидкой, и голос ее звучал так, как если бы она проглотила контрабас.

— Вскрытие уже было? — поинтересовался я.

— Еще не начинали, только собираются.

— А они не могут немного подождать? Я скоро приеду.

— Не думаю, что вас станут ждать, — словно из бочки громогласно ухнула Элис. — У нас здесь уже топчется какой-то нетерпеливый красавец из «Мемориэл».

Она посоветовала мне поторопиться. Я сказал, что скоро буду.

Глава пятая

У нас в Бостоне бытует широко распространенное мнение, будто бы медицинское обслуживание в нашем городе поставлено на самом высочайшем мировом уровне. И сами горожане настолько уверены в этом, что практически всеми это утверждение воспринимается как неоспоримый факт.

Но вот по вопросу о том, какую из бостонских больниц следует считать самой лучшей изо всех неизменно разгораются жаркие и страстные споры. Претендентов на это звание трое: «Дженерал», «Брайхам» и «Мемориэл». Сторонники «Мемориэл», отстаивая свою правоту, станут доказывать вам, что «Дженерал» слишком велик, а «Брайхам», наоборот, слишком мал; к тому же по их утверждениям выходит, что «Дженерал» слишком уж клинический центр, а «Брайхам» чересчур научный; что в «Дженерал» принебрегают хирургией, отдавая предпочтение лекарствам, а в «Брайхаме» наоборот. И наконец вам многозначительно скажут, что уровень подготовки персонала в «Дженерал» и в «Брайхаме» намного ниже и не идет ни в какое сравнение со знаниями и умениями, которыми обладают сотрудники «Мемориэл».

Но в любом из спорных списков «Городская больница Бостона» занимала место, близкое к концу. Теперь я ехал в сторону именно этой больницы, минуя по пути Деловой Центр, являющийся по сути показательным примером тому, что политики любят называть Новым Бостоном. Это широко раскинувшийся огромный комплекс из небоскребов, отелей, магазинов и площадей со множеством фонтанов, бестолково занимающих довольно большое пространство, придавая району современный вид. Отсюда рукой подать до другой городской достопримечательности — района красных фонарей, который хоть отнюдь не блещет ни современностью, ни новизной, но подобно Деловому Центру, тоже по-своему функционален.

Район красных фонарей находится на окраине негритянских трущоб Роксбури. Городская больница имеет примерно такое же расположение. Я ехал по неровной дороге, подскакивая на кочках и то и дело попадая в рытвины, и думал о том, что вотчина Рэндалла, где он был полновластным хозяином, осталась далеко позади.

То что, врачи из династии Рэндаллов практиковали в самом «Мемориэл» было вполне закономерно. В Бостоне семья Рэндаллов считалась потомками старинного рода, и это означало, что они могли претендовать на то, что предки их прибыли сюда если уж не на самом «Мейфлауэр», то по крайней мере на последовавшем сразу же за ним «Пилигриме», внеся тем самым свой вклад в генофонд нации. На протяжении нескольких столетий выходцы из этой семьи становились врачами: Вильсон Рэндалл умер в 1776 году на Банкер-Хилл.

Позднее из этой династии вышли многие выдающиеся врачи. На заре нашего столетия знаменитый хирург Джошуа Рэндалл проводил операции на мозге, внеся непереоценимый вклад в развитие нейрохирургии в Америке. Это был суровый, не терпящий возражений человек; в связи с этим бытует даже довольно известная в медицинских кругах история, якобы имевшая место на самом деле, за достоверность которой, впрочем, никто не ручается.

Джошуа Рэндалл, как и многие хирурги того времени, придерживался того правила, что молодым врачам, работавшим под его началом, жениться непозволительно. И вот случилось так, что один из докторов решился нарушить этот запрет и тайком женился; но тайное все же стало явным, и в один прекрасный день, несколько месяцев спустя, Рэндалл, узнав об этом, собрал всех своих стажеров, выстроил их в одну шеренгу и сказал:

— Доктор Джоунз, попрошу вас сделать один шаг вперед.

И когда провинившийся врач, дрожа от страха, встал перед ним, Рэндалл продолжал:

— Насколько я понимаю, вы женились, — этим самым он как будто вынес приговор, диагностировав неизлечимую болезнь.

— Да, сэр.

— В таком случае может бы вы имеете сказать нам что-нибудь в свое оправдание, прежде, чем я выгоню вас отсюда.

Молодой врач задумался ненадолго, а потом сказал:

— Да, сэр. Я обещаю, что этого больше никогда не повторится.

Говорят, что Рэндалла так умилил этот ответ, что в конце концов он сменил гнев на милость и позволил врачу работать с ним дальше.

На смену Джошуа Рэндаллу пришел Уинтроп Рэндалл. Дж. Д. Рэндалл, отец Карен, был кардиохирургом, специализировавшимся на пересадках клапанов. Я не был лично знаком с ним, но прежде мне довелось довелось один или два раза увидеть его — почтенного вида седой человек, показавшийся мне суровым и властным. Он был грозой молодых хирургов, старавшихся пройти стажировку именно под его руководством, но в то же время страстно его ненавидевших.

Его брат, Питер, был врачом-терапевтом, имевшим собственную приемную близ «Коммонз». Он был исключительно светским человеком, и лечиться у него считалось престижным. Наверное как врач он был тоже достаточно опытен, хотя у меня не было возможности лично судить об этом.

У Дж. Д. был еще и сын, брат Карен, который учился в Гарварде на медицинском факультете. Примерно с год тому назад ходили слухи, будто бы парня собираются исключить оттуда за неуспеваемость, но, видимо, все обошлось.

В другое время и в другом городе, это могло бы показаться странным: разве обязательно молодому человеку, пусть даже из семьи с такими богатыми медицинскими традициями, посвящать свою жизнь тому же? Где угодно, но только не в Бостоне: в Бостоне же состоятельные, всеми почитаемые династии издавна признавали только две профессии, которые, на их взгляд, могли заслуживать внимания. Одной из них считалась медицина, а другой юриспруденция; исключения допускались только в пользу академической науки, что тоже было вполне почетно, особенно если при этом удавалось стать профессором в Гарварде.

Но в семье Рэндаллов не было ни ученых, ни юристов. Это была династия врачей, в которой так уж было заведено, что всякий из Рэндаллов должен всеми правдами и неправдами закончить медицинский факультет и пополнить ряды штатных врачей,[4] живущих при «Мем». И на медицинском факультете, и в «Мем», было время, даже закрывали глаза на плохие оценки, когда это касалось кого-нибудь из Рэндаллов, ведь за все эти годы семья более, чем многократно оправдала кредит доверия. Носящий фамилию Рэндалл и посвятивший себя медицине был обречен на успех.

Ну вот, пожалуй, как будто и все, что я знал об этой семье, помимо того, что это была очень состоятельная семья, принадлежащая к епископальной церкви, всеми уважаемая и имеющая вес и влияние обществе.

Теперь мне предстояло выяснить больше.

* * *

За три квартала до больницы я проехал через Фронтовую Полосу на углу двух авеню: Массачусеттс и Колумбус. Вечерами здесь яблоку негде упасть; как раз тут и собираются проститутки, сводники, наркоманы и торговцы наркотиками. Название свое это место получило оттого, что врачам из городской больницы приходится так часто сталкиваться с тем, что больные с ножевыми и огнестрельными ранами поступают именно отсюда, что они уже давно считают его зоной локализованных военных действий.[5]

Городская больница «Бостон Сити» представляет собой обширный комплекс зданий, занявший под себя целых три городских квартала. Эта больница рассчитана на более чем 1.350 коек, места на которых занимают по большей части алкоголики и беспризорные бродяги. В кругах бостонского медицинского эстеблишмента больница «Сити» из-за подобного контингента именуется не иначе как «Бостон Шитти»[6]. Но тем не менее считается, что эта больница как нельзя лучше подходит для прохождения практики стажерами, потому что в ней можно получить реальное представление о многих заболеваниях, с которыми никогда не приходятся сталкиваться врачам в престижных больницах. Наглядный пример тому — цинга. В нашей современной Америке случаи заболевания цингой единичны. Для достижения подобного эффекта необходимо хроническое недоедание и полное воздержание от употребление в пищу овощей и фруктов в течение по крайней мере пяти месяцев. Случаи цинги настолько редки, что в большинстве больниц в среднем бывает по одному случаю раз в три года; зато в «Бостон Сити» их число ежегодно доходит до полудюжины, обычно подобные пациенты поступают весной, в «сезон цинги».

Другие примеры: запущенные формы туберкулеза, третичный сифилис, раны огнестрельные и ножевые, последствия несчастных случаев, попыток самоубийства и неудач в личных делах. Короче, вне зависимости от того, что еще может быть причислено к данной категории пороков, через «Сити» их проходит намного больше, и в гораздо более запущенной форме, чем через любую другую больницу Бостона.[7]

* * *

Внутреннее убранство городской больницы напоминает скорее лабиринт, возведенный сумасшедшим. Бесконечные коридоры и переходы, в том числе и проложенные под землей, соединяют добрую дюжину отдельно выстроенных зданий больницы. На каждом углу вывешены большие зеленые таблички, указывающие направление, но и от них мало проку; даже несмотря на подобные меры здесь царит безнадежная путаница.

Я пробирался по лабиринтам коридоров и зданий, и меня одолевали воспоминания о тех временах, когда мне самому приходилось проходить стажировку при этой больнице. Вспоминалось все, вплоть до мельчайших подробностей. Мыло: необычное, дешевое мыло со специфическим запахом, оно было везде. У каждой раковины висели бумажные мешки: один для бумажных полотенец, а другой для использованных резиновых перчаток. Больница экономила на перчатках, собирая уже использованные, отмывая и снова пуская их в оборот. Маленькие пластиковые карточки с именем, имевшие по краям черную, синюю или красную окантовку — это зависело уже от занимаемой должности. Я проработал в этой больнице год, за время которого мне пришлось сделать несколько судебных вскрытий.

* * *

В медицинской практике есть всего четыре случая, подпадающие под юрисдикцию коронера, следователя ведущего дела о насильственной или скоропостижной смерти, когда, в соответствии с законом, вскрытие должно проводиться в обязательном порядке. И даже каждый стажер-патологоанатом может наизусть процитировать этот список:

Если смерть пациента наступает в результате насильственных действий или при невыясненных обстоятельствах.

Если смерть наступает по дороге в больницу.

Если пациент умирает в течении суток после поступления.

Если пациент умирает вне стен больницы, в то время, когда он не находился под наблюдением у врача.

В любом из перечисленных случаев вскрытие проводится в «Сити». Как и во многих других городах, у бостонской полиции нет своего отдельного морга. Второй этаж Корпуса Мэллори, в котором и распологается патологоанатомическое отделение больницы, отдан под кабинеты для проведения судебно-медицинских экспертиз. Вскрытия в большинстве случаев проводятся стажерами-первогодками из больницы, где скончался пациент. Для молодых врачей-стажеров, остающихся пока что новичками в этом деле и вынужденных всякий раз бороться с волнением, вскрытие в интересах следствие может оказаться задачей не из легких.

К примеру, вам никогда раньше не приходилось сталкиваться со случаями отравления или поражения током, и поэтому вы очень беспокоитесь, как бы не пропустить что-нибудь очень важное. Рекомендации по выходу их подобного затруднения передаются из уст в уста, от стажера к стажеру: прежде всего необходимо тщательно осмотреть и измерить труп, а потом, уже по ходу вскрытия, делать как можно больше снимков и записей, и «оставлять все», в том смысле, чтобы сохранить образцы тканей всех жизненно важных органов на тот случай, если судом будет вынесено решение о повторном разборе результатов вскрытия. Сохранение всех образцов, несомненно, представляется делом довольно хлопотным и дорогим. На это приходится расходовать больше консервантов, выделять дополнительную лабораторную посуду, и для хранения всего этого понадобится больше места в холодильных камерах. Но если только вскрытие проводится по делу, по которому ведет следствие полиция, то данному правилу следуют безоговорочно.

И все же, даже при неукоснительном соблюдении всех предосторожностей, вы не сможете полностью избавиться от волнений. При проведении вскрытия вам не будет давать покоя страх, леденящая душу чудовищная мысль, что вдруг прокурор или защита потребуют от вас представить им еще какие-либо сведения, какое-нибудь решающее, принципиально важное для суда доказательство, будь оно позитивным или негативным, а вы будете не в состоянии удовлетворить этот запрос, потому что в свое время не сумели просчитать все варианты, равно как вникнуть во все тонкости и предугадать решительно все возможности.

* * *

По какой-то всеми давно позабытой причине у самых дверей при входе в Мэллори были установлены две небольшие каменные скульптуры сфинксов. Каждый раз, когда я смотрю на них, у меня в душе неизменно возникает тревожное чувство; эти каменные сфинксы в здании патологоанатомического отделения как будто напоминают о древних чертогах, где древние египтяне проводили ритуал бальзамирования.

Я поднялся на второй этаж, собираясь переговорить с Элис. Она была явно не в настроении; вскрытие еще не начинали из-за какой-то задержки; и вообще в последнее время все идет через пень-колоду; и знаю ли я о том, что зимой снова ожидается эпидемия гриппа?

Я сказал, что знаю, и получил наконец возможность задать свой вопрос:

— А кто проводит вскрытие Карен Рэндалл?

Элис неодобрительно нахмурилась.

— Да приехал сюда один такой из «Мем». Какой-то Хендрикс, что ли…

Я был удивлен. Я ожидал, что по такому случаю на вскрытие прибудет кто-нибудь посолиднее.

— Он уже там? — спросил я, кивнув в сторону дальнего конца коридора.

— Угу, — утвердительно промычала Элис.

Я зашагал по коридору в сторону двустворчатых дверей, открывающихся в любую сторону, проходя мимо находившихся справа холодильных камер, где хранились тела, и мимо аккуратно выведенного на стене трафарета «ПОСТОРОННИМ ВХОД ЗАПРЕЩЕН». Двери были деревянными, глухими, без стеклянных окошек, и их створки были помечены двумя табличками — «ВХОД» и «ВЫХОД». Толкнув дверь, я вошел в секционный зал, то помещение, где проводились вскрытия. В дальнем углу его о разговаривали о чем-то двое мужчин.

Секционный зал представлял собой большую комнату, стены которой были выкрашены унылой краской — казенный зеленый цвет. Низкий потолок, цементный пол, проходящие под самым потолком трубы выставлены на всеобщее обозрение; тратиться на оборудование интерьеров здесь было не принято. В строгий ряд были выстроены пять столов из нержавеющей стали, каждый был длиной в шесть футов. Они имели слегка наклонную поверхность, край которой с боков был загнут кверху. На стальную поверхность стола непрерывно подавалась проточная вода, стекавшая затем по сточной трубе у нижнего его конца. Вода текла по столу на протяжении всего вскрытия, чтобы вместе с ней смывалась бы кровь и маленькие кусочки органической ткани. Так же непрерывно работал огромный, около трех футов в диаметре, вентилятор вытяжки, встроенной в одно из окон с матовыми стеклами. Вместе с этим небольшое устройство подавало сюда нечто напоминающее освежитель воздуха, придавая последнему фальшивый запах хвои.

Рядом с входной дверью находилась комната, где патологоанатомы могли переодеться из своей повседневной одежды в зеленую хирургическую робу и фартук. У этой же стены находились четыре раковины, над самой дальней из которой висела табличка «ТОЛЬКО ДЛЯ МЫТЬЯ РУК». Остальные раковины использовались для мытья инструментов и промывки взятых на исследование органов. Вдоль одной из стен стояли самые обычные шкафы, в которых хранились перчатки, сосуды для образцов тканей, консерванты, реактивы и фотоаппарат. Обычно перед тем, как вынуть какой-нибудь из имеющих отклонение от нормы органов, их фотографировали на месте.

Когда я вошел в помещение, те двое обернулись в мою сторону. Как раз перед моим появлением здесь они обсуждали какой-то случай, на дальнем столе перед ними лежал труп. Я узнал одного из них, это был стажер по имени Гаффен. Наше с ним знакомство носило скорее шапочный характер. Я знал, что он очень умен и довольно заносчив. С его собеседником я не был знаком вовсе; поэтому я предположил, что это скорее всего и есть Хендрикс.

— Привет, Джон, — сказал Гаффен. — Ты как здесь оказался?

— Вскрытие по Карен Рэндалл.

— Они начнут буквально через минуту. Переоденешься?

— Нет, спасибо, — отказался я. — Я просто посмотрю.

Вообще-то я не имел бы ничего против переодевания, но тогда мне это показалось неуместным. Единственный способ сохранить свой статус стороннего наблюдателя, это остаться в своей обычной одежде. Мне меньше всего хотелось, чтобы сложилось мнение, будто бы я активно участвовал в проведении этого вскрытия и, возможно, каким-то образом оказал влияние на сделанные в ходе него выводы и заключения.

Обращаясь к Хендриксу, я сказал:

— По-моему, раньше мы с вами не встречались. Я Джон Берри.

— Джек Хендрикс, — он улыбнулся но руки не подал. Он все еще был в резиновых перчатках, которыми он до этого прикасался к трупу.

— А я вот тут как раз знакомил Хендрикса с кое-какими выводами, — сказал Гаффен, кивая на труп. Он сделал шаг в сторону, чтобы мне тоже было видно. Это была молодая негритянка. Она, должно быть, была при жизни довольно привлекательной девушкой. Пока в груди и животе у нее кто-то не прострелил три круглые дырки.

— А то ведь Хендрикс все это время проводил в «Мем», — сказал Гаффен. — И сталкиваться с подобного рода вещами ему почти не приходилось. Например, мы только что обсуждали, откуда могли появиться вот эти отметины.

Гаффен указал на небольшие надрывы плоти. Более всего их было заметно на руках и ногах.

Хендрикс сказал:

— Я бы сказал, что это следы от колючей проволоки.

Гаффен грустно усмехнулся.

— Колючей проволоки, — повторил он.

Я промолчал. Сам я знал, что может оставлять на теле такие следы, равно как и то, что у человека, сталкивающегося с подобным случаем впервые, нет практически никаких шансов на то, чтобы это угадать.

— Когда ее привезли? — спросил я.

Гаффен взглянул на Хендрикса, а затем сказал:

— В пять утра. Но смерть, по всей видимости, наступила где-то в районе полуночи. — И обращаясь к Хнедриксу он спросил, — Тебе это говорит о чем-нибудь?

Хендрикс лишь покачал головой и закусил губу. Гаффен преподавал ему урок мастерства. Вообще-то мне лично подобная метода не по душе, но так уж заведено. При обучении медицине унижение зачастую ошибочно принимается за наставничество. Хендрикс знал об этом. И я знал об этом. И Гаффен тоже.

— Тогда, — снова заговорил Гаффен, — где, по твоему мнению, она находилась все эти пять часов после смерти?

— Не знаю, — униженно сказал Хендрикс.

— А ты подумай.

— Лежала в постели.

— Невозможно. Обрати внимание на характерный цианоз.[8]

Лежать она никак не могла. Она полусидела, склонившись на один бок.

Хендрикс посмотрел на труп и снова покачал головой.

— Ее нашли в сточной канаве, — продолжал Гаффен. — На Чарльстон-Стрит, в двух кварталах от Фронтовой Полосы. В сточной канаве.

— Ой.

— Итак, — настаивал Гаффен, — теперь ты можешь сказать, что это такое?

Хендрикс пожал плечами. Я знал, что подобное мытарство может продолжаться до бесконечности; Гаффен будет мусолить этот вопрос до тех пор, пока наконец это не надоест ему самому. Тогда, вежливо кашлянув, я сказал:

— Вообще-то, Хендрикс, это ничто иное, как следы крысиных укусов. Очень характерные признаки: начальный прокол и затем клинообразный надрыв.

— Крысиные укусы, — повторил он упавшим голосом.

— Век живи, век учись, — сказа Гаффен. Он взглянул на часы. — Ну все, мне на конференцию пора. Пока, Джон, встретимся еще как-нибудь.

Сняв резиновые перчатки, он вымыл руки, а затем снова подошел к Хендриксу, все еще разглядывавшему следы от пуль и укусов.

— И она что, пролежала в канаве все пять часов?

— Да.

— Ее нашла полиция?

— Да, случайно.

— А кто же это ее так?

Гаффен презрительно хмыкнул.

— Сам догадайся. Она, между прочим, уже бывала в этой больнице. С первичным сифилитическим поражением слизистой рта, и еще пять раз с трубами.

— С трубами?

— Пельвиоперитонитом.[9]

— Когда ее нашли, — сказал Гаффен, — у нее из бюстгальтера вытащили сорок долларов наличными.

Взглянув в сторону Хендрикса, он снова покачал головой и вышел за дверь. Когда мы остались вдвоем, Хендрикс сказал, обращаясь ко мне:

— И все же я не совсем понял. Это означает, что она была проституткой?

— Да, — согласился я. — Ее застрелили, и она пять часов пролежала в сточной канаве, где ее начали грызть живущие в канализации крысы.

— Какой ужас.

— Такое случается, — сказал я. — И довольно часто.

Створки двери распахнулись, и какой-то человек ввез на каталке накрытое белой простыней тело. Взглянув на нас, он спросил:

— Рэндалл?

— Да, — ответил Хендрикс.

— Какой стол выбираете?

— Средний.

— Ладно.

Он подкатил каталку поближе, а затем переложил тело на стол из нержавеющей стали, сдвигая сначала голову и плечи, а потом ноги. Труп уже был довольно окоченевшим. Затем он быстро снял простыню, сложил ее и бросил на каталку.

— Вам надо расписаться вот тут, — сказал он Хендриксу, протягивая ему бланк.

Хнедрикс расписался.

— Вообще-то я в этом не шибко разбираюсь, — сказал Хендрикс, обращаясь ко мне. — В уголовных делах. Прежде у меня было только одно такое вскрытие, да и то это был несчастный случай на производстве. Мужика на работе ударило чем-то по голове, и он умер. Но вот такого еще никогда…

Тогда я спросил у него:

— А почему сегодня сюда прислали именно вас?

— Значит, видно, судьба моя такая, — ответил Хендрикс. — Я слышал, что будто бы этим собирался заняться сам Вестон, но, очевидно, он передумал.

— Лиланд Вестон?

— Да.

Вестон, довольно мощного телосложения пожилой человек, был главным патологоанатомом «Сити» и несомненно самым лучшим патологоанатомом во всем Бостоне.

— Ну что ж, — сказал Хендрикс. — Наверное уже можно приступать.

Он подошел к раковине и начал долго и с убийственной тщательностью мыть руки. Подобное зрелище, когда патологоанатомы перед проведением вскрытия принимаются за тщательную обработку рук, неизменно раздражает меня. Со стороны они выглядят по-идиотски нелепой пародией на хирургов: это словно обратная сторона той же монеты, человек в хирургической униформе — мешковатые брюки, рубаха с V-образным вырезом и короткими рукавами — проводит дезинфекцию рук, прежде чем приступить к операции на пациенте, для которого уже безразлично, будет ли при этом все стерильно или нет.

Но в случае с Хнедриксом я понимал, что он просто тянет время.

* * *

Вряд ли вскрытие можно считать приятным времяпровождением. Но еще более гнетущее впечатление от подобных процедур остается, когда на столе патологоанатома оказываются трупы молодых девушек, таких же юных и привлекательных, какой была Карен Рэндалл. Ее обнаженное тело лежало на спине, и струящаяся по столу вода перебирала пряди длинных светлых волос. Невидящий взгляд прозрачных голубых глаз был устремлен в потолок. Пока Хендрикс все еще заканчивал с мытьем рук, я смотрел на тело и дотронулся до кожи. Она была холодной и гладкой на ощупь и серовато-белой на вид. А как же еще может выглядеть истекшая кровью девушка?

Хендрикс удостоверился в том, что в фотоаппарат была вставлена кассета с пленкой, а затем сделал мне рукой знак отойти в сторону, после чего от сделал три снимка трупа с разного ракурса.

Я поинтересовался у него:

— Вам отдали ее историю болезни?

— Нет. Сама карта у старика. А у меня есть только амбулаторная выписка.

— И что в ней?

— Клинический диагноз — смерть наступившая в результате вагинального кровотечения, осложненного общей анафилаксией.

— Общей анафилаксией? Отчего же?

— Я над этим тоже голову ломаю, — сказал Хнедрикс. — Видно у них там что-то случилось, но что именно это было, мне выяснить так и не удалось.

— Вот это уже интересно, — отозвался я.

Покончив с фотосъемкой, Хендрикс подошел к установленной рядом обычной школьной доске. В большинстве лабораторий есть такие доски, где патологоанатом по ходу вскрытия может делать какие-то свои пометки — результаты поверхностного осмотра трупа, вес и состояние органов, и тому подобные сведения. Взяв мел, он написал: «Рэндалл К.» и поставил рядом порядковый номер по регистрации.

В этот момент в секционный зал кто-то вошел, и, обернувшись, я узнал в это лысеющем и несколько сутулом человеке Лиланда Вестона. Ему было уже за шестьдесят, он собирался в скором будущем оставить работу, но не смотря на довольно почтенный возраст и некоторую сутуловатость, Вестон был бодр и энергичен. Его движения были порывистыми. Сначала он поздоровался за руку со мной, потом с Хендриксом, который, казалось, воспринял его приход, как чудесное избавление.

Вестон самолично принялся за вскрытие. Он начал с того — и это его привычка была мне хорошо знакома — что принялся расхаживать у стола, раз шесть за это время обойдя вокруг тела со всех сторон, пристально глядя на него и бормоча что-то себе под нос. Наконец он остановился и взглянул на меня.

— Ну как, Джон, ты смотрел ее?

— Да.

— И что скажешь?

— Незадолго до смерти она прибавила в весе, — сказал я. — Растяжки на бедрах и груди. Она кажется несколько полноватой.

— Хорошо, — одобрил Вестон. — Еще что-нибудь?

— Да, — ответил я. — Не совсем обычный рост волос. У нее светлые волосы, но над верхней губой заметна тонкая полоска темных пушковых волос, и еще такие же волосы видны на предплечьях. На мой взгляд такое встречается довольно редко.

— Хорошо, — кивнул Вестон, слегка усмехнувшись. Это была так хорошо знакомая мне усмешка моего старого учителя. Большинство патологоанатомов Бостона в разное время проходили обучение у Вестона. — Но, — продолжал он, — ты не обратил внимание на самое главное.

С этими словами он указал на область лобка, который был чисто выбрит:

— Вот.

— Но у нее был аборт, — подал голос Хендрикс. — У нас всем известно об этом.

— До вскрытия, — строго возразил ему Вестон, — никому ничего известно быть не может. Мы не можем позволить себе заниматься постановкой предварительных диагнозов. Отдадим эту привилегию на откуп клиницистам. — Он натянул на руки резиновые перчатки. — Нужно будет очень постараться и составить тщательный и сверхподробный отчет об этом вскрытии. Потому что Дж. Д. Рэндалл еще сам постарается причесать его после нас. Итак, приступим, — он внимательно оглядел кожу лобка. — Трудно сказать, почему паховая область у нее выбрита. Это могло быть сделано при подготовке к операции, но очень часто пациенты делают это, исходя из каких-либо собственных соображений. В данном случае, мы можем отметить, что волосы выбриты очень аккуратно, без единой царапины или пореза. Это довольно существенное наблюдение, так как во всем мире нет, наверное, такой медсестры, которая при предоперационном бритье подобного обширного участка тела, как этот, справилась бы со своей задачей без по крайней мере маленького пореза. Медсестры всегда очень торопятся и не обращают внимания на такие мелочи. Значит…

— Она побрилась сама, — сказал Хендрикс.

— Должно быть, так, — согласно кивнул Вестон. — Но, разумеется, это еще совсем не означает, равно как и не исключает возможность операции. Но все же это следует иметь в виду.

Он приступил к вскрытию, действуя ловко и быстро. Измеренный им рост девушки составил пять футов четыре дюйма, а вес — сто сорок фунтов. Принимая во внимание количество потерянной ею жидкости, она была довольно тяжела. Вестон записал эти данные на доске и сделал первый надрез.

Надрез при анатомическом вскрытии имеет Y-образную форму, когда делаются косые разрезы, начинающиеся от каждого плеча и соединяющиеся по центру тела у нижней границы ребер, откуда идет один разрез до лобковой кости. Затем кожа и мышцы отворачиваются в стороны тремя лоскутами; грудная клетка вскрывается, открывая легкие и сердце; брюшная полость тоже оказывается открытой. Артерии перевязываются и перерезаются, толстая кишка перевязывается и перерезается, затем перерезают трахею и глотку — и все внутренние органы, сердце, легкие, желудок, печень, селезенка, почки и кишечник извлекаются наружу.

Затем выпотрошенное таким образом тело зашивается. Извлеченные органы могут быть исследованы позднее, и теперь с них делаются срезы для микроскопического исследования. В то время как патологоанатом занят этим, динер выполняет надрез на волосистой части кожи головы, снимает черепной свод и вытаскивает мозг, если на то было заранее получено соответствующее разрешение.

Подумав об этом, я обратил внимание на то, что при вскрытии не присутствовал динер.[10] Я сказал об этом Вестону.

— Все так и должно быть, — сказал он. — Мы здесь сами управимся. Со всем.

Я смотрел на то, как режет Вестон. И хоть рука у него чуть подрагивала, но действовал он все еще также умело и уверенно, как в былые годы. Как только он вскрыл брюшину, из надреза хлынула кровь.

— Быстро, — сказал он. — Откачиваем.

Хендрикс принес бутыль, с укрепленным на ней наконечником насоса. Оказавшаяся в брюшной полости жидкость — темно-красного цвета, почти черная, в основном кровь — была откачана. Объем жидкости составил где-то около трех литров.

— Очень плохо, что у нас нет ее карты, — сказал Вестон. — Не помешало бы знать, сколько в нее успели влить в неотложке.

Я согласно кивнул. Объем крови в организме среднего человека равняется примерно пяти литрам. И скопление такого значительного количества крови в брюшной полости может означать некое внутреннее повреждение.

После отвода жидкости, Вестон продолжил вскрытие, вынимая органы и выкладывая их в кювету из нержавеющей стали. Затем он отошел раковине, промыл все органы, и начал по очереди рассматривать их, начиная свое исследование с самого верха, с щитовидной железы.

— Странно, — сказал он, держа удаленную железу в руках. — Весит как будто грамм пятнадцать или около того.

Нормальная щитовидная железа весит в пределах от двадцати до тридцати граммов.

— Но возможно, что это просто обычное отклонение, — предположил Вестон. Он сделал надрез и принялся рассматривать внутреннюю поверхность. Мы не увидели ничего необычного.

Затем он вскрыл трахею, разрезая ее по всей длине, до места ее раздвоения у легких, оказавшихся увеличенными и к тому же белого цвета, вместо обычного розовато-фиолетового.

— Анафилаксия, — заключил Вестон. — Общая. У кого-нибудь есть догадки или предположения на тот счет, на что у нее была такая аллергия?

— Нет, — сказал я.

Хендрикс делал записи. Вестон оглядел бронхи, уходящие в легкие, а затем вскрыл легочные артерии и вены.

Затем он занялся сердцем, сделав два сквозных надреза справа и слева, открывая сразу все четыре полости. («Все в совершенной норме.») Затем он вскрыл коронарные артерии. Они тоже оказались в порядке, хотя и имели некоторые признаки атеросклероза.

Все остальное было тоже нормальным, до тех пор, пока очередь не дошла до матки. Она была пунцовой от крови и не очень большой, размером и формой скорее походившей на электрическую лампочку, в которую от яичников вели фаллопиевы трубы. Когда Вестон повернул ее в руке, на одной из стенок стал заметен сквозной порез. Этим и объяснялось кровотечение в брюшной полости.

Но сама величина органа показалась мне странной. На мой взгляд это ничем не напоминало матку беременной женщины, принимая в частности во внимание то, что срок беременности девушки предположительно подходил к четырем месяцам. В четыре месяца зародыш достигает длины в шесть дюймов, у него уже бьется сердце, происходит образование глаз и лица, формируются кости. Матка значительно увеличивается.

Вестон, похоже, подумал о том же.

— Конечно, — сказал он, — не исключено, что при поступлении в больницу ей ввели окситоцин[11], но все же все это чертовски странно.

Сделав надрез на стенке матки, он раскрыл ее. Внутренняя поверхность была выскоблена довольно тщательно; прокол стенки был явно недавнего происхождения. Теперь изнутри матка была наполнена кровью и многочисленными полупрозрачными, желтоватого цвета сгустками.

— Желток,[12] — сказал Вестон. Имелось в виду, что это посмертное образование.

Удалив кровь и сгустки, он принялся старательно разглядывать выскобленную маточную ткань.

— Тот кто это сделал не был дилетантом, — заметил вслух Вестон. — Этот кто-то был знаком по крайней мере с основными принципами выскабливания.

— Если не принимать во внимание перфорации.

— Да, — согласился он. — Если не обращать внимания на нее.

— Ну, что же, — снова заговорил Вестон, — по крайней мере теперь мы знаем, что она не могла сделать этого сама.

Это было весьма важным замечанием. Вагинальные кровотечения зачастую являются результатом предпринимаемых женщинами попыток самостоятельно избавиться от нежелательной беременности, будь то при помощи лекарств, разного рода солевых или мыльных растворов, вязальных спиц или других предметов. Но Карен не смогла бы самостоятельно произвести подобную чистку. Подобная процедура могла быть произведена лишь под общим наркозом.

— По-вашему это похоже на беременную матку, — поинтересовался я.

— Сомнительно, — сказал Вестон. — Весьма и весьма сомнительно. Сейчас посмотрим яичники.

Вестон вскрыл оба яичника, надеясь обнаружить желтое тело — железу желтого цвета, развивающуюся в яичнике после овуляции. Ничего подобного им найдено не было. Сам по себе этот факт еще ничего не означает; желтое тело начинает рассасываться по прошествии трех месяцев, а у этой девушки предположительно шел уже четвертый месяц беременности.

В секционный зал вошел динер и спросил, обращаясь к Вестону:

— Уже можно убирать?

— Да, — ответил Вестон. — Можете приступать.

Динер начал зашивать разрез и заворачивать труп в чистую простыню. Я обернулся к Вестону:

— А разве вы не будете исследовать мозг?

— Нет разрешения.

Если в конкретной ситуации не возникает подозрений на возможность некоей нейропатологии, судмедэксперты, назначающие вскрытия, обычно не настаивают на проведении исследования мозга.

— Но мне казалось, что такое семейство, как Рэндаллы, все-таки сами как никак медики…

— Вообще-то сам Дж. Д. ничего против не имел. Но вот миссиз Рэндалл… Она категорически против того, чтобы вынимали мозг, категорически. Ты знаком с нею?

Я отрицательно замотал головой.

— Потрясающая женщина, — сухо сказал Вестон.

Он снова занялся органами, исследуя желудочно-кишечный тракт от пищевода до прямой кишки. Все было в полном порядке. Я ушел, прежде, чем он успел управиться со всем остальным. Я увидел то, что хотел увидеть и знал, что окончательный отчет будет отнюдь не бесспорным. По крайней мере, основываясь на состоянии основных органов, никто не сможет однозначно утверждать, что Карен Рэндалл была беременна.

И все это было довольно странно.

Глава шестая

Всякий раз при оформлении страховки я сталкиваюсь с трудностями. Это беда большинства патологоанатомов: узнав о роде ваших занятий, страховые компании приходят в ужас — постоянная работа в контакте с тканями, пораженными раковыми клетками, вирусами туберкулеза и прочими опасными инфекционными недугами, делает подобный договор с вами слишком рискованным. Единственным человеком из моих знакомых, у которого возникают еще большие трудности при попытках застраховать собственную жизнь, по праву можно считать биохимика по имени Джим Мерфи.

В годы своей юности Мерфи играл полузащитником в футбольной команде Йельского университета и даже был выдвинут в сборную восточных штатов. Само по себе это, безусловно, можно считать достижением, но вы бы удивились еще больше, познакомившись с Мерфи и увидев его глаза. Дело в том, что Мерфи практически ничего не видит. Он носит очки со стеклами в дюйм толщиной и низко наклоняет голову при ходьбе, как будто сгибаясь под их тяжестью. Видит Мерфи одинаково плохо при любых обстоятельствах, но в моменты особых переживаний или иногда выпив лишнего, он начинает налетать на предметы, случающиеся у него на пути.

Казалось бы о каких еще задатках футбольного полузащитника, имея в виду Мерфи, пусть даже для игры за такую команду, как в Йеле, может идти речь? Для того, чтобы узнать его секрет, вполне достаточно просто увидеть, как он движется. Мерфи наредкость проворен и умеет прекрасно удерживать равновесие. Когда он играл в футбол, его товарищи по команде разработали целую систему, состоявшую из нескольких приемов ведения игры и позволявшую защитнику сначала развернуть Мерфи в нужную сторону и затем направить его в заданном направлении. В большинстве случаев этот трюк срабатывал, хотя несколько раз Мерфи все же делал блестящие пробежки в ином, чем было нужно направлении, дважды выбежав при этом за линию ворот.

Его всегда влекли к себе экзотические виды спорта. Так, например, в тридцать лет он загорелся идеей скалолазания. Мерфи нашел свое новое увлечение весьма привлекательным, но только застраховаться ему никак не удавалось. Тогда он переключился на занятия автогонками и вроде даже делал успехи на этом новом поприще, пока в один прекрасный день не вылетел с гоночного трека на своем «лотусе», перевернувшись при этом четыре раза и попутно ломая обе ключицы сразу в нескольких местах. После этого он решил, что страховка для него все же важнее занятий спортом, поэтому все опасные увлечения были заброшены раз и навсегда.

Мерфи так быстр во всем, что и речь его скорее напоминает стенограмму, как если бы он считал ниже своего достоинства употреблять при разговоре все необходимые предлоги и местоимения. Но не только подобной манерой разговаривать доводит он до белого каления своих лаборантов и секретарш. Второй большой недостаток Мерфи — это окна. Мерфи всегда держит все окна настежь открытыми, даже зимой, будучи непреклонным противником того, что сам он называет «духотой».

Теперь же, войдя в его лабораторию, находившуюся в одном крыле городского родильного дома, я обнаружил, что она буквально завалена яблоками. Яблоки лежали в холодильниках, на лабораторных и письменных столах, на последних зачастую выполняя роль своего рода пресса для бумаг. Когда я переступил порог лаборатории, двое лаборанток, из-под лабораторных халатов которых виднелись теплые свитера, ели яблоки.

— Жена, — отрывисто сказал Мерфи, здороваясь со мной за руку. — Специализируется. Хочешь? Сегодня у меня «восхитительные» и «кортлэнд».

— Нет, спасибо, — отказался я.

Тогда Мерфи сам взял и надкусил яблоко, предварительно потерев его о рукав.

— Вкусные. Серьезно.

— У меня нет времени, — сказал я.

— Всегда торопишься, — посетовал Мерф. — Господи, всегда торопишься и времени нет. Целую вечность не видел вас с Джудит. Чем занимался? Терри играет за «Бельмонт», защитник, основной состав.

Он взяв со своего стола стоявшую на нем фотографию, поднося ее к самому моему носу. С фотографии на меня серьезно смотрел его сын, облаченный в футбольные доспехи и выглядевший совсем как Мерф: такой же маленький, но коренастый.

— Нам нужно как-нибудь встретиться с тобой, — сказал я, — и тогда можно будет поговорить о делах семейных.

— Угу, — Мерф пожирал свое яблоко с впечатляющей быстротой. — Давай. В бридж играешь? Мы с женой вчистую проигрались о прошлых выходных. Две недели назад. Играли с…

— Мерф, — перебил его я. — У меня есть одна проблема.

— Наверное язва, — сказал Мерф, выбирая очередное яблоко из длинного яблочного ряда, выложенного у него на столе. — Знаю, нервный ты мужик. Всегда торопишься.

— Вообще-то, — начал я, — это будет скорее по твоей части.

Мое сообщение его внезапно заинтересовало, и он даже усмехнулся:

— Стероиды? Держу пари, это первый случай в истории. Чтобы патологоанатом интересовался стероидами. — Он уселся за свой стол. — Весь во внимании. Выкладывай.

Проводимые Мерфи исследования касались образования стероидов в организме беременной женщины и плода. Сама лаборатория находилась непосредственно при роддоме, по одной простой, и, можно сказать, довольно неприятной причине — Мерфи нужно было находиться как можно ближе к источнику объектов для исследований, коими в его конкретном случае являлись еще не родившие матери, а также мертворожденные младенцы.[13]

— Ты можешь во время вскрытия сделать тест на беременность? — спросил я.

Он почесал в голове, движения его при этом были быстрыми, нервными и порывистыми.

— Черт. Наверное да. А кому это надо?

— Это надо мне.

— А разве при вскрытии ты не можешь сказать, беременна она или нет?

— В данном случае не могу. Все очень неясно.

— Так. Специального теста нет, но я думаю, что организовать это можно. Какой срок?

— Предположительно, четыре месяца.

— Четыре месяца? И ты не можешь определить по матке?

— Послушай, Мерф…

— Ладно, конечно, для четырех месяцев это можно сделать, — сказал он. — Для суда не пойдет, но все равно. Сделать можно.

— Ты сам сможешь этим заняться?

— Как раз для этой лаборатории, — ответил Мерф. — Испытание на стероиды. Что у тебя?

Я не понял, чего он от меня хочет и недоуменно пожал плечами.

— Кровь или моча. Что?

— А, ты об этом. Кровь.

Сунув руку в карман, я вытащил пробирку с кровью, которую я собрал во время вскрытия. Я спросил разрешения у Вестона, и он ответил, что ему все равно.

Мерф взял пробирку у меня из рук и посмотрел ее на свет. Он встряхнул ее и пощелкал по стеклу пальцем.

— Нужно два кубика, — сказал он. — Этого хватит. Порядок.

— Когда ты мне сможешь дать ответ?

— Два дня. На анализ уйдет сорок восемь часов. Кровь брал на вскрытии?

— Да. Я опасался, что гормоны могут потерять свои свойства или возможно…

Мерф грустно вздохнул.

— Как быстро забываем мы, чему нас учили. Только протеины могут утрачивать свои естественные свойства, а ведь стероиды не протеины, правда? Это просто. Смотри, взять хотя бы самый обычный тест на хорионический гонадотропин в моче. Наше оборудование позволяет определить уровень его содержания. Его, а еще прогестерона или любого другого одиннадцать-бета-гидроксил составляющего. В период беременности содержание прогестерона увеличивается в десять раз. Эстирола — в тысячу раз. Нет проблем. Такой скачок нельзя не заметить. — Он взглянул на своих лаборанток. — Даже в этой лаборатории.

Брошенный им вызов был принят одной из лаборанток.

— Я в работе всегда была очень аккуратной, — заметила она, — пока не попала сюда и не отморозила себе пальцы.

— Простите великодушно, — хохотнул Мерфи. Он снова повернулся ко мне и взял со стола пробирку с кровью.

— Это просто. Сделаем фракционную перегонку. Возможно даже одновременно продублируем. На тот случай, если один не удастся. Чье это?

— Что?

Он нетерпеливо потряс передо мной пробиркой.

— Кровь чья?

— А, это. Просто рядовой случай, — сказал я, для пущей убедительности пожимая плечами.

— Значит, четырехмесячная беременность, а ты не уверен? Мальчик Джон, не пытайся надуть меня. Своего старого приятеля и соперника по бриджу.

— Возможно, будет лучше, — сказал я, — если я скажу тебе это после.

— Ладно, ладно. Не хочешь — не говори. Видишь, я совсем не любопытен. Это твое дело. Но хоть потом ты расскажешь мне?

— Обещаю.

— Раз патологоанатом пообещал, — сказал Мерфи, поднимаясь из-за стола, — значит, быть по сему.

Глава седьмая

По данным самых последних проведенных исследований, человечеству известно двадцать пять тысяч недугов, а так же найдены способы лечения, позволяющие избавиться от пяти тысяч из них. И несмотря на это каждый молодой врач тайно в душе мечтает открыть новую болезнь. Это считается самым быстрым и надежным способом для приобретения известности в медицинских кругах. Если же подходить к этой проблеме с сугубо практической стороны, то выходит, что проще открыть новую болезнь, чем найти способ излечения для уже существующей; предложенные вами методы будут апробироваться, обсуждаться и оспариваться на протяжении многих лет, в то время как сообщение об открытии нового недуга будет принято быстро и с готовностью.

Льюису Карру в этом смысле крупно повезло: еще в бытность свою стажером он открыл новую болезнь. Это довольно редкий случай — наследственная дисгаммаглобулинемия, воздействующая на бета-фракцию, выявленная сразу в целой семье из четырех человек — но суть не в этом. Важнее всего было то, что Льюис все-таки открыл это заболевание, описал его и опубликовал результаты своих наблюдений в «Медицинском вестнике Новой Англии».

Шесть лет спустя он стал профессором-консультантом при «Мем». То что он станет им, сомнений никогда и ни у кого не возникало; так что оставалось просто дожидаться, пока кто-нибудь из прежнего персонала не уволится и освободит-таки кабинет.

Принимая в расчет статус Карра при «Мем», можно сказать, что у ему достался довольно неплохой кабинет; для молодого и уверенного в себе терапевта это было даже лучше, чем просто замечательно. Если бы не одно обстоятельство: там было очень тесно, а общее впечатление усугублялось еще и тем, что везде где только можно были навалены кипы журналов по медицине, просто подборки статей и тому подобные научные издания. Помимо всего прочего это был старый, давно не знавший ремонта кабинет, затерявшийся в каком-то дальнем, темном углу Корпуса «Кальдер», рядом с отделением, занимавшемся исследованиями почек. И как будто специально для завершения картины посреди царящего вокруг разгрома и убожества сидела симпатичная секретарша, которая, обладая потрясающей, можно сказать, сексуальной внешностью, неизменно оставалась совершенно неприступной: эта бесполезная красота разительным образом не сочеталась с конструктивным убожеством помещения.

— Доктор Карр на обходе, — холодно, без тени улыбки на лице, объявила мне она. — Он просил вас подождать в кабинете.

Я прошел в кабинет и сел, предварительно убрав со стула кипу старых выпусков «Американского вестника экспериментальной биологии». Вскоре вернулся Карр. На нем был белый халат нараспашку (профессор-консультант никогда не станет застегивать халат), а через шею был перекинут стетоскоп. Воротник его рубашки казался несколько потертым (профессора-клиницисты получают не слишком много), но вот черные ботинки были начищены до блеска (профессора-клиницисты очень ответственно относятся к тем вещам, на которые обычно принято обращать самое пристальное внимание). И так же как всегда он был невозмутим, очень сосредоточен и в высшей степени обходителен.

Злые языки поговаривали, что Карр был не просто обходителен, а что он самым бесстыдным образом заискивал перед начальством и всеми теми, кто занимал более высокую должность, чем он сам. Но очень многие просто завидовали его быстрому успеху и присущей ему уверенности. У Карра было круглое, детское лицо, а щеки были гладкими и румяными. Он обладал очаровательной мальчишеской улыбкой, позволявшей ему замечательно ладить с пациентами, и в особенности с пациентками. Теперь эта улыбка была адресована мне.

— Привет, Джон. — Он закрыл дверь в приемную и уселся за стол. Я мог едва видеть его поверх наваленных кипами журналов. Он снял с шеи стетоскоп, сложил его и сунул в карман халата. После этого он посмотрел на меня.

Мне это кажется неизбежным, но любой практикующий врач, которому случается глядеть на вас из-за своего стола, обычно делает это напустив на себя такой задумчиво-изучающе-пытливый вид, что вы — разумеется, в том случае, если у вас ничего не болит — начинаете невольно чувствовать себя не в своей тарелке. И Льюис Карр в этом смысле отнюдь не являлся исключением.

— Значит, ты хотел узнать о Карен Рэндалл, — сказал он, как будто делая вступление к докладу о серьезном открытии.

— Точно.

— И исключительно по личным соображениям.

— Точно.

— И что бы я тебе ни сказал, останется только между нами?

— Точно так.

— Ну ладно, — сказал он. — Тогда расскажу. Самого меня при этом не было, но я подробнейшим образом был посвящен в то, как развивались события.

Я знал, что иначе и быть не могло. Льюс Карр всегда и самым подробнейшим образом был посвящен во все, что ни происходило бы в «Мем»; он знал больше сплетен местного значения, чем любая из медсестер. Собирать слухи, неизменно оказываясь в курсе всего, было для него так же естественно, как дышать.

— Девушка поступила в приемное отделение сегодня, в четыре часа утра. Она была в агонии, когда к машине подали носилки, она бредила. Причиной всему стало обильное вагинальное кровотечение. Температура — 40, сухая кожа со сниженным тургором, одышка, скорый пульс и низкое артериальное давление. Она постоянно просила пить.[14]

Тяжело вздохнув, Карр продолжал говорить:

— Врач-стажер осмотрел ее и назначил сделать перекрестную пробу крови, чтобы можно было начать переливание. Он набрал шприц для анализа на лейкоциты и гематокрит и затем быстро вел литр Д 5.[15] Он так же попытался установить причину кровотечения, но это ему не удалось, поэтому он ввел ей окситоцин для сокращения матки и приостановки кровотечения, а также вставил тампон во влагалище, в качестве временной меры. Затем от матери девушки парень узнал, что это за пациентка и немедленно наложил от страха полные штаны. Он послал за одним из штатных врачей. Он начал переливание, а затем, в целях профилактики ввел ей значительную дозу пеницилина. На свою беду он сделал это, не заглянув прежде в ее карту и даже не удосужившись расспросить мать о возможных аллергических реакциях.

— А у нее была аллергия.[16]

— И крайне сильная, — сказал Карр. — Десять минут спустя после того, как девушке внутримышечно был введен пеницилин, у нее начались приступы удушья, и она оказалась не способна самостоятельно дышать, не смотря на то, что дыхательные пути были свободны. К тому времени из архива наконец была принесена ее карта, и заглянув в нее, стажер понял, что он наделал. Тогда он назначил миллиграмм адреналина внутримышечно. Когда же и это не возымело никакого действия, он перешел к медленным внутривенным вливаниям, бенадрилу, кортизону и аминофилину. Ее поместили под кислород под повышенным давлением, но у нее все равно начались конвульсии, она посинела и умерла в течение буквально двадцати минут.

Я закурил сигарету, и подумал про себя, что меньше всего мне теперь хотелось бы оказаться на месте того стажера.

— Конечно, не исключено, — продолжал Карр, — что она все равно умерла бы. Разумеется, точно этого не известно никому, но зато есть все основания полагать, что при поступлении к больницу уровень кровопотери у нее уже почти достигал пятидесяти процентов. А в таких случаях, как ты и сам знаешь, сделать ничего уже практически не возможно, шок подобного рода обычно оказывается необратимым. Так что навряд ли нам удалось бы удержать ее на этом свете. Но это, естественно, ничего не меняет.

Тогда я спросил:

— Зачем же стажеру понадобилось первым делом вводить ей пеницилин?

— Такова особенность принятой в этой больнице процедуры, — ответил Карр. — Это некий порядок, заведенный здесь для больных с определенными симптомами, наблюдающимися при поступлении. Обычно, когда к нам поступает девушка с признаками вагинального кровотечения и высокой температурой — возможное заражение — ей первым делом проводят чистку, а потом укладывают в постель и вкалывают антибиотик. Обычно на следующий же день больная отправляется домой. В больничных же картах подобные случай фиксируется, как выкидыш.

— А каков же тогда был окончательный диагноз в случае с Карен Рэндалл? Тоже выкидыш?

Кар кивнул.

— Самопроизвольный. Мы всегда поступаем таким образом, потому что тогда нам не приходится связываться с полицией. Мы довольно часто сталкиваемся с последствиями как самостоятельных попыток избавиться от беременности, так и подпольных абортов. Иногда при поступлении у этих девочек во влагалище скапливается столько пены, что она прямо-таки лезет из них, как из загруженных сверх нормы посудомоечных машин. Или же это опять кровотечение, но в любом случае такие пациентки истеричны и никто из них не желает говорить правду. Мы просто без лишнего шума оказываем им помощь, и затем отправляем восвояси.

— И никогда не сообщаете об этом полиции?[17]

— Мы врачи, а не правоохранительные органы. За год через нас проходит до сотни вот таких девчонок. И тогда, если бы мы стали писать рапорты на каждую из них, то все остальное время нам приходилось бы посвящать не занятиям медициной, а даче показаний в суде.

— Но разве закон не обязывает…

— Разумеется, — быстро ответил Карр. — Закон обязывает нас сообщать о подобных случаях. По закону мы также должны сообщать полиции о случаях физического насилия, но если бы мы только стали извещать их о каждом пьянице, влезшем в драку в каком-либо из баров, то, уверяю тебя, очень быстро мы по уши увязли бы в этом болоте. Ни одно из отделений неотложной помощи не сообщает обо всем, о чем они, как казалось бы, обязаны сообщать, потому что физически это невозможно в принципе.

— Но ведь если это был аборт…

— Попробуй рассуждать логически, — предложил Карр. — Ведь очень большая часть подобных случае все-таки оказывается самопроизвольными выкидышами, а другая тоже большая часть таковыми не оказывается, что само по себе еще вовсе не означает, что мы обязаны относиться к ним как-то иначе. Допустим, что тебе становится известно, что девчонке был сделан аборт; и вот ты сообщаешь об этом полиции. На следующий день они действительно приходят, а девчонка начинает рассказывать им, что это был просто выкидыш или же объявляет, что попыталась сделать это самостоятельно. Но в любом случае, разговорить ее не удастся, так что полицейские будут очень недовольны. А злиться они будут на тебя, потому что это именно ты вызвал их.

— И что, такое случается?

— Да, — сказал Карр. — Дважды я сам был тому свидетелем. В подобных случаях девчонка поступает сюда вне себя от страха и в твердой уверенности, что жить ей осталось не долго. В ней говорит чувство мести, она жаждет отомстить тому, кто плохо сделал ей аборт, и она требует, чтобы вызвали полицию. Но к утру ей становится лучше, перед этим ей сделали хорошее больничное выскабливание, и она вдруг понимает, что все самое страшное уже позади. Ей вовсе не хочется связываться с полицией. Больше всего она боится оказаться замешанной в этом деле. Поэтому, когда полицейские приезжают, она делает вид, что произошло просто досадное недоразумение.

— И вы довольствуетесь тем, что просто подчищаете ошибки аборционистов и пытаетесь умолчать об этом?

— Мы пытаемся вернуть людям здоровье, и это все. Врач не может давать всему личностную оценку. Нам приходится исправлять ошибки неумелых водителей и озверевших пьяных хулиганов, но в наши обязанности не входит бить кого бы то ни было по рукам и читать им лекции о правилах вождения автомобиля или вреде алкоголя. Мы просто пытаемся снова поставить их на ноги.

Я не собирался спорить с ним; я знал, что ничего хорошего из этого все равно ней выйдет. И поэтому я решил переменить тему.

— Ну а как же тогда обвинение против Ли? Откуда они взялись?

— Когда девушка умерла, — сказал Карр, — у миссиз Рэндалл началась истерика, она кричала в голос, так что ей даже пришлось дать успокаивающее. После этого она пришла в себя и продолжала утверждать, будто бы дочь рассказала ей, что это сделал Ли. И тогда же она позвонила в полицию.

— Сама миссиз Рэндалл?

— Именно так.

— А как же тогда быть с больничным диагнозом.

— Он останется неизменным — выкидыш. Это есть допустимая законом медицинская интерпретация. Насколько я могу судить о подобных вещах, замена ныне существующего диагноза на «незаконный аборт» происходит уже вне этих стен. Вскрытие покажет, имел ли место аборт на самом деле.

— Вскрытие уже все показало, — сказал я. — Кстати, довольно неплохо сделанный аборт, за исключением единственного повреждения эндометриоидной ткани. У того, как его делал, по-видимому, имелся некоторый опыт в подобных вещах — но все же опыт недостаточный.

— Ты уже разговаривал с Ли?

— Сегодня утром, — сказал я. — Он божится, что не делал этого. Основываясь на показаниях вскрытия, я склонен верить ему.

— От ошибок…

— Не думаю. Арт слишком благоразумен, слишком опытен.

Карр вытащил из кармана халата стетоскоп и принялся нервно теребить его в руках.

— Это на редкость дрянное дело, — сказал он наконец. — На редкость дрянное.

— Необходимо все обязательно прояснить, — возразил ему я. — Мы не можем на манер страусов спрятать голову в песок и бросить Ли на произвол судьбы.

— Нет, конечно, нет, — откликнулся Карр. — Но вот Дж. Д. был очень и очень расстроен случившимся.

— Могу себе представить.

— Он едва не убил ого бедного стажера, когда увидел, что за лечение тот назначил его дочери. Я присутствовал при этом, и в какой-то момент у меня появилось такое ощущение, что он задушит парня голыми руками.

— А как звали того стажера?

— Роджер Уайтинг. В общем-то неплохой парень.

— А где он сейчас?

— Дома, должно быть. Его дежурство закончилось в восемь часов утра, — Карр помрачнел и снова принялся поигрывать своим стетоскопом. — Джон, — сказал он наконец, — а ты уверен, что тебе действительно следует вмешиваться во все это?

— Я ни во что не собираюсь вмешиваться, — возразил я ему на это. — Если бы мне было из чего выбирать, то я сию же минуту возвратился бы к себе в лабораторию. Но у меня нет другого выбора.

— Все дело в том, — медленно проговорил Карр, — что это не в нашей власти. Дж. Д. очень огорчен.

— Ты уже говорил об этом.

— Я просто пытаюсь помочь тебе понять реальное состояние дел. — Карр принялся перекладывать с места на место разложенные у него на столе предметы, избегая при этом смотреть на меня. Наконец он сказал. — Это дело находится сейчас в надежных руках. И Ли уже нанял наверное себе опытного адвоката.

— И вместе с тем возникает целая куча вопросов, ответы на которые так и повисли в воздухе. Я хочу увериться, что во все будет внесена надлежащая ясность.

— Это дело находится в надежных руках, — повторил Карр.

— В чьих руках? Рэндаллов? Или тех долдонов из полицейского участка?

— У нас в Бостоне замечательная полиция, — возразил Карр.

— Ты-то хоть не начинай!

Карр терпеливо вздохнул и сказал:

— И что ты надеешься этим доказать?

— То, что Ли этого не делал!

Карр покачал головой:

— Дело не в этом.

— А мне кажется, что оно именно в том.

— Нет, — сказал Карр. — Дело в том, что дочь Дж. Д. Рэндалла умерла от аборта, и теперь кто-то должен будет ответить за это. Ли делает аборты — и доказать это в суде будет не так трудно. Тем более, что более половина из членов суда присяжных — католики. И в том, что его признают виновным не может быть никаких сомнений. Это само собой разумеется.

— Само собой разумеется?

— Ты знаешь, что я имею в виду, — сказал Карр, заерзав на стуле.

— Хочешь сказать, что Ли суждено стать козлом отпущения?

— Точно так. Отдуваться за всех придется Ли.

— А это что же, официально утвержденный термин?

— Более или менее, — отозвался Карр.

— А ты-то сам, что думаешь об этом?

— Врач занимающийся абортами, подергает себя заведомому риску, он нарушает закон. И когда он делает аборт дочери известного бостонского врача…

— Но Ли утверждает, что он этого не делал.

Карр лишь грустно улыбнулся.

— Да какое это теперь уже имеет значение?

Глава восьмая

На подготовку кардиохирурга уходит целых тринадцать лет. Сначала нужно проучиться четыре года на медицинском факультете, а потом год стажировки, за которым следуют еще три года общей хирургии, два года хирургии грудной клетки, и два года кардиохирургии. К тому же два года из данного числа в обязательном порядке посвящаются службе Дяде Сэму.[18]

Человек должен обладать определенным складом характера, для того чтобы решиться взвалить на себя столь обременительную ношу, суметь сосредоточиться на достижении столь отдаленной цели. И к тому времени, когда он уже вполне готов приступить к самостоятельной практике, такой человек словно перерождается, становясь совсем другим, чем прежде; ощущая себя посвященным в тайны, не доступные другим людям, обладая не подвластным им опытом, он еще больше отчуждается от окружающих. В каком-то смысле это тоже можно считать неотъемлемой частью обучения: хирурги зачастую одиноки.

Я раздумывал об этом, стоя на смотровой площадке и глядя через стекло вниз, в операционную № 9. Смотровая площадка была устроена под самым потолком операционной, отсюда открывался замечательный обзор всей комнаты, можно было следить за действиями персонала и ходом операции. Обычно сюда поднимались студенты-медики и стажеры. В операционной был установлен микрофон, так что было слышно решительно все — металлическое позвякивание инструментов, ритмичное шипение аппарата искусственной вентиляции легких, приглушенные голоса — и еще здесь есть кнопка, нажав на которую, можно переговариваться с людьми, находящимися внизу. Иначе, вас просто не услышат.

Я пришел сюда, успев предварительно побывать в приемной у Дж. Д. Рэндалла. Я хотел ознакомиться с больничной картой Карен, но секретарша Рэндалла сказала, что это вопрос не к ней. Карта у Дж. Д., а у Дж. Д. сейчас операция. Не скрою, что я был немало удивлен этим сообщением. Мне казалось, что после всего случившегося он возьмет выходной, не станет оперировать сегодня. Но, очевидно, у него самого и в мыслях такого не было.

Секретарша сказала, что судя по времени, операция должна уже вот-вот закончиться. Но едва взглянув вниз сквозь стекло смотровой площадки, я понял, что до окончания еще далеко. Грудная клетка пациента все еще была открыта; они даже еще не начинали накладывать швы. Раз так, то я не собирался никого отвлекать; мне придется зайти попозже и все-таки попытаться заполучить карту.

Но я все же задержался здесь совсем ненадолго. Все-таки кардиохирургия обладает неким необъяснимым, словно завораживающим свойством, есть в ней нечто нереальное, не поддающееся описанию словами, похожее на ставшую явью смесь чуда и кошмара. В операционной подо мной находились сразу шестнадцать человек, включая четырех хирургов. Все эти люди находились в движении, каждый из них был занят своим делом, ни одного лишнего жеста, все движения плавные и соразмеренные. Словно в балете, сюрреалистическом балете. Пациент на столе, укрытый зеленой простыней казался еще меньше в сравнении с установленным рядом аппаратом искусственного кровообращения, огромным сверкающим сталью комплексом, по величине не уступающим автомобилю, с плавно движущимися цилиндрами и колесами.

У головы пациента в окружении оборудования стоял анестезиолог. Еще там находились несколько операционных сестер, двое техников, следившие за показаниями датчиков и управлявшие работой оборудования, а также медсестры, санитары. И хирурги. Я попытался было угадать, который из них Рэндалл, но не смог; в халатах и масках все они казались одинаковыми, обезличенными и ничем друг от друга не отличающимися. Разумеется, на самом деле все было не так. На одного из этих четырех человек была возложена ответственность за все, за все действия всех шестнадцати присутствующих при этом. А также ответственность за семнадцатого человека, находящегося в этой комнате, того, чье сердце теперь было остановлено.

В одном из углов операционной был установлен монитор электрокардиографа. Нормальная ЭКГ представляет собой стремительную изломанную линию, на которой каждый удар сердца, каждая волна его энергии, обозначены пиками. Эта же кардиограмма была ровной: просто бесполезная кривая линия. В соответствии с основным критерием медицины это означало, что пациент мертв. Сквозь открытую грудную клетку я посмотрел на видневшиеся в разрезе розоватые легкие; они оставались неподвижны. Пациент не дышал.

Все это за него делала машина. Она перекачивала его кровь, насыщала ее кислородом, выводила из нее углекислоту. Эта установка использовалась на практике вот уже около десяти лет.

Люди в операционной, казалось, не испытывали страха ни перед установкой, ни перед ходом самой хирургической процедуры. Они просто, обыденно делали свое дело. Думается, это и есть одна из причин того, что со стороны все происходящее внизу представлялось столь нереальным.

Я простоял здесь еще пять минут, совершенно не замечая времени. Затем я ушел. В коридоре я столкнулся с двумя хирургами-стажерами. Они стояли в дверях, привалившись к стене, на шее у обоих еще висели спущенные хирургические маски. Они пили кофе, ели пончики и весело обсуждали какое-то сомнительное свидание.

Глава девятая

Доктор медицины Роджер Уайтинг жил неподалеку от больницы, на той захламленной стороне Бикон-Хилл, куда обычно свозился мусор с Луисбург-Сквер. Дверь мне открыла его жена. Она оказалась самой заурядной внешности девушкой, находившейся, насколько я мог судить, примерно на седьмом месяце беременности. Она выглядела очень обеспокоенной.

— Что вам надо?

— Мне хотелось бы переговорить с вашим мужем. Меня зовут Берри. Я патологоанатом из «Линкольна».

Она смотрела на меня с явным подозрением.

— Как раз сейчас мой муж пытается уснуть. Он был на дежурстве два последних дня, и очень устал. Он пытается уснуть.

— Это очень важно.

За спиной у нее возник стройный молодой человек в белых парусиновых брюках. Он казался не просто усталым; у него был вид измученного и испуганного человека.

Он спросил:

— В чем дело?

— Мне бы хотелось поговорить с вами о Карен Рэндалл.

— Я уже наверное раз десять пересказывал все с самого начала, — сказал он. — Расспросите лучше обо всем доктора Карра.

— Уже расспрашивал.

Уайтинг провел руками по волосам, а потом обратился к жене:

— Ничего страшного, дорогая. А сейчас иди и свари мне немного кофе, ладно? — Он обернулся ко мне. — Выпьете кофе?

— Если можно, — сказал я.

Мы сидели в гостиной. Это была крохотная квартирка, обставленная дешевой и обшарпанной мебелью. Но мне было уютно здесь, я чувствовал себя как дома: всего каких-нибудь несколько лет назад я и сам был таким же стажером. Мне были очень хорошо знакомы все эти стрессы, и хроническая нехватка денег, адские часы дежурств и вся эта самая грязная и неприятная работа, какую только приходится выполнять стажеру, проходящему интернатуру. Мне были хорошо знакомы выводящие из себя ночные звонки медсестер, спрашивающих разрешения дать еще одну таблетку аспирина больному Джоунсу. Я знал, что это такое, заставить себя выбраться из постели посреди ночи и идти к больному, и что именно в эти предрассветные часы проще всего допустить ошибку. Однажды, в свою бытность стажером, я и сам едва не отправил на тот свет пожилого человека с сердечным приступом. Проведя последние два дня на ногах, и успев проспать за это время в общей сложности всего-навсего три часа, немудрено допустить любую оплошность.

— Я знаю, что вы устали, — сказал я. — Я вас долго не задержу.

— Нет, что вы, — от всей души запротестовал он. — Я сделаю все, что от меня зависит. Я хотел сказать, в данное время…

Вошла жена Уайтинга, неся две чашки с кофе. Она гневно взглянула в мою сторону. Кофе оказался жидковат.

— Мои вопросы, — заговорил я, — касаются состояния девушки, когда она только поступила в больницу. Вы в тот момент были в приемном отделении?

— Нет. Я пытался уснуть. Меня вызвали потом.

— Во сколько это было?

— Почти около четырех.

— Расскажите, как это происходило.

— Я лег спать, не раздеваясь, в той маленькой комнатке рядом с амбулаторией. Я еще не успел толком уснуть, когда меня вызвали; перед этим я только-только поставил очередную капельницу одной даме, которая постоянно их выдергивает. Она утверждает, что она тут ни при чем, но я-то знаю, что она делает это нарочно. — Он тяжело вздохнул. — Короче, когда меня вызвали, я чувствовал себя чертовски усталым. Я встал и сунул голову под кран с холодной водой, а затем вытер волосы полотенцем. Когда я пришел в палату, девушку уже вносили на носилках.

— Она была в сознании?

— Да, но дезориентирована. Она была очень бледной от большой потери крови. У нее был жар, и она бредила. Точно измерить температуру не удалось, потому что она постоянно стискивала зубы, так что мы прикинули, что это где-то около сорока, и взяли кровь для пробы на совместимость.

— Что еще было сделано?

— Сестры укрыли ее одеялом и подложили под ноги шоковые колодки.[19] Затем я осмотрел ее. Это было маточное кровотечение, и мы диагностировали его как выкидыш.

— Относительно кровотечения, — сказал я. — Вы не заметили каких-нибудь выделений, сопровождавших его?

Он покачал головой.

— Только кровь.

— Без ткани? И никаких признаков плаценты?

— Нет. Но кровотечение продолжалось долгое время. Ее одежда… — он обвел комнату взглядом, вновь восстанавливая в памяти картину произошедшего. — Вся ее одежда была очень тяжелой от крови. Сестрам никак не удавалось раздеть ее.

— За все то время, что вы находились при ней, не говорила ли она что-нибудь более или менее вразумительное?

— Ничего такого. Время от времени она начинала что-то бормотать. О каком-то старике, кажется. О ее старике или еще о ком. Но ничего нельзя было разобрать, и никто в общем-то на это не обращал внимания.

— А больше она ничего не говорила?

Уайтинг отрицательно покачал головой.

— Только когда на ней начали разрезать одежду. Она пыталась натянуть ее обратно на себя. Один раз она сказала: «Вы права не имеете». И потом она еще спросила: «Где я?» Но это был бред. Она практически была уже во в невменяемом состоянии.

— И как вы поступили с кровотечением?

— Я попытался локализовать его. Это было очень трудно, необходимо было действовать быстро. И мы никак не могли добиться того, чтобы свет падал под нужным углом. В конце концов я решил вставить тампон из марлевых салфеток и направить все усилия на то, чтобы восполнить объем потерянной крови.

— А где в это время находилась миссиз Рэндалл?

— Она ждала у двери. С ней было все в порядке, пока ей не сообщили, что случилось. Тут уж такое началось!..

— А карта Карен? Она когда-нибудь прежде бывала в этой больнице?

— Я не видел ее карты, — сказал он, — пока… до недавнего времени. Их должны были принести из архива. Но прежде она бывала там. Мазки каждый год, начиная с пятнадцати лет. Обычные анализы крови дважды в год. Как вы можете догадываться, за состоянием ее здоровья следили очень хорошо.

— А были ли там еще какие-нибудь отклонения? Кроме аллергии, разумеется.

Он грустно усмехнулся в ответ.

— А разве уже одного этого не достаточно?

В какое-то мимолетное мгновение я ощутил вспышку яростного раздражения по отношению к нему. Он просто-таки упивался жалостью к самому себе, и это помимо того, что он был сильно напуган. Но я хотел все-таки посоветовать ему смириться с мыслью, что у него на глазах будут умирать люди, много людей. И будет лучше, если он привыкнет к мысли о том, что и он сам может допустить ошибку, потому что от ошибок не застрахован никто. Одни ошибки легко заметить сразу, иные нет, но это уже частности, сама суть от этого не меняется. Еще я хотел сказать ему, что в том случае, если бы он заранее спросил у миссиз Рэндалл о повышенной чувствительности Карен к лекарствам, и та ответила бы ему, что никаких проблем не будет, то к нему, Уайтингу не было бы никаких претензий. Спасти девушку, конечно, все равно не удалось бы, но вот только в ее смерти никто не стал бы обвинять Уайтинга. Его ошибка состояла не в том, что он косвенно способствовал смерти Карен Рэндалл; она была в том, что прежде он не спросил разрешения.

Я собирался высказать ему все это, но не стал.

