Светлана Кузнецова

Ольга-чаровница и змиев сын

Пролог

Сумрачно было в тереме, тихо, душно, хоть и сидела Ольга у окна, клубки в лукошке перебирая. Стоило выглянуть из-за тучи Хорсу, как тотчас другая закрывала лик его ясный. Влетел шмель, покружил, жужжа, по горнице, к столу подлетел, тяте на плечо опустился, да тот не сразу его заметил. Стряхнул. Мохнач не рассердился, хмыкнул по-человечьи и был таков. Со стороны стола раздался тяжкий вздох.

Плохо сказалось на воеводе поражение ратное. Многих сильных да умелых воинов потерял. А все почему? Не позвал в дружину ведунов да чаровников, соседей окрестных да чудодеев, волхвов да кощунов. Решил князь не делить победы ни с кем, лишь своими людскими силенками да против навской нечисти выстоять. Не вышло. И теперь ждала княжество дань непосильная. Самых умелых мастеров, самых первых красавиц, самых сильных воинов и чаровников потребовал отдать ему в полон змиев сын: поговаривали, отпрыск самого Горыныча.

— Ты прости, дочка, — наконец, проговорил воевода. — Думал я счастье твое устроить, а оказалось… — и не договорил, снова вздохнул тяжело да рукой махнул.

— Не кручинься, тятенька, — молвила Ольга, — поедем лучше в терем высокий, говорить буду с князем-батюшкой.

Воевода вздрогнул, взгляд на дочь поднял испуганный и хмурый, только Ольга его с легкостью выдержала. Не впервой. Много хуже было, когда тятя решил ее за Ивана-дурака, то бишь, княжича выдать, не спросив согласия: мол, князю внуков рожать да в светлице зад насиживать — нет лучше бабской доли, а там уж стерпится-слюбится. А вот как бы не так!

Для побега у Ольги все припасено было. Тропку к теремку матушкиному, что в сердце леса прятался, она с малолетства ведала и уж точно одна не пропала бы. Кто ж знал, что рать напора вражьего не вынесет, что князь со змеиным сыном договориться не сумеет, а потом еще и от помощи соседской откажется. А все почему? Приютил людей с душой черной, с востока пришлых, и слушать бредни их начал про бога единственного, которому все поклоны бить должны, а кто не пожелает, того бить смертным боем следует. Ну да недолго им в княжеском тереме куковать придется, если у Ольги все сладится. А коли не выйдет ничего, то быть посему.

— Ты подумай, дочка, стоит ли оно того? — проронил воевода, не пытаясь отговорить, просто проявляя отеческое участие. — Себя погубишь, никого не спасешь.

«Отчего ж не спасу? Себя спасу от уготованной тобою участи. По мне, уже немало», — могла бы сказать Ольга, но ссориться не захотела. Уж лучше пусть воевода считает себя виноватым, чем ярится почем зря, авось и из дому бежать не придется, и неблагодарностью попрекать да злом поминать ее не станут.

— Не тревожься, тятенька, — молвила Ольга ласково. — Видать, судьба моя такая, что б не в тереме высоком сидеть, а по заветным тропкам бегать, как и всем в роду моем положено.

Воевода вздрогнул. Думал, дочь свою единственную у лесной ведьмы выкрадывая, будто не запомнит та ничего, вырастет обыкновенной девицей отцу на радость, всем на загляденье. Да и могло ль случиться иначе, если принес домой он кроху, в полотенце завернутую, только агукать и умевшую. Только древняя кровь всегда сильнее человеческой. У иных чаровников ее одна лишь капля, а они чары творят, будущее предсказывают и с предками беседы ведут. У Ольги же той крови волшебной никак не меньше половины, а потому знала она с младенчества и кто такая по роду материнскому, и как ворожить-морочить. Девкой простой слыть, а затем бабой жить, род человечий пополняя, не хотела наотрез, и чем старше и краше становилась, тем сильнее.

Не просто так старая нянька-кормилица корила воеводу почем зря и при всяком удобном случае: мол, неправильно поступил, дите у матери выкрал, ветер в клети запер. А ведь у ветра тоже душа имеется, и коли разъярится тот, обернется злым ураганом — никому не будет спасения.

Воевода и сам убеждался временами, пусть и не мог утверждать наверняка: коли забредал на двор человек злой или завистливый, очень скоро уходил быстрее тени собственной, а если упрямился, случались с ним события неприятные, пусть и не смертельные. Пришел однажды в конюшие помощники проситься вор (правда, то опосля уже выяснилось, когда няньке выхаживать его пришлось). Поглядел воевода на парня: вроде сильный да ловкий, чего не взять? Дядьке Стояну помощь никогда лишней не была. И в первую же ночь Чубарый отдавил пришлому ногу: несильно, но чувствительно, еще и говоря человеческим голосом, чтобы откинул тот мысли дурацкие или выметался прочь со двора воеводского. Не послушал его парень, подлечился и на третью ночь решил в терем пробраться, в ларях пошуровать и сбежать по-тихому. Только из конюшни вышмыгнул, налетела невесть откуда стая сов под предводительством филина да так беднягу отделала, что тот до утра едва дожил, сам в замышляемом лиходействе покаялся и слезно прощения просил. О том, как филин костерил беднягу каждую вечернюю и утреннюю зарю, воевода знал не понаслышке: подслушивал дважды, несколько слов замысловатых выучил. Зато, как оправился парень, взялся за ум. А однажды враг старинный решил воеводу жизни лишить. Подстерегли его на дороге люди лихие, да откуда ни возьмись налетели на них волки: убивать не стали, порвали только. Много чего еще случалось по мелочи — всего не упомнить.

Когда князю блажь пришла в голову окрестить всех своих приближенных с домочадцами, во сне к воеводе Марушка заявилась. Смотрела без зла, ехидно щурясь. Она-то и наказала дочери не перечить и самому на кривду заморскую не вестись, иначе скорая погибель всему княжеству и ему самому будет. И ведь права оказалась: именно ее ладанка уберегла воеводу от смерти лютой в следующем сражении, а надел бы вместо нее крест, не ходил бы уж по свету белому. Ольга тогда долго с князем говорила при закрытых дверях, неизвестно какие именно слова в речь вплетала, но сумела найти правильные, поскольку отказался тот от намерения народ силком крестить и по крайней мере на год черных-пришлых приструнил.

— Ты не перечь мне, — молвила Ольга. — Там, где булатные мечи не сдюжили, лишь хитрость да смекалка спасти могут, а они у богатырей ваших не в почете нынче.

— Правда твоя, Оленька, — пуще прежнего погрустнел воевода. — А ведь с соседями дружбу водить ранее ни Святогор, ни Вольг не чурались, — пробормотал он. — Забыли… забыли заветы предков, вот и пришла напасть страшная. Да кто бы знал…

«Кто бы знал? — передразнила Ольга мысленно. — Да ведь так всегда и случается: забыли заветы, ослабла граница, пришло зло на землю-матушку. А, казалось бы, всего-то: прельстились речами лживыми иноземцев проклятых, от своих богов отворачиваться начали, перед чужим ядослащавым принялись спины гнуть. Ну да я поправлю это, насколько уж выйдет».

Только для того ей самой пришлось бы в стан врага отправиться, может, и границу Нави переступить. Сколько ни раздумывала Ольга гад этим, сколько ни искала в себе страха, обязанного жечь огнем перед лицом смерти, а отыскать не смогла. Как так вышло, что замужества за Иваном она не хотела гораздо сильнее, понять не могла. Впрочем, жить средь людей тоже не желала. Не было средь них для Ольги ни места, ни пути, ни знаний: душно, скучно и противно. Пусть воевода не обижал ее, даже слова грубого себе ни разу не позволил, хоть и отец, а будто неродной, кровь своя, а словно бы чужая.

— Ну вот раз вы забыли, то мне и исправлять, — произнесла Ольга и поднялась, косу черную на спину кинула. — Ты вот что… прикажи платье мне подать мужеское и няньку пришли, а не девок. Я скорехонько соберусь, а как возвращусь, так сразу к князю и поедем: нынче время дорого.

Воевода тоже вскочил, краска ему в лицо бросилась, но тотчас же и схлынула. Видать, хотел возмутиться: мол, не подобает невесте княжича да воеводской дочери в таком виде в хоромах появляться, но передумал. Все же не дурак был воевода, к тому ж смирился, что по его разумению уже не будет никогда. Впрочем, он понял это еще раньше, увидев, как Ольга, толком говорить не умевшая, научилась свет из ниоткуда вызывать. Очень его дочь в малолетстве не любила спать в темноте. Мучили ее кошмары да сны неприятные, и говорить о них она отказывалась.

Девки, стоило Ольге выйти из горницы, тотчас завыли, беду кликая. Словно почуяли: не слоняться им скоро по терему без дела, не рядиться в тряпки дорогие да яркие, не глядеть лукаво на молодцев по делам аль за советом приезжавшим к воеводе. Пришлось на них шикнуть, а то парочка уже собралась донимать Ольгу просьбами. Дуры, чего с них взять? Если бы увидели, как она начнет «девичью красу губить» и в мужеское платье рядиться, вовсе умерли бы с перепугу. Всякая только и мечтала поудачнее замуж выскочить, чтобы ни в чем не нуждаться да работой не утруждаться. Никогда им Ольги не понять, как и ей — их. Жаль, воеводе тоже не уразуметь, почему дочь, которую он выкрал у родной матери, по людским обычаям жить не желает и о замужестве не думает.

«Кровь — не водица», — могла бы сказать Ольга, но молчала.

— Яблочко от яблоньки, — вторя ее мыслям, наставляла воеводу старая нянька. Ольга ее скрипучий и вместе с тем распевно-велеречивый голос, наверное, и на том конце терема расслышала бы, не только в покинутой горнице. — Нельзя ветер вольный в клетку запереть, дурень. Сколько раз тебе говорила, а ты свое гнул. Не по Сеньке шапка. Дети соседские только по своей воле за человеком пойти могут, а ты кровь от крови чужую выкрал.

— Свою! Свою кровь, — перечил старой няньке воевода.

— Лишь наполовину…ш, — пришепетывала та. — Да только кровь человечья пожиже чаровнической будет.

Дальше Ольга не слушала, вошла к себе в опочивальню, мельком оглядевшись, собрала все, что в дороге понадобиться могло. Нянька вскоре пришла, прихрамывая, с ворохом мужской одежи. Вот она всегда понимала правильно и отговаривать даже пытаться не стала. Хорошо, если тятю успокоить сумеет: как бы там ни было, а Ольга видела от него одно добро и лишь добра желала ему.

— Ты намекни тяте, нянечка, о сыне, которого уж пятый год Лукерья-ключница воспитывает, — сказала она. — Может, в заботах о нем тятя быстрее неблагодарную дочь забудет.

Нянька прищурилась.

— А ты откель знаешь о брате родном? — просила тихонечко.

— Оттуда, — Ольга прищурилась в ответ, на том разговор и окончили.

Волосы она резать не стала, но вовсе не оттого, что красы девичей пожалела. Случись настоящая беда, именно коса вытянула бы того, кто дорог, или ее саму хоть из могилы, хоть из Нави, хоть из самой бездны. Под ворот рубахи спрятала, шапку на затылок поглубже опустила, а затем взяла из шкатулки заветное рарогово перышко. О нем Ольга никому не рассказывала с тех пор, как еще девчонкой нашла его под подушкой.

У девок-прислужниц ходили всяческие байки о Финисте-ясном рароге, да только все от скудоумия и желания выгодного замужества. А вот Ольга знала истинную цену перышку, а чего не смыслила, о том догадывалась. Оборотить оно могло: хоть в птицу или зверя, хоть в иного человека. Только слова верно подобрать следовало.

— Главное, не сомневаться, — сказала самой себе Ольга и подошла к окну.

Хорс как раз из-за тучи выглянул, опустил луч — заиграло перышко в его свете, а там уж и просьбу озвучить самое время пришло. Губы сами слова зашептали: заветные и непонятные, но верные. Так во сне часто случалось: читала незнакомые руны, роняла звуки и забывала тотчас. Сколько раз у раненых кровь заговаривала, унимала зубную и прочую боль.

Получилось и теперь. Стоило перо в шапку положить, нянька позади сдавленно охнула.

Обернулась Ольга, в кулак прыснула, настолько смешно вылупилась на нее нянька.

— Вот же… голубка моя, — произнесла та, покачав головой.

— Бери выше, — сказала Ольга и сама удивилась: прозвучал голос глубже и ниже, почти как у тятеньки. — Намного ловчее я, летаю и клюю не одни лишь крошки.

Когда на двор вышла и на коня вскочила, воевода поначалу не признал. Вызверился: кто-такой, почему раньше не видел? Вот тогда Ольга осторожненько перо вынула, а затем обратно в шапку положила.

— Это я, тятенька, хотела одну из хитростей показать и тебя успокоить: никто одинокую девицу в пути обидеть не только не посмеет, но и не признает, — произнесла Ольга насколько вышло ласково. Воевода лишь головой покачал.

Ольга

Красив княжеский терем, высок. В окнах — стеклышки разноцветные; на стенах — изразцы замысловатые. Когда с них птицы деволицые глядят с жар-птицами, а когда — заморские фениксы.

— Все в княжеском тереме смешалось, — проронила Ольга, а про себя подумала: «Как только домовой не покинул его еще. Впрочем, если и дальше так пойдет, плюнет и уйдет жить к лешему».

Дядька-домовой не раз на засилье иноземщины жаловался. У лешего же в лесу ждала его знакомая кикимора.

Впрочем, это она со зла: фениксы тоже красивые и ничего против них Ольга не имела. Вот черный человек с амулетом-крестом, носимым напоказ, — другое дело. Не уважала бы она ворон аки вестников царя Нави, сравнила бы. Глаза колючие, злые, бегающие уставились на нее, словно дыру прожечь собрались. Ольга в ответ посмотрела прямо, с вызовом, и жрец чужого бога первым отворотил взгляд, шагнул было к ней с воеводой, дорогу перегородил, протянул руку для благословения, но споткнулся на ровном месте и застыл истуканом, едва не разинувши рот.

«А ведь это он меня учуял. Нехорошо. Знать, непросты пришлые», — подумала Ольга. Ну да тем более следовало разобраться с ними в самое ближайшее время.

Приветствовать воеводу вышел сам князь: высоченный, могучий, будто медведь, в мехах собольих, пусть и дни еще стояли теплые. Сильный в прошлом воин, теперь накопивший нехороший жир, волосами обросший, в которых сверкало серебро. Иван тоже медведем выглядел, но помельче, пока не вошедшим в полную силу, держался позади, но стараясь не отставать от отца более чем на половину шага, на нее глянул с вызовом, да то и понятно. Иван так на всех молодцев глядел, не желая дружбы, а одного лишь подчинения. Плохой из него правитель выйдет: людей уважать ведь следует, тогда они станут работать и сражаться за совесть, а за страх только рабы заморские горазды, способные предать сразу, как повелитель слабину даст, а то и воткнуть нож в спину.

«Не иначе черный учит Ивана на свой лад, — решила Ольга, — но здесь ничего уж не поделать».

Князь с воеводой обнялись по-братски. Иван покосился неодобрительно, но смолчал. Черный еще сильнее капюшон свой опустил, словно шапку-невидимку напялил, да только злоба от него могла обернуть ясный день беззвездной полночью. Ольга чувствовала ее настолько ясно, что понять не могла, отчего другие не ощущают.

— Благодарю, прибыл в скорбный час, когда другие в иных местах удачи ищут, — произнес князь, а Ольга задумалась.

Когда на высокий княжеский двор ехали, подвод навстречу попадалось немного, лишь небольшой ручеек голытьбы перехожей, которая надолго мало где задерживается, спешил к воротам и далее по дороге на восход. Только вряд ли князь об этих людях тревожился. Кто-то более значимый покинул княжество. Знать бы кто…

— Первых людей в полон отправляю, — говорил тем временем князь. — Всех нашел: и кузнеца лучшего, и Марфу-красавицу, и сказителя, и воина Быстра, чаровника вот только не сумел: ни один на зов не откликнулся.

Говоря, прятал он глаза от стыда, а вот Иван смотрел прямо, будто и не видел в том ничего особенного: не его же, сына княжеского и наследника, ворог в полон стребовал, а людишек простых. Эка невидаль! Новых бабы каждый год рожают.

— Нашел я для тебя чаровника, — кивнув на Ольгу в мужеском обличии, хмуро проговорил воевода.

Ольга поклонилась князю, на Ивана лишь глянула, и тому, конечно же, не понравилась непочтительность такая.

— Разговор у меня к тебе, княже, будет тайный, — произнесла она не своим голосом. — Коли сладим, никого отсылать в полон более не придется: ни лучших, ни худших, ни срединных.

— У меня от присутствующих секретов нет, — заявил князь.

Ольга окинула фигуру в черном долгим взглядом и твердо произнесла:

— Зато у меня имеются.

Расположились в светлице вчетвером: она, воевода, князь и княжич. Сидели вместе за одним столом. Пред каждым чарка зелена вина стояла, да никто не притронулся. Свет закатный сквозь окна пробивался, удлиняя тени и окрашивая беленые стены багрянцем. Уж давно все свои условия Ольга сказала, а никак расстаться не могли. Уж обещал князь черных людей из владений своих выгнать и более лжи их не внимать, а народ не неволить и не принуждать к поклонению богу иноземному. Вот только Иван все ярился, никак смириться не мог, что не будет свадебного обряда. Только из-за него штаны и просиживали, а ведь время не ждало. На лесную поляну Ольга успеть должна была до полуночного часа, никак не позднее.

Иван снова речь завел:

— В осемнадцать лет бабам уже младенцев нянчить положено, а она, значит, не пожелала?! — и на воеводу зыркнул недобро.

Тот взгляд не отвел, нахмурился. Не по нраву ему речи княжича пришлись: и эти, и те, что раньше рек.

— Значит, — произнес воевода спокойно. — Не желает дочь моя единственная с тобой жизнь прожить — так то дело ее. Ты, Иван, говоришь так, словно о корове уговор был, а не о девице. Я же сказал сразу: неволить Оленьку не стану.

Иван хотел ответить, оскользнулся на слове, одним махом выпил свою чарку.

— Да она ж мне сама слово дала!

Ольга от наглости такой лишь хмыкнула, но смолчала.

— Уймись, — велел сыну князь. — Не по нраву пришелся, так ничего, бывает. Другую сыщешь.

— А мне другой… не надо! — заупрямился Иван. — Девок, что кобыл нужно: за косу да в стойло.

— Будущих княгинь в стойла?! — Князь ударил кулаком по столу. — Ты говори да не заговаривайся! Плохо же мы с матерью учили тебя, да и Лада не простит, коль станешь языком молоть без уважения!

— А новый бог говорит, баба…

В этот раз князь не утерпел, ударил уже не по столу. Иван чуть на пол не грохнулся, усидел на лавке лишь поскольку за столешницу руками ухватился; алыми пятнами по щекам пошел после отцовой оплеухи, а затем и весь красный сделался будто рак вареный. Вот только бить дурака — лишь портить, никому еще побои ума не прибавили.

— Не будет больше заветов бога этого, — сказал князь. — Хлебнули уж, благодарствую! — и посмотрев на воеводу, спросил: — Так куда ж делась твоя Оленька?

— В обучение, — ответил воевода так, как Ольга велела. — Дабы людей от зла хранить, а ворогов усмирить могла.

— Зря ты, воевода, учил ее грамоте, — буркнул Иван. — И к кому же направилась?! По какой дороге?

И вот наверняка же после ответа помчался бы Иван в конюшню, велел коней седлать и приказал нагонять беглянку. Стоило бы, конечно, заставить его скакать по полям-долам. Проветрился — охолонул бы, да не хотела Ольга, чтобы Иван, воротившись не солона хлебавши, начал кричать на всех углах, будто обманул его воевода.

А потому сказал тятя таковы слова:

— К Кощею Бессмертному.

Вот теперь Иван щеками белее снега стал.

— Ты… — проговорил он, воздух ртом хватая, словно рыба, на брег выброшенная. — Собственной дочерью пожертвовал, чтобы… чтобы… — И посмотрел на Ольгу ненавидящим взглядом: — Этот помогать нам явился?!

— Молчи! — прикрикнул князь. — Жизнь одну загубить лишь бы народ от беды спасти — дело почетное. К тому же, вижу я, не твой то замысел, воевода. Ольга решила-надоумила?

— Так и есть, — ответил тот.

— Отчаянная девица.

— Не стану молчать! — воскликнул Иван. — По мне пусть бы хоть всех девок в полон свели, а Ольгу мне вернули.

И говорил он в тот момент искренне настолько, что холодок по спине у всех присутствующих пробежал. Поняли они: ждут княжество времена темные с правителем, какой только и печется о своем благополучии, а на прочий люд плевать хотел.

— Вы ж с детства малого знали друг друга, — не вытерпела Ольга.

— Вот именно! — ответил Иван, ловушки не увидев. — С той поры я и решил: Оленька моей будет.

— Хоть за курицу да на соседней улице? — усмехнулась Ольга.

Иван вздрогнул. Вероятно, в ее нынешнем обличие лукавая ухмылка, пренебрежением выглядела, но отступать показалось поздно.

— Не дело брату к названной сестре свататься, — сказала Ольга твердо.

— К… сестре? — удивился воевода. — Ты ж говорил, она слово тебе дала!

— Дала, — согласилась Ольга. — Сестрою быть. То и отрицать не взялась бы, да ты, воевода, договорить не дал.

Князь хмурый сидел, губу нижнюю кусая.

— Мы детьми были, мало ли какие слова кому давали, — проговорил Иван уже без прежнего напора. — К тому ж короли заморские и на племянницах женятся, и на сестрах двоюродных, а в стране пирамид…

— Хватит! — поднялся со своего места князь. — Ты сейчас же от девицы откажешься, иначе не править тебе опосля меня, уж кого, хоть первого встречного найду в следующие правители.

— Отпусти невесту свою, — нараспев, словно заговор, произнесла Ольга.

— Отпускаю, — через силу проговорил Иван.

Ольга с облегчением выдохнула; чувствовала, что без этого разрыва не сумеет дойти туда, куда вознамерилась.

— Теперь, когда устранены все препоны, слушай, князь, меня внимательно, — сказала она. — Покину я град на рассвете. А вместе со мной пойдут Горн-кузнец, Марфа-красавица, сказитель Свальд и богатырь Быстр. Не тревожься, все, как один, они к тебе вернутся. Запомни главное: никто за нами следить не должен. Жди до трех седмиц, никого более во вражий стан не отправляй.

— А коли не вернутся? — спросил князь.

Ольга прямо глянула ему в глаза и произнесла уверенно и твердо:

— Тогда знай, что ничего у нас не сладилось, а раз так, то приказывай всем собираться, уводи людей из здешних мест, град с четырех сторон подожги. Навь преследовать не станет. Тебе же главное народ сберечь. Будет народ, отстроится и новый город. А вокруг него и княжество возникнет сызнова.

Князь кивнул.

— Не отворачивайся более от богов своих да заветов предков, — продолжала Ольга. — Мало ли, где еще грань порвется. Не только по Калинову мосту Навь в Явь ходить может. Это у ворогов восточных да западных, вход в нее под землей схоронен, а у нас за горизонтом спрятался, а у кого — за лесом, рекой, полем. Случается, и сразу за порогом поджидает Подсолнечное царство Кощеево.

Поднял князь чару свою, воевода и Ольга за ним повторили; ударили боками так, что вино выплеснулось и смешалось; выпили. Ольга, правда, лишь пригубила, все равно никто того не заметил. Пожелал князь удачи ей, повелел пир прощальный готовить, трех бычков зарезать во славу богов старых, а черных людей гнать восвояси из княжества.

Первые звезды засияли, когда Ольга и воевода на крыльцо вышли. Воевода печалился, однако бросал взгляд на улыбку, нет-нет, а растягивающие губы дочери (пусть и под личиной, а свою Ольгу уж узнавать начал), и становилось ему легче.

— Ты прости уж меня, дурака старого, — сказал он.

— Не мне, а тебе прощать следует, — ответила Ольга. — Благодарю, что вырастил, только теперь дорожки наши в разные стороны смотрят. Но я помнить буду, коли беда случится, приду на помощь или пошлю помощника.

На том и расстались.

Лежал путь Ольги за стену града: к черной лесной полосе, скрывавшей виднокрай. Взяла она с собой крынку молока да каравай. Только прежде чуть не угодила в ловушку. Подстерег ее Иван, спасло лишь то, что под личиной, Ольга выглядела намного выше и казалась шире в плечах. Кулак княжича в скулу чаровника метил, а ее даже не зацепил.

— Дурак! — не выдержав, выкрикнула Ольга.

Тотчас рухнула на Ивана сова из поднебесья, принялась рвать когтями и клевать. Княжич уж не знал, как отбиться, весь боевой пыл растерял, а как окончательно перестал сопротивляться, успокоилась и сова.

Ольга мысленно поблагодарила ее, на Ивана хмуро посмотрела.

— Смотрю, ты все никак не успокоишься? Из-за угла на людей бросаться начал. А дальше чего ждать от тебя? Ножа в спину?

— Для тебя, — прохрипел Иван, — самое оно будет. Думаешь, не догадался, кто Оленьку мою выкрал? Про Кощея — отговорки одни. Думали, поверю?

— На твое княжество Навь войной пошла, данью обложила. Не верить в Кощея при этом, даже не дурнем быть надобно, а… я уж не знаю кем. Одно скажу: все сотворилось по желанию Ольги, дочери воеводы, никогда она твоей не была и быть не хотела.

— Не верю! — вызверился Иван, вновь сжал кулаки, шагнул, да и застыл, когда донеслось из поднебесья совиное уханье. — И не поверю, пока она сама не скажет.

— Так говорила уж, — вздохнула Ольга. — И не раз.

— Неправда твоя! Оленька моя только о том и мечтала, чтобы жить со мной душа в душу.

И тогда Ольга совершила ошибку, о которой потом часто жалела: сняла шапку с пером рарога и явилась пред Иваном в своем истинном обличии.

— Лгун проклятый!

Иван от нее шарахнулся, как от огня.

— Я ж хотел, как лучше, — только и сумел вымолвить.

Ольга слушать его не стала, прошла мимо, вновь шапку на голову водрузив.

Глава 1. Горан

Чаровник был странным. В простой одеже без вышитых знаков, должных охранять от зла, без ладанок и амулетов. По крайней мере, Горан не мог разглядеть их через волшебное зеркало. Еще никак не выходило запомнить его внешность. Стоило отвести взгляд, образ мгновенно тускнел, Горан уже через мгновение не мог сказать наверняка русоволос он или черен, как головешка, курнос или нос сравним с вороньим клювом. Все эти несуразицы порядком раздражали.

Чаровник шел, тяжело опираясь на толстый кривоватый сук дерева, но при этом едва касался подошвами земли. Если прищуриться, волшебное зеркало позволяло рассмотреть вокруг него легкое мерцание чар, неподдающихся ни распутыванию, ни осмыслению. Чары эти звали по-всякому: людская сила; сила яви; сила срединной жизни… да и мало ли как еще, суть же оставалась одной. Людские чары — неподвластная ему сила, без которой границе не выстоять, а ее стражу не обойтись. Они раздражали Горана настолько же, сколь привлекали.

Впрочем, возможно, во всем повинно волшебное зеркало. В последнее время оно отказывалось работать так, как должно, к немалому неудовольствию Горана. И не только оно. Граница трещала, осыпалась, являла бреши там, где их никогда не появлялось. Люди же вели себя так, словно ничего не замечали.

Люди отвернулись от заветов предков и старших богов. Люди принялись выдумывать невесть чего. Но их никто не стремился останавливать, словно так и должно!

Роду все равно, как безразлично и Кощею: рано или поздно все в его царство попадут вне зависимости от веры и заблуждений. Макошь только смеяться изволила. Перун самым хитрым оказался: шепнул какому-то князю несколько слов и стал считаться главным, пусть и только на словах среди горстки глупых людей. Сварогу не до этой суеты: вновь творил нечто невиданное. Да и прочим не имелось никакого дела, они давно уже существовали, не нуждаясь в вере людской, жертвах и поклонении.

Но как быть ему, Горану? Он ведь не родович, по могуществу ни с одним богом не сравнится. И тем не менее, именно ему поручено хранить врата меж Навью и Явью. Вернее, одни из врат.

Их всего тридцать три, но его по важности аккурат после тех, что находятся на Калиновом мосту и в избушке Макоши. Мост Калинов Кощей пуще глаза бережет, Макошь коли и пропускает, то только в царство Подсолнечное, никак не назад. А вот ему приходится вертеться хуже, чем ужу на сковраде.

Когда совсем невмоготу стало, Горан свои врата приоткрыл и сам же войско повел: не завоеваний ради, чтобы приструнить людишек и их опасные игры с мироустройством. Люди битву проиграли, но это и не удивительно. В тупик ставило иное: как им вообще удалось продержаться столь долго против его воинов. Каждый ведь стоил не менее десятка богатырей. Численный перевес и опыт на стороне Горана. Весь населенный мир по ту сторону врат готов был склониться перед его мощью. И тут! Какое-то людское княжество с названием, которое он с трудом мог выговорить, противостояло ему настолько яро и упорно, что только диву даваться приходилось.

Ему!

Яро и упорно!

Сказать, будто Горан был зол — не сказать ничего. Недаром происходил он из змиева рода. По праву считался сыном самого Горыныча с одной стороны, а с другой — одной из дочерей Велеса. Змии, как известно, считаются хладнокровными, но средь них существуют и огненные — жгучая смесь, однако не означавшая, будто Горан не умел думать. К тому же, людей он все-таки победил, пусть и ценой значительно больших потерь, чем рассчитывал. У людей имелись чаровники, кощуны, калики, волхвы, на худой конец колдуны и ведьмы. И пусть глупый князь их не слишком жаловал, даже не позвал на последнюю битву, решившую исход всей брани, они помогали все равно: на расстоянии.

Чаровников Горан считал самыми опасными противниками из всех и, если бы не постоянные интриги ворогов из восточного и западного царств, идти на Русь войной вовсе не имело бы смысла. Впрочем, и среди них находились алчные до поклонения, падкие на удовольствия и дармовую силу. Слуги Горана не жалели ни сил, ни диковинок, ни злата, перекупая и склоняя на свою сторону жадных. Среди людей таких ведь, если поскрести, большинство.

Все равно пришлось несладко. Волхвы предсказывали его действия. Ведьмы — ворожили. Чаровники — чаровали. Их силы казались воистину безграничными. Да они почти таковыми и были! Сила чаровническая ведь прямиком из Нави тянется, а значит, войско Горана одним своим нахождением в Яви невольно питало их.

Не поддержи он свою армию с воздуха, пришлось бы отступить. Именно Горан пронесся над ратным полем огнедышащим смерчем, противостоя чужой злой волшбе, собрал все силы для последнего решающего удара и… одержал победу и вместе с тем потерпел поражение, поскольку ни одного чаровника не сумел захватить живым. Сумей он подхватить хотя бы одного, жизнь сохранил бы, но находились те слишком далеко.

Они не умирали, как обычные люди: вначале падали замертво, а затем истаивали, пеплом по ветру развеивались, водой ключевой проливались или обращались в свет: уходили некими своими тропами в небытие или иные миры. Вероятно, вслед за Родом, наказавшим детям хранить триединый мир. И поделать с этим ни Горан, ни все его лекари не могли ничего. А так хотелось! Будь у него собственный чаровник, все стало бы проще. Намного. И с вратами, и с бессмысленной бранью.

А может, и нет. Кто ж поймет людей? Кто ответит, зачем колесо жизни и смерти вращается? Это разве лишь Роду известно — создателю мира триединого. Перед самым уходом он открыл тайну четверым своим старшим сыновьям и никому больше, те тоже не спешили рассказывать.

После признания поражения и поднятого над главным градом «скорбного знамени» Горан обложил княжество людское данью. Однако интересовали его не отпрыски самых богатых и родовитых семейств, не рабы безропотные, а лучшие из мастеровых и воинов. Чтобы совсем уж не отойти от традиций, Горан потребовал привести первую красавицу, пусть пока и не придумал кому ее отдаст. А еще — чаровника. Именно он нужен был Горану сильнее всех прочих.

Вполне вероятно, лучших из лучших на подобную участь князь все же не послал, но Горану этого и не требовалось. Худшие из худших оказывались гораздо сговорчивее. Им, не обласканным почестями и славой, а порой и обиженным на соплеменников, новая служба давалась куда легче. У них отсутствовали связи в сердце, которые стоило бы рвать. Идеальные наемники, разве только неумелые, однако в его войске имелись великолепные учителя. Уже через полгода любой хиляк, ни разу не бравший меч в руки, стал бы воином, с которым вряд ли справится богатырь, прошедший несколько битв. Через год с ним уже не сравнятся трое из соплеменников. И — уж в этом можно не сомневаться — этот новый воин будет предан. То же касается и мастеровых, и… Горан сильно надеялся, что и чаровника. Чаровник требовался, как воздух. Без него врат не удержать.

Способность к искренней дружбе и безразличие к условностям вроде родовитости, богатства, цвета глаз, волос и кожи Горан считал основными преимуществами своих подданных над всеми прочими созданиями Яви. Срединный мир разделял. Навь же всех равняла, могла обратить и злейших врагов в друзей-не разлей вода. Недаром испокон века павших в ратной брани хоронили вместе.

Навьи воины не поддавались страстям Моревны, легко овладевающими живыми; не допускали жестокости и унижений по отношению к побежденным, действуя много мягче их самих. Люди же имели склонность к травле слабых и возвеличиванию себя за счет других. Загребали жар чужими руками и ходили по головам они тоже с завидной регулярностью. К чужакам же относились порой и вовсе враждебно.

Воины Нави могли сколь угодно соперничать меж собой, меряться силой и просто собачиться, но живых, доведись тем служить Горану, радушно привечали, и всегда готовы были им помочь и защитить. Не имелось сомнения: люди очень скоро принесут клятву верности и предавать не захотят и не станут.

Но захочет ли этот чаровник?..

Сколь Горан ни уговаривал сам, как бы ни старались его посланники, а волхвы с чаровниками наотрез отказались идти к границе и всем своим ученикам запретили. Даже те, кто не отказывался от навьего злата и каменьев самоцветных. Боялись? И это тоже, но не только. Верховный волхв Валидуб-Вырвитополь обещал смерть любому, кто с Гораном якшаться станет.

Как же Горан злился, узнав об этом! Он собирался вызвать волхва на бой, но вовремя одумался.

Горан, будучи плоть от плоти Нави, придавал бы сил поединщику одним своим присутствием. Самому же ему, обладающему способностью летать по воздуху и властвовать над огнем, не давались чары. Ну и как бы сражался?

«Но… но… Отчего бы и нет? — раздумывал он. — Идущий к вратам чаровник уже не убоялся Валидуба-Вырвитополя и переступил через его запрет. Придет — поговорим, а уж я сумею сделать его сильнейшим из всех».

Горан

Ай, как жаль, что волшебное зеркало умело подсматривать, но не подслушивать.

Впрочем, чего нет, того нет. Осталось глядеть, что Горан делал не без удовольствия и вскоре заметил еще одну странность. Раньше он полагал, что люди, неспособные к силе, обязаны оказывать чаровникам если не почести, то уважение: беречь, слушать, разве лишь в рот не заглядывая. Однако, видя, как они ведут себя с одним из них, лишь диву давался. На месте чаровника он давно наградил спутников смертными проклятиями. А на своем — просто испепелил.

Вот и сегодня чаровник шел по дороге, слегка горбясь, но гордо держа голову. Рядом на мощном сером в яблоках жеребце ехал богатырь: высоченный, широченный. Горан не слышал, о чем они говорили, но воин неприязненно кривился и слова выплевывал, словно боялся отравиться сочащимся из них ядом. Лица чаровника разглядеть не выходило, но, казалось, тот разозлен ничуть не меньше.

Окончательно уверился в этом своем предположении Горан, когда над суком-посохом внезапно вспыхнула бледная синяя искра, и конь богатыря шарахнулся в сторону, будто ему обожгли бок. С губ человека сорвалось ругательство, которое даже Горан сумел разобрать и, не сдержавшись, рассмеялся.

Возможно, к нему и послали неумех, но все те люди, которых Горан увидел, заглянув в волшебное зеркало, выглядели достойно. Богатырь был воистину силен, кузнец умел, сказитель — искусен, красавица держалась гордо. Чаровник же… казался невероятен, удивителен и странен. В седло он не садился, предпочитая передвигаться пешком в отличии от попутчиков, ночи с привалами проводил в отдалении от них, за общим костром не присаживался, из одного котелка не ел и пил лишь из встречавшихся по пути ручьев.

Постепенно все сильнее стало заметно презрение, в котором купали чаровника спутники. Иной раз заключалось оно не только во взглядах или словах, но и в тычках или даже побоях. А ведь чаровник злом за зло не платил. Однажды излечил богатырского коня от укуса гадюки, сказителю не позволил к русалкам уйти, ырку отогнал от красавицы. Неужели люди знали о наказе Валидуба-Вырвитополя и считали чаровника предателем? Нет, не могло такого быть.

Не выдержав пытку любопытством, Горан решил вызнать о чаровнике побольше. Каково же было его удивление, когда даже первый княжеский боярин не сумел рассказать ничего. Привел чаровника сам воевода, представил князю. Опосля заперлись чаровник, воевода, князь и княжич в светлице, никого к себе не пустили, о чем говорили тоже неясно: подслушать не вышло. На пиру, князем устроенным, чаровника уже не было.

Слухи ходили, именно чаровник наказал выгнать из княжества всех проповедников чужого бога, пришедших с востока, за что в Царьграде его уже прокляли. Княжич воспылал к чаровнику ненавистью и счел помехой собственному счастью с дочерью воеводы, которую то ли в жертву принесли, то ли девица сама сбежала от нелюбого жениха. Ну и Валидуб-Вырвитополь ярился и клялся извести ослушника.

Вот такая вот судьба-злодейка. Теперь чаровник шел в его стан, то ли действительно желая присягнуть Горану после столь вопиющей людской неблагодарности, то ли собираясь отомстить, то ли решив положить жизнь за ради ему одному ведомой цели.

Чаровник терпел тяготы пути и нападки, не пытаясь поставить на место зарвавшихся человечков, и Горан не понимал, почему. С тех пор, как он впервые взглянул, хорошо ли исполнили его волю — люди аккурат вышли из стольного града — и рассмотрел бредущего по дороге пешком чаровника, он больше не мог оторвать взора от поверхности волшебного зеркала.

Он смотрел и не мог понять красив чаровник или безобразен, рус по крови или пришлый, молод или стар. Однако, когда на того напал ошалевший от голода волколак, пристрастившийся к человечине за время брани, чаровник не стал использовать чары, а отогнал существо, действуя посохом как дубиной. Движения его оказались плавны и быстры, ничем не хуже, чем у воина. Вряд ли старец действовал бы так, да и середовичу хвалиться ловкостью и силой не по уму, коли иная мощь имеется.

Попутчики ничем не помогли ему в той стычке, и Горан скрипел зубами, шипя проклятия: уж слишком неравным казался поединок. Обычно его не интересовали ни люди, ни нечисть, прижившаяся в Яви. Этот же человек являлся исключением из всех правил, ранее казавшихся незыблемыми. Вначале Горан полагал, будто таким образом находит выход давнее намерение заполучить под свое крыло чаровника, но долго врать самому себе не мог. Его в коем-то веке заинтересовали не возможности, не инструмент, а суть.

И чем дольше продолжалась невозможность разглядеть его как следует, тем сильнее становилась связь, вначале казавшаяся тоньше волоса. Сама собой возникла мысль: он не может потерять этого человека, иначе лишится себя самого. Откуда? Кто нашептал? Горан не раздумывал об этом, он лишь чувствовал: так и будет. Зато почему-то решил, будто наваждение спадет, стоит разглядеть лицо чаровника и запомнить; жадно вглядывался в зеркало, стоило улучить свободную минутку. Тщетно.

Следовало ждать.

«Наверняка все вопросы отпадут сами собой, когда чаровник дойдет-таки до моего стана. А уж если… когда пройдет в Навь — тем паче, — успокаивал себя Горан и немедля тревожился: — Только бы дошел».

Когда путь перевалил за половину, он послал воинов расчистить старую дорогу и отогнать всех, кто был способен напасть на людей. Такой заботы уж точно никто и никогда еще не удостаивался, но Горан не мог поделать с собой ничего.

Он скрипел зубами, видя тяжело опиравшегося на посох путника. Чаровник горбился и с трудом переставлял натруженные ноги — но лишь в те минуты, когда спутники вырывались вперед. Стоило же кому-нибудь из них придержать коня или остановиться, ожидая отстающего, чаровник тотчас выпрямлял спину, вскидывал голову и шел так, словно под ногами простиралась вовсе не пыльная дорога, а лежал зеркальный пол лучшего из дворцов.

На заре посох украшала роса, застывая россыпью бриллиантов до первых солнечных или лунных лучей. Самый большой яхонт сиял на вершине всегда, сколько Горан ни силился, не мог вспомнить, был ли он изначально или появился недавно. Вечерами, когда спутники садились вокруг костра и ужинали, а чаровник неизменно находил себе место в отдалении, довольствуясь горстью ягод, если те удавалось собрать по дороге, именно камень служил ему источником света.

Чаровника оставляли сторожить каждую ночь, расталкивая за три, а то и четыре часа до рассвета — в самое глухое и тяжелое время для людей, привычных к дневному образу жизни. Хорошо, если просто пинали мысом сапога в бок, но могли ударить всерьез или облить водой. Чаровник вставал и заступал на дежурство, ни разу даже не выказав неудовольствия. Единственное, что позволял себе — раздраженно повести плечом. Жест выглядел резким, однако Горану нравился. Он был лишь сторонним наблюдателем, но по спине всякий раз пробегал холодок.

И все же он являлся всего лишь человеком. Тело предало его на шестой день пути. Одолевая подъем на вершину очередного холма, чаровник оступился. Нога подвернулась, он упал и покатился вниз, посоха из рук он так и не выпустил. Наверное, следуй путники по дороге, такого не произошло, однако богатырь решил сократить путь напрямик по холмам. Верховым и их коням то оказалось лишь в радость, а чаровника никто спрашивать не стал.

У подножия произрастала рябиновая роща. Чаровник откатился к ней. Толстый ствол старого дерева врезался в спину и лишь каким-то чудом не переломил ее. Зеркало не передавало звуков, но человек наверняка вскрикнул, а вместе с ним и Горан, совершенно того не заметив.

Чаровник пролежал недвижим до вечерней зари, все это время Горан неотрывно смотрел в зеркало, словно это могло спасти человеческую жизнь, и не чувствовал ничего, даже злости. Затем за чаровником вернулся кузнец, закинул поперек седла и увез к остальным; удивительно, как додумался прихватить посох. Чаровника он скинул на землю в отдалении от костра. Никто не попытался напоить его или привести в чувства. На рассвете тот очнулся сам, поднялся, сходил к ручью, а тщательно умывшись, получил увесистую оплеуху от красавицы и едва не упал в воду, не удержавшись на ногах. Горан по-прежнему не слышал слов, но мог догадаться о том, что именно та сказала. Больше отряд не задерживался, никто не оглядывался, и вскоре верховые исчезли из виду. Чаровник же продолжил путь в одиночестве и, похоже, искренне радовался этому.

Через еще пару дней Горану окончательно надоело следить за вырвавшимися вперед людьми. Он уже понял, что не примет в услужение никого из них. Люди ехали по велению победителя, им предстояло живыми перейти в Навь, но Горан больше не желал этого. Уж лучше пусть явятся, как все прочие, померев, а затем пройдут чрез очистительный огонь Вия и родятся заново в Яви. Быть может, в следующих жизнях они станут чуть добрее и милосерднее.

Между жителями Нави тоже случались разногласия. Порой их выясняли в поединках до крови или до окончательной смерти, однако в походе действовали сообща даже самые непримиримые враги. От того же, как вели себя люди, становилось мерзко. Видеть их Горан не желал более и не собирался отпускать восвояси: в княжестве и без них гниль на каждом шагу, ни к чему плодить ее еще больше.

Зеркало снова отыскало чаровника, бредшего впотьмах и освещавшего путь с помощью посоха. Ночь разлилась над миром, однако остановиться на отдых тот решился, лишь добравшись до берега широкой реки.

Звезды глядели на него ясными, умытыми мордочками, луна только вставала из-за горизонта, купая в темной воде обгрызенный бок. Чаровник воткнул посох в землю. Жест узкой кисти, круг, начертанный указательным пальцем — и чаровническая завеса огородила часть берега и реки. Ни один хищник, лихие люди или нечисть, случайно оказавшиеся поблизости, не сумели бы разглядеть через нее ничего. Однако око зеркала умело проникать через любую преграду. Горан ведь сейчас находился отнюдь не в Яви, а значит, и ее законы на него не действовали.

Мог ли чаровник догадываться об этом?.. Вряд ли. Он ведь человек и ни разу не бывал по ту сторону врат. И в иных мирах — тоже. Люди любопытны — именно на этот крючок его и стоило ловить. А уж в том, что Навь придется ему по душе, сомнений у Горана не возникало.

На пологий брег полетела шапка. Должно быть, заговоренная, иначе как бы чаровник не утратил ее после падения?.. Волосы рассыпались темным шелковым покрывалом, заставив Горана шумно втянуть воздух, сквозь плотно стиснутые челюсти. Этого не могло быть! Он никогда не…

Что именно «не» Горан так и не понял. Не видел среди чаровников женщин? Да нет, встречал, не придавал значения просто. Ему ведь всегда были безразличны люди. Вот Кощей постоянно носился то с одним дураком, то с другим, ухлестывал за чьей-нибудь дочкой или женушкой, влезал в судьбы и дела княжеств. Однако эта… конкретно эта… чаровница заставила Горана дрогнуть. Голова пошла кругом, а в горле неожиданно стало сухо. Видимо, он слишком увлекся. Азарт — единственная страсть и слабость, которой он был подвержен, вот и показалось важным выяснить кто же спешил в его сети. Что ж, он выяснил. А дальше?..

А дальше оставалось лишь отойти от зеркала и заняться делами, которые всегда имелись у него в большом количестве. Лишь глупые людские короли востока и запада могли прозябать в лени и бездействии. Для него же подобное — слишком большая роскошь. Женщина, так женщина. Ему не все ли равно? Он точно не собирался лично иметь дело с чаровницей. Для начала поручит кому-нибудь за ней присматривать. А там уж, если докажет свое рвение, действительно станет частью его войска, можно будет познакомиться ближе. Наверняка, у них найдутся темы для бесед. Но это будет потом: чаровники слишком опасны и коварны. Ему ли не знать?

И все же Горан не спешил уходить, а глядел. Смотрел во все глаза, даже придвинулся ближе. Когда живешь долго, неминуемо начинаешь хвататься за все, вызывающее хоть малейший интерес, не позволяет рухнуть в обыденность и рутину, бередит душу, а сердце заставляет ускорять бег. И от того, что он узнал тайну своего чаровника, тот… та отнюдь не перестала быть интересной. Наоборот, заполучить ее под крыло показалось наиважнейшей из целей.

— Ай да князь… — восхищенно проговорил Горан. — Впрочем, тот мог не знать, как и воевода, как и… А не потому ли вызверился княжич, не его ли сбежавшую невесту я вижу?

Светлые глаза, черные волосы, высокие скулы. Ему нравилось… однозначно нравилось то, что наблюдал.

Волосы скрывали слишком многое, как и одежда, только и удалось рассмотреть странный знак на теле. Не разглядев его полностью, вряд ли удалось бы понять суть чаровнической силы, но, по всей видимости, она оказалась весьма непростой. Знаки на телах чаровников невозможно нанести огнем или оружием, появлялись они лишь самочинно, знаменуя очередную ступень мастерства. Раньше, узрев даже только намек на узор, Горан неминуемо насторожился бы — к нему шла не неумеха, обладавшая зачатками силы и научившаяся паре-тройке трюков, не ученица волхва, отосланная с глаз долой, а чаровница, вступившая в зрелость и могущество, — однако сейчас ему стало не до этого. Мало ли чего хотела она? Главное Горан уже понял, что никого другого не потерпит рядом. Хочет отомстить? Пусть! Уговорами или силой, а служить ему будет. В конце концов, лучшее, что можно придумать — заставить поклясться собственной силой. И он вырвет клятву зубами, если понадобится.

Чаровница не походила на дородных девиц, слывших средь русов первыми красавицами, после замужества неминуемо превращавшихся в оплывшие колоды. Не отличалась худобой кочевниц. Ничем не напоминала болезненно-чувственных бесцветных заморских принцесс и жеманных восточных царевен. Ее образ будто отпечатался на внутренней стороне век. Тонкая в поясе, с сильными руками, привычными к тяжести посоха точно так же, как к луку и кинжалу. Скупая на движения. Впрочем, могла ли дочь воеводы оказаться иной? Особенно если воевода не дурак и не собирался прятать дочь в высоком тереме под замком. Обращению с оружием он учил ее точно. А чаровничество? Кто мог наставлять в нем? Средь людей, пожалуй, ни один. Неужто родная кровь нашептывала?

В следующий миг чаровница словно услышала его мысли и решила удовлетворить любопытство. Легкое движение плеч — и одежа сползла с тела подобно воде. Хороша! Плечи несколько шире, чем у людских женщин, гордая посадка головы, высокая грудь и… распростершая крылья птица в полукружье рогатого месяца, обращенного ввысь, на правой ключице. Владычица мороков, да еще и пленительница душ — весьма страшное сочетание. Подобное ведьмакам и шаманам впору, но не на Руси, а в стране моря лесного. Древние писали о чаровниках, способных создавать видимость целых армий. Возможно, его человечку столь ненавидели из-за неумения сотворить чего-либо подобного? Горан решил непременно спросить при встрече, но тотчас забыл об этом, поскольку судорожно сглотнул.

Подумалось, испугав на краткий миг, как бы водяной не прельстился красой такой, и тотчас рябь прошла по прочерченной чаровницей границе, как ветерок по траве. Никто не увидит, не прельстится. Только лишь он.

Горан тихо зарычал и замотал головой, постаравшись выбросить из головы неуместные мысли. Морок! На ум приходил именно он. Мысль о том, что на него объявлена охота, зудела над ухом проклятой мошкой-ящеркой — препротивным созданием, просыпавшимся в конце весны на болотах и питавшимся кровью. Были они размером не больше монетки, но их крылья издавали громкий свистящий звук, от которого у Горана сжимали голову невидимые тиски. Оставалось лишь радоваться тому, что врата стояли далеко от мест обитания этих тварей. Макоши в этом отношении повезло меньше, впрочем, возможно, кусать ее не смели.

Стоило собраться, избавиться от неуместных картин перед глазами, вспомнить о своем истинном отношении к людям. Однако кто-то настойчиво и упорно шептал на ухо об отличии чаровников от всех прочих. Да, в их жилах текла горячая кровь, да, они выходили из людей, но были ли ими? Или, подобно гусеницам, становящимся бабочками, претерпевали изменения? Их силы питала Навь, могло ли быть иначе?

Тем временем она вошла в воду по колено и наклонилась, зачерпывая ее сложенными лодочкой ладонями, умылась, выверенными движениями обтерла водой шею и плечи, словно красуясь. Взбиравшаяся по небосводу луна искрилась в каплях воды на ее коже. Некоторое время Горану казалось, будто чаровница исполняла некий ритуал или догадалась о наблюдателе, почувствовала слежку и решила поиграть в соблазнение. Однако думал он так лишь до того момента, пока не вспомнил о людской теплокровности и, соответственно, неприятных ощущениях, которыми неминуемо и немилосердно награждала холодная вода реки, вбиравшей сотни ручьев и потоков, несущихся вниз по склонам гор. Их источниками являлись снеговые шапки и нетающие ледники — неудивительно, что чаровница входила в реку медленно, ей требовалось время привыкнуть.

Вот она выпрямилась, вдохнула полной грудью и продолжила погружение. Когда вода достигла середины груди, тщательно выполоскала волосы цвета самой мглы, улыбнулась луне, подняла руку и ласково погладила воздух напротив серебристого бока, а затем смежила веки и откинулась на спину, ложась навзничь.

Вода мягко держала ее в объятиях, а Горан мечтал оказаться рядом и нести на руках. Нет-нет, он конечно же не полетит туда немедленно, сколь бы ни хотелось. Подобное поведение никак не достойно хранителя врат. К тому же вряд ли сейчас его ожидал теплый прием.

Наплававшись, она вышла на берег, взмахом ресниц зажгла огонь — зеленый, колдовской, не требующий подкормки ветками — оделась, водрузила на макушку шапку, легла на бок, прижав колени к груди, и закрыла глаза. Вероятно, ей сделалось очень зябко. Горан, который обычно не чувствовал холода — тот лишь мог замедлить его движения, но ненамного, он ведь являлся существом Нави — с сочувствием взирал на напрягшиеся плечи и спину. Однако очень скоро жар пламени согрел ее, чаровница перестала дрожать, повернулась на спину, разбросав руки и ноги, задышала легко и свободно.

— Скоро… уже скоро, — сказал Горан и ей, и самому себе, отвернувшись от тотчас потемневшего зеркала. Стоило приготовиться к встрече.

Глава 2. Горан

Она догнала их после полудня. Встретили ее неласково. Кузнец ударил наотмашь, сбив с ног, красавица разродилась бранью, как базарная баба, пойманная на попытке продать скисшее молоко под видом парного.

Чаровница вскочила, впервые выказав гнев. На кончиках пальцев заклубились крохотные тучи, меж ними принялись вспыхивать фиолетовые молнии. Однако в тот момент, когда она подняла руку, готовясь обрушить на обидчиков град колких разрядов, богатырь схватил ее сзади, а сказитель ударил в солнечное сплетение. Он умел бить. Чаровница тотчас обмякла и упала на колени, согнувшись и открывая рот в тщетных попытках отдышаться.

Ее оставили в покое, позволив прийти в себя. Когда же она сумела подняться на ноги, продолжили путь в полной тишине.

Горан, снова всматривался в волшебное зеркало, а потому видел все, скрипел зубами и если чего и хотел, то убивать. Его не смущало то, что люди считали чаровницу мужчиной. Трое на одного — подло.

К вечеру они, наконец достигли его стана. Должно быть, странен тот казался. Не походил ни на княжий, разбиваемый во времена походов, ни на кочевничий. Не имелось здесь шатров, костров, отдыхавших или заступивших в дозор воинов. Только висел пеленой зыбкий туман, в котором людям мерещилось всякое: великаны и карлики, кривые сучья самочинно перемещавшихся деревьев, огромные птицы и звери. Никак иначе врата сокрыть не вышло.

«Пусть побоятся немного. Полезно», — решил Горан.

Случись все, как он задумал, приказал бы людей сразу в Навь вести. Там заставил бы их стоять на главной площади в окружении своих подданных. Коли выдержали бы испытание, взял к себе в услужение.

Однажды забрел к нему заморский королевич: сошел с ума после трехчасовой пытки стоянием в окружении, как он думал, чудищ. Все ждал нападения, а того не происходило. Пытался уйти, но не выпускал никто. Наконец сам напасть решил, да снова не вышло. Так и свихнулся, навыдумывав всяких ужасов и поверив в них.

Как Горан выяснил, в своей заморской стране, что на острове располагалась, занимался королевич всяческими изысканиями. Это по-тамошнему, если называть, а по-здешнему — колдовством черным. Многих извел за ради способности дверь в мир фей отворить (он почему-то так называл Навь, ну да чего взять с дурака?). Кто ищет, тот найдет — так говорится. Вот и он выискал правильные слова. Еще брешь обнаружил и загубленным младенцем расширил. Ну а как протиснулся в Навь, пожалел тотчас. Очень Горан не любил душегубов, а особенно тех, кто убивал из прихоти и своего личного интереса. Разбойничий люд еще мог оправдать: припрет, так и за дубину схватишься, и на большую дорогу выйдешь, чтобы с голоду не помереть и родных не лишиться. Но ради какой-то блажи… Пожалуй, королевич еще просто отделался, разума лишившись. Впрочем, с пришлыми Горан решил тоже долго не возиться и вышел к ним в полном блеске своего величия с небольшой свитой.

В людском обличие походил он на человека и вряд ли мог внушить должный трепет, в змиевом был огромен и отличался слишком разительно, а вот переходная форма вполне подошла. К тому же по своим владениям Горан любил расхаживать именно в таком виде. Вопреки россказням о родителе и взятом от того «наследстве», у него имелась одна голова, две руки и две ноги. Спину прикрывали могучие крылья с серебряным оперением. Сзади по плитам бил подвижный длинный хвост, оканчивавшийся на конце длинным острым шипом. По остроте с ним не сравнилось бы ни одно копье, не говоря уж о мечах, которые люди делали отвратительно. Их предки умели избавлять железо от бросовых примесей и привносить полезные, от которых клинки не тупились столетиями. А эти измельчали, вместе с заветами позабыли и секреты древних мастеров. Неудивительно, что выкованное ими оружие постоянно приходилось точить и чистить от ржавчины.

— Ну и страшилище! — полузадушено взвизгнула красавица, тотчас прикрыв рот ладонями.

«Куда только норов делся?» — усмехнулся про себя Горан.

Сейчас его кожа даже близко не напоминала человеческую. Казалось, вся она — текучий светлый кровавик. Мелкие булатные чешуйки хранили виски и шею. Остальное покрывало белоснежное одеяние, только не из ткани, а из очень тонких и крошечных — с ноготь младенца величиной — стальных пластинок, начищенных до блеска. Спускалось оно до земли, открывая лишь треугольные мысы сапог из кожи ледяного червя — самого опасного хищника, обитавшего в Синих горах Кощеевых.

И при всем этом чертами лица он все равно походил на человека, вернее, то безупречное совершенство, которое воплощали люди, жившие на жарком побережье, в статуях своих богов. А вот глаза никто и никогда не посмел бы сравнить с теми, что принадлежали им. Их форма скорее приближалась к кошачьей. Изумрудная радужка заливала все пространство, а узкий вертикальный зрачок был белым.

Люди стояли, взгляды прятали. Сказитель при его приближении на колени грохнулся. Горан глянул на Горда, первого над воинами, и этого оказалось достаточно. Исполин, силе которого и Горан временами завидовал, понял безмолвный приказ, выхватил меч и с одного удара отсек богатырю голову. Та покатилась по земле, смешно подпрыгивая и удивленно хлопая медленно стекленевшими глазами, пока не ухнула в яму. Чаровница вздрогнула, но не сдвинулась с места. Красавица не успела даже испугаться: один из воинов ударил ее длинным загнутым кинжалом в живот. Сказителю перерезали горло. Кузнец единственный попытался бежать. Стоявший рядом страж схватил и свернул ему шею.

Чаровница вздрагивала после каждой смерти, постигавшей ее спутников, стискивала челюсти, сжимала посох до побелевших костяшек пальцев и молчала.

— Я знаю, кто ты, — сказал ей Горан, подошел, сорвал с головы шапку.

Страха в пасмурных глазах он так и не увидел.

— И я, — проронила она тихо.

Морок развеялся, и теперь Горан мог разглядеть ее лицо: бледное, осунувшееся, но по-прежнему неиспуганное. Во взгляде горела сосредоточенная настороженность, а больше прочесть не выходило ничего. Вероятно, она действительно чувствовала краткую боль спутников, наступавшую за этим смерть и ждала собственной участи, однако удара так и не последовало.

Горан протянул руку, как равной. Если несколько мгновений назад он еще сомневался, стоит ли, то теперь — нет. Бесконечно долгое мгновение чаровница смотрела на его ладонь, потом прикрыла глаза, и Горан успел подхватить обмякшее тело.

Ему бы задуматься: обычно чаровники на ровном месте в обмороки не падали. Как-то не верилось в настолько тонкую организацию той, кто владела великой мощью. Горану послать бы за лекарем, хотя бы глянуть на амулет, который носил на запястье правой руки. Тот непременно показал бы сильнейшее чаровническое истощение. Тогда Горан точно заподозрил бы неладное. Однако ничего подобного он не сделал, а только удобнее подхватил на руки свою человечку и понес в личные покои.

Горан

Бледнокожая, лишенная проклятого морока. На постели она смотрелась донельзя уместно. Волосы крупными волнами разметались. Губы заалели. Горан являлся существом чаровническим, а потому чаровница, в каком бы состоянии она ни пребывала, чувствовала это. Сердце, казалось, стремилось разломать грудную клетку и выпорхнуть на волю маленькой золотой птичкой.

Горан осторожно погладил ее по виску, проследил остриями ногтей линию подбородка. Втянув ноздрями горьковатый аромат, долго силился понять, что же тот напоминает. Какое-то растение столь же прекрасное, столь и ядовитое? Глупому человеку достаточно было бы раз вдохнуть его аромат, чтобы свалиться без сознания, а затем забыть себя самого и близких. На Горана же пыльца не оказывала столь сильного воздействия, но слегка кружила голову и сбивала с мыслей. Тем не менее, ему нравилось послевкусие. Чаровнице, судя по всему, тоже.

— Специально для меня? — произнес Горан, улыбнувшись. — Не подействует ведь.

И снова он не подумал о ее спутниках. А ведь они должны были надышаться дурманом.

— Жаль. Уверен? — прошептала она одними губами и открыла глаза.