— А не было ли в ее карте упоминания о каких-либо психических отклонениях? — задал я свой новый вопрос.

— Нет.

— Совсем ничего необычного?

— Нет, вроде. — Он помрачнел. — Постойте-ка. Там было кое-что, показавшееся мне странным. Примерно с полгода назад был сделан полный комплект снимков черепа.

— Вы смотрели снимки?

— Нет. Я только прочитал заключение рентгенолога.

— И что же?

— Все в норме. Без патологии.

— А для чего делались снимки?

— Там не было указано.

— Может быть с ней произошел какой-нибудь несчастный случай? Например, падение или автомобильная авария?

— Мне ни о чем таком не известно.

— Кем было выписано направление на рентген?

— Кажется, доктором Рэндаллом. Да, точно, Питером Рэндаллом. Она лечилась у него.

— А вы, значит, не знаете, для чего понадобилось делать рентген?

— Нет.

— Но ведь должна же быть какая-то причина.

— Да, — согласился Уайтинг, но, судя по всему, его самого это не слишком интересовало. Он уныло разглядывал свой кофе, а затем отпил небольшой глоток. Наконец он снова заговорил: — Я очень надеюсь, что того, кто сделал ей аборт арестуют и припрут к стенке. И каким бы суровым ни оказалось наказание, для него этого будет не достаточно, он заслуживает худшего.

Я встал. Парень пережил сильное потрясение, еще совсем немного, и он расплачется. Для него насущней других была мысль о том, что все труды, и помыслы о многообещающей карьере в медицине пали прахом из-за того, что его ошибка стоила жизни дочери известного врача. Обозлясь на весь белый свет, отчаявшись исправить что-либо и проникшись всей душой жалостью к самому себе, он теперь тоже занялся поисками козла отпущения, на которого можно было бы свалить всю вину за случившееся. Уайтинг нуждался в нем больше, чем кто бы то ни было.

— Вы собираетесь обосноваться в Бостоне? — спросил я на прощание.

— Собирался, — ответил он, криво усмехнувшись.

* * *

Покинув дом Уайтинга, я снова позвонил Льюису Карру. Теперь мне уже как никогда нужно было заполучить карту Карен Рэндалл. Я должен был выяснить, что это были за снимки.

— Лью, — сказал я, — я снова хочу просить тебя о помощи.

— Вот как? — Судя по тому, как он сказал это, подобная перспектива его вовсе не воодушевляла.

— Да. Мне нужна ее карта. Это очень важно.

— А мне казалось, что мы уже все обсудили при встрече.

— Да, но тут всплыли кое-какие новые подробности. Просто час от часу не легче. Зачем нужно было делать рентген…

— Сожалею, — перебил меня Карр. — Здесь я ничем не могу быть тебе полезен.

— Послушай, Лью, даже если ее карта у Рэндалла, не может же он вечно дер…

— Мне очень жаль, Джон. Но я буду занят здесь целый день и еще завтра. У меня просто не будет времени на это.

Он говорил вполне официально, производя впечатление человека, который с особой тщательностью подбирает каждое слово, мысленно проговаривает каждое предложение, прежде, чем произнести его вслух.

— Что случилось? Рэндалл добрался и до тебя и сумел-таки заткнуть тебе рот?

— Я уверен, — сказал Карр, — что данным случаем должны заниматься те, кто наиболее подготовлен к тому и знает толк в подобных вещах. Чего я никак не могу сказать ни о себе, ни о других врачах.

Я знал, о чем он говорит, и что он при этом имеет в виду. Арт Ли обычно смеялся над тем, к каким изощренным способам порой приходится прибегать врачам, когда, случается, зачастую путаясь в двусмысленных объяснениях, они бывают вынуждены идти на попятную. Арт называл это «маневром Пилата».

— Ну, ладно, — сказал я, — как вам угодно.

Я положил трубку.

Вообще-то мне следовало ожидать, что так оно и будет. Льюис Карр жил, словно играя в некую игру, и как и подобает послушному мальчику, он старательно выполнял все принятые правила. Он всегда был дисциплинированным игроком, и останется им навсегда.

Глава десятая

Мой путь от дома Уайтинга до медицинского факультета пролегал мимо «Больницы Линкольна». Недалеко от центрального входа на стоянке такси, уныло опустив плечи, засунув руки в карманы и тупо уставившись на тротуар, стоял Фрэнк Конвей. Весь его вид был исполнен непередаваемой словами горечи и безрадостной усталости. Я остановился у обочины тротуара.

— Подвезти?

— Я собирался в детскую больницу, — сказал он. Он, казалось, был удивлен тому, что я остановился. Мы с Конвеем никогда не были друзьями. Он замечательный врач, но как человек, не слишком-то приятен в общении. Он был дважды женат, и обе жены подали на развод. Вторая жена ушла от него после всего полугода совместной жизни.

— Мне как раз по пути, — сказал я.

Вообще-то я ехал совсем не в ту сторону, но мне хотелось поговорить с ним. Он сел ко мне в машину, и я снова выехал на дорогу.

— Я зачем тебе в детскую больницу? — спросил я.

— Конференция. Раз в неделю там устраивают конгениальные конференции. А ты куда?

— А я просто в гости, — ответил я. — На обед к приятелю.

Он кивнул и откинулся на спинку сидения. Конвей был еще довольно молод, ему было только тридцать пять. Он приобрел большой опыт, проработав в свое время под руководством лучших хирургов страны. Теперь он сам был лучше любого из них, или по крайней мере, так было принято считать. Весьма затруднительно быть уверенным в чем-либо, когда речь заходит о таком человеке, как Конвей: он был как раз одним из тех врачей, которые так быстро снискали себе успех и популярность, что даже стали чем-то сродни политикам и звездам кино; у них появляются слепо преданные им поклонники и непримиримые критики; таких как они можно или любить или же ненавидеть. Конвей обладал довольно внушительной внешностью: коренастый, могучий мужчина с тронутыми сединой волосами и глубоким, пронзительным взглядом голубых глаз.

— Я хотел извиниться, — сказал Конвей. — За сегодняшнее. Я не хотел, но так получилось.

— Ничего, все в порядке.

— И у Герби еще надо прощения попросить. Я такого наговорил ему…

— Он все поймет.

— На душе прегадостно, — сказал Конвей. — Но когда видишь, как умирает пациент, как он гибнет вот здесь, у тебя на глазах… Ты не знаешь, что это такое.

— Не знаю, — признал я.

Еще некоторое время мы оба молчали, а затем я сказал:

— Можно я попрошу тебя о небольшой услуге?

— Конечно.

— Расскажи мне о Дж. Д. Рэндалле.

Он ответил не сразу.

— А что?

— Просто интересно.

— Врешь.

— Конечно, — сказал я.

— Ли арестовали, ведь так? — спросил Конвей.

— Да.

— Это он сделал?

— Нет.

— Ты в этом уверен?

— Я верю тому, что он рассказал мне, — сказал я.

Конвей вздохнул.

— Джон, — заговорил он, — ты ведь не дурак. Представь, если бы на тебя решили повесить такое дело. Ты сам что, не стал бы все отрицать?

— Не в этом дело.

— Да нет, именно в этом. В таких вещах никто не станет признаваться.

— А что, разве исключена возможность, что Арт этого не делал?

— Это даже не просто возможность. Это более, чем возможность. Это вероятность.

— И что из этого?

Конвей покачал головой.

— Ты забываешь о том, откуда возникают подобные вещи. Дж. Д. большой человек. Дж. Д. теряет дочь. А в это же самое время неподалеку от места проживания вышеозначенного Дж. Д. подворачивается под руку удобный китаец, на которого можно спихнуть имевшее место неблаговидное деяние. Ситуация лучше не придумаешь.

— Я уже слышал подобную теорию. Я не верю в нее.

— Значит, ты не знаешь Дж. Д. Рэндалла.

— Вот это точно, не знаю.

— Дж. Д. Рэндалл, — сказал Конвей, — это пуп всего мироздания. У него есть деньги, связи и престиж. Он может позволить себе заиметь все, что его душа ни пожелает — даже голову маленького китайца.

— Но зачем она ему? — поинтересовался я.

Конвей рассмеялся в ответ.

— Друг мой, ты что, с Луны свалился?

Наверное вид у меня был довольно дурацкий.

— Ты разве не знаешь, что…, — тут он замолчал, поняв, наверное, что я действительно ничего не знаю. Затем Конвей очень старательно сложил руки на груди и к уже сказанному не добавил ни слова. Он сосредоточенно глядел на дорогу впереди себя.

— Ну так что же? — допытывался я.

— Спроси лучше у самого Арта.

— Но я спрашиваю у тебя, — сказал я.

— Или у Лью Карра, — продолжал Конвей. — Может быть он и расскажет тебе об этом. А я не стану.

— Ну ладно, — сказал я, — тогда расскажи мне о Рэндалле.

— Как о хирурге.

— Хорошо, давай как о хирурге.

Конвей кивнул.

— Как хирург, — начал он свой рассказ, — Дж. Д. ничего из себя не представляет. Он посредственность. Он теряет людей, которые должны были бы жить. Молодых, сильных людей.

Я кивнул.

— А еще он подлый как сам дьявол. Он изводит своих стажеров, заставляет терпеть всяческие унижения, короче, смешивает их с дерьмом. Под его началом работает много на самом деле способных молодых хирургов, и так-то он руководит ими. Я знаю это; я сам провел у него два года на хирургии грудной клетки, прежде, чем уехал в Хьюстон стажироваться в кардиохирургии. Когда жизнь впервые свела меня с Рэндаллом, мне было двадцать девять лет, а ему тогда было сорок девять. Он очень круто принимается за дела. Он вообще ужасно деловой, носит костюмы из магазина на Бонд-Стрит, и козыряет друзьями, владеющими замками во Франции. Разумеется, это еще совсем не означает того, что он хороший хирург, но главное произвести впечатление. Это создает некий ореол вокруг него. Благодаря этому он может выглядеть хорошо.

Я промолчал. Конвей, просто разогревался, готовясь перейти непосредственно к самой сути всего рассказа. Он повышал голос, начинал жестикулировать своими сильными руками. Я не хотел мешать ему в этом.

— Но вся загвоздка в том, — продолжал Конвей, — что Дж. Д. устарел. Он начинал заниматься хирургией в сороковые-пятидесятые годы, вместе с Гроссом, Чартиссом, Шэклфордом и иже с ними. Тогда хирургия была совсем другой; важны были практические навыки, а наука в расчет почти не принималась. Никто тогда не знал об электролитах или химии, и Рэндалл так и не смог до конца свыкнуться с ними. Пришли новые парни; они были выучены на ферментах и натриевой сыворотке. Но вот для Рэндалла все это так и остается мучительной головоломкой.

— Но он пользуется хорошей репутацией, — сказал я.

— И Джон Уилкс Бут тоже ею пользовался, — ответил Конвей. — До поры до времени.

— Что я слышу, неужели профессиональная зависть?

— Да я сам могу изрезать его левой рукой, — сказал Конвей. — Не глядя.

Я улыбнулся.

— С похмелья, — добавил он. — И в воскресенье.

— А что он за человек?

— Мудак. Вот он кто. Его стажеры говорят, что Дж. Д. нигде не появляется без молотка и полудюжины гвоздей, на тот случай, если ему вдруг представится возможность распять кого-нибудь.

— Но не может же он всегда оставаться столь отталкивающим типом.

— Конечно, — согласился Конвей. — Такое возможно только когда он чувствует себя в особенно хорошей форме. Но как и у каждого из нас, у него тоже бывают выходные.

— Но все равно. По твоим словам выходит, что он просто чудовище.

— Какое там… Обычная сволочь, — сказал он. — Знаешь, ведь стажеры еще кое-что рассказывают о нем.

— Вот как?

— Да. Они говорят, что Дж. Д. Рэндалл так любит резать чужие сердца, потому что у него никогда не было своего собственного.

Глава одиннадцатая

Ни один здравомыслящий англичанин никогда не отважился бы на поездку в Бостон, особенно, если это год 1630. Для того, чтобы решиться на длительное морское путешествие к далеким и диким берегам мало было одной лишь отваги и силы духа — на такое мог отважиться только по-настоящему отчаянный и фанатичный человек. К тому же для всякого, решившегося на подобное путешествие, был неизбежен решительный и бесповоротный разрыв с английским обществом.

К счастью, история судит о людях по их поступках, а не по тому, что подвигло их на подобные свершения. Именно поэтому бостонцы могут спокойно считать своих предшественников поборниками демократии и свободы, героями-революционерами, а также придерживавшихся либеральных взглядов художниками и писателями. Это город Адамса и Ревера, город, в котором все еще чтут Старую Северную Церковь и Банкер-Хилл.

Но у Бостона есть и другое лицо, и эта темная личина обращает свой взор к позорному столбу, колодкам, стулу для пыток и охотам на ведьм. Вряд ли современному человеку дано понять, чем являлись эти орудия пыток на самом деле: это доказательства одержимости, неврозов и изощренной людской жестокости. Это признак общества, погрязшего в боязни греха, проклятия, жарких костров преисподней, недуга и индейцев — перечисление велось в таком или примерно таком порядке. Испуганное, настороженное, погрязшее в подозрениях общество. Проще говоря, общество реакционно настроенных религиозных фанатиков.

В немалой степени на подобное положение дел оказал влияние и географический фактор, потому что когда-то на месте Бостона были одни лишь болота. Кое-кто утверждает, что именно по этой причине столь часты здесь непогожие дни, а климат всегда неизменно влажный; другие же, напротив, говорят, что это здесь ни при чем.

Бостонцы склонны попросту не обращать внимания на многие факты из прошлого. Город, подобно выбившемуся в люди и преуспевающему пареньку из трущоб, постарался порвать со своим прошлым. Будучи сообществом обычных людей, населяющих его, город завел у себя династии не титулованных аристократов, готовых посоперничать с самыми древними и устоявшимися династиями Европы. Будучи городом богобоязненным, он взрастил здесь просвещенное общество, равных которому не было на Востоке. Бостону оказалась не чужда и такая черта, как самолюбование — именно этим своим качеством он очень схож с другим городом сомнительного происхождения — Сан-Франциско.

Но к несчастью для этих двух городов, от своего прошлого им все равно никуда не деться. Сан-Франциско до сего времени никак не удается изжить из себя дух нашумевших золотых лихорадок и стать по-европейски благопристойным городом. А Бостон, сколько бы он не старался, все равно уже никогда не сможет отказаться от пуританства и снова считать себя чисто английским.

Всех нас — всех вместе и каждого в отдельности — с прошлым связывают крепкие узы. Оно заявляет о себе, влияя на телосложение, на цвет нашей кожи и волос, а также на то, как мы привыкли стоять, ходить, есть одеваться — и думать.

Мне вспомнилось об этом по пути на встречу с Вильямом Харви Шеттэк Рэндаллом, студентом медицины.

* * *

Мне кажется, что любой человек, названный в честь Вильяма Харви[20], не говоря уже о Вильяме Шеттэке, ощущает себя наверное законченным идиотом. Это все равно, что быть названным в честь Наполеона или Кери Гранта; уж слишком непомерна такая ноша для ребенка, уж чересчур это претенциозно. На свете есть очень много вещей, с которыми нелегко мириться при жизни, но все-таки зачастую труднее всего смириться с собственным именем.

И пример Джорджа Голла[21] может послужить совершенным тому доказательством. После окончания учебы на медицинском факультете, где ему приходилось терпеть бесконечные шутки и каламбуры в свой адрес, он стал хирургом, специализацией которого стали болезни печени и желчного пузыря. Это была едва ли не самая худшая изо всех открывавшихся перед ним возможностей. Но тем не менее он решился на это с необычной, смиренной уверенностью, как будто выполняя предначертанное ему судьбой. В каком-то смысле, так оно, наверное, и выходило. Спустя годы, когда насмешки и колкости уже почти сошли на нет, он задумался о том, что не плохо было бы сменить имя, но это было уже невозможно.[22]

Я очень сомневался на тот счет, что Вильям Харви Шеттэк Рэндалл когда-либо станет менять свое имя. Подобное имя хоть и накладывало на своего обладателя определенную ответственность, но оно в тоже время несло ему и благо, особенно, если тот останется в Бостоне; кроме того, сам он, производил довольно приятное впечатление. Это был высокий светловолосый юноша с красивым, открытым лицом. Казалось, что он являл собой воплощение парня американской мечты, и от этого обстановка в его комнате представлялась нелепой и довольно неуместной.

Вильям Харви Шеттэк Рэндалл жил на первом этаже корпуса «Шератон-Холл», где находилось общежитие медицинского факультета. Как и большинство студентов он жил один в комнате, которая была намного просторнее остальных. И уж разумеется, здесь было куда просторнее, чем то голубиное гнездо на четвертом этаже, где я обитал в свою бытность студентом. Комнаты верхних этажей были дешевле, чем внизу.

Со времени моего студенчества здесь все-таки произошли кое-какие изменения. В общежитии перекрасили стены. Тогда все кругом было выкрашено в допотопный серый цвет; теперь же стенки выли вымазаны тошнотворного вида зеленой краской.

Но эта была все та же самая старая общага — те же полутемные коридоры, те же грязные лестницы, тот же тяжелый, застоявшийся запах грязных носков, учебников и гексанхлорофена.

Можно сказать, что в комнате у Рэндалла было довольно мило. Она была обставлена под старину; мебель смотрелась так, как будто ее купили на каком-нибудь аукционе в Версале. В ее изрядно потертой обивке из красного бархата и облупившейся позолоте на резном дереве было заметно потускневшее от времени величие, тоска по прошлому.

Рэндалл отступил от двери.

— Проходите, — сказал он мне. Он не стал распрашивать, кто я такой. Ему достаточно было одного взгляда, чтобы узнать во мне врача. Это приходит со временем, когда человеку приходится достаточно много времени проводить в обществе врачей.

Я вошел в комнату и сел.

— Вы пришли из-за Карен? — казалось, он был не столько растроен, сколько чем-то озабочен, как будто я своим приходом отрываю его от какого-то важного занятия или же задерживаю, в то время, как он собирался уходить.

— Да, — сказал я. — Конечно, я понимаю, как это не вовремя…

— Ничего, начинайте.

Я закурил сигарету и бросил спичку в позолоченную пепельницу венецианского стекла. Редкостная безвкусица, но зато стоит дорого.

— Я хотел поговорить о ней с вами.

— Конечно.

Я все еще ожидал, что он хотя бы поинтересуется, кто я такой и откуда, но, по-видимому, ему это было совершенно безразлично. Он сел в кресло, стоявшее напротив меня, закинул ногу на ногу и сказал:

— Что вас интересует?

— Когда вы виделись с ней в последний раз?

— В субботу. Она приехала из Нортгемптона на автобусе, и я после обеда заехал за ней на автовокзал. У меня была пара свободных часов, и я отвез ее домой.

— И как она вам показалась?

Он пожал плечами.

— Замечательно. У нее все как будто было в полном порядке; она показалась мне очень счастливой. Все рассказывала об их «Колледже Смитта» и своей соседке по комнате. Очевидно, у нее была какая-то странная соседка. И еще она говорила об одежде и тому подобных вещах.

— И ее ничто не угнетало? Она не нервничала?

— Нет. Совсем нет. Она вела себя как обычно. И если даже и была несколько взволнована, то это скорее от встречи с домом после некоторого отсутствия. Я думаю, что в «Смитте» ей все-таки не очень нравилось. В семье она всегда была любимицей, и ей наверное казалось, что родители не воспринимают ее всерьез, не верят, что она может быть самостоятельной. Она была немного… дерзкой, вот наверное подходящее слово.

— А когда вы видели до этого, до прошлой субботы?

— Точно не знаю. Наверное где-то в последних числах августа.

— Значит, это была долгожданная встреча.

— Да, — сказал он. — Я всегда был очень рад видеть ее. Она была очень живой, очень энергичной, и она умела неплохо подражать другим. Она могла изобразить кого-нибудь из преподавателей или своего друга, и еще она была довольно истерична. Вообще-то именно так ей и удалось заполучить ту машину.

— Машину?

— В субботу вечером, — сказал он. — Мы ужинали вместе. Карен, я, Эв и дядя Питер.

— Эв?

— Моя мачеха, — сказал он. — Мы все зовем ее Эв.

— Значит, вас тогда было пятеро?

— Нет, мы были вчетвером.

— А что же ваш отец?

— Он был занят в больнице.

Он сказал об этом очень прозаично, и я не стал заострять внимания на этом обстоятельстве.

— В общем, — продолжал Вильям, — Карен на выходные нужна была машина, а Эв ей отказала, сказав, что не хочет, чтобы она исчезала из дома на всю ночь. Тогда Карен переключила свое внимание на дядю Питера, уговорить которого намного легче, и стала просить одолжить ей на выходные машину. Сначала он никак не хотел согласиться, но потом она пригрозила, что станет изображать и его, и тогда он немедленно отдал ей ключи.

— А как же Питер потом добирался обратно?

— Я подвез его до дома в тот вечер, когда сам возвращался сюда.

— Значит, в субботу вы провели несколько часов вместе с Карен.

— Да. Примерно с часу дня до девяти или десяти часов вечера.

— А затем вы уехали вместе с дядей?

— Да.

— А Карен?

— Она осталась с Эв.

— Она куда-то собиралась в тот вечер?

— Думаю, что да. Ведь ей для этого и нужна была машина.

— А она не говорила вам, куда она отправится?

— Как будто в Гарвард. У нее там были какие-то друзья.

— Вы виделись с ней в воскресенье?

— Нет. Только в субботу.

— Расскажите мне, — сказал я, — во время вашей встречи… вы не нашли ничего необычного в том, как она выглядела?

Он отрицательно покачал головой.

— Нет. Она была такой же как всегда. Конечно, она слегка поправилась, но я думаю, что когда начинаются занятия в колледже, это происходит со всеми девушками. Летом она очень много занималась спортом: плавала, играла в теннис. Начался учебный год, эти занятия прекратились, и отсюда появились несколько лишних фунтов. — Он задумчиво улыбнулся. — Мы подшучивали над ней из-за этого. Она жаловалась, что там отвратительно кормят, а мы поддразнивали ее, что это тем не менее совсем не мешает ей съедать много того, чего дают и с успехом прибавлять в весе.

— А у нее когда-либо прежде были проблемы с избыточным весом?

— У Карен? Нет. Она всегда была худеньким ребенком, и даже чем-то была похожа на мальчика. А потом она как-то быстро изменилась. Знаете, как это бывает с гусеницей и коконом.

— Значит, за все время она впервые набрала лишний вес?

Он пожал плечами.

— Не знаю. Сказать по правде, я никогда не обращал на это внимания.

— А больше вы ничего не заметили?

— Нет. Больше ничего.

Я окинул взглядом комнату. На письменном столе, рядом с томами «Патологии и Хирургической Анатомии» Робинсона стояла фотография, на которой они были вдвоем. Оба они были загорелыми и жизнерадостными. Он увидел, что я смотрю на фото, и пояснил:

— Это было прошлой весной, на Багамах. Один единственный раз за все время, когда нам наконец всей семьей удалось выбраться куда-то на целую неделю. Незабываемые дни.

Я поднялся со своего кресла, чтобы получше разглядеть фотографию. Это было очень удачное фото. Темный загар замечательным образом сочетался с голубым цветом ее глаз и светлыми волосами.

— Я знаю, что мой следующий вопрос может показаться вам странным, — сказал я, — но все-таки ответьте мне, всегда ли у вашей сестры были темные волосы над верхней губой и на руках?

— Как странно, — тихо проговорил он. — Странно, что вы спрашиваете об этом. Мы в субботу тоже обратили на это внимание, и Питер еще пошутил, что ей лучше отбелить их известкой или натереть воском. Она как будто надулась на нас, но потом тоже начала смеяться.

— Значит, это появилось недавно?

— Наверное, да. Хотя возможно так было всегда, но только я раньше не обращал внимания. А отчего это?

— Я не знаю, — сказал я.

Он встал и тоже подошел к фотографии.

— Вы не думайте, она была не из таких, кто пошел бы на аборт, — снова заговорил Вильям. — Она была замечательной девчонкой, веселой, счастливой, полной энергии. У нее было поистине золотое сердце. Я знаю, что это звучит довольно глупо, но это действительно так. Она была словно счастливым талисманом нашей семьи. Самая младшая. Все обожали ее.

Я позволил себе задать еще один вопрос:

— А где она провела это лето?

Он отрицательно покачал головой.

— Не знаю.

— Не знаете?

— Ну, не совсем. Теоретически, Карен была на Мысе, работая в картинной галлерее Провайнстауна. — Тут он замялся. — Но я не думаю, что она надолго задержалась там. Мне кажется, что большую часть времени она провела на Бикон-Хилл. У Карен там были какие-то придурковатые друзья; у нее вообще, знаете ли, была целая коллекция странных знакомых.

— Знакомых мужчин? Или женщин?

— И тех и других. — Он пожал плечами. — Но точно я не знаю. Она упоминала о них пару раз в разговоре, так, случайные фразы. Когда же я пытался выяснить что-нибудь об этом поподробнее, то она просто смеялась и спешила переменить тему разговора. Она благоразумно обсуждала со мной только то, что ей хотелось.

— И она называла имена?

— Возможно, но я не помню. Иногда при разговоре она могла упоминать имена каких-нибудь совершенно посторонних людей, непринужденно говоря о них, как будто все они были нашими общими знакомыми. И было без толку напоминать ей о том, что я, например, знать не знаю, кто такие все эти ее Герби, Зю-зю и Элли. — Он усмехнулся. — Я запомнил только, как она потешно она изображала какую-то девчонку, что любила пускать мыльные пузыри.

— Но имен вы припомнить не можете?

Он лишь покачал головой.

— К сожалению.

Я встал, собираясь уходить.

— Ну, ладно, — сказал я, — вы должно быть и так очень устали. Чему вас сейчас учат?

— Хирургия. Мы только что закончили занятия по акушерству и гинекологии.

— Ну и как?

— Нормально, — вежливо сказал он.

Уже направляясь к двери, я спросил:

— А где у вас была практика по акушерству?

— В «Бостонском роддоме», — он задержал на мне взгляд и помрачнел. — Предвосхищаю ваш следующий вопрос: да, я ассистировал при таких операциях. И знаю, как это делается. Но вечером в воскресенье я был на дежурстве в больнице. Всю ночь. Вот так.

— Благодарю вас за уделенное мне время, — сказал я.

— Пожалуйста, — ответил он.

* * *

Выходя из общежития, я увидел, что мне навстречу направляется высокий, худощавый, седой человек. Конечно, я сразу же узнал его, хотя нас все еще разделяло весьма почтительное расстояние.

Это определенно был Дж. Д. Рэндалл собственной персоной.

Глава двенадцатая

Солнце начало клониться к закату, и теперь небольшой дворик между зданиями оказался залитым его золотисто-желтым светом. Я закурил сигарету и пошел навстречу Рэндаллу. Когда он увидел меня, на лице его изобразилось легкое удивление, и затем он улыбнулся.

— Вы доктор Берри.

Вполне дружелюбно. Он протянул мне руку. Я пожал ее: сухая, чистая, дезинфицированная до двух дюймов выше локтя в течение десяти минут. Рука хирурга.

— Приятно познакомиться, доктор Рэндалл.

Он сказал:

— Вы хотели видеть меня?

Я посерьезнел.

— Моя секретарша, — продолжал он, — сказала, что вы заходили ко мне в приемную. Спрашивали о карте.

— Да-да, — сказал я, — о карте.

Он беззлобно улыбнулся. Он был примерно на полголовы выше меня.

— Я думаю, что будет лучше все-таки внести в это дело некоторую ясность.

— Разумеется.

— Тогда идемте.

Он не собирался произносить это приказным тоном, но так уж получилось. Я подумал о том, что хирургов можно назвать последними из самодержцев современного общества, это последний уцелевший класс людей, на которых был возложен всеобъемлющий контроль за ситуацией. Хирурги принимали на себя ответственность за благополучие своих пациентов, персонала, короче, решительно за все.

Мы пошли обратно, направляясь к автостоянке. У меня было такое чувство, как будто он приехал сюда специально за тем, чтобы повидать меня. Я не имел ни малейшего представления о том, как он мог узнать, что я здесь, но тем не менее это ощущение меня не покидало. Рэндалл размахивал руками при ходьбе. Сам не знаю почему, но я обратил внимание именно на это; в памяти даже всплыл закон невропатолога — закон размахивающих рук.[23] Я видел его руки, огромные руки, казавшиеся непропорциональными в соотношении со всем остальным телом, огромные, волосатые, мускулистые руки с покрасневшей кожей. Ногти на них были аккуратно подстрижены до требуемой в хирургии длины в один миллиметр. Его седые волосы были коротко подстрижены, а холодные серые глаза придавали лицу выражение деловитой заинтересованности.

— В последнее время кое-кто из коллег несколько раз упоминал ваше имя в разговоре, — сказал он.

— Вот как?

— Да.

Мы пришли на стоянку. Машиной Рэндалла оказался серебристый «порше»; он остановился рядом со своим автомобилем и непринужденно прислонился к его отполированному крылу. Что-то в его манере давало понять, что мне следовало воздержаться от того, чтобы поступить подобным же образом. Еще какое-то мгновение он молча разглядывал мое лицо, а затем сказал:

— Они очень хорошо отзывались о вас.

— Я рад это слышать.

— Говорили, что вы человек справедливый в суждениях и благоразумный.

Я пожал плечами. Он снова улыбнулся мне, а затем спросил:

— Тяжелый день?

— Просто больше дел, чем обычно.

— Вы работаете в «Линкольне», это так?

— Да.

— Вы там на очень хорошем счету.

— Я стараюсь.

— Мне говорили, что ваша работа безупречна.

— Благодарю вас. — Его подобный подход сбивал меня с толку; я никак не мог догадаться, к чему он клонит. Но долго ждать мне не пришлось.

— А вы никогда не думали о переходе в другую больницу?

— Что вы имеете в виду?

— Ну, могут же быть и другие… возможности. Перспективы.

— Вы так считаете?

— Конечно.

— В настоящее время я вполне доволен своей работой.

— На данный момент, — уточнил он.

— Да, на данный момент, — подтвердил я.

— А вы знакомы с Вильямом Сиволлом?

Вильям Сиволл был заведующим патологоанатомическим отделением в «Мем». Ему был шестьдесят один год и в скором времени он собирался уйти на пенсию. Я почувствовал глубокое разочарование в Дж. Д. Рэндалле. То, чего я меньше всего ожидал от него, теперь было очевидно.

— Да, я знаю Сиволла, — сказал я. — Немного.

— Он скоро выйдет на пенсию…

— Тимоти Стоун, его заместитель, тоже замечательный специалист.

— Я тоже так считаю, — сказал Рэндалл. Задрав голову, он посмотрел в небо. — Я тоже так считаю. Но многих из нас он не устраивает.

— Я ничего не слышал об этом.

Он еле заметно усмехнулся.

— Это не афишируется.

— И что, я устроил бы многих из вас?

— В настоящее время, — осторожно заговорил Рэндалл, — мы ищем нового человека. Возможно кого-нибудь со стороны, чтобы он привнес свое, новое видение в работу отделения. Может быть даже немного изменил что-нибудь; придал бы работе новый импульс.

— Вот оно что.

— Таково наше мнение, — подвел черту Рэндалл.

— Тимоти Стоун мой близкий друг, — заметил я.

— Не вижу в этом никакой взаимосвязи.

— Взаимосвязь в том, — сказал я, — что я никогда не стану подводить его.

— А я вам и не предлагал кого-либо подводить.

— В самом деле?

— Конечно же, — подтвердил Рэндалл.

— Тогда, возможно, я превратно вас понял, — сказал я.

— Может быть.

— Тогда почему бы вам самому не объяснить мне?

Он непроизвольно почесал затылок. Я догадывался, что, судя по всему, теперь он попытается изменить тактику, попробует новый подход. Рэндалл посуровел.

— Знаете, доктор Берри, я не патологоанатом, — заговорил он, — но у меня есть довольно близкие друзья в ваших кругах.

— Держу пари, что Тим Стоун не входит в их число.

— Иногда мне кажется, что патологоанатомам приходится работать намного больше, чем хирургам, больше чем кому бы то ни было. Ведь патологоанатомы вынуждены работать целыми днями.

— Возможно, вы правы, — сказал я.

— И я удивлен, что вместе с тем вы располагаете такой уймой свободного времени, — продолжал Рэндалл.

— Ну, сами знаете, как это получается, — отозвался я. Меня уже начинало разбирать зло. Сначала попытался всучить мне взятку, а теперь еще и угрожает. Купить и запугать. Но вместе с тем, меня одолевало странное любопытство: Рэндалл вовсе не был дураком, и я прекрасно сознавал, что он никогда не стал бы говорить со мной таким тоном, если бы только сам чего-то не опасался. У меня даже промелькнула шальная мысль, а уж не сам ли он сделал тот аборт. Но тут Рэндалл снова обратился ко мне:

— У вас есть семья?

— Да, — ответил я.

— И давно вы обосновались в Бостоне?

— Меня здесь ничто не держит, — сказал я. — Я могу бросить все и уехать в любой момент, если решу, что мне уже надоело возиться со срезами и препаратами.

Он стойко воспринял и это сообщение. Даже не изменил позы относительно автомобильного крыла. Он просто разглядывал меня своими серыми глазами и проговорил:

— Понятно.

— Может быть вы все-таки раскроете карты и поделитесь со мной своими соображениями?

— Все предельно просто, — сказал Рэндалл. — Меня интересует мотивация ваших поступков. Я могу понять, насколько крепкими могут оказаться дружеские связи, равно как и то, что личная симпатия порой становится причиной предвзятости суждений. Я восхищаюсь тем, как вы остаетесь верным вашей дружбе с доктором Ли, хотя, не скрою, я был бы восхищен этим вашим достоинством еще больше, если бы вы выбрали для него более достойное применение. Хотя на данном этапе ваши действия выходят далеко за рамки обыкновенной личной преданности. Так ответьте мне, что же все-таки движет вами, доктор Берри?

— Любопытство, доктор Рэндалл. Обыкновенное человеческое любопытство. Я хочу знать, кому и чего ради понадобилось прикладывать такую уйму усилий, чтобы изобличить невиновного человека в том, чего он на самом деле не совершал. И меня удивляет, что те, кому вроде бы по роду службы положено объективно и непредвзято расследовать такие факты, решили остаться в тени и подобного любопытства не проявлять.

Рэндалл сунул руку в карман пиджака и вытащил портсигар. Открыв его, он вынул тонкую длинную сигару, оборвал кончик и закурил.

— Давайте все же внесем ясность в то, что имеется в виду, — заговорил наконец он. — Доктор Ли делает аборты. Верно?

— Говорите, — сказал я. — Я вас слушаю.

— Аборт — это противозаконно. К тому же, равно как и любое хирургическое вмешательство оно чревато некоторым риском для пациента — даже когда эта операция выполняется действительно хорошим специалистом, а не каким-то там спившимся…

— Иностранцем? — подсказал я.

Он улыбнулся.

— Доктор Ли занимается абортами, — продолжал Рэндалл, — он делает это, нарушая закон, и к тому же его личные привычки и наклонности более чем сомнительны. Как врач, я бы сказал, что его этика тоже сомнительна. А моя позиция гражданина штата такова, что действия его подсудны и наказуемы в уголовном порядке. Это мое мнение, доктор Берри. И мне в свою очередь очень хотелось бы знать, по какому такому праву вы повсюду суете свой нос, терроризируете мою семью…

— По-моему, вы все сильно преувеличиваете.

— …и цепляетесь ко всему, как будто вам больше нечем заняться, в то время как вас ждут более благовидные дела, те дела, за которые «Линкольн» платит вам вашу зарплату. Как и у любого врача, у вас есть свои служебные обязанности, предусматривающие несение некой ответственности. Вы же не исполняете этих обязанностей. Вместо этого, вы предпочитаете влезать в дела совершенно посторонней семьи, досаждая людям и пытаясь оправдать порочного типа, нарушившего все нормы медицинской морали, осмелившегося жить вне рамок, установленных законом и насмехаясь над устоями общества…

— Послушайте, доктор, — прервал я его речь. — Давайте взглянем на случившееся с точки зрения чисто семейной проблемы. Как бы поступили лично вы, если бы ваша дочь объявила вам, что беременна? Если бы она отправилась не на аборт, а вместо этого пришла к вам? Как бы вы поступили тогда?

— Я не вижу смысла в пустых догадках.

— Разумеется, ведь у вас есть ответ.

Он побагровел. На шее, повыше туго накрахмаленного воротничка рубашки вздулись вены. Он поджал губы, а затем сказал:

— Так вот чего, значит, вы добиваетесь? Хотите оклеветать, опорочить мою семью, в надежде помочь своему, так сказать, дружку?

Я пожал плечами.

— Меня занимает только правовая сторона этого вопроса, — ответил я, — и с этой точки зрения имеются несколько возможностей. — Я пересчитал их по пальцам. — Токио, Швейцария, Лос-Анжелес, Сан-Хуан. Или возможно у вас есть хороший друг в Нью-Йорке или Вашингтоне. Это было бы гораздо более удобно. И дешевле.

Он круто развернулся и открыл дверцу машины.

— А вы все же подумайте об этом, — сказал я. — Подумайте, что бы вы стали делать во благо репутации семьи.

Рэндалл завел мотор и ненавистно взглянул на меня.

— А заодно и о том, — продолжал я, — почему она не обратилась за помощью к вам.

— Моя дочь, — заговорил Рэндалл, голос его дрожал от гнева, — моя дочь замечательная девочка. Это неиспорченная, ласковая и красивая девочка. Ей были чужды вся эта грязь и низость. И как вы только посмели приплести ее ко всем этим вашим…

— Но если ваша дочь была так чиста и невинна, — сказал я, — то каким же образом она забеременела?

Рэндалл со злостью хлопнул дверцей автомобиля, включил передачу, и «порше» стремительно выехал со стоянки, оставив позади себя сизый шлейф выхлопного газа.

Глава тринадцатая

Собственный дом в тот вечер встретил меня пустыми комнатами и потушенными огнями. Оставленная на кухня записка сообщала мне о том, что Джудит все еще не возвращалась из дома семества Ли. Пройдя по кухне, я заглянул в холодильник; очень хотелось есть, но у меня не хватило терпения на то, чтобы спокойно сесть и сделать сэндвич. Наконец я остановил свой выбор на стакане молока и оставшемся от обеда салате из шинкованной капусты, но царящая в доме тишина угнетала меня. Наскоро поев, я отправился к Ли; они жили всего через квартал от нас.

Семья Ли занимала большой кирпичный дом, выстроенный в ново-английском стиле, массивный и старый, как, впрочем, и другие дома на этой улице. С виду он был абсолютно ничем не примечателен. Я часто думал об этом; похожесть на других, насколько мне казалось, была не в духе Арта.

В доме тоже было мрачно. В кухне Бетти, натянуто улыбаясь, кормила годовалого малыша; она выглядела вконец измученной; это было не похоже на нее, ибо я знал ее совсем другой: всегда подтянутой, безупречно одетой и никогда не терявшей присутствие духа. Джудит на кухне вместе с ней, а Джейн, наша маленькая дочка, тоже стояла рядом, держась за мамину юбку.

Из гостинной слышалась пальба заряженных пистонами игрушечных пистолетов: мальчишки играли в грабителей и полицейских. Каждый раз, когда раздавался громкий хлопок от взорвавшегося пистона, Бетти вздрагивала.

— Пора бы давно прекратить это безобразие, — сказала она, — но я не могу…

Я прошел в гостиную. Все, что только можно было сдвинуть с места и перевернуть, было сдвинуто и перевернуто вверх дном. Джонни, наш с Джудит четырехлетний сын, прятавшийся за одним из мягких кресел, увидел меня и приветственно махнул рукой, а затем снова выстрелил из своего игрушечного оружия. У противоположной стены, за диваном притаились два брата Ли. В воздухе пахло жженой серой, и по всему полу были разбросаны бумажные ленточки с пистонами.

Джони снова выстрелил, а затем объявил:

— Я пришил тебя.

— Нет, промазал, — отозвался Энди Ли, которому было целых шесть лет.

— Пришил. Ты убит.

— Нет, не убит, — настаивал Энди и взмахнул пистолетом. У него кончились пистоны, и вместо «выстрелов» раздавались лишь тихие щелчки. Тогда Энди снова бросился за диван и было слышно, как он говорит своему брату, Генри Ли:

— Прикрой меня, пока я перезаряжусь.

— Будет сделано, шеф.

Энди начал заряжать пистонами пистолет, но движения его пальцев были слишком медлительными, и он начал терять терпение. Еще не успев довести дело до конца, он поднял руку с пистолетом и прокричал: «Бах! Бах!». После чего процесс зарядки пистолета пистонами был им возобновлен.

— Так не честно, — возмутился Джонни из-за своего кресла. — Ты убит.

— Ты тоже, — ответил ему Генри. — Я только что пристрелил тебя.

— Как бы не так! — Джонни выстрелил еще три пистона. — Ты только ранил меня.

— А, вот ты как? — отозвался Генри. — Тогда получай.

Перестрелка возобновилась с новой силой. Я прошел обратно в кухню, где Джудит по-прежнему стояла рядом с Бетти.

Бетти спросила у меня:

— Ну и что там?

Я улыбнулся:

— Они спорят, кто кого убил.

— Что тебе удалось разузнать сегодня за день?

— Все будет хорошо, — сказал я. — Не волнуйся.

Она невесело улыбнулась. Это была улыбка Арта.

— Слушаюсь, доктор.

— Я серьезно.

— Мне очень хотелось бы надеяться, что так оно и будет, — сказала Бетти, засовывая малышу в рот ложку яблочного пюре, которое тут же потекло по подбородку ребенка; Бетти ловко собрала его ложкой и сделала новую попытку.

— Мы только что получили плохое известие, — сказала мне Джудит.

— Что такое?

— Звонил Брэдфорд. Адвокат Арта. Он не возьмется за это дело.

— Брэдфорд?

— Да, — подтвердила Бэтти. — Он позвонил полчаса назад.

— И что сказал?

— Ничего. Просто, что в настоящее время он не может взяться за это дело.

Я закурил сигарету и попытался сохранять спокойствие.

— Тогда я сейчас сам ему позвоню, — сказал я.

Джудит взглянула на часы и с сомнением покачала головой.

— Уже половина шестого. Может быть он уже…

— Но я все равно попробую дозвониться, — сказал я. Я прошел в кабинет Арта. Джудит пошла вместе со мной. Я закрыл дверь, так, чтобы не было грохота пистонов.

— Что в самом деле происходит? — спросила Джудит.

Я покачал головой.

— Совсем плохо?

— Еще слишком рано делать выводы, — сказал я. Я уселся за письменный стол Арта и принялся набирать номер Брэдфорда.

— Хочешь есть? И вообще, ты хоть успел сегодня пообедать?

— Я немного перекусил по дороге сюда, — ответил я.

— У тебя такой усталый вид.

— Со мной все в порядке, — сказал я. Джудит перегнулась ко мне через стол, и я поцеловал ее в щеку.

— Кстати, — вспомнила она, — звонил Фритц Вернер. Он хочет о чем-то поговорить с тобой.

Мне следовало бы предвидеть это. Вездесущий Фритц знает все и обо всех. Но а вдруг он и впрямь сможет сообщить что-нибудь важное; это было бы очень кстати.

— Я позвоню ему потом.

— И еще, пока я не забыла, — продолжала Джудит, — завтра мы идем в гости.

— У меня нет настроения.

— Мы не можем не пойти, — возразила она. — Это же Джордж Моррис приглашает.

Как раз это-то начисто вылетело у меня из головы.

— Ну ладно, — сказал я. — А во сколько?

— В шесть. Мы сможем уйти пораньше.

— Ладно, — согласился я.

Джудит отправилась обратно в кухню, а в это время на другом конце провода секретарша Брэдфорда сняла трубку:

— «Брэдфорд, Вильсон и Старджес».

— Мистера Брэдфорда, пожалуйста.

— Сожалею, — сказала секретарша, — но мистера Брэдфорда не будет в офисе до конца дня.

— Тогда как еще я могу связаться с ним?

— Мистер Брэдфорд будет у себя завтра, в девять утра.

— Но я не могу ждать так долго.

— Мне очень жаль, сэр.

— Не надо ни о чем жалеть, — сказал я. — Просто окажите мне такую любезность и постарайтесь разыскать его. Мое имя Берри, доктор Бэрри. — Я не знал, знакомо ей это имя или нет, но мне показалось, что это вполне возможно.

Ее тон разительным образом изменился.

— Не вешайте трубку, доктор.

Наступила минутная пауза, заполненная механическим гулом нажатой на том конце провода кнопки «пауза». Подобное ожидание у телефона во время «паузы» сравнимо, пожалуй, с ожиданием своей участи в чистилище. Это слова самого Арта. Он ненавидит телефоны и пользуется ими только в случае крайней необходимости.

К линии снова подключилась секретарша.

— Мистер Брэдфорд уже собрался уходить, но он поговорит с вами.

— Благодарю вас.

Раздался механический щелчок.

— Джордж Брэдфорд слушает.

— Мистер Брэдфорд, это Джон Берри.

— Да, доктор Берри. Чем обязан?

— Я бы хотел поговорить с вами об Арте Ли.

— Доктор Берри, я уже закончил с делами на сегодня и ухожу…

— Ваша секретарь сказала мне об этом. Но возможно мы могли бы встретиться с вами где-нибудь.

Он немного помолчал и вздохнул в трубку. Получилось очень похоже на нетерпеливое шипение коварного змея.

— Уверяю вас, это все равно ни к чему не приведет. Я уже принял твердое решение и изменять его не намерен. Изменить что-либо здесь я не властен.

— Я прошу лишь о короткой встрече.

Он снова выдержал небольшую паузу, а потом сказал:

— Ну ладно, уговорили. Я буду ждать вас в клубе через двадцать минут. Клуб «Трафальгар». До встречи.

Я положил трубку. Вот ведь скотина: его клуб находился в центре города, и теперь, чтобы успеть туда вовремя, мне придется лететь сломя голову. Я поправил галстук и поспешил к машине.

* * *

Клуб «Трафальгар» занимал небольшой, пришедший в упадок особнячок на Бикон-Стрит, у самого подножия холма. В отличие от других профессиональных клубов больших городов «Трафальгар» был настолько тихим и незаметным, что немногие из бостонцев знали о его существовании.

Прежде мне никогда не приходилось бывать здесь, но я все же примерно представлял себе, каким, наверное, должно быть внутреннее убранство клуба. Стены комнат отделанные панелями красного дерева; высокие и пыльные потолки; массивные мягкие кресла с кожанной обивкой светло-коричневого цвета; потертые восточные ковры на полу. Подобная атмосфера, видимо, отражала нравы членов клуба — людей зрелых, строгих и мужественных. Оставляя в гардеробе плащ, я заметил на стене табличку, сухо уведомлявшую о том, что «ПРИГЛАШЕННЫЕ ДАМЫ МОГУТ ПОСЕТИТЬ КЛУБ ПО ЧЕТВЕРГАМ СТРОГО С 4:00 ДО 5:30 ЧАСОВ ДНЯ». Брэдфорд встретил меня в холле.

Адвокат Арта оказался небольшого роста, безупречно одетым человеком холеной наружности. Черный, строгого покроя костюм выглядел так, как будто был только что отутюжен, черные ботинки были до блеска начищены, а манжеты рубашки были выпущены из-под рукавов пиджака ровно на положенную им длинну. У него были карманные часы на серебряной цепочке, очень эффектно смотревшейся на фоне темной ткани жилета. Мне даже совсем необязательно было заглядывать в справочник «Кто есть Кто?», чтобы догадаться о том, что живет он, должно быть, в тихом местечке типа Беверли-Фармз, что в свое время он закончил колледж при Гарварде, где затем продолжал обучение на юридическом факультете, что жена его без ума от Вассара, и что всем остальным нарядам она предпочитает плиссированные юбки, кашемировые свитера и жемчужные украшения, или то, что дети его посещают занятия в колледже Гротона или Конкорда. Брэдфорд держался уверенно и с достоинством.

— По-моему, самое время выпить, — сказал он, обращаясь ко мне. — А вы как на это смотрите?

— Замечательно.

Бар находился на втором этаже, большая комната с высокими окнами, выходящими на Бикон-Стрит и Коммонз. Здесь было тихо и пахло сигарами. Завсегдатаи клуба собирались здесь небольшими группками и о чем-то тихо разговаривали между собой. Бармену без излишний напоминаний было известно, кто и что будет пить: он знал здесь всех, кроме меня. Мы расположились в удобных мягких креслах у окна, и я заказал себе водку «Гибсон». Брэдфорд же лишь кивнул бармену. Ожидая, пока принесут заказанные напитки, он заговорил первым:

— Я не сомневаюсь, что вы, должно быть, разочарованы моим решением, но откровенно…

— Я не разочарован, — сказал я, — потому что это не мой суд.

Брэдфорд сунул руку в карман, извлек оттуда часы, взглянул на циферблат и затем снова водворил их на место.

— В данный момент, — строго сказал он, — пока еще никого не начинали судить.

— Я не согласен с вами. Мне кажется, что именно в данный момент судят очень многих.

Он раздраженно забарабанил пальцами по столу, и бросил недовольный взгляд на бармена на другом конце комнаты. На языке психиатров данный феномен называется замещением.

— Ну и что же это должно означать? — спросил он наконец.

— Все в этом городе отвернулись от Арта Ли, от него шарахаются, как от чумного.

— И вы усматриваете в этом некий темный заговор?

— Нет, — признался я. — Я просто удивлен.

— У меня есть один знакомый, — сказал Брэдфорд, — который утверждает, что все врачи доверчивы и наивны как дети. Вы же не производите впечатление человека наивного.

— Это что, комплимент?

— Это наблюдение.

— Стараюсь, — сказал я.

— Тогда знайте, что на самом здесь нет никакой тайны или заговора. Вы должны давать себе отчет, что по работе я связан со многими клиентами, и что мистер Ли просто один из них.

— Доктор Ли.

— Да, правильно. Доктор Ли. Он является одним из моих клиентов, перед которыми у меня также имеются определенные обязательства. Как раз сегодня днем я имел разговор с одним из сотрудников канцелярии окружного прокурора, так как мне было необходимо получить официальное подтверждение, на какой день будет назначено слушание по делу доктора Ли. И выходит, что оно совпадает со слушанием другого дела, за которое я взялся раньше. Как вы понимаете, я не могу разорваться и одновременно участвовать сразу в двух процессах. Я объяснил это доктору Ли.

Принесли напитки. Брэдфорд поднял свой бокал:

— Ваше здоровье.

— Ваше здоровье.

Он отпил небольшой глоток и принялся разглядывать бокал.

— Когда я объяснил свою позицию доктору Ли, то он согласился со мной. Я также сказал ему, что моя фирма приложит все усилия к тому, чтобы он у него на суде был хороший адвокат. Вполне вероятно, что кто-нибудь из наших четырех основных компаньонов сможет…

— Но это еще не точно?

Он пожал плечами.

— В этом мире нет ничего определенного.

Я отпил из своего бокала. Отвратительно: белый вермут с еле различимым привкусом водки.

— Вы дружите с Рэндаллами? — спросил я.

— Я знаю эту семью, да.

— И это, должно быть, тоже сыграло свою роль в принятии вами подобного решения?

— Нет, разумеется, — он приосанился в своем кресле. — Настоящий адвокат очень рано учится проводить четкую грань между работой и личными привязанностями. Очень часто это бывает просто необходимо.

— Особенно в маленьком городке.

Он улыбнулся.

— Протестую, Ваша Честь.

Он снова отпил из своего бокала.

— Знаете, доктор Берри, говоря строго между нами, так сказать не для протокола, я, признаться, полностью на стороне доктора Ли. Ведь аборт это дело житейское. Это случается со всеми и повсеместно. В Америке ежегодно производится миллион абортов; это очень средний показатель. Рассуждая с практической точки зрения, аборты необходимы. Наше же законодательство по этому вопросу высказывается слишком расплывчато и туманно. Причем суровость закона довольно абсурдна. Но смею заметить вам, что наши врачи еще более строги, чем сам закон. Созданные при больницах и клиниках советы, призванные вроде бы выдавать разрешения на аборт чересчур осторожничают. Они не разрешают аборты даже в тех случаях, где с правовой точки зрения нет и даже не могло быть никакого подвоха. По моему глубокому убеждению, прежде, чем пересматривать законодательство по вопросу об абортах, необходимо в первую очередь изменить взгляды, господствующие у вас в медицине.

Я ничего не сказал. Сложение вины с себя и взваливание ее на чужие плечи считалось испытанным и освященным временем ритуалом, наблюдать за которым надлежало в полном молчании. Брэдфорд взглянул на меня и спросил:

— Вы, кажется, не согласны со мной?

— Нет, отчего же, — сказал я. — На мой взгляд это довольно оригинальная речь в защиту обвиняемого.

— Это было сказано вовсе не за тем.

— Тогда, должно быть, я вас не совсем понял.

— Меня во всяком случае это не удивляет, — сухо сказал он.

— И меня тоже, — заметил я, — потому что сказанное лишено всякого смысла. Мне всегда казалось, что адвокаты обычно говорят по сути дела, а не ходят вокруг да около.

— Я просто пытаюсь внести ясность в занимаемую мной позицию.

— Ваша позиция мне и так вполне ясна, — сказал я. — Я беспокоюсь за доктора Ли.

— Что ж, очень хорошо. Давайте поговорим о докторе Ли. Ему предъявлено обвинение в соответствии с принятым семьдесят восемь лет назад законодательством штата Массачусетс, по которому любое действо, способствующее прерыванию уже наступившей беременности трактуется как уголовное деяние, предусматривающее наказание в виде денежных штрафов и тюремного заключения сроком до пяти лет. За аборт, повлекший за собой смерть пациента, предусмотрена мера пресечения в виде тюремного заключения сроком от семи до двадцати лет.

— Как в случае непреднамеренного убийства или убийства без отягчающих обстоятельств?

— Формально, ни первое и ни второе. Если рассуждать…

— Но тогда может идти речь об освобождении под залог?

— В принципе, да. Но не к данному случаю это не относится, потому что обвинение будет добиваться наказания за убийство на основании общеправового положения, по которому любое противоправное действо, повлекшее за собой смерть, классифицируется как убийство.

— Понятно.

— По мере рассмотрения данного случая, обвинение сумеет доказать — и я уверен, что они подберут очень весомые доказательства — то, что доктор Ли делал аборты. Они объявят о том, что та девушка — Карен Рэндалл — прежде была на приеме у доктора Ли, и что он по неизвестной причине никоим образом не отразил этот визит в своих записях. Затем выяснится, что доктор Ли не может доказать свое алиби — где он был и чем занимался в те несколько решающих часов воскресного вечера. А потом будут представлены свидетельские показания миссиз Рэндалл, что якобы девушка сказала ей, будто это Ли сделал ей аборт.

В конце концов все дело сведется к противоречию в показаниях. Ли, врач, занимающийся абортами, заявляет, что он этого не делал; миссиз Рэндалл же настаивает, что это его рук дело. Окажись вы на месте присяжных, кому бы вы поверили?

— Но ведь прямых улик против Ли, которые подтверждали бы что тот аборт сделал именно он, нет. Обвинение располагает лишь косвенными доказательствами его вины.

— Но суд состоится в Бостоне.

— Тогда нужно сделать так, чтобы слушание было перенесено в другое место.

— На каких основаниях? На основании неблагоприятного морального климата?

— Вы рассуждаете о формальностях. Я же веду речь о спасении человека.

— В этих самых формальностях и заключается сила закона.

— И его же слабые стороны.

Брэдфорд посмотрел на меня долгим, задумчивым взглядом.

— Единственное, что, выражаясь вашими же словами, может сейчас «спасти» доктора Ли, это железное доказательство его невиновности, того что данная операция была произведена не им, а кем-то другим. А это значит, что должен быть найден тот третий, тот кто сделал аборт. И по моему мнению шансов на это нет практически никаких.

— Отчего же?

— Да потому что, когда я сегодня разговаривал с Ли, я ушел от него в убеждении, что он мне лгал. Я думаю, Берри, что это сделал именно он. Я думаю, что это Ли убил ее.

Глава четырнадцатая

Возвратившись домой, я обнаружил, что Джудит с детьми все еще была у Бетти. Тогда я налил себе выпить — на этот раз все было нужной крепости — и остался сидеть в гостиной. Я был чуть живой от усталости, но расслабиться и отдохнуть мне все равно никак не удавалось.

У меня очень скверный характер. Я прекрасно знаю об этом, и по мере возможности пытаюсь держать себя в руках, но тем не менее все равно порой бываю бестактен и груб по отношению к окружающим. Сам я отношу это за счет того, что я не умею любить других людей; может быть именно поэтому я и стал патологоанатомом. Теперь же, мысленно оглядываясь на еще один прожитый день, я подумал о том, что слишком уж часто за сегодня мне пришлось выходить из себя. Это было по крайней мере неумно; подобное поведение не делало мне чести; добиться таким манером ничего не возможно, а вот потенциальные потери могут быть вполне ощутимыми.

Раздался телефонный звонок. Звонил Сэндерсон, заведующий лабораториями патологоанатомического отделения «Линкольна». Первое, что он сказал мне было:

— Я звоню из больницы.

— Понятно, — сказал я.

Номер нашего телефона в больнице имеет по крайней мере шесть каналов. И вечером кто угодно может запросто подключиться и подслушать разговор.

— Ну и как день провел? — сказал Сэндерсон.

— Довольно занимательно, — ответил я. — А ты?

— Всякие были моменты, — сдержанно откликнулся Сэндерсон.

Я хорошо мог себе это представить. Всякий, кому во что бы то ни стало вдруг понадобилось бы добраться до меня, прежде всего пришлось бы оказать давление на Сэндерсона. Это было наиболее логичным шагом, позволявшим к тому же осуществлять задуманное исподволь, совсем ненавязчиво. Например для начала подкинуть несколько шуток типа: «Слушай, говорят, что у вас острая нехватка рабочих рук.» Или несколько участливых вопросов: «А правда, что ли, что Берри заболел? Вот как? А я слышал, что он вроде нездоров. Но ведь на работе-то его не было, да?» Потом замечания от глав отделений: «На что это похоже, Сэндерсон?! О каком руководстве персоналом может идти речь, когда у вас, в лаборатории, люди каждый день устраивают себе выходной?» И наконец рассерженный глас кого-нибудь из администрации: «У нас в клинике, как на корабле — у каждого есть работа, и все занимаются своим делом, балласт нам не нужен».

Короче, будет оказываться всестороннее давление, имеющее своей целью вернуть меня обратно в лабораторию или же найти на мое место другого человека.

— Скажи им, что у меня третичный сифилис, — сказал я. — Это их остановит.

Сэндерсон засмеялся.

— С этим никаких проблем, — сказал он. — Пока. У меня довольно крепкая старая шея. В конце концов я могу подставить ее и продержаться еще какое-то время.

Затем, немного помолчав, он спроси:

— Как на твой взгляд, надолго это может затянуться?

— Я не знаю, — ответил я. — Все очень непросто.

— Ты зайди ко мне завтра, — сказал он. — И мы это дело обсудим.

— Хорошо, — пообещал я. — Может быть к тому времени мне еще что-нибудь удастся разузнать. А по состоянию на данный момент, все это очень похоже на тот наш «перуанский случай».

— Ясно, — сказал Сэндерсон. — Тогда, увидимся завтра.

— Хорошо.

Я положил трубку, будучи уверенным, в том, что он прекрасно знает о том, что я имел в виду. Я хотел сказать, что во всем этом деле с Карен Рэндалл не было ясности, было в нем что-то очень сомнительное. Как в том случае с той болезнью, что проходила через нас три месяца назад. Это было очень редкое заболевание — агранулоцитоз, полное отсутствие белых телец в крови. Это очень грозный симптом, потому что в таком случае организм человека утрачивает стойкость к инфекции. Полость рта и поверхность тела у большинства людей можно назвать рассадником болезнетворных микроорганизмов — это могут быть стафилококки или стрептококки, иногда бактерионоситель дифтерии или пневмококк — и при нарушениях в имунной системе организма человек заражает сам себя.

Но так или иначе нашим пациентом в тот раз оказался американец, сам врач, работавший в Службе Народного Здравоохранения Перу. При приступах астмы он принимал какое-то лекарство перуанского производства, и вот однажды он заболел. У него началось воспаление слизистой рта, поднялась температура, и вообще чувствовал он себя неважно. Находясь в Лиме, он отправился к врачу и сделал анализ крови. Содержание белых телец — 600.[24] На следующий день этот показатель снизился до 100, а еще через день был уже нулевым. Тогда он вылетел в Бостон и обратился в нашу клинику.

Здесь была взята биопсия костного мозга — в грудную кость была введена полая игла, и с ее помощью было собрано немного костного мозга. Но каково же было мое удивление, когда при проведении микроскопического исследования я обнаружил в нем достаточно большое количество гранулоцитов, которое хоть и было ниже нормы, но все же в целом картина была вполне благополучной. Тогда я еще подумал: «Черт, что-то здесь не так», и отправился к лечащему врачу того больного.

Еще раньше тому врачу удалось выяснить, что за перуанское лекарство принимал его пациент. Оказалось, что в его состав входило вещество, которое вот уже с 1942 года не применялось при производстве лекарств в Америке, так как оно имело свойство препятствовать образованию белых кровяных телец. Доктор вычислил, что в этом, должно быть, и кроется причина недуга его пациента — он сам способствовал разрушению белых кровяных телец у себя в крови и теперь заражал сам себя. Назначенное лечение было простым: запретить ему принимать то лекарство, ничего не делать и ждать, когда данный показатель снова придет в норму.

Я сказал врачу, что под микроскопом анализ костного мозга совсем не выглядит таким уж плохим. Мы отправились к больному и обнаружили, что ему стало еще хуже. Язвы во рту не заживали, а кожа на спине и ногах тоже оказалась поражена стафилококковой инфекцией. У больного держался сильный жар, он выглядел вялым и очень медленно отвечал на вопросы.

Мы тогда никак не могли взять в толк, как так получается, что анализ костного мозга в принципе можно считать нормальным, в то время, когда пациент остается в таком тяжелом состоянии; мы ломали голову над этим почти целый день. В конце концов, примерно часа в четыре дня, я поинтересовался у лечащего врача, не появилось ли заражения у ранки, там где был сделан прокол при взятии костного мозга для биопсии. Врач сказал, что он не проверял. Тогда мы снова отправились к больному и осмотрели его грудь.

Никакого прокола не было и в помине. У данного пациента никто не брал костный мозг на биопсию. Скорее всего кто-то из медсестер или стажеров перепутал этикетки, ошибочно пометив пункцию костного мозга, взятую у другого больного, который лежал в нашей же клинике с подозрением на лейкемию. Тогда мы немедленно взяли пункцию у своего пациента и все стало на свои места.

Тот больной все-таки благополучно поправился, но я никогда не забуду, то наше недоумение по поводу результатов лабораторных исследований.

* * *

Мои теперешние ощущения были сродни тем — что-то не так, во всем этом чувствуется какой-то подвох. Я не мог сказать конкретно, в чем дело, но у меня было такое подозрение, что между участниками последних событий царило взаимное непонимание, сродни тому, как если бы мы говорили о совершенно разных вещах, имея в виду каждый свое. Моя собственная позиция по данному вопросу была предельно ясной: Арт не виновен, пока не будет доказано обратное, а этого еще никто не доказал.

Остальным же, похоже, и вовсе никакого дела не было до того, виновен Арт на самом деле или нет. То, что на мой взгляд было жизненно важным, им представлялось несущественным.

Хотелось бы знать, почему?

ВТОРНИК, 11-Е ОКТЯБРЯ

Глава первая

Утром, когда я проснулся, наступивший день показался мне самым обычным. Я как обычно не выспался, а за окном, на улице, моросил мелкий дождик: серый, холодный и неприветливый. Сбросив с себя пижаму, я залез под горячий душ. Пока я брился, Джудит зашла в ванную, поцеловала меня и затем отправилась на кухню, чтобы приготовить завтрак. Я улыбнулся своему отражению в зеркале и поймал себя на мысли о том, каким сегодня будет расписание в операционных.

И тут я вспомнил: сегодня я не иду в клинику. В памяти ожили события вчерашнего дня.

Наступивший день не был обычным.

Я подошел к окну и смотрел, как дождевые капли стекают по стеклу. И тут впервые за все время я задумался о том, а лучше ли бросить это все, пока не поздно и вернуться к работе. Мысль о возвращении в лабораторию, о том, как я поставлю машину на стоянке, а поднявшись к себе, сниму плащ, надену фартук и перчатки — все это было составной частью ставшего давно привычным распорядка — неожиданно показалась мне очень заманчивой, можно даже сказать соблазнительной. Там была моя работа; там я чувствовал себя уверенно; там не было никаких стрессов и тому подобного напряжения; там я был на своем месте. У меня не было никакого желания играть в сыщика-любителя. А в холодном утреннем свете подобная мысль казалась нелепой.

Затем в памяти стали всплывать лица людей, с которыми мне довелось встретиться. Арт, Дж. Д. Рэндалл и еще чопорная, самодовольная физиономия Брэдфорда. И знал, что если Арту не помогу я, то ему не поможет никто.

Думать об этом было страшно, и от этого еще более невыносимо.

* * *

Джудит села завтракать вместе со мной. Дети еще не проснулись; мы были одни.

— Чем ты собираешься заняться сегодня? — спросила она.

— Не знаю еще.

Я уже задавал себе подобный вопрос. Необходимо выяснить больше, много больше того, что было известно мне сейчас. В частности о Карен и миссиз Рэндалл. Я практически ничего не знал ни об одной из них.

— Я начну с девушки, — сказал я.

— Почему?

— Судя по тому, что мне довелось услышать о ней, это была сама невинность и добродетель. Все обожали ее; она была замечательной девочкой.

— Может быть так оно и было.

— Конечно, — согласился я, — но мне все же хотелось бы услышать мнение еще кого-нибудь, помимо ее брата и отца.

— Но как?

— Я начну, — сказал я, — с «Колледжа Смитта».

* * *

«Колледж Смитта», Нортгемптон, Массачусеттс. И вот здесь, на самом краю света, 2.200 девушек получают элитарное образование. Сначала два часа езды по главной магистрали до дорожной развязки у Холиоке; и еще полчаса по узеньким шоссейным дорогам, пока наконец, проехав под железнодорожным мостом, я не оказался в самом городе. Мне никогда не нравилось в Нортгемптоне. В этом городке царит на редкость гнетущая и вовсе не студенческая атмосфера; как будто в воздухе витают настроения всеобщей разочарованности и раздражения, складывающиеся из глубоких разочарований 2.200 молоденьких девушек, которым предстоит провести целых четыре года своей жизни в этой глуши и объединенное раздражение местных обитателей, все это время вынужденных терпеть подобное соседство.

Студенческий городок был довольно живописным местом, особенно осенью, когда опадают листья. Здесь было хорошо даже когда шел дождь. Я прямиком отправился в стол справок колледжа и отыскал имя Карен Рэндалл по справочнику в бумажном переплете, где были перечислены все учащиеся и профессорско-преподавательский состав. Заполучив здесь же карту студенческого городка, я отправился на поиски ее общежития, Хенли-Холл.

Хенли-Холл оказался белым домиком с перекрытиями, находившимся на Вильбур-Стрит. Здесь проживало сорок девушек. На первом этаже была устроена гостиная, стены которой были отделаны пестрой расцветки тканью с мелким, рисунком в подчеркнуто женском вкусе. По дому расхаживали девицы в парусиновых брюках и с длинными, старательно завитыми волосами. Я подошел к стойке у двери.

— Где я могу видеть Карен Рэндалл, — обратился я к девушке за стойкой.

Она так испуганно взглянула на меня, как если бы вдруг узнала во мне сексуального маньяка.

— Я ее дядя, — сказал я. — Доктор Берри.

— Я уезжала на выходные, — ответила девушка. — Я вернулась совсем недавно и еще не успела увидеться с ней. Она тоже уезжала в Бостон на выходные.

Мне повезло: это девушка, по-видимому, ничего не знала. А другие? Трудно сказать. Вероятнее всего, что воспитательнице общежития уже обо всем сообщили или же сообщат в самое ближайшее время. Но так или иначе встреча с воспитательницей не входила в мои планы.

— Ага, — воскликнула девушка за стойкой. — Вон идет Джинни. Ее соседка по комнате.

Из двери выходила темноволосая девушка. На ней были плотно облегающие брюки из парусины и сиротского вида свитер, но в общем она производила довольно благоприятное впечатление. Ее надменное выражение лица составляло резкий контраст внешнему виду.

Девушка за стойкой жестом подозвала Джинни и сказала:

— Это доктор Берри. Он разыскивает Карен.

Джинни изумленно взглянула на меня. Она знала. Я быстро отвел ее в сторону, а затем увлек в гостиную и заставил сесть.

— Но ведь Карен…

— Я знаю, — перебил ее я. — Но мне хотелось бы переговорить с вами.

— Знаете, мне нужно посоветоваться с мисс Петерс, — сказала Лжинни. Она хотела уже встать и уйти, но я удержал ее.

— Прежде, чем вы это сделаете, — сказал я, — мне следует сказать вам и то, что вчера я присутствовал на вскрытии Карен.

Она в ужасе прикрыла рот рукой.

— Прошу извинить меня за столь шокирующие подробности, но я должен задать вам несколько очень важных вопросов, ответить на которое можете только вы. Ведь мы с вами оба знаем, что скажет мисс Петерс.

— Она запретит мне разговаривать с вами, — сказала Джинни. Она все еще смотрела на меня с подозрением, но я чувствовал, что как и все девчонки она любопытна, а мои слова ее заинтриговали.

— Может быть пройдем куда-нибудь, где нам никто не помешает, — предложил я.

— Я даже, право, не знаю…

— Я задержу вас всего на несколько минут.

Тогда она встала и кивнула в сторону коридора.

— Вообще-то здесь не разрешается приглашать в комнаты мужчин, — проговорила она, — но вы ведь родственник, да?

— Да, — подтвердил я.

Комната Джинни и Карен находилась на первом этаже, в самом конце коридора. Это была маленькая, тесная комнатка, где вокруг были расставлены, развешаны и разложены многочисленные, типично девические безделушки — фотографии мальчиков, письма, открытки с шутливыми поздравлениями с днем рождения, программки с футбольных матчей, различные ленточки, расписания занятий, флакончики с духами, игрушечные зверушки из меха. Джинни села на одну из кроватей и указала мне на стул у письменного стола.

— Вчера вечером мисс Петерс сказала мне, — заговорила Джинни, — что Карен… что она попала в аварию. Она попросила пока что не рассказывать об этом никому из девочек. Странно все-таки. Среди моих знакомых еще никто не умирал — я имею в виду своих ровесников, в этом смысле. Я хочу сказать, странно, что я ничего не чувствую, почти совсем не переживаю. Наверное, я все еще никак не могу в это поверить.

— Вы были знакомы с Карен до того, как стали жить в одной комнате?

— Нет. Мы познакомились только когда нас поселили сюда.

— Вы жили дружно?

Она пожала плечами. У меня сложилось впечатление, что все ее жесты были несколько жеманны. Этот же был просто неестественен, как будто заученное движение, отработанное прежде перед зеркалом.

— Я думаю, что да. Карен не была такой, как большинство первокурсниц. Она не боялась города и уходила отсюда на целый день или даже на выходные. Она очень редко когда появлялась на занятиях и постоянно твердила, как ей все здесь опостылело. Тут все так говорят, но у нее это получалось от души, это была правда. Я думаю, что она на самом деле ненавидела все это.

— Почему вы так думаете?

— Потому что она и не думала этого скрывать. Пропускала занятия, уходила из городка. Уезжала на выходные, как будто едет домой, к родителям. Но она не ездила к ним, она мне сама говорила. Она ненавидела своих родителей.

Джинни встала с постели и открыла дверцу шкафа. С внутренней ее стороны была приколота кнопками большая глянцевая фотография Дж. Д. Рэндалла. Весь снимок был испещрен мельчайшими проколами.

— Знаете, что это такое? Мишень для дротиков. Это ее отец, он кажется какой-то хирург или что-то в этом роде; так вот, прежде, чем лечь спать, она каждый вечер метала в него дротики.

Джинни закрыла дверцу.

— А какие у нее были отношения с матерью?

— Она любила мать. Но только свою настоящую мать; она умерла. Теперь у нее мачеха. Карен всегда ее недолюбливала.

— А о чем еще она рассказывала?

— О парнях, — сказала Джинни, снова усаживаясь на кровать. — Об этом здесь все говорят. О мальчиках. Карен училась в какой-то частной школе недалеко отсюда и у нее было много знакомых парней. К ней всегда приезжали какие-нибудь знакомые из Йеля.

— А у нее был близкий друг, к которому она ходила на свидания?

— Не думаю. Вокруг нее увивалось много парней. Они ей проходу не давали.

— Такая популярность?

— Ничего особенного, — сказала Джинни, наморщив носик. — Послушайте, ведь все-таки наверное неприлично говорить о таком сейчас? Но я все же не верю, что все ее истории были правдой. Может быть она все выдумала.

— Что выдумала?

— Ну, понимаете, когда поступаешь сюда учиться, то никто тебя здесь не знает, никто не знает, какой ты была раньше, так что можно наговорить о себе все что угодно, и это сойдет с рук и обман не раскроется. Вот я, например, рассказывала всем, что у себя в средней школе я возглавляла группу поддержки нашей футбольной команды. Вообще-то я училась в частной школе, но мне всегда очень хотелось стать капитаном группы поддержки.

— Понимаю.

— Ведь это так здорово.

— Ну и какие же истории вам рассказывала Карен?

— Я даже не знаю. Это даже историями назвать нельзя. Так, кое-какие намеки. Ей очень хотелось, чтобы окружающие считали ее безумной и распущенной, и поверили бы в то, что и все друзья у нее такие же. Вообще-то это было ее излюбленным словечком: безумный. А уж она-то знала, как сделать так, чтобы все выглядело как взаправду. Она никогда ничего не говорила прямо, не рассказывала от начала до конца. Только делала небольшие замечания время от времени, как бы между прочим. Про свои аборты и про все остальное.

— Про аборты?

— Она говорила, что до поступления в колледж у нее было два аборта. Разве так может быть? Чтобы два аборта? Ведь ей было только семнадцать лет. Я сказала ей, что я ей не верю, но тогда она принялась очень подробно объяснять, как это делается. И после этого я уже не была так уверена в том, что она все наврала.

Нет ничего удивительного, в том, что девочка, выросшая в семье врачей была по крайней мере на словах знакома с тем, как производится выскабливание матки. Но это отнюдь совсем не означает, что самой ей делали аборт.

— А она рассказывала вам о них что-нибудь конкретно? Например, где и кто ей это делал?

— Нет. Она просто сказала, что у нее были аборты. Она постоянно говорила, что-нибудь такое. Ей очень хотелось шокировать меня, и это было слишком уж явно. Я помню в конце первой — нет-нет, второй недели, когда нас только-только поселили сюда — так вот, она ушла куда-то в субботу вечером и вернулась очень поздно. Карен, не включая света, забралась в свою постель и вслух сказала: «Господи, как я люблю черных мужиков». Вот так просто. Я не знала, что сказать, я имею в виду, что я тогда еще ее почти не знала, и поэтому я не сказала ничего. Я просто подумала, что ей очень хочется шокировать меня.

— А что еще она вам рассказывала?

Джинни передернула плечами.

— Так сразу и не вспомнить. Она всегда что-то говорила. Как-то вечером, собираясь уехать на уик-энд, она вертелась перед зеркалом, что-то насвистывая, и сказала мне: «Я обязательно буду заниматься этим все выходные». Или что-то в этом роде, я не помню, как точно это было сказано.

— И что же вы ей ответили?

— Я сказала: «Желаю хорошо поразвлечься». А что еще можно сказать, когда выходишь из душа, и тебе вдруг объявляют такое? Тогда она ответила: «Да уж, постараюсь». Она всегда отпускала какие-нибудь шокирующие намеки.

— И вы ей верили?

— Иногда, после того, как мы прожили здесь два месяца.

— А у вас никогда не складывалось такого впечатления, что она, возможно, беременна?

— Здесь? В школе? Нет.

— Вы так уверены?

— Она никогда не говорила ничего такого. К тому же она принимала таблетки.

— Вы уверены в этом?

— Да, я так думаю. По крайней мере этот важный ритуал она производила каждое утро. Вон они, ее таблетки.

— Где?

Джинни указала на стол.

— Вон там, у нее на столе. В том маленьком пузыречке.

Я встал, подошел к столу и взял в руки пластмассовый флакон. На нем была этикетка аптеки «Бикон»; показаний к применению лекарства здесь не было. Тогда я вытащил записную книжку и переписал с флакона номер рецепта и имя врача. Затем я открыл крышку и высыпал таблетки в ладонь. В пузырьке оставалось четыре таблетки.

— И она принимала их каждый день?

— Каждый божий день, — подтвердила Джинни.

Я, конечно, не был ни гинекологом, ни фармакологом, но все-таки мне были известны некоторые общие понятия. Во-первых, большинство контрацептивных таблеток продавались в специальной упаковке, позволявшей женщине без труда вести отсчет дней. А во-вторых, дозировка гормонов в этих лекарствах была давным-давно сокращена с десяти до двух миллиграммов. Это означало, что сами таблетки должны быть маленькими.

По сравнению с тем, что я ожидал увидеть, таблетки из пузырька казались просто непомерно огромными. На их поверхность не было нанесено никакой разметки; по цвету они походили на мел и довольно легко крошились. Я незаметно сунул одну из таблеток в карман, и ссыпал оставшиеся обратно в пузырек. Даже безо всяких проверок, у меня уже была идея о том, что это были за таблетки.

— Вы были знакомы с кем-нибудь из тех молодых людей, с кем встречалась Карен? — спросил я.

Джинни отрицательно покачала головой.

— В общем-то нет. Я никого из них не знала лично, если вы понимаете, что я имею в виду. Она рассказывала мне, как она была с ними в постели, но обычно это было лишь пустой болтовней. Карен всегда все сильно преувеличивала. Особенно насчет таких откровенных подробностей. Подождите, я сейчас.

Она встала и подошла к туалетному столику Карен. На стене над столиком висело зеркало, за раму которого было вставлено несколько фотографий каких-то молодых людей. Она вытащила две из них и протянула их мне.

— Вот про этого она всегда рассказывала, но мне кажется, что последнее время они уже не виделись. Она встречалась с ним почти все лето. Он из Гарварда.

Это было фото молодого человека в футбольных доспехах, усмехающегося в в объектив камеры. Номер 71.

— А как его зовут?

— Я не знаю.

Тогда я взял программку футбольного матча Гарвард-Колумбия и заглянул в список состава команд. Номером 71 оказался правый защитник Алан Зеннер. Я записал это имя к себе в записную книжку и вернул снимок Джинни.

— И вот еще один, — сказала она, протягивая мне вторую фотографию, — с этим они недавно познакомились. Я думаю, что она встречалась с ним. Иногда по вечерам, она возвращалась сюда и целовала эту фотографию, прежде, чем лечь спать. По-моему, его звали Ральф. Ральф или Роджер.

Со снимка мне довольно натянуто улыбался молодой негр в облегающем блестящем костюме и с электрогитарой в руке.

— Вы думаете, что она с ним встречалась?

— Да, мне так кажется. Он играет в какой-то группе, из тех, что сейчас выступают в Бостоне.

— И по вашему мнению его зовут Ральф?

— По-моему, так или примерно так.

— А вам случайно не известно название группы?

Джинни сосредоточенно нахмурилась.

— Она мне как-то назвала его. Но я не запомнила. Карен очень нравилось, чтобы ее парни оставались тайной для всех. Она была не из тех, кто станет вдаваться в подробности, рассказывая о своих кавалерах. Это было не в духе Карен. Ей были больше по душе намеки и недомолвки.

— Вы считаете, что она уезжала на выходные, чтобы встретиться с этим молодым человеком?

Джинни кивнула.

— А где она проводила уик-энды? В Бостоне?

— Скорее всего. В Бостоне или Нью-Хэвене.

Я перевернул фотографию. На обратной стороне снимка стоял штамп «Фотоателье Курзина, Вашингтон-Стрит».

— Можно я заберу вот это?

— Конечно, — ответила она. — Мне все равно.

Я сунул фото в карман и снова сел.

— Вам не приходилось видеться с кем-либо из этих людей? Из ее парней?

— Нет. Я не знала никого из ее друзей. Хотя, нет, дайте подумать. Один раз, да, было такое. Приходила девушка.

— Девушка?

— Да. Карен мне как-то объявила, что к нам в гости придет ее лучшая подруга. Она все рассказывала мне, какая это классная девчонка, какая она крутая. Короче, она ей такую рекламу устроила, что я уже ожидала увидеть нечто такое действительно импозантное. А потом она пришла…

— Ну и как?

— Странная, — сказала Джинни. — Очень высокая с по-настоящему длинными ногами, и Карен все время твердила, как бы ей хотелось, чтобы и у нее тоже были бы такие ноги, а девушка просто сидела вот здесь и все время молчала. Она и вправду была симпатичная. Но очень уж странная. Она все делала как во сне. Может быть она кололась чем-нибудь или травку курила; я не знаю. Просидев молча около часа, она наконец изрекла какую-то чушь.

— Например?

— Уже не вспомню. Какую-то бессмыслицу. Типа «Карл у Клары украл кораллы». Потом она сложила стишок о том, как люди бегают по полям, где растут спагетти. Это было довольно убого.

— А как было имя той девушки?

— Не помню. Анжи, что ли.

— Она училась в каком-нибудь колледже?

— Нет. Она была очень молоденькая, но в колледже не училась. Она работала. И кажется Карен говорила, что будто эти девица работает медсестрой.

— Все же постарайтесь припомнить ее имя, — сказал я.

Джинни снова сосредоточенно нахмурилась и уставилась в пол, а затем покачала головой.

— Никак, — призналась она. — Я не обратила на это внимания.

Мне не хотелось опускать такую подробность, но я чувствовал, что время поджимает. И тогда я задал очередной вопрос:

— Что еще вы можете рассказать мне о Карен? Может быть она была нервной? Или пугливой?

— Нет. Она всегда была очень спокойной. Все в доме могли сходить с ума от волнений, особенно перед экзаменами, но ей это все как будто было абсолютно безразлично.

— Она была энергичной? Этакой болтушкой-попрыгушкой?

— Кто? Карен? Вы что, шутите? Если хотите знать, она была вялой, словно чуть живой и оживала только на время своих свиданий. А так она всегда сказывалась очень уставшей, и еще постоянно жаловалась, на то как она утомилась.

— Она много спала?

— Да. Постоянно просыпала занятия.

— А ела она много?

— Не очень. Вместе с уроками она часто просыпала и завтраки с обедами.

— Но тогда она должна была бы похудеть.

— А она наоборот начала поправляться, — сказала Джинни. — Не так чтобы слишком, но все-таки прилично. Она не влезала в большинство своих прежних платьев, и это-то за шесть недель. Ей пришлось покупать новые.

— А никаких других изменений вы в ней не заметили?

— Только одно, но я не уверена, что это так уж важно. Я хочу сказать, что на это обращала внимание только сама Карен, а остальным было все равно.

— И что же это?

— Она вбила себе в голову, что обрастает волосами. Понимаете, на руках, на ногах и над губой. Она мне жаловалась, что ей приходится постоянно брить ноги.

Я посмотрел на часы и увидел, что уже почти полдень.

— Ну что ж, не смею больше отрывать вас от занятий.

— Да нет, ничего, — сказала Джинни. — Зато это так интересно.

— Что вы имеете в виду?

— Следить за тем, как вы работаете и вообще.

— Разве вам прежде не приходилось разговаривать с врачом?

Джинни понимающе вздохнула.

— Вы, должно быть, принимаете меня за круглую идиотку, — обиженно заявила она. — А я, между прочим, уже не ребенок.

— Что вы, я напротив, думаю, что вы очень умная и взрослая девушка, — сказал я.

— Так вы пригласите меня давать показания?

— Показания? Какие еще показания?

— На суде.

Я глядел на Джинни, и у меня снова появилось ощущение, что все свои движения она заранее репетировала перед зеркалом. С ее лица теперь не сходило проницательно-таинственное выражение, по-видимому, она представляла себя киногероиней.

— По-моему, я вас не совсем понял.

— Но уж мне-то ты можете признаться, — сказала она. — Ведь я все равно знаю, что вы адвокат.

— Вот как?

— Я догадалась об этом десять минут спустя после того, как вы пришли сюда. И хотите узнать как?

— И правда, как?

— Когда вы взяли те таблетки и стали их разглядывать. Вы делали это очень тщательно, совсем не как врач. Честно говоря, мне кажется из вас получился бы ужасный врач.

— Возможно, вы правы, — сказал я.

— Желаю вам удачи с расследованием, — напутствовала меня Джинни, когда я собрался уходить.

— Благодарю вас.

И она подмигнула мне.

Глава вторая

На двери рентгенкабинета, расположенного на втором этаже клиники «Мем» вывешена табличка, важно именующая его «Кабинетом Рентгенологического Диагностирования». Но как бы ни назывался здесь этот кабинет, он ничем не отличается от обычного рентгенкабинета любой другой больницы. По всей длине стен тянется экран из белого матового стекла с небольшими зажимами для снимков. Это довольно большая комната, в которой достаточно места для одновременной работы сразу полудюжины рентгенологов.

Я пришел сюда вместе с Хьюи. Он работал в «Мем» рентгенологом, и мы были знакомы с ним уже довольно долгое время; иногда он со свое женой и я с Джудит собирались вместе, чтобы поиграть в бридж. Они играли хорошо, с азартом, против чего я никогда не возражал. Было время, когда и я сам оказывался в затруднительном положении.

Я не стал звонить Льюису Карру, потому что знал наперед, что он не пожелает мне помочь. Хьюи же занимал столь невысокую строку в местной табели о рангах, что ему было решительно наплевать, чьи снимки я хочу увидеть: Карен Рэндалл или же Ага-Хана, которому несколько лет назад здесь была сделана операция на почке. Хьюи привел меня прямиком в лабораторию рентгенкабинета.

По дороге туда я поинтересовался у него:

— И как твои дела на ниве секса?

Это стандартная шутка при разговоре с рентгенологом. Общеизвестно, что средняя продолжительность жизни среди рентгенологов меньше чем среди персонала других медицинских специальностей. Точные причины для этого не известны, но бытует предположение, что виной всему рентгеновское излучение. В былые времена рентгенологам при съемке и вовсе приходилось находиться в одной комнате с пациентом. За несколько лет такой работы они получали такую дозу гамма-излучения, которой оказывалось вполне достаточно, чтобы свести врача в могилу. В те же далекие времена пленка была гораздо менее чувствительной, чем теперь, и для того, чтобы получить на снимке нормальную контрастность приходилось давать большую дозу.

Но даже теперь, когда вместе с научным прогрессом на смену старым аппаратам пришло новое оборудование, традиция ветхозаветных острот осталась неизменной, и рентгенологи по-прежнему обречены всю жизнь выслушивать колкости о просвинцованных трусах и атрофировавшихся половых железах. Насмешки, наравне с рентгеновским излучением, здесь относятся на счет вредных факторов производства. Хьюи хорошо переносит их.

— Моя половая жизнь, — ответил он, — складывается гораздо удачнее моей же игры в бридж.

Когда мы вошли в комнату, в ней работало трое или четверо рентгенологов. Перед каждым из них лежал бумажный конверт со снимками и стоял магнитофон; они по одному вытаскивали снимки и прочитывали вслух имя пациента и его номер, а также обозначали вид снимка — переднезадняя или же левопередняя косая проекция, внутривенная пиелография, или исследование органов грудной клетки и так далее — и после этого они прижимали их к матовому стеклу и надиктовывали свои заключения.[25]

Одна стена комнаты была целиком отведена для работы со снимками пациентов отделения интенсивной терапии. Все они были тяжелобольными людьми, и поэтому их снимки не убирались в привычные конверты, а были вместо этого были развешаны на вращающихся подставках. Достаточно было нажать кнопку и ждать, пока на стойке не появятся снимки нужного больного. Таким образом на поиски снимков тяжелобольного пациента не приходилось затрачивать много времени.

Комната, где было расположено хранилище снимков, примыкала к лаборатории. Хьюи ненадолго скрылся в ней, быстро разыскал снимки Карен Рэндалл и вернулся обратно. Мы сели перед стеклянным экраном, и Хьюи приложил к нему первый из снимков.

— Снимок черепа в боковой проекции, — произнес он вслух, разглядывая снимок. — Ты случайно не знаешь, почему был назначен рентген?

— Нет, — признался я.

Я тоже смотрел на черную пластинку, но, признаться, мало что понимал из увиденного. Исследовать рентгеновские снимки черепа довольно сложно. Череп представляет собой сложную костную структуру, дающую на снимке причудливую игру света и тени. Хьюи еще некоторое время разглядывал снимок, изредка проводя вдоль линий обратным концом своей чернильной ручки.

— Все вроде бы в норме, — сказала он наконец. — Ни трещин, ни аномального обызвествления, никаких признаков газа или гематомы. Конечно, неплохо было бы сделать артериограмму или пневмоэнцефаллограмму.[26]

— Давай посмотрим на остальные, — предложил я.

Хьюи снял с экрана снимок боковой проекции и тут же повесил на его место другой, переднезадний снимок.

— Здесь тоже как будто все в норме, — сказал он. — Интересно, для чего им понадобилось их делать — может быть она попала в аварию?

— Я об этом ничего не слышал.

Он порылся в снимках.

— Нет, — с сожалением сказал он наконец. — Очевидно лицевых снимков не делали. Здесь только череп.

Лицевыми снимками называют специальные серии снимков углов, которые используются для выявления трещин или переломов лицевых костей.

Хьюи продолжал разглядывать переднезадний снимок, потом вернул на прежнее место снимок боковой проекции. Но никаких отклонений ему найти так и не удалось.

— Ничего не понимаю, — сказал он, барабаня пальцами по пластинке. — Ничего. Совсем ничего.

— Ну ладно, — сказал я, вставая. — Большое спасибо за помощь.

Покидая лабораторию, я задавался вопросом, удалось ли мне с помощью этих снимков прояснить хоть что-нибудь или же, наоборот, все запуталось еще больше.

Глава третья

Я вошел в телефонную будку, находившуюся рядом с вестибюлем больницы. Вынув записную книжку, я нашел в ней записанный мною телефон аптеки и номер рецепта. Я также отыскал в кармане таблетку из пузырька Карен.

Отколупнув ногтем небольшой кусочек, я вдавил его в ладонь. Белый осколок легко раскрошился, превратившись в белый порошок. Я уже не сомневался в том, что это было на самом деле, но на всякий случай все же дотронулся до порошка кончиком языка.

Никакой ошибки быть не может. Нет ощущения противнее, чем чувствовать у себя на языке раздавленный аспирин.

Я набрал номер аптеки.

— Аптека «Бикон».

— Говорит доктор Берри из «Линкольна». Мне хотелось бы знать о лекарстве по рецепту…

— Минуту подождите, я сейчас возьму карандаш.

Короткая пауза.

— Продолжайте, доктор.

— Имя — Карен Рэндалл. Номер один-четыре-семь-шесть-шесть-семь-три. Выписавший врач — Питер Рэндалл.

— Сейчас я проверю. — Телефонную трубку положили на стол. Я слышал, как на том конце провода кто-то, насвистывая, шелестел страницами, а затем: — Да, вот оно. Дарвон. Двадцать капсул, семьдесят пять миллиграмм. При болях принимать по одной таблетке каждые четыре часа. Заказ выполнялся дважды. Вам называть числа?

— Нет, — сказал я. — Этого вполне достаточно.

— Еще что-нибудь?

— Нет, благодарю вас. Вы очень любезны.

— К вашим услугам.

Я медленно опустил трубку обратно на рычаг. Час от часу не легче. Как можно объяснить тот факт, что девчонка, делая вид, что принимает противозачаточные таблетки, на самом деле глотала обыкновенный аспирин, который хранился у нее во флаконе из-под таблеток от спазмов во время менструаций?

Глава четвертая

Смерть от аборта — явление достаточно редкое. Но этот основополагающий факт обычно тонет в потоке разглагольствований и статистики. Статистика схожа с пустой болтовней в том, что она также эмоциональна и неточна. Ее данные варьируются в довольно широких пределах, но все же большинство сходится во мнении, что каждый год производится в среднем около одного миллиона подпольных абортов, в следствие которых ежегодно умирает примерно пять тысяч женщин. Следовательно уровень смертности в данном случае может быть выражен как соотношение 500/100.000.

Это очень высокий показатель, особенно, если принимать во внимание количество смертей от абортов, проведенных в больничных условиях. Смертность при больничных абортах колеблется в пределах 0-18/100.000, и это дает основания утверждать, что даже при самом неблагоприятном стечении обстоятельств, эта операция не более опасна, чем тонзиллэктомия — удаление миндалин (17/100.000).

Это означает, что смертность от подпольных абортов примерно в двадцать пять раз выше разумно допустимого уровня. Узнав о подобном соотношении, большинство людей по привычке ужасаются. Но Арт, который был склонен очень трезво и тщательно размышлять над подобными вещами, был впечатлен данными статистики. И тогда же он высказал одну довольно любопытную мысль: единственная причина, из-за которой аборты остаются по-прежнему запрещены законом, кроется в том, что они так безопасны.

— Ты только посмотри, какой размах, — сказал он как-то мне. — Сама по себе эта цифра — миллион женщин — еще ничего не означает. Но в конченом итоге выходит, что каждые тридцать секунд в стране делается один нелегальный аборт, и так изо дня в день, из года в год. Следовательно выходит, что это очень распространенная операция, и не стану судить, к добру это или к худу, но она безопасна.

В присущей ему циничной манере, Арт говорил о так называемом «пороге смертности», который он сам определял, как число людей, которые гибли каждый год от несчастных случаях и при непредвиденных обстоятельствах. В цифровом выражении «порог смертности» устанавливался из расчета 30.000 человек в год — примерное число американцев, ежегодно погибающих в автомобильных катастрофах.

— И вот что выходит, — говорил Арт, — каждый день на дорогах погибает примерно восемьдесят человек. И все принимают это, как жизненную неизбежность. Так кому придет в голову поднимать тревогу из-за каких-то четырнадцати женщин, умирающих каждый день в результате абортов?

Он доказывал, что для того, чтобы привлечь к этой проблеме внимание юристов и медиков, число смертей от абортов должно было бы достичь отметки 50.000 в год, или даже еще больше. При существующих в настоящее время показателях смертности, это означает десять миллионов абортов в год.

— Видишь, в каком-то смысле, — говорил он, — я оказываю обществу плохую услугу. У меня еще никто не умер во время аборта, и, значит, я снижаю эти показатели. Разумеется, для моих пациенток это хорошо, но зато это плохо для общества в целом. Потому что к действию его могут сподвигнуть только страх и чувство вины. Наше восприятие настроено лишь на огромные цифры; незначительная же статистика нас просто не впечатляет. Разве стал кто-нибудь поднимать шум, если бы Гитлер в свое время убил бы только десять тысяч евреев?

Он продолжал доказывать, что делая безопасные аборты, он поддерживает статус-кво, избавляя законодателей от того нажима и давления, при котором они были бы вынуждены пересмотреть существующие законы. А затем он сказал еще кое-что.

— Все дело в том, — заключил он, — что нашим женщинам не хватает мужества и силы воли. Они лучше будут таиться и решатся на рискованную и незаконную операцию, чем станут добиваться внесения изменений в законы. Законодатели в подавляющем большинстве своем мужчины, а мужикам беременными не ходить; поэтому они могут позволить себе быть столь высоконравственными. Служители церкви тоже очень добродетельны: если бы священниками у нас были женщины, то можешь не сомневаться, что многое в толковании религии изменилось бы очень быстро и самым кардинальным образом. Но в политике, равно как и в религии, у нас царит засилье мужчин, а женщины вовсе не горят желанием решительно отстаивать свои интересы. И это очень плохо, потому что проблема абортов — это в первую очередь их проблема: речь идет об их детях, и об их собственном теле и том риске, которому они подвергают себя. Если бы миллион женщин каждый год направляли бы обращения к своим конгрессменам, то может быть дело и сдвинулось бы с мертвой точки. Кончено, не исключено, что за этим ничего и не последовало бы, но все-таки можно было хотя бы на что-то надеяться. Но только наши женщины не пойдут на это.

Я думаю, что эта мысль угнетала его больше всего. Я вспомнил о том нашем разговоре, по дороге к дому женщины, которая, судя по тем отзывам о ней, что мне довелось услышать, обладала обеими качествами: и мужеством, и силой воли. И этой женщиной была миссиз Рэндалл.

* * *

К северу от Кохассет, приблизительно в получасе езды от центра Бостона, расположен шикарный жилой массив в духе Ньюпорта, протянувшийся вдоль полоски каменистого берега — старые особняки в окружении аккуратных зеленых лужаек и с открывающимся видом на море.

Дом Рэндаллов оказался огромным четырехэтажным особняком белого цвета, выстроенным в готическом стиле с замысловатыми балконами и башенками. Разбитая перед домом лужайка спускалась по склону берега к самой воде; всего к дому прилегали владения примерно в пять акров. Я проехал по длинной посыпанной гравием дорожке и припарковал машину на небольшой площадке рядом с двумя «порше»: черного и канареечно-желтого цвета. Очевидно, «порше» считался здесь семейной машиной. Слева к дому был пристроен гараж, в котором сейчас стоял серый «мерседес». По моему мнению, его держали здесь для слуг.

Я вышел из машины, размышляя над тем, удастся ли мне вообще, и если удастся, то каким образом, миновать преграду в виде привратника, когда парадная дверь дома открылась, и какая-то женщина сошла по ступеням крыльца. Она натягивала перчатки на ходу, и судя по всему, куда-то очень спешила. Увидев меня, она остановилась.

— Миссиз Рэндалл?

— Да, это я, — ответила она.

Не знаю, кого я тогда ожидал увидеть, но уж определенно не такую женщину, как она. Высокая, длинноногая красавица в бежевом костюме от Шанель, с волосами черными и блестящими, как смоль, и с большими, темными глазами. На вид она казалась не старше тридцати лет.

Несколько мгновений я стоял, тупо уставившись на нее, ощущая себя полнейшим идиотом, но в то же время будучи не в силах взять себя в руки. Она недовольно нахмурилась и нетерпеливо бросила мне:

— Что вам здесь надо? Я спешу.

У нее был немного глухой голос и чувственные губы. Речь ее казалась тоже очень правильной: ровная интонация, немного напоминающая ту, с которой говорят англичане.

— Нельзя ли побыстрее, — торопила она. — Говорите же.

— Мне хотелось бы поговорить с вами, — сказал я, — о вашей дочери.

— Падчерице, — быстро уточнила она, проходя мимо меня и направляясь к черному «порше».

— Да, о вашей падчерице.

— Я уже все рассказала полиции, — объявила она. — А как раз сейчас я из-за вас могу опоздать на важную встречу, так что с вашего позволения…

Я сказал:

— Мое имя…

— Я знаю, кто вы такой, — перебила она. — Джошуа говорил о вас вчера вечером. Он предупредил меня, что вы, возможно, станете искать встречи со мной.

— Ну и..?

— И он сказал мне, доктор Берри, предложить вам убраться к черту.

Она изо всех сил старалась разозлиться, но я видел, что у нее это никак не получается. Во всяком случае лицо ее выражало нечто совсем другое, нечто сродни любопытству или же испугу. И это мне показалось довольно странным.

Она включила зажигание.

— Счастливо оставаться, доктор.

Я нагнулся к ней.

— Выполняете распоряжения мужа?

— Обычно я поступаю именно так.

— Но не всегда, — заметил я.

Она собиралась уже тронуться с места, но остановилась, рука ее по-прежнему покоилась на переключателе скоростей.

— Что, простите?

— Я хотел сказать, что ваш муж не совсем представляет себе, что происходит, — пояснил я.

— А по-моему, он все прекрасно понимает.

— Вы знаете, что это не так, миссиз Рэндалл.

Она заглушила мотор и пристально посмотрела на меня.

— Я даю вам ровно тридцать секунд на то, чтобы убраться за пределы чужой частной собственности, — сказала она, — и успеть сделать это прежде, чем я вызову полицию. — Она заметно побледнела, голос ее дрожал.

— Вызовите полицию? На мой взгляд это крайне неразумно.

Выдержка подвела ее, и она больше уже не казалась такой самоуверенной, как прежде.

— Что вам здесь нужно?

— Я хочу, чтобы вы рассказали мне, что произошло той, ночью, когда вы отвезли Карен в больницу. Ночь с воскресенья на понедельник.

— Если это вас так интересует, можете пойти и взглянуть вон на ту машину, — с этими словами она указала на желтый «порше».

Я подошел поближе и заглянул вовнутрь.

Такое не приснится даже в кошмарном сне.

По-видимому, изначально обшивка салона была светло-охрового цвета, но теперь вся она стала красной. В крови было все. Сидение водителя было в крови. Сидение рядом с водителем было темно-красным, тоже от крови. В крови же были и кнопки на приборной доске. Руль местами был тоже испачкан кровью. Коврик на полу превратился в сплошную кровавую корку.

В этой машине пролился не один литр крови.

— Откройте дверцу, — предложила мне миссиз Рэндалл. — Потрогайте сиденье.

Я не стал возражать. Сиденье было влажным.

— Три дня уже прошло, — сказала она. — А оно все еще не высохло. Вот сколько крови потеряла Карен. Вот, что сделал с ней этот убийца.

Я захлопнул дверцу.

— Ее машина?

— Нет. У Карен не было своей машины. Джошуа не разрешил ей обзаводиться машиной до тех пор, пока ей не исполнилось бы двадцати одного года.

— Тогда, чья это машина?

— Моя, — ответила миссиз Рэндалл.

Тогда я кивнул в сторону черного автомобиля, за рулем которого она теперь сидела.

— А эта?

— Это новая. Мы купили ее только вчера.

— Мы?

— Я купила. Джошуа не возражал.

— А что будет с желтой?

— В полиции нас попросили пока подержать ее у себя, на тот случай, если она понадобится как вещественное доказательство. Но как только будет можно…

Я снова спросил:

— Так что же все-таки произошло ночью в воскресенье?

— Я не обязана отчитываться перед вами, — заявила она, поджимая губы.

— Разумеется, не обязаны, — вежливо улыбнулся я. Я знал, что все равно добьюсь своего; в ее глазах был страх.

Она первой отвела взгляд, глядя вперед перед собой через лобовое стекло.

— Я была дома одна, — заговорила она наконец. — Джошуа срочно вызвали в клинику. Вильям живет в студенческом городке при медицинском факультете. Карен в тот вечер должна была ехать к кому-то на свидание. Примерно в половине четвертого утра я проснулась от того, что на улице сигналил автомобиль. Я встала, накинула халат и спустилась вниз. Там стояла моя машина с заведенным мотором и зажженными фарами. Сигнал все еще гудел. Я вышла на улицу… и увидела ее. Она потеряла сознание и сидела склонившись вперед, прижимая кнопку. Тут все было в крови.

Тяжело вздохнув, миссиз Рэндалл принялась шарить в сумочке. Наконец в руке у нее появилась пачка французских сигарет. Я поднес ей зажигалку.

— Продолжайте.

— Больше нечего рассказывать. Я пересадила ее на другое сидение и повезла в больницу. — Она нервно курила. — По дороге я попыталась выяснить, что случилось. Я знала, откуда у нее идет кровь, потому что юбка была вся насквозь в крови, в то время как остальная одежда оставалась сухой. И она сказала: «Это Ли сделал». Она повторила три раза. Я никогда не забуду этого. Тот слабый, жалобный голосок…

— Она пришла в сознание? Могла разговаривать с вами?

— Да, — ответила миссиз Рэндалл. — Она снова потеряла сознание, когда мы приехали в больницу.

— Но откуда вы знаете, что это был аборт? — спросил я. — Почему именно аборт, а не, например, выкидыш?

— А потому, — огрызнулась миссиз Рэндалл. — Потому что когда я заглянула в сумочку Карен, то там лежала ее чековая книжка. И самый последний чек был выписан «на наличные». На триста долларов и датирован воскресеньем. Вот откуда я узнала, что это был именно аборт, и ничто иное.

— А этот чек уже обналичен? Или вы не интересовались этим?

— Разумеется, он не был обналичен, — сказала она. — Потому что человек, которому он был передан, теперь сидит в тюрьме.

— Понимаю, — задумчиво произнес я.

— Рада за вас, — сказала она. — А теперь вы должны меня извинить.

Она вышла из машины и поспешила обратно к крыльцу.

— А мне показалось, будто вы опаздываете на встречу, — напомнил я ей.

Миссиз Рэндалл задержалась в дверях и обернувшись, посмотрела в мою сторону.

— Идите к черту, — сказала она в ответ и раздраженно хлопнула дверью.

Я направился обратно к своей машине, раздумывая над тем спектаклем, что только что был разыгран передо мной. На первый взгляд все вроде весьма убедительно. Я мог найти в нем только два слабых места, то, что наводило на размышления. Во-первых, это количество крови, разлитой по салону желтой машины. Меня встревожило то, что больше всего крови было на сидении пассажира.

А во-вторых, миссиз Рэндал, очевидно, не знала, что Арт берет за аборт всего двадцать пять долларов — только на то, чтобы покрыть лабораторные расходы. Арт никогда не брал ничего сверх этой суммы. Он был глубоко убежден, что только таким образом ему удастся оставаться до конца честным перед самим собой.

Глава пятая

Невзрачная, облезлая вывеска: «Фотоателье Курзина». И ниже мелкими желтыми буквами: «Фотографии на все случаи жизни. На документы, для рекламы и на память. Исполнение заказа в течение одного часа.»

Фотомастерская находилась на углу в самом конце Вашингтон-Стрит, вдали от огней кинотеатров и крупных супермаркетов. Я открыл дверь и вошел. В небольшой комнатке меня встретил маленький старичок и такая же маленькая старушка, стоявшая рядом с ним.

— К вашим услугам, — сказал старичок. Он говорил вкрадчиво, как будто стеснялся чего-то.

— У меня к вам не совсем обычное дело, — сказал я.

— Паспорт? Нет проблем. Мы можем сделать вам фотокарточки за час. Даже раньше, если вы очень спешите. Мы делали это уже тысячи раз.

— Да, — подтвердила старушка, важно кивнув. — Много тысяч раз.

— Я имею в виду не это, — сказал я. — Видите ли, у моей дочери день рождения, ей исполняется шестнадцать лет, и…

— Мы не занимаемся брачными услугами, — не дал мне договорить старичок. — Извините.

— Нет, не занимаемся, — сказала старушка.

— Я не собираюсь никого сватать, это вечеринка по случаю шестнадцатилетия.

— Мы этим не занимаемся, — настаивал старичок. — Исключено.

— Раньше мы это делали, — пояснила старушка. — В прежние времена. А теперь нет.

Я терпеливо вздохнул.

— Все что мне надо, — снова заговорил я, — это всего лишь информация. Дочка сходит с ума по одной рок-н-рольной группе, а вы их фотографировали. Я хотел обрадовать ее, сделать ей подарок, поэтому я подумал, что…

— Вашей дочери шестнадцать лет? — он с подозрением воззрился на меня.

— Да. Будет на следующей неделе.

— А мы делали фотографию этой группы?

— Да, — сказал я. Я протянул ему фото.

Он долго разглядывал снимок.

— Но это не группа, это один человек, — объявил он наконец.

— Я знаю, но он играет в группе.

— Но здесь только один человек.

— Вы делали фотографию, и поэтому я подумал, что может быть…

К этому времени старичок перевернул фотографию и посмотрел на обратную сторону снимка.

— Это мы снимали, — объявил он мне. — Вот наш штамп. «Фотоателье Курзина», это мы. Работаем здесь с тридцать первого года. До меня хозяином мастерской был мой отец, упокой Господь его душу.

— Да, — поддакнула старушка.

— Так, значит, это группа? — спросил старичок, размахивая передо мной фотографией.

— Это один из ее участников.

— Возможно, — согласился он, а потом передал фото старушке. — Мы с тобой снимали таких?

— Возможно, — ответила та. — Я никогда их не запоминаю.

— Я думаю, что это рекламный снимок, — осмелился предположить я.

— А как называется эта группа?

— Не знаю. Вот почему я пришел к вам. На фотографии ваш штамп…

— Вижу, не слепой, — огрызнулся старикашка. Он нагнулся и полез под прилавок. — Надо посмотреть в архиве, — объявил он. — Мы все храним в архиве.

С этими словами он начал выкладывать пачки фотографий. Я был весьма удивлен; оказывается, у него и в самом деле снимались десятки групп.

Он очень быстро зашелестел снимками.

— Моя жена не помнит никого из них, а вот я помню. Если я увижу их всех вместе, то сразу же вспоминаю. Представляете? Вот это Джимми и «До-Да». — Он продолжал перекладывать фотокарточки. — «Птички певчие». «Гробы». «Клика». «Подлецы». Их названия оседают в памяти сами собой. Надо же. «Вши». «Стрелочники». Вилли со своей командой. «Ягуары».

Я пытался по мере возможности вглядываться в лица на фотографиях, но старик перебирал их слишком быстро.

— Подождите-ка, — попросил я, указывая на один из снимков. — По-моему вот эта.

Старичок нахмурился.

— «Зефиры», — сказал он, и в его голосе послышалось явное неодобрение. — Вот это кто. «Зефиры».

Я глядел на пятерых парней. Все пятеро — негры, облаченные во все те же блестящие костюмы, которые были мне уже знакомы по одиночному снимку. Они неловко улыбались, как будто не хотели фотографироваться.

— Вы знаете их имена? — поинтересовался я.

Старичок перевернул карточку. Имена всех пятерых музыкантов были нацарапаны на обратной стороне.

— Зик, Зак, Роман, Джордж и Счастливый. Вот, это они.

— Отлично, — я вытащил записную книжку и записал в нее имена. — А вы не знаете, случайно, где их можно разыскать?

— Послушайте, а вы все еще уверены, что хотите, чтобы они пришли на день рождения к вашей дочке?

— А почему бы нет?

Старичок пожал плечами.

— Это довольно несговорчивые ребята.

— Ну, на один-то вечер можно наверное.

— Не знаю, не знаю, — он с сомнением покачал головой. — Они очень неблагополучные.

— Так вы знаете, где их разыскать?

— А как же, — ухмыльнулся старичок. Он взмахнул рукой, указывая направление. — Они бренчат вечерами в «Электрик-Грейп». Там ошиваются все черномазые.

— Большое спасибо, — поблагодарил я, направляясь к двери.

— Будьте осторожны, — напутствовала меня старушка.

— Постараюсь.

— Удачной вечеринки, — пожелал старичок.

Я кивнул и вышел на улицу.

* * *

Алан Зеннер оказался огромным детиной. И хотя он не был таким же большим, как нападающий «Большой Десятки», но и маленьким его назвать тоже было нельзя. Могучий парень ростом под метр девяносто и весом наверное в добрый центнер.

Я застал его, когда он выходил из раздевалки после только что завершившейся тренировки. День начинал потихоньку клониться к вечеру; послеобеденное солнце заливало золотистым светом стадион «Солджерс Филд» и близлежащие постройки — здание, где находились раздевалки, хоккейную площадку, крытые теннисные корты. С краю поля команда новичков начинала новую схватку вокруг мяча, и в лучах солнца поднимались клубы легкой желтоватой пыли.

Зеннер только что вышел из душа; его короткие черные волосы были все еще влажными, и он на ходу ворошил их рукой, как будто с опозданием припоминая бесконечные наставления тренера не появляться на улице с мокрой головой.

Он сказал, что очень торопится, потому что ему надо поскорее поужинать и садиться за учебники, поэтому мы говорили на ходу, по пути через мост Ларса Андерсона к зданиям Гарварда. По началу мы разговаривали о всякой всячине. Он был выпускником колледжа «Леверетт-Хауз», Тауэрз, и профилирующий предмет у него история. И ему не нравится доставшаяся тема для сочинения. Он собирается поступать на юридический факультет и волнуется по этому поводу; здесь на юридическом факультете у спортсменов нет никаких преимуществ. Смотрят только на оценки. Может быть он вообще тогда будет поступать в Йель. Считается, что в Йеле с этим легче.

Миновав здание «Уинтроп-Хаус», мы направились к университетскому клубу. Алан сказал мне, что на протяжении всего учебного года он бывает здесь дважды в день — обедает и ужинает. Кормят тут нормально. По крайней мере лучше, чем бурда из обычных столовок.

Наконец я перевел разговор на Карен.

— Что? И вы туда же?

— Не понимаю. Куда «туда же»?

— Вы уже второй за сегодня. Незадолго до вас здесь побывал Старпер.

— Старпер?

— Ее старикан. Она обычно так звала его за глаза.

— Отчего же?

— Этого я не знаю. Называла и все тут. И не только так. У него и другие прозвища были.

— Вы говорили с ним?

Зеннер ответил, тщательно взвешивая каждое слово.

— Он ко мне приезжал.

— И что же?

Зеннер раздраженно передернул плечами.

— А я сказал ему, чтобы он катился обратно.

— Но почему?

Мы вышли на Массачусетс-Авеню. Автомобильное движение на улице было очень интенсивным.

— А потому, — рассудительно сказал он, — что я не желаю впутываться в это дело.

— Но ведь вы и так некоторым образом причастны к нему.

— Как бы не так! — Искусно лавируя между машинами, он поспешил через шумную магистраль, направляясь к противоположному тротуару.

Тогда я спросил:

— А вы знаете, что с ней произошло?

— Послушайте, — ответил он. — Я знаю об этом больше, чем кто бы то ни было. Мне известно о ней такое, чего не знают даже ее родители. Вообще никто.

— И вы решительно против того, чтобы впутываться в это дело.

— Точно так.

Я сказал:

— Это очень серьезно. Арестован человек, которого теперь обвиняют в ее убийстве. Вы должны рассказать мне, что вам стало известно.

— Короче, — ответил он. — Она была хорошей девочкой, но у нее были некоторые проблемы. У каждого из нас бывают свои проблемы. Какое-то время все было нормально, а потом проблем стало еще больше и мы расстались. Вот и все. А теперь отвяжитесь от меня.

Я пожал плечами.

— Что ж, когда начнется слушание дела в суде, вы все равно будете вызваны защитой. Они смогут заставить вас давать показания под присягой.

— Я не собираюсь давать никаких показаний ни в каком суде.

— Тогда у вас не будет выбора, — сказал я. — Но это, разумеется, только в том случае, если этот суд состоится.

— Что вы хотите этим сказать?

— Я хочу сказать, что нам лучше поговорить.

В двух кварталах по Массачусетс-Авеню в сторону Центральной площади находилась небольшая замызганная закусочная с плохо настроенным цветным телевизором, укрепленным над стойкой бара. Мы заказали два пива и, в ожидании своего заказа, смотрели прогноз погоды. Диктор — жизнерадостный толстячок — весело предсказывал вероятность дождей в ближайшие два дня.

Зеннер спросил у меня:

— А какое вам дело до этого всего?

— Я считаю, что Ли невиновен.

Он рассмеялся.

— Похоже, что кроме вас так больше никто не считает.

Принесли два пива. Я расплатился. Он отпил глоток и облизал с губ пену.

— Ну ладно, — сказал он, поудобнее устраиваясь за столиком, — я расскажу вам, как это у нас было. Я познакомился с нею этой весной на какой-то вечеринке. Это было, кажется, в апреле. Мы как-то сразу поладили. Все было просто потрясающе. Когда мы познакомились, что я не знал о ней ничего, для меня она была просто симпатичной девчонкой. Я знал, что лет ей еще мало. Но когда на следующее утро я узнал, что ей только шестнадцать… я чуть с ума не сошел. Но она мне все равно нравилась. Она не была дешевкой.

Он одним залпом осушил половину кружки.

— Вот так мы стали встречаться. И мало помалу я начинал лучше узнавать ее. У нее была невыносимая привычка говорить намеками. Как в старых телесериалах. «В следующую субботу приезжай за очередной партией товара». Вот примерно в таком стиле. У нее это здорово получалось.

— И когда вы перестали встречаться?

— В июне, в самом начале июня. Она заканчивала свой «Конкорд», и я сказал, что приеду на выпускной вечер. Она не пожелала этого. Я спросил, почему. И тогда выяснилось все о ее родителях, и что я не впишусь в общую картину. Ведь знаете, — признался он, — раньше мое имя было Земник, и я вырос в Бруклине. Вот так. Она недвусмысленно дала мне это понять, и я послал ее к черту. Тогда я чувствовал себя, как оплеванный. Это теперь мне самому уже на все это наплевать.

— И с тех пор вы так больше никогда не встречались?

— Один раз. Был конец июля. Я работал на Мысе, на одной из строек. Работа попалась очень непыльная, и большинство моих друзей тоже работали там. И вот тогда я начал узнавать новые подробности о ней, то, о чем я не знал, пока мы встречались. О том, как она собирает приколы. О том, что у нее проблемы с родителями, и о том, как она ненавидит своего старикана. Я начинал обращать внимание на те мелочи, которые раньше не принимал в расчет. И еще до меня дошли слухи, что она сделала аборт и рассказывала всем, что это был якобы мой ребенок.

Он допил пиво и сделал знак бармену. Я тоже заказал еще одно за компанию.

— Однажды я совершенно случайно встретил ее недалеко от Скассет. Она заправляла машину на бензоколонке, и так получилось, что я подъехал туда в это же самое время. Мы немного поговорили. Я спросил у нее, правда ли это все про аборт, и она сказала, что да, правда. Я спросил ее, мой ли это был ребенок, и она как ни в чем небывало заявила, что точно не знает, кто отец. Тогда я послал ее к чертовой матери, развернулся и пошел восвояси. Она догнала меня, стала просить прощения и предложила снова стать друзьями и встречаться. Я ответил, что встречаться с ней больше не буду. Тогда она разревелась. Черт возьми, это просто ужасно, когда девка закатывает истерику на автозаправке. Тогда я сказал, что приглашаю ее вечером на свидание.

— И оно состоялось.

— Ага. Это было ужасно. Алан, сделай это; Алан, сделай то; быстрее, Алан, а теперь медленнее. Алан, ты слишком сильно потеешь. Она ни на минуту не заткнулась.

— А летом она тоже жила на Мысе?

— Это она сама так говорила. Работала в картинной галерее или где-то наподобие того. Но я слышал, что в основном она околачивалась на Бикон-Хилл. У нее там были какие-то придурочные приятели.

— Какие приятели?

— Понятия не имею. Друзья.

— Вы когда-либо встречались с кем-нибудь из них?

— Только один раз. На Мысе, во время одной из вечеринок. Там кто-то представил меня девушке по имени Анжела, которая, вроде как, считалась подругой Карен. Анжела Харли, а может быть Харди, не помню. Чертовски красивая девчонка, но со странностями.

— Что вы имеете в виду?

— Странная и все тут. Как будто бы крыша поехала. Когда я с ней познакомился, она находилась под сильным впечатлением от чего-то и постоянно твердила чумовые вещи типа: «Нос — Бог на семерых нес». Разговаривать с ней было невозможно; она ни на что не реагировала. Жаль, классная была девка.

— Вы когда-либо видели родителей Карен?

— Ага, — сказал он. — Один раз. Та еще парочка. Засушенный старикан и чувственная дева. Не удивительно, что она их терпеть не могла.

— Откуда вы знаете, что она их не любила?

— А о чем, вы думаете, она говорила? О предках. И вот так час за часом, без умолку. Она ненавидела Старпера. Иногда она называла его Блудливым Отце-Гадом, из-за получающегося при этом сокращения. Для мачехи у нее тоже были прозвища, но у меня язык не поворачивается передать их вам. Все дело в том, что она очень любила свою мать. Свою родную мать. Она умерла, когда Карен было лет четырнадцать или пятнадцать. Я думаю, что тогда у нее все это и началось.

— Что началось?

— Дикий период. Наркотики и эти ее выходки. Она хотела, чтобы окружающие считали ее распущенной и испорченной. Ей хотелось быть шокирующей. И она всенепременно старалась всем это доказать. Она строила из себя наркоманку имела обыкновение проделывать это прилюдно. Кое-кто поговаривал, что она сидит на амфитаминах, но я не знаю, правда это или нет. На Мысе о ней ходило много грязных слухов. Обычно говорили, что Карен Рэндалл в своих амбициях старается забраться повыше, чтобы потом можно было бы пониже пасть, — говоря об этом, он слегка гримасничал.

— Она вам нравилась, — сказал я.

— Ага, — вздохнул Зеннер. — И я терпел ее, покуда это было возможно.

— Та ваша встреча на Мысе была последней?

— Ага.

Принесли еще пива. Он посмотрел на кружку и еще несколько секунд просидел, обхватив ее ладонями.

— Нет, — сказал Зеннер наконец, — это не так.

— Вы снова виделись с ней?

Он ответил не сразу.

— Да.

— Когда же?

— В воскресенье, — ответил он, — в прошлое воскресенье.

Глава шестая

— Время было почти обеденное, — рассказывал Зеннер, — а я все еще никак не мог прийти в себя после вечеринки, что мы с ребятами устроили накануне после игры. Похмелье было жутчайшим. Короче, хмурое утро. Я беспокоился о том, чтобы хорошо выглядеть на тренировке в понедельник, потому что на игре в субботу я допустил несколько ошибок. Одно и то же: конечный проход. Я задерживался, действовал недостаточно быстро. Такое бывает. Поэтому я был несколько взволнован.

В общем, я оставался в своей комнате, пытаясь одеться к обеду. Завязывал галстук. Целых три раза мне приходилось начинать все заново, потому что узел получался неизменно кривым. Мне было очень тяжко с похмелья. К тому же голова раскалывалась; и вот тут вдруг открывается дверь, и входит она собственной персоной и с таким видом, как будто я именно ее здесь и дожидаюсь.

— А вы не ждали?

— Вот именно ее-то мне хотелось видеть меньше, чем кого бы то ни было. К тому времени мне уже удалось пережить наш разрыв, забыть о ней, вычеркнуть из своей жизни. А тут она появляется снова, и при том выглядит как никогда лучше. Правда, она показалась мне немножко пополневшей, но это ее не портило. Мои соседи по комнате уже ушли обедать, так что я был один. Она спросила у меня, не приглашу ли я ее на обед.

— И какой была ваша реакция?

— Я сказал, что нет, не приглашу.

— Почему?

— Потому что я не хотел видеть ее. Она же как чума, она заражает собой. Она мне была не нужна. Поэтому я предложил ей уйти, но она не ушла. Вместо этого она села, закурила сигарету и сказала, что она и сама знает, что между нами все давно кончено, но ей нужно поговорить с кем-нибудь. Ну, допустим, это я слышал и раньше, и твердо решил, что не буду выслушивать никаких объяснений. Я сказал ей об этом, но она все равно не ушла. Она сидела у меня в комнате на диване и не собиралась никуда уходить. Она сказала, что я тот единственный человек, с кем она могла поговорить.

И в конце концов я сдался. Тогда я тоже сел и сказал: «Будь по-твоему. Говори.» А мысленно я бранил и укорял себя за малодушие, твердил сам себе, что дурак и что еще очень сильно пожалею об этом, точно так же как пожалел в прошлый раз. Бывает же так, когда общество какого-нибудь определенного человека становится уже совершенно невыносимым.

— И о чем же вы говорили?

— О ней. Это была ее любимая тема для разговора. Она сама, ее предки, ее брат…

— Она была близка с братом?

— В какой-то степени. Но ведь он летящая стрела, типа как Старпер. Должен достичь своей медицинской цели. Поэтому Карен никогда не рассказывала ему слишком много. Как, например, о наркотиках и прочей дряни. Она просто никогда не говорила с ним об этом.

— Продолжайте.

— Вот так я сидел и слушал. Сначала она какое-то время говорила об учебе, а затем о чем-то мистическом, чем она тоже начинала заниматься и для чего было необходимо дважды в день по полчаса заниматься медитацией. Как будто из сознания выметаются все мысли, или ткань намокает в чернилах или что-то в этом роде. Так вот, она только начала эти занятия и считала, что это просто круто.

— А как она вела себя во время вашего разговора?

— Нервничала, — сказал Зеннер. — Она докурила сигареты из пачки и затем теребила руки. У нее было кольцо из ее школы — «Конкорд Академи», так она постоянно то стаскивала его с пальца, то надевала вновь, то принималась переворачивать. И вот так все время.

— Она вам не сказала, почему решила вернуться в город из колледжа на выходные?

— Я сам спросил об этом, — сказал Зеннер. — И она сказала.

— Сказала что?

— Что она приехала в город, чтобы сделать аборт.

Я откинулся на спинку стула и закурил сигарету.

— И какой была ваша реакция?

Он покачал головой.

— Я ей не поверил. — Он быстро взглянул на меня и отпил пиво из кружки. — Я не верил больше ни чему, ни единому ее слову. Вот в чем дело. Я просто выключился на это время, не обращал внимания. Я не мог дать себе послабления, потому что она… она все еще не была мне безразлична.

— А она сама об этом догадывалась?

— Она всегда догадывалась обо всем, — ответил Зеннер. — Она была из тех, кто своего не упустит. Как кошка; она действовала скорее инстинктивно, чаще всего не ошибалась. Ей было достаточно зайти в комнату и взглянуть по сторонам, и вот уже она знает все и обо всех. У нее было чутье на эмоции.

— Вы говорили с ней о предстоящем аборте?

— Нет. Потому что я ей не поверил. Просто не стал заострять внимания. Только примерно час спустя она снова вернулась к этой теме. Она сказала, что боится, что она хочет, чтобы я был с ней. Она все твердила, что боится.

— Вы этому поверили?

— Я не знал, чему мне верить. Нет. Нет, я не поверил ей. — Зеннер залпом допил пиво и отставил кружку. — Но а с другой стороны, что еще мне оставалось делать? Она была с сильной придурью. Все об этом знали, и это на самом деле было так. От всех этих дел с предками и со всеми остальными у нее просто крыша поехала. Она была психопаткой.

— Как долго длился ваш разговор?

— Примерно часа полтора. Потом я сказал, что мне пора обедать и заниматься, и что ей лучше уйти. Тогда она ушла.

— А вы не знаете, куда она отправилась, выйдя от вас?

— Нет. Я спросил у нее об этом, но она рассмеялась в ответ. А потом сказала, что никогда не знает, куда занесут ее ноги.

Глава седьмая

Когда мы расстались с Зеннером, наступил уже ранний вечер, но я все же позвонил в приемную Питера Рэндалла. На месте его не оказалось. Я сказал, что у меня очень срочное дело, и тогда работавшая с ним медсестра посоветовала мне позвонить в лабораторию. По вторникам он имел обыкновение задерживаться до поздна у себя в лаборатории.

Я не стал звонить, а сразу же поспешил по указанному мне адресу.

Питер Рэндалл был единственным из семейства Рэндаллов, с кем мне доводилось видеться и прежде. Я встречал его один или пару раз на какой-то из вечеринок, устроенных врачами. Не обратить внимания не него было не возможно сразу по двум причинам: во-первых, из-за его совершенно замечательной внешности, а во-вторых, хотя бы потому, что он очень любил ходить в гости и не пропускал ни одного подобного мероприятия.

Он был очень грузным, очень тучным человеком с добродушным лицом, на котором более прочего были заметны толстые щеки с проступавшим на них ярким румянцем и двойной подбородок. Он постоянно курил, много пил, от души смеялся, слыл замечательным рассказчиком и в целом был настоящим кладом для любой хозяйки. Питер мог задать тон вечеринке. Он мог даже вдохнуть жизнь в незаладившийся было праздник. Бетти Гейл, чей муж был главным врачом у нас в «Линкольне», как-то сказала: «Ну чем не изумительное светское животное?» Она имеет обыкновение изрекать вещи подобные этой, но тогда, один единственный раз за все время, она была права. Питер Рэндалл и в самом деле был светским животным — общительным, привыкшим к своей стае, интересующимся только внешней стороной дела, раскрепощенным и жизнерадостным. Подобная манера общения позволяла ему почувствовать себя свободным от условностей.

К примеру, Питер мог прилюдно рассказать любой самый грубый, самый пошлый и неприличный анекдот, но вы все равно стали бы смеяться. Про себя вы, разумеется, подумали бы: «Какая пошлость!», но тем не менее все равно стали бы смеяться над ним, и все присутствовавшие при этом женщины тоже стали бы смеяться. Он мог также приударить за вашей женой, пролить коктейль, выступить с критикой по адресу хозяйки, или натворить еще что-нибудь. И вы отнесетесь к любой его выходке совершенно спокойно, потому что на него невозможно рассердиться.

Теперь я раздумывал, над тем, что он смог бы рассказать мне о Карен.

* * *

Его лаборатория находилась в здании медицинского факультета, на пятом этаже того крыла, где располагалась кафедра биохимии. Я прошел по коридорам, чувствуя запах лабораторий — пахло ацетоном, горелками Бунзена, мылом для мытья пипеток и реактивами. Острый, стерильный запах. Рэндалл занимал крохотный кабинет. Девушка в белом лабораторном халате сидела за стоящей на столе пишущей машинкой и печатала письмо. Она была очаровательна, даже очень, хотя, в общем-то, это наверное было совсем не удивительно.

— Да? Чем могу вам помочь? — она говорила с легким акцентом.

— Я хотел бы видеть доктора Рэндалла.

— Он ожидает вашего прихода?

— Точно не знаю, — сказал я. — Я звонил еще раньше, но, возможно, он не получил моего сообщения.

Она смерила меня оценивающим взглядом. В целом, исследователи снисходительно относятся к врачам-клиницистам, глядя на них с некоторым высокомерием. Ведь вы же сами понимаете, что клиницистам не приходится работать мозгами. Вместо этого они растрачивают время на совершенно ненаучные и неблагодарные занятия, типа возни с пациентами. Исследователя же, напротив, окружает мир чисто интеллектуальных рассуждений, столь близких его исследовательскому сердцу.

— Пойдемте, — сказала она, вставая из-за стола и направляясь по коридору. На ногах у нее были деревянные сабо без каблука — это было достаточным объяснением ее акцента. Шагая сзади, я разглядывал ее бедра и жалел о том, что на ней был халат.

— Он готовится начать новую серию опытов с культурами, — объявила она мне, оглянувшись через плечо. — Он будет очень занят.

— Я могу подождать.

Мы вошли в лабораторию, находившуюся в самом конце коридора. Это была просторная комната, окна которой выходили на автостоянку. К этому часу машин на стоянке уже почти не осталось.

Рэндалл стоял у стола, склонившись над белой крысой. Увидев на пороге девушку, он сказал:

— А, Бриджит. Ты очень вовремя, — тут он увидел меня. — И какие же у нас тут дела?

— Меня зовут Берри, — начал было я. — Я…

— Ну как же, как же. Я вас прекрасно помню.

Он выпустил крысу и пожал мне руку. Крыса тут же побежала по столу, но остановилась у самого края, глядя вниз и принюхиваясь.

— Джон, если не ошибаюсь, — продолжал Рэндалл. — Да, мы с вами виделись несколько раз. — Он снова взял крысу в руки и усмехнулся. — Вообще-то, мой брат только что звонил мне насчет вас. Вам удалось его сильно растревожить — сопливый проныра, да-да, он именно так и сказал.

По всей видимости, его это крайне забавляло. Он снова рассмеялся и сказал.

— Это вам за то, что вы позволили себе потревожить покой его наидражайшей возлюбленной. Очевидно, вы ее чем-то очень огорчили.

— Весьма сожалею.

— Не извиняйтесь, — весело сказал Питер. Обернувшись к Бриджит, он сказал: — Позови остальных, ладно? Пора начинать.

Бриджит недовольно наморщила носик, и Питер подмигнул ей. Когда девушка скрылась за дверью, он сказал:

— Восхитительное создание эта Бриджит. Благодаря ей мне удается поддерживать форму.

— Форму?

— Правда-правда, — подтвердил он, похлопав себя по животу. — Одна из величайших проблем современного, лишенного проблем и трудностей существования — ослабление глазной мускулатуры. Всему виной телевидение; мы просто сидим перед дурацким ящиком и не даем глазам никакой тренировки. В результате зрение портится, и это поистине трагедия. Но Бриджит препятствует этому. Она сама и есть профилактическое средство высшего сорта. — Он мечтательно вздохнул. — Но я теряюсь в догадках, чем я могу быть вам полезен. Понятия не имею, что вы во мне нашли. Я бы понял вас, если бы вы пришли сюда из-за Бриджит, но я…

Тогда я сказал:

— Вы были лечащим врачом Карен.

— Совершенно верно.

Он взял крысу и посадил ее в маленькую клетку. Проделав это, он начал разглядывать выстроенные в ряд клетки большего размера, выбирая следующее животное.

— Вот ведь дрянные девчонки. Сколько раз можно повторять, что краситель никуда не годится, но они все равно наносят его недостаточно. Вот, смотрите! — Рэндалл просунул руку в клетку и вытащил еще одну крысу. — Необходимо выбрать всех крыс с помеченными хвостами, — пояснил он, переворачивая крысу так, чтобы я мог видеть фиолетовое пятнышко на хвосте. — Вчера утром им был введен паратиреоидный гормон. И теперь, как это не прискорбно, им придется предстать перед своим Творцом. Вы понимаете что-нибудь в технике убийства крыс.

— Немного.

— Тогда может быть прикончите и этих? Я терпеть не могу приносить их в жертву.

— Нет, благодарю вас.

Он вздохнул.

— Я так и думал. А теперь, что касается Карен: да, я лечил ее и что из того?

Мне показалось, что он настроен весьма дружелюбно и благожелательно.

— Может быть она попала в аварию этим летом и лечилась потом у вас?

— В аварию? Нет.

В лабораторию вошли девушки. Их было трое, включая саму Бриджит. Все они были очень симпатичные, и то ли случайно, то ли так и было задумано, но одна была блондинкой, вторая брюнеткой, а третья и вовсе рыжей. Они остановились перед Питером, который милостиво улыбнулся каждой, с таким видом, как будто он собирался начать раздачу подарков.

— Сегодня будет шесть, — объявил он, — и после мы все сможем со спокойной душою разойтись по домам. Оборудование для препарирования подготовлено?

— Да, — отозвалась Бриджит. Она указала на длинный стол с придвинутыми к нему тремя стульями. У каждого места на столе лежала небольшая пробковая подстилка, булавки, пара щипцов, скальпель и стоял лоток со льдом.

— А ванная для перемешивания? Все готово?

— Да, — сказала другая девушка.

— Отлично, — одобрил Питер. — Тогда давайте начинать.

Девушки заняли места за столом. Рэндалл взглянул на меня с и сказал:

— Лучше уж я поскорее разделаюсь с ними. Терпеть не могу это занятие. Когда-нибудь я все же настолько распереживаюсь из-за этих маленьких тварей, что вместе с их головами оттяпаю себе пальцы.

— А чем вы пользуетесь?

— Это длинная история. — Он усмехнулся. — Перед вами стоит заядлый крысоубийца — знаток своего дела. Я перепробовал все — травил их хлороформом, ломал шеи, душил. У меня даже была миниатюрная гильотина, традиционно английская штучка. Один приятель из Лондона прислал — клялся и божился, что сносу ей не будет — но только в нее постоянно забивается мех. И тогда, — продолжал он, взяв одну из крыс и внимательно оглядывая ее, — я решил вернуться к истокам. Короче, я взялся за мясной тесак.

— Шутите?

— Разумеется, я понимаю, что это крайне неблагозвучно. И со стороны выглядит тоже не очень эстетично. Но зато это самый лучший из способов. Видите ли, необходимо, чтобы препарирование происходило очень быстро. Этого требует ход эксперимента.

Он отнес крысу к раковине. Рядом стояла тяжелая колода, подобная тем, на которых мясники разделывают туши. Он посадил крысу на колоду и положил на дно раковины вощеную бумагу. После этого из шкафа был извлечен огромный тесак — тяжелая, неуклюжая штуковина, насаженная на прочную деревянную рукоятку.

— Нечто подобное продается в магазинах, торгующих химическими реактивами, — пояснил Рэндалл. — Но только те штуки слишком уж хрупкие, и к тому же они мгновенно тупятся. А вот это я купил с рук, у одного мясника. Вещь, что надо.

Он немного поточил о камень край лезвия и попробовал его сначала на листе бумаги. Разрез получился ровным.

Тут раздался телефонный звонок, и Бриджит вскочила со своего стула, чтобы взять трубку. Остальные девушки, очевидно, были рады этой задержке. Питер тоже как будто вздохнул с облегчением.

Бриджит ответила на звонок, и затем сказала:

— Это из конторы по найму. Они собираются пригнать машину.

— Отлично, — сказал Питер. — Скажи им, чтобы поставили ее на стоянку, а ключи пусть положат за солнцезащитный щиток.

В то время, пока Бриджит передавала распоряжения, Питер пояснил, обращаясь ко мне:

— Черт знает что. У меня угнали машину.

— Угнали?

— Ага. Досадно, однако. Это случилось вчера.

— А что это была за машина?

— Небольшой «мерседес». Уже далеко не новый, но я любил эту машину. Если бы это было в моей власти, — с ухмылкой заметил он, — то я предъявил бы ворам обвинение как за похищение человека, а не за угон машины. Я действительно очень любил тот свой автомобиль.

— А в полицию вы заявили?

— Да. — Он пожал плечами. — Хуже-то не будет.

Бриджит повесила трубку и возвратилась на свое место. Тяжело вздохнув, Питер взялся за тесак и сказал:

— Ну что ж, начнем, что ли.

Он держал крысу за хвост. Крыса изо всех сил перебирала лапками по колоде, пытаясь вырваться. Стремительным движением, Питер занес тесак и тут же с силой опустил его. Трах! — острое лезвие вошло в дерево колоды. Девушки старались не смотреть на это. Снова переведя взгляд на Питера, я увидел, что он держит извивающееся обезглавленное тельце над раковиной, давая крови стечь. После этого он подошел к Бриджит и положил тушку на пробковый коврик.

— Номер один, — отрывисто сказал он. Возвратившись к колоде, он бросил крысиную голову в бумажный пакет и принялся за вторую жертву.

Я смотрел на то, как работает Бриджит. Действуя быстро и умело, она перевернула крысиную тушку на спинку, прикалывая ее булавками к пробковой подстилке. Затем она сделала надрезы на лапках, освобождая кости от плоти и мускулов, отделяя кости от тела и тут же бросая их в лоток со льдом.

— Небольшой триумф, — сказал Питер, готовя к экзекуции следующую крысу. — В этой лаборатории нам удалось совершенствовать первые костные культуры in vitro. Мы можем сохранять жизнеспособную костную ткань целых три дня. Основная трудность заключается в том, чтобы успеть извлечь кости из животного и поместить их в лоток, прежде, чем клетки начнут отмирать. Это же целое искусство.

— И какова конкретная область вашего исследования?

— Метаболизм кальция, и в частности зависимость его от паратиреоидного гормона и от гипокальциемического фактора. Я хочу узнать, каким образом под воздействием этих гормонов из костного вещества выделяется кальций.

Паратиреоидный гормон был малоизученным веществом, выделяемым четырьмя маленькими железами, расположенными на поверхности щитовидной железы. Эти железы были еще недостаточно изучены, и о них было известно лишь то, что они, видимо, контролируют выход кальция из костей в кровь, а также то, что содержание кальция в крови строго поддерживается на определенном уровне — и этот показатель гораздо устойчивее, чем, скажем, уровень содержания сахара. Поддержание уровня кальция в крови необходимо для обеспечения нормальной нервной деятельности и сокращения мышц, в связи с чем была выдвинута теория, что кальций может накапливаться и по мере необходимости вымываться из костей. Если в крови у человека оказывается слишком много кальция, то он откладывается в костях скелета. При недостатке же кальция в крови организм пополняет этот запас за счет кальция, содержащегося в костных тканях. Но никому еще не удалось точно установить, каким образом это достигается.

— Здесь все зависит от времени, — продолжал Питер. — Однажды я проделал один очень интересный опыт. Я взял собаку и поместил ее под аппарат искусственного кровообращения. Я мог отводить кровь пса, обрабатывать ее веществами, устраняющими кальций и вновь возвращать ее в организм. Я проделывал это на протяжении нескольких часов к ряду, и, надо думать, вывел из собачьего организма сколько-то фунтов кальция. И все же пробы крови показывали, что уровень кальция в крови оставался совершенно нормальным, мгновенно восстанавливаясь. Дело в том, что большое количество кальция переходило в кровь из костей, и происходило это очень быстро.

Тесак снова тяжело опустился на колоду. Крыса затрепыхалась и затихла. Питер отдал ее второй из девушек.

— Меня это очень заинтересовало, — говорил Питер. — Вся эта проблема накопления и вымывания кальция. Легко говорить, что можно откладывать кальций в костях, а затем извлекать его оттуда; но ведь кость это твердая ткань, имеющая жесткую, неподатливую структуру. А наш организм, очевидно, может всего за какие-то доли секунды создавать эту структуру или же разрушать ее. И я хочу узнать, как это происходит.

Он достал из клетки очередную крысу с фиолетовой меткой на хвосте.

— Поэтому я решил разработать систему in vitro, которая позволяла бы исследовать костную ткань. Поначалу никто не верил в то, что у меня что-либо выйдет из этой затеи. Костный метаболизм происходит слишком медленно, говорили мне. Его невозможно измерить. Но мне это все же удалось, правда, для достижения этой цели пришлось загубить не одну сотню крыс. — Он вздохнул. — Если вдруг крысы захватили бы власть во всем мире, то меня осудили бы как военного преступника.

Он посадил крысу на колоду.

— Знаете, я всегда хотел найти себе лаборантку, которая согласилась бы делать это вместо меня. Какую-нибудь хладнокровную немку или же просто девицу с садистскими наклонностями. Все впустую. Все они — он кивнул в сторону троицы, расположившейся за столом — согласились работать здесь только после того, как я пообещал, что им самим никогда не придется убивать животных.

— И как давно уже вы занимаетесь этой работой?

— Вот уже семь лет. Я начинал очень медленно, посвящая этому всего полдня в неделю. Потом полдня стали целым вторником. Немного погодя это стали вторник и четверг. А вскоре сюда добавились и выходные. Я даже свернул свою практику, сведя ее к минимуму. Эта работа как наркотик, к ней быстро привыкаешь.