«Лучше ливня из самоцветов, гор злата и пустыни серебра», — вспомнил Горан слова древней песни. Взор ее сиял, словно тысячи яхонтов. Он был человеческим, но вместе с тем и абсолютно иным.

— Назови себя, — потребовал Горан.

— Шира Махео, — произнес довольно низкий, приятный для его слуха голос с едва слышными переливами силы.

Горан еще успел подумать о том, что имя чаровницы созвучно произнесению заклятия, даже попробовал припомнить, какого именно, но коснулся губы именно той формы, какую всегда ценил — не тонкой, но и не вздутой продолговатым волдырем, красиво очерченной по контору — надавил, не учтя остроты собственного ногтя, и застыл, любуясь алой каплей. Не осталось ничего иного как склониться к лицу чаровницы, слизнуть теплую соленую влагу, по вкусу подобную металлу. Все загадки и возможные опасности с этого мгновения показались Горану окончательно неважными.

Страха он так и не заметил, но, конечно же, она боялась. Не могла не бояться. И точно никогда не думала иметь дело с ним, еще и в наполовину змиевом обличии. Поначалу невольная дрожь пробегала по ее телу, однако она не пыталась сопротивляться или просить оставить ее в покое. Казалось, наоборот, вошла во вкус. А кроме того, попробуй она оттолкнуть или просить, ни то, ни другое не возымело бы действия, а вот Горана побудило бы к грубости. Он не терпел, когда ему перечили. Ни в чем. Когда же человечка прикрыла глаза, запрокинула голову и открыла горло, полностью принимая уготованную участь, Горан понял, что окончательно лишился разума.

Удивительно! Он с ранней юности не допускал подобной оплошности. Связаться с побежденным врагом. Подпустить столь близко. Или яд все-таки овладел им?..

— Хорошо… — прошептала она. — На этот вечер я признаю свое поражение. Делай, что угодно, я в твоей власти.

Горан принял эти слова, снисходительно улыбнувшись.

— И на эту ночь, и на все следующие, и на дни, вечера и утра, — заявил он. — Ты знаешь, что такое змиево влечение?

— Я читала… — проронила она с не опознаваемым выражением на лице, и Горан разразился громоподобным заливистым хохотом.

— Представляю, чего понаписано, — сказал он, отсмеявшись. Чаровница отвела взгляд, но тотчас посмотрела прямо и с вызовом, только скулы окрасились более розовым цветом. Пожалуй, это выглядело очаровательно. Вызов же заставил Горана шумно втянуть в легкие воздух и снова склониться над ней, заставляя забыться, просить, злясь и в то же время восхищаясь ее выдержкой.

Просьба так и не слетела с ее губ, однако он почти не испытывал разочарования. Ждать Горан умел. Вкус победы, словно у вина, улучшался со временем. В том же, что он раньше или позже одержит верх, Горан не сомневался.

— Оехам ариш… — тихо звеня влетело в уши, и больше не было уже ничего.

…Утро наступило странно быстро. Горан разлепил сонные веки. Рядом, приподнявшись на локте, лежала человечка и смотрела на него пристально, задумчиво и немного печально.

— У вас существует поверие, — тихо и немного хрипло произнесла она.

— О том, что не стоит засыпать вместе с тем, кому не доверяешь? — хмыкнув, произнес Горан.

— Этим вы вверяете себя в чужие руки, — сказала чаровница.

— Сказки бабки-змеюшки, — бросил Горан пренебрежительно, но в глубине души что-то неприятно заворочалось, а по позвоночнику пробежал холодок.

— Назовись! — неожиданно ее голос набрал силу и зазвенел, а затем и загрохотал в ушах подобно водопаду: несколькими полноводными потоками, срывающимися в бездну с умопомрачительной высоты.

Называться точно не стоило, но чужой воле оказалось невозможно противиться. Горан произнес истинное имя, мысленно обозвав самого себя земляным червяком — тупой тварью, обитавшей на болоте и питающейся падалью и неосторожными путниками.

— Шидакра махио тор-р-р… — пропела чаровница невероятно красивым глубоким голосом, и это было последним, что запомнил Горан.

Ольга

— Здравствовать тебе, Ольга, дочь воеводина! — Быстр вышел из-за куста лещины и поклонился с трудом бредущей по дороге чаровнице.

Богатырь был весел, доволен и полон сил. Чай не ходил за тридевять земель, а в лесу сидел, зайцев бил, на костре жарил да сказки Свальда-сказителя слушал.

— И ты здрав будь, богатырь, — ответила Ольга.

— Как вижу, сладилось все со змием поганым?

— Можно сказать и так, — сказала Ольга. Она тяжело опиралась на посох и выглядела более худой и гораздо бледнее, чем обычно, но при этом невероятно довольной. В уголках губ играла улыбка, полная озорства и веселья, а глаза блестели от скрытой силы. Надевать шапку она поленилась, разрешив ветру играть с волосами так, как тому заблагорассудится. Ни к чему ей было скрываться: все равно открылась путникам в ту же ночь, что привела на тайную поляну под покровительство лешего, а затем и заменила чурбаками неотесанными, собственную силу в те вдохнув и ею же питая. — Не побеспокоят более княжества навьи слуги.

Быстр кивнул, вздохнул с облегчением и тотчас начал хорохориться:

— Надо было тебя встречать в подлеске возле стана змиевого. Признаться, я опасался не увидеть тебя снова.

— Не преувеличивай опасность, Быстр, — сказала Ольга, добавив про себя: «Авось за умного сойдешь… и смелого».

— А я ведь собирался, да только из лесу выйти не сумел! — принялся оправдываться он.

«На то и расчет был», — подумала Ольга, но вслух не сказала.

— Затащили бы тебя-дурака в змиево логово и вся недолга, — пробасил Горн, продравшийся сквозь орешник.

— В Навь саму, — поправила Ольга и язвительно и вместе с тем весело фыркнула: — И мне пришлось бы вас еще и выручать.

— Зато я отбил бы тебя, если б в беду попала, а колдунство развеялось раньше времени, — не унимался Быстр. Ну да на то он и богатырь.

«Колдунство?! У меня сильнейшие чары! Они не могли развеяться, пока я не позволю!» — уязвленно подумала Ольга, но произнесла другое:

— Если бы раскрыли мой замысел, если бы не убили моих… кхм спутников, если бы тела не сбросили в яму сразу же, если бы кто-либо увидел, что они превратились в чурбаки да коряги, если бы змий приказал… — дыхание закончилось, судорожно вздохнув, она откашлялась и все же договорила: — Никто из вас мне уже точно не помог бы. Могли бы лечь рядом, но, извини, — она прямо глянула на Быстра, и богатырь отвел взгляд, — я против.

Затрещали ветви — так, будто через кусты ломился немалых размеров разъяренный лось. Даже Горн-кузнец не наделал столько шума, сколько Марфа. А ведь по виду была та меньше и кузнеца, и богатыря, и даже сказителя. Вот что значит безвылазно в тереме у окошка сидеть, волосы расчесывать да в зеркальце красой своей любоваться.

«И с ней ты собирался идти, меня из беды выручать?» — с насмешкой глянув на Быстра, подумала Ольга.

Тот тяжело вздохнул, словно мысли прочел.

— Ах, подруженька дорогая! — Марфа кинулась к Ольге, как только продралась через ветви, обнимать-целовать принялась. Хотя именно «подруженьками» да еще и дорогими они никогда не были: слишком уж интересовались разным. — Ох… а исхудала-то как, похужела…

Ольга, не сдержавшись фыркнула, но уязвлять в ответ не стала.

— Плохо пришлось? — продолжила охать-ахать-причитать Марфа. — Выглядишь так, словно не спала месяц, а не ела полгода!

— Стерла пятку в кровь, — бросила Ольга, с трудом выпуталась из ее объятий, поморщилась, вздохнула, поискала взглядом хоть пенек, хоть поваленное дерево, хоть что-нибудь, способное принять вес ее тела, не нашла и, стиснув зубы, сильнее оперлась на посох. — Ох, Марфа, да ты чего?!

По щекам красавицы ручьями заструились слезы.

— Ты что? Все ж хорошо теперь…

— Ты уж отошла, думала никто из нас не увидит, — тихо проговорил Свальд. — А Марфе страшно стало, не захотела у костра сидеть, вслед за тобой побежала. Мы остановить не успели. Ну… она и увидала, свою морочицу, которая… ну вела себя так, что… сказать тебе по правде…

— Не нужно, — отмахнулась Ольга. — Как будто я не понимаю.

— Жестко ты с нами, — заметил помрачневший Быстр.

— Не я, — как можно искреннее заверила Ольга. — Такова оборотная сторона морочьей силы: несложно чурбак бездушный взять да придать оному вид человеческий. Двигаться заставить и говорить — сил уже побольше нужно. Мороки, что ходят и говорят, беспрерывно пьют чаровника, их вызвавшего. Вот таким вот… образом и пьют, — проронила она тише, — через побои, словесные издевки, унижения. Очень хорошо, что вы не отправились по моим следам, насмотрелись бы многого. Мороки… — она поискала более подходящее сравнение, но не нашла, — как дети малые и злые, не получающие достаточной теплоты: пытаются утворить все равно что, дабы вызвать уже любые эмоции у родичей. Пусть даже и неприятные. Вот только все дело в том, что накормить морок вдосталь невозможно.

— Оленька, разве ж так можно о чадах малых?! — ужаснулась Марфа, услышав лишь одно из ее объяснений.

Ольга тяжело вздохнула и мысленно махнула рукой.

— Быть сожранной заживо, — сказала она, обращаясь к остальным, — знаете ли, сомнительное удовольствие. Заиметь пару синяков менее опасно и болезненно.

— Тяжелое детство, значит? — поинтересовался, прищурившись, Горн. — Сколь многого мы, оказывается, не знали о тебе Ольга-чаровница, — и расхохотался.

— Сам пошутил, сам же и посмеялся, — проворчала Ольга, а про себя добавила: «А я сумела вызвать сочувствие врага или, скорее, его уверенность в возможности заполучить слугу-чаровника. Не думала, будто змии не лишены сочувствия».

Внутри неприятно кольнуло. Все-таки подлость и хитрость подлостью и хитростью остаются всегда, даже если добро сделать хочешь.

— Я бы так не смогла, Ольга, — заявила Марфа. Да кто б сомневался? — Зато я другое могу. Как прибудем в град стольный…

— Вы прибудете, — уточнила Ольга. — А у меня теперь дорога другая.

Горн кивнул, молча принимая ее решение. Быстр взгляд отвел: не по нутру богатырю было, но прекрасно понимал, что перечить никакого права не имеет. Свальд же продолжил смотреть прямо, словно ничего особенного и не услышал.

— Да как же это?! — всплеснула руками Марфа. — Из родного града да на чужбину!

— Кто сказал, будто я ухожу далече? — удивилась Ольга. — Я в терем пойду матушкин.

Марфа очи округлила, воскликнула непонимаючи:

— Но ты ж там одна-одинешенька будешь!

— И что же с того? — якобы тоже не поняла Ольга.

— А вдруг обидит кто?..

Ольга усмехнулась.

Как будто не прошла она только что длинный путь, непростого ворога одолела и обратно воротилась.

— Ну… да, — наконец, поняла Марфа. — но вдали от людей. Разве ж так жить можно?

— Еще как, — ответила Ольга.

Не было ей пути назад, да и для чего? Не хотела она, едва вырвавшись из клетки на свободу, в нее возвращаться и вновь по людским меркам жить. Ясно, что от Ивана-княжича она отделалась. Ну а как родитель еще за кого сосватать решит?

Нет, не желала Ольга ля себя такой судьбы. Глупости все, будто человек без человека прожить не может. Ей, сколько себя помнила, аккурат одной и легче было, и интереснее, а вот на пирах или каком шумном сборище выть с тоски-скуки хотелось. Не интересовали ее дела людские и их же развлечения.

Однако стоило ли говорить об этом? Ольга решила, что нет. Попрощалась со всеми как уж вышло тепло и отправились путники по дороге, а Ольга углубилась в лесную чащу.

До заветной полянки быстро дошла, свистнула, крикнула, а там и леший подоспел: закрутился на пеньке вихрик маленький, и возник старичок роста малого с бородой до пят, волосами всклокоченными и с цепким живым взглядом.

— Здравствуй, дедушка, — приветствовала его Ольга.

— И тебе здравствовать, красная девица, — ответствовал леший. — Чай, извела супостата окаянного?

Ольга склонила голову.

— Больше он не станет беспокоить ни вас, ни нас.

— Все еще человечкой себя считаешь, как погляжу? — прищурился леший.

— Так по отцу ж она и есть, — сказала Ольга.

— Ну-да, ну-да, — пожевал губами леший и напомнил: — Однако и нашего ты рода-племени: соседского.

— Потому-то ты и помог мне, дедушка.

Леший крякнул, ухнул по-совиному, засвистел по-соловьиному. Лес ему откликнулся: зазвенел листвой и птичьими трелями, ветвями-сучьями замахал. И ведь не было никакого ветра.

— Я с тобой уговорился потому, что змиев сын не только людей данью обложил, но и нас пытался склонить на свою сторону, — сказал леший, когда все закончилось. — Только ни к чему нам снова с Навью связываться. Мы из нее в стародавние времена ушли, с человеками соседствовать стали и обратно не пойдем ни под кнутом, ни за пряником.

Ольга кивнула. Было ей очень интересно, чего соседи с Кощеем не поделили. Да и с ним ли? Однако выспрашивать не стала: захочет леший, расскажет сам, а коли нет, то и не добиться от него ответа.

— Договор исполнен, — произнесла она.

— Исполнен договор, — согласился леший.

Снова лес ожил, подтверждая. Показалось Ольге, будто огромный великан вздохнул прямо у нее над ухом.

— Значит, быть по сему, — сказал леший. — Я же стану исполнять обещанное: тайную тропку отворю и никого чужого пускать не буду. Живи в терему мамки своей столько, сколько захочешь. Все равно долго не придется.

— Это еще почему? — заломила бровь Ольга.

— Так людям без людей нельзя, а ты человечкой себя считаешь, — рассмеялся-закаркал леший.

— Это мы еще посмотрим, — фыркнула Ольга и пошла мимо пня.

— Стой! — еще пуще зашелся леший хриплым карканьем. — Провожу.

— Ну проводи, — позволила Ольга, на острый камушек наступила, поморщилась. — А долго идти?

— Недалече и не близко, долго ли-коротко ли, — ответил леший и тотчас успокоил: — Но я тебя самой короткой тропой поведу, не сумлевайся.

Ольга и не подумала: никто так не знал свой лес, как леший.

— А мои спутники? — спросила она.

— До столицы и дорогу найдут, и дойдут, — заметил тот. — Не о том ты, красная девица, раздумываешь.

— А о чем же стоит?

— О том, что благодарность людская слишком часто оборачивается завистью да злобой. Это первые дни радоваться будут и прославлять Ольгу-чаровницу, потому как беда миновала. А потом… начнут думать, а еще больше надумывать. Вспомнят про тебя всякое: то, чего было, а еще больше — то, чего не было. Решат, не такая ты, как они, а раз не такая, то чужая, им опасная. Да, однажды выручила. Только что с того? Ты ж способна и передумать.

— Да с чего бы вдруг?! — возмутилась Ольга.

Леший пожал плечами.

— Мало ли. Князь, скорее всего, снова к себе бусурман позовет и слушать их станет. Больно хочется ему торговать с Царьградом в обход Киева.

— Ясно…

— Ну так, а чего ты хочешь? — удивился леший. — Человек! У людей память, как у птички… или как у рыбки, коли водяной не врет. Они — не мы: слово давши, и обратно забрать могут. А забрав, навыдумают оправданий с три короба, еще и сами себя обманутыми посчитают.

Ольга нахмурилась.

— Не удивляйся, но очень скоро станут кликать тебя ведьмой да колдуньей проклятой и во всем винить: у кого корова сдохла или молоко скисло — ты наворожила, с кем хворь приключилась — ты наслала. Еще пожалеешь, что по доброй воле в Навь не ушла, — предрек леший.

— Нечего мне в ней делать, — огрызнулась Ольга, хотя сердца в груди снова холодок коснулся. Жуть как интересно было хоть одним глазком подсмотреть, что за вратами делается. Жаль нельзя: могла бы и не вернуться. — А тебя леший, коли поклялся служить мне верой и правдой за избавление от ворога, попрошу послать крылатых соглядатаев к дому тятеньки. Пусть следят и за двором, и за ним самим, и за приближенными. Если кто зло задумает, пусть дадут мне знать немедля!

— Приказывай! Все исполню! — со всем возможным рвением воскликнул леший на весь свой лес, а затем прищурился хитро и поинтересовался: — А со змиевым сыном-то что? Не верю я, будто можно легко извести слугу навьего.

— Так разве я говорила, будто извела-умертвила его? — поинтересовалась Ольга, приподняв бровь. На мгновение на ее лицо наползла тень, но она поморщилась, мотнула головой, убирая волосы на спину, и произнесла, как могла беззаботнее: — Я лишь заверила, что вам он более досаждать не посмеет.

— Ой ли… — засомневался леший.

— Ты ведь сам сказал, будто слово назад только люди брать горазды, — напомнила Ольга.

— Так-то оно так… но… Его нет? И все?

— Там, где он есть, — сказала Ольга, — он никому навредить не сможет.

— И оттуда, где он есть, уже не выберется?

— Если со мной не случится непоправимого, — заверила она.

— Понял-понял! — закивал леший. — Пуще глаза хранить тебя буду. Нет, ну надо ж! Недаром дуб вековечный поделился с тобой одной из веточек.

Поделился — очень сильно сказано. Скорее приложил по макушке так, что Ольга чуть сознания не лишилась. В глазах опосля еще долго искры летали. Зато теперь у нее имелся посох. И непростой. Она только никак в толк не могла взять, зачем помогать ей самому Кощею? Ведь Дуб Мокрецкий, во всех мирах существующий, лешим вековечным званный, находился в ведении Царя Нави. Без дозволения Кощея с него и листик не упадет, не то что ветка. Впрочем, подумать об этом можно было и позже. Тем более, уж частокол виден стал, совсем немного до терема осталось.

Когда Ольга уже всходила на высокое крыльцо, навершие посоха вспыхнуло, но в ясный полдень этого она не заметила, а леший, если и увидел очень злого крохотного крылатого змия, сидящего внутри синего самоцвета, то ничего не сказал.

Горан смотрел на чаровницу сквозь прозрачную стенку своей темницы и размышлял о том, что его час непременно настанет, и очень скоро, надо только чуть-чуть потерпеть, скопить сил и вырваться из этой клетки.

Ждать он умел всегда.

Глава 3. Ольга

Минуло с той поры, как поселилась Ольга в лесу, шесть лет. Многое за то время случилось и по большому счету именно так, как леший предсказывал. Поначалу многие дороги к терему искали: кто за помощью шел, кто обратно звать. Первым Ольга помогала, если могла, другим иногда являлась. Несколько раз Иван сызнова сватов засылал, да только Ольга говорить с ними не стала. Однажды сам явился, обещал отца со свету сжить, если не согласится за него выйти. Леший на него волков спустил: гнали до самого града.

Угрозу, впрочем, Ольга не забыла. Как ночь настала, обернулась совой и домой прилетела. Обрадовался ей воевода, от предупреждения отмахиваться не стал, в тереме оставить не пытался, а на следующий же день принялся собираться в дорогу. Испросил у князя разрешения и отбыл со всеми своими домочадцами в дальний град, что почти у самой границы находился. Там Иван до него не дотянулся бы, но Ольга все равно велела птицам приглядывать.

Бывало, захаживали в княжество чаровники, посланные Валидубом-Вырвитополем. Уж сильно обозлился на нее волхв за самоуправство. Считал он себя самым главным, а слово свое тверже камня, и раз обещал извести, то цели своей следовал. Пытались его люди на Ольгу болезнь наслать, зверя хищного, либо послать убивцев, да только она на своей земле находилась, в родовом тереме, леший ее охранял, а значит и весь лес. Несолоно хлебавши уходили лиходеи, отчего волхв ярился сильнее прежнего.

О слове своем князь забыл благополучно. И половины года не минуло по науськиванию черных людей принялся возводить в стольном граде храм чужого бога. Тогда же сильно повздорил он с волхвом, запретив кощунам и каликам бродить по дорогам своего княжества.

«Меж двух грызущихся собак влезать не след», — сказал тогда Горан, а она согласилась.

Хоть и жила Ольга в тереме одна, а не в одиночестве: в камне, что вырос на ветви дуба вековечного, томился в заточении Горан сын змиев. Первый год молчание хранил, а затем, видать, скучно ему стало. Вот и начали они понемногу разговаривать: когда бранились да спорили, а когда шутили и всякие истории рассказывали. Может, и прав был леший, говоря, что натура людская либо в конце концов верх взять должна, либо иссякнуть, в крови иной растворившись, да только зачем бы Ольге кто понадобился с таким собеседником? С ним не приходилось лгать, подстраиваясь под правила обоюдной вежливости, ему можно было говорить все, как есть. Единственное, верить не следовало. Ну да Ольга ухо востро держала, на уговоры не поддавалась и помнила, что стоит Горану на свободу вырваться, ожидала ее смерть неминучая, а то и похуже: вечное заточение в Нави.

Гром средь ясного неба осенью грянул, когда погиб на охоте старый князь, а место его занял Иван.

Ольга

Свет, проходя через мозаику цветных стеклышек в оконце, падал на пол небольшими цветными полукружьями. Когда-то Ольга шутила по поводу хождения по осколкам радуг и очень хотела, чтобы такие же были и в тятином тереме.

В детстве, еще не осознавая в полной мере кто такова и чего может, она все равно видела мир иначе, нежели большинство окружавших ее людей. С годами зрение притупилось, сменилось почти обычным. Солнце сияло золотом днем и краснотой на заре; трава выглядела зеленой, а не бирюзовой; небо… оно оставалось синим и звездным даже в самые ненастные дни. А еще Ольга видела волшебных созданий там, где их никто не замечал, но многие чувствовали: домовых, банников, полевиков, леших. На русальей неделе некоторые опасались купаться, но только не Ольга. Ей, наоборот, было приятнее в компании русалок, хотя у людей эти создания вызывали страх, подобный тому, который испытывает деревенская дурочка, на которую прыгнула лягушка или прошмыгнула у самых ног мышь. Еще и сказку выдумали, будто то утопленницы, жаждущие горячей крови.

Конечно, определенная правда в той сказке имелась. Если какая девка топилась с горя, то ее могли и пожалеть, и в компанию взять. Но все же, русалки оставались существами навьими, перешедшими в Явь сорок сороков назад да здесь и прижившиеся. Дел таким до горячей крови человеческой не было, разве лишь шалить любили да красивых парней — этого не отнять.

В травах копошились вроде… ящерки, да необычные. Кажется, ничего особенного, а как расправят прозрачные стрекозьи крылья, так и остается стоять и глазами хлопать. Еще белки огнехвостые по деревьям прыгали, камни тихо перешептывались, коты много чего порассказать могли… змеи свадьбы играли.

«Нельзя в змеиные дни по лесу ходить, судьбу пытать», — наказывала нянька.

Да только кто бы ее слушал. А уж незаметно покинуть тятин терем Ольга умела, как и воротиться, пока никто не заметил пропажи. Летом змеи добрыми были, льнули к рукам, грелись ее теплом. Только осенью избегали. Но оно и понятно: зима близко, пора в логово на сон собираться, здесь не до приходящих гостей.

«Если змий какой заприметит красную девицу, — говаривала нянька, — непременно запомнит, всю зиму о ней мечтать станет, а весной во что бы то ни стало найдет».

Очень хотелось Ольге со змеиным народцем повстречаться. Увы, ни одной вужалки она так и не встретила.

К людям же Ольгу не тянуло, казались ей скучными их разговоры о ярмарках да урожаях, у кого полюбовно сладилось, кого решили силком к порядку привести, сколько мешков муки намололи и у кого кто народился. А уж о тряпках да бусах, сластях, взглядах и чужих отношениях говорильни не терпела вовсе, искренне не понимая, кому какое дело до других.

— Моя чаровница… — Камень, венчавший посох, засветился самочинно без призыва силы. Впрочем, это было неново: с тех пор, как Ольга обманом заключила в него Горана, сук вековечного дуба вел себя вольнее некуда. Хоть силу давал и в бою не подводил — уже неплохо.

Вначале ее сильно раздражало чужое присутствие, реплики невпопад и не ко времени, нотации, обвинения, разглагольствования или подтрунивания. Однако постепенно она привыкла. Ольга не признавалась в этом, но теперь не представляла своих вечеров и одиноких дней без их бесед. Временами плененный Горан казался ей сродни приятелю или даже другу. Иногда благоразумие давало трещину настолько, что освобождающее заклятие повисало на языке, но пока Ольге хватало то ли ума, то ли сил, то ли мужества, то ли, наоборот, трусости не поддаться. В конце концов, она прекрасно помнила о произошедшем между ними. Очутившись на месте Горана, она не простила бы никогда.

— Да, мой змий?

— Ты обдумала вчерашнее предложение? Я жду ответа.

Не произнося ни слова, Ольга отошла от окна, шагнула к полке с диковинами всякими, провела кончиками пальцев по фигуркам, сделанным из камней и дерева. Все животные были слишком необыкновенны для Яви, притягивали взгляд. И кто только сотворил? А хотя бы вот этого оленя с огненными рогами?..

Неизвестно. Как и то, куда делась мать. Ни в Яви, ни в Нави ее точно не было: ни в живых, ни в мертвых. Но сколько ни спрашивала о ней Ольга, ничего узнать не сумела. Вот и остался ей этот терем посреди леса, обширная библиотека, какой и византийские императоры позавидовали бы, ворожба, витающая, казалось, в самом воздухе.

Тятя тоже был нынче далеко: на Ладоге. Иван бы до него ни в жизнь не добрался. Потому выходило так, что осталась Ольга одна одинешенька. Не считая Горана да лешего.

— Не желаешь отвечать? Так себе отсрочка, — заметил Горан.

Ольга промолчала. По идее, она могла бы ничего не говорить своему пленнику, но это казалось по меньшей мере нечестным.

Шесть лет назад люди проиграли войну навьим воинам. Горан потребовал, чтобы к нему в стан отправили лучших мастера, сказителя, богатыря, красавицу да чаровника. Вряд ли кто-либо понимал, зачем они захватчику. Кто-то приписывал ему желание поглумиться над побежденными. Другие предполагали намерение послушных его воле слуг из пленников воспитать или даже в жертву принесть. Ольга и не пыталась вникнуть во все страхи, высказываемые в княжеском тереме, на улочках града или базаре. Ей было достаточно возможности из-под родительской опеки вырваться и избавиться от ненужного жениха. Разумеется, ее саму никто не отпустил бы, но на то ум даден вместе с иной кровью, чтобы не отчаиваться, а натянуть мужеское обличие и идти, куда вздумала.

Вздумать-то вздумала, еще и своей цели добилась: дань отменила, выгнала из княжества людей черных, приструнила бояр, против родных богов замышлявших, вражье войско головы лишила, свободу обрела. С каким рвением до стана вражьего добиралась! Сравнить лишь с постижением нового заклинания можно. А уж какую силу обещало убийство или пленение Горана. Навий змий в ее подчинении! Рядом с таким никакие лепетания выжившего из ума волхва, трясущегося за свое положение главного, не стоили внимания.

Вот только наперекосяк все вывернулось. И князь теперь новый, о себе лишь пекущийся. И народ считает ее ведьмой злокозненной. И храм чужого бога в стольном граде выстроили. И Валидуб-Вырвитополь против нее злодеев посылает. И чем дальше, тем сильнее Ольга думала о том, что совершила ошибку, потому как и пленник более врагом не казался.

По крайней мере, в сравнении с теми, кого она когда-то защищала.

Иван, когда речь о передаче власти зашла да не ему, а княжьему племяннику (видать, сильно подкосило веру в сына у старого князя раз решился другому княжество отдать), не таким уж и дурнем сделался: сумел сговориться с волхвом. А как сговорился, странная смерть постигла его батюшку — о том и народ шушукался, и леший подтверждал. Эка невидаль — на охоте погибнуть, да только не водилось в лесу настолько огромных медведей и кабанов. Не бывало такого, чтобы оба этих зверя вместе действовали. Да и нападали они не по-звериному, а скорее, по-человечьи. Пока кабан свиту отгонял, медведь с князем расправился. Кабана подранили, так медведь того на себе унес и вовсе не в пасти, а на хребет взвалив.

По всему выходило, сговорились: Ивану власть над людьми дадена, волхву — сила иного рода и свобода веры. Храм, пусть и выстроили, не заладилось у Ивана с пришлыми проповедничками. Видать, слишком обнаглели и свою волю диктовать начали. А может, снова устроил балаган для люда простого: Иван до того мастаком был, любил юродствовать напоказ. Уж как он о батюшке своем убивался… Вот и в тот раз почти прогнали черных и лжеязыких восвояси из стольного града, да замешкались. Иван приказал проповедничков на дворе своем собрать, на крыльцо вышел и заявил: не верит, мол, в силу бога чужестранного, однако, коли изведут словом святым али колдунством ведьму, что в лесу живет и не дает ему спать спокойно, враз поверит и даже знак из перекрещенных палок примет и на себя напялит.

А ведь чаровничеству не только на Руси обучиться можно. Ольга не в хлеву росла, грамоте была с малолетства научена и всегда интересовалась, как люди в иных краях живут. И о драконах восточных, что крылатым змиям родня, и о джинах пустынных, и о богах многоруких знала, да и о многом другом, в чем люди не смыслили. И если с посланниками Валидуба-Вырвитополя сладить она могла легко, то с заморскими лиходеями — на пределе возможностей. Не родное чаровничество они использовали, а черное колдовство, замешанное на крови, страданиях и смертях. Вот такие «добрые проповеднички» на Русь заявились, о добре и любви вещавшие и к смирению призывавшие честной народ.

К тому же имелись у некоторых из них волшебные помощники.

Заключение в посох аль самоцвет чаровнического существа применяли многие. С тех пор, как волхв спустил на нее свою свору, а черные люди принялись поединков искать, Ольга время от времени выпускала их помощников на волю. Более всего басурмане да заморцы огненных саламандр приручали. Чаровник кормил саламандру, а та усиливала его чаровническую мощь. Эти существа не были разумными, с ними вряд ли удалось бы поговорить, но роль любимцев они выполняли превосходно. Джиннов чаще всего пленяли, а потому к хозяину те не чувствовали ни малейшей привязанности. По-хорошему, было бы полезно оставить в тереме парочку освобожденных духов пустыни, но вот незадача: по природе своей джинны вредили людям, а кроме того являлись слишком назойливыми. У Горана в сравнении с ними определенно имелась совесть.

Жаль только, чем дальше, тем больше он наглел, и если раньше лишь намекал, то теперь говорил прямо: мол, прими мою помощь, красная девица, всех врагов твоих одолеем, могущество обретешь, какое лишь богам подвластно, все равно здесь тебе житья нет и не будет. Может, и не врал, но точно недоговаривал. Например о том, что Ольге придется в Навь переселиться. Да и не избавиться от змия, если согласится. Змии — гады приставучие.

— Ты молчишь столь долго, что я уже знаю, каков будет ответ, — разнеслось по комнате. Ольга ожидала гнева или издевки, но Горан не выказывал ни малейших эмоций, просто утверждал: — Тебе не выстоять снова, ты и так продержалась долго.

Она знала об этом и без него.

Месяц назад Иван решил затеять войну с соседним княжеством. Ненависть ненавистью, а послал к ней гонца. Ольга же сделала с тем то же самое — послала, причем по известному адресу. Воевать она больше не собиралась, особенно за чужое желание пограбить соседей. Да и смешно просить помощи у той, на которую натравил всех, до кого лишь сумел дотянуться. Иван обиделся, но войны не отменил.

Князь Ярополк победил; лишь самую малость не дойдя до столицы, заключил унизительный мир на своих условиях. Иван же причиной своих бед назвал именно Ольгу, а ему и поверили: ну конечно, не помогла же и наверняка начаровала воинам слабость, а Ярополку победу.

На мнение Ивана и попытки за ее счет оправдать полнейшую бестолковость на воеводском поприще она чихать хотела. Тем более, хода богатырям в зачарованный лес не было. Однако здесь новая напасть пришла: заморская. Уже не просто проповедники захожие на нее ополчились. Какими-то своими путями узнал о плененном змии целый чаровнический орден.

Кто в том главенствовал, Ольга понятия не имела, однако чаровники в нем состояли — нечета проповедникам. И их не интересовало ни крещение русов, ни ненависть к ней князя. Недавно ей нанесли визит, во время которого вежливо попросили вступить в орден и сдать в хранилище свой посох. Ольга отказалась. Тогда ее попытались припугнуть. Слово за слово, и чаровник вылетел из терема не с помощью самолично созданных крыльев и не посредством метлы, а самым что ни на есть обыкновенным образом: в окно. Витраж потом пришлось чинить.

— Послушай… — начал Горан, но по светлице невесть откуда взялись и закружились осенние рыжие листья.

Единый миг промелькнул, и встал пред Ольгой леший.

— Все готово, Оленька, — проскрипел он. — Аккурат большое посольство к Ивану подошло, частью в храме засели. На закате кликну я птиц, к хвостам их огонь-траву привяжу. Им-то самим ничего не сделается, а храм проклятый сгинет вместе с ворогами.

Ольга с мгновение лишь смотрела на него, силясь правильные слова найти. Не ожидала, будто станет защищать ее хозяин лесной сверх того, чего испросила. А вот ведь как. Хорошо хоть посоветовался.

— А как весь стольный град заполыхает… — вымолвила кое-как Ольга.

— Ты совсем из ума выжил, старый?! — накинулся на него Горан. — Сам хлебнуть людской ненависти не страшишься, так хозяйку пожалей!

— А ты! Ты!.. — леший упер кулаки в бока, заухал рассерженным филином. — Угодил в полон, так сиди и помалкивай!

— На град перекинется? — спросила Ольга.

Леший руки опустил, кулаки разжал.

— Отвечай, дедушка.

— Может и перекинется, не ведаю, — пробурчал леший. — А не все ли равно? Они добра не помнят, правды знать не хотят, как княжич на трон кривдой взгромоздился, так и они…

— Не гоняй птиц, дедушка, не жги ладоней огненной травой, — велела Ольга. Под руку попалась фигурка лиса с девятью хвостами и такой хитрой мордой, что живой казалась. — Подумаешь, добра не помнят. То для людей в порядке вещей.

Леший крякнул, подбоченился.

— Неужто дошло наконец? Не твоего они племени!

— Поторопилась, — сказал Горан. — Ты ж почти сразу, как я дань испросил, в путь тронулась.

Ольга кивнула.

— А требовалось обождать. Только когда вой по княжеству пошел бы, следовало в дорогу собираться. Не раньше! Люди беды еще не осознали, а ты уже в путь отправилась да вернулась. Раз нет беды, нет и избавления, моя чаровница.

— Молчи змий, — поморщилась Ольга. — Можно подумать, мало народу в битве полегло.

— Должно быть много, раз богатырь, какой с тобой шел, согласился в лесу пересидеть, позволив тебе одной действовать.

Ольга вздохнула.

— Помню я твой вид тогдашний, — продолжал Горан. — Да только не дело воину умелому чаровника бросать. Вы ж, чаровники, на вес злата-серебра, вас хранить нужно, а не кидать то в огонь, то в полымя.

— Вот-вот! — согласился леший.

— Имея не хранят, потерявши плачут — вот вся суть людская, какая есть, — продолжал Горан. — И то правды и свободы касается в первую очередь. Потому не пытайся черных людей выгнать. Чем сильнее сопротивление, тем легче кривда дорожку к сердцам отыщет. Пусть все, как есть, идет, своим чередом, наши боги край свой не оставят. И тем вернее будет путь для истины у людей, коли ложь отринуть сумеют.

— Так-то так, — вздохнул леший. — Жадным пришлым оттого и надобны храмы, пожертвования с поклонениями, поскольку опоры у них нет и не будет. Мы же никуда не денемся, а со временем и в кривду просочимся, ее же против самой себя поворотим. Да только с ворогами как поступать станем? Я всех не удержу: много шибко.

— А вы меня выпустите, — снова затянул несмолкающую песнь Горан. — Клянусь, нет и не будет мне дела до навьих переселенцев.

— Чем поклянешься? — заинтересованно прищурился леший.

Горан рассмеялся.

— Животом и силой. Сойдет?

Леший пожевал губами, на Ольгу глянул.

— Я не столь слаба, как ты думаешь, — заметила та. — И не впервые стану драться с ворогами.

— Раньше с тобой бились на равных, — возразил Горан. — Завтра этого не будет.

— Этого и раньше не было, ты просто не замечал.

Ольга повела плечом, усмехнулась и мельком подумала: «А кого я, собственно, обманываю? Можно победить одного претендента на твой посох, двух, трех, но рано или поздно придется лечь под ударом даже не чаровника, а сопливого ученика, которому посчастливилось вовремя достать огневик».

— Победить тринадцать раз подряд еще не удавалось никому, — напомнил Горан.

«Мог и не утруждаться, я знаю», — подумала Ольга и сказала:

— В стан твой проникнуть и тебя пленить тоже таковым казалось.

— Оленька… — осторожно начал леший.

— Не тревожься, дедушка, — попыталась успокоить его Ольга. — Все разрешится так или иначе, но лес твой устоит, в том не сомневайся. А теперь иди.

Не посмел леший перечить, исчез, провалившись сквозь пол.

Ольга поставила на место фигурку хитрого нездешнего лиса. Пожалуй, только с такой в руке навьих существ и обманывать. Хотя…

— Ты, если вырвешься, помни обещание: навьих переселенцев не трогать, — произнесла она. — Лешие, домовые, русалки… все рода их — уже наши соседи, за них стоять буду. И не только я одна.

— Я уже обещал их не трогать, — напомнил Горан. — Но почему «если»?

Она отвернулась от фигурок и усилием мысли вызвала из ниоткуда бокал зелена вина, полный до краев. Ни одной капли не пролилось, пока тот летел по воздуху, но дрогнула рука, стоило пальцам обвить витую ножку. Алое потекло по кисти, испачкало, но Ольга решила не обращать на это внимания: мало ли с ней случалось плохих предзнаменований?

— Пока сердце бьется, есть и возможность, а кровь… неплохой источник силы.

— Не вздумай! — вот теперь Горан разозлился.

— Какая разница, убьет меня чаровническое истощение или кровопотеря?

— От первого я смогу защитить!

Ольга качнула головой и не стала прогонять злую и горькую улыбку, искривившую губы.

— Лучше лес защити, если выберешься, а я проиграю.

В окно настойчиво бился ветер и голубь, принесший очередное послание от тех, кто слишком привык загребать жар чужими руками, обожал присваивать не свои заслуги и плоды трудов, а с себя скидывать любую ответственность. Заморские чаровники жаждали заполучить Горана, Иван обещал княжной ее назвать. Не верили, что она скорее умрет, чем согласится, думали, цену себе набивает. Тем более, даже в случае ее гибели им не получить желаемого.

Сформировав мысленное послание из далеко не почтительных слов и выражений, Ольга взмахнула рукой, отсылая голубя восвояси. Ни к чему впускать в терем соглядатаев. Ворогам и так известно больше, нежели она хотела бы.

— Одно дело предлагать помощь за освобождение, совсем другое — обещать спасти. Кого? Предательницу, воспользовавшуюся чужой доверчивостью и ударившую в спину? Меня коварную? — уточнила она у Горана и рассмеялась: — Не верю. На твоем месте более всего на свете я желала бы отомстить.

В пленении Горана на ее стороне сыграло несколько событий: добровольное нахождение рядом; сон, проведенный бок о бок; точное, полное и истинное имя, произнесенное им без каких-либо условий. Ольга прекрасно осознавала: смерть в бою от чаровнического истощения покажется блаженством в сравнении с участью, уготованной ей существом такой силы, вырвавшимся на свободу. Она и сама не стала бы щадить предателя и постаралась бы отравить ему жизнь и посмертие на как можно более долгий срок. А еще не приходилось сомневаться: ее фантазия и в подметки не годилась той, которой обладал змий.

— Ты знаешь мое истинное имя, а значит, можешь черпать и мою силу, — прошипел Горан.

Это было уже чем-то новеньким. Ольга действительно могла и, более того, уже раз черпала. Последующий за этим чаровнический удар, едва не сжегший изнутри, ей не понравился.

— Я забыла его. И даже если ты повторишь, забуду снова.

— Я не стану карать на этот раз, — пообещал Горан. — Не будет расплаты. Я добровольно поделюсь с тобой своим могуществом. Позови, попроси, просто скажи «помоги», и я спасу тебя.

— Какое великодушие… — рассмеялась Ольга. — С чего бы вдруг? Понравилось сидеть в заточении?

— Рано или поздно я уговорю тебя.

Она посерьезнела тотчас, по спине прошел неприятный холодок.

— Рано или поздно у тебя получится, — согласилась Ольга, — однако я не столь глупа как тебе могло показаться.

— Конечно же нет, о умудренная опытом чаровница, — подражая кому-то из джиннов, пропел Горан, — одинокая, окруженная врагами, растерявшая все то стоящее, что у нее наличествовало совсем недавно. Озлобленная.

Ольга поморщилась. Горан часто шутил, подтрунивал над ней, усмехался и издевался, но давно не задевал так, как сейчас. Сильно, надо бы признать. И справедливо.

— Кто выглядит жальче старой девы, привечающей кошек со всей округи? — продолжал Горан. — Только чаровник, беседующий с собственным посохом.

— Могу не разговаривать, — ответила Ольга и повернулась, чтобы уйти.

— Ты ведь сама уже давно поняла, какую ошибку допустила, поддержав одного князя, и отказав другому, не видевшему дальше собственного носа и жадности, — произнес он скороговоркой, словно боялся, будто она оставит его здесь, уйдет и не вернется.

«Нашел, о чем переживать, — подумала Ольга. — Стоит мне вступить на звездную дорогу, и кристалл расколется, выпустив тебя на свободу».

— Есть люди, которым противопоказано править. — Горан решил развить мысль и ошибся. В отличие от него, жаждавшего когда-то поработить людей, Ольга не желала власти.

— О да, конечно! — воскликнула она. — А ты прямо создан для царствования!

— Я не об этом, — холодно произнес Горан, не позволив договорить, да Ольга не слишком и хотела. — Если людской трон займет кто-нибудь более достойный, лично я лишь порадуюсь.

— Как и многие, полагаю.

— Тогда почему ты еще здесь?.. Стань правительницей, и орден не посмеет к тебе лезть.

Ольга прикусила губу от досады и поинтересовалась:

— Разве это не очевидно?

Порой казалось, Горан изучил ее так хорошо, как она и сама себя не знала, а иногда — как сейчас — будто не понимал вовсе.

— Просвети меня, владычица.

Она остановилась на пороге, ответила, не обернувшись:

— Тогда вот тебе несколько причин на выбор: меня не интересует власть; меня все устраивает; или, быть может, мне не хочется быть черной властительницей и подспудно змиевой шлюхой! — злые слова сорвались с языка сами, если бы Ольга могла, она остановила бы их, но, увы. — Впрочем, в Царьграде, что ни императрица, то распутная девка: народу будет не внове.

Удивительно, но Горан не оскорбился, а лишь рассмеялся.

— Я дам слово, что ничего тебе не сделаю, если ты вернешь мне свободу. Пока… сама не попросишь.

— А за своих подданных, родичей, потомков или кто там еще у тебя есть? Тоже поклянешься?

Он замолчал, подарив ей несколько минут вожделенной тишины. Тишины, во время которой можно было бы подойти к окну, посмотреть на лес, небо и облака и ни о чем не думать.

— Ты — чаровница, — все же произнес он, — и знаешь, как никто: за других обещать не следует.

Ольга кивнула, развеяла бокал, вызвала вместо него кувшин, и вернулась на лавку, устроившись, скрестив ноги.

— Вот именно, Горан. Потому все останется, как есть.

— Напиваться пред боем — последнее дело, — проворчал он.

— Не в случае, когда в кувшине квас смешан с укрепляющим зельем.

— Тогда пей, — разрешил Горан. Ольга представила, как он пожимает плечами. — Не поможет, но хотя бы не навредит. Возможно, даже придаст тебе благоразумия.

— Хорошо бы, — согласилась она и сделала большой глоток прямо из горлышка. — Только благоразумие оберегает меня от величайшей глупости: отпустить тебя немедленно. Я действительно раскаиваюсь в том, что совершила, и радуюсь твоей скорой свободе.

— Зачем ты строишь из себя заморского рыцаря с кодексом вместо мозгов?! — взревел Горан.

— Я предпочту отправиться по звездной дороге, нежели поменяться с тобой местами, — Горан хотел возразить, но позволять делать это не входило в ее планы. Каков смысл раз за разом возвращаться к одному и тому же? — Посох развеется в пыль в тот самый миг, когда сердце его хозяина остановится. Завтра ты будешь свободен от меня, а я сумею избежать твоего гнева.

Глава 4. Горан

Солнце светило с ясного умытого неба, проникало через распахнутые настежь ставни и падало на навершие посоха. Горан терпеть не мог находиться на солнцепеке, он предпочитал тень, однако грани самоцвета рассеивали внешний свет, делая его почти приятным, теплым. Вероятно, если бы не поединок, в исходе которого он был очень заинтересован, Горан свернулся клубком и задремал. И без этого не спал ночь, размышляя и придумывая, как беду в свою пользу обернуть. Не только в свою лишь, но и Ольги, пусть и не верящей его слову.

«Все равно будет по-моему», — решил Горан, тронул когтем едва заметную трещинку на грани узилища — раз, другой, третий — и не без удовольствия осклабился. Пока чары держали камень цельным, но уже то, что он сумел увеличить трещину, вселяло надежду.

Яхонт был не без изъянов, однако определить это не сумел бы и самый лучший камневед. Самоцвет не терял своих чаровнических свойств. Чтобы разглядеть трещину, следовало поместить кого-нибудь внутрь него и, разумеется, никто этого не сделал. До Горана. Потому-то он и был спокоен, уверенный в скором освобождении. Шесть лет — не тот срок, по которому стоит сходить с ума, даже помня о своем дворце и обязанностях беречь ворота, отделявшие Навь от Яви. А кроме того, вряд ли у Горана получилось бы узнать этот мир и свою чаровницу, оставайся он на свободе. Учиться Горан любил, еще больше — запоминать и слушать.

«Скоро я вырвусь на свободу и тогда… — мечты, уже было захватившие его, пресекла мысль острая, будто лезвие каменного ножа, изготовленного лучшими мастерами Восходных гор: — Только бы Ольга дожила до этого момента».

Тринадцатый поединок начался час назад, но пока не происходило ничего особенного. Горан привык за предыдущие двенадцать раз.

Поединки чаровников проходили на расстоянии и потому казались совершенно незрелищными для тех, кто находился близ участников. Какой-нибудь пастух, погнавший стадо на вершину холма, наверняка был свидетелем превосходного зрелища, полного всполохов небесных огней, разноцветных молний, бьющих друг в друга, и схваток чаротворных чудовищ. Горан же мог лишь наблюдать за своей чаровницей. Ольга то ходила по светлице, то застывала на половине движения, то садилась на лавку, подоткнув под себя ногу, но долго на ней не задерживалась. Временами она водила руками, один раз схватила в кулак невидимую муху и подула на нее. Когда она разжала пальцы, вся светлица озарилась багряным сиянием.

Внизу что-то грохнуло, раздался звон разбитого стекла. Горан встрепенулся. Его слух был тоньше человеческого. Ольга казалась слишком поглощена чаровнической схваткой и не замечала ничего вокруг, терем же пока не умел предупреждать хозяйку о вторжении. Вот пройдет несколько лет…

Горан мотнул головой, выкидывая ненужные сейчас мысли.

Он уже собирался привлечь ее внимание, но Ольга резко махнула рукой сверху вниз, словно ребро ладони являлось лезвием меча, и чаровница пыталась разрубить им что-то или кого-то невидимого. На излете движения, будто натолкнувшись на невидимую преграду, она застыла вновь. Тотчас комната озарилась светом — на этот раз золотистым, а Ольгу подкинуло вверх и шарахнуло о стену. Лишь каким-то чудом она сумела перевернуться в воздухе и, оттолкнувшись от бревен, плавно опуститься на пол.

Горан цокнул зубом. Все же его чаровница была хороша, а за прошедшие годы стала еще лучше: сильнее, искуснее и… краше. Последнее казалось удивительным, учитывая то, что своей внешности Ольга не уделяла ни малейшего внимания, а Горан по-прежнему полагал, будто людские женщины неспособны вызвать в нем интерес.

Не понадобилось много времени, чтобы Горан понял: Ольга не только не собиралась его очаровывать, но не предполагала даже саму возможность этого. А значит, и подозревать, будто его опоили чем-то, находящемся в крови чаровницы, или отравили исходящим от нее ароматом, не выходило больше. Звезды так встали в день их знакомства, что он заинтересовался, и не признавать этого не стоило. Судьба.

Все время, которое Горан не злился из-за заточения, он восхищался. Коварная предательница, гнусная человечка, отвергшая его расположение, но какая же необыкновенная! Особенно когда чаровала, как сейчас. Земная тяжесть переставала на нее действовать, волосы, обычно в косу собранные, тотчас расплетались и принимались струиться, колыхаться, двигаться, словно змеи. Глаза наполнялись искрящимся блеском, лицо бледнело, черты казались тоньше и опаснее, а любое движение выглядело замысловатым танцем, подвластным музыкальному ритму, слышимому лишь ей.

Горан засмотрелся и упустил момент, когда что-то пошло не так. Ольга вздрогнула и схватилась за грудь — он не уловил миг, когда невидимая раскаленная игла пронзила сердце. Горан взревел и ударил в стену своей тюрьмы. Чаровница побледнела до серости.

— Потерпи, — попросила она хрипло, кинув на посох обеспокоенный взгляд. — Скоро ты освободишься. Осталось недолго.

Не устраивало Горана такое освобождение! Вряд ли его послушали бы, но он зло выдохнул, наверное, в сто тысячный раз:

— Выпусти меня сама. Сейчас же! Я уничтожу твоих врагов.

— А потом и меня, — Ольга усмехнулась, прикрыла глаза и вздохнула свободнее. — Нет, Горан. Этого не будет.

Для окончательного восстановления сил ей понадобилось тринадцать мгновений. Горан считал молча, не отвлекал разговором, не желая вредить еще больше, и изо всех сил царапал когтями трещину, отделявшую его от свободы. Он бился в нее, стараясь не думать о том, не убьет ли Ольгу самолично, если расколет камень, ведь сил в яхонте заключено немало. В сущности, о людских чаровниках и чаровницах Горан знал до преступного мало, да и не имели те привычек раскрывать свои секреты каждому, кто ими интересовался.

Ольга больше его действий не замечала или намеренно не обращала на них внимания, занятая делами поважнее. Чаровнический поединок — не скоморошья потеха. Зазевался и вот уже оседаешь на пол, а перед тобой открывается дорога, сотканная из звезд, и даже тело не останется в этом мире, исчезнув, растворившись, будто его и не существовало никогда. Чаровники в Навь лишь по собственной воле ходят.

Она встала посреди комнаты, развела руки в стороны и, казалось, старательно вслушивалась во что-то, прикрыв веки. Горан успел боднуть трещину десяток раз, прежде чем Ольга пошевелилась, призвала посох и выбежала в коридор. Глаза распахнула уже позже: на лестнице, съезжая вниз по широким перилам, — так было быстрее, нежели бегом.

Горану сильно не понравился ее взгляд, особенно кровь, мерным красноватым цветом окрасившая белки. В остальном Ольга оставалась собой: спокойной, собранной, всемогущей и вселяющей ужас чаровницей, не зависящей ни от кого и никогда.

«Которая вряд ли переживет сегодняшний день», — напомнил самому себе Горан.

Мысль об этом засвербела в мозгу, отдаваясь под сердцем сосущей болью, истончилась, превратилась в тонкий свист, от которого заложило уши, когда Ольга достигла, наконец, первого этажа.

Терем здесь мало походил на выстроенный по обычаям русов, скорее напоминал заморский дворец: высокий потолок с лепниной по центру; огромная хрустальная люстра на полсотни свечей; беленые стены, обитые резным деревом; широкая беломраморная лестница, спиралью взбегавшая вверх. Удивительно и невероятно. Видать, ошибся он, и место уже начало изменяться по собственному вкусу. А может, виновны в том оказались лиходеи, сражавшиеся с Ольгой.

Плиты пола — тоже из мрамора, но черного, отполированного до зеркального блеска — попирали закутанные в темные плащи фигуры, которых здесь никак не могло быть.

«Раньше не могло», — с досадой поправил себя Горан.

— Насколько я знаю, поединки между чаровниками должны происходить один на один, — голос Ольги звучал недовольно. — Не говоря о том, что даже двое на одного нечестно. Вас же четверо.

— Победа покроет все! — велеречиво (и от этого особенно противно) произнес один их них.

— Победителей не судят, — вторил ему другой.

Горан мог поклясться: ни одна из фигур не шелохнулась. Голоса раздались откуда-то сверху.

— Как интересно, — обронила Ольга. — То есть в единоборстве я слишком сильна, потому вы решили сбиться в стаю? Ковена Серых на вас нет.

Чаровники промолчали. Это была их легенда — чужестранная: будто когда-то действительно существовал ковен сильнейших чародеев, следивший дабы никто слишком много силы себе не взял и несправедливостей не чинил. Ольга ее читала в одной из хранящихся в тереме книг, лиходеи же, наверняка, удивлялись, откуда бы лесная ведьма знала о ковене серых.

— О нем ничего неизвестно вот уже пять веков!

— Значит, подличать не возбраняется. — Ольга усмехнулась. — Что ж вам постоянно-то пастырь с дубиной требуется, чтобы скотами не становились?

Никто не ответил, да и имело ли смысл взывать к тем, кто не имеет совести? По слухам, серые ушли в лучший из миров или даже были уничтожены отступниками, не желавшими ограничивать свою власть. Горану было наплевать на их судьбу, потому знал он еще меньше Ольги.

— И кто же объявил меня вне закона и не поставил о том в известность? — поинтересовалась та.

— После того, как на нашей стороне окажется вызволенный из твоего плена демон, не станет ни кодекса, ни ордена, ни кого бы то ни было еще, решившегося противостоять нам!

«Демон?!» — Горан едва не расхохотался. Надо же, как его «приголубили». Видать, совсем плохо у лиходеев на родине, раз на две стороны всех прочих существ разделяют: непротивных их культу — к добру; тех, кто сопротивляется — к демонам, дьяволам и прочим сатанам.

— Мы даем тебе шанс: подчинись, и стань одной из нас, — прогремело откуда-то с потолка.

Ольга нахмурилась, наверняка размышляя о том, противостоит ли ей весь орден или горстка заговорщиков, рвущихся к власти.

— Так подчиниться или стать? — поинтересовалась она. — Как-то одно плохо сочетается с другим.

Горан тихо утробно зарычал. Нападение на его чаровницу (именно его, несмотря ни на что!) вызывало глухое раздражение. Предположение же, будто он будет испытывать благодарность или, тем более, посчитает себя обязанным этим бесчестным отбросам человеческого рода, вызывало самую настоящую ярость.

— Со временем ты докажешь свою лояльность, — пообещал голос.

— А пока побуду у вас на побегушках? — Ольга качнула головой. — Старовата я для учениц и подмастерьев, не собираюсь поступать в услужение, а к тому же на дух не переношу сборищ уродов, только о себе и думающих. Вы бы у пленника моего поинтересовались прежде, чем выручать, желает ли он освободиться таким образом. Ну? Спрашивайте, коли не боитесь.

Они именно что боялись. Просто верили, будто «демон» непременно встанет на их сторону. Уж кто завьюжил голову этим чаровникам, лишив способности мыслить здраво, Горан не знал. Впрочем, большинство последователей чужестранных богов такие: им сказано идти, они идут, им приказывают стоять — стоят, требуют молиться в определенные часы — молятся: бездумно, бесчувственно, не испытывая ни малейшей потребности, а лишь ритуал исполняя. Не исполнят — вдруг придет наказание? Да что ж это за вера такая из одного лишь страха наказания? Вот же действительно: пастырь с дубиной нужен, иначе в конец оскотинятся.

«И в это отвратительное, безмозглое стадо пришлые хотят превратить народ русский, а князья им в том помогают?» — подумал Горан. В груди заклокотала ярость, захотелось вырваться и убивать, жечь княжества, на восток или запад войной пойти. Чтобы не стало более гнили, по Яви расползающейся. Только нельзя. Неправильно это. Коли жива в груди всякого человека искра, что Род в душу им вложил, справятся они с кривдой, правду рано или поздно выберут и мудрее станут. Нескоро то будет, ну да и торопиться некуда. Пока вертится колесо, пока круговорот душ происходит, Светлый бог в Прави сидит, а Кощей в Нави царствует, не потеряно ничего.

— В ловушку хочешь заманить, ведьма. За пленника ты говорить станешь!

Ольга пожала плечами: разубеждать не было ни малейшего смысла.

Да, противники были глупы и недальновидны, однако это не умаляло их умений, а главное — числа. И их трусость вряд ли могла помешать, только заставить атаковать одновременно.

Лиходей хотел сказать еще что-то, но Ольга не дала ему такой возможности. Она не шелохнулась, не сделала ни одного взмаха рукой, даже мизинцем не повела, не произнесла вслух ни звука, ни слова, ни заклинания, но воздух вокруг помутнел. Свет преобразился, стал синеватым, словно терем со всем его содержимым вмиг опустился на морское дно.

Один из лиходеев поднял руку. В центре ладони зажглась яркая звезда, из нее во все стороны брызнули ветвистые молнии. Две фигуры, стоявшие по бокам, шарахнулись от него, избегая чаровнического удара. Ольга осталась невозмутимой, только на посох оперлась сильнее.

Взметались руки, летели в ее сторону световые стрелы, огонь, сгустки тьмы и одному повелителю Нави, в разных науках и чудодействе сильному, ведомая смертоносная гадость. Повисшая меж убийцами и «жертвой» пелена отражала все. Сиреневый туман пополз по полу, клубился в углах, свиваясь в щупальца. Одно, оформившись не до конца, выстрелило в чаровника, с ног сбив, второго оплела за ногу, подкинула, да о стену треснула.

Горан бился о стены узилища. Он восхищался своей пленительницей, ненавидел ее всем сердцем за самоуверенность и отчаянно боялся опоздать. Он единственный чувствовал, скольких сил стоит это противостояние. Ему требовалось-то всего мгновение. Если вырвется, за миг до смерти чаровницы, сумеет спасти. Змии — существа чаровнические, способные многократно усиливать и чары, и силы. Вычерпавший себя полностью чаровник не умрет, если окажется рядом с таким помощником за миг до смерти, но и не воскреснет, если успеет уйти по звездной дороге раньше. В том же, что Ольга именно ее выберет, а не навье посмертие с непременным новым рождением, Горан не сомневался.

Ольга стояла. Лицо ее оставалось безучастным. Позу она не меняла, лишь чуть шире расставила ноги для лучшей устойчивости. Только пальцы сильнее стискивали посох да все большей тяжестью наливались веки. Убийцы не могли видеть ни бледности, ни налившихся кровью глаз, зато Горан замечал все и старательно расширял трещину.

«А ведь она победила того, кто отвлекал внимание извне, ослабляя и обеспечивая возможность прохода в терем своих подельников, — думал он между ударами. — Тринадцать поединков подряд не выигрывал никто и никогда. Раньше».

Тем важнее казалось пробиться, спасти, завладеть ею снова и никогда уже не выпускать из собственных когтей. Змий, застигнутый врасплох заклинанием, со временем, если выживал, становился ему неподвластным. Ольга больше не пленит его или попытается сделать это каким-нибудь иным образом, хотя, скорее всего, не противопоставит уже ничего.

Преграда все же поддалась: вогнулась внутрь и тотчас выгнулась наружу, раздался грохот, во все стороны плеснуло осколками. Горан зажмурился — от обычного солнечного света он успел отвыкнуть. Триумф захлестнул его полностью, и, устремившись вперед и вверх, расправляя крылья, он почти не видел никого вокруг, даже Ольгу, устало опустившуюся на ступени лестницы и выронившую бесполезный теперь, лишившийся навершия посох. Посох истаивал, паром исходя, осыпался пылевой горсткой, каплями воды проливался, становясь снова суком дуба вековечного.

С каждым мгновением воздух становился прозрачнее: туман развеивался. Но и атакующие изрядно выдохлись. Почти всех чаровников смело порывом ветра от гигантских крыльев: в личине крылатого змия Горан был и крупнее, и сильнее, и зубастее. И все же одна из фигур осталась стоять, неловко раскинув руки для равновесия, а затем низко поклонилась. Капюшон съехал назад, когда чаровник выпрямился, взору Горана предстало изборожденное морщинами злое лицо с заискивающей улыбкой на нитевидных губах и с торжествующим блеском в глазах, выцветших до белизны. Чаровник был лыс и стар. Глаза выпучились, как у глубоководной рыбины, вены выперли сквозь желтоватую кожу. И производил он отталкивающее впечатление даже на Горана, видевшего за свою жизнь немало отвратительных тварей. С некоторыми из них Горан свел дружбу, невзирая на вид.

— Мы вызволили тебя, господин, и теперь… — начал чаровник.

— Я освободился сам, — громогласно возразил Горан.

Чаровник запнулся на мгновение, но быстро нашелся с ответом:

— Однако именно наши действия предоставили тебе эту замечательную возможность. Мы пришли сюда, дабы узреть твой светлый лик.

Горан никогда не обозвал бы свой… «лик» словом «светлый». Особенно в такой личине. Осклабившись и показав заискивающему «спасителю» зубы (белые и очень острые), он склонил голову набок и прошипел:

— Вы пришли сюда убить ту, которая принадлежит мне.

— И это тоже, господин, — не стал спорить чаровник, хотя еще несколько минут назад кто-то из его дружков, если не он сам, предлагал Ольге присоединиться к ним для завоевания мира.

— Значит, я отблагодарю вас, забрав ее, это будет справедливо, — решил Горан, еще раз «лучезарно улыбнувшись».

Чаровник раскрыл рот, но ничего не произнес, кажется, пребывая в полнейшей растерянности.

«И поделом, — подумал Горан и хмыкнул, — добиваться благодарности, да еще столь нелепо — это уже не лезет ни в какие ворота. Если бы меня нижайше умоляли я, возможно, мог снизойти. Хотя бы в улаживании дел с этим их орденом, но теперь пусть разбираются сами. И еще возносят хвалы за то, что не убил, потому как Ольга… Ольга…»

Он обернулся, изрядно обеспокоенный тем, что практически забыл о своей чаровнице. Она полулежала на ступенях, устремив бессмысленный пустой взгляд куда-то в стену. Один из осколков яхонта оцарапал ей щеку. Алая струйка стекала по бледной коже — значит, сердце билось, Горан не опоздал, а с остальным он как-нибудь разберется.

— С теремом сами уладите, но рушить не смейте — найду и головы пооткусываю, — предупредил он отвратительного чаровника.

Тот издал нечто вроде:

— Э… эм… слушаю, повелитель.

И Горан развеселился по-настоящему.

— В лесу костров не жечь, ветвей не ломать, траву не топтать! Изуверы! Скажите спасибо, что живыми отпускаю.

Чаровник поклонился и хотел сказать еще что-то, но Горан перебил.

— Не благодари, — посоветовал он, как можно осторожнее подхватил свою чаровницу, наверняка исцарапав когтями, и бросился наружу сквозь широкое окно.

Весь не пролез, снес часть стены. Ольга, конечно, будет вне себя от такого самоуправства, однако ничего страшного — само восстановится. Как-никак здесь каждая песчинка пропитана чарами, а на чердаке живет… нет, об этом потом. Потом.

Всего несколько взмахов крыльями, и земля ушла далеко вниз. Он и забыл, как невероятно хорошо лететь в поднебесье, как держит его ветер и нашептывает последние новости. Горан принимался похихикивать, представляя, что именно ждет нерадивых «спасителей», попытайся они сунуться в библиотеку. Будь Горан менее занят, непременно уничтожил бы этих чаровников, но иной раз и древним фолиантам надо развлекаться. Да и терему пора бы уже осознавать кто друг, а кто враг. В конце концов, это же родовое гнездо, посреди заповедного леса выстроенное: не дело ему прикидываться обыкновенным жилищем. Терем Ольги был почти живой, для обретения им разума оставалось совсем немного, но вот чувствовать мог уже сейчас, свою хозяйку действительно любил и, будь умнее, никогда не впустил бы чужаков. Так пусть проучит тех, кто собирался убить Ольгу и едва не добился своего!

Она лежала в его когтях безучастная, застывшая между памятью и беспамятством, жизнью и смертью, и ее состояние не нравилось Горану все сильнее.

Глава 5. Ольга

Пустота вокруг сменялась то тьмой, то светом, потом пришла боль и холод. Ветер накидывался на нее то с боков, то сверху. Воздух свистел в ушах, а рядом хлопало белье, выстиранное и развешанное на веревке нянькой…

Ольга коротко выдохнула и окончательно поняла, что жива, распахнула глаза и попыталась понять благодаря какому заклятию ее зашвырнуло так высоко, почему висит в воздухе и не падает. Внизу проносились холмы и равнины, синел справа на горизонте хвойный лес, а слева золотилось в лучах заходящегося солнца море. Красиво, странно и ни капельки не страшно, хотя, сверзься она с подобной высоты, не останется ничего: ни кровавого следа, ни мокрого места.

Наверное, прошло немало времени, прежде чем она сообразила в чем именно дело. И расстроилась, заранее попрощавшись со свободой. Горан вырвался, а она не успела уйти — скверно. От того, что один острый коготь впился в бок, а другой раскровил ключицу, не было ни тепло, ни холодно. Скоро она насладится болью во всех ее мельчайших проявлениях. А уж в опыте, фантазии и ненависти к ней Горана не приходилось сомневаться ни на мгновение, вне зависимости от того, что он плел, находясь в заточении. Змии коварны, и забывать об этом — последнее дело. Особенно в ее положении. Много ли способен противопоставить чаровническому существу тот, кто потерял свой посох? На самом деле не столь и мало, вот только чувствовала себя Ольга выжатой вконец. Не то что призвать силу — она и мизинцем пошевелить не могла.

В зряшных попытках добиться отклика от собственного дара прошло немало времени. Она успела окончательно закоченеть на пронзительном ветру. Затем земля принялась приближаться, причем делала это невероятно быстро, аж перехватило дух — не от страха, от восторга. Ольга смотрела во все глаза, упиваясь зрелищем. Сумела бы — раскинула руки подобно птичьим крыльям. Всю жизнь она стремилась летать, но стихия воздуха не поддавалась, Ольга только и сумела что оборачиваться благодаря перышку заветному. Только где ж теперь перо то? Наверное, там же, где и посох.

А еще она хотела запомнить все до последнего облачка, деревца и лучика — вряд ли ей предоставят возможность полюбоваться на них еще хоть раз. Замок… нет, дворец, за вратами видневшийся, уже приближался, в нем найдется немало холодных сырых каменных мешков — самое место для врагов и предателей.

— Потерпи. Уже скоро я тобой займусь, — послышалось совсем рядом. Жаром обдало правую сторону лица. Ольга не стала оборачиваться: еще насмотрится и на клыки, и в глаза с вертикальным белым зрачком.

Вопреки ожиданиям, Горан не шипел. Глубина, полная силы — гибельная бездна — гораздо лучше подходила голосу хранителя границы, заставляя сжиматься что-то внутри. Раньше голос почти до неузнаваемости менял посох, а как Горан говорил пять лет назад Ольга благополучно забыла. Впрочем, неважно: угроза, произнесенная столь явно, лишь подтвердила выводы, сделанные во время безрадостных рассуждений о собственном будущем. Зато, вернув свободу и трон, Горан заново пойдет войной на Явь, и тогда Ивану проклятому и дряням чужеземным точно не поздоровится.

«Так себе отмщение, конечно, но какое уж есть», — подумала Ольга. Она вовсе не желала соплеменникам зла, но некоторых людей к власти подпускать все же не стоит. Лучше жить под пятой выходцев из Нави, чем с князем, не заботящимся о собственном княжестве, не говоря уж о народе. Ладно бы просто сидел в своем тереме, так сам творит беззаконие и боярам дозволяет.

Наверное, сознание все же уплыло: Ольга совершенно упустила из виду, когда очутилась во дворце. Казалось бы, только-только небо простиралось над головой, маячила впереди граница и врата, более туманом не скрытые, и вот вверху черный каменный свод, а коридоры — достаточно широкие и высокие, позволяющие Горану не менять обличия — несутся перед глазами с безумной скоростью.

Ольга прикусила губу, чтобы не взвизгнуть ненароком. Коридор отнюдь не являлся прямым. Он то плавно поворачивал — и тогда чудилось, будто они летят по кругу, — то резко уходил вверх или вниз. Наверняка, Горан мог бы пролететь его и с закрытыми глазами, даже не задев стены кончиком крыла. Вот только понимание этого Ольге никак не помогало. Вся ее суть вопила в ужасе от того, что она сейчас расшибется в лепешку.

Наконец, они влетели в зал, показавшийся Ольге полностью сделанным из темного стекла. Впрочем, несмотря на видимую хрупкость, вряд ли многое здесь удалось бы легко разбить. Хватка на плечах ослабла. Коготь прочертил по боку, оставив на память длинный кровавый след. В подошвы больно ударил зеркальный пол, но вот роскоши растянуться на нем Ольгу не удостоили. Горан подхватил ее, мгновенно поменяв обличие, представ во всем блеске, красоте и величии. А она-то думала, будто позабыла его вид. Нет. Каждое движение, блеск нечеловеческих белых зрачков, надменные безупречные черты, отливающая металлом кожа — все казалось таким родным и дорогим, что невольно приходили в голову мысли о привороте. Не мог же человек на полном серьезе испытывать влечение к такому: чуждому, опасному, если не откровенно хищному?!

Или с ней самой что-то не так? Ну да. Не так. Люди ее не привлекали даже в тот юный возраст, когда положено влюбляться в первого встречного.

«Все объяснимо, — напомнила себе Ольга. — Я была крайне уязвима, увидев его впервые, а сейчас вообще дышу лишь чудом. Во мне дыра, в которую утекают силы. Ее необходимо заполнить, а Горан — существо чаровническое. Вот и схожу с ума. Ничего. Скоро это безумие прекратится: я не люблю боль, а ее будет много. Нужно лишь потерпеть».

— Терпи, — вторил ее мыслям Горан и удерживал, не позволяя упасть, потом и вовсе поднял на руки и потащил… в стену.

Ольга зажмурилась, вновь впившись зубами в и так прокусанную губу. Пробивать лбом стекло она не хотела, но желания и дозволения никто не спросил, а выбора не предоставил. Однако кожи коснулась лишь легкая пленка — словно паутинка налипла, — а потом она оказалась на чем-то прохладном и упругом, не сразу распознав постель.

Горан фыркнул, и она поспешила открыть глаза, а затем непонимающе уставилась на золотой свод над кроватью. Вокруг простиралась огромная опочивальня с окном, занимавшим всю стену. Сейчас и не припомнить та ли то комната, в которую внес ее Горан годы назад, другая ли.

— Вот те раз… — пробормотала она.

«Неудивительно, что меня притащил сюда, а не швырнул в руки стражей, — попыталась убедить саму себя Ольга. — Горан не предоставит передышки, станет измываться сам и именно там, где лечил и попал в ловушку. Умно и жестоко».

Она приготовилась вытерпеть все и по возможности молча, и сама же не сдержалась, выкрикнув «Не смей!», стоило острому когтю разрезать сарафан, а вместе с ним и рубашку.

— Ты не протянешь так долго. Выживешь, но о способностях чаровницы придется забыть.

— Тебе-то какое дело?.. — проронила она удивленно.

— Потерпи, я постараюсь управиться поскорее.

— Я не желаю твоего лечения, — проговорила Ольга, голос совсем осип и звучать ровно отказывался наотрез, но сейчас это не казалось важным. — Не нужно!

Горан повел широченными плечами, никак не отреагировав на слова. Ну да, действительно глупо: диктовать свою волю тому, кто тебя ненавидит. Ольга не иначе сошла с ума, если решила, будто сможет уговорить его остановиться и прислушаться к ее желаниям. Не после того, что произошло меж ними, не спустя годы заточения. И молить тоже бесполезно: мучителя это лишь порадует.

Ткань скользнула по груди и плечам. Горан планомерно срезал с нее одежду, временами оставляя на коже кровоточащие полосы, зацепил бедро, и Ольга едва удержалась от вскрика: ногу словно опалило огнем. Горан выругался витиеватой фразой на языке чужом, и полез зализывать рану.

— Да твою же… — вряд ли стоило упоминать его родительницу. Змий же — не деревенщина. К тому же Горан вполне мог быть с ней незнаком, ведь змии откладывают яйца и не всегда заботятся сами о вылупившихся змиенышах. По крайней мере, так писали в книгах, а Горана она не спрашивала. Ежели его отцом действительно являлся Змей Горыныч, как баяли, матушкой могла стать и человеческая девица, которой не посчастливилось в полон попасть. Однако и в этом случае ругательство могло не восприняться верно. — Твой хвост завязать узлом и прищемить городскими воротами! — придумала Ольга.

Он расхохотался. Представил, видать.

— Какая богатая фантазия, — заметил Горан, на мгновение оторвавшись от своего занятия и немедленно возобновляя его снова и, кажется, с еще большим рвением.

Ольга охнула. Кровь бросилась к щекам, перед глазами поплыли радужные круги, а по жилам понесся огонь. Все как тогда: невыносимо, жарко, сладко и… жестоко. Она попыталась отодвинуться, оттолкнуть, сделать хоть что-нибудь, только была слабее не дотопленного котенка. Она и раньше вряд ли могла многое противопоставить, сейчас же — только разозлить.

«Разозлить?..» — мысль засела в голове и показалась тростинкой, способной спасти утопающего из гибельной трясины. Любое неподчинение обычно вызывало в змиях неистовство. Ответ на вызов, стремление подчинить, подмять под себя — одна из основных черт, присущая им, практически неосознаваемая (если верить сказаниям, но повода не верить у Ольги не имелось). Следовало проявить непокорность, а там Горан сделает все сам. Возможно, даже быстро: загрызет, например, или сломает шею. Чары обычно хранили, но много ли Ольге нужно сейчас? Умирать не хотелось, вот только впереди ожидало кое-что похуже путешествия по звездному пути. И даже желающие выручить ее из плена отыскались бы вряд ли.

Собравшись с силами, она уперлась в плечи Горана, показавшиеся ей каменными, принялась отталкивать и сипеть, задыхаясь от слабости и толчками накатывающего жара:

— Убирайся. Никогда… Слышишь? Никогда не смей…

Возмездие пришло незамедлительно: ее вжали в постель, навалившись сверху так, что стало тяжело дышать. То ли клыки, то ли все же зубы, но точно острее человеческих, впились в кожу на шее, придержали, оставляя унизительную метку, и… отпустили. Может, Горан обладал поистине легендарной выдержкой, а скорее всего, древний сказитель напутал да наврал, сам ничего о змиях не ведая.

— Тише, — потребовал Горан. — Так тебе не сбежать.

Не сбежать, в том и дело. Оставалось лишь себе посочувствовать, а Горан тем временем продолжил:

— Я ведь знаю тебя. Не поддамся.

Наблюдать, как Горан водит длинным языком по ранам, переходя от одной к другой, не пропуская даже едва заметные царапины, было невыносимо. И пусть так все ощущения казались острее, Ольга ни за что не согласилась бы убрать ладонь от глаз по собственной воле.

— Я действую аккуратно, — заверил Горан. — Стараюсь, по крайней мере.

— Говоришь так, как будто нам обоим не все равно, — практически простонала Ольга. Она саму себя ненавидела за слабость и этот голос, а вот Горана… Горана в эту минуту она почти любила, потому что раны затягивались, а боли… действительно почти не было.

— Мне — точно нет, — сказал он.

Горан

Дверь отворилась бесшумно, но лежащая в постели Ольга повернула голову — не иначе почувствовала. Сам Горан не ощущал ничего особенного: то ли привык, то ли попросту не был чувствителен. Чаровники среди змиев не рождались никогда, вопреки сказочкам, а вот люди с радостью впитывали потустороннюю мощь — словно ядовитые вьюны, оплетающие ствол дерева, чтобы высосать соки.

«Злое сравнение. Совершенно неверное по сути», — подумал Горан и качнул головой, прогоняя его навсегда. Нарисованный воображением образ казался красочным, но неуместным и зря обижал саму природу чаровников, поскольку ни малейшего вреда своим присутствием они не наносили (если не принимались швыряться убийственными заклятиями и смертными проклятиями, разумеется). Порой даже наоборот — помогали, делились теплом и эмоциями, которым были подвластны значительно сильнее. Если не упрямились, конечно, и не выказывали отрешенность и безразличие ко всему и всем. Горан успел подумать о том, что мог бы сделать Ольгу самой могущественной чаровницей обоих миров, но та решила прервать тишину и спугнула эту мысль.

— Ну и вид… Личина? — она окинула его взглядом.

В виде человеческом Горан почти не отличался ни статью, ни ростом или шириной плеч, хотя сложно было бы сказать какого он роду-племени. Светловолосый, а глаза, как угли, черны; брови — крыльев ворона росчерки. Кожа — бледная, словно никогда не касались ее лучи солнца.

— Ради меня не стоило, — бросила Ольга.

Не оценила. Либо просто обидеть решила: не нужен, мол, неинтересен, пошел прочь. Горан качнул головой. Слова задели. Он и так-то не любил человеком по своему дворцу ходить.

— Зачем бы мне обманывать? — проговорил он. В глубине голоса рычание послышалось. — Суть моя и такова тоже.

Она вскинула голову и поглядела на него с вызовом, не иначе упрек услышала, решила будто припоминает ей появление под чужой личиной. Только ведь Горан не собирался ни припоминать, ни обвинять.

— Так вот какое «наследство» досталось тебе от батюшки, — задумчиво проговорила Ольга. — У того, сказывают, три головы. А у тебя — три сути.

— Можно и так сказать. Хотя… можно и поспорить, — сказал Горан. — Суть одна неизменная, но в трех ипостасях предстает.

Ольга усмехнулась.

— Что такого смешного я сказал? — поинтересовался Горан.

— Не ты. Проповеднички пришлые бают будто бог, которому поклоняются, также триедин. Вот бы узнали.

— Узнают, если хочешь.

Ольга покачала головой.

— Нет. Пусть и дальше все идет, как Род задумал. Чай, нужна эта кривда народу русскому, чтобы через нее к правде прийти.

Горан промолчал.

— Почему я все еще здесь? — спросила она якобы безучастно.

— А где же тебе быть, как не в моих покоях? — деланно удивился Горан.

Ольга куснула губу — насколько Горан знал, этот жест выходил у нее машинально и означал досаду. За Ольгой было интересно наблюдать, тем более, в заточении оставалось лишь это. Если она погружалась в глубокие рассуждения, то принималась наматывать на палец прядь волос, благо длина позволяла. В раздражении начинала барабанить ногтями по столешнице или по подлокотнику кресла. Будучи в благостном расположении духа, тихо напевала или насвистывала.

— Например, я могла бы находиться в темнице? Или в башне, — предположила она и не без труда приподнялась на подушках. — Кажется, в последний раз, когда я проснулась в этой постели, для тебя не все благополучно закончилось.

Горан фыркнул. Она явно не собиралась смиряться. Раньше подобное неминуемо вызвало бы ярость, но сейчас неожиданно понравилось. Меньше всего Горан хотел бы сломать ее. Шесть лет назад он, увидев в зеркале могущественного чаровника, оказавшегося чаровницей, захотел заполучить ее себе, однако теперь, когда узнал (пусть и вынужденно) гораздо лучше, просто зваться повелителем ему стало мало. Она знала очень много историй и умела болтать о любой чуши так, чтобы звучало захватывающе и интересно. Когда Ольга улыбалась, то смеялись и ее глаза, к тому же она никогда не пыталась казаться лучше, чем есть. А вот сейчас на постели сидел кто-то другой, не привычная Ольга, а ледяной еж, выставивший иглы и каждую секунду ожидающий нападения — только тронь. А ведь прошлая ночь доказала: огонь, вспыхнувший между ними, не только не угас, стал ярче.

— Ты не сможешь использовать снова заклинание, уже испробованное на мне однажды, — напомнил Горан, наконец входя и прикрывая за собой дверь.

— Значит, вспомню какое-нибудь другое. Я полна неожиданностей, — ответила она безразлично и пожала плечами, тотчас скривившись: на них остались царапины от когтей.

— Не сомневаюсь, моя замечательная чаровница. Тем интереснее.

Горан присел на край постели и протянул руку. Ольга взглянула с вызовом и с очень хорошо скрытым беспокойством попыталась уклониться от прикосновения, но кончики ногтей все же погладили ее по скуле.

Горан не удержался: снова сменил вид. Для него это было столь же естественно, как пламени стремиться к небесам, а реке — к морю-океану. Она не испугалась, с любопытством смотрела, как отрастают когти, а зрачки выцветают, становясь нечеловеческими белыми. Не просто так баяли, будто у змиев глаза горят. Вот только за пламень дураки принимали иное. У людей искры Рода — в душе таятся, у змиев же напоказ сверкают. Глаза — зеркало души, — так мудрые говорят, да и все, кому ни лень. Всякий свои смыслы в изречение вкладывает, но никто не помнит о ком впервые это сказано было.

— Осторожнее, моя чаровница. Будешь дергаться — можешь остаться без глаза, — вот нужно же было ему грубить? Горан собственный хвост готов был укусить с досады. Вот только тогда Ольга решила бы будто он совсем спятил.

Она замерла, не отводя взора, выдохнула только когда Горан отстранился.

— То, что я лишилась посоха, еще ничего не значит.

Взгляды встретились, словно клинки во время боя. Горану даже послышался звон и лязганье.

— Я находился рядом с тобой шесть лет, моя чаровница, — напомнил он. — Неужто ты хочешь упрекнуть меня в невнимательности? Посох тебе служил для накопления сил, да еще в качестве ловушки для меня. В остальном ты в нем и не нуждалась.

— Неосторожное предположение, — заметила она, отвернувшись и принявшись разглядывать стену. — Могу я узнать свою дальнейшую судьбу?

— Пригласить к тебе гадалку? — поинтересовался Горан, не удержавшись от усмешки.

— Мне будет достаточно твоих слов.

— Боишься?

— Нет.

Горан покачал головой, заметил:

— Некто из философов, что на юге у теплого моря живут, утверждал, будто нет хуже пыток, чем неизвестность и ожидание.

Ольга снова пожала плечами, на этот раз никак не показав, что ей больно.

— Мне безразлично, — произнесла она ровно, окинув взглядом наглухо занавешенное окно, не иначе пытаясь понять, не скрывается ли там глухая стена. — Если ты не заключишь меня в каменный мешок, я найду способ уйти.

— Вот как? Спасибо за предупреждение, — поблагодарил Горан. В голос сами собой закрались мурчащие ноты, словно у чешуйчатого дракота, обитавшего в Сумрачном лесу у Нефритового озера. Его предка, в Явь ускользнувшего, до сих пор Баюном кликали, хотя внешностью своей он более мелких мышкующих хищников напоминал и если и осталось в нем что-то от собрата, то голод. Ненасытен Баюн был и при этом разумен: умел сдерживаться и не есть тех, кого не стоило. — Но я, пожалуй, рискну. Рискну хотя бы потому, что ты не склонна подвергать себя опасностям на ровном месте.

— Там все настолько ужасно?.. — поинтересовалась она, не отводя взгляда от окна.

— А ты подойди и посмотри, — не удержался он от маленького выказывания превосходства.

— Почему бы и нет.

Ольга с шумом выдохнула, явно собираясь с силами, и Горан поспешил остановить ее:

— Потом. Когда оправишься.

Кажется, он сделал лишь хуже — уж слишком знакомый гневный огонек зажегся во взгляде. Ольга, двигаясь, как можно аккуратнее, ни в коем случае не резко, приняла в сторону одеяло, села, спустив ноги на теплый пол.

Грела его вода, из речки Смородины вытекавшая, бежавшая меж камней, из которых дворец сложен, и обратно в руло возвращавшаяся. Даже налети вьюга лютая, никогда не замерз бы Горан во дворце своем. Не терпели его ледяные собратья еще и поэтому, но о них и после подумать вышло бы. Ольга же, воспользовавшись его задумчивостью, уже встала, покачиваясь. Горан залюбовался бледной гладкой и беззащитной кожей, под которой свивались мышцы, белели кости и билось в груди сердце, гоня по жилам горячую кровь. К темным волосам, обнявшим плечи и спину, так и хотелось потянуться, запустить в них пальцы, но вряд ли она оценила бы этот жест.

Шаг, другой, третий. Она чуть покачивалась при ходьбе, но падать вроде бы пока не собиралась. Вот она достигла окна, отодвинула занавесь и… остановилась, кажется, позабыв дышать.

По ярко-синему звездному небу, лишь ближе к земле обретавшему более светлый голубой оттенок, плыли сиреневые, розовые и бирюзовые облака. Серебристая дымка мерцала у горизонта, там меж хрустальных и синих гор находился дворец царя всего царства Подсолнечного — Нави. Справа сверкал спыжевый хребет, слева — кряж из смазня. Многие болезни излечивали ладанки, сделанные из этого камня. Только не всякому человеку те камни давались. С зелеными мурринами проще обстояло: их ящерки в Явь выкидывали мастерам на умение, себе на потеху.

— Разве видала ты в Яви такое? — спросил Горан.

— Видела, — тихо проронила Ольга. — Все детство наблюдала, да и после.

— То Навь сквозь границу проступала, звала тебя.

Она не стала отвечать. Однако даже если бы Ольга усомнилась в своем нахождении в царстве Подсолнечном, вид белоснежного пернатого змея-ящера, летящего от одних гор к другим, убедил бы ее в обратном.

— Тридевятое царство враждебно к живым людям, однако под моей защитой тебе ничего не грозит, — он думал пусть не успокоить, но хотя бы убедить повременить с побегом, однако Ольга, похоже, его слов не заметила, а если и услышала, не поняла.

— А мы-то терялись в догадках, откуда вы на самом деле. Мало кто верил, будто действительно пришли через врата, но в Льдистых горах вы не смогли бы жить: холод вас замедляет.

— То видимость одна, чтобы люди зря не ходили, границы не тревожили, — молвил Горан. — Как видишь, не в горах вовсе мой дворец расположен.

Ольга пожала плечами.

— Вон снег лежит под кустом калиновым. Или то россыпь камней самоцветных?

— Я неплохо переношу холод, — сказал Горан. — Я огненный, а есть еще ледяные, они только в горах и обитают: в тех, которые хрустальные. Имеются воздушные и водные, всякие твари помельче: вужалки, ящерки-оборотницы, птице-змеи… Тебе перечислить всех жителей моего мира?

— Твой дворец — врата меж мирами.

— Лишь примыкает к ним, иначе стоял бы он одним боком Явь захватывая.

— Все равно. Можно из людского мира к тебе попасть. — Ольга прикрыла глаза и тяжело оперлась на широкий подоконник.

— Ждешь, когда осадят его люди? Не найдут. Туман укроет. Без моего на то дозволения врат не узреть.

— Ты всего лишь хранитель.

— Хранитель… — фыркнул Горан. — Бери выше: повелитель.

— Повелитель у тебя один: в другом дворце сидит.

— Тоже стережет границу, — в раздражении бросил Горан, пусть и понимал: нечета он Кощею. Тот — чудодей сильнейший и родов сын — один из четверых старших.

— От кого? — будто деревенская дуреха, читать необученная, поинтересовалась Ольга.

— От тех, кто еще далече, чем он находится: от мар и мор, чудищ-юдищ, стуж и лихоманок… и не упомянешь всех. Да ведь о том и тебе известно.

— Мало ли… — Ольга махнула рукой. — Крохи древнего знания в Яви остались, а будет еще меньше.

— Огромна граница, разделяющая Явь и Навь, и отнюдь не неприступна. Люди способны брешь пробить и живыми к нам попасть, ежели достанет им смекалки да смелости. Или невезения — тут уж у каждого путь свой. А вот Моревнены любимицы-питомицы, чуда-юда беззаконные, жути да лярвы лишь во врата войти могут. Одни пытаются пройти по мосту Калиновому, что речку Смородину пересекает, другие — чрез терем на ногах курьих, что принадлежит самой Макоши. Ей мостов не надобно: возьмет кушак, махнет им, мост чрез реку и перекинется. Или волос бросит аль платочек. Впрочем, она богиня — если и просто пожелает, все сбудется. Ну а рядышком с третьими вратами мы находимся, и твое счастье, что за годы моего вынужденного отсутствия никто в Явь не проник.

— Мое счастье?! — Ольга резко развернулась на пятках и свысока взглянула на своего… тюремщика?.. в эту минуту Горан сомневался в том, будто она могла увидеть кого-то другого. — Не думаю, что ты знаешь, в чем оно заключается… Горан. И вот еще: я, может, и не безрассудна, как ты заметил, но мне точно будет все равно, умирать здесь или… а хотя бы на вершине вон той горы. Она так красиво сверкает.

— Этот камень иной раз находят и в Яви. Его на юге авантюрином кличут. Помогает он тем, кто ловок, назад не оглядывается да за голову свою не страшится.

— Знаю, у меня имелось кольцо с ним. Оно треснуло и рассыпалось мелкой пылью, пока я шла сюда в первый раз, — сказала она устало. Запал кончился, Ольга опустила плечи и рвано с явным трудом вздохнула.

— Тебе помочь вернуться в постель? — предложил Горан, интуитивно понимая, что проявлять заботу самочинно не стоит: она не только не оценит, а примет ее за унизительную жалость и выказывание превосходства.

— Помоги.

Это короткое, глухо пророненное слово стоило очень многого. Горан мгновенно оказался рядом, протянул руку, позволяя опереться на себя, хотя с большим удовольствием подхватил бы на руки.

Пришлось идти долго и очень медленно целых пять шагов до постели. Ольга упала на нее и прикрыла глаза.

— Не хочешь меня видеть? Хорошо, оставлю тебя в покое на некоторое время. Во дворце опочивален предостаточно, какую-нибудь да найду, — сказал он.

— Пленница выселила хозяина из его личных покоев, — язвительно проговорила Ольга. — Ты хотя бы понимаешь, насколько это неправильно?

— Людские заморочки, — отмахнулся Горан. — Хотя я совершенно не прочь делить ее с тобой.

Ольга побледнела и распахнула глаза.

— Нет — так нет, — не стал настаивать Горан. — Что же касается твоего бегства… Ну, попробуй — увидишь, что получится.

Глава 6. Ольга

«Как такое возможно?» — Ольга раз за разом задавалась этим вопросом и не находила ответа. С детства она видела мир иным — не таким, каким он представал всем остальным людям. Ольга полагала, будто так влиял на нее чаровнический дар, однако, что делать теперь, не знала.

Небо Нави было точь-в-точь тем самым, которое она рассматривала в глубине обычного голубого. Золотая и бирюзовая трава; серебряные, хрустальные, малахитовые и не счесть какие еще горы; облака цвета спелой малины и едва раскрывшихся почек. Даже некоторые из обитателей постоянно приходили в сны. По стеклу — иному чем в тереме, прозрачному, словно вода в ручье, и огромному — с той стороны ползла маленькая яхонтовая ящерка со стрекозиными крылышками, отливавшими златом и серебром. Ольга точно ее помнила — лет с пяти. Эту стрекоящерку она пыталась сотворить, когда только-только научилась постигать мастерство мороков.

Горан уже ответил почему так, но верить ему Ольга не захотела. Он спал и видел, как бы ее у себя оставить, потому и убеждал, наверняка, не соврав даже. Люди в Яви такие же путники, как и в Нави. Сложно сказать, где их настоящая Родина. Кружится-кружится колесо Рода: рождение сменяется смертью, а смерть — новым рождением. То необходимо, чтобы люди с новым витком умнее, мудрее становились, чтобы постигали мироустройство, других и себя. Время придет, и сойдут с колеса, став с Родом рядом.

А еще мало кто из живых не задумывался о смерти, потому и Горан не соврал, будто Навь ее манила. Она всех манит. Она честнее; и условностей в ней нет. Она — мир отдыха и счастья. Явь же для испытаний создана. Наверное.

Ольга не могла знать, что в книге Рода написано. То лишь старшие его сыновья ведали. Однако чувствовала и верила, будто так, как представляла, и есть.

Что касалось змия, то он действительно ушел… хотя слово «уполз» подошло бы лучше. Горан не появлялся уже три дня, а Ольга страдала от одиночества и бездеятельности, впервые за невесть уже сколько лет не в силах занять себя хоть чем-то. Чары по-прежнему были ей почти недоступны, а то, что удавалось, не хватило бы даже на зарабатывание куска хлеба на ярмарке. Еда, питье, лекарства сами возникали на столе. Опочивальня словно угадывала мысли пленницы и стремилась предоставить ей все необходимое. Возможно, не просто так Ольгу поселили именно здесь.

Ее мучила неизвестность, а еще — скука. Привыкла она к змию за несколько лет и теперь отчаянно не желала и хотела его появления: одновременно. Противоречивые чувства Ольга называла дурацкими, но избавиться от них не могла.

К счастью, она начала вставать раньше, чем решила убиться головой о стену, и сумела добраться до книг. Они скрывались за золотой завесой, какую и не заметить, если не подойти очень близко. Стена и стена, но стоило приблизиться вплотную — и вот — фолианты, свитки, манускрипты, чертежи и гравюры. Они лежали на полках, занимавших всю стену с противоположной стороны от окна. А какие там были книги! За один том чаровнической геометрии она могла бы отдать правую руку.

Здесь нашлись и легенды, и истории, и исследования с философией, но больше всего — томов по чаровничеству. Не все время Ольга сидела в тереме безвылазно. Странствовать ей нравилось и не только по Руси. Хотелось ей и на прочий мир глядеть. На слонов индийских, птиц с огромными хвостами, на жар-птиц похожих, единорогов с китами. Была и в Царьграде, и в Риме. Суматошные то города оказались, недобрые. Особенно к людям русским, славами обзываемыми, — рабами по ихнему наречию. На вековечные льды любовалась, на пики красных гор и фонарики, что запускали в небо люди с хитрыми раскосыми глазами. Ольга собрала неплохую библиотеку, но вся она, едва уместившаяся в тереме, по ценности не сравнилась бы и с тремя самыми тонкими переплетами, находящимися здесь. А еще в отличие от терема, который Ольга так и не сумела оживить, несмотря на все свои старания, дворец Горана оказался разумен (и, похоже, пленница его искренне забавляла). Прочие обитатели либо привыкли к его чудачествам, либо от природы не обладали достаточным чувством юмора. Ольга же каждый раз искренне удивлялась нависшим над ней предметам (пусть и кувшину с водой, грозящему опрокинуться прямо на голову) и смеялась шуткам, которых точно не стерпела бы от существ обычных. Обижаться на живой дворец — настоящее чудо расчудесное — она не могла и даже не злилась на то, что большинство ее заклятий не удавались.

Дверь открылась без скрипа, однако она, кажется, и во сне почувствовала бы присутствие Горана (кстати, вроде бы и чувствовала — ночью).

Ольга тяжело вздохнула и крутанула запястьем, в единый миг гася кружащие над головой разноцветные искры: как блуждающие огоньки на болоте. Сегодня она пробовала взывать одновременно к нескольким стихиям, следуя советам, описанным в одной из книг. Результат вышел не совсем такой, какого она хотела, сил пока не хватало, но учитывая, что все чаровники, известные в людском мире, если и могли обращаться к нескольким стихиям, то последовательно, попытку можно было счесть удачной.

К тому же огоньки понравились Дворечику — как ласково называла Ольга — белке-не белке, змейке-не змейке, птичке-не птичке, а всему вместе. У него имелись радужные крылышки, рассыпавшие разноцветные искры, узкая курносая мордочка с большущими глазами, лоснящийся золотой мех и целых пять хвостов: пунцовый, лазоревый, сиреневый и серый, последний постоянно цвета менял. Сейчас она буквально кожей чувствовала его одобрение, даже в комнате стало светлее. А еще Дворечик наконец-то (и нескольких дней не прошло!) исполнил ее требование по поводу нормальной человеческой одежды, а не одеяний в пол, платьев, халатов, либо какого-то совершенно неописуемого непотребства. Горан в «непотребстве» умудрялся выглядеть величественно и неожиданно красиво, а Ольга самой себе казалась разряженной куклой малолетней дочки ткача-басурманина: ярких тряпок хоть отбавляй, а вкуса никакого.

— Доброе утро, мой змий, — равнодушно поприветствовала Ольга. Голос прозвучал отрешенно, хотя сердце подпрыгнуло к горлу и забилось пойманной птицей.

— И тебе, моя чаровница, — сказал Горан, входя в опочивальню. — Зря развеяла, было… красиво.

Почему-то эти слова отозвались в душе гордостью и какой-то странной досадой. Ольга задержала дыхание и мысленно выругалась. Противоречивость чувств, одолевавших ее в последнее время, приобрела какую-то болезненность. Наверное, испытывай она острое желание уйти отсюда, никто не воспрепятствовал бы побегу. Вот только куда ей податься? В терем возвращаться пока нельзя: лишь новых ворогов привлечет. Люди ее не примут. Русь, конечно, большая, можно и на Ладогу к тятеньке под крыло, да только не хотела Ольга жить по-прежнему: ни женихов непрошеных, ни девок-прислужниц, ни бесконечной болтовни ни о чем за никчемными занятиями.

За море отправиться? Так хрен редьки не слаще: везде простые люди живут почти одинаково. Королям и раджам прислуживать да интриги плести, как у всех властителей заведено не иначе развлечения ради — скука смертная. У чужеземцев с запада вообще народ на кострах жгут, коли отказывается поклоны навязанному богу бить али дар не скроет.

Уйти к соседям? К тем же русалкам, например? Они примут, хотя чаровничество считают чем-то грубым и некрасивым, но при одной лишь мысли об этом Ольге хотелось поежиться. Жить среди них?.. А чем здесь хуже?! Да и делать что? Венки плести да косы полоскать в воде? Скука же болотная.

Новый терем выстроить в глуши? Долго, да и зачем? Чтобы стать в нем одинокой затворницей? Чем такое существование хуже заточения в Нави? Здесь хотя бы можно ощутить себя по-настоящему живой: гордость в груди жжется, ярость время от времени застит взор алым. А еще книги. Ну какой чаровник откажется от знаний?

А кроме этого… как ни противься, но приходилось признать: Горан спас ее. Вначале Ольга думала, чтобы самому поглумиться всласть, но прошло достаточно времени, а ее никто не мучил, не морил голодом, даже не ограничивал в чтении — хотя, казалось бы, для чего указывать врагу путь к мастерству? Ольга все сильнее склонялась к мысли о том, что Горану лично она задолжала очень сильно: и за обман, и за годы, которые тот провел в заточении, и за недавнее спасение, да и за кров, лечение и еду, вкупе с возможностью получать новые знания. Защиту также сбрасывать со счетов не стоило: вряд ли теперь найдется чаровник, жаждущий вызвать ее на поединок. Для этого ему пришлось бы тащиться аж в Навь.

— Вижу, ты уже полностью оправилась от ран.

Не полностью, но оспаривать данное утверждение Ольга не стала, коротко кивнув.

— Твоими заботами, — сказала она резче, чем хотела и собиралась. Все же от Горана она действительно видела пока только хорошее.

— Ты уже встаешь, но не выходишь.

— А разве я могу? — поинтересовалась Ольга, стараясь не выказать удивления. — Без конвоя в человек… кхм… то есть существ в десять?

Горан нахмурился и наклонил голову к плечу, словно ее замечания так и не понял.

— В пределах дворца ты вольна бывать везде, где угодно, — наконец сказал он. — Отчего бы нет?

— Благодарю, — коротко произнесла Ольга, представляя, какими если не словами, то взглядами встретят ее подданные Горана.

Однажды ей пришлось долгое время жить во дворце на том самом западе, что вызывал весьма неприятные воспоминания. Местный господарь хотел сделать ее придворным чаровником… вернее советником, и не намеревался объявлять злом во плоти, однако интриг, лести, шепотков, вражды и зависти Ольга наелась на тысячу лет вперед. И это при том, что себя она не раскрывала, вес среди людей имела немалый, ее если не уважали, то точно боялись, просили о помощи, дарили подарки и обещали покровительство, если не дружбу. Как же встретят ее в навском дворце, если здесь она всего лишь пленница в зыбком положении невесть кого? Да еще и заняла опочивальню правителя — так себе привилегия — наверняка и слухи уже поползли один другого гаже, и отмахнуться от них не выйдет. Не случись недавней ночи, Ольга нашла бы в себе силы позубоскалить на предмет «новой подстилки «его величества», но теперь вряд ли смогла бы. Даже то, что ее спасали, да и не было между ними ничего особенного, почти не имело значения. Для некоторых просто рядом постоять — уже повод нагородить с три забора и насобирать с три короба сплетен, да и вывалить на всякие свободные уши.

— Благодарю, да? Или благодарю, нет? — уточнил Горан.

— Благодарю, но нет, — ответила Ольга не терпящим противоречия тоном. — Мне и здесь найдется занятие, если ваше змийное величество пока не нашло мне покоев, лучше подходящих для пленницы.

Горан усмехнулся и покачал головой.

— Колю…чая… — протянул он. — Как еж. А ведь это мне впору злиться на тебя, моя прекрасная чаровница.

— Ты в своем праве, — сказала, словно отрезала, Ольга, — а я все еще жду…

— Чего? Водворения в пыточную и растягивания на дыбе? Стоило ли тебя спасать лишь для того, чтобы замучить до смерти?! — воскликнул Горан так, что на столике возле стены, книгами уставленной дрогнул и задребезжал стеклянный кувшин. — Нет, моя чаровница, — произнес он заметно тише, — на тебя у меня иные планы.

— Не поделишься? — Ольга вскинула подбородок. Она понимала, насколько заигралась с огнем, но ничего не сумела бы с собой поделать. Даже удивительно, что Горан терпел ее столь долго и терпит сейчас.

Пауза затягивалась. Молчала Ольга, молчал и Горан, только рассматривал очень внимательно. Время от времени во взгляде проскальзывали золотые искры, и тогда Ольге становилось особенно не по себе.

— Я несъедобная! — глупое смешное замечание вырвалось само собой, но им хотя бы удалось чуть отогнать жар, вспыхнувший в груди и начавший зудеть под кожей. Лицо горело, кололо кончики пальцев. — Отравишься же, живот болеть будет, изжога начнется, огнем кашлять станешь, — предрекла она. — Ну и я прокляну, даже не сомневайся.

— Какая трогательная забота, — восхитился Горан. — Вообще-то я не ем разумных существ. А с тобой к тому же можно проделывать гораздо более занимательные вещи.

Ольга хватанула ртом, как ей показалось, раскаленный воздух и закашлялась, тотчас обругав себя мысленно: «Ведь даже если Горан и имел в виду чего-нибудь непристойное, зачем же реагировать столь бурно?!» Ее многие находили привлекательной, и намеки делали далеко не впервые. Обычно язвить и отшучиваться у нее получалось мастерски.

— Неужели ты действительно можешь читать их? — Горан сполна насладился румянцем, окрасившим ее щеки, наверняка посмеялся про себя, а теперь решил сменить русло разговора, посмотрев на книгу, которую Ольга все еще держала на коленях.

— Мне нравится чаровать, — с готовностью ответила она. — Но зачем собирать такую библиотеку, если тебе самому неподвластны знания, содержащиеся в ней?

Горан пожал плечами.

— Поскольку я хранитель, а знания эти могут попасть в плохие руки?

— А ты не хочешь этого? — с сомнением произнесла Ольга. — Тогда почему позволил мне? Неужто полагаешь, будто сможешь держать здесь вечно?!

Горан рассмеялся, а не разозлился.

Ольга перевела дух и повторила, уже сказанное однажды:

— Напоминаю: все знания и умения, которые я приобрету, смогу использовать для побега. Даже не сомневайся!

Горан перестал смеяться и чуть склонил голову, рассматривая ее одновременно очень внимательно и иронично.

— Настоящий враг никогда не предупреждает, — задумчиво заметил он и протянул руку.

Ольга машинально дернулась и зашипела от боли. Щеку расцветила кровавая полоса.

— Глупая… глупая чаровница, — посетовал Горан, — говорил же: без глаза остаться можешь.

— Ты же в человечьем обличие, — удивилась она. — Морок?

Горан провел ногтем по своей руке. На бледной коже появился алый росчерк.

— Суть одна, я и будучи человеком опасен.

— Учту…

Царапина начала гореть огнем, Ольга прикусила губу и не успела отстраниться: Горан оказался слишком близко, сел вплотную к ней, сгреб в объятия, прижал к себе, не давая ни единого шанса вывернуться и даже вздохнуть глубоко. Щеки коснулся проворный длинный язык, стер кровь и унял боль.

— Так-то лучше, и только попробуй сказать, будто нет. — Язык уделил внимание виску, заполз в ушную раковину, затем переместился к основанию шеи, и Ольга шумно вздохнула.

— Среди змиев не рождается ни чародеев, ни чудодеев, ни чаровников, — щекоча огненным дыханием, продолжал Горан. — Инеистые — не в счет, их Греза породила, вот они и способны в долине снов летать-морочить. Золотой Полоз на чаровничество способен, но он… не совсем змий. Мы особые существа: дышим чарами, копим их, возможно, даже создаем, но использовать неспособны. В отличие от вас, людей, не обделенных даром. Однако ваши чары на нас действуют, а иной раз рядом с моими соплеменниками обретает некие странные формы.

— Странные?..

— Может, ты слышала о змии сновидений: снодее?

— Существо, усыпляющее вокруг все живое? Но я полагала, будто его не существует в реальности.

— А что такое реальность? Мир по ту сторону врат? — Горан усмехнулся и наконец вернул ей свободу и возможность дышать нормально. — Если подобное существо проникнет в Явь, я уж и не знаю, как станете спасаться. Несколько деревень и городов вы потеряете сразу. Снодей попросту усыпит, а потом сожрет жителей. Войско против него пошлете? Так чудище и с ним расправится. Богатырей? Они сами горазды спать — не разбудишь и ушатом ключевой воды, выплеснутой на голову.

— Чаровников.

— С которыми все больше князей не хотят знаться, отравленные ядом Царьграда? — Горан всплеснул руками. — Признаю, очень скоро и эта дрянь разбавится. Были чаровники, станут… скажем, святые послушники; чары обзовут молитвой или откликом этого их якобы единого бога, да только много ли таких будет?

Ольга вздохнула.

— Лично я точно в черные не подалась бы. Противно.

— Вот именно, — согласился Горан. — Ваше людское счастье, что снодеи неразумны и крайне редки даже в моем мире.

— Но есть и другие? — по позвоночнику прополз холодок пока не страха, но настороженности. Саму Ольгу вряд ли удалось бы усыпить, чаровническая защита у нее была сильна, но обычные, ни в чем не виноватые люди непременно погибли бы. — Те, кто может вполне сознательно стремиться к границе миров?

— К вратам. Моим вратам, — проговорил Горан, обратив взор к открытому окну, словно в него именно сейчас могли полезть всевозможные страшные создания, жаждущие человеческой плоти и крови. — Вы — люди — лакомые куски, — серьезно проговорил он. — И сейчас я говорю не столько о еде, сколько… обо всем остальном. Разумные Нави падки на эмоции, вы же светитесь ими как камень алатырь в ночь средины лета. А еще… — Горан не договорил, лишь сверкнул глазами и снова потянулся к Ольге.

Та застыла и прикрыла глаза.

— Если бы ты только знала, какая буря поднимается в душе от одного твоего присутствия. Все равно, чаруешь ты али нет. — Он так и не прикоснулся, лишь провел ладонью над кожей, оставляя на ней след мурашек.

— Значит, ты всегда сможешь найти мне замену, — проронила Ольга, как только пальцы, вооруженные острыми ногтями, ничем когтям не уступающие, убрались подальше.

«Кстати, интересно, почему они не принесли вреда, — подумала она, — например, когда Горан обнимал меня, целовал или вообще занимался черте чем, называемым лечением, когти не ощущались вовсе. Однако тотчас оцарапали до крови, стоило неудачно отстраниться. Втягивает, как кот?»

— Замены мне ни к чему. Тебя невозможно перепутать ни с кем другим. Ты имеешь свой неповторимый аромат, который я прекрасно чувствую.

Ольга фыркнула. Замечание-насмешка относительно того, что кому-то, видимо, нужно помыться, повисла на языке.

— Для вас чары сродни запахам? — спросила она взамен этого. — К своей давно «принюхались», потому не замечаете, зато чужую способны распознать?..

— Пожалуй, твое предположение недалеко от истины, — сказал Горан. — Но я все же не советовал бы столь упрощать.

— В таком случае, я могу сделать еще одно предположение: ты в Явь пришел вовсе не с разрешения Кощея, самочинно, поскольку в рабах нуждался.

Он посмотрел осуждающе, опасно прищурившись.

— А вот это неверно, — сказал.

— Разве? Неужто придется у царя Навского спрашивать?

Горана с кровати, как ветром сдуло. Он заходил по опочивальне, заложив руки за спину и пыхая разноцветным дымом из ноздрей — забавное и необычное зрелище, учитывая, что при этом человеком оставался, ничуть не пугающее. Встал у окна, повернувшись к ней спиной и лишь затем произнес:

— Мне разрешение не надобно, коли о сохранности врат пекусь и границе.

— Ничего ж себе сохранность…

— Дослушай! — голос загремел, возвысился и продолжил гулко отдаваться где-то за потолочным сводом. — Сохранность границы ведь не только на моих плечах держится, ее и люди оберегать должны. Должны, но не оберегают больше. Плоха память человеческая, все больше рождается тех, которые не верят, хоть разок не увидев, воплоти. Я всего лишь опередил события: не стал дожидаться, пока окончательно забудете, пришел с войском. Чтобы если не заветы предков исполняли, то хотя бы боялись.

Ольга покачала головой.

Очень такие действия напоминали те, какие Горан в разговоре с лешим насоветовал: дать людям беду прочувствовать и только тогда помогать. Не то чтобы она не понимала — это разумно, однако, с другой стороны, казались такие действия неправильными, злыми, вероломными.

Она вздохнула и подумала: «Можно ли упрекать, если сама села в такую лужу с князем?»

— Я хранитель врат, — напомнил Горан. — И от скуки не маюсь. Война на две стороны — точно не в моих интересах. И в том, что, отсутствуя шесть лет, прилетев сюда, я не встретил нового хозяина, заслуга не столько моя, сколько дворца.

— И моя вина… — Ольга проговорила это очень тихо, но Горан услышал.

— Уж точно не заслуга. Очень скоро мне бросят вызов. Кто — не знаю. Однако ты можешь помочь.

Некоторое время в комнате висела тишина — пока Ольга обдумывала услышанное.

— Так вот в чем дело?! А я-то думаю, что за душеспасительную беседу ты ведешь! — негодование оказалось столь сильным, что она не сумела сохранить спокойствие. — Стоило ли играть со мной все это время, если тебе попросту понадобился чаровник?

— Не совсем так… — начал Горан, но она не позволила ему договорить.

— Да, пожалуй, убивать чаровников — сущее расточительство, что бы те ни вытворили… — проговорила она и сама не поняла, откуда взялось тонкое, рвущее сердце разочарование в голосе. Думать, будто Горан спас, поскольку считал важным именно ее, Ольгу, казалось много приятнее. Однако тот всего лишь выбирал чаровника посильнее.

Горан резко развернулся и, вперив в нее призрачный чарующий взгляд — снова зрачки побелели и даже с расстояния в несколько шагов то было заметно — с золотыми искрами в глубине, предложил:

— Давай начистоту, Ольга?

— Именно этого я и хочу, — заверила она.

— Ты отняла у меня шесть лет. Более того, молва о моем пленении прокатилась не по одной лишь Яви. Не будь твоего заклинания, никому из моих соплеменников не пришло бы в голову приползти, прилететь или припрыгать к вратам и вызвать меня на поединок. Исходя из этого, ты должна мне время и помощь.

Ольга кивнула, принимая к сведению. Вот только куда деть реки крови, смерти, истощения чаровников, уходы по звездной дороге? Лично она не потеряла в прошедшей войне никого близкого. Но ведь потеряли другие. С другой стороны, война с Гораном не шла ни в какое сравнение с той, которую затеял князь Иван с Ярополком. На ней умерло гораздо больше и дружинников, и чаровников, да и крови пролилось больше. И самое паскудное, не плени она Горана, этой войны не случилось бы вовсе. И старый князь не погиб, успел бы оставить после себя другого наследника, Ивана от дел отстранив. Кто в таком случае больший злодей? Не она ли? А теперь к вратам может и снодей ведь приползти. И что случится, если Горан не сдюжит?..

— Это справедливо, если я помогу, — спустя некоторое время, сказала Ольга. — Однако любопытство так и подмывает поинтересоваться: а если нет?

— А если нет… — Горан цокнул зубом и склонил голову набок: к левому плечу. — С тобой этого «нет» быть не может. Не знаю, одна ли ты в своем роде, но неожиданно очень совестливая чаровница и самой себе не простишь, если откажешь, действуя из одного лишь чувства противоречия.

Ольга ахнула, на какое-то время лишившись дара речи. Объяснения Горана напоминали те, которые озвучил бы четырехлетний ребенок (даже теми же словами!). «Ты поможешь. Потому что ты хо…л…ошая», — кажется, именно так говорила Милолика, племянница Ярославы — троюродной сестры тятиной, когда Ольга гостила в деревне на пяти холмах, расположенной в лесах близ Новгорода. И все равно, касалась ли помощь увеселений на ярмарке, которую малютка хотела посетить, да взрослым было не до нее, выслеживания волка-оборотня, резавшего скот, или дичи покрупнее: огромного люто-медведя, не брезговавшего человечиной.

С последним всем пришлось повозиться. Пока Ольга держала медвежуть заклятием, воевода с рогатиной на него шел, а деревенские охотники осыпали зверя стрелами. И никто тогда не заикнулся об учении чужого бога, по которому чаровничество — якобы зло. Остальные деревенские были на подхвате: воды и стрел поднести. Когда силы у воеводы закончились, его место занял кузнец. Молот плясал в его руках, словно весил меньше лебяжьего перышка, но и ему мало что удавалось сделать. Три дня. Они проторчали на лесной полянке три дня и четыре ночи, пока у древней твари, то ли вызванной к жизни злым волхвом, то ли являвшейся личиной оного, не закончились силы и живучесть. Ольга тогда повалилась на траву и отказалась идти куда-либо. Она терпеть не могла выказывать слабость, а тогда вычерпала себя до донышка. Но все это показалось неважным, когда до деревни ее все же дотащили, и девчушка обняла за колени именно ее, а не свою обожаемую тетку.

— Хорошо. Допустим, — проронила она, сдаваясь окончательно. — По истечении шестилетнего срока я смогу уйти?

— Только если сама того пожелаешь. — Горан вернулся к постели и, церемонно поклонившись, протянул ей раскрытую ладонь. Ольга ответила на рукопожатие. — Однако если ты захочешь остаться, я только обрадуюсь.

Глава 7. Горан

Он довольно щурился. Его чаровница по-прежнему вела себя отстраненно и выказывала норов, но в решении действительно необходимого проявила покорность и послушание. Если уж Ольга обещала, то не обманет — в этом Горан даже не сомневался. Она могла хитрить, изворачиваться, не говорить ни да, ни нет, умело мешать полуправду и почти ложь, но прямо данные обещания всегда выполняла. Как жаль, что он не потребовал с нее клятвы в тот, первый, ее визит во дворец. Все могло пойти совершенно иначе. С другой стороны, теперь он не очень-то и жалел о пленении. Оно оказалось… познавательным. Да и следующие шесть лет Ольга проведет здесь, как бы ни обернулась судьба, а уж Горан сделает все, лишь бы по истечении этого срока ее не посетило желание вернуться в свой терем или податься куда бы то ни было еще.

Поддавшись красоте момента, он сжал пальцы и потянул на себя. Ольга охнула, однако за мгновение до того, как их губы соприкоснулись, отвернулась, подставив щеку, а потом резко метнулась в сторону, ловко вывернувшись из его хватки. Пришлось отступить и сдерживаться изо всех доступных ему сил.

— Я согласилась помогать, но не более этого! — гневно воскликнула она. — Поддерживать с тобой близкие отношения я не обещала и не стану.

Горан медленно поднялся. Реагируя на его настроение, дворец притушил свет в комнате, а может, просто на солнце за окном набежала туча. Ольга вскинула подбородок, отложила книгу, которую так и не выпустила из пальцев, приблизилась. Она выглядела изящнее и меньше в сравнении с ним, но точно не слабее. Волосы слегка шевелились под напором чаровнического ветра. Все же Горан находился рядом, а значит, унимать чары сейчас было практически бесполезно. Отдельные пряди завивались крупными кольцами и казались красивыми черными змейками. Рука сама тянулась прикоснуться к ним, ощутить шелковистость и прохладу чешуи, однако, помня о яде, делать этого не стоило. Сейчас не стоило точно.

«Бездна! — с досадой помянул Горан про себя. — Мы ведь только-только обо всем договорились…»

— Хорошо, если ты действительно этого хочешь, — произнес он вслух нарочито спокойным тоном. Очередное выяснение отношений сейчас было бы очень некстати. Горан не намеревался оставлять все так, как есть, но мог и подождать немного.

— И я не стану делить с тобой одну опочивальню. Я требую…

— Эти покои мои точно так же, как и любые другие, — прервал ее Горан. Ну хоть усмешка вышла у него не раздраженной, а именно такой, какой нужно. — Все во дворце — МОЕ, — он специально выдержал паузу, но Ольга не стала возражать против очевидного. — Я обосновался по соседству, — и он кивнул на стену с еще одной дверью. — Ты ведь не станешь отрицать разумность подобного расположения?

Весь вид Ольги говорил о том, что лично она предпочла бы спать в другом крыле дворца, раз уж отдельной башни ей не предоставили, но озвучила другое:

— Спорить не возьмусь. Если мне понадобится защищать тебя от чаровнического нападения, придется быть рядом.

Горан снова цыкнул зубом, восхитившись:

— Дерзость очень к лицу тебе, моя чаровница, но не перегибай палки. Никто не сумеет напасть на меня в стенах дворца.

Ольга громко фыркнула.

— Мне напомнить о том, что случилось шесть лет назад?

Горан скрипнул зубами.

— Я могу сотню раз повторять, что сам позволил это, но ты останешься при своем.

— Ты всегда можешь обратиться к кому-нибудь еще. Попокладистее и посговорчивее, — напомнила Ольга, впрочем, говорила она беззлобно, скорее по привычке.

— Ни к чему, — Горан пожал плечом и снова отошел к окну. Так он хотя бы не раздражал ее, да и искушения дотронуться было поменьше. — Выиграла же ты тринадцать поединков, следующих один за другим.

— По поводу последнего я поспорила бы, — произнесла она, присев на край кровати и, по крайней мере внешне, полностью успокоившись.

— Врагов оказалось слишком много, только и всего — проговорил, как мог беспечнее, Горан и махнул рукой: мол, подумаешь какая ерунда, не заслуживающая внимания. — Однако главного это не отменяет: в поединке победа осталась за тобой.

Будто ощутив их обоюдное спокойствие, светило вновь выползло из-за туманно-сизого облака, заглянуло в опочивальню, окутав золотистым теплым сиянием ему спину. Приятно. Как и все змии, Горан обожал тепло. К тому же он являлся огненным по своей природе.

— Возможно, — не стала ни спорить, ни соглашаться Ольга и снова взяла в руки книгу.

Каждый остался при своем, но и согласия они достигли. Пожалуй, на этом разговор удалось бы счесть завершенным: Горан получил желаемое, пусть и далеко не в той мере, на какую рассчитывал.

«Однако время есть, — решил он. — Все может поменяться, и твердое «нет» сегодня обернется в «да» завтра».

— Вряд ли, — заметила Ольга, вчитываясь в крючковатые литеры: то ли написанному, то ли на его мысли.

«А очень хотелось бы», — подумал Горан и ожег взглядом свою чаровницу. Та на мгновение задержала дыхание и вскинула голову. Так и застыла, уверенная в своих силах, но настороженная, готовая к нападению, что словесному, что нет, ожидающая подвоха. Наверное, она и не могла согласиться сразу и на все. Тогда Ольга перестала бы быть самой собой.

— Однако надеюсь, ты понимаешь, что наш договор предусматривает уважение. Взаимное, Горан, — произнесла она глухо. — Не советую меня… неволить каким-либо образом.

Горан скрипнул зубами снова и вздохнул. Кто бы усомнился в ее желании оставить за собой последнее слово и походу вымазать в грязи эдакое чудище в его лице.

— Более чем, моя чаровница. Скажу больше: неволя кого-либо, оскорбляешь себя, — сказал он и тотчас подумал, что Ольга никогда в это не поверит: не было с ним добровольно. В первый раз Горан приказал явиться к нему заложникам. Не именно Ольгу, но что это меняет? Во второй и того хлеще: похитил и вытребовал обещание помощи.

Она могла бы упрекнуть его и обвинить во лжи. Внутренне Горан готовился к этому, чтобы ни в коем случае не разъяриться и не наделать глупостей, однако она произнесла другое:

— Хорошо, если так. Значит, мне не придется снова обманывать тебя и уходить до истечения оговоренного срока.

— Угрожаешь? — Горан прищурился. После таких слов захотелось привязать ее к себе цепями. Впрочем, он прекрасно понимал, что в таком случае не добьется не только помощи, но и сведет на нет любое общение. Разве нужна ему безучастная ко всему, ненавидящая его кукла?

Нет. Не нужна.

А она, словно подслушав мысли и чаяния, посмотрела на него прямо, мгновенно ловя в западню взгляда.

— Предупреждаю.

Все же его чаровница была невообразимо хороша. Еще не до конца оправившаяся от последнего боя, неспособная пока дать отпор в полную силу, с душой, расколотой вдребезги, она, тем не менее, держалась великолепно: грациозно, уверенно, словно именно она являлась во дворце хозяйкой. Хотел бы Горан так уметь переплавлять в силу, дерзость и отвагу собственные слабости.