— И она вам нравится?

— Я просто без ума от нее. Это игра, большая, занимательная игра. Головоломка, разгадка которой не известна никому. И при несоблюдении должной осторожности погоня за ответом может стать манией, навязчивой идеей. Здесь на кафедре биохимии есть такие уникумы, которые по времени работают больше, чем любой практикующий врач. Они просто-таки изводят себя. Но мне это не грозит.

— Откуда у вас такая уверенность?

— Потому что, когда я чувствую соответствующие симптомы — как то, труднопреодолимое желание работать круглые сутки, задержаться в лаборатории до полуночи, или же прийти сюда в пять утра — то я напоминаю себе, что это всего лишь игра. Я повторяю это снова и снова. И это действует: я успокаиваюсь.

Тесак отсек голову третьей крысе.

— Ну вот, — проговорил Питер, — полдела сделано. — Он непроизвольно почесал живот. — Но хватит обо мне. А вы что мне расскажете?

— Меня просто интересует все, что связано с Карено.

— Гм… Вы, кажется, спрашивали об аварии? А ведь, насколько мне известно, никакой аварии или несчастного случая не было.

— А зачем же тогда летом нужно было делать снимки черепа?

— Ах, вот оно что. — Он успокаивающе погладил четвертую жертву и усадил крысу на колоду. — Это просто типичный случай для Карен.

— Что вы имеете в виду?

— Она пришла ко мне в кабинет и с порога заявила: «Я слепну». Она была весьма обеспокоена. Вы, наверное, можете себе представить, что это для шестнадцатилетней девчонки: у нее портится зрение, и от этого она стала хуже играть в теннис. Она хотела, чтобы я сделал хоть что-нибудь. Тогда я взял у нее кровь на анализ. Почему-то анализ крови всегда производит на пациентов благоприятное впечатление. Я измерил ей давление, выслушал ее, и вообще всем своим видом давал понять, что я очень тщателен.

— И тогда же вы назначили сделать эти снимки?

— Да. Это было одной из составных частей лечения.

— Боюсь, что я вас не совсем понял.

— Проблемы со здоровьем у Карен были исключительно психосоматического плана, — пояснил он. — Она ничем не отличается от тех девяноста процентов женщин, с которыми мне приходилось иметь дело. Где-то происходят небольшой сбой, что-то не так — взять хотя бы ту же самую игру в теннис — и раз! у вас проблема со здоровьем. Вы идете к врачу. Врач, как ни странно, не находит у вас никаких отклонений. Но разве вы удовлетворены таким результатом? Нет, конечно: вы пойдете к другому врачу, а потом к третьему, и будете ходить по врачам до тех пор, пока в конце концов не найдется такой, кто похлопает вас по руке и согласится: «Да, вы очень больная женщина». — Он рассмеялся.

— Так значит направление на снимки черепа были нужны лишь для отвода глаз?

— По большей части, — согласился он. — Но не совсем. Во всем нужна предусмотрительность, и поэтому когда больной обращается с такой серьезной жалобой, как потеря зрения, во всем необходимо тщательно разобраться. Я проверил ее глазное дно. В норме. Поля зрения. В норме, но она сказала, что это то появляется, то пропадает. Тогда я взял на анализ для исследования функции щитовидной железы и уровня гормонов. Тоже все в норме. А потом еще и снимки черепа. Они тоже оказались совершенно нормальными, или может быть вы их уже видели?

— Я из видел, — сказал я. Я закурил очередную сигарету, в то время, как была обезглавлена очередная крыса. — Но мне все еще не ясно, почему…

— А теперь сложите все это вместе. Ей было мало лет, но и в юные годы это тоже возможно — зрение и головные боли, незначительная прибавка в весе, вялость. Это мог быть гипопиутаризм с поражением зрительного нерва.

— Вы имеете в виду опухоль гипофиза?

— Не исключено. Просто одна из возможностей. Я рассчитывал на то, что анализы помогут выявить это. Снимки черепа тоже показали бы, если бы она была и в самом деле серьезно больна. Но результат везде был отрицательным. Вся болезнь существовала только у нее в воображении.

— Вы уверены?

— Да.

— Но ведь в лаборатории могли ошибиться, перепутать снимки.

— Правда. Мне следовало бы назначить повторный снимок. На всякий случай.

— Так почему же этого не было сделано?

— А потому что она так больше и не пришла, — сказал Питера. — Вот он, ключ ко всему. Сначала она приходит и едва не бьется в истерике, кричит, что слепнет. Я назначаю ей прийти через неделю, и моя медсестра записывает ее на прием. А через неделю ей это уже не надо. Она играет в теннис, приятно развлекается. Так что это все ее воображение.

— Когда она приходила к вам на прием, у нее были менструации?

— Она сказала, что с циклом у нее все нормально, — ответил он. — Конечно, если во время смерти она была на четвертом месяце беременности, то стало быть тогда она еще только-только забеременела.

— Но к вам на прием она так больше и не пришла?

— Не пришла. Вообще-то она была довольно легкомысленной.

Он убил последнюю крысу. Все три девушки теперь были сосредоточенно заняты работой. Питер собрал крысиные останки, сложил их в бумажный пакет, который был тут же выброшен им в урну для мусора.

— Ну вот наконец и все, — проговорил он, принимаясь энергично мыть руки.

— Что ж, — сказал я. — Спасибо, что уделили мне время.

— Не стоит благодарности. — Он вытер руки бумажным полотенцем, а затем остановился. — Полагаю, мне следовало бы сделать некое официальное заявление. Все-таки я как-никак дядя и так далее.

Я терпеливо ждал.

— Если Дж. Д. только узнает, что наш с вами разговор состоялся, он мне больше никогда руки не подаст. Так что вы уж постарайтесь помнить об этом, если вам случится разговаривать еще с кем-нибудь.

— Хорошо, — сказал я.

— Я не знаю, чем вы занимаетесь, — продолжал Питер, — и даже не желаю этого знать. Вы всегда производили на меня впечатление человека уравновешенного и здравомыслящего, и я полагаю, что ваше теперешнее занятие не окажется всего лишь пустой тратой времени.

Я не знал, чего ответить ему на это. Я догадывался, что он к чему-то клонит, но мне никак не удавалось взять в толк, что именно он имеет в виду.

— Моего брата в данный момент нельзя считать ни разумным, ни уравновешенным. Он параноик; от него невозможно ничего добиться. Но как я понимаю, вы присутствовали на вскрытии.

— Да, я там был.

— И каков д/з?[27]

— Судя по общему впечатлению, ничего определенного, — сказал я. — Все очень неясно.

— А стекла со срезами?

— Я их еще не видел.

— А каково лично ваше впечатление от вскрытия?

Я ненадолго задумался, а затем принял решение. Он был откровенен со мной. Так что откровенность за откровенность.

— Не беременна, — ответил я.

— Гм, — сказал он. — Гм-гм-гм.

Питер Рэндалл снова почесал живот и протянул мне руку.

— Это весьма интересно, — признался он.

Мы пожали друг другу руки.

Глава восьмая

Когда я подъехал к своему дому, у обочины тротуара стоял большой полицейский фургон с включенной мигалкой. Капитан Петерсон, все такой же крутой как и прежде и стриженный «под ежик», стоял, опершись о крыло и пристально следил за тем, как я свернул на дорогу к гаражу.

Я вышел из машины и взглянул на окна ближайших домов. Соседи, привлеченные видом полицейской мигалки, смотрели на нас из окон.

— Надеюсь, — сказал я, — что я не заставил вас долго ждать.

— Нет, — ответил Петерсон, слегка улыбаясь. — Я только что подъехал. Я постучал в дверь, и ваша жена сказала, что вы еще не возвращались. Так что я решил подождать на улице.

В свете чередующихся вспышек красного света полицейской мигалки я видел, каким подчеркнуто вежливым и самодовольным было выражение у него на лице. Я знал, что он не стал выключать мигалку, специально для того, чтобы подействовать мне на нервы.

— У вас есть ко мне какое-то дело?

Он переменил свое положение относительно автомобильного крыла.

— Ну, в общем-то, да. Знаете, доктор Берри, к нам ведь на вас жалоба поступила.

— Вот как?

— Да.

— И от кого?

— От доктора Рэндалла.

— И что же это за жалоба? — поинтересовался я с невинным видом.

— Из нее явствует то, вы нарушали покой членов его семьи. Его сына, жены, и даже друзей его дочери по учебе в колледже.

— Нарушаю покой?

— Так, — осторожно сказал Петерсон, — он нам сказал.

— А что вы ответили?

— А я ответил, что посмотрю, какие могут быть приняты меры.

— И поэтому вы оказались здесь.

Он кивнул и расплылся в медленной улыбке.

Мигалка начинала уже действовать мне на нервы. На углу улицы остановились двое ребятишек, и теперь они молча наблюдали за происходящим.

Тогда я спросил:

— Я что, нарушил какой-нибудь закон?

— Это еще не установлено.

— Если я нарушил закон, — сказал я, — то доктор Рэндалл может привлечь меня к суду. Или же еще он может заявить на меня в суд, если сумеет представить доказательства материального ущерба, причиненного ему в следствие моих вышеозначенных действий. Он это знает, так же как и вы, — я улыбнулся, отплачивая ему тем же. — И мне об этом тоже известно.

— Может быть мы сейчас проедем в участок и там поговорим обо в сем?

Я отрицательно покачал головой.

— У меня нет времени.

— А я ведь, между прочим, могу вызвать вас туда на допрос.

— Можете, — сказал я, — но с вашей стороны это было бы неразумно.

— Отчего же, это могло бы оказаться даже очень разумно.

— Сомневаюсь, — сказал я. — Я гражданин, частное лицо, и действую в рамках прав, установленных для этого самого частного лица. Я ни на кого не оказывал давления, никому ничем не угрожал. Всякий, кто не желал со мной разговаривать, был волен не делать этого.

— Вы нарушили границы частного владения. Вошли на территорию, принадлежавшую семье Рэндалл.

— Это было непреднамеренное действие. Я заблудился и хотел спросить, как мне проехать. Получилось так, что на пути мне попался большой дом, настолько большой, что мне и в голову никогда не пришло бы подумать, что он может оказаться частным жилищем. Я подумал, что там расположено, скорее всего, какое-нибудь учреждение.

— Учреждение?

— Ну да. Типа сиротского приюта. Или пансиона для престарелых. Поэтому я и решил спросить совета там. И только представьте себе, каково было мое удивление, когда я узнал, что по чистейшей случайности…

— По случайности…

— А вы что, можете доказать обратное?

Петерсон изобразил на лице некое подобие добродушной ухмылки.

— А вы, оказывается, очень находчивы.

— Не достаточно, — сказал я. — А почему бы вам все же не выключить эту вашу мигалку и перестать наконец привлекать всеобщее внимание? Иначе я сам напишу жалобу на то, что я и моя семья подвергаемся злостным нападкам со стороны полиции и направлю ее сразу в три адреса: шефу полиции, окружному прокурору и в канцелярию мэра.

Петерсон с видимой неохотой просунул руку в окно кабины и щелкнул выключателем. Мигалка тут же погасла.

— Когда-нибудь, — сказал он, — вас все же удастся схватить за руку.

— Конечно, — согласился я. — Меня или кого-то еще.

Петерсон поскреб тыльную сторону ладони, точно так же как делал это у себя в кабинете.

— Иногда, — снова заговорил он, — я начинаю думать, что вы или и в самом деле такой слишком честный, или же просто законченный дурак.

— Возможно и то, и другое.

Он медленно кивнул.

— Возможно.

Открыв дверцу, Петерсон уселся за руль.

Я направился к крыльцу и вошел в дом. Закрывая позади себя дверь, я слышал, как полицейская машина отъехала от тротуара.

Глава девятая

У меня не было никакого настроения отправляться на коктейль, куда мы были приглашены, но Джудит настояла на том, что ехать надо. По дороге в Кембридж она поинтересовалась у меня:

— В чем там было дело?

— Какое?

— Зачем приезжала полиция?

— Меня пытались забрать в участок.

— На каком основании?

— Рэндалл подал жалобу. За нарушение покоя его семейства.

— Ты выкрутился?

— Думаю, что да.

Я рассказал ей вкратце о людях, с кем мне довелось повидаться за день. Когда я закончил говорить, Джудит сказала:

— Все выглядит очень запутанным.

— Ты права. По-моему, мне так и не удалось проникнуть глубже поверхности.

— Ты думаешь, что миссиз Рэндалл лгала о том чеке на три сотни долларов?

— Это не исключено, — признал я.

Ее вопрос остановил меня. Я понял, что при столь стремительном развитии событий, у меня попросту еще не было времени обдумать все то, что мне удалось узнать, просеять все факты и сложить их вместе. Я знал, что некоторые из доводов представляются непоследовательными и вступающими в противоречие друг с другом — были и такие — но я так и не сделал попытки подойти к их рассмотрению с логической точки зрения.

— Как дела у Бетти?

— Не лучшим образом. Сегодня в газете была заметка…

— Да? А я не видел.

— Просто небольшая заметка. Арестован врач, сделавший аборт. Почти никаких деталей, кроме его имени. Ей уже позвонило несколько каких-то придурков.

— Так плохо?

— Довольно неприятно. Теперь я сама стараюсь подходить к телефону.

— Молодец, хорошая девочка.

— Она старается сдерживать себя, пытается делать вид, как будто ничего не случилось. Уж не знаю, к худу это или к добру. Потому что у нее это не получается. Потому что все это ненормально, и тут уж ничего не поделаешь.

— Завтра тоже пойдешь к ней?

— Да.

Я припарковал машину в тихом жилом квартале, неподалеку от «Городской клиники Кембриджа». Это был уютный район, с традиционно старинными домами и кленами, высаженными вдоль дороги. Тротуары вымощены брусчаткой; словом, все как и должно быть в Кембридже. Пока я был занят парковкой, сюда же подкатил Хаммонд на своем мотоцикле.

Нортон Фрэнсис Хаммонд III олицетворяет собой надежду и будущее медицины. Только он сам не знает об этом, что, пожалуй, к лучшему; иначе он был бы просто несносен. Хаммонд родом из Сан-Франциско и к тому же он является живым воплощением рекламы преимуществ жизни в Калифорнии — загорелый блондин, высокий и весьма симпатичный. Еще он замечательный врач — вот уже пошел второй год, как он проходил последипломную стажировку при «Мем», где к его успехам относятся с таким уважением, что даже не обращают внимания на такие мелочи, как волосы, которые у него доросли уже до плечей, и на усы, тоже длинные, вьющиеся и чрезмерно пышные.

Но говоря о Хаммонде, равно как и еще о нескольких молодых врачах, подобных ему, важно учесть, что они рушат старые, устоявшиеся стереотипы, не восставая в открытую против консервативно настроенного сословия докторского истеблишмента. Хаммонд не собирается никому бросать вызов, выставляя напоказ свои распущенные по плечам волосы, поступая так, как ему больше нравится и разъезжая на мотоцикле; ему просто-напросто наплевать на то, что станут думать о нем другие врачи. Против этого отношения окружающим нечего возразить, и они принимают его таким, какой он есть — в конце концов в медицине-то он все-таки разбирается. И хотя внешность его раздражает очень многих, но зато и придраться им тоже вроде бы не к чему.

Так что Хаммонд продолжает беспрепятственно продвигаться в выбранном им направлении. А будучи при этом врачом-стажером, он выполняет еще и очень важную назидательную функцию. Он оказывает влияние на молодых врачей, на тех, кто еще младше его. А именно на них и возложены надежды за будущее медицины.

Со времен Второй мировой войны в медицине произошли разительные изменения. Это можно назвать двумя последовательными волнами инноваций, нахлынувшими одна за другой. Первая из них, начавшаяся сразу же в послевоенный период, принесла с собой новые научные знания, следовавшие одно за другим открытия, новые техники и методики. На раннем этапе этого всплеска было положено начало применению антибиотиков, а затем последовало изучение электролизного баланса, структуры протеинов и генных функций. На этом этапе достижения по большей части носили научный и технический характер, но именно они оказали решающее влияние на состояние дел во всей медицинской практике, и к тому же вплоть до 1965 года три из четырех наиболее часто назначаемых пациентам классов лекарств — антибиотики, гормоны и транквилизаторы — были разработаны и созданы в послевоенное время.[28]

Вторая волна перемен пришлась на более поздний период, неся с собой социальные, а не технические, перемены. Перед социальной, национализированной медициной, стоящей на службе у общества, встали новые проблемы, требующие разрешения, такие как рак и болезни сердца. Кое-кто из врачей старого поколения враждебно восприняли эти перемены, и кое-кто из молодых докторов был согласен с ними. Но стал очевиден тот факт, что вне зависимости от чьей-либо воли и желания, врачи должны оказывать медицинскую помощь гораздо большему числу пациентов, чем прежде.

Было бы вполне резонно ожидать новых открытий и усовершенствований от молодых специалистов, но дела в медицинской науке обстоят отнюдь не так просто, так как молодые врачи учатся у старых и более опытных, а поэтому зачастую студенты становятся точной копией своих наставников. К тому же в медицине всегда существовал своего рода антагонизм между поколениями врачей, что стало особенно заметно в последнее время. Молодые врачи оказываются лучше подготовленными, чем старая гвардия; они хорошо разбираются в науках, задают более глубокие вопросы, рассчитывая получить на них более развернутые ответы. К тому же они, как, впрочем, и большинство молодых людей повсеместно, начинают теснить стариков, стремясь заполучить их работу.

Вот почему Нортон Хаммонд был так примечателен. Совершаемая им революция была ненасильственной.

Он поставил мотоцикл на стоянку, закрыл его, любяще провел по рукой по сидению и наконец отряхнул пыль с белого халата.[29] Затем он увидел нас.

— Привет, ребята.

Насколько мне было известно, это было универсальным приветствием Хаммонда, которое он обычно адресовал своим знакомым, называя всех поголовно «ребятами».

— Как дела, Нортон?

— Вырвался, — усмехнулся он. — Несмотря на все препоны. — Он хлопнул меня по плечу. — Эй, Джон, а я слышал, будто ты ступил на тропу войны. Это так?

— Не совсем.

— И уже есть первые ранения, боевые шрамы?

— Так, пока что всего несколько синяков, — ответил я.

— Тебе повезло, — продолжал он, — ведешь огонь по старику Г. Р.

— Г. Р.? — переспросила Джудит.

— Говнюк Редкостный: этим прозвищем его наградили ребятки с третьего этажа.

— Рэндалла?

— А то кого же еще, — он улыбнулся Джудит. — Твой парень дал ему призадуматься.

— Я знаю.

— Говорят, что Г. Р. рыскает по своему третьему этажу словно подбитый стервятник. Никак не может поверить, что кто-то посмел перечить его августейшей персоне.

— Могу себе представить, — сказал я.

— Он в ужаснейшем состоянии, — продолжал Хаммонд. — Даже Сэма Карлсона, и того не минула чаша сия. Ты знаешь Сэма? Он проходит резидентуру у нас, работает под началом Г. Р. и имеет доступ к самым недрам хирургической политики. Сэм — любимое детище Г. Р… Г. Р. в нем просто-таки души не чает, и никто не может понять, отчего. Кое-кто говорит, что это потому, что он туп, в смысле того, что Сэм неописуемо, беспросветно, беспробудно туп.

— В самом деле? — переспросил я.

— Не поддается описанию, — подтвердил Хаммонд. — И вот этому самому Сэму вчера и досталось на орехи. А дело было так: они сидел в больничном кафетерии и вкушал сэндвич с куриным салатом — несомненно прежде не забыв поинтересоваться на раздаче, а где там, собственно, курятина, — когда в кафетерии появился Рэндалл и строго спросил у него: «А вы что здесь делаете?» И тогда Сэм честно признался: «Ем сэндвич с куриным салатом». А Г. Р. не отстает, продолжает вопросами мучить: «А это еще, черт возьми, зачем?»

— А что Сэм?

Хаммонд рассмеялся.

— Из достоверных источников мне стало доподлинно известно, что Сэм сказал: «Я не знаю, сэр.» А потом он отложил свой куриный сэндвич в сторону и вышел из кафетерия.

— Голодный, — заключил я.

Хаммонд снова рассмеялся.

— Наверное. — Он покачал головой. — Но в общем-то, не суди Г. Р. слишком строго. Он обитает в «Мем» уже целую сотню лет или около того, и никогда горюшка не знал. А тут тебе и шмон, а потом еще и с дочерью такое дело…

— Шмон? — переспросила Джудит.

— Ну надо же, система экстренного оповещения дает сбои. Обычно жены первыми узнают обо всем. Весь сыр-бор разгорелся из-за больничной аптеки «Мем».

— У них что-то пропало? — спросил я.

— Угадал.

— А что?

— Целая упаковка ампул с морфином. Гидроморфина гидрохлорид. Это раза в три или даже в пять раз сильнее по действию, чем сульфат морфина.

— И когда?

— На прошлой неделе. Фармацевта чуть удар не хватил — время было обеденное, и он отлучился с рабочего места, совращал какую-нибудь медсестру.

— И что, так и не нашли ничего?

— Нет. Перевернули вверх дном всю больницу, но ничего.

— А что, раньше у вас этого не случалось?

— Вообще-то несколько лет тому назад был подобный случай. Но тогда не досчитались только пары ампул. А тут все-таки большой куш.

— Кто-то из своих? — спросил я.

Хаммонд пожал плечами.

— Мог быть кто угодно. Я лично думаю, что это для продажи. Они взяли слишком много. Риск был слишком велик: вот ты, например, можешь представить, себя вприпрыжку вбегающим в клиническую амбулаторию при «Мем», а потом также выбегающим из нее с целой коробкой морфиновых пузырьков подмышкой?

— Не очень.

— То-то же.

— Но ведь это же слишком много для одного человека, — сказал я.

— Еще бы. Вот почему я думаю, что это связано с коммерцией. Я считаю, что это было хорошо продуманное и подготовленное ограбление.

— Значит, кто-то чужой?

— Вот, — сказал он. — Наконец-то ты подошел к самой сути вопроса.

— И что же?

— Считается, что это сделал кто-то из своих.

— И есть доказательства?

— Нет. Ничего.

Мы шли по ступенькам лестницы, поднимаясь наверх, к дому. Я сказал:

— Знаешь, Норторн, все то очень интересно.

— Еще бы.

— Знаешь кого-нибудь, кто колется?

— Из персонала? Нет. Говорили, будто бы было время одна девчонка из кардиологии сидела на игле, но только она уже год как не колется. Но с ней все равно обошлись довольно сурово. Раздели, все искали следы от иглы. Но она оказалась чистой.

— А как насчет…, — начал было я.

— Врачей?

Я кивнул. Врачи и наркотики — это запретная тема. Некоторый процент врачей действительно употребляют наркотики; это так же общеизвестно, как и то, что среди врачей велико число самоубийств.[30] Гораздо менее широко известен классический психиатрический синдром, включающий самого врача и его сына, когда сын становится наркоманом, а папа-врач снабжает его зельем, к обоюдному удовлетворению обеих сторон.

Но об этом не принято говорить вслух.

— Среди врачей все чисто, — сказал Хаммон, — насколько мне известно.

— Кто-нибудь увольнялся от вас за последнее время? Медсестра, там, секретарша, хоть кто-нибудь?

Он улыбнулся.

— А тебя это что, и впрямь так взволновало?

Я пожал плечами.

— Отчего же? Думаешь, это каким-то образом может быть связано с девчонкой?

— Не знаю.

— Нет никаких оснований связывать воедино эти два происшествия, — сказал Хаммонд. — Но, с другой стороны, это было бы интересно.

— Да.

— Рассуждения из чистого интереса.

— Разумеется.

— Я позвоню тебе, — пообещал Хаммонд, — если что-нибудь прояснится.

— Уж постарайся, — сказал я.

Мы подошли к двери. Гости уже собрались: был слышен звон бокалов, голоса, смех.

— Желаю тебе удачи в твоей войне, — сказал Хаммонд. — Я очень надеюсь, что ты выйдешь из нее победителем.

— Я тоже на это надеюсь.

— Победа будет за тобой, — заверил меня Хаммонд. — Главное действовать решительно и не брать пленных.

Я улыбнулся.

— Это противоречит Женевской Конвенции.

— Здесь, — сказал Хаммонд, — идет речь о предельно локализованном военном конфликте.

* * *

Вечеринку устраивал Джордж Моррис, старший врач-стажер больницы «Линкольна». Еще совсем немного, и Моррис окончит свою резидентуру и приступит к частной практике, поэтому сегодняшнюю вечеринку можно было считать чем-то сродни выпускному вечеру, который был устроен им в честь себя самого.

Все было замечательно задумано и организовано с тем поистине ненавязчивым комфортом, который, наверное, обошелся ему в сумму намного большую, чем была ему по карману. На ум почему-то пришла мысль о пышных вечеринках, устраиваемых обычно заводчиками по случаю начала выпуска нового товара или пуска новой линии. В каком-то смысле их цели были в чем-то схожи.

Джордж Моррис, двадцативосьмилетний врач, имеющий на своем попечении жену и двоих детей, был по уши в долгах: а какой молодой врач не залез бы в долги, случись тому оказаться на его месте? И вот теперь Моррис должен был начать понемногу выбираться из финансовой пропасти, а для осуществления этого плана ему были нужны пациенты. Рекомендации. Консультации. Короче говоря, он нуждался в содействии и помощи со стороны врачей, имеющих уже устоявшуюся практику, и именно по этой простой причине он пригласил к себе в дом сразу двести докторов со всей округи и выставил им по такому случаю самой лучшей выпивки, какую только смог закупить и целые горы вкуснейших канапе, какие только сумели изготовить для него поставщики провизии.

Как патологоанатом, я был польщен получить приглашение на эту вечеринку. С профессиональной точки зрения я ничем не мог быть полезен Моррису; патологоанатомы имеют дело с трупами, а трупы не нуждаются в рекомендациях. Моррис пригласил Джудит и меня, потому что мы с ним были друзьями.

Я думаю в тот вечер мы были его единственными друзьями среди остальных приглашенных.

Я огляделся по сторонам: приглашены были заведующие отделениями из большинства крупных клиник. В числе гостей оказались и другие врачи-стажеры. Все были с женами. Супруги приглашенных медиков собрались стайкой в углу, и завели разговор о детях; врачи же разделились на небольшие группки — по принадлежности к той или иной больнице или по специализации. Здесь наблюдалось своего рода профессиональное разделение, которое со стороны производило незабываемое впечатление.

В одном углу Эмери в споре доказывал терапевтические преимущества применения доз I-131 при гипертиреозе; в другом Джонстон обсуждал проблему печеночного давления при портокавальном анастомозе; а с другой стороны доносилось бормотание Льюистона, вот уже в который раз приводившего свои доводы, доказывающие негуманность использования электрошоковой терапии для лечения депрессивных состояний. Из того угла, где собрались женщины, изредка слышалось «ОРЗ» и «ветрянка».

Джудит стояла рядом со мной. Синее платье было ей очень к лицу, в нем она казалась совсем юной. Она быстро пила свой «скотч» — у нее привычка все выпивать залпом — и, очевидно, настраивалась на то, чтобы присоединиться к компании докторских жен.

— Иногда мне очень хочется, — тихо проговорила она, — чтобы они хоть раз поговорили о политике или еще о чем-нибудь. О чем угодно, но только не о медицине.

Я улыбнулся, вспомнив рассуждения Арта об аполитичности врачей. Он говорил об этом с таким видом, как обычно говорят о неучах. Арт всегда настаивал на том, что врачи не только не придерживаются политических взглядов, но что они вообще не способны на это. «С медиками дело обстоит так же как и с военными, — сказал он однажды. — Приверженность политическим взглядам расценивается как проявление непрофессионализма.» Как водится в подобных случаях, Арт все сильно преувеличивал, но сказанное им все же не было лишено определенного смысла.

Я думаю, что Арт сгущает краски для того, чтобы шокировать людей, действовать им на нервы, приводить их в бешенство. Это вполне в его духе. Но мне кажется, что на него также оказывает завораживающее воздействие та тонкая грань, что отделяет правду от неправды, реальные факты от преувеличения. Он имеет обыкновение делать вслух замечания, а после смотреть, кто примет их на свой счет и кто как будет реагировать. Особенно он грешит этим, когда, бывает, выпьет лишнего.

По правде говоря, среди моих знакомых врачей Арт единственный, кто пьет и пьянеет. Очевидно, другие могут заливать в себя неимоверное количество алкоголя и держаться, как ни в чем не бывало; на какое-то время они просто становятся излишне разговорчивыми, а затем их начинает одолевать сонливость. Арт же пьянеет, в когда он пьян, он бывает особенно зол и к тому же не прочь поскандалить.

Я всегда был далек от понимания его этой особенности. Какое-то время я даже думал, что налицо случай патологической интоксикации[31], но позднее решил, что это своего рода проявление потворства собственным слабостям, желания поступать так, как заблагорассудится, в то время, как все остальные держат себя в руках. Возможно он нуждается в подобной поблажке; возможно он не может сдержать себя; а может быть он попросту усиленно ищет разные предлоги для того, чтобы выпустить пар.

Само собой разумеется, он довольно резко высказывается о своей профессии. В этом он не одинок, подобная черта присуща многим врачам, имеющих на это самые разнообразные причины: Джоунз — потому что он зациклился на исследованиях и никак не может заработать много денег, как ему того хотелось бы; Андрюс — оттого что урология стоила ему жены и счастливой семейной жизни; Тельсер — потому что на поприще дерматологии его сплошь окружают пациенты, которых он считает обыкновенными неврастениками, а не по-настоящему больными. Стоит только поговорить с любым из этих людей, и рано или поздно эти их обиды обнаружат себя, выплывут наружу. Арт же не таков. Его возмущает вся медицинская наука в целом.

Я думаю, что в любой профессии можно встретить людей, которые презирают самих себя и своих коллег. Но Арт в этом смысле представляет собой редчайший экземпляр. Складывается такое впечатление, что он выбрал медицину назло самому себе, чтобы досадить, разозлить и сделать себя глубоко несчастным.

В моменты уныния и отчаяния мне начинает казаться, что он и абортами занимается только за тем, чтобы вызвать раздражение со стороны своих коллег и позлить их. Конечно я знаю, что думать о нем так не справедливо, но все же до конца быть в нем уверенным я не могу. Когда Арт трезв, он говорит разумно, приводя веские аргументы в пользу абортов. Когда же он пьян, то над ним берут верх эмоции, субъективизм и самодовольство.

Я думаю, что он ненавидит медицину и всякий раз напивается именно для того, чтобы дать волю этому своему чувству и иметь бы при это оправдание — что с него взять, он же пьяный. Само собой разумеется, что напившись, он затевает возмутительные, а порой и вовсе безобразные словесные перепалки с другими врачами; во время одной такой стычки он объявил Дженису, что он, Арт, сделал аборт его жене, и у Джениса, которому об этом не было ничего известно, в тот момент был такой вид, как будто ему нанесли неожиданный удар ниже пояса. Дженис католик, а его жена нет. Вот так Арту удалось в миг окончить поначалу не предвещавшую ничего дурного вечеринку.

Я тоже был на той вечеринке и потом очень злился на Арта за его выходку. Несколько дней спустя он объявился и начал извиняться передо мной, и тогда я потребовал, чтобы он извинился перед Дженисом, что он и сделал. В последствии же по какой-то непонятной мне причине, Арт и Дженис стали хорошими друзьями, и Дженис резко изменил свое отношение к проблеме абортов. Я не знаю, что Арт наговорил ему и как убеждал, но как бы там ни было, это ему удалось.

Именно потому, что я знаю Арта лучше, чем большинство наших знакомых, я придаю очень большое значение тому, что он китаец по происхождению. Я думаю, что его происхождение и внешность оказывают на него огромное влияние. Среди медиков велико число китайцев и японцев, и на этот счет существует превеликое множество анекдотов — порой действующих на нервы баек, где говорится об их уме, энергичности и стремлении к успеху. Эти шутки сродни тем, что принято рассказывать об евреях. На мой взгляд, Арт, будучи американцем китайского происхождения, во многом действует наперекор сложившейся традиции и данному ему в свое время воспитанию, которое, следует заметить, было весьма консервативным. Он избрал для себя другой путь, став придерживаться самых радикально-прогрессивных взглядов. Доказательством тому может послужить хотя бы его желание и готовность перенимать все новое. В Бостоне не найдется, пожалуй, ни одного гинеколога, чей кабинет был бы оборудован так же современно, как у Арта. Стоит только на рынке медицинского оборудования появиться какому-нибудь новшеству, как он тут же покупает подобное устройство для применения в своей практике. На этот счет также существует множество анекдотов — о пристрастии выходцев с Востока к разного рода техническим новинкам — но Артом движет совершенно другое стремление. Он восстает против всего традиционного, привычного и общепринятого.

Стоит только однажды поговорить с ним, чтобы убедиться, что его буквально переполняют разного рода идеи. К примеру, у него имеется новый метод для исследования мазков.[32] Он хочет избежать привычного подхода, считая пальпацию тазовых органов пустой тратой времени. Он убежден, что базальная температура является более эффективным индикатором овуляции, чем это принято считать. Он считает, что щипцы необходимо исключить из процедуры принятия родов, какими бы сложными эти роды не были. Он уверен, что от общей анестезии при обезболивании родов следует отказываться, заменяя ее большими дозами транквилизаторов.

Когда вам доводится услышать его теории в первый раз, то это весьма впечатляет. И только позднее вы начинаете понимать, что это есть ничто иное, как выпады против десятилетиями сложившейся традиции, в которой Арт продолжает упорно выискивать и находить разного рода недостатки.

На мой взгляд, то, что Арт стал заниматься абортами, явление вполне закономерное. И по-моему, мне все же следовало бы усомниться в его мотивации подобного решения. Но я считаю это излишним, так как, по моему убеждению, не столь важны причины, подвигнувшие человека на тот или иной поступок, сколь значимой оказывается ценность конечного результата его действий. Историческая правда такова, что иногда человек может совершать плохие поступки, руководствуясь хорошими идеалами. И тогда он остается в проигрыше. Или же он может совершать правильные поступки, исходя из неправильных соображений. И в этом случае он герой.

Изо всех этих людей, приглашенных на вечеринку, только один человек, возможно, сумеет помочь мне. Этим человеком был Фритц Вернер, но его что-то нигде не было видно; я продолжал высматривать его среди гостей.

Но тут я лицом к лицу столкнулся с Блейком. Блейк работал старшим патологоанатомом в клинике «Дженерал», но известен он был главным образом как обладатель совершенно замечательной головы — огромной, круглой и гладкой. Черты его лица были по-детски мелкими, а небольшой подбородок и широко расставленные глаза делали Блейка похожим на воображаемого человека будущего. Он большой интеллектуал, а иногда становится прямо-таки заумным; а еще он обожает разного рода игры. Вот уже несколько лет мы с ним время от времени играем в одну такую сугубо интеллектуальную игру.

Он приветствовал меня взмахом руки, в которой он держал бокал с мартини и тут же спросил:

— Готов?

— А как же.

— Тогда MOANS в ROCKY.

На первый взгляд вроде бы ничего сложного. Я достал блокнот и карандаш и попытался найти решение. В самом верху странички я написал MOANS, а внизу — ROCKY. После этого я постарался соединить их, и вот что у меня получилось:

MOANS

LOANS

LOINS

LOONS

BOONS

BOOKS

ROOKS

ROCKS

ROCKY

На это у меня ушло всего несколько мгновений.

— Ну и сколько? — спросил Блейк.

— Девять.

Он усмехнулся.

— Мне сказали, что это можно сделать в пять приемов. У меня семь.

Он взял у меня из рук блокнот и написал:

MOANS

LOANS

LOONS

LOOKS

ROOKS

ROCKS

ROCKY

Я сунул руку в карман, и затем протянул ему монетку в двадцать пять центов. Он выигрывает уже третий раз подряд, и за все эти годы продолжает настойчиво обыгрывать меня. Но ведь Блейк обычно обыгрывает всех.

— Кстати, — сказал он, — я тут услышал новый спор. О модели ДНК, тебе это о чем-нибудь говорит?[33]

— Да, — сказал я.

Он покачал головой.

— Жаль. А то он мне нравится. Я хочу сказать, что здорово рассказывать об этом другим.

Я улыбнулся, едва удерживаясь от того, чтобы ничем не выказать своего злорадства.

— А вот самый последний. Ты уже слышал об аргументации отказа от лекарственной терапии? Это запросто можно включить в дискуссию по фтору. В самом деле.[34]

Об этом споре я тоже уже слышал, о чем и поспешил сообщить Блейку. Это его, по-видимому, огорчило. Тогда, оставив меня в одиночестве, он побрел дальше, в надежде попытать счастья с кем-нибудь другим.

Блейк коллекционирует аргументы и доводы на темы медицинской философии. По-настоящему счастлив он бывает лишь тогда, когда ему удается логически объяснить хирургу, что у того нет права оперировать людей, или доказать терапевту, что он с этической точки зрения просто-таки обязан сводить в могилу любого из своих пациентов. Блейк любит слова и выдает все новые идеи с тем азартом, с каким маленькие дети обычно играют на улице в мячик. Ему это не стоит никакого труда. Арт и Блейк хорошо ладят между собой. В прошлом году они проспорили четыре часа напролет о том, несет ли акушер моральную ответственность за всех детей, которых он принимал, с момента их рождения и до смерти.

Честно говоря, пользы от всех этих аргументов и доводов Блейка не больше, чем, скажем, от наблюдения за тренировкой атлета в спортивном зале, но иногда среди них попадаются довольно оригинальные идеи. Блейк хорошо умеет рассуждать, и это его качество очень выручает его, так как работать ему приходится с людьми самой спорной в мире профессии.

Расхаживая среди гостей, я слышал обрывки разговоров и шутки; вот уже в который раз мне подумалось о том, что это была типично медицинская вечеринка.

— А вы слышали о французском биохимике, у которого родились близнецы? Он окрестил только одного, а второго оставил в качестве контрольного образца.

— Бактеремии избежать не удастся в любом случае, рано или поздно…

— А он ходил — ходил своими ногами, заметьте, при рН крови в семь-и-шесть и гиперкалиемии…

— Да что с него взять? Это же Хопкинс…

— И тогда он сказал: «Курить я бросил, но вот пить!.. Не дождетесь!».

— Разумеется, вы можете скорректировать содержание газов в крови, но это не поможет сосудистой системе…

— Она всегда была очень милой девочкой. И очень хорошо одевалась. Они, должно быть, спустили целое состояние только на одни наряды…

— … конечно наложил в штаны от страха. А кто бы не испугался…

— … олигурия, это я тебе говорю. За пять дней ни капли мочи, и, представь себе, он выжил…

— … у семидесятичетырехлетнего старика, мы просто провели местное иссечение и выписали его домой. Рост медленный, так что в любом случае…

— … печень, считай, уже едва не у самых коленок. Но никакой печеночной недостаточности…

— Она сказала, что выпишется, если ей не сделают операцию, ну и тогда мы, естественно…

— … но студенты постоянно жалуются; это неспецифическая реакция…

— Вероятно, девица откусила у него это…

— Ну надо же! Гарри? И с той медсестрой из «Семерки»? С той самой блондинкой?

— … не верю этому. Он публикует больше статей, чем нормальный человек сможет прочитать за всю жизнь…

— … метастазы в сердце…

— Ну, короче, дело было так: тюрьма в пустыне, и, значит, там уже сидит старый заключенный с пожизненным сроком и молодой арестант, которого только что привезли. Тот, который молодой, постоянно говорит о побеге, и через несколько месяцев ему удается успешно бежать. Неделю его нет, а затем охранники его опять приводят и бросают в ту же камеру. А он еле живой, безумно хочет пить и жрать. Он только и делает, что рассказывает старику, как это было ужасно. Бескрайние пески, ни одного оазиса, короче, мертвая пустыня. Старый заключенный слушал его, слушал, а потом и говорит: «Ага. По себе знаю. Лет двадцать назад я тоже пытался убежать отсюда». Тогда молодой арестант к нему с претензиями: «Вот как? А что ж ты не сказал мне об этом раньше, когда я столько месяцев готовил свой побег? Почему ты не сказал, что это невозможно?» Старик в ответ лишь пожал плечами и сказал: «Каким же это надо быть дураком, чтобы обнародовать негативные результаты?»

* * *

Примерно около восьми часов я почувствовал, что начинаю уставать. Но тут я наконец увидел Фритца Вернера. Он вошел, приветствуя всех и о чем-то непринужденно болтая с знакомыми. Я направился было к нему, но на полпути к заветной цели меня перехватил Чарли Фрэнк.

Чарли стоял, уныло ссутулившись, и лицо его имело такое болезненно-перекошенное выражение, как будто его только что пырнули ножом в живот. Его широко распахнутые глаза были исполнены непередаваемой словами скорби. Со стороны все это производило довольно жалкое впечатление, но для Чарли подобное состояние было нормой. При одном лишь взгляде на него, на ум начинали приходить мысли о неотвратимо наступающем кризисе и неминуемой трагедии, сокрушительное бремя которых словно разом навалилось на его плечи. За все время нашего знакомства я еще никогда не видел его улыбающимся.

Напряженно, почти переходя на шепот, он поинтересовался у меня.

— Как он там?

— Кто?

— Арт Ли.

— В порядке. — У меня не было ни малейшего желания говорить о Ли с Чарли Фрэнком.

— А его правда, что ли, арестовали?

— Да.

— О боже. — Он даже как будто лишился дара речи от изумления и ужаса.

— Я уверен, что в конце концов все уладится, — сказал я.

— Правда?

— Да, — сказал я. — Я в этом уверен.

— Бог ты мой, — он закусил губу. — Может я смогу помочь чем-нибудь?

— Не думаю.

Он все еще продолжал удерживать меня за рукав. Я вызывающе пристально глядел на Фритца, находившегося на другой стороне гостиной, в надежде, что Чарли заметит это и наконец отпустит меня. Но он не понял намека.

— Послушай, Джон…

— Слушаю.

— А я вот тут слышал, что ты, это, тоже туда влезаешь?

— Скажем так, интересуюсь происходящим.

— Считаю своим долгом предупредить тебя, — сказал Чарли, наклоняясь поближе, — что в клиниках об этом уже пошли разговоры. Говорят, что тебя это так волнует, потому что ты сам в этом замешан.

— Мало ли кто что говорит.

— Джон, ты наживешь себе кучу врагов.

В это время я мысленно перебирал в памяти тех, кто ходил в друзьях у Чарли Фрэнка. Он был педиатром, и дела у него шли очень неплохо: он волновался и переживал за своих маленьких пациентов больше, чем их собственные матери, чем производил на последних очень хорошее впечатление.

— Откуда ты знаешь?

— У меня такое предчувствие, — с грустью в голосе сказал он.

— И что ты предлагаешь?

— Оставь это дело в покое, Джон. Это мерзкое дело. Очень мерзкое.

— Я это учту.

— Очень многие убеждены…

— И я тоже.

— … что здесь должен разбираться суд.

— Большое спасибо за совет.

Он еще сильнее сжал мою руку.

— Я говорю тебе об этом на правах друга, Джон.

— О΄кей, Чарли. Я приму к сведению.

— Это очень мерзкое дело, Джон.

— Я учту.

— Эти люди не остановятся ни перед чем, — сказал он.

— Какие люди?

Внезапно он отпустил мой рукав и сокрушенно передернул плечами.

— Ну что ж, поступай, как знаешь.

Сказав это, он отвернулся от меня.

* * *

По своему обыкновению Фритц Вернер стоял рядом с баром. Он был высок и очень худощав, и может быть поэтому производил впечатление истощенного человека. Он неизменно носил очень короткую стрижку, и это лишь подчеркивало его большие, темные, задумчиво смотревшие на собеседника глаза. Он чем-то напоминал птицу, походка его была довольно неуклюжа, и всякий раз, когда с ним кто-нибудь заговаривал, он вытягивал вперед свою худую шею, как если бы у него были проблемы со слухом. Он был довольно напорист, что, видимо, объяснялось его австрийским происхождением или же его художественными наклонностями. На досуге Фритц часто брался за кисть и делал карандашные наброски, так что в кабинете у него всегда царил легкий беспорядок, как в студии у любого художника. Но он был психиатром, и зарабатывал на этом очень приличные деньги, терпеливо выслушивая рассказы уставших от жизни и уже совсем не юных матерей семейств, по той или иной причине лишившихся душевного покоя.

Мы обменялись рукопожатиями, и он улыбнулся:

— Так-так, верно ты и есть тот ядовитый плющ.

— Я уже и сам начинаю об этом подумывать.

Он огляделся по сторонам.

— И много лекций и наставлений уже выслушал?

— Всего одну. Чарли Фрэнк.

— Да, — сказал Фритц, — он горазд по части дурацких советов. В этом смысле можешь на него положиться.

— А у тебя как дела?

Он сказал:

— Твоя жена очаровательно выглядит. Синий — ее цвет.

— Я ей обязательно скажу об этом.

— Просто очаровательно. Как семья?

— Спасибо, в порядке. Фритц…

— А на работе как?

— Послушай, Фритц. Мне нужна помощь.

Он тихо рассмеялся.

— Тебе нужно больше, чем просто помощь. Тебя спасать надо.

— Фритц…

— Ты говорил с людьми, — продолжал он. — Насколько я понимаю, ты успел уже встретиться со всеми. Тогда позволь узнать твое мнение о Пузырике?

— О Пузырике?

— Да.

Я нахмурился. Я никогда не слышал ни о ком, кого бы так звали.

— Имеется в виду Пузырик, в смысле стриптизерша?

— Нет. Имеется в виду Пузырик, в смысле соседка по комнате.

— Ее соседка?

— Да.

— Та, что из «Колледжа Смитта»?

— Боже ты мой, нет, конечно. Та, с которой она была летом на Бикон-Хилл. Они жили втроем в одной квартире. Карен и Пузырик, и вместе с ними еще одна девушка, имевшая какое-то отношение к медицине — не то медсестра, не то лаборантка, короче нечто в этом роде. Та еще была компания.

— А как настоящее имя этой девушки, которая Пузырик? Чем она занимается?

Тут кто-то подошел к бару за выпивкой. Фритц обвел комнату задумчивым взглядом и серьезно сказал вполне профессиональным тоном:

— Это довольно серьезно. Знаешь, скажи ему, пусть не откладывает и приходит ко мне на прием. Тем более, что завтра у меня как раз будет свободный час. В два тридцать.

— Я все устрою, — пообещал я.

— Ладно, — сказал он. — Тогда, Джон, счастливо оставаться.

Мы пожали друг другу руки.

* * *

Джудит разговаривала о чем-то с Нортоном Хаммондом, который стоял, прислонившись спиной к стене. Направляясь в их сторону, я подумал, что Фритц прав: выглядела она замечательно. И тут я заметил, что у Хаммонда сигарету. Разумеется, в этом не было ничего особенного, если не принимать в расчет тот факт, что Хаммонд не курил.

В руке у него не было бокала с выпивкой, и курил он очень не спеша, глубоко затягиваясь дымом.

— Нет, — сказал я, — вы только посмотрите на него.

Он рассмеялся.

— Это мой социальный протест.

Джудит обернулась ко мне:

— Я пыталась втолковать ему, а вдруг кто-нибудь унюхает.

— Никто здесь ничего не заметит, — возразил Хаммонд. Возможно, в этом он был прав; в воздухе комнаты витало сизое облако сигаретного дыма. — Кроме того, вспомни, что по этому поводу говорится у Гудмана и Джильмана.[35]

— И все же. Ты бы поосторожнее с этим.

— Ты только подумай, — сказал он, делая очередную глубокую затяжку. — Ни тебе бронхогенной карциномы, ни овсяно-клеточного рака, ни хронического бронхита или эмфиземы, ни артериосклероза, ни цироза, ни даже болезни Вернике-Козакова. Это же замечательно.

— Это противозаконно.

Он улыбнулся и дернул себя за ус.

— Так значит ты поддерживаешь только аборты, а на марихуану это не распространяется?

— Я могу одновременно участвовать не более, чем в одной кампании.

Я смотрел на то, как он глубоко затягивается дымом, выдыхая из легких чистый воздух, и мне на ум пришла еще одна мысль.

— Послушай, Нортон, ты ведь, кажется, живешь на Бикон-Хил?

— Да.

— А тебе не известен человек по прозвищу Пузырик?

Он рассмеялся.

— Кто же не знает Пузырика. Пузырик и Супербашка. Они всегда вместе.

— Супербашка?

— Ага. Это ее теперешний ухажер. Он электро-музыкант. Композитор. То что он сочиняет очень похоже на хор для десяти воющих псов. Талант. Они живут вместе.

— А разве это не она снимала одну квартиру с Карен Рэндалл?

— Не знаю. Может быть. А что?

— А как ее настоящее имя? Той, которую называют Пузыриком.

Он пожал плечами.

— Я никогда не слышал, чтобы ее хоть кто-нибудь назвал как-то иначе. Но вот парня зовут Самюэль Арчер.

— Где он живет?

— По-моему, это где-то за зданием легислатуры. В полуподвале. Они выскребли и отделали его. Как матку.

— Матку?

— Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать, — сказал Нортон и, расслабляясь, довольно вздохнул.

Глава десятая

Когда мы возвращались обратно домой, мне показалось, что Джудит держится несколько натянуто. Она сидела на сидении рядом со мной, поставив вместе колени и обхватив их руками. Она так сильно сжимала руки, что суставы пальцев побелели.

— Что-то не так?

— Нет, — сказала она. — Просто устала.

Тогда я спросил:

— Что, допекли тебя докторские жены?

Она чуть заметно улыбнулась.

— Знаешь, твоя персона стала очень известной. Насколько я понимаю, миссиз Уитстоун была крайне огорчена, что ей пришлось пропустить такую забаву, как сегодняшний вечер.

— А что ты еще слышала?

— Они все допытывались у меня, почему ты это делаешь, зачем тебе понадобилось помогать Арту. Они считают это изумительным примером настоящей мужской дружбы. Так что с твоей стороны это очень трогательно, гуманно и вообще замечательно.

— Ну надо же…

— И они все время выспрашивали, почему ты взялся за это.

— Ну, я надеюсь, ты сказала им, что это все потому что я вообще очень положительный парень.

Она улыбнулась в темноте.

— Жаль, что самой мне это не пришло на ум.

Но в голосе Джудит слышалась горечь, и в отраженном свете фар лицо ее казалось изможденным. Я знал, как нелегко ей все это время оставаться с Бетти. Но ведь кроме нее туда пойти было некому.

Сам не знаю отчего, но именно в этот момент мне вспомнились дни казавшегося теперь таким далеким студенчества и Сизая Нелл. При жизни Нелл была семидесятивосьмилетней алкоголичкой, умершей за год до того, как ее тело стало наглядным пособием для наших практических занятий по анатомии. Мы прозвали ее Сизой Нелл, придумывали множество других прозвищ и отпускали на сей счет разного рода невеселые и едкие шуточки, которые хоть как-то помогали нам, тогдашним студентам, делать свое дело. Я хорошо помню, как велико было желание бросить все и уйти, заняться чем угодно, но только перестать резать холодную, сырую, вонючую плоть, прекратить снимать один за другим все эти бесконечные слои. Я с вожделением мечтал о том счастливом дне, когда мне наконец удастся отделаться от Нелл, когда я смогу вычеркнуть ее из своей памяти, забуду об ощущении осклизлого мяса у себя в руках и тошнотворном трупном запахе, исходящем от мертвого тела. Все наши уверяли, что самое трудное уже позади, что главное привыкнуть и проще смотреть на вещи. А мне тогда по-прежнему хотелось забросить все раз и навсегда. Но я продолжал упорно ходить в анатомичку до тех пор, пока не было препарировано решительно все, пока не оказались отслежены и изучены все нервы и артерии.

И поэтому я был весьма удивлен, когда после того самого первого опыта препарирования и оставшегося от него далеко не самых приятных воспоминаний, мен всерьез заинтересовала патологоанатомия. Я люблю свою работу. Со временем я научился не обращаться внимания на запахи и отрешаться от вида каждого нового трупа, поступающего на вскрытие. Но все же с посмертными вскрытиями дело обстоит несколько иначе. Как бы это ни показалось странным, но они кажутся более обнадеживающими, что ли. При проведении такого вскрытия к вам на стол попадает недавно умерший человек, и вам известна история его болезни. И это уже не безликий труп для анатомического препарирования, а именно человек, который еще недавно жил, но вступив в самую главную в своей жизни битву, проиграл ее. Ваша задача, как патологоанатома, состоит в том, чтобы выяснить причину этого поражения, чтобы затем можно было бы помочь другим людям, тем, кому вскоре тоже будет суждено оказаться в подобной ситуации — и себе самому. И уж конечно подобное вскрытие не имеет ничего общего с препарированием трупов, особым образом забальзамированных после смерти только ради того, чтобы быть вконец изрезанными в исследовательскими целями.

* * *

Когда мы наконец возвратились к себе, Джудит тут же поспешил в дом, чтобы удостовериться, что у детей все в порядке и позвонить Бетти. Мне же предстояло отвезти няню домой. Это была бойкая девушка по имени Салли. А еще она была капитаном группы приветствия в своей школе — «Бруклин-Хай». Обычно, когда мне приходилось отвозить ее домой, мы разговаривали с ней на нейтральные, отвлеченные темы: нравится ли ей в школе, в какой колледж она собирается поступать после ее окончания, и так далее. Но сегодняшним вечером я ощущал, что меня разбирает некое назойливое любопытство, рядом с ней я чувствовал себя стариком, безнадежно отставшим от жизни, как, должно быть чувствует себя человек, проведший много лет на чужбине и на склоне лет вернувшийся на родину. Все вокруг было другим, не таким, как прежде, даже дети, даже молодежь. Мы в их годы вели себя иначе. У этих же были совершенно иные проблемы и соблазны. Наркотики, по крайней мере, у них другие, это точно. Но вот проблемы, наверное, все же остались те же самые. По крайней мере, вам в это очень хотелось бы верить.

В конце концов я сделал для себя вывод, что на вечеринке я, должно быть, перебрал, выпил лишнего и поэтому лучше уж мне помалкивать. Поэтому я молча слушал болтовню Салли о том, как она сдавала экзамен на получение водительской лицензии. Меня не покидала мысль о том, что это с моей стороны это ничто иное, как проявление малодушия, но при всем при этом на душе у меня было легко. А затем я вдруг подумал о том, что все это чрезвычайно глупо. И с какой это стати я буду проявлять любопытство к делам няни моих детей, пытаться заглянуть ей в душу, рискуя при этом быть понятым превратно. Гораздо безопаснее было вести беседы на предмет процедуры получения водительской лицензии; насущная, вполне приемлемая и разумно выбранная тема.

А потом я отчего-то вспомнил об Алане Зеннере. И на память мне снова пришли слова Арта. «Если тебе захочется узнать, каков этот мир на самом деле, то настрой телевизор на программу, по которой идет какое-нибудь интервью и выключи звук.» Несколько дней спустя, я последовал его совету. Довольно необычное ощущение: раскрываются рты, меняют выражения лица, жестикулируют руки. Но не слышно ничего. Совсем ничего. И у вас нет ни малейшего представления о том, что они говорят.

* * *

По телефонной книге я разыскал нужный мне адрес: Самюэль Ф. Арчер, 1334 Лангдон-Стрит. Я набрал номер и услышал в ответ записанный на магнитофон голос:

— Приносим свои извинения, но номер, который вы только что набрали в настоящее время не обслуживается. Более подробную информацию вы сможете получить у нашего оператора. Ждите ответа.

Я ждал. В трубке послышалось шуршание, раздалось несколько ритмичных щелчков, как будто в телефоне забилось сердце, а затем мне ответила телефонистка.

— Справочная служба. По какому номеру вы звоните?

— Семь-четыре-два-один-четыре-четыре-семь.

— Этот номер отключен.

— У вас нет других сведений?

— Нет, сэр.

Очень может статься, что Самюэль Ф. Арчер сменил место жительства, но может быть и нет. Тогда я отправился непосредственно по указанному в телефонной книге адресу. Нужная мне квартира была расположена в старом жилом многоквартирном доме, что стоял на восточном склоне холма Бикон-Хилл. В коридорах пахло кислой капустой и мокрыми пеленками. Я спустился в полуподвал, пройдя один пролет по скрипучим деревянным ступенькам, где горела единственная зеленая лампочка, освещавшая выкрашенную в черный цвет дверь.

Прибитая к двери табличка извещала о том, что ПУТИ ГОСПОДНИ НЕИСПОВЕДИМЫ.

Я постучал.

Из-за двери до моего слуха доносился какой-то скрип, повизгивание, и еще некие звуки, напоминавшие стон и трели. Дверь отворилась, и я оказался лицом к лицу с молодым человеком лет двадцати. Он носил бороду и усы и еще у него были длинные и казавшиеся на вид влажными темные волосы. На нем были парусиновые боюки, сандалии и фиолетовая рубашка в горошек. Он равнодушно глядел на меня, ни выказывая ни удивления, ни любопытства.

— Что вам?

— Я доктор Берри. Вы Самюэль Арчер?

— Нет.

— В таком случае, могу я видеть мистера Арчера?

— Он сейчас очень занят.

— Но мне очень нужно повидать его.

— А вы ему кто? Друг?

Теперь он разглядывал меня с неприкрытым подозрением. Снова стали слышны странные звуки — скрежет, сменившийся грохотом и наконец продолжительный свист.

— Мне нужна его помощь, — сказал я.

Услышав об этом, он, казалось, несколько успокоился.

— Не время сейчас.

— Это очень срочно.

— Так ты доктор?

— Да.

— У тебя есть машина?

— Да.

— Какой марки?

— «Шевроле». Шестьдесят пятого года.

— А лицензия?

— Два-один-один-пять-шестнадцать.

— Ладно, — кивнул он. — Ты уж извини, но сам знает, какие сейчас времена. Верить никому нельзя.[36] Заходите. — Он сделал шаг назад, давая мне пройти. — Но только помалкивай, не говори ничего, понял? Я ему сам скажу. Он сочиняет и, по-моему, уже слишком увлекся. Седьмой час пошел и вроде бы пока ничего. Но он выходит без проблем. Даже так поздно.

Мы прошли через то, что, скорее всего, было призвано служить гостиной. Здесь стояли диван-кровати и несколько дешевых торшеров. Белые стены были размалеваны странными узорами, состоявшими из волнистых линий, нанесенных флуоресцентными красками. Включенная ультрафиолетовая лампа была, по-видимому, призвана усилить создаваемый эффект.

— Балдеж, — сказал я, надеясь, что это слово в данной ситуации будет уместнее всего.

— Ага, классно.

Мы вошли в смежную с гостиной и тускло освещенную комнату. Очень бледный, невысокого роста молодой человек с огромной копной вьющихся светлых волос на голове, расположился на полу в окружении аппаратуры. У дальней стены стояли две колонки. Был включен магнитофон. Бледный молодой человек возился со своей аппаратурой, крутил ручки, извлекая из нее звуки. Он даже не взглянул в нашу сторону, когда мы вошли. Он как будто был крайне сосредоточен, но все его движения были слишком замедленными.

— Стой тут, — сказал бородач. — Я ему скажу.

Я остался стоять у двери. Бородач же тем временем подошел к своему приятелю и тихонько окликнул его:

— Сэм, а Сэм?

Сэм поднял на него взгляд.

— Привет, — сказал он.

— Сэм, к тебе пришли.

Судя по всему, Сэма весьма озадачило это сообщение.

— Ко мне?

Он все еще не заметил меня.

— Да. Очень приличный человек. Ты понял? Он твой друг.

— Хорошо, — медленно проговорил Сэм.

— Ему нужна твоя помощь. Ты ведь ему поможешь?

— Конечно, — согласился Сэм.

Бородач кивнул мне. Я подошел и поинтересовался у него:

— Что это?

— Амфетамин, — ответил тот. — Седьмой час улета. Ему пора бы уж начать отходить. Но ты начинай понемногу.

— О΄кей, — согласился я.

Я присел на корточки рядом с Сэмом. Сэм смотрел на меня, и в его глазах была пустота.

— Я тебя не знаю.

— Меня зовут Джон Берри.

Сэм остался сидеть, не шелохнувшись.

— Ты старый, — сказал он. — По-настоящему старый.

— В каком-то смысле, да, — согласился я.

— Ну ты даешь, чувак. Слышь, Марвин, — обратился он к своему приятелю, — ты видел этого мужика? Он ведь старый.

— Да, — сказал Марвин.

— Ни фига себе! Старый.

— Сэм, — заговорил я, — я твой друг.

Я протянул руку, медленно, так чтобы не испугать его. Он не пожал ее; он взял мою руку за пальцы и поднес поближе к свету. Он медленно переворачивал ее, разглядывая ладонь, дотрагиваясь до пальцев.

— Слушай, мужик, — удивленно сказал он, — ты ведь врач.

— Да, — подтвердил я.

— У тебя руки врача. Я это чувствую.

— Да.

— Ну ты даешь, чувак. Обалдеть. Красивые руки.

Он снова замолчал, продолжая разглядывать мои руки, сжимая их в своей ладони, поглаживая, дотрагиваясь до волосков на тыльной стороне ладони, до ногтей, до кончиков пальцев.

— Они сияют, — сказал он. — Я хочу, чтобы мои руки тоже стали такими.

— А может быть они такие же, — предположил я.

Он выпустил мои ладони и поднес к глазам собственные руки.

— Нет. Они совсем другие, — заключил он наконец.

— А разве это плохо?

Он озадаченно посмотрел на меня.

— А зачем ты пришел?

— Мне нужна твоя помощь.

— Ага. Полный улет. О-кей.

— Мне нужно узнать у тебя кое-что.

То, что с моей стороны это было ошибкой, я осознал только тогда, когда Марвин двинулся в нашу сторону. Сэм ужасно разволновался; я оттолкнул Марвина.

— Все в порядке, Сэм. Все хорошо.

— Ты легавый, — сказал Сэм.

— Нет. Я не легавый. Я не полицейский, Сэм.

— Ты легавый, ты врешь.

— На него часто находит, — пояснил Марвин. — У него навязчивая идея. Боится, что его расколют.

— Ты легавый, вшивый легавый.

— Нет, Сэм, я не полицейский. Если ты не хочешь мне помогать, я уйду.

— Все равно ты легавый. Легавый.

— Нет, Сэм. Нет. Нет.

Затем он вроде бы несколько успокоился и его мышцы понемногу расслаблялись, и тело начинало становиться безвольным.

Я облегченно вздохнул.

— Послушай, Сэм, у тебя есть подружка по имени Пузырик.

— Да.

— Сэм, а она дружит с Карен.

Он сидел, тупо уставившись куда-то в пустоту. На сей раз ждать ответа мне пришлось довольно долго.

— Да. Карен.

— Пузырик жила вместе с Карен. Этим летом.

— Да.

— Ты знал Карен?

— Да.

Дыхание его стало частым, грудь тяжело вздымалась, глаза округлились.

Я осторожно тронул его за плечо.

— Тише, Сэм. Тише. Успокойся. Что-нибудь не так?

— Карен, — сказал он, уставившись на противоположную стену. — Она была… чудовище.

— Сэм…

— Знаешь, мужик, она была хуже всех. Хуже всех на свете.

— Сэм, а где сейчас Пузырик?

— Нет ее. Ушла в гости в Анжеле. Анжела…

— Анжела Хардинг, — подсказал Марвин. — Летом они вместе снимали квартиру — она, Пузырик и Карен.

— А где сейчас живет Анжела, — спросил я у Марвина.

В этот момент Сэм вскочил с пола. «Легавый! Легавый!» — вопил он во все горло. Он замахнулся на меня, но промахнулся, тогда он попытался пнуть меня ногой. Я ухватил его за ногу, и он повалился на пол, попутно задевая что-то из своей аппаратуры. Комната тот же миг наполнилась громким и пронзительным электронным верещанием — и…и…и…и…и…

— Я сейчас принесу торазин,[37] — предложил Марвин.

— К черту торазин, — сказал я. — Помоги мне.

Я схватил Сэма и прижал его к полу. Он продолжал орать, перекрывая несущийся из динамиков электронный писк.

— Легавый! Легавый! Легавый!

Он брыкался, сотрясаясь всем телом. Марвин пытался помочь, но у него ничего не получалось. Сэм с размаху бился головой о пол.

— Поставь ногу ему под голову.

Он не понял меня.

— Давай же! — прикрикнул я.

Он поставил ногу так, чтобы Сэм не разбил голову. Сэм продолжал биться у меня в руках. И тут я резко выпустил его. Он тут же перестал извиваться, посмотрел сперва на свои руки, а затем на меня.

— Послушай, мужик, а в чем дело?

— Ни в чем. Можешь успокоиться, — сказал я.

— Слушай, мужик. Ты отпустил меня.

Я кивнул Марвину, который тут же подошел и выдернул шнуры аппаратуры из розеток. Электронный вой стих. В комнате стало непривычно тихо.

Все еще продолжая пристально разглядывать меня, Сэм сел на полу.

— Слушай, ты меня отпустил. Ведь ты на самом деле меня отпустил.

Он разглядывал мое лицо.

— Мужик, — сказал он, дотрагиваясь до моей щеки, — какой ты красивый.

И затем он поцеловал меня.

* * *

Когда я приехал домой, Джудит уже была в постели. Она не спала.

— Что случилось?

— Меня поцеловали, — сказал я, раздеваясь.

— Кто? Салли? — видимо, подобная возможность представлялась ей чем-то очень забавным.

— Нет. Сэм Арчер.

— Этот композитор?

— Он самый.

— А почему?

— Это долгая история, — сказал я.

— А мне вовсе не хочется спать, — возразила она.

Я рассказал все, как было, а затем наконец забрался в постель и поцеловал жену.

— Странно, — сказал я. — До сегодняшнего дня мне никогда не приходилось целоваться с мужчинами.

Джудит обняла меня за шею.

— Ну и как, понравилось?

— Не очень.

— Странно. А вот мне очень нравится, — сказала она, притягивая меня к себе.

— Держу пари, что ты всю жизнь целовалась исключительно с мужчинами.

— Но у некоторых это получается намного лучше, чем у других.

— И кто же этот некоторый, который лучше других?

— Ты лучше других.

— Это что, комплимент?

Джудит лизнула кончик моего носа.

— Нет, — сказала она, — это руководство к действию.

СРЕДА, 12-Е ОКТЯБРЯ

Глава первая

Примерно один раз в месяц Всевышнему, по-видимому, все же становится жаль нашу «колыбель свободы», и тогда он великодушно разрешает солнцу появиться в небе над Бостоном. Сегодня был как раз такой день: прохладный, светлый и ясный, и воздух был по-осеннему свеж и прозрачен. Я проснулся в хорошем настроении. Меня не оставляло чувство, что сегодня должно будет произойти нечто очень важное.

У меня был плотный завтрак, включавший помимо всего прочего и два яйца, которые я съел, испытывая при этом некоторые угрызения совести за то, что позволяю себе так легкомысленно наслаждаться содержащимся в них холестеролом. После завтрака я отправился к себе в кабинет, собираясь составить план действий на сегодняшний день. Начал я с того, что набросал на листе бумаги список всех тех людей, с кем мне уже удалось встретиться и постарался решить для себя, на кого из них могут реально пасть подозрения. Выходило, что ни на кого.

Когда речь заходит об аборте, то подозрение в содеянном прежде всего падает на саму женщину, потому что во множестве случаев она пытается сделать его сама себе. Вскрытие показало, что операция Карен, скорее всего, проходила под наркозом; следовательно, сама она никак не могла этого сделать.

Ее брат был знаком с техникой выполнения подобной операции, но в то время он был на дежурстве в больнице. Проверить это было не трудно, и возможно, позже я так и сделаю, но в данный момент у меня не было никаких оснований не доверять ему.

Питеру Рэндаллу и Дж. Д. Рэндаллу, если рассуждать теоретически, эта операция была тоже вполне под силу. Но я все же не мог представить себе, чтобы кто-либо из них стал бы заниматься подобными вещами.

В итоге остаются Арт или кто-нибудь из приятелей Карен с Бикон-Хилл, или же еще кто-то, с кем я еще не встречался и о чьем существовании мне даже не было известно.

Еще некоторое время я сидел над своим списком, а затем набрал номер Корпуса Мэлори городской больницы. Элис не было; и я разговаривал с другой секретаршей.

— К вам уже поступило патологоанатомическое заключение на Карен Рэндалл?

— Какой это номер истории болезни?

— Этого я не знаю.

Ее последующее замечание было выдержано в весьма раздраженном тоне.

— Было бы очень любезно с вашей стороны, если бы вы его узнали.

— И все же, потрудитесь, пожалуйста, найти этот отчет, — сказал я.

Мне было прекрасно известно, что перед секретаршей на столе стоит картотека с результатами всех вскрытий за последний месяц, карточки в которой расставлены как в алфавитном порядке, так и по номерам. Так что ей это будет совсем не трудно.

После длительной паузы она наконец сказала:

— Вот оно. Вагинальное кровотечение, вызванное перфорацией стенки матки и разрывами ткани, как следствие произведенного выскабливания с целью прерывания трехмесячной беременности. Побочный диагноз — общая анафилаксия.

— Ясно, — мрачно сказал я. — Вы уверены в этом?

— Я просто читаю то, что здесь написано, — ответила она.

— Благодарю вас.

Я положил трубку, испытывая при этом очень странное чувство. Джудит принесла мне кофе и тут же спросила:

— Что случилось?

— В отчете по вскрытию сказано, что Карен Рэндалл была беременна.

— Вот как?

— Да.

— А разве этого не было?

— Мне так не показалось, — ответил я.

Я прекрасно знал, что изначально мог ошибиться. Беременность могла подтвердиться при микроскопическом исследовании, в то время как непосредственно само вскрытие ее не показало. Но подобная возможность все же отчего-то представлялась мне маловероятной.

Я позвонил в лабораторию Мерфа, желая узнать, не закончены ли уже тесты с пробами крови. Выяснилось, что еще нет; и результаты будут готовы только во второй половине дня. Я сказал, что перезвоню ему позже.

После этого я открыл телефонную книгу и нашел в ней адрес Анжелы Хардинг. Она жила на Каштановой улице, замечательный адрес.

Я отправился на встречу с ней.

* * *

Каштановая улица берет свое начало в самом конце Чарльз-Стрит, у подножия Бикон-Хилл. Это очень тихий квартал, застроенный старыми домами, с находящимися здесь же антикварными магазинами, уютными ресторанчиками и маленькими бакалейными лавчонками; обитателями этого района были по большей части молодые и лишь еще только приступающие к самостоятельной деловой карьере профессионалы — врачи, адвокаты, банкиры — те, кому для престижа было необходимо иметь хороший адрес, но кому в то же самое время средства еще не позволяли поселиться где-нибудь в Ньютоне или Веллесли. Оставшуюся часть жителей составляли профессионалы старые, люди преклонного возраста, лет пятидесяти-шестидесяти, те кто вернулся сюда после того, как их дети уже давно выросли и создали собственные семьи. Если вам в голову придет мысль обосноваться в Бостоне, то будет лучше всего поселиться на Бикон-Хилл.

Разумеется, проживали в квартале и представители учащейся молодежи, но только обычно им приходилось ютиться в маленьких квартирках по трое или даже по четыре человека; потому что наем жилья небогатый студенческий карман мог оплатить только в складчину. Более старшим обитателям здешнего района, по всей видимости, подобное соседство было по душе. Студенты вносили живое разнообразие в размеренную жизнь тихого квартала. Выражаясь более точно, подобное соседство устраивало их до поры до времени, до тех пор, пока эти самые студенты прилично одевались и чинно себя вели.

Анжела Хардинг жила на втором этаже дома без лифта; я постучал в дверь. Мне открыла стройная, темноволосая девушка в мини-юбке и свитере. На щеке у нее был нарисован цветочек, и еще она носила большие старомодные очки со слегка затемненными стеклами.

— Это вы Анжела Хардинг?

— Нет, — ответила девушка. — Вы опоздали. Она уже ушла. Но может быть она будет звонить.

Тогда я сказал.

— Меня зовут доктор Берри. Я патологоанатом.

— А…

Она стояла на пороге в нерешительности, закусив губу и разглядывая меня.

— А вы Пузырик?

— Да, — ответила она. — А откуда вы знаете? — Но она тут же щелкнула пальцами. — Ну конечно же. Это вы были у Супербашки вчера вечером.

— Да.

— Я слышала, что вы заходили к нему.

— Да.

Она отступила от двери, давая мне пройти.

— Заходите.

Мебели в квартире почти не было. В гостиной одиноко стоял диван, и еще на пол было брошено две подушки; через приоткрытую дверь в соседнюю комнату мне была видна неубранная кровать.

— Я собираю сведения о Карен Рэндалл, — сказал я.

— Я слышала.

— Это здесь вы все втроем жили этим летом?

— Ага.

— Когда вы видели Карен в последний раз?

— Мы с ней не виделись вот уже несколько месяцев. И Анжела тоже, — ответила она.

— Анжела сама сказала вам об этом?

— Да. Конечно.

— А когда она вам это сказала?

— Вчера вечером. Вчера мы говорили о Карен. Понимаете, когда только-только узнали об… о том, что с ней случилось.

— Кто вам сказал об этом?

Она пожала плечами.

— Просто пошли слухи.

— Какие слухи?

— Что у нее была неудачная чистка.

— Вы знаете, кто это сделал?

— Полиция арестовала какого-то врача, — сказала она. — Но ведь вы тоже уже слышали об этом.

— Слышал, — согласился я.

— Возможно, это он сделал, — она снова пожала плечами. Пузырик отбросила с лица спадающие на него пряди длинных черных волос. У нее была очень бледная кожа. — Но я точно не могу сказать. Не знаю.

— Что вы имеете в виду?

— Ну… Карен ведь не была дурочкой. Она знала, чем это чревато. Тем более, что у нее это было не в первый раз. И летом тоже.

— Аборт?

— Ага. Точно. Как раз после последнего аборта она впала в депрессию. И после этого ей даже пару раз было не в кайф, и ее это очень злило. Зациклилась на детях, вот у нее и начинались глюки. Мы даже не хотели, чтобы она ловила кайф, чтобы после аборта прошло какое-то время, но она заупрямилась. С ней было плохо. Совсем плохо.

— Что вы хотите этим сказать? — постарался уточнить я.

— Один раз она представила себя ножом. Тогда она начала как будто выскабливать комнату, не переставая визжать, что все здесь в крови, как будто все стены были в крови. Окна ей представлялись детьми, как будто они чернеют и умирают. Совсем никуда не годится.

— И что вы тогда предприняли?

— Мы заботились о ней, — передернула плечами Пузырик. — Что же еще нам оставалось делать?

Протянув руку, она взяла со стола кружку и проволочку, загнутую небольшой петлей на конце. Она взмахнула петлей, и тот час же в воздухе появилась целая стайка мыльных пузырей, которые затем стали медленно планировать вниз. Она глядела на них. Один за другим пузыри касались пола и лопались.

— Никуда не годится.

— А у кого она летом делала аборт?

Пузырик рассмеялась.

— Не знаю.

— А как это происходило?

— Ну, она залетела. Тогда она объявила, что спиногрыз ей не нужен и поэтому она собирается избавиться от него. Она где-то пропадала целый день, а затем объявилась здесь как ни в чем не бывало, довольная и счастливая.

— И никаких проблем?

— Абсолютно, — она выпустила в воздух новую вереницу мыльных пузырей и смотрела на них. — Совершенно никаких. Извините, я отойду на минутку.

Она отправилась в кухню, где налила себе стакан воды и выпила какую-то таблетку.

— Отходняк начинался, — пояснила она, вернувшись.

— А что это было?

— Бомбы.

— Бомбы?

— Ну да. А что же еще, — она нетерпеливо взмахнула рукой.

— Амфетамин?

— Метедрин.

— И вы постоянно на нем?

— Сразу видно, что вы врач, — она снова отбросила с лица упавшие на него длинные пряди. — Постоянно задаете вопросы.

— А где вы достаете это?

Я успел разглядеть капсулу. В ней было по меньшей мере пять миллиграмм, в то время как товар, появляющийся на черном рынке имел по большей части расфасовку по одному миллиграмму.

— Не будем об этом, — сказала она. — Договорились? Как будто ничего не было.

— Если вы не хотели, заострять на этом мое внимание, — сказал я, — то зачем же тогда было принимать это так, чтобы я видел?

— Ну вот, опять вы за свое.

— Просто интересно.

— Захотелось немного порисоваться, — ответила она.

— Вполне возможно.

— А то как же, — она рассмеялась.

— А Карен что, тоже сидела на амфетаминах?

— Карен сидела на всем, что можно было колоть и пить, — вздохнула Пузырик. — И на амфетаминах в том числе.

Вид у меня был наверное довольно озадаченный, и тогда она сделала пальцем у локтя колющее движение, имитирующее внутривенную инъекцию, рассчитывая видимо, что так до меня быстрее дойдет.

— Кроме нее этим больше никто не кололся, — пояснила Пузырик.

— Но предпочитала она…

— ЛСД. И еще как-то был ДМТ.

— И как она себя чувствовала после?

— Чертовски паршиво. Она как будто выключалась, едва не помирала. Это был настоящий отходняк.

— И долго она оставалась в таком «выключенном» состоянии?

— Ага. Весь остаток лета. Даже с мужиками трахаться перестала. Как будто чего-то боялась.

— Вы в этом уверены?

— А то как же, — утвердительно кивнула она. — Конечно.

Я снова обвел взглядом гостиную.

— А где Анжела?

— Ушла.

— Куда? Мне бы хотелось повидать ее.

— Ей действительно надо с вами поговорить, прямо сейчас.

Тогда я спросил:

— А у нее что, какие-нибудь трудности?

— Нет.

— Но нам с ней действительно есть, о чем поговорить.

Пузырик передернула плечами.

— Пойдите разыщите ее да разговаривайте, сколько угодно.

— Где она сейчас?

— Я же уже сказала. Ушла.

— Насколько я понимаю, она работает медсестрой, — сказал я.

— Совершенно верно, — подтвердила Пузырик. — У вас…

Но договорить она не успела. Дверь распахнулась, и в комнату стремительно ворвалась высокая девушка, заявившая с порога:

— Этого ублюдка нет нигде, прячется, вонючий…

Увидев меня, она замолчала.

— Привет, Анж, — приветствовала ее Пузырик. Затем она кивнула в мою сторону. — Смотри, какой взрослый дяденька пришел к тебе в гости.

Анжела Хардинг решительно продефилировала через всю комнату, уселась на диван и закурила сигарету. На ней было очень короткое черное платье, черные же чулки сеточкой и черные лакированные сапоги. У нее были темные волосы, и волевое, классически красивое, словно высеченное в мраморе лицо; лицо фотомодели. Мне никак не удавалось представить ее в роли медсестры.

— Это вы хотите что-то узнать о Карен?

Я кивнул.

— Присаживайтесь, — пригласила она. — И выкладывайте, что там у вас.

Пузырик было заговорила:

— Анж, я не сказала ему…

— Послушай, Пузырик, будь так добра, принеси мне «кока-колы», — перебила ее Анжела. Пузырик послушно кивнула и отправилась в кухню. — Хотите «кока-колы»?

— Нет, спасибо.

Она пожала плечами.

— Как хотите. — Анжела курила, изредка, стряхивая пепел с сигареты. Движения ее были быстрыми, но она сохраняла редкостное хладнокровие, и ее лицо оставалось совершенно спокойным. Она понизила голос. — Мне не хотелось бы говорить с вами о Карен при Пузырике. Она очень расстроена.

— Из-за Карен?

— Да. Они с Пузыриком были очень близки.

— А с вами?

— Не особенно.

— Как это понимать?

— Сначала все вроде бы складывалось замечательно. Хорошая девчонка, немного чумовая, но в общем-то забавная. Сначала было все лучше не придумаешь. Мы решили жить вместе, здесь, в одной комнате, все втроем. А потом Пузырик притащила сюда своего Супербашку, и я осталась с Карен в одной комнате. А это уже мало не покажется.

— Отчего же?

— Да потому что она была сумасшедшей. Чокнутой.

— Не была она чокнутой, — это Пузырик вернулась в комнату, неся «кока-колу».

— Просто тебя это не коснулось. При тебе она такого не устраивала.

— Ты злишься на нее из-за…

— Да. Конечно. Разумеется. — Анжела тряхнула головой и закинула ногу на ногу. Затем она обернулась ко мне и пояснила. — Она имеет в виду Джимми. Джимми был моим знакомым. Он проходил резидентуру, стажировался в родильном отделении.

— Это там, где вы работаете?

— Да, — ответила она. — Я считала, что у нас с ним все будет хорошо. И все было хорошо. Пока не влезла Карен.

Анжела закурила еще одну сигарету, избегая встречаться со мной взглядом. Поэтому я не был уверен, с кем она разговаривает в данный момент: с Пузыриком, или все же со мной. Очевидно, каждая из них придерживалась своего собственного мнения по затронутому вопросу.

— Я никогда не думала, что она осмелится на это, — сказала Анжела. — Собственная соседка по комнате. Должны же быть некоторые правила приличия, я хочу сказать…

— Она влюбилась в него, — сказала Пузырик.

— Влюбилась, — фыркнула Анжела. — А то я не знаю. На три ночи.

Анжела встала с дивана и принялась расхаживать по комнате. Платье на ней едва-едва доходило до середины бедра. Это была очень красивая девушка. Намного привлекательнее Карен.

— Ты не справедлива, — сказала Пузырик.

— А мне плевать на твою справедливость.

— Ты знаешь, что все на самом деле было не так. Ведь Джимми…

— Ничего я не знаю и знать не хочу, — перебила ее Анжела. — Я знаю только то, что сейчас Джимми заканчивает свою резидентуру в Чикаго, и он не со мной. Может быть, если бы мне…, — она замолчала.

— Может быть, — вздохнула Пузырик.

— Может быть что? — попытался уточнить я.

— Ничего не может быть. Проехали.

Тогда я просил у нее:

— А когда вы в последний раз виделись с Карен?

— Трудно сказать. Наверное в августе. Пока она не уехала в эту свою школу.

— А в это воскресенье вы с ней случайно не встречались?

— Нет, — ответила Анжела, все еще продолжая расхаживать из угла в угол. Она даже не замедлила шаг. — Нет.

— Странно. А вот Алан Зеннер видел ее в воскресенье.

— А это кто еще такой?

— Алан Зенер. Ее приятель.

— Ах, вот оно что.

— Они виделись, и Карен казала ему, что она приехала сюда.

Анжела и Пузырик переглянулись между собой.

— Грязный, вонючий…, — начала было Пузырик.

— Так это не правда? — спросил я.

— Нет, — натянуто сказала Анжела. — Мы с ней не виделись.

— Но он был уверен…

— В таком случае, она, должно быть, передумала. Это было вполне в ее репертуаре. Карен так часто передумывала, что иногда начинало казаться, что просто думать она не умеет.

Пузырик хотела было вмешаться разговор:

— Анж, послушай…

— Будь добра, принеси мне еще «кока-колы», ладно?

Вне всякого сомнения это был скорее приказ, чем просьба. Пузырик смиренно поплелась на кухню за очередной бутылкой «кока-колы».

— Пузырик замечательное создание, — сказала мне Анжела, — но только чересчур уж наивное. Ей очень нравятся сказки со счастливым концом, когда все живут долго и счастливо. Вот почему она так беспокоится из-за того, что случилось с Карен.

— Понимаю.

Она перестала расхаживать из стороны в сторону и теперь просто стояла передо мной. Она начинала понемногу успокаиваться, к ней возвращалось прежнее самообладание.

— А о чем конкретно вы хотели спросить меня?

— Только о том, виделись ли вы с Карен в последнее время.

— Нет. Мой ответ — «нет».

Я встал с дивана.

— В таком случае, извините за беспокойство.

Анжела кивнула. Я направился к выходу. Уже оказавшись у самой двери, я услышал у себя за спиной голос Пузырика: «Он уже уходит?» На что Анжела приказала ей: «Заткнись.»

Глава вторая

Уже перед самым обедом я позвонил в контору Брэдфорда, где мне объявили, что делом доктора Ли займется один из компаньонов. Адвокат по имени Джордж Вильсон. Мой звонок был тут же переадресован ему. Он говорил ровно и самоуверенно; он согласился встретиться со мной в пять вечера и выпить чего-нибудь, но на сей раз для встречи был выбран отнюдь не клуб «Трафальгар». Мы должны были встретиться в баре «У Громилы Томпсона», заведении, расположенном в центре города.

Затем я наскоро пообедал в придорожном кафе, где заказ приносили прямо в машину и просмотрел утренние газеты. История с арестом Арта стала наконец достоянием широкой гласности, выплеснувшись на первые страницы газет, хотя никакой связи между ним и смертью Карен Рэндалл там не прослеживалось. Статью сопровождала фотография Арта: темные садистские круги под глазами, рот зловеще приоткрыт, волосы всклокочены. Прямо-таки вылитый разбойник с большой дороги.

Сами же статьи перечисляли лишь скупые факты его ареста. Им было вовсе не к чему много писать об этом деле: фотография говорила сама за себя. В каком-то смысле это был очень умело спланированный ход. Нельзя же в самом деле заявить протест по поводу намеренного формирования у общественности предвзятого мнения об обвиняемом, располагая в качестве доказательства лишь явно неудачно снятой фотографией.

Пообедав, я закурил сигарету и попытался соединить наконец воедино все то, что мне стало известно. Признаюсь, что и на этот раз у меня ничего не получилось. Все те сведения и мнения, что мне пришлось выслушать о Карен Рэндалл, были слишком уж противоречивыми, какими-то неопределенными, что ли. У меня никак не складывалось собственного впечатления ни о ней, ни о том, чем она, предположительно, занималась. В частности, я никак не мог просчитать в уме последовательность ее действий на тот случай, если она и в самом деле была беременна и приехала в Бостон на выходные, чтобы сделать аборт.

В час дня я снова позвонил в лабораторию Мерфи. Трубку снял сам Мерф.

— «Гормонз-Анлимитед».

— Привет, Мерф. Чем порадуешь?

— Ты о Карен Рэндалл?

— Мерф, ты как, сам это придумал?

— Не совсем, — сказал он. — Только что звонили из «Сити». Вестон. Спрашивал, не приносил ли ты кровь на анализ.

— А ты что сказал?

— Что приносил.

— А он что?

— Хотел знать результат. Я ему сказал.

— И какой результат?

— Все гормоны, а также экскреция метаболита на однозначно низком уровне. Она не была беременна. Исключено. Абсолютно.

— Ну, ладно, — сказал я. — Спасибо.

Ответ Мерфа в некотором роде подтверждал мою теорию. Конечно одного этого доказательства было еще крайне не достаточно, и тем не менее.

— Ну так как, Джон, ты наконец расскажешь мне, в чем дело?

— Не сейчас, — сказал я.

— Но ты же обещал.

— Я помню, — подтвердил я. — Но не сейчас.

— Я так и знал, что ты так обойдешься со мной, — упрекнул меня Мерф. — Сара никогда мне этого не простит.

Сарой звали его жену. Слухи и сплетни были ее страстью.

— Извини, но ничем не могу тебе помочь.

— Эх ты, а еще другом считаешься.

— Извини.

— Если она подаст на развод, — сказал Мерф, — то ты пойдешь в суд вместе со мной в качестве со-ответчика.

Глава третья

Когда я вошел в лаборатории патологоанатомического отделения Корпуса «Мэлори», часы показывали три. Первым же человеком, попавшимся мне навстречу, оказался сам Вестон. На нем не было лица от усталости. Приветствуя меня, он криво усмехнулся.

— Что вам удалось выяснить? — спросил я.

— Все результаты исследования на предмет беременности, — сказал он, — отрицательны.

— Вот как?

— Да, — он взял в руки прозрачную папку с протоколом вскрытия и патологоанатомическим заключением и принялся перебирать листы. — Без вопросов.

— А я звонил раньше и мне сказали, что в заключении была указана трехмесячная беременность.

— С кем ты разговаривал? — осторожно поинтересовался у меня Вестон.

— С секретарем.

— Должно быть произошло какое-то недоразумение.

— Скорее всего, — сказал я.

Он протянул мне папку.

— Хочешь взглянуть на стекла?

— Да. Не отказался бы.

Мы прошли в библиотеку патологоанатомического отделения. Это была длинная комната, разделенная перегородками на небольшие отсеки, в которых патологоанатомы держали свои микроскопы и стекла с исследуемыми срезами тканей, работая над отчетами по проведенным вскрытиям.

У одного из этих отсеков мы остановились.

— Вот, — сказал Вестон, указывая на коробку с предметными стеклами. — Мне бы очень хотелось узнать твое мнение, после того, как ты закончишь.

С этими словами он ушел, оставляя меня в одиночестве. Я же сел за микроскоп, включил свет и приступил к работе. В коробке находилось тридцать предметных стекол со срезами, сделанными со всех основных органов. Шесть из них содержали срезы, взятые с разных частей матки. Именно с них я и начал.

Мне тут же стало ясно, что девушка не была беременна. Эндометриоидная ткань не отличалась избыточным ростом. Если уж на то пошло, то она казалась атрофированной, с тонким пролиферативным слоем, малым числом желез и кровеносных сосудов на участке ткани. Я проверил еще несколько срезов, желая удостовериться в этом. Они были одинаковы. Некоторые из них содержали тромбы, образовавшиеся после чистки, но это было, пожалуй, единственным различием.

Я разглядывал стекла, раздумывая над тем, что это могло бы означать. Девушка не была беременной, но тем не менее она была убеждена в этом. К тому же у нее прекратились менструации. Скорее всего именно этим и можно объяснить наблюдаемое состояние покоя маточной ткани. Но только что стало причиной тому? Я сидел в раздумье, мысленно перебирая разные возможности.

На девушек этого возраста огромное влияние оказывают нейрогенные факторы. Нервное напряжение и переживания, связанные с необходимостью отправляться на учебу в колледж, где придется привыкать к новому окружению, разумеется, могли вызвать некоторую задержку менструаций — но не на три же месяца, и в таком случае не наблюдалось бы побочных проявлений в виде ожирения, изменений в росте волос и тому подобных вещей.

Значит, все дело в гормональных нарушениях. Вирилизирующая дисфункция коры надпочечников, болезнь Штейна-Левенталя, облучение. По той или иной причине все они представлялись маловероятными, но все же был один быстрый способ удостовериться в этом наверняка.

Я вставил в микроскоп стекло со срезом, сделанным с надпочечников. Налицо была кортикальная атрофия, особенно это было заметно в клетках фасцикулярной области. Гломерулярная зона казалась вполне нормальной.

Значит синдромы вирилизации и опухоль надпочечников исключаются.

Затем я взглянул на яичники и был потрясен увиденным. Фоликулы оказались маленькими, недоразвитыми, словно иссхошими. Весь орган, так же как и матка, производил впечатление атрофированного.

Теперь можно исключить и Штейна-Левенталя, а заодно и опухоль яичников.

Наконец я положил под микроскоп срез, сделанный со щитовидной железы. Даже при самой невысокой разрешающей способности окуляра, были налицо все признаки атрофированной железы. Фоликулы казались сморщенными, слой выстилающих клеток слишком тонок. Ярко выраженный гипотериоз.

Это означало, что надпочечники, яичники и щитовидная железа были полностью атрофированы. Диагноз был ясен, чего никак нельзя было сказать о его этиологии. Я открыл папку и прочитал официальное заключение. Оно было составлено самим Вестоном; изложение было сжатым и по существу. Я до шел до того места, где излагались результаты микроскопического исследования. Он отметил, что ткань матки была подваленной, с видимыми отклонениям от нормы, но в то же время по его отчету выходило, что другие железы были «в норме, под вопросом начальная стадия атрофических изменений».

Я захлопнул папку и поспешил к нему.

* * *

Вестон занимал большой кабинет, на стенах которого висели полки с книгами и где всегда царил идеальный порядок. Он сидел за старым, громоздким столом и курил трубку, выточенную из корня эрики — одной из разновидностей вереска. У него был вид почтенного, ученого старца.

— Что-нибудь не так? — поинтересовался он, увидев меня на пороге.

Я помедлил с ответом. Я задавался вопросом, то ли он старательно что-то скрывает, либо он тоже присоединился ко всеобщей кампании по фабрикации ложного обвинения против Арта. Но даже думать об этом было в высшей степени нелепо; подкупить Вестона было нельзя: в его-то возрасте, и с такой репутацией… К тому же он не был и близким другом семьи Рэндаллов. Тогда какой смысл ему фальсифицировать отчет?

— Да, — признался я наконец. — Меня смущает ваше заключение о микроскопического исследовании.

Он преспокойно попыхивал трубкой.

— Вот как?

— Да. Я только что просмотрел срезы и нашел в них все признаки атрофии. Я подумал, что может быть…

— Ладно, Джон, — усмехнулся Вестон. — Я знаю, что ты собираешься сказать. Ты подумал, что может быть я все же повторно просмотрю их. — Он снова улыбнулся. — Я уже смотрел их. И повторно, а потом еще и по третьему разу. Это очень важное вскрытие, и я сделал его так тщательно, как только мог. Первый раз, просмотрев стекла, у меня создалось впечатление, аналогичное твоему. Что это гипофункция гипофиза, с поражением всех трех органов — щитовидная железа, надпочечники и половые железы. Я был так уверен в этом, что я возвратился к исследованию самих органов. Как ты сам заметил, на вид органы казались вполне нормальными.

— Это могло развиться недавно, — сказал я.

— Могло, — согласился Вестон. — И вот это и усложняет задачу. К тому же неплохо было бы взглянуть на мозг, чтобы проверить его на предмет новообразований или кровоизлияния. Но это невозможно; сегодня утром тело было кремировано.

— Понятно.

Он снова улыбнулся мне.

— Джон, да ты садись. Что ты стоишь там, мне даже, право, не удобно. — После того как я сел на стул, он сказал. — В любом случае, я снова просмотрел органы и вернулся обратно к срезам. На этот раз я не был уже так уверен. То есть я уже вовсе не был в этом уверен. Поэтому я разыскал и заново пересмотрел срезы по ранее встречавшимся случаям гипопитуитаризма, и наконец просмотрел срезы Рэндалл в третий раз. На мой взгляд эти стекла не имели ничего общего с дисфункцией гипофиза. И чем дольше я смотрел на них, тем убеждался в этом все больше и больше. Мне хотелось найти хоть какое-нибудь подтверждение, которое либо упрочило бы меня в моих догадках, либо же напрочь их опровергло — будь патология мозга, или рентгеновские снимки или содержание гормонов в крови. Вот почему я звонил Джиму Мерфи.

— Вы ему звонили?

— Да. — Трубка погасла; и Вестон принялся снова ее раскуривать. — Я подумал, что ты взял кровь, чтобы можно сделать исследование на эстрадиол, и что скорее всего ты попросишь об этом Мерфи. Я также хотел узнать, может быть ты решил заодно проверить уровень других гормонов — ТТГ, ФСГ, Т-14, короче, чтобы зацепиться хоть за что нибудь.

— Тогда почему вы просто не позвонили мне?

— Я звонил, но у тебя в лаборатории сказали, что они не знают, где тебя искать.

Я кивнул. Все это было вполне логично. Я почувствовал, как меня начинает постепенно оставлять чувство прежнего беспокойства.

— Кстати, — сказал Вестон, — насколько я понимаю, некоторое время назад Карен Рэндалл делали снимки черепа. Ты, случайно, не знаешь, что они показали?

— Ничего не показались, — ответил я. — Результат отрицательный, все в норме.

Вестон тяжело вздохнул.

— Жаль.

— Но кое что в этом все же есть, — продолжал я.

— Что же это?

— Рентген черепа был назначен после того, как она начала жаловаться на неясность зрения.

Вестон вздохнул.

— Джон, а ты знаешь, что является самой распространенной причиной появления «пелены перед глазами»?

— Нет.

— Недосыпание, — ответил Вестон. Он сдвинул трубку к углу рта, и говорил, придерживая ее зубами. — А как бы ты поступил на моем месте? Поставил бы диагноз, основываясь на давнишней жалобе, которая опять-таки свелась в конечном итоге к ничего не выявившим рентгеновским снимкам?

— Но ведь срезы предполагают такую возможность.

— Вот именно, что только предполагают, — он покачал головой. — Это и так уже очень запутанный случай, Джон. И я не собираюсь вносить в дела еще большую сумятицу, подкинув сомнительный диагноз, в котором я опять же не могу быть до конца уверен. В конце концов меня могут вызвать в суд, чтобы я обосновал его. Так что я не собираюсь совать свою шею в эту петлю. Если обвинение или защита решат призвать патологоанатома со стороны, чтобы он для изучил материалы и вынес бы свое решение, это их дело. Все материалы здесь, смотрите, кто захочет. Но вот только меня оставьте в покое. То время, что мне пришлось за всю жизнь провести в зале суда, научило меня по крайней мере одной разумной вещи.

— Чему же?

— Никогда не занимай позиции, не будучи уверенным, что сможешь отстоять ее, защитить от любого нападения. Это очень похоже на совет полководцу, — продолжал он, улыбаясь, — но в конце концов зал для судебных заседаний и есть ничто иное, как очень цивилизованная война.

Глава четвертая

Мне во что бы то ни стало нужно было увидеть Сэндерсона. Я обещал зайти к нему, и теперь мне позарез было нужно посоветоваться с ним. Но в вестибюле «Клиники Линкольна» мне навстречу попался Гарри Фоллон.

Он шел крадучись по коридору. На нем был плащ и низко надвинутая шляпа с полями. Сам Гарри был врачом-терапевтом с большой практикой в Ньютоне; и кажется некогда в прошлом он был не то актером, не то каким-то клоуном. Я поздоровался с ним, и он медленно приподнял шляпу. У него было болезненное лицо и покрасневшие, воспаленные веки.

— Пдостудился, — прогундосил Гарри.

— А идешь к кому?

— К Гордону. Главному резиденту, — он вытащил из кармана бумажную салфетку и громко высморкался в нее. — Из-за простуды.

Я рассмеялся.

— Ты говоришь, как будто ваты наглотался.

— Спасибо на добром слове, — он шмыгнул носом. — Но это совсем не смешно.

Конечно же, он был прав. Все практикующие врачи боятся заболеть. Считалось, что даже небольшая простуда и насморк могут нанести урон имиджу врача, отрицательно сказаться на том, что обычно называют «доверием пациента», а уж факты любого более или менее серьезного заболевания содержались в строжайшей тайне. Когда старый Хенли заработал в конце концов себе хронический гломерулонефрит, на какие изощренные уловки он только не пускался, и все ради того, чтобы его собственные пациенты только ни о чем не узнали бы; сам же он наносил визиты своему врачу лишь поздно ночью, воровато пробираясь в темноте к его дому, словно какой-то злоумышленник.

— По-моему это не похоже на простуду, — сказал я Гарри.

— А? Ты так думаешь? Тогда послушай. — Он снова высморкался. Это был длинный, трубный звук — нечто среднее между корабельным гудком и предсмертным ревом бегемота.

— И долго это уже у тебя?

— Два дня. Два жутких, жутких дня. Больные замечают.

— И чем ты лечишься?

— Горячим пуншем. Лучшее средство от заразы. Но весь мир против меня, Джон. Сегодня, клянусь честью, мне же еще и штраф влепили.

— Штраф?

— Ага. За парковку.

Я рассмеялся, но тем не менее меня не покидало подспудное тревожное ощущение, мне казалось, будто я забыл, проглядел что-то очень важное, на что следовало бы непременно обратить внимание, но что так и осталось незамеченным мною.

Это было странное и довольно неприятное чувство.

* * *

Я разыскал Сэндерсона в библиотеке нашего патологоанатомического отделения. Библиотека располагалась в просторной квадратной комнате, заставленной множеством складных стульев и оборудованной проектором и экраном. Здесь проводились разного рода конференции по патологоанатомии, на которые выносились результаты вскрытий, и подобные мероприятия были так часты, что врачи оказывались практически лишены возможности попасть сюда, чтобы воспользоваться непосредственно библиотечными книгами.

В разложенных по полкам коробочках хранились результаты всех вскрытий, проводимых в «Линкольне», начиная с 1923 года, с того самого года, когда было решено подчинить все строгому учету. До того момента никто и понятия не имел, сколько человек умерло в стенах больницы и по какой причине, но по мере развития медицинских знаний, а также совершенствования анатомической науки, появилась насущная потребность в сборе подобной информации. Наглядным доказательством всевозрастающего интереса к данной проблеме может служить и тот факт, что все отчеты по вскрытиям, проведенным в 1923 году уместились в одной тощей коробке, в то время как к 1965 году этих отчетов уже набирается на добрую половину полки. В настоящее время вскрытие производится более чем в семидесяти процентах случаев, когда пациент умирает в больнице, и уже ведутся разговоры о том, чтобы микрофильмировать отчеты для библиотеки.

На столике в углу комнаты стоял небольшой электрический кофейник, сахарница и пирамидка из бумажных стаканчиков, с боку каждого из которых была видна надпись: «5 центов за штуку». Сэндерсон возился с кофейником, пытаясь заставить его работать. Кофейник представлял собой допотопный и хитроумно устроенный агрегат: поговаривали даже, что ни один молодой врач-стажер, проходивший патологоанатомическую резидентуру у нас в «Линкольне» не мог рассчитывать на ее успешное окончание, не освоив прежде всех тонкостей по эксплуатации данного прибора.

— Когда-нибудь, — раздраженно ворчал Сэндерсон, — меня все же шарахнет током от этой штуки. — Он воткнул вилку в электрическую розетку; послышался треск. — Меня, или какого-нибудь другого несчастного придурка. Тебе со сливками и сахаром?

— Если можно, — сказал я.

Сэндерсон налил кофе в два стаканчика, далеко отставив от себя руку, державшую кофейник. С разного рода техникой у Сэндерсона были на редкость натянутые отношения. Он обладал непревзойденным, можно сказать врожденным даром понимания человеческого тела и тех функций, что были возложены на плоть и кости, но вот всякая там электрика, механика и железки были ему не подвластны. Он жил в постоянном страхе, что его машина, телевизор или стерео могут вдруг сломаться; к вещам он относился осторожно, видя в каждой из них потенциального предателя и дезертира.

Сэндерсон был высоким, мощного телосложения человеком, который когда-то даже выступал за команду гребцов-тяжеловесов Гарвардского университета. Его предплечья и запястья были толщиной с икру среднего человека. С его лица не сходило серьезное, задумчивое выражение: наверное из него мог получиться судья или же превосходный игрок в покер.

— А больше Вестон ничего не сказал? — спросил он у меня.

— Ничего.

— Ты как будто этим сильно опечален.

— Скажем так, что меня это тревожит.

Сэндерсон покачал головой.

— Мне кажется ты идешь по ложному следу, — сказал он. — Вестон ни для кого не стал бы подделывать отчет. Если он говорит, что сомневался, значит так оно и было на деле.

— Может быть тебе лучше самому взглянуть на срезы?

— Я бы и взглянул, — согласился Сэндерсон, — но только ты же сам знаешь, что это невозможно.

Он был прав. Если бы Сэндерсон вдруг объявился в «Мэлори» и попросил разрешения просмотреть стекла со срезами, то Вестон наверняка воспринял бы это как личное оскорбление. Это было просто не принято.

Тогда я сказал:

— Может быть если только он тебя сам попросил…

— А зачем это ему?

— Не знаю.

— Вестон поставил диагноз, дал свое заключение и поставил под ним свою подпись. Все. Дело сделано, разговор окончен, если только на суде что-нибудь не всплывет.

У меня внутри как будто что-то оборвалось. За прошедшие дни я уже успел прочно вбить себе в голову мысль о том, что никакого суда быть не должно. Любое судебное разбирательство, путь даже в ходе него и был бы вынесен оправдательный приговор, серьезно навредил бы репутации Арта, его положению, его практике. Никак нельзя допустить того, чтобы суд состоялся.

— А ты уверен, что это из-за гипофункции гипофиза.

— Да.

— Тогда какова этиология?

— Скорее всего, новообразование.

— Аденома?[38]

— Наверное. А может быть краниофарингиома.

— И как долго?

— Она могла развиться совсем недавно, — сказал я. — Четыре месяца назад снимки черепа были в норме. Ни гипертрофии, ни эрозии турецкого седла. Но ведь она жаловалась на ухудшение зрения.

— А что если это ложная опухоль?

Ложную опухоль — это недуг, наблюдаемый у женщин и маленьких детей. У пациентов проявляются все симптомы опухоли, которой у них на самом деле нет. Это связано с применением стероидов; у женщин подобные проблемы нередко возникают во время употребления противозачаточных таблеток. Но насколько мне известно, Карен не пользовалась подобными средствами. Я тут же сказал об этом Сэндерсону.

— Очень плохо, что у нас нет среза мозговой ткани, — сказал он.

Я кивнул.

— Но ведь, с другой стороны, — продолжал Сэндерсон, — аборт все же имел место. И мы никак не можем забывать об этом.

— Да, я знаю, — сказал я. — Но ведь это еще один показатель того, что Арт не делал его. Он не взялся бы за аборт, не сделав прежде теста с кроликом, а результат был бы отрицательный.

— В лучшем случае это можно считать лишь косвенной уликой.

— Я знаю, — согласился я, — но ведь это уже больше, чем ничего. Задел, так сказать.

— Но здесь есть и другая возможность, — сказал Сэндерсон. — Допустим, тот, кто делал аборт довольствовался лишь тем, что Карен сказала ему, будто она беременна.

Я нахмурился.

— Я не понимаю. Арт не был знаком с этой девушкой; они никогда не виделись прежде. Он ни за что не стал бы…

— Речь не об Арте, — не дал мне договорить Сэндерсон. Он разглядывал носки собственных ботинок, словно стараясь собраться с мыслями.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, знаешь ли, все это, конечно, только слова…

Я терпеливо ждал продолжения.

— Вокруг этого дела и так уже полно дурацких слухов и кривотолков. И мне бы не хотелось самому уподобляться болтунам, — сказал он.

Я промолчал.

— Раньше я никогда не знал об этом, — продолжал Сэндерсон. — Мне всегда казалось, что я довольно хорошо информирован и просвещен в подобных вопросах, но тем не менее до сегодняшнего дня я этого не знал. Как ты, наверное, можешь себе представить, вся медицинская общественность города взбудоражена. Совсем как пчелы в растревоженном улье, вокруг роятся слухи. Еще бы! Дочка Дж. Д. Рэндалла умирает от аборта — как же другие врачи могут упустить такую возможность и не обсудить промеж собой такое. На чужой роток не накинешь платок. — Он тяжко вздохнул. — Ну, в общем, чья-то жена сказала моей жене. Я даже не знаю, верить в это или нет.

Я не собирался торопить Сэндерсона. Пусть соберется с мыслями; я закурил и терпеливо ждал.

— Черт возьми, — сказал Сэндерсон, — наверное это просто сплетни. В голове не укладывается, чтобы прошло столько времени, а я бы до сих пор ничего не слышал об этом.

— О чем? — наконец спросил я.

— Питер Рэндалл. Питер делает аборты. Очень тихо и далеко не всем, но он делает их.

— Бог ты мой, — только и смог сказать я.

— В это трудно поверить, — сказал Сэндерсон.

Я молча курил и раздумывал над только что услышанным. Если Питер и в самом деле делает аборты, то известно ли об этом Дж. Д. Рэндаллу? Или он думает на Питера, и старается выгородить его? И не это ли он имел в виду, говоря о «делах совершенно посторонней семьи»? И если так, то зачем было приплетать сюда Арта?

И разве стал бы Питер сразу делать девочке аборт? Питер был склонен полагать, что у нее не все в порядке со здоровьем вообще. Он был достаточно опытным врачом, чтобы заподозрить у нее опухоль гипофиза. И если бы девчонка вдруг снова пришла к нему и объявила, что беременна, то он наверняка вспомнил бы о ее проблемах со зрением. И сделал бы анализы.

— Питер этого не делал, — сказал я.

— Может быть она стала давить на него. Может быть она очень торопилась. Ведь в ее распоряжении были только выходные.

— Нет. Он не поддался бы давлению с ее стороны.

— Но она все-таки была его родственницей.

— Она была молоденькой и истеричной девчонкой, — сказал я, припоминая рассказ Питера.

— А ты можешь быть абсолютно уверен в том, что Питер этого не делал? — спросил Сэндерсон.

— Нет, — признал я.

— Тогда давай предположим, что он это сделал. И также будем считать, что миссиз Рэндалл знала об этом аборте. Или, положим, истекающая кровью девочка сама сказала ей о том, что это сделал дядя Питер. Как в таком случае поступила бы миссиз Рэндалл? Упрятала бы за решетку собственного деверя?

Я видел, к какому выводу он подводит меня. Разумеется, это могло послужить объяснением одному из тупиковых вопросов этого запутанного дела — почему миссиз Рэндалл позвонила в полицию. Но мне такая идея пришлась не по душе, и я сказал об этом Сэндерсону.

— Это все оттого, что ты Питер вызывает у тебя расположение.

— Может быть и так.

— Но ты не можешь позволить себе исключать его или еще кого бы то ни было из числа подозреваемых. Вот ты, например, знаешь, где Питер был вечером в воскресенье?

— Нет.

— И я тоже не знаю, — сказал Сэндерсон, — но я думаю, что это стоит выяснить.

— Нет, — сказал я. — Не надо ничего выяснять. Питер не стал бы этим заниматься. И даже если представить, что он взялся сделать ей аборт, то уж наверняка не напортачил бы так. На такую грубую работу не способен никто из профессионалов.

— Ты рассуждаешь предвзято, — возразил мне Сэндерсон.

— Послушай, если это мог сделать Питер — без анализов, без ничего — то с таким же успехом это мог сделать и Арт.

— Вот именно, — мягко сказал Сэндерсон. — Я тоже как раз подумал об этом.

Глава пятая

Я покидал Сэндерсона, испытывая крайнее раздражение. Я никак не мог точно определить, что конкретно было тому причиной, и оттого начинал злиться еще больше. Возможно он был прав; может быть я и в самом деле подтасовываю факты, верю только в то и тем, во что и кому мне хочется верить.

Но у этого дела была и другая сторона. Вполне реальной представлялась возможность того, что мы с Сэндерсоном тоже можем оказаться вовлеченными в этот судебный процесс, и тогда уж наверняка станет очевидно и то, каким образом нам так успешно удавалось водить за нос весь больничный совет. На карту было поставлено слишком многое, и речь шла не только о судьбе Арта, но и о нашей с Сэндерсоном судьбе. Мы почти не затрагивали этот вопрос в разговоре, но мысль об этом подспудно преследовала меня, и я думаю, что он тоже думал об этом. Именно данное обстоятельство побудило меня несколько иначе взглянуть на вещи.

Сэндерсон был совершенно прав: мы могли бы постараться спихнуть все на Питера Рэндалла. Но только в таком случае движущие нами мотивы, скорее всего, так и остались бы неизвестными даже нам самим. Правда, можно было бы, конечно, оправдаться тем, будто бы мы уверены, что Питер виновен. Или же будто это необходимо, чтобы спасти ошибочно обвиненного человека.

Но в душе каждый из нас наверняка задавался бы вопросом, а не движет ли нами простое стремление в первую очередь обезопасить себя.

Прежде, чем предпринять какое-нибудь шаг, мне было бы необходимо сначала поподробнее выяснить, что к чему. В аргументации Сэндерсона не делалось различий между теми возможностями, что миссиз Рэндалл могла знать наверняка, что аборт сделал Питер или же она просто догадывалась, что это дело его рук.

Попутно у меня возникал и еще один вопрос. В том случае, если миссиз Рэндалл все-таки знала о том, что неудачный аборт был сделан Питером и она хотела выгородить его, отвести от него подозрения, то почему она обвинила во всем именно Арта? Что ей было известно об Арте?

Арт Ли был человеком осмотрительным и крайне осторожным. Никак нельзя сказать, что его имя было широко известно среди беременных женщин Бостона. Он был известен лишь немногим врачам и относительно узкому кругу пациентов. У него была своя, тщательная подобранная клиентура.

Так откуда же миссиз Рэндалл могла знать, что он занимается абортами? Ответ на этот вопрос мне мог дать только один человек, и этим человеком был Фритц Вернер.

* * *

Фритц Вернер жил в одном из домов на Бикон-Стрит. Первый этаж этого дома был полностью отдан под его кабинет — приемная и большая, уютная комната, в которой стояли письменный стол, стул и кушетка — и библиотеку. Два верхних этажа были жилыми. Он там жил. Я сразу поднялся на третий этаж и прошел в гостиную. Все здесь было по-прежнему: большой письменный стол у окна, заваленный ручками, кистями, альбомами для эскизов и пастелью; на стенах картины Пикасо и Миро; фотография, с которой блистательно улыбался Т. С. Элиот; снятое в неформальной обстановке фото с автографом, где Марианна Мур беседует со своим другом Флойдом Паттерсоном.

Я застал Фритца сидящим в массивном кресле; на нем были широкие брюки и огромный мешковатый свитер. Он что-то слушал через стереофонические наушники, курил толстую сигару и плакал. Слезы катились по его бледным щекам. Увидев меня, он вытер глаза и снял наушники.

— А, это ты Джон. Ты слышал что-нибудь из сочинений Альбинони?

— Нет, — признался я.

— Так значит, и адажио его ты тоже не знаешь.

— Боюсь, что нет.

— Оно заставляет меня грустить, — сказал он, вытирая глаза носовым платком. — Трогает до глубины души. Это так прекрасно. Да ты садись.

Я сел. Он тем временем выключил свой проигрыватель и снял с него пластинку с записью. Он осторожно стер с нее пыль и убрал обратно в бумажный конверт.

— Молодец, что зашел. И как тебе сегодняшний день?

— Довольно занятно.

— Ты у Пузырика был?

— Да, был.

— И как она тебе?

— Как будто чем-то смущена.

— Почему ты так решил?

Я улыбнулся.

— Фритц, можешь меня не анализировать. Я никогда не оплачиваю счета своего врача.

— Никогда?

— Расскажи мне о Карен Рэндалл, — сказал я.

— Это очень неприятное дело, Джон.

— Ты сейчас очень напоминаешь мне Чарли Фрэнка.

— Чарли Фрэнк, между прочим, не такой уж и дурак, — сказал Фритц. — Кстати, я уже говорил, что у меня появился новый друг?

— Нет, — ответил я.

— Так вот, я говорю тебе об этом сейчас. Это изумительное создание, он очень занятный. Когда-нибудь нам с тобой обязательно надо будет о нем поговорить.

— Карен Рэндалл, — сказал я, возвращаясь к затронутой ранее теме.

— Ах, да. — Фритц тяжело вздохнул. — Ты ведь не был знаком с ней, Джон, — сказал он. — И можешь мне поверить, что она была далеко не примерной девочкой. Совсем наоборот. Это было подлое, лживое и до крайности гадкое маленькое чудовище, отягощенное сильнейшими неврозами. Состояние, граничащее с психозом, если тебя интересует мое мнение на сей счет.

Он прошел в спалью, на ходу стаскивая с себя свитер. Я пошел следом и смотрел на том, как он одевает свежую рубашку и завязывает галстук.

— Все ее проблемы, — продолжал Фритц, — развились на сексуальной почве, а причиной для этого послужили детские годы, проведенные в угнетающей строгости родительского дома. Ее отец тоже далеко не отличается душевным равновесием. И женитьба на той женщине может по праву считаться ярчайшим тому примером. Тебе приходилось встречаться с ней?

— С теперешней миссиз Рэндалл?

— Да. Неприятная, чертовски неприятная женщина.

Он даже поежился, продолжая завязывать узел на галстуке и выравнивая его перед зеркалом.

— Ты знал Карен? — спросил я.

— К несчастью, да. С ее родителями я тоже был знаком. Впервые судьба свела нас на замечательной, славной вечеринке, устроенной баронессой де…

— Просто расскажи мне о ней, — сказал я.

Фритц вздохнул.

— Эта девочка, эта самая Карен Рэндалл, — заговорил он, — была живым воплощением тех скрытых нервозов, которым страдали ее родители. Можно сказать, что она претворяла в жизнь их собственные тайные, но не сбывшиеся мечты.

— Что ты имеешь в виду?

— Поступать наперекор всему, вопреки всем правилам и приличиям — быть сексуально раскрепощенной, не обращать внимания на то, что могут подумать по этому поводу окружающие, выбирать себе знакомых среди определенной категории людей, и все это опять же с сексуальной подоплекой. Спортсмены. Негры. И тому подобное.

— Она когда-нибудь была твоей пациенткой?

Он снова испустил протяжный вздох.

— Слава богу, нет. Одно время мне предлагали заняться ею, но я отказался. В тот момент мне приходилось заниматься тремя другими девочками-подростками, и их с меня было вполне достаточно. И даже больше чем достаточно.

— И кто порекомендовал тебе ее?

— Питер, разумеется. Он единственный более или менее разумный человек в их семье.

— А аборты Карен?

— Аборты?

— Перестань, Фритц. Выкладывай.

Он подошел к шкафу, снял с вешалки пиджак, надел его на себя и поправил лацканы.

— Людям не дано этого понять, — сказал он. — В мире существует некий цикл, набор легко узнаваемых признаков, так, как например симптомы инфаркта миокарда. Надо просто выучить эти признаки, запомнить симптомы и суть проблемы. И тогда, когда у тебя на глазах будет вновь и вновь повторяться это действо, ты будешь знать, что происходит. Итак, непослушный ребенок останавливает свой выбор на каком-нибудь из родительских недостатков — и смею заметить, что делает он это безошибочно, с ошеломляющей, поистине сверхъестественной точностью — и сам вступает на эту стезю, начиная развивать данный порок на собственном примере. И заметь, что по правилам игры, неотвратимо надвигающееся наказание за содеянное тоже должно быть выдержано в духе избранного для подражания недостатка. Во всем должно быть соответствие: если тебя спрашивают о чем-то по-французски, то и отвечать ты должен тоже по-французски.

— Я не понимаю.

— Для такой девочки, как Карен, был важен вопрос возмездия. Ей хотелось быть наказанной, но только наказание это, подобно ее ослушанию, должно было бы по сути иметь сексуальную природу. Ей хотелось испытать родовые муки, чтобы таким образом наказать саму себя за разрыв с собственной семьей, со своим обществом, с нравственностью, наконец… Дилан очень хорошо сказал об этом; у меня где-то был сборник его стихов. — Он принялся перебирать расставленные на полке книги.

— Не надо, не беспокойся, — возразил я.

— Нет-нет, это замечательная цитата. Она тебе понравится. — Он поискал еще немного, а затем наконец выпрямился. — Никак не могу найти. Ну ладно, бог с ней. Дело в том, что ей хотелось страдать, и этого как-то не получалось. Вот почему она продолжала упорно беременеть.

— Ты говоришь совсем как психиатр.

— Все мы так говорим. Время сейчас такое.

— И сколько раз ей удавалось забеременеть?

— Насколько я знаю, это уже было дважды. Но это исключительно те сведения, что мне удалось узнать от своих других пациентов. Очень многие женщины испытывали на себе постоянный психологический террор со стороны Карен. Она посягала на их сложившуюся систему моральных ценностей, на устоявшееся представление о жизни, о том, что такое хорошо и что такое плохо. Она бросала им вызов, давая понять, что все они старые, фригидные, застенчивые дуры. Женщине средних лет не дано выдержать такое испытание; и это ужасно. У нее возникает потребность ответить, как-то среагировать, сформировать мнение, которое поддерживало бы, защищало ее позицию — и осуждало бы Карен.

— Значит, тебе приходилось выслушивать множество сплетен.

— Я слышал только одно — страх.

Он курил сигару. Комната была залита солнцем, в лучах которого клубилось облако сизого табачного дыма. Сев на кровать, он принялся надевать ботинки.

— Честно говоря, — продолжал Фритц свой рассказ, — некоторое время спустя я и сам уже начал ненавидеть Карен. С ее стороны это был уже перебор, слишком уж далеко зашла она в своих выходках.

— Возможно, она не могла совладать с собой.

— Возможно, — сказал Фритц, — в свое время им нужно было просто спустить с нее штаны, да выпороть хорошенько.

— Таково мнение профессионала?

Он улыбнулся.

— Обыкновенное проявление человеческого недовольства. Если бы я только мог подсчитать количество тех женщин, кто, преодолев стыдливость, завели романы на стороне — с жутчайшими, между прочим, последствиями для себя — только из-за того, что Карен…

— Мне нет дела до других женщин, — сказал я, — меня интересует Карен.

— Она умерла, — сказал Фритц.

— Тебя это радует?

— Не говори ерунды. Что заставляет тебя так думать?

— Фритц…

— Нет, просто интересно, с чего ты это взял.

— Фритц, — сказал я, — так сколько все-таки абортов было у Карен до прошлых выходных?

— Два.

— Один летом, — уточнил я, — в июне. И еще один раньше?

— Да.

— А кто ей их делал?

— Понятия не имею, — сказал он, попыхивая сигарой.

— Видимо, кто-то опытный, — предположил я, — потому что Пузырик сказала, что Карен ушла только на день. Очевидно все было сделано очень аккуратно и без осложнений.

— Вполне возможно. В конце концов она была девочкой при деньгах.

Я смотрел, как Фритц, сидя на кровати, и зажав в зубах сигару, завязывает шнурки на ботинках. Но только я был отчего-то уверен, что он все знает.

— Фритц, это был Питер Рэндалл?

Фритц хмыкнул.

— Если знаешь, то зачем спрашиваешь?

— Мне нужно подтверждение.

— Если тебя так интересует мое мнение, то я считаю, что удавить тебя за это мало. Но все же, да: это был Питер.

— А Дж. Д. об этом знал?

— Боже упаси! Никогда!

— А миссиз Рэндалл?

— Гм. В этом я не уверен. Возможно, она и знала, в чем я, лично, сомневаюсь.

— А Дж. Д. вообще знал о том, что Питер делает аборты?

— Да. Об этом знают все. И поверь мне, этот аборт тоже его рук дело.

— Но тем не менее Дж. Д. так никогда и не узнал о том, что у Карен были аборты.

— Точно.

— Тогда что общего может быть у миссиз Рэндалл и Арта Ли?

— Восхищаюсь твоей проницательностью, — сказал Фритц.

Я ждал ответа. Фритц еще пару раз затянулся сигарой, выпустив густое облако табачного дыма и отвел взгляд.

— Вот оно что, — мне стало все ясно. — Когда?

— В прошлом году. Перед Рождеством, если мне не изменяет память.

— А Дж. Д. так ничего и не узнал?

— Я уверен, что ты не забыл о том, — назидательно заметил мне Фритц — что Дж. Д. провел ноябрь и декабрь прошлого года в Индии, работая по линии госдепартамента. Там было что-то вроде тура доброй воли или акции из области общественного здравоохранения.

— Но тогда чей это был ребенок?

— Ну, на сей счет существует несколько разных версий. Но точно никому ничего не известно — возможно этого не знала даже сама миссиз Рэндалл.

И снова у меня возникло ощущение, что чего-то не договаривает.

— Ладно, Фритц, скажи. Так ты мне поможешь или нет?

— Мальчик мой, ты же и сам умен не по годам.

Он встал, подошел к зеркалу и одернул на себе пиджак. Он также провел руками по рубашке. Это очень характерно для Фритца: он имеет привычку постоянно дотрагиваться до своего тела, как будто желая лишний раз убедиться, что он не исчез.

— Мне неоднократно приходила в голову мысль, — снова заговорил Фритц, — что нынешняя миссиз Рэндалл могла бы запросто быть матерью Карен, потому что обе эти сучки друг друга стоили.

Я закурил.

— А почему Дж. Д. женился на ней?

Фритц беспомощно развел руками и поправил уголок платка, в верхнем кармане пиджака. Потом он выпустил край манжетов рубашки из рукавов своего пиджака.

— А бог его знает. Одно время на этот счет ходили самые невероятные слухи. Сама она из очень хорошей семьи — откуда-то с Род-Айленда — но в свое время ее родители сочли, что она должна воспитываться в пансионе. А жизнь в пансионе крайне губительно сказывается на девочке. Но в любом случае, она вряд ли была подходящей партией для, считай, шестидесятилетнего мужика, да еще к тому же хирурга, постоянно занятого на работе. Ей очень быстро надоело сидеть в четырех стенах своего огромного дома. А как ты понимаешь, скука это основное занятие для девицы из пансиона.

Фритц застегнул пиджак и отвернулся от зеркала, взглянув напоследок через плечо на свое отражение в нем.

— И тогда, — продолжал он, — она начала развлекаться, как могла.

— И как долго это продолжалось?

— Больше года.

— Это она договаривалась об абортах для Карен?

— Вряд ли. Конечно, нельзя ничего утверждать с полной уверенностью, но лично я в этом сомневаюсь. Скорее всего организационную часть брала на себя Сигне.

— Сигне?

— Да. Любовница Дж. Д.

Я глубоко вздохнул, раздумывая над тем, не издевается ли Фритц надо мной. Подумав, я решил все-таки, что он говорит серьезно.

— У Дж. Д. была любовница?

— Ну да. Финнка. Она работала в кардиологической лаборатории «Мем». Говорили, что обалденная девица.

— Ты сам ее когда-нибудь видел?

— Увы.

— Тогда откуда же ты знаешь?

Он загадочно улыбнулся в ответ.

— И Карен нравилась эта Сигне?

— Да. Они были подружками. Вообще-то, они вполне подходили друг другу по возрасту.

Я оставил явный намек без комментариев.

— Видишь ли, — продолжал Фритц, — Карен была очень близка со своей матерью, прежней миссиз Рэндалл. Она умерла два года назад от рака — кажется, прямой кишки, — и для Карен это было огромным потрясением. Она никогда не любила отца, но вот с матерью у нее были доверительные отношения. Ее последующая… скажем так, деятельность по большей части может быть списана на дурное влияние извне.

— Влияние Сигне?

— Нет. Судя по тому, что мне говорили, Сигне была довольно порядочной девушкой.

— Тогда я тебя не понимаю.

— Одной из причин, по которой Карен недолюбливала своего отца была ее осведомленность о некоторых его пристрастиях. Понимаешь, у него всегда были знакомые женщины. Молоденькие. Сначала миссиз Джуэтт, а потом у него была…

— Да ладно, не вспоминай, — сказал я. Я уже успел вполне уяснить себе картину происходящего. — А что, когда его первая жена была еще жива, он тоже таскался по бабам?

— Похаживал на сторону, — ответил Фритц, — скажем так.

— И Карен знала?

— Она всегда была очень сообразительным ребенком.

— Я только одного не могу взять в толк, — сказал я. — Если уж Рэндалл так любит разнообразие, то зачем ему было снова жениться?

— Проще простого. Достаточно лишь однажды взглянуть на теперешнюю миссиз Рэндалл, и все станет ясно. Она разнообразит и украшает его жизнь. Как экзотическое растение в кадке — что, впрочем, не так уж далеко от истины, если принимать во внимание то, сколько она пьет…

— Все равно неубедительно, — сказал я.

Тогда он с интересом, вопрошающе взглянул на меня.

— А как дела у той медсестры, с которой ты обедаешь дважды в неделю?

— Сандра просто моя знакомая. Она очень милая девушка, — и только сказав это, я подумал о том, что он на редкость хорошо осведомлен.

— И больше ничего?

— Разумеется, ничего, — довольно натянуто подтвердил я.

— Ты просто по чистой случайности встречаешься с ней в кафетерии по четвергам и пятницам?

— Конечно. Наш распорядок дня…

— И как ты считаешь эта девушка к тебе относится?

— Она еще совсем девочка. На целых десять лет младше меня.

— А разве тебе это не льстит?

— Что ты хочешь этим сказать? — сказал я, прекрасно зная, что он имеет в виду.

— Разве тебе не доставляет удовольствия разговаривать с ней?

Сандра была медсестрой из процедурного кабинета восьмого этажа. Она была очень хорошенькой. У нее были большие темные глаза, очень узкая талия, а походка…

— Между нами ничего не было, — сказал я.

— И ничего не будет. И тем не менее ты встречаешься с ней дважды в неделю.

— Потому что она вносит в мою унылую жизнь приятное разнообразие, — начал злиться я. — Дважды в неделю. Рандеву в уединенной и располагающей к интиму атмосфере больничного кафетерия при «Линкольне».

— А вот повышать голос не стоит, я не глухой.

— А я и не повышаю его, — сказал я, и в самом деле сбавляя тон.

— Вот видишь, — как не в чем ни бывало продолжал Фритц, — мужчины по-разному относятся к одной и той же проблеме. Вот у тебя, например, не возникает потребности в ином общении с этой девушкой, помимо просто разговоров. Тебе достаточно и того, что она сидит рядом с тобой, ловит каждое твое слово, а возможно испытывает легкую влюбленность…

— Фритц…

— Смотри, — говорил Фритц. — Возьмем хотя бы случай из моей практики. У меня был пациент, у которого было навязчивое желание убивать людей. Это было сильное желание, подавлять его было очень трудно. И это весьма беспокоило больного; он жил в постоянном страхе, боясь и в самом деле кого-нибудь убить. Но в конце концов этот человек сумел-таки устроится на работу в тюрьму. Он приводил в исполнение смертельные приговоры. Он казнил людей на электрическом стуле и справлялся с работой очень хорошо; он оказался лучшим исполнителем приговоров за всю историю штата. У него было даже несколько патентов и свои маленькие профессиональные хитрости, при помощи которых он мог делать свое дело быстрее и менее болезненно для приговоренного к смерти. Он учится постигать смерть. Он любит свою работу. Он отдается ей всей душой. Его методы и подходы во многом схожи с задачами, которые ставит перед собой врач: избавлять от страданий, улучшать, совершенствовать.

— И что из того?

— А то, что я убежден, что нормальные желания могут проявляться в самых разнообразных формах, одни из которых более приемлемы, а другие не приемлемы вовсе. И каждый должен найти свой собственный путь, чтобы приспособиться к этому.

— Мы слишком отклонились от исходной темы нашего разговора, от Карен, — напомнил я.

— Не совсем так. Ты никогда не задавался вопросом, почему она была так близка с матерью, в то время как с отцом у нее были прохладные отношения? Или почему после смерти матери она выбрала себе столь шокирующий стиль поведения? Секс, наркотики, самоуничижение? Дошла даже до того, что набилась в подружки любовнице собственного отца?

Я поудобнее устроился в кресле. Фритца снова потянуло на риторику.

— Девочка, — сказал он, — жила в постоянном стрессе. В связи с этим, так как она все-таки знала об отношениях между родителями, у нее выработались вполне определенные реакции, некоторые из которых были защитными, а другие агрессивными. Она по-своему реагировала на все происходящее в семье. Иначе было нельзя. В каком-то смысле это вносило стабильность в ее внутренний мир.

— Относительную стабильность.

— Да, — согласился Фритц. — Неприятную, гадкую и извращенную. Но, возможно, это все, на что она была способна.

Тогда я сказал:

— Мне бы хотелось поговорить с этой Сигне.

— Невозможно. Полгода тому назад Сигне вернулась в Хельсинки.

— А как же Карен?

— А Карен, — сказал Фритц, — стала заблудшей душой. Она осталась совсем одна, ни друзей, ни поддержки. Или так ей казалось.

— Ну а как же Пузырик и Анжела Хардинг?

Фритц спокойно глядел на меня.

— А что они?

— Ведь они могли бы ей помочь.

— Разве могут идущие ко дну утопленники спасти друг друга?

Спустившись вниз по лестнице, мы вышли на улицу.

Глава шестая

В прошлом Громила Томпсон был борцом, выступавшем на ринге в пятидесятые годы. От прочих смертных его отличала плоская, походившая с виду на шпатель голова, которой он когда-то упирался в грудь своему сопернику, повергнув того на пол и ломая кости. За несколько лет ему удалось приобрести некоторую популярность — а заодно и скопить достаточно денег, чтобы купить бар, который стал излюбленным местом для многих молодых людей, уже определивших свое профессиональное призвание. Это был хороший бар; несмотря на форму головы, Томпсон был далеко не дурак. Конечно он был не без странностей — так, при входе в его заведение, все стены которого были увешаны его собственными портретами, вам приходилось вытирать ноги о борцовский мат — но производимое общее впечатление было вполне благоприятным.

Когда я вошел в бар, то в баре был всего один-единственный посетитель — им оказался плотного телосложения, хорошо одетый негр, сидевший у дальнего конца стойки, на которой перед ним стоял бокал с мартини. Я тоже присел к стойке и заказал себе скотч. В баре управлялся сам Томпсон, рукава его рубашки были закатаны, обнажая крепкие, волосатые руки.

Я спросил у него:

— Вы знаете человека по имени Джордж Вильсон?

— А то как же, — ответил Томпсон, криво усмехаясь.

— Тогда, будьте любезны, когда он войдет, скажите мне об этом.

Томпсон кивнул в сторону посетителя у дальнего конца стойки.

— Уже вошел. Вон он сидит.

Негр посмотрел на меня и улыбнулся. Видимо подобная ситуация представлялась ему забавной, но все же у него был взгляд человека, попавшего в затруднительное положение. Я подошел и пожал ему руку.

— Извините, что так получилось, — сказал я. — Я Джон Берри.

— Все в порядке, — ответил он, — я тоже не знал, что так выйдет.

Он был довольно молод — на вид около тридцати лет. Его шею пересекал бледный шрам: он начинался у правого уха, спускался вниз и исчезал под воротничком рубашки. Взгляд его был спокойным и уверенным. Поправив узел галстука, он наконец предложил:

— Может быть пересядем за столик?

— Давайте.

По пути к одному из расставленных в помещении бара столов, Вильсон оглянулся через плечо и сказал:

— Громила, организуй еще два того же.

Бармен с готовностью подмигнул.

Я сказал:

— Вы работаете с фирмой Брэдфорда, так?

— Да. Меня приняли на работу немногим больше года назад.

Я кивнул.

— Это обычное дело, — говорил Вильсон. — Мне дали хороший кабинет с видом на приемную, так, чтобы все, кто приходит и уходит видели бы меня. Вот так.

Я знал, что он хочет этим сказать, и все же я чувствовал некоторое раздражение. Среди моих знакомых было несколько молодых юристов, никому из которых не удалось обзавестись собственным кабинетом даже проработав годы в адвокатской конторе. По всем объективным показателям, этому парню крупно повезло, но мне все же не стоило говорить ему об этом, потому что обоим нам были хорошо ясны причины такого везения — ему отводилась роль своего рода диковинки, чуда, которое общество сочло ценным для себя. Еще бы, образованный негр. Перед ним открывались необозримые горизонты и все возможности для хорошего будущего. Но это вовсе не освобождало его от статуса неординарного существа.

— А какими делами вы занимались прежде?

— В основном дела о налогах. Несколько дел, связанных с недвижимостью. Один или два гражданских процесса. Как вы понимаете, уголовные дела у фирмы бывают не каждый день. Но, в свое время поступая к ним на работу, я выразил заинтересованность к работе в суде. Я никак не думал, что они поручат это дело мне.

— Ясно.

— Я просто хотел, чтобы вы поняли.

— Я думаю, что мне все ясно. Они подложили вам свинью, так?

— Возможно. — Он улыбнулся. — По крайней мере они сами так считают.

— А вы как считаете?

— А я считаю, — сказал он, — что судьба дела может быть решена только в зале суда, но не раньше.

— И у вас имеется к этому собственный подход?

— Как раз сейчас я работаю над ним, — сказал Вильсон. — Нужно будет успеть очень многое, потому что все должно быть безукоризненно. Когда присяжные увидят на суде, что китайца-детоубийцу защищает выскочка-негр, то они наверняка будут не в восторге.

Я отпил небольшой глоток виски. Второй заказ был принесен и оставлен с краю стола.

— А с другой стороны, — сказал Вильсон, — это может оказаться большим прорывом для меня.

— В том случае, если вы выиграете процесс.

— Что я и собираюсь сделать, — решительно заявил он.

Я неожиданно подумал о том, что Брэдфорд, вне зависимости от того, какими соображениями он руководствовался, поручая это дело Вильсону, принял очень мудрое решение. Потому что этот парень попытается выиграть процесс любой ценой. Во что бы то ни стало.

— Вы уже говорили с Артом?

— Сегодня утром.

— И каково ваше впечатление?

— Невиновен. Я в этом уверен.

— Почему?

— Я его понимаю, — сказал Вильсон.

* * *

Принявшись за второй бокал виски, я пересказал ему, что мне удалось сделать и узнать за последние несколько дней. Вильсон слушал молча, не перебивая, и лишь время от времени делая пометки в блокноте. Когда я закончил, он сказал:

— Вы во многом облегчили мою задачу.

— В каком смысле?

— Основываясь на том, что вы только что рассказали мне, мы можем закрыть это дело. Мы сможем запросто вытащить доктора Ли оттуда.

— Вы имеете в виду, что никакой беременности не было?

Он отрицательно покачал головой.

— В нескольких случаях, и среди них Содружество против Тейлора, судом было принято решение не рассматривать беременность в качестве решающего элемента. Равно как не имеет значения, тот факт, что зародыш мог погибнуть еще раньше, чем был сделан аборт.

— Другими словами, то что Карен Рэндалл не была беременна, не имеет никакого значения?

— Абсолютно.

— Но разве это не служит доказательством того, что операция выполнялась дилетантом, человеком, который даже не удосужился сделать тест на беременность? Арт никогда не взялся бы за аборт, не определив прежде беременность.

— И вы рассчитываете построить на этом защиту? Доказывая, что доктор Ли был слишком опытен и искусен по части абортов, и поэтому он не мог сделать такой глупой ошибки?

Я был раздосадован.

— Нет, наверное нет.

— Поверьте мне, — продолжал Вильсон, — невозможно построить защиту, взяв за основу какие-то качества характера обвиняемого. Это не будет работать, как бы вы ни старались. — Он зашуршал страничками своего блокнота. — Если вы не возражаете, я вкратце опишу вам ситуацию. Итак, в 1842 году Общее Право штата Массачусетс объявляло аборт, произведенный любыми средствами, преступным деянием. В том случае, если пациент оставался жив, срок тюремного заключения не мог превышать семь лет; если же пациент в результате аборта умирал, то срок уже мог варьировать от пяти до двадцати лет. С тех пор к закону были приняты некоторые дополнения. Так, несколько лет спустя было решено, что в том случае, если аборт необходим для спасения жизни матери, то подобное вмешательство не может быть сочтено противозаконным абортом. Но к нашему случаю это никакого отношения не имеет.

— Не имеет.

— Более поздние поправки включили в себя и решение, вынесенное по делу Содружество против Виера, когда было принято постановление, что преднамеренное использование инструмента считается составом преступления, даже без доказательства причины выкидыша или смерти. Если обвинение попытается доказать — а я нисколько не сомневаюсь, что именно так оно и будет — что доктор Ли вот уже на протяжении многих лет занимается абортами, они постараются подвести суд к тому, что отсутствие прямых улик еще не может служить достаточным основанием для оправдания Ли.

— И что, у них это может получится?

— Нет. Но они могут предпринять такую попытку, и она может крайне губительно сказаться на всем ходе дела.

— Продолжайте.

— Существует еще два судебных постановления, и упомянуто о них важно хотя бы потому, что они дают наглядное представление о том, что законодательство обращено против врачей, производящих аборты, а до вовлеченных сюда женщин ему нет ровным счетом никакого дела. Процесс Содружество против Вуда вынес решение, что согласие пациента невещественно и поэтому оно не может служить оправданием для аборта. Тогда же было вынесено заключение, что смерть женщины, наступившая в результате аборта является отягчающим вину преступлением. В какой-то степени это означает, что ваши изыскания по делу Карен Рэндалл, с правовой точки зрения, можно считать просто пустой тратой времени.

— А я думал…

— Все правильно, — кивнул он. — Я сказал, что дело закрыто. И так оно и есть.

— Но как?

— Существует две альтернативы. Первая заключается в том, чтобы незадолго до суда вручить непосредственно семейству Рэндаллов все материалы. Особо выделив тот факт, что Питер Рэндалл, личный врач покойной, сам занимается абортами, равно как и то, что он прежде неоднократно делал ей аборт. Не преминув осветить также, что сама миссиз Рэндалл, жена Дж. Д., обращалась к услугам доктора Ли, сделавшего ей аборт, и что возможно она испытывает к нему некую личную неприязнь, на почве которой и делает ложное заявление о том, что якобы сказала ей Карен. Потом еще неоспоримый факт, что Карен была психически неуравновешенной и не вызывающей симпатий молодой леди, чьи предсмертные слова, никак не могут быть сочтены убедительным доказательством. Мы можем представить все это семейству, в надежде убедить их отказаться от обвинений до суда.

Я глубоко вздохнул. Этот парень был готов шагать по трупам. Это была грубая игра.

— А вторая альтернатива?

— Вторая альтернатива — это продолжение первой. Место действия — зал суда. Если кратко, то основные вопросы затрагивают отношения Карен, миссиз Рэндалл и доктора Ли. Обвинение возьмет за основу свидетельские показания миссиз Рэндалл. Мы должны суметь дискредитировать и ее показания, и ее саму, чтобы уже никто из присяжных не поверил ни единому ее слову. Затем нам следует поподробнее остановиться на личности Карен. Мы должны показать, что она в течение продолжительного времени употребляла наркотики, была неразборчива в знакомствах и связях, а также что она была патологической лгуньей. Мы должны суметь убедить присяжных, что правдоподобность всего сказанного Карен, мачехе или еще кому бы то ни было, вызывает серьезные сомнения. Мы также можем доказать, что Питер Рэндалл прежде уже дважды делал ей аборт, и что скорее всего, и третий аборт тоже сделал он.

— Я уверен, что Питер Рэндалл этого не делал, — сказал я.

— Возможно, — согласился Вильсон, — но это несущественно.

— Почему?

— Потому что судят не Питера Рэндалла. Судят доктора Ли, и мы должны сделать все возможное, чтобы вызволить его оттуда.

Я взглянул на него.

— Да уж… Не хотелось бы мне встретиться с вами в темном переулке.

— Вам не нравятся мои методы? — он еле заметно улыбнулся.

— Откровенно говоря, нет.