— Не придется, — пообещал он и склонил голову, показывая, будто принял все ее условия, а про себя подумал: «Привязать ведь можно не только цепями, но и делами. Пожалуй, такому гордому существу по нраву придется, если я избавлю ее от врагов».

Идея захватила его немедленно и всего, словно пожар — сухой стог сена. И точно так же как не сумел бы отступиться от добычи огонь, Горан пожелал тотчас воплотить ее в жизнь.

— Тогда, если на этом все… — начала было Ольга, но он качнул головой, приказывая:

— Иди за мной. Ты сделала верный выбор, и я намерен тебя немного поощрить.

Она приподняла бровь, однако ничем более не выказала заинтересованности и удивления. Горан жест проигнорировал и повернулся к двери, прекрасно зная, что за ним последуют, схватился за резную ручку — высунувшееся из дерева тело змеи, застывшее бронзой — заодно снимая все запоры со всех комнат (теперь, если Ольга захочет любопытничать, никто ее не укусит). Показалось, или чаровница действительно чуть не споткнулась, выходя за порог?

Они направились по яхонтовому коридору. Днем сквозь прозрачный потолок проникали солнечные лучи, а ночью светили луна и звезды, потому дополнительных источников света здесь не было.

«Однако теперь придется их установить, — размышлял Горан, поглядывая вверх, — зрение у людей уступает змииному».

— Не стоит беспокойства, — раздался позади тихий голос Ольги, и Горан понял, что озвучил последнюю мысль. — Если понадобится, я наколдую светлячок. Не нужно портить факелами такие замечательные стены. К тому же живой огонь чадит, не хотелось бы видеть свод закопченным. Кто его чистить будет?

— Тот, у кого есть крылья, — фыркнул Горан и пошевелил своими, случайно мазнув перьями по бедру Ольги. Кажется, та вздохнула громче, а потом на несколько мгновений задержала дыхание. Очень захотелось обернуться и взглянуть, не оцарапал ли снова свою хрупкую гостью, но Горан сдержался.

— Если ты действительно хочешь меня поощрить, — начала неуверенно Ольга, но откашлялась и произнесла спокойно и даже властно: — Я предпочла бы снятие цепей, подавляющих мою способность к чарованию. Замечу, теперь, после нашего договора, это более чем разумно.

А вот это уже тянуло на просьбу, пусть и неучтиво поданную. «Ну, хоть что-то», — решил Горан и мысленно обратился к сущности, порожденной дворцом. Та ответила согласием, тем паче поддерживать защиту с каждым днем становилось все более хлопотным занятием. Правда выразила его своеобразно: от вылетевшего невесть откуда клубка Горан с трудом уклонился. Ольга же поймала его с легкостью, покрутила в руках и спрятала со словами:

— Путеводный сотворю, а то у тебя здесь заблудиться легче легкого.

— Хм…

Сам Горан не ощутил ничего, но Ольга внезапно сбилась с шага и громко охнула. Обернувшись, Горан едва успел подхватить ее, не позволив упасть. Взгляд чаровницы сиял, а цвет глаз постоянно менялся. Сиреневый оттенок перетекал в серый, затем — в зеленый, который синел и чернел, после преобразовываясь в насыщенный карий, выцветал до золотого и снова становился сиреневым — и так по кругу. Ольга вцепилась в его руку побелевшими пальцами, прокусила губу, и алый ручеек потек по подбородку, а затем по шее. Горан не удержался, лизнул — все равно она сейчас совершенно не понимала, что происходит.

— Горан… — стон был едва слышен, свет глаз начал меркнуть, стал почти обычным, бледно-голубым, только зрачки все еще оставались расширенными.

— Я здесь, — сказал он с готовностью, перехватил удобнее, сжав немного сильнее, чем следовало, и остро посетовав, что не может подхватить на руки и увлечь в первую попавшуюся комнату: вряд ли она, оглушенная собственной вырвавшейся на свободу мощью, хорошо отнесется к подобному самоуправству. Нет уж. Обнимать в коридоре несколько безопаснее, чем тащить в закуток…

И получил такую оплеуху, что в ушах зазвенело.

— Помоги встать… — хрипло и полузадушено произнесла она.

Горан выполнил просьбу. Ольга приняла вертикальное положение, покачнулась, но упасть больше не пыталась, напряглась, явно желая сбросить придерживающие ее руки, куснула губу и поморщилась от боли.

— За что? — рычащих звуков в словах не было, но Горан все равно рыкнул.

— За глупость!

Горан прищурился.

— Собственный дворец не мил стал? Неужто не понимаешь, что такое мощь чаровническая именно чаровником никак не сдерживаемая?!

Вот теперь руки действительно пришлось убрать и даже отступить на пару шагов.

— Не знал… — тихо проронил Горан.

— Всякий, кто владеет даром сам, одновременно и принадлежит ему, — произнесла Ольга наставительно.

Нечувствительный к самим же создаваемым чарам и не умевший творить заклятия Горан не был подвластен ни чаровническим бурям, временами случавшимся в обоих мирах, ни водоворотам сил и все возможным их перепадам. А вот чаровники — очень даже.

— Все эти дни я провела в этаком… — Ольга поискала подходящее слово, — пузыре, из которого откачивали силу. Разумеется, когда тот лопнул, мощь устремилась внутрь, захватывая и подчиняя все, до чего только смогла дотянуться. Твое счастье, что я сдержала ее, но впредь предупреждай!

— М… — протянул Горан. — Ты сама просила оковы снять.

— Разумеется, просила, но… — она вздохнула, — не резко, постепенно, эх… — она с досады топнула ногой. — Ладно, сама сглупила.

Горан усмехнулся. В его голове возник план по покорению несговорчивой чаровницы. В конце концов, все люди жаждут власти, а чаровники хотят еще и неограниченного могущества.

— Если это твой подарок… — начала Ольга.

— Не совсем.

Она одарила его обреченным взглядом и дозволила:

— Ну веди.

Вначале Горан собирался просто провести ее по дворцу, показать диковины, однако теперь придумал кое-что получше. Кому как не ему знать, насколько гадко поступил людской князь? А за ним кривду подхватили и люди обычные. Клеветники байку сочинили: о сговоре навьего змия и ведьмы проклятой. Мол лишь благодаря ей Горан и одержал победу. Потому-то и пошла Ольга в стан захватчика — требовать награды, а стребовав, оказалась недовольна и предала. Горан якобы успел проклясть ее, и чаровница окончательно обезумела. Эту выдумку писари внесли в повести лет, что б потомки прочли и ужаснулись, сказители несколько песен сочинили и пустили былину по полям и весям, простые люди принялись пугать детей всякими страшными сказками, а потом уж и до проповедничков дошло, как повернуть в свою пользу можно. По их словам, приняла бы девица правильную веру, отказалась бы от злого колдовства, смирилась с истинно бабской сущностью, давно счастье с мужем обрела бы да в год по дитю рожала. А то ли не счастье для бабы, бога принявшей? И ведь поверили в эти россказни с удовольствием.

Людям нравилось отыскивать среди соплеменников «не таких, как все», объявлять их воплощенным злом, обвинять во всех возможных преступлениях, осуждать скопом, травить и ненавидеть.

Горан наблюдал за тем, как злилась и негодовала Ольга из-за подобной несправедливости. Только ничего не предпринимала, хотя и могла. Наверняка ее порадует, если князь лишится трона. Это можно устроить, однако прежде чем действовать, Горан покажет на что способен. Была во дворце его комнатка заветная. Войдя в нее, удалось бы оказаться в иных местах, в прошлом, будущем аль настоящем. И то, что в ней произошло бы, на Яви отразилось.

Туда Горан и направился.

Ольга

Голова все еще кружилась, и стоял тихий настойчивый звон в ушах. Ольга старалась идти твердо, не отставая от Горана, и тщательно прислушивалась к себе. Вернувшиеся силы казались непривычны: более неистовые и дикие, чем те, которыми она пользовалась раньше. Ладони принимались жечь всякий раз, когда она вспоминала о чарах. Могущество только предстояло подчинить, и Ольга очень хотела бы задавить цветок восторга, настойчиво расцветавший в груди, но никак не выходило. Она снова могла чаровать в полную силу.

Сила ластилась к ней довольной сытой кошкой — сильной и грозной пантерой, ожидавшей любого приказания, но готовой и разорвать, если что-либо ей не понравится. К тому же изыскания не пропали даром: Ольга сумела бы прямо сейчас призвать одновременно несколько стихий, например, огонь, лед и смерч. Вряд ли кто-нибудь из чаровников устоял бы против подобного напора. Волхв Валидуб-Вырвитополь больше не являлся для нее соперником. Да и никто в Яви.

«А в Нави?» — спросила Ольга саму себя.

Вряд ли, чтобы узнать, придется ждать долго. И это не страшило, как и вид тварей, способных прибыть к вратам. Ольга, наоборот, предвкушала схватку.

Чаровник и змий — союз поистине непобедимый. Ее искусство и почти неисчерпаемый источник чаровничества. Не будь предательства и заточения, Ольга согласилась бы на условия. Более того! Не без удовольствия поселилась бы во дворце. Надолго. Не на какие-то смешные шесть лет. Но прошлое висело над ней занесенным мечом, заставляло проявлять осторожность, искать в каждой фразе и поступке скрытые смыслы.

Она поступила скверно, а змии не славились всепрощением. Более того, она действовала отнюдь не в собственных интересах. Ох, если бы только она вовремя поняла, с кем связалась!

— Ты сумеешь отомстить.

Сказал ли это Горан на самом деле или лишь послышалось? Чары горели в крови, моля воспользоваться, сотворить хотя бы маленькое заклятие, какой-нибудь морок или огненный шарик, однако Ольга сдерживалась. Несколько дней ей даже книги придется читать осторожно, о чаровстве и думать не стоит: сила должна улечься, привыкнуть, стать податливой и покорной, готовой быть оружием в ее руках, но не вырваться из них, уничтожая все вокруг с призвавшей ее чаровницей во главе. Лучше всего сейчас было бы вернуться в комнату, лечь и постараться немного поспать. Увы, пока оставалось лишь мечтать об этом и плестись вслед за Гораном, именно сейчас восхотевшим похвастаться дворцом.

— Неудачное время для любования красотами, да простит Дворечик за пренебрежение, — все же пробормотала она, споткнувшись на ровном месте.

— Кто? — Горан удивился столь сильно, что не только остановился, но и обернулся.

— Живое воплощение твоего дворца, — пояснила Ольга. — Разве ты не знаешь, кто здесь обитает и исполняет твои пожелания?

— Сложно не заметить, — ойкнув и потерев подбородок, в который наверняка прилетело что-то невидимое, проговорил Горан. — Однако я никогда не видал его воочию, только проказы.

Он еще не договорил, а с потолка свесился сине-зеленый побег с расцветшим на конце цветком. Горан отшатнулся. И только потому не оказался укушенным: в сердцевине цветка пряталась зубастая пасть.

— Вот же… зараза! — рявкнул Горан. Цветок исчез, будто бы его и не было.

— Кажется он зол на тебя, — заметила Ольга.

— Немудрено. Но моих подданных он тоже кусает. Предпочитаю думать, что так он проверяет нашу боеготовность.

Ольга пожала плечами и подумала, что ей разве лишь воду из кувшина чуть не налили за шиворот. С зубастыми цветами это не шло ни в какое сравнение.

— Так как же он выглядит?

— Пушистая летающая зверушка с пятью хвостами.

Горан рассмеялся.

— Ну вот… а я так рассчитывал на маленького золотого змейчика, — сказал он и все же получил по лбу еще одним клубком.

— Еще один путеводный сделаю, — хмыкнула Ольга, прибирая его себе. — Мало ли откуда выбираться придется.

Горан склонил голову к плечу.

— Ты сказала что-то, моя чаровница? — обратился к ней Горан.

— Картина красивая, — сказала Ольга, так и не поняв: издевается он или действительно не расслышал.

На полотне в три обхвата возлежал золотой змий в короне. В лапах он баюкал фею. Если учесть горы и деревья на заднем плане, то фея была огромна, а змий — еще больше.

«Но ведь феям положено жить в цветах? — подумала Ольга и поежилась, представив. — Хороши же цветы в Нави. Повезет, если не зубастые».

— Да!.. — протянул Горан. — Картина примечательная. На ней первый хранитель врат…

Дальше Ольга не слушала.

Поглощенная размышлениями, она шла, практически не разбирая дороги и не глядя по сторонам. Когда они остановились у двери, а затем Горан открыл ее и предложил войти, Ольга не только не уловила подвоха, но и бездумно шагнула через порог, даже не оглядевшись.

— Представь врага, вмиг с ним рядом окажешься. А там уж не теряй времени, — напутствовал Горан.

Глава 8. Ольга

— Проклятье, Горан!

Орать можно было сколько угодно. Вряд ли он слышал.

Но гораздо хуже, что Ольга не могла понять где… и даже в когда оказалась.

Туман клубился вокруг — белоснежное вязкое марево, непроницаемое и плотное, словно молоко. В нем возникали сиреневые и фиолетовые вихри. Ольга отшатнулась от самого яркого. Чары встрепенулись, заклокотали в крови, готовые вздыбиться огромной волной, смывающей целые приморские деревеньки и городки, захлестнуть с головой, убить, разорвать на куски или превратить в живой факел. Даже жарко стало от подобной мысли, а потом по позвоночнику пробежала струйка пота, показавшаяся Ольге ледяной.

В голову пришли мысли о безвременьи. Однажды, пастух, не досчитавшийся двух телок, отправился за ними в такой вот туман. Он проблуждал от силы час, но, когда вернулся на закате, дома у него уже состарились внуки.

Она вытащила клубочек: не думала, что пригодится так скоро. Тот мерно светился в руках: кинь впереди себя, куда-нибудь да выведет. Знать бы, не наделает ли еще худших бед.

Ветерок тронул ее волосы, ударил под локоть. Клубок самочинно под ноги спрыгнул и покатился. Ольга побежала за ним, временами от ветвей уклоняясь и по сторонам не глядя. Туман скрывал все на свете, а высматривать, что за ним притаилось, не стоило. Он ведь сродни мороку: навыдумываешь себе чудище-юдище, поверишь, а оно и воплотится, даже если раньше не существовало.

Сколько времени прошло, неведомо, да только докатился клубочек до расщелины и канул в нее, словно и не было. Подбежала к ней Ольга, а расщелины-то никакой и нет. Лес вокруг все также незнакомый, однако туман, кажется, поредел и за ним темная громадная фигура просвечивала. Та не двигалась, и Ольге любопытно стало. Сделала она неуверенный шажок в ту сторону. Еще. И еще один…

Миг — и из тумана возникло острое жало копья, устремленного ей в грудь.

Ольга отступила, присев, пропустила острие над плечом, еще приблизилась. Туман выпустил из объятий закованную в железо фигуру, позволив рассмотреть во всех подробностях: и черненые доспехи, и шлем: остроносый, словно под ним скрывалось не обычное человеческое лицо, а птичий клюв. На груди сиял герб заморский со скалящимся псом, вставшим на задние лапы, черный плащ тяжелой мокрой тряпкой висел на плечах, а золотая корона казалась поблекшей.

«Иноземец, — подумала Ольга одновременно ехидно и удивленно. — Надо же… И с чего бы ему врагом мне быть? Я точно думала не о своих заморских приключениях. Да и полно. Были ли там враги? В сравнении с Иваном, пожалуй, и не было».

Воин сидел, всматриваясь вдаль, все так же безучастно. Без шевеления. Не понять колышется ли грудь под броней. С мгновение Ольга размышляла, действительно ли видит человека, а не статую? Потом конь переступил с ноги на ногу, а позади из тумана вышел знаменосец — тоже конный и в полном боевом доспехе. На полотнище намалеван крест.

«Крестоносец», — самочинно возникло в мыслях.

Ольга обернулась. Туман за спиной тоже поредел. Солнце ясное вставало, и видны стали рати витязей: своих, русских. Вот только и иных — тоже. Не ковали в граде такого оружия. Не могло этой битвы быть в нынешние времена. Разве лишь… в будущем?

«Как же не вовремя, — с болезненной тоской подумала Ольга. Она помнила, что находилась в Нави, только это ничего не значило: кто знает, какие двери куда способны вывести в зачарованном живом дворце. — И что это за сражение, Кощей их всех прибери?!»

Насколько она помнила, ни на кого нападать князь пока не собирался, досыта нахлебавшись с Ярополком. И на него тоже никто не горел желанием. Пока. Гостила у Горана (если это, конечно, можно обозвать этим словом) Ольга точно не век или два. С другой стороны, долго ли умеючи? Уж кто-кто, а Иван умел ссориться с соседями быстро и с последствиями, разгребаемыми всем княжеством. Только чужеземцы-то здесь при чем?..

«Кажется, я для него невидима, — подумала Ольга. — А если попробую на коня взгромоздиться и шлем с него снять? А то и повернуть восвояси?»

Закрались в душу нехорошие подозрения. А их проверить стоило.

Туман окончательно развеялся, позволив увидеть огромную чужеземную армию, в железо закованную. А в каких-то ста шагах слева стояло еще одно войско, но были в нем не только витязи. Меж ровных строев людских стояли, застыли полуприсев, даже лежали навьи воины.

В солнечном свете блестели доспехи стальные, посеребренные, какого-то удивительного голубовато-серого металла — легкие в сравнении с теми, в которые облачились люди, но несоизмеримо более прочные. Узкие длинные мечи, которые не затупятся и через тысячи лет, черные короткие с пламенными и водяными лезвиями грозили противникам. Пехота против конницы. Однако силы не просто неравны, перевес был не на стороне захватчиков. Из низины, куда стекались ручьи, болотник тянул руки коряги. Русалки, друг с дружкой в салки играя, прелестями потрясали и манили, звали к себе. Никто из русичей на них не поглядывал, словно не видели, зато захватчики нет-нет, а поворачивали головы в их направлении. За стволами пары глаз сверкали из темноты, какой ни утром, ни днем быть не должно. Змеи свадьбы играли на ветвях, на пригорках, под корягами, но вряд ли, когда войска сойдутся, они останутся безучастными: не для того сползались. Наверняка, еще кто-то здесь был, но Ольга рассмотреть не успела.

По стройным рядам прокатились волны — словно вздохнул и пошевелился огромный невиданный доселе зверь. Стоящего впереди навца, одетого в волчьи шкуры, с шапкой из лисьих хвостов на голове окутало золотистое облако; оно скрыло чудовищное (наверное, чудовищное: никто и никогда не видел, как в точности оборачиваются существа) преображение, и на его месте оказался оранжево-красный змий с малинового цвета крыльями и голубым оперением, одновременно на восточного дракона похожий и Горыныча. Он тотчас бросился вперед: мимо Ольги. Воздух рядом с ней только и успел вспыхнуть червонным золотом и зашипеть, словно раскаленный металл кинули в воду. Черный рыцарь с короной на голове пригнулся, а вот знаменосцу не повезло. Змий ухватил его поперек туловища и увлек в небо. Брызнуло алым, на землю упала кисть руки в латной перчатке, мимолетом отсеченная лезвием на конце хвоста змииного. Принадлежала она отчаянно храброму и глупому воину, пробовавшему помешать чудищу. Ольга только и разглядела яркий плюмаж да нагрудник с изображением розы, потом к воину подскочили оруженосцы и скрыли из виду. Может, если посчастливится, успеют увести с поля боя, а может, полягут сами.

Захватчик поднял руку, и конница ринулась вперед. Мимо Ольги и даже, кажется, сквозь нее. Наверное, они выкрикивали девизы, подбадривая себя и побратимов, но чаровница не слышала ни их, ни лязганья железа, ни конного топота. Она смотрела на русско-навское воинство, спокойно ожидавшее врагов и ничего не предпринимавшее, словно хотело подпустить «добычу» поближе.

Не все навцы умели обращаться в чудо-юд, но даже в обычном виде — человекоподобном — они были и сильнее, и ловчее людей обыкновенных. Чаровников же Ольга не чуяла. Их здесь, похоже не было вовсе. Только выходцы из Нави и соседи. Значило ли это, будто всех перебили проклятые черные? Сами выродились, когда люди окончательно чужую веру приняли? Или попросту решили не участвовать, раз исход битвы предрешен? Она не знала и вряд ли сумела бы вызнать.

«Бойня», — подумала Ольга и приготовилась к не лучшему зрелищу в жизни: изувеченным трупам и морю крови.

Она с большим удовольствием не видела бы ничего этого, но кто ж спрашивать станет? Даже остаться на месте не позволили. Неведомая сила подхватила и понесла Ольгу в гущу схватки — туда, где очередной змий, созданный словно из потока талой воды, отхватил голову главному захватчику, резанув краем острого крыла. Корона упала, покатилась по земле, подпрыгивая на неровностях, и остановилась у ног Ольги. Тусклое золото меркло в сравнении с яркими лалами, украшавшими зубья. Камни были цельными, ни одной трещинки.

Лишь теперь она вспомнила, что это за корона. Ее старому князю в дар привезли из похода ратного. С ней не слишком красивая история произошла как-то: за порчу самоцвета в правом втором, если считать от центрального, зубце казнили казначея. Невесть как он это сделал. Некоторые (в основном родичи казненного) говорили, будто казначей невиноват, князь просто повод нашел злость хоть на ком-то выместить. Другие шушукались, будто казначей знатно приворовывал, а князь, схватив подлеца за руку, не захотел ссор из терема выносить, вот и выдумал байку про порчу короны.

«Восстановить можно расколотую чашку, но никак не драгоценности, — подумала Ольга. — Яхонты же и лалы — камни непростые, их не срастить даже с помощью чар».

Впрочем корону могли сделать новую: точь-в-точь как ту.

Ольга глянула на отсеченную голову. Шлем раскололся, и теперь ничто не мешало увидеть лицо. Почти как у Ивана. Ольга чуть не спутала, хотя у этого нос с горбинкой был и волосы темнее.

«Вот-так-так, — подумала Ольга, не испытывая больше ни злорадства, ни ненависти. — Старый князь слова не сдержал — аки невидаль, нестрашно. Но уже его сын отцеубийство замыслил, чтобы самому княжить. Видать, чем дальше года шли, тем дальше и род княжий катился под гору. Вплоть до этого самого мига, когда этот… потомок пошел войной на Русь, от корней своих отказавшись, а о заветах предков забыв».

Уже практически не обращая внимания на само сражение, подмечая детали, обычно кажущиеся неважными, Ольга побрела к лесу. Вот валяется на земле упавшее знамя — черно-белый орел в зеленом круге с золотой и малиновой окантовкой на сером поле; в углу выделяется след подковы; по краю идет бахрома; выжженная дыра у древка… А вот рядом — еще одна отрубленная кисть, уже тронутая трупными пятнами. Но ведь бой только-только начался, откуда взяться гниению?!

Мысль пришла сама собой — морок. Причем созданный тем, кто не слишком хорошо знаком с людьми.

Она остановилась, пристальнее разглядывая воинов. И чем больше смотрела, тем и подтверждений своей догадке находила все больше: слишком много украшений, в бой так не ходят, только на пир; не может человек так изогнуться и при этом сохранить равновесие, не в доспехах уж точно. Тонконогий конь, явно предназначенный для охоты и парадов, но не для битвы под воином, облаченным в тяжеленую гору железа, внезапно вскинулся на дыбы с громогласным ржанием. Несчастное животное должно было бы рухнуть, если не спину себе переломать, а это гарцевать принялось.

А потом Ольге надоело здесь находиться, и она, несмотря на нависающую опасность, потянулась внутрь себя. Сила радостно заворочалась, заурчала, поддаваясь, ластясь, и с готовностью явила ее взору множество чаровнических нитей, на которых и держался морок. Ольга стояла в круглом зеркальном зале, а вокруг развертывалось представление.

Чем дольше смотрела, тем сильнее разгоралась в ней злость.

— Как ты посмел?! — закричала Ольга. Голос не слушался, внутри все сворачивалось в тугой ком от ярости и гнева. — Подсовывать. МНЕ. Это?!

И был уже почти безразличен победный рев охватившей ее мощи, и собственное существование — в том числе. Лишь где-то в уголке сознания зудела мысль о том, что надо успокоиться и держаться, нельзя давать волю злобе: идя по этому пути, она не только разнесет здесь все и погибнет, но… но… но и…

Дворечик замельтешил перед глазами. Губить это существо не хотелось, вот только как укротить только обретенную мощь, Ольга не знала. В груди рвалось. На языке защипал вкус морской соли.

В плечи впились острые когти, заставив задохнуться от боли, но она спасла, не позволила скатиться в безумие. Ольга прикрыла глаза, но ее тотчас встряхнули, заставили поднять тяжелые распухшие веки.

— Ольга! Ольга… — над ней нависло совершенное, в этот миг кажущееся невероятно-прекрасным лицо Горана. — Что с тобой?..

— Ты не смеешь… этого нет… — через, должно быть, вечность тишины.

— Что ты увидела? — испуганно, растеряно.

— А ты не знаешь?..

Удивление смирило гнев лучше усилий воли.

— Конечно, нет, — сказал змий, и не верить ему не получилось.

— Куда я попала? — спросила Ольга.

— То лишь зеркальный зал знает: в будущее, скорее всего. Я временами приходил сюда, когда понимал, что нельзя вмешиваться, а заставить себя отойти в сторону не мог.

— Но это ведь… морок.

— Да, — согласился Горан. — Но им же является любое будущее, пока не случится. Тебе ли не знать: нет ни судьбы, ни предначертанного, есть лишь возможность. Что тебя так разозлило?

Ольга вздохнула. За ярость и гнев стало стыдно: навыдумывала себе невесть чего, как дурочка деревенская.

— Думала, ты играть со мной посмел.

— Я всего лишь хотел показать, что способно случиться и случится скорее всего, если все и дальше пойдет, как есть.

Ольга вдохнула ртом перегретый воздух и закашлялась. Вместе с кашлем почему-то вырвался смех — неправильный, захлебывающийся, истеричный.

«Пусть уж так», — решила она. Если скручивавшее ее напряжение не выйдет со смехом, то найдет иной путь — с помощью чар, не оставивших здесь камня на камне.

Застрекотал дворечик. Во взгляде Горана вдруг возникло понимание. Или ему сообщило существо? Возможно: эти стены гораздо лучше разбирались и в чаровании, и в людях.

— Тебе настолько увиденное пришлось не по душе?..

Ответить было мудрено: Ольга и сама не знала. С одной стороны, кому понравится, если княжич против собственного народа пошел? Стал псом ворогов земли русской. Но с другой, если силы Нави будут готовы плечом к плечу рядом с русичами встать, чтобы сражаться — то благо великое. Значит, не бывать на Руси иноземным захватчикам. Всех их погонят прочь и бить станут, не жалеючи.

Ольга вскрикнула, когда ее подхватили на руки. Тело стало невероятно чувствительным, словно с него содрали кожу. Горан ногой распахнул дверь, но оказался не в коридоре, а в уже знакомой опочивальне. Наверное, стоило его прогнать, но Ольга прекрасно понимала, что не справится в одиночку. Она и так держалась лишь чудом. Рвущаяся наружу сила калечила ее, сминала и сжимала.

«Не сдюжу!»

Думала, что не выдержит, пока Горан не опустился на постель рядом, не приник всем телом, не запустил пятерню — уже человеческую — в волосы и не принялся их перебирать, дыша в висок. По телу прошла дрожь, огненная волна и тотчас озноб. Горан вжимал Ольгу в себя, делясь и теплом, и прохладой, и собственной мощью, шептал на ухо слова, которые та не понимала либо из-за страха несправиться, либо по незнанию древнего змииного языка. Сердце стучало так, будто пыталось проломить не только собственную грудь, но и приникающую к ней Горана. Через три стука на четвертый удавалось ощутить мощный удар.

— Ольга, Ольга, Ольга…

Слух вернулся, а с ним и осознание происходящего. Что же они творят?! Нет! Она, именно Ольга, творит. Надо взять себя в руки, в конце концов, только чаровник может обуздать собственную же силу!

— Тс-с, тише. Прости меня, моя чаровница. Клянусь, я не хотел ничего плохого.

«Но добился именно этого!» — могла бы выкрикнуть Ольга ему в лицо, но вздохнула поглубже и промолчала.

Не его вина в том, что она повела себя, словно дуреха деревенская.

Сила, изрядно покромсав душу, начала успокаиваться. Кажется, все же не искалечила, хотя силы выпила. Горан почувствовал перемену, перестал с силой прижимать к себе, не давая вырваться. Объятия остались уверенными и сильными, но при этом стали мягкими. Неволить ее больше не собирались, но и отпускать не стремились, предоставляя выбор: отстраниться или расслабиться, нежась в чужих руках — почти человеческих.

— Ольга?..

— Отпустило… — прошептала она. — Ты хоть понимаешь, что могло произойти?..

Смущенный вздох лучше всяких слов дал понять: не знал.

— Я не слишком хорошо разбираюсь в людях, в чарах — тем паче, но… такое даже я почувствовал, — признался Горан. — Почему?..

«Из-за недоверия», — сказать это было бы честнее, но Ольга не решилась.

— Так уж случилось, — она выбрала ответ, ничего не объяснивший, судорожно вздохнула, подумала сесть, но решила, что двигаться пока неспособна, да и в объятиях Горана оказалось очень уютно и наконец-то спокойно. — Во время битвы в тереме меня высушили досуха, потом ты забрал меня сюда, я же чаровать не могла, почти: дворец не позволял, видимо опасаясь. Сила вливалась в меня, но ручеек был крайне мал.

— А потом в единый миг…

— Плотина рухнула, — проронила Ольга, — меня захлестнуло бурным потоком, но это еще полбеды. Оказавшись в мороке, я чаровала, а этого делать не следовало. Чары и чаровник должны привыкнуть друг к другу, нас же едва не смело, — говорить об этом не хотелось. Невозможность собственную силу к порядку привести Ольга считала величайшим позором и слабостью, но и молчать о таком не стоило. Если бы Горан знал, вряд ли устроил все это.

По крайней мере, не сразу.

— Если бы я знал, — вторил ее мыслям Горан, — никогда не позволил случиться. Ольга, веришь?..

— Ну не враг же ты самому себе, — выдохнула она. — Только ради всего сущего ответь: зачем? Я еще могу понять неожиданное дозволение чаровать, в конце концов, мы договорились. Шесть лет я здесь. Но ставить на грань, подвергая опасности всех вокруг…

— Милая моя чаровница, — в голосе Горана обозначилась улыбка и… смущение. Он первый сел, отстранившись. — Я думал заинтересовать тебя и порадовать.

— Убийством?! — воскликнула Ольга, собственным ушам не поверив.

— Люди ведь счастливы смерти врагов. Иначе зачем бы они сидели на берегах рек и ждали, пока по ним проплывут тела недругов?

Ольга закашлялась и забыла, о чем хотела сказать. Спрашивать, откуда набрался Горан этой чуши, не имело смысла: они читали одни и те же книги.

— Я могу повергнуть всех твоих врагов, Ольга.

Длинное витиеватое ругательство само прыгнуло на язык, и Ольга не стала его сдерживать.

— Бездна и горние выси! Повелители Нави и Прави! Чары великие! — воскликнула она. — Я же человек! В моей груди горячее сердце, гонящее по жилам горячую же кровь, я не нечисть, а живая. Так неужели ты думал, будто порадуюсь гибели соплеменников, пусть они и бьются за победу?! Буду счастлива, узнав, о пресечении княжеского рода, пусть и стал его потомок гнуснейшим из предателей?

— Я знаю многих твоих со-пле-менничков, — прошипел Горан, — которые насладились бы гибелью врагов из числа таких же, как они.

— НО НЕ Я!!! — закричала Ольга. Сейчас, когда чары успокоились, она уже могла позволить себе практически все, в том числе и злиться. Все равно сил не осталось, а голос дрожал и срывался.

— Тс-с… — Горан прикоснулся губами к ее виску, провел языком по шее, принялся дарить быстрые легкие поцелуи. — Я знаю, ты особенная. Совсем-совсем другая.

— Да нет же! — возразила Ольга. — Я такая же, как все, просто ты… я не знаю, где мерило, каким ты…

— Тс-с… — Горан коснулся ее губ, не позволяя договорить, но практически целомудренно, не пытаясь углубить поцелуй. — Прости меня, Ольга. Больше никогда, обещаю.

— И ты не развяжешь новую войну с людьми?

— Нет. Пока ты рядом, моя чаровница, и пока на меня не нападут сами.

Ольга вздохнула, сопротивляться не хотелось. По крайней мере, пока. Тем более, Горан и не позволял себе ничего особенного. Ее даже не смутила очередная скрытая угроза: его «пока ты рядом». «Только попробуй уйти — нападу тотчас. Камня на камне не оставлю от княжества. Выжившие позавидуют погибшим!» — так и слышалось за мягкими, проникновенными, убаюкивающими словами. Впрочем, вкладывал ли подобный смысл в обещание сам Горан — неизвестно. Прожив с ним бок-о-бок продолжительное время, Ольга изменила свое первоначальное отношение. Змий больше не казался кровожадным чудовищем, а после спасения и подавно. Лишь где-то в темном уголке сознания засело занозой опасение обмануться, стать для этого существа игрушкой, которая еще пока интересна, но очень скоро сломается.

Глава 9. Горан

Горан молча смотрел в бледное измученное лицо своей чаровницы. Пока не заснула, Ольга еще как-то держалась, но теперь тени под глазами проступили отчетливее, ярче и глубже показались две параллельные морщинки меж черных бровей, резче обозначились скулы. Горан искренне полагал, будто не подвержен мукам совести, однако мысли о том, что он едва не просто оттолкнул от себя Ольгу, а чуть не убил ее, не давали покоя. Как бы он жил дальше, если бы из-за его глупого просчета она ушла по звездной дороге? Горан с силой зажмурился и тихо выругался сквозь зубы.

По комнате пронесся едва слышный звон, а это означало, что придется вставать и смотреть, кого принесла нелегкая.

Чаровница пробормотала что-то сквозь сон и повернулась на бок. Горан протянул руку провести по волосам, но в последний миг отстранился: потревожит еще. А времени задержаться нет: не всякий гость отважился бы заявиться в замок посреди ночи, еще и минуя главные ворота. Такой — единственный в своем роде. И лучше бы не заставлять его ждать.

Пока шел, казалось, тени в углах стали чернее, отчетливее проступили защитные узоры на полу и стенах, а картины ожили и провожали Горана внимательными настороженными взглядами людей, животных, чудо-юд, изображенных на них. По спине пробежал холодок, однако Горан лишь сильнее стиснул челюсти.

«Даже хорошо, что незваный гость прибыл сейчас, — подумал он: — Ольга не помешает, а разговор будет непростым».

В зеркальную залу он вошел через миг с небольшим, уже полностью одетый для приема высокого гостя, бросил взгляд на печурку, в углу, в которой угли перемигивались, на свечи, горевшие тусклым лиловым огнем, временами разбрасывающим зеленые искры, и на непроглядный полог мглы по ту сторону круглого стола. Гость проявлял вежливость (как сам понимал ее) и позволил немного света.

— Доброй тебе ночи, царь Кощей, — поздоровался Горан и присел за стол, сделанный из ошлифованной цельной горной породы. — Зачем скрываешься?

Мглистый полог на мгновение стал тоньше, удалось рассмотреть длинную узкую ладонь с тонкими пальцами, баюкающими малую чашу с зеленым вином. Даже удивительно, что такие меч держат — не выбить. В сравнении с богатырями русскими, частенько широкими и в плечах, и в поясе, был Кощей изрядно худ и казался хрупок. Вот только попробуй, сразись с таким — костей не соберешь, если раньше головы не лишишься. А лишившись, можешь не надеяться на отдых, лежа в сырой земле, поскольку дуб вековечный, Мокрецкий, именно у Кощея на дворе корни пустил, а из-под них множество ручьев вытекало, в том числе мертвой и живой воды. Вот как захотел бы Кощей убитого к жизни возвернуть, так и послал бы помощника. Ворон ведал и живую воду, и мертвую. И, пожалуй, лишь он один. Должно быть, за то всякие сказители и величали Кощея Бессмертным, а его птицу — вестником, и чем дальше распространялась по Руси инородная вера, тем чаще злокозненным. Впрочем, сказителей этих хлебом не корми, дай навесить на кого-нибудь кличку запоминающуюся.

В полумраке мелькнуло даже не лицо, а намек на него. Только и отразилась в памяти уверенность в безупречной красоте гостя.

— И тебе, страж, ночи темной, — раздался приглушенный бархатный голос — обволакивал, щекотал пушистым мехом, искрился смешинками, как полуночный небесный свод звездами, а за всем этим острая сталь таилась. — Только как же мне не скрываться, коли видеть меня не хочешь? Сам то пред мои очи не явился, в Навь воротившись. Пришлось мне лететь повидаться с тобой.

Горан едва не вздрогнул. Острое в грудь кольнуло, словно невидимым клинком.

— С каких пор, царь Кощей, потакаешь ты чьим-либо желаниям? — пробормотал он, не желая оправдываться. — Издеваешься, видно? Что ж. Я заслужил, не спорю. Прости за небрежение.

Сначала руки видимы стали. Хлопнул Кощей в ладоши, тьма с него мигом слетела.

— Ты еще ниц передо мной пади! — разозлился он. — У людей лебезить научился?

Горан хмыкнул.

— То-то, — оценивая его с полмгновения пристальным режущим взглядом, заключил Кощей. — Скажи лучше, выгорело ли? Али зря я сук у дуба ломал?

— Если ты о моем пленении речь ведешь, то еще как, — огрызнулся Горан в ответ. — Не пойму только, зачем тебе оно понадобилось. Тебе ж за вратами моими и присматривать пришлось.

— Дурак, вот и не разумеешь, — бросил Кощей, но уже спокойно, словно и не случалось с ним вспышки гнева. — Впрочем, глупость твою за версту видно было, когда в Явь рванул порядок наводить. Не посоветовался даже.

— Неправда твоя, — возразил Горан. — Я о намерениях своих тебе докладывал.

— Неужто? — Кощей вновь хмыкнул, при этом лицом стал хитер, в глазах смешинки заиграли. — И что я?

— Рукой на меня махнул и бросил: «Как знаешь».

— Да ладно? — коротко рассмеялся Кощей. — Видать, занят был… чем-то интересным. Заодно и тебя-дурака проучил, а то больно спеси много, а разумения мало.

Горан задержал дыхание, но из ноздрей все равно повалил пар.

— Что для меня шесть лет? — продолжил Кощей, того якобы не заметив. — Да и птице моей скука смертная сиднем во дворце сидеть или летать без дела. То, что ты мосток в Явь проложил — гораздо ценнее. Ты выдыхай-выдыхай.

— А я проложил?.. — спросил Горан, немало удивившись.

Кощей тяжело вздохнул и прикрыл глаза. Вот вечно так: нет бы объяснить, что к чему.

«…разложить по полочкам, — продолжил Горан мысленно, — разжевать и в клювик положить. Тьфу! Чур меня, чур».

Кощей интриги плел, как заправский паук паутину. Большинство нитей в Явь вели. Но и в Правь — тоже. Только и спасало Навь, Явь и Правь от объединения то, что на пригляд за аж тремя мирами Кощея не хватало, а сам он при всем своем хитроумии являлся натурой увлекавшейся и слегка рассеянной. Загорится идеей раскрыть очередную тайну мироздания и забудет за нить потянуть. Случится в Яви совершенно не то, о чем замышлял, Кощей рукой махнет и новые силки сплетет и не обязательно уделит им должного внимания и снова успеет. Хотя много на что мог повлиять. Ольге вон как помог.

— Конечно, проложил. Связь эта по дворцу твоему теперь прогуливается. Повезет, хозяйкой здесь станет, но и край свой не забудет.

Горан вздохнул.

— Неужто, не сговорились? — удивился Кощей.

— На отобранные у меня шесть лет, не дольше!

— А… — Кощей махнул рукой. — Это понятно. Чай не дуреха у оконца тебе досталась, только и ждущая, чтобы какой молодец до нее доскакал да умыкнул. Сама себе на уме девица. Тем и ценна. Она еще себя покажет, помянешь не раз мои слова.

— Не сомневаюсь, — проворчал Горан, но отнюдь не по этому поводу.

Подумал он о другом: сложно было не заслушаться, когда говорил сам Кощей, нужно обладать поистине железной волей (или головой чугунной с детства выдолбленной в ней блажью относительно добра и зла), чтобы не влюбиться в звучание голоса и не пойти за ним, отдавая всего себя. По эту сторону врат, царь часто развлекался, с завидным постоянством ловя человеческих чаровников. Он вообще питал к людям слабость, кажется, искренне восхищаясь ими. Да и чего далеко ходить: Ворон его — ученик, помощник, оборотень, сам чародей не из последних — человеческого рода княжеского. А если и Ольгу переманит?

Горан не уловил момент, когда меняться начал: чешуя сквозь кожу заблестела, побелели зрачки, а пар приобрел опасный синеватый оттенок. Горан в который раз порадовался тому, что Ольга им не помешает. Впрочем, если Кощей имел на нее планы, это продолжится недолго.

— Сложно говорить о времени, когда привык все мерить Вечностью, — заметил Кощей, говоря словно сам с собой.

Горан промолчал.

— Не стоит опасаться, — словно отвечая на его мысли, произнес Кощей. — Ты, конечно же, все еще устраиваешь меня в роли хранителя, однако и не столь интересен, как существа по ту сторону. Я вовсе не заинтересован в их гибели и поголовном переселении в мое царство. Это неинтересно, по меньшей мере. Ко мне попадали и попадают лучшие, но для того, чтобы человек стал этим лучшим, он должен прожить долгую жизнь, а не быть сожранным кровожадной тварью, с которой, увы, не сможет справиться. Больше никаких войн с людьми. Ты понял?

Горан почтительно склонил голову. Собственно, ответить ему было совершенно нечего. Да и Ольге он обещал схожее.

«Ольга…» — Горан с досадой скрипнул зубами: чаровница не шла из головы ни на мгновение.

— Я пришел, во-первых, предупредить, поскольку ждет тебя сражение; во-вторых, узнать обо всем из первых уст, — красноречиво не замечая его взъерошенного вида, произнес Кощей. — Вы, змии, сплетники почище человеческих кумушек. Признаться, каких только слухов не ходит о тебе… — он не договорил, но Горан так вцепился в подлокотники кресла, что оставил на них глубокие борозды от отросших когтей.

Кощей рассмеялся: задорно, весело, заставляя, если не расхохотаться тоже, то хотя бы улыбнуться.

Горан скрипнул зубами.

— Иные утверждают, что ты сам поддался и позволил скрутить себя заклятием.

Горан не сумел сдержаться: глаза вспыхнули опасным золотистым огнем. Чары на миг рассеялись, и мужчина, сидящий напротив — на удивление человечный, слегка усталый, с черными, будто мгла меж звездами, волосами, припорошенными серебром, и ясным пронзительным взглядом — стал виден целиком, как есть, без морока красоты и обаяния. Горан тотчас зажмурился, но собеседник и не подумал гневаться, лишь расхохотался еще громче.

— Помнится, совсем недавно ты не был столь забавен! Напыщенный сухарь, глыба, время от времени плюющаяся пламенем! Надо бы навещать тебя почаще, — произнес Кощей с такой неподражаемой ядовитостью в голосе и обещанием скорой встречи, что по позвоночнику пополз холодок.

— Не надо! — вырвалось помимо желания.

Раньше Горан никогда не произнес бы так. И не одной лишь почтительности ради, поскольку царь Кощей всегда гость интересный. Он ведь в образе мирового змея яйцо охранял, из которого триединый мир вылупился. А яйцо Род в образе утицы снес, и отбыл восвояси, чтобы вернуться уже после. И кому ж как не Кощею тайны мироздания знать и постигать. Кому как не ему ведом и сам океан, которому ни конца нет ни края. Да и если охранял, то имелось от кого. А потому порассказать Кощей мог многое, а слушать его всегда было приятно и поучительно.

Но Ольга! Как с нею быть?

— Ревнивец! — покачал головой Кощей.

Горан опустил взгляд. Только потому когти на руках и заметил.

— Ох, жди гостей. Для неразумных чудищ ты теперь кусок лакомый, как и врата, и люди за ними.

— Жду и встречу, — буркнул Горан, нахмурившись.

— Чуда-юда неразумные, беззаконные оттого и лезут к людям, как мары да моры, известные слуги Моревны: не столько горячей крови желая, сколько чувств обжигающих. До тебя всяко добраться проще.

— Им же хуже, — прорычал Горан.

— В чувствах силы таятся, способные землю с небом местами перевернуть, через себя перешагнуть, — продолжил Кощей, чуть печально, — но и многие слабости.

Горан кивнул и уж точно не ожидал того, что Кощей молвит:

— Поберегись сам. И ее от себя побереги тоже.

Горан встал слишком резко — кресло отъехало к стене, ножки прочертили борозды по полу, издав отвратительный скрип.

«А пол каменный», — походя подумал Горан.

— Сядь, — приказал Кощей, даже голоса не возвысив, но Горан не посмел ослушаться: прошелся к креслу, поднял и уселся в него, скрестив на груди руки.

Кощей пальцем повел — подплыло кресло к столу и встало на прежнем месте.

— Позови, — велел он, и на миг стало темно, словно в подземной пещере, куда испокон века не проникало ни лучика света.

— Моя гостья, — слова Горан выделил особо, — отдыхает в столь поздний час, и я не смею будить ее.

— Не пленница … — отметил Кощей. — Неужели ты в коем-то веке проявил мудрость?

Горан вопросительно приподнял брови.

— Люди, — ответил Кощей так, словно это все объясняло, — а чаровники — особенно, недаром верят в сказку о свободе воли. Она у них действительно есть. Вернее, они выдумали ее, потом искренне поверили, а затем и действительно обрели.

Горан повел плечом.

— Не сказал бы. Я бывал по ту сторону врат и скажу с полной уверенностью: нет существ, настолько готовых низвергать себя и других до уровня скотов, нежели люди. Именно люди выдумали рабство и неравенство, основанное на отличии одних от других. Причем отличия они готовы видеть во всем: рыж кто-то или черен, курнос или носат, худ или толст, богат или беден, приносит дары Велесу али Перуну …

— Велесу — мудрее, — с задумчивой улыбкой проронил Кощей, — хозяин путей, ко всем вратам ключик имеет.

— Да не о том я! — рявкнул Горан с досадой.

— Верно, не о том, — согласился Кощей. — Однако не думал ли ты, будто это не что иное, как проявление их свободы?

— Свобода стать рабом?!

— Почему нет? Это же так весело: упасть на самое дно, а затем вновь карабкаться наверх.

И не сказать, будто Кощей не ведал в том толка. Его самого пленяли столько раз, что уж и не упомнить. С той же Моревной такой клубок свился — никому уж не распутать.

— По-моему, к подобному времяпрепровождению больше подходит чужестранное и дюже странное к тому же слово «извращение» или «изуверство», коли по-нашему, — заметил Горан.

— Кому как, — сказал Кощей и пожал плечами.

— Потому ты с ними и возишься! — догадался Горан. — Сам такой же!

Подумалось, собеседника он все же разозлит. И если раньше Горана скорее ужаснула бы сама мысль об этом, то теперь ему просто стало интересно вывести-таки из себя самого Кощея, старшего бога, одного из четверых, повелителя Нави…

— Но и ты теперь не слишком далеко ушел, — с легкой улыбкой и совсем не сердясь, сказал Кощей и прищурившись повторил: — Все-таки гостья?

— Гостья, — с горькой обреченностью в голосе подтвердил Горан, зная, что обязательно пожалеет о сказанном.

— Значит, она свободна уйти в любой момент?

— А вот это вряд ли! Договор!

— Я задолжала шесть лет жизни, — Ольга возникла словно из ниоткуда. Дверь точно не открывалась. Во всем черном (как специально вырядилась!) она казалась верной слугой тьмы, окутывавшей Кощея и основательно расположившейся в зале, едва не мурлыкавшей от удовольствия.

Горан снова вцепился в подлокотники и разве что не зарычал.

— Вот как… — голос Кощея стал более проникновенным, бархатным и переливчатым, хотя и так было дальше некуда.

Горан постарался успокоиться и хотя бы не сверкать глазами.

— А ты хотела бы освободиться? — поинтересовался Кощей у Ольги. — Я готов оплатить твой долг.

— Я не приму! — тотчас сказал Горан.

Мгла возникла из неоткуда и развеялась, словно не было, явив прекрасный лик властителя Нави. Ни одна человечка против такого не устояла бы. Исчезла усталость, ушла из лица жизнь, оставив лишь холодную безупречность, отмеченную в скульптурах и картинах истинных мастеров. Развеялось серебро в волосах. Кощей ухмылялся и смотрел, словно интересуясь: «Да куда ты денешься?»

— Благодарю за предложение, царь Кощей, — ровно ответила Ольга, — но свои долги я привыкла отдавать сама.

— Надо же! Меня узнали! — расхохотался тот, а Горан с облегчением выдохнул, получив отсрочку.

— Ошибиться было бы мудрено, — Ольга говорила так, что у Горана голова шла кругом. Он слишком часто видел, как в многочисленных храмах бьются лбами об пол люди, стоя на коленях перед статуями или досками с намалеванными на них ликами. Даже перед ним самим, захватчиком, многие расшаркивались. Что уж говорить о Кощее — боге, чудодее, способном чары творить? Однако Ольга выглядела достойно. И именно это заставляло бояться за нее еще сильнее: Кощей слишком любил таких, одаривал многим, но и завладевал.

— Обожаю мороки, — промурлыкал Кощей, почище Кота Баюна, указал на пустое место, щелкнул пальцами и сотворил легкое лазоревое облачко. Зависло оно ровно посредине между ним и Гораном. — Прошу… Как твое имя, кстати?

— Ольга.

— Оль…га… — Кощей покатал звуки на языке, и они зазвенели, словно хрустальные колокольчики. Горан поймал себя на мысли, что никогда не слышал ничего более красивого и одновременно отвратного. — Красивое имя, тебе подходит. Присаживайся.

Однако чаровница качнула головой, прошла к столу и встала позади Горана, опершись на высокую спинку кресла.

— Скромность?.. У той, которая плетет чары? — протянул Кощей. — Удивительно.

— Я служу Горану, — пояснила Ольга, — шесть лет. И хотя бы поэтому не могу быть вам ровней.

Ни от кого не укрылось это «хотя бы», но Кощей не стал заострять. Он лишь изобразил поклон, не поднимаясь с места. При этом издевательским или скоморошьим тот не показался.

— Ты здесь пригодишься, — заметил он и обратился к Горану: — Что ж, я доволен. Мне не придется подыскивать нового хранителя в ближайшее время. Приятно развлечься, — и он поднялся, мгновенно развеявшись в воздухе, уйдя некими лишь ему одному известными тропами.

Свечи немедленно запылали ярче, сияние их стало золотистым. Пламя в печурке взметнулось вверх. Кажется, ее наличие Ольгу удивило, но не успела она спросить, Горан вскочил, развернулся и схватил ее за плечи, чудом не вонзив когти в нежную человеческую плоть. Она вздрогнула от неожиданности, но не отступила, Горан отпустил сам, но успокаиваться и не подумал. Ярость клокотала в груди и требовала выхода.

— Как ты здесь оказалась?! Кто тебя звал?!

Ольга приподняла бровь, прищурилась. Говорить же начала еще спокойнее и ровнее, чем до этого с Кощеем, лишь в глубине, на границе слышимости, звучало нечто странное, напоминающее смех и превосходство. Кощею подобное Горан спускал, всем остальным — никогда.

— Ты взял меня на службу и назначил… — она слегка замялась, — стражем? Телохранителем? Наемным чароплетом?.. Так зачем еще нужен чаровник, если не участвовать в подобных переговорах или сражаться?!

— Быть там, где я укажу, и делать то, что прикажу! — взревел Горан. Под напором его голоса хрустальный кувшин, примостившийся на маленьком квадратном столике у двери, сорвался вниз и разбился вдребезги.

— Служение — это не рабство. Я знаю свои обязанности, заключающиеся в защите и помощи. Сверх них я ничего тебе не должна, — прошипела Ольга так, что любая злючка-змиючка позавидовала бы, — и, мне кажется, мы уже все выяснили по этому поводу. — Ее взгляд запылал сильнее звезд и почти сравнился ясностью с тем, что позволял увидеть Кощей в мгновения ярости.

Горан отступил невольно. Чаровническая сила разлилась вокруг бурным потоком, почувствовать ее сумел даже он.

Сколько прошло времени, неизвестно. Оно, кажется, уползло, развеялось, сбежало вслед за тьмой. А сам Горан застыл, впаянный в незримую, но твердую каменную глыбу.

Ольга тяжело вздохнула, махнула рукой, и кувшин сросся, а затем вспорхнул на прежнее место.

— Если так уж интересно, то меня разбудил Дворечик, летавший под потолком и звеневший крылышками, — глубоко вздохнув и усмирив чары, сказала она.

— Он мог… — недовольно проронил Горан, обретая способность вновь дышать и двигаться. Похоже, собственный дворец объявил ему войну. — Невероятно своевольное существо.

— Под стать хозяину.

— Повелитель Кощей — не какой-нибудь королек вашего мира!

— Он могущественнее! — согласилась Ольга. — Он один из четверых старших сыновей Рода, покровитель чар, сам чудодей знатный, — в голосе звучало неподдельное восхищение, и Горану оно совершенно не нравилось.

На широких черных рукавах крови не видно, но он почти не сомневался в том, что расцарапал плечи своей чаровницы до крови. Кощей никогда не сделал бы ничего подобного. Он заманивал к себе людей, но точно не причинял боли и вреда. Развлекался, издевался, потешался — да, но никогда не мучил. А еще он мог отпустить, если его просили об этом. С какой стороны ни посмотри Горан неизменно проигрывал.

«Шесть лет покажутся одним мигом, — подумал он. — Стоит ли растягивать собственные мучения? Ведь ясно: по истечении срока она уйдет: или в Явь возвернется, или, что гораздо хуже, к Кощею в ученицы попросится».

Это именно Горан не находил себе места с тех пор, как впервые увидел, Ольга же всегда действовала последовательно, разумно и ни разу не показала собственной заинтересованности в пленнике. Ни единого ласкового слова. Одно только вежливое безразличие. Стоило ли ждать иного теперь, когда на нее обратил внимание сам Кощей? Скорее, еще большей отстраненности и равнодушия.

— Мне кажется, ты снова навыдумывал себе то, что не имеет ничего общего с действительностью, — произнесла Ольга, провела ладонью по плечу. Крови не было. — Сейчас я всецело на твоей стороне.

— Шесть лет… — выдохнул Горан.

— Утро вечера мудренее, — сказала она и направилась к двери.

Горан сверлил ее взглядом, не решаясь остановить. Впрочем, она сама обернулась на пороге.

— Неужели ты думаешь, захоти я уйти, не нашла бы, как это сделать? — фыркнула, повела рукой в сторону облака, созданного Кощеем, и то развеялось черным туманом, стекшим небольшой лужицей тьмы, поспешившей к стене и юркнувшей под пол. — Многие чаровники не пожалели бы отдать полжизни за подобную встречу, однако я не принадлежу к их числу. Советую поразмышлять об этом на досуге, змий Горан. Приятных снов, — и ушла, оставив его в смятении.

Горан застыл, не в состоянии ответить. Кажется, он снова выставил себя самым настоящим болваном: тупой деревяшкой, как выразился бы Кощей.

«Интересно, а способен ли он, как не раз грозился, превратить меня… к примеру, в бревно?» — подумал Горан, покосился на стол и пробормотал:

— Чур меня.

Глава 10. Ольга

Дворечик прыгал по мебели и постоянно звенел крылышками. Забрался на шкаф, но долго там не просидел, перелетел на спинку кресла, потоптался по ней, потом перемахнул на стол, прогулялся по столешнице. Чирикнув, взвился к потолку и, оседлав светильник, принялся на нем раскачиваться.

— Встаю-встаю, только не роняй! — рассмеялась Ольга. Удивительно, но несмотря на ночные треволнения, заснула она очень легко и прекрасно выспалась. Конечно, Кощей вчера выглядел самим совершенством, однако разговаривать с богами, и особенно отказывать им, всегда тяжело. Неизмеримо хуже только стать их любимицей, а Ольга умудрилась если не сделать это, то точно заинтересовать. Да еще Горан навыдумывал невесть чего. Конечно, он мало знал людей, да и не интересовался ими особенно, но ведь провел рядом немало времени.

Допустим, обстоятельства всякие случаются. Стать ученицей величайшего чудодея заманчиво. Да только нужно ли то именно Ольге? Вряд ли. К тому ж не ей с Вороном тягаться. Тот с Кощеем рядом уж не счесть сколько лет, хранитель живой и мертвой воды, сам в чаровничестве, наверняка, преуспел, чай не имеет ни малейшего отношения к змиеву роду, а к людскому непосредственное. Опять же, вороны, как известно, птицы злые и лишь одного хозяина принимают, а домочадцев, слуг и прочих окружающих — нет. Так и зачем Ольге самой брань затевать и на порог к Кощею проситься?

Хотя проучить Горана — что уж скрывать? — хотелось. Это ж надо не уважать ее настолько, чтобы думать, будто она способна данное раз слово назад взять! Да еще помня о князе и возможном будущем его рода.

Словно почувствовав ее мысли, Дворечик слетел со светильника, сел на постель, наклонил голову набок, а потом боднул головой ее руку.

— Хоть ты меня понимаешь, — улыбнулась Ольга и почесала его под подбородком (котам и коням подобное нравится, так почему нет?).

Дворечик замурлыкал и прикрыл глаза от удовольствия, а потом прыгнул на бедро, заставив зашипеть: острые когти вмиг пропороли тонкое одеяло.

— Вольно же вам всем меня царапать… — проворчала Ольга.

Не обращая внимания на слова, Дворечик принялся вылизываться, заодно и ее доставая длинным раздвоенным языком. Ну совсем, как кот.

— Да ладно… прекрати! — Сердиться за царапину больше не тянуло, да и несильно ее Дворечик поранил. Когти у него, конечно, знатные, но кошки иной раз посильнее дерут.

По коридору мимо ее двери прошел некто грузный, бряцая по каменному полу кованными башмаками, а может и копытами. С натужным скрипом за ним волочилось… что-то громоздкое. Вероятно, собственный хвост.

Ольга фыркнула. Уловив ее настроение, Дворечик затрепетал крылышками, прикрыл один глаз и… пронзительно свистнул.

Судя по звуку, на проходящего упало что-то увесистое. Он аж взрыкнул и ускорил шаг, стремясь как можно скорее миновать опасное место.

Ольга, наконец, встала, подошла к двери. Когда за ручку в виде змеи хваталась, до последнего думала, укусит. К слову, та постоянно меняла обличие. Вчера, ночью представляла собой волчий хвост, а до того — птичью лапу. Однако дверь отворилась без скрипа. Некто уже ушел, однако не пришлось прислушиваться: в коридорах стоял негромкий, ненавязчивый, но постоянный гул, раздавалось бряцанье оружия и поспешные шаги. Видимо, предупреждение ночного гостя Горан воспринял серьезно и готовился к осаде, хотя о ней речи вчера не шло. Ольга представила поединок крылатого змия и чуда-юда и выдохнула сквозь зубы. Если взлетят, самым умным будет накрыть замок непроницаемым чаровническим куполом, а если сойдутся у стен, то и это не поможет. Жалко дворец — пострадает ни за что.

Дворечик прозвенел над правым ухом, опустился на плечо и потерся о висок мокрым носом. Вынырнувший из-за угла некто вида настолько же жуткого насколько и смешного, роста огромного (так вот для кого столь высокие потолки!) при этом худой и покрытый серебристым мехом в синих разводах — и не понять, воин или вельможа, но точно не простой слуга — удивленно и ошарашенно взглянул на Ольгу, сложил ладони вместе и поклонился по-басурмански, едва не грохнув лбом об пол.

Ольга кивнула, не менее оторопело взглянув на еще одно чудо-юдо, вышедшее вслед за первым. Низкое, округлое, колышущееся и покрытое чешуей оно представляло собой полную ему противоположность и вместе с тем выглядело дополнением. Кланяться оно не стало, просто растеклось серовато-малиновой пузырящейся лужицей, а затем собралось воедино. Рта у него не имелось, но Ольга поняла: чудо-юдо приветливо улыбнулось. Ему тоже пришлось улыбнуться в ответ.

Отступить обратно в комнату, прекратив загораживать путь, ее вынудил третий. Настолько чудной, что и сравнить не с чем. Весь словно перевитый виноградными лозами. С рогом на курносом носу на конце которого выросло маленькое деревце с лазоревыми листочками. И не из-за какого угла он не выходил, а возник прямо из воздуха, шикнул на припозднившихся подчиненных и тотчас же растаял снова. Те наконец отмерли и поспешили дальше по своим, несомненно, нужным делам. А за ними пошла и Ольга. Раз она не пленница и ходить может, где вздумает, то ни к чему в покоях сидеть. Коли Горану она срочно понадобится, тот точно сумеет ее отыскать в вотчине своей.

Дворец гудел переполошенным ульем, однако настолько причудливых чудо-юд, как та троица, Ольга больше не встречала. В подавляющем большинстве слуги и соратники Горана мало чем отличались от людей. Если, конечно, не заострять внимания на некоторых изъянах. Если же приглядываться, то нет-нет, а мелькнет из-под подола рыжей смешливой девицы, несущей куда-то лукошко синих ягод, лисий хвост. А у ее подружки — копытце. У невероятно красивого золотоволосого мальчишки ноги вдруг согнуться в другую сторону (завидовать впору: с коленями-назад точно не споткнешься ни об порог, ни об кочку). Или вот пробежал могучий воин с лебедиными крыльями, растущими из спины. Велетов тоже видала. И не одного: их с десяток прошагало по коридору. И все, такие разные, слуги и соратники Горана даже не думали друг на дружку пальцами показывать и над ней, обыкновенной и тем неинтересной, насмехаться. Разительное отличие от людей, которых хлебом не корми дай кого-нибудь высмеять, а еще «рыжим», «конопатым», «толстым» или «оглоблей» обозвать.

Никем так и не остановленная с не покинувшим ее Дворечиком на плече Ольга спустилась во двор и присела на огромный камень, не иначе именно для того здесь и выросший, чтобы существа не стояли стоймя, словно столбы соляные. Небо сегодня было ясным и темно-синим с яркими серебристо-голубыми звездами в зените. Солнце — золотой диск — светило вовсю, ярко, приятно и тепло, но не жарко. Почему оно не затмевало света звезд — одному Роду известно. И каким это, интересно, образом Ольга, обладающая глазами, явно для этого не приспособленными, могла смотреть на лик Хорса, не слепнув и не щурясь — тоже.

Дворечик переступил лапами по ее плечу и замурлыкал, словно довольный кот. Коготь прорвал ткань, а вместе с ней и кожу, но обращать на это внимание было лень — не так уж и больно, если подумать. Только рубаху жаль: вскоре она рисковала превратиться в обноски. Не то чтобы Ольгу очень уж то заботило, но чаровники не должны выглядеть ни петухами расфуфыренными, ни пугалами огородными. Чай, не любимые последователями чужого бога юродивые — не к лицу.

Трое стражников — люди как есть — в темно-синих шароварах и в длинных тогах из серебристого металла тащили через двор треногу величиной с телегу, пыхтели и тихо ругались. Двум другим, обхватившим огромный кристалл — по виду золотой смарагд, но Ольга не стала бы утверждать наверняка, — приходилось еще тяжелей. Тот, что шел последним, споткнулся и…

Ольга, не задумавшись даже, протянула руку, ловя кристалл в воронку силы, и едва не взвыла от напряжения — еще бы! подобные усилия не шли в сравнение с привычными ей чарами — постаралась не показать, насколько тяжело. Первые стражники уже установили свою чудовищную треногу и теперь молча взирали на то, как медленно и неохотно, но все же плыл по воздуху в их направлении большой камень. Упустившие смарагд стражи шли за ним на небольшом удалении, словно рассчитывали подхватить вовремя, если чары ослабнут.

Не требовалось великого ума, чтобы понять нехитрую конструкцию, Ольга движением пальца поместила камень в чашеобразное углубление на вершине треноги. Раздался щелчок — смарагд встал в невидимые впадинки, а тонкие, но наверняка прочные цепочки окончательно закрепили всю конструкцию, привязав ее к земле за кольца, самостоятельно выдвинувшиеся из плит, мостивших двор.

Стражники выстроились в линию и принялись кланяться, чуть не метя вихрами двор. Ольга кивнула, и они ушли. Удивительно, что никто из них за все время не проронил ни слова. Тятя уж на сколько в строгости держал дворовых и дружинников, а те вечно балаган учиняли и при работе, и при отдыхе. А уж если у кого что из рук валилось, от гогота и ругани стены тряслись. Видать, не просто так сказано: Навь тишину ценит.

«Не иначе потому молчание — золото, воплощенная смерть — то, чем Кощей ведает», — подумала Ольга.

— Вижу, ты уже освоилась и в моем дворце, и с моими подданными, — во дворе появился Горан, шел не спеша, наверняка видел все.

— Не сказала бы, — ответила Ольга. — По-моему, твои подданные ведут себя странно.

Горан пожал плечами.

— Не княжий терем чай, гнедо гадючье, — ответил он так, словно жил несколько лет к ряду в том самом терему. Впрочем, Ольга спорить не собиралась. Стоило раз послушать, как бояре родовитостью да богатством меряются, а их бабы и дочери друг дружке кости перемывают, чтобы согласиться: как есть гнездо гадючье. А в Царьграде, откуда иноземного бога тащат, и того хлеще, батюшка сказывал.

— Кем они считают меня? — не то, чтобы вопрос очень Ольгу интересовал, но правдивый ответ на него помог бы не ударить в грязь лицом при разговоре (а рано или поздно он произойдет) с каким-нибудь чудо-юдой.

— Союзником, — ответил Горан, как показалось Ольге, искренне.

Дворечик перестал оттаптывать плечо Ольги и перелетел к Горану, тот удивленно поднял брови.

— Никогда такого не было и вдруг… — пробормотал он.

Дворечику, впрочем, до его слов дела не было, с плеча он перебрался к Горану на макушку, где удобно устроился, очень быстро взлохматив волосы в виде своеобразного гнезда.

Ольга подавила улыбку и продолжила спрашивать:

— А твои подданные извещены из-за кого ты столь долго отсутствовал?

— Разумеется, — слегка морщась от прикосновения когтей, ответил Горан. — Именно это является лучшим доказательством твоей силы. Не всякий чаровник сумел бы пленить меня.

— То есть?

— Удерживая меня столь долго, ты заслужила их уважение и доверие.

Ольге было странно слушать такое, но она не взялась спорить: видела, не врал Горан. Да и навцы, в конце концов, не люди и, судя по всему, предвзятости в отношении чужаков не испытывали. Впрочем, не удивительно: будь иначе, не сумели бы ужиться друг с другом, не упоминая о совместных походах или обороне.

— Я хотела узнать, какую роль ты отводишь мне в предстоящей схватке, — произнесла Ольга. — Не хотелось бы навредить по незнанию.

Горан нахмурился. Наверняка, будь его воля, ляпнул что-то вроде тятенькиного: сиди в светелке и носа не кажи. И тогда Ольга точно разозлилась. Но он то ли смирил себя, то ли все же очень хорошо узнал ее, поскольку ответил:

— Мне бросит вызов воздушный лунь. Специально летел в наши края с Востока. Разумеется, биться с ним в вышине я буду сам. Таковы камешки, — Горан указал на смарагд, — сейчас устанавливают по всему дворцу, в башенках и на крыше, по границам поселения за его стенами. Они защитят, если кто-то из нас рухнет с поднебесья. Однако кроме поединщика сюда сползутся его слуги, а может, кто за ним по дороге увяжется.

— Много? — спросила Ольга.

— Не слишком. С целым чаровническим орденом и главным волхвом с прихвостнями сравнятся навряд ли, но и тех, кто явятся, за глаза хватит. Конечно, все они уберутся тотчас после моей победы, но до нее постараются как можно серьезнее навредить дворцу и его защитникам, а главное — прорваться к вратам и проникнуть в твой мир. Этого допустить нельзя.

Она кивнула, пояснять более не требовалось, но Горан молвил:

— Когда в Яви случается беда и многие смерти, небо у нас скрывают багряные тучи, а из них проливается ядовитый дождь из кислоты и вашей алой крови. Соленой крови. Реки пересыхают, лава и кипяток бьют из-под земли, навцы болеют, перестают рождаться дети.

— Кто?.. — хмыкнула Ольга прежде, чем язык прикусила.

Плохо вязалось в ее представлении царство Подсолнечное Тридевятое, то бишь мир загробный, Навский и деторождение.

— По-твоему я родился в человечьем мире? — нахмурился Горан.

— Ох, вряд ли, — протянула Ольга.

«Ну да и в Яви ведь мертворожденные случаются. И воскресшие, — подумала она. — Как съест молодица рыбу златоперую или заветное зернышко проглотит, так родится у нее младенчик, да необычный: вырастит за одну ночь, будет собой хорош и силен на диво. Навьи посланцы детства не имут, они, как есть, в Явь входят. Ну а в царстве Подсолнечном, значит, живые на свет появляются. Один вот напротив стоит и взглядом прожигает».

— Наши миры связаны, именно потому я и охраняю их оба, — вторил Горан ее мыслям.

«Замечательная защита — войну затеять», — подумала Ольга и тотчас мысли этой устыдилась. Только человек глупый смерти страшится, а для навца гибель сродни переселению. Жил в одном мире, ушел в другой, там пожил в свое удовольствие, затем, как пожелал, вернулся, еще и накопил ума да мудрости.

— И твой соперник знает об этом, и все равно бросает вызов?

— А мало ли тебе известно людей, готовых сиротить малых детушек, сжигать города и веси, разорять, вдовить, неволить ради одной лишь блажи зваться властителем краюхи земли, венец на главу напялить или, того гаже, чтобы молва о нем пошла? — вопросом на вопрос ответил Горан.

Ольга потупила взгляд: возразить по существу снова ничего не нашлось.

— Тебе бы поесть, моя чаровница.

— Это перед боем-то? — фыркнула Ольга, пытаясь припомнить, когда ела в последний раз нормально. Получалось — очень давно. — Благодарю покорно, но лучше потом. Чаровники не столь сильно зависят от еды, как иные люди, но вот выворачивает их при излишнем чаровническом напряжении гораздо чаще.

Удивительно, но Горан настаивать не стал, сразу повел на стену, любоваться видами и приближающимся поединщиком. Тот аккурат только-только появился на горизонте, особо не спешил и выглядел восхитительно. При всей его… опасности — иного слова Ольга не подобрала бы никогда — он был невероятен. Огромный воздушный змей висел над кронами деревьев, извиваясь всем телом — почти прозрачным, лишь слегка более уплотненным в синеву — и шевелил плавниками, переливающимися златым, изумрудным и серебряным сиянием. Красив! А еще зубаст. Если не лгали глаза, то Ольгу он мог бы с легкостью перекусить пополам и не заметить. А еще змей (или те, кто его сопровождал) оказался вонюч. Оценить силу отвратительного запаха «посчастливилось», когда переменился ветер, а процессия преодолела половину пути до дворца.

— Он специально гонит смрад перед собой, — пояснил Горан. — Хочет запугать.

— Подобное скорее раздражает, — скривилась Ольга. — Хочется на него озеро опрокинуть.

— Зря только воду изведешь.

Весь разговор она глядела за стену безотрывно, а потому и не заметила, когда Горан обернулся. А после только и осталось, что глядеть на него оценивающе. Вроде бы в размерах Горан сопернику не уступал, но смутное беспокойство сжало сердце и никак не желало отпускать. Ольга самой себе подивилась: с чего бы вдруг?

— А те размытые фигуры, которые копошатся под ним? — спрашивать всяко лучше, нежели в себе копаться. Это-то дело нехитрое, ему всегда придаться можно, а вот вызнать побольше — нет.

— Его слуги да союзники.

Лунь, как обозвал его Горан, привлекал внимание, но внизу клубилось пылевое облако, и иногда в нем удавалось разглядеть какое-то копошение. То щупальце виделось, то краешек крыла или перетянутое гусеничное тело.

— Тогда мне лучше встретить их внизу перед воротами, — задумчиво проговорила Ольга.

— Делай, как знаешь. До полусотни лучших моих воинов уже там.

Ольга с досадой подумала, что зря скрывалась от обитателей дворца в занятых покоях. И чего боялась, словно девчонка малолетняя, право слово? Зато теперь придется идти ратиться с абсолютно незнакомыми людьми… то есть чудо-юдами за плечами. С другой стороны, меньше знаешь — лучше спишь. Одно дело, если голову оторвут кому-то неважному, и совсем иное, если существу, имя которого известно или, упаси чары, хорошему знакомцу.

— Нам можно будет отступить или следует держаться до конца? — Ольга не имела понятия, допустимо ли укрыться за стенами, да и где находятся эти пресловутые врата, тоже хотела бы знать. Все же первый бой настиг ее слишком быстро, а времени на выяснение подробностей почти не осталось.

Пыхнуло. Из ноздрей змия повалил сизый дым, гарью запахло, зловоние прогоняя. Горан воззрился на нее то ли с ненавистью, то ли со злобой, то ли оскорбленно или еще как-то — Ольга не сумела разобрать, зато оценила угли, наполнившие глаза. Белые зрачки расширились, засияли, превратились в два осколка солнца, и отвернуться от них не выходило никак.

— Как ты посмела предположить, будто я отправлю тебя на смерть?! — от громогласного рева, казалось, вздрогнули камни. Вот уж чего точно не хватало: повредить стены перед штурмом!

— Я все смею, Горан, — в противовес ему Ольга заговорила спокойно и тихо, пусть и не менее твердо, — а вот ты явно рассуждаешь не по делу. — Она всегда придерживалась уверенности, что, если кто-то орет, ни в коем случае не стоит кричать в ответ. Единственное, к чему может привести подобная перебранка — к срыву голоса, а ей еще заклинания произносить и чары плести. Хотя разозлиться, конечно, хотелось очень. — Каковы действия защитников? Куда ни в коем случае нельзя пускать захватчиков, если они прорвутся? Я, разумеется, понимаю: нахождение врат ты мне не говоришь, поскольку боишься побега, но основное знать обязана.

— Я вовсе… — Горан закашлялся, подавившись собственным дымом. Выглядело бы смешно, если б не подступающие враги, — я всецело доверяю тебе.

— Не стоит омрачать ложью минуты покоя перед битвой, — бросила она. — Чаровнику перед боем и во время оного необходим покой. Но я жду ответа, сын змиев.

Горан выпустил несколько дымовых колец и заговорил. Понять что-либо по голосу казалось невозможно, а по морде змииной — тем паче.

— Противостоять вам станут несколько чудовищ. Никаких армий, только они. Потому вы и встретитесь перед стенами на поле ратном, специально для поединков захватчиков с защитниками и оставленном незастроенным.

Ольга поглядела на избенки, друг к другу жавшиеся поодаль, и кивнула. Кто в них жил, только предстояло выяснить. Но вряд ли чуда-юда. Слишком уж напоминали те, какие испокон веков стояли по всей Руси-матушке.

— Коли кого уложите — очень хорошо, — продолжал тем временем Горан, — может, остальные уберутся сами. Однако если перевес в силе окажется не на вашей стороне, уходите за стены. Главное — никого не пустить в сам дворец. Всем моим стражам известно, как поступать надобно, — добавил он напоследок, — но раз уж тебе самой покомандовать захотелось… — он умолк на несколько очень долгих мгновений, — исполать!

— Ясно, — стараясь не гневаться, ответила Ольга. — Это все, что я хотела знать, — развернулась и поспешила к лестнице. Чем быстрее она окажется за стенами, тем лучше.

Только глупцы, в чарах ничего не смыслящие, могли полагать, будто чаровнику все равно, где драться. На самом же деле важно все, вплоть до ручьев, поле брани подмывающих, и камней, таящихся глубоко в недрах. К тому же очень не помешал бы посох или любая его замена.

Сбежав по ступеням и снова оказавшись во дворе, Ольга окинула его быстрым взглядом. Подошел бы любой шест, однако все, на что она смогла бы рассчитывать — лопата, одиноко прислоненная к углу сарая. Загнав подальше подкинутую воображением картину того, как будет смотреться с этаким посохом, Ольга подошла к ней, ухватила, взвесила в руке и, закинув на плечо, направилась к воротам. Пусть глупцы потешатся, смеяться им точно недолго.

Глава 11. Горан

Горан тяжело вздохнул, глядя в след своей чаровницы: рассерженной, самоуверенной, считавшей, словно все ей подвластно. Ей было точно не до него, идущего биться с опаснейшим врагом. Никаких теплых чувств. Ни малейшего беспокойства. Даже удачи не пожелала! С одной стороны, было обидно. За что его так, да еще перед поединком, результат которого на самом деле непредсказуем? Но с другой, обматывать соплями крылья — последнее дело (держать хуже будут).

— Длань Велеса над тобой, моя чаровница, — сказал Горан в спину Ольге, победу призывая. Вряд ли она услышала, да и неважно это: добрые слова все равно найдут того, к кому они обращены, станут незримой защитой и спасут тогда, когда ничто уже не поможет. Горан не знал точно, но верил в это. И разве не являлся он существом волшебным, позволяющим чаровать людям? Так пусть поможет хоть так.

Из горла вырвался рев, стена покачнулась, стремительно уходя вниз. В небо Горан прыгнул, как в омут со скалы рванул, расправил крылья, понесся все выше и выше. В змиевой форме он был больше, ловчее, быстрее и смертоноснее. Впереди по широкой дуге поднялась в небо синяя змейка. Соперник не собирался давать ему преимущество высоты. Воздушный змей купался в своей стихии, как рыба в воде. Горан в сравнении с ним казался неуклюжим и тяжеловесным. Зато он умел плеваться огнем.

Первая атака ворога захлебнулась, когда навстречу ей ударила волна пламени. Змей затормозил, изогнулся, кувыркнулся взад-вперед и чуть не завязался в узел. Горан воспользовался этим, чтобы подлететь ближе, и клацнул зубами, почти попав по шее. Воздушник лишь в последний момент вильнул и тотчас попытался ухватить в кольцо змеиного тела, сдавить, смяв крылья.

Горан снова укусил воздух, не попав по змею. Вот ведь вертлявая тварь! И ударил пламенем. Огонь опалил полупрозрачное тело и хвостовой плавник. Синее стало черным от копоти, а вокруг все зазвенело от шелестящего крика. Змей кинулся куда-то вбок и… пропал.

Некоторое время Горан озирался по сторонам в поисках противника. Тщетно. Он ни разу не слышал о способности этих существ становиться невидимыми. Впрочем, он тоже не раскрывал всех своих тайн. Воздух все еще звенел, но тихо-тихо, на пределе слышимости. Расправив крылья, Горан парил, ожидая нападения, но никак его не удостаиваясь. Взгляд сам собой устремился к земле — туда, где рядом с замковыми стенами сражались маленькие фигурки воинов. Ольга стояла чуть в отдалении и в полном одиночестве. Не желала биться бок о бок с его подданными? Предпочитала издали крушить супостатов?..

С воздушником пришли отвратительные существа. Болиглот — напоминавшая огромную многоножку тварь — практически подобралась к воротам, но десяток воинов встретил ее длинными копьями. Болиглот плевался ядом. Вся трава на пять шагов вокруг пожелтела, однако и стражи не простыми людьми были и могли противостоять отраве достаточно долго. Главное, чтобы она не попала в глаза!.. и на чаровницу.

Стоило подумать об Ольге, как та напомнила о себе самым естественным образом — чаровническим. Широкий белый луч, появившийся, казалось, из ниоткуда, угодил Болиглоту в единственный глаз на лбу. Тварь издала тонкий пронзительный вопль, от которого и Горан-то поморщился, и отпрянула, а потом кинулась обратно по дороге, спеша удалиться от места брани как можно дальше.

Горан улыбнулся, видя, как потрясают кулаками над головами воины, а потом бегут осаживать еще одно чудище — на этот раз морское — огромного шипастого спрута, невесть зачем выползшего на берег. Обычно это создание сидело в пучине и не высовывалось. До этого боя Горан полагал, будто и дышать-то поверхностным воздухом оно не в состоянии.

И снова Ольга послала свой луч. Удивительно: раньше она предпочитала всевозможные шары, наполненные силой стихий, вьюги и бураны, или туман, который внезапно окутывал врага, а уж в нем чаровница могла сотворить любой морок. Во время одного из поединков Ольга столь сильно напугала противника, что тот прямо посреди насланного на него кошмара сотворил портал в океан и в прямом смысле слова смылся (огромной волной), оставив после себя лишь мокрое место. Лужа, подчиняясь каким-то чаровническим законам, перенеслась в терем, благо, не на самый верхний полог и не в книгосокровищницу, и растеклась по полу. Ее не удавалось вытереть, высушить и убрать любым известным способом еще в течение недели.

Вскоре Горан рассмотрел: Ольга стояла, сжимая вместо посоха… лопату. Самую обыкновенную — какой садовник окучивает деревья или конюх навоз сгребает. Черенком опиралась оземь, а со штыка и срывались лучи. Громоподобный хохот он сдержать не сумел, да и не пытался.

Засмотревшись, Горан не сразу понял, что переменилось вокруг: а звон-то усилился. Противник, следящий за ним все это время, видно, решил, будто Горан слишком отвлекся и забыл где и зачем находится. Разумеется, просчитался. Горан сложил крылья и устремился к земле, но тотчас развернулся, снова набирая высоту. Лязг зубов раздался над самым ухом, а потом собственные клыки впились в чужую плоть. Змей воздушный в долгу не остался, вгрызся в лапу, однако Горан лишь сильнее стиснул челюсти. Алая пелена застила взор, за ней мелькали багровые облака и какие-то тени. Воздух свистел в ушах, в нем время от времени раздавался звон. Земля и небосвод менялись местами в пугающей круговерти.

Они, кувыркаясь, неслись к земле. Вряд ли неминуемое падение не покалечит и одного, и другого. Вернее, воздушник, может, и выживет, а вот по поводу себя Горан уверен не был. Несколько раз он пытался расправить крылья и затормозить, но проклятый змей очень неудачно навалился на правый бок. Горан растопырил левое крыло, но только закрутил их еще сильнее. И ведь зубы не разомкнешь. Выпустишь соперника — считай, проиграл. Тварь-то воздушная: своя стихия ее в обиду не даст.

Перед глазами уж цветные пятна замаячили, звон стал отчетливее, но круговерть будто бы замедлилась. Змей распушил плавник и установил плашмя хвост, тем самым замедляя вращение и Горану помогая.

Так и падали, но уже не столь быстро. Один опирался на воздух слева, другой — справа. Будто закадычные приятели, поддерживающие друг друга после бурной попойки, если бы не зубы! Наконец ветер перестал выть, ударился в крылья и кинул обоих вверх. Вот тогда-то — стоило смертельной опасности отступить — Горан и ощутил волнами накатывающую слабость, ледяной огонь чужой холодной крови во рту и боль.

— П-усти… — прошипел каким-то образом змей, не размыкая челюстей. — Я с-оглашусь на твою п-обеду.

Горан ответить не мог, приотпустил соперника, а затем прикусил сильнее. Он ждал не таковых слов, а признания-клятвы, от которой воздушник уже не отвертится.

— Признаю себя побежденным! — закричал-завизжал змей, выпуская его лапу и шипя неслышные проклятия.

Разомкнуть челюсти самому показалось едва ли не непосильной задачей, но Горан справился, тотчас охнул и едва не свалился в беспамятство, а заодно и на землю.

Они расцепились. Змея качало на волнах ветра, а вот Горану приходилось парить и ругаться про себя.

— Врата того не стоят, переживу, — зло выплюнул змей.

— И больше меня никогда не побеспокоишь! — настойчиво произнес Горан. Он, будучи победителем, имел право требовать, а воздушник обязан был подчиняться.

— Кощей с тобой, не побеспокою.

— Кощей со всеми нами, — сказал Горан наставительно. — А теперь лети вон. И чтобы духу твоего возле врат не было!

Змей вильнул в сторону, совершил полный оборот вокруг собственного хвоста и растворился в синем небе, накинув полог невидимости. Тварь! Воздух его не только держал, но и исцелял понемногу, а вот Горану еще предстояло приземлиться — на раненную лапу.

На поле возле стен все уже закончилось. Орали от радости защитники, да и простой народ уж ко дворцу стекался. Медленно и уныло уползал по дороге, ведущей к лесу, рассчитывая в болоте отсидеться, а затем уже держать путь к морю-окияну, огромный осьминог, лишившийся пары щупалец. Те уж почти не извивались, змеями катаясь по земле, и медленно истаивали дымком бурым. Отвратительно смердела, испаряясь, туша Зильге — тоже существа глубоководного, родом из северных морей, шарообразного, с тремя полуслепыми квадратными глазами, не различающими цветов (только тени и тепло-холод), и с клыками-иглами на конце длинного хобота. Скоро совсем исчезнет — и воспоминания не останется. От двух других чудищ остались только круги выжженной травы да тлеющие угли, а вот среди защитников не пострадал никто.

Приземлиться все же удалось и принять человеческий облик — тоже.

— Ай да чары! — Горан не удержал восторженного возгласа, впрочем, не особенно и старался.

Стражники поддержали его одобрительным гомоном, а затем и дружным «ура». Сидящая на валуне — раньше такого большого здесь точно не вырастало — Ольга, подарила взгляд, полный ярких смешинок-искорок и удачно скрываемого превосходства. Она была довольна и собой, и теми, кто сражался с ней рядом, и боем, и победой. У ног ее валялась лопата, от которой осталась разве лишь половина обгоревшего черенка.

«И ладно. Пусть считает эту победу только своей. Не так уж много я и сделал», — решил Горан и пошатнулся. Нога казалась колодой, кое-как держала, но с каждым мгновением немела все сильнее, а показывать этого не стоило. Не сейчас. Слишком много глаз на него смотрели, и одни из них…

— Ты ранен? — как Ольга оказалась рядом, Горан не понял. Показалось, в мгновение ока с валуна спрыгнула и к нему сиганула. А может, и сам валун, и сидящая Ольга лишь видимостью являлись — насланным наваждением? Стояла же она рядом, только удачно глаза отводила, лишь заговорив, обратила на себя внимание?

— Пустое… — прошептал Горан то ли в ответ на ее вопрос, то ли самому себе.

Чаровница нахмурилась, осматривая его с головы до ног, подошла практически вплотную, чуть склонила голову.

Горан фыркнул. Он был залит кровью — и своей, и змея — потому прозвучавшие мгновение спустя слова чаровницы показались ему донельзя странными.

— Я не вижу крови… — сказала Ольга, — ты покрыт лишь какой-то синей жидкостью… и золотом.

— Наша кровь отличается от человечьей.

Параллельные морщинки темными бороздами прочертили высокий лоб.

— В змиевом обличие отличается, — поспешил уточнить Горан, — в человечьем же она алая, как у всех.

Однако расслышать ответ он уже не смог. Усталость накинулась на него, а тьма обняла и согрела.

…Он очнулся в комнате, отданной Ольге, казалось, вечность назад. Скоро ее станут именовать не иначе как врачевальней. Под потолком витал тот, кому чаровница подарила имя Дворечик. Легкий ветерок, словно прося прощения за то, что в недавнем поединке был на чужой стороне, ласково проходился по коже и играл огнями свеч. Горан, падая в беспамятство, предпочел человеческий вид своему привычному. Неудивительно, впрочем: Ольге ведь такой привычней.

Она сидела на подушках у изголовья его постели, читала очередную книгу. В полумраке.

— Темно ль тебе девица? Темно ль тебе, красная? — спросил Горан.

Ольга вздрогнула, подняла на него взгляд, полный беспокойства, оглядела и только потом выдохнула, как хотелось бы думать, с облегчением.

— Мне достаточно света, — проронила тихо, словно боялась спугнуть осторожную невидимую пичужку.

— Достаточно? — удивился Горан, присматриваясь.

Показалось, или из глаз Ольги действительно лилось мерное серебряное сияние? Да и кожа в свете свечей поблескивала металлом. Словно сбылась его давняя мечта: у берега озера. Ольга тогда впервые предстала перед ним в своем истинном облике. Впрочем, не по воле своей: он просто подглядывал за ней в зачарованное зеркало.

«Красиво! — подумал Горан. — Но отчего? Неужели Навь уже приняла ее?»

Бабки-змиюшки до сих пор сказывали новорожденным змиятам истории, в которых люди, избранные представителями их рода в спутники, рано или поздно становились им под стать. Хвосты не отращивали, конечно, и обличья не меняли, но и мягкотелыми слабаками переставали быть. Только правда ль это, или желание привить чаду уверенность, будто для искренней любви нет ничего невозможного? Да и как бы отнеслась сама Ольга к подобной перемене? Вряд ли с восторгом.

— Как ты? Рана болит?

Горан прислушался к себе. Нога ныла и зудела до зубовного скрежета — явно заживала. Иных неприятных ощущений он не испытывал, да и голова не кружилась.

— Терпимо. Ты приказала перенести меня сюда?

Ольга кивнула.

— В свою комнату? — удивился Горан.

Ольга повела плечом, снова наградила взглядом, лишь затем ответила:

— Сюда было проще и быстрее кинуть тропу заветную, к тому же мне не страшно не поспать несколько ночей. Заодно за тобой пригляжу.

Горан с большим удовольствием потеснился бы, однако и такая явная забота разливалась в груди приятным теплом.

— К тому же здесь Дворечик помогает скорейшему выздоровлению, — добавила она.

— Главное, чтобы по голове не бил, — фыркнул Горан.

— А это уже зависит от того, сколь долго ты намерен разлеживаться.

Губы раскрасила улыбка. Горан засмотрелся, аж дыхание затаил, спугнуть страшась.

— А вообще, лекарство всякое бывает. Некоторых и из крынки полить следует, чтобы вскакивали поскорее.

— Не мил я тебе, душа-девица, — с сожалением произнес Горан. — Жаль.

— Так ведь поделом, — тотчас нашлась она с ответом, но кивнула на Дворечика. — Однако речи я не о себе веду, а о нем.

— Этот?.. Однажды на меня бревно уронил. А потом — половину стены. И в колодце едва не утопил в детстве, хорошо хоть выбраться помог-позволил.

— В таком случае, страшиться тебе точно нечего.

Перебрасываться практически ничего не значащими фразами, было очень приятно. Чудилось, не в Нави они более, а в тереме. И неважно, что Горан томится в заточении, главное, беседуют они, словно друзья закадычные, ни вражды меж ними, ни невидимых стен, ни уговоров нет. В какой-то момент Горан протянул руку, накрыл ее пальцы, лежащие на книжной странице, своими, а Ольга не поспешила прервать прикосновение, лишь умолкла, внимательно в глаза глядя.

— Извини, я действительно не знала, как выглядит змииная кровь.

— Но ты ведь… — он не договорил, побоялся разрушить то зыбкое, невесомое доверие, связавшее их в эти краткие мгновения, впрочем, она и так поняла.

— Я не сражалась в той битве. И узнать о цвете вашей крови могла лишь от витязей обыкновенных. Однако веры им нет: навьи обличия всякий человек, чаровничеству не обученный, видит по-своему. Еще и приврать горазд, чтобы сказывать покрасивше. Князь не стал искать помощи чаронической. И пусть помогали ему по-всякому, вопреки его же желанию, да только издалека. Я же… еще той неумехой была, девчонкой несмышленой, всех умений которой хватало ложкой из сновидений черпать науку чаровническую да книги добывать украдкой, — призналась Ольга. — Это уж затем решила за ум браться, на прочих девок не оглядываться, а только своим путем идти. А тогда хватило меня лишь тятеньку от смерти уберечь да знакомых воинов.

Горан передернул плечами. Помнил он появлявшиеся словно из ниоткуда и косящие его подданных десятками шары огненные, сон, хмарь, диких зверей, стаями из лесов выходивших.

— Признаться, удивлена тому, что твои воины меня не разорвали, как только начала чаровать, — произнесла Ольга, видно, неверно истолковав выражение его лица.

Горан качнул головой.

— Все не так. Ты совершенно не разбираешься в навцах, моя замечательная чаровница.

— Немудрено, мой Горан, — отзеркалила обращение Ольга, перевернув его на свой манер. — Как и ты не понимаешь людей, так же и я не понимаю тех, кто в мире живет Подсолнечном, к живым не стремясь. Впрочем… — она задумалась. — Недаром павших на поле ратном в общие ямы кладут. Над переставшими живы быти, нет и вражды.

— Я жив! — заверил Горан со всем пылом сердца горячего. — И многие другие: кто в Нави живут, родятся, да умереть не могут — тоже. Да и к чему бы им умирать? Тот, кто в Нави умрет, в Яви родится — дорожка эта испокон веков царем Кощеем меж мирами протоптана. Сам Род-прародитель ее и проложил.

— В Яви таких уж давно именуют не иначе как нечистью.

— Лишь тех, кто самолично чрез врата является, кровь живых да плоть вкушает, забавляется, морочит… Не я ли собирался избавить вас от русалок да мавок с лешими? Ты ж сама и не позволила.

— И не позволю, — произнесла Ольга. — В час беды лютой народ русский спасут соседушки. Они врагов изведут, коли придут воевать Землю Русскую. Да и не так просто пришлым со знанием о боге чуждом умы морочить, если лес леший стережет, в реке водяной сидит, а в избе домовой за печкой лапти плетет и с банником лясы точит. То же, что безобразничают они, не столь плохо, сколь кажется: на то и щука в пруду, чтобы карась не дремал.

— Мои подданные радуются тому, что столь могущественная чаровница теперь на их стороне, — вернулся к вильнушему в сторону разговору Горан. — Если бы не ты, в недавнем сражении погибли бы многие, а напор тварей пришлось бы отражать непосредственным защитникам замка и врат.

— И они родились бы в Яви?

Горан нахмурился.

— То мне неведомо, — сказал после долгого раздумья. — Те, кто люди, конечно, родятся. Для них Род колесо запустил. Смерть в Яви переход в Навь за собой ведет. Он, как есть, насколько человек себя представляет. Коль сотню лет на свете проживи, а если чувствует себя молодо, то таким в Нави и окажется. И наоборот. Еще человек этот все свои прошлые жизни разом вспомнит. Для того и умирают люди: чтобы себя понять лучше, а там, глядишь, ближе к Роду стать. Ну а, смерть в Нави — для этого костер Вия пройти требуется, сжигает он всю память до единого вместе с телом, только и остается младенчик несмышленый — рождение в мире явном за собой влечет и новый опыт.

Ольга слушала очень внимательно, ни слова, ни звука не пропуская мимо ушей.

— А вот как со мной самим случится или с моими подданными… не людьми… — Горан повел плечом. — Спрашивал у многих, да не ведаю до сих пор. Уж сколько ни приставал к Кощею, а тот лишь отмахивался, я уж и спрашивать перестал.

— Видать оттого, что знать о самом себе абсолютно все до поры никто не должен, — проговорила Ольга задумчиво. — Нестрашно, если кто-то расскажет, ведь этот кто-то и соврать способен, и ошибиться ненароком. Этому кому-то можно поверить или нет — неважно, все равно сомневаться будешь.

— Вы, чаровники, верите, что по звездной дороге уходите, а не в Навь попадаете.

Она кивнула.

— Признаться, от гордыни больше, нежели от знания. Очень уж претит погибать, а потом всех знаний и могущества лишаться. Да и не умираем мы, словно люди обычные.

— И помните больше, нежели прочие, — согласился Горан. — Кто б еще мог чароплетству во сне обучиться?

Ольга глянула исподлобья, недоверчиво: не потешается ли. Однако Горан оставался серьезен.

— Я бывала в странах, где монархам и истинным аристократам приписывали особую голубую кровь. Я вот задумалась, просто ли так?

— Некоторые мои родичи утверждают, будто вы — это мы, просто под воздействием вашего солнца кровь нагрелась и покраснела. Не знаю, возможно, так и было. Даже труды о том слагают.

— У вас есть своя летопись?! — не поверила Ольга.

— На самом деле, их много, — Горан не стал поправлять в названии, ведь суть осталась неизменной. — Всякий найдет себе объяснение под стать.

— И о чем говорится в иных?

— Некоторые тебе не понравятся. Например, владеющие огнем считают, будто вы состоите из вод первичного океана. Мол, на заре становления Яви вышли на берег. Потому-то ваша кровь и солона.

— Но она красная.

— Воды первичного океана были алыми и теплыми, моя чаровница. Когда ваши далекие предки вышли на берег, то не обладали даже зачатками разума, да и внешне сильно отличались от себя нынешних. Однако одному из вас посчастливилось каким-то образом привлечь внимание Рода. Он и поспособствовал: в каждого вложил свою искру, не поскупился.

Ольга хмыкнула, пригладила волосы, коса совсем растрепалась, и в задумчивости принялась наматывать прядку на указательный палец. Молчала она долго. Горан тоже безмолвствовал. С ней и просто сидеть рядом было неописуемо хорошо.

— А как считаешь ты? — спросила она наконец.

— Я? — Горан вздохнул. — Полагаю, все правы по-своему. Воды первичного океана действительно текут в ваших жилах. Более того, знавал я человека, на заре времен бившегося вместе с Великим Змием против захватчиков, пришедших с того края космического океана, который безбрежным считается. Воин был изранен и умирал, и тогда Змий взял океанские воды, смешал со своей кровью и влил в его плоть.

— И он выжил?

— Более того, стал бессмертным и первым чародеем. От него и чаровники произошли. На вас ведь время почти не действует, не так ли? К тому же вы не стареете, пока не захотите сами.

— Стареем, — возразила Ольга. — Правда, не так, как люди обычные, да и помолодеть можем. Некоторые, желая избавиться от человеческих страстей, специально становятся древними старцами.

— Меня искренне радует, что ты не одна из них.

Ольга отмахнулась.

— Признаться, мне попросту все равно. Однако… моя кровь ала и горяча.

— По жилам первого чаровника тоже бежала отнюдь не непонятная жидкость сиреневого окраса, — рассмеялся Горан и тотчас посерьезнел: — Цвет, возможно, и отличен, но состав схож, да и у меня в человеческом обличии кровь красная. Просто вы жили на земле, а мы летали меж звезд. И Повелитель Кощей всегда пребывал вместе с нами, поскольку нет и не может быть темноты черней той, которая окружает тела небесные.

Ольга снова задумалась над его словами, и Горан воспользовался этим: сжал ее пальцы, притянул к губам и лизнул самые кончики. Она удивленно взглянула, но вырываться и не подумала.

Глава 12. Ольга

Праздник начала года (здесь он выпадал на последние дни весны) был в самом разгаре. Столы ломились от яств, большее число которых Ольга не могла распознать, а меньшее лучше бы так и осталось неузнанным. Особенно привлекала взгляд поджаренная нога какого-то сине-зеленного (то ли при жизни существо имело похожий окрас, то ли именно так повлиял на него огонь) чудо-юды, покрытая грубой белой щетиной. У навцев кушанье пользовалось всеобщим вниманием, но заставить себя отведать хотя бы кусочек чаровница не решилась. Запеченный полностью в каком-то серо-малиновом сиропе зверокузнечик тоже не вызывал доверия, а думать, что именно положили в многочисленные похлебки всех известных цветов, пироги и вареники, чьи глазки плавали в киселе, а лапка в отваре — тем более не хотелось. К счастью, местная рыба оказалась вполне обыкновенной, а фрукты, пусть и выглядели необычно, недурны. И, конечно же, хлеб. Ольга в жизни не ела вкуснее.

Горан сидел рядом и откровенно посмеивался. До сегодняшнего пира Ольге приносили блюда весьма заурядные, никаких лягушек и ящериц не предлагали и, похоже, кормили тем, что добывали по ту сторону врат, а может, выращивали для себя и таких же, как они, переселенцы из Яви.

Ольга и хотела, и опасалась видеться с такими. Хотя за стену, огораживающую дворец Горана и несколько богатых теремов по соседству, те заходили, по большей части обитали в различных селениях. Места в Нави всем хватало, насколько Ольга смогла убедиться, всякий сам выбирал где и как быть. Некоторые продолжали жить, как привыкли: держать дом, землю возделывать, скотину выращивать, в лес ходить по грибы-ягоды, а на реку — за рыбой. Кто-то охотой занялся или ремеслом. Были и те, кто уходил, куда глаза глядят, мир поглядеть да чему-нибудь научиться. Горан сказывал: это непростые люди уже, когда родиться в Яви пожелают, то и там стремиться к познанию продолжат, а коли повезет вырасти не в бедняцкой семье, то, должно быть, и изобретут чего да прославятся.

«А другим? — спрашивала Ольга. — Неужто не скучно сиднем на месте сидеть?»

Горан качал головой, говоря:

«Всякое случается. Люди разные, да и жизни у всех свои. В Навь они за осознанием себя приходят, так Род решил. Но и не только за этим, но и за отдыхом. Коли не видел при жизни кто радости в Яви, то он в Нави испытать ее должен, освободиться от воспоминаний тяжких, успокоиться, жить в свое удовольствие, пока не захочет вновь среди людей ходить, плыть по реке жизни, которая не всегда добра и часто переменчива. Или вот если был человек, не тужил, все-то у него ладилось, да пришел срок. Не хотел в Навь уходить, а пришлось. Мало, ему кажется, пожил, и перемен точно не надобно. Такие перехода часто и вовсе не замечают, продолжают жить, как жили и как хотят».

«А как же родные-близкие?» — удивилась Ольга.

«И этот вопрос задает мне мастерица мороки наводить?» — рассмеялся Горан.

Ольга нахмурилась.

«В Нави избранники всегда любят и никогда не предают, дети послушны ровно настолько, насколько этого хотят родители, не случается ни голода, ни бедствий, разве лишь брань ратная меж такими, как я, но и то их не коснется, — продолжал Горан. — Так что ж ты хмуришься, моя чаровница?»

«Страшно, — призналась она. — Не в силах объяснить почему. Искусственное счастье какое-то, ненастоящее».

«Это лишь потому, что ты сама в Навь вошла: живая, как есть, — Горан сердиться и не думал. — Не понять мертвому живого, как и живому мертвого. Но в том и замысел Рода, как я сам понимаю его: в Яви если и зависит что от людей, то мало, но они учатся, стремятся менять мир срединный по своему разумению, Навь же они изменить не в состоянии, зато способны меняться сами, творя для того такую реальность, какую желают сами и какая им же и нужна».

«То есть, если, скажем, сюда ярый богатырь попадет, найдется для него и битва по сердцу, и пир опосля»? — спросила Ольга.

«Так и есть, — подтвердил он. — Не для того Навь, чтобы души, в нее попадающие, жили по чужой указке. У тех, кто на Землю Русскую клыки скалят, умершие либо псалмы поют, словно проклятые, либо в кострах мучаются. Несвободны, что в жизни, что в смерти. А у нас иначе. У нас нет указчиков».

«А как же злодеи? — спросила Ольга. — Те, кто других неволят-мучают, и от того получают высшее наслаждение? С ними особый разговор?»

Горан покачал головой.

«Не случается душ совсем уж прогнивших, — проговорил он. — Коли искры Рода нет, то нет и души, а коли частица Рода имеется, то и душа не столь плоха, даже если при жизни был человек откровенной сволочью. Ну да ему и хуже: мало, что припомнит все свои предыдущие жизни, в которых мог быть и добряком, и героем, все злодейства свои сызнова переживать станет и, уж будь уверена, отнюдь им не радуясь. И не избавится он от воспоминаний до тех пор, пока полностью во всем не раскается, а затем всех, кому зло сделал, не найдет и прощения не вымолит».

«Бывала я в землях, где только и жаждят после смерти на пир попасть», — заметила Ольга.

«Случаются среди людей те, кто прозревать чрез границу миров могут, — кивнул Горан, — да только видя лишь то, к чему у них самих сердце лежит. Коли черно внутри и помыслах, разглядят разве лишь пламя на реке Смородине, потом еще и ужасы разносить станут о гиене огненной».

Возле дворца много деревенек понатыкано было. Только Ольга крепко решила в них не ходить, не бередить ни чужой памяти, ни своей собственной. Очень уж не желала она столкнуться случайно с матерью. Пусть и знала: нет ее ни в Яви, ни в Нави, а опасалась все равно. Дикие мороки, обитающие в тем местах, всякого пришедшего заморочить пытаться горазды.

Внезапно морозцем повеяло, прохладой снежной кожу на виске обдало, спугнув воспоминания. Ольга заморгала, как спросонья, а незнакомец протянул к ее кубку руку — очень бледную, будто бы даже сияющую мерным серебром — и коснулся округлого бока кончиком острого ногтя, словно бы морозным инеем схваченного.

— Совсем ты, братец, о гостье своей не печешься, — сказал незнакомец: высокий и статный, бледный и юный лицом, с очами синими, а власами, как лунь. Путались в них снежинки и сияли звездами. — Вино это всяко прекраснее, если остужено.

По поверхности зелена вина действительно льдинки плавать начали. Ольга хмыкнула, провела по витой ножке — хладом пальцы обожгло.

— Снеж… — тихо, но с затаенным рычанием в голосе (так глыбы в недрах земли ворочаются) произнес Горан.

— Снежен, — бесцеремонный гость сверкнул очами и отвесил ей легкий поклон. — Я подошел лишь познакомиться. Чаровники в наших краях на вес золото.

И исчез раньше, чем Ольга успела ответить. Уходить в глубину собственных мыслей на пиру все же не стоило.

Когда принесли очередную порцию блюд, она не растерялась, привередничать не стала и тем заслужила тихое одобрение не только Горана и его соратников, но и прочих гостей. Этот пир был первым и впервые же ворота отворились настежь, а всякий приближавшийся к ним не вызывал подозрений. Такие уж дни стояли: никто не смел биться всерьез, что шуточных поединков не отменяло. А уж надивиться чудесам, вокруг происходящим, вволю можно было. Кто только ни явился на празднества. Тем паче, стесняться не приходилось: гости и сами пялились на нее во все глаза (а у некоторых их имелось более чем пара). Потом поуспокоились, хотя чаровница рядом с хранителем врат, разумеется, интересовала всех.

— Действительно братик твой? — спросила Ольга.

— Единокровный, — хмуро пророкотал Горан, чем вызвал у нее легкую улыбку. В последнее время Ольге нравилось злить его, и ничего с собой поделать у нее не выходило.

— Как оказалось, не одни лишь люди терпеть не могут некоторых родичей, — заметила она лукаво. — Вам чувства такие тоже не чужды.

— По делу ведь… — едва слышно прорычал Горан.

Ольга пожала плечами.

— У нас говорят: родичей не выбирают.

Горан тяжко вздохнул.

— Зато друзей мы выбираем сами, — заметила она.

Горан не ответил, только сизый дым из ноздрей пустил, чем развеселил ее окончательно. А вот о Снежене она почти сразу забыла: и без него нашлось на что и на кого глядеть.

Когда вечер дворец крылом укрыл, загрохотало, затряслось вокруг. Некоторые гости с мест повскакали, однако Горан спокойно сидел, а значит и Ольга тревожиться не стала. И правильно. Тьма внезапно всем глаза застила, а когда проморгались, пред столом, что Горан с Ольгой занимали, стоял юноша, только-только право мужчиной зваться получивший: высокий, стройный, взгляд темным огнем горит, волос вороной и весь в черном.

— Здравствовать тебе, Горан, хранитель врат, — произнес красивым низким голосом и поклонился учтиво, но с достоинством.

— И тебе высокого полета, вестник, — ответствовал Горан, встав и поклонившись в ответ. — Садись за мой стол, отведай угощенья.

Уговаривать гость себя не заставил, по правую руку хозяина за стол уселся, испил чашу зелена вина в знак дружбы. Ольга украдкой глянула на него. Уж никак не представляла себе первого ученика и помощника Кощея Бессмертного таким. Причем, каким именно, так и не определилась. Юным? Так она сама не старуха древняя даже по меркам людским. Красивым? И сам Кощей не походил на скелет, кожей обтянутый. Веяло от Ворона силой такой, что аж голова кружилась.

Он улыбнулся ей прямо, открыто и молвил:

— Чем больше таких, как мы, меж двух миров живут, тем лучше для Руси-матушки.

Ольга

Как поселилась Ольга в Нави, прошло полтора лета: пообвыкла, освоилась, перестала глядеть с открытым ртом на всякие диковины и чудо-юд, знакомцами и приятелями обзавелась. Жизнь как-то сама собой наладилась и начало казаться, будто царство Подсолнечное роднее и привычнее, нежели мир людской.

Откуда ж знать? Возможно, так и было. Недаром Ольга видела сквозь мир привычный, явный, этот, всяческих чудес полный.

За то время миновало пять поединков, окончившихся победами для защитников врат. После последнего Горан все еще хромал: пурпурная гадина о шести головах умудрилась покусать его за обе ноги. Ольга же не сидела без дела, не скучала у оконца за рукодельем, ее слава сильнейшей чаровницы гремела по миру. За дворцовыми стенами, пусть Горан каждый раз переживал и злился, Ольга не пряталась даже в самые тяжелые ратные битвы.

«Что чаровнику в поле делать? — часто ворчал Горан. — Ты в силах со стен свои лучи посылать, молнии или что еще для ворогов припасено».

Однако в груди все еще сидело неприятное ощущение: казалось, только возможность допусти, обязательно заточат в башне и примутся охранять денно и нощно, как царевну из сказки. Потому слабости себе Ольга не позволяла, а злые слова срывались с губ всякий раз стоило Горану попробовать проявить заботу.

Он так и не потерял к ней интерес, хотя научился не столь явно выказывать его: от попыток молниеносного захвата перешел к длительной осаде и, похоже, нащупал те струны души, за которые мог тянуть, не вызывая вспышек гнева или раздражения. Например, взял за привычку встречать вместе с Ольгой закаты, стоя на верхней площадке самой высокой из дворцовых башен, или принимал обличие крылатого змия и катал ее в вышине. Их поездок в многочисленные селения Нави Ольга теперь ждала с нетерпением и восторгом. Истории о навцах, безбрежном океане, окружающем все и вся, мироустройстве она могла слушать беспрерывно. Лишь в груди по-прежнему сидел ледяной осколок, напоминая о предательстве и заставляя ожидать возмездия.

Пиров стало больше, и Ольга больше не избегала их и не готовилась к ним со всей тщательностью. Вот, как сегодня.

— Не желаешь ли отведать крылышко шипохвоста? — поинтересовался Горан. Уголки его губ неизменно стремились вверх, но он пока держался и не показывал улыбки. Ну видно же: замыслил какую-то гадость.

Разумеется, она вольна была отказать, но Ольга решила поддержать шутку. Тем паче, соседи по столу — сплошь чуда-юда — проявили к беседе живой интерес.

— А что есть такое шипАГвост? — спросила она, намеренно коверкая название на манер басурман, язык русов выучивших. — Или кто?

— Летучая рептилия, обитающая на южном склоне грозовой горы, — немедленно подсказал один из сотрапезников: длинный, как жердь с тонкими руками и ногами. Им в темные вьюжные ночи любили детвору пугать. Коли не спишь, а за стенами метель воет, нет-нет, а вскоре услышишь стук в оконце, и если выглянешь, то этого лупоглазого и углядишь. Люди горазды небылицы выдумывать: вот же чудище, сидит на пиру, в Явь не стремится, даже беседы ведет. — Впрочем, я правильно понимаю, что юная чаровница не жалует мяса?

— Отчего же? — Ольга повела плечом, намеренно не заметив обращения. Не столь и юной она себя считала, хотя в сравнении с присутствующими, разменявшими далеко не первую сотню лет, а то и тысячу, могла считаться младенцем. — Я неплохо отношусь к животной пище.

— Но не из нашего мира? — поинтересовался другой: смуглый, округлый в плечах и узкий в поясе, весь какой-то непривычный, нерусский, с кольцом в носу и в ухе.

Ольга хмыкнула.

— Моя чаровница из Яви родом, — решил прийти к ней на помощь Горан.

Конечно же, слово «моя» он не мог не выделить — чтобы дошло до самых отчаянных. Поначалу такое отношение приводило в ярость, но со временем Ольга стала относиться спокойнее и даже шутить по поводу собственности змииного сына. После же рассказов Горана об удручающей привычке его соплеменников прибирать себе любые диковины, к которым утерял интерес предыдущий владелец (или якобы утерял), показательно не обращала внимания на «игры в принадлежность».

Хотела ли Ольга однажды оказаться в роли сокровища, за которое решил поспорить какой-нибудь ящер трехглавый с Гораном? Чары упаси! Лучше терпеть все эти громогласно подчеркнутые «МОЯ», горячую руку, отдавливающую плечи, и хвост, гладящий под столом по колену.

— Люди живут охотой и рыболовством, да только звери с птицами у нас другие, — продолжал Горан.

— Это очень интересно! — воскликнул собеседник, сидевший на лавке напротив, выглядевший почти как человек, только лысый с заостренными лопухами-ушами и глазами, сверкающими, что капли дождя на солнце. Его кожа отливала в благородную зелень, а рот казался неестественно большим. — А отведав холодной крови, люди могут отравиться? Я почему спрашиваю-то: мой прадедушка по материнской линии еще при прошлом хранителе врат как-то перешел в мир по ту сторону, разорил пару деревень, пожрал… Я честно не помню, как он называл жирных мычащих существ.

— Коровы, — подсказала Ольга.

— Точно! — обрадовался гость. — Может, и пару человек прихватил, кто ж теперь припомнит? Так вот… отравился и едва не умер.

— А ваш родич случайно чаровника не цапнул? — поинтересовалась Ольга.

— Да кто ж теперь разберет? — он развел руками, окидывая ее голодным взглядом, словно хотел попробовать.

— Любой чаровник всегда найдет способ дотянуться до своего обидчика, даже будучи по другую сторону жизни, — настало время Ольге выделять слова. Она выбрала «всегда». — А кроме нашего брата, есть очень немало людей, наделенных дремлющим или слабым даром: всевозможные колдуны, ведьмаки, оборотни, травники, лекари…

— Не продолжай! — взмолился гость и замахал руками, словно отгоняя от себя комариный рой.

— Потому кусать людей не советую, — с не менее голодной улыбкой, нежели недавний взгляд гостя договорила Ольга. — Для вашей же пользы. Что касается меня, то во время странствий приходилось питаться и змеями с лягушками. Ничего так, курятину напоминают.

На несколько мгновений над столом и всем залом немалым повисла тишина, а потом грянул дружный хохот.

— А что такое кур-и-ятина? — подражая ее коверканью, поинтересовался Горан, словно сам не знал.

— Нелетающая птица. Люди разводят курей ради мяса и яиц, которые они сносят, — ответила Ольга, не имея в виду ничего особенного, но смех грянул с новой силой, аж тарелки и кубки подскакивать над скатертью принялись.

Гость, припомнивший о неудачной трапезе своего предка, изменил цвет кожи на пурпурный и, промямлив извинения, поспешил отсесть.

— Я сказала что-то не то? — спросила Ольга, чуть погодя.

— Ну мало ли… кто в кого во время брани оборачивается. Я вот — в змия крылатого, — проговорил Горан, посмеиваясь, и принялся объяснять:

— Помесь жабы с курицей в сарай величиной, вот кем становится наш сотрапезник и твой собеседник, — и снова захохотал. Ольге пришлись ощутимо наступить ему на хвост, чтобы привлечь внимание. Горан шумно выдохнул и замолчал.

— Я точно не обидела его? — спросила Ольга, но ответил ей другой гость:

— О, чаровница, не тревожься! Он не из тех, кто обижается на веселую шутку! — заметил полупрозрачный юноша с белыми волосами и взглядом сокола. — В некотором роде он собирался укусить тебя словесно. Теперь же, когда ты не только избежала клыков, но и цапнула в ответ, не будет приятеля, более верного тебе!

— Будет, — ревниво заметил Горан и перевил свои пальцы с пальцами Ольги, шепнув практически неслышно: — Хвост — наиболее чувствительное место, ты не знала?

Ольга вздрогнула. Этот самый хвост, все еще прижатый, изогнулся и принялся тереться о ее ногу, пополз вверх… — пришлось немедленно выпустить. Ольга лишь понадеялась, что не изменилась в лице и никто не заметил творящегося под столом.

— Так как насчет крылышка?

Ольга кивнула, не до конца расслышав вопрос, потому что проклятый хвост не убрался, а продолжил движение, медленно оплетая ее ногу и… кажется, удлиняясь. И хотелось бы разозлиться на это, да почему-то не выходило.

Горан хлопнул в ладоши, и перед ней поставили большущее блюдо. Лежащим на нем огромным крылом — истекающим соком, с хрустящей корочкой и в соусе из синих кисло-сладких ягод — получилось бы накормить дружину.

— Раз я делю с тобой сражения, мой Горан, — заметила Ольга, берясь за столовые приборы, — то и ты приди мне на помощь и раздели трапезу.

— Прекрасные слова, — похвалил кто-то из сотрапезников.

— С радостью, моя чаровница, — откликнулся Горан.

Мясо оказалось вкусным.

Глава 13. Горан

Она вползла уже ближе к окончанию пира: высокая, стройная, красивая холодным властным величием; окинула зал уверенным взглядом и направилась прямо к нему. Вужалка приковывала к себе внимание, и, конечно же, Ольга тоже не могла ее пропустить. Настолько безупречных женщин она, наверняка, в жизни не видела, и пусть вовсе не шла та по полу, а ползла с тихим шелестом, дела это не меняло.

Одна из многочисленной дальней родни, осевшей по соседству. Ее соплеменники поклялись в вечной дружбе порядком давно и с тех пор ни разу не изменяли клятве, однако и в опоздании красавицы-вужалки, и в том, с каким усилием бил по полу хвост, виделось раздражение и злость.

— Приветствую тебя, сестра, — произнес Горан и склонил голову. — Ты припоздала нынче, но я не сержусь.

— Вольно было бы тебе сердиться, если бы я вообще не прибыла, — словно хрустальный бокал разбился в тишине зала, столь резко прозвенел ее голос.

— Не прибыла бы, выказывая неудовольствие мной или по иным причинам? — спросил Горан нахмурившись.

— Одно вытекает из другого… — верного имени она не произнесла, перейдя на свой язык и исковеркав звуки шипящим смехом, но Горан вздрогнул и почувствовал, как затаила дыхание рядом сидевшая Ольга. — Нелегко нынче добраться до твоего замка. Зло поселилось в нашем лесу. Если бы воин, сопровождавший меня, не пожертвовал собой, не лицезрел бы ты владычицу Мириш на своем пиру, хранитель врат.

По залу прошел шепоток. Горан указал на лавку напротив себя, и сидящие на ней немедля потеснились. Мириш присела спиной к столу, свернув хвост плотными кольцами, развернулась в талии и водрузила руки на столешницу. Ольга удивленно приподняла брови. В ее мире существовали совы, способные вертеть головой так, чтобы глядеть назад, но никто не сумел бы подобно вужалке развернуться в поясе. Змеелюды могли и не такое.

— Неужели не видел ты в своем зеркале нашей беды? — вопросила Мириш, из чаши испив.

— Извини, сестра, не видел, — сказал Горан без лукавства ни в речи, ни в помыслах. — Готов поклясться, коль слову моему не веришь.

— Верю. Продолжай, брат.

— Не получал я никаких вестей о горестях твоего народа, — сказал Горан как смог учтивее. Мириш всегда ему нравилась: и внешне, и умом. Никогда не начала бы она дерзкие речи, если бы беда не приползла бы к ее порогу.

— Значит, все гораздо хуже, чем есть, — смягчившись, вздохнула та. — Кто-то скрыл от тебя наши невзгоды.

— Утоли голод и жажду, — предложил Горан, — позволь мне подумать.

Мириш благодарно склонила голову, послала в сторону Ольги удивленно-заинтересованный взгляд с толикой одобрения и пододвинула к себе блюдо с фруктами. Она не вкушала животной пищи.

Все то время, что она вгрызалась в сочный плод, Горан размышлял. Скрыть от зачарованного зеркала что-либо мог бы сильный чаровник. Но Ольге подобное было ни к чему, к тому же, она — в том сомнений и быть не могло — видела Вужалку впервые. Иных чаровников по эту сторону врат не имелось. Заподозрить Кощея и его помощника — еще большая дикость. А вот кого-нибудь из своих… таких же змиев, но способных на большее?..

Очень не понравилось Горану прибытие Снежена на пир начала года. Хуже того, шутка с зеркалом была вполне в его повадках (не только его, надо отдать должное, всех порождений Грезы, но их Горан пока решил не приплетать). Матерью брата являлась владычица зимы, прародительница инеистых змиев. Ее кровь странным образом переплелась с отцовской, подарив Снежену (его братьям и потомству) способность насылать особые сны. Были в тех снах они практически всемогущи, а их жертвы — беспомощны. Впитывали инеистые змии их страхи и прочие чувства, тем и питались. А особенно нравилось им змеелюдов мучить.

«Проверить надобно, — подумал Горан. — Возможно, зеркало мое спит зачарованным сном и в грезах видит благополучие там, где гроза собралась и гром с молнией небо пополам делят».

Он отпил из чаши, вкуса не ощутив, и таки вернулся к поначалу отогнанным мыслям: «И все же зачаровать зеркало могли царь Кощей, его Ворон и Ольга — все те, кого я решил бы просить о помощи».

«Проклятие!» — он едва кулаком не ударил по столу, ножку кубка сжал, едва не ломая.

Ольга осторожно нащупала его локоть, успокаивая.

В груди шевельнулось подозрение, но несвязанное с чаровницей, снова указавшее на Снежена. Слишком падок был тот на людей, а уж в том, что Ольга заинтересовала его, сомневаться не приходилось. Зеркало заворожил, чтобы умыкнуть девицу и скрыться до того, как погоня по следу кинется?..

Или царь Кощей что задумал? Или все же Ольга?..

Горан так челюстями скрипнул, что, небось, все услышали. Тотчас подкованный каблук уперся в раненную ногу, нажал и немного покрутился. Горан едва не взвыл. Чаровница же не повела и бровью.

«Вот ведь!.. Где, спрашивается, у людей совесть?!» — Горан хватанул ртом воздух и моргнул.

Оказывается, он слишком глубоко погрузился в размышления. Ольга, все это время беседовавшая с Мириш, буквально взывала к его вниманию.

«Интересно, о чем они говорили?» — уж больно нехорошо и заинтересованно блестели глаза у чаровницы.