— Мне самому они тоже не по душе, — сказал Вильсон. — Но сама природа законов вынуждает нас прибегать к подобным мерам. Во многих случаях при возникновении отношений пациент-врач, законы оборачиваются против него. В прошлом году через нашу контору проходило дело одного врача-практиканта «Клиники Горли», который пошел под суд за один только гинекологический осмотр женщины. По крайней мере, такова была его версия случившегося. Женщина же заявила, что он изнасиловал ее. Медсестра при проведении осмотра не присутствовала, так что свидетелей нет. А женщина трижды проходила лечение в заведениях для людей с нарушениями психики по поводу паранойи и шизофрении. Но она тем не менее выиграла дело, а практикант теперь уже никогда не станет врачом.

— И все же мне все это не нравится.

— Постарайтесь рационально взглянуть на вещи, — сказал Вильсон. — С законом все ясно. Прав или виноват, с этим все ясно. Закон предлагает и обвинению, и защите определенные возможности для ведения дела, определенную тактику и подходы, диктуемые существующими статутами. Но к несчастью и для обвинения, и для защиты, все эти подходы в конце концов сведутся к взаимным обвинениям и попытке морального разгрома противоположной стороны. Обвинение, вне всякого сомнения, приложит все силы к тому, чтобы дискредитировать доктора Ли. Мы же, защита, тоже будем упорно стараться дискредитировать покойную, миссиз Рэндалл и Питера Рэндалла. У обвинения будет преимущество в том, что суд присяжных в Бостоне заведомо неприязненно настроен к тому, кому в вину вменяется аборт. Нашим же преимуществом станет то, что каким бы ни оказался состав суда присяжных, но только все они просто-таки жаждут стать свидетелями подобного скандала, когда имя древней династии начнут втаптывать в грязь и мешать с дерьмом.

— Это подло.

Он кивнул.

— Очень подло и низко.

— А что, никакого другого подхода нет?

— Есть, конечно, — сказал он. — Например, найти того, кто в на деле сделал аборт.

— Когда будет суд?

— Предварительные слушания на следующей неделе.

— А сам суд?

— Наверное недели две спустя. Кажется он попал в число приоритетов. Я не знаю отчего, но могу догадаться.

— Рэндалл принялся за свои связи.

Вильсон кивнул.

— А если того, кто сделал аборт не будет найден до начала суда? — спросил я.

Вильсон грустно улыбнулся.

— Мой отец, — сказал он, — был проповедником. В Ралее, Северная Каролина. Он был единственным образованным человеком изо всей общины. Он любил читать. Я помню, как однажды спросил у него, правда ли, что все те люди, книги, которых он читал, такие как Китс и Шелли, были белыми. И он сказал, что да. Тогда я спросил, читает ли он книги, написанные кем-нибудь из цветных. И он ответил, что нет. — Вильсон провел рукой по лбу, прикрывая ладонью глаза. — Но в любом случае, он оставался проповедником, он был баптистом и придерживался очень строгих правил. Он верил в божье возмездие. Он был уверен, что небеса посылают молнии, чтобы пронзить грешника. Он верил в существование пламени ада и вечного проклятья. А так же в то, что поступки могут быть или праведными, или же неправедными.

— А вы?

— А я верю в то, — сказал Вильсон, — что одно пламя можно потушить другим.

— Разве правда всегда на стороне огня?

— Нет, — ответил он. — Но зато огонь всегда жарок и неотразим.

— И вы уверены в победе.

Он дотронулся до шрама на шее.

— Да.

— Даже вот так бесчестно?

— Честь, — сказал он, — в том, чтобы победить.

— Вы считаете?

Он какое-то мгновение задумчиво разглядывал меня, а затем задал встречный вопрос:

— Почему вы с таким рвением защищаете Рэндаллов?

— Вовсе нет.

— А по вашим словам именно так и выходит.

— Я поступаю так, как того хотелось бы Арту.

— Арту, — сказал Вильсон, — хочется выйти из тюрьмы. Кроме меня никто в Бостоне не станет с ним связываться; он для них хуже прокаженного. А я говорю вам, что мне по силам вытащить его оттуда.

— Все равно это подло.

— Да, боженька ты мой, да, это подло. А вы чего хотели — думали, это все понарошку, типа как катать шарики в крокет? — Он залпом допил свой мартини. — Послушайте, Берри. Вот вы, если бы вы были на моем месте, то как бы вы поступили?

— Стал бы ждать, — ответил я.

— Чего?

— Чтобы найти того, кто сделал аборт.

— А если бы он не объявился?

Я покачал головой.

— Не знаю? — признался я.

— Тогда настоятельно рекомендую вам подумать об этом, — сказал он и вышел из бара.

Глава седьмая

Вильсон вызвал во мне раздражение, но в то же время разговор с ним навел меня на некоторые размышления. Приехав домой, я бросил в бокал лед, залил его водкой и расположился в кресле, собираясь все тщательно обдумать. Я перебрал в памяти всех тех, с кем мне удалось встретиться и поговорить и понял, что многие важные вопросы так и остались до сих пор невыясненными, потому что мне с самого начала не пришло в голову задать их. В моем расследовании было много слабых мест и пробелов. Например, я не знал того, чем занималась Карен в воскресенье вечером, когда она уезжала куда-то на машине Питера. Что она сказала об этом миссиз Рэндалл на следующий день. И возвращала ли она Питеру его машину — которая теперь была угнана; и если да, то когда Питер заполучил ее обратно?

Я пил водку и чувствовал, как ко мне начинает возвращаться прежнее спокойствие. Все-таки мне следовало бы быть посдержаннее; я был чересчур вспыльчив и слишком часто выходил из себя; я придавал больше значения личностной оценке, чем объективной информации и фактам.

Впредь мне следует действовать с большей осторожностью.

Зазвонил телефон. Звонила Джудит. Она все еще была в доме у Ли.

— Как вы там?

Очень спокойно и хорошо поставленным голосом она сказала:

— Тебе лучше приехать. Тут на улице что-то типа демонстрации.

— Как?

— Они устроили сборище, — сказала Джудит, — на лужайке.

— Сейчас буду, — ответил я и положил трубку. Схватив пиджак, я бросился к машине, но затем остановился.

Пора бы стать поосторожнее.

Я возвратился обратно в дом и быстро набрал номер городской редакции «Глоб». Я сообщил о демонстрации у дома Ли. Звонок получился поспешным и эмоциональным; я был уверен, что они отреагируют на него.

Затем я сел в машину и выехал на дорогу.

Когда я остановился перед домом Ли, на лужайке со стороны улицы все еще тлел воздвигнутый там деревянный крест. На подъезде к дому стояла полицейская машина, а вокруг уже успела собраться большая толпа, состоявшая по большей части из соседских ребятишек и их ошеломленных родителей. Дело было ранним вечером, над землей постепенно сгущались сумерки, и черный дым от креста, клубясь, поднимался к небу.

Я начал протискиваться сквозь толпу, направляясь к дому. Все стекла в окнах, выходящих на улицу, были перебиты. Из дома доносился плач. Полицейский у двери остановил меня.

— Кто вы?

— Доктор Берри. В доме находятся мои жена и дети.

Он отступил от двери, и я вошел.

Они все были в гостинной. Бетти Ли плакала; Джудит присматривала за детьми. Все вокруг было усеяно битым стеклом. Двое из детей порезались об острые осколки. Порезы оказались довольно глубокими, но не опасными. Полицейский пытался задавать вопросы миссиз Ли. Но никакого разговора у них не получалось.

— Мы просили вас о защите, — повторяла Бетти. — Мы просили, мы умоляли вас, но вы так и не приехали…

— Ну что вы, леди, — сказал полицейский.

— Мы же просили. У нас что, и прав никаких нет?

— Ну что вы, леди, — повторил он.

Я помогал Джудит перевязать детей.

— Что здесь произошло?

Неожиданно полицейский обернулся в мою сторону.

— А вы кто такой?

— Я врач.

— А, давно пора, — сказал он и снова принялся расспрашивать миссиз Ли.

Джудит была бледна и подавлена.

— Это началось минут двадцать назад, — говорила он. — Мы целый день выслушивали угрозы по телефону. И еще были письма. И тут вдруг эти… Они приехали на четырех машинах. Воткнули в землю крест, облили его бензином и подожгли. Их там было наверное человек двадцать. Они стояли на лужайке и пели «Вперед, солдаты Христа». А потом, увидев, что мы смотрим на них из окна, они стали кидать камни. Это было похоже на кошмарный сон.

— А что это были за ухари? Как они были одеты? Что у них были за машины?

Она сокрушенно покачала головой.

— В этом-то все и дело. Это были молодые, с виду приличные молодые люди. Если бы сюда приперлись фанатики-старперы, я бы еще как-то могла это понять, но ведь это были подростки. Тебе трудно представить, ты не видел, какие у них были лица.

Закончив перевязку, мы увели детей из комнаты.

— Я хочу, взглянуть на письма, которые вы получили, — сказал я.

И тут в гостиную вполз годовалый малыш Ли. Он счастливо улыбался и что-то лепетал, пуская слюни и хлюпая. Он был явно заинтригован видом поблескивающих на ковре осколков.

— Эй, — окликнул я полицейского у двери. — Остановите его.

Полицейский взглянул вниз. Все время до этого он наблюдал за тем, как ползет малыш.

Теперь он наклонился и остановил ребенка, удерживая его за пухлую ножку.

— Да возьмите же вы его на руки, — сказал я полицейскому. — Он вас не укусит.

Полицейской с явной неохотой поднял ребенка с пола и держа его так, как будто малыш был заразным. На его лице при этом появилось брезгливое выражение: еще бы, ребенок врача-детоубийцы.

Пройдя через просторную гостиную, Джудит подошла к двери. Под ногами у нее хрустело битое стекло. Она взяла ребенка из рук полицейского. Малыш же не знал ничего о чувствах полицейского. Он безмятежно играл с блестящими пуговками на его мундире, радостно пуская слюни на синюю униформу. И ему очень не понравилось, что Джудит уносит его от тех пуговок.

Я слышал, как другой полицейский говорит миссиз Ли:

— Поймите же вы, мы постоянно получаем сообщения об угрозах. У нас просто нет физической возможности отреагировать на каждое из них.

— Но ведь мы позвонили вам, когда они подожгли вон… вон ту штуку на лужайке перед домом.

— Это крест.

— Я знаю, как это называется, — сказала Бетти. Она уже больше не плакала. Она была вне себя от негодования.

— Мы приехали так быстро, как только смогли, — сказал полицейский. — Поверьте мне, леди. Так быстро, как только смогли.

Джудит обернулась ко мне.

— У них ушла на это четверть часа. К тому времени все стекла были перебиты, и эти ублюдки уехали.

Я подошел к столу и взглянул на письма. Все конверты были аккуратно вскрыты, а сами письма сложены ровной стопочкой. Большинство из них были торопливо нацарапаны от руки; кое-какие оказались отпечатаны на машинке. Все они были предельно краткими, некоторые и вовсе в одно-единственное предложение. Их авторы словно задыхались от злобного негодования и были щедры на проклятья.

Коммунист вонючий любимец жидов и черномазых чертов убийца! Ты и тебе подобные получите то, что заслуживаете, ублюдочные детоубийцы. Все вы гады и сволочи. Может быть вы думаете, что живете в Германии, но это не так.

Без подписи.

И сказано было нашим Господом и Спасителем «Пустите детей приходить ко мне и не возбраняйте им, ибо таковых есть Царствие Божие». Ты согрешил против Господа нашего Иисуса Христа и да постигнет тебя кара от Его всемогущей десницы. Славьте Бога небес, ибо вовек милость Его.

Без подписи.

Все порядочные граждане нашего Содружества не станут молчать и бездействовать. Мы доберемся до тебя, где бы ты ни был. Мы будет гнать всех вас из ваших домов, мы вышвырнем вас из нашей страны. Мы выживем отсюда всех тебе подобных, и не остановимся ни перед чем, ради того, чтобы очистить наше Содружество от скверны.

Без подписи.

Ну что, попался! Мы переловим всех твоих приятелей. Врачи считают, что им можно все: а) разъезжать на длинных «кадиллаках», б) драть с людей за лечение три шкуры, в) изводить больных ожиданием в очередях, д) Но все вы сволочи. И всех вас поставят на место.

Без подписи.

Нравится убивать детей? Посмотрим, что ты запоешь, когда твоим щенкам свернут шеи.

Без подписи.

Аборт — это грех против Бога, человека, общества и еще не рожденного младенца. Ты за все заплатишь сполна еще при этой жизни. Но Господь Бог все видит, и гореть тебе вечно в пламени ада.

Без подписи.

Аборт хуже любого убийства. Что они сделали тебе, почему ты их убиваешь? Ответь на этот вопрос и ты увидишь, что правда на моей стороне. Чтобы ты сгнил в тюрьме, а твои жена и дети сдохли.

Без подписи.

Но было и вот такое письмо, написанное аккуратным женским почерком.

Мне очень жаль, что у вас случилось такое несчастье. Я знаю, что всем вам сейчас очень тяжело. Но я только хотела сказать, что я очень благодарна вам за то, что вы сделали для меня в прошлом году, и я верю в вас и в то, что вы делаете. Вы самый лучший доктор из тех, кого я когда-либо знала и самый честный. Благодаря вам моя жизнь сложилась намного лучше, чем она была бы, если бы вы мне не помогли, и мы с мужем бесконечно вам за это признательны. Я каждый вечер буду молить Бога за вас.

Миссиз Элисон Бэнкс.

Это письмо я незаметно сунул в карман. Будет лучше, если оно не будет лежать здесь у всех на виду.

Я услышал голоса у себя за спиной.

— Так, так, так. Вы только подумайте.

Я обернулся. Это был Петерсон.

— Моя жена попросила меня приехать сюда.

— Ну надо же. — Он огляделся по сторонам. Все окна в комнате были выбиты, и с наступлением ночи оставаться здесь было зябко. — Полнейший разгром, не правда ли?

— Можно сказать.

— Да, точно. — Он прошелся по гостиной. — Разгром.

Глядя на него, я вдруг отчетливо представил себе ужасную картину — человек в униформе и тяжелых сапогах пробирается по руинам. Это был собирательный образ, не ассоциировавшийся с каким-либо конкретным местом или событием.

Тут в комнату вошел еще один человек. Он был одет в плащ, а в руке держал блокнот.

— Вы кто? — спросил у него Петерсон.

— Куртис. Редакция «Глоб», сэр.

— И кто же это вас сюда пригласил?

Петерсон обвел взглядом гостиную, и наконец его глаза остановились на мне.

— Не хорошо, — сказал Петерсон. — Ой, как не хорошо.

— Отчего же? Это очень уважаемая газета. А молодой человек точно изложит все факты. И наверняка вы не можете возражать против этого.

— Послушайте, — сказал Петерсон. — В городе проживает два с половиной миллиона человек, а в департаменте полиции не хватает людей. У нас нет возможности расследовать всякую дурацкую жалобу и сообщения об угрозах. Мы не можем заниматься всем этим, потому что помимо существуют другие, требующие постоянного внимания к себе задачи, как, например, регулировка дорожного движения.

— Семье обвиняемого, — сказал я. Я чувствовал, что репортер ловит каждое мое слово. — Семье обвиняемого угрожают физической расправой — письменно и по телефону. Жене и детям. Она испугана. А вам на нее наплевать.

— Это не так, и вы сами прекрасно знаете об этом.

— Дальше — больше. Они поджигают крест перед домом и устраивают погром. Женщина зовет на помощь. А ваши люди прибыли сюда только через четверть часа. Кстати, как далеко отсюда до ближайшего участка?

— Это не имеет значения.

Репортер старательно записывал.

— Вы будете очень плохо выглядеть на этом фоне, — сказал я. — Конечно, многие граждане настроены против абортов, но гораздо большее число горожан выступает против вандализма, и незаконного уничтожения частной собственности шайкой распоясавшегося молодого хулиганья…

— Это были не хулиганы.

Я обратился к репортеру.

— Капитан Петерсон выражает мнение, что великовозрастные детки, которые сожгли здесь крест и не оставили в доме ни одного целого окна, хулиганами не являлись.

— Я не это хотел сказать, — быстро проговорил Петерсон.

— Но сказал он именно это, — сказал я репортеру. — К тому же может быть вам будет интересно узнать, что двое из находившихся в доме детей получили серьезные порезы от разлетевшихся осколков оконного стекла. Одному ребенку три года, а другому пять лет.

— Мне передали другую информацию, — сказал Петерсон. — Порезы были только…

— Насколько я понимаю, — перебил его я, — здесь в настоящее время присутствует только один врач, это я. Или может быть полицейские, соизволив наконец откликнуться на призыв о помощи, прибыли сюда со своим врачом?

Он молчал.

— Так привезла полиция врача или нет? — подал голос репортер.

— Нет.

— А они вызывали врача?

— Нет.

Репортер быстро записывал.

— Я еще припомню вам это, Берри, — сказал Петерсон. — Я еще до вас доберусь.

— Поосторожнее. Здесь репортер.

Его глаза метали молнии. Он развернулся и направился к двери.

— Кстати, — окликнул я его, — какие шаги будут теперь предприняты полицией, чтобы впредь не допустить повторения подобного инцидента?

Петерсон остановился.

— Решение об этом еще не принято.

— Вы уж потрудитесь объяснить этому репортеру, — сказал я, — как все это не удачно, и как вы отдадите распоряжение выставить у дома круглосуточную охрану. И самое главное убедитесь, что он вас правильно понял.

Петерсон презрительно скривил губы, но я знал, что он это сделает. И это все, что мне было нужно — защита для Бетти, и небольшое давление на полицию.

Глава восьмая

Джудит вместе с детьми отправилась домой; я остался, чтобы помочь Бетти хоть как-то заделать окна. На это ушел почти час времени. Меня разбирало зло.

Сыновья Бетти были подавлены, но они все равно ни за что не желали ложиться спать. Они то и дело спускались вниз, капризничали или просили дать им попить. Маленький Генри все время жаловался, что у него болит нога, и когда я снял бинты, то действительно обнаружил в ранке крошечный стеклянный осколок.

Пока я промывал ранку, Бетти была рядом, она уговаривала малыша не плакать, а я сидел, держа в руке маленькую ножку и внезапно почувствовал себя ужасно уставшим. В доме пахло жженым деревом. Было прохладно, и из разбитых окон тянуло холодом. Кругом царил полнейший беспорядок; на то, чтобы убрать все это уйдет несколько дней.

Все так нелепо.

Затем я снова возвратился к письмам, полученным Бетти, и читая их, я почувствовал еще большую усталость. Я задавался вопросом, зачем эти люди пошли на такое и о чем они при этом думали. Вывод, к которому я пришел, был очевиден с самого начала: они не думали вообще. Они реагировали, только и всего.

И вдруг мне захотелось, чтобы всему этому поскорее пришел конец. Мне хотелось, чтобы эти письма больше не приходили, чтобы в окна были вставлены стекла, чтобы раны зажили и вокруг все вновь встало бы на свои места. Я очень этого желал.

И тогда я позвонил Джорджу Вильсону.

— Я как чувствовал, что вы мне еще позвоните, — сказал Вильсон.

— Как вы смотрите на то, чтобы съездить в одно место?

— Куда?

— В гости к Дж. Д. Рэндаллу.

— Зачем?

— Подразнить гусей.

— Встречаемся через двадцать минут, — сказал он и положил трубку.

* * *

Когда мы подъезжали к Южному Берегу, направляясь к дому Рэндалла, Вильсон спросил у меня:

— Что заставило вас передумать?

— На то было много причин.

— Из-за сегодняшнего?

— На то было много причин, — повторил я.

Еще некоторое время мы ехали в молчании, а затем он сказал:

— Вы ведь понимаете, что это означает, да? Мы постараемся взять за горло миссиз Рэндалл и Питера.

— Мне все равно.

— А я думал, что вы с ним приятели.

— Послушайте, я устал.

— А я раньше думал, что врачи никогда не устают.

— Сделайте милость, помолчите, пожалуйста.

Поздно уже, почти девять часов. Небо было черным.

— Когда мы войдем в дом, — сказал Вильсон, — то говорить буду я, понятно?

— Хорошо, — сказал я.

— Потому что говорить должен кто-то один. Если мы станем делать это на два голоса, то ничего хорошего из этого не выйдет.

— У вас будет возможность высказаться, — сказал я.

Он улыбнулся.

— Вы меня недолюбливаете, ведь так?

— В какой-то мере.

— Но я вам нужен.

— Это точно, — согласился я.

— Это значит, что мы понимает друг друга, — сказал он.

— Это значит, что вы будете делать свою работу, — ответил я.

Я точно не помнил расположение дома, и поэтому, подъезжая, я сбавил скорость. Наконец я разыскал его, и уже собирался свернуть на подъездную дорожку, как что-то заставило меня остановиться. Впереди, на небольшой засыпанной гравием площадкой перед домом, стояли две машины. Я тут же узнал серебристый «порше» Дж. Д. Рэндалла, рядом с которым был припаркован серый «мерседес».

— В чем дело?

Я быстро погасил фары и включил заднюю скорость.

— Что случилось? — спросил Вильсон.

— Сам еще не знаю, — сказал я.

— Ну так идем мы в гости или нет?

— Нет, — сказал я. Я вывел машину обратно на шоссе и остановился на противоположной его стороне рядом с кустами. Отсюда мне открывался хороший вид на подъезд к дому и были видны обе машины.

— Почему?

— Потому что, — ответил я, — вон там припаркован «мерседес».

— Ну и что?

— Питер Рэндалл тоже ездит на «мерседесе».

— Это еще лучше, — сказал Вильсон. — Тогда мы сможем устроить своего рода очную ставку.

— Нет, — возразил я. — Потому что Питер Рэндалл сказал мне, что у него угнали машину.

— Вот как?

— Он сам мне об этом сказал.

— Когда?

— Вчера.

Я напряженно думал. Меня начинало одолевать беспокойство, это было неприятное, тревожное чувство. И тут я вспомнил: эту самую машину я видел в гараже Рэндаллов, в день посещения миссиз Рэндалл.

Я открыл дверцу своего автомобиля.

— Идем.

— Куда?

— Я хочу посмотреть на ту машину, — сказал я.

Мы вышли в ночь. На улице было сыро и зябко. Проходя вдоль подъездной дорожки, я нащупал в кармане небольшую ручку с лампочкой на конце. Я всегда держал ее при себе, как память о днях своей стажировки в интернатуре. И теперь я выл как никогда рад этой своей привычке.

— Вы хоть понимаете, — прошептал Вильсон, — что мы вторгаемся в пределы чужой частной собственности.

— Понимаю.

Мы сошли с хрустевшей гравием дорожки на мягкую траву и стали подниматься по склону холма, направляясь к дому. В окнах первого этажа горел свет, но шторы были опущены, и заглянуть в дом через окно было нельзя.

Мы подошли к машинам, для чего нам снова пришлось ступить на гравий. В тишине звуки собственных шагов казались нам оглушительными. Я остановился у «мерседеса» и щелкнул выключателем на своей ручке. Машина была пуста; на заднем сидении не было оставлено ничего.

Я замер на месте.

Сидение водителя было залито кровью.

— Так-так, — сказал Вильсон.

Я хотел что-то сказать, но тут раздались голоса и было слышно, как в доме открылась дверь. Мы поспешили уйти с гравия обратно на траву и спрятались за кустами, растущими вдоль дороги.

Из дома вышел Дж. Д. Рэндалл. Питер был вместе с ним. Они спорили о чем-то, стараясь не повышать голоса; я слышал, как Питер сказал: «До смешного доходит», а Дж. Д. ответил ему: «Мера предосторожности»; но с такого расстояния больше ничего разобрать было невозможно. Они спустились по ступенькам крыльца и подошли к машинам. Питер сел за руль «мерседеса» и завел мотор. Дж. Д. сказал ему: «Поезжай за мной», и Питер согласно кивнул. Затем Дж. Д. уселся в свой серебристый «порше», и поехал прочь от дома.

На шоссе обе машины свернули направо, направляясь на юг.

— За ними, — скомандовал я.

Мы бросились бежать к моей машине, припаркованной на противоположной обочине шоссе. Две другие машины тем временем уже успели отъехать на довольно приличное расстояние; гула их моторов было уже почти не слышно, но мы все еще могли видеть огоньки их зажженных фар, передвигающиеся по побережью.

Я завел мотор и поехал вслед за ними.

Вильсон сунул руку в карман, и теперь возился с чем-то.

— Что у вас там?

Он поднял предмет так, чтобы я смог его разглядеть. Маленький, серебристый тюбик.

— «Минокс».

— Вы всегда носите с собой фотоаппарат?

— Всегда, — подтвердил он.

Я держался позади на приличном расстоянии, чтобы две другие машины ничего не заподозрили бы. Питер, не отставая, следовал за Дж. Д.

Пять минут спустя, обе машины въехали на эстакаду юго-восточной автострады. Некоторое время спустя я въехал на нее вслед за ними.

— Мне этого не понять, — сказал Вильсон. — То вы его защищаете, а теперь, словно заправский сыщик, идете за ним по пятам.

— Я хочу знать правду, — сказал я. — Вот и все. Я просто хочу знать правду.

Прошло уже полчаса, как я начал свое преследование. У Маршфилда дорога стала заметно уже, из трехполосного шоссе превратившись в шоссе с двумя полосами движения. Здесь было мало машин, и поэтому мне пришлось увеличить дистанцию.

— Это может быть совершенно невинная прогулка, — сказал Вильсон. — Может быть они просто…

— Нет, — возразил я, пытаясь мысленно соединить все факты воедино. — На выходные Питер одалживал эту машину Карен. Сын Дж. Д., Вильям, сказал мне об этом. Карен ездила на этой машине. В ней ее кровь. Затем машина была оставлена в гараже у Рэндаллов, а Питер заявил в полицию об угоне. А теперь…

— А теперь они попытаются избавиться от нее, — сказал Вильсон.

— Скорее всего.

— Черт побери, — сказал он. — Это дело у нас в кармане.

Машины продолжали свой путь на юг, мимо Плимута, дальше, направляясь в сторону Мыса. В холодном воздухе пахло соленой морской водой. Здесь почти не было движения.

— Здорово придумано, — сказал Вильсон. — Выбирают, где места побольше.

Когда шоссе почти совсем опустело, обе машины набрали скорость. Теперь они ехали очень быстро, разогнавшись наверное до восьмидесяти миль в час. Мы миновали Плимут, потом Хайэннис, и неслись дальше, по направлению к Провайнстауну. Неожиданно я увидел, что у впереди идущих машин зажглись фары тормоза, и обе они одна за другой свернули с шоссе направо, к океану.

Мы продолжали ехать за ними по грунтовой дороге, что вела сквозь заросли низкорослых сосен. Я потушил фары. С океана дул холодный, порывистый ветер.

— Пустынное местечко, — сказал Вильсон.

Я кивнул.

Вскоре я услышал скрежет тормозов. Я съехал с дороги в заросли и там остановился. Мы пошли пешком в сторону океана, и увидели две машины, стоявшие рядом.

Я узнал, что это было за место — восточный берег Мыса, где к океану вел долгий, длинной в сотню футов, песчаный откос. Оба автомобиля стояли шельфе и были развернуты в сторону воды. Рэндалл вышел из своего «порше» и о что-то доказывал Питеру. Они спорили еще некоторое, и затем Питер снова сел в машину и проехал вперед, остановившись всего в нескольких дюймах от края обрыва. Затем он вышел из автомобиля и вернулся назад.

Дж. Д. тем временем открыл багажник своего «порше» и достал оттуда небольшую канистру с бензином. Затем, действуя сообща, братья облили бензином салон «мерседеса» Питера.

Я слышал, как рядом со мной что-то тихо щелкнуло. Вильсон, глядя в видоискатель своего миниатюрного фотоаппарата делал снимки.

— Здесь недостаточное освещение.

— Три-Х, — сказал он, продолжая снимать. — В условиях хорошей лаборатории можно усилить до 2400. А у меня такая лаборатория есть.

Я снова посмотрел на машины. Дж. Д. укладывал канистру обратно в багажник. Затем он завел мотор «порше» и развернул машину в сторону дороги.

— К побегу готов, — сказал Вильсон. — Замечательно.

Дж. Д. окликнул Питера и вышел из машины. Они стояли рядом, и мне была заметна короткая вспышка от огонька зажженной спички. И тут салон «мерседеса» оказался охваченным пламенем.

Братья тут же забежали к машине сзади и дружно налегли на нее. «Мерседес» катился сначала очень медленно, затем быстрее, и вот уже наконец оседающий под его тяжестью сыпучий песок стремительно увлекал его вниз по склону. Они отступили назад и наблюдали за крушением автомобиля. Уже в самом конце спуска он, очевидно, взорвался — послышался грохот, за которым последовала огненно-красная вспышка.

Бросившись бежать к машине, они затем сели в нее и проехали мимо нас.

— Идите сюда, — сказал Вильсон. Он подбежал к краю обрыва, на дне которого, почти у самой воды пылал искореженный остов «мерседеса».

Вильсон сделал несколько снимков, а затем убрал свой фотоаппарат и посмотрел на меня.

Он широко улыбался.

— Радость моя, — сказал он, — это же улики, а значит дело у нас в кармане.

Глава девятая

По дороге обратно, я свернул с автострады на выезде к Кохассет.

— Эй, — сказал Вильсон, — что вы делаете?

— Еду в гости к Рэндаллу.

— Сейчас?

— Да.

— Вы что, не в своем уме? После того, что мы видели?

Я сказал:

— Я приехал сюда сегодня, чтобы вытащить Арта Ли из-за решетки. И я это сделаю.

— Ага, — сказал Вильсон. — Но не сейчас. Не после того, что мы видели. — Он любовно погладил лежавшую у него на ладони маленькую фотокамеру. — С этим можно идти прямиком в суд. Теперь в этом нет необходимости. У нас железные доказательства. Неопровержимые. Неоспоримые.

Я покачал головой.

— Послушайте, — продолжал кипятиться Вильсон, — всякого свидетеля можно нейтрализовать. Его можно дискредитировать, прилюдно выставить дураком. Но дискредитировать снимок не сможет никто. Переплюнуть эти фотографии им не удастся. Так что мы их тут же возьмем за яйца.

— Нет, — сказал я.

Он вздохнул.

— Прежде все это было не более чем обыкновенный шантаж, я собирался пойти туда и попробовать взять их на понт. Я хотел напугать их, так чтобы им стало страшно по-настоящему, заставить их верить в то, что у нас есть доказательства, которых в самом деле у нас не было и быть не могло. Но теперь все иначе. У нас есть доказательства. У нас есть все необходимое.

— Если вы не желаете говорить с ними, то это сделаю я.

— Берри, — сказал мне Вильсон, — вы станете с ними говорить, и этим самым только пустите все насмарку.

— Я заставлю их отступиться.

— Берри, из-за вас все полетит к чертям. Потому что они только что совершили один очень неприглядный поступок. Они отдают себе в этом отчет. И тогда они изберут очень жесткую линию.

— Тогда мы им скажем, что нам все известно.

— А если дело дойдет до суда? Что тогда?

— Меня это не волнует. Потому что до суда не дойдет.

Вильсон снова дотронулся рукой до своего шрама, проведя пальцем вниз по шее.

— Послушайте, — сказал он, — вы что, не хотите победить?

— Хочу, — сказал я, — но без драки.

— Этого все равно не избежать. Здесь, как ни крути, а драка будет в любом случае. Это я вам говорю.

Я подъехал к дому Рэндаллов и свернул на дорожку из гравия.

— Мне можете не говорить, — сказал я. — Вы им скажите.

— Вы совершаете большую ошибку, — покачал головой Вильсон.

— Возможно, — согласился я, — хотя лично мне так не кажется.

Мы взошли по ступенькам крыльца и позвонили в дверь.

* * *

Дворецкий с явной неохотой проводил нас в гостиную. Гостинная в доме Рэндаллов по своей площади вполне могла соперничать со стандартного размера баскетбольной площадкой — необъятная комната с огромным камином, перед которым и расположились миссиз Рэндалл в дорогом домашнем костюме, а также Питер и Дж. Д., державшие в руках по большому широкобедрому бокалу с бренди.

Дворецкий остановился в дверях и объявил:

— Доктор Берри и мистер Вильсон, сэр. Они утверждают, что их прихода ожидают.

Увидев нас, Дж. Д. помрачнел. Питер откинулся на спинку кресла и чуть заметно улыбнулся. Миссиз Рэндалл выглядела очень удивленной.

Дж. Д. сказал:

— Что вам надо?

Я молчал. Переговоры были прерогативой Вильсон, который, учтиво поклонившись, сказал:

— Я надеюсь, доктор Рэндалл, что вы уже знакомы с доктором Берри. Мое имя Джордж Вильсон. Я адвокат доктора Ли.

— Это очень мило, — ответил Дж. Д. Он демонстративно посмотрел на часы. — Но уже почти полночь, и я отдыхаю в кругу своей семьи. Так что до встречи в суде мне нечего сказать никому из вас. И поэтому прошу меня…

— Прошу меня извинить, сэр, — перебил его Вильсон, — мы приехали издалека, чтобы встретиться с вами. Фактически с самого Мыса.

Дж. Д. замер, напустив на себя суровый вид. Питер тихонько кашлянул, стараясь подавить смешок. А миссиз Рэндалл удивленно спросила:

— Но что же вы делали на Мысе ночью?

— Наблюдали за фейерверком, — ответил Вильсон.

— Фейерверк?

— Да, — подтвердил Вильсон. Он обернулся к Дж. Д. — Мы тоже с удовольствием выпили бы с вами немного бренди, а потом можно было бы и за жизнь поговорить.

На этот раз скрыть смешок Питеру не удалось. Дж. Д. строго посмотрел на него и звонком вызвал дворецкого. Он велел принести еще два бренди, а когда дворецкий уже собрался уйти, уточнил:

— Маленькие бокалы, Герберт. Джентльмены пробудут здесь недолго.

Затем он обратился к жене:

— Если ты не возражаешь, дорогая.

Она кивнула и вышла из комнаты.

— Прошу садиться, джентльмены.

— Спасибо, но мы постоим, — сказал Вильсо. Дворецкий внес два маленьких хрустальных бокала с бренди. Вильсон поднял свой:

— Ваше здоровье, джентльмены.

— Благодарю вас, — ответил Дж. Д. Голос его был холоден. — Итак, что вы задумали на сей раз?

— Ничего особенного, — сказал Вильсон. — Просто нам показалось, что возможно вы решите пересмотреть ваши обвинения против доктора Ли.

— Пересмотреть?

— Да. Я именно так выразился.

— Тут нечего пересматривать, — сказал Дж. Д.

Вильсон отпил небольшой глоток бренди.

— Вы так считаете?

— Именно так, — подтвердил Дж. Д.

— У нас сложилось впечатление, — продолжал Вильсон, — что вашей жене, возможно, совершенно случайно послышалось, что доктор Ли сделал аборт Карен Рэндалл. Точно так же, как нам показалось, что Питер Рэндалл тоже, разумеется, ошибочно заявил в полицию об угоне машины. Или он еще не успел этого сделать?

— Ни моя жена, ни мой брат ни в чем не ошибались, — сказал Дж. Д.

Питер снова кашлянул и закурил сигару.

— Что-нибудь не так, Питер? — спросил у него Дж. Д.

— Нет-нет, ничего.

Он молча попыхивал сигарой и потягивал бренди.

— Джентльмены, — сказал Дж. Д., обращаясь к нам, — вы теряете время. Никакой ошибки не было, и пересматривать здесь нечего.

Тогда Вильсон мягко заметил:

— В таком случае, все дальнейшие объяснения стоит отложить до суда.

— Безусловно, — сказал Рэндалл, согласно кивая.

— И там вас могут попросить подробно рассказать о том, где вы провели сегодняшний вечер и чем занимались, — продолжал Вильсон.

— Возможно. Но на этот случай у нас есть свидетель — миссиз Рэндалл подтвердит, что мы сегодняшний вечер был проведен нами здесь, за игрой в шахматы, — он указал на шахматный столик в углу.

— И кто выиграл? — с улыбкой спросил Вильсон.

— Я выиграл, ей-богу, — сказал Питер, заговоривший в первый раз за весь вечер. Он усмехнулся.

— И как вам это удалось? — снова спросил Вильсон.

— Bishop to knight's twelve[39], — ответил Питер и усмехнулся. — Он на редкость бездарно играет в шахматы. Я уже уведомил его об этом, наверное тысячу раз говорил.

— Питер, это совершенно не смешно.

— Ты не умеешь проигрывать, — сказал Питер.

— Заткнись, Питер.

Питер тут же перестал смеяться. Он сложил руки на своем огромном животе и больше не произнес ни слова.

Выдержав небольшую паузу, Дж. Д. снова обратился к нам:

— У вас есть еще вопросы, джентльмены?

* * *

— Ты, сволочь, сукин сын, — напустился я на Вильсона. — Ты сам все испортил.

— Я сделал все, что мог.

— Ты специально злил его. Ты провоцировал его, чтобы затащить в суд.

— Я сделал все, что мог.

— Это было самым гадким, самым паршивым…

— Тише, не шумите так, — сказал Вильсон, поглаживая свой шрам.

— Вы могли бы напугать его. Вы могли бы рассказать ему о возможных последствиях — как объясняли это мне в баре. Вы могли бы сказать ему о фотографиях…

— Ничего хорошего из этого не вышло бы, — отмахнулся Вильсон.

— А может быть и вышло.

— Нет. Они решительно настроены судиться. Они…

— Да, — перебил его я, — и все это только благодаря вам. После того как вы стали выкаблучиваться перед ними, как самая распоследняя самовлюбленная сволочь. Рисоваться, строить из себя крутого, требовать себе бренди — как хорошо, просто замечательно.

— Я пытался уговорить их, — сказал Вильсон.

— Не несите чушь!

Он пожал плечами.

— Вы добивались совсем другого, Вильсон. Вы провоцировали их на суд, потому что вам этого очень хочется. Вам нужна арена, вам не терпится принародно продемонстрировать свою ученость, для вас это шанс сделать себе имя, чтобы все наконец увидели, какой вы отчаянный и беспощадный. Вам не хуже меня известно, что если дело попадет в суд, то Арт Ли — вне зависимости от того, каким будет приговор — проиграет. Он лишится престижа, пациентов, а может быть даже и лицензии на практику. Точно так же, как и для Рэндаллов этот суд тоже обернется поражением. Они будут опозорены, а все эти ваши двусмысленные намеки и полуправда обернутся бесчестьем для целой семьи. И только один человек окажется на гребне славы.

— Вот как?

— И этим человеком будете вы, Вильсон. Только вы один выиграете от этого суда.

— Это ваше сугубо личное мнение, — сказал он. Он начинал злиться. Мои слова его задели.

— Это реальный факт.

— Вы сами слышали, что говорил Дж. Д. Его невозможно урезонить.

— Но вы могли бы заставить его слушать.

— Нет, — сказал Вильсон. — Но в суде он будет слушать, как миленький. — Он откинулся на спинку сидения и глядел на дорогу перед собой, видимо, восстанавливая в памяти события минувшего вечера. — Знаете Берри, вы меня удивляете. Ведь вас в какой-то степени можно назвать ученым, и как ученому вам следовало бы объективно смотреть на вещи. За сегодняшний вечер вы получили кучу доказательств, говорящих за то, что Питер Рэндалл виновен, и тем не менее вы все равно не удовлетворены.

— Он произвел на вас впечатление человека виновного в чем-то? — поинтересовался я.

— Он хороший актер.

— Вы не ответили на мой вопрос.

— Ответил, — сказал Вильсон.

— Так значит, вы уверены, что он виновен?

— Именно так, — подтвердил Вильсон. — И более того, я могу заставить присяжных поверить в это.

— А что если вы ошибаетесь?

— Тогда с моей стороны это очень не хорошо. Так же не хорошо, как то, что миссиз Рэндалл была не права насчет Арта Ли.

— Вы пытаетесь найти себе оправдание.

— Кто? Я? — Он покачал головой. — Нет, господин хороший. Это не я, а вы стараетесь оправдать себя. Это вы всю дорогу играете в доброго доктора. Это вы не желаете нарушать традиций, вашего заговора молчания. Это вам хочется, чтобы все прошло тихо и гладко, чтобы, не дай бог, никого не обидеть и не оскорбить чьих-либо чувств.

— А что же в этом плохого? Ведь задача адвоката, — сказал я, — в том и заключается, чтобы действовать во благо своего клиента.

— Задача адвоката в том, чтобы выигрывать свои дела.

— Арт Ли обыкновенный живой человек. У него есть семья, какие-то свои жизненные цели, свои личные желания и устремления. И вы должны способствовать их воплощению. А не инсценировать шумный судебный процесс ради удовлетворения собственного тщеславия.

— Ваш, Берри, самый главный недостаток в том, что вы такой же как и все врачи. Вы никак не можете поверить в то, что в ваше стадо затесалась паршивая овца. И поэтому вы были бы не прочь увидеть на суде в крайнем случае какого-нибудь отставного военного санитара или медсестру. Или же на худой конец задрипанную старуху-повитуху. Вот кого вам хотелось бы призвать к ответу. Но только не врача.

— Мне хотелось бы призвать к ответу того, кто виновен, — возразил я, — и никого больше.

— Но ведь теперь вы знаете, кто виновен, — сказал Вильсон. — И вам это известно наверняка.

* * *

Я отвез Вильсона обратно, а затем возвратился домой и налил себе водки, не став ее ничем разбавлять. В доме было очень тихо; время уже перевалило за полночь.

Я пил водку и размышлял над всем увиденным мной этим вечером. Как и говорил Вильсон, все концы сходились на Питере Рэндалле. В его машине была кровь, и он отделался от машины. Я ни минуты не сомневался в том, что галлон бензина, опрокинутый на переднее сидение бесследно уничтожит все доказательства. Теперь он чист — или, скорее мог бы считать себя таковым, если бы мы только не видели его поджигающим машину.

К тому же Вильсон был прав в том, что все здесь объяснимо с логической точки зрения. Анжела и Пузырик не лгали, заявив, будто бы они не видели Карен; вечером того воскресенья она отправилась к Питеру. А Питер допустил ошибку; по дороге домой у Карен началось кровотечение. Она, по всей видимости, рассказала обо всем миссиз Рэндалл, которая отвезла ее на своей машине в больницу. Но оказавшись в больнице, миссиз Рэндалл не знала, что диагноз, поставленный в отделении неотложной помощи не относится к компетенции полиции; и желая предотвратить семейный скандал, она обвинила во всем другого врача, единственного изо всех, кто как ей было твердо известно, тоже занимался абортами: Арта Ли. Она действовала преждевременно, и тут-то все и началось.

Все предельно ясно и понятно.

За исключением того, думал я, что могло послужить изначальной предпосылкой для случившегося. Питер Рэндалл на протяжении многих лет был лечащим врачом Карен. Он знал, что девочка исключительно истерична. И уже хотя бы уже поэтому он наверняка не стал бы пренебрегать пробой на наличие беременности. Тем более, что он знал о возникших у нее в последнее время проблемах со зрением, что являлось одним из симптомов опухоли гипофиза, которая могла имитировать беременность. Поэтому он обязательно сделал бы прежде анализ.

Но в то же время он зачем-то направил ее к Арту Ли. Зачем? Если бы ему так уж хотелось, чтобы эта беременность была прервана, то ему было вполне по силам самому сделать ей аборт.

Но опять же он уже дважды делал ей аборты, и все прошло нормально, без осложнений. Так почему же он допустил ошибку — и очень серьезную, грубую ошибку — в третий раз?

Нет, думал я, ничего здесь еще не ясно.

И тут мне на память пришли слова Петерсона: «И, конечно, вы, врачи, всегда держитесь вместе.» Я понял, что он и Вильсон были в чем-то правы. Мне и в самом деле очень хотелось верить, что Питер невиновен. Отчасти потому что, он был врачом, а отчасти потому, что мне он был очень симпатичен. Даже перед лицом серьезных, можно сказать неопровержимых доказательств мне хотелось верить в то, что он невиновен.

Я горестно вздохнул и глотнул еще водки. Но все дело в том, что этой ночью мне довелось стать свидетелем очень важных событий, свидетелем криминального, злого умысла. И закрыть на это глаза я не мог. Я не мог списать это все на обыкновенное недоразумение или стечение обстоятельств. Мне было необходимо найти всему свое объяснение.

И наиболее логичным в данной ситуации объяснением казалось то, что Питер Рэндалл и был как раз тем, кто сделал этот роковой аборт.

ЧЕТВЕРГ, 13-Е ОКТЯБРЯ

Глава первая

Я проснулся и на душе у меня было прегадостно. Я ощущал себя диким зверем, загнанным в угол клетки. Мне было не по душе все происходящее, но я не знал, как воспрепятствовать ему. И хуже всего было то, что я не мог себе представить, какую управу найти на Вильсона. Доказать невиновность Арта Ли было довольно трудно; но доказать отсутствие вины Питера Рэндалла было практически невозможно.

Джудит взглянула на меня и сказала:

— Злючка.

Я хмыкнул и отправился в ванную.

Тогда она спросила:

— Что-нибудь выяснил?

— Ага. Вильсон собирается повесить все на Питера Рэндалла.

Она засмеялась.

— Как, на старого доброго Питера?

— На старого доброго Питера, — сказал я.

— И у него есть доказательства?

— Есть.

— Это хорошо, — сказала она.

— Нет, — возразил я. — Ничего хорошо в этом нет.

Я выключил душ и потянулся за полотенцем.

— Я не верю в то, что это сделал Питер, — сказал я.

— Очень благородно с твоей стороны.

Я отрицательно покачал головой.

— Нет, — возразил я ей, — это просто означает, что обвинение еще одного невинного человека все равно ничего не решит.

— Ничего, так им и надо, — сказала Джудит.

— Кому?

— Рэндаллам.

— Но это не справедливо, — снова возразил я.

— Тебе легко об этом говорить. Ты можешь позволить себе рассуждать о технической стороне дела и прочих формальностях. А я уже три дня провела с Бетти Ли.

— Я знаю, что тебе очень нелегко…

— Речь не обо мне, — перебила меня Джудит. — Я говорю о ней. Или может быть ты уже забыл о вчерашнем вечере?

— Нет, — ответил я, про себя размышляя о том, что именно вчерашний вечер и стал причиной этого кошмара. Именно эти события побудили меня позвонить Вильсону.

— На долю Бетти выпали все эти адские испытания, — сказал Джудит. — Этому не может быть оправдания, и Рэндаллы должны отплатить сполна за ее страдания. Так что пусть теперь жуют там друг дружку, кувыркаются как хотят. Пускай прочувствуют на собственной шкуре, каково это.

— Но Джудит, если Питер не виноват…

— Питер очень милый и забавный, — сказала она. — Но это еще совсем не значит, что он невиновен.

— Но это и не делает его виноватым во всем.

— А меня не волнует, кто там из них виноват, а кто нет. Меня интересует лишь то, чтобы все это побыстрее закончилось, и чтобы отпустили Арта.

— Да, — сказал я. — Я знаю, что ты сейчас чувствуешь.

Я брился и разглядывал свое лицо в зеркале. Самое обыкновенное лицо, вот только щеки несколько толстоваты, глаза слишком маленькие, волосы начинают редеть. Но в целом и общем во мне не было ничего необычного. И тем более странно мне было ощущать себя вот уже на протяжении трех дней в самом центре событий, в эпицентре разразившегося кризиса, охватившего полдюжины человек. Я не годился для этого.

Одеваясь, я раздумывал над тем, чем бы мне следовало заняться этим утром, а также над тем, действительно ли я был в самой гуще событий. Это была довольно необычная мысль. А что если я все это время кружил где-то по краю, вороша второстепенные факты, не имеющие никакой ценности? А что если суть всей проблемы так и остается еще не раскрытой?

Снова пытаюсь найти оправдание Питеру.

Ну а почему бы, собственно, и нет? В конце концов он был таким же человеком, как и все остальные.

Мне показалось, что помочь Питеру было столь же важно, как и выручить Арта. Они оба были людьми, признанными врачами, придерживающимися достаточно интересных и нонконформистских взглядов. Если получше подумать, то между ними было очень много общего, а различия начинали казаться не столь существенными. Питер был весельчаком по натуре, Арт же часто бывал саркастичен. Питер был толстым, а Арт худым.

Но в основном они были одинаковы.

Я надел пиджак и постарался выбросить из головы эти идеи. Я не был судьей — и слава Богу. Распутывать дела в суде — это не по мне.

Зазвонил телефон. Я не стал брать трубку. Мгновением позже раздался голос Джудит:

— Это тебя.

Я поднял трубку.

— Алло?

Знакомый, густой голос сказал:

— Джон, это Питер. Мне бы хотелось пригласить тебя на обед к себе.

— Зачем? — спросил я.

— Я хочу, чтобы ты познакомился с моим алиби, которого у меня нет, — сказал он.

— Что это значит?

— Так в половине первого?

— Хорошо, до встречи, — согласился я.

Глава вторая

Питер Рэндалл жил в современном доме к западу от Ньютона. Особняк был небольшим, но очень хорошо и со вкусом обставленным: кресла от Брюэра, диван от Якобсена, рахманновский кофейный столик. Все было выдержано в строгом духе современности. Он встретил меня в дверях, держа в руке бокал с выпивкой.

— Джон. Проходи. — Он проводил меня в гостиную. — Что будешь пить?

— Ничего не надо, спасибо.

— Я мне кажется, что выпить не мешало бы, — сказал он. — Виски. Скотч?

— Тогда со льдом.

— Да ты садись, располагайся, — пригласил Питер, сам в тем временем направляясь в кухню; я слышал, как звенят кубики льда о стекло бокала. — Чем занимался утром?

— Ничем, — ответил я. — Сидел и думал.

— О чем же, если не секрет?

— Обо всем.

— Если не хочешь, то не говори, — сказал Питер, возвращаясь в гостиную с бокалом виски в руке.

— Ты знаешь о том, что Вильсон все сфотографировал?

— Догадываюсь. Очень прыткий молодой человек.

— Да, — согласился я.

— И у меня теперь могут быть неприятности?

— Похоже на то, — ответил я.

Еще некоторое время он молча разглядывал меня, а потом спросил:

— А ты что думаешь по этому поводу?

— Я уже сам не знаю, чего подумать.

— А тебе известно, к примеру, что я делаю аборты?

— Да, — сказал я.

— И о Карен?

— Дважды, — ответил я.

Он откинулся в кресле, его необъятные, округлые формы резко контрастировали со строгими, прямыми линиями и углами современного мебельного дизайна.

— Три раза, — поправил он меня, — если уж быть до конца точным.

— Значит ты…

— Нет-нет, — покачал он головой, — последний был в июне.

— А первый?

— Когда ей было пятнадцать лет, — он вздохнул. — Видишь ли, за свою жизнь я совершил целый ряд ошибок. И одной из них было то, что я пытался присматривать за Карен. Ее родной отец никогда не баловал ее вниманием, а я… я любил ее. Она была милой девочкой. Может быть и сбитой с толку, но в целом она была неплохой. Я сделал ей первый аборт, потому что время от времени я делаю аборты и другим пациенткам. Тебя это шокирует?

— Нет.

— Хорошо. Но все дело в том, что Карен продолжала упорно беременеть. Три раза за три года; для девочки этого возраста это очень недальновидный поступок. Это было уже нечто сродни патологии. И в конце концов я решил, что четвертого ребенка ей лучше выносить и родить.

— Почему?

— Потому что, очевидно, ей очень хотелось быть беременной. Она сама этого добивалась. Очевидно ей хотелось познать позор, быть пристыженной за незаконнорожденного ребенка. И поэтому в четвертый раз я ей отказал.

— Вы были уверенны в том, что она беременна?

— Нет, — Питер снова покачал головой. — И вы наверное догадываетесь, что послужило причиной для подобных сомнений. Проблемы со зрением. На ум сразу же приходят мысли о первичной дисфункции гипофиза. Я хотел сделать анализы, но Карен отказалась. Ее интересовал исключительно аборт, и когда ей стал ясно, что я не собираюсь ничего делать, она пришла в бешенство.

— И тогда ты направил ее к доктору Ли?

— Да, — согласился он.

— И это сделал он?

Питер покачал головой.

— Арт слишком умен и осторожен, чтобы пойти на такое. В любом случае он стал бы настаивать на анализах. К тому же там был уже большой срок — четыре месяца, или по крайней мере она сама утверждала. Арт не взялся бы делать такой аборт.

— И ты тоже его не делал? — спросил я.

— Нет. Ты веришь мне?

— Хотелось бы.

— Но до конца ты не уверен?

Я пожал плечами.

— Ты сжег собственную машину. А в ней была кровь.

— Да, — согласился Питер. — Кровь Карен.

— Как же так вышло?

— Я одолжил Карен свою машину на выходные. Я даже представить себе не мог, что она задумала сделать аборт на стороне.

— Ты имеешь в виду, что она отправилась на аборт в твоей машине, ей его сделали, а потом поехала домой, истекая кровью? И уже там пересела в желтый «порше»?

— Не совсем так, — сказал Питер. — Но я знаю кое-кого, кто сможет рассказать тебе, как все было на самом деле. — Он позвал: — Дорогая. Выйди, пожалуйста, к нам.

Мне же он улыбнулся.

— Познакомьтесь с моим алиби.

В гостиную вошла миссиз Рэндалл. С виду она казалась строгой, сосредоточенной и очень сексуальной. Она опустилась в кресло рядом с Питером.

— Теперь ты видишь, — сказал Питер, обращаясь ко мне, — в какой переплет я попал.

Я спросил:

— И воскресным вечером?

— Мне не хотелось бы от этом говорить, но это так.

— Это потрясающе, — сказал я, — но в то же время достаточно удобно.

— В некотором смысле, — согласился Рэндалл. Он провел ладонью по ее изящной руке и тяжело поднялся с кресла. — Хотя я вообще-то так не считаю.

— Вы уверены в том, что провели вместе весь вечер в воскресенье?

Он налил себе еще виски.

— Да.

— И чем занимались?

— А тем, — ответил Питер, — что я не стал бы объяснять даже под присягой.

— С женой своего брата? — переспросил я.

Он подмигнул миссиз Рэндалл.

— Ты что, и на самом деле замужем за моим братом?

— До меня тоже доходили какие-то слухи об этом, — задумчиво проговорила она, — но я им не верю.

— Вот видишь, я посвящаю тебя в достаточно интимное семейное дело, — сказал мне Питер.

— Да уж, вот так дела.

— Ты возмущен?

— Нет, — возразил я. — У меня просто нет слов.

— Джошуа, — продолжал свой рассказ Питер, — обыкновенный дурак. Разумеется, тебе об этом уже известно. И Вильсону тоже. Именно это и позволяет ему ощущать в себе такую уверенность. Но к сожалению, Джошуа женился на Эвелин.

— К сожалению, — повторила Эвелин.

— Нам приходится просто встречаться, — сказал Питер. — Она не может развестись с моим братом, чтобы выйти замуж за меня. Это невозможно. И поэтому нам приходится принимать жизнь такой, какая она есть.

— Наверное, это очень нелегко.

— Я бы не сказал, — не согласился со мной Питер, вновь усаживаясь в кресло, держа в руке очередной бокал с виски. — Джошуа очень предан своей работе. Он зачастую работает вечерами и поздно возвращается. А у Эвелин есть куда пойти, в смысле светских клубов и других мероприятий.

— Но ведь рано или поздно он все равно узнает.

— А он уже знает, — спокойно сказал Питер.

Наверное, по выражению моего лица можно было догадаться, какое впечатление произвел на меня подобный ответ, потому что он тут же быстро оговорился.

— Разумеется, подсознательно. Точно Дж. Д. не знает ничего. Но где-то глубоко в подсознании он все же понимает, что у него есть молодая жена, которой он уделяет недостаточно внимания и которая находит… удовлетворения на стороне.

Тогда я обратился к миссиз Рэндалл:

— Вы могли бы подтвердить под присягой, что Питер был с вами в ночь с воскресенья на понедельник?

— Если это будет необходимо, то да, — согласилась она.

— Вильсон вынудит вас к этому. Он настаивает на суде.

— Я знаю, — сказала она.

— А почему вы обвинили Арта Ли?

Она отвернулась от меня и взглянула на Питера. Тогда Питер ответил за нее:

— Она пыталась защитить меня.

— Арт был единственным известным ей врачом из тех, кто занимался абортами?

— Да, — ответила Эвелин.

— Вы делали у него аборт?

— Да. В прошлом году. В декабре.

— И как? Все было удачно?

Она неловко заерзала в кресле.

— Все получилось, если вы это имеете в виду.

— Я имею в виду именно это, — сказал я. — Вы были уверенны в том, что Арт никому не расскажет о вас?

Этот вопрос привел ее в замешательство, наконец она сказала:

— Я очень испугалась. Я сама не ведала, что творю.

— И свалили все на Арта.

— Да, — проговорила она упавшим голосом, — так получилось.

— Ну тогда, — сказал я, — вы еще можете помочь ему.

— Как?

— Отказаться от обвинений.

В разговор снова вступил Питер:

— Это совсем не так просто.

— Почему же?

— Вчера вечером ты сам мог в этом убедиться. Границы определены, линия фронта обозначена, и Дж. Д. рвется в бой. У него типично хирургическое, прямолинейное представление о том, что такое хорошо и о том, что такое плохо. Он видит во всем только белое и черное, день и ночь. И никаких, там, сумерек, оттенков серого или полутонов.

— И в такое явление как муж-рогоносец он, очевидно, тоже не верит.

Питер рассмеялся.

— Наверное, он считает так же как и ты.

Встав с кресла, Эвелин сказала:

— Обед будет готов через пять минут. Может быть еще выпьете?

— Да, — согласился я, глядя на Питера. — Не мешало бы.

Когда Эвелин вышла из гостиной, оставив нас одних, Питер заговорил вновь:

— Я знаю, о чем ты сейчас, должно быть подумал. Ты видишь во мне жестокое и бессердечное животное. Но я на самом деле таковым не являюсь. Здесь уже и так было сделано немало ошибок и допущено достаточно промахов. Мне бы очень хотелось, покончить с этим делом, но так…

— Чтобы обошлось без жертв.

— Насколько это возможно. К несчастью, на помощь моего брата рассчитывать не приходится. Стоило лишь его жене заикнуться о докторе Ли, как он тут же с готовностью принял это обвинение за правду в конечной инстанции. Он мертвой хваткой вцепился в эту идею, подобно тому, как утопающий может хвататься за спасательный круг. Его уже не исправить.

— И что же из того?

— Но главный факт остается фактом. Я настаиваю — и ты можешь верить в это или нет — но я настаиваю на том, что я не делал этого аборта. Ты же со своей стороны так же твердо убежден, что доктор Ли его тоже не делал. Так кто же остается?

— Этого я не знаю, — сказал я.

— А ты можешь это выяснить?

— Ты хочешь, чтобы я помог тебе?

— Да, — сказал он.

* * *

За обедом я спросил у Эвелин:

— Так все-таки, что Карен сказала вам в машине?

— Она продолжала повторять: «Этот ублюдок». Снова и снова. Больше ничего.

— Она так ничего и не объяснила?

— Нет.

— И вы не догадывались, кого она могла иметь в виду?

— Нет, — ответила Эвелин. — Я понятия не имела.

— Она говорила что-нибудь еще?

— Да, — она кивнула. — Что-то об игле. О том, что она не хочет иглы, чтобы ее втыкали в нее, чтобы она была бы рядом. Игла.

— Наркотики?

— Я не знаю, — пожала плечами Эвелин.

— А что тогда подумали об этом?

— Я ничего не думала, — сказала Эвелин. — Я везла ее в больницу, и она умирала у меня на глазах. Я очень боялась, что это мог сделать Питер, хотя в то же время и сомневалась в этом. Я боялась, что Джошуа узнает обо всем. Я волновалась очень о многом.

— Но не о ней.

— Отчего же, — возразила она, — и о ней тоже.

Глава третья

Поданные блюда оказались вкусно и хорошо приготовленными. Но в самом конце обеда, глядя на хозяев, я вдруг поймал себя на мысли, что мне очень хочется вернуть время вспять, чтобы можно было отказаться от этого приглашения, не приходить сюда и оставаться в счастливом неведении. Я не хотел знать об их отношениях, не хотел думать об этом.

После обеда мы с Питером пили кофе. Было слышно, как в кухне звенят тарелки — это Эвелин мыла посуду. Мне было трудно представить ее за подобным занятием, но рядом с Питером она была совершенно другой; наверное ее можно было даже полюбить.

— Я отдаю себе отчет в том, — сказал Питер, — что с моей стороны было нечестно зазывать тебя сегодня сюда.

— В общем-то, да, — согласился я.

Он тяжело вздохнул и поправил галстук на своем огромном животе.

— Но раньше мне никогда не приходилось оказываться в подобных ситуациях.

— Как же так?

— Так вышло, — сказал он.

Про себя я подумал, что во всех своих несчастьях ему некого винить, кроме себя, он шел на это сознательно. И я был готов презирать его за это, но не мог.

— Самое ужасное в том, — продолжал Питер, — что время от времени приходится оглядываться назад, на прожитую жизнь и задаваться вопросом: «А что бы я сделал по-другому, будь у меня возможность изменить прошлое?» Со мной это часто бывает. И я никогда не нахожу ответа на свой вопрос, я не вижу того места, где среди этого лабиринта мною был сделан неверный поворот. Может быть связь с Эв? Но, доведись начать все сначала, я бы поступил так же. Карен? И тут тоже я не стал бы ничего менять. Каждое конкретное событие, взятое само по себе не вызывает возражений. Но вот все вместе…

Я сказал:

— Сделай так, чтобы Дж. Д. дал отступного.

Он лишь покачал головой.

— Сколько я себя помню, мы с братом никогда не ладили между собой. Мы с ним совершенно разные, несхожие ни в чем, даже во внешности. Мы думаем иначе, совершаем совершенно непохожие поступки. По молодости мне было даже неприятно думать о том, что он мой брат, и поэтому в душе я тайно надеялся, что он мне не родной, что его усыновили или взяли же в нашу семью на воспитание. Полагаю, что он думал обо мне то же самое.

Питер допил кофе и теперь сидел, откинувшись в кресле и склонив подбородок к груди.

— Эв уже пыталась убедить Дж. Д. отказаться от обвинений, — сказал он. — Но он неумолим, а она не знает, как…

— Оправдать свое поведение?

— Да.

— Очень плохо, что она с самого начала приплела сюда Ли.

— Да, — согласился он. — Но что сделано, то сделано.

Он проводил меня до двери. Я вышел на улицу, где сквозь серую пелену облаков проглядывало по-осеннему бледное солнце. Когда я направился к машине, он сказал мне вслед:

— Если ты не захочешь связываться с этим, я тебя пойму.

Я оглянулся.

— Ты же с самого начала знал, что у меня не будет иного выбора.

— Не знал, — покачал головой Питер. — Но надеялся.

* * *

Садясь за руль своего автомобиля, я напряженно раздумывал над тем, как быть дальше. У меня не было ни малейшей идеи на сей счет, ни соображений, ни догадок, короче, абсолютно ничего. Наверное можно было бы снова позвонить Алану Зеннеру и спросить, не может ли он припомнить еще что-нибудь из своего последнего разговора с Карен. Или нанести повторный визит к Джинни в «Колледже Смитта», или к Анжеле и Пузырику, на тот случай, если они смогут сообщить мне некие дополнительные подробности. В чем сам я, лично, очень сомневался.

Я сунул руку в карман за ключами, и мои пальцы наткнулись еще на что-то. Я вытащил находку из кармана: фотография молодого негра, облаченного в блестящий костюм. Роман Джоунз.

Я совсем забыл о нем. Где-то по ходу дела он выпал из моих планов, исчез, растворился в стремительном водовороте лиц и событий. Я довольно продолжительное время разглядывал фотографию, пытаясь по чертам лица получить хоть какое-то представление о складе характера этого человека. Но это оказалось невозможно; стандартная поза, дерзкий взгляд затянутого в серебряную чешую молодого жеребца, надменно ухмыляющегося и как будто даже поглядывающего с подозрением. Снимок был неестественно-показушным, фото для толпы, и мне оно ровным счетом ни о чем не говорило.

Иногда мне бывает трудно найти или подобрать нужные слова, и поэтому я не перестаю удивляться тому, что у моего сына Джонни этой проблемы не возникает. Когда он остается один, он может играть со своими игрушками и заодно составлять разные игры со словами; он подбирает рифмы или придумывает и рассказывает сам себе какие-нибудь истории. К тому же у него очень хороший слух, и каждый раз, услышав что-либо новое и непонятное для себя, он тут же идет ко мне за разъяснениями. Однажды он спросил у меня, что такое десквамация, произнеся слово совершенно правильно и с большим старанием.

Поэтому я вовсе не был удивлен, когда в то время, покуда я занимался какими-то своими делами, он подошел ко мне и спросил:

— Пап, а что значит аборционист?

— А что?

— Один из дяденек-полицейских сказал, что дядя Арт аборционист. Это плохо?

— Иногда, — сказал я.

Он прислонился к моей ноге, положив подбородок мне на колено. У него большие карие глаза. Глаза Джудит.

— Пап, а что это такое?

— Это очень непросто, — со вздохом проговорил я, стараясь выгадать время на раздумья.

— Это врач так называется? Как окулист, да?

— Да, — согласился я. — Но только аборционист занимается другими вещами. — Я усадил сынишку к себе на колено, чувствуя как он вырос, стал довольно тяжелым. Джудит говорит, что пора завести еще одного малыша.

— Он занимается маленькими детьми, — сказал я.

— Как акушер?

— Как акушер, — подтвердил я. — Правильно.

— Он достает из мамы ребеночка?

— Да, — сказал я, — но не совсем так. Иногда малыш бывает нездоровым. Иногда он рождается так, что не может говорить…

— Малыши не умеют говорить, — поправил меня Джонни, — пока не подрастут.

— Да, это так, — снова согласился я. — Но иногда ребеночек рождается без ручек или без ножек. И тогда доктор останавливает его, чтобы он больше не рос и достает его раньше.

— Раньше, чем он вырастет?

— Да, раньше, чем он вырастет.

— А меня достали раньше?

— Нет, — сказал я и крепко прижал его к себе.

— А почему у некоторых деток нет ручек или ножек?

— Это случайность, — объяснил я. — Ошибка.

Он поднес руку к глазам и смотрел на то, как сгибаются и разгибаются пальцы.

— Хорошо, когда есть руки, — сказал он.

— Да.

— Но ведь руки есть у всех.

— Нет, не у всех.

— У всех, кого я знаю.

— Да, — сказал я, — но иногда люди рождаются без рук.

— А как же они тогда играют в мячик, без рук?

— Они не могут играть в мячик.

— Мне это не нравится, — объявил он. Он снова взглянул на свои руки и сжал пальцы.

— А почему у людей бывают руки? — спросил он после некоторого молчания.

— Потому что они есть, — подобный вопрос оказался мне не под силу.

— А почему они есть?

— Потому что внутри твоего тела есть специальный код.

— Какой код?

— Как инструкция. Он говорит твоему телу, как оно должно расти.

— Код?

— Это такой набор указаний. План.

— Ну надо же…

Это его озадачило.

— Как в твоем конструкторе. Ты смотришь на картинку и собираешь то, что видишь на ней. Вот такой план.

— Ну надо же…

Я не был уверен в том, понял он меня или нет. Он еще немного подумал над услышанным, а затем посмотрел на меня.

— А если ребеночка достать из мамы раньше, то что с ним будет?

— Он уходит.

— Куда?

— Просто уходит, — сказал я, не желая дальше развивать эту тему.

— Вот как, — сказал Джонни. Он слез с моего колена. — А правда, что дядя Арт аборционист?

— Нет, — ответил я. — Это неправда.

Ответить иначе я не мог, зная, что в противном случае мне очень скоро пришлось бы объясняться с его детсадовской воспитательницей по поводу того, что у моего ребенка есть дядя-аборционист. Но на душе у меня все равно было прескверно.

— Хорошо, — сказал он. — Я очень рад.

На этом разговор был окончен, и он отошел от меня.

* * *

Джудит сказала мне:

— Почему ты совсем ничего не ешь?

Я отодвинул от себя тарелку:

— Мне не хочется есть.

Тогда Джудит сказала, обращаясь к Джонни:

— Джонни, ты должен доесть все, чтобы на тарелке ничего не оставалось.

Сынишка держал вилку, крепко зажав ее в маленьком кулачке.

— Мне не хочется есть, — заявил он и посмотрел на меня.

— Ну конечно же ты хочешь есть, — сказал я.

— Нет, — возразил он. — Не хочу.

Дебби, которая была еще так мала, что ее было едва-едва видно из-за стола, бросила свои нож и вилку.

— Тогда мне тоже не хочется есть, — объявила она. — Это невкусно.

— А по-моему это очень вкусно, — возразил я, покорно отправляя в рот очередной кусок. Дети с подозрением воззрились на меня. Особенно Дебби: для своих трех лет она казалась на редкость уравновешенным и рассудительным ребенком.

— Ты просто хочешь, папочка, чтобы мы ели.

— Мне нравится еда, это очень вкусно.

— Это ты нарочно так говоришь.

— Нет, честно.

— А почему ты тогда не улыбаешься? — спросила Дебби.

К счастью, в этот момент Джонни все же решил съесть еще.

— Вкусно, — объявил он, поглаживая себя по животу.

— Правда? — спросила Дебби.

— Да, — подтвердил он. — Очень вкусно.

Дебби задумалась. Ей нужно обязательно во всем убедиться самой. Но набрав полную вилку и уже поднося ее ко рту, она нечаянно уронила ее содержимое себе на платье. И тогда, как и всякая нормальная женщина в подобной ситуации, она начала злиться на всех и вся, немедленно заявив, что это ужасно, что ей это не нравится и поэтому есть она больше не будет. Вот так. Тогда, обращаясь к дочке, Джудит стала называть ее «молодой леди», и это был верным признаком того, что Джудит тоже начинает злиться. Дебби выбралась из-за стола, в то время, как Джонни продолжал есть, а потом наконец поднял свою тарелку и гордо показал ее нам: чистая, все съел.

Прошло еще полчаса, прежде чем дети были уложены спать. Все это время я оставался в кухне; Джудит вошла и спросила:

— Будешь кофе?

— Да. Не отказался бы.

— Не сердись на детей, — сказала она. — Им пришлось пережить несколько утомительных дней.

— Как и всем нам.

Она налила кофе и села за стол напротив меня.

— У меня все не идут из головы те письма, — призналась она. — Те, что получила Бетти.

— А что те письма?

— Я думала о том, что за ними стоит. Ведь есть тысячи людей, они вокруг нас, они повсюду, и складывается такое впечатление, что они только и делают, что дожидаются подходящего случая. Тупые, ограниченные фанатики…

— Это называется демократия, — сказал я. — На этих людях держится страна.

— Ты смеешься надо мной.

— Ни в коем случае, — возразил я. — Я знаю, что ты имеешь в виду.

— Мне делается страшно при мысли об этом, — призналась Джудит. Она пододвинула мне сахарницу, а потом сказала: — Иногда я думаю, что мне очень хочется поскорее уехать из Бостона. И уже никогда не возвращаться сюда.

— В других местах все то же самое, — ответил я. — Нужно постараться просто свыкнуться с этим.

* * *

Я убил два часа в своем кабинете, просматривая старые журнальные вырезки и статьи. И все это время я напряженно думал. Я старался свести все воедино: сопоставить Карен Рэндалл, и Супербашку, и Алана Зеннера, и Анжелу с Пузыриком. Я попытался логически объяснить поведение Вестона, но в конце концов запутался окончательно и все начало представляться напрочь лишенным всякого смысла.