— Я не смею просить тебя, брат, но потребовать у хранителя помощи обязана, — заговорила с ним Мириш, видя, что Горан достаточно пришел в себя и готов слушать. — И буду несказанно признательна за согласие, — добавила она и склонила голову (не перед ним, перед Ольгой!).

— Я готова составить вам компанию на обратном пути, — заявила та, кинула быстрый взгляд на Горана и поклонилась ему, положив руку напротив сердца, — но прежде прошу отпустить меня, хранитель врат.

— Молю тебя! — вторила ее словам Мириш.

У Горана появилось ощущение, будто его затащили в ловушку и привязали за хвост. Вот так и предоставляй людям свободу, а особенно чаровникам! Как известно, этим созданиям нельзя верить! Надо же, сколь скоро сговорились!

Конечно, видимость, будто последнее слово осталось за ним, сохранялась, но на самом деле ее не было. Вздумай Горан отказать, навлечет на себя гнев старшей из вужалок, а там и до ярости ее отца недалече, да еще и Ольгу оскорбит в который уже раз… Она, конечно не напоминала, может, и внимания уже не обращала, но все свои просчеты Горан помнил и сам. Помнил и терзался неумолимым течением времени, с каждым днем, часом, мгновением, сигом приближавшим расставание.

«А ведь мы только-только нашли общий язык, — подумал он. — И зло, принесшее гибель в дом родичей, следовало уничтожить. Хорош же хранитель, если не только беду проморгал, но и помочь не желает. Полететь самому? Много он сейчас навоюет. Отрядить кого другого, Ольгу при себе оставив, так она уж с Мириш сговорилась».

— Отпусти, — проронила Ольга неслышно, одними губами, и взяла за руку под столом.

«Я сошел с ума, если позволю», — подумал Горан.

— Твое слово, брат, — сказала вужалка во всеуслышание, не позволив подумать подольше и, возможно, спастись из ловушки.

— Хранитель? — спросила Ольга.

«И шанса ведь не даст», — зло прошипел Горан про себя, при этом испытывая совершенно неуместное и раздражающее восхищение. Ни один из соплеменников столь открыто и нагло не посмел бы вертеть им без риска поплатиться тотчас.

— Я не смогу прямо сейчас посетить твои края, сестрица, не гневайся, — сказал он Мириш.

— Разумеется, — ответила та. — Я на то и не рассчитывала.

— Но я отправляю с тобой свою чаровницу, — произнес, как в омут кинулся, Горан. — Доверяй ей всецело. Так, как стала бы доверять мне, — кто бы знал, чего ему стоило произнести это!

— Благодарю тебя, — сказала Мириш, пряча улыбку. — Клянусь, я буду беречь твою посланницу.

…Пир завершился час спустя. Выйдя из-за стола и безучастно распрощавшись с гостями, Горан, одолеваемый тяжкими думами, направился в свою комнату. Он, с одной стороны, понимал, что не имеет ни единого повода подозревать Ольгу в чем бы то ни было, но с другой, никак не мог отделаться от плохого предчувствия. Не бывает такого, если принял правильное решение.

Чаровница встретила его у двери: стояла и рассматривала замысловатый узор на ней, обернулась, услышав шаги.

— Не сердись, Горан, — сказал она очень мягко, как он давненько уж не слышал. — Если твоя гостья говорит правду, никто, кроме меня, не поможет.

— Мириш никогда не лжет.

— Тем паче.

Горан вздохнул и распахнул перед ней дверь; коротко кивнув, молвил:

— Проходи, нужно поговорить.

Ольга уговаривать себя не заставила, вошла быстро и устроилась у окна, услышав щелчок замка, лишь хмыкнула.

— Не сердись, не стоит, — повторила она.

— Ты клянешься, что это не попытка сбежать?

— Ну конечно! — Ольга всплеснула руками, глянула прямо в глаза. — Ты горазд говорить о доверии, но стоит лишь… — она запнулась, откашлялась и отвернулась, оборотив взор на небо за окном. — Неважно, я сама виновата.

Буря улеглась столь быстро, сколь и возникла, но Горан не стал удовлетворяться этим мнимым спокойствием, мигом преодолел разделявшие их шаги, поймал Ольгу за плечи, прижал к себе, развернул лишь спустя несколько мгновений. Ярость уже ушла из черных, словно осколки тьмы, зрачков, зато их заполонила горечь.

— Тебе поклясться способностью чары плести — самой страшной клятвой, какая только существует для таких, как я? — проронила Ольга. — Сбегать от тебя не собираюсь, — и, помолчав немного, прибавила: — И не хочу.

Прижать к сердцу, коснуться губами ее виска, вплести пальцы в темный шелк волос — всего этого показалось Горану так мало.

— Тсс… — прошептала Ольга. — Иначе я никуда уже сегодня не поеду.

— Ночью? Сейчас?! — удивился Горан.

— Немедленно.

— Как быстро…

— Самое время для чаровников, а кроме того, уже завтра на нас могут организовать засаду.

Ком встал в горле. Проглотить его стоило усилий.

— Разумно, — как мог спокойнее проговорил Горан, но вопреки словам, прижал ее к себе еще сильнее.

— Есть что-то, о чем я должна знать?

— О вужалках и всем змиевом племени? Да тебе и без меня известно многое. Из книг, правда… — хмыкнул Горан. — Безумная человечка, ты летишь, сломя голову, в чужой мир, чтобы сражаться с врагом, имя которого неизвестно, взяв в помощь существо, о каком ничегошеньки не знаешь. Да еще и без меня за плечом.

— По крайней мере, ничего нового со мной не случится.

— О, да! — горько рассмеялся Горан.

Когда-то она отправилась точно также в его стан: вражий, неведомый.

— Все как обычно, — вторила Ольга этим мыслям, — я верна себе. А ты зря напраслину на свои книги возводишь. В них есть необходимое, а я умею и люблю читать. Вужалки… Они ведь живут по обе стороны врат? Я слышала о них мало лестного, но и не одно лишь плохое.

Горан прикрыл глаза, аромат ее волос вдыхая, стремясь запомнить накрепко пред расставанием.

— Не скажу, будто ты имеешь дело с одним и тем же народом, — прошептал в самое ухо. — Ваши змеелюды не брезгают человечиной. Некоторые, не плотью, а самой жизнью питаются. Влюбит такая в себя парня, да начнет силы из него тянуть. Впрочем, коли сама влюбится, то, наоборот, помогать станет. Наши же мяса не едят, лишь фрукты да коренья.

— Мириш, как ты говоришь, искренна, а остальные? Они вообще лгут? — спросила Ольга.

— Лукавят, коль нужда вынудит, но и не лживы на язык, как люди.

Ольга тихо фыркнула.

— Только мы врем, как дышим, не так ли?

— Не обижайся, — попросил Горан, которому вовсе не хотелось ссориться перед разлукой.

— На правду? Я не из тех, кто закрывает глаза и думает, будто его не видно. Правда, предпочитаю звать обман — хитростью, лукавство — защитой, умение играть словами и их смыслами — мудростью. Но, возвращаясь к теме разговора, поинтересуюсь: они ядовиты?..

— Вужалки?!

Ольга кивнула, а Горан не удержался и расхохотался громогласно.

— Все же иногда ты невыносима, — сказал он, успокоившись. — Не тому, кто в змиином гнезде живет, опасаться зубов змеелюда, — и тронул языком гладкую кожу на ее шее, ощущая жар и аромат, тотчас же вскруживший голову.

— Горан… — произнесла Ольга с укором в голосе, — я же не уеду.

«А я не отпущу, — фыркнул Горан про себя и впился зубами в нежное местечко над ключицей. Чаровница сдавленно вскрикнула, попыталась вырваться, но силы явно были неравны. Очень скоро она перестала сопротивляться, обмякла в его руках, и только сердце в груди трепетало загнанной птицей. — Сколько уже от меня бегаешь, а ведь огонь в груди так и не потух…»

Горан тщательно зализал укус, любуясь оставленной меткой, — пусть теперь кто-нибудь только попробует приблизиться к ней! — выпустил, но Ольга и не подумала отстраняться. Она дрожала от холода и обнимала себя за плечи.

— Сейчас пройдет, — пообещал Горан, опасливо глядя на нее.

— Уже… почти, — Ольга перевела дух и опустила руки. — Но было бы неплохо, если бы впредь ты предупреждал о подобных действиях.

— Нужного эффекта не вышло бы. Раз я не могу полететь с тобой, то охранять хотя бы так буду. Ни один яд тебя не убьет теперь, ни одно зелье приворотное не упоит.

— Тогда ладно, — Ольга несколько раз глубоко вздохнула, успокаивая дыхание, пригладила пятерней растрепавшиеся волосы, тотчас их взъерошив еще сильнее. — Только неужто ты думаешь, что напавшего на родичей твоих остановит эта отметина?

— По крайней мере, она покажет, что ты не абы кто, — проронил Горан.

— В живых оставят, выкуп потребуют, — пробормотала она, плечами пожав. — Хоть и удар по самолюбию, а шанс не сгинуть, — и пожаловалась: — Еще мгновение назад было холодно, а сейчас горю, как в лихорадке. Так и должно быть?

— Наверное, — беспечно ответил Горан и удостоился гневного взгляда. — Раньше я ни разу не кусал людей, стремясь влить в них частицу собственной силы. Однако теперь ты точно можешь не опасаться не только укусов змеелюдов, но и существ, подобных мне. Ни один змий не сможет подчинить тебя помимо воли, а в остальном… все в твоих руках.

— Благодарю… — проронила Ольга. — Братца подозреваешь, не так ли?

Горан вздрогнул.

— Откуда?!

— Он сродни тебе, это сразу чувствуется. И умеет… — она задумалась, — многое.

— Мог бы заморочить мое «око»… — согласился Горан.

— Но не стал бы губить змеелюдов почем зря, — продолжила за него Ольга. — Если даже он злодей, каких поискать, нашел бы гораздо более интересный способ мучить жертв.

— Например, морозил бы.

Ольга нахмурилась.

— Лед, сон и грезы — побратимы смерти, — задумчиво проговорила она. — Но не вода! Пусть она может нести гибель и застывать, а все равно живая.

— Есть водные змии и змии льда. Есть инеистые, совмещающие холод и грезы; огневики, подобные мне; молний, ветра и много-много других. Однако совмещать силы противоположного толка никто из моих соплеменников не умеет. Мы не учимся чаровать, мы дышим чарами и творим их, сами того не замечая. Только вам, людям, подвластны все стихии и тонкие материи.

— И все равно, какие-то даются нам без усилий, а иные — едва-едва, — сказала Ольга и скосила взор вниз: туда, где под тканью мерцал знак в виде месяца, обращенного рогами вверх к взлетающей над ним птице.

Его никто не наносил намерено, возник сам. После же исчезли все шрамы и ссадины, которые она навешивала на себя по невнимательности, новых не появлялось, хоть серпом порежься, а серьезные раны заживали очень скоро.

«А моя метка осталась, — не без гордости за себя подумал Горан и добавил: — Значит, я не ошибся. Моя чаровница. Моя человечка».

— Скажи, что вернешься, — попросил он уже вслух.

— Ты ведь знаешь: разбрасываться такими обещаниями — богов гневить, — ответила Ольга. — Нет ничего зыбче грядущего, только глупец может воспринимать его реальностью, — но тотчас улыбнулась и добавила, прочитав что-то на лице Горана: — Я клянусь тебе сделать все для нашей скорой встречи.

— Позови — и я прилечу. Всем глотки перегрызу за тебя, лишь укажи на недруга! — пообещал Горан. — Услышу, где бы ты ни находилась.

— Я справлюсь сама, — отказалась Ольга. — А ты долечивайся и, будь добр, доверяй своей чаровнице в вопросах, в которых она смыслит значительно больше тебя.

— Невыносима! — расхохотался Горан и подумал, что истинный ловец душ — вовсе не тот, кто может упечь кого-либо в камень или в бревно обратить, а который имеет власть благодаря одному лишь присутствию рядом. И неважно, что всего лишь человек, которому со змием не тягаться. За Ольгу и собственной жизни не жаль.

— Тебе нравится, — произнесла она и, выскользнув из его объятий, пошла к двери. — Мне пора.

— Я провожу.

— Нет! — властно произнесла Ольга. — С тобой я попрощалась сейчас, Мириш все понимает, а появление хозяина замка в столь поздний час лишь привлечет внимание. Я очень рассчитываю на сон в дороге, а не на ночное бдение и прислушивание к каждому шороху.

— Вертишь мной, как пожелаешь, — вздохнул Горан. — Мириш умна, мудра и заслуживает доверия, но с чего ты взяла, будто простилась со мной?

В одно мгновение он оказался рядом, ухватил за плечи, притиснул к себе и поцеловал — страстно, жарко, настойчиво и дерзко, как давно хотел, но ни разу не позволял себе, ведь Ольга, соглашаясь провести с ним несколько лет, поставила просто невыносимое условие, запрещая и себе, и Горану близость. И пусть злится или жалеет о своей глупости — времени успокоиться и поразмышлять у нее будет много.

Глава 14. Ольга

Мириш правила парой крылатых длинношеих тварей, запряженных в колесницу. Если слизняков вырастить до размера коровы, снабдить лошадиными головами на лебединых шеях и недоразвитыми крылышками — будет самое то. Зато, как заверила вужалка, в темноте «кони» видели превосходно, да и обещали домчать до селения к рассвету. Поверить в последнее было мудрено, но Ольга решила не выказывать сомнений. Отвесив Мириш изящный поклон, оцененный той благосклонно, она ухватилась за стенки колесницы и, подтянувшись, запрыгнула внутрь (змеелюды поступали также, по понятным причинам они не признавали ни подножек, ни лестниц. Ради дорогой гостьи замок даже превращал часть своих в пологие спуски и подъемы.

— Набирайся сил, Ольга. Я разбужу тебя, если что-то случится, — сказала Мириш, и она не стала отказываться. Пол колесницы устилали мягкие подушки. Чаровница с удовольствием устроилась на них и прикрыла глаза.

Вужалка взяла поводья, Ольга ощутила мягкий толчок и ничего больше. Мерное покачивание очень скоро усыпило ее. Казалось, они стоят на месте и никуда не двигаются, но, открыв глаза за час до рассвета и увидев над собой стремительно несущиеся ветви деревьев, она убедилась в обратном.

— Мы прибудем с первыми лучами солнца, — пообещала Мириш. — Легок ли был твой морок?

Мороком змеелюды предпочитали называть сон. А еще — брожением по тайным тропам и грезами. Видимо, соседство с инеистыми змиями накладывало на них отпечаток. Недаром хрустальные горы имели и другое название: долины грез. Помнится, Ольга смеялась, прочитав об этом впервые, ведь, казалось бы, разница меж горами и долинами очевидна, и лишь потом, размышляя, она поняла, насколько верно змеелюды подметили извечный закон зеркальности тонких миров: то, что во сне низ — есть верх, а право — лево. Соответственно, и горы становятся долинами, а долины — горами.

— Благодарю, — откликнулась Ольга. — Легким, приятным и совершенно незапоминающимся.

— Не помнить себя в грезах — последнее дело, — сказала Мириш и покачала головой, — братец упоминал о твоей беспечности.

— Иногда сны — просто сны, — ответила Ольга, мысленно наградив Горана несколькими далеко не лестными словами. — Говорю тебе как мастерица мороков.

— И о твоей самоуверенности братец также не забыл порассказать, — отвернувшись от несущейся навстречу дороги, лукаво улыбнулась ей Мириш, на несколько мгновений лишив дара речи.

«Дай только время, разберусь с этим кровожадным злом и немедленно вернусь!» — мысленно обращаясь к Горану, пригрозила Ольга, закипая от гнева. Правда, перед внутренним взором, стоило подумать о возможной мести, предстала вовсе не очередная перепалка с холодной резкой отповедью, а жаркие объятия, поцелуи и черные простыни. Скулы тотчас обожгло, а по всему телу пронеслась волна огня — вот уж чего точно сейчас недоставало!..

— Не сердись, чаровница, — попросила Мириш. — Я лишь шучу. И прекрасно понимаю, какая в тебе сила.

— Что ты? Я не смею на тебя сердиться, — сказала Ольга чистую правду, поскольку, если кому и стоило шарахнуть в лоб огненным шаром, то Горану. Вряд ли поумнеет, конечно, но хоть душу отвести.

Мириш мягко улыбнулась и принялась рассказывать:

— Родительница инеистых змиев, сама Греза — младшая сестра Повелителя снов, а возможно, и его возлюбленная — то никто не скажет. Вот только однажды она увлеклась Змеем Горынычем, отцом Горана. Так Снежен и многочисленный род его произошел.

— Почему они не ладят? — поинтересовалась Ольга.

— Зависть. Ревность. Соперничество, — Мириш плечами пожала. — Такое средь братьев не редкость. Один огнем плеваться мог и оказался силен безмерно. Другой — хитер и научился сны насылать. Одному врата охранять доверили. Другой, узнав о том, обиду затаил: братца сам царь Нави наградил, а его знать не желает. Вот только Горан ради защиты врат себя не жалеет, а Снежен лишь мечтает о славе, но палец об палец ударить и то ленится. Вот так, — договорила она и вздохнула. — Снежен любит подшутить да исподтишка куснуть. Однако не верю я, будто он злодей.

Ольга припомнила его улыбку, глаза-звезды ясные, вид не сказать, чтобы неприятный, скорее, необычный, и мысленно с ней согласилась.

— Однако кроме Снежена есть и другие инеистые змии. Что ты скажешь о них?

— Всякие. Я не сказать, будто со многими знакома, — сказала Мириш. — Снежен самый сильный, но и кроме него умельцы отыщутся. Все они поклоняются Грезе, от нее же взяли способность насылать сновидения и любовь к шуткам над беззащитными созданиями. А кроме того они самолюбивы все как один и способны кого угодно в лед заковать.

Ольга выдохнула, сжав кулаки. Сложно. Однако не сложнее, чем у людей.

— Правду ли сказывают, будто змии способны брать понравившиеся черты у нескольких любовников и отражать их в детях?

— Конечно, — ответила Мириш, кажется, немало удивившись вопросу.

Ольга прикусила губу, размышляя. Греза жила долго и далеко не целомудренно. Как бы не оказалось, что всем известные способности ее порождений — лишь вершина ледяной глыбы, скрывающейся под водой.

— Боюсь, ты не так меня поняла, а я изрядно преувеличила, — внимательно следя за ней и не забывая погонять своих «скакунов», заметила Мириш. — Инеистые змии не злы и не добры. Они, как и все мы, сами выбирают свой путь.

«Это уж само собой», — подумала Ольга и попросила:

— Расскажи о первой жертве.

— Ольгиш — юная вужалка, она оказалась первой. В трех месяцах, считая с сегодняшнего дня, одной из глухих ночей, ее брат, Ольгаш, проснулся от неясного беспокойства, принесенного холодным ветром. Встав, он заметил, что жилище пусто, а входной полог отброшен в сторону…

Мириш говорила путано, особенно касаясь времени, но Ольга решила не заострять на этом внимания. В Нави по старинке счет дням вели: девять месяцев по сорок дней — лето. Зимы лишь те поминали, кто родился во времена снегов. Главным же сейчас было понять, какие события предшествовали первой смерти.

— Ольгаш отправился искать ее?

— Да. На берег реки.

Змеелюды не умели плавать, но всегда селились рядом с водой. Они жили охотой и рыбной ловлей, несмотря на свои вкусовые предпочтения. Мясо солили и продавали. Из шкур шили одежду и одеяла, которые были поистине незаменимы, когда с хрустальных гор налетали холодные ветры, приносящие мороз, метели и вьюги; из чешуи делали поразительные по красоте украшения и шкатулки.

— Почему туда?

— У Ольгиш имелось в камышах секретное место, да и воды она никогда не боялась, говорила, будто в глубине живет друг, который любит ее песни.

— Сколько ей было лет? — спросила Ольга, поздно сообразив, что ответ ее не удовлетворит: все же у людей, змиев и змеелюдов разное понимания о детстве.

— Мала, — ответила Мириш, — ты же об этом спрашиваешь?

Ольга кивнула.

— Ольгиш не любили в поселении, считали странной? — Слишком много она знала подобных историй: ребенок-изгой, которого не принимали лишь оттого, что отличался от других. Не будь Ольга воеводской дочерью, ее ожидала бы похожая участь.

Люди не терпели не таких, как они. Деревенских дурачков, юродивых и калек — жалели, даже гордились этой своей жалостью, упивались ей, приписывали себе благородство и доброту, кидая кусок хлеба несчастным. А вот особенных, кто не желал жить, как все прочие, своевольничали, собственным умом до всего доходили — ненавидели, завидовали и показательно презирали. Имелась и обратная сторона у таких неприятных историй. Дети, лишенные настоящих приятелей, родительской ласки и соседского тепла, принимались выдумывать друзей невидимых, говорили с ними, постепенно действительно начиная верить в их существование. Коли имелся у ребенка скрытый дар, со временем некоторые из выдуманных дружков обретали плоть и жизнь в мечтах, а затем во снах. В них же немало чудовищ, жаждущих войти в явный мир и дотянуться до живых.

— Вовсе нет, — возразила Мириш, кажется, искренне удивленная подобным предположением. — Ольгиш всегда была всеобщей любимицей, да и кто бы посмел при таком брате?

— А Ольгаш — первый воин на деревне?

— Книжник, — поправила Мириш и рассмеялась. — Мне чудится, или ты действительно пытаешься натянуть на нас людские личины?

— Пытаюсь понять, чем именно ребенок привлек убивца, — сказала Ольга. — Ведь не случается такого, что из-за хорошей жизни сбегают от реальности.

Колесо наехало на кочку, Мириш покачнулась, но вожжи удержала. Больше она от дороги не отвлекалась, что отнюдь не мешало рассказу.

— В мире холоднокровных это дар, а не побег. Всеми поощряемый, Ольга. Когда вужалка рождается, все мы надеемся, будто в ней проснется способность видеть невидимое и читать в душах. Именно такая, спустя некоторое время, сможет стать моей преемницей. Но, увы, такой еще не было. До Ольгиш. Брат вытащил ее из воды, едва не захлебнувшись сам. Только и спасло, что рост у него больше. Он готов поклясться: кто-то пытался утянуть его на глубину.

— Она жива?!

— Да. Но с тех пор лишь плачет и отказывается говорить со всеми, даже со мной.

— А брат?

— Ольгаш рядом с ней денно и нощно, но Ольгиш не узнает его, при этом зовя неустанно.

— Беда… — прошептала Ольга и надолго задумалась. О чем она, в сущности, знала? Если пока не касаться инеистых змиев и их козней, то об одаренном ребенке, либо привлекшем внимание чудовища, либо пробудившем кровожадную тварь из реки. Брате, сходящем с ума от беспокойства и наверняка готовом перегрызть глотку любому, кто лишь заикнется о роли сестры в привлечении убивца. Утоплении в реке жителей селения и сжирании их же в лесу. А теперь прибавить к этому полное непонимание лично ею змеелюдов, их быта и уклада. И да, Ольга снова натягивала на них собственный опыт, который касался в основном взаимоотношений с людьми. В большей степени неприятный, чем наоборот. — Сколько вас погибло за это время?

— Каждые десять дней река уносит жизнь. Лес же убивает без разбору.

— Через который мы едем?

Мириш кивнула, затем, испугавшись быть непонятой, ответила:

— Да. Именно здесь.

Будто в ответ на ее слова, зашумели, застонали деревья. Неуютно сделалось. Холодок по спине прошел, хотя Ольга упиралась ею в пол колесницы. Та сразу почудилась ненадежной, хлипкой. Вот-вот рассыплется, на камень наехав. Мир поделился на них, обеих, и прочий. В нем не пели птицы, зловещий молочно-белый туман выползал на дорогу, путь преграждая…

Ольга затаила дыхание и зажмурилась с такой силой, что пред внутренним взором вспыхнули радужные круги: «Да что это со мной?!»

— А твой спутник? — спросила, почти успокоившись. — Ты говорила, он погиб по дороге в наш дворец.

— Он вдруг переменился, — Мириш погрустнела и вздрогнула, когда где-то в чаще вскрикнул… кто-то из лесных обитателей.

— То есть?..

— Зрачок стал круглым, как у тебя, и почернел, — сказала Мириш. Ольга к своему удивлению только сейчас осознала, что глаза у вужалки подобны змеиным. Немигающие провалы без белков, полностью затопленные серо-голубой радужкой, с узким темно-синим зрачком в золотой окантовке — чарующий взгляд, очень опасный и как же… Как, высшие силы ее побери, Ольга могла просмотреть такое?!

— Удивлена? — спросила Мириш, и Ольга кивнула. — Я же вижу скрытое.

— И насколько хорошо видишь?

— Горан… полагает, будто я умею читать в душах, но он ошибается. Ни в душах, ни в мыслях, ни в грядущем — это мне неподвластно. Но вот понимать, что у кого на сердце припрятано, я могу. Потому тебе и легко говорить со мной, чаровница, а ведь ты первый явный человек, которого я увидела.

«А Ворон?» — хотела спросить Ольга, но отказалась от затеи этой.

Однако Мириш и так поняла, усмехнулась произнося:

— Мы ж не птицы, высоко не летаем. Вот и вестнику к нам являться ни к чему. И без вужалок полно забот у Влада-Ворона.

— А ты, Мириш, все-таки читаешь в мыслях, — заметила Ольга.

Вужалка качнула головой.

— Трудно не догадаться, когда на лице написано.

«Что ж… — подумала Ольга. — То и к лучшему: не придется объяснять все по множеству раз и еще заверять, будто не хотела оскорбить».

— От Жараша начало веять гибелью, — продолжила рассказывать Мириш. — Не спрашивай: если ты не нашего племени, не поймешь. Поверь уж на слово, мы умеем чувствовать биение жизни и ее отсутствие в той оболочке, которую носит каждый из нас. Ольгаш, как ни любил сестру, не полез бы за ней в воду, если почувствовал бы обреченность.

Ольга кивнула.

— Продолжай.

— Пока еще мог двигаться, Жараш пытался отобрать поводья, но я не позволила. Тогда он просто спрыгнул. Ну, что скажешь? Я же вижу, подозрения у тебя есть.

Ольга наконец села, прислонившись спиной к холодному борту колесницы и обняв колени руками.

— Ты только не гневайся, Мириш, хорошо?

— Думаешь, Ольгиш вызвала чудовище? — спросила та и, дождавшись кивка, продолжила: — Упаси тебя змей-прародитель сказать такое при Ольгаше, но мне ты можешь говорить обо всем.

— Не все так просто, поскольку чудовище не одиноко, — договорить Ольга не успела. Колесницу резко качнуло, а Мириш вскрикнула и принялась валиться навзничь.

Ольга едва успела, встав на колени, подхватить ее. Бездумно, не понимая сумеет ли помочь или рухнет, придавленная тяжелым змеиным телом. Впрочем, Мириш вовсе не лишилась памяти, а змеиное тело — не куль с мукой, чтобы на чужие руки валиться. Свое падение она остановила, даже особо помогать не пришлось. Ольга заглянула в лицо вужалки и вздрогнула. В бездонных глазах плескало бледное небо явного мира — бездонное, безоблачное, глубокое, от него голова шла кругом, а глаза слезились, потому что Мириш тоже плакала.

— Тише… — усилием воли оторвав от нее взгляд, попросила Ольга, — посиди, успокойся.

Она поднялась, глянула на дорогу впереди. «Кони» взволнованно мотали головами и издавали звуки, одновременно похожие на фырканье и чириканье. Лежащая на дороге преграда им явно не нравилась. Да и кому бы пришлась по вкусу, интересно? Даже у Ольги, которая к змеелюдам не питала любви, впрочем, как и ненависти, отсеченный от всего остального тела змеиный хвост вызывал страх, смешанный с отвращением. Судя по отсутствию крови (все равно, какого цвета) вокруг, отсекли хвост уже много позже наступления смерти, а значит, кинули сюда умышленно — хорошо, если лишь для острастки.

Мириш ухватила ее за рукав и прошептала:

— Не ходи, я чувствую ловушку.

— Я тоже, не тревожься, — ответила Ольга и, подхватив выроненные вожжи, протянула их вужалке. — Мне нужно взглянуть.

У каждого чаровника свой неповторимый почерк — шаг. Только это останавливало многих нещепетильных из чаровнической братии от злодейств — второй. Существа чаровнические тоже оставляют ясный след — третий. Пусть Ольга не видела всего, здесь обитавшего, она узнает чудовище, если наткнется снова — четвертый… стоп! Волна смертельного холода окутала ее со всех сторон, мгновенное узнавание подкосило ноги, но Ольга не упала, лишь стиснула челюсти до зубовного скрежета.

— Ольга!..

Внутренний огонь опалил застывшие легкие, Ольга закашлялась, сморгнула едкий дым, и только потом поняла, откуда взялась отвратительная вонь: не собираясь, она подпалила проклятый хвост. Синее пламя плясало по тому, что осталось от змеелюда, — от силы пара мгновений, и на дороге осталась лишь горстка пепла, которая не могла бы уже никому навредить. Раздался тяжкий вздох, Ольга посторонилась, пропуская пару «коней». Когда, чтобы запрыгнуть обратно в колесницу, протягивала руку, та заметно подрагивала.

— Зачем?.. — Мириш правила своими «конями», не мигая глядя перед собой. Дорогу она наверняка не видела. И спрашивала она так, словно не являлась старшей вужалкой, а всего лишь напуганной женщиной, пусть и с хвостом вместо ног. Хотелось взять ее за руку, сжать, однако Ольга решила, будто уместным подобное поведение не будет. Она сама терпеть не могла выказывать слабость перед кем-либо.

— Не ищи злого умысла там, где его нет, Мириш, — сказала она. — Охранник упал в темноту, там и был съеден, хвост же… его кинули сюда случайно. Я тоже думала на угрозу или ловушку, но это не так.

— Ты поняла кто это?..

— Даже если да, кто-то же топит людей… то есть… кхм… твоих соплеменников, а не сжирает, предварительно выгнав из тела душу. Давай доедем до селения.

«Потому что эта тварь точно ненавидит воду, да и саму жизнь», — добавила Ольга про себя.

Глава 15. Горан

Терем стоял грозный, неприветливый. Всем своим видом показывал, что приближаться не нужно. Ну а уж коли путник упрям и глуп — пусть пеняет на себя.

Стоило вступить на высокое крыльцо, кожу начали кусать снежинки. Ольга так и не смогла наделить терем разумом, но в создании чего-то сродни ему преуспела. И эта недосущность теперь выказывала недовольство. Горан не сомневался: его еще не выкинули вон лишь потому, что провел в этих стенах не одно лето, сидя в посохе.

Леший тоже был здесь: стоял в тени ближайшей ели, думал, Горан его не заметит, коли лапами укроется. Однако голос все же подал, стоило потянуться к двери.

— Ты б не ходил, — посоветовал хозяин леса заповедного. — Злющая… ух! Никого не пущает.

— Ничего-ничего, — ответил Горан. — Я все поправлю. Мы поправим, — уточнил он.

— Ну-ну, ну-ну, — покряхтел леший. — А хозяйка моя как? Не забижаешь?

Губы растянулись в улыбке помимо воли, в груди потеплело.

— Такую обидишь, пожалуй, — бросил Горан, фыркнул и переступил порог, не слыша, что там еще бормочет леший.

Дверь за спиной закрылась с глухим зловещим скрипом. Внутри не было ни пылинки. Холодно и просторно. Лужи так и не исчезнувшей крови на полу. Провалы в стенах затянулись, но вряд ли терем остался доволен испытанием, которому его подвергли.

— Поправим, — повторил Горан, входя в заветную комнатку, в которой Ольга хранила свои сокровища — так она книги называла — и разглядывая полнейший разгром.

Переплеты лежали скученно. Видать, повзлетали с полок, стоило первому лиходею в терем войти, а уж как ворвались вороги сюда, спуску ни одному не дали. Меж страниц самой древней торчал кусок темной тряпицы.

— Ноги хоть унесли? — спросил Горан, одобрительно хмыкнув.

— Уху-ху, — ответил сидящий на полке огромный черный сыч (как только не сверзился вниз? судя по виду, тяжеленный) или филин… или сова. Горан в птицах не разбирался.

— Вот тебе и «уху-уху», — Горан ухмыльнулся.

Он не намеревался отпускать от себя свою чаровницу, но не собирался и терпеть несправедливость в отношении нее. Именно поэтому терем будет стоять и поддерживать в себе порядок, а заодно и лешему помогать охранять заповедный лес дабы ни один ворог не позарился. Да и с самим новым держателем окрестных земель стоило поговорить (по меньшей мере, побеседовать пока по-дружески).

Горан терпеть не мог неблагодарных тварей, к каким бы существам и сущностям те ни принадлежали. Да и с бардаком в среде прочих чаровников следовало разобраться. Соратники травли не устраивали никому и никогда. Даже самым отвратительных червям-навозникам. Не свойственно Нави разделять, она лишь объединяет. А эти… людишки ополчились на ничего (уж об этом Горан знал, как никто) не предпринимавшую против них чаровницу. Нашли себе ворога! И почему? За то, что сильнее, умнее, искуснее оказалась всякой падали, о себе невесть чего возомнившей!

Сильную злобу Горан на волхва Валидуба-Вырвитополя затаил. Да только, когда решился воздать тому по заслугам, оказалось, все само собой произошло: нет того уж в Яви, помер, собственным страхом захлебнувшись. Все-то ему казалось, будто извести его хотят, место главного волхва забрать, вот и сжил самого себя со свету.

Хотел Горан с чаровниками заморскими счеты свести, но и их настигла расплата без его участия. Главу так и вовсе ближайший ученик отравил — и поделом. А того за гнусность и нрав жестокий на копья подняли — не помогло искусство чаровническое.

Только княжонок Ивашка и остался пока землю топтать да смрад по ней разносить, но его Ольга крепко накрепко убивать запретила. Посетив зеркальную залу, решила ничего в будущем не менять.

«А почему бы не примерить на себя кощеевы одежды? Нового князя над всеми не посадить, а черных проповедничков приструнить дабы неповадно было?» — мысль явно заслуживала обдумывания, но вдоволь насладиться ею Горан не успел. Амулет, висевший у него на шее, потеплел. Это означало, что кто-то настойчиво желал пообщаться с ним через зеркало.

«Хорошо, успел докричаться до Ворона», — подумал Горан. Влад вмиг пробудил зеркало ото сна и строго настрого приказал, чтобы не засыпало более.

Пришлось спешно возвращаться, благо расстояние от терема до дворца он пролетел в мгновение ока.

…

— Неожиданно, — заметил Горан. Изображение искажалось: видимо, Ольга сидела напротив миски с водой. — А зеркала не нашла? Уже соскучилась?

— Как много вопросов! — усмехнулась чаровница. Она показалась уставшей, взволнованной. Впрочем, в том могла быть повинна вода. Не иначе, Ольга специально ее выбрала. — Со стихиями мне всегда проще — это ответ на первый.

«Лукавишь», — мог бы упрекнуть Горан, но не стал. Одно то, что она дала о себе весточку, позвала, говорить захотела было важнее всего прочего.

— Пожалуй — ответ на второй, — продолжала Ольга. — Мое возникновение ожидаемо, ведь не думал же ты, будто я пропаду надолго или не обращусь за помощью, когда она так нужна?

— Признаться, почти смирился с чем-нибудь подобным, — сказал Горан. — Ты не из тех, кто доверяет мне достаточно, чтобы об услугах просить… — упрек все же прозвучал, и он поспешил исправиться: — Я рад, что ошибся, и ты не пренебрегаешь мной более.

Ольга покачала головой. Наверняка, осуждающе. Впрочем, через проклятую водную пелену, которая еще и рябью исходила, словно на нее ветерок дул, мало чего удавалось рассмотреть. Это злило. Очень злило. Однако радость от возможности говорить и видеть хоть как-то была больше. А когда она сказала, что тоже соскучилась, у Горана даже в ушах зашумело.

«Наваждение, — подумал он. — Но даже если оно, я точно не желаю, чтобы спадало».

— Тебе понадобилась моя сила?! — спросил он, когда показалось, будто молчит невыносимо долго. — Я вылечу немедленно. Я уже здоров! — почти полностью, но этого можно и не уточнять.

— Увы, — Ольга куснула нижнюю губу и поморщилась. — Все самые отвратительные мои предположения сбылись, и с этой тварью ничего не сможешь поделать даже ты.

— Да неужели?! — Горан опасно сощурился.

Ольга глядела внимательно, неторопливо слова подбирая.

— Помнишь, говорили мы с тобой об океане, мир наш омывающем? — спросила она.

Горан кивнул, нахмурившись еще больше.

— Предположения строили, от кого Великий Змий яйцо, снесенное Родом в виде утицы, охранял. Да и болото безвременья недалече. Долина грез у самых границ Нави пролегает. Я уж про любимиц Маревны не говорю, их разве лишь Кощей и сдерживает, но… его мы беспокоить не станем. Пока.

— Понял, к чему клонишь, — сказал Горан, головой покачав. — Эка ж…

— Чудовище застряло между миром грез и нашим, потому силой справиться с ним мы не сумеем, — продолжала Ольга. — Не подвластно оно силе. И чарами его тоже не достать, если ты кое-чего не сделаешь…

— Сделаю! — заверил Горан. — Кто призвал?!

— Скорее, на хвосте приволок, — на губах Ольги возникла улыбка. Очень злая и нехорошая, только и мог Горан радоваться тому, что не ему предназначалась. — Змий инеистый, больше просто некому. В моем мире, случалось, чаровники сродни мне тоже вытаскивали существ из кошмаров. Кто-то из интереса; другие из желания власть свою установить над людьми; некоторые собирались продать воплощенный ужас какому-нибудь глупому королю, затеявшему войну с соседями.

— И?..

— Чудовище не изгнать и не убить, пока жив проводник.

Горан задумался.

Снежен — сам-то он вряд ли допустил такой оплошности — не выдавал своих. Даже преступивших законы. Тем более, ему.

— Да я призову Кощея на его голову! — зарычал Горан и внезапно подумал о том, что мысль не столь и плоха. Но вначале все же сам попробует объясниться с братцем.

— Главное, пусть вытрясет из виновного имя твари.

— А он знает?

— Как и то, кого именно привлек. Горан! — спокойствие слетело с нее, будто перышко с земли под дуновением ветра. — Виновник не может не знать, кого притащил и что оно творит! Даже если случайно, если не хотел призывать. Убийства не могут долго оставаться незамеченными, ведь они питают не только чудище, но и проводника. Очень скоро станет он сильнее прочих соплеменников.

«И скинет верховенство Снежена», — подумал Горан, и мысль об этом уже не показалась ему привлекательной. Братца он недолюбливал, но знал, чего от того ждать. А кроме того, не столь плох был Снежен, как пытался казаться. А вот коли придет на его место этот… неведомый, ничего хорошего точно не произойдет.

— Проведший ничего не сделал, чтобы от чудовища избавиться, — заметила Ольга, — а он в силах! Значит, он еще больший злодей, нежели тварь ненасытная.

— Или попросту самолюбивая гадина, которой наплевать на происходящее вокруг, — сказал Горан. — Я отыщу тварь и заставлю выгнать прочь чудовище!..

— Не поможет уже, — твердо произнесла Ольга. — Только убить.

— Тем паче, — оскалился Горан и — он это точно знал — его глаза вспыхнули от внутреннего огня. — Клянусь, не уйдет!

— Имя, мне нужно имя, — словно не слыша его обещания, сказала Ольга, — причем в самое ближайшее время. Мне оно необходимо, как воздух, — брови ее сошлись над переносицей, Ольга снова закусила губу. Вода искажала, не позволяла рассмотреть во всех подробностях, но Горан знал точно: переживать настолько бурно, его чаровница не умеет. Происходит нечто похуже, чем заурядная прожорливая гадина, явившаяся… все равно откуда.

— Даю слово, вызнаю.

Зеркальная гладь рябью подернулась, некоторое время Горан смотрел в глубину омута, затем пропал и он.

Раздался мелодичный звон, и Дворечик опустился ему на макушку, потоптался там немного, встопорщив волосы, и наконец улегся, как в гнезде. Тоже почувствовал, что не все хорошо у Ольги — взволновался. Удивительно, насколько быстро она пришлась ко двору.

— Я хотел бы тебя кое с кем познакомить, — проговорил Горан. Слова прозвучали глухо: раньше он никогда не обращался к одухотворенной части дворца, видно зря. — Но сначала ответь: как ты относишься к совам?

В ответном звоне послышался смех. Кажется, Дворечик заинтересовался.

— К весьма невоспитанным совам и пока еще не осознающим себя в полной мере, — предупредил Горан.

Звон стал громче и, как показалось, заинтересованным.

— Вот и хорошо, лети. Терем Ольги в сердце заповедного леса ждет тебя.

Тотчас голове легко стало. Дворечик вспорхнул с макушки, а может и растворился в воздухе. Горан отчего-то не сомневался: с совой Ольги тот быстро найдет общий язык, еще и подучит. Ну а уж если та тоже ронять на головы предметы выучится или по утрам водой обливать — так и неплохо. Глянул на окно, за которым простиралась глухая ночь и ухмыльнулся: самое время разбудить и наорать на холодную скользкую гадину.

…Горан провел рукой над поверхностью зеркала и взревел истинное имя того, кого во веки веков не желал видеть:

— …Снежен! Темную твою ледяную душонку в вечное пламя Виево! Отвечай немедля!!!

Вызов пришлось повторить трижды, затем поверхность зеркала подернулась морозными узорами и покрылась шапкой льда. Совсем как прорубь морозной ночью.

— Гадина ледяная, — прошипел Горан и дохнул пламенем. Лед немедленно превратился в воду, стек на пол небольшой лужицей, сквозь пол просочился, хотя камни не должны были влагу впитать.

— Зачем же столь грубо, Горан? — игриво откликнулись из-за зеркала, пока не появляясь в нем. — Я прекрасно тебя слышу. Случилось что? Видать, пожар.

— Ты даже не представляешь, сколь сильный! — взрыкнул Горан и закричал: — Хочу видеть тебя, дрянь инеистая!

— Каков гонор, — холодно ответил пока невидимый собеседник. — А что мне за это будет? Не растерзаешь, как только увидишь?

Отчего Горан смолчал он и сам не понял, душащий его гнев погас, словно пламя в костре, если на него ушат воды вылить.

— Это уж от нашего разговора зависеть будет, — сказал он тихо и, себе на удивление, спокойно.

Кажется, тем удивил и Снежена. Тот наконец предстал в зеркале во всей своей ледяной красе. В боевом облике он являлся ледяным крылатым змием. В человеческом в его внешности не находилось ни одного темного оттенка, даже ресницы и брови оставались белыми. Волосы серебрились, словно лунный свет на снегу. Глаза — две прозрачные голубые льдинки. Губы — присыпанный снежинками перламутр. Кожа — сталь, прикрытая тончайшим беленым полотном.

Когда-то Горан находил подобное сочетание белого с белым очень красивым, а Снежена — интересным собеседником. Слишком много лет и зим унеслось с тех пор. Еще недавно он чувствовал сожаление по поводу того, что лед и пламень не сходятся, несмотря на попытку брата оклеветать его перед Кощеем и самому во дворце сесть, за вратами приглядывая. Давно это было.

— Неужто за ту встречу бранить станешь? — Снежен, широко зевнув, потер практически прозрачные веки. — Так в излом года, коих у нас четыре аж, всякий в дом заявиться может, и хозяевам гнать его не след.

Горан скрипнул зубами, но промолчал. Не ему было изменять правила, испокон века соблюдавшиеся.

— Очень уж любопытно мне было глянуть на диковинку, кою ты из Яви притащил, — сказал Снежен и снова зевнул.

Горан удивленно приподнял брови. На его памяти брат никогда сонным не выглядел. Не могли существа, в долине грез летающие, от бессонниц или недосыпания страдать! Зеркало ничего не искажало, а потому не укрылись от его внимания ни синюшные круги под глазами инеистого змия, ни слегка покрасневшие — невиданное зрелище! — глаза. От красы недавней и следа не осталось, стоило приглядеться пристальнее.

Внимание от Снежена не укрылось, и он, резко вскинув подбородок, зашипел:

— А чего ты хотел, Гор, столь настойчиво вытаскивая меня из постели? И поскольку я не совсем спал, — раздвоенный язык облизал губы, заставив Горана поморщиться, — то очень-очень-очень хочу тебе отомстить. Моли Повелителя Кощея, чтобы повод, из-за которого ты обеспокоил меня, оказался достаточно весомым, — он пропел угрозу так, словно та ничего не значила, но на самом деле была более чем реальна. Инеистые змии слыли самыми злопамятными в Нави и не зря.

— Достаточно того, что причина кажется важной МНЕ, льдистая ты гадина, — сказал Горан, но спокойно, и не думая выйти из себя. Успел удивленный взгляд перехватить, после чего Снежен все же хмыкнул, обратил взор к потолку и показательно тяжело вздохнул.

— Я слушаю весьма внимательно. Гор, не томи.

— Не ты ли предложил мне уговор, по которому никто из твоей своры не вредит моим подданным, а я оставляю в покое долину грез? — напомнил Горан.

— И, насколько мне известно… — с заискивающей улыбочкой, тотчас показавшейся мерзкой, начал Снежен, но Горан с такой силой ударил кулаком о ладонь, что зеркало слегка подпрыгнуло. — Брось, Гор! — тотчас посерьезнел Снежен и сел прямее. — Подумаешь, пару грез наслали, нам тоже нужно есть, а чужие треволнения во снах столь питательны… Мы ж не моры с марами, не лярвы — жизнь из тел не сосем! Забавы наши веселы, а временами и обоюдно приятны. Кто там снова нажаловался? Мириш уже давно пора скрутить в узел своих змеюк подколодных, а не ползать к тебе из-за всякой мелочи. Она больно громко возмущается, опуская то, что некоторые из ее подопечных нас не только приваживают, но и привораживают. Пользуется твоим, братец, расположеньицем. Вот как бы мне ей счет выставить!

— Речь не о кошмарах, которые вы насылаете на змеелюдов. Будь в них дело, я б с тобой не заговаривал.

— Кошмаров! — вот теперь Снежен взъярился. — Ну, знаешь ли… еще никто не называл ночь в моих объятиях так, — в голосе послышалась обида, но вряд ли она была искренней, скорее, ледяной змий продолжил выдуманную игру.

«А может и нет», — подумал Горан, видя, как трещит по швам натянутая Снеженом личина, его спокойствие трещину дало еще раньше.

— Наши милые развлечения не приносят вреда, Гор. После того раза мы очень бережно относимся к ранимой душевной организации некоторых… особей.

— Змеелюды гибнут, Снежен!

Не заметь он, как у братца дернулся глаз, поверил бы злым словам, прозвучавшим тотчас:

— Многочисленные и необратимые разрывы сердец?!

Снежен гаденько захихикал.

— Не смешно.

— Неужели? По-моему, весьма.

— Кто-то из твоих гадов вытащил ненасытное чудовище из глубин сновидений и не удержал. Теперь оно висит между грезами и Навью, — прекращая пререкания, сказал Горан. — Застряло. Хотело бы к нам проникнуть, а не может. А назад не стремится, потому жрет змеелюдов! А тут еще некто из твоих умельцев сон на мое зеркало наслал!

По лицу Снежена прошла тень, окончательно смывая все наносное. Через мгновение напротив сидел словно совсем другой собеседник. Глаза показались глубже и более серьезными, даже старыми. Лицо неуловимо преобразилось, став бледнее. Губы — тоньше: Снежен поджимал их, испытывая недовольство. Полукружья под глазами очертились четче.

— Я понял, о какой твари речь, — голос потух, больше не напоминая мелодию, рожденную пением сосулек на ветру. Теперь сосульки не звенели, а срывались вниз, разбиваясь вдребезги.

— Конечно знаешь… — прошептал Горан. — И сам же чуешь, как вызов тебе бросают.

— Просветишь? — зло сверкнув глазами, поинтересовался Снежен. — Ты ж, пусть не старший в роду, а таковым считающийся, во дворце на границе миров сидишь, врата держишь, если не одним из богов себя возомнил, то уж точно им под стать!

— Хорошего же ты обо мне мнения… — проронил Горан.

— Какое уж есть! Так чего вызнал?!

— Немного и не я, — признался Горан.

— Неужто?..

— Если бы кое-кто мое зеркало не усыпил… — начал закипать Горан.

— Ну я… Я усыпил. На спор! И без злого умысла. Глотку мне перегрызть хочешь за это? — бросил Снежен. — Давай. Зубы не обломай только.

Горан ожидал от себя ярости, да только спросил вместо угроз и ругани:

— Сколько ты уже не спишь?

— С тех самых пор, как из дворца твоего явился. Впрочем, ясно мне теперь, к чему спор тот затевался и отчего долина грез принимать меня перестала. Есть у меня предположеньица и кто виновник, и что за чудовище.

— Говори!

— То одна из любимых зверушек Моревны. Может, хала, а может, и ламя. Точнее не скажу, не вникал, но в любом случае ничего хорошего.

«Не вникал он…» — Горан выпустил из ноздрей дым и недовольно скривился.

Первая — чудовищная змея, а вторая — ящерица с мордой волчьей. Вот и вся разница. Обе ненасытны. Обе туманами повелевают…

— Ну чего ты скуксился, братец? Я не знал о приходе в мир этой зверушки, если тебя волнует именно это.

— А имя призвавшего?

— Против меня игра затевалась, мне и выигрывать, — сказал Снежен, зевнув, едва челюсти не вывихнув.

— А сдюжишь?

Снежен фыркнул.

— Но, надеюсь, понимаешь, чем грозит поражение?..

Снежен не ответил, зато спросил:

— Однако позволь узнать все-таки: откуда известно тебе все это, не вступавшему добровольно на тропы сновидений ни разу?

— Сейчас в поселении змеелюдов находится моя чаровница, — нехотя пояснил Горан, гоня от себя очень нехорошее предчувствие, — она вызнала.

— Человечка, значит…

— Та самая, — слова казались огромными тяжелыми глыбами, срывающимися с утеса и падающими в море. — И если ты не успеешь отыскать виновника; если не вырвешь у него имя твари; если хотя бы волос упадет с головы Ольги — я лично перегрызу глотки каждому из вас, а долина грез станет таковой в действительности. Все хрустальные горы под корень срою!

— Самое неприятное — ты ведь можешь, — проронил Снежен. — Так значит, Ольга…

— Времени тебе до рассвета!

Глава 16. Ольга

Ночь тянулась бесконечной темной полосой. Она — любимая союзница всяческих чар — именно сейчас казалась мучительницей, ведь под ее покровом хорошо чувствовали себя и пришельцы из-за грани, а их здесь оказалось более чем достаточно. Ольга сидела за столом, рядом стояла плошка с водой, которую она использовала для разговора с Гораном. Кажется, чары высосали из нее последние силы. Теперь только и могла, что положить голову на скрещенные руки и вспоминать все, произошедшее утром и днем по приезде в селение.

Низенькие землянки так и тянуло назвать как-нибудь повысокомернее, но первое впечатление оказалось обманчиво. Под холмиками с круглыми входами, занавешенными толстыми шкурами неведомых земноводных, скрывались целые подземные дворцы и лабиринты улиц. В отличие от людей змеелюды предпочитали строиться вниз, а вовсе не вверх. Река находилась от жилищ в непосредственной близости, и Ольге становилось неуютно при одной лишь мысли о том, что вода может подмыть или обрушить какую-нибудь стенку — до того момента, пока Мириш не объяснила невозможность подобного. По правде сказать, Ольга мало чего поняла, но говорила вужалка убедительно, к тому же не одно поколение змеелюдов вылупилось из яиц в этом селении.

Встретили Ольгу, можно сказать, радушно. Взрослые смотрели с надеждой. На лицах молодняка читался интерес, детвора же веселилась вовсю. Для них, впервые увидевших человека — а Ольга поехала в привычной для себя, но диковатой для здешних обитателей одежде, — она сразу стала объектом насмешек. Впрочем, необидных. После же пары фокусов, не стоивших ни капли чаровнических сил, ее полюбили буквально все хвостатые малявки.

Единственными, кто оказался не рад гостье, были брат и сестра — Ольгаш и Ольгиш. Юная вужалка, стоило Ольге войти к ним в дом, забилась в уголок и горько заплакала, неустанно зовя брата. Бледная, светлоглазая, с пушком льняных волос, торчащих во все стороны, она обещала стать к возрасту совершеннолетия настоящей красавицей. Даже слезы ее не портили, не говоря о хвосте, по причине малых лет оканчивавшемся золотой кисточкой.

Отвлекать ее мелкими чудесами было совестно, но Ольга все равно попробовала и попала впросак. Все секреты ее нехитрых чар Ольгиш разгадывала с легкостью, мороки же отвлекали ее лишь на миг, потом она снова принималась плакать и звать брата. От нее удалось добиться лишь нескольких слов, которые и в фразу-то складывались так себе: «Друг. Поможет — обещал. Но братик… бедный мой братик». А потом стало еще хуже, потому что в землянку ворвался Ольгаш, и был он вне себя от гнева.

«Вон отсюда!» — приказал он.

Не вмешайся Мириш, он, должно быть, кинулся бы в драку. Ольга не сомневалась, что на нее нападут, и если о чем-то и думала, то как бы не напугать Ольгиш еще сильнее. Вряд ли ей было восемь, но выглядела она именно на этот возраст. В конце концов пришлось уйти, но даже за порогом Ольгу не отпускал пылающий ненавистью взгляд мутно-бирюзовых глаз…

— И откуда только у существа, боящегося воды, взор разъяренного штормового океана? — прошептала она, отвлекаясь от воспоминаний.

— Что ты сказала, Ольга? — Мириш вошла практически неслышно, подошла к ней, легко провела по волосам и вздохнула. — Да ты совсем спишь…

— Вовсе нет, — она подняла голову и веки. — Я не устала, просто задумалась. Да и к чему бы?..

— Долина грез близко. Непривычным у нас всегда грезить хочется.

— Мне — нет.

— Сказать сущую нелепость тебе, однако, по плечу, — мягко пожурила Мириш. — У нас не бывает глаз, цветом сравнимых с водой.

— Но… я же видела, — попыталась возразить Ольга, однако не преуспела в этом.

— У всех нас — серые. У кого-то светлее, у других — темнее. Я и Ольгиш — видящие, потому оттенок наших глаз уходит в голубизну, но никогда не в зелень. Зелень — цвет вод.

— Взгляни на Ольгаша! — воскликнула Ольга и вскочила с места. От неожиданности она даже изменила своей обычной вежливости. Все сошлось одно к одному в мгновение ока. И как же она не распознала правды в плаче будущей видящей?!

— Ольгиш не звала брата, а оплакивала его! Мириш, все сходится!

Вужалка первой скользнула к пологу и дальше, за него. Ольга едва поспевала за ней и, непрестанно рассказывала; возможно, даже и не Мириш, а пыталась уложить в голове четкую картину произошедшего:

— Ольгиш еще ребенок, но уже непростой. Именно такими заинтересовываются существа из-за грани: добрые и злые — это уж как повезет. Но эта тварь зачем-то хотела на берег и… в конце концов заставила или упросила Ольгиш войти в воду.

— Чтобы завладеть ее телом?

— Именно, — Ольга с трудом перевела дух. От быстрого бега дыхание срывалось, а в боку начало колоть. Говорить удавалось каким-то чудом. — Но на счастье девочки ее спас брат — во всех смыслах, потому что предпочли его. Тварь может питаться только через воду, вот и тонут змеелюды. Видимо, ей не нужно много: одна смерть в осьмицу вполне удовлетворяет аппетит.

Она затормозила только вблизи норы, ведущей в дом брата и сестры. Вокруг уже начали собираться змеелюды, хотя Мириш точно никого не звала, по крайней мере, так, чтобы было слышно обычному человеческому уху или чутью чаровницы.

— С чем мы имеем дело? — спросила вужалка.

— Обитателей вод безвременья, омывающих берега всех миров, да еще питающих жгучую необъяснимую ненависть ко всем обитателям суши, не так уж и много, — ответила Ольга. — Я думаю на водяного духа.

— Как его уничтожить?

— Не торопись, — проговорила Ольга, приваливаясь к перилам перед спуском к пологу и стараясь отдышаться. — Присутствие этого существа отгоняет чудище еще более злобное и ненасытное. Не будь его, никого бы в селении уж не осталось.

Мириш сдавленно охнула, когда шкура отлетела в сторону. Ольга не успела ничего предпринять, оказавшись на земле, скованная в кольцах змеиного тела. Двинуть не получилось даже мизинцем, а вызванный ей чаровнический огонь потух, лишь осветив все вокруг крохотной синей искрой: слишком сильным оказалось то, что некогда было Ольгашем. Сейчас, находясь в непосредственной близости, Ольга ощущала четкий след чуждых ей чар — очень сильных, подавляющих, с какими она вряд ли сумела бы справиться. Это не значит, будто не пробовала, но все усилия не приводили ни к чему. Ольгаш оскалился, показывая длинные острые зубы, сверкнул морской мутью в глазах и впился в ее шею. Ольга вскрикнула. Темнота тотчас окружила ее и приняла в мягкие объятия, тело онемело, а мысли спутались и исчезли.

…Очнулась Ольга по вине острого камня, кольнувшего под лопатку, и холода, сковавшего все тело — резко, словно вынырнула из омута; тотчас вспомнила предшествующие беспамятству события и открывать глаза не стала, постаравшись полностью расслабиться. Змеелюд решил ее не связывать и не опутывать сетями, должно быть, рассчитывал повторить укус при необходимости, да и не очнулась бы Ольга настолько скоро, если бы не прощальный подарок Горана — чего-чего, а огонь в крови слишком остро чувствовался после того поцелуя. Он-то и отгонял стылый холод.

«Горан…» — при мысли о нем в груди поселилась болезненная тоска. Стоило ли отталкивать и злиться столько времени? Тем паче именно Ольга была пред ним кругом виновата. И изводила при этом именно Горана, себя — лишь чуть. Сколько времени они потеряли?.. А теперь, возможно, наверстать не получится, даже просто увидеться может не выйти.

«Нет существ властнее огненных летучих змеев. Если добровольно соглашаешься быть рядом с ними, рано или поздно станешь собственностью, драгоценностью, которую примется оберегать и считать своей. Любому чаровнику, собравшемуся связаться с этими существами, стоит помнить об этом, а еще о том, что мнения у вещи не спрашивают, даже когда охраняют и защищают», — так утверждалось в многочисленных фолиантах. Слишком многочисленных, чтобы подвергать сомнению написанное. Ольга же не желала для себя подобной участи и протестовала, как могла — через тоску, боль и холод в собственном сердце. Только полно. «Нет дыма без огня. Нет и огня без дыма» — все так, да только ее саму ославили не так уж давно. Так зачем безоговорочно верить написанному невесть кем неважно когда? Да и намного ли лучше выбранное ею добровольное одиночество золотой клетки в жарких лапах змия? За то время, что она в Нави жила, не нашлось бы повода упрекнуть того в жестокости или чрезмерной опеке, а против заботы и участия Ольга точно не имела ничего против.

Ее протащили по луже. Холодная вода тотчас промочила рубашку, грязь налипла на волосы. Ольга прикусила щеку с внутренней стороны, чтобы не застонать, когда налетела плечом на корягу.

Водяные духи из-за грани испытывали ненависть ко всем, в чьих жилах текла теплая кровь, но к людям — особенно. Обычно они бездумно набрасывались на любого человека, встреченного ими на пути, а если не могли до него дотянуться, заманивали в воду, увлекали за собой в пучину, а потом разрывали на куски.

«Странно. Почему же я пока жива? — подумала Ольга. — Неужели Ольгаш, тело которого занял водяной, смог как-то повлиять на него?.. Впрочем, водяные духи отнюдь не тупы, и, если убийство несет меньше выгоды, чем временное сохранение жизни, они смирятся с существованием даже самого ненавистного врага. Убей он меня в селении, змеелюды тотчас бросились бы на него. Даже если бы существо сумело отбиться и сбежать, расходовало бы слишком много сил: усталым с тварями из кошмаров не повоюешь. А так можно взять человечишку в заложники, тем паче, Мириш во всеуслышание объявила, что я нахожусь под ее защитой. До и тварь еще нужно приманить».

На очередной кочке, когда можно было сделать вид, будто бесчувственное тело шевельнулось само, Ольга качнула ногой. Та послушалась, но вырываться и спасаться бегством было рано. Сейчас и Ольгаш, и дух, и сама Ольга преследовали одну цель: уничтожить кровожадную тварь, застрявшую меж грезами и Навью.

Ольгиш предложила свою дружбу водяному духу и тем спасла селение. Он не отступится, будет хранить и защищать, но, несмотря на это, существо было из-за грани, а значит, нуждалось в проводнике — теле, которого займет — и еде.

«Быстро же удалось раскрыть эту загадку, жаль, с собственным существованием пока ничего неясно» — посетовала Ольга.

На тихий смешок она не обратила внимания.

«Окончательная гибель Ольгаша повлечет смерть водного духа, ведь от реки мы отошли порядком далеко, — размышляла Ольга. — Однако даже если у меня получится уничтожить его, кто станет сражаться с тварью? Допустим, Горан отыщет инеистого змия, призвавшего чудовище, и убьет (вряд ли на подобное стоит рассчитывать, но вдруг), это не развеет опасности, а лишь сделает тварь уязвимой. Без знания имени у меня не будет ни шанса. Более того, даже узнай я имя, нужно время, чтобы его выкрикнуть».