Джудит вошла ко мне и сказала:

— Уже девять часов.

Я встал и надел пиджак от костюма.

— Ты куда-то собираешься?

— Да.

— Куда.

Я усмехнулся.

— В бар, — пояснил я. — Это в центре города.

— Но зачем?

— Разрази меня гром, если я сам это знаю.

Бар «Электрик-Грейп» находился в самом конце Вашингтон-Стрит. С виду он оказался ничем не примечательным кирпичным зданием с большими окнами. Окна были затянуты бумагой, и поэтому заглянуть вовнутрь было невозможно. На бумаге было написано: «Сегодня и каждый вечер: „Зефиры“ и Танцующие Девочки.» Направляясь к входу, я слышал доносящиеся из бара звуки рок-н-ролла.

Был четверг, десять часов вечера, и время тянулось медленно. Заезжих моряков на улице почти не видно, а немного поодаль призывно маячат две проститутки. Еще одна разъезжает по кварталу в маленьком спортивном автомобильчике; проезжая мимо, она обернулась в мою сторону и захлопала густо накрашенными ресницами. Я вошел в бар.

В помещении было жарко и душно, здесь терпко пахло потом и стоял оглушительный грохот, от которого сотрясались стены и от этого даже воздух казался густым и липким. С непривычки у меня зазвенело в ушах. Я остановился у входа, давая глазам привыкнуть к темноте комнаты. Вдоль одной из стен были расставлены дешевые деревянные столики; стойка бара находилась у стены напротив. Перед сценой оставалось небольшое пространство для танцев; двое матросов лихо отплясывали здесь с двумя толстыми, неопрятного вида девицами. Танцоров кроме них в баре не нашлось.

«Зефиры» на сцене старались вовсю. Их было пятеро — в руках у троих были электрогитары, еще один ударник и солист, который самозабвенно манипулировал с микрофоном, то и дело заступая за его стойку то одной ногой, то другой. Они производили много шума, но делали это с каким-то явным безразличием, как будто дожидаясь чего-то, просто убивая время за игрой.

По обеим сторонам сцены танцевали две девицы. На них были бикини с оборками. Одна из девушек была несколько полноватой, а вторая хоть и двигалась весьма неуклюже, но у нее было довольно миловидное лицо. При ярком свете сценических ламп их кожа казалась белой, как мел.

Я подошел к бару и заказал себе виски со льдом. Лед растает и «скотч» окажется разбавленным водой, как раз то, что мне было нужно.

Расплатившись с барменом, я повернулся к сцене и начал разглядывать участников группы. Роман был одним из гитаристов, жилистый молодой человек лет, должно быть, около тридцати, с густой шевелюрой черных вьющихся волос. В розовых огнях сцены было видно, что его темная кожа блестит от пота. Играя, он смотрел себе на пальцы.

— Здорово играют, — сказал я, обращаясь к бармену.

Он пожал плечами.

— Вам нравится такая музыка?

— Конечно. А вам нет?

— Дерьмо, — бармен был предельно краток. — Все дерьмо.

— А какая музыка вам нравится?

— Оперная, — ответил он, отходя от меня, чтобы обслужить другого посетителя. Я так и не понял, шутил ли он или говорил серьезно.

Я остался стоять с бокалом в руке. Наконец «Зефиры» доиграли свое произведение до конца, и два матроса, все еще топтавшихся на оставленном для танцев «пятачке» зааплодировали. Они оказались единственными благодарными слушателями на весь бар. Солист группы, все еще приходя в себя после песни и от этого нетвердо державшийся на ногах, прильнул к микрофону и выдохнул в него: «Спасибо. Спасибо всем.» — с таким видом, как будто ему устроили многотысячную овацию.

Затем он сказал.

— А сейчас мы исполним старое произведение из репертуара Чака Берри.

Этим произведением оказалась песня «Длинная зануда Салли». Действительно старая песня. Достаточно старая для того, чтобы я мог знать о том, что в свое время ее исполнял Малыш Ричард, но никак не Чак Берри. Достаточно старая, чтобы я запомнил ее еще с тех пор, когда задолго до женитьбы я приглашал своих знакомых девчонок в заведения, подобные этим, с тех времен, когда негры считались чем-то из разряда живых игрушек, даже не людьми, а просто тем, что создавало музыкальный фон. Это были те времена, когда белые парни могли запросто появиться в Гарлеме, чтобы провести вечер в баре «Аполло».

Давно минувшие времена.

Они играли старую песню хорошо, громко и быстро. А вот Джудит рок-н-ролл не нравится, и это очень прискорбно; я же, напротив, всегда был без ума от него. Но в годы моей юности он был еще не в моде. Тогда это считалось моветоном и безвкусицей. Все были без ума от Лестера Ланина, Эдди Дэвиса, и Леонарда Бернштайна, и твист тогда тоже еще не танцевали.

Времена меняются.

Наконец «Зефиры» отыграли свою программу. Подсоединив проигрыватель к своим колонкам, они включили запись, а сами поспрыгивали со сцены и направились к бару. Когда Роман расположился за стойкой, я подошел к нему и тронул за руку.

— Купить тебе выпить?

Он удивленно посмотрел на меня.

— С чего это?

— Я фанат Малыша Ричарда.

Он смерил меня взглядом.

— Будет трепаться-то…

— Нет, я серьезно.

— Тогда водку, — сказал он, усаживаясь за стойку рядом со мной.

Я заказал водку. Заказ был выполнен, и он одним залпом опрокинул в себя целый бокал.

— Давай еще по одной, — предложил он мне, — а потом поговорим о Малыше Ричарде, идет?

— О΄кей, — согласился я.

Он взял еще один бокал с водкой и направился с ним за столик у противоположной стены. Я последовал за ним. Его серебрянный костюм поблескивал в полутьме зала. Мы расположились за свободным столом, он взглянул на бокал и сказал:

— А теперь можно и на серебряную блямбу можно взглянуть.

— Что? — не понял я.

Он понимающе взглянул на меня.

— Где твоя бляха, детка? Значок такой, маленькая такая брошечка. Пока ты мне его не покажешь, я ничего говорить не буду.

Вид у меня, наверное, был довольно озадаченный.

— Господи Иисусе, — страдальчески проговорил он, — неужели я доживу до того дня, когда среди легавых станут попадаться хоть более или менее соображающие?

— Я не из полиции, — сказал я.

— А то как же, — он поднялся и взял со стола свой бокал.

— Подожди, — остановил его я. — Я сейчас покажу тебе кое-что.

Я достал бумажник и извлек из него свою карточку врача. Было темно, и поэтому ему пришлось наклониться, чтобы получше рассмотреть ее.

— Меня не проведешь, — недоверчиво объявил он мне. Но тем не менее он снова вел за стол.

— Это правда. Я врач.

— Ну ладно, — согласился он. — Ты врач. Хотя я и чую в тебе легавого, но ты как будто врач. Но только уговор: видишь вон тех ребят? — с этими словами он кивнул в сторону своих приятелей из группы. — В случае чего, все они подтвердят, что ты показал мне карточку врача, а не бляху. Это называется обман, детка. В суде такой трюк не пройдет. Ясно?

— Я просто хотел поговорить.

— Меня не проведешь, — сказал он, потягивая водку. Он усмехнулся. — Земля слухом полнится.

— В самом деле?

— Ага, — сказал он, снова взглянув мне в лицо. — Кто тебе сказал об этом?

— Так получилось.

— Как получилось?

Я пожал плечами.

— Просто… получилось.

— Куда это пойдет?

— Мне.

Он рассмеялся.

— Тебе? Ладно, мужик, давай по-серьезному. Тебе это не пригодится.

— Ну что ж, — вздохнул я. Я встал из-за стола и собрался было уходить. — Наверное я действительно обратился не по адресу.

— Постой, детка. Куда же ты?

Я остановился. Он по-прежнему оставался сидеть за столом, глядя на водку, обхватив руками бокал.

— Присядь. — Еще какое-то время он продолжал молча разглядывать бокал, и наконец сказал: — Товар первоклассный. Чистый, ничем не разбавленный. Высшее качество и поэтому цена тоже высокая, понял?

— О΄кей, — сказал я.

Он нервно почесал запястья.

— Сколько?

— Десять. Пятнадцать. Сколько есть.

— У меня есть столько, сколько тебе надо.

— Тогда пятнадцать, — сказал я. — Но сначала посмотреть.

— Да-да, конечно. Увидишь сначала, можешь не беспокоиться.

Он продолжал почесывать руки, скрытые под серебристой тканью, а затем улыбнулся:

— Но прежде один вопрос.

— Что?

— Кто тебе сказал?

Я несколько смутился.

— Анжела Хардинг, — сказал я.

Его это, по всей видимости, сильно озадачило. Я начал подумывать о том, что, очевидно, сболтнул лишнего. Он заерзал на стуле, как будто все еще решая, что со мной делать, а потом спросил:

— Она твоя знакомая?

— В какой-то степени.

— Когда ты виделся с ней в последний наз?

— Вчера, — признался я.

Он медленно кивнул.

— Выход, — снова тихо заговорил он, — вон так. Я даю тебе ровно тридцать секунд на то, чтобы убраться отсюда, прежде, чем я отверну тебе башку. Слышал меня, скотина легавая? Тридцать секунд.

Тогда я сказал.

— Ну ладно, это была не сама Анжела. Мне сказала ее подружка.

— Кто именно?

— Карен Рэндалл.

— Не знаю такую.

— А мне кажется, что вы очень близко знакомы.

Он отрицательно замотал головой.

— Не может такого быть.

— По крайней мере мне так было сказано.

— Тебя неверно информировали, детка. А ты и поверил.

Я вытащил из кармана его фотографию.

— Вот это из ее комнаты в колледже.

Но не успел я опомниться, как он стремительно выхватил снимок у меня из рук и изодрал его в клочки.

— Какое фото? — как не в чем ни бывало спросил он. — Не знаю я, о каком таком фото идет речь. А телку твою я в глаза никогда не видел.

Я откинулся на спинку стула.

Он зло глядел на меня.

— Проваливай отсюда.

— Я пришел сюда за тем, чтобы кое-что купить, — сказал я. — И без товара я никуда не уйду.

— Или ты сейчас же выметешься отсюда, или пеняй на себя.

Он снова почесал руки. Глядя на него, я понял, что больше мне все равно ничего узнать не удастся. Он не был настроен на разговор со мной, а заставить его говорить я не мог.

— Ну что же, ладно, — сказал я, вставая из-за стола и оставляя на нем свои очки. — Кстати, ты не подскажешь мне, где можно разжиться тиопенталом?

На мгновение глаза его округлились. Затем он переспросил:

— Чем-чем?

— Тиопенталом.

— Не знаю. Никогда не слышал. Я теперь проваливай отсюда, прежде, чем кто-нибудь из вон тех ребятишек у бара не настучал тебе по мозгам.

Я вышел на улицу. Было холодно; снова зарядил бесконечный, мелкий дождик. Я глядел на Вашингтон-Стрит и яркие огни других рок-н-рольных заведений, стриптиз-шоу и ночных дискотек: я подождал с полминуты, а затем вернулся обратно.

Мои очки все еще лежали на столе, где я их и оставил. Я забрал их и снова направился к выходу, не преминув по пути окинуть взглядом помещение бара.

Роман звонил куда-то из телефона-автомата, находящегося в углу.

Это все, что мне надо было узнать.

Глава четвертая

За углом, в одном из домов в самом конце квартала располагалась маленькая закусочная, обыкновенная замызганная забегаловка с самообслуживанием и высокими столами, за которыми едят стоя. Гамбургеры по двадцать центов за штуку. У забегаловки была большая застекленная витрина. Войдя в помещение, я увидел двоих девочек-подростков, жующих и хихикающих одновременно, парочку угрюмых бродяг в потрепанных непомерно длинных, едва ли не до пят, пальто. У одной из стен собрались трое матросов, они весело смеялись и хлопали друг дружку по спине, очевидно, оживляя в памяти подробности недавнего приключения или же планируя очередное. Телефон был у дальней стены.

Я позвонил в «Мем» и попросил разыскать доктора Хаммонда. Мне было сказано, что этой ночью у него было дежурство в отделении неотложной помощи; и мой звонок был тут же переадресован туда.

— Нортон, это Джон Берри.

— Что случилось?

— Мне нужна кое-какая информация из вашего архива.

— Тебе повезло, — сказал Хаммонд. — Ночь в целом спокойная. Всего-то одна или две рваные раны да парочка подравшихся пьяниц. Все. Так что тебе надо?

— Запиши, — сказал я. — Роман Джоунз, негр, примерно двадцати четырех или — пяти лет. Мне нужно узнать, не поступал ли он когда-либо в вашу больницу и не наблюдался ли в какой-нибудь из клиник. Мне нужны даты.

— Понятно, — сказал Хаммонд. — Роман Джоунз. Поступление в больницу и клинические обращения. Пойду гляну.

— Спасибо тебе, — поблагодарил я.

— Ты еще перезвонишь?

— Нет, я попозже сам заеду к тебе в отделение.

Тогда я еще не ведал о том, что в свете грядущих событий, это обещание можно было по праву считать самым выдающимся преуменьшением года.

* * *

Закончив разговор и положив трубку, я вдруг почувствовал, что хочу есть. И тогда я взял себе хот-дог и кофе. Я никогда не беру гамбургеры в подобного рода сомнительных заведениях. С одной стороны, потому что в них вместо нормального мяса могут положить дешевую конину, или крольчатину, или потроха или еще что угодно, главное, чтоб это можно было пропустить через мясорубку. А с другой стороны, еще и потому что, в подобной продукции обычно содержится столько болезнетворных микробов, что их, наверное, с лихвой хватило бы на то, чтобы перезаразить целую армию. Взять для примера хотя бы трихинеллез — по нему Бостон в шесть раз опережает среднестатистический показатель по стране. Так что излишняя осторожность не помешает.

У меня есть друг, и по специальности он бактериолог. Весь его рабочий день проходит в больничной лаборатории, где он и его коллеги занимаются тем, что культивируют микроорганизмы, вызвавшие заболевания у пациентов. Так вот, этот парень доработался до того, что его невозможно никуда затащить на обед, даже в такие приличные места как «У Джозефа» или «Локе-Обер». Он никогда не станет есть бифштекс с кровью. Он боится. Однако, однажды я все же попал на обед в его компании, и это на самом деле ужасно — пока мы ели горячее, он прямо-таки извелся, на него было жалко смотреть. А по выражению его лица не составляло труда догадаться, что именно в этот самый момент он представляет себе чашки Петри с кровяным агаром, и прожилками проросших крошечных колоний. И в каждом куске отправляемом в рот ему мерещится эти самые колонии. Стафилококки. Стрептококки. Грамотрицательные бациллы. Жизнь его безнадежно исковеркана.

И все же хот-доги в этом отношении не столь опасны — не намного, конечно, но все-таки — и поэтому я взял себе один хот-дог и кофе, отошел в сторону и встал у высокого прилавка, выбрав место у окна. Я ел и глядел на уличный людской поток.

Я вспомнил о Романе. Мне было не по себе от того, что он наговорил мне в баре. Но он торгует зельем, это однозначно; и очевидно, это нечто сильнодействующее. И это не марихуана — ее можно запросто купить на каждом углу, для него это было бы слишком просто. Промышленный выпуск ЛСД тоже прекращен, но вот лизергиновая кислота, служащая исходным веществом для получения требуемого наркотика, тоннами производится в Италии, и любой школьник, мало-мальски смыслящий в химии и запасшийся некоторыми реактивами и несколькими колбами из школьной лаборатории, запросто может самостоятельно довести этот процесс до конца. А получить псилоцибин и ДМТ даже еще проще.

Наверное Роман имеет дело с опиумом, морфином или героином. Это уже значительно усложняло дело — в частности, если вспомнить его реакцию на упоминание об Анжеле Хардинг или Карен Рэндалл. Я еще не мог предположить, какая здесь может быть взаимосвязь, и все же меня не покидало ощущение, что очень скоро я обо всем узнаю.

Я доел хот-дог и теперь просто пил кофе. В очередной раз бросив взгляд в окно, я увидел, как мимо по улице торопливо прошел Роман. Он не заметил меня. Он глядел куда-то вперед, был чем-то встревожен, и, судя по всему, настроен весьма решительно.

Я залпом допил кофе и поспешил за ним.[40]

Глава пятая

Он шел впереди, обгоняя меня на полквартала, и я держался на почтительном расстоянии позади него. Он спешил сквозь толпу, расталкивая прохожих. Он выходил на Стюарт-Стрит, и но я не выпускал его из виду. Затем он повернул налево и направился к автостраде. Я последовал за ним. Это было пустынное место; я остановился и закурил сигарету. Я старался поплотнее запахнуть на себе плащ и жалел о том, что не удосужился надеть шляпу. Если он сейчас оглянется назад, то наверняка узнает меня.

Роман прошел еще один квартал, затем снова повернул налево. Он как будто возвращался назад. Я не понял этого маневра, но решил быть поосторожнее. Он шел торопливо, едва не срываясь на бег, это были движения испуганного человека.

Теперь мы были на Харви-Стрит. Здесь находилась несколько китайских ресторанчиков. Я остановился у одного уз них, делая вид, что читаю меню. Роман не оглядывался назад. Он прошел еще один квартал, а затем повернул направо.

Я поспешил следом.

К югу от Коммонз городской облик разительно меняется. Так, на Тремонт-Стрит расположены дорогие магазины и первоклассные театры. Вашингтон-Стрит находится всего в квартале отсюда, и характер тамошних увеселительных заведений рассчитан на менее взыскательную публику: бары, проститутки и кинотеатры, в которых крутят порнофильмы. Еще далее кварталом дела обстоят еще круче. Потом идет квартал с китайскими ресторанчиками, где я сейчас и оказался. Еще дальше квартал оптовых магазинчиков. В основном ткани.

Теперь мы шли по этим улицам.

Магазины были погружены во тьму. В витринах были выставлены рулоны тканей. Были здесь и большие железные ворота из рифленого железа, куда подъезжали для погрузки и разгрузки грузовики. Несколько маленьких галантерейных лавчонок. Магазинчик театральной бутофории, в витрине которого были выставлены костюмы — чулки для танцовщицы кордебалета, старая военная униформа, несколько париков. В полуподвальном этаже располагался зал для игры в пул, откуда слышался тихий стук шаров.

На улицах царили темнота и сырость. Навстречу почти не попадалось прохожих. Роман быстро прошел еще один квартал, и затем остановился.

Я успел нырнуть в какой-то дверной проем. Какое-то время он стоял, оглядываясь по сторонам, а потом отправился дальше. Я снова последовал за ним.

Он петлял по улицам, несколько раз возвращаясь обратно и часто останавливался, чтобы оглянуться назад. Один раз мимо проехала машина, шины шелестели на мокром тротуаре. Роман бросился в тень, и вышел оттуда только когда машина скрылась из виду.

Он нервничал, это хорошо.

Я шел за ним еще по крайней мере с четверть часа. Я никак не мог решить, то ли он на самом деле настолько осторожен или же просто убивает время. Он останавливался несколько раз, и глядел на то, что теперь было у него в руке — может быть часы, может быть еще что-нибудь. Я не мог разглядеть.

Наконец он направился на север, придерживаясь дальних улочек, обходя стороной Коммонз и Легислатуру Штата. И только теперь я понял, что он направляется на Бикон-Хилл.

Прошло еще десять минут, и я должно быть, утратил бдительность, потому что случилось так, что я потерял его из виду. Он бросился за угол, а когда, буквально несколько мгновений спустя, я подоспел на то же место, то его нигде не было видно: улица была совершенно пустынна. Я остановился, прислушиваясь к звуку шагов, но все было тихо. Это меня обеспокоило, и я поспешил вперед.

Все произошло очень быстро.

Что-то холодное, влажное и очень тяжелое ударило меня по голове и я почувствовал острую боль, холодившую лоб, а потом сильный удар в живот. Я упал на тротуар, и мир закружился у меня перед глазами. Я слышал крик и шаги, а потом была пустота.

Глава шестая

Это было очень странное зрелище, я чувствовал себя как будто во сне, где все перемешалось. Дома казались черными и огромными, они возвышались и нависали надо мной, угрожая вот-вот обрушиться. И им не было видно конца и края. Мне было мокро и холодно, мое лицо было мокрым от непрекращающегося дождя. Я немного приподнялся на тротуаре и увидел, что асфальт был красным.

Я приподнялся на локте. Кровь капала на плащ. Я тупо смотрел на красный асфальт. Черт возьми, сколько кровищи. Моя кровь?

В животе у меня забурлило и меня вырвало. Ужасно кружилась голова, и все перед глазами стало на мгновение зеленым.

Наконец, сделав над собой усилие, мне удалось подняться на колени.

Где-то вдалеке я слышал вой сирен. Довольно далеко, но этот звук как будто становился ближе. Я нетвердо стоял на ногах и прислонился к автомобилю, что был припаркован у обочины. Я не знал, где я; на улице было темно и тихо. Я глядел на залитый кровью тротуар, и раздумывал над тем, что же мне теперь делать.

Звук сирен становился ближе.

Спотыкаясь, я забежал за угол и здесь остановился, чтобы перевести дух. Сирены были совсем близко; их голубой свет осветил улицу, на которой я только что стоял.

Я снова побежал. Я не знал, как далеко удалось мне уйти от того места. Я не знал, где я теперь находился.

Я продолжал бежать, пока не увидел такси. Машина с работающим вхолостую мотором была припаркована у стоянки.

Я сказал таксисту:

— Довезите меня до ближайшей больницы.

Он посмотрел на мое лицо.

— Еще чего не хватало, — сказал он.

Я хотел было сесть в машину.

— Отвали, приятель. — Он захлопнул дверцу и уехал прочь, оставляя меня стоять посреди улицы.

Вдалеке я снова услышал звуки сирен.

Меня захлестнула новая волна слабости. Я опустился на тротуар и ждал, пока приступ пройдет. Меня снова стошнило. С лица по-прежнему капала кровь. Маленькие красные капельки падали на землю, смешиваясь с тем, что было только что исторгнуто из себя моим желудком.

Дождь не утихал. Я дрожал от холода, но как раз именно это и удерживал меня от того, чтобы потерять сознание. Я поднялся на ноги и попробовал вспомнить, как все было; я находился где-то южнее Вашингтон-Стрит; на последнем указателе, была надпись Керли-Плейс. Мне это название ни о чем не говорило. И тогда я пошел вперед наугад, нетвердо ступая, часто останавливаясь.

Я надеялся, что иду в верном направлении. Я знал, что теряю кровь, но не имел понятия, насколько серьезной может оказаться моя рана. Через каждые несколько шагов мне приходилось останавливаться, чтобы прислониться к какой-либо из машин и перевести дыхание.

Мне стало еще хуже.

Я споткнулся и упал, сбивая о тротуар колени и чувствуя адскую боль. Через некоторое время сознание мое все же несколько прояснилось, и я смог снова подняться с земли. Насквозь промокшие ботинки скрипели при ходьбе. Вся моя одежда была насквозь мокрой от дождя и моего собственного пота.

Я постарался сосредоточиться на скрипе своих туфель и заставил себя идти дальше. Медленно, шаг за шагом. В трех кварталах впереди себя я увидел зажженные фонари. Я знал, что мне это по силу.

Шаг за шагом.

Я прислонился на минутку к синему автомобилю у обочины, только на минутку, чтобы можно было перевести дух.

* * *

— Вот так. Вот так, осторожнее.

Кто-то поднимал меня. Я сидел в машине и меня вытаскивали из нее. Кто-то забросил мою руку к себе на плечо, и я шел. Впереди яркие огни. Вывеска: «Отделение неотложной помощи». Горит голубая лампа. Медсестра остановилась в дверях.

— Давай, иди медленно. Все будет в порядке.

Мне казалось, что моя голова с трудом удерживается на шее. Я попытался, что-то сказать, но во рту у меня все пересохло. Мне было очень холодно и очень хотелось пить. Я взглянул на человека, помогавшего мне идти. Пожилой человек, лысый и с седой бородой. Я старался идти ровнее и тверже держаться на ногах, чтобы как можно меньше обременять его, но ноги были словно ватными и еще меня бил озноб.

— Хорошо, парень. Иди. Молодец.

У него был грубоватый голос. Медсестра вышла нам навстречу, выступая из моря ослепительного света, увидела меня и тут же поспешила обратно. Из двери появились двое врачей-практикантов, которые тут же подхватили меня под руки. Они были сильными и высокими, я почувствовал, что меня приподнимает над землей так, что теперь лишь мыски моих туфель едва чиркали по лужам. Моя голова была наклонена вперед, и я чувствовал, как дождевые капли затекают за шиворот. Лысый человек забежал вперед и распахнул двери.

Мы оказались в помещении, и там было тепло. Меня уложили на застеленный простыней стол и начали раздевать, но вся одежда насквозь вымокла и пропиталась кровью; вещи липли к моему телу и в конце концов их стали резать ножницами. Это было очень нелегко, и наверное растянуло на многие часы. Я лежал с закрытыми глазами: потому что лампы под потолком горели очень ярко, они слепили глаза и на них было больно смотреть.

— Взять кровь на гематокрит и сделать перекрестную пробу, — сказал один из врачей. — И подготовьте комплект номер четыре и шовный материал во втором кабинете.

Они что-то делали с моей головой; я почти не ощущал того, как чьи-то руки прижимают марлевые салфетки к моей коже. Лоб казался холодным и онемевшим. К этому времени им удалось меня раздеть. Меня растерли жестким полотенцем и укутали в одеяло, а потом переложили на другой стол, который тоже был застелен простыней, который тут же покатился по коридору. Я открыл глаза и увидел, что тот пожилой человек с бородой с беспокойством смотрит на меня.

— Где вы его нашли? — спросил один из врачей.

— На машине. Он лежал на машине. Сначала я подумал, что он просто напился до бесчувствия. Это было на дороге, понимаете, и я испугался, что он может угодить кому-нибудь под колеса, поэтому я остановился, чтобы убрать его оттуда. Подойдя поближе, я увидел, что он хорошо одет и весь в крови. Я не знаю, что с ним случилось, но на вид он был совсем плох, и поэтому я привез его сюда.

— А вы не знаете, что это может быть? — спросил практикант.

— По-моему, его избили.

— У него нет бумажника, — сказал практикант. — Сколько он вам должен за проезд?

— Ничего, пустяки, — сказал лысый.

— Я уверен, что он пожелает заплатить вам.

— Пустяки, — повторил таксист. — Ну ладно, мне пора.

— Все же оставьте свои координаты у секретаря, — сказал практикант.

Но пожилой таксист уже скрылся за дверью.

Меня привезли в комнату, стены которой были выложены голубым кафелем. У меня над головой был включен хирургический светильник. На меня смотрели чьи-то лица, наполовину скрытые под марлевыми повязками. На руки врачей натянуты резиновые перчатки.

— Сначала остановим кровотечение, — сказал все тот же врач. — А потом сделаем рентген. — Он взглянул на меня. — Вы очнулись, сэр?

Я кивнул и хотел что-то сказать.

— Нер разговаривайте. У вас может быть сломана челюсть. Сейчас я закрою рану у вас на лбу, а там посмотрим.

Медсестра умыла меня. Сначала теплым мылом. Губки быстро пропитывались кровью и их приходилось менять.

— Теперь спирт, — сказала она. — Может немного щипать.

Молодые врачи-практиканты осматривали рану и разговаривали между собой.

— Наверное лучше отметить это как шестисантиметровый наружный порез на правом виске.

Я почти не чувствовал жжения спирта. Он холодил кожу и немного пощипывал, вот и все.

В руках практикант держал кривую хирургическую иглу, вставленную в иглодержатель. Медсестра отступила назад, и он склонился над моей головой. Я ожидал почувствовать боль, но чувствовал лишь легкое покалывание. Накладывая швы, он сказал:

— Черт, какой глубокий порез. Совсем как хирургический.

— Нож?

— Может быть, но я сомневаюсь в этом.

Медсестра наложила мне на руку жгут и брала кровь из вены.

— Введите ему еще противостолбнячную сыворотку, — сказал практикант, продолжая накладывать швы. — И пеницилин. — Тут он обратился ко мне. — Моргните один раз, если «да», и два раза, если «нет». У вас есть аллергия на пенициллин?

Я моргнул два раза.

— Вы уверены?

Я моргнул один раз.

— Хорошо, — сказал практикант. Он все еще зашивал рану. Медсестра сделала мне два укола. Второй практикант осматривал мое тело и не говорил ничего.

Должно быть я снова потерял сознание. Вновь открыв глаза, я увидел, что над головой у меня установлен огромный рентгеновский аппарат. Кто-то раздраженно повторял: «Осторожно. Да осторожнее же.»

Я снова впал в забытье.

Очнулся я уже в совсем другой комнате. Стены в ней были выкрашены светло-зеленой краской. Занимавшиеся мной практиканты подносили еще сырые рентгеновские снимки к свету и обсуждали их между собой. Затем один из них ушел, а второй подошел ко мне.

— С вами как будто все в порядке, — сказал он. — Возможно у вас выбито несколько зубов, но трещин и перелосов как будто нет.

Туман в голове рассеивался; я приходил в себя и уже был в состоянии спросить:

— Рентгенолог смотрел снимки?

Этот вопрос застал их врасплох. Они притихли, и в этот момент, должно быть, думали о том же, что и я: о том, что разбирать снимки черепа очень нелегко, и для этого необходимо соответствующий опыт. Они так же не ожидали, что я могу задать подобный вопрос.

— Нет, рентгенолога сейчас нет на месте.

— А где же он тогда?

— Вышел за кофе.

— Тогда пусть он войдет обратно, — сказал я. У меня во рту все пересохло; челюсть болела. Я дотронулся рукой до щеки и обнаружил большой и очень болезненный желвак. Не удивительно, что они беспокоились о том, что могут быть трещины.

— Какой у меня крит? — снова спросил я.

— Что вы сказали, сэр?

Им было трудно понимать меня, потому что язык у меня заплетался и речь от этого казалась неразборчивой.

— Я сказал, какой у меня гематокрит?

Они снова переглянулись между собой, а затем один ответил:

— Сорок, сэр.

— Принесите мне воды.

Один из них отправился за водой. А другой изумленно глядел на меня, как будто только что признал во мне человеческое существо.

— А вы врач, сэр?

— Нет, — огрызнулся я. — Я хорошо осведомленный пигмей.

Смутившись, он вытащил из кармана блокнот и спросил:

— Вы поступали когда-либо на лечение в эту больницу?

— Нет, — сказал я. — И сейчас не собираюсь этого делать.

— Сэр, но вы поступили сюда с резанной раной…

— Это мое дело. Дайте мне зеркало.

— Зеркало?

Я вздохнул.

— Хочу посмотреть, чего вы там нашили.

— Сэр, если вы врач…

— Дайте мне зеркало.

Зеркало и стакан воды были доставлены мне с впечатляющей поспешностью. Сначала я быстро выпил воду; это было замечательно.

— Вам лучше не торопиться, сэр.

— Гематокрит сорок, и это совсем не плохо, — сказал я. — Вы тоже, кстати, об этом знаете.

Держа зеркало в руке, я рассматривал порез у себя на лбу. Я злился на практикантов, и это раздражение помогало мне забыть о боли. Я разглядывал изогнутый порез, который начинался повыше брови и спускался к уху.

Они наложили около двадцати швов.

— Как давно меня привезли? — спросил я.

— Около часа назад, сэр.

— Перестаньте называть меня сэром, — сказал я, — и сделайте еще один анализ крови. Я хочу убедиться, что нет внутреннего кровотечения.

— Сэр, но у вас пульс только семьдесят пять, и цвет вашей кожи…

— Делайте, что вам говорят, — сказал я.

Они снова взяли у меня кровь. Практикант набрал в шприц не меньше пяти кубиков.

— Боже, — сказал я. — Ведь это только на гематокрит.

Он виновато взглянул на меня и поспешно удалился. Небрежно работают. Для анализа требуется совсем немного крови, какая-то часть миллилитра, фактически может быть достаточно даже капли крови из пальца.

Я сказал, обращаясь оставшемуся практиканту.

— Мое имя Джон Берри. Я патологоанатом из «Линкольна».

— Да, сэр.

— Ничего записывать не надо.

— Да, сэр, — он отложил блокнот.

— Я к вам не поступал, и никаких документальных записей на сей счет быть не должно.

— Сэр, но если на вас напали и ограбили…

— На меня никто не нападал, — возразил я. — Я споткнулся и упал. И все. Нелепая случайность.

— Сэр, но характер травм, полученных вами, указывает на то…

— Мне нет дела до того, что я не соответствую ни одному из тех, случаев, что описаны в вашем учебнике. Я говорю вам, как было дело, и этого достаточно.

— Сэр…

— И без разговоров.

Я посмотрел на практиканта. На нем были белые брюки и халат, слегка забрызганный кровью; я догадался, что это, наверное, была моя кровь.

— У вас на халате нет карточки с именем.

— Нет.

— Тогда вам лучше приколоть ее. Потому что нам, пациентам, хочется знать, с кем мы говорим.

Он испустил глубокий вздох и затем сказал:

— Сэр, я еще учусь на четвертом курсе.

— Бог ты мой.

— Сэр.

— Послушай, сынок. Будет лучше, если ты уяснишь себе кое-что с самого начала. — Я был рад предоставившейся возможности лишний раз позлиться, потому что это придавало мне силы. — Я допускаю, что месячная практика в «неотложке» доставляет тебе особое удовольствие, но, согласись, что мне здесь радоваться нечему. Позови доктора Хаммонда.

— Кого, сэр?

— Доктора Хаммонда. Дежурного врача.

— Да, сэр.

Он направился к двери, и тут мне стало жалко его, я решил, что обошелся с ним слишком круто. В конце концов он был еще всего лишь студентом, и показался мне довольно славным парнем.

— Кстати, — окликнул я, — это вы накладывали швы?

Наступила длинная, неловкая пауза, и наконец он виновато сказал:

— Да, я.

— У вас хорошо получилось, — похвалил я его.

Он расплылся в улыбке:

— Спасибо, сэр.

— Не называйте меня сэром. Вы осмотрели рану, прежде чем зашить?

— Да, с… Да.

— И каковы ваши впечатления?

— Порез был на редкость чистым. Как будто резанули бритвой.

— Или скальпелем? — улыбнулся я.

— Я вас не понимаю.

— Мне почему-то кажется, что у вас сегодня будет веселая ночка, — сказал я. — Позовите сюда Хаммонда.

* * *

Оставшись в одиночестве, я уже не мог думать ни о чем, кроме боли. Хуже всего дело обстояло в животом; он болел так, как будто бы я проглотил шар для игры в кегли. Я перевернулся на бок, и почувствовал, что как будто стало лучше. Некоторое время спустя, вошел Хаммонд, за которым на некотором расстоянии следовал уже знакомый мне студент-четверокурсник.

Хаммонд сказал:

— Привет, Джон.

— Привет, Нортон. Как успехи?

— Я не видел, когда тебя привезли, — сказал Нортон, — иначе бы я сам…

— Не бери в голову. Твои ребята замечательно и сами со всем справились.

— Что с тобой случилось?

— Просто несчастный случай.

— Тебе повезло, — объявил Нортон, разглядывая мою рану. — Задет висок. Кровь, небось, била фонтаном. Но гематокрит этого не показывает.

— У меня большая селезенка, — сказал я.

— Может быть. А как ты себя чувствуешь?

— Как кусок дерьма.

— Голова болит?

— Немного. Но сейчас уже лучше.

— Может быть есть ощущение сонливости? Или тошнота?

— Перестань, Нортон…

— А теперь приляг, — сказал Нортон. Он вынул световод и проверил реакцию зрачков, затем посмотрел через офтальмоскоп на глазное дно. После этого он проверил рефлексы. Ноги и руки.

— Вот видишь, — сказал я. — Ничего.

— И все же у тебя может быть гематома.

— Не-а.

— Мы хотим, чтобы ты остался здесь на сутки под наблюдением, — продолжал Хаммонд.

— Еще чего, — я сел на кровати, морщась от боли. Живот продолжал болеть. — Помоги мне встать.

— Боюсь, что твоя одежда…

— Была в клочья изрезана. Я знаю. Принеси мне белый халат с брюками, ладно?

— Халат? Но зачем?

— Я хочу присутствовать при том, когда привезут остальных, — сказал я.

— Каких еще «остальных»?

— Сам увидишь, — ответил я.

Студент спросил у меня, какой размер одежды я ношу, и сказал ему. Он направился было к двери, но Хаммонд остановил его, ухватив за руку.

— Обожди немного. — Он снова обернулся ко мне. — Ты получишь одежду только на одном условии.

— Нортон, ради бога, отстань от меня. У меня нет никакой гематомы. Потому что субдуральная гематома может проявиться только недели или даже месяцы спустя. Сам знаешь.

— А если она все же окажется эпидуральной? — продолжал упорствовать Хаммонд.

— На снимках черепа нет трещин, — сказал я. Эпидуральной гематомой называется как внутричерепное кровоизлияние, при котором повреждение артерии вызвано переломом костей черепа. Кровь собирается в черепе, оказывает давление на мозг, и это может стать причиной смерти.

— Ты же сам сказал, что рентгенолог еще не смотрел снимки.

— Нортон, имей совесть. Я же не восьмидесятилетняя леди, и поэтому уговаривать меня не надо.

— Ты получишь халат, — спокойно сказал он, — если останешься здесь на ночь.

— Но только без регистрации.

— Ладно, без регистрации. Просто побудешь, здесь, в отделении.

Я нахмурился.

— Хорошо, — согласился я наконец. — Здесь я побуду.

Студент отправился за одеждой для меня. Когда мы остались наедине, Хаммонд покачал головой и спросил.

— Кто это тебя так отделал?

— Скоро узнаешь.

— Этот студент и другой практикант теперь боятся тебя как огня.

— Я не нарочно. Но они в некотором роде были небрежны. Так что сами виноваты.

— Сегодня ночью из рентгенологов здесь дежурит Харрисон. Та еще скотина.

— Ты думаешь, что мне это должно быть интересно?

— Сам знаешь, как иногда бывает, — сказал он.

— Да, — согласился я. — Знаю.

Наконец мне были принесены белый халат и брюки, которые я тут же натянул на себя. Это было очень необычное ощущение; ведь прошло уже несколько лет с тех пор, как я в последний раз облачался в подобный наряд и очень гордился этим. И теперь материал казался мне слишком жестким на ощупь, и вообще чувствовал я себя не слишком удобно.

Ботинки мои тоже нашлись — промокшие насквозь и залитые кровью; я кое как вытер их и надел. Я чувствовал себя ослабшим и усталым, но мне во что бы то ни стало нужно было продержаться еще немного. Этой ночью все должно будет прийти к своей логической развязке. В этом я был уверен.

Потом я выпил немного кофе и съел сэндвич. Вкуса еды я не почувствовал, у меня было такое ощущение, что мне дали пожевать газетной бумаги, но все же есть было надо. Хаммонд все это время оставался со мной.

— Кстати, — сказал он, — я проверил Романа Джоунза, как ты и просил.

— И что?

— Он был здесь только раз. В урологической клинике. Поступил с признаками почечных колик, и там ему был сделан анализ мочи.

— А дальше?

— Гематурия. Красные кровяные клетки содержат ядра.

— Понятно.

Это классический случай. Зачастую пациенты объявляются в клинике, жалуясь на сильные боли в нижней части живота и сниженный диурез. Наиболее вероятный диагноз — камни в почках, одно из пяти самых болезненных состояний; после постановки подобного диагноза больному практически тут же вводится морфин. Но для того чтобы убедиться наверняка врач назначает сделать анализ мочи, которая затем исследуется на содержание в ней крови. Почечные камни обычно раздражают мочевые пути и вызывают незначительные кровотечения.

Наркоманы, зная о сравнительной простоте подобного способа получения морфина, зачастую пытаются симулировать почечные колики. И у некоторых из них это получается очень правдоподобно; они знают симптомы и в точности их воспроизводят. Когда же их просят сдать мочу на анализ, то они просто отправляются в туалет, собирают мочу, а затем, уколов палец, капают в нее небольшую каплю крови.

Но некоторым из них все же не хочется колоть собственные пальцы. И поэтому вместо того, чтобы использовать на это собственную кровь, они пускают в дело заранее принесенную с собой кровь какого-нибудь животного, например, цыпленка. Но все дело в том, что в кровяных клетках цыплят содержатся ядра, в то время, как у человека они отсутствуют. Поэтому обнаружение подобных клеток в моче пациента, поступившего в больницу с почечными коликами, является однозначным указателем того, что это наркоман.

— А следов от иглы на нем не нашли?

— Нет. Он ушел из клиники, и больше никогда там не появлялся.

— Это уже интересно. Значит, возможно, что он колется.

— Да. Скорее всего.

После еды я почувствовал себя несколько лучше. Я поднялся на ноги, чувствуя боль и усталость. Я позвонил домой, Джудит, и сказал, что нахожусь в амбулатории «Мем», что со мной все в порядке, и волноваться незачем. Про удар по голове и порез на лбу я умолчал. Я не сомневался, что когда я в своем теперешнем виде заявлюсь домой, она закатит мне истерику, но все-таки нет нужды волновать ее заранее.

Я шел по коридору рядом с Хамондом, стараясь по возможности не морщиться от боли. Он то и дело интересовался у меня, как я себя чувствую, на что я неизменно отвечал, что чувствую я себя хорошо. Что на самом деле было далеко не так. После еды меня начало тошнить, и стоило мне лишь встать на ноги, и голова начала болеть еще сильнее. Но хуже всего то, что я чувствовал непомерную усталость. Я очень, очень устал.

Мы подошли ко входу в отделение неотложной помощи. Здесь было устроено нечто вроде стоянки, куда подъезжали машины скорой помощи. В здание больницы вели автоматически раскрывающиеся двери. Мы вышли из здания, и стояли, вдыхая холодный ночной воздух. Ночь стояла дождливая и туманная, и, казалось, ее холодный воздух оказывал на меня благотворное воздействие.

Хаммонд сказал мне.

— Ты очень бледный.

— Со мной все в порядке.

— Мы еще даже не успели убедиться в том, что у тебя нет внутреннего кровотечения.

— Со мной все в порядке, — повторил я.

— Если вдруг почувствуешь себя еще хуже, — настаивал Хаммонд, — скажи мне. Геройствовать здесь ни к чему.

— А я и не геройствую, — ответил на это я.

Мы стояли и ждали. Мимо нас по дороге, шурша шинами по мокрому асфальту, проехал случайный автомобиль. Кругом все было тихо.

— А что должно произойти? — сказал Хаммонд.

— Я пока что не уверен. Но мне кажется, должны будут привезти еще негра и девушку.

— Романа Джоунза? Он что, тоже замешан во всем этом?

— Думаю, что да.

Вообще-то я был более чем уверен, что избил меня именно Роман Джоунз, и никто иной. Точно я не помнил ничего; события предшествующие нападению припоминались смутно. Мне следовало бы ожидать этого. Память я не терял, как это бывает обычно при сотрясении и ушибах головного мозга, когда невозможно вспомнить даже того, что происходило за четверть часа до происшествия. Но все же мысли в голове путались.

Это Роман, наверняка Роман, думал я, потому что больше некому. Логичнее всего было бы думать на него. Роман направлялся на Бикон-Хилл. И для этого могло существовать всего одно единственное логическое объяснение.

Нам придется подождать.

— Как ты себя чувствуешь?

— Ты спрашиваешь об одном и том же, — сказал я. — И поэтому я отвечаю тебе все то же: со мной все в порядке.

— Ты выглядишь уставшим.

— Это потому что я действительно устал за эту неделю.

— Нет. Я хотел сказать, что ты какой-то вялый.

— Это тебе показалось, — сказал я, взглянув на часы. С тех пор, как меня избили прошло уже более двух часов. Достаточно времени. Даже более чем достаточно.

Я уже начал было подумывать, о том, не просчитался ли я в чем-нибудь.

Но тут из-за угла выехала полицейская машина с включенной сиреной, осветившей все вокруг всполохами синего света. Раздался визг тормозов. Следом за полицейской машиной появилась машина скорой помощи, за которой следовал еще один автомобиль. Пока скорая помощь разворачивалась, подъезжая задом к дверям, из третьей машины выскочили двое людей в строгих костюмах: репортеры. Их всегда можно безошибочно отличить от других по нетерпеливому блеску в глазах. В руках у одного из них был фотоаппарат.

— Никаких фотографий, — сказал я.

Задние двери машины скорой помощи были открыты, и теперь из нее выносили носилки с телом. Первым, что увидел, была одежда — сплошь изрезанная, изодранная одежда на теле и руках, как будто этот человек оказался затянутым в какой-то чудовищный механизм. А затем, в холодном, флуоресцентном свете входа в отделение неотложной помощи я увидел лицо того, кого и ожидал здесь увидеть: это был Роман Джоунз. Череп с одной стороны у него был проломлен и походил с виду на приплюснутый футбольный мяч, из которого спустили немного воздуха, а его губы посинели, приобретя темно-фиолетовый оттенок.

Защелкали затворы фотоаппаратов, ослепительно засверкали вспышки.

Тут же, прямо на улице Хаммонд приступил к работе. Он действовал быстро: единым движением он левой рукой взял больного за запястье, одновременно прикладывая ухо к груди и пытаясь правой рукой нащупать на шее сонную артерию. Затем он выпрямился и, положив ладони одна на другую, начал жесткими, ритмичными толчками надавливать на грудь.

— Позовите анестезиолога, — распорядился он, — и хирурга. Мне нужен арамин в растворе один к тысяче. Кислородную маску. Под давлением. Поехали.

Мы вошли в отделение неотложной помощи, направляясь вдоль коридора в одну из небольших палат. Все это время Хаммонд, не нарушая ритма, продолжал проводить массаж сердца. Когда мы оказались в палате, то хирург уже дожидался там.

— Остановка?

— Да, — ответил Хаммонд. — Остановка дыхания, пульса нет.

Хирург взял бумажный пакет в резиновыми перчатками восьмого размера. Он не ждал, пока это для него сделает медсестра; вытащив перчатки, он натянул их на руки, все это время безотрывно глядя на неподвижное тело Романа Джоунза.

— Сейчас мы его откроем, — сказал хирург, сгибая и разгибая пальцы в перчатках.

Хаммонд кивнул, все еще продолжая массаж. Но, по-видимому, усилия его ни к чему не привели: губы и язык Романа почернели еще больше. Кожа, особенно на шее и ушах, была темной и покрытой пятнами.

Была надета кислородная маска.

— Сколько, сэр? — спросила медсестра.

— Семь литров, — ответил хирург. Ему подали скальпель. С груди Романа была содрана и без того уже порядком изорванная одежда; никто не собирался терять время на то, чтобы раздеть его полностью. Хирург сделал шаг вперед, лицо его было равнодушным. В правой руке он держал скальпель — указательный палец на тыльной стороне лезвия.

— Ну, ладно, — проговорил он и сделал надрез поперек ребер с левой стороны. Надрез оказался глубоким, тут же пошла кровь, внимания на которую он не стал обращать. Он обнажил беловатого цвета, блестящие ребра, сделал надрез между ними и затем наложил ретракторы. Ретракторы были раздвинуты широко в стороны, и послышался треск ломающихся ребер. Сквозь зияющую дыру в груди были видны легкие Романа, запавшие и сморщенные и сердце — большое, синеватое, не бьющееся, а трепыхающееся, наподобие мешка, в котором возится клубок червей.

Хирург запустил руку внутрь грудной клетки и принялся за прямой массаж сердца. Он делал его очень плавно, начиная движения с мизинца, и поочередно сгибая пальцы до указательного, выталкивая кровь из сердца. Он крепко сжимал сердце и ритмично дышал.

Кто-то надел Роману манжет прибора для измерения давления, и Хаммонд накачал в нее воздуха, чтобы снять показания. Какое-то время он следил за стрелкой, а потом сказал:

— Ничего.

— Он фибриллирует, — сказал хирург. — Адреналина не надо. Давайте подождем.

Массаж продолжался еще минуту, потом прошла еще одна минута. Роман продолжал темнеть.

— Слабеет. Дайте пять кубиков один к тысяче.

Был приготовлен шприц. Хирург сделал укол в сердце, а потом снова продолжил массаж.

Прошло еще несколько минут. Я смотрел на то, как сжимается сердце, как под воздействием аппарата искусственного дыхания ритмично вздуваются легкие. Но пациенту становилось все хуже. В конце концов все было остановлено.

— Без толку, — сказал хирург. Он вытащил руку из грудной клетки, взглянул на Романа Джоунза и стащил с рук перчатки. Он оглядел резанные раны на груди и руках, а также проломленный череп.

— Скорее всего первоначальная остановка дыхания, — вслух предположил он. — Его чем-то очень сильно ударили по голове. — И затем, обращаясь к Хаммонду, — Сам будешь делать свидетельство о смерти?

— Да, — ответил Хаммонд. — Сделаю.

В это мгновение в палату стремительно вошла медсестра.

— Доктор Хаммонд, — сказала она, — доктор Йоргенсен просит вас зайти к себе. Там поступила девушка. Шок от большой кровопотери.

* * *

Первого кого я увидел, выйдя в коридор, был Петерсон. Он был одет в костюм, и выглядел смущенно и растерянно. Завидев меня, он ухватился за рукав моего халата.

— Скажите, Берри…

— Потом, — ответил я.

Я шел вслед за Хаммондом и медсестрой в другую палату. Здесь находилась девушка. Она была очень бледна, и запястья на обеих руках у нее были перевязаны. Она была в полубессознательном состоянии — ее голова перекатывалась по подушке из стороны в сторону, и она тихо стонала.

Йоргенсен, уже знакомый мне врач-стажер стоял, склонившись над ней.

— Самоубийство, — сказал он, обращаясь к Хаммонду. — Порезанные запястья. Мы остановили кровотечение и теперь будем переливать кровь.

Он как раз собирался поставить капельницу и теперь искал вену для этого. На ноге.

— Перекрестную пробу уже сделали, объявил он, вводя иглу. — Нужно будет взять из банка еще крови. Ей нужно по крайней мере две единицы. Гематокрит в порядке, но это еще ни о чем не говорит.

— А почему на ногах? — поинтересовался Хаммонд, кивнув на капельницу.

— Запястья пришлось перевязать. Неохота возиться с руками.

Я подошел поближе. Девушкой оказалась Анжела Хардинг. Она теперь уже не показалась мне такой красивой; лицо ее было белым как мел, а вокруг рта кожа стала даже сероватой.

— И каково твое мнение? — спросил Хаммонд у Йоргенсена.

— Жить будет, — ответил тот. — Если не случиться ничего непредвиденного.

Хаммонд осмотрел перебинтованные запястья.

— Это вот здесь порезы?

— Да. С обеих сторон. Мы зашили их.

Он оглядел кисти рук. Кожа на пальцах была покрыта темно-коричневыми пятнами. Он вопросительно взглянул на меня.

— Это о ней ты говорил?

— Да, — сказал я. — Анжела Хардинг.

— Заядлая курильщица, — заключил Хаммонд.

— Не угадал. Подумай получше.

Хаммонд снова взял ладонь в свою и понюхал пальцы.

— На табак не похоже, — проговорил он наконец.

— Так точно.

— Тогда…

Я согласно кивнул.

— Совершенно верно.

— … она работает медсестрой.

— Да.

Коричневые разводы на коже пальцев были ничем иным как следами от йода, используемого в качестве дезинфицирующего средства. Эта желто-коричневая жидкость окрашивает все, что только ни приходит в соприкосновение с ней. Йод применяется при обработки кожи при хирургических операциях, перед тем, как будет произведен разрез, а также при постановке капельниц.

— Но я все равно ничего не понимаю, — признался Хаммонд.

Я поднял ее кисти. Возвышение большого пальца и тыльные стороны ладоней были покрыты небольшими поверхностными надрезами, явно недостаточными для того, чтобы вызвать кровотечение.

— А это тебе как?

— Проверка. — Классический признак, характеризующий попытку самоубийства посредством вскрытия вен на запястьях, выглядит так, как будто самоубийца хочет испытать на остроту лезвие бритвы или же убедиться, насколько это больно.

— Нет, — покачал головой я.

— А что же тогда?

— Ты видел когда-нибудь жертв поножовщины?

Хаммонд отрицательно покачал головой. Несомненно, ему никогда не приходилось видеть ничего подобного. Чаще всего с подобными случаями приходится иметь дело патологоанатому: незначительные порезы на кистях были верным признаком драки, где в ход был пущен нож. Жертва обычно поднимает и выставляет вперед руки, пытаясь уберечься от удара ножом; вот отсюда и берутся эти порезы.

— Такова закономерность?

— Да.

— Ты хочешь сказать, что на нее напал кто-то с ножом?

— Да.

— Но почему?

— Потом скажу, — ответил я.

Я отправился обратно в ту палату, где еще по-прежнему оставался лежать Роман Джоунз. В той же палате теперь находились Петерсон и еще один человек в строгом костюме, который теперь был занят тем, что осматривал глаза трупа.

— Берри, — сказал мне Петерсон, — вы появляетесь везде в самое неподходящее время.

— Беру пример с вас.

— Ну да, — кивнул Петерсон, — но это все же моя работа.

Он кивнул на человека в костюме.

— Памятуя о том, как вы беспокоились в прошлый раз по этому поводу, я привез с собой врача. Полицейского врача. Это дело коронера, как вы наверное уже поняли.

— Да я это знаю.

— Парень по имени Роман Джоунз. У него при себе был бумажник.

— Где вы его нашли?

— На улице. На одной из тихих улочек на Бикон-Хилл. С проломленным черепом. Должно быть вывалился из окна и приземлился на голову. Двумя этажами выше было разбито окно в квартире, принадлежавшей девушке по имени Анжела Хардинг. Она тоже здесь.

— Я знал.

— Вам за сегодняшний вечер удалось слишком много узнать, не так ли?

Я пропустил его колкость мимо ушей. Головная боль стала сильней; казалось, что голова раскалывается на части, и еще я чувствовал себя очень усталым. Мне хотелось прилечь и спать долго-долго. Но расслабиться я не мог; в желудке у меня бурлило.

Я склонился над телом Романа Джоунза. Одежда с него была содрана, и теперь под прежними лохмотьями обнаружились глубокие порезы, которыми были покрыты руки и туловище. Ноги остались нетронутыми. Вот это, подумал я про себя, было довольно характерно.

Врач выпрямился и взглянул на Петерсона.

— Трудно сказать, что стало причиной смерти, — сказал он. Он кивнул на зияющую в груди рану. — Они тут и так все разворотили. Но на мой взгляд, он умер от перелома костей черепа. Так ты говоришь, он из окна выпал?

— Пока еще это предположение, — ответил Петерсон, взглянув в мою сторону.

— Я заполню бумаги, — сказал доктор. — Дай мне бумажник.

Петерсон протянул ему бумажник Романа Джоунза. Врач отошел к одной из стен и занялся делом. Я продолжал смотреть на тело. Особенно меня интересовал череп. Я дотронулся до продавленной кости, и Петерсон тут же одернул меня:

— Что вы делаете?

— Осматриваю тело.

— Кто вас на это уполномочивал?

Я вздохнул.

— А какие полномочия вы имеете в виду?

Мой встречный вопрос, похоже, смутил его.

Тогда я сказал:

— Я бы хотел получить у вас разрешение произвести поверхностный осмотр трупа.

Говоря это, я взглянул на врача. Он рассматривал бумажник и делал какие-то пометки, но я не сомневался, что он внимательно прислушивается к нашему разговору.

— Будет произведено вскрытие, — ответил Петерсон.

— И все же я просил бы вашего разрешения, — настаивал я.

— Вы его не получите.

Тут подал голос доселе хранивший молчание врач:

— Да брось, ты, Джек.

Петерсон оглянулся на полицейского врача, потом посмотрел на меня, затем снова на него. Наконец он сказал:

— Ну ладно, Берри. Осматривайте. Но только ничего не нарушьте.

Я принялся разглядывать рану на черепе. Она была похожа на выемку, размером примерно с кулак взрослого мужчины, но только ни один кулак не смог бы нанести столь сильного удара. Эта рана была оставлена палкой или обрубком трубы, обрушившегося на череп со страшной силой. Я пригляделся получше и увидел крошечные кусочки древесины, прилипшие к окровавленной коже. Я не стал дотрагиваться до них.

— Так вы говорите, что он раскроил себе череп в результате падения?

— Да, — сказал Петерсон. — А что?

— Я просто спрашиваю.

— А что такое?

— А как же резанные раны на теле? — задал я очередной вопрос.

— Мы полагаем, что он успел побывать в той квартире. Очевидно они с той девицей, Анжелой Хардинг, из-за чего-то не поладили между собой. В квартире мы также нашли окровавленный кухонный нож. Должно быть она напала на него. Но так или иначе он вывалился из окна или был из него вытолкнут. И, ударившись головой о тротуар, он проломил череп, что и повлекло за собой смерть.

Он замолчал и посмотрел на меня.

— Продолжайте, — сказал я.

— А больше, собственно, и нечего рассказывать, — ответил Петерсон.

Я кивнул, вышел ненадолго из палаты, а затем снова вернулся, держа в руке иглу и шприц. Склонившись над телом, я вколол иглу в шею трупа, надеясь быстро отыскать яремную артерию. Не было смысла утруждать себя и возиться с венами на руках, нет, только не сейчас.

— Что вы делаете?

— Беру кровь, — сказал я, набирая тем временем в шприц несколько миллилитров синеватого цвета крови.

— Зачем?

— Хочу удостовериться в том, что он не был отравлен, — ответил я. Это было первое, что пришло мне в голову в тот момент.

— Отравлен?

— Да.

— А с чего вы взяли, что его отравили?

— Просто предполагаю, — ответил я.

Опустив шприц в карман халата, я направился к двери. Петерсон провожал меня взглядом, а потом все же окликнул:

— Задержитесь на минутку.

Я остановился.

— Мне хотелось бы задать вам пару вопросов.

— Вот как?

— Насколько мы можем сейчас догадываться, — начал Петерсон, — этот парень подрался с Анжелой Хардинг. Затем Джоунз вываливается из окна, а девица предпринимает попытку самоубийства.

— Вы мне уже говорили об этом.

— Но вот только вся загвоздка в том, — продолжал развивать свою мысль Петерсон, — что Джоунз довольно здоровый бугай. Наверное около ста девяноста фунтов весом, а может быть и на две сотни потянет. Вы что, считаете, что у такой хрупкой женщины как Анжела Хардинг достало бы сил на то, чтобы выпихнуть его в окно?

— А может быть он сам вывалился.

— А может быть и без ее помощи не обошлось.

— Может быть и не обошлось.

Он взглянул мне в лицо, на повязку, закрывавшую порез.

— А у вас сегодня вечером, кажется, были неприятности?

— Да.

— И что же случилось?

— Я шел по улице и упал.

— Так значит у вас на лбу ссадина?

— Нет. Я ударился головой о безупречно острый край одного из замечательно сработанных городских паркометров. Так что у меня скорее не ссадина, а резанная рана.

— С рваными краями.

— Нет, довольно ровная.

— Как у Романа Джоунза?

— Я не знаю.

— Вы когда-либо прежде встречались с Джоунзом?

— Да.

— Даже так? И когда же, позвольте у вас узнать?

— Сегодня вечером. Примерно часа три назад.

— Это уже интересно, — проговорил Петерсон.

— Как вам угодно, — сказал я. — Думайте, что хотите. Желаю успеха.

— А я, между прочим, ведь вас и на допрос мог бы вызвать.

— Разумеется, могли бы, — согласился я. — Но на каком основании?

Он пожал плечами.

— Соучастие. Да что угодно.

— А я в таком случае обжаловал бы ваши действия в суде, как незаконные. И не сомневаюсь, что мне удалось бы вытрясти два миллиона долларов из вашей конторы даже прежде того, как вы сумели бы разобраться, что к чему.

— За один лишь допрос?

— Точно так, — сказал я. — Компрометирование врача. От репутации врача зависит очень многое, можно сказать, что в этом вся его жизнь, и вы это знаете. И поэтому любое, даже самое малейшее подозрение неизбежно влечет за собой нанесение ущерба — ущерба финансового. И мне не составило бы труда доказать все это в суде.

— Арт Ли не придерживается ваших взглядов.

Я улыбнулся.

— Желаете поспорить?

Я направился к выходу. Петерсон сказал мне вслед:

— Доктор, а какой у вас вес?

— Сто восемьдесят пять фунтов, — сказал я. — Такой же, как и восемь лет назад.

— Восемь лет назад?

— Да, — ответил я, — когда я был полицейским.

* * *

Мне казалось, что голова у меня трещит и раскалывается, как будто бы ее зажали в тиски. Головная боль была невыносимой, она сводила с ума. Проходя по коридору, я внезапно ощутил сильный приступ тошноты. Я зашел в туалет и меня стошнило. Съеденные мной раньше сэндвич и кофе не пошли мне на пользу. Я чувствовал неимоверную слабость, на теле у меня выступил холодный пот, но это состояние вскоре как будто прошло, и я даже почувствовал себя лучше. Я снова вышел в коридор и вернулся обратно к Хаммонду.

— Как ты себя чувствуешь?

— Ты начинаешь становиться занудливым.

— Выглядишь ты отвратительно, — сказал он. — Такое впечатление, что тебя вот-вот стошнит.

— Не стошнит, — сказал я.

Я вытащил из кармана халата шприц с набранной в него кровью Джоунза и положил его на тумбочку. Затем я взял чистый шприц.

— Можешь достать мне мышь? — сказал я.

— Мышь?

— Да.

Хаммонд сосредоточенно хмурил брови.

— Кажется, Кохран держит у себя в лаборатории каких-то крыс; возможно, там открыто.

— Мне нужны мыши.

— Попытаться можно.

Мы отправились в подвал. По пути Хаммонда остановила медсестра, сообщившая, что им удалось дозвониться до родителей Анжелы Хардинг. Хаммонд сказал, чтобы его держали в курсе всего, и тут же сообщили бы об их приезде или же если девушка снова придет в себя.

Мы спустились в подвал и продолжили свой поход по бесконечным лабиринтам коридоров, пригибаясь под проходящими над головой трубами. Наконец мы оказались в той части подвала, где содержались подопытные животные. Как и в большинстве крупных клиник, поддерживающих связь с университетом, в «Мем» целое крыло было отведено для исследований и опытов, по ходу которых использовались животные. Проходя вдоль череды комнат, мы слышали лай собак и тихий шелест птичьих крыльев. Наконец мы остановились перед дверью, обозначенной табличкой «МЕЛКИЕ ОБЪЕКТЫ». Хаммонд толкнул дверь, и так покорно распахнулась.

Стены открывавшейся за дверью комнаты были от пола до потолка заставлены рядами клеток, в которых были рассажены мыши и крысы. В воздухе ощущался сильный специфический запах, хорошо знакомый каждому молодому врачу, и имевший в то же время свое собственное клиническое значение. Дыхание пациентов, страдающих заболеваниями печени имеет специфический запах, известный, как fetor hepaticus, весьма похожий на тот, что бывает в комнате, где держат мышей.

Мы нашли подходящую мышку, и Хаммонд вытащил ее из клетки, как это и было принято — держа за хвост. Мышь запищала и попыталась укусить Хаммонда за палец, но у нее из этого ничего не вышло. Хаммонд посадил мышь на стол, придерживая ее двумя пальцами за складку кожи на шее.

— И что теперь?

Я взял шприц и ввел мыши немного крови, взятой мною из тела Романа Джоунза. После этой процедуры Хаммонд опустил подопытную мышь в сосуд с прозрачными стеклянными стенками.

Довольно продолжительное время с мышью ровным счетом ничего не происходило: она просто бегала кругами вдоль прозрачных стенок по дну сосуда.

— Ну и..? — спросил Хаммонд.

— Твой недостаток в том, — сказал я, — что ты не патологоанатом. Ты слышал когда-либо о пробе с мышкой?

— Нет.

— Это довольно старая методика. Раньше это вообще был единственный способ для количественного определения биологической активности.

— Количественного определения? Но чего?

— Морфина, — ответил я.

Мышь продолжала бегать кругами. Но затем она, казалось, начала двигаться медленней, мускулы животного напряглись, а хвост оказался задран вертикально.

— Позитивный, — сделал я свой вывод.

— На морфин?

— На него самый.

Теперь существуют и другие, более совершенные методики проведения подобных анализов, как, например, налорфин, но при исследовании крови, взятой у трупа, тест с мышкой подходит как нельзя лучше.

— Он был наркоманом? — уточнил Хаммонд.

— Да.

— А девица?

— А это мы сейчас выясним, — сказал я.

Когда мы вновь возвратились в палату, она была в сознании, печально смотрела на нас и выглядела уставшей, после того, как ей было перелито три порции[41] крови. Но я устал никак не меньше ее. Я чувствовал себя вконец измученным, это была та усталость, с которой не было больше сил бороться, и одолевавшее меня огромное желание лечь и заснуть.

В палате находилась медсестра, которая тут же объявила:

— Давление поднялось. Сто на шестьдесят пять.

— Хорошо, — сказал я, изо всех сил стараясь перебороть усталость. Я подошел к ней и легонько похлопал ее по руке. — Как ты себя чувствуешь, Анжела?

Голос ее звучал глухо.

— Хреново.

— Все будет хорошо. Ты поправишься.

— У меня не получилось, — монотонно проговорила она.

— Что ты имеешь в виду?

У нее по щеке скатилась слеза.

— Не получилось, и все тут. Я попробовала, но у меня не получилось.

— Но теперь у тебя все хорошо.

— Да, — повторила она. — Не получилось.

— Мы бы хотели поговорить с тобой, — сказал я.

Она тут же отвернулась от меня.

— Уходите. Оставьте меня в покое.

— Анжела, это очень важно.

— Черт побери всех врачей, — сказала она. — Вам что, трудно оставить меня в покое? Я хочу побыть одна. Вот почему я это сделала, чтобы меня наконец все оставили в покое.

— Тебя нашла полиция.

Она усмехнулась, едва не задыхаясь.

— Врачи и легавые.

— Анжела, нам нужна твоя помощь.

— Нет. — Она подняла руки и взглянула на перевязанные запястья. — Нет. Никогда.

— Тогда извини. — Я обернулся к Хаммонду и сказал. — Принесите мне налорфин.

Я был в полной уверенности, что девица не оставила мои слова без внимания. Но все-таки она никак не прореагировала на них.

— Сколько?

— Десять миллиграмм, — сказал я. — Подходящая доза.

Анжела еле заметно поежилась, но ничего не сказала.

— Тебя это устроит, Анжела?

Она гневно, но в тоже время почти с надеждой, смотрела на меня. Она хорошо знала, что это означает.

— Вы что-то сказали? — спросила она.

— Я спросил, будешь ли ты довольна, если мы введем тебе десять миллиграммов налорфина.

— Разумеется, — сказала она. — Как угодно. Мне без разницы.

Налорфин был веществом-антагонистом морфина.[42] Если девушка была наркоманкой, то налорфин очень быстро положит конец конец ее кайфу — и при использовании достаточных доз, эта быстрота может оказаться фатальной.

В палату вошла медсестра. Она недоуменно заморгала, не узнавая меня, но сумела быстро взять себя в руки.

— Доктор, приехала миссиз Хардинг. Ее вызвала полиция.

— Хорошо. Я сейчас приду.

Я вышел в коридор. Там уже дожидались заметно нервничающие женщина и мужчина. Мужчина был высоким, и по всему было видно, что ему пришлось одеваться второпях — носки были из разных пар. Женщина была довольно мила, но с ее красивого лица теперь не сходило выражение встревоженной озабоченности. Вглядываясь в ее лицо, я поймал себя на мысли о том, что уже встречал ее где-то раньше, хотя в то же время я был более чем уверен, что этого никогда не было и быть не могло. И все же тем не менее, черты ее лица казались мне до боли знакомыми.

— Я доктор Берри.

— Том Хардинг, — мужчина протянул руку и пожал мою таким стремительным движением, как будто хотел вывихнуть ее. — И миссиз Хардинг.

— Очень приятно.

Я не сводил с них глаз. Со стороны они производили впечатление благонравной четы пятидесятилетних супругов, которые были неподдельно удивлены, что им вдруг нежданно-негаданно пришлось оказаться в четыре часа в больничном отделении неотложной помощи, куда незадолго до того была доставлена их дочь с перерезанными венами на запястьях.

Неловко кашлянув, миссиз Хардинг нарушила молчание.

— Эта, кх-м, медсестра рассказала нам, что случилось. С Анжелой.

— С ней будет все хорошо, — сказал я.

— Мы можем увидеться с ней? — спросила миссиз Хардинг.

— Не сейчас. Мы еще не закончили делать анализы.

— Но ведь это не…

— Нет, — перебил ее я, — просто обычные больничные анализы.

Том Хардинг кивнул.

— Я уже говорил жене, что все будет хорошо. Анжела работает медсестрой в этом госпитале, и я говорил жене, что о ней здесь хорошо позаботятся.

— Да, — подтвердил я. — Мы делаем все возможное.

— С ней действительно все в порядке? — снова спросила миссиз Хардинг.

— Да, она скоро поправится.

Миссиз Хардинг сказала, обращаясь к Тому:

— Тогда будет лучше позвонить Лиланду и сказать, чтобы он не приезжал сюда.

— Но возможно, он уже выехал.

— Все равно, хотя бы попробуй, — настаивала миссиз Хардинг.

— Телефон в приемном отделении, — подсказал я.

Том Хардинг отправился звонить. А я тем временем спросил у миссиз Хардинг:

— Вы хотели вызвать своего семейного врача?

— Нет, — ответила она, — моего брата. Он врач, и он всегда души не чаял в Анжеле, еще с тех пор, как она была совсем крошкой. Он…

— Лиланд Вестон, — сказал я, узнавая в ее лице так хорошо знакомые мне черты.

— Да, — кивнула она. — Вы знакомы с ним?

— Он мой давнишний приятель.

Но прежде, чем она успела ответить мне что-либо, вернулся Хаммонд, со шприцем и ампулой налорфина. Он сказал:

— Ты уверен в том, что нам следует…

— Доктор Хаммонд, познакомьтесь, это миссиз Хардинг, — быстро перебил я его. — А это доктор Хаммонд, старший стажер резидентуры.

— Очень приятно, доктор, — миссиз Хардинг учтиво кивнула ему, но ее взгляд неожиданно стал настороженным.

— Ваша дочь очень скоро поправится, — сказал Хаммонд.

— Я очень рада узнать об этом, — холодно ответила она.

Извинившись, мы снова отправились в ту палату, где лежала Анжела.

* * *

— Черт возьми, я все же надеюсь, что ты отдаешь себе отчет в том, что делаешь, — сказал мне Хаммонд, пока мы шли по длинному коридору.

— Отдаю.

Я остановился у небольшого фонтанчика с питьевой водой и набрал воды в стакан. Выпив воду, я снова наполнил стакан. Очень болела голова, ужасно хотелось спать. У меня было желание лечь, забыть обо всем, и спать…

Но я не сказал ничего. Я знал, что сделает Хаммонд, если только узнает об этом.

— Я знаю, что я делаю, — проговорил я.

— И я на это очень надеюсь, — ответил мне на это он, — потому что если, упаси бог, что-нибудь случится, то отдуваться за все придется мне. Потому что сегодня я здесь за все отвечаю.

— Я знаю. Не беспокойся.

— Не беспокойся, черт возьми. Куда уж тут. Десять миллиграмм вот этого в два счета…

— Не беспокойся.

— Она может не выдержать этого. Это следует вводить постепенно, дробными дозами. Начать с двух, и если через двадцать минут не будет должного эффекта, перейти к пяти и так далее.

— Да, — согласился я. — Но только дробные дозы не убьют ее.

Хаммонд пристально посмотрел на меня и спросил:

— Джон, ты что, совсем свихнулся?

— Нет, — сказал я.

Мы вошли в палату Анжелы. Она перевернулась на бок, и лежала, отвернувшись от нас. Я взял у Хаммонда ампулу с налорфином и положил ее вместе со шприцем на тумбочку у кровати; я хотел убедиться в том, что она прочитает надпись на этикетке.

Затем я зашел с другой стороны кровати, оказываясь у нее за спиной.

Протянув руку, я взял ампулу и шприц. А потом я быстро наполнил шприц водой из стакана.

— Анжела, повернись пожалуйста.

Она перевернулась на спину и протянула руку. Хаммонд замер на месте от изумления; я перетянул руку жгутом и принялся растирать кожу у сгиба локтя, пока не выступили вены. Затем я ввел иглу и выпустил содержимое шприца. Она молча наблюдала за мной.

Когда все было сделано, я поднялся и сказал.

— Готово.

Он посмотрела на меня, потом на Хаммонда, затем снова на меня.

— Осталось подождать совсем немного, — сказал я.

— Сколько вы мне ввели?

— Достаточно.

— Десять? Вы ввели мне десять?

Она начинала тревожиться. Я успокаивающе похлопал ее по руке.

— Тебе не о чем волноваться.

— Тогда двадцать?

— Не совсем, — сказал я. — Только два. Всего два миллиграмма.

— Два!

— Это не смертельно, — мягко сказал я.

Она со стоном отвернулась от нас.

— А ты, кажется, разочарована? — учтиво поинтересовался я.

— Что вы этим пытаетесь доказать? — спросила она.

— Ты сама знаешь ответ на этот вопрос, Анжела.

— Но два миллиграмма. Это…

— Этого вполне достаточно для того, чтобы вызвать у тебя все симптомы. Холодный пот, судороги и боль. Скажем так, самое начало синдрома отмены.

— Боже.

— Но это не смертельно, — снова сказал я. — И ты это прекрасно знаешь.

— Вы, ублюдки. Я не просила привозить меня сюда, я не желаю…

— И тем не менее, Анжела, ты здесь. Я в вену тебе уже введен налорфин. Не много, конечно, но вполне достаточно.

На лбу у нее выступил пот.

— Остановите это, — сказала она.

— Можно было бы, конечно, воспользоваться и морфином…

— Остановите это. Пожалуйста. Я не хочу.

— Тогда говори, — сказал я. — Расскажи о Карен.

— Сначала остановите.

— Нет.

Хаммонд был обеспокоен происходящим. Он хотел было подойти к кровати, но я оттолкнул его.

— Говори, Анжела.

— Я ничего не знаю.

— Что ж, тогда придется подождать, пока не проявятся симптомы. И тогда тебе придется говорить, крича от боли.

Ее подушка была мокрой от пота.

— Я не знаю, ничего не знаю.

— Говори.

— Я ничего не знаю.

Ее начинала бить дрожь: сперва слегка, а затем все сильнее и сильнее, и вот она уже содрогалась всем телом.

— Вот видишь, Анжела, это уже начинается.

Она скрипела зубами.

— Мне все равно.

— А дальше будет еще хуже.

— Нет… нет… нет…

Вынув из кармана ампулу с морфином, я положил ее на тумбочку перед ней.

— Говори.

Дрожь стала еще сильней, она начинала биться в судорогах. Кровать под ней сотрясалась. Наверное мне было бы жаль девушку, если бы только я не знал, что она сама вызывает в себе эту реакцию, что я не вводил ей ни капли налорфина.

— Анжела.

— Ладно, — сказала она, задыхаясь. — Это сделала я. Мне пришлось это сделать.

— Почему?

— Из-за шмона в клинике.

— Ты воровала из операционной?

— Да… не много, совсем немного… но мне хватало…

— И как долго?

— Три года… может быть четыре…

— И что случилось потом?

— Роман обворовал больницу… Роман Джоунз.

— Когда?

— На прошлой неделе.

— И?

— Тогда начали шмонать. Они проверяли всех…

— И поэтому ты перестала воровать?

— Да…

— И как ты стала обходиться тогда?

— Я пробовала покупать у Романа.

— И?

— Ему нужны были деньги. Много.

— Кому в голову пришла идея об аборте?

— Роман.

— Чтобы получить деньги?

— Да.

— Сколько ему было нужно?

Ответ был мне уже известен. Я ожидал услышать то, что она сказала в следующее мгновение.

— Триста долларов.

— И ты сделала аборт?

— Да… да… да…

— А кто был вместо анестезиолога?

— Роман. Это было не трудно. Тиопентал.

— И Карен умерла?

— Когда она уходила, было все в порядке… Мы сделали это на моей кровати… все это… Все было в порядке, все… на моей кровати…

— Но потом она умерла.

— Да… Господи, ну сделайте хоть что-нибудь…

— Сейчас, — сказал я.

Я снова набрал в шприц воды, выпустил воздух, пока из иглы не брызнула тонкая струйка и снова ввел воду в вену. Она сразу же успокоилась. Дыхание ее замедлилось, стало более расслабленным.

— Анжела, — сказал я, — это ты сделала аборт?

— Да.

— И Карен умерла от этого?

— Да.

Голос ее был глухим.

— Ладно, — я погладил ее по руке. — Теперь можешь отдохнуть.

* * *

Мы вместе с Хаммондом шли по коридору. Том Хардинг вместе со своей женой дожидался нас там, он курил сигарету, прохаживаясь из стороны в сторону.

— Ну как, доктор? Анализы…

— Замечательные, — сказал я. — Она обязательно поправится.

— Слава богу, — сказал он, стоя передо мной, уныло опустив плечи.

— Да, — сказал я.

Нортон Хаммонд пронзительно взглянул на меня, а я избегал встречаться с ним взглядом. Мне было чертовски плохо; страшно болела голова, и временами мне начинало казаться, что я теряю зрение. Особенно на правый глаз.

Но все-таки кто-то должен был поставить их в известность. И тогда я сказал:

— Мистер Хардинг, мне очень неприятно говорить вам об этом, но боюсь, что ваша дочь оказалась замешанной в деле, относящемся к компетенции полиции.

Он смотрел на меня взволнованным, неверящим взглядом. Потом я заметил, что черты его лица смягчаются, принимая выражение смиренной покорности. Как будто бы все это время ему было известно обо всем.

— Наркотики, — тихо проговорил он.

— Да, — подтвердил я, чувствуя себя как нельзя отвратительнее.

— Вы только не подумайте, — быстро проговорил он, словно стараясь оправдаться, — мы ни о чем не знали. Я хотел сказать, что если бы мы только…

— Но мы подозревали, — сказала миссиз Хардинг. — Мы не могли уследить за Анжелой. Она всегда была очень самостоятельной и своенравной девочкой. Даже в детстве. Очень самонадеянной, независимой и уверенной в себе. Даже будучи еще совсем ребенком, уже тогда она была очень самоуверенной.

* * *

Хаммонд утер рукавом халата пот со лба.

— Ну вот, — выдохнул он, — ну вот и все.

— Да.

Даже несмотря на то, что он стоял практически вплотную ко мне, мне казалось, что он где-то очень далеко. Его голос доносился до меня как будто издалека и слова его ровным счетом ничего не значили. Все вокруг представлялось мне малозначительным. Люди казались маленькими, все было расплывчатым, словно в тумане. Боль стала нестерпимой. И один раз мне пришлось даже остановиться посреди коридора, чтобы перевести дух.

— В чем дело?

— Не в чем. Просто устал.

Он кивнул.

— Ну вот и все, — проговорил Хаммонд. — Ты должен быть доволен.

— А ты?

Мы вошли в так называемый зал совещаний — крохотную комнатку с двумя стульями и столом. На стенах были развешаны таблицы, наглядно показывающие методы и приемы оказания экстренной медицинской помощи в различных ситуациях: шок от кровопотери, отек легких, инфаркт миокарда, ожоги, переломы. Мы сели за стол, и я закурил сигарету. Щелкая зажигалкой, я почувствовал в руке необыкновенную слабость.

Какое-то время Хаммонд сидел, уставившись на схемы; мы оба молчали. Наконец Хаммонд положил конец затянувшейся паузе, спросив у меня:

— Хочешь выпить?

— Хочу, — сказал я. Я был очень раздражен и возмущен, и к тому же меня снова начинало слегка подташнивать. А если я выпью, то мне станет лучше, это поможет мне забыть обо всех неприятностях. Или же мне станет еще тошнее.

Он открыл шкафчик и, пошарив рукой у задней стенки, вытащил оттуда колбу.

— Водка, — гордо объявил Хаммонд. — И никакого запаха. Незаменимая вещь при экстренных случаях.

Вытащив пробку, он отхлебнул из горлышка, а потом протянул колбу мне.

Пока я пил, он сказал.

— Господи Иисусе. Душевно. И гори все синим пламенем. Боже.

— Это точно.

Я возвратил ему колбу.

— А девица-то из себя ничего.

— Да.

— И какой плацебо эффект. Ты вызвал у нее ломку обыкновенной водой, и затем прекратил ее той же самой водой.

— Ты знаешь, почему так получилось, — сказал я.

— Да, — согласился Хаммонд, — потому что она поверила тебе.

Я разглядывал одну из схем на стене, наглядно иллюстрировавшую процедуру патологоанатомического вскрытия, а также неотложные меры по диагностированию и оказанию помощи в случае эктопической беременности. Я дошел до того места, где говорилось о нерегулярности месячного цикла и схваткообразных болях в нижней правой части живота, когда буквы перед глазами начали сливаться и меркнуть.

— Джон?

Мне понадобилось некоторое время для того, чтобы ответить Хаммонду. На то, чтобы просто слышать его слова, теперь стало уходить как будто больше времени. Я стал сонным, вялым и медлительным.

— Джон?

— Да, — отозвался я. Голос мой был глухим, замогильный голос. И он отзывался эхом.

— Ты в порядке?

— Да, все хорошо.

Это было как во сне, слова продолжали звенеть у меня в голове: хорошо, хорошо, хорошо…

— Ты ужасно выглядишь.

— У меня все хорошо…

Хорошо, хорошо, хорошо…

— Джон, не дури…

— Я не дурак, — сказал я и закрыл глаза. Было очень трудно держать веки открытыми. Они были тяжелыми, словно налитыми свинцом, и теперь как будто старались во что бы то ни стало сомкнуться с нижними веками. — Я счастлив.

— Счастлив?

— Что?

— Ты счастлив?

— Нет, — сказал я. Он говорил какую-то ерунду. Бессмыслица. Его голос был пронзительным и высоким, похожим на голос ребенка, лепечущий детский голос. — Нет, — снова сказал я. — Я совсем не дурак.

— Джон…

— И перестань называть меня Джоном.

— Но тебя так зовут, — сказал Нортон. Он встал, очень медленно, движения его были плавными, как будто все это было во сне. Я смотрел на него и чувствовал себя очень усталым. Он вытащил из кармана свой маленький фонарик и направил мне его в лицо. Я отвернулся; свет был слишком ярким и болезненно бил в глаза. Особенно больно было правому глазу.

— Смотри на меня.

Его голос был громким и повелевающим. Голос армейского сержанта на плацу. Придирчивый и раздражительный.

— Да пошел ты… — огрызнулся я.

Мою голову держат сильные пальцы, и ослепительный свет бьет мне в глаза.

— Выключи, Нортон.

— Джон, сиди спокойно.

— Выруби его, — я закрыл глаза. Я устал. Очень устал. Я хотел заснуть и не просыпаться миллион лет. Сон это прекрасно, это как океан, омывающий песок, не спеша набегающий на него с ласкающим слух шелестящим шумом, уносящий с собой все наносное.

— Со мной все в порядке, Нортон. Я просто сошел с ума.

— Джон, сиди спокойно.

Джон, сиди спокойно.

Джон, сиди спокойно.

Джон, сиди спокойно.

— Нортон, ради бога…

— Заткнись, — сказал он.

Заткнись, заткнись.

Он вытащил небольшой резиновый молоточек. Он стучал мне по ногам, отчего мои ноги вздрагивали и подпрыгивали. Мне это было неприятно. Я хотел спать. Мне хотелось поскорее заснуть.

— Нортон, ты, сукин сын.

— Заткнись. Ты ничем не лучше их.

Не лучше их, не лучше их. Влосва отзывались эхом у меня в голове. Кого их? Я не мог этого понять. А потом сон. Он начал наползать на меня, он прикрывал мне глаза своими резиновыми пальцами, опускал веки, не давал открыть глаза…

— Я устал.

— Я знаю. Я это вижу.

— А я нет. Я не вижу ничего.

Ничего.

Не вижу.

Я попробовал открыть глаза.

— Кофе. Хочу кофе.

— Нет, — сказал он.

— Тогда дай мне зародыш, — сказал я, удивляясь сам на себя. Зачем я это сказал. В это не было смысла. Не было? Или было? Все так запутано. Мой правый глаз болел. Головная боль сосредоточилась как раз за правым глазом. Как будто в голове у меня сидел крохотный человечек, который бил молоточком по глазу изнутри.

— Человечек, — сказал я.

— Что?

— Ну, это все человечек, — объяснил я. Ведь это же очевидно. А он настолько туп, что не может этого понять. Ведь это совершенно очевидное, разумное утверждение разумного человека. А Нортон, наверное, решил пошутить надо мной и теперь делает вид, что не понимает.

— Джон, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты сейчас сосчитал в обратном порядке от ста. Вычитая по семь. Можешь?

Я немного помолчал. Это было совсем не просто. Мысленно я представил себе чистый лист бумаги, ослепительно белый лист бумаги, на котором лежал карандаш. Сто минус семь. И еще нужно подвести черту, чтобы можно было производить вычитание.

— Девяносто три.

— Хорошо. Продолжай.

Это было уже труднее. Мне был нужен чистый лист бумаги. Для этого мне пришлось так же мысленно вырвать из блокнота старый лист, чтобы можно было начать писать на новой страничке. А оторвав листик и выбросив его, я начисто забыл о том, что было на нем написано. Вот незадача-то. Конфуз.

— Продолжай, Джон. Девяносто три.

— Девяносто три вычесть семь, — я задумался. — Восемьдесят пять. Нет. Восемьдесят шесть.

— Дальше.

— Семьдесят девять.

— Да.

— Семьдесят три. Нет. Семьдесят четыре. Нет-нет. Подожди-ка.

Я продолжал выдирать странички из своего воображаемого блокнота. Так трудно. И очень неудобно. Сколько же сил приходится тратить на то, чтобы сосредоточиться.

— Восемьдесят семь.

— Нет.

— Тогда восемьдесят пять.

— Джон, а какой сегодня день?

— День?

Что за глупый вопрос. Сегодня Нортон только и занимается тем, что достает меня своими дурацкими вопросами. А какой же может быть сегодня день?

— Сегодня, — сказал я.

— А число какое?

— Число?

— Да, число. Дата.

— Май, — сказал я. Ну да. Дата в мае. Логично.

— Джон, а где ты сейчас находишься?

— Я в больнице, — сказал я, глядя на свой белый халат. Я слегка приоткрыл глаза, потому что больше открыть их не мог, так как веки были слишком тяжелыми, я был очень слаб, а яркий свет резал глаза. Мне очень хотелось, чтобы он наконец замолчал и дал мне хоть немного поспать. Я очень, очень устал.

— А в какой больнице?

— В больничной больнице.

— В какой?

— В…, — я хотел что-то сказать, но тут же забыл о том, что именно я собирался ответить, а вспомнить так и не смог. Нестерпимо болела голова, боль стучалась изнутри в правый глаз, в лоб с правой стороны, и это было ужасно.

— Джон, подними левую руку.

— Что?

— Джон, подними левую руку.

Я слышал его, разбирал слова, но все происходящее представлялось мне редкостной бессмыслицей. Никто не стал бы обращать внимания на такие слова. Никто.

— Что?

А потом я ощутил легкую вибрацию с правой стороны своей головы. Очень странно. Я открыл глаза и увидел девушку. Она была хорошенькой, но только почему-то делала со мной какие-то странные вещи. На пол с моей головы спадали пушистые, коричневого цвета хлопья. Нортон смотрел на это, и что-то говорил, но я не разбирал слов. Я уже почти заснул, и это было очень странно. На смену пушистым хлопьям пришла мыльная пена.

И бритва. Я посмотрел на лезвие, на пену и меня неожиданно стошнило. Ни с того, ни с сего, просто стошнило и все. И еще Нортон говорил:

— Поскорее, начинаем.

И потом они принесли сверло. Я едва смог разглядеть его, мои глаза закрывались, и меня снова стошнило.

Последнее, что я сказал было:

— Никаких дырок у меня в голове.

Я сказал это очень четко, медленно и разборчиво.

Мне так кажется.

ПЯТНИЦА, СУББОТА И ВОСКРЕСЕНЬЕ, 14-Е, 15-Е И 16-Е ОКТЯБРЯ

Глава первая

У меня было такое ощущение, как будто кто-то было попытался отрезать мне голову, но затем, поняв, что у него ничего не получится, оставил это занятие. Очнувшись, я нажал на звонок, и когда в палату вошла медсестра, потребовал морфина. Она сказала, что это невозможно, разговаривая со мной в той вежливой, улыбчивой манере, как обычно принято говорить с тяжелобольными пациентами, и тогда я предложил ей, отправиться к черту. Она была не в восторге от моего предложения, но и я был совсем не в восторге от нее. Я дотронулся до повязки на голове и отпустил по этому поводу несколько замечаний. Они понравились ей еще меньше, и поэтому она ушла. Вскоре в палату вошел Нортон Хаммонд.

— Ты, цирюльник чертов, — сказал я, дотрагиваясь до головы.

— А мне показалось, что получилось очень даже неплохо.

— Сколько дырок?

— Три. Правая париетальная область. Отвели порядочно крови. Помнишь что-нибудь?

— Нет, — сказал я.

— Ты был сонный, тебя рвало и один зрачок был расширен. Мы не ждали снимков; стали сразу сверлить.

— А когда меня отпустят домой? — спросил я.

— Как минимум дня через три-четыре.

— Ты что, смеешься? Целых три или четыре дня?

— Эпидуральная гематома, — назидательно сказал Нортон, — очень неприятная вещь. Мы хотим быть уверенными в том, что ты отдохнешь.

— И у меня нет другого выбора?

— Правильно все же говорят, — покачал головой Хаммонд, — что самые несносные пациенты это врачи.

— Еще морфина, — сказал я.

— Нет.

— Тогда дарвон.

— Нет.

— А аспирин?

— Ну ладно, — согласился он. — Аспирин тебе дадут.

— Настоящий аспирин? А не сахарные пилюли?

— Прекращай привередничать, — сказал он, — а не то мы пригласим психиатра, чтобы он дал свое заключение.

— Руки коротки.

Нортор посмеялся и вышел из палаты.

Я поспал еще немного. Потом ко мне приходила Джудит. Она как будто сердилась на меня, но не долго. Я объяснил ей, что это случилось не по моей вине, и она сказала, что я чертов дурак и еще поцеловала меня.

Потом приходили из полиции, и я притворился спящим, пока они не ушли.

Вечером медсестра принесла мне несколько газет, и я просмотрел их все в поисках новостей об Арте. Но о нем ничего не писали. Совсем ничего. Сенсационные статьи о Анжеле Хардинг и Романе Джоунзе. И больше ничего. Вечером снова приходила Джудит. Она сказала мне, что у Бетти и детей все в порядке и что Арта должны отпустить завтра.

Я сказал, что это замечательная новость. Она ничего не сказала мне на это, а просто улыбнулась.

* * *

В больнице пропадает ощущение времени. Один день медленно перетекает в другой; все больничные дни как две капли воды похожи один на другой — измерение температуры, еда, обходы, снова температуры, и снова еда — вот и все. Проведать меня приходил Сэндерсон, Фритц и еще кое-кто из моих знакомых. И еще снова приходили из полиции, но только на этот раз я не стал притворяться спящим. Я рассказал им все, что мне было известно. Они внимательно слушали и делали пометки по ходу моего рассказа. К концу второго дня мне стало лучше. Я чувствовал в себе силы, туман в голове рассеивался, и спал я меньше.

Я не преминул сказать об этом Хаммонду, в ответ на что он лишь хмыкнул и сказал, что нужно выждать еще один день.

Под вечер ко мне в больницу пришел Арт Ли. Все в нем было как и прежде, и саркастическая кривая ухмылка была тоже мне хорошо знакома, но только выглядел он очень уставшим. И как будто постаревшим.

— Привет, — сказал я. — Ну и как тебе на свободе?

— Здорово, — ответил он.

Он стоял рядом с кроватью, у меня в ногах, смотрел на меня оттуда и покачал головой.

— Очень болит?

— Уже почти совсем не больно.

— Жаль, что так получилось, — сказал он.

— Все в порядке. Даже в каком-то смысле интересно. Моя первая эпидуральная гематома.

Я замолчал. Мне очень хотелось спросить его кое о чем. Я успел многое передумать за это время и нередко корил сам себя за собственные глупые ошибки. Самой дурацкой из них был вызов репортера в дом Ли в тот незабываемый вечер. Это была дурацкая затея. Очень, очень плохо. Но были и другие неприглядные вещи. И поэтому я хотел расспросить его.

Но вместо этого я сказал:

— Наверное, полиция теперь закроет дело.

Он кивнул.

— Роман Джоунз снабжал наркотиками Анжелу. Он же заставил ее сделать тот аборт. Когда у них ничего не вышло — и этим делом заинтересовался ты — он отправился к ней домой, возможно за тем, чтобы ее убить. Он решил, что за ним следят и напал на тебя. Заявившись к Анжеле домой, он принялся гоняться за ней с бритвой. Кстати, прежде, он резанул этой же самой бритвой тебя по лбу.

— Как мило.

— Анжела отбивалась от него кухонным ножом. И, видимо, время от времени ее удары все же достигали цели. Должно быть это было душераздирающее зрелище: он с бритвой и она с кухонным ножом. В конце концов ей удалось изловчиться и греть его по голове стулом, а затем выпихнуть из окна.

— Она сама призналась?

— Да, очевидно.

Я кивнул.

Некоторое время мы молча смотрели друг на друга.

— Я очень благодарен тебе за помощь, — сказал он, — и вообще за все.

— К вашим услугам. Ты уверен, что это можно назвать помощью.

Он улыбнулся.

— Я на свободе.

— Я не это имел в виду, — сказал я.

Он пожал плечами и присел на краешек кровати.

— Широкая огласка этого дела — не твоя вина, — сказал он. — И кроме того, я все равно уже устал от этого города, он мне надоел. Хочется чего-то нового.

— И куда ты теперь?

— Вернусь в Калифорнию, наверное. Мне бы хотелось жить в Лос-Анджелесе. Может быть даже повезет, и когда-нибудь я буду принимать роды у кинозвезд.

— Кинозвезды не заводят детей. Им хватает агентов.

Он рассмеялся. На мгновение мне показалось, что все было как прежде, он смеялся так, когда бывал чем-то доволен или находил находил в словах собеседника что-то смешное для себя. Он хотел было что-то сказать, но, видимо, передумал. Арт сидел, уставившись в пол. Он уже больше не смеялся.

Я сказал:

— В кабинете у себя уже был?

— Только для того, чтобы закрыть его. Я сейчас договариваюсь насчет перевозки.

— Когда думаешь уезжать?

— На следующей неделе.

— Так быстро?

Он пожал плечами.

— У меня нет желания задерживаться здесь.

— Да, — сказал я, — понимаю.

* * *

Я думаю, что все, что произошло дальше было результатом моего гнева и бессильной злобы. Это было весьма грязное и неприглядное дело, и мне более не следовало бы влезать в ход событий. Дело сделано, больше нет нужды вмешиваться во что бы то ни было. Я мог вычеркнуть эти события из своей памяти, просто позабыть обо всем. Джудит хотела было устроить прощальную вечеринку по случаю отъезда Арта; но я не согласился, с казал ей, что нет, что сам Арт тоже не одобрил бы эту идею.

Меня же это просто выводило из себя.

На третий день в госпитале я с новой силой принялся канючить и упрашивать Хаммонда отпустить меня домой, чем в конце концов надоел ему окончательно, и тогда он согласился выписать меня. Я думаю, что медсестры тоже неоднократно жаловались ему на меня. Но так или иначе, но в 3:10 дня меня выписали, Джудит принесла мне одежду и повезла меня домой. По дороге я сказал ей:

— На следующем углу поверни направо.

— Зачем?

— Мне нужно заехать в одно место.

— Джон…

— Поехали, Джудит. Одна небольшая остановка.

Она помрачнела, но все же свернула направо. Я направлял ее по улицам Бикон-Хилл, к дому, где жила Анжела Хардинг. Полицейская машина была припаркована у обочины тротуара. Я вышел и поднялся на второй этаж. У двери квартиры стоял полицейский.

— Доктор Берри. Лаборатория «Мэллори», — сказал я официальным тоном. — Вы уже взяли пробы крови для исследования?

Мой вопрос, казалось, привел полицейского в замешательство.

— Пробы крови?

— Да. Соскобы с предметов. Сухие пробы. Для исследования по двадцати шести параметрам. Вам же должно быть известно об этом.

Он покачал головой. Ни о чем подобном ему не было известно.

— Доктор Лазар обеспокоен задержкой, — сказал я. — Он поручил мне взять этот вопрос на контроль.

— Я не знаю. Мне нечего вам сказать, — проговорил полицейский. — Тут были вчера ребята-медики. Вы их имеете в виду?

— Нет, — сказал я. — То были дерматологи.

— Да… гм. Вот как. Ну тогда вам лучше самому посмотреть. — Он распахнул передо мной дверь в квартиру. — Но только ничего не трогайте. Они снимают отпечатки.

Я вошел в квартиру. Здесь царил настоящий погром, мебель была перевернута, кушетки и столы были щедро забрызганы кровью. Трое людей изучали зеркало. Они посыпали его пудрой, сдывали излишки, а затем фотографировали отпечатки пальцев на стекле. Один из них оторвался от своего занятия.

— Вам помочь?

— Да, — сказал я, — тот стул…

— Вон там, — ответил он, указывая на стул в углу, — но только не трогайте его.

Я подошел поближе. Это был обыкновенный кухонный стул, деревянный, дешевый и не слишком тяжелый, короче, ничем не примечательный. Незатейливо изготовленный. На одной из ножек была кровь.

Я обернулся к троице у зеркала.

— Отсюда уже брали отпечатки?

— Ага. Странно. В этой комнате сотни отпечатков. Несколько дюжин людей побывали здесь. На то чтобы по ним установить всех, уйдет несколько лет. Но вот что интересно: во всей квартире нашлось две вещи, с которых мы не смогли снять отпечатков. Вот тот стул и еще ручка входной двери.

— Как же так?

Мой собеседник лишь пожал плечами.

— Все чисто вытерто.

— Вытерто?

— Ага. Кто-то старательно отдраил стул и дверную ручку. По крайней мере, со стороны это выглядит именно так. Занятно, черт возьми. Больше ничего не вытирали. Даже нож, которым она кромсала вены.

Я кивнул.

— А наши ребята уже приезжали за пробами крови?

— Ага, уже были. Пришли и ушли.

— Тогда все в порядке, — сказал я. — Вы разрешите мне позвонить? Мне нужно переговорить с лабораторией.

Он кивнул.

— Разумеется, позвоните.

Я подошел к телефону, поднял трубку и набрал номер бюро прогноза погоды. Когда заговорил автоответчик, я сказал:

— Соедините меня с доктором Лазаром.

— … солнечно и прохладно, при максимальной температуре воздуха плюс десять градусов. Во второй половине дня местами небольшая облачность…

— Фред? Это Джон Берри. Я сейчас на месте.

— …вероятность дождя небольшая…

— Да, они говорят, что пробы уже взяты. Ты уверен, что их еще не передали к вам в лабораторию?

— … завтра, ясно и холодно, столбик термометра не поднимется выше шести-восьми градусов тепла…

— А, понятно. О΄кей. Я еще раз проверю. Хорошо. Пока.

— … ветер восточный, порывистый, двадцать метров в секунду…

Я повесил трубку и повернулся к троим у зеркала.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что.

Никто из них даже не взглянул в мою сторону, когда я уходил из квартиры. Никому не было до меня абсолютно никакого дела. Эти люди занимались своей обычной работой. Они занимались подобными вещами и раньше, привычно проделывая всю процедуру десятки, сотни раз. Для них все это было просто обыденной, рутинной работой.

Постскриптум:

ПОНЕДЕЛЬНИК, 17-Е ОКТЯБРЯ

Утром в понедельник я пребывал в довольно прескверном настроении. Я сидел дома, обпиваясь кофе и куря сигареты одну за другой, но тем не менее все равно ощущая у себя во рту мерзкий привкус. Я продолжал упорно доказывать самому себе, что мне необходимо бросить это занятие, что никому это не надо. Потому что все кончено. Я не смог помочь Арту, не смог ничего исправить. Я только все испортил.

И кроме того, Вестон был здесь абсолютно не причем, в самом деле. Даже несмотря на то, что мне очень хотелось обвинить кого-нибудь в своих неудачах, его винить я не мог. И к тому же он был уже совсем стариком.

Все это было пустой тратой времени. Я пил кофе и вновь и вновь принимался мысленно твердить себе об этом. Пустая трата времени.

Я терял время.

Незадолго до полудня, я поехал в «Мэллори» и направился в кабинет Вестона. Когда я вошел он разглядывал стекла со срезами под микроскопом, надиктовывая свои заключения на небольшой магнитофон, стоявший тут же на столе. Когда я вошел, он замолчал.

— Привет Джон. Какими судьбами?

Я поинтересовался у него:

— Как здоровье?

— Мое? — он рассмеялся. — Замечательно. А у тебя как? — он кивнул на повязку у меня на голове. — Я уже слышал о том, как это случилось.

— Со мной все в порядке, — сказал я.

Я взглянул на его руки. Он держал их под столом, на коленях. Он опустил их тут же, как я появился на пороге.

— Очень болят?

— Что?

— Руки.

Он изумленно посмотрел на меня, или по крайней мере попытался изобразить на лице удивление. У него это не получилось. Я кивнул на руки, и он положил ладони на стол. Два пальца на левой руке были перевязаны.

— Несчастный случай?

— Да. Моя неуклюжесть. Я дома резал лук — помогал жене на кухне — и порезался. Небольшой порез, неглубокий, ничего серьезного, но все равно неприятно. Вообще-то я всегда был склонен думать, что за столько лет я научился вполне прилично обращаться с ножом.

— Перевязку сами сделали?

— Да. Ведь это, так пустяковая царапина.

Я опустился в кресло, стоявшее напротив его стола и закурил, чувствуя, что он внимательно следит за каждым моим движением. Задрав голову, я выпустил в потолок струю сизого табачного дыма. Он смотрел на меня с напускным безразличием, его лицо все это время оставалось совершенно невозмутимым. Полагаю, что по-своему он был прав. Во всяком случае, я на его месте наверное повел бы себя так же.

— У тебя ко мне какое-то дело? — спросил он.

— Да, — сказал я.

Некоторое время мы разглядывали друг друга в упор, и затем Вестон отодвинул от себя микроскоп и выключил продолжавший работать магнитофон.

— Это по поводу заключения по Карен Рэндалл? Я слышал, что ты им интересовался.

— Интересовался, — сказал я.

— Может быть тебя устроит, если стекла посмотрит еще кто-нибудь? Может быть Сэндерсон?

— Не сейчас, — сказал я. — Сейчас это уже не имеет принципиального значения. По крайней мере для суда.

— Наверное, ты прав, — согласился он.

Мы сидели, глядя друг на друга. Наступило продолжительное молчание. Я не знал, как сказать об этом, с чего начать, но это молчание тоже угнетало меня.

— Тот стул, — проговорил я наконец, — был вытерт. Вы знаете об этом?

Он сдвинул брови, и я уже было подумал, что он собирается прикинуться простаком, претендуя на роль человека несведущего. Но ничего такого не произошло; вместо этого он кивнул в ответ.

— Да, — сказал он. — Она пообещала, что вытрет его.

— И ручку на входной двери?

— Да. И ручку тоже.

— Когда вы там оказались?

Вестон вздохнул.

— Было уже поздно, — сказал он. — Я заработался допоздна в лаборатории и потом пошел домой. К Анжеле я зашел по пути, чтобы проведать ее. Я часто к ней захаживал. Просто так. По дороге домой.

— Хотели избавить ее от зависимости?

— В том смысле, поставлял ли я ей наркотики?

— Я спросил о том, не пытались ли вы ей помочь?

— Нет, — сказал он. — Я знал, что у меня ничего не выйдет. Разумеется, я думал об этом, но я также знал и то, что это мне не под силу, и возможно я только все испорчу. Я уговаривал ее согласиться на лечение, но…

Он пожал плечами.

— И вместо этого решили просто почаще захаживать к ней.

— Только для того, чтобы помочь ей в трудные моменты. Это было единственное, что я мог для нее сделать.

— А вечером в четверг?

— Когда я пришел, он был уже там. Я слышал возню и крики, доносившиеся из квартиры, и открыв дверь, я увидел, что он гоняется за ней с бритвой. У нее был кухонный нож — длинный такой, каким обычно режут хлеб — и она отбивалась. Он пытался убить ее, потому что она была свидетелем. Он все время твердил об этом: «Ты же свидетель, крошка.» Я точно не помню, как это получилось. Я всегда очень любил Анжелу. Увидев меня, он что-то сказал и начал подступать ко мне со своей бритвой в руке. Это было ужасно; к тому времени Анжеле уже удалось порядком порезать его ножом, одежду, по крайней мере…

— И вы схватили стул.

— Нет. Я отступил. Он снова принялся гоняться за Анжелой. Он был повернут лицом к ней, спиной ко мне. И вот тогда… я схватил стул.

Я указал на забинтованные пальцы.

— А порезы?

— Я уже не помню, как это получилось. Наверное он успел задеть меня. Когда я в тот вечер вернулся домой, то обнаружил на рукаве пальто небольшой порез. Но этого я уже не помню.

— А после того, как стул…

— Он упал. Без сознания. Оглушенный. Просто упал.

— И что вы тогда сделали?

— Анжела испугалась за меня. Она сказала, чтобы я поскорее уходил, что она сама обо всем позаботится. Ей очень не хотелось, чтобы я оказался бы впутанным в это дело. И я…

— Вы ушли, — сказал я.

Он разглядывал свои руки.

— Да.

— Роман был уже мертв, когда вы уходили?

— Я не знаю. Он упал рядом с окном. Я думаю, что она просто выпихнула его из окна и после этого вытерла стул и ручку. Но точно я не знаю. Я ничего не знаю точно.

Я смотрел ему в лицо, на пересекавшие лоб старческие морщины, на седину волос и вспоминал то время, когда он был моим учителем, его наставления, поучения и шутки, как я тогда безгранично уважал его, как каждую неделю, по четвергам он вместе со своими стажерами отправлялся в ближайший бар, чтобы выпить и поговорить о жизни, как раз в года, на свой день рождения, он приносил из дома большой именинный пирог и угощал им всех на своем этаже. Все это теперь всплывало в памяти, добрые шутки, старые добрые времена, трудные дни, вопросы и объяснения, долгие часы в секционном зале, суть проблем и моменты сомнений.

— Ну вот и все, — с грустной улыбкой сказал я.

Я закурил еще одну сигарету, прикрыв пламя зажигалки в ладонях и наклонив голову, хотя никакого сквозняка в комнате не было. Наоборот, здесь было очень жарко и душно, как в теплице для редких растений.

Вестон не спросил у меня ни о чем. Ему было не о чем спрашивать.

— Возможно вам удастся оправдаться, — сказал я. — Ведь это была самооборона.

— Да, — медленно выговорил он. — Может быть.

* * *

Я вышел на улицу. По-осеннему холодное солнце светило в небе над лишенных листвы остовами деревьев, аллея которых протянулась вдоль Массачусетс Авеню. Когда я спускался по ступенькам Корпуса Мэллори, мимо меня проехала машина скорой помощи, направлявшаяся к отделению экстренной помощи «Бостонской городской больницы». Провожая ее взглядом, я мельком увидел лежавшего в ней пациента, у лица которого санитар удерживал кислородную маску. Мне не удалось разглядеть черт его лица, невозможно было даже понять, мужчина это или женщина.

Кое-кто из прохожих на улице тоже замедлил шаг, глядя вслед проехавшей машине. Одни смотрели на нее с тревогой, другие просто из любопытства, а иные с жалостью. Но все они остановились, задержались лишь на короткое мгновение, чтобы взглянуть в ту сторону и тут же забыть об увиденном, мысленно возвращаясь к своим обыденным, земным думам.

Наверняка в этот момент все они думали о том, кого только что увезли в больницу, что случилось с этим человеком, что это за болезнь, и покинет ли вообще когда-либо этот пациент больничные стены. Никому из них не было дано узнать ответа на эти вопросы, но у меня такая возможность была.

В данном случае, хоть на крыше машины и была включена мигалка, но она ехала без звуковой сирены, и к тому же ехали они тоже не слишком быстро. А это означало, что жизнь больного была вне опасности.

Или может быть он был уже мертв. Точнее сказать было невозможно.

В какой-то момент мною овладело странное, просто-таки искушающее любопытство, так, как если бы я вдруг счел бы себя обязанным во что бы то ни стало зайти сейчас в приемное отделение и выяснить, что это за пациент и каков будет прогноз.

Но я не стал этого делать. Вместо этого я пошел вдоль по улице, сел в оставленную здесь машину и поехал домой. Я постарался поскорее забыть о той машине скорой помощи, потому что по улицам ездят миллионы таких машин, и миллионы людей каждый день попадают в больницу. В конце концов я действительно позабыл о ней. И стал чувствовать себя гораздо лучше.

Приложение 1

ПАТОЛОГОАНАТОМЫ-ГУРМАНЫ

Неотъемлемой частью работы любого патологоанатома является необходимость описать увиденное быстро и точно; хорошо составленный патологоанатомический отчет позволяет читателю мысленно представить себе то, что предстало глазам патологоанатома. И для того, чтобы это стало возможным, многие патологоанатомы имеют обыкновение описывать пораженные болезнью органы так, как если бы это была еда, отчего таких врачей и называют гурманами.

Для некоторых подобные сравнения вошли в практику; и поэтому их отчеты о вскрытиях напоминают скорее ресторанные меню. Но подобный метод изложения мыслей оказался столь удобным и эффективным, что практически каждый патологоанатом время от времени прибегает к нему.

Тут можно встретить и сгустки черносмородинового желе, и посмертные сгустки «яичного желтка». Нередки и такие изыски, как сравнение слизистых оболочек желчного пузыря со спелой малиной или земляникой, верным показателем присутствия холестерола. Мускатная печень при застойной сердечной недостаточности и вида швейцарского сыра эндометрия при гиперпласии. Даже такому малоприятному явлению как рак тоже может быть подобран аналог на этой кухне, как, например, в случае с овсяно-клеточной карциномой легкого.

Приложение 2

ВРАЧИ И ПОЛИЦЕЙСКИЕ

В подавляющем большинстве случаев врачи настроены весьма недоверчиво по отношению к полиции. И вот одна из причин для этого:

Однажды во время одного из ночных дежурств талантливый, подающий надежды врач-стажер клиники «Дженерал» был разбужен посреди ночи ради того, чтобы произвести осмотр пьяного, доставленного полицией. Полицейским известно о том, что некоторые недуги — такие, например, как диабетическая кома — могут по внешним признакам походить на состояние опьянения, включая даже запах «алкоголя» изо рта. Так что это было вполне обыденной процедурой. Привезенный был осмотрен, объявлен здоровым с медицинской точки зрения, после чего его увезли в тюрьму.

Той же ночью он умер. На вскрытии выяснилось, что смерть наступила от разрыва селезенки. Семья умершего подала в суд на стажера, обвинив его в халатности, а полиция же, в свою очередь, проявила необычайное усердие в том, чтобы помочь убитому горем семейству взвалить всю вину на врача. Суд вынес решение, что в данном случае врач и в самом деле пренебрег своими обязанностями, но решения о возмещении ущерба тогда вынесено все же не было.

Позднее тот врач попытался получить сертификат на право занятия частной практикой в штате Вирджиния, и удалось ему это с превеликим трудом. И тот случай теперь будет преследовать его теперь до конца жизни.

Разумеется, вполне возможно, что он и в самом деле не обратил внимания на увеличенную или поврежденную селезенку, но вместе с тем, это все же представляется весьма сомнительным, особенно, если принимать во внимание характер травмы и очень высокую квалификацию врача. Персонал той клиники склонялся к тому мнению, что покойный уже после осмотра, по прибытии в полицию получил сильный удар в живот.

Разумеется все это бездоказательно. Но в медицинской практике случай подобного рода отнюдь не является единичным, и поэтому недоверие к полиции возведено врачами едва ли не в ранг основополагающей политики.

Приложение 3

ПОЛЕ БОЯ И ШЕСТ ЦИРЮЛЬНИКА

Испокон веков войны и занятия хирургией были тесно связаны друг с другом. Даже в наши дни, изо всех врачей молодые хирурги меньше всего возражают против того, чтобы оказаться на поле боя. Потому что именно здесь традиционно происходило становление хирурга как врача, а также развитие и обновление хирургии как науки.

Самые первые хирурги не имели никакого отношения к медицине; они были цирюльниками. Использовавшая в те дни хирургия была донельзя примитивной, и состояла по большей части из ампутаций, кровопусканий и перевязки ран. Цирюльники сопровождали войска во время больших военных кампаний, получая возможность узнать больше о восстановительных возможностях своего искусства. Камнем преткновения долгое время оставалось отсутствие анестезии; вплоть до 1890 года единственными обезболивающими средствами становилась пуля, зажатая между зубами жертвы и выпитый залпом бокал виски. Хирурги всегда с высока поглядывали на обыкновенных врачей, всех тех, кто не утруждался лечить пациента собственными руками, а старался найти для этого более искусный и интеллектуальный подход. И такое отношение в какой-то мере сохраняется и на сегодняшний день.

Разумеется, в наши дни парикмахеры уже не становятся хирургами, и наоборот. Но у парикмахеров все же сохранился символ их древнего ремесла — полосатый красно-белый шест, символизирующий окровавленные бинты, которыми перевязывали полученные в бою раны.

Но хотя в обязанности хирургов уже давно не вменяется подстрижка и бритье, они и по сей день сопровождают войска. На войне они имеют возможность приобрести большой опыт по части лечения разного рода травм, увечий и ожогов. Война также предоставляет простор для создания новых методик; так, например, большинство считающихся теперь обыденными техник пластической и восстановительной хирургии были разработаны в годы Второй мировой войны.

Разумеется, это вовсе не означает того, что хирурги являются непримиримыми сторонниками войны или, наоборот, яростными поборниками мира. Просто исторически так уж сложилось, что благодаря своему ремеслу у хирургов существуют свои собственные, особые взгляды на многие вещи, зачастую не совпадающие с мнением врачей других специальностей.

Приложение 4

СОКРАЩЕНИЯ

Врачи любят сокращения, и, наверное поэтому больше ни в одной из сфер человеческой деятельности не существует такого множества сокращений, как в медицине. Сокращения выполняют очень важную функцию: они позволяют экономить время, но в то же время служат они еще и для другой цели, являясь своего рода паролем, зашифрованным языком, кабалистическими символами медицинского общества.

Например: «PMI, соответствующий LBCD, расположен в 5-м ICS в двух см от MCL». Для человека непосвященного не может быть ничего более загадочного и таинственного, чем это предложение.

«Х» — для медиков это самая важная буква изо всего алфавита, потому что она часто используется в сокращениях. Спектр употребления самый разнообразный: от незатейливого «Polio x3», обозначающего три полио вакцинации, до «Выписан в Палату Х», подобный эвфемизм обычно употребляется для обозначения морга. Но есть еще великое множество подобных сокрашений: dx, что означает «диагноз»; px — прогноз; Rx — терапия; sx — симптомы; hx — история болезни; mx — метастазы; fx — переломы.

Буквенные аббревиатуры в большом почете у кардиологов, где бесконечно повторяются все эти LVH, RVH, AS, MR, описывающие различные состояния сердца, но у врачей других специальностей тоже есть свои собственные сокращения и аббревиатуры.

В некоторых случаях к сокращениям прибегают, когда необходимо сделать пометку, полное написание которой нежелательно. Это потому что больничная карта любого пациента является официальным документом, который может быть даже затребован для представления в суд; и поэтому врачи должны очень бережно и осторожно относиться к словам. Подобная необходимость и вызвала к жизни целый ряд специальных выражений и аббревиатур. Например, пациент не может быть «сумасшедшим», а только «дезориентированным» или же пребывать в «помраченном сознании»; пациент не лжет, а лишь всего-навсего «преувеличивает»; пациент не может быть тупым, он может просто чего-то «недопонимать». Выписывая симулянта, хирурги любят употреблять аббревиатуру SHA, означающую: «Ship his ass out of here».[43] А в педиатрии существует также аббревиатура, представляющаяся наиболее необычной: FLK, означающая: «Funny-looking child».[44]

Приложение 5

БЕЛЫЙ ХАЛАТ

Всем известно о том, что врачи носят белые халаты, но никто, включая самих врачей, не знает, отчего. Конечно, белый халат является отличительной чертой медиков, но только он все равно остается лишенным реального смысла. Ведь белый халат отнюдь не является традиционным.

Например, при дворе Людовика XIV все доктора одевались в черное: длинные, черные балахоны, вселявшие в людей в свое время тот же благоговейный страх, что в наши дни вызывает и ослепительно-белоснежный халат.

Современные объяснения белому цвету докторских халатов обычно сводятся к ссылкам на чистоту и стерильность. Врачи носят белые халаты, потому что белый — это «чистый» цвет. Помещения больниц окрашиваются белой краской по той же самой причине. И, пожалуй, это объяснение можно будет счесть вполне логичным, пока на глаза вам как-нибудь не попадется какой-нибудь неряшливый практикант, проведший на непрерывном дежурстве целых тридцать шесть часов, успевший пару раз поспать, не раздеваясь, и оказывавший помощь десяткам пациентов. К концу дежурства халат его уже сильно измят, запачкан и, вне всякого сомнения, уже не является стерильным.

Хирурги отказались от этого. Операционные можно считать маленькими островками абсолютно стерильных условий, безмикробной территорией. И все же очень немногие операционные полностью выкрашены в белый цвет, а сами хирурги не одеваются в белое. Своими цветами они избирают зеленый, или голубой, а иногда и серый.

Так что к белому докторскому халату следует относиться не иначе как к обыкновенной униформе, в выборе цвета для которой было не больше логики, чем в том, что для моряков выбран синий цвет, или зеленый для формы военнослужащих. В данном случае аналогия с военной формы совсем не лишена смысла, как это может показаться стороннему наблюдателю на первый взгляд, потому что по ней могут быть определены как ранг, так и специальность носящего ее врача. Оказавшись в отделении, врач безошибочно сможет рассказать вам, какое место на служебной лестнице отведено каждому из работающих здесь сотрудников. Обращая внимание на казалось бы незначительные мелочи, точно так же, как военный обращает внимание на нашивки и лычки на погонах, он расскажет, кто из них врач-стажер, кто практикант, кто пока еще только студент-медик, а кто санитар. Все сводится к таким подробностям, как: Имеется ли у конкретного человека при себе стетоскоп? Один или два блокнота лежит у него в кармане халата? И карточки, скрепленные металлическим зажимом? Носит ли он черный кейс?

С помощью данной методики можно определить даже специализацию врача. Невропатолога, например, можно легко узнать по трем или четырем прямым иглам, вколотых в левый лацкан халата.

Приложение 6

ДИСКУССИЯ НА ТЕМУ ОБ АБОРТАХ

Принято считать, что существует шесть доводов в защиту абортов и шесть же контраргументов для их опровержения.

Первый довод относится к области закона и антропологии. Высказывается мнение, что у многих народов аборты, а также лишение жизни младенцев считались в порядке вещей, и не были делом постыдным или подрывающим нравственные устои общества. Для примера обычно берутся небольшие племена, обитающие в суровых условиях, такие как африканские пигмеи или бушмены из Калахари. Или те народы, где всячески поощряется рождение сыновей, а излишек младенцев женского пола попросту убивают. Но здесь же можно привести и пример Японии, шестой по численности нации в мире и одной из самой высокоразвитой страны.

В ответ на это оппоненты обычно возражают, что между западным обществом и пигмеями или японцами очень мало общего, и поэтому совсем не обязательно, что то, что оказалось удачным и приемлемым для них, окажется столь же удачным и для нас.

Когда же речь заходит о законах, то разговор обычно сводится к следующему. На конкретных исторических примерах может быть доказано, что современные законы, имеющие отношение к абортам, существовали не всегда; они развивались на протяжении многих столетий, и были обусловлены целым рядом факторов. Сторонники абортов утверждают, что современные законы предвзяты, несостоятельны и в них нет никакой необходимости. Они выступают за систему правосудия, которая бы точно отражала нравы и технологии настоящего времени, а отнюдь не минувших дней.

Их противники выдвигают встречные доводы, утверждая, что старые законы еще совсем не означает того, что они плохи, и что бездумное их изменение может повлечь за собой неизбежную неопределенность и в без того нестабильном мире. Менее изысканный довод против абортов заключается в незатейливом утверждение, что это просто-напросто незаконно. До недавнего времени многие врачи, вроде бы считающиеся во всех отношениях нормальными людьми с готовностью принимали эту удобную для себя позицию. Но все-таки сейчас, когда вопрос об абортах широко обсуждается на самых разных уровнях, подобный упрощенный взгляд на проблему становится неприемлемым.

* * *

Второй довод рассматривает аборт как средство контроля за рождаемостью. Сторонники абортов объявляют аборт высокоэффективным средством контроля рождаемости, отмечая успехи этого метода в Японии, Венгрии, Чехословакии и так далее. Они не видят принципиальной разности между предотвращением зачатия и прекращения этого процесса на ранней стадии, пока зародыш не превратился в полностью жизнеспособного ребенка. Короче говоря, в данном случае все сводится к тому, что «цель оправдывает средства».

Те же, кто в этом не согласен с ними, проводят аналогию между предотвращением ошибки и ее исправлением. Они уверены в том, что если уж зачатие произошло, то зародыш получает право на жизнь, и поэтому его нельзя убивать. Данной точки зрения придерживаются многие из тех, кто отдает предпочтение традиционным методам контрацепции, и поэтому зачастую для таких людей проблема того, как быть, если беременность все-таки наступит — как это и бывает в определенном проценте случаев — остается неразрешимой.

* * *

Третий довод рассматривает социальные и психологические факторы. Здесь существует несколько вариантов.

Первый из них провозглашает принцип того, что психическое и физическое здоровье матери всегда важнее, чем здоровье ее еще нерожденного ребенка. Может оказаться так, что рождение еще одного ребенка нанесет как эмоциональный, так и материальный ущерб самой матери и членам ее уже существующей семьи, и поэтому в подобных случаях появление ребенка на свет должно быть предотвращено.

Во-вторых, сторонники абортов настаивают на том, что крайне безнравственно и преступно позволять нежеланному ребенку появляться на свет, так как в наше непростое время надлежащая забота о ребенке является удовольствием не из дешевых, занимающим уйму времени и требующим материнской опеки и впоследствии ощутимой финансовой поддержки со стороны родителей на образование. И если семья лишена подобной возможности, то можно сказать, что, давая ребенку возможность появиться на свет, они тем самым заведомо обрекают его на лишения. Очевидным в данном случае примером может служить мать-одиночка, которая зачастую ни морально, ни материально, оказывается неготовой к тому, чтобы самой позаботиться о ребенке.

Контраргументы, приводимые оппонентами в данном случае, кажутся крайне неубедительными. Типа того, что любая женщина хочет познать радость материнства, хоть это желание может быть неосознанным, что материнский инстинкт к продолжению рода заложен в женщине природой; и еще сюда же относятся заявления вроде того, что «нежеланных детей не бывает». Или же просто так называемый подход к проблеме «пост-факто»: если ребенок родится, то семья все равно смирится с этим и будет любить его.

* * *

Четвертый аргумент, выдвигаемый сторонниками абортов, гласит, что ни одна женщина, ни при каких обстоятельствах, не может быть заставлена вынашивать и рожать ребенка, если только она сама этого не желает. Аборт по первому требованию должен быть правом любой женщины, таким же всеобщим и бесспорным, как право голоса. Это весьма интересный аргумент, но только его значимость зачастую умаляется самими же людьми, выступающими в его пользу, со стороны которых нередко раздаются истерические заявления о том, что во всем мире власть принадлежит мужчинам, от которых никак нельзя ожидать проявления сочувствия к противоположному полу.

Их оппоненты в данном случае обычно указывают на то, что современной, эмансипированной женщине доступны самые разнообразные средства и методы, позволяющие не забеременеть, если она этого не желает. И поэтому они считают, что аборт нельзя рассматривать как еще одно средство контрацепции. Но все же с данных позиций трудно судить о том, как быть в случае, если несмотря на применение контрацептивов беременность все же наступила или как поступить, если беременность стала результатом изнасилования.

* * *

Пятый из выдвигаемых аргументов объявляет аборт безопасной, простой и доступной операцией; а поэтому не может быть найдено никаких практических возражений против того, чтобы легализовать прерывание беременности.

Контраргумент же выражает мнение, что хоть очень небольшой, но риск умереть от аборта все же существует. Но вот только к несчастью для сторонников данной точки зрения, теперь уже стало совершенно ясным и то, что больничный аборт примерно в шесть-десять раз менее опасен, чем роды в той же самой больнице. А это значит, что безопаснее прервать беременность, чем выносить ребенка и родить его.

* * *

Шестой из приводимых аргументов появился совсем недавно, и именно он может быть назван самым искусным. Впервые он был выдвинут Гареттом Хардином, и он затрагивает один из основных вопросов, а именно: является ли аборт убийством? Хардин утверждает, что нет. Он отстаивает ту точку зрения, что эмбрион становится человеком лишь после рождения и после длительной подготовки. Для него эмбрион это ничто иное, как заготовку, шаблон, созданный из ДНК — вещества, несущего в себе генетическую информацию. Гаррет говорит о том, что информация сама по себе еще ничего не значит. Это как чертеж. Чертеж здания не имеет практически никакой ценности; подлинную ценность и значение имеет только здание, выстроенное по этому чертежу. Чертеж может быть запросто уничтожен, потому что вместо него можно сделать другой; но никто не станет ломать уже выстроенный дом без веских на то оснований.

Таково краткое и сильно упрощенное изложение его точки зрения. Хардин получил образование антрополога и биолога, и его точка зрения поистине уникальна. Она интересна еще и потому, что он рассматривает вопрос о том, когда человек становится существом разумным, исходя из того, что вообще есть человек? Снова обращаясь к аналогии с чертежом и домом: чертеж определяет размеры, устройство и общую архитектуру здания, но он еще не предопределяет того, будет ли дом выстроен в Нью-Йорке или Токио, в трущобах или же в престижном районе, будут ли его использовать заботливо и разумно, или же ему так и суждено будет простоять весь свой век без ремонта. Гардин косвенно рассматривает человека как животное, ходящее на задних ногах, обладающее большим мозгом и выступающий большой палец кисти; он также включает в свое определение упоминание о материнской заботе и образовании, призванных помочь человеку стать приспособленной и активной единицей в обществе себе подобных.

Оппоненты Хардина возражают против того, что, рассматривая ДНК, он лишает ее «уникальности», считая просто «копированной» информацией, в то время как молекула ДНК уникальна сама по себе. Ведь дети одних и тех же родителей не рождаются абсолютно одинаковыми, и выходит, что ДНК поистине уникальна.

На это Хардин отвечает, что все рожденные люди есть ничто иное, как лишь некоторые, произвольно, волею случая выбранные из ряда потенциально возможных ДНК-комбинаций спермы и яйцеклетки, которым было суждено полностью пройти внутриутробное развитие и увидеть свет. При этом он замечает, что в яичниках женщины содержится в среднем 30.000 яйцеклеток, и лишь нескольким из них суждено оказаться оплодотворенными. Остальные же будут уничтожены, как если бы женщине был сделан аборт. И как знать, может быть одна из них могла бы дать жизнь «супер-Бетховену».

Доводы Хардина новы и оригинальны, и очень многие находят их трудными для понимания. Но несомненно он стал первым из тех кто до него выдвигал аргументы за и против абортов, кто постарался более или менее научно обосновать свою точку зрения. Это рассуждения по поводу современного человека, о том, что при рассуждениях на темы морали, он все-таки должен основываться и на тех молекулярных механизмах, что действуют в одной клетке его тела.

* * *

Существует еще множество других аргументов, но все они по большей части малозначимы и носят характер отговорок. Так, например, некоторые из этих доводов с экономической точки зрения рассматривают проблему, во что обойдется переоборудование больниц в фабрики, где выполнение абортов будет поставлено на поток; то и дело раздаются истерические крики о всеобщей распущенности, как это было перед тем, как контрацептивные таблетки были введены в повседневную практику. Существует и либеральная точка зрения, типа «больше свободы хорошей и разной», а также мнение о том, что необходимо ограничить рождаемость среди низших слоев общества. Подробно останавливаться на этих точках зрения не имеет смысла, так как выдвигаются они по большей части людишками не наделенными большим умом, ограниченными и мелочными.

Приложение 7

МЕДИЦИНСКАЯ МОРАЛЬ

В современной медицине существует четыре основных нравственных вопроса, связанных с занятием медицинской практикой.

Аборт является лишь одной из них. Другой спорной проблемой считается эвтаназия, намеренное ускорение смерти или умервщление неизлечимого больного. Третьим спорным вопросом является социальная обязанность врача оказывать помощь как можно большему числу людей. И четвертый вопрос затрагивает определение смерти.

Примечательным является и то, что все эти вопросы возникли совсем недавно. Все они стали следствием наших, заявивших о себе в последнее десятилетие, проблем в области законодательства и нравственности.

Например, аборт, произведенный в больничных условиях, должен считаться теперь не требующей особых затрат и безопасной процедурой, уровень смертности при которой приблизительно такой же как при удалении зубов. Так было не всегда, но в данных условиях дело обстоит именно так, и поэтому мы должны считаться с этим.

В свое время эвтаназия считалась куда меньшей проблемой. Это было в те времена, когда в распоряжении врачей имелось меньше «вспомогательных» средств, аппаратов для искусственной вентиляции легких, когда они не обладали знаниями об электролитных балансах, неизлечимо больные пациенты обычно умирали довольно быстро. Теперь же медицина сталкивается с тем фактом, что стало возможно чисто технически на протяжении довольно долгого времени поддерживать в человеке жизнь, не давая ему умереть, хотя выздороветь ему все рано не суждено никогда. В связи с этим врачу приходится принимать решение, есть ли необходимость в проведении подобной поддерживающей терапии, и как долго ее следует продолжать. Это действительно весьма серьезная проблема, потому что традиционно врачи считают, что они должны во чтобы то ни стало, любыми доступными средствами сохранять жизнь своему пациенту. И вот теперь настало время, когда нравственность — и даже человечность — подобного подхода оказалась под большим вопросом.

Само собой напрашивается вполне логичный в данном случае вопрос: обладает ли неизлечимо больной человек правом отказаться от поддерживающей терапии; может ли пациент, вынужденный неделями или даже месяцами страдать от боли потребовать для себя легкой и безболезненной смерти; и имеет ли пациент, вверивший себя заботам врача, право самостоятельно решать вопрос о собственном существовании.

Вопрос об ответственности в ее современном понимании — ответственность перед обществом, а не перед отдельно взятым человеком — возник в медицине относительно недавно. В прежние времена за лечение небогатых пациентов в лучшем случае из жалости брались совестливые врачи, в худшем же случае, такие больные вовсе не получали никакой помощи; в наши дни общество упрочняется во мнении, что медицинская помощь есть право, а не привилегия. Также постоянно увеличивается количество пациентов, ранее зависевшим лишь от чужой благотворительности, но кто может теперь рассчитывать на помощь страховых компаний, занимающихся медицинским страхованием. И в связи с этим врачу приходится пересмотреть свои взгляды, принимая в расчет не только тех пациентов, средства которых позволяют им обратиться к нему за помощью, а всех членов общества. В связи с этим медиками стало уделяться большое значение профилактике многих заболеваний.

Определение смерти является поистине серьезной проблемой, для которой имеется не менее серьезное основание: это трансплантация органов. По мере того, как хирурги продолжают совершенствовать свои умения по пересадке органов, взятых у умерших людей, живым, на первый план выступает вопрос о том, когда человека надлежит считать мертвым, так как органы, предназначенные для трансплантации, должны быть взяты у умершего как можно скорее. Принятые ранее показатели — отсутствие пульса и дыхания — были заменены на отсутствие показаний электрокардиограммы или ровной электроэнцефалограмме, но несмотря на это вопрос по-прежнему остается открытым, и возможно, что в ближайшее время разумного решения по нему найдено не будет.

Существует и еще одна проблема, имеющая отношение к медицинской этике, и она затрагивает самого врача и компании по производству лекарств. В настоящее время все споры и дискуссии по данному вопросу, затрагивающие интересы самого пациента, врача, правительства и производителя медикаментов, ведутся сразу в нескольких направлениях, когда каждая из сторон пытается перетянуть одеяло на себя. Сами же причины для разногласий, равно как и исход данного спора, все еще во многом остаются неясны.

Примечания

1

Авторы приводят данные об оснащенности США ядерным вооружением на 1962 год. (Здесь и далее прим. автора).

2

Крепитация означает, что при надавливании ткань хрустит, и она наполнена воздухом. Это нормально.

3

Такое довольно часто случается в медицинской практике. Например, пациент поступает в больницу с высокой температурой, лейкоцитозом — повышенное содержание лейкоцитов в крови — и жалобами на боль в правой нижней части живота. Диагноз очевиден — аппендицит. Хирург станет делать аппендэктомию и убедится в том, что аппендикс в норме. Но тем не менее его действия оправданы тем, что все симптомы совпадали с симптомами аппендицита, и любое промедление могло привести к смертельному исходу.

4

Должность врача-стажера, когда выпускник медицинского факультета уже получил степень «доктора медицины», но не имеет лицензии практикующего врача и все еще завершает образование.

5

Раньше самым неблагополучным по количеству совершаемых преступлений местом в Бостоне считалась площадь Сколлай-Сквер, но пять лет назад она была снесена, так как на том месте планировалось строительство правительственных зданий. Кто-то считал это прогрессом; а другие, наоборот, шагом назад.

6

От груб. англ. «shit» — дерьмо.

7

У всякого врача и хирурга имеется обычно целый арсенал необычных историй. Так, например, один хирург любил рассказывать о том, как ему пришлось как-то оказаться в отделении неотложной помощи «Сити», когда как раз в то время туда были доставлены двое пострадавших в автомобильной катастрофе. У одного из пострадавших оторвало ногу до колена. У другого из них была обширная давленная рана груди, оказавшаяся настолько глубокой, что первоначально из-за сильного кровотечения оказалось невозможно установить степень повреждений. И только при рентгене грудной клетки удалось установить, что ступня вместе с частью оторванной при аварии ноги первого пострадавшего оказалась втиснутой в грудь второго, где она и находилась во время их поступления в больницу.

8

Посмертный приток крови к нижним отделам тела. Это часто помогает установить положение трупа после смерти.

9

Инфекционное заболевание, обычно возникающее при поражении фаллопиевых труб гонококком Нейссера, возбудителем гонореи. Гонорея является самым распространенным в мире инфекционным заболеванием. Двадцать процентов проституток заражены гонореей.

10

Динером традиционно называют того, кто следит за состоянием секционного зала. Это древний термин, восходящий к тем временам, когда анатомические вскрытия проводились мясниками и умельцами, занимающимися кастрацией жеребцов. В обязанности динера входит поддерживать секционный зал в чистоте, его попечению доверяются трупы, а также он помогает при проведении вскрытия.

11

Лекарство, способствующее сокращению матки, используемое для стимуляции родов и остановки маточных кровотечений.

12

См. Приложение 1: Патологоанатомы-гурманы.

13

Мертворожденные младенцы, выкидыши и плацента пользуются повышенным спросом более чем в десятке занимающихся гормональными исследованиями лабораторий, обосновавшихся под крышей бостонского городского роддома. Иногда между ними разгораются довольно жаркие споры о том, чьи исследования в данный момент больше всего нуждаются в очередном мертвом младенце, и следовательно кто из конкурентов сможет заполучить его для себя.

14

Жажда является основным симптомом при шоке. По неизвестным причинам она проявляется только в состоянии сильного шока, наступившего вследствие обезвоживания и считается весьма зловещим признаком.

15

5% водный раствор Д-глюкозы, применяется для восполнения объема жидкости, потерянной организмом.

16

Побочные реакции на пеницилин проявляются у 9-10 процентов пациентов.

17

См. Приложение 2: Полицейские и врачи.

18

См. Приложение 3: Поле боя и шест цирюльника.

19

Шоковыми колодками называются обыкновенные деревянные чурбачки, которые в случаях шока используются для того, чтобы приподнять ноги больного, обеспечивая тем самым приток крови к голове.

20

Английский придворный врач, который в 1628 году сделал открытие, что кровь в организме циркулирует по замкнутому контуру.

21

Gall (англ.) — желчь. (Прим. перев.).

22

Врач не может изменить своего имени после присвоения ему степени «доктора медицины», т. к. в таком случае его диплом окажется недействительным. Это означает, что в последние недели занятий среди старшекурсников медицинских факультетов царит настоящий ажиотаж. Молодые врачи устремляются в суд, спеша изменить не устраивающие их по какой-либо причине имена прежде, чем будут выданы дипломы.

23

При параличе человек размахивает парализованной рукой меньше, чем здоровой.

24

Нормальное содержание белых телец в крови — 4-9000 на кубический сантиметр. При инфекционных заболеваниях этот показатель может удваиваться или утраиваться.

25

Переднезадняя проекция указывает на то, что рентгеновские лучи проникали спереди назад, где они и соприкасались с пластинкой. Внутривенная пиелография является одним из способов контрастного рентгенологического исследования мочеполового тракта, так делают снимки почек, мочеточников и мочевого пузыря.

26

Существует несколько способов облегчить процесс интерпретации снимков черепа. При проведении артериографии рентгеновский снимок делается после того, как церебральные артерии заполняются рентгеноконтрастным веществом. Пневмоэнцефалография заключается в отводе спинномозговой жидкости и нагнетании воздуха с целью усиления контрастности желудочков. Это болезненная процедура, которую невозможно делать при обезболивании. Оба данных способа считаются малым хирургическим вмешательством, и к ним прибегают лишь, при наличии соответствующих веских показаний.

27

См. Приложение 4: Сокращения.

28

Четвертый класс, анальгетики, по большей части остался представлен старым и испытанным аспирином, который был синтезирован еще в 1853 году. Аспирин по праву может быть назван чудодейственным лекарством. Он применяется как болеутоляющее, противоотечное, жаропонижающее и антиаллергическое средство. Ни одно из его действий не может быть объяснено.

29

См. Приложение 5: Белый халат.

30

Самый высокий процент самоубийств отмечается среди психиатров, среди которых этот показатель в десять раз выше, чем среди общепрактикующих врачей.

31

На примере человека, который пьянеет больше, чем это может объяснить уровень содержания алкоголя в крови. В большинстве исключительных случаев бывает достаточно единственного глотка спиртного, чтобы такой человек превратился в разъяренного, крушащего все, что ни попадется под руку, безумца.

32

Диагностическое исследование мазка требует особой тщательности.

33

См. Приложение 6: Дискуссия на тему об абортах.

34

См. Приложение 7: Медицинская мораль.

35

Гудман и Джильман, «Фармакологические основы терапии», используемый врачами справочник по фармакологии. На странице 300 этой книги приводится дискуссия о последствиях воздействия марихуаны на организм человека, выдержки из которой в последнее время широко цитировались во время недавних судебных процессов.

36

В Бостоне бытует мнение, что агенты Федерального бюро по борьбе с наркотиками предпочитают «шевроле» всем остальным маркам машин, и их лицензии начинаются на 412 или 414.

37

Торазин — это транквилизатор, применяемый обычно в качестве противоядия на ЛСД для прекращения наркотической эйфории. Хотя в случаях применения других психотомических веществ, как например СТП, торазин еще более усугубляет наркотический эффект, а вовсе не устраняет его. В связи с этим врачи, которым приходится сталкиваться со случаями ЛСД-психозов в больничных отделениях неотложной помощи, избегают автоматически назначать торазин подобным больным.

38

Хромофобной аденомой называется опухоль гипофиза. Это медленно растущее и относительно доброкачественное новообразование, но оно оказывает давление на зрительный нерв, вызывая зрительные симптомы, а также может стать причиной эндокринной дисфункции.

39

Два слона против коня (англ.).

40

Примечание редактора: описание трех этапного процесса синтеза диэтиламина лизергиновой кислоты (ЛСД) из обычного сырья было исключено из данной рукописи.

41

Полтора литра.

42

На самом деле это вещество лишь частичный антагонист, а это значит, что при использовании в небольших дозах, он производит эффект морфина, но введенный в значительном объеме человеку, принимающему наркотики, он вызывает симптомы синдрома отмены.

43

Гнать в три шеи. (Прим. перев.).

44

Забавный ребенок. (Прим. перев).

Content

Дэшил Хэммет • СТЕКЛЯННЫЙ КЛЮЧ

Глава первая ТРУП НА КИТАЙСКОЙ УЛИЦЕ

Глава вторая ФОКУС СО ШЛЯПОЙ

Глава третья ДИНАМИТ

Глава четвертая СОБАЧЬЯ КОНУРА

Глава пятая БОЛЬНИЦА

Глава шестая КОНЕЦ «ОБСЕРВЕРА»

Глава седьмая СВОРА

Глава восьмая ПОЦЕЛУЙ ИУДЫ

Глава девятая МЕРЗАВЦЫ

Глава десятая СЛОМАННЫЙ КЛЮЧ

Флетчер Нибел, Чарлз Бейли • ЧИКАГСКИЙ РАСКЛАД

Майкл Крайтон • СЛУЧАЙ НЕОБХОДИМОСТИ

ПОНЕДЕЛЬНИК, 10-Е ОКТЯБРЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

ВТОРНИК, 11-Е ОКТЯБРЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

СРЕДА, 12-Е ОКТЯБРЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

ЧЕТВЕРГ, 13-Е ОКТЯБРЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

ПЯТНИЦА, СУББОТА И ВОСКРЕСЕНЬЕ, 14-Е, 15-Е И 16-Е ОКТЯБРЯ

Глава первая

Постскриптум: ПОНЕДЕЛЬНИК, 17-Е ОКТЯБРЯ

Приложение 1

Приложение 2

Приложение 3

Приложение 4

Приложение 5

Приложение 6

Приложение 7

Примечания