— Хороша! Сильна!.. — казалось, произнесено было прямо над ухом. Ольга вздрогнула от неожиданности и тем выдала себя с потрохами. — Не думал, будто оправишься столь скоро. Открой глаза, что уж теперь скрываться?.. Горяча…

Ольга вздохнула и повиновалась.

— Сбежать не сможешь, я быстрее.

— Не сомневаюсь, — процедила Ольга. — Может, хватит мной елозить по земле, раз я в состоянии идти самостоятельно?

«Надо же! — подумала она. — Водяной дух снизошел до разговора с человеком. Никто ни разу даже не упоминал о таком!»

Ольгаш замер на мгновение, затем отпустил ее ноги и прошипел:

— Ну, попробуй.

Подняться удалось не то чтобы с легкостью, но и не превозмогая себя. Чуть качнуло, пришлось схватиться за ближайшую корягу, но головокружение быстро прошло.

— Хороша… Сильна, — повторило существо, — хоть и горяча. Чароплетша…

— Чаровница, — поправила Ольга: то, что ее жизнь не стоила ничего в глазах этого существа, еще не значило, будто она позволит оскорблять себя пренебрежительным словом, которым величали ярмарочных трюкачей.

— Дерзкая… жаль, не убил… — и, помолчав немного, существо добавило: — Хорошо, что не убил.

— Неужели? С каких пор водяной конь идет бок о бок с человеком, своим извечным врагом и добычей? — поинтересовалась Ольга.

Ольгаш фыркнул:

— Угадала. До нынешнего момента еще ни одного человека в Нави живьем не встречал. И никого не знал, кому бы змий клыки ввел в плоть, ядом кровь отравив, цель не убить, а защитить преследуя.

Ольге от такого объяснения захотелось выругаться, как можно грязнее, но вряд ли водяной оценил бы.

— А Горан горячий… ненавижу огонь, но и холоднокровный. Смесь, сводящая с ума. Ты тоже сводишь, — сказал водяной и блеснул мутно-бирюзовыми очами.

«Интересно, каковы они без примеси серого змеелюдского цвета? — невольно задумалось Ольге. — Наверное, подобны океану в безоблачный ясный день за час до гибельного шторма».

— Зачем я тебе? — спросила она, ожидая, что, если ответит, точно не солжет.

— Пригодишься. Будешь жить.

От неожиданности Ольга остановилась и тотчас получила сильный удар по пояснице змеиным хвостом.

— Позаботишься об этом теле, я-то не смогу.

— Но почему?! — вырвалось у Ольги.

— Ты не слышала, как она поет. Глупая человечка. А теперь она плачет. Из-за брата.

— Ольгиш?..

Музыка — единственное, что могло покорить эти создания. Причем все равно, голос ли будет звучать или флейта. Моряки издревле брали на борт музыкантов — петь и играть во время самых жестоких штормов.

— Я помогу, — пообещала Ольга, — но ты ведь не поверишь слову.

— Вы, человечишки, лжете, как дышите. Но ты поклянешься своим змием.

— Нет! — возразила Ольга. — Способностью чары творить, бессмертной душой, посмертием и чем еще тебе угодно, но не Гораном!

Отвратительный шипящий звук, напомнивший шуршание чешуек по стеклу и одновременно журчание ручья, растекся по всему лесу — не сразу Ольга поняла, что водяной дух рассмеялся.

— Чарами, говоришь?.. Никогда не видел человека, влюбленного в змиюку… Чего задрожала?

Дыхание действительно сбилось, а по телу прошла волна жара.

«Влюблена?.. Влюбленность не может длиться столь долго. Все намного хуже», — подумала Ольга, а вслух заметила, вызвав новый приступ шелестящего хохота:

— Вообще-то я, отказывая, готовилась к взрыву ярости и неминуемой смерти.

— Ты забавная. Для чаровника нет ничего страшнее, чем лишиться своей силы, не так ли? — водяной дух хоть и спрашивал, но наверняка знал ответ и без подтверждения.

— Так… — ответила Ольга и сглотнула, голос ожидаемо дрогнул.

— Душа и посмертие тоже важны, но вы — твари с горячей кровью, путешествующие из мира в мир — живете одним днем и не задумываетесь о будущем. Поклянешься чарами, обманешь… — и, считай, калека…

— Именно так. Я согласна.

— Пусть будут чары, змииная чаровница, Ольга.

Глава 17. Снежен

Снежен возлежал на троне во дворце на вершине самой высокой из хрустальных гор, помахивая длинным подвижным хвостом с кружевной кисточкой смерзшихся и покрытых инеем волос на конце. Он обожал и эту кисточку, и свой хвост, и себя, и холодное безмолвие вокруг, а еще ему нравился вид распластанного, изнемогающего от бессильной злобы, ненависти и леденящего ужаса соплеменника. Тот не нашел сил даже скинуть змииное обличие, так и валялся грузной отвратительной тушей. Его тело, казалось бы, созданное из темного льда, теперь выглядело грязным талым сугробом перед окончательным приходом весны.

Инеистый змий Снежен отнюдь не ненавидел это время года. Он попросту не понимал прелестей ни весны, ни лета, ни ранней золотой осени: жарко настолько, что покрываешься липким потом; суматошно — ведь кто только ни вылезает из-под снега с его таянием, не говоря о всякой гадости, оставшейся с осени; вонюче, поскольку от разнообразных запахов постоянно свербит в носу…

— Ты признаешься, наконец? — рыкнул Снежен.

— Не было еще такого, чтобы ради чужака так поступать со своими, — ответил поверженный.

«Надо же, огрызается», — подумал Снежен, усмехнулся и почти пропел:

— Не ради чужака, только лишь для себя. Думаешь, как долго я терпел бы, что некто из дальних родичей власть мою попирает, сам на старшинство покушается? Небось, уж представлял, как на мой трон взберешься?

«Братец мой огненный, Горан, умеет прищемить хвост, а уж когда еще и родич подгадит, не остается ничего, окромя как вспомнить, что и сам не лыком шит», — мог бы прибавить Снежен, но не захотел.

— Повелитель… помилуй…

«С Гораном я, признаться, не могу ничего сделать, но вот родича всегда приструню», — не обращал он внимания на воззвания к пощаде. Слишком много гадостей наговорил этот грязный сугроб пока его — Снежена! — по колени в сыру землю вгонял и ждал, будто вот-вот его победа наступит.

— Разве я кому-нибудь когда-либо мешал? Разве не позволял развлекаться вам со змеелюдами… и не только с ними? Я давал вам полную свободу, и единственное условие ставил: никто не должен погибать. Неужто именно этим требованием не угодило тебе мое старшинство?

Поверженный инеистый змий зашипел. С губ сорвалось облачко пара, застыло сосулькой в стылом воздухе и разбилось о ледяной пол.

— Что нам, порождениям Грезы, чужие жизни, Снежен?..

— Глупец! Утерявшие жизнь в Нави уходят в Явь, а то и дальше— в неизвестность саму! Царю Кощею не по нраву такое приходится. Ты же не только протиснул сюда тварь наполовину и упустил ее, но и не сделал ничего, чтобы засунуть ее обратно! Силы копил, падаль ледяная!

— Собратья возненавидят тебя, Снежен…

— Наоборот! Еще и благодарить станут: я же, считай, решил все сам, им не потребовалось даже хвостом ударять. ИМЯ!

Он назвал. Снежен не знал никого, кто мог бы противиться его воле. Имя — вой вьюги и крик смертельно раненного зверя, обдуваемые ветром тела мертвецов и потусторонний холод, в сравнении с которым самый лютый мороз и стужа мягки, теплы и ласковы. Мудрено, длинно, но достаточно единственный раз услышать, чтобы запомнить навсегда.

Снежен удовлетворенно кивнул. Поверженный родич перестал интересовать его и мог бы уползти зализывать раны, но предпочел глупость угроз, причем ничем не подкрепленных.

— Ненавижу… — прошипел он. — Я теперь все сделаю, из кожи вывернусь, но укушу.

— Что ты можешь? — рассмеялся Снежен. — Ползи отсюда.

— А ты жди… жди! Будет и такое, что ошибешься, а я уж кусну, не сомневайся… Яд в кровь пущу ледяную, подохнешь, как есть в небытие отправишься!..

Снежен относился ровно к очень многим вещам. Врагов он только приветствовал, как и их попытки задеть его — без них было бы скучновато. Однако глупцов презирал, а уж тех, кто упивался зряшными мечтами и не отдавал себе отчета в том, когда следует держать на замке собственную пасть, считал опасными для самого колеса Рода. «Порождение Нави, не видящее границ, не должно существовать», — полагал Снежен и не раз убеждался в собственной правоте.

— Царь Кощей, — хрипло захохотал поверженный, — да он сам силы копит, чтобы погубить наконец людишек проклятых, а с ними — всех тех, кто задарма Навь топчет. На кой они вообще сдались?

«Зачем сдались — о том Род четверым старшим рассказал, когда в неизвестность отправился. И одним из этих старших был именно Кощей — вовсе не враг сущему, наоборот, защитник. Он не пустота и не смерть, просто Повелитель иной стороны жизни». — Только не было ни малейшего смысла Снежену распинаться, столь простые истины произнося. Кому-кому, а Кощею совершенно ни к чему разрушение миров и многочисленные смерти — кто не понимает этого, должен сам предстать пред очами, полными первородной мглы, для прочищения мозгов и мыслей. Однажды эта участь уже коснулась Снежена, повторения он не хотел, а потому не послал Горана в огненную бездну вместе со всеми его угрозами, а лично взялся за это дело так быстро, как сумел.

«Горан боялся за свою чаровницу. Что ж, погляжу, какова та в деле», — решив так, Снежен поднялся, словно перетек из одного положения в другое, ленно потянулся и, не утрачивая легкой улыбки на устах, подошел к поверженному родичу… бывшему родичу, как он успел понять только что.

— Злость и ярость — верные спутники огня, а огонь способен уничтожить лед, — произнес он, растягивая слова. — Не говори, будто не знал об этом.

— Мой лед загасит любое пламя!..

— Непроходимый болван, — посетовал Снежен, обращаясь скорее к мирозданию, чем к тупице, по недоразумению бывшему его родичем. — Пламя уничтожить невозможно. Оно способно потухнуть, но это вовсе не смерть огня, а его бегство. Он обязательно вспыхнет где-нибудь еще.

— Этим словесным кружевом ты предаешь саму суть холода!

— Вовсе нет. Я пытаюсь донести до тебя истину, по которой ни свет, ни тьма, ни огонь, ни лед, ни… все противоположности, которые только можно назвать во всех мирах Бытия, не только не являются врагами, но и не в силах существовать друг без друга.

На мгновение показалось, в выцветших глазах зажегся интерес, но злые слова потушили его окончательно:

— Ты бредишь, Снежен!

— У тебя будет время лично побеседовать об этом с Повелителем Кощеем, — мелодичность оставила голос, теперь он стал звучать подобно бьющемуся стеклу. Морда поверженного инеистого змия исказилась. Вместе с ненавистью, злобой и ожиданием скорого триумфа отразилось на ней изумление, однако Снежена это уже не интересовало.

— Стой! — воскликнул поверженный. — Желание умирающего — закон, который даже ты преступить не можешь!

— Какое еще желание?.. — снисходительно поинтересовался Снежен и тем огромнейшую ошибку совершил.

— Долг! Долг, Снежен, пред хозяйкой моей, твоей… нашей матерью, — проговорил поверженный со злорадством и мстительным удовлетворением. — Ты его исполнишь за меня.

— Будь ты проклят… — прошипел Снежен, понимая, чем подобное обернуться способно и заранее ничего хорошего не ожидая.

Он ударил носком сапога в змииво брюхо, не испытывая ни малейшей жалости. Гадина! Укусил-таки напоследок, впустив в кровь такой яд, от которого уж не оправиться. В этом змиевом обличие поверженный превосходил его размерами в десяток раз, если не больше, но это не имело ни малейшего значения. Он вздрогнул всем телом, а затем осел на пол кучей грязного снега и льда. В тот же миг в голове зазвучал нежный голос, только радоваться ему не выходило: Греза повторила распоряжение, и, в отличие от издохшего сородича, отказаться его выполнить Снежен не мог.

— Надо бы здесь прибраться, — заметил он, некоторое время спустя, успокоив сорвавшееся дыхание и ледяную ярость. Услышавший его северный ветер тотчас занялся делом, образовав небольшой снежный вихрь. Вскоре пол снова оказался идеально чист и ровен.

Снежен повел рукой, и в воздухе начал проявляться большой кусок льда, но, так и не обретя плоть, растаял серебристым туманом.

— До рассвета, так до рассвета, Горан, потерпишь, — хмыкнул Снежен и уже хотел было вернуться на трон, как передумал. — С другой стороны, я вряд ли усну до утра, а сидеть просто так скучно. Пойду-ка, взгляну на человечку, ради которой ты вспомнил о братце-недруге.

Метель закружилась пред глазами, легла у ног пушистым ковром. Снежен встал в центр, накинув на себя полог невидимости, и поднялся ввысь. Где живут змеелюды, было ему известно, имя чаровницы — тоже. К тому же человечки, обученные чаровничеству, имели свой неповторимый аромат. Отыскать Ольгу будет легко — не ошибется, а там видно будет.

…Всю дорогу Снежен раздумывал над тем, какие условия стоит поставить, прежде чем открыть имя чудовища, но, так уж вышло, опоздал. Когда он появился на лесной поляне, там уже шел бой.

«Здесь не до торга, не дать бы свершиться убийству, — вздохнул он, — ни Горан, ни Повелитель Кощей шутить не будут».

Человечка стояла под тенистым пологом, черной елью отбрасываемым — грязная, оборванная, но точно не жалкая — и следила за тем, как змеелюд сражался с чудовищем. Хвостатый был явно непрост. Бой шел сразу на нескольких слоях реальности, и если в мире Нави змеелюд бил отросшими когтями, клыками и хвостом, то в грезах лупил тварь копытами.

Ай да чаровница! Снежен ни разу за свою не такую уж и короткую жизнь не слышал о том, чтобы человек сумел сговориться с обитателем болота безвременья, однако не верить собственным глазам не решался. Еще сильнее он удивился, когда человечка резко обернулась в его сторону, подняла руку с пляшущим на кончиках пальцев небесным огнем и приказала:

— Появись или не обессудь!

«Да что такое происходит?!» — пронеслось у него в голове.

Исполнять требования какой-то человечишки показалось унизительным, потому Снежен придумал небольшую шалость и сполна насладился страхом и изумлением, отразившимися на лице чаровницы: вильнул в сторону, уходя с пути вот-вот обретшей волю молнии, подкрался к Ольге сзади и шепнул на ухо звуки, складывающееся в имя.

Вскрикнул где-то рядом змеелюд, эхом по миру грез прокатилось неистовое ржание. Выдернутая из кошмара тварь — отвратительная, мерзкая, гадкая огромная ящерица с песьей головой — вцепилась-таки в плоть врага, готовясь высосать из него жизнь. Снежен не сожалел об убийстве родича, но теперь хотел бы его воскресить, чтобы умертвить более жестоко. Во всем триедином мире, долине грез и болоте безвременья, омывающем со всех сторон океане, вобравшем неисчислимое число миров, нашлось бы совсем немного существ, являвшихся абсолютным злом. Тварь из кошмаров была именно им. В реальности удавалось разглядеть лишь нечеткий силуэт, но в грезах тварь оказалась страшна, а еще дальше — Снежен уж сам запутался каким чудом ее видит — представала скелетом глубоководной рыбы с кое-где сохранившейся гниющей плотью и хоботком, на конце которого светил зловещий единственный пурпурный глаз, источая вокруг болотную зелень.

А потом пришлось охнуть уже ему. Стоило отзвучать последним звукам имени, чаровница развернулась и резко отпихнула его, очень ловко попав по животу, вышибив из груди весь воздух. Снежен проклял собственное намерение отправиться сюда, не поменяв обличия — инеистого змия пинком не победить, тем паче человеку — рухнул на колени, хватая ртом воздух и пытаясь отдышаться.

Небесный огонь сорвался с пальцев чаровницы и унесся в сторону твари, вслед ему устремились вихри, огненный смерч, целый водопад воды, а в довершении — имя, которое Ольга запомнила с первого раза и произносила нараспев, с каким-то жутким и вместе с тем красивым присвистом.

Тварь выпустила из пасти змеелюда и бросилась на нового врага.

— А вот это уже мне не по нутру! — воскликнул Снежен и, заслонив человечку собой, ударил чудовище в песий нос… или глаз …или все равно куда. Главное, попал. И чувствительно!

В следующий миг Снежен понял, что от ответного удара увернуться уже не сможет, успел помянуть дурным словом братца и собственную глупую беспечность, но в этот момент последний звук имени достиг особенно высокой пронзительной ноты и погрузил все сущее во тьму и тишину.

Если бы Снежен не обладал обонянием, какому любой позавидует, мог бы сказать, что Кощей лично явился сюда, дабы порядок навести. Но нет. Так отреагировала Навь на приход чудовища из грез и последующее его уничтожение. Чудовище унесло в глубины сновидений, разорвало или сожгло — неважно, главное, не вернется.

Рядом раздались приглушенные ругательства, а затем чаровница пребольно отдавила Снежену хвост.

— Да что ж сегодня за день-то такой?! — возмущенно воскликнул он.

— Ночь, — с ласкающим слух ядом, разлившимся в голосе, поправила чаровница.

Без какого-либо предупреждения вспыхнул яркий свет. Когда Снежен проморгался, Ольги рядом уже не оказалось. Она стояла на коленях возле змеелюда и что-то тихо шептала затаившемуся в нем болотному существу. Облачко сиреневого пара сорвалось с ее ладоней, впиталось в обессиленную плоть. Тотчас уродливая рана на груди змеелюда перестала кровоточить и затянулась. Только мало было усилий этих. Жизнь покидала изувеченное, отравленное тело, и поделать с этим ничего уж не вышло бы. Почти. Однако Снежен не мог придумать повода вмешаться. К чему бы?..

Почувствовав, что за ней наблюдают, чаровница резко обернулась и в упор глянула на него.

— Либо убирайся, либо помогай, — сказала она, и у змия мысли не возникло поставить условие.

«Хотел бы я знать, как Горан заполучил такую… — думал он всю дорогу, пока, наконец-то приняв змиево обличие, нес чаровницу со змеелюдом обратно в селение. — Ведь ясно же: такая не ищет защиты или силы, сама кого угодно скрутит в бараний рог. Хитростью? Полно! Горан никогда не отличался изворотливостью ума, а вот яростью и чувством собственности — очень даже. Вряд ли подобное по вкусу хоть кому-то, себя уважающему. И почему она здесь одна?..»

Мысли скакали в голове, подобно табуну бешенных водяных коней, к которым спасаемый принадлежал в определенном роде. По идее, один запах существа с горячей кровью в жилах, должен бы ярость холодную породить, однако держался, даже не злословил.

Указания к реке лететь Снежен почти не расслышал. Ольге пришлось повторить несколько раз, еще и уколоть жаркой искрой, привлекая внимание. В результате обозлившийся инеистый змий сбросил ношу в реку, но, оказалось, именно этого от него и хотели.

Глава 18. Ольга

Видимо, она разума лишилась, ведя себя столь неучтиво с инеистым змием, ведь то, что спускал Горан, сейчас с рук могло и не сойти. Вот только времени совсем не осталось, чтобы разговоры вести и слова подбирать. Впрочем, Ольге было почти все равно: она победила. Безразличным казалось даже то, что она стояла по пояс в воде — стихии полностью водяному духу подвластной — и помогала этому самому духу, на дух людей не терпящему, без лишних неудобств покинуть тело змеелюда. У самой водяной кромки застыла Мириш в сопровождении трех жителей селения. Они ждали, когда можно будет вытащить Ольгаша на сушу. Прочие ротозеи — даром что змеелюды, а ведущие себя, как голытьба деревенская — сгрудились поодаль от них, к реке не приближались, но и по своим делам разбредаться не спешили. Совсем как люди, которым делать нечего, а повод посудачить лишний раз пригодится.

— Ольга… — в который уже раз позвала вужалка.

— Нет. Рано.

Ольга не знала, почему хотела спасти это кровожадное существо. Должно быть, просто не желала смиряться с гибелью того, кто готовился пожертвовать собой ради маленькой девочки?

Едва различимое на фоне воды черное облачко зависло над телом змеелюда, кто-то ахнул, но не было времени оглядываться. Ольгаш напрягся, дернулся, едва не выскользнув из пальцев, и распахнул глаза. Из его взгляда уходили муть и зелень, он становился темно-серым, какой сыну земли и положен, а в непосредственной близости, в сгустке тьмы запылал иной. Два бирюзовых огня сверлили Ольгу, словно вознамерились вынуть из нее душу.

— Кинешься?

Тихий шелестящий смешок ответом, тотчас сменившийся глухим рычанием.

Мрак и не думал рассеиваться, он сгустился еще больше, став плотным, текучим, и наконец преобразовался в гибкую шею, в вытянутую лошадиную морду, в острые — куда уж волчьим? — зубы и в длинную гриву, купающуюся в воде. Красавец! Мечта воплощенная, гибельная.

На Руси ценили лошадей и пересказывали легенды о чудом прирученных духах ветра и водяных конях-убийцах.

«Всегда ли убийцах?» — мелькнула заполошная мысль. Наверняка именно она приходила в головы всем, кто с незапамятных времен садился на таких скакунов, но Ольга не стала думать об этом. Она, в конце концов, спасла это существо, так неужели хотя бы прикоснуться не позволит? Он ведь разумен…

В следующий миг Ольга вскрикнула. Сомкнувшиеся на плече пальцы обожгли холодом, заставили сморгнуть, испугаться, задуматься, чего же она творит, и скинуть, наконец, наваждение.

— Эгей! Прыткая какая! Не так быстро, — усмехнулся на ухо инеистый змий, принявший людское обличие. Впрочем, под этой личиной он отличался от человека, как седые ночи севера от южного позднего вечера.

Он стоял за спиной невыносимо близко, а по воде плавали прозрачные льдинки, и неважно, что вокруг было лето красное. Лишь увидев их, Ольга осознала, что у нее зуб на зуб не попадает.

«А каково змеелюду?!» — встревожилась она. Вряд ли Ольгашу нравилось купание в ледяной воде.

— Проваливай уже, тварь болотная! — напутствовал… Снежен. Вот теперь Ольга вспомнила, где и когда его видела.

— Так это не ты лярву вызвал? — пар вырывался изо рта всякий раз, как слова произносила.

— Лярву… — фыркнул Снежен. — Тот, кто слишком много на себя взял, уж в иных чертогах ответ держит.

Ольга задержала дыхание.

— Я помощник, спаситель твой… — заявил Снежен донельзя самодовольно.

Плечи закаменели окончательно. На языке сосулькой повисла злая отповедь — вот-вот сорвется. Но… Наверное, стоило извиниться. Ольга ведь думала, что к ней виновник прилетел.

— Не стоит благодарности, — опередил ее слова Снежен, стоило рот открыть.

Водяной дух махнул мглистым хвостом, в котором запутались искры потусторонних костров и нездешние звезды, фыркнул — Ольга могла бы поклясться, что глумливо — и направился в глубину. Сердце пропустило удар, когда он скрылся в воде полностью. Невольно подумалось, сейчас подплывет и цапнет, гривой оплетет и уволочет на дно. Но в следующее мгновение пришла другая мысль, еще хуже:

«Я едва не ушла с ним, — подумала Ольга и поежилась. — Если бы не Снежен, то точно ушла».

— Что? Страшно стало? — хмыкнул тот.

— Холодно.

«Если останусь здесь, обернусь ледышкой», — но это Ольга уже не досказала: уж язык едва ворочался.

Следовало вылезать немедленно, пока она окончательно не превратилась в сосульку! Только подаренный жар Горана, растекшийся в крови, и грел.

— Мириш, пора, — проговорила она, с трудом разлепив озябшие губы.

Сама она никогда не выволокла бы Ольгаша на берег — люди все же очень хилые существа, — но добровольные помощники справились и без ее участия. Змеелюды опасливо косились на Снежена, но подошли, подхватили Ольгаша под руки, потянули к спасительному берегу.

— Ольга — моя гостья, — напомнила Мириш.

— Я разве оспариваю это? — молвил Снежен.

— Надеюсь, что нет.

Ольга очень внимательно посмотрела на белоснежные пальцы, все еще стискивавшие ее плечо. Снежен усмехнулся, обдав морозным дыханием шею, разжал наконец хватку и неспешно направился к берегу. На половине пути остановился и обернулся, блеснув колкими льдинками в очах, изобразил шутливый поклон и тихо проронил, прекрасно зная, что будет услышан:

— Как видишь, Горан, я исполнил твою просьбу. У тебя забавная чаровница, мне понравилась, вот только помыться ей не помешало бы. Русским духом несет за версту, — рассмеялся звонким леденящим смехом и исчез в легкой снежной дымке, тотчас же туманом обернувшейся.

Несколько очень долгих мгновений висел он над водой, а когда развеялся на берегу стоял Горан, и облегчение на его лице мешалось с гневом, с яростью и, кажется, с восхищением.

…Выходила из реки Ольга с трудом. Скользкое дно так и норовило исчезнуть из-под ног. Но позорно поскользнуться и упасть в воду при стольких обращенных на нее взглядах? Ольга точно не могла себе позволить. Она шла и видела Горана словно впервые. Только кто именно из них двоих изменился было той еще загадкой. Вода тянула вниз, холод пробирал до души, обычный человек, должно быть, уже давно рухнул бы и утонул, пусть и на мелководье, но огонь в крови не позволял замерзнуть окончательно. Плечо болело и тянуло — а поначалу казалось не столь сильно Снежен и держал.

Больше всего она опасалась, как бы принесшийся в селение Горан не кинулся к ней. Сейчас Ольга точно не вынесла бы бурной встречи. Однако тот в коем-то веке держался спокойно и даже отстраненно: не ринулся вытаскивать ее из воды, а лишь протянул руку, стоя у самого края берега. Мысы сапог намокли, не более. На руку Ольга оперлась с облегчением.

— Приветствую тебя, Горан.

— Здравствуй, моя чаровница, — молвил тот, за локоть ее поддерживая.

И очень своевременно: ноги подкашивались.

На серебряное тонкое одеяние Горана с волос Ольги, неопрятными сосульками свисавших с плеч, упало несколько грязных капель. Они не впитались, как могло бы случиться с тканью, застыли, сверкая в свете звезд. Рассвет только занимался над горами. Впрочем, темным и полным светил небосвод останется и в ясный полдень.

— Инеистый прав: в баньку не помешало бы, — глядя на грязевую лужу под ногами, заметила Ольга.

Горан только усмехнулся.

— В замке есть отличные купальни, и все они к твоим услугам.

— В таком случае, я рада видеть тебя еще сильнее, мой… Горан.

Она нашла взглядом Мириш и поклонилась ей, склонив голову. Вужалка стояла рядом с Ольгашем. Тот был в сознании: лежал на носилках и держал за руку сестру. Ольгиш смотрела на Ольгу широко распахнутыми глазами. Очень хотелось бы успокоить маленькую видящую, заверить, будто она всех спасла, пусть и ценой нескольких жизней. Только кто Ольга такая, чтобы учить змеелюдов жизни? Тем паче, подобные речи Ольга ненавидела всеми фибрами души, с нее хватило патоки, источаемой всеми, кому не лень, в княжьем тереме, да убогих признаний Ивана.

Нет, уж. Уподобляться Ольга не собиралась.

Змеелюды поклонились ей в ответ, причем низко, и все, кто присутствовал на берегу. Тоже опустили заверения в признательности, вечной дружбе и всякой подобной чуши.

«Вот и славно — приличия соблюдены, благодарность высказана, а дальше пусть разбираются сами», — решила Ольга и, посмотрев на Горана, шепнула:

— Ты обещал мне купальню. Так поторопись. И пусть вода будет погорячее.

Все потонуло в довольном смехе. В огромные крылья, немедленно раскрывшиеся за спиной Горана, с хлопком ударил воздух. Ольга еще успела подумать, что могла бы ступить на тропы чаровников и вмиг оказаться во дворце, но решила, что ей лень и не хочется. Горан не принимал змиева обличия, во всем остальном, кроме крыльев, остался почти человеком. Только взгляд горел ярче звезд и показавшегося на горизонте Хорса. Жар объятий воспламенял стылую кровь в жилах, Ольга смежила веки, прислонясь к его плечу, и усталость накрыла ее жарким одеялом окончательно.

Уже намного позднее она проснулась в пещере: в пруду с темно-синей водой, вряд ли имевшей какое-либо отношение к воде обычной. С поверхности поднимался голубоватый пар, но ни запаха, ни невыносимого жара Ольга не чувствовала. Было слишком хорошо, не беспокоило даже то, что она полностью обнажена, а Горан сидит рядом — только руку протяни.

Она, впрочем, и протянула, а он, поймав ее пальцы, коснулся их губами.

Вот теперь стало действительно жарко.

— Как ты?.. — звенящим шепотом, от которого голова закружилась, а дышать отчего-то стало щекотно и захотелось смеяться.

— Замечательно, — отозвалась Ольга, — только лениво и делать ничего не хочется.

— Вот, — он склонил голову к плечу, рассматривая ее как-то по-особенному, не было во взгляде его ни превосходства, ни поклонения, ни тоски, ни вожделения, но что-то, чему Ольга не могла подобрать названия сияло полной луной во мгле. — Даже меня не прогоняешь…

«И не прогоню», — подумала Ольга, но говорить не стала.

Горан больше не сердился, а выглядел расслабленным и довольным, и еще каким-то совершенно родным. Возмущаться его присутствием не хотелось точно.

— Это?.. — Ольга подняла руку и погладила поверхность синей воды.

— Из-под корней Дуба Мокрецкого, в кощеевом саду произрастающего, множество родников бьет и ключиков. Есть там мертвой и живой воды источники, однако окромя них и просто целебные, исцеляющие не только тело, но и душу, покой в сердце восстанавливающие. Один из родников тех к моему дворцу бежит по пещерам подземным, купальни мои полня. Травы, что в горах зреют, окрашивают его в цвет синий, как очи твои, девица.

Ольга удивилась. Не бывало у людей таких глаз, но Горан вряд ли преувеличивал. Она и сама отражение в воде видела: жуткое и притягательное одновременно. В Яви от людей она не слишком отличалась. Красива? Но мало ли красавиц на Руси. А вот сейчас…

— Навь отпечаток накладывает, не иначе.

— Накладывает, кто бы спорил, — согласился Горан. — Вот только Навь честна: по душе и облик, — он протянул руку и провел кончиками ногтей по ее щеке. Ольга улыбнулась и потянулась за прикосновением — приятно, чуть щекотно и, несмотря ни на что, безопасно; возможность поцарапаться лишь пьянила. Впрочем, не до конца. Она даже успела подумать, что ее собеседник тоже выглядит несколько иначе, не так, как она запомнила, при самой первой встрече, а позже уже и внимания особо не обращала. Раньше Ольге все чаще виделся змий, людскую личину натягивающий, а теперь — человек, временами крылья отращивающий и чешуей обрастающий.

Наваждение? Точно нет, уж она могла понять это.

— Странно, — признался он, — ты не спешишь на меня наорать и вон выставить…

— А ты пока мне не мешаешь.

— Не как обычно?

Она хмыкнула, губу прикусив, отвернулась и вздрогнула, услышав громоподобный хохот. Горан веселился от души, сотрясая своды пещеры. Благо, те были достаточно прочны и, наверняка, выдерживали и не такое.

— Кошмарно! — воскликнул он, смеяться прекратив. — Ольга, ты правда считаешь, будто мне нужна игрушка, которую я стану всем показывать, звать своей собственностью и тем самым ломать?!

— А разве это не присущее всем вам свойство: сокровища копить и сидеть на них сиднем? — поинтересовалась она. — Еще и полагаете, будто человек, назначенный на роль этой самой игрушки, драгоценности или чего-то вроде, должен проникнуться и гордиться отведенной ему участью?

Горан нахмурился, но не рассердился.

— Для огненных — да, очень характерно.

— С каких пор ты перестал им быть?

— Не переставал, просто, похоже, сам себя переломал скорее, чем тебя.

Таковых слов Ольга точно не ожидала. И что ответить на них не знала тоже. К счастью, этого делать не пришлось.

Горан глубоко вздохнул и произнес:

— Моя прекрасная, замечательная чаровница… ты даже не представляешь, сколь сильно способна изменять всех, к кому прикасаешься.

— Разве?

— Да! — Горан вскочил и принялся, заложив руки за спину, мерить шагами пещеру. — А вот инеистые гадины свои богатства не показывают никому, — процедил он сквозь зубы, видать решив русло разговора сменить. Не сказать, чтобы Ольга против была, скорее, наоборот. — Инеистые берегут в сокровищницах всякие диковины и играются с ними сами. Со Снеженом мы в свое время не сошлись именно на этом поприще. Пусть, и не только оно нас разъединило. Воздушникам же все эти игры с собственностью откровенно не интересны, они не привязываются сами и не терпят настойчивости от других. Водяные…

— Сильно мне его взгляд не понравился, — задумчиво проронила Ольга.

— Тревожишься? Даже о змиях не дослушала.

— Опасаюсь.

Горан тихо фыркнул.

— А ты не смейся.

Заинтересованность инеистого змия ей точно не нравилась.

— Снежен… Скальде… — второе имя само бросилось на язык. И почему только?..

Горан удивленно вскинул брови, а Ольга поперхнулась застрявшим в груди воздухом.

— Неужели, угадала?..

— Будто сосульки, звенящие на ветру, — проронил Горан. — Почти…

— Или скованные льдом скалы. Чаровническим льдом…

— Греза щедро порождения одарила.

— Завидуешь.

Горан покачал головой.

— К чему завидовать умению во снах летать, когда и так умеешь? Да и необходимость питаться чужими кошмарами или вожделением — та еще радость. А окромя этого Кощей внимательно присматривает, существам таким не доверяет и всегда готов прибрать к себе в подпол.

— Справедливо, — обронила Ольга и задумалась уже всерьез. Снежен-Скальде притягивал ее внимание, но и отталкивал. Он казался огнем в печи, до которого так и тянет дотронуться, но точно ведь обожжешься. Прикосновение ледяных пальцев Ольга ощущала до сих пор, хотя никаких синяков не появилось.

Руки коснулся подвижный Гораний хвост, тотчас убрался, когда Ольга вздрогнула, но затем вернулся вновь, обвив.

— Разве не у вас, людей, существует поверие, будто любовь нужно отпустить: только тогда она настоящая? — снова сменил русло разговора Горан.

— С каких пор ты обращаешь внимания на людские глупости?

— С тех пор, как увидел тебя.

Хвост потянул, и Ольга нырнула бы не ухвати Горан ее за плечо, подержал так некоторое время, позволяя возмутиться и вырваться, если его действия не приходятся по душе, и только затем начал целовать, в перерывах уверяя:

— Не только люди… меняются… моя чаровница. Особенно… если хотят… этого.

— Наверное, — соглашалась Ольга, жмурясь и подставляясь под ласковые прикосновения, с каждым мигом становившиеся смелее. Прекрасно помнила о своих опасениях и намерении не допускать близости, пока срок не истечет, и она не станет абсолютно свободна и сможет решать сама, уйти или остаться, но сейчас мысленно махнула на них рукой.

— Будет так, как ты пожелаешь, — пообещал Горан. — Я, пусть и змий, но твой.

— Мой, — согласилась Ольга и, должно быть, впервые осознала, что больше это не игра, не холодное обращение «мой Горан» — «моя чаровница», которого они придерживались. Слово заиграло красками, растеклось по груди целебным пламенем и осталось в сердце.

Жар в сердце, жар тел, жар источника — жара казалось слишком много и вместе с тем его не хватало. Поцелуи и прикосновения уже не помогали, хотелось гораздо большего: расплавиться в этих почему-то не ранящих когтях окончательно, отдаться самой и навсегда присвоить другого. Не могло случиться лучшего момента для нападения. Ольга улыбалась, глядя в невозможные глаза с белыми зрачками и не сразу сообразила, что угодила в капкан.

По позвоночнику будто провели ледышкой, Ольга дернулась, но не смогла вырваться. Онемело не только плечо, но уже вся рука, за которую ее вдруг настойчиво потянули, выдирая из объятий Горана, кружа метелью, заморачивая и замораживая…

Когда она очнулась, не поняла, где находится. Глаза слепило от яркого света. В комнате было холодно, но шкуры, накинутые на нее, пока хранили тепло. Ольга выпростала руку, провела по гладкой поверхности своего ложа и с облегчением вздохнула: не лед все же, хрусталь. К тому же она совершенно точно знала, что теперь никогда не замерзнет, даже оказавшись абсолютно голой посреди снежной пустыни — огонь Горана, смешавшись с ее собственным — чаровническим — навсегда поселился в сердце. Морозное дыхание здешней стужи не могло причинить вреда, но и приятным не было. А еще Ольга не ощущала в себе ни капли силы, не могла сотворить даже самых простеньких чар, и это пугало сильнее всего прочего.

Глава 19. Горан

Горан был вне себя. Он вылетел из купален, не осознав этого, хорошо еще в огромного змия не превратившись, и, бережно прижимая к себе безучастную ко всему Ольгу, помчался по коридору. В сравнении со случившимся все казалось неважным.

Никто не выходил из комнат, не попадался на пути, случайно не заворачивал из-за угла и не провожал повелителя удивленным взглядом. Подданные прекрасно умели чувствовать его настроение и успевали вовремя расползтись по углам, а то и исчезнуть.

— Как ты допустил подобное?! — ногой распахнув дверь в опочивальню, он уложил Ольгу на черные простыни и сам устроился рядом — согревать и не выпускать из рук.

Здесь было жарко натоплено. Печи появились во всех углах, в них пылало вечное пламя, не требующее ни дров, ни внимания. Над ухом повис звон. Дворец сообщал хозяину, что тот болван. Сам Дворечик сидел на подоконнике, нахохлившись, и приближаться не собирался. Вообще-то он сделал все, от него зависящее: переменил комнату и не позволил телу чаровницы ускользнуть вслед за душой, а требовать большего от него Горан точно не мог.

— Извини, — проворчал тот, смиряя ярость (сердить собственный дворец не следовало, не так давно он камни ронял хозяину на голову и мог вполне начать снова), и посмотрел в отрешенно-безразличное лицо.

Ольга была смертельно бледна, черты лица заострились, а кожа стала холодной, но Горан точно знал, что жизнь никуда не ушла из нее, просто одна скользкая ледяная гадина похитила душу. Чаровники умели сводить счеты друг с другом и, к сожалению, Горан не мог ничего поделать. Даже убей он инеистого братца, станет лишь хуже: морок не развеется с гибелью того, кто его создал.

— Пусть зеркало передаст Снежену…

Горан задумался: угрозы инеистый гад всегда воспринимал пустым сотрясанием воздуха, на любую начатую вражду смотрел с азартным интересом, прямому противостоянию радовался, словно занимательной игре, в которой можно убить время и скуку. Его даже на поединок было не вызвать: Ольга нуждалась в живом тепле, ее не стоило выпускать из рук ни на минуту.

— Я больше не считаю его родичем и откажу в помощи, если… когда попросит, — досказал Горан.

Дворечик согласно склонил голову и исчез в стене. Передаст — в том Горан не сомневался. Он запустил пальцы в темные волосы, приник к плечу, вдыхая аромат человеческого тела. Не время мучиться приступом вины, но ведь это он допустил произошедшее. Раз за разом подходя все ближе, касаясь, увлекая беседой, он заставлял чаровницу переступать через себя, учиться доверять, опускать невидимые щиты. И разве же он не предполагал, будто к беззащитной человечке сможет подкрасться кто-то другой?! Это он заставил Ольгу потерять бдительность. Он же самолично втянул Снежена в дела змеелюдов, а значит к Ольге послал.

— Виноват…

Показалось, или она шевельнулась?.. Горан подскочил на месте, вглядываясь в отрешенное лицо. Вот по нему прошла тень, морщинка залегла меж бровей.

«Ей плохо?! Мучается навеянным кошмаром?!» — Инеистый мог создать в сновидении, что угодно, хоть пыточную. Впрочем, Снежен никогда не отличался интересом к истязаниям. Скорее наоборот: презирал тех, кому нравилось мучить беззащитных пленников насланных сновидений. Сказки рассказывать, загадки загадывать или в метели кружиться гораздо больше приходилось ему по сердцу.

Однако не лежать же здесь дни и ночи напролет, ожидая развязки?

Горан предпринял еще одну попытку: позвал на помощь того, кто сам человеком являлся. Черное, как сама тьма, перышко всегда при Горане находилось: уж дважды спасал его Ворон от смерти, когда едва удавалось совладать с противниками, а сил в замок вернуться уж не оставалось. Вот и теперь стоило лишь вспомнить, а птица черная уже за окном.

Окинул Ворон комнату внимательным взглядом. Стекло ему не помеха, как и ставни, разве лишь кто злой и жестокий, а скорее трусливый гвозди остриями наружу в них вобьет, но Горан точно не стал бы так поступать.

Миг, и встал Ворон посреди опочивальни, голову к плечу наклонив: слегка взъерошенный, волосы треплет влетевший вместе с ним ветер — невидимый верный товарищ — одеяние в легком беспорядке: видать, торопился.

— Беда, Влад, случилась, — произнес Горан. — Помоги.

Только нахмурился и головой покачал, но и уходить не спешил.

— Так и будешь молчать?! — разозлился Горан.

— Скажу, коли желаешь, — проронил тот будто бы через силу, — только, боюсь, слова мои тебе не по нутру придутся.

— А ты молви. Там видно будет.

Ворон плечом повел, поискал глазами, куда сесть можно, но, даже увидев, остался на месте.

— Ничем мы здесь не поможем: ни ты, ни я.

— Не поможешь поскольку не можешь или не желаешь? — уточнил Горан.

Ворон головой тряхнул, словно жеребец ретивый, а не птица, уселся прямо на пол, ноги скрестив и неожиданно рассмеялся.

— Не могу я врать: не хочу, — и прежде, чем Горан успел сказать, продолжил: — Ты, хранитель врат, здесь родился — в Нави — оттого не знаешь, наверное, что всякому, кто из Яви к нам придет, не уйти от испытания. Иначе никак: мир не примет. Понимать же должен: живым в загробный мир пройти не всякий способен, а жить в нем, как в явном — не умирая — тем более.

— То есть, это…

— Не смерть, но так близко, что не по себе становится, — сказал ворон и плечом дернул, как Горану показалось бездумно, а потом и вовсе себя за колени обхватил, поежился, словно в жарко натопленной комнате ему зябко стало. — И пройти испытание самому надобно, без помощников, как… рождение и смерть человек в одиночестве проходит.

— То означает… Ольга нашей станет, коли вернется? — проронил Горан, не зная пугаться иль радоваться.

— Мир решил принять ее. И коли сумеет Ольга твоя с испытанием справиться, сумеет без опаски и в Нави ходить, и в Яви гостить иль поселиться сызнова — как сама пожелает.

При словах этих шевельнулось в груди у Горана нехорошее.

«Как-так, сама решит? Как сама пойдет? Это ж я совсем нужен не буду?» — однако он успел подлые мыслишки за хвост изловить да из головы выкинуть.

Ворон наблюдал внимательно, словно в душе читал, как в книге. Может, так оно и было.

— Есть люди, которых неволить нельзя: уйдут, не оглянувшись. А отпустишь — сами воротятся, — сказал он, вроде прямо к нему не обращаясь, а словно к самому себе.

Горан скрипнул зубами.

— Это ты о себе, что ли?

— И о себе тоже, — хмыкнул он.

— А ты сам-то проходил испытание, Влад?

Ворон хмыкнул, колени отпустил, на локти оперся, голову запрокинул, на потолке что-то высматривая. Согрелся, видать.

— Не единожды, — весело ответил он. — Ну да со мной и неудивительно, и иначе не выйдет: сам знаешь на чьем плече сижу.

— И тебя это устраивает?

Ворон снова рассмеялся, сел прямее, развел руками, открытые ладони ему показав.

— Вполне.

— А Кощея? — Горан не хотел спрашивать, слова вырвались сами.

— Кощей, пусть и царь, и чудодей, каких не сыщешь, не в силах с собственным царством спорить, разве лишь зубами скрипеть, как ты сейчас, — Ворон посерьезнел и, помолчав, добавил: — И помогать. Отчего мне, я так понимаю, не укрыться от новых испытаний. Но то я и он. Нельзя по-другому. Да и меня, как уж говорил, все устраивает. Ты же научись доверять своей чаровнице, считай, так испытывают уже тебя, раз жить с ней пожелал, против законов Нави пошел.

— Ты прав, — проговорил Горан глухо, — не по душе слова твои приходятся, Влад-Ворон.

— Ничем не могу помочь: вещие птицы не лгут, они и язык-то за зубами умеют через раз удержать, — ответствовал тот. — Надеюсь, впрочем, что помог, а не навредил.

— Спасибо за вразумление, — буркнул Горан.

— Лишь бы впрок.

— Выходит, зря я тебя побеспокоил.

Ворон поднялся без рук: перенес вес тела на колени и мысами кинул тело вверх, наверняка, легкое и в человеческом обличии, не только в птичьем.

— Пустое, Горан. Перо я тебе давал и обратно просить не собираюсь. Рад, если помог. Прощай, — договорив, каркнул и растворился в тенях на стене, словно и не было.

…Некоторое время Горан спокоен был. Однако, чем дальше, тем хуже себя чувствовал. От тоски и собственной беспомощности хотелось волком выть и на стены бросаться. Сколько прошло времени, сказал не мог: несколько раз в пустой сон без сновидений проваливался, из которого выбирался, словно из болота.

В комнате резко стемнело. Тени в углах удлинились и потекли по полу. Очень скоро они слились воедино и образовали фигуру, состоящую из тьмы и звезд.

— Приветствую тебя, царь Кощей, — выдохнул Горан. — Извини, что в виде таком и встать не могу.

Только рукой махнул. Горану же подумалось, сам ли явился или Ворон уговорил прийти? Хоть Влад никогда в том не сознавался, тем паче не похвалялся, а влияние на Кощея имел немалое.

— Знаю, что никого не желаешь видеть, но я хожу, где вздумается, и навещаю друзей, когда сочту нужным, — произнес Кощей, обретая, наконец, свое обычное обличие: человеческое, задумчивое, слегка встревоженное, с хитрыми и ироничными искринками в глубине пронзительного взгляда. — Дворец не посмел отказать, — заметил он, садясь на облачный трон, самолично из ничего сотворенный (вернее, перетекая в него).

— Я всегда рад видеть тебя, Повелитель, у себя в гостях, — учтиво проронил Горан.

— С каких пор ты лжешь? У людей научился? — фыркнул тот и тотчас сменил гнев на милость: — Не беспокойся, лежи, где лежишь, все необходимое я возьму себе сам.

Щелчок худых пальцев, и словно из ниоткуда появился кубок, наполненный чистейшим лунным светом.

— Я не лгу, — ответил Горан, — сердце мое по-прежнему открыто для тебя, однако, как видишь, беда пришла на порог и даже его переступила.

— Это ее испытание, — сказал Кощей, смотря на Ольгу… с сочувствием? Либо что-то свое в этот миг вспоминая? Не спросить. — Однако и твое — тоже, прими и пройди достойно, не как я.

Горан вздрогнул.

— И вовсе я не сговорился со своей птицей, — молвил Кощей.

— Я и не думал… — начал Горан.

Кощей лишь головой покачал.

— Очень сложно просто ждать, ничего не предпринимая, — сказал он. — Чем могущественнее, тем тяжелее. Я вот так и не сумел в сторону отойти, когда нужно было. И знаю, что не сумею, когда нужно будет.

— Влада все устраивает, — бросил Горан и скрипнул зубами.

— Сплетничаешь? — Кощей прищурился вроде бы и грозно, но затем легко и почти беззаботно рассмеялся. — Все же общение с людьми до добра не доводит.

«Кто бы говорил», — подумал Горан, видимо, слишком громко, только Кощей не рассердился, а лишь кивнул.

— И меня тоже, Горан. Меня тоже. Только ответь — не мне, а себе самому — как ты намерен делить с ней Вечность, если не в силах позволить ковать собственную судьбу?

— Спасать и оберегать. Разве не это проявления любви? — спросил тот.

Кощей пожал плечом.

— Это всего лишь пара отражений всеобъемлющего чувства, Горан: слишком мало, слишком просто. Да и разве надобны они твоей чаровнице сильнее гордости, самоуверенности, силы и всего того, что тебя так в ней привлекает? — заметил Кощей. — Любовь без уважения не нужна никому. Любовь без равенства рано или поздно будет отвергнута.

— Но у людей… — начал Горан и замолчал, повинуясь обращенному в его сторону знаку.

— Обычные люди могут позволить себе игры в ненастоящие чувства. Они ведь столь недолговечны. Среди них встречаются всякие. Способные жить с кем-то из одной лишь жалости или, проникаясь странной отвратительной симпатией к собственным истязателям, в том числе. Но среди таких никогда не рождаются сильные чаровники. Чаровники, срок жизни которых несоизмеримо больше и при желании может длиться и длиться сколь им угодно, другие. Посмотри на нее… Она — иная. Не от того ли сбежала из отчего терема, ухаживания дрянного князька отвергла, не пожелала жить так, как люди навязывали? И тебя она держала на расстоянии, боясь утерять свободу.

— Свобода… — прошептал Горан.

— Самое дорогое, чем обладает каждый. Чаровница это понимает, ты — нет. И потеплела к тебе лишь после правильного решения — твоего, Горан! Ты отпустил и позволил действовать так, как сочтет нужным. Она оценила. Так не разрушай достигнутого!

— Как сложно с людьми…

— Приятно и легко, когда их понимаешь, ценишь и доверяешь в ответ.

«А ты доверяешь?..» — и что с того, что когти ладонь пропороли? Пусть не спросил вслух, Кощей все равно услышал. Хмыкнул, но отвечать не стал.

— Мал еще такое у меня спрашивать.

Ну да и неудивительно, что не ответил.

Горан снова посмотрел на свою чаровницу. Ольга лежала недвижима — здесь и одновременно где-то еще. Совершенно непривычная. Ведь даже выказывая холодную чопорность и безразличие, она оставалась живой, горячей, деятельной и дерзкой. Под стать ему самому. От воспоминаний сжалось сердце.

— Ты можешь помочь?

Кощей покачал головой.

— Да ты птицу мою не слушал, как погляжу?

— Вовсе нет. Слушал, — проворчал Горан. — И понял, что со своим испытанием один не справлюсь.

Кощей встал резко, но уходить не стал, навис над Гораном, сталью в глазах рубанул наотмашь.

— Я никогда не помогаю просто так, ты же знаешь, — в глубоком мягком голосе появились мурчащие ноты. С котом Баюном недавно беседовал, от него, видать, нахватался.

— Я готов заплатить любую цену!

— Даже ту, которую полагаешь для себя наиболее важной? — хмыкнул Кощей и указал на Ольгу. — Она!

Сердце пропустило удар, а из груди вырвало весь воздух. Озвученное условие оглушило.

— Но ее душа мне не принадлежит!.. — прошипел Горан, поскольку голос изменил ему. — Ты можешь забрать мою жизнь, долг, любовь, но я не могу распоряжаться ею.

Кощей ударил раскрытой ладонью по воздуху, за неимением притолоки или столешницы не иначе. По лицу Горана, видать, побрезговал. Жест показался каким-то абсолютно человеческим.

— Даже те, кого я считаю лучшими, иной раз такие идиоты, — простонал он. — Неужели я зря распинался о свободе все это время?.. Ну! Последний ум потерял?

— Это Ворон тебя с полуслова понимает, я — нет, — проговорил Горан.

— С полумысли — вернее, — огрызнулся Кощей, — ну…

— Ты сейчас… меня спытывал? — До Горана, кажется, понемногу начал доходить его первоначальный замысел, и он даже сумел вдохнуть свободнее. — Думал, за помощь соглашусь Ольгой расплатиться?

«Хорошо, что хоть не согласился», — с запоздалым ужасом подумал Горан.

— Проклял бы, не задумавшись, — ответил Кощей на его мысль. — Беспросветная тупость хуже ошибки. Пусть и свершенной. Ты же остановился у пропасти. Знаешь, почему братец твой… — Горан замер, весь обратившись в слух, но Кощей решил не радовать его произнесением истинного имени инеистого порождения Грезы, — умыкнул чаровницу? Он ведь не глуп настолько, чтобы не понимать, чем обернется?

— И чем? Что со мной вконец разругается? Невелика потеря.

— Ох уж… — вздохнул Кощей и снова покачал головой. — Сказав, будто отвергаешь его дружбу, ты нанес удар, сравнимый с поражением в поединке. Прибавив, что на помощь не придешь и на просьбу не откликнешься, серьезную рану нанес. Но тебе ведь не понять этого? Ты окружен подданными и вассалами. Если один из них пропадет, ты даже не заметишь, а у Снежена лишь лед вокруг да грезы. Еще — родичи, за которыми присматривать должен. Ты был единственным не из их числа.

— Все равно ведь, ледяная гадина, подгадил.

— То игра не меж вами и не ваша, — произнес Кощей. — Не вы ее начали, не вам закончить, но вот помочь мне против извечной моей соперницы вы оба в силах. Знаешь же чьи чертоги у Долины Грез пролегают.

Кто ж не знал? Особенно из тех, кто в Нави жил.

— Моревна…

Кощей склонил голову.

— Моревна, — подтвердил он. — А какого рода-племени чаровница твоя, что столь легко мороками повелевает, а чары сами к рукам ее льнут?

— Знаю, что… — Горан задумался. Ольга не сказывала, а он выяснять сам ниже себя мнил. Его ведь о семье-родстве не выспрашивали, так с чего пятнать душу пустым любопытством? — Дочь воеводы да колдуньи лесной. От матери для Ольги терем остался да леший в услужении.

— Хороши хоромы у ведьмы лесной, — хмыкнул Кощей. — У сестры моей Макоши и то поскромнее будут: всего-то изба на ногах куриных. Ну а куда ж делась ведьма эта, не знаешь? Отчего дочь не искала, когда отец ее во младенчестве умыкнул? Почему себе не вернула, а лишь чрез сны учила уму-разуму да заклятиям всяческим?

Горан не знал, что ответить, да Кощею его слов и не требовалось.

— Мы… кто к Нави близок, всегда спину богатством прикрываем, — проговорил он тихо. — Могущества жаждем, силы и власти. Исполать Правянам в избах жить, да по дорогам ходить в рубище с котомкой и гуслями. Впрочем, кому мне говорить? Не тебе же.

Горан дыхание задержал. Кровь в висках не шумела, била штормовым океаном о прибрежные скалы.

— Ты…

— Я, — по-прежнему глядя ему в глаза, сказал Кощей. — Тот, кто воеводе нашептал о рождении дочери.

— Через Влада?

Кивнул.

— Только всего я и птице своей не рассказывал. Тебе лишь открываю. Цени.

А Горану лишь нагрубить хотелось.

— И… зачем?

— Затем же, что и меня Явь не принимает, Горан. Это вы, змии, через границу летаете да ползаете в свое удовольствие. Единственный день Велес-ключник мне тропы отворяет. Тогда могу в Яви спокойно ходить. Во все же остальные времена, умереть в Нави требуется, чтобы границу перейти. Я пленник Царства Подсолнечного, пусть и повелитель его. Как Моревна — пленница своих земель, пусть и царица. Уж не ведаю каким образом, минуя Калинов мост к людям пробралась, да только времени у нее в обрез оставалось. Я его укоротил сразу же, как воевода дочь унес. А там, среди людей, Ольга уж самой собой выросла, на мать непохожей, хотя… — Кощей прервал рассказ, посмотрел на Горана недовольно. — Неужто, не уразумел еще?

— Отчего же… — прошипел Горан. — Яснее стало, зачем ты вручил ей ветку Дуба Мокрецкого и меня в полон загнал.

— Ой ли…

От неожиданно прозвучавшего смешка Горан дернулся, словно от пощечины.

— Впрочем, верно мыслишь, — проронил Кощей. — Жаль, не в том русле. Не мог я допустить, чтобы Ольга и дальше жила в Яви. Видел в том опасность великую. Задумал я свести дочь с матерью на своей земле, чтобы вмешаться мог, коли сговорятся. Вот и сделал все, чтобы у чаровницы было чем от тебя отбиться. Думал, она дальше в Навь пойдет, но она лишь тебя пленила. После, ждал, что ты ее в Навь уволочешь, а она сбежит: сама или с моей помощью. Снова по-иному получилось. Да и у вас все вдруг меж собой сладилось.

— И тогда ты выдумал инеистых подговорить.

— А вот здесь зря ты напраслину на меня возводишь, Горан. Порождения Грезы мне подвластны, да не мне служат. Неужто неведомо тебе, кто под именем Грезы скрывается?

— Моревна?

— Хозяйка зимы, снегов да вьюг… — прошептал Кощей. — Я уж собрался оставить вас в покое, Горан. Клянусь, я о лучшем и мечтать не смел, чтобы жили вы вместе долго и счастливо. Да только родная кровь — не водица. Решила Моревна сама поглядеть, что из крови и плоти ее да людской выросло. Но сама не решилась мои владения топтать, захотела к себе Ольгу вызвать.

— Снежен знал?

— Стала бы она другого инеистого змия подговаривать, коли сумела б уговорить их старшего? — спросил Кощей, но, столкнувшись с непониманием, молвил: — Нет. Но он взвалил на себя бремя клятвы того, кого убил.

Впрочем, не столько это уже Горана беспокоило. Известия о том, кто такова его чаровница на самом деле, оглушили его. Одно дело за простой человечкой гоняться, пусть и способной в чаровстве. Совсем иное — за ровней… или даже той, кто более высокого рода.

— Не о том думаешь, — укорил Кощей.

— А о чем, по-твоему, мне еще размышлять?

— Не простую девку выкрал, да? — проговорил Кощей невесело. — Случается. Как думаешь, сговорятся?

Горан покачал головой.

— Не ведаю, Кощей. Ольга, сколько ни прожила в тереме, о матушке не выясняла. Но тебя ведь не это тревожит?

— Я и с одной красой-девицей сладить не могу, куда уж с обеими? — пожаловался Кощей. — Лишь на то и уповаю, что Моревна воли человеческой не ценит, а Ольга твоя именно волю свою бережет более всего на свете. Моревна рассчитывала через Ольгу, плоть от плоти людской, в Явь войти. Полностью ее себе подчинить, а со временем самой в теле ее поселиться, — продолжал Кощей тихо, заставляя каждое слово ловить.

Горан посмотрел на Ольгу, но уже немного иначе, оценивающе. Не родилось еще женщины краше Моревны, искуснее в чаровстве и неистовой в гордыне. Так отчего же он не замечал раньше осанки царственной, стана стройного, мглы в волосах и глаз синих аж оторопь берет?

— Останься Ольга в лесу, пожалуй, вырастила бы Моревна вторую себя, но Ольгу люди воспитали. Хороши они, плохи ли неважно, главное, второй Моревной не стала.

— Кощей, ты меня аль себя успокаиваешь?

Тот лишь рукой махнул.

— Ольга не станет поступать, как навязывают, уж в том поклясться могу, — заверил Горан. — Я не неволил ее. Снежен же — выкрал. А Моревна…

— Для начала ей необходимо понять, что она зачарована, а это непросто, — прошептал Кощей. — Мастера мороков веками учатся создавать грезы, неотличимые от реальности, и ловить в них души.

Горан передернул плечами. В свое время Ольга посадила его в посох, но не стала морочить, а ведь вполне могла кинуть, например, в безбрежный штормовой океан или бескрайние снега, где никогда не всходит солнце.

— Я смогу совсем чуть-чуть подсказать ей, — сказал Кощей. — Ты же расторгнешь договор и простишь долг пленения. — Пауза. — Отпусти ее уже, Горан. Она заслужила.

Горан вздохнул, вновь переводя взгляд на Ольгу.

— Тем поможешь ей выбор свершить.

— Согласен. Прощаю. Отпускаю, — проговорил Горан быстро, боясь осознать, что же творит, и передумать.

Глава 20. Ольга

Как же Ольга ненавидела беспомощность! А еще сильнее — когда ее жизнью распоряжались.

Сначала она хотела молчать и не обращать на слова похитителя никакого внимания, но позже, успокоившись, решила этого не делать: Снежен мог проговориться касательно своих намерений, а это уже немало.

Самое неприятное, по ощущениям прошли сутки, а Ольга так и не разобрала, находилась ли в мороке. Она, разумеется, не ждала того, что будет легко, но и себя ценила больше. Понять же следовало: от того, где ее держали, зависело очень многое, если не все.

— Коли распознаешь чужой морок, станешь над ним хозяйкой и все свое могущество возвратишь.

Ольга вздрогнула.

У двери висело большое зеркало. Вот только сейчас оно не отражало ни комнатушки, ни Ольги самой. Стоявшая в нем женщина казалась похожа с ней, как две капли воды, но точно не являлась отражением. Никогда Ольга не замечала за собой столь пугающей красы. От той сердце в груди сжималось, а кровь стыла в жилах.

— Мама?..

Слово само вырвалось, да и сомнений теперь не было, пусть во сне и в детстве запомнила ту Ольга немного иной. А еще, если и имелись у нее сомнения, то теперь их не стало: ясно же, кто напротив стоит.

Моревна голову чуть склонила, смоляную бровь выгнула. Губы улыбка растянула: некровожадная, нерадостная, недобрая, никакая. Ей показалось, что следует улыбнуться, и она улыбнулась, ни малейших чувств не испытывая. И от этого мороз пробрал Ольгу до костей.

— Забоялась, Оленька? — произнесла Моревна ласково.

«С чего бы вдруг мне бояться тебя?» — могла бы спросить Ольга в ответ, но тогда их разговор по известному руслу пошел бы: гостья продолжила бы человеком прикидываться, являясь совершенно иной и чуждой сущностью. Ольга же хотела узнать другое.

— Зачем ты пришла?

— Хороша же встреча у матери с дочерью, — посетовала Моревна. Впрочем, на этот раз она улыбнулась иначе: довольно. Пожалуй, разочаровалась бы, если Ольга принялась причитать и слезами умываться. Впрочем, Ольга так и так не стала бы: чай, не девка деревенская. — Хотя… ты, видать, не одну лишь красу, но и ум мой взяла, поняла, чем наша встреча могла обернуться, если бы на шею мне кинулась.

— И чем обернется, — проговорила Ольга.

— Брось, — Моревна рукой махнула, словно мошку отгоняя. — Ты в Нави теперь живешь, а мне по царству Кощея блуждать резона никакого, да и невозможно тело чужое заполучить, коли душа закрыта. А у тебя она не просто от меня таится, заперта на семь замков. Оттого и не искала. Потому и дорожку в сны свои перекрыла.

Ольга удивленно моргнула. Она уж не помнила, почему прекратились ее чудесные сны, в которых постигала премудрость чары плести и наводить всякие мороки, глаза людям отводить, с соседями разговаривать, пусть народ русский все чаще нечистью их кликать принимался. Помнится, перышко рарогово Ольга именно на прощание получила: утром под подушкой нашла.

— Ужель забыла, как не позволила в мысли свои заглянуть? — в свой черед удивилась Моревна.

«Случалось ли такое, не происходило ли?» — Ольге было не вспомнить. Да и неважным сейчас сделалось.

— И что же теперь? — спросила она.

— Славой о тебе Навь полнится, Оленька, — проговорила Моревна, — да только не к тому ты силы прикладываешь.

— Это уж я сама решу, к чему их прикладывать, — дерзко ответила Ольга, благо поняла, что только так и следует. Ужимки и вежливости у нее самой костью в горле стояли, а ведь она средь людей росла. Каково же стало бы Моревне всяческую словесную чушь выслушивать? Нет, с ней говорить прямо следовало.

К тому ж подумалось Ольге, что и учила ее Моревна отнюдь не из материнской любви и заботы. Рассчитывала через нее в Явь проникнуть, в тело вселиться, душу либо вытеснив, либо загнав столь далеко, чтобы шевельнуться не смела. В доверие втиралась, а еще скорее, опасалась, что коли не обучит всему необходимому, сама чары плести не сумеет.

— Решишь, конечно, — сказала Моревна елейным голосом, журчащим на все лады ручьев звонких и хрустальным перезвоном синих колокольчиков, что близ ключей подземных произрастают. — А если со мной уйдешь, то тем паче всегда решать сама станешь. Будешь мне первейшей помощницей.

«Значит, силой увести не сможет», — поняла Ольга самое важное, а Моревна продолжала:

— Вместе мы таких дел натворим: небо с землей местами поменяются!

Ольгу вполне устраивало нынешнее нахождение неба и земли, однако и перечить она пока не хотела. Всяко лучше, чтобы матушка рассказала все сама. Поспорить же они всегда успеют.

— Знаю ведь, как несладко взаперти сидеть да в плену. Видала, наверняка, уже ворога моего, Кощея Бессмертного?

В Кощее человеческого виделось намного больше, чем в этом безупречно-прекрасном, но казавшемся Ольге холодно-мерзком существе… плоть от плоти, кровь от крови.

«Но… у Кощея Ворон есть. Быть может, будь рядом с Моревной душа человеческая, она и сама человечнее станет?» — подумала Ольга, и мысль эта поначалу не показалась ни странной, ни неверной.

Захотелось к зеркалу шагнуть, провести рукой по глади холодной, соединить ладонь свою с ладонью матушки, а там уж само все случится.

«Сильнейшей чаровницей стану, не будет мне равных в мире триедином, сами боги…» — что там эти самые боги, она выдумать не успела. Словно со стороны увидала Ольга, как встает с постели, шажок за шажком к зеркалу пробирается. Словно в кошмаре, двигаться было невероятно сложно. Воздух застыл, словно в воде шла, лишь сердце в груди заходилось и плакало; что-то внутри, струной натянулось и тоненько ныло.

Струна ль эта или иное, а таки заставило остановиться, не дойдя до зеркала всего чуть. Только и успела Ольга досаду в синих глазах прочесть, тотчас же сменившуюся такой обжигающей ненавистью, что не была бы собой сбежала, в угол забилась и сидела там безвылазно.

— От себя не откажусь, — сказала Ольга твердо и отступила на всякий случай подальше от зеркала, подбородок вздернула, прямо в глаза Моревне посмотрела. Невозможно-синий с грозовым встретились, а может, и тоже синим — не так уж то и важно. Главное, взгляд этот Ольга выдержала и даже дышать смогла.

— Не нравлюсь? — Моревна больше не думала сердиться. Недостойна, видать, Ольга была ее ярости. А может, наоборот: сильные любят сильных. Особенно, если не считают таковых ровней. Моревна вот точно не считала. Для нее на всем свете и во всех мирах один Кощей существовал. Его и сломать стремилась всякий раз, как судьба сводила вместе. — Не пойдешь со мной?

Ольга головой покачала. Шальная мысль возникла согласиться, да не взаправду, сбежать, как время подвернется, схитрить. Только не такой Ольга была дурой, чтобы кривдой себя пятнать. Лишь в сказках удачливый да хитрый пройдоха сильного да мудрого побеждал. Люди полагали хитрость частью ума. Да только неверно. Не пройдоха всего добивался хитростью, сильные с его помощью дела свои решали. Хороша победа: пойти и Кощея убить, иглу сломав. А то, что сам Кощей и мешать не думает, звери и птицы, на его земле живущие, самозваному герою помогают, как бы и не значит ничего. Ну нет. Умершие в Нави, родятся в Яви. Вернейший способ Кощея освободить, убить его в царстве Тридевятом Подсолнечном.

— Не пойду, — твердо сказала Ольга. — И не смей меня морочить, не поддамся!

В синих очах Моревны колкие звезды вспыхнули. Потемнело вокруг, похолодало, завертелось. Острый осколок по щеке Ольгу царапнул. Алая кровь по шее побежала. Может, и не могла Моревна забрать ее без согласия, зато убить — вполне. Однако, стоило Ольге подумать о том, что, должно быть, это и к лучшему, дверь с грохотом распахнулась, о стену ударившись. Только ворвался в комнату не тот, кого Ольга мечтала увидеть, а Снежен.

Страшен казался змий инейстый. Глаза прозрачной мутью ледяной горели, волосы змеями вокруг головы извивались, сам он шипел по-змеиному. Огромные крылья вмиг всю комнату перекрыли, сокрыв Ольгу от взгляда материнского.

— Ты!.. — воскликнула Моревна. — Против меня идти вздумал?!

— Как и предупреждал, — на удивление холодно и спокойно ответил Снежен. — В своих владениях убийства не допущу. Ты лишь говорить обещала.

Ольга ожидала новой вспышки гнева, однако Моревна успокоилась тотчас.

— Раз обещала, так и будет. Но тебе, Снежен, я отказываю впредь в своем расположении. Позовешь еще хоть раз на помощь — наплачешься!

Тот тихо хмыкнул.

— Неново уж. Не ты одна в расположении мне отказываешь.

— Быть посему, — бросила Моревна в его сторону. — Теперь ты, Ольга. Появись, не бойся.

— И не собираюсь бояться.

Ольга приняла крыло в сторону. Шел от того стылый холод, который она практически не ощутила.

— Не желаешь со мной знаться? — усмехнулась Моревна. — Так быть посему. Не дочь ты мне более! Будешь в полоне сидеть! Ощутишь всю беспомощность человеческую. Прощай! — И резко развернувшись, исчезла.

Снежен обессиленно опустился на пол. Ольгу ноги тоже отказались держать, а потому некоторое время сидели они рядом, Снежен даже за плечи ее обнял.

— Греза… — тихо рассмеялась Ольга. — Мастерица кошмаров. Владетельница зимы.

— У нее много имен, — проговорил Снежен нехотя.

— Ты, что же, брат мой оказываешься?

Снежен фыркнул и плечом дернул.

— Хотел бы сказать: «боги упаси», да не решусь. Впрочем, она только что отказалась от тебя, не заметила?

— Не скажу, будто не рада, — ответила Ольга и расхохоталась пуще прежнего.

Со смехом уходило напряжение. Его место занимал озноб.

Ольга

«Если распознаешь чужой морок, станешь над ним хозяйкой и все свое могущество возвратишь», — так сказала Моревна, то ли действительно решив помочь, то ли возжелав поиздеваться.

Убедить себя в морочности окружающего — недостаточно, необходимо знать наверняка. Ольга пыталась разглядеть мельчайшие неточности — неверно легшую тень, преломившийся не под тем углом луч света, трещины, расколовшие камень не так, как должно — увы. Если она находилась в грезах, Снежен подошел к созданию их со всей тщательностью. Плести чары не выходило по-прежнему. Ускользали даже самые легкие.

Снежен, пусть и обмолвился о том, что не по злому умыслу, лишь чужой злой воле потакая, умыкнул ее, отпускать или возвращать во дворец Горана не собирался.

«Ну и как быть?..» — она провела рукой по лицу, стирая холодный пот. В комнате отнюдь не было жарко, но от переживаний и попыток достучаться до собственной силы Ольга взмокла, словно бежала с час по полю. Это было абсолютно бесполезным, но она все же ущипнула себя за запястье, поморщилась; что было силы, ударила по стене, сбив в кровь костяшки, и, конечно же, почувствовала боль.

«Нет, не выйдет, — подумала она. — Даже если найду кинжал, изрежу руки или вообще зарежусь, то попросту умру во сне. Это, разумеется, тоже выход: неплохой щелчок по носу Снежену, да и Горану руки развяжет, но все же я рассчитываю еще немного пожить так, как хочу, с тем, с кем хочу».

По спине словно провели ледышкой. Пришлось постараться не поежиться и никак не измениться в лице. То ли Снежен играть с ней затеял, всякий раз предупреждая о своем появлении таким вот образом, то ли ничего не мог поделать с предвестником-холодом.

— Как ты, сестрица-чаровница? — издевательски пропел он, входя.

— До этого момента — неплохо, — огрызнулась Ольга и практически повторила интонации Горана, прибавив: — Братец.

— Дерзость не всегда является признаком ума, — посетовал тот. — Ты находишься в моем хрустальном дворце, а значит…

— Всего лишь похищена, — молвила Ольга и пожала плечами. — Думаешь, мне впервые находиться в заточении? В мороках в том числе?

— Так ты считаешь, будто находишься в грезах? — лукаво поинтересовался Снежен. — Тогда ясно.

— И что же именно?

— Почему не угрожаешь прилетом Горана.

— А с какой стати?

Снежен плечом повел.

— Он ведь обязан защищать тебя. Ты ведь его чаровница. Кстати, о нем. Если действительно желаешь, то могу и вернуть.

— Неужели? — удивилась Ольга. — Но с одним условием?

— Парой, — рассмеялся Снежен. — Я не разбойник, конечно, но выкуп стребую. А то в последнее время все-то от меня отказываются. Грусть-печаль. Потому, ты напишешь Горану письмецо, в котором слезно будешь умолять освободить, и…

— Нет! — перебила его Ольга. — И Горан мне ничего не должен, — добавила она с некоторым сожалением, проскользнувшим в голосе. — Наоборот, это я задолжала ему. Кроме того, Горан знает: я не принцесса, которую необходимо вызволять из башни, и предпочитаю справляться сама.

— Как же жаль, что ты не оценила мою помощь.

Ольга тоже досадовала по этому поводу. Подумай она чуть лучше, оглядись по сторонам, задуши страх беспомощности и не опешь после встречи с Моревной, смогла бы договориться. Что есть речь, если не сотворение зеркала, в котором слушающий видит себя, других и мир? И зеркало это можно искривить или добиться практически идеальной ровности — это уже зависит от намерений говорящего. Жаль, теперь поздно. Лишь стоять на своем и осталось.

Ольга презирала тех, кто врал из одной лишь любви ко лжи или пытался выглядеть лучше в глазах окружающих; полагала низким разгребание жара чужими руками; пустые слухи считала мерзостью, очернение кого бы то ни было — гнусностью, за которое убивать впору. Когда-то, отправляясь в замок Горана, окружив себя гнилушками да корягами, она собиралась погибнуть даже в случае победы, и, не назови змий своего истинного имени, так и случилось бы. С ним произошел почти поединок: хитрость против силы. Однако Снежен ударил исподтишка, а значит, против него дозволялась многое — не какими-то замшелыми правилами, а совестью самой Ольги.

— Мне кажется, ты могла бы быть со мной полюбезнее, — заметил Снежен. — Я помог тебе в бою, пошел у тебя на поводу и спас ту тварь болотную, поселил в покои, где есть все необходимое, от Грезы спас ценой своего благополучия, кормлю и пою, окружил теплом, хотя сам его не переношу, а ведь мог бы сделать твое пребывание здесь невыносимым.

— И что тебе даст моя смерть от холода?

Кажется, он действительно удивился; лицо приобрело какое-то изумленное выражение.

— Почему смерть?! Я не…

— Не хотел бы моей встречи с Кощеем? Он ведь моей гибели не пропустит, как и многих, за кем следит. Знаешь, я тоже пока не желаю ее, но именно что пока. Люди слишком недолговечны, Снежен. В этом их слабость, но и сила. По ту сторону врат многочисленные жрецы придумывают всякие небылицы, к примеру, про ад и рай; правители непрестанно брызжут слюной, осуждая тех, кто смерть рабству предпочитает, но только лишь из-за понимания: невозможно управлять и принудить жить по указке того, кто не держится за свое явное существование, — Ольга слегка преувеличивала. Она и сама считала, что человек приходит в мир не просто так, и нужно пройти полностью свой жизненный путь, по возможности достойно, но Снежену о том знать не следовало. Пусть опасается, боится палку перегнуть. — А чаровники, если ты не забыл, самые несговорчивые из людей. Кроме того, я знаю все о собственном посмертии и звездной дороге.

— Даже те, кто искру щелчком пальцев высечь не могут? — хмыкнул тот.

— Такие — особенно. Пустота в душе нас раздражает и злит.

— Яс-с-сно, — протянул-прошипел Снежен. — Острых предметов не давать, откажешься есть — кормить стану насильно и… — он сделал паузу, но она была скорее неоригинальной, чем зловещей, — уни-зи-те-льно.

Ольга рассмеялась зло и холодно.

— Для того чтобы остановить сердце, чар не нужно — лишь умение.

Белоснежные брови сошлись на переносице.

— Может, не стоит все настолько усложнять? — спросил он. — Я ведь не враг, Ольга. Более того, и по уму, и по характеру подхожу на роль спутника значительно лучше глыбы из огня и мускулов. Я поддаюсь обучению, мудр, хоть ты и можешь считать иначе.

— Скажи еще — красивее, — фыркнула она. — Тебя, братец, несет куда-то не туда.

— Что есть внешность в сравнении с умом и душой, сестрица-чаровница? — спросил Снежен, и не согласиться с ним было бы неверным.

— Ничто. Говорят, людям дана старость не в тягость, а именно для понимания этой великой истины: души, в отличие от тел, неизменны.

Невольно подумалось, что Горан вначале внимание на красу обратил и лишь не так уж мало времени спустя разглядел остальное. При этом ничего не поняв, да и сейчас вряд ли далеко продвинулся. Инеистого же привлек норов, умения и воля идти до конца. Не стоило с ним задираться, конечно, но что уж теперь? Оставляя на ней метку, выдергивая через пространство и навлекая на себя гнев Горана, Снежен ведь не злодейство чинил. Действительно собирался помочь угодившей в кабалу сестре, с матушкой свести.

— Чему сможет обучить тебя Горан, не чующий собственную силу? Только и умеет, что плеваться огнем, — продолжал Снежен. — У нас же будут не только общие темы для разговоров, ведь мы оба мастера грезы плести, я смогу научить тебя повелевать льдом. Уверен, ты и сейчас многое можешь, но разве ты откажешься отшлифовать мастерство до совершенства?..

Он нащупал и потянул за ниточку, связывающую воедино душу и волю любого чаровника — знания и умения: оттачивать свое искусство, учиться новому, вдохновенно создавать сообща. Ведь вовсе не жажда власти гнала чародеев объединяться. Делать что-то нужное не только тебе, готовность опереться на чужое плечо и возможность подставить свое, если нужно, потрясающие обсуждения, споры и словесные пикировки — насколько же всего этого не доставало!

— Я научу тебя летать не в клетке лап змииных и не верхом на какой-нибудь крылатой твари. Ветер станет твоими крыльями, — пообещал Снежен и улыбнулся, когда Ольга, все это время глядевшая в сторону, подняла на него взгляд. И ведь не лгал ни единым словом! Если говорил, что обучит всему, то так и намеревался поступить.

И хотелось бы Ольге вскочить, выкрикнуть, будто ничего этого ей не надобно, только не выйдет. Дар плескался в ее крови вместе с чувствами, и ничего с этим уже невозможно было поделать. Снежен смотрел в ее глаза очень внимательно, и его собственные наполнялись триумфом и светом. Ольге чудилось, будто смотрела на солнца — белые, ослепительные с едва заметными черными точками… СТОП!

Вот оно!

Не могло быть в его глазах темных пятен. Зрачки всех змиев белоснежны. У инеистых особенно. Только в мороке можно разглядеть изъян.

— Договориться предлагаешь… — задумчиво проронила Ольга, стараясь не выдать охватившего ее ликования и восторга от возвращения возможности творить чары. Они были совершенно иными, нежели тогда, с Гораном. Сила возвращалась не бурным потоком, а постепенно, ластилась, как преданный пес, получивший от хозяина от ворот поворот, но затем прощенный и позванный обратно. И как же это было замечательно!..

— Я знал, что мы очень похожи, Ольга! Может быть, я и не смогу дать тебе тепла, и любовь мне без надобности, даже сестринская, но вот дружба, поддержка, понимание… А какие гонки мы сможем устраивать с тобой на ледяных санях по склонам хрустальных гор…

— Зачем же ждать? — поинтересовалась Ольга. — Давай посоревнуемся. Если ты первым придешь, я останусь с тобой добровольно и поклянусь в том своими чарами, — по позвоночнику прошел холодок, слишком часто уже клялась она тем, чем не следовало. И еще не ясно, как подобное обещание Снежену наложилось бы на договор с Гораном. С другой стороны, Ольга чувствовала себя в силах свернуть горы.

— Хочешь не оставить себе выбора? — хмыкнул Снежен. — Эх… люди. Вечно сжигаете мосты и боитесь собственных желаний. Ведь у тебя глаза так и загорелись, когда я упомянул о полете.

— Какая уж есть, — сказала Ольга.

— А если проиграю я? — спросил Снежен, и Ольга с сожалением подумала о том, что Горан даже не представил бы, будто победа может остаться не за ним. Все же инеистый змий казался и более умен, и интереснее в плане обмена опытом и разговора, но… свое огненное чудовище Ольга, похоже, полюбила, сама того не заметив.

— Станешь обучать меня своему искусству просто так, не заставляя жить в хрустальном дворце, еще будешь отвечать на вопросы, развлекать беседой… и летать — обязательно научишь.

Снежен фыркнул и посмотрел на нее озадаченно, ища подвох. Впрочем, даже найдя его, вряд ли отступил бы: глаза уже светились в предвкушении. Наконец хмыкнул, тряхнул ледяной гривой, тотчас засверкавшей и отбросившей множество расколотых радуг на стены, и в его взгляде возникло восхищение, которого Ольга уже однажды удостаивалась.

— Согласен? — поторопила она.

— О, да.

Глава 21. Горан

Он чуть не пропустил миг, когда Ольга вздохнула, потянулась, открыла глаза. Во взгляде плескалось довольство и странное удовлетворение. Запах и тот изменился: Горан мог поклясться, будто ощутил аромат морозной свежести хрустальных гор. Судя по всему, чаровница не так уж плохо провела время.

— Ольга?.. — спросил он неуверенно. Осознание еще не пришло до конца. Впереди ожидал тяжелый разговор, но сейчас это было неважно.

Взгляд ее стал осмысленным. Некоторое время Ольга всматривалась в лицо Горана, словно узнавала заново, и светло улыбалась. От взгляда этого щемило в груди.

— Ольга… — повторил Горан.

Вместо ответа она обняла его за шею и притянула в долгий, страстный поцелуй. Вопросы остались, шевельнулось даже неудовольствие, но все это могло подождать и казалось мелочью в сравнении с огромным облегчением. Горан и не подозревал, что соскучился настолько, к тому же он знал: вскоре все прекратится и очень надеялся оставить о себе хотя бы немного доброй памяти. Лишь два слова отделяли его от бездонной пропасти, но их придется произнести.

«Ты свободна», — и все.

Родство с Моревной. Условие, поставленное Кощеем. Его же рассуждения по поводу свободы и неволи. Горан долго думал и снова подозревать начал, что Кощей лукавил, с ним говоря. О нет, он действительно в волю верил, да только Ольгу для себя освобождал. Всякому известна его вражда с Моревной. Иные немногие подозревают, что дело не в одной ней. А кто поглупей и понеосторожней прямо заявить может: сильнейшая любовь умеет полыхать ненавистью. Особенно если вечная. А тут Ольга: очень похожая, сильная и при этом человечная.

Все ведь так просто: дай свободу понравившейся чаровнице, и можешь забирать себе. Ни один чаровник еще не устоял перед искушением заглянуть за полог извечной тайны. И можно сколь угодно питать глупые надежды, будто Ольга согласится остаться рядом по доброй воле — Горан не верил в них. Вначале он хотел предложить, но, хорошенько поразмыслив, испугался отказа.

Кому будет лучше, если он вспылит, а Ольге придется защищаться? От него! Уж точно не самому Горану. Но гораздо хуже будет, если он выйдет из себя, а Ольга вовремя не засветит ему промеж глаз огненным шаром для острастки. Ведь он и перекинуться способен.

Нет, ничего Горан не предложит. Просто скажет, что чаровница расплатилась с ним полностью и ничего не должна больше. И может уходить, куда пожелает. Да, несомненно, это было лучшее решение из возможных.

Ольга подняла на него чуть затуманенный взгляд и нахмурилась.

— Что-то случилось, Горан?..

Он зажмурился и замотал головой, давя в себе ростки сожалений и боли. Нехорошо, если сейчас скажет — нечестно. Потому, когда он открыл глаза вновь, на губах играла восхищенная улыбка. Горан не умел лгать, но этого и не требовалось: он действительно восхищался своей человечкой, радовался ее близости и отзывчивости, а на звездный купол он потом повоет — в одиночестве.

— Моя замечательная чаровница… — прошептал Горан, а потом обнял, сильнее привлек к себе, жарче поцеловал.

Вечность ли прошла, мгновение ли — он не понял. Однако она отстранилась, окинула взором вокруг и удивленно молвила:

— Ты все время был со мной?

— Только потому не сравнял хрустальные горы и не придушил одну скользкую холодную гадину, — хмыкнул Горан. — Ничего, это только пока.

Отомстить Снежену он решил все равно. Пусть Ольги и не будет рядом, но именно по вине инеистой дряни пришлось согласиться на условия Кощея. Не знал бы Горан, что тот к Грезе ближе, решил бы, будто сговорились.

— Незачем уничтожать такую красоту.

Горан нахмурился, не сразу сообразив, что речь о горах, а вовсе не о Снежене.

— Я должна рассказать тебе многое. Даже слишком.

— Хорошо, — сказал он, будто не слыша, — хрусталь не трону.

— И хозяина тоже, — потребовала Ольга.

Горан отодвинулся, а затем и вовсе встал. В сердце словно вошла раскаленная игла и тотчас заледенела. Он согласился отпустить Ольгу, мог смириться с ее ученичеством в кощеевом замке, в конце концов, там Ворон присмотрит, но точно не хотел, чтобы она ушла к ледяной гадине! Неужели они там спелись, в этом мороке на двоих, а вернулась чаровница только… из-за уговора?! Да будь он проклят, договор этот!

— Объяснись, — потребовал он. — Конечно, похитили тебя, потому только ты имеешь право карать или миловать. Но напоминаю: именно ты мне помогала, за твое благополучие…

— Стой! — оборвала его Ольга на полуслове. — Что значит помогала? Я-то объяснить могу, как выбралась: сумела распознать морок, первой в гонке на ледяных санях пришла, получив свободу, к тому же Снежен теперь мне немного задолжал. И крал не для себя: выполнял последний долг умиравшего перед своей родительницей. Моей, к слову, тоже… но о том после. Снежен — брат мне по матери. Потому в немедленном удушении, завязывании его узлом в облике змиином и всем таком-прочем я не заинтересована.

Выпалила она на едином дыхании, Горан почти и не понял ничего, лишь клацнул зубами с досады.

— Значит, ты всех победила, силу преумножила, родичей нынче — вся Навь? — поинтересовался он. — Есть кому вступиться?

Ольга пожала плечами.

— Наверное, хотя мать успела от меня отречься, чему я только рада, — призналась она. — Я точно очень счастлива сейчас и не понимаю твоего неудовольствия.

— Моего неудовольствия, значит… — Горан сжал кулаки, зашагал от стены к стене.

Во рту ощущалась горечь, он не удивился бы, заметив облачка пара, вырывающиеся из ноздрей. И при всем этом, где-то в уголке сознания билась настойчивая мысль: «Все к лучшему, сейчас Ольга рассердится и уйдет сама. И забудет обо мне, как о сне кошмарном. Память людей не столь тяжела, как у змиев».

— Ты рухнула замертво! Дыхание едва ощущалось, тело похолодело, чуть ли не покрылось ледяной коркой. Я с ума сходил от того, что не мог ничего поделать, лежал рядом и согревал, боялся. А теперь ты возвращаешься и заступаешься за ледяную дрянь, устроившую все ЭТО! Брат? Да он и мне родич…

— По отцу, — уточнила Ольга. — Со мной — по матери. Но это не означает…

— Да понял я, понял, — рыкнул Горан. — Проклятая кровь!

— Ты прав. Она самая, — Ольга тоже встала, поправила одежду, только затем поймала за руку. Горан ждал ответных обвинений, но их не последовало. — Ты прав, — повторила чаровница, — эта самая проклятая кровь в моих жидах струится. Меня за тем и производили на свет, и учили, чтобы в момент нужды, позволила Моревне в теле своем поселиться, и Калинов мост, и Кощея миновав, ходить по Яви.

— Я не это в виду имел! — ужаснулся Горан самолично произнесенному. А ведь Кощей ему уж поведал, кем Моревна приходится Ольге.

Но теперь не слушала она, предпочитая говорить:

— Я веду себя недостойно. У меня в голове все еще играет ветер, и азарт горячит кровь. Я не поддалась лишь чудом. Я прошу у тебя прощения, Горан, за все, что тебе пришлось пережить и передумать.

— Ты свободна, Ольга, — произнес Горан так ровно, как только мог. — Я возвращаю тебе твою клятву и ничего не требую взамен.

— Вот как? — она вздрогнула, прикусила губу, но ничем больше не выдала себя. — И что это значит?

— Можешь возвращаться в свой терем или идти, куда угодно. Я отпускаю тебя.

Уголок рта дернулся, Ольга немедленно отпустила его руку, огляделась по сторонам, словно пытаясь что-то найти.

— Я открою для тебя врата, — пообещал Горан.

— Не утруждайся. Дворец покажет дорогу, тем более, сначала я… — она не договорила, шагнула в сторону и пропала.

Тень в самом темном углу на мгновение стала гуще. Горану почудилось, будто он услышал нечто нелицеприятное в свой адрес, но лишь отвернулся к окну. За ним был звездный день, а Кощей, если так уж хочет побеседовать, пусть дождется ночи.

Ольга

Ухолить, куда глаза глядят — дело неблагодарное, можно и умереть по дороге. Ольге, впрочем, было уже все равно. Она шла через тьму и туман к самому сильному существу этого мира и вряд ли могла сбиться с пути. Однако же оказалась вовсе не там, где рассчитывала.

Промозглый ветер толкнул в грудь, мысы застыли над пустотой, зато пятки уверенно стояли на скале. Ветер снова ударил — будто старался отшвырнуть от края пропасти, дна которой не получилось бы разглядеть. «Если долго смотреть в бездну, то и она начнет вглядываться в тебя», — всем известно это старое, как мир, утверждение, но только чаровникам открыта его практическая суть. Хочешь поговорить с тем, кто во тьме скрывается, — иди и говори.

Сколько Ольга так простояла неизвестно. Она словно спала с открытыми глазами. Внутри было даже не горько или плохо, а пусто. Жаль, саму себя упрекать не получалось: она ведь догадывалась, чувствовала, знала наверняка, что именно так и будет. Все и всегда движется по спирали. Каждый получает свою расплату. Когда-то она обманула чужое доверие, теперь — ее. Стоило открыться, согласиться и… получить кинжал в сердце.

Задумывал ли Горан так отомстить? Само ли у него вышло?

По делам — расплата. За предательство лишь другим предательством отплатить и можно.

Наверное.

Злиться не хотелось: на кого и зачем? На себя разве… да только лучше уж так, чем развязку оттягивать на лета и зимы. Змию никогда не понять человека, как и наоборот — с этим остается лишь смириться.

— Не совсем так, вернее, все иначе, — прошептали на ухо, и Ольга от неожиданности чуть не сиганула в пропасть.

Ветер вовремя отшвырнул ее назад.

— Я что же? Вслух проговорила?..

— Не совсем так, вернее, все иначе, — повторил голос: красивый, певучий, незлой. — Отойди, пожалуйста.

Ольга сделала шаг назад. Смотреть в пропасть более не требовалось: ее хозяин был рядом.

— Еще.

«И зачем его такого бояться?» — нехотя подумала Ольга. Нехотя лишь потому, что думать откровенно не желала. Ей бы сейчас застыть мошкой в янтаре: себя забыть, и ни о чем ином не думать. Да только кто ж позволит?

— Действительно, — Кощей хмыкнул. — Не позволю. И… уж коли бояться, то точно не тебе. Ну? Чего ждешь? Отступи уже от края окончательно, чтобы я не тревожился почем зря.

Пришлось повиноваться: такому не откажешь. Еще три шага. И три по трое. Только тогда страх явился, и Ольга постаралась как можно скорее усмирить взбесившееся сердце и перестать думать о том, сколь долго летела бы вниз, прежде чем разбиться и не оставить от себя даже мокрого места.

— Умница.

Кощей тихо вздохнул, исчез из-за спины, тотчас тьма сгустилась на краю пропасти, заметалась черным вихрем, полным ярких искорок, ветвистые молнии трижды о скалу ударили — невероятно красиво! — а затем Кощей появился уже во всей своей красе. Высокий, статный, только худой очень. Глаза яростной сталью полыхают, однако огонь этот вовсе не на Ольгу направлен, иначе сгорела бы быстрее бересты, сунутой в огонь. Красив, желанен. Ни одна не устоит. Может и Ольга в конце концов уступила бы, да только Горан слишком глубоко в сердце засел — разве лишь выдрать с мясом и кровью. Проще само сердце из груди вынуть и растоптать.

— А от меня мать отреклась, — зачем-то сказала Ольга. Голос прозвучал безжизненно.

— К лучшему, — отмахнулся Кощей, — да ты и сама так считаешь.

— Считаю, — согласилась-откликнулась-повторила Ольга.

— Наверное, хотела спросить о чем-то? Не каждый нашел бы меня здесь: у пропасти.

Еще недавно сильно хотела Ольга вызнать у него все о себе. Не сомневалась — знает. А сейчас решила не спрашивать. Все случившееся — случилось. Стоит ли ворошить прошлое?

— Да нет, — прошептала Ольга, откашлялась и проговорила уже нормально. — Хотела лично принести благодарность за помощь.

— М?.. — кажется, Кощей выказал удивление, хотя Ольга, разумеется, не собиралась ошибаться по этому поводу.

«Он столько на свете живет, что представить боязно, — подумала она. — И здесь я такая явилась-не запылилась, удивила царя Нави».

— Давно, очень давно живу, Ольга, — ответил на ее мысли Кощей, — а удивляться не разучился. Вероятно, лишь потому и жив до сих пор.

Он щелкнул пальцами: длинными узловатыми и худыми, безупречными, как и сам. Исчезли скалы, туман и облака, тьма и бездна бездонная, возник же зал огромный зеркальный. То ли Кощей перенес и себя, и Ольгу так, что она не заметила, то ли и не было здесь никогда пропасти — почудилась.

— Конечно, почудилась, — сказал Кощей. — Ты ведь по грезам путь сокращала.

— Я не умею по грезам ходить, — возразила Ольга.

— Теперь умеешь, да не о том речь. Будь гостьей во дворце моем, сделай милость.

Стоило последним словам отзвучать, тотчас же стол появился, скамьи при нем, скатерть, а на ней самовар пузатый, да всевозможные кушанья, ни одно из которых Ольге в рот не полезло бы сейчас, даже из одной лишь вежливости. Однако она присела на скамью напротив хозяина.

«Это какая же пропасть в его душе хранится, если я по грезам шагая, к бездне вышла, — подумала Ольга. — Или не в его душе, а в моей?..»

Но отвечать и на эти мысли Кощей не пожелал.

— Ты ж сама не спросишь, придется мне рассказывать, — начал он и действительно поведал: и про коварный план Моревны в Явь, минуя его царство, попасть. Всего-то и понадобилось лешего умаслить проход открыть в сердце леса заповедного и терем возвести. Пусть жила в нем Моревна, как в тюрьме, не способная и шага ступить за пределы, а все равно в Яви.

— Как?! — воскликнула Ольга. — Леший?..

— А ты думала, просто так он помогал тебе и настолько самого слова Навь боялся? — вопросом на вопрос ответил Кощей. И улыбнулся, не иначе любопытство в глазах ее разглядев.

А Ольга действительно увлеклась рассказом. Пустота в сердце никуда не исчезла, но словно бы отступила.

— Богато отдарилась, — молвил Кощей, — вот и потворствовал ей леший: вначале по своему желанию, затем… уж поделать ничего не мог. Куда какому-то духу лесному против самой Моревны?

— Выходит, что он не просто помог, а ошибку свою исправлял? — спросила Ольга.

— Скорее, сжить со свету пытался, — усмехнулся Кощей. — Это сколько ж коряг ты оживила и с собой таскала. Будь ты только человеком, высосали б тебя, умертвили, до Горана дойти б не успела. Да и этот… змий летучий — еще тот… злодей. Был. Не требовалось сильно голову ломать для понимания: убил бы тебя, умучил.

— А он не стал, — Ольга прикусила губу: «Потому что душу изорвать намного больнее, чем тело».

Кощей лишь головой покачал на мысли эти.

— После того, как Моревна в тереме поселилась, люди в чаще пропадать начали. Кровожадное зверье расплодилось, принялось на дороги выходить, грызть путников. Несколько деревень, что на опушках находились, от болезней-хворей повымерли. Нечисть совсем страх потеряла, силу Моревны почувствовав. И это она еще сдерживалась. Неистова матушка твоя, Ольга, тем паче, когда мир принимать ее отказывается. Явь всеми силами вытесняет за грань тех, кто ей не принадлежит, причем, чем пришелец сильнее, тем яростнее. Ревнива Явь к тем, кто законы ее попирает. Правян это тоже касается, оттого ходят по свету, нацепив образы калик перехожих да всяческих юродивых. Оттого и принято на Руси убогих не обижать — слишком многие князья, витязи, богатыри да крестьяне в свое время спотыкнулись на неучтивости. Разве лишь Велес-ключник вне законов, ведает любые тропы, всякую дверь отворить способен.

Ольга проклятие прошептала, Моревну помянув.

— Не кручинься, девица. Дочь за мать, как и сын за отца, неповинны. И я был бы последней гадиной, если бы тебе мстить решил за все, что испытал когда-то, да и испытаю еще не раз. В том же, что она людей умертвляет, а нечисть усиливает… — Кощей развел руками. — Этим она главную ошибку совершила. Ворон мой — птица беспокойная, благо, что еще и вещая — везде летает, особенно там, куда сердце ведет. А ведет — где неспокойно: на поля бранные, погосты да в моровые деревни. Вызнал он, что за беда приключилась, к терему пробрался, едва в клетку не угодил… Хотя, угодил конечно. Леший его тайком выпустил и слезно умолял передать мне просьбу о прощении. Пока в Навь выбирался, половину перьев в кустах колючих чуть не оставил, крови пролил — на кустах тех аж алые цветы выросли. Однако примчался, рассказал все, как есть.

— И ты… — затаив дыхание, спросила Ольга.

— А я пределы царства своего покинуть не смею до глухого времени предзимнего. До него же тогда ой как долго было. Уж я Велеса уговаривал, а тот отговаривался: мало, мол, люди верить стали, заветы предков не соблюдают, на кривду заморскую заглядываются, нет у него сил в неурочный час путь отворить.

Ольга нахмурилась.

— Баял, конечно же, — усмехнулся Кощей. — Восхотел бы — ничто не помешало. Однако очень не желал братец допустить схватки новой между мной и Моревной. Явь в ней не просто могла пострадать, долго раны залечивала бы. Потому пришлось Ворону дозором лес тот облетать и следить, что будет. На счастье аль беду, в тех краях богатырь заплутал. Никто его не съел, мавки да русалки не соблазнили, в болоте не утоп и кругами ходить отказался. Почти без помощи птицы моей, между прочим. Чего бы ни делал леший, как ни куражился, а все богатырю нипочем: вышел-таки к терему. Был то твой батюшка, Ольга. Ну а выкрасть тебя опосля рождения уж я его надоумил… впрочем, лукавлю: Ворону лучше говорить с людьми удается, он в душах читать умеет.

— И она не кинулась в погоню, не натравила на тятю лешего и нечисть? — не поверила Ольга.

— Не кинулась и не натравила. Ты ж в Велосову ночь родилась, краса-девица. — Кощей улыбался уже открыто, искренне. — Там уж хочешь-не хочешь, грань тонка меж Навью и Явью, еще и Велес-ключник все запоры отпирает. Сумел я в терем тот пройти и утащить Моревну в Навь и дальше. По земле Русской не погулял, да оно того стоило. Матушка тебе затем только в кошмарах являться могла, пока не сумела ты разум от нее спрятать. Вот, собственно, и весь сказ, Ольга-чаровница.

Ольга сидела долго, но не вспоминая и не раздумывая, просто смотрела перед собой, ничего не видя.

— Коли остаться решишь, против не буду, — молвил Кощей, но уже не настолько искренне, как когда рассказывал.

Она покачала головой. Учиться у самого Кощея чаровству — не могло быть ничего привлекательнее, вот только не будет от нее сейчас проку, а позориться, выставлять себя неумехой и бездарью — этого Ольга уж точно не пережила бы.

— Пришла поблагодарить за помощь, сейчас посижу, отогреюсь чуть и дальше пойду…

— Вот уж за это точно не стоит, — перебил ее Кощей неожиданно серьезно. — Я не особенно люблю, когда меня обвиняют во всех злодеяниях и поминают в суете, но приписывание мне чужих заслуг — еще хуже.

Ольга вскинула голову и впервые посмотрела на него прямо.

— Сама ты о мороке догадалась. Сама, — с нажимом в голосе, вроде и неприметном, а сердце упало в пятки, сказал Кощей. — Но именно я вынудил твоего Горана разорвать уговор. Хочешь ненавидеть за это — ненавидь. Ты могла остаться с ним по доброй воле, в конце концов, я лишь вернул тебе свободу.

— Почему… — начала Ольга и умолкла.

— А потому как вы, людишки неразумные, больно клясться горазды тем, чем не нужно! — рявкнул Кощей и уже тише добавил: — Даже те, кто, вроде бы, умом не обделен, а туда же.

«Так вот почему ничто не помешало мне со Снеженом условиться… — подумала Ольга. — Помог, царь Кощей, даже не представляешь насколько!»

Но произнесла она другое:

— Была бы нужна, осталась…

Эпилог 1

— Не заставляй меня сомневаться в твоей разумности, красавица, — с вроде незаметным, но явно ощущающимся неудовольствием сказал Кощей. — Змию Горынычу три головы — в самый раз, а сынку его, Горану, ума, видать, не хватает. И что же теперь, не любить дурака этого?!

Ольга отвернулась. Щеки и шею огонь обдал.

— То-то, — усмехнулся Кощей. — Он и до того глупости творил, но ты на них не особенно внимания обращала. И вот, пожалуйста! Чуть самолично в бездну не шагнула!

Она руки к щекам прижала, но жар утолить не смогла.

— Стыдно тебе, девица? — со сладостным ядом, голос заполонившим, поинтересовался Кощей, тихо посмеиваясь.

— Стыдно, царь Кощей, — ответила Ольга и, осознав до конца, сказала уже искренне: — Правда стыдно.

— А раз так, не изводись больше, — посоветовал он. — Всегда рад воплоти тебя лицезреть, но не тенью ко всему безразличной. Хочешь вернуться — возвращайся, желаешь хандрить — хандри, а о Бездне не думай!

Ольга покачала головой. На сердце чуть посветлело, пустота свернулась змеей ядовитой где-то в укромном уголке души. Наверняка, снова развернется, но не сейчас. Сейчас великий чудодей, злодей и царь приструнил ее, убаюкал.

«И не уйдет, — напомнила себе Ольга. — Придется научиться жить с ней».

— Вот и живи, — сказал Кощей наставительно. — А еще лучше: возвращайся к нему.

— И не подумаю! — упрямо воскликнула Ольга.

— Люблю гордецов, — произнес Кощей весело. — Сам таков, как и мое малочисленное окружение. Значит, не желаешь по простому пути идти?

— Он меня выгнал, не мне возвращаться, — заявила она твердо.

В зале словно бы посветлело, а может, боль из Ольги исподволь выжимали по капле. Становилось легче. Уж и дышать не через силу могла.

— Куда же для начала стопы свои направишь? В Явь?

Ольга кивнула.

— По миру пройдусь, развеюсь. Погляжу на водопады, радугу дробящие, на полет величественных орлов, на льды нетающие. Затем в терем ворочусь.

— Хорошее решение, раз прощать своего змия летучего пока не собираешься. Ну да ему то лишь на пользу, — одобрил Кощей и махнул рукой.

Тотчас захлопали крылья. Ворон из ничего вылетел, еще не достигнув пола, человеком обернулся, перевернувшись вокруг себя, встал, как положено.

— Помоги ей, Влад.

— Всенепременно, — сказал тот весело и протянул Ольге руку.

Все произошедшее после она запомнила очень смутно. Ворон не становился птицей, не вырастал в размерах и не нес ее в лапах или на спине. Он оставался человеком, что идти тайными тропами ему нисколько не мешало. Ольга вначале шла за ним след в след, потом поравнялась. Очень уж интересно глядеть на него было: на профиль строгий, нос, клювом выдававшийся, бледное решительное лицо мужчины в расцвете лет, но одновременно и юноши, едва порог совершеннолетия миновавшего, в густой гриве черных волос путались осколки звезд, совсем такие же, как в вихре, из которого Кощей проявился. На губах вещей птицы застыла легкая улыбка, а в глазах отражалось такое, что дух захватывало.

Когда миновали самую грань меж Навью и Явью, голову будто обернули несколькими слоями влажной ткани, практически лишив слуха, зрения и прочих чувств. Ворон взял ее за руку, направляя и поддерживая, не позволяя оступиться.

Вдруг, синяя вспышка расцвела перед глазами. В следующий миг стояли они возле терема: для Моревны возведенного, но теперь всецело принадлежавшего Ольге.

На перилах сидел упитанный холеный филин и глядел на пришедших пронзительными умными глазами. Моргнул раз — окончательно спала с глаз Ольги пелена внемирья. Моргнул второй — пение соловьев и стрекот ночных певцов слуха коснулись. Шелест трав, шум листвы, свежесть ветра, вскружили голову. И как она только могла жить столь долго без всего этого?..

— Вот и прибыли, краса-девица. Прощаться пора, — молвил Ворон и руку разжал, да только Ольга не выпустила.

— А скажи мне, птица вещая, — произнесла, в ясные глаза заглядывая, — чем мне тебя отблагодарить? Только отказываться не вздумай, я ж не просто предлагаю, а от чистого сердца.

Зажглись в очах черных яркие веселые искорки.

— Раз так, — улыбнулся Ворон, но глядел внимательно, испытующе: — Отдай мне перо рарогово, что в дар получила в малолетстве.

— Перо?.. Где ж его теперь сыщешь?.. — проронила Ольга.

— В рукаве поищи, — посоветовал Ворон и действительно: именно там перо и обнаружилось. — Подарков таких не потерять. Лишь передарить можно.

Отдавала ему рарогово перо Ольга без сожаления. Предполагала, что после того, как исчезла за ее спиной тень Моревны, и оно помогать откажется.

— Перо это то ли выдрала, то ли выменяла, то ли тот сам отдал Моревна у ворога моего. Но ты, краса-девица, не тревожься, я сам гадостей чинить не стану. Хранить перо буду лишь за тем, чтобы Финист более мне пакостей не делал, а то он на них мастак, не смотри, что в Прави живет.

— И не подумала бы я тебя упрекать, птица вещая, — сказала Ольга.

— Черная злокозненная Кощеева, — продолжил Ворон.

— Может и так, да только не верю я сказкам.

— Сказка — ложь, да за ней правда схоронена, — то ли согласился, то ли, наоборот, возразил Ворон. — Коли случится так, что встречу я Горана, может, передать ему слово от тебя?

Ольга головой покачала.

— Попросить хочу, чтобы Горану не помогал.

Ворон по-птичьи склонил голову к плечу.

— Кто ж поможет, если не я, вам свидеться? Кощей на Горана твоего осерчал, закрыл ему в Явь все проходы.

— Вот пусть и думает теперь, как ему быть, но ты на уговоры не поддавайся, Ворон.

— Влад, — уточнил тот. — Зови уж этим именем: в одном мире мы рождены, принадлежим людскому племени, по меркам Нави, считай, родичи.

— Влад, — повторила Ольга и услышала легкий тихий смех.

— Ох, предчувствую, примнет Горан твой мне перышки, если клюв не начистит, но обещаю, исполню я твою просьбу.

— Благодарю, — молвила Ольга с невольно закравшимся в голос сожалением. Кажется, она новый мост позади себя сожгла, а ведь не хотела.

— Я у тебя рарогово перо взял, взамен мое прими.

Вмиг в руке у Ольги возникло вороное перо, искрящееся, красивое.

— Коли вдруг беда случится, не стесняйся, зови смело. Вмиг примчусь, где бы ни был.

Так и осталась Ольга с нежданным подарком. На прощание поцеловала Ворона в щеку, а тот и был таков, растаяв черной хищной птицей в ясной вышине, медленно светлевшей и выцветавшей, терявшей всю красоту, роднящую ее с Навью. А потом, как окончательно утро вступило в свои права, Ольга согнулась в три погибели, схватившись за грудь и заплакала.

Эпилог 2

Чем она занималась, в Явь возвратившись? Съездила на Ладогу тятеньку повидать. Впрочем, как съездила? Очень скоро поняла Ольга, что терем за ней перемещается, и никого из встречных-поперечных это не удивляет. Даже оголтелые, в чужую веру ударившиеся, не спешат с воем и криками к попам бежать и обвинять ее в черном колдунстве. Потому прибыла Ольга вместе со всеми своими хоромами во мгновение ока: как пожелала, так и появилась поблизости от тятиного жилища. Ничем не хуже оно оказалось, чем то, в котором Ольга выросла.

Воевода очень уж радовался. Так радовался — едва отпустил от себя, пусть с людскими глупостями и не приставал более. Понял, не по сердцу Ольге никто из знакомцев его, а может и принял, что место в сердце ее крепко занято.

От него же узнала Ольга о том, что князь Ярополк все-таки захватил Иваново княжество, сам недокнязек аж к полякскому королишке сбежал, а, говорили, и далее. И вроде как, Ольгу очень в граде столичном видеть желали.

Из памяти выплыло видение, в котором воины Нави отразили атаку заморских рыцарей. Как-то битва эта обернется теперь, раз Ольга ушла из дворца Горана?

Она, может, и не отправилась бы в стольный град, да, оказалось, князь Ярополк на Марфе-красавице женился; богатырь Быстр нынче при нем воеводой служил, Горн в боярах ходил, а Свальд двор песнями развлекал. По всему выходило, не просто так Ярополк княжество завоевал, а надоел Иван собственному народу хлеще горькой редьки.

Любопытно стало Ольге, прибыла она к стольному граду. А там ее уж встретили: с музыкой и всяческими почестями. Воевода, как только разговор об отъезде зашел, послал к Ярополку крылатого вестника. Пусть голубю до ворона далеко, а успел вовремя: и столы накрыли, и музыкантов позвали, а уж гости набежали сами. Кто ж от дармового угощения откажется? Не в людских то привычках: шумные сборища пропускать. Славили Ольгу-чаровницу, лучшую подругу княгини, спасительницу княжества и далее-далее-далее…

Ольга улыбалась приветливо, на расспросы отвечала, но все сильнее тоска сжимала сердце. Вспоминалось ей небо Нави, полное звезд даже в полдень. И слышались колокольчики, что в санях пели, когда неслись они со Снеженом на перегонки с ледяной горы. Она тогда всего-то на чуть опередила змия инеистого, но опередила. А потом в санях Зари Заряницы по небосводу прокатилась, только затем проснувшись во дворце Горана.

— А Ивашка сбег, — закинув скрещенные ноги на резной подлокотник, в десятый, наверное, раз рассказывал Свальд. Сидящие за столом гости кто слушали, иные здравицы поднимали, веселились.

Марфа подле князя своего восседала как истинная княжна: дородная, яркая, кровь с молоком. И по всему видно, любит ее Ярополк пуще света белого.

— Ну… мы покумекали, да и позвали Ярополка княжить. А что? Князь он молодой, деятельный, умом не обижен, не то что Ивашка-дурашка, — продолжал тем временем Свальд, — у самого земли богатые, авось и наши бы поднял, а то с тем княжонком, который был, все в упадок пришло.

— А я, признаться, думала — казнить собрались, — рассмеялась Ольга.

— Потому помчалась в стольный град на крыльях ночи, даже не дослушав гонца, что к воеводе прискакал? — укорил Горн, сидевший за столом рядом с суровым, но не лишенным привлекательности воином, постоянно подкручивающим усы, в котором Ольга ни в жизнь не признала бы Быстра.

— Ну… — протянула она, — не совсем. У меня теперь такая сила, что выдернет хоть с погоста, хоть из темницы чаровнического ордена, взбреди им в голову меня туда заточить.

— Не взбредет, — пообещал Ярополк, как оказалось, к их разговору прислушавшийся, и поправил цепь с висящим на ней знаком великого высшего ордена Серых. Его давненько уж считали несуществующим заморские чаровники, а поди ж ты!

Тайное общество чаровников, стоящих и над тьмой, и над светом, считалось легендой. Чародеи, в него вхожие, были этакими сказочными персонажами, способными прийти и надавать по макушкам, физиономиям и прочим частям тел зарвавшимся соратникам, уже не видящим берегов.

Пир прошел славно, а разговора важного, который наверняка затеял бы Ярополк, уговаривая в стольном граде остаться, Ольга не застала. Вернее, это он ее не застал, поскольку ушла чаровница тайными тропами.

…Возвратившись в терем и погладив по перышкам филина, Ольга поднялась в библиотеку: выбрать одну из тех чудесных книг, что находились когда-то в опочивальне Горана, а теперь перенеслись в ее терем. От самого змия не приходило вестей. Где-то через осьмицу после их расставания кусок стены стал зеркальным, и Горан поинтересовался, не хочет ли чаровница навестить его. Ольга тогда сама не своя стала, настолько опешила, что окромя судорожного качания головой ничего не сумела вымолвить — язык отнялся, а сама, наверное, сравнялась цветом лица с только-только выпавшим снегом.

«Жаль, — ответил Горан, все это по-своему расценив. — Я тоже не могу прийти к тебе».

«Я так и не обзавелась посохом из ветви Дуба Мокрецкого, потому зря опасаешься», — Ольга кое-как совладала с собой, но брякнула явную глупость.

«Меня твоя сова заклюет», — хмыкнул Горан.

«Филин, — поправила Ольга. — Он может. Признаться, я иногда и сама его опасаюсь».

Наверное, она сумела бы отыскать в себе силы просто поддержать разговор, но Горан разрушил это намерение, сказав:

«Я по тебе скучаю».

И пропал, будто испугавшись произнесенного.

Ну вот и как такое пережить? По правде говоря, Ольга понятия не имела, что ей делать — едва ли не впервые в жизни. И, вроде бы, никогда не влюблялась настолько сильно и всегда умела держать себя в руках, считала даже, будто не способна на настоящие чувства, а вырвать занозу из сердца не могла. Несколько раз черное перо само прыгало ей в руки, но она сдерживалась, не звала.

Филин сел на плечо, оповещая, что некто ждет у дверей. Ольга посмотрела на глухую ночь за окном, но решила спуститься.

— Помоси! Посялуйста! — девчушке было от силы пять, рядом топталась женщина из стоявшего поблизости у реки селения: дородная, как и большинство здесь, в землях южных и на урожай богатых, красивая, в яркой цветастой одежде. В светлые косы обеих были вплетены алые ленты. Явно ж не оборванки, явившиеся просить милостыню, хотя и таким Ольга никогда не отказывала: с нее не убудет сотворить из пары совершенно неинтересных камней на дороге драгоценность.

— Какая беда привела вас на порог? — спросила Ольга приветливо. Пусть, оставаться здесь долго она не собиралась, а хорошее отношение местных грело все равно.

— Ай бяда, бяда! — запричитала женщина, тотчас показавшись неразумнее собственного дитя.

А вот девчушка, наоборот, радовала. Потому что глянула на… наверное, все же не на мать, а сестру старшую, недовольно и заговорила серьезно:

— Кость ис подземья.

«Ах, если бы еще говорить могла по-человечески, цены б ей не было», — вздохнула Ольга про себя.

А девчушка все свое:

— Ты ж добрая, чара лунная, помоси.

«Лунная», — Ольга едва не фыркнула.

Жизнь в Нави, как оказалось, даром не прошла: кожа в лунном свете стала серебриться и будто бы совсем чуть, но поменяли цвет глаза, уже не такие синие, но все равно разительно от людских отличающиеся. Ольга все опасалась, как бы у нее не начали прорезаться новые зубы, расти хвост или проклевываться крылья, но, к ее огромному облегчению, до столь явных изменений все же не дошло. Люди, правда, замечали, но не все, да и не селилась Ольга подолгу на одном месте.

— Чудо-юдо подводное беззаконное, — произнесла женщина и прикрыла рот, словно испугавшись произнесенных слов.

— Лошадка, — сказала девчушка, — пришла к берегу, я хотела хлеба дать, да ма не велит.

«Значит, все же мать», — подумала Ольга и сказала:

— Правильно не велела.

Быстро на берег реки выйти, коли можешь по самому краю сновидения пройти, путь сократив. Женщина испугалась дороги той чуть ли не до обморока, девчушка же и не заметила ничего особенного.

— Не стоит подходить к незнакомым лошадкам, особенно к тем, которые выходят из воды, — наставляла Ольга, отказываясь верить и вместе с тем надеясь не ошибиться: не иначе старый знакомец к ней пожаловал.

«Ужас. Что я несу? — подумала она. — Никогда не умела говорить с детьми».

— Ух ты! — взвизгнули обе селянки, стоило у самой воды очутиться, а из той поднялась узкая лошадиная голова с глазами-звездами и гривой мглистой.

Но далее идти Ольга им уже не позволила, оттолкнула к толпе таких же ошарашенных видом чуда-юда. Чуть ли не все селение из домов высыпало — глазели. Даже удивительно, что кровожадный потусторонний и… невероятно чудесный конь еще никого не съел или хотя бы не покусал.

— Идите по домам, — велела Ольга, и люди неожиданно послушались, а сама вошла в воду.

Конь приближаться не стал, ждал, пока войдет сначала по колено, затем по пояс.

— Что ж, — произнесла Ольга, невесть к кому обращаясь. — Значит, все закончится именно так — на звездных тропах, на которые человека во плоти способны увезти только эти существа.

Болотный дух фыркнул в воду, забавно пустив пузыри.

«Это даже лучше, — подумала Ольга. — Я не жалею ни о чем».

Конь фыркнул снова, выказывая свое отношение к подобным мыслям.

Наконец, они поравнялись. Ольга запустила руку в невесомую шелковую тьму гривы, провела по лоснящемуся боку, и… водяной дух передернулся от отвращения.

— Прости. Не удержалась, — повинилась она. — Знаю, что не переносишь близости горячей крови, а моя все никак не остынет.

— Ты уже не особенно человек, оттого терпимо, — бросил конь. — Но не испытывай мою выдержку.

— Значит, действительно за мной?

Конь фыркнул — уже трижды, отметила Ольга про себя, в следующий раз покусает — и нетерпеливо переступил тонкими ногами. Ольга запрыгнула на его холку и забыла, как дышать — дух захватило от скорости. Кажется, звезды с небосклона понеслись им на встречу, хотя должно было быть совершенно иначе: болотник должен увлечь в пучину, завертеть в гибельном водовороте, а затем растерзать.

— Ох, не искушай… — тотчас донеслось, как показалось, отовсюду, и Ольга впервые в жизни поняла, что лучше бы ей замолкнуть (мысленно в том числе).

…Она едва не проглядела, когда они доскакали. Конь остановился как вкопанный, а перед глазами по-прежнему прыгали звезды, и свистел в ушах звездный ветер.

— Слезай, — настойчиво потребовал водяной дух.

Ольга кое-как сползла с его спины, встала, не позволив ногам подкоситься, обрушив в воду, и огляделась, куда же попала.

«Реки впадают в моря и океаны, а те — в великий безбрежный окиян, в котором властвуют ветра безвременья. Обтекает он все известные миры», — так говорилось в одной из книг. Видимо, верно, раз стояла Ольга возле острова Буяна — чаровнического сердца мироздания.

— Спасибо, — прошептала она непослушными губами.

— За тебя прошено, — откликнулся конь и поспешил обратно в воду.

«И не попрощался ведь», — фыркнула про себя Ольга и направилась на сушу. Там горел небольшой костерок, а возле него…

— Горан?

— Ворона ты подговорила отказать мне в помощи?

Ольга рассмеялась, и подумала, что так весело ей давно не было.

— Ты… — вздохнул Горан. — Ну и правильно. Поделом мне.

— Поделом-то поделом, ты, надеюсь, ничего ему не сделал?

Горан только плечом дернул.

— Сделаешь такому, как же, — и руку протянул, помогая из воды выйти.

— Все чаровники — я же знаю — мечтают здесь побывать. Вот и я позвать осмелился.

— Все-то ты знаешь, кроме главного, — проворчала Ольга, не скрывая улыбки, которая растягивала губы сама собой. Ледяная игла в сердце куда-то делась, наверное, попросту растаяла.

— У меня все из рук валится, Дворечик обижен, повелитель Кощей шипит разъяренной кошкой, Ворон посмеивается, Снежен и тот видеть не желает, только обзывается. Я ж Горан, Горыныча сын, я ж огненный, я… понимаю, что обидел! Прости.

Ольга молчала — просто боялась спугнуть это мгновение, которого уж и ждать почти перестала.

— Я, если подумать, глупая гордячка и виновата не меньше, — что ж, она произнесла это. Что дальше?..

А дальше были жаркие объятия и поцелуй, длящийся целую вечность, но невозможно мало.

— И… я вновь тебя похитил, моя чаровница, — молвил Горан, когда снова смог говорить.

— Твоя… — согласилась Ольга. — В том-то и дело, что действительно твоя, и даже если прогонишь, таковой быть не перестану.

— Значит, правильно похитил?

— Правильно, — сказала Ольга и обняла его за шею. — Я без тебя тоже не могу, как выяснилось.

Content

Светлана Кузнецова
Ольга-чаровница и змиев сын

Пролог

Ольга

Глава 1. Горан

Горан

Глава 2. Горан

Горан

Ольга

Глава 3. Ольга

Ольга

Глава 4. Горан

Глава 5. Ольга

Горан

Глава 6. Ольга

Глава 7. Горан

Ольга

Глава 8. Ольга

Глава 9. Горан

Глава 10. Ольга

Глава 11. Горан

Глава 12. Ольга

Ольга

Глава 13. Горан

Глава 14. Ольга

Глава 15. Горан

Глава 16. Ольга

Глава 17. Снежен

Глава 18. Ольга

Глава 19. Горан

Глава 20. Ольга

Ольга

Глава 21. Горан

Ольга

Эпилог 1

Эпилог 